Андрей Левицкий, Алексей Бобл

Наемники Фортуны

Андрей Левицкий, Алексей Бобл. Пароль: «Вечность»

Глава 1

Поздней весной небо над Киевом высокое и чистое, с Днепра дует свежий ветер, колышет кроны деревьев на склонах холмов. Посверкивают золотом купола Лавры, и статуя Родины–Матери, в просторечии – Железная Женщина, высится над городом, похожая на грозную богиню войны.

Таким запомнился мне Киев с тех пор, когда в юности я несколько раз приезжал сюда. Но сейчас все иначе: дым пожарищ застилает небо, деревья повалены, на склонах холмов – воронки. Некоторые из них появились благодаря мне.

В наушниках прозвучало:

– Работаем как обычно?

Под крылом «Су–25» проносились крыши панельных коробок. Справа, над центром города, поднимались клубы дыма, впереди горела Лавра.

– Как обычно, – ответил я ведомому. – Завидуешь?

Шмакин помолчал, обдумывая ответ.

– Развалить мост Патона… – протянул он, и я усмехнулся. – Не каждый день такое бывает, но если…

– Пятнадцать градусов влево, – перебил я.

С крыши высотки по нам открыл огонь крупнокалиберный пулемет. И тут же в кабине пискнула сигнализация: чья–то РЛС пыталась захватить нас в свои сети. Я выстрелил тепловые ловушки, закладывая вираж и снижаясь. Выровняв штурмовик, бросил взгляд через плечо. Ведомый держался в стороне и чуть выше.

Мы летели над правым берегом Днепра, приближаясь к статуе. Ну и страхолюдина! И зачем братья–украинцы изуродовали так свою столицу? Хотя их этой штукой, насколько знаю, осчастливили еще во времена СССР, а тогда народ не очень–то спрашивали, чего он хочет, а чего нет.

Впрочем, судя по происходящему, с тех пор мало что изменилось.

– Работаем. Зенитчики твои. – Я начал набирать высоту.

Дымные трассы снарядов снизу вверх перечеркнули небо. С площадки возле статуи по нам вела огонь зенитка, и Шмакин спикировал на нее.

Внизу у берега мелькнули притопленный земснаряд, баржа, развалины кирпичного завода. Я включил форсаж, пролетел над набережной. Закрутив «бочку», увел машину к городу, чтобы развернуться и сделать заход на мост Патона.

Штурмовик Шмакина вышел из виража над Днепром.

По спине пробежал знакомый холодок, и я завертел головой в поисках опасности. В кабине опять запищала сигнализация.

Предчувствие не обмануло – над горящей Лаврой набирал высоту «Ми–24» национальной гвардии. Вертушка выпустила две ракеты, которые рванулись на сверхзвуке за самолетом Шмакина, и сразу ушла на разворот, пытаясь скрыться в дымной пелене над холмами.

– Катапультируйся! – крикнул я.

В полной уверенности, что ведомый выполнит мою команду, разрядил кассету с тепловыми ловушками и спикировал над мостом.

Конструкция архитектора Патона соединяла два берега. Я вел штурмовик над единственным в мире цельносварным мостом, к которому, по данным разведки, с юго–востока подходили механизированные подразделения национальной гвардии.

Сняв вооружение с предохранителей, вдавил кнопку пуска неуправляемых ракет. Одновременно с ними вниз ушли две фугасные авиабомбы.

Снова форсаж. Набор высоты.

Грохот взрывов догнал самолет. Мост провалился, воды Днепра вскипели вокруг обломков.

Разворачиваясь по пологой дуге над высотками левого берега, я попытался найти ведомого. Его нигде не было, только густой шлейф дыма висел над рекой.

– Серега? – позвал я. – Серега!

Эфир молчал. Конечно, у Шмакина не было шансов спасти машину: от ракет «воздух – воздух», пущенных с близкой дистанции, никакие маневры не спасут. Но почему он не катапультировался? Отказала техника?

Или все же успел? Я пытался высмотреть купол парашюта на фоне зеленых холмов и клубов серого дыма, но не видел его.

А вот раскрашенная в сине–желтые цвета вертушка летела к огромной железной статуе, повторяя маневры Шмакина над правобережьем Киева. Должно быть, она из боевого охранения колонны противника, движущейся к мосту.

Когда мы легли на встречные курсы, я сразу ушел на «мертвую петлю». Кровь прилила к лицу, застучала в висках. В зените сделал «полубочку», свернул к реке. Поймав в прицел «Ми–24», облетавший статую с другой стороны, выстрелил.

В кабине взвыла сигнализация.

Самолет привычно вздрогнул, когда обе управляемые «Р–60» с шипением ушли вперед.

Горите в аду, уроды! Это вам за моего ведомого!

Поворачивая, я не смотрел вперед, мне хотелось видеть, как на Киев упадет сбитая вертушка. Эти, на «Ми–24», убили Серегу! Он был хорошим пилотом и хорошим товарищем. Не другом – у меня вообще нет друзей, – но когда–то в Казахстане Шмакин спас меня. Вернулся и посадил своего «Грача» на плато за минуту до того, как там появились душманы…

Обе ракеты попали в цель, одна угодила в кабину, взрыв другой разрубил хвостовую балку. Но за мгновение до этого вертолетчики, развернув машину, успели дать залп.

Я летел к статуе. В кабине пронзительно запищала сигнализация, и руки сами легли на ручку катапультирования.

Две ракеты сближались с моим самолетом лоб в лоб. Когда я рванул рукоять, сработали пиропатроны и над головой сорвало фонарь. Ремни врезались в плечи, перегрузкой сдавило грудь, и кресло вместе со мной выбросило вверх из кабины.

Самолет мгновенно ушел вперед, и через миг там громыхнуло. Лицо обдало волной горячего воздуха.

Загоревшийся штурмовик врезался в статую и расколол ей голову. Железная Женщина вздрогнула, но устояла.

Быстро осмотрев купол, я расправил стропы. Бросил взгляд на горящие обломки своего «летающего танка», упавшие к подножию монумента, определил направление ветра и начал снижаться.

Далеко внизу из кустов на набережную выскочили два человека в черных шлемах и серо–зеленых, как и у меня, комбинезонах. Один замахал руками.

Наемники. Я шумно выдохнул – свои! Хорошо, ветер дует в нужную сторону…

Ударившись ногами в асфальт, упал, перекатился на бок и сразу вскочил.

– Не ранен? – спросил подбежавший ко мне черноусый наемник. Лицо его показалось знакомым, хотя изза шлема и больших темных очков трудно было разобрать толком. – Ну ты силен, пилот! Мы с Барцевым видели, как ты вертушку разделал.

– Опанас, валим быстрее! – крикнул второй.

Он опустился на одно колено и поднял автомат, глядя в сторону холмов.

Я отстегнул парашют, сбросив подвесную систему, вытащил из кобуры под мышкой пистолет–пулемет «кедр» и разложил приклад. Статуя, в которую врезался мой самолет, высилась над нами – голова расколота, строгое металлическое лицо в черных подпалинах. В трещине выступили края оплавленной арматуры.

– Куда теперь? – спросил я.

– К Крещатику, там точка сбора, – ответил черноусый Опанас. – Не удержим Киев, армия из нейтралитета вышла. Ты в курсе?

– Ничего не слышал. – Я вынул магазин из пристегнутого к голени подсумка и зарядил «кедр». – Когда?

– Минут с десять как прошла инфа по радио. Сообщение только приняли, тут же связиста нашего гвардейцы подстрелили, и станция вдрызг. Но мы успели узнать: армейские части уже на бульваре Шевченко, там на президентскую гвардию напоролись.

Значит, армия. Третья сила вступила в конфликт… Я нащупал подсумок с гранатами на поясе, открыл клапан.

С армией тягаться бесполезно – задавят быстро, надо валить. Получается, что глава одной из самых крупных украинских партий не рассчитал силы. Он собрал в Киеве ополченцев, разбавил их отрядами наемников и нанял летчиков для проведения «миротворческих мероприятий» в родном государстве, власть над которым очень хотел заполучить. Да не вышло. Премьер–министр ввела чрезвычайное положение, президент отменил его, а сейчас в дело вмешались сохранявшие нейтралитет армейские генералы и заварилась такая каша, что нас бросили на произвол судьбы.

Я стал рассовывать гранаты по карманам.

– А что президент?

– Убит, – сказал Опанас. – Премьер–министр договорилась с генералами. Хотя такой слушок еще прошел, будто это туфта, президент на самом деле в Москву успел свалить и к русским за помощью обратился. Хрен поймешь, правда или брешут.

Ну да, обратился он там или нет, а наш наниматель, потерпевший поражение, уже, наверное, летит на личном самолете куда–нибудь на Мальдивы. Армия скоро сомнет президентскую гвардию. Премьер–министр при поддержке генералов – если только русские вовремя не введут свои войска, проигнорировав протесты Евросоюза, – станет первым диктатором Нэзалэжной Украины. А нас, ставших ненужными ополченцев с наемниками, просто раздавят, как мошку между двумя ладонями…

Теперь каждый за себя – надо выбираться из этой мясорубки.

Обидно, что мне заплатили только половину обещанной суммы и вторую часть оставшихся денег теперь не видать. А ведь хватило бы покончить наконец со всем этим и открыть свое дело…

– Выбираться надо. – Барцев оглянулся. – На Майдане грузовики ждут.

– Почему на Майдане? – удивился я. – Он же внизу, между холмами. Кто в таком месте сбор устраивает?

Опанас пожал плечами:

– Не знаю, говорят, на Институтской сейчас еще опасней, а с другой стороны…

Он не договорил – присел, дернув меня за рукав, когда с холма за статуей донесся шум мотора, а следом беспорядочная стрельба.

– Уходим, пилот, быстро.

Опанас побежал обратно в кусты, я за ним. За спиной хрустнули ветки, когда Барцев вломился следом.

* * *

Из окон здания Кабинета министров на улице Январского Восстания работали снайперы, пришлось делать большой крюк.

Опанас оказался разговорчивым мужиком, поведал, что родом из запорожских казаков, а Барцев откуда–то из–под Винницы, служил там прапорщиком в мотострелковой бригаде, прежде чем подался в наемники. Еще черноусый рассказал, что на Майдане сколачивают колонну из грузовиков, которая всех оставшихся в живых наемников должна вывезти в лагерь, наскоро разбитый в одном заброшенном колхозе под Броварами. Там же на бывшем колхозном поле устроили аэродром. Когда он заговорил про это, я и вспомнил, что видел Опанаса на том самом аэродроме, когда украинский конфликт только разгорался и мы прилетели сюда. Взвод наемников, где служил Опанас, прислали охранять наши самолеты, ими еще командовал седой сержант из Донецка… Как же его звали?

Вспомнить имя не удалось: двигаясь по бульвару Леси Украинки, мы нарвались на группу гвардейцев, засевших в одном из домов. Пришлось поворачивать на Госпитальную – название улицы я сумел прочесть на покосившейся табличке, висящей на стене магазина с выбитой витриной и трупом в распахнутых дверях. Гвардейцы попытались нас преследовать, хотели, наверное, взять живыми. Я бросил в них две гранаты и израсходовал почти весь боекомплект, прикрывая отходящих к Дворцу спорта Опанаса с Барцевым.

Догнал наемников у площади Льва Толстого. Мы успели добежать до Крещатика, когда совсем рядом громыхнуло. Не знаю, что там взорвалось, – может, выстрелили управляемой ракетой?

Мы присели за мусорным баком, и Опанас сказал:

– Вон, видите, домина с лепниной на крыше? Это рынок крытый, Бессарабским называют.

Огонь быстро исчез, ветер унес дым, и стало ясно, что по зданию отработали термобарическим боеприпасом.

– Ох ты! – Барцев машинально потрогал свой черный шлем. – Как по крыше ему засадили… Чья это вертушка была? Вон она, за дома полетела.

– Не знаю, – сказал я. – В нацгвардии таких машин вроде нет.

Запах гари висел над Крещатиком, лучи вечернего солнца едва пробивались сквозь дым. Улица, изрытая воронками, между которыми стояли брошенные машины и лежали тела, напоминала сцену из фильма–катастрофы. Перебегая от укрытия к укрытию, мы спешили дальше к точке сбора на Майдане Нэзалэжности. Все трое тяжело дышали, и я тяжелее всех – не привык таскать бронежилет. Его я снял с убитого ополченца, когда пробирались по бульвару Леси Украинки. Спина болела после катапультирования, хотелось швырнуть броник на землю и посильнее пнуть ногой, но бежать осталось недалеко, лучше потерпеть.

Мой комбез был порван на плече; солнцезащитное стекло треснуло, пришлось сдвинуть его на шлем. Проверил магазин – всего шесть патронов.

Со стороны оставшегося позади бульвара Тараса Шевченко донесся звук автоматных очередей, потом громыхнули взрывы.

– Опанас, прикрывай, – сказал я. – Барцев, давай к тому киоску.

Закусив черный ус, Опанас привстал и повел из стороны в сторону стволом АК. Мы с Барцевым побежали по тротуару к газетному киоску с сорванной взрывом крышей. До него оставалось метров десять, когда по нам выстрелил снайпер.

Я понял, что он прячется в здании на другой стороне улицы, потому что за мгновение до этого что–то такое ощутил, как тогда, в кабине, перед тем как сбили Серегу, – будто ледяным ветром дунуло оттуда. Но предупредить Барцева не смог. Он двигался ближе к проезжей части, потому снайпер выбрал целью его. Пуля пробила шлем, и наемник без вскрика повалился на асфальт.

Сзади застучал автомат Опанаса. Я прыгнул в сторону, скатился с поребрика и оказался за черным «мерседесом» с мертвецом в кабине.

Пуля ударила в машину. Я сел, прижавшись к ней спиной, и увидел на тротуаре неподвижное тело в серо–зеленом пятнистом комбезе.

Машинально похлопал себя по карманам, но гранат не было. Хотя если бы они и остались… Ясно, где прячется снайпер: в здании… кажется, местной администрации… точно, столичной мэрии. Верхняя часть обвалилась, но три этажа целы, и он засел где–то там. Я не смог бы попасть гранатой в окно с такого расстояния, да и как определить, куда именно бросать?

Выстрелы на бульваре Шевченко стали громче. Похоже, армия давит всех без разбора: ополченцев с наемниками, гвардейцев… Как быстро военные доберутся до Крещатика? Судя по всему, гвардейцы сдерживают их примерно в квартале отсюда, у памятника Ленину напротив Бессарабского рынка, но надолго их не хватит. Смяв гвардейцев, вояки примутся за нас. Надо бежать к Майдану, где, возможно, еще дожидаются грузовики, которые прислали, чтобы забрать остатки отрядов ополченцев и наемников. Но как высунуться, если на другой стороне караулит снайпер?

Опанас выглянул из–за бака и сделал непонятный жест.

– Что?! – крикнул я.

Звуки выстрелов и взрывы мешали нам расслышать друг друга. Он отпрянул, когда в бак ударила пуля.

Я отщелкнул магазин, постучал пальцем по зеленой гильзе верхнего патрона… Пять внутри, один в стволе. И всё, больше вообще ничего нет.

Опанас вдруг дал очередь в мою сторону. Пули застучали по кузову «мерседеса», подбираясь ко мне, я вскинул «кедр», не понимая, что происходит, а черноусый приподнялся, подавая отчаянные знаки… И тогда в его правое плечо у самого края бронежилета попала пуля. Опанас свалился за бак, еще секунду оттуда торчали его ноги, вторая пуля ударила рядом, отколов кусок асфальта, а потом наемник согнул ноги в коленях и целиком пропал из виду.

Что–то мелькнуло слева. Я развернулся – и здоровенный черный пес прыгнул на меня.

На инструктаже, перед тем как получить полетное задание, крепкий седой сержант из Донецка, тот самый, который командовал взводом охраны аэродрома, долго втолковывал нам, как разобраться с псом–убийцей, если собьют и останешься без боеприпасов. Нас предупредили, что гвардейцы используют специально обученных волкодавов, но мы, летчики, слабо верили в такую встречу. И вот – свезло.

Пес прыгнул на меня, опрокинул на бок. Не успев развернуть пистолет–пулемет, я врезал зверю прикладом по морде. Крупные сильные челюсти сомкнулись на запястье, защищенном длинной перчаткой. Я вскрикнул. И ударил широким армейским ножом.

Сержант говорил, что бить лучше всего в мягкое место под нижней челюстью и сразу проворачивать нож, разрывая гортань, но я попал между челюстями сбоку. Клинок глухо скрежетнул, зацепив кость, прорезал мясо и сухожилия. Пес клацнул когтями по бронежилету у меня на груди, дергаясь, суча лапами. Я надавил, провернул нож – он почти до рукояти ушел в собачью голову. Пес хрипло тявкнул и сдох.

Спихнув его с себя, я кое–как сел и сунул магазин в приемник. Опанаса видно не было. Скорее всего, он сидел за баком в той же позе, что и я, и перетягивал жгутом плечо.

А вот Барцев лежал на том же месте. Он спас мне жизнь ценой своей. И Опанас ранен тоже из–за меня, ведь он хотел предупредить о псе, которого заметил раньше, стрелял в него, за что и получил пулю в плечо. Как ему теперь добраться до Майдана, где ждут грузовики?

Если еще ждут.

Хозяин пса – наверняка тот снайпер. Я привстал и сразу упал обратно, когда над шлемом свистнула пуля.

Асфальт взломан почти по всему Крещатику, здесь полно обгоревших машин и воронок, неподалеку стоит киоск с сорванной взрывом крышей – но ни к одному укрытию не перебежать, если снайпер специально пасет нас.

С бульвара Шевченко выстрелили из гранатомета: белая дымовая струя пронеслась мимо памятника Ленину, пятнистого от копоти и с отбитой головой, пересекла улицу и воткнулась в здание Бессарабского рынка. Грохот покатился по Крещатику, со стены рынка посыпались камни. Армия все ближе, еще минута – и сопротивлению у памятника конец, а после и нам. Что делать? Как выбраться отсюда?

Из–за бака высунулся Опанас. Увидев, что я жив, он кивнул и опять спрятался.

Я встал на колени, низко пригнувшись, посмотрел в кабину сквозь дыру на месте выбитой дверцы. «Мерседес» выглядел получше большинства других машин на улице. Багажник помят, фары разбиты, одной дверцы нет, но в целом тачка казалась на удивление целой в сравнении с обугленными остовами вокруг.

За рулем сидел толстый мужик в костюме, белой рубашке и галстуке. Мертвый. Наверное, водитель одного из депутатов или какого–то важного чиновника, привезший патрона в мэрию на очередное заседание Чрезвычайного комитета и на свою беду оставшийся ждать его, когда центр Киева неожиданно атаковала национальная гвардия.

Ключа зажигания в замке не было. Передвинув «кедр» за спину, я подполз к водителю и стал ощупывать его пиджак. В левом кармане ничего, в правом тоже. Я сунул руку под пиджак и полез во внутренний карман.

Раздался глухой звук, будто молотком стукнули по подушке. Труп дернулся и тут же еще раз… Снайпер заметил меня и пытался подстрелить сквозь разбитое окошко второй дверцы. Хорошо хоть сама дверца на месте, а не выворочена взрывом, как та, что справа.

Значит, стрелок на первом этаже. Максимум на втором – с третьего он так стрелять не смог бы, угол слишком большой. Хреновая у него позиция, снайперы обычно высоко сидят, да к тому же баррикадируются… Или он полный лох в своем деле – среди гвардейцев вряд ли сыщется и пара профессионалов, а иначе мы бы не добрались до Крещатика, – или у него есть причины прятаться именно на нижних этажах.

Того, что мне было нужно, не оказалось и во внутреннем кармане. Тело водителя снова дернулось. И еще раз. Кровь текла по его груди и животу, белая рубашка стала темной. Я кое–как впихнул руку в карман черных брюк, нащупал гладкий пластик – и вытащил ключ вместе с овальной коробочкой сигналки.

С трудом развернувшись и просунув ногу под руль, вставил ключ в замок, нажал, повернул. Запищало, на панели зажглась красная спираль, стала белой, погасла. Я крутанул ключ.

Двигатель заурчал и включился.

Пуля врезалась в рулевую колонку, с хрустом пробив ее. Пригнув голову, я рванул рукоять автоматической коробки, ногой надавил на газ и вцепился в баранку. «Мерседес» поехал, тяжело набирая ход, раскачиваясь, шлепая пробитыми покрышками по мостовой. Я повернул руль, объезжая остовы микроавтобуса и милицейской машины, и «мерседес» потянуло в сторону, будто на льду. Вплотную приблизиться к мэрии не выйдет – к дверям ведет широкая каменная лестница, – но я все равно утопил газ до предела. В лобовое стекло ударила пуля, и оно покрылось узором трещин с белым пятном в центре. Машина дернулась, налетев на поребрик, и понеслась дальше. В стекло попала вторая пуля, оно осыпалось, в салон ворвался ветер.

В последний миг я опять крутанул руль, и машина левым передним колесом врезалась в нижнюю ступень.

Меня бросило на панель. От удара я до крови прикусил язык. Выбрался наружу и кинулся вверх по ступеням к распахнутым дверям Киевской мэрии.

Сзади стучал автомат – Опанас сообразил, что я затеял, и стрелял над мусорным баком, прикрывая меня. В окне слева от дверей что–то мелькнуло. Я дважды выстрелил туда, запрыгнул на мраморную площадку перед дверями, с разбега упал на спину и ногам вперед въехал в здание.

Человек в бледно–синем, с желтыми разводами комбинезоне стоял на одном колене на куче мусора перед окном и целился в меня из винтовки с оптическим прицелом. Небритый, без шлема и бронежилета, с длинным темным чубом.

Он выстрелил. Все еще скользя на спине, я вдавил спусковой крючок. Его пуля рикошетом ушла от бронежилета, а мои наискось полоснули снайпера по груди. Он отклонился назад, выпустив винтовку, потом качнулся вперед, упал лицом вниз и медленно съехал по груде мусора.

Держась за грудь, я кое–как встал. Сердце колотилось, ныли ребра. Оглядел просторный холл. Обе ведущие наверх лестницы обрушились – вот почему он не поднялся выше. Подойдя к снайперу, я сложил и убрал в кобуру разряженный «кедр», взял винтовку, вытащил из его подсумка два магазина и побежал на улицу.

Теперь стреляли прямо под памятником безголовому Ленину, я видел желто–голубые комбезы гвардейцев и зеленую, с бурыми разводами форму солдат регулярной армии. Все они лежали за брустверами с двух сторон от памятника. Несколько солдат пробирались за кустами сбоку, и гвардейцы их, судя по всему, не видели.

Опанас сидел за баком. Когда я встал над ним, он поднял ко мне смертельно бледное лицо и просипел:

– А я думал… конец пилоту… пристрелили…

Я молча ухватил его за плечи, поднял и потащил в сторону Майдана.

В этот момент военные перешли в атаку и быстро смяли гвардейцев. Мы уже подходили к Майдану, когда нас заметили и открыли огонь. Стрелки́ были далеко, между нами стояли машины, дым стелился по Крещатику. Пули взвизгивали вокруг, били в асфальт, в обгорелые остовы автомобилей. Я тяжело дышал, волоча едва ковылявшего Опанаса. Голова его то падала подбородком на бронежилет, то откидывалась назад, он кашлял и все спрашивал:

– Грузовики есть? Есть?

– Есть, – отвечал я, хотя видел: нет.

По словам погибшего Барцева, они должны были ждать нас у большого ступенчатого фонтана, но там лишь зияли воронки взрывов. Я сделал еще несколько шагов и остановился.

– Что? – спросил Опанас. – Почему встали, пилот? Не вижу ни хрена, темно в глазах… К машинам идем!

Слева раздался гудок. Я повернул голову – одинокий грузовик стоял между колоннами, подпиравшими широкий козырек Центрального городского почтамта. Наверное, на открытом месте у фонтана стало опасно, и командир приказал отъехать туда. Но где остальные машины?

– Эй! – донеслось сквозь частый стук выстрелов. – Сюда!

Стоящий на подножке худощавый человек махал рукой. Я поволок Опанаса к почтамту. Военные почемуто начали стрелять в другую сторону – возможно, с площади Льва Толстого появился еще один отряд гвардейцев. Худощавый нырнул в кабину, и вскоре от грузовика к нам бросились двое бойцов в комбинезонах, бронежилетах и шлемах.

Подбежав, они схватили Опанаса под мышки и поволокли к грузовику. Я обогнал их.

Два высотных дома справа от почтамта были полностью разрушены, у третьего проломлена крыша, из дыры валил дым. Мы почти дошли до грузовика, когда тяжелый низкий рокот заглушил звуки боя, начавшегося на Крещатике.

– Чьи это вертушки? – прохрипел Опанас, а потом из–за крыш домов вылетели вертолеты. Массивный грузовой «тандем» с двумя винтами сопровождала пара узконосых «черных крокодилов» с блоками ПТУР на подвеске и пулеметными турелями под кабиной.

Они открыли огонь, и грузовик исчез в яркой вспышке.

Взрывная волна едва не сбила меня с ног, я присел, потом упал на колени. Загрохотал пулемет, полоса разрывов побежала ко мне по асфальту, но вертолет отвалил в сторону, не прекращая стрелять, и она изогнулась дугой, ушла за спину…

Сквозь грохот донесся короткий вскрик.

Я оглянулся.

Увидел три неподвижных тела. Расколотый шлем Опанаса. Кровь, бегущую по черным усам.

И тогда мне стало все равно. Спасения не было – некуда бежать, незачем прятаться.

Не на что надеяться.

Я уже давно ни на что не надеялся. Все шло к этому, другого будущего у меня не было.

Сев, я стянул через голову ремень винтовки, отстегнул кобуру с «кедром» и бросил оружие на асфальт. «Крокодилы» понеслись над Крещатиком, «тандем» опускался посреди Майдана, а из–за домов вылетали все новые вертолеты, и на боках их изгибали шеи двуглавые орлы.

Глава 2

– Ты военный преступник, – произнес мужчина в штатском. – Хотя это слишком громко звучит для обычного наемника, но по закону ты – военный преступник и в качестве такового подлежишь уничтожению.

Сидевший рядом с ним генерал российской армии молчал.

Звякнув наручниками, я откинулся на спинку неудобного, твердого стула. В комнате был низкий потолок с лампочкой под решетчатым колпаком, покрытые бетонной «шубой» стены, железная дверь, стол, за которым в креслах расположились эти двое, и стул, на котором сидел я.

Я облизал рассеченную губу. Заживающая ссадина на скуле зудела, но почесать ее было нельзя – руки скованы за спиной. И обритая прошлым вечером голова, смоченная дешевым одеколоном, тоже чесалась.

– Суд состоялся, приговор вынесен. Тебя расстреляют.

– А был суд? – спросил я. – Наверное, я его случайно пропустил.

Гражданский – сдержанный в движениях, с властным взглядом и сединой в волосах. На столе перед ним лежал черный лэптоп, на экран которого он все время посматривал. Еще у него была манера сжимать левую руку в кулак и потирать подбородок большой золотой печаткой на безымянном пальце.

Генерал – средних лет, молодцеватый и румяный. Глядел на меня с легким презрением, но в целом вполне равнодушно, как на букашку, которую скоро раздавят, после чего о ней не вспомнит ни одна живая душа. А вот у гражданского взгляд был иной: заинтересованный и острый.

– Не помню зала с судьей и свидетелями, – продолжал я, – адвоката, прокурора… Что там еще положено в суде?

Кажется, этим я немного вывел генерала из себя. С того момента, когда конвой ввел меня в комнату, он сидел молча, только кивал иногда, но теперь заговорил:

– Трибунал это был, а не суд. А для тебя и расстрела мало. Сколько жизней у тебя на совести, наемник?

– Не знаю, – честно сказал я. – Я же военный летчик. Пилот, такая у меня работа.

– Пилот–наемник, какая разница? Убивал ты за деньги.

– Все, кого я убил, были солдатами или бандитами. Вооруженные бандформирования, слышали о таких? Если б не я их – они бы меня.

– Да лучше б тебя духи сбили из «стингеров» своих, не тратили бы мы сейчас время. Надо было вас всех прямо там, на Майдане, к стенке поставить, а не везти сюда.

Генерал повернулся к седому:

– Как времена изменились! Раньше наемники эти… ну чистые бандиты, зря, что ль, их душьем прозвали? А теперь вон самолеты у них!

Я криво улыбнулся.

– А ты скольких на смерть отправил? Сколько солдат из–за тебя домой не вернулись из горячих точек к мамкам своим? Взвод, два? Батальон?

Все–таки это был генерал, а не лейтенант какой–нибудь желторотый – он не полез вокруг стола двинуть мне по морде, даже не выругался, лишь бросил презрительный взгляд.

А седой посмотрел на экран лэптопа и сказал:

– Егор… Редкое имя сейчас. Кто тебя так назвал?

Я пожал плечами:

– В детдоме.

– А фамилия еще интереснее – Разин. О детстве совсем мало сведений… Может, расскажешь нам?

– Не было у меня детства. Детдом, и все дела. Потом летно–военное училище…

– Которое ты не окончил. Так, из характеристики: малоэмоционален, замкнут, неразговорчив, предпочитает роль стороннего наблюдателя, нет друзей… Короче, общительным болтуном тебя не назовешь, а, Разин? Интровертный тип, вот как это в психологии называется. Самодостаточен, себе на уме. До выпуска не дотянул полтора месяца и вместо красного диплома получил два года условно за драку… – седой опять кинул взгляд на экран, – с нанесением тяжких телесных повреждений. Двоим.

– Эти уроды девчонку в машину тянули. Ночью. Школьницу. Платье на ней было порвано, и кричала она. А я в училище шел из увольнительной…

– И один из уродов оказался сыном вице–губернатора края, – продолжал седой. – В результате девушка так и не подала заявления о попытке изнасилования, тебя же выгнали из училища, после чего про Егора Разина долго не было слышно. Почему?

– Да завербовали его! – Генералу явно надоели все эти разговоры. – Наемники ведь как шлюхи со своими сутенерами, которые на них деньги имеют. Завербовали, в лагере каком–нибудь в горах отсиживался, потому и сведений нет. А, Разин? Что, не так было?

Я покачал головой:

– Это ты сутенер, солдат своих под пули ко всяким моджахедам посылаешь. А я сам места выбирал, куда лететь и за кого воевать.

– Солдат Родина посылает! Они за страну свою воюют! А ты… ты за бабки сраные!

– Родина или правительство? А гибнут они за страну или за хозяев страны?

Я мог говорить что думаю, терять мне было нечего – больше одного раза не расстреляют. Вот только зачем этот разговор, к чему тут штатский хрыч, расспросы о детстве, лэптоп на столе? Хотели бы завалить – вывели бы из КПЗ в тюремный дворик, окруженный глухими высокими стенами, да пулю в затылок.

Седой произнес:

– А ты вроде равнодушен к своей судьбе, Разин. Неужели такой смелый? Или такой глупый? Мы ведь не пугаем – тебя и вправду расстрел ждет.

– Не очень я смелый, – сказал я. – Хотя глупый, иначе не сидел бы здесь. Но тут в другом дело: просто все к этому шло.

Он посмотрел на меня с интересом:

– Что именно?

– Судьба моя к этому катилась. К ракете, летящей прямиком в кабину, или вот к такому… Я свыкся уже, что так все закончится. Ну или примерно так.

Седой потер печаткой на пальце подбородок.

– Неужели? Ты же деньги зарабатывал. Зачем тогда?

– Летать люблю. Хотел на острове в Карибском море поселиться и частный аэродром открыть. Был там когда–то… Хорошие места.

– И много заработал? – хмыкнул генерал.

– Туристов возить, – закончил я, проигнорировав его.

– Ясно. – Седой глядел мне прямо в глаза. – А перед тем как в Киев попасть, что ощущал?

– Что это последнее мое дело… Последнее место, куда я попаду. Уже не выберусь оттуда.

– И все же полетел?.. Фаталист. Хотя из Киева таки выбрался. Тебе, впрочем, от этого не легче. – Седой перевел взгляд на лэптоп. – Продолжаем. Что нам тут база данных говорит?.. Второе место в училище по боксу, мастер спорта. Так… Тургай, операция на Медео, Свободная Молдавия… Надо же – и в Крыму был, Бахчисарай бомбил. Теперь вот украинский конфликт…

Он закрыл лэптоп и вопросительно посмотрел на генерала.

– Да ладно, делайте что хотите! – как–то совсем не по–военному, почти что с детской обидой бросил тот. – Мне Илья Андреич наказ дал… Хотя я бы убийцу этого кровавого, будь моя воля, собственноручно… – Он сжал кулак, взмахнул им и отвернулся.

Седой кивнул. Блеснув золотой печаткой, снова потер подбородок, достал мобильник–раскладушку и свел брови над переносицей, что–то прикидывая. Я сидел неподвижно, борясь с желанием развернуться на стуле и почесать скулу об угол спинки.

Седой раскрыл мобильник и в упор посмотрел на меня.

Было в этом человеке что–то магнетическое. Взгляд холодный, властный, гипнотизирующий даже. Вроде бы какой–то штатский стручок, но явно чувствовалось, что из этих двоих главный он и судьба моя зависит сейчас не от генерала.

Я внутренне подобрался. Зуд в скуле мгновенно прошел, и между лопаток пробежала волна озноба. Что–то должно произойти! Подобные предчувствия не раз спасали мне жизнь – я вовремя уходил на вираж или сбрасывал скорость, давил на кнопку, пуская ракету. Вот только не помогли они мне спасти ни Барцева, ни Опанаса, ни Серегу Шмакина… никого, кроме себя.

– Еще можешь выжить, Разин, – произнес седой, в такт словам постукивая по крышке лэптопа указательным пальцем. – Мне нужен человек для эксперимента. Опасного. Шансы где–то тридцать на семьдесят, что жив и цел останешься. Если согласишься и если выживешь – тебя отпустят. Если откажешься – в расход. Выбирай. У тебя две минуты.

Он ждал, не опуская мобильный. Я открыл рот. Закрыл. Опять собрался задать вопрос – и промолчал. Как оно все неожиданно повернулось! Надо было спросить, что за эксперимент, как долго он продлится и где гарантии, что, если выживу, меня отпустят, а не поставят к стенке… но я и так знал ответы. Вернее, знал, что их не будет. Я пойму, что за эксперимент, только когда он начнется. А про гарантии седой ответит, что их нет. Только его слово… слово человека, даже имени которого я не знаю.

– Почему я? У вас мало «мяса» по тюрьмам и колониям?.. – Я замолчал, вспомнив, как вчера тюремный врач налысо обрил мне голову. Потом конвой притащил в камеру какую–то аппаратуру, пришел узколицый молодой парень в белом халате, явно не из местного персонала. Под халатом костюм, на ногах дорогие туфли, пахло от него хорошим одеколоном. Он нацепил какие–то датчики мне на голову и снял показания. Потом долго хмурился, рассматривая бумажную ленту с закорючками, выползшую из прибора, после чего побежал звонить куда–то.

Внимательно наблюдавший за мной седой кивнул.

– Вспомнил? У тебя необычная динамика изменения амплитуд биопотенциалов мозга. Найти такого человека нелегко.

– Но во мне ничего такого нет. Я никакой не экстрасенс, не телепат. Ничем от остальных людей не отличаюсь.

Он приподнял брови:

– Уверен? У человека с таким отклонением обычно лучше развита интуиция. Как у тебя с интуицией, Разин?

Я моргнул. Интуиция… Он что, про мои предчувствия говорит?

– А зачем вы вообще моего согласия спрашиваете? У смертника? Можете ведь сделать со мной что хотите…

– Мы не частная корпорация, Разин, перед тобой армейский генерал и старший научный сотрудник государственного учреждения сидят. Нам нужно твое согласие, подпись на документе.

– Хотите сказать, если я откажусь, не будет никакого эксперимента? – Я недоверчиво покачал головой.

– А ты не откажешься. Не идиот же ты.

Опять мучительно зачесалась скула. Я задрал плечо, кое–как потер ее. И сказал:

– Ладно, тогда одно условие. Чтоб руки за спиной мне больше не сковывали.

Седой кивнул; нажав на кнопку, поднес телефон к уху. Подождал немного и бросил:

– Мы выходим. Забирайте нас.

Глава 3

Не знаю, где находилась эта база. Меня сначала везли в фургоне для заключенных, потом посадили в самолет, а после мы с двумя хмурыми конвоирами долго ехали в микроавтобусе, окна которого были закрыты железными шторками.

Седой назвался доктором Губертом, но ни имени своего, ни отчества так и не сообщил. Передав меня конвоирам, он исчез и появился вновь уже только в лаборатории, куда мы попали через охранный тамбур с лазерной системой. Красная световая решетка опустилась с потолка к полу, ощупав наши тела, а после нас заставили раздеться и долго стоять под каким–то ионным душем (так его обозвал сухой голос, прошелестевший в невидимом динамике). Старую одежду я не получил, вместо нее в нише возле душевой кабинки лежали бежевый пластиковый комбинезон и легкие мокасины, тоже из пластика, но более жесткого.

Вскоре выяснилось, что здесь все ходят в такой униформе, только цвета разные – наверное, в зависимости от должности.

Пока те же конвоиры, уже в черных комбезах, с кобурами и дубинками на поясах, вели меня от шлюза в глубь лабораторного комплекса, я пытался разобраться, чем тут занимаются, но ничего толком не понял. Мы прошли несколько пустых помещений и два длинных коридора. В третьем стена справа оказалась прозрачной, за нею открывался зал со стеклянным куполом. Там мерцало изображение Земли в 3D. Вокруг планеты кружились маленькие красные смерчи–спирали, между ними то и дело протягивались тонкие линии, порой такая линия устремлялась к Земле, и тогда внизу вспыхивал красный световой круг, расходящийся по голубому шару планеты. Под голограммой стояли трое и оживленно жестикулировали, тыча вверх пальцами. Один держал дистанционку, нажимал на кнопки и крутил джойстик, отчего смерчи то вращались быстрее, то замедлялись. Когда мы уже почти прошли коридор, между всеми спиралями одновременно протянулись изогнутые и прямые линии, составившие объемную решеткукуб. Она опустилась на планету, накрыв ее. Мигнула. Мне показалось, что шар из голубого стал болотно–зеленым, а очертания континентов как–то уродливо, отталкивающе изменились. Я приостановился, чтобы посмотреть, но один из конвоиров молча толкнул меня в спину, и зал с куполом остался позади.

Мы прошли мимо дверей, на которых был изображен череп с костями, разминулись с двумя учеными, спорившими на ходу. До меня донеслось:

– Нет, онтологическая основа метасистемы одинакова для всех вариантов.

– Но различные исходные параметры могут привести к существенным изменениям конечных условий. Там может отличаться все, от базовых законов до каких–то мельчайших деталей…

Потом был еще один коридор со стеклянной стеной, за которой находилось помещение с круглым столом в центре. На нем, закрепленная на кронштейнах, на боку стояла металлическая полусфера с решеткой на выпуклой стороне и пультом на плоской. Сидящий на высоком табурете человек в белом комбезе и шлеме с прозрачным окошком нажимал на кнопки. Воздух перед решеткой дрожал – казалось, оттуда бьет едва видимый луч какой–то энергии, – а у стены из пластиковой кадушки с водой торчало нечто, что я поначалу принял за кусок светло–коричневого хозяйственного мыла размером с тумбочку. Эта штука, на которую и был направлен луч, мелко дрожала и плавилась, верхушка ее курилась желтоватым дымком, плыла, как лед на сильной жаре, крупные капли стекали в воду.

– Это что такое? – удивился я, показав на «мыло», но не получил ответа.

В конце концов меня привели в светлую комнату, похожую на операционную, посреди которой стояла койка на колесиках, заправленная белоснежной простыней. Один из конвоиров буркнул:

– Раздевайся и ложись.

– Что, эксперимент здесь будет? – спросил я.

– Раздевайся, – повторил он, кивнув на столик возле койки.

Я покачал головой:

– Нет, сначала я хочу поговорить с Губертом.

– Ну, ты! – Второй охранник шагнул ко мне, взявшись за короткую черную дубинку на поясе. – Делай, что сказали.

Раздался голос доктора Губерта:

– Разин, выполняй указания персонала. Сейчас моя помощница снимет твои параметры. Эксперимент начнется немного позже.

Голос лился из динамика где–то под потолком. Я повернулся, задрав голову, увидел глазок видеокамеры в стене над шкафом и посмотрел прямо в нее.

– Я есть хочу. На той базе кормили только перловкой. Никаких экспериментов на пустой желудок, понятно?

После паузы Губерт сказал:

– Я распоряжусь. А теперь разденься и ложись.

Когда я сделал это, появилась молодая женщина в белом комбинезоне, катившая перед собой столик, заваленный всякими инструментами. Она взяла у меня анализ крови из вены, помигала в глаза световым карандашом, померила давление; надев мне на голову металлические обручи с проводами, сняла энцефалограмму.

Из динамика опять раздался голос доктора:

– Сколько еще, Элла?

– Закончила, Леонид Анатольевич. – Она впервые посмотрела мне в глаза и добавила: – Одевайтесь.

Я натянул комбез. Столик, на котором лежали медицинские инструменты, включая пару скальпелей, стоял рядом, но незаметно стянуть что–то оттуда не было возможности: охранники у двери не спускали с меня глаз.

Надевая мокасины, я обдумал другой вариант – схватить скальпель, приставить к шее Эллы и скомандовать конвоирам, чтобы бросили оружие… Нет, тоже не получится. По ним хорошо видно, что они успеют достать пистолеты и открыть огонь прежде, чем я проверну все это, а если не успеют, то мои угрозы перерезать девице горло не помешают им хладнокровно стрелять.

– Михаил, подопытного в столовую номер три, – приказал Губерт. – Там все готово. Пятнадцать минут на обед, потом в центральный зал. Элла, с результатами анализов немедленно ко мне.

Вскоре мы оказались в небольшой опрятной столовой. Здесь все было пластиковым – мебель, панели на стенах, тарелка, блюдце, даже ложка, вилка и нож, поджидающие меня на столике у двери.

– Стой! – Конвоир шагнул к столу и забрал оттуда маленький белый ножик. – Теперь садись. Ешь быстро.

За десять минут я разделался с тушеным мясом, салатом и стаканом апельсинового сока. Вытер губы салфеткой, встал и зевнул, потянувшись:

– Поспать бы сейчас.

Вместо ответа конвоир взял меня за плечо и подтолкнул к двери.

Потом были несколько коридоров, комнаты, тихо переговаривающиеся люди в разноцветных комбинезонах и непонятные приборы. Распахнув очередную дверь, охранник сказал мне:

– Шагай.

Я оказался в небольшом зале с керамической плиткой на стенах. В центре его была слегка приподнятая над полом железная площадка, опоясанная трубой метрового диаметра, то ли из дымчатого стекла, то ли из полупрозрачного пластика. Вокруг вились провода, по углам зала высились массивные емкости, полные бледно–желтой вязкой жидкости, внутри которой то и дело всплывали пузыри.

На краю площадки доктор Губерт, облаченный в ярко–оранжевый комбинезон, рассматривал рулон компьютерной распечатки, которую перед ним держала Элла.

– Как настроение, Разин? – спросил Губерт, не поднимая головы. – Ложись туда.

Посреди площадки на раскладных кронштейнах стояла пластиковая плита–лежак с фиксаторами для рук и ног. На ней черной краской была нарисована восьмерка – или знак бесконечности, это с какой стороны смотреть.

Я не двинулся с места.

– Вначале расскажите, что за эксперимент.

Тут Губерт впервые взглянул на меня.

– Зачем? – спросил он немного удивленно. – Тебе это ничего не даст, абсолютно ничего. А объяснения довольно сложны и займут много времени. Ложись.

– Нет, сначала вы все расскажете.

С легкой досадой доктор кивнул охраннику, стоявшему позади меня:

– Миша, пожалуйста…

Я не успел обернуться – конвоир ткнул меня дубинкой между лопаток.

Что–то подобное я видел у коменданта авиабазы в Казахстане, только та дубинка громко трещала, а разряды выдавала послабее, когда комендант испытывал ее на местных дворнягах.

Меня тряхнуло, ноги подогнулись, и я повалился на пол. В голове будто молния полыхнула. Все потемнело – и когда я опять смог видеть, охранники волокли меня к лежаку из пластика.

Тихо клацнули фиксаторы на запястьях. Зрение прояснилось, и я понял, что два бледных овала – лица склонившихся надо мной доктора и Эллы. Раздались шаги, в поле зрения появился узколицый парень в белом комбезе, с папкой в руках. Тот самый, что приходил ко мне в камеру и снимал какие–то показатели. Губерт, выпрямившись, что–то сказал ему и опять склонился надо мной, упершись рукой в край лежака. Я повернул голову и увидел прямо перед глазами его пальцы и перстень с квадратным черным камешком, украшенным инкрустацией: что–то вроде толстой шестерни, а в ней – человечек. Перевел взгляд обратно на лицо доктора. Губы его зашевелились.

– Егор… – услышал я. – Разин, очнись, ну!

Я моргнул. Зажмурился, открыл глаза.

– Разин, слышишь?

– Слышу, – хрипло сказал я.

– Слушай внимательно, – продолжал Губерт. – Сейчас твое сознание будет ненадолго перемещено в иную среду. Мы используем твой разум как шпионский зонд, понимаешь? Среда может оказаться смертельной или просто враждебной. А может и дружественной. Ты ничего не должен делать, просто наблюдать. Собственно, ты ничего и не сможешь сделать. А мы будем наблюдать за тобой. – Он повел вверх рукой, и я разглядел тонированные окна под потолком зала. – Наблюдать и снимать показания приборов. Все это продлится около минуты. Если получится, если сознание выдержит поток чужеродных сигналов, расскажешь все, что смог понять и запомнить. Все, что увидишь там. А видеть ты будешь, скорее всего, очень странные вещи.

Он выпрямился, и я спросил:

– Минута? А что потом?

– Завтра повторим опыт с иными исходными условиями. Наша задача – добиться корреляции между параметрами, которые мы вводим, и особенностями конечной среды. Грубо говоря, научиться управлять процессом…

– Завтра? – перебил я. – Ты сказал, после эксперимента меня отпустят.

Губерт вышел из поля зрения, его голос донесся слева:

– Конечно. Но ведь я не говорил, сколько будет длиться эксперимент. Он состоит из серии опытов, и это первый из них. Продолжительность всей серии определится в зависимости от того, как сознание будет справляться с воздействием различных конечных сред.

Что–то защелкало, раздался тихий звонок. Передо мной возник ассистент и сказал:

– Постарайся расслабиться. Медитировать никогда не пробовал? Сейчас…

– Заткнись! – выдохнул я. – Губерт! Эй!

– Да, Разин? – На этот раз его голос раздался сзади.

– А что меня ждет в этой конечной среде?

После паузы он откликнулся:

– Вечность.

– А серьезно?

– Я всегда серьезен, Разин. Кстати, это у нас кодовое слово, вроде внутреннего пароля для всех участников эксперимента. Запомни его на случай, если сознание потеряется в конечной среде.

– Что за бред? Губерт, сколько до меня… сколько людей ты раньше отправлял в эти конечные среды?

– Четверых, – откликнулся он после паузы. – Иногда материальное тело целиком проваливается туда вслед за сознанием, иногда нет.

Ассистент ушел. Щелканье стало громче.

– И ни один не выжил?

– Трое мертвы. Насчет четвертого мы не уверены. Хорошо, включайте контроллер виртуальных частиц.

Прозвучали и стихли шаги. Раздался стук. Я не видел, но спинным мозгом почувствовал: дверь в зал закрылась, теперь, кроме меня, здесь никого нет.

Согнув левое запястье и просунув кончики пальцев под рукав комбеза, я коснулся спрятанной там вилки, которую незаметно прихватил в столовой, и попытался вытащить ее. Пальцы заскользили по гладкому пластику.

Свет в зале начал гаснуть.

Вытащив вилку, я покрепче сжал ее, уперся концом в защелку браслета на запястье и попробовал сдвинуть. Свет пульсировал, по залу сновали тени.

Когда я стянул вилку в столовой, у меня не было никакого плана. Ведь нельзя же, в самом деле, надеяться с помощью этой ерунды разделаться с двумя вооруженными охранниками. Я просто хватался за соломинку, за любую возможность хоть как–то повлиять на ход событий.

Защелка не поддавалась. Жужжание сменил гул, тени метались по залу все быстрее, и вдруг я понял, что они возникают из–за пузырей, которые поднимаются в емкостях по углам помещения. Вязкая жидкость внутри тех двух, что я мог видеть с лежака, светилась, переливаясь блеклыми красками.

Я перестал давить на защелку и попытался поддеть ее. Из–под потолка донесся голос доктора Губерта:

– Базовая онтология загружена?

Его ассистент что–то неразборчиво пробубнил в ответ, и доктор продолжал:

– Хорошо, надеюсь, в этот раз получится и он не повторит судьбу Баграта. Вы должны снять все показания, включая… Почему работают наружные динамики?

В окне под потолком зала я разглядел три силуэта. Один исчез, возник в соседнем окне, раздался треск динамика, щелчок – и голоса смолкли.

Губерт придвинулся ближе к стеклу. Отступил назад. За его спиной прошла Элла.

Тени метались в безумном хороводе. Опоясывающая площадку труба начала разгораться призрачным сиянием, внутри нее по кругу неслись темные пятна.

Площадка затряслась.

Защелка браслета откинулась, и тут же вилка, треснув, сломалась. Я высвободил вторую руку, сел и занялся браслетами на ногах.

Гудение стало еще громче, пузыри в емкостях взлетали сплошным потоком, там клокотало и шипело, несущиеся по трубе темные пятна слились в узкие полосы. Я будто попал внутрь какой–то чертовой карусели. Выпрямился. Голова закружилась. Вцепившись в лежак, чтоб не упасть, увидел доктора Губерта, приникшего к тонированному стеклу.

Затрещал динамик, сквозь гудение донесся голос:

– Разин! Разин!

Сжав руку в кулак, я отсалютовал ему.

И зашагал к краю площадки.

– Разин, стой на месте! Мы уже не остановим загрузку новых параметров! Не двигайся, из–за тебя может произойти сбой метасистемы! Разин, стой! Тебя целиком засосет в конечную среду!!!

Идти было тяжело – все вокруг вращалось, площадка тряслась, надсадный гул заполнил помещение. Но все же я медленно шел к трубе.

– Разин, назад!!!

Силуэт за окном исчез. Я шагал дальше, а навстречу катились волны энергии, стремящиеся отбросить меня обратно. Глаза слезились, меня шатало, пришлось нагнуться вперед и сощуриться. На что я рассчитывал? Даже если удастся добраться до двери, даже если она не заперта – что дальше? Лабораторный комплекс большой, здесь полно людей, как я выберусь отсюда? Хотя можно разоружить охранника, взять кого–то в заложники…

Ничему этому не суждено было произойти. Подойдя к трубе, я остановился в изумлении. С этого места стал виден купол, накрывший площадку. Труба была его основанием, он как бы вырастал из нее – большой радужный пузырь, вернее, половина пузыря, тончайшая полусфера. Я разглядел сквозь нее силуэты – странные, чужеродные, они извивались, перемещаясь с места на место, сливались и распадались.

Я шагнул через трубу.

И тогда мир раскололся. Гул стал ревом, он захлестнул меня и опрокинул на спину. Широкая трещина расщепила пространство. В трещине этой что–то было – огромное тело, не то диск, не то остров… Я не мог понять, видел только, что оно парит высоко над землей, где–то под облаками.

Мир содрогнулся и пропал. Все пропало…

Глава 4

Я лежал на спине, закрыв глаза. Болел затылок, сверху тянуло сквозняком. Воздух прохладный, запахи непривычные. Влажно, душно. Под головой холодный металл.

Шелест. Что это шелестит? Знакомый звук…

Я открыл глаза.

Надо мной был потолок, расколотый широкой трещиной. Сквозь нее лился свет луны, он высвечивал толстые, неровные прутья арматуры, которые накрывали трещину. Между ними в зал свешивалось растение, смахивающее на лиану, покрытое крупными листьями. Оно тихо покачивалось на ветру.

Откуда в лаборатории взялась лиана?

Это была первая мысль.

И вторая: почему на потолке ржавчина?

Я медленно сел. Закружилась голова. Сглотнув, потрогал затылок – крови нет. Упираясь ладонями в пол, привстал и огляделся.

Площадка по–прежнему находилась в центре зала, но зал этот разительно переменился. На месте двери, через которую меня ввели сюда, зиял пролом. Окна вверху были выбиты. Плитки на стенах потрескались, некоторые откололись. Сама площадка проржавела. Кое–как поднявшись, я оглянулся и шагнул к лежаку, с которого слез… когда? Казалось, всего минуту назад, но почему же он так сильно изменился? Пластиковая обивка потемнела и лопнула, из–под нее вылезло что–то пористое, стойка покосилась.

Что происходит? Вернее – что произошло?

Подойдя к краю площадки, я увидел человеческий скелет, лежащий за трубой. Из дыры в лобной кости торчала короткая стрела со светлым оперением.

Я осторожно сел на трубу, перекинув через нее ноги. И услышал шорох.

В проломе на месте двери возник приземистый силуэт.

Должно быть, сейчас было полнолуние – в трещине я не видел луны, но свет ее, холодный и ясный, хорошо озарял зал. В этом свете возникло четвероногое существо. Один глаз светился красным, другой – мутножелтым. Зрачки напоминали кошачьи, хотя тело больше походило на волчье, а уши были треугольными и с кисточками, как у рыси.

Поняв, что его заметили, этот странный гибрид глухо зафыркал, захрипел и пошел вокруг площадки, медленно приближаясь ко мне.

Ответом ему были далекое хоровое фырканье и утробный вой, донесшиеся сверху.

Я неподвижно сидел на трубе. Гибрид подходил все ближе.

Он прыгнул, когда нас разделяла пара метров. Я упал рядом со скелетом и выдернул стрелу из дырки в черепе.

Существо всеми лапами оттолкнулось от трубы и кинулось на меня. Привстав, я вцепился в его загривок, ткнул стрелой в морду.

Наконечник вошел между клыками, вонзился в гортань. Гибрид взвыл, толкнул меня, опрокинув на спину, но я вывернулся, подмял его, уселся сверху. Он бил лапами, царапая мне бока. Я вдавил стрелу. Что–то хрустнуло, она дрогнула в руке и рывком вошла глубже. Я нажал сильней, навалился всем телом – и пробил гортань. Гибрид дернулся, оставив на моем боку глубокие царапины.

И умер.

Я моргнул, охваченный внезапным ощущением дежавю, повторения недавних событий – только тогда это был черный пес, в которого я воткнул нож, а теперь какое–то непонятное существо с разноцветными глазами, получившее удар стрелой. Я встал на колени, прижал ладони к вискам, зажмурился и сдавил голову. Быстро заколотилось сердце, волны дрожи побежали по спине.

Передернув плечами, я поднялся. Гибрид лежал неподвижно. Бледное гладкое брюхо без шерсти, длинная морда – не волчья, слишком узкие челюсти, но и не лисья, слишком уж она крупная для лисы. Рысьи уши и кошачьи глаза. Разноцветные. Может, это койот? Их–то я никогда не видел, разве что по телевизору… Да нет, они вроде совсем не такие. Даже мертвой тварь выглядела опасно и зловеще.

Я вытащил окровавленную стрелу из пасти, вытер о шерсть на шее гибрида и присел, заметив сыпь у него на боку. Она сплошной коркой покрыла ребра, тянулась по шее, по лбу и заканчивалась над правым глазом.

Кончиком стрелы – то есть куском заточенной арматуры, проволокой прикрученным к древку с пучком драных перьев на другом конце – я провел по ребрам существа. Покрывающая их корка была твердой, как дерево. На спине глубокие складки – вскоре выяснилось, что под шкурой там нечто вроде сегментированного панциря. Непривычное строение скелета у этой твари…

Я отошел от гибрида, залез на трубу и огляделся.

В зале царило запустение, казалось, что уже много лет ни одна живая душа не была здесь. Повсюду пыль и листья, ржавая площадка усеяна упавшими сверху сухими веточками. Железные шкафы у стен тоже ржавые, ни осциллографы, ни компьютеры не работают.

Сверху опять донесся приглушенный вой. Необычный звук – волки так никогда не воют, какой–то он слишком уж глухой, мертвенный, будто из могилы.

Я заглянул в пролом, куда свет луны почти не проникал. Подождав, когда глаза привыкнут к темноте, медленно зашагал вперед, выставив перед собой стрелу, но прошел недалеко – потолок впереди был обрушен, путь преградила гора камней. Разбирать завал не было смысла: черт знает, какой он ширины, может, засыпало весь коридор.

Пришлось возвращаться. Я дважды обошел зал и встал посреди площадки, задрав голову. Свет луны лился сквозь арматуру, накрывавшую трещину в потолке. Вверху шелестела листва, иногда я слышал скрип и треск ветвей. Лиана чуть покачивалась на ветерке.

Решетка, возможно, ржавая, и мне удастся сломать один прут. В любом случае, другого пути из зала нет. Выкинув два осциллографа из шкафа, я затащил его на площадку, взгромоздил сверху железную тумбочку и залез на нее. Конец лианы висел на высоте моей головы. Я подергал – вроде крепкая. Ствол сухой и твердый, но листья не увядшие, растение живое. И никакая это не лиана, больше смахивает на виноградную лозу, только очень уж разросшуюся.

Я подпрыгнул, вцепился в нее и полез.

То, что я принял за арматуру, оказалось такими же лозами, стелившимися поверх трещины. Раздвинув их, я очутился на дне кривого оврага с крутыми склонами. Шелестела листва, в небе сияла полная луна, звезды в ее свете поблекли и стали почти не видны. Разглядев округлые плоды между листьями, усеивающими лозу, я сорвал один – это была виноградина размером чуть больше сливы. Твердая, как яблоко, и очень кислая.

Отплевавшись, я вылез из оврага. Среди деревьев впереди виднелась глухая стена одноэтажного здания, и я пошел к ней, ступая осторожно и тихо.

Стена оказалась кирпичной. Я зашагал вдоль нее, ведя рукой по кладке. Пальцы то и дело попадали на выбоины, какие остаются от выстрелов.

Хотелось пить и еще больше есть. Достигнув угла здания, я повернул. В другой стене было окно с рассохшейся деревянной рамой без стекла. Большую комнату за ним озарял свет, льющийся сквозь дыры в плоской крыше. Кажется, это барак, вон двухъярусные кровати под стеной. Казарма, что ли? Может, лаборатория доктора Губерта занимала нижний уровень какой–то военной базы?

Где я нахожусь? Что со мной произошло?

Где Губерт, Элла, молодой ассистент, конвоиры? Где, в конце концов, весь персонал лаборатории?

Откуда взялось странное существо, гибрид волка, лисицы, рыси и койота?

Что за стрела у меня в руках?

Этот эксперимент… Может, меня забросило в параллельный мир? Я читал о чем–то таком в фантастических книжках – даже наемники иногда читают. Но почему тогда зал остался прежним, просто… постарел?

Постарел! Что, если…

В темноте между деревьями зажглись два мутно–желтых огонька. А потом еще пара, еще и еще – некоторые красные, другие желтые. Раздалось фырканье, сменившееся утробным воем. Зашелестела палая листва.

Я поставил ногу на нижнюю часть рамы, встал в окне и ухватился за жестяной козырек. Он тут же сорвался, но я успел просунуть пальцы в трещину, рассекавшую кирпичную кладку.

Оглянулся. Звери с придушенным хрипом и фырканьем бежали ко мне.

Выбоины, дыры и трещины в стене помогли мне быстро забраться наверх. Когда я закинул ноги на крышу, внизу мелькнуло приземистое тело – гибрид вроде того, из зала, прыгнул в окно. Остальные, подвывая и фыркая, засновали у стены. Несколько заскочили внутрь, из барака донеслись шорохи, стук и тявканье.

В центре крыши что–то лежало, я шагнул ближе и остановился, поняв, что нахожусь здесь не один. На крыше спал человек.

Он лежал, вытянувшись на спине и подложив под голову руку. Я тихо позвал:

– Эй!

Человек не двигался. Хотя поза была такая, будто он спит, а не умер. Крыша на середине была совсем ветхая, так что я опустился на корточки и осторожно поковылял к нему, выставив перед собой стрелу.

Гибриды бегали по бараку и вокруг, фыркали, хрипели. На ходу я повторил:

– Эй, ты! Проснись!

Надвинутая на глаза драная фетровая шляпа почти полностью скрывала лицо. На незнакомце была куртка с большим сальным пятном на груди, короткие, до колен, штаны из светлой кожи и грязные сапоги. Под расстегнутой курткой виднелся широкий ремень с кармашками.

Я обогнул большую дыру, в последний раз повторив: «Проснись!» – и несильно ткнул его стрелой в плечо.

Человек дернулся, и шляпа слетела с его лица.

Я многое повидал в жизни – и все же отпрянул, едва не свалившись в дыру. Это было по–настоящему жутко. Лицо, озаренное холодным светом луны, покрывала крупнозернистая, твердая на вид корка, глаза были неестественно темными. Содрогнувшись, будто испугавшись меня, человек приподнялся, вытянул руку, согнул ее в локте, повел в сторону, словно показывая мне на что–то, и судорожно махнул другой рукой. Он двигался рывками, как сломавшийся автомат.

Я попятился. Что, если он сейчас сядет, повернет ко мне лицо и попытается заговорить?

Человек глухо фыркнул, захрипел, и мурашки побежали у меня по спине. Его губы раздвинулись, натянулась сухая корка в углах рта, наружу высунулся распухший черный язык.

Незнакомец завыл.

В звуке этом не было ничего – ни боли, ни страдания, там не было даже равнодушия, просто вой, будто он передавал какой–то сигнал. Снизу откликнулась стая.

Голова его стала мотаться из стороны в сторону – все быстрее, быстрее. Руки заколотили по крыше. Вой стих. Человек дернулся еще несколько раз и замер.

Да что же это такое? Я видел тяжело раненных, умирающих, контуженых, бредящих, видел предсмертные судороги и кататонию, но это было что–то совсем другое. Незнакомец будто одержим бесом, который вселился в мертвое тело и пытается поднять его на ноги.

Переведя дух, я уже собрался отойти от неподвижного тела, когда мой взгляд упал на край рукояти под курткой. Какое–то оружие в кобуре на ремне… да и сам ремень интересно было бы осмотреть, там несколько кармашков, где может быть что–то любопытное.

Стук когтей о пол барака, шелест листьев, хруст веток и глухое фырканье доносились снизу – гибриды сновали вокруг дома, карауля меня. Некоторое время я раздумывал, потом осторожно протянул руку и коснулся широкой пряжки. Я ожидал, что человек вновь задергается, но он оставался неподвижен. Расстегнув пряжку, я потянул ремень на себя, постепенно вытаскивая его из–под куртки. Пришлось повозиться, тем более что я старался как можно меньше касаться одежды мертвеца, но в конце концов ремень оказался у меня, и я на четвереньках отполз подальше от тела.

Луна опустилась ниже и стала бледнее, у горизонта за кронами деревьев возникла едва различимая светлая полоска.

Когда я сел неподалеку от края крыши, вполоборота к незнакомцу, и расстегнул клапан кобуры, рычание и тявканье смолкли.

В наступившей тишине стал слышен щебет птицы в ветвях. Я вскочил, шагнув к краю, посмотрел вниз.

Гибриды под стеной повернули головы в одну сторону. Затрещали ветки, громко хрустнул сломавшийся ствол – что–то большое перло сюда через заросли. Самый крупный гибрид бросился прочь, и следом, хрипя и сипя, рванули остальные.

Из–за деревьев выбежала здоровенная тварь, отдаленно напоминавшая быка, но слишком уж приземистая, коротконогая и с длинным толстым хвостом. Спину ее покрывала знакомая корка, а больше я ничего разобрать не смог. Двигалась она стремительно. Громко бухая короткими кривыми ногами о землю, пронеслась мимо барака и канула в темноту между деревьями вслед за стаей.

Еще некоторое время звучал треск веток, потом далекое фырканье, придушенный вой – и все смолкло. Я долго сидел на краю крыши, не шевелясь, сжимая в руках пистолет, который достал из кобуры на ремне. Ни один зверь у барака больше не появился. Луна гасла, небо над кронами светлело. А мне все больше хотелось спать. Начался отходняк, организм реагировал на произошедшее ознобом и слабостью, глаза слипались, но, прежде чем заснуть, я все же решил осмотреть пистолет.

За свою жизнь я держал в руках много всякого оружия, но такого еще не видел. Наверное, эту штуку следовало назвать пороховым самострелом: короткий ствол, треснувший на конце, грубая деревянная рукоять, спусковой крючок из скрученной спиралью толстой проволоки, колесцовый замок – колесико и пружина с ключиком.

Он был заряжен картонным патроном с дробью. Сунув самострел обратно в кобуру, я стал проверять кармашки на ремне. В одном оказался никелевый компас, в других – самодельная зажигалка без кремня, табакерка, бумага для самокруток, катушка ниток, завернутая в клочок ткани цыганская игла, карабин–защелка, обрывок железной цепочки, пара крупных деревянных пуговиц. В кожаных петлях сидели семь снаряженных патронов, верхняя часть их была плотно закрыта войлоком.

Я расковырял картонную гильзу, которую достал из ствола – внутри оказались гнутые ржавые винтики, шляпки гвоздей и кусочки железа.

В самом большом кармане обнаружилась плоская фляжка.

Я отвинтил крышку, осторожно понюхал, потом сделал глоток. Какая–то настойка, хотя и не очень крепкая – градусов тридцать, наверно. Ягодная, но вкус незнакомый.

В голове мутилось от усталости. Сделав еще несколько глотков, я закрыл флягу, оглянулся на незнакомца – он лежал неподвижно, – лег на бок и сунул свернутый пояс под голову. Зарядив самострел новым патроном, положил оружие рядом. Хмель ударил в голову, вокруг все плыло и качалось.

Почему зал лаборатории весь проржавел, а пластик лежака рассохся? Что это значит – прошли десятки лет? Сотни? Но откуда тогда этот допотопный самострел, да и мертвец одет как охотник века этак из девятнадцатого… Хотя бензиновых зажигалок тогда не было… Нет логики во всем этом, я не могу понять, что происходит, куда меня занесло… А что, если… Додумать я не сумел.

Глава 5

Когда я проснулся, солнце стояло в зените, а человек, лежавший посреди крыши, исчез.

Я не сразу осознал, где нахожусь, что это за твердое и серое подо мной, почему вокруг шелестит листва, а вверху светит солнце. Сел, протирая глаза, огляделся. Вспомнил, что произошло вчера. В первый миг не поверил себе, осмотрелся еще раз. Убедился, что мертвеца на крыше нет, и вскочил.

Куда он делся?! Может, опять начал дергаться да свалился ненароком в дыру?

Но на полу барака мертвеца не оказалось, и вообще, как выяснилось при дневном свете, там не было ничего, кроме остатков двухъярусных кроватей да какого–то неопределенного мусора по углам.

Я представил, как ночью мертвяк ковыляет ко мне, спящему, склоняется надо мной и заглядывает в лицо своими темными глазами, и содрогнулся.

Хлебнув из фляги, сквозь дыру спрыгнул в барак. Осмотр его ничего не дал – там не сохранилось ни одной вещи, способной хоть что–то сказать о мире и времени, куда я попал.

Покрепче затянув пряжку ремня и проверив, в порядке ли самострел, я выбрался из здания и быстро пошел между деревьями. Впереди показался двухэтажный кирпичный дом с выбитыми окнами, перед ним была растрескавшаяся бетонная площадка, где росли кусты и трава. Темные окна без стекол, осколки шифера на крыше, большая табличка над дверным проемом без створок. Я заспешил вперед, надеясь прочесть надпись и хоть что–то понять, но, увидев, что буквы начисто стерлись, замедлил шаг.

А потом и вовсе остановился, когда понял, что левая половина здания заросла уже знакомой серой коркой.

– Твою мать… – пробормотал я растерянно.

Такая же корка, как на гибридах и на лице мертвяка с крыши. Она частично покрывала площадку, взбиралась по стене до самой крыши. Корка была и на оконных рамах. Я подозревал, что внутри тоже все затянуто ею.

Она казалась немного темнее и более влажной, чем та, что я видел раньше. Словно жирная плесень, облепившая бетон и кирпич, дерево оконных рам и разбитый шифер крыши.

И траву справа от здания.

Если задуматься – не видел ли я темные лоснящиеся пятна на стволах и земле по дороге от барака? И в бараке на полу, где они почти сливались с бетоном? Просто там плесени было меньше, а здесь начиналась область, почти целиком захваченная ею.

Вдруг возникло ощущение, что я сплю… нет, не сплю, я все еще в эксперименте! Ничего не закончилось, откуда–то с неба за мной наблюдают, и я должен запоминать все странные вещи, происходящие вокруг, чтобы потом описать это доктору Губерту и его ассистентам.

Я мотнул головой. И понял, что возле дома под деревом сидит человек.

Подходить вплотную я не рискнул, остановился метрах в десяти. Незнакомец напоминал того, с крыши, но был в ботинках, а не в сапогах, да и куртка немного другая. Он сидел, привалившись спиной к дереву. Ствол над ним, плечи и голову незнакомца покрывала все та же плесень, лежащая толстым влажным пластом, который изгибался, переходя с дерева на человеческое тело – из–за этого казалось, что они составляют одно целое, вот почему я не сразу его заметил.

Дальше на затянутой плесенью поляне лежал еще один человек. Потом из зарослей появился третий – он прошел между заплесневелыми деревьями, дергаясь из стороны в сторону, то откидываясь назад, то накреняясь вперед, едва не падая, но все же каким–то образом сохраняя равновесие, размахивая скрюченными руками и качая головой.

Глаза его были темно–карими, почти черными. Даже отсюда я разглядел, что голова, лицо и шея сплошь затянуты плесенью.

Наверное, звери с разноцветными глазами прячутся где–то в глубине этой омертвелой области. Что, если изменение сыпи сопровождает обострение неведомой болезни и в конечном счете усиление паралича? Может, люди для меня не опасны?

Проверять я, конечно, не стал и пошел в другом направлении.

На то, чтобы миновать густые заросли вокруг здания, смахивающего на солдатскую столовую, и еще два барака потребовалось много времени – двигаться пришлось по сложной траектории, обходя захваченные плесенью участки.

Что бы там ни было, я окончательно убедился: это именно военная база, и она много лет как брошена. Судя по растрескавшемуся бетону, проросшим сквозь трещины в асфальте кустам и другим приметам – очень много лет. Скорее уж десятилетий…

По краю базы протянулась ограда из покосившихся бетонных плит. Некоторые попа́дали, и сквозь широкую прореху я выглянул наружу.

База занимала вершину пологого холма, взгляду открылись поросший травой склон и земляная дорога внизу. За ней поле, бурьян с кривыми деревцами, роща, а еще дальше – железнодорожный мост через сухое русло, заросшее кустарником.

Было жарко, по высокому синему небу ползло одинокое облако.

Я оглядел бетонные панели по сторонам от прорехи. Одну покрывали пятна плесени, другая вроде чистая. Я забрался на нее, сунув самострел в кобуру. Балансируя, кое–как выпрямился во весь рост.

Нигде снаружи плесени не было видно, она покрывала лишь вершину холма, во всяком случае, с этой стороны. Такое впечатление, что и другие склоны чистые, то есть зараженная область вполне четко очерчена.

В мире, раскинувшемся вокруг, было нечто одновременно и знакомое, и чуждое мне. Казалось, я попал куда–то в российскую глубинку, но все же присутствовало в окружающем что–то непривычное. А еще от этого с виду безмятежного пейзажа веяло опасностью.

Может, эксперимент и правда не закончился? Может, вилка, которой я откинул защелку, радужный купол, накрывший площадку, и расколовшая мир трещина привиделись мне? То есть это были галлюцинации, вызванные переходом в… конечную среду?

Или вокруг – виртуальная реальность, а я лежу на пластиковой плите, подключенный к компьютеру, который засылает прямо в мозг картины того, что кажется мне реальностью?

В училище мы много тренировались на боевых симуляторах, надев шлемы и сенсорные костюмы. Может эксперимент доктора Губерта быть связанным с виртуальной реальностью? Или все же вокруг нечто другое?

И как, черт побери, определить, что вокруг? Если имитация идеальная – как найти в ней червоточину? Дверцу, ход наружу ?

Что там Губерт говорил про кодовое слово, пароль?.. Я ущипнул себя за щеку, подергал за нос, поморгал и произнес:

– Вечность. Вечность!

Хотя это было глупо, но я почти ожидал, что окружающее растает, сменившись словами, сложенными из огромных букв:

НАСТРОЙКИ

УПРАВЛЕНИЕ

СОЗДАТЕЛИ

ВЫХОД

Конечно, ничего такого не произошло. Может, Губерт имел в виду, что пароль нужно произнести в подходящий момент? Или в определенном месте? Или речь шла вообще о другом? Он вроде упомянул, что это просто кодовое слово для всех участников эксперимента…

Что мне надо сделать? Главное: определить, где я нахожусь, и найти путь из этого места.

Подул теплый ветер, я пригнулся, ухватившись за торчащую вверх арматуру, и тогда снизу донесся шум мотора.

Он усиливался. Я сел на ограде спиной к базе, свесив ноги. Из–за рощи на дорогу под склоном холма выкатила необычная машина.

Она напоминала помесь грузовика–дальнобойщика и древнего паровоза. Из трубы над кабиной валил темный дым. Кузов покрывали клепаные листы железа, между ними были просветы для узких окошек, закрытых ставенками. Наверху – круглый люк.

Я соскочил с ограды и побежал по склону, размахивая руками.

Мотор загудел громче, машина поехала быстрее. Изза поворота вылетели два черных мотоцикла.

Перемахнув неглубокую канаву, я выскочил на дорогу.

Раздался выстрел, над одним мотоциклом взлетело облачко дыма, и фургон качнулся. Пуля, кажется, попала в колесо – он накренился, сворачивая к обочине, водитель попытался вывернуть в другую сторону, машина снова качнулась.

Я отскочил назад. Железные ставенки на двух окошках откинулись, наружу высунулись стволы, один повернулся ко мне, другой – в сторону догоняющих мотоциклов. Щелкнули выстрелы, и рядом со мной свистнула пуля.

Фургон несся по самому краю дороги. Стрелявшему в мотоциклы повезло больше – он попал в водителя. Откинувшись назад, тот толкнул человека за спиной, и оба свалились на землю. Мотоцикл, проехав еще немного, упал.

Боковые колеса фургона сорвались в придорожную канаву, машина накренилась, взвыл мотор, и с тяжелым лязгом она перевернулась на бок.

Второй мотоцикл несся прямо на меня. На нем сидели двое бородачей с ружьями, одетые в длинные черные рубахи и брюки–галифе. Второй поднял оружие над плечом водителя и выстрелил. Я присел, пуля пролетела над головой. Когда мотоцикл пронесся мимо, я вскинул самострел и вдавил спусковой крючок.

Ствол у самострела был слишком короткий для такого патрона, порох не успевал сгореть полностью. Оружие грохнуло так, что заложило уши. Отдача бросила меня на землю, из ствола плеснулся язык огня, и дробь изрешетила бок обернувшегося стрелка.

Часть ее досталась водителю. Руль свернуло набок, мотоцикл занесло, и на полном ходу он врезался в днище грузовика.

Наступившая после этого тишина показалась оглушающей. Кулаками я протер глаза от пыли, поднял самострел и медленно зашагал к машине, перезаряжая его.

Один мотоцикл валялся посреди дороги, другой дымил возле фургона. Искрила свеча, выпавшая из гнезда, переднее колесо отлетело, рулевая вилка погнулась, кожаное сиденье валялось в стороне. Бачок от столкновения мог треснуть, как бы горючка не взорвалась… Я остановился. Двое в черном неподвижно лежали рядом с мотоциклом. Наверняка оба мертвы, не выживают после такого выстрела и такого удара.

А что с людьми в фургоне? Там как минимум трое – водитель и те, что палили из кузова. Я обошел машину. Раздался скрежет, потом удар, на землю свалилась сорванная с петель крышка люка. Из машины на четвереньках выполз человек. Выпрямился…

Темные волосы, смуглое лицо с восточными чертами, ссадина на лбу. Худая, среднего роста. Совсем девчонка – лет пятнадцать, наверное. А может, и больше, иногда трудно разобрать.

На девушке были кожаные штаны, жилетка, короткий брезентовый плащ с капюшоном и сапоги.

Она с натугой подняла длинноствольное ружье и попыталась выстрелить в меня. Ружье клацнуло – то ли разряжено, то ли патрон перекосило.

– Эй, эй, стоп! – сказал я, вскинув самострел. – Погоди! Я не…

– Не подходи! – крикнула девушка, пятясь. – Ты… симбиот… Не подходи!

– Но я…

– Ты был в некрозе! Не подходи, я сказала! Ты заразишь меня!

Вскочив, она бросилась за фургон, и я побежал следом, чтобы девчонка не успела схватить оружие мотоциклистов.

Из–за машины донесся вскрик.

Выяснилось, что один из бородачей жив. Незаметно пробравшись за кабину, он сбил девушку с ног, вывернул ей руку за спину и схватил за волосы. Когда я оказался там, она стояла на коленях, выгнувшись, запрокинув голову. Хрипя и дергаясь, пыталась вырваться.

Я медленно пошел к ним. Стрелять нельзя, дробь накроет обоих. Длинная, почти до колен, черная рубаха бородача, похожая на обрезанную рясу, порвалась на груди и плече, из ссадины на лбу текла кровь, во рту не хватало зуба. На шее висела железная цепь с амулетом. Вроде распятие, но крест напоминает скорее букву «Х», да и распятая фигура не похожа на человеческую.

Слегка присев, бородач сильнее отогнул назад голову пленницы и стал поворачиваться так, чтобы девушка оставалась между нами. Она застонала от боли.

– Именем Ордена, наемник! – произнес он хрипло. – Уходи! Ты что, не понимаешь, с кем связался?!

В его голосе были гнев и возмущение. Я приближался, не опуская оружия. Что этот мужик способен сделать? Ствола у него не видно, значит, я смогу подойти вплотную… Бородач тоже понял это – и толкнул девушку на меня.

Я отскочил, она растянулась на траве. Прыгнувший вперед бородач ударил меня по руке короткой дубинкой, которую прятал в рукаве. Самострел громыхнул, но ствол качнулся в сторону, и дробь попала в лежащий на боку фургон.

Стволом самострела я ударил бородача в живот, бросил оружие, широко развел руки и врезал противнику ладонями по ушам.

Говорят, при достаточной силе такой удар разрывает барабанные перепонки, хотя мне подобное никогда не удавалось. В любом случае даром это не проходит. Бородач застонал, разинув рот, из глаз брызнули слезы. Я рубанул его ребром ладони сбоку по шее и тут же костяшками пальцев – в кадык. Раздалось чавканье, будто камень упал в густую грязь, и тихий хруст. Из широких волосатых ноздрей плеснулась кровь, струйка потекла изо рта в темную бороду. Здоровяк упал навзничь.

Я отступил, тяжело дыша. Повернулся, услышав щелчок.

Девушка лежала на боку, целилась в меня из моего же самострела и раз за разом вдавливала спусковой крючок.

– Эй, подруга… – начал я, шагнув к ней. – Я ж тебя спас, а ты…

– Не подходи! Не подходи! – Она все еще пыталась выстрелить.

Я схватил самострел за ствол. Девушка ахнула, отдернув руки, на спине поползла от меня. Медленно шагая следом, я перезарядил оружие.

– Не подходи! – повторяла она почти в истерике. Большие светлые глаза наполнял ужас. – Ты… Некроз…

– Да что за некроз такой?! – не выдержал я. – О чем ты? Я ничем не болен, что ты несешь!

– Ты спустился оттуда, я видела в бойницу! – Она ткнула пальцем вбок, и я повернул голову.

Фургон лежал вдоль дороги, над бортом виднелся пологий холм. Внезапно я понял, что он отличается цветом от всего окружающего ландшафта – словно пятно темной жирной грязи посреди серого, в желтых и зеленых разводах, покрывала.

Когда я перевел взгляд обратно на девушку, она, привстав, взмахнула длинной кривой палкой, которую нашла в траве, и врезала ею мне по плечу.

Я покачнулся. Палка треснула и сломалась.

– Ну ты вообще охренела! – Я сунул самострел за ремень, сграбастал ее и поднял на руки. Она задергалась, голова откинулась назад, смертельный ужас исказил лицо – девчонка и вправду боялась меня, очень боялась. На лице к тому же было омерзение, словно я какая–то опасная ядовитая мокрица.

– Слушай, подруга! – рявкнул я. – Я не болен ничем! Все нормально, успокойся! Ну! Или прекращай дергаться, или я тебя свяжу!

Она замерла, уставившись мне в глаза. Наверное, только сейчас увидела, что они обычные.

– Отпусти меня!

– Ладно, ладно! Но ты веди себя нормально, иначе сделаю, как сказал.

Я поставил девчонку на землю, попятился, чтобы не поворачиваться к ней спиной, к бородатому, присел над ним, пощупал шею. Мертв. Я не собирался убивать его, просто в тот момент все очень быстро произошло и сработали рефлексы. Ситуация из тех, про которые я говорил генералу на допросе: если не ты, так тебя… А этот мужик явно хотел разделаться с нами обоими. Со мной так уж точно. Как он меня назвал… наемник? Наемник! Это что – судьба такая? Почему бородач не сказал «прохожий», «путник» или хотя бы просто «бродяга»? Почему именно «наемник»?

– Ты долго был в пятне? – спросила девушка, и я поднял голову.

Она поправляла одежду, настороженно разглядывая меня.

– В каком еще пятне?

– Да в том, что этот холм накрыло! Оно старое?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Я… не местный.

– Твое имя?

Я хотел ответить «Егор», но что–то будто подтолкнуло изнутри, и с языка сорвалось:

– Разин.

– Разин… – повторила она. – А я – Юна. Юна Гало.

– Это что еще за имечко? – удивился я.

Девчонка гордо вскинула голову:

– Думай, что говоришь! Я из Меха–Корпа!

– Да мне–то что? – Я зашагал в обход фургона, чтобы осмотреть тела других преследователей. Наверняка все трое мертвы – этот, последний, сидел на мотоцикле позади водителя, которого подстрелили из бойницы фургона, и его просто сбросило на дорогу, а вот остальным точно конец.

Так и оказалось. Я быстро вернулся обратно и увидел, что Юна Гало, забравшись на кабину, пытается открыть дверцу.

– Ты наемник? – спросила она.

– С чего ты взяла?

Она повела подбородком в сторону бородача.

– По повадкам видно. Хотя не обычный, кого попало такому не обучают… Если бы в Механической Корпорации состоял, я бы тебя знала. Значит, или бывший солдат из Замка Омега, или тебя долго натаскивали в какой–то бригаде охотников за головами.

Я полез на кабину, не обращая внимания на то, что девушка отстранилась – она все еще старалась не касаться меня, – присел над дверцей, широко расставив ноги, вцепился в ручку, поднатужился и распахнул ее.

Что ответить? До сих пор непонятно, что вокруг – то есть какое это время и какое место , – но моя история будеть выглядеть фантастической в любом месте и времени. Можно соврать, что у меня амнезия после ранения, память отшибло… Но это сразу даст девчонке преимущество надо мной. Потому стоит пока прикидываться, что я все понимаю. До поры это будет удаваться, ну а дальше, когда она меня раскусит, стану действовать по обстоятельствам. Главное – тянуть время подольше, сбивая ее с толку.

Я ответил:

– Не имеет значения, откуда я. Кто за вами гнался?

– Как – кто? – удивилась она. – Сам не видишь? Монахи.

Усевшись на краю дверного проема, я свесил в кабину ноги, нагнулся и заглянул внутрь.

– Ясно, что монахи. Я имею в виду: почему они гнались? Что им от вас надо?

Водитель был мертв – когда фургон перевернулся, ему размозжило голову о боковую стойку. Интересно, почему лобовое стекло не разбилось от удара? Я потрогал его, и оно прогнулось под пальцами. Оказалось, что там не стекло, а какая–то пленка, покрытая составом вроде лака.

Заметив кобуру с ремешком, висящую на крюке под рулевым колесом, я спрыгнул в кабину, взял оружие и полез обратно.

– За этими монахами едут другие, – сказала Юна Гало. – Скоро здесь будут. Надо уходить.

– Так почему они гонятся за тобой? – повторил я, выбираясь на кабину.

– Не твое дело, наемник. Слушай, что это за странная одежда на тебе? Это же пластмасса? Где ты такой комбинезон нашел, в развалинах?

Спрыгнув на землю, я пошел вдоль фургона. В кобуре оказался револьвер, чем–то напоминавший «кольт» времен Дикого Запада. Я переломил ствол, тронул капсюли, торчавшие из барабана. На патронах не было маркировки, обычной штамповки завода–изготовителя, – они явно кустарного производства.

Защелкнув ствол, я вытянул руку, прицелился… А неплохая штука. Вес что надо, рукоять удобно лежит в руке…

– Кто в кузове? – спросил я, опустив револьвер. – Вас там минимум двое было.

– Михай, мой слуга, но он тоже мертв. – Она произнесла это равнодушно, будто Михаю на роду было написано отдать жизнь за свою хозяйку. – Монах попал в него сквозь бойницу. Наемник, ты меня слышал? Надо побыстрее уходить отсюда.

Я застегнул пояс, сунул в кобуру револьвер.

Мне надоел ее командирский тон – не знаю, кем была Юна Гало, но она явно привыкла помыкать людьми, а еще привыкла, чтобы ее слушались беспрекословно. И мне это не нравилось. Я полез в люк, бросив через плечо:

– Ну так уходи. И не приказывай мне что делать, ясно?

К полу, ставшему теперь стеной, были прикручены две железные лавки, лежанка и шкаф. Остальное ссыпалось вниз – посуда, пара сундуков… и тело седого мужчины с дырой в голове.

Я поднял ружье Михая. Оглядевшись, раскрыл один сундук – там лежала одежда, за ним второй, где оказалась всякая снедь: хлеб, нанизанные на веревочку куски вяленого мяса, банка с какой–то приправой, две большие тыквенные фляги, что–то еще… Банка была разбита, и в кузове запахло так, что я чихнул.

Стало темнее – в люке появилась голова девушки.

– Наемник! – позвала она.

Я повесил за спину ружье, прицепил к поясу подсумок с патронами и стал перекладывать еду из сундука в котомку, которую нашел в нем же.

– Что?

– Я благодарю тебя, – произнесла Юна Гало сухо. – Я должна была сразу поблагодарить тебя, но слишком растерялась. Ты спас мне жизнь. Теперь нам надо уходить отсюда. Если останешься, монахи будут пытать тебя, чтобы узнать, куда пошла я, а потом убьют.

Пожав плечами, я выпрямился, закинул котомку за спину и полез наружу. Юна шагнула в сторону.

– Сколько их еще сюда едет?

– Я точно знаю про самоход вроде этого и два «тевтонца». Возможно, их больше.

Значит, самоходами здесь называют такие фургоны… А «тевтонцы»? Уточнять я, конечно, не стал. Сжимая в руках ружье монаха, девушка смотрела на дорогу. Не оборачиваясь, сказала:

– Я богата, наемник. Хорошо заплачу тебе. Не знаю, могу ли тебе доверять, но… Я нанимаю тебя. Пять золотых. Два вперед, три – когда дойдем до места. Ты будешь сопровождать меня и охранять. А теперь идем, монахи вот–вот будут здесь! Пока ты был внутри, я осмотрела мотоциклетки. Они сломаны, придется идти пешком. – Она показала в сторону моста над пересохшим руслом.

– С чего ты взяла, что я соглашусь охранять тебя? – спросил я.

– Но ты же наемник! А я – дочь Тимерлана Гало!

– А мне что с того?

– Ты… но ты… – Юна задохнулась от гнева. Тряхнув головой, хотела что–то сказать, но передумала. Достала из кармана серебристую заколку и стала укладывать свои темные волосы.

Покопавшись в котомке, я сорвал с веревочки кусок вяленого мяса, понюхал, откусил и стал жевать. Сильно перченое, но вкусное… Впрочем, сейчас мне показалось бы вкусным все что угодно. Покончив с первым куском, я принялся за второй; достал флягу, открыл и понюхал – обычная вода. Сделал несколько глотков.

Юна Гало вытащила из–за пояса серый берет и надела поверх собранных в узел волос.

– Пять золотых – это серьезные деньги, – сказала она холодно.

– А монахи – серьезные ребята. Ты это и без меня знаешь.

– Сколько ты хочешь? Или вообще не согласен? Думаешь просто ограбить фургон?.. Ограбить меня?

– Нет, – ответил я с набитым ртом. – Тебя я грабить не собираюсь. Но…

– Молчи! – Она вскинула руку, и я прислушался. Издалека доносился гул двигателей, пока что едва различимый.

– Надо уходить отсюда, наемник! Ты поможешь мне или нет? Сколько ты хочешь?

Я прикинул варианты. За спиной висели ружье Михая и котомка с едой, на поясе – самострел и револьвер, у меня была вода и патроны, в фургоне нашелся нож. Положение явно получше, чем полчаса назад, когда я бродил по какому–то странному холму с неказистым самострелом в руках. И все же я понятия не имел, где нахожусь и что вокруг. А с этой девчонкой… По крайней мере, я буду постепенно вытягивать из нее новые сведения про окружающее, осваиваться. Пока что надо держаться ее, а потом решу, что делать.

– Семь золотых, – сказала Юна Гало, с тревогой глядя поверх моего плеча на поворот дороги. – Семь, Разин! За эти деньги можно купить ферму!

– Ну хорошо, – решил наконец я. – Три вперед.

Она схватила меня за плечо и потянула прочь от фургона, в сторону моста. На ходу вытащила из–под куртки кошель, достала три большие круглые монеты и сунула мне в руку.

– Быстрее, наемник! Надо уйти за мост, пока они не появились. Дальше Кевок и Серая Гарь, они не будут знать, куда мы свернули…

– Но куда мы идем? – перебил я, продираясь вслед за Юной Гало сквозь заросли бурьяна. – Куда тебе надо попасть, в конце концов?

– В Москву, – сказала она.

Глава 6

Жалким зрелищем был этот мост – рельсы проржавели, шпалы сгнили, между ними нанесло земли, откуда проросли трава с кустами.

Перед тем как ступить на него, мы не сговариваясь оглянулись. К перевернутому фургону подъехал другой, черный, рядом стояли две приземистые машины, похожие на багги, только гораздо больше.

– Сейчас они разберутся, что к чему, и поедут сюда. – Юна шагнула на мост и остановилась.

– В чем дело? – спросил я.

– Будь осторожен. Достань оружие, охраняй меня! Для чего я тебя наняла?

Я окинул взглядом пустой мост.

– Там никого нет, идем.

– Мне говорили, такие мосты часто выбирают… то есть под ними живут… – Она замолчала.

– Тролли, что ли?

– Что такое «тролли»?

Юна все еще стояла на месте, и я зашагал вперед, потянув ее за рукав:

– Идем, говорю.

– Не трогай меня, наемник! – отчеканила девчонка, отдернув руку. – Не прикасайся ко мне, если я не прикажу! Ты понял?!

Я пошел дальше, не оборачиваясь. Юна Гало догнала меня и вдруг ударила кулаком между лопаток. Схватила за воротник, рванув, выкрикнула:

– Ты слышал, что я сказала?! Смотри на меня! Я плачу тебе, и чтобы ты не смел прикасаться…

Я развернулся, оттолкнув ее, она споткнулась о шпалу и едва не уселась между рельсами.

– Слушай, подруга! – Я достал две монеты и швырнул ей под ноги. – Мне плевать, кто у тебя стоит за спиной и чья ты там дочь. Одну монету оставляю себе, за то что спас тебя на дороге. Теперь катись куда хочешь. – И зашагал дальше.

За спиной было тихо. Заметив тело, лежащее в зарослях на краю моста, я вытащил револьвер.

Я был уверен, что там лежит мертвый человек, и не ошибся. То есть наполовину не ошибся – он таки был мертвый. Но только это оказался не человек.

Я раздвинул кусты и стволом револьвера осторожно повернул бугристую, поросшую короткой темной шерстью башку. Существо, одетое лишь в подпоясанные веревкой короткие штаны из мешковины, напоминало обезьяну. В розовом морщинистом лице уродливо соединялись человеческие и звериные черты, отчего выглядело оно жутковато. Из левой половины груди торчала загнутая крюком арматура – должно быть, конец ее, глубоко ушедший в тело, хорошо заточен. Другой конец был обмотан веревкой, поверх шли аккуратные витки проволоки.

В правой руке существо сжимало конец длинной берцовой кости. Человеческой.

Скрипнул гравий, над ухом раздалось дыхание. Помедлив, я протянул в сторону руку. Спустя несколько секунд ощутил на ладони холод металла и сжал пальцы. Сунув две монеты в карман, встал.

– Это мутант, не мутафаг, – тихо сказала Юна Гало. – Его убили кетчеры, такими штуками они любят пользоваться.

– Кто такие… – начал я и замолчал.

– Что? – спросила она после паузы. Я не отвечал, и девушка добавила: – Идем, монахи уже, наверное, сюда едут.

Мы сошли с моста. Вдоль этого берега тянулись холмы, от русла отходила тропа, едва заметная среди зарослей и густой травы.

– Ты бывал в этих местах? – спросила Юна Гало, и я покачал головой. – Откуда ты?

Помедлив, я сказал первое, что пришло в голову:

– С побережья.

– Откуда? – Она явно не поняла. – С какого еще… А, с берега Донной пустыни? С горы Крым или с Моста? Вроде больше там нигде не живут.

Быстро шагая, я сделал неопределенный жест. Пусть думает что хочет. Хотя странно звучит – «гора Крым». Что это значит, как полуостров мог стать горой?

Наверно, это все же виртуал. Какая–то большая локация, и программисты с дизайнерами, или кто там еще создает такие вещи, использовали для нее привычные названия. Может, доктор Губерт исследует влияние полного погружения в искусственную реальность на человеческую психику. Здесь есть Москва, есть Крым… А еще какие–то мутафаги и кетчеры. И мутанты. И странная плесень, которая заставляет мертвецов ходить. Кажется, именно ее Юна Гало и назвала некрозом? Для чего ее ввели в виртуальную локацию? И что означало все то, что случилось, когда я встал с лежака? Может, программный сбой? Или это был способ сбить меня с толку, создать впечатление, будто что–то пошло не так, чтобы подопытный решил: он вырвался из–под контроля экспериментаторов и вокруг настоящая реальность?

Но если так, то что представляет собой некроз? Мутант – ладно, но некроз выглядел слишком уж фантастично, именно из–за него у меня впервые возникло впечатление нереальности происходящего. Для чего его ввели в локацию?

Мгновение казалось, что я понял, догадка будто скользнула по самому краю сознания… И пропала. Я даже плюнул в досаде.

Солнце клонилось к горизонту, стало прохладнее. Снова захотелось есть. Не останавливаясь, я достал кусок мяса с хлебом и посмотрел на шагающую рядом Юну.

– Будешь?

Не глядя на меня, она покачала головой. Я стал жевать, запивая водой из фляги. Шум моторов пока не доносился – монахи еще не подъехали к мосту.

Холмы скрыли русло пересохшей реки, мы шли дальше. Дорога впереди раздваивалась: один рукав, более широкий и хорошо утоптанный, вел влево, к большому полю, другой – едва заметная извилистая тропа – вправо, туда, где виднелась роща.

– За полем слева Кевок. – Юна остановилась. – Он далеко. А справа Серая Гарь, она ближе. Кевок просто городок посреди Пустоши, а Гарь находится на старой свалке. Надо решить, куда дальше.

– Зачем идти в одно из этих мест, если монахи и там, и там могут найти нас? И потом, они ведь могут разделиться… Значит, опасно и в Кевоке, и в этой Гари. Надо заночевать где–то еще.

Она посмотрела на меня как на идиота:

– Что ты говоришь? Мы же на северо–востоке Пустоши! Это днем здесь только панцирники ходят да мутанты вроде того, который на мосту. А ночью и ползуны из холмовейников вылезают, и гиены горбатые появляются, и ежи… Да тут в каждой норе мутафаг сидит! Ночью, без сендера, только вдвоем… Нет, надо туда, где люди.

Я чуть было не спросил, что такое «сендер», но вовремя прикусил язык.

– Ну хорошо, так куда нам лучше повернуть?

Юна задумалась.

– Ну, Кевок больше, более обжитой, там даже радиостанция есть… – Она вскинула голову. – Точно! У них же передатчик, причем мощный. Монахи смогут связаться со своими. Поговорят с каким–нибудь форпостом, и им пришлют подмогу. А в Серой Гари передатчика нет.

– Значит, от Кевока надо держаться подальше, – решил я, но затем покачал головой. – Хотя нет, если он больше, то нам в нем будет легче спрятаться.

Она возразила:

– С чего ты взял? Что та́м, что та́м… Нас увидят при въезде в город, и если монахи следом войдут, то быстро узнают, где мы. В таких местах незнакомцы всегда на виду.

– Значит, идем в Серую Гарь. – Я зашагал по узкой тропке, ведущей вправо. – Расскажешь о ней по дороге.

Холмы остались позади, мы приближались к роще, на краю которой дорога обрывалась. Возле тропки высился холм, покрытый кривыми наростами, словно большими бородавками. Он состоял из глины и камней, а еще из кусков шифера, железного лома, досок и колотых кирпичей. Проходя мимо, я искоса, чтобы не показывать любопытства, разглядывал его. Девчонка произнесла одно слово: «холмовейник»… Это он и есть, что ли? Если так, то внутри живут те самые ползуны, которые, по ее словам, выбираются только по ночам.

Роща с виду казалась неопасной, но что, если в ней прячется стая гибридов вроде тех, с холма? Решив, что туда лучше не соваться, я зашагал в обход, и Юна Гало поспешила следом.

– Ты была в этих местах раньше? – спросил я.

Она покачала головой:

– Никогда. Просто, когда мы уже собрались ехать в Москву, я заставила Михая все рассказать о поселках, мимо которых будем проезжать. Он был следопытом, здесь много сезонов бродил. Он мне про Гарь и про Кевок рассказал.

– А кто там управляет?

– В Гари? Да никто. Просто люди живут…

– Но почему они именно там поселились?

– Как это почему? Иногда ты задаешь такие странные вопросы, наемник… Потому что в том месте водяная скважина. Воду нашли несколько сезонов назад, и вокруг сразу возник поселок. В Гари живут всякие бродяги, разорившиеся фермеры, старатели. Там у них огороды вокруг, а воду они продают проезжим.

Я остановился, завидев пересекающую наш путь цепочку следов. Непонятно, что за зверь их оставил, но он явно большой и тяжелый. Может, это тварь той же породы, что и та, погнавшаяся за стаей гибридов прошлой ночью, когда я сидел на крыше казармы?

– Странно, – сказала Юна. – Следы вроде как у маниса. Откуда здесь манис, они же на юге только живут? Если он в той роще прячется, может напасть на нас. Идем быстрее.

Я молча зашагал дальше. Манис… Наверное, мне еще долго предстоит слышать незнакомые слова, которыми местные называют всяких необычных тварей.

Солнце успело сползти к горизонту, когда мы обошли рощу. За ней открылась низина, полная всякого хлама. В небо торчал подъемный кран со сломанной стрелой, вокруг лежали цистерны, контейнеры, горы металлолома, битых кирпичей и треснувших строительных плит. В окошке кабины крановщика мелькнул силуэт, и я спросил:

– А они не начнут по нам с ходу палить?

– Нет. Вдруг мы хотим купить у них воду.

– Тогда могут попробовать ограбить, как только войдем.

– Ты что, боишься? – Юна покосилась на меня. – Ты же наемник.

– Дело не в том, боюсь или нет. Надо знать, чего ждать от них.

– Да того же, чего ждать от неудачников из любого другого поселка на Пустоши! Ты бывал в них тыщу раз! Это все трусливые хорьки, они укусят тебя, если ты слабый, и разбегутся с визгом, если показать им силу… У тебя вид что надо, наемник. Оружием обвешан, нож на ремне, морда зверская, комбинезон какой–то непонятный. Вот и шагай смело – никто тебя не тронет.

Слова ее не очень–то убедили меня, но я решил пока что не доставать оружия, чтобы не пугать лишний раз «хорьков». Они могут и разбежаться с визгом, как утверждала Юна Гало, а могут наброситься из–за угла… то есть выстрелить по нам откуда–нибудь с вершины мусорного холма.

Мы вошли на свалку. Подъемный кран высился над всей округой, теперь я хорошо видел человека, высунувшегося из окна кабинки с ружьем в руках. Он следил за нами, но оружие не поднимал. Одет во что–то бледно–рыжее, на голове желтая косынка, стянутая узлом сзади. Когда мы почти миновали кран, дозорный громко свистнул. Спустя несколько секунд донесся ответный свист.

Жара спала, но за день солнце успело разогреть свалку, и над холмами курились испарения. Пахло горелой резиной, гнилью и мазутом.

Впереди показались стоящие вплотную большие картонные коробки с криво прорезанными окошками. Сверху лежала черная от дегтя и машинного масла ветошь – что–то вроде соломы на крыше сельского дома. У последней коробки боковины не было, рядом на листе жести сидел, сложив ноги по–турецки, полуголый оборванец. Над всклокоченными волосами его вилась жужжащая стайка мух.

– Просто идем дальше, – сказала Юна Гало. – Не обращай внимания на эти отбросы.

– Вижу, сердце твое полно жалости и сострадания к ближним, – заметил я.

Оборванец смотрел на нас мутными глазами. Когда мы поравнялись с ним, он привстал, простер в нашу сторону руку, будто хотел предупредить о чем–то, но так ничего и не сказал – плюхнулся обратно на жесть. Я приостановился, но Юна решительно шла дальше. Человек, встав на четвереньки, полез в свой картонный дом.

За штабелем растрескавшихся бетонных плит горел костер, по сторонам его стояли рогатины, на них висела толстая ржавая пружина, прогнувшаяся под весом котла. В нем что–то булькало – съедобное, судя по запаху, хотя я бы не рискнул снять пробу. Рядом на перевернутых ведрах, на камнях или просто на корточках сидели люди, мало отличавшиеся от первого обитателя Гари, который попался нам на глаза. Женщина с черным от копоти лицом, забравшись на горку битых кирпичей, огромным половником зачерпнула из котла варево и стала нюхать, шумно втягивая ноздрями воздух.

При нашем появлении все повернули головы, а женщина едва не свалилась с кирпичей и выпустила половник, который с хлюпаньем упал в котел. Выругавшись, она спрыгнула на землю и уставилась на нас, уперев руки в бока. На ней был короткий халат и ватные штаны, из–за пояса торчала обмотанная тряпьем рукоять.

– Эй, вы! – хрипло крикнула женщина, вытащила мясницкий тесак и потрясла им.

– Идем, идем, – поторопила меня Юна. – Не останавливайся и не обращай на них внимания.

– Стойте! – прозвучало сзади, но девушка не обернулась.

Люди пялились нам вслед, пока мы не миновали остов экскаватора, в ковше которого спал человек, и машина не скрыла нас от компании вокруг костра. Дальше был ряд автомобилей без колес, стоящих на столбиках из кирпичей. Между холмами за ними раскинулись огороды. На кривых грядках зеленели кустики и хилые, нездорового вида побеги, подвязанные тряпками и проволокой к торчащим из земли палкам.

За следующим холмом открылась обширная земляная площадка, на краю которой стояла единственная в этом месте постройка, отдаленно напоминающая нормальный дом. Первый этаж – каркас из сваренных труб и решеток вместо стен, а второй дощатый, с квадратами неровно выпиленных окон и балконом. Там на высоком табурете сидел человек в широкополой шляпе, с винтовкой в руках.

Наверное, это место служило в Серой Гари центральной площадью. У дома между машинами с открытыми кузовами прохаживались люди, все в рыжей коже и с банданами на головах. Ближе к нам стояла водяная колонка, окруженная чугунной оградой с калиткой, висящей на одной петле.

Оглядевшись, Юна решительно пошла через площадь, и я сказал:

– Стой.

– Может, договоримся, чтоб нас подвезли…

– Подожди!

Она быстро шла вперед, не оглядываясь.

Сделав несколько шагов, я остановился. Повторил:

– Юна, стой.

Она упорно шагала к гостинице. Человек на балконе выпрямился во весь рост – даже отсюда было видно, что он здоровый, как медведь, – и потряс винтовкой. Она тоже была здоровенной да к тому же с оптическим прицелом, непривычно длинным и широким.

Люди у машин пошли навстречу Юне, еще несколько показались по сторонам площади.

Я достал револьвер, и здоровяк на балконе, вскинув винтовку, выстрелил. Пуля ударила в землю у моих ног.

– Медленно–медленно положи его! – крикнул он.

– Я из Меха–Корпа! – звонко прокричала Юна, быстро шагая через площадь. – Хочу нанять вас!

Вот стерва! Пришлось мне положить револьвер. Когда выпрямился, откуда–то сбоку выпрыгнул босой парень в закатанных до колен штанах из мягкой кожи и расстегнутой рубахе. Волосы на его голове были собраны панковским гребнем, да еще и выкрашены в темно–красный, почти черный цвет. Из гребня, будто иглы, торчали заточенные куски арматуры и обломки лезвий. На поясе висели цепи с грузилами на концах, в руке была загнутая крюком арматура с заточенным концом. Я сорвал ремень ружья с плеча, а он ударил меня своей железякой, целя в голову – хорошо, что не острым концом. Палец сам собой вдавил спусковой крючок, и пуля улетела куда–то в сторону. Панк замахнулся вновь, и тогда я врезал ему прикладом по впалому животу.

Сипло выдохнув, он согнулся пополам. Сзади раздался топот. Юна Гало прокричала:

– Я дочь Тимерлана Гало! Кетчеры, я хочу нанять вас! Эй, ты! Ты главарь? Я из Корпорации, слышишь?!

Здоровяк с балкона зычно выкрикнул:

– Не трогать ее! Этого – не убивать, обоих в дом!

Бросив ружье, я выхватил из кобуры самострел. Сразу трое в рыжей коже подскочили ко мне, одного я встретил ударом кулака в лицо, на второго наставил оружие, но третий вмазал арматурным крюком по стволу, и дробь ушла в землю. На меня навалились со всех сторон, я отшвырнул одного противника, коленом наподдал под дых другому, а после меня перетянули железякой по плечам и сделали подсечку.

Топот и крики раздавались со всех сторон. Сбросив с себя кетчера, я вскочил, и рядом вновь появился панк с цепями на поясе. Гребень на голове содрогается, глаза выпучены, лицо совсем безумное. Он рванул цепи, закрепленные на короткой рукояти, но я двумя ударами сбил его с ног.

А потом, получив прикладом по затылку, сам упал сверху.

Глава 7

Меня разоружили, втащили в дом, который Юна назвала гостиницей, и бросили на земляной пол первого этажа.

Когда перед глазами перестали кружиться красные точки и звон в ушах стих, я сел. Вытер рукавом кровь под носом, потрогал ребра, подбородок. Огляделся.

Вечерний свет лился сквозь решетчатые стены, снаружи на мусорном холме маячила фигура часового. Всей мебели на первом этаже – приземистый стол, то есть лист ребристого железа, положенный на столбы из камней, несколько колченогих табуретов да лавка. На столе стояли бутылки, миски и стаканы.

Двое кетчеров, втащившие меня сюда, отошли к лестнице на второй этаж. На поясах висели самострелы, у одного в руках была дубинка, у другого тесак. Раздались шаги, и в комнату ввалился панк. Он гримасничал и часто облизывал губы. Глаза блестели, будто парень ширнулся какой–то наркотой. При виде меня панк ощерился, снял с ремня свои цепи и стал медленно приближаться, покачивая ими. Оружие напоминало плеткумногохвостку: короткая рукоять, с нее свисают четыре цепочки, на конце каждой грузило – шипастый шарик, ребристый брусок металла, клубок из спаянных крючков, кубик с острыми гранями.

Панк шел, безумно улыбаясь, качая своей цеповой плетью, а я сидел и глядел на него.

В дверной проем за спиной панка втолкнули Юну Гало, следом вошли двое кетчеров. Один после знакомства со мной хромал. На плече другого, несшего керосиновую лампу, висело ружье, которое раньше было у девчонки.

– Эй ты, не трогай его! – крикнула она.

Панк, не обращая на нее внимания, шел ко мне.

– Ты слышал? Не трогай наемника!

– Пасть заткни! – прошипел он, не оборачиваясь.

Я прикинул, что надо будет откатиться вбок, когда панк ударит, схватить его за запястье и рвануть на себя, прикрываясь его телом от выстрелов тех двоих, что стоят у лестницы… Хотя ведь теперь в помещении появились еще двое, они с другой стороны, и шансов у меня нет…

Раздались тяжелые шаги, лестница скрипнула, и по ней спустился здоровяк с балкона.

– Ну, что тут у нас?

Этот парень напоминал атлета из цирка. На две головы выше меня и гораздо шире в плечах, ноги в огромных сапогах с отворотами как колонны. Небритый подбородок выпирает вперед, нос большой и горбатый, а лоб совсем низкий. Сдвинув на затылок широкополую шляпу, он спросил:

– Ты вправду дочь Тимерлана?

Здоровяк держал винтовку с оптическим прицелом, то есть закрепленной на стволе алюминиевой трубкой. Внутри, наверно, пара линз… Неужто такая штука действительно может помочь при стрельбе на дальние расстояния? Хотя ведь положил он пулю аккуратно мне между ступней.

– Он мой отец, – подтвердила Юна. – Знаешь, что будет, если со мной что–то случится?

– Ну, думаю, из Арзамаса пришлют три сотни сабель и они перебьют здесь всех.

– Правильно!

– Только откуда в Арзамасе узнают про меня и моих парней, если я прямо сейчас пристрелю тебя и скажу закопать в мусоре?

– Местные видели нас. Когда отец пришлет людей, кто–нибудь расскажет…

Здоровяк сплюнул.

– Да мы перебьем их всех – вот будет потеха охотиться за вонючками по свалке, а?

Кетчеры согласно загомонили в ответ. Главарь поглядел на меня и ухмыльнулся:

– А это, стало быть, сын Тимерлана Гало? Где ему папаша такой комбез раздобыл? Из пластмассы!

– Нет, он просто наемник, – сказала Юна. – Я знакома с ним всего полдня.

– То есть он не нужен тебе?

Она молчала.

– Он не нужен тебе, он не нужен нам… – пророкотал главарь кетчеров. – Он никому не нужен. И он побил Сипа. Скажи, Сип, больно было? Я видел с балкона, как он тебе вмазал…

Панк в ответ что–то прошептал, злобно пялясь на меня.

– Стало быть, – продолжал здоровяк, – можно пустить этого парнягу в расход без лишних слов.

Он пошел ко мне, на огромных сапогах его тихо забряцали шпоры. Здоровяк пнул меня подошвой в грудь, и я повалился бы на спину, но успел вцепиться в его ногу, вывернул стопу и дернул.

Чтоб не упасть, он ухватился за плечо стоящего рядом Сипа.

– Как ты посмел к Бурносу прикоснуться?! – заорал тот и, подскочив ближе, замахнулся своей цеповой плетью.

Я отклонился, и удар вышел скользящий, хотя шипастый шарик распорол пластик комбеза на плече и глубоко порезал кожу. Сип нырнул вперед, и торчащие из гребня на его голове лезвия оцарапали мне щеку – еще немного, и я остался бы без глаза.

Отпрянув, панк замахнулся опять, но главарь оттолкнул его. Бурнос вроде едва коснулся Сипа, однако тот врезался плечом в решетку так, что с потолка посыпалась труха.

– Бурнос! – прошипел он. – Дай мне…

– Стой на месте, – велел главарь и направил ствол снайперской винтовки мне в грудь.

– Убьешь его – тебе же хуже будет, – сказала Юна Гало.

Бурнос замер, помедлил и вдруг широко улыбнулся:

– Ну, красава, ты знаешь, что сказать в нужный момент! – Не опуская винтовку, он кинул взгляд через плечо. – И чё это значит? С чего мне хуже будет?

– Я встретила его, когда он вышел из пятна, – сказала Юна. – Это было еще в полдень. И он до сих пор не болен, видишь? Он выжил в некрозе. Не заразился. А теперь подумай, как ты сможешь использовать его.

* * *

– Тут за пустырем пятно некрозное есть. – Присев на краю ямы, Бурнос смотрел на меня сквозь решетку. – Там когда–то Надим Тесак жил. У него в хибаре стволов немерено. Но накрыло хибару его – и всё, и нема Надима! Пару раз видали, как он там ходил, дергался, весь в коросте. Потом пропал… может, в доме у себя лежит, сгнил уже. А стволы до сих пор внутри. Вот ты нам их и принесешь, парняга. – Настроение у главаря кетчеров было, судя по всему, отменное, отчего он стал разговорчивым. – Думаешь, не знаю, о чем щас думаешь? Знаю! Но пятно там небольшое, ты из него никуда не денешься, мы вокруг будем. Заляжем и целиться в тебя станем, ничего не сделаешь. И еще на цепь тебя посадим, на длинную, с ошейником, чтоб чуть что – назад выволочь. Да и монеты у Надима в подполе наверняка заныканы. Некроз к железу не липнет, так что они до сих пор целехоньки, и ты мне их, значит, доставишь. А потом мы тебя еще…

– Оружие у Надима, выходит, целиком железное было? – перебил я. – Интересно, хочу посмотреть.

Он озадаченно спросил:

– Чё?

– Ты говоришь – некроз только железо не трогает. Но хочешь, чтоб я оружие Надима принес. А оружие из чего? Ствол там, затвор… А приклад? А ложе? Они ж деревянные, Бурнос.

Он покрутил головой, почесал выступающий вперед подбородок и заключил:

– Соображаешь, наемник. Ну, вообще, некроз не только железо, он и еще кое–что, говорят… Стекло там… Не, точно, пропало Надимово оружие! Ладно, не важно, монеты все одно нам доставишь. А потом мы тебя в другие места свезем. Говорят, некроз на Пустошь наступает, пятен все больше. Будешь хорошо работать – буду тебя кормить и почти не бить, сечешь?

Я покачал головой:

– Ты меня не заставишь на себя пахать, Бурнос.

Он засмеялся:

– Заставлю. Ты не знаешь еще, на чё Сип наш способен. Он, понимаешь… – главарь кетчеров доверительно склонился ниже, упершись руками в прутья решетки, – людей мучить оченно любит. Такой от нрав у мальца. Как–то фермера одного покалечил, кожу с него… Мои уже говорят: «Сип, добей его, чё он орет, спать же мешает», а этот садюга… Три дня фермер орал. И ты орать будешь, тем паче зол он на тебя. Слезами кровавыми умоешься, шкуру он с тебя живьем снимать станет, суставы дробить… Сам умолять меня начнешь, чтоб пустил в пятно, работать позволил и от Сипа защитил. Ну ладно, парняга, до утра тут сиди, а потом решим, чё да как.

Он встал, шагнул прочь, и тогда я сказал:

– А ты ей поверил, да, Бурнос?

Главарь вновь показался над краем ямы.

– Чё? – подозрительно спросил он.

– Девке поверил, что она дочка Тимерлана?

– А почему бы мне ей не поверить?

– Ну ты наивняк, кетчер! – Я насмешливо смотрел на него. – Да ты на нее глянь: шлюха обычная. И вот такая вот – дочь самого́ Тимерлана?

Я понятия не имел, кто такой этот Тимерлан, то есть ясно было, что он главарь Меха–Корпа, но что это за Меха–Корп, я не ведал, а раз так, то не знал ничего и про Тимерлана. Но надо было что–то делать, а других путей, кроме как сбить кетчера с толку, пока что не наблюдалось.

– Одета нормально, – возразил он, – говорит умно́, шлюхи дорожные так не болтают складно. Главное, деньги у нее есть. Откуда у шлюхи деньги? Врешь, наемник.

Я поднял руку, собираясь покрутить пальцем у виска, но сообразил, что для Бурноса этот жест может оказаться бессмысленным – вдруг здесь так никто не делает? – и сплюнул на дно ямы.

– Болтает складно, потому что любовник у нее из этих… Короче, лекарь он был, ученый сильно. Книжки всякие читал, в науках соображал, а она с ним жила. Ты знаешь, что такое «науки», Бурнос? Сам подумай: ну откуда дочка самого́ Тимерлана здесь возьмется? Как она попала на эту свалку вашу? С каким–то наемником, без охраны, без ничего…

– А ты мне, значит, объяснишь щас? – прищурился он.

– Объясню, – уверенно сказал я. – Уже объяснил: она шлюха обычная. Последний год с одним лекарем богатым жила…

– Чё? – перебил кетчер.

Я быстро повторил про себя только что произнесенные слова. Что не так? Слово «лекарь» ему знакомо, а больше вроде ничего такого…

– Чего это ты щас сказал, наемник? Что это за… этот… гог?

– Год… – Тут я слегка растерялся. У них что, вообще другое исчисление времени?

– Да, вот оно. Чё оно такое?

– Ну… Так в местах, откуда я, время меряют.

– А откуда ты?

– С побережья.

– Откуда? С какого еще по–бе–режья? Ты дурман–травы, часом, не курил сёдня с утра, парняга? Такое несешь… И хочешь, чтоб я тебе верил?

Решив, что единственное спасение для меня сейчас – решительность, я заявил:

– Хочу – не хочу, а главное, что правду говорю. Юна последний… последнее время с богатым лекарем жила. Потом мы с ней сошлись. Я всякими разными делами промышлял… На мутафагов охотился, ну и другими. И мы ее любовника грабанули. Хотели только денежки унести ночью, но так вышло, что убили его. Проснулся старик не вовремя, пришлось мне его пристукнуть. В ту же ночь ушли, сам понимаешь: оставаться после такого нельзя было. В Москву пошли. То есть сначала ехали, потом шли… А когда она вас увидала – решила предать меня. И тебя потом так же предаст. Она та еще стерва, Юна моя. Понял, кетчер?

Несколько мгновений он смотрел на меня, потом развернулся и ушел.

* * *

Солнце село, в яме стало темно, но вскоре наверху зажгли факелы, и отблески огня упали на отвесные земляные стены. Яма эта находилась сразу за большим мусорным холмом позади двухэтажного дома. Я слышал приглушенные голоса кетчеров и обитателей Серой Гари, треск факелов, даже тихий скрип лавок и звон посуды, доносящиеся из дома.

Приподнявшись на цыпочках, я вытянул руки – до накрывающей яму решетки всего ничего, если подпрыгну, ухвачусь за прутья… Но что дальше? Углы решетки приварены к железным столбам, врытым в землю, ее не поднять. Ближе к краю – люк, закрытый на засов с большим висячим замко́м. Отсюда я смогу дотянуться до него, если повисну на одной руке, а вторую просуну между толстыми квадратными прутьями, только толку от этого никакого…

Факел загудел на ветру, в яме стало светлее, и на фоне неба возникла голова с гребнем волос, украшенным лезвиями и заточенными кусками арматуры.

Сип присел на краю ямы с факелом в одной руке и цеповой плетью в другой и стал покачивать ею. Грузила на концах зазвенели, залязгали, ударяя по прутьям.

Я уселся на дне, поджав ноги, привалился спиной к стенке. Сип наблюдал за мной. Глаза, поблескивающие в свете факела красным, напоминали звериные.

Раздались шаги, и на краю ямы появился Бурнос.

– Паскуда! – выдохнул он. – Мутафага тебе в задницу, наемник… Сбрехал мне! Девчонка печать Корпорации показала! И свиток… Я–то читать не умею, но Манок наш в грамоте соображает! Она из Меха–Корпа, точно это! И она нам все объяснила… Ты на самоход ее напал, убил охранников, ее саму хотел продать в бордель в Кевоке, да с пути сбился! Ну, паскуда, радуйся, что неохота мне щас в яму лезть… Утром тебя отделаю – в пятно на карачках поползешь, понял?!

Он отскочил и снова появился на краю ямы с большим камнем в руке. Замахнулся. Я нырнул вперед, и камень врезался в землю, едва не задев мою спину.

– Сип, сторожи! – приказал Бурнос. – Вниз не вздумай лезть! Сам видел: наемник махаться горазд. И девка говорит, он двоих ее людей голыми руками положил, третьему башку с самострела разнес. Я знаю, тебе его цепями погладить своими хочется, но чтоб здесь сидел! Ты понял? – Он схватил Сипа за шиворот, притянул к себе и выдохнул в лицо: – Понял, спрашиваю?!

Панк что–то прошипел в ответ.

– Вот так! – сказал Бурнос, оттолкнул его от себя и ушел.

Стало тихо, только факел гудел на ветру. За день яма успела нагреться на солнце, но теперь земля быстро отдавала тепло – становилось прохладно.

Сип принялся расхаживать вокруг, потом исчез из поля зрения. Я опять сел, размышляя, что делать дальше. Закрыл глаза, но тут словно что–то подтолкнуло изнутри. Поднял голову – и вскочил, уставившись вверх.

В темном небе одна за другой гасли звезды. Что–то огромное летело над редкими облаками.

Я подпрыгнул, вцепившись в прутья, подтянулся и приник лицом к решетке, пожирая глазами… что? Ничего подобного я не видел никогда.

Одно ясно: эта штука округлой формы и оченьочень большая. Но из чего она сделана? На железо вроде не похоже. Слишком высоко и слишком темно, невозможно определить. Все же, наверное, какой–то металл…

Я не мог понять, есть ли на дне объекта выступы и впадины или поверхность гладкая. Не мог разобрать, какого он размера и на какой высоте движется. Я вообще ничего не мог понять! Этот летающий остров полностью выпадал из всей картины окружающего, которая очень медленно, нехотя начала складываться в моей голове. Он будто прилетел сюда откуда–то совсем из другого места…

И вдруг я понял, что уже видел нечто подобное.

Точно! Когда после начала эксперимента попытался сойти с площадки, пространство расколола трещина, и в трещине этой показался остров наподобие того, что парил сейчас над редкими облаками в тишине ночного неба.

Раздалось едва слышное звяканье, и я скосил глаза вправо. Сип крался к яме, занеся руку с плетью, цепи покачивались, грузила слабо постукивали одно о другое.

Я висел в том же положении, не поворачивая головы. Ступая медленно и осторожно, он подошел еще ближе и с размаху ударил.

В последний миг я сунул правую руку между прутьями, удерживая вес тела левой. Грузила лязгнули по железу в том месте, где только что были мои пальцы, а я вцепился в одну цепь и что было сил дернул.

Висел я почти на середине решетки – чтобы ударить, Сипу пришлось встать на самом краю и наклониться вперед. Запястье его было продето в темляк на рукоятке плети, и после моего рывка кетчер, потеряв равновесие, плашмя упал на прутья. Он зашипел и попытался встать, проваливаясь коленями и локтями между прутьями. Я перехлестнул цепь через его шею, сжимая ее правой рукой, левой схватился за грузило и повис, вдавливая голову кетчера в решетку.

Он шипел и плевался мне в лицо. Я качался под ним, кровь из пробитой шипами ладони бежала по предплечью. Если бы Сип лежал на спине, цепь задушила бы его, а так она лишь стиснула шейные позвонки, не позволяя ему подняться.

Упершись в прутья одной рукой, он потянулся к ремню, на котором висел нож. Я глубоко вдохнул и согнулся, рывком подняв ноги к прутьям.

Пластиковыми подошвами мокасин уперся в лицо кетчера. Он дернулся и наконец сумел вытащить нож. Повиснув вниз головой, я давил, медленно распрямляя ноги. Сип хрипел, его шея выгибалась все сильнее. Он попытался ударить, но из–за прутьев толком не смог этого сделать, клинок лишь надрезал пластик штанины.

Левая рука горела огнем, кровь стекала под рукав комбеза, к плечу. Зажмурившись, я с глухим рычанием распрямил ноги.

В шее Сипа хрустнуло, голова откинулась, едва не касаясь затылком спины между лопатками, и нож выскользнул из руки.

Опустив ноги, я свалился на дно ямы. Левая рука пульсировала болью, шипы оставили на ладони несколько рваных ран. Из таких кровь будет течь и течь, надо обязательно перетянуть запястье, но пластик для этого не годится, нужна какая–то ткань.

Перед глазами все плыло. Сип лежал на решетке, голова и руки свесились между прутьями. Я подобрал нож, сунул его в зубы, подпрыгнул и повис на правой руке. Вцепившись в прут пальцами левой, но стараясь не налегать на него ладонью, подтянулся и стал шарить по одежде панка.

Ключ нашелся в кармане штанов. Раскачивая ногами и перехватывая прутья, я добрался до люка, некоторое время тыкал ключом в железо, потом попал в скважину, отомкнул замок, откинул люк и вылез наружу.

А после этого потерял сознание – слишком много сил и крови ушло, слишком большое напряжение понадобилось.

* * *

Когда я очнулся на краю ямы, нож лежал рядом, а кровь из ладони все еще текла. Кажется, я вырубился ненадолго, прошло не больше пары минут. Я взял нож, преодолевая слабость, дополз по решетке до мертвого панка и срезал рукав с его рубахи. Заметил пристегнутую к поясу флягу, снял ее, открыл, понюхал – и полил содержимым ладонь.

Запекло так, что я едва не взвыл. Когда розовая жижа на ладони перестала пузыриться, перетянул кисть рукавом и сделал несколько глотков из фляги.

Самогон более–менее привел меня в чувство. Я обыскал труп, но ничего, кроме ножа, цеповой плети и фляжки Сип с собой не носил.

Тогда я сполз с решетки, встал на краю ямы и огляделся.

Неподалеку горел воткнутый в землю факел. Вокруг были мусорные холмы, над вершиной одного виднелась крыша двухэтажного дома, с той стороны доносились приглушенные голоса и лился тусклый свет. Я мог бы пойти туда, как–то пробраться внутрь, разделаться с часовыми и попытаться угнать одну из бандитских тачек. С виду они совсем простые, наверняка управление такое же: механическая коробка, три педали да рукоять передач. Но кетчеры услышат шум мотора, помчатся следом, а я не смогу долго петлять по ночному лабиринту – врежусь в склон холма или влечу в какую–нибудь яму, тем все и закончится.

Нет, надо уходить пешком, тихо, и надеяться на то, что Бурносу не скоро придет в голову отправить когото на смену Сипу или наведаться к яме с пленником самому.

А еще на то, что меня не сожрут ночные мутафаги, ползуны или горбатые гиены, о которых говорила Юна Гало.

Вспомнив о ней, я сплюнул. Чертова девчонка! Ведь всегда знал, что женщинам доверять нельзя, у них иначе устроены мозги, они могут выкинуть такой фокус, который нормальному мужику и в голову не придет…

Хотя в этом предательстве не было ничего необычного. Девчонка просто использовала обстоятельства в своих интересах. Кетчеры сразу бы схватили нас обоих, а так Юна стала кричать, что она из Меха–Корпа, и бандиты взялись лишь за меня. Юне это даже на руку: несколько человек защитят ее лучше, чем какой–то подозрительный наемник. Хотя бандиты тоже не лучший выход – когда они вместе покинут свалку, Бурнос в любой момент может решить, что легче дать девчонке по голове, забрать все монеты, а ее саму закопать и уехать подальше из этих мест. Но если она посулила главарю кетчеров больше монет, чем у нее есть при себе, то жадность может удержать его от этого шага…

С такими мыслями я вновь залез на решетку, подтянул Сипа к люку, стащил с него рубаху и сбросил тело вниз, а после, закрыв люк, запер замок. Если даже ктото подойдет к яме, он может решить, что человек внизу – спящий пленник, а Сип куда–то отошел… Надолго это никого не обманет, но еще немного времени я выиграю.

Рука ныла, пальцами я двигал с трудом. Хорошо хоть кровь уже не идет. Обвязав рубаху вокруг поясницы, я сунул за нее плеть, хлебнул из фляги и быстро пошел прочь от двухэтажного дома, банды кетчеров и Юны Гало.

* * *

Длинный извилистый холм отделял свалку от большого пустыря. Я притаился на вершине, разглядывая происходящее внизу. Там сновали светящиеся создания, похожие на толстых червей этак с метр длиной. Кажется, у них были ножки. Твари двигались вокруг большого черного пятна, некоторые исчезали в нем, другие выползали наружу, возникая на его неровных границах…

Наверное, это холмовейник. А светящиеся существа вокруг – ползуны. Сталкиваться с ними совсем не хотелось: даже на таком расстоянии, даже в темноте, лишь слабо разбавленной светом луны, они казались мерзкими и опасными.

Последнее вскоре подтвердилось: справа донеслись подвывание, хрип, я перевел туда взгляд – большой отряд ползунов тащил к холмовейнику кого–то живого. С первого взгляда я принял его за человека, но потом стало ясно, что это мутант вроде того, который валялся на мосту. Ползуны волокли его, окружив плотным светящимся кольцом. Не знаю, чем они удерживали тварь – вроде у них не было рук или лап, но мутант дергался и хрипел, а убежать не мог.

Он взвыл, когда ползуны подволокли его к холмовейнику. Твари исчезли, втянувшись внутрь через невидимую в темноте прореху. В последний раз донесся придушенный стон их жертвы, и все смолкло.

Я попятился, сползая со склона. Оставаться здесь было нельзя – кетчеры близко, – но идти мимо холмовейника слишком опасно, надо обогнуть его по широкой дуге. Что мне сейчас нужно? Оказаться как можно дальше от Серой Гари. Выжить в этом незнакомом и явно опасном мире. Попытаться понять, что здесь к чему – и найти выход отсюда.

Ощущение нереальности происходящего все еще не оставляло меня, иногда накатывало чувство, будто все это лишь большая виртуальная локация. Хотя рука ныла очень натурально, меня даже подташнивало от боли. Потрогал лоб – горячий. Очень реалистично для виртуала. Сейчас бы перевязать ладонь чистым бинтом, залив предварительно перекисью, выпить двести граммов перцовки, лечь под теплое одеяло и проспать до утра…

Над обиталищем ползунов мерцал блеклый свет. Решив, что они остались достаточно далеко в стороне, я перебрался через мусорный холм и побежал по пустырю, стараясь не наступать на битый кирпич, огибая торчащие из земли железяки. Иногда под ногами хлюпала грязь, потом стали попадаться автомобильные покрышки и остовы машин.

На краю пустыря я остановился, услышав шорох впереди.

Там росла небольшая роща, и между деревьями ктото стоял. Я остановился, сжимая нож. Луна как раз вышла из–за облака, и свет ее блеснул на чешуйчатой спине.

Это был ящер размером с новорожденного теленка, с толстым хвостом и плоской башкой на длинной шее. Нагнувшись к земле, он громко чавкал, пожирая чтото, лежащее между деревьями.

Не подобная ли тварь бросилась за стаей гибридов у казармы? А следы, которые мы видели позже возле рощи?.. Как же тогда сказала Юна Гало… Да – манис. Может, эти манисы предпочитают жить в местах, где растут деревья, в таких вот рощицах? Интересно, чем они питаются?

Пока что он не видел меня. Надо обогнуть рощу и идти дальше, чтобы к утру оставить как можно большее расстояние между собой и свалкой.

Шагнув в сторону, я наступил на сухую ветку. Она треснула, и манис поднял голову.

Инструктор в Казахстане рассказывал нам, что у ящеров и подобных им существ иначе устроены мышцы, поэтому они способны на мгновенный всплеск энергии, очень быстрый рывок – это и произошло сейчас. Он понесся на меня, будто снаряд из пушки. Я вырвал плеть из–под завязанной на пояснице рубахи Сипа и ударил что было сил в тот миг, когда манис был уже прямо передо мной. В свете луны мелькнули раскрытая пасть с раздвоенным языком, кривые короткие ноги, бешено топчущие землю, – и все четыре грузила врезались ящеру в голову.

Пронзительно шипя, ослепленный ударом манис сшиб меня с ног. Плеть вырвало из руки, нога твари гулко стукнула в землю возле моего уха, лицо засыпало землей, и он умчался прочь. Отплевываясь, я перевернулся и встал на четвереньки. Ящер несся к свалке, извивался длинный хвост, лязгали цепи – грузила все еще сидели в его башке.

От боли в руке я едва понимал, что происходит. Встал и побрел к роще, держась за грудь, в которую ящер врезался плоской башкой. Сердце бешено колотилось, ныли ребра, ночной мир качался и плыл вокруг. Вспомнив, что оставил позади нож, я вернулся, подобрал его, едва не упав при этом, и опять побрел к роще.

Когда сзади донесся приглушенный гул, я оглянулся. Далеко–далеко над мусорными холмами свалки мерцал свет. Яркий луч взметнулся к небу, мигнул и погас. Донесся приглушенный взрыв, потом выстрелы. Некоторое время я пытался понять – это одиночные звучат так часто или там стреляют из автомата?.. Нет, слишком длинная очередь, получается, работает пулемет… У кетчеров такого оружия вроде не было. Может, это монахи? Напали на Серую Гарь, а бандиты отбиваются?

Если так – хорошо. Теперь им будет не до меня, ни тем, ни другим, даже если монахи каким–то образом узнали про наемника, который помог Юне Гало на дороге.

Вскоре я остановился под деревом с раздвоенным толстым стволом. Оно напоминало дуб, хотя ветви его были закручены спиралями. Тоже, наверное, мутант. Дерево–мутант. Все в этом мире не такое, как надо. Куда я, в конце концов, попал, мутафага вам всем в задницу?!

Покряхтывая от боли в ладони, я полез на дерево. Первая развилка находилась слишком близко к земле, но выше один из стволов снова раздваивался. Грудь уже почти не болела, но дрожали руки, я плохо видел – глаза застилала пелена. Только бы долезть и успеть привязаться…

Я успел, но едва–едва. Усевшись в пологой развилке между стволами, вонзил в дерево нож, стащил с поясницы рубаху Сипа, обернул вокруг ствола и стянул узлом на своем боку. Завязал второй узел, третий. Хотел вытащить нож и воткнуть повыше, чтобы не порезаться, когда окончательно вырублюсь, но не смог. Откинулся назад, привалившись плечом к стволу, – и после этого потерял сознание.

Глава 8

Рокотал двигатель. Совсем рядом бахнул выстрел. За ним второй.

Я понял, что сижу, наклонившись вперед и едва не выскальзывая из развилки, и от падения меня удерживает лишь натянувшаяся рубаха. Голова склонилась на грудь, руки свисали между колен. Левая по–прежнему болела. Было прохладно. Едва рассвело – серенький, какой–то жиденький свет проникал под веки.

Внизу гудел мотор, что–то часто стучало по основанию дуба. Я не шевелился, соображая: нож воткнут в ствол слева, значит, правой рукой я могу легко вырвать его и с ходу прыгнуть на того, кто стрелял… Нет, не могу, ведь я привязан. И привязан надежно – сам же вчера постарался. И выскользнуть из–под рубахи тоже не выйдет… Тогда так: выдерну из ствола нож, полосну по узлам и потом уж прыгну…

Прозвучал голос Юны Гало:

– Я видела, ты моргал. Хватит притворяться, Разин. Да сдохнешь ты или нет?!

Я поднял голову. Под дубом на боку лежал манис, с морды его свешивался обрывок цепи – шипастое грузило все еще сидело в глазнице, брюхо было разворочено пулями. Он бил хвостом по дереву и дергал кривыми ногами. Из разинутой пасти торчали кривые клыки очень внушительного размера.

Рядом стояла Юна Гало с хаудой в руках. Так называл короткие двуствольные обрезы англичанин–инструктор в нашем лагере на Тургайском плато. В стороне между деревьями виднелась приземистая машина с открытым кузовом и большими черными колесами.

Девушка подняла ко мне осунувшееся лицо.

– Манис хотел тебя сожрать. Не понимаю, откуда он здесь взялся? Я живых манисов видела только в Арзамасе, в загоне у наших охотников. Они же далеко на юге живут, в Донной пустыне, сюда раньше не забредали. Опасные твари. Слышишь, Разин? Он встал передними лапами на дерево и тянул шею. Схватил бы тебя клыками за ступни… Видишь, какие у него клыки?

– Вижу, – сказал я и стал развязывать рубаху.

Юна выглядела плохо – волосы растрепались, под глазами круги. На щеке царапина, правый рукав рубахи наполовину оторван. Взявшись за нож, я перевел взгляд на машину – на сиденье лежала брезентовая куртка, рядом винтовка с алюминиевой трубкой оптического прицела.

– Монахи? – спросил я, выдергивая нож.

Юна кивнула. Манис ударил хвостом в последний раз и затих.

– Посреди ночи напали, – пояснила девушка. – Бурнос этот, идиот полный, когда увидел, что Сип мертв, а ты пропал… Сип его брат вроде. Был. Бурнос решил тебя ночью искать. Я говорила: утра надо ждать, и вообще, зачем тебе этот наемник, но он… Мы сели в машины, и только выехали, как напали монахи. Их немного было – наверное, разделились, половина в Кевок поехала, половина в Гарь. Поэтому они сначала выжидали в темноте – не знали, сколько людей у Бурноса. А как мы поехали, начали стрелять. Бурноса первого и пристрелили, потом других… Я едва ноги унесла. У Бурноса весь пояс гранатами был обвешан, я стала их кидать во все стороны, потом его наружу выпихнула, за руль перепрыгнула и рванула оттуда. Чудом вырвалась, только потому что темно было.

Я бросил нож на землю и сам полез вниз. Юна Гало, помолчав, заговорила опять:

– Разин, прости меня. Я не хотела тебя предавать. Просто моя миссия… дело мое, с которым я еду, очень важное. От этого много жизней зависит. Тысячи, понимаешь? Но все равно я поступила неправильно. Это… это было недостойно дочери Тимерлана Гало. Я прошу твоего прощения и…

Спрыгнув, я шагнул к ней, схватил за шиворот, дернув так, что она привстала на цыпочки, и занес кулак. Юна Гало закрыла глаза – не взвизгнула, не попыталась отстраниться или вцепиться в мою руку, просто зажмурилась, ожидая удара. Я впервые увидел ее лицо вблизи, впервые по–настоящему рассмотрел его: узкий подбородок с родинкой, тонкие губы, едва заметный шрам у виска. Смуглая, черные брови… Отец ее, Тимерлан этот, казах, что ли? Тут явно не обошлось без восточной крови.

Она стояла неподвижно. Я был все еще зол на нее, очень зол. Но рука опустилась сама. Забрав у девчонки хауду, я поднял нож с земли и пошел к машине.

Тачка казалась совсем простым механизмом: сваренный из труб каркас, движок, колеса, бак под жестяным колпаком да примитивное управление. Вместо лобового стекла – наклонная рама, в ней натянута пленка, покрытая чем–то блестящим вроде прозрачного лака. Два сиденья, сразу за ними багажник с железными скобами, к которым ремнями прикручена большая котомка. Над массивным бампером канистра в сваренной из арматурных прутьев корзине.

Я отстегнул ремни и открыл котомку. Внутри лежали всякие припасы – вяленое мясо, хлеб, завернутые в тряпицу яблоки, пара фляжек. В одной оказалась вода, и я напился.

Подошедшая Юна присела на капот.

– Далеко этот сендер не уедет, – сказала она устало. – Горючего – всего ничего, даже до люберецких кормильцев не дотянем. А канистра пустая.

– Не дотянем? – повторил я.

– Ты поедешь со мной?

Я покачал головой.

– Бурнос забрал у меня все деньги, – произнесла девушка, помолчав. – Сказал: за охрану. Но тебе заплатят все, что я обещала. Я клянусь, Разин! Клянусь… жизнью моего отца.

– А почему не матери? – спросил я, вытаскивая из котомки мешочек с какими–то склянками.

– У меня нет матери. Вернее, я ее никогда не знала. Послушай, Разин! – Она вскочила и порывисто шагнула ко мне. – Некроз наступает на Арзамас. Через дватри дня город погибнет. Я должна попасть в Москву как можно быстрее. В Балашихе меня ждут, помоги мне добраться хотя бы туда, я прошу тебя!

Подойдя ближе, она положила ладонь мне на плечо, снизу вверх заглядывая в глаза, но я отвернулся. Стал доставать склянки из мешочка, открывать, нюхать и ставить на багажник.

– Почему? – спросила Юна.

Я пожал плечами:

– Теперь я не могу тебе доверять. То есть я и раньше не доверял, но сейчас… получается, от тебя можно ожидать вообще всего что угодно. Любого поступка. Отвернусь, а тебе что–то стукнет в голову, и ты засадишь мне пулю в затылок. Короче, иди куда тебе надо. Вернее, езжай. Я возьму часть припасов, обрез и патроны к нему. Тебе оставлю винтовку и…

– Да что ты их нюхаешь? – перебила она и забрала у меня очередную склянку. – Ты что, не знаешь, что это такое? А ну развяжи руку… Так… Чем это ты проколол? Ладно, не важно.

Юна открыла пузатую баночку, намазала оставленные на моей ладони шипами раны густой пахучей мазью, потом обмотала мне кисть чистой тряпкой. Складывая склянки обратно в мешочек, сказала:

– Я не доеду без тебя. До кормильцев, может, доберусь, но там…

– Ты говорила, тебя ждут в Балашихе.

– Да, но мне еще надо попасть туда! А теперь у меня даже нет денег, чтобы нанять кого–нибудь для охраны.

– Я не знаю этих мест. Никогда не бывал здесь. Поэтому ничем тебе не помогу.

– Это не важно! Ты умеешь драться. Драться и стрелять, мне это нужно.

Наверное, я и вправду был нужен ей. Но я совсем не был уверен в том, что раскаяние девчонки и те слова, которые она сказала перед тем, как я чуть было не ударил ее, искренни. Юна могла опять все рассчитать, как тогда, при виде кетчеров, и просто пыталась манипулировать мною.

Поэтому я покачал головой, забросил полупустую котомку на плечо и стал прилаживать ремень хауды так, чтобы она не болталась слишком низко на боку, но и не висела чересчур высоко под мышкой.

Юна Гало опустила голову, закусив губу. Кажется, в глазах ее были слезы, но я не приглядывался.

Я смотрел совсем на другое.

Она стояла боком ко мне. Правый рукав почти оторвался, воротник над плечом тоже, и в прорехе под шеей виднелась смуглая кожа.

А на коже татуировка.

Рисунок.

Человек внутри шестерни.

Точно такой же был на перстне доктора Губерта.

Глава 9

Тачка оказалась тяжела на разгон и плохо слушалась руля, двигатель тарахтел и часто кашлял, плюясь гарью из выхлопной трубы. Зато, хотя она выглядела приземистой, клиренс из–за больших колес получался высоким, да и сами колеса – будь здоров, так что проходимость у нее была приличная.

Покинув рощу, мы проехали глубокую лужу и перевалили через холм, а дальше потянулся пустырь с силуэтами зданий на горизонте.

Сидя за рулем, я размышлял над происходящим. Старые подозрения проснулись во мне. Что, если это виртуал, а человек в шестерне – знак, который подает мне Губерт, что–то вроде внутреннего пароля, который он упоминал? Вдруг по какой–то причине они потеряли возможность управлять своим виртуальным детищем и отправили меня сюда… ну как агента, чтобы я разобрался с проблемой? После подключения я должен был пройти инструктаж, но из–за системного сбоя меня сразу выбросило в эту локацию, и девушка с татуировкой – вроде программы–проводника, которую Губерт быстро инсталлировал в помощь мне?

Юна спала на соседнем сиденье с винтовкой Бурноса на коленях. Объехав торчащий из земли огрызок бетонной плиты с клубком ржавой арматуры на торце, я поморщился. Бред! Драка с Сипом, рана, боль в руке, манис, врезавшийся башкой мне в грудь… все слишком реально. Ни в какой виртуальной локации невозможно такое.

Хотя если поток сигналов идет прямо в мозг через какие–то нейрошунты, то всё, включая и боль, должно быть для меня абсолютно реальным. В том–то и дело: если это прямое подключение к зрительному, слуховому, обонятельному и прочим центрам, у меня нет возможности отличить, реальность вокруг или нет. Потому что в мозг поступают такие же сигналы, как если бы я видел обычные вещи в физическом мире, ощущал их, слышал звуки и чувствовал запахи. Ведь все это точно так же создает сигналы в мозгу. Я помню, как мы тренировались на летных симуляторах – без всякого «прямого подключения» возникала очень плотная иллюзия, все внутри екало и обрывалось, если машина падала, а от перегрузки сердце начинало громко стучать, разгоняя кровь… И этих эффектов в нашем лагере добивались лишь с помощью телешлема и сенсорного костюма не самой последней модели, что уж говорить о более сложных технологиях…

Я окинул взглядом пустырь. Какая–то Матрица, сто мутафагов вам в зад!

Одно я теперь понимал хорошо: мне ни за что нельзя упускать из вида Юну Гало. Что бы там ни было, она – мой ключ к дверце, за которой спрятана разгадка происходящего. У меня было четкое, ясное ощущение: если мы почему–либо расстанемся, если я потеряю ее, то никогда ни в чем не разберусь. Буду бродить между свалками и пустырями, населенными кетчерами и бродягами, всяким зверьем, мутафагами, ящерами, пока в один прекрасный день кто–то не подстрелит меня или не отгрызет мне башку.

Не отводя взгляда от пустыря впереди, я нащупал фляжку между сиденьями, зубами сорвал колпачок, выплюнул его и сделал несколько глотков самогона.

– Рука еще болит? – сонно спросила Юна. – Сильно?

Я снова отхлебнул. Самогон был крепкий – в голове зашумело. Наплевать, тут нет гаишников и камер слежения.

– Возьми, – сказал я, не поворачивая головы.

Юна взяла у меня фляжку, сделала маленький глоток, нашла колпачок под ногами, завинтила ее и положила обратно. И снова откинулась на спинку сиденья, устало закрыв глаза.

Я с подозрением покосился на девушку. Что, если она все знает? Знает тайну этой реальности, причину моего появления здесь, знает, кто я на самом деле такой…

Нет, это уже паранойя. Но откуда тогда у нее наколка с рисунком?

Утром, заметив его, я едва сдержался, чтобы не схватить Юну Гало за плечи и не вытрясти из нее правду. Удержала меня одна мысль: если это какой–то заговор, то она просто соврет мне, а возможности проверить ее слова у меня нет. Действовать следовало осторожно, и лишь позже, согласившись охранять ее дальше и уже садясь в машину, я невзначай спросил про наколку. Девушка удивилась, потерла кожу у основания шеи и сказала, что татуировка у нее с детства. А потом нахмурилась и добавила:

– Странно, теперь, когда ты спросил, я подумала… Ведь я несколько раз пыталась узнать у отца, откуда она взялась и что значит этот рисунок, но он всегда переводил разговор на другое.

Тимерлан. Тимерлан Гало, глава Меха–Корпа, то есть Механической Корпорации. Их база в Арзамасе, а мы сейчас между Арзамасом и Москвой. Мысленно представив себе географическую карту, я вспомнил, что гдето в этом районе находятся Владимир, Муром, Рязань… И Ока? Ведь к юго–востоку от Москвы протекает Ока. Или мы ближе к столице?

Или Ока пересохла?

Возможно, то русло с железнодорожным мостом – все, что осталось от Оки?

Я вел машину дальше через болотистые пустыри, объезжая рощи и остатки строений. Может, мне соврать Юне Гало, что после некроза я ничего не помню? Не помню даже, как забрел на тот холм? Чтобы она рассказала мне все про этот мир…

Нет, пока что я не настолько доверял ей. Мне казалось, что сегодня она не врала и была искренней, когда просила прощения, но если девчонка поймет, как мало я понимаю в происходящем, то сможет крутить мною как захочет.

Иногда машина ехала по твердой земле, иногда под колесами хлюпала грязь или булькала мутная вода в лужах. Я повернул, оставляя слева большой холмовейник, который высился на крыше здания, ушедшего в землю до самых окон, и тогда Юна сказала:

– Я расскажу тебе, что происходит.

– Давно пора, – проворчал я.

Не обращая внимания на мой тон, она продолжала:

– Чтобы доверять мне, ты должен понимать, во что ввязался. Я еду в Храм, чтобы…

– Храм? – перебил я. Как и огромное тело, летевшее в небе прошлой ночью, это слово – а вернее, то, что под ним обычно подразумевают, – выпадало из общей картины бесконечных пустырей, свалок, грязных оборванцев и бандитов на примитивных тачках. Хотя ведь преследовали фургон Юны Гало какие–то монахи…

– Ну да. – Она взглянула на меня. – Почему ты удивился? Храм Ордена Чистоты.

Чтобы как–то загладить оплошность, я спросил:

– Какие дела могут быть у Меха–Корпа с Орденом?

И, как выяснилось, угадал. Юна кивнула:

– Да, наверное, это непонятно. Орден не любит нас. Но мы обещали поддержать их в борьбе с мутантами, если они согласятся помочь. Некроз окружил Арзамас, в городе заперто множество людей. Мы связались с небоходами, но пока они пришлют свои дирижабли…

Небоходы, дирижабли? Интересно, а самолеты у них есть? Надо было как–то поддержать разговор, и я сказал:

– У дирижаблей небольшая скорость.

– К тому же их просто не хватит, чтобы вывезти всех! – подхватила она. – И потом, в Арзамасе все наши лаборатории, мастерские, если некроз накроет его, Меха–Корпу конец. А Владыка дал понять, что знает, как остановить некроз. Поэтому я и еду…

– Я не понимаю двух вещей, – опять перебил я.

– Ты можешь задавать любые вопросы, Разин. Я не буду ничего скрывать.

Впереди заблестели воды озерца, затянутые радужной пленкой, через него вел широкий мосток. Направив к нему машину, я спросил:

– Почему на переговоры послали тебя? Ты…

– Я дочь Тимерлана Гало, главы Меха–Корпа!

– Но ты еще совсем молодая.

Она снова удивленно взглянула на меня. И заговорила сухо:

– Меня обучали этому с детства. Готовили к роли переговорщика. Четыре сезона назад я заключила свой первый договор с харьковскими Цехами на поставку нарезных карабинов. Теперь на всех переговорах МехаКорп представляю я. Так кому еще ехать в Москву?

– Твоему отцу. Ведь решается вопрос жизни и смерти всей Корпорации…

– Но мой отец – не переговорщик! Разин, у вас на юге как–то странно ведутся дела… Отец в Арзамасе, сейчас там слишком много всего происходит, чтобы он мог покинуть город, и к тому же он… – Юна замолчала.

Не дождавшись продолжения, я сказал:

– Ну хорошо, второй вопрос: почему за тобой гнались монахи? Если ты едешь договариваться с их Владыкой…

Я смолк, поняв, какую ошибку, возможно, допустил. Что, если этот Храм никак не связан с монахами? Может, в нем сидят какие–нибудь жрецы, а монахами тут называют особую банду…

– Я тоже не понимаю этого! – воскликнула Юна с горячностью, и я мысленно перевел дух. Девушка добавила уже спокойнее: – Они напали на нас, как только мы вылетели из Арзамаса. У нас с визитом был переговорщик от небоходов. На своем дирижабле он должен был довезти меня до Балашихи, где будет ждать Лука Стидич, посланник Владыки, а сам собирался лететь дальше в Минск и рассказать другим небоходам, что происходит в Арзамасе. Но как только дирижабль перелетел через полосу некроза, по нему открыли огонь с земли. Мы летели невысоко, дирижабль упал, появились монахи, началась стрельба. Большинство из тех, кто летел со мной, были убиты. И команда дирижабля тоже. Мы забрали самоход у какого–то торговца, который проезжал мимо. Вернее, Михай хотел просто забрать, но я заплатила… На самоходе поехали дальше, а оставшиеся в живых монахи погнались за нами. Два мотоцикла вырвались вперед, почти догнали. Тут появился ты. Наверное, остальные монахи на самоходах и сейчас едут сзади. Кетчеров на свалке было слишком мало, чтобы справиться с ними… – Замолчав, она вдруг повернулась и стала смотреть назад.

Машина съехала с мостка, и я покосился на девушку. Встав коленями на сиденье, она упиралась локтями в спинку. Иногда Юна Гало казалась зрелой и серьезной, опытной, привыкшей решать важные вопросы, а иногда взрослость будто слетала с нее… Вот как сейчас, например.

– Что там? – спросил я, кинув взгляд через плечо. Ничего интересного позади не было.

– Я вдруг подумала, что те монахи из Киева, – пробормотала она.

Не зная, что сказать на это, я молчал.

– Ведь они с москвичами… Мне говорили, что в последнее время, после того как в киевском Храме сменился Владыка, у них испортились отношения. Киевские немного другой знак носят на груди, он у них посеребрённый, а в Москве – медный. Ведь ты видел, да? Значит, это не те, к кому я еду… Но зачем киевлянам охотиться за нами?

Я спросил:

– Что конкретно Меха–Корп обещал Владыке в обмен на помощь против некроза?

– Московский Храм хочет выбить мутантов с севера Пустоши, а для этого его сил недостаточно. Монахи обратились за помощью к топливным королям, но кланы отказали… Они возьмутся за мутантов, только если те подойдут совсем близко к их скважинам и нефтяным полям. А Меха–Корп согласен помочь.

– Ты говорила, Орден с вами не очень–то дружен.

– Конечно, как и топливные кланы. Потому что в наших лабораториях делают такое… Мы единственные, кто пытается развить древнюю науку, которую до Погибели называли электроникой. Может, ты не знаешь этого, Разин, – перед Погибелью люди получали энергию не из нефти или угля, а от солнца и других источников. И топливные кланы боятся, что мы сможем возродить это ремесло. Тогда нефть упадет в цене или их скважины станут вообще не нужны. Ведь сейчас они заправляют на всей Пустоши, а так… Ну а Храм всегда выступал против техники, против наших изобретений, против всего нового. Там уверены, что именно из–за этого и наступила Погибель и теперь мутанты, порождения Нечистого, угрожают всем. Но если наша техника может помочь монахам уничтожить мутантов, они согласны поступиться принципами. Потому на переговоры пошли и они, и мы.

Погибель? Она произносила слово так, будто оно означало нечто очень важное. Я нахмурился, пытаясь сложить из того, что узнал, общую картину. Значит, помимо банд кетчеров, здесь есть как минимум четыре серьезные силы: Орден Чистоты, небоходы, топливные кланы и Меха–Корп. И все они недолюбливают друг друга. Механическая Корпорация пытается развивать электронику и технику, Орден отвечает за идеологию и пытается уничтожить мутантов. Небоходы – либо перевозчики, либо… В общем, авиация всегда была одной из решающих ударных сил в бою. Ну а топливные короли добывают нефть, перерабатывают ее в горючее, которым торгуют по всей Пустоши, и, судя по всему, не позволяют заниматься этим другим. Да, и еще Орден разделен на два Храма, московский и киевский, отношения между которыми тоже не ахти. Плюс есть еще какие–то харьковские Цеха, занимающиеся оружием… Политика! Знакомое дело, в моем мире было не лучше. Кажется, я попал в самый центр какой–то большой политической игры.

Непривычно только то, что решать такой важный вопрос послали молодую девушку, пусть даже она дочка очень важной персоны…

Голова гудела от всех этих сведений, и я задал последний вопрос:

– Так что такое есть у Храма, что может помочь вам справиться с некрозом?

Юна покачала головой:

– Я не знаю. Владыка Гест сообщит на переговорах, или Лука Стидич расскажет мне раньше, по дороге в Москву. Разин, ты проверял бак? Кажется, горючего было совсем мало. Нам надо туда, – она показала левее развалин, которые все четче проступали на горизонте.

– Что там? – спросил я.

– Разлом, что же там еще может быть? Перед ним нефтяная скважина Южного братства, рядом поселок и топливохранилище. Оттуда вдоль Ленинского тракта к Москве идет их трубопровод. В хранилище сможем заправиться и ехать дальше в Балашиху. Только у меня совсем не осталось денег.

* * *

Двигатель кашлял и бурчал, словно сердился, что его не кормят. Мы ехали не останавливаясь, на ходу поели, потом Юна предложила сменить меня за рулем, но я отказался. Рука ныла, хотя и не очень сильно – мазь из склянки хорошо заживляла, – но пальцы еще слушались плохо.

Солнце только начало клониться к горизонту, когда машина выкатилась на сильно поврежденную асфальтовую дорогу. В паре километров впереди виднелось что–то темно–серое, некоторое время я не мог понять, что это там такое, потом вспомнил слова Юны про скважину и топливохранилище… Значит, впереди нефтяное поле?

– Только бы дотянуть, – сказала она. – Может, както договоримся насчет горючего.

– Кому принадлежит этот поселок?

– Я же говорила, Южному братству. И скважина, и перерабатывающий завод.

– Богатый клан? – поинтересовался я.

И снова она взглянула на меня удивленно:

– Ну конечно. Он самый большой из топливных… Как ты можешь не знать этого?

– Не забывай, я с берега… с границы Донной пустыни. На севере Пустоши никогда не бывал и плохо понимаю, что у вас здесь к чему.

– Но про топливных королей знают все! А Южное братство торгует по всей Пустоши, даже на Крыме. Разин, чем ты занимался раньше?

– Воевал.

– За кого, где? Ты был в том ополчении, которое крымчане послали против кочевников Донной пустыни?

– Да, – кивнул я, так как не знал, что сказать еще. – Меня взяли в плен, я несколько лет… то есть много сезонов жил у кочевников. Пока не сбежал. Потому–то и плохо знаю, что здесь к чему.

– И тебя не съели? – спросила она. – Ведь все кочевники людоеды. Каннибалы, так говорят. Это правда?

– Ну, не то чтобы все–е… – протянул я.

Мы подъезжали к поселку Южного братства, окруженному оградой из глиняных кирпичей. Перед ней землю залили цементом, из которого торчали осколки бутылок и заточенные концы арматуры. По верхнему краю ограды тянулась колючая проволока.

По сторонам дороги стояли две цистерны, между ними были железные створки, над цистернами торчали стволы пулеметов.

– Лучше я сама буду говорить, – сказала Юна. – Нельзя, чтобы они догадались, кто я. Останови сендер и не выходи.

Я притормозил, не глуша двигатель. В основании цистерн были прорезаны двери – одна открылась, и наружу вышли двое с кобурами на ремнях. Юна, оставив винтовку Бурноса на сиденье, направилась к ним.

Впереди Балашиха, причем до нее, судя по словам девушки, недалеко. То есть мы в Подмосковье – и откуда здесь нефть? Юна упоминала Погибель… Это что – как Рождество Христово, некое событие, от которого они ведут отсчет? До Погибели было одно, после Погибели – другое… Может, нефть в этих местах появилась в результате какой–то катастрофы? Я читал, что иногда крупное землетрясение выдавливает ее ближе к поверхности, из–за этого доступ к большим нефтяным запасам может появиться там, где раньше его не было. Если впереди Разлом – как и многие другие слова, это Юна выделяла голосом, – то есть большая трещина, расколовшая, возможно, даже часть тектонической плиты… Ну да, тогда возможно появление нефти и в этом районе.

Юна с одним охранником осталась возле цистерны, а второй направился ко мне. Я сидел неподвижно и глядел перед собой. Он медленно обошел машину, постучал кулаком по багажнику, похлопал по котомке. Взял винтовку Бурноса, оглядев, поцокал языком и небрежно бросил обратно. Когда охранник встал перед машиной, я поднял взгляд. Он смотрел на меня насмешливо и слегка презрительно.

– Говорят, с самой Донной пустыни к нам приехал, бродяга? – отчетливо акая, спросил охранник. – Там у вас все в такой одеже ходят?

Я равнодушно отвернулся. Он постоял еще немного – я буквально физически ощущал, как в нем усиливается раздражение, – но потом его окликнули от цистерны, и охранник пошел обратно.

Вернувшаяся Юна села рядом со мной. Охранники стали открывать ворота.

– Что ты им сказала? – спросил я, заводя двигатель.

– Что я с фермы из–под Арзамаса. Некроз накрыл ее, я одна спаслась. А ты мой брат, который жил возле Донной пустыни, но недавно возвратился к нам. Прикатили сюда, просто потому что больше нам некуда податься.

Ворота со скрипом открылись, и мы въехали в поселок Южного братства.

Глава 10

Машина едва дотянула до заправки – остановилась неподалеку от железной тумбы, чихнув напоследок гарью из выхлопной трубы.

Из гнезда в тумбе торчал пистолет, от него в основание уходил шланг. С другой стороны изогнутая рукоять – наверно, ее нужно качать, чтобы полилось горючее. Из будки под навесом показался человек в брезентовом комбезе, и выпрыгнувшая наружу Юна спросила:

– Где управитель?

– А там… – заправщик стал что–то говорить, подойдя ближе к девушке и откровенно пялясь на нее.

Рядом с заправкой стояли сцепка из трех цистерн на колесах и тягач, сплошь обвешанный броней. На кабине сидел мужик с ружьем и глядел на нас. С другой стороны была котельная, из трубы поднимался столб дыма. На крыше котельной на массивных железных козлах покоились две емкости, заляпанные мазутом, с пластами застывшего дегтя на боках. От емкостей в крышу уходили толстые трубы.

Я вышел из машины, повесив хауду на плечо, и осмотрелся. Красотами архитектуры поселок нефтяников не блистал: пара длинных бараков с окошками, закрытыми пленкой, двухэтажный кирпичный дом с черножелтым флагом на крыше. На первом этаже дома была, судя по всему, столовая, оттуда доносились звон и голоса, а на втором, как я решил поначалу, комнаты для приезжих, но почему–то заправщик в ответ на вопрос про управителя показал именно в ту сторону. Может, там находится местная администрация?

Между бараками из огороженного участка торчала длинная железная труба с перекладинами лестницы, вверху вращался на ветру пропеллер. Труба, удерживаемая тросами–растяжками, покачивалась и скрипела, от основания ее жгут толстых проводов тянулся к стоящему прямо на земле железному шкафу трансформатора. Он громко гудел, сквозь решетку в верхней части вылетали искры.

Поговорив с Юной, заправщик ушел обратно в будку, где сидел еще один человек. Я снял котомку с багажника, девушка взяла ружье. Пара любопытных высунулась из окон бараков, несколько прохожих оглянулись на нас. Одевались нефтяники получше обитателей Серой Гари – оборванцев здесь не было, на людях брезентовые комбинезоны, штаны и свободные домотканые рубахи, кожаные куртки, сапоги и ботинки, шляпы.

Сразу за навесом начинался крутой склон, внизу протянулась кирпичная ограда с колючкой, над ней торчала вышка, где сидел часовой. А за оградой раскинулся нефтяной бассейн: черное, глянцево поблескивающее озеро с бурыми островками земли. На другом берегу виднелась труба, уходящая через поле, за которым били в небо факелы огня.

Сзади раздался треск, и я обернулся. Из решетки в верхней части трансформатора повалил дым. Шкаф загудел, внутри замигало, и тут же погасли прожекторы, которые включили охранники на воротах.

Распахнулось окно на втором этаже кирпичного дома, высунувшийся наружу толстомордый усатый мужик пробасил:

– Вашу мать, опять? Где Чак?!

Дверь будки под навесом открылась, и оттуда, вытирая губы, рысцой выбежал карлик в комбинезончике с подпалинами и дырой на рукаве, с железным чемоданчиком в руках. Был он около метра ростом, может, чуть больше. На бритой голове татуировка – широко раскрытый глаз внутри треугольника.

– Издеся я! – крикнул карлик фальцетом и побежал к трансформатору.

Выглянул заправщик со стаканом в руках, увидел усатого в окне и побыстрее спрятался в будку.

– Опять пьете, сволочи? Если щас не починишь – отправлю ночью в патруль на тот берег! Ты понял?!

– Понял я, понял! – завопил в ответ карлик. – Но дюймового сечения нет! Если нет его – как чинить?

Усатый показал Чаку кулак, плюнул и закрыл окно.

Но тут же, высунувшись опять, стал с подозрением разглядывать нас.

– А где Разлом? – спросил я, повернувшись к Юне.

Она махнула рукой в противоположную от нефтяного бассейна сторону.

– Стой лучше возле машины, наемник. Я пойду к управителю, попробую договориться. Наверное, это он из окна смотрит.

– Зачем тебе управитель?

– В поселках нефтяников он всеми командует, без его разрешения никто ничего не сделает. Попробую обменять винтовку на топливо.

– И сразу двинем дальше?

Она покачала головой:

– Нет смысла. Лука Стидич будет ждать нас в Балашихе только завтра к вечеру, не раньше. Лучше переночевать здесь. Завтра поедем вдоль Разлома, через переправу на Щелковском тракте доберемся до Балашихи.

– Но здесь могут появиться монахи.

– Да, а если сразу выедем, могут догнать нас прямо в пути. В поселке Южного братства им, по крайней мере, не дадут поднять стрельбу. А могут и вообще внутрь не пустить, если они вправду из Киева, а не московские.

– Давай я сам с управителем поговорю, – предложил я. – Не нравится мне его рожа.

– Нет, ты возле машины стой. Ты плохо знаешь, что здесь к чему, лучше мне. Главное, если к тебе кто–то подойдет с расспросами, не разболтай, что я из Меха–Корпа. Если они узнают, кто я такая…

– Что будет? – спросил я.

Она покачала головой:

– Один Владыка знает, что будет. Например, они могут взять меня в заложницы, чтобы потом попытаться диктовать условия отцу. Или выкуп потребовать. Или управитель может испугаться, он же только здесь король, а так – мелкая сошка… Может испугаться и с почестями нас дальше в Балашиху отправить. Охрану дать, топливо бесплатно. Но при том послать в Москву побыстрее гонца, чтоб в Цитадель Южного братства доложил обо всем. Или по радио сообщить, если оно тут есть. Короче, они ничего не должны про меня знать. Просто мы беженцы с фермы, и всё, хорошо?

– Ладно, – согласился я, – но попробуй ружье продать, а не обменять. Потому что нам нужно не только горючее, надо еще поесть. Да и переночевать хотелось бы не в тачке.

– Гостиницы тут нет, только бараки нефтяников. И почему ты все время говоришь «тачка»? Это такая маленькая тележка, в которой ломщики возят камни и всякое другое. А это, – девушка постучала по запыленному борту машины, – сендер. Автомобиль, чтобы можно было ездить даже по песку в центре Пустоши. Видишь, какие колеса?

– Просто так иногда выражаются у нас на юге, – пояснил я.

Юна направилась к двухэтажному дому. Местные, наглазевшись на нас, разошлись, усатый – скорее всего, это и был управитель – скрылся в окне, заправщик из будки не высовывался. Карлик, распахнув дверцу трансформатора, достал оттуда табуретку, залез на нее и начал копаться в проводах, что–то бубня и ругаясь тонким голосом. Железный шкаф плевался дымом, шипел и постреливал искрами.

Я взял фляги, сделал несколько глотков самогона из одной, запил водой из другой, сел на капот и стал разглядывать улицу.

Юна справилась быстро и, вернувшись, показала мне несколько монет. Одна была немного больше остальных – я взял ее, повертел в руках. Три золотых, которые у меня забрал Бурнос, я тогда так и не успел рассмотреть. На монете была неразборчивая мелкая надпись, с другой стороны отчеканен человеческий профиль, под ним распятие в виде буквы «Х», как на груди монаха.

– Не видел таких, что ли? – спросила Юна. – Это киевская гривна, она везде в ходу. Ладно, накачай дизеля, в канистру тоже залей, и идем. Спать придется в бараке, гостиницы тут нет, как я и думала.

Заправщик сказал, что машину можно оставить под навесом, взял деньги и помог мне залить горючее в бак. Потом мы поели в столовой нефтяников на первом этаже – нам выдали по миске с кукурузной кашей, хлеб и кувшин с кислым пивом, которое мне не понравилось, так что пришлось запивать ужин водой из фляжки.

Стемнело, в зале зажгли свет, но он часто мигал и в конце концов погас – вышедший из кухни дородный повар, ругая Чака, разжег масляные лампы.

Мы устали и после ужина сразу пошли в барак. Одна смена нефтяников еще не вернулась, другая еще не встала. Длинное полутемное помещение с низким потолком оглашал храп, под койками, стоящими двумя рядами вдоль стен, валялись грязные сапоги и ботинки, на лавках у кроватей лежало шмотье. Запах в помещении был соответствующий.

Тут выяснилось, что нам выделили одно место на двоих. Койки–то были широкие, но это все равно очень не понравилось Юне Гало. Она стащила одеяло, положила на пол и объявила, что мне предстоит спать там. Я сказал, что не собираюсь этого делать. Она возразила, что не собирается спать с каким–то наемником. Я ответил, что если она не хочет спать с каким–то наемником, то может выбирать любую лежанку и спать с каким–то нефтяником. И что вообще я настолько вымотался, что меня сейчас совсем не тянет к ее полудетским прелестям.

Девчонка обиделась, и дело закончилось тем, что она сама улеглась на одеяло у койки, забрав подушку. Я лег и сказал, чтоб она не дурила и перебиралась сюда. В ответ донеслось сопение – Юна то ли делала вид, что уже заснула, то ли и вправду тут же вырубилась.

Я положил хауду на узкую шаткую лавку, стащил ботинки, но комбинезон снимать не стал, лишь скинул с плеча лямки. Лег, подложив руки под голову. Левая все еще болела, но теперь особо не досаждала. Перед ужином Юна еще раз помазала мне ладонь, сменив повязку.

Закрыв глаза, я подумал о том, что надо перебрать в памяти все произошедшее за сегодня, – и провалился в сон…

И рывком сел, уставившись перед собой. А что, если некроз – это вирус? Вирус, пожирающий виртуальную локацию доктора Губерта? Вот почему меня заслали сюда – чтобы я справился с ним. Из–за вируса программы, отвечающие за поведение людей и животных, начинают сбоить, и в виртуале я вижу это как плесень, все эти странные дерганья, судороги и прочее…

В бараке было темно, одинокая лампочка под потолком не горела – карлику так и не удалось наладить трансформатор. Со всех сторон храпели нефтяники.

Повернув голову, я увидел Юну Гало. Ночью она вместе с подушкой и одеялом перебралась на койку, и теперь спала рядом, ко мне лицом. Одеялом она накрыла нас обоих. Профиль на фоне светло–серой подушки казался совсем детским и каким–то беззащитным. Ее куртка и штаны лежали на лавке рядом с хаудой, ботинки стояли на полу.

Что меня разбудило? Мысль о том, что некроз – это вирус? Но во сне не бывает связных мыслей… хотя догадка прийти могла, приснилась же, говорят, Менделееву его таблица.

В первую секунду я решил, что догадка эта гениальна и объясняет все происходящее, но теперь она не казалась мне такой уж убедительной. Скорее – нелепой.

Да и разве это она меня разбудила? Нет, тут что–то другое… Предчувствие. Хорошо знакомое мне предчувствие, которое не посещало меня с тех самых пор, как я очнулся после эксперимента.

Что–то происходит. Или вот–вот начнется. Что–то опасное.

Снаружи донесся приглушенный шум двигателя. Я слез с койки, обошел ее и сел на той стороне, где спала Юна. Натянул пластиковые мокасины. Двигатель заглох, раздались голоса. Я подошел к окну.

Отсюда виднелись край заправки, склон, сторожевая вышка, ограда и нефтяной бассейн за нею. На вышке горели сразу три лампы, в свете их я разглядел спящего часового. Над озером нефти клубился плотный туман, в лунном свете казавшийся темно–серебристым, ртутным. Он полз из глубины озера, накатывая ленивыми волнами, подбираясь все ближе к берегу.

Голоса доносились с другой стороны, и я пошел к окну в противоположной стене.

Прожекторы на воротах не работали, но по всей улице горели масляные лампы на низких столбах с крюками. Возле трансформатора на табурете сидел карлик Чак и что–то угрюмо бубнил, перебирая железяки у себя на коленях. Я посмотрел в другую сторону – у приоткрытых ворот стояли две машины, рядом – люди в брезентовых куртках. Я прищурился. Из четверых трое бородатые, но это еще ни о чем не говорило.

Донесся акающий голос охранника, который днем пытался заговорить со мной:

– Долго ехали?

– Трое суток без перерыву, – ответил человек, сидящий в одной из машин. – Здесь тихо?

В разговор вступил другой охранник:

– Ты ж знаешь, Игнат, у Разлома всегда тихо. Мутанты сюда не забредают, монахи хорошо их в том сезоне припугнули.

Нет, это не наши преследователи, а люди из Южного братства. Отвернувшись от окна, я окинул взглядом барак. Нефтяники храпели и сопели, кто–то бормотал, кто–то ворочался во сне.

Что же меня разбудило?

Юна Гало приподнялась и посмотрела на меня. Я сел на край лежанки.

– Что случилось? – шепотом спросила девушка.

– Ничего.

– Почему ты проснулся?

– Не знаю, что–то разбудило. Но снаружи вроде все нормально. Приехал кто–то.

– Приехал? – повторила она, садясь.

– Это не монахи, какие–то местные. Еще туман там…

– Тогда ложись и спи… – Она вдруг уставилась на меня: – Какой туман? Где?

– Над озером, густой такой. Странно, откуда он там? Может, сырая нефть па́рит…

Она вскочила и босиком побежала к окну. На ней была только светлая сорочка.

Взяв хауду с лавки, я пошел за Юной. Выглянув из окна, девушка тихо ахнула.

Туман успел накрыть вышку и вползал по склону. Както странно он двигался. Широкой полосой, которая грозила разделить поселок надвое так, что в одной половине останутся ворота, заправка и двухэтажный дом с парой бараков, а в другой – здание, где находимся мы, котельная и трансформатор с пригорюнившимся карликом на табурете.

Движение на вышке привлекло мое внимание, и я подался вперед, продавив лбом пленку в окне. Часовой дергался, лежа поперек дощатой площадки. Мы с Юной Гало сказали хором:

– Некроз!

Получилось громко, в углу заворочался нефтяник. На соседней койке сел другой, проворчал что–то сонно.

– Быстро одевайся, – прошептал я Юне. – Туман сейчас отрежет нас от сендера.

Девушка поспешила назад, я за ней, на ходу натягивая на плечи лямки комбеза. Нефтяник, пробормотав что–то, опять улегся, второй взял с лавки бутылку и стал гулко пить.

Пока я подпоясывался и доставал спрятанную под лежанкой котомку, Юна успела одеться. Нефтяники вроде успокоились, все опять улеглись. Мы на цыпочках подошли к двери, и тогда снаружи раздался истошный крик карлика Чака:

– Тревога! Некроз! Проснитесь, дурни!!!

* * *

Когда мы выскочили наружу, полоса низко стелившегося тумана уже разделила поселок на две половины. Свет луны будто отражался от длинного языка ртутной мглы, выползшего из нефтяного озера. Полоса расширялась, и с захваченным туманом пространством что–то происходило. Трудно описать, что именно… Мне вдруг пришло в голову необычное сравнение: пространство сворачивалось, будто прокисшее молоко.

Из бараков валили нефтяники. С другой стороны от стоящих у ворот машин к туману направились несколько человек. Ближе всех рискнул подойти высокий бородач, и я разглядел черные галифе на нем.

Монах? Выходит, это все же они. Но почему охранники разговаривали с гостями, будто они давно знакомы?

Полоса тумана, разделившая поселок на две части, быстро расширялась. Вокруг кричали, нефтяники выбегали из бараков, на ходу одеваясь. Один натолкнулся на нас, я отпихнул его плечом, другой зацепил стоящее у двери ведро и упал. Несколько человек побежали за барак. На второй половине тоже царила неразбериха.

– Как отсюда можно выехать? – спросил я, повернувшись к Юне. – Ворота остались на той стороне, есть другая дорога из поселка?

– Да, к Разлому ведет… Что ты говоришь, ведь сендер там!

– Точно, и еще там монахи. Но ты забыла кое–что…

– Монахи? – перебила она.

В этот момент тот, что стоял ближе всех к некрозу, заметил нас.

Вернее, меня–то он не знал – значит, увидел Юну. Монах закричал что–то остальным, пятясь от наступающего некроза.

– Отойди назад. За трансформатор! – велел я девушке и бросился в ртутный туман.

Сзади завопили, кто–то изумленно выругался. Как только я нырнул в некроз, свет луны померк, звуки стали более глухими, далекими. На холме с лабораторией такого не было… Наверное, это связано с тем, что здесь некроз только разрастается, а там пятно было старым.

Из–под ног с хлюпаньем взлетали влажные ошметки. Это что, молодая плесень, которая после затвердеет и станет коркой? Только бы за прошедшее время никуда не делся мой иммунитет к ней!

Когда я вынырнул с другой стороны, звуки сразу стали громче, а масляные лампы, которые из затянутой некрозом области казались размытыми блеклыми пятнами, разгорелись ярче.

Туман накрыл часть заправки, но тумба и сендер пока оставались на свободном от него месте. Ближе к воротам стояли четверо монахов, высокий бородач с ошеломленным видом показывал на меня пальцем.

Другой монах поднял ружье, но третий подбил ствол, и пуля ударила в навес над моей головой.

На бегу вскинув хауду, я выстрелил из одного ствола. Двое монахов присели, третий повалился на землю – дробь зацепила его бок.

Упав на сиденье, я рванул кольцо, от которого в панель уходил тросик. Хрипнул стартер, и двигатель завелся. Из будки, едва различимой во мгле, выбрела фигура, поковыляла к машине… Это был заправщик. Он тихо выл, запрокинув голову, качаясь, раздирал ногтями лицо. Я дал задний ход, стал разворачиваться, чтобы не сбить его, а он встал на колени и вытянул перед собой руки. Левый глаз исчез в темной пузырящейся каше, правый вращался, кожу на щеках заправщик разодрал так, что сквозь раны поблескивали зубы. И такие вещи вытворяет с людьми некроз? Ясно, почему его так боятся.

Щелкнул выстрел, пуля ударила в багажник. Монахи пытались пробить шины сендера, но почему–то не целились в меня. Я вдавил газ. Машина, выскочив из–под навеса, нырнула в ртутную мглу. Удерживая руль одной рукой, я развернулся на сиденье, и выстрелил из второго ствола.

На секунду стало темно и тихо, а после огни масляных ламп вновь засияли, крики и топот донеслись сквозь рев двигателя. Я повернул, едва не сбив двух бегущих нефтяников, проехал мимо трансформатора и ударил по тормозам. Когда машина встала, я, выпрямившись во весь рост на сиденье, крикнул:

– Юна!

Вокруг метались люди, в котельной кто–то отдавал команды. Двери ее открылись, наружу вывалились несколько человек. За полосой мглы монахи садились в свои машины и разворачивались к распахнутым воротам. Решили, наверно, объехать поселок, чтобы добраться до нас.

Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: нигде на сендере не появилась влажная плесень. Я перегнулся через борт. На колесах вроде тоже ничего. Хорошо, что полоса еще узкая, машина проскочила через нее быстро.

Но где девчонка? Выскочив из сендера, я обежал трансформатор, и тут Юна появилась из–за барака. На одном плече висел ремень с кобурой, на другом – патронташ.

– Ты где была?! – крикнул я.

– Надо было… еще оружие… – Юна, пробежав мимо, полезла в сендер. – Разин, ты прошел через некроз! Теперь я сама видела! Это… это невероятно!

Я прыгнул на водительское сиденье, включил передачу и утопил педаль. За бараками начался пожар, загудело пламя, повалил такой густой дух паленой резины, что Юна закашлялась. Когда сендер проехал мимо котельной, девушка крикнула:

– Влево давай! За тот склад!

– Откуда ты знаешь? – спросил я, поворачивая руль. – Ты же не была здесь.

– Но Разлом в той стороне!

– Ага, тока выезда там нет, – раздалось сзади.

Мы обернулись. На багажнике, держась за скобы, распластался Чак. Темный, заляпанный смазкой и мазутом комбез сливался с тусклым грязным металлом, поэтому в суматохе мы и не заметили карлика. Его не было там, когда сендер ехал через некроз, – Чак залез на багажник позже, когда я остановился, чтобы найти Юну.

– Вправо надо, – уверенно сказал карлик. – Видишь, бревна там? За них ехай. Дальше холм, потом ограда. Стена с колючкой. Она низкая, а холм высокий. Разгонишься – так и перепрыгнешь с вершины. Ну, чё пялишься на меня, человече? Ехай, ехай, там монахи эти, они ж сюда уже в обход жмут, сам видел!

Глава 11

– Та не может быть, человече, чтоб в сендере шлема не было. Ты пошукай, пошукай и найдешь.

Карлик сидел на багажнике, свесив ноги между спинками сидений, откинувшись назад и держась за скобы. Ветер бил ему в лицо, шевелил куцые белесые брови. Глаза у Чака были очень светлые, почти прозрачные, бритая голова поблескивала в лучах утреннего солнца. Разговаривал он непривычно, такого говора я тут пока ни у кого не слышал – и, судя по взглядам, которые Юна иногда бросала через плечо, она тоже.

Левое ухо Чака украшала большая золотая серьга, которую он часто теребил и дергал. На руках были шерстяные перчатки с обрезанными пальцами.

– Так что, найдете мне шлем или нет? – спросил он. – И очки. А то в морду дует сильно.

Перед Юной был приварен железный ящик вместо бардачка, и девушка, клацнув защелкой, открыла его. Пошарив внутри, вытащила свернутый кольцом резиновый шланг, моток ветоши и треугольный кусок ткани – рыжей, как банданы у кетчеров.

– Нет там ничего, – сказала она, закрывая ящик.

– Так хоть косынку мне дай, ухи прикрою!

Она швырнула назад тряпку, карлик ловко подхватил ее и стал завязывать на голове.

– Почему ты прицепился к нашему сендеру? – спросила Юна.

– Так все побежали, ну и я…

– Именно что побежали, а не стали на багажник запрыгивать. Отвечай на вопрос.

– Он от монахов хотел сбежать, – пояснил я, ведя сендер мимо заросшего травой холма.

Девушка оглянулась:

– Это правда?

Карлик, затянув узел на затылке, пожал детскими плечиками.

– Ну, правда, красава, не люблю я эти галифе с бородами. Увидал их, ну и решил – за мной приперлись…

Из поселка Юна унесла пороховой самострел, который теперь висел у нее на плече. Сняв его, девушка развернулась на сиденье. Широкий ствол ткнулся Чаку в нос.

– Еще раз так назовешь меня, – процедила она, – останешься без башки. Понял?

Я кинул взгляд через плечо. Карлик ничуть не испугался – слегка отодвинувшись назад, взялся за ствол короткими детскими пальчиками и отвел в сторону.

– Ладно, понял, – сказал он весело и вдруг подмигнул мне: – Ну, а ты чего пялишься, человече? Какая подруга у тебя боевая… Тебе говорили, девушка, что ты похожа на Юну Гало, дочку хозяина Меха–Корпа?

Опустив самострел, она уставилась на карлика.

– Потому что ты – она и есть, – заключил он.

– Откуда ты меня знаешь?

– Так а чего же, доводилось в Арзамасе бывать, там и сподобился, значит, лицезреть…

– Но я никогда… Если я выходила в город, то одевалась как все и никогда никому не говорила…

– Та я ж не в городе тебя видал, а в том домище на вершине, который вы Фортом зовете… – Карлик запнулся. – Да ладно, после разобъясню как–нибудь. Короче, рассказываю: принял я тех парней бородатых за монахов, а тут как раз этот на сендере прям из некроза вылетает. Ну от пока он тебя искал, девушка, я поглядел, что на машине плесени нет, ну и запрыгнул сзади. Слушай, человече, а ты не мутант часом? Что–то я раньше такого не видал, чтоб люди так запросто по некрозу носились.

Холм остался позади, и перед нами открылся Разлом – широкое каменистое ущелье, в котором посвистывал ветер. На другой стороне раскинулись зеленеющие поля. Далеко слева через ущелье вел бревенчатый мост, а еще дальше виднелся второй, с полукругами опорных ферм, похожий на железнодорожный.

– А от монахов ты почему убегал? – спросила Юна.

– Ну, разъешь их некроз, не люблю я этих парней! Но это ж не монахи оказались, а? Я в том поселке недавно совсем, так, временная работенка, ихний электрик от лихорадки помер… Потому я не сразу припомнил, что рожу одного из них раньше в поселке этом уже видал. Когда только приехал туда. Парень тот потом пропал куда–то, а вчера вот снова объявился, в компании. Только бороду отпустил, трудно признать.

– Так значит, это были люди из Южного братства? – поняла Юна.

– Ну, а я вам об чем толкую, девушка! Диверсанты, так их называть правильно, стало быть? Они, значит, сначала из поселка выехали, а после вслед за вами тудой взад вернулись… Они за вами гнались, верно?

– Разин, ты слышал? – спросила она. – Это были люди топливных кланов, то есть Южного братства! Диверсанты. Обычно кланы посылают их жечь чужие вышки, чтобы никто другой на Пустоши не добывал нефть. Просто в этот раз они переоделись киевскими монахами… Но зачем? Ты понимаешь, что это значит?

– Что все стало гораздо хуже. – Остановив машину, я взял хауду, лежащую между сиденьями, и вылез наружу. – Потому что до Киева далеко и у монахов здесь нет никакой поддержки. А топливные кланы в этих местах хозяева, и раз за тобой охотятся их диверсанты…

– Тут мы не сможем скрыться от них! Они в этих местах повсюду. И Балашиха принадлежит им, а там у меня встреча с Лукой…

– Ладно, надо осмотреться. – Я зашагал к холму. – Сидите на месте.

* * *

Было пасмурно и прохладно, порывами налетал ветер, с запада ползли темные тучи. Нефтяной бассейн остался далеко позади – улегшись на вершине холма, я разглядел лишь черную маслянистую лужицу. Жаль, бросили в поселке винтовку Бурноса, оптический прицел сейчас бы пригодился.

По пустырю в нашу сторону ехали три машины. Ненамного мы от них оторвались, но время осмотреться и решить, что дальше делать, пока есть.

Раздался шорох осыпавшейся земли, звук шагов, сопение, и с двух сторон от меня улеглись Юна Гало и Чак.

– Эй, человече, а как ты все же через некроз тогда прошел? – спросил он.

Голос карлика стал другим, и я повернул к нему голову. Чак смотрел на меня серьезно, взгляд прозрачных глаз был острый и внимательный. И око внутри пирамиды, вытатуированное на лбу, тоже будто смотрело на меня.

Усевшись, я схватил карлика за шиворот, и тогда он ударил меня. Костяшками пальцев саданул по почкам, отбил мою руку, сорвав со своего воротника. Это было неожиданно – я не думал, что мелкий засранец проявит такую прыть. Он попытался вмазать мне ребром ладони по шее, но я закрылся локтем, навалился на него, прижав к земле, ударил пару раз по лицу. Опять схватил за воротник и упер стволы хауды в подбородок.

– Разин! – растерялась Юна. – Зачем ты…

Чак подергался еще немного и затих. Разбитые губы быстро распухли, из носа текла кровь.

– Теперь отвечай, только говори правду, – сказал я. – Ты нам не нужен, Чак, понял? Только обуза. Поэтому, если решу, что врешь, сразу пристрелю. Откуда ты? Говори!

– А вот неправда, нужен я вам, нужен, – просипел он. – Я эти места хорошо знаю… В Балашиху вам? А как туда поедете, разумники?

– Через переправу по Щелковскому тракту, – сказала Юна.

– Дура девка! – фыркнул он. – Это ж переправа топливных королей! Они даже плату берут за проезд через нее. Если вы от них тикаете – там вас и накроют. А я знаю другое…

– Сейчас не о том речь, – встряхнул я его. – Может, ты сам шпион топливных королей. Отвечай!

– Да какие короли! С Крыма я! Слышь, человече, я тут подумал: если те парни видели, как ты через некроз бегал, так они теперь тебя уж с таким старанием искать начнут… Да за тобой все кланы московские охоту устроят! Тебя пытать будут, чтоб узнать, как ты научился по плесени шастать, они тебя…

– Ты – вор, – перебил я уверенно, и Чак затих. Прищурившись, поглядел на меня. Струйка крови стекала по щеке.

– Ну так и чё? – спросил он. – Ты сам, что ли, святой отшельник из катакомб киевских? Убийца, по роже ж видно. Я таких скока перевидал… Наемник, э? Не из Замка Омега, часом, дезертир? А то выправка у тебя такая… Да ладно, отпусти меня уже, расскажу, расскажу!

Юна Гало положила руку мне на плечо. Помедлив, я отодвинулся от карлика. Он сел, потрогал шею, рукавом вытер кровь из–под носа.

– Хотя что тут особо говорить? Вор, да. Я ж мелкий, могу во всякие щели просачиваться, в трубы, окошки слуховые… Ну и в механике разбираюсь, в электрике. Приспособы мастерю себе разные. Один раз ранец такой с пропеллером склепал, прикинь? С ним на крышу взлетел… Ладно, то старое дело. Хотя после него меня монахи и могут искать, бо крыша то была киевского Храма, ага, Лавры ихней. А ранец взорвался, понимаешь, не вовремя, мне спину обжог, рвануло на всю Лавру – так они меня и засекли. Ну от и все, больше–то и нечего рассказывать.

– До Крыма далеко, – сказал я. – Почему ты здесь?

– Ну так я сбежал оттудова. Ограбил там одного типуса важного с Южного базара. Сбежал с добычей. А по дороге и меня ограбили. Кетчеры. Бросили подыхать на Пустоши, но я выкарабкался как–то. Потом здесь бродил, вдоль Разлома. Долго бродил. У люберецких кормильцев промышлял, на скважинах… Эх, на Крыме хорошо было! Нет там некроза этого вашего, теплее и манисы бегают, мясо у них вкусное…

Я перебил:

– А в тот поселок пришел, чтоб ограбить, да?

Чак ухмыльнулся:

– Соображаешь, человече. У старшого их, управителя то бишь, сейф в комнате, в стене, а унутрях там монеты звонкие, которыми он с нефтяниками расплачивается. Только на сейф сигналка навешена. И вот…

Поверх его головы я кинул взгляд на пустырь. Преследователи почему–то остановились и вышли из машин. Что бы это значило? Заметили нас?

– Какая еще сигналка? – спросила Юна.

– Ну ты… несведущая девушка, даром что дочь такого большака важного! Сигнализация, значит. Гудок. Сирена. Которая вмыкается, ежели кто сейф без кода начнет открывать, подбирая циферки, либо стенку ему резать. От я там пошуршал в трансформаторе… Короче, отключилась сигналка на ночь вместе со всем электричеством. Той же ночью хотел дело провернуть. А тут вы! И некроз! И монахи! Которые и не монахами вовсе оказались… Ну дела! Пришлось тикать, конечно. – Чак обернулся. – О, встали. Ха! У них же горючки нет.

Диверсанты суетились вокруг машин. Я никак не мог понять, что они делают. Не пешком же за нами дальше пойдут, глупо это, если мы на сендере. Тогда что? Тачки стояли почти вплотную, борт к борту.

– Ладно, пошли, что ли, – сказал Чак. – Покажу дорогу через Разлом.

Разглядев в руках одного из диверсантов шланг, который тот перебросил с кормы своей машины на соседнюю, я вспомнил, что видел подобный в бардачке нашего сендера, и выпрямился.

– Сейчас они сольют остатки топлива в одну тачку, потом дальше за нами поедут. Идем, быстро.

Мы сбежали со склона. Сев в машину, я схватил Чака за воротник и притянул к себе:

– Если окажется, что соврал и не знаешь этих мест, пристрелю.

* * *

По небу ползли облака, было свежо и ясно, вдалеке за Разломом стояла темная стена дождя.

– Все, сезон дождей начался, – сказал Чак. – Теперь зальет треть Москвы. Как у них там восточная сторона просела, так каждый раз потоп…

Покосившийся старый мост без ограждения скрипел и дрожал под колесами. Над Разломом дул сильный ветер, казалось, он вот–вот сорвет машину с моста и бросит на далекое, скрытое в густой тени дно.

– Это дело когда–то Лига построила, – рассказывал Чак по дороге. – Та, в которую фермеры объединились, что на юге, у Крыма да вдоль берегов Донной пустыни живут. Хотели тут товары свои провозить, чтоб в Лужниках торговать. Но люберецкие сговорились с братвой Ильмара Заклепы, самым сильным бандитским кланом во всей Большой Московии, и те стали караваны фермеров разорять. Так и не вышло у Лиги с торговлей. А переправа, вишь, осталась, ветшает только без догляду… – Сидя на корточках и держась за скобы, карлик перегнулся через край багажника. – Глядите, красотень какая! Высота, эх… Люблю высоту! И простор! Вот заради этого жить стоит, а не заради домишек ваших вшивых, улочек, стен да подворотен гнусных.

Мост глухо скрипел и покачивался на ветру, а дно каменного ущелья было далеко–далеко, и когда колеса сендера коснулись земли, мы с Юной облегченно вздохнули.

Остановив машину, я открыл железный ящик перед Юной, достал шланг и ветошь.

– Это ты чего удумал, наемник? – спросил Чак.

Я выпрыгнул из сендера и, обойдя его, вытащил канистру из корзины.

– А! – Он похлопал себя по карманам и вынул зажигалку. – Во, держи. Сам из гильзы склепал. Только взад вернуть не забудь.

– Идем, – сказал я.

Юна непонимающе смотрела на нас. На ходу откупорив канистру, я подошел к мосту, плеснул на доски, потом на ветошь. Поболтал в руках, слушая, сколько осталось внутри. Надо еще немного слить, чтобы пары́ в верхней части скопились.

Щелкая зажигалкой, подошел карлик. С холма за переправой донесся слабый рокот двигателя. Я быстро зашагал по настилу, поливая доски. Скоро диверсанты увидят нас, а с вершины холма смогут и достать из ружья с оптическим прицелом, если у них такое имеется. Проверять это мне не хотелось.

– Эй, давай тут! – сказал спешивший за мной Чак.

Он пару раз врезал каблуком по треснувшей доске, выломал ее из настила и до пояса пролез в щель, подняв руки. Я шагнул ближе.

– Дальше лезь.

Карлик опустился ниже. Забив горлышко канистры ветошью, я сунул в щель шланг, и когда Чак ухватил его, сказал:

– Примотай к балке, только понадежней.

Чак что–то пробурчал. Шум двигателя стал громче, но я, сидя на корточках спиной к приближающейся машине, не оглядывался.

Когда просунул под настил канистру, снизу донеслось:

– Принял.

– Подожди, – подняв голову, я крикнул: – Юна!

– Что?

Она стояла на багажнике, глядя в сторону холма, на котором в любой момент могли появиться диверсанты.

– Принеси пару патронов от обреза!

Подгонять ее не пришлось. Взяв у девушки патроны, я ножом срезал верхушки с картонных гильз.

– Чак!

– Да не вопи ты. – Карлик высунулся из щели в настиле.

– Держи. – Я протянул патроны. – Ты понял, что надо сделать?

Он кивнул и снова полез под мост.

– Только смотри, чтоб порох сразу не занялся. Патроны куском ветоши прикрой, когда в горлышко всунешь, а то…

– Без тебя знаю, умник, – донеслось снизу.

– Ну так быстрее давай, они сейчас здесь будут.

Схватив Юну за руку, я потянул ее к машине. Когда мы забрались на сиденья, Чак, смешно подпрыгивая, уже бежал в нашу сторону. Взлетев по бамперу на багажник, он бросил:

– Гони!

Я завел машину. Двигатель диверсантов рокотал совсем близко.

– Ну, поехали!

На вершину холма за мостом выкатил сендер.

– Ты все правильно сделал?

– Обижаешь, челове…

Под мостом грохнуло, вздыбился настил, полыхнул огонь, и густой едкий дым потащило ветром вдоль Разлома.

Кивнув, я повел машину вперед. Заметил краем глаза, что Юна до сих пор смотрит в сторону Разлома, и спросил:

– Что там?

– Обвалился мост с нашего краю, – ответил карлик. – Во, встали они. Теперь назад сдают… Поняли, умники, что теперь никак. Ехай спокойно, человече. Не, тормозить нельзя все одно, но где–то до вечера у нас время появилось, пока они по Щелковской переправе объедут.

* * *

Впереди лежали квадраты возделанных полей с наблюдательными вышками по углам. Границами полям служили ровные полосы земляных дорог. Когда Юна показала на одну из них, Чак замотал головой:

– Не–не, вон туда езжай! На ту, что правее, вишь? По ней ближе ехать, точно говорю.

Повернув, куда он сказал, я спросил, ни к кому не обращаясь:

– Зачем ехать в Балашиху, если там хозяйничают топливные кланы? В городе уже могут знать про нас.

– Ясное дело, знают, – согласился карлик. – Ты что же думаешь, эти, что вам на пятки наступают, не связались с ними? Кинули объяву по радио… А нет!

– Из сендеров? – спросила Юна.

– Точно, точно! – замахал руками карлик. – Я и сам понял уже! На машины сильные передатчики не поставишь, а слабые до Балашихи не добьют. К сендерам если станции и прикручивают, так чтоб самим внутри отряда переговариваться, да и то только если машины близко… Но, с другой стороны, мы ж не знаем, как оно там в поселке ночью обернулось. Некроз мог весь его захапать, а мог и остановиться. А монахи те поддельные могли управителю рассказать что к чему, прежде чем за нами дальше ехать. Там–то у него точно станция хорошая есть, и управитель мог в Балашиху доложиться.

– Мне надо встретиться с жрецом из Храма, то есть Лукой Стидичем, – сказала Юна. – А он будет в Балашихе. Значит, едем туда.

– Но там может быть ловушка, – возразил я.

– Балашиха – это ж вам не поселок нефтяников, – опять вклинился в разговор Чак. – Она под топливными кланами, да, но все же не целиком им принадлежит. И людей своих они там на каждом углу не поставят. В Балашихе вон сколько этажей… Не, в ней затеряться можно, если нужда есть.

– Каких еще этажей?.. – начал я, но не договорил, увидев людей впереди.

Они шли через поле с корзинами в руках, что–то доставали из них и разбрасывали вокруг широкими круговыми движениями. За полем стояла вышка с часовым, а рядом три ветряных мельницы. Лопасти их медленно вращались.

– Влево поворачивай, наемник, – велел Чак. – Вон на тот мосток через канал. Вишь, какую кормильцы себе эту… ирригацию устроили? Здесь этих каналов с сотню, в сезон дождей так и бурлят.

Когда сендер миновал мост, стало видно, что по соседней дороге двигаются груженные мешками подводы, которые тянут низкорослые бесхвостые лошади. Впереди и сзади ехали мотоциклы с колясками. Водитель первого привстал, повернув к нам голову. Плюнув клубом дыма, мотоцикл поехал быстрее.

Дождь впереди усилился, я видел темные и светлые столбы там, где сквозь облака пробивались лучи солнца. Было прохладно и очень свежо, ветер, задувающий над рамой с пленкой, шевелил темные волосы Юны, давно потерявшей свой берет, и холодил мою бритую голову.

И все это – виртуальная локация? Не может быть, слишком плотная, насыщенная иллюзия, никакие программы не способны создать такое. Или способны? Что я знаю о возможностях современного софта? Бессмысленно думать об этом дальше. Можно до бесконечности ломать голову, пытаясь понять, куда попал… Пока она совсем не сломается. Сейчас главное – добраться до этого Тимерлана и выяснить, откуда у его дочери татуировка с таким же рисунком, как на перстне доктора Губерта. У меня было ощущение, что это ключ ко всему.

Тучи в небе клубились, и когда мы проехали следующий мост, на поля впереди упали лучи солнца. Что–то засверкало там, и я удивленно спросил:

– Это солнечные батареи?

– Какие батареи? – не поняла Юна.

– Это теплица, челове… – начал карлик. – Как ты сказал? Как ты сказал, спрашиваю? – Ухватив меня за плечо, он подался вперед.

Стряхнув его руку, я ответил недовольно:

– Солнечные батареи.

– Это чего такое значит?

– Слышал, есть такие штуки, которые перерабатывают… ну, переделывают свет в электричество. Вернее, были до Погибели.

Юна покачала головой, а Чак надолго задумался.

– Наемник, да ты у нас ученая башка! – воскликнул он наконец. – Это ж… это ж гениально, разъешь меня некроз! Электричество от солнца получать… Лучи – их же вправду можно в электричество обратить! Детальки только особые нужны, и эти… ну как лупалки у пчел всяких… фасеты такие…

– Фотоэлементы, – перебил я и прикусил язык.

– Фото… А ты откедова знаешь?

Я сказал первое, что пришло в голову:

– Читал в одной старой книге.

– Ты умеешь читать? – удивилась Юна.

Я кивнул. Карлик не отставал:

– Читал, говоришь? Все запомнил? Тормози, расскажешь щас мне про эти батареи. Бумага есть тут у вас какая в сендере? Карандаш? Записать все надо, нарисовать… Это ж как зажить можно… Слышь, человече, тормози!

– Нет, – сказала Юна. – Мы едем дальше.

– Не, послушай…

Я прервал его:

– Заткнись, Чак. Может, я тебе расскажу, что помню про солнечные батареи, но только если ты нам поможешь… Почему он едет нам навстречу?

Оказалось, что охраняющий подводу мотоцикл гдето впереди развернулся и катит теперь обратно по нашей дороге.

– Ну так чё, смотрят, кто это через их территории гонит, – пояснил Чак.

– У них пулемет, – сказала Юна.

Человека в коляске защищал выгнутый железный лист, из которого под смотровой щелью торчал длинный ствол.

– Не обращайте внимания, они нас не тронут, – успокоил карлик.

Свернув к обочине, мотоцикл притормозил. Я ехал дальше, не замедляя ход, человек в коляске привстал, наблюдая за нами. Чак помахал ему рукой.

– Ехай себе, – сказал он мне. – Перед теплицами правей возьми, видишь, домишки там такие приземистые с ветряками? Это склады. За ними холмы будут, потом брошенные поля, где земля не родит уже, а дальше и Балашиха. Только к вечеру до нее доберемся. Ты, гляжу, совсем этих мест не знаешь. Ты откедова вообще, человече?

Поскольку я молчал, на вопрос ответила Юна:

– Он с берега Донной пустыни. А ты слишком много болтаешь, Чак.

– Ну так что же, и болтаю… – согласился карлик. – Надо ж как–то скрасить скуку поездки с такими двумя весельчаками, как вы. Так чего, наемник, ты у нас южанин, стало быть? А откуда ты точно? С Моста? Из Херсон–Града? С Крыма?

– С Моста, – сказал я.

– А! Я там много бывал. Плотника, хозяина Квадрата, знаешь? А Вонючку Погрыза? Где ты там жил, на Мосту–то? Чем занимался, небось разбойничал помаленьку?..

– Заткнись, – буркнул я, прислушиваясь к звукам, раздающимся под капотом. – Не знаю я никакого Вонючку.

К рокоту двигателя, ставшему уже привычным, добавилось тихое неприятное дребезжание.

– Человече, как это ты Вонючку можешь не знать, ежели он на Мосту ну вообще всем известен? Торговец там самый знатный, его водяные арбузы на всю Донную пустыню знамениты… Да про него самый распоследний торчок, у которого от маммилярия уже мозги свернулись, слыхал!

– Заткнись! – повторил я.

Под капотом дребезжало все громче. Я оглянулся. Чак, поджав губы, недоверчиво качал головой, но вопросов больше не задавал. Видно, решил не раздражать меня лишний раз, чтобы потом услышать таки рассказ про солнечные батареи.

* * *

Стемнело. Дождь стучал по крыше сарая, бил по земле, вздымая фонтанчики воды, заросли бурьяна ходили волнами на промозглом ветру.

Сарай стоял на самом краю люберецких угодий, у заброшенного поля. Когда мы подъехали к наполовину обвалившейся постройке, под капотом раздался скрежет, наружу повалил дым, и сендер встал. Заглянув в мотор, я понял, что дело плохо. Топливный насос накрылся и, похоже, шестерни в распредвалах полетели.

Чак предложил закатить машину в сарай – так и сделали.

Во влажной мгле далеко впереди горели размытые тусклые огни, мерцали, расцвечивая струи дождя радужными кругами. Как я понял из рассказа карлика, люди в Балашихе обитали только в бывшей промзоне, на территории двух давно заброшенных заводов, сталелитейного и еще какого–то, соединенных теперь висячими коридорами на штангах.

Перед тем как уйти на разведку, Чак сказал:

– Раньше тут опасней было из–за мутантов. Они по большей части в старых канализациях и подземных цехах жили. А потом Орден с топливными королями их потравили да сожгли. Залили в канализации химикалии всякие из цистерн, которые на складах нашли, после бензинчику еще сверху, да и подожгли. Я сам не видел, но говорят – знатно горело, прям факелы такие огневые били, зеленые да синие от химикалий этих, а смрад такой стоял, что и людишек много потравилось до смерти…

С тех пор развалины жилых домов вокруг промышленного района стали менее опасными, однако люди, привыкшие обитать в старых цехах, мастерских и складах, не спешили переселяться, и в последнее время мутанты появились вновь.

Как и мутафаги.

Мутантами – это я понял из рассказа Чака – здесь называли тех существ, которые внешне напоминали людей, как мертвая тварь с железнодорожного моста. А мутафагами – всякое зверье вроде панцирных волков (одного из них я встретил в лаборатории, а после видел стаю на вершине холма), горбатых гиен, ползунов и прочих.

С час назад Чак ушел в сторону огней, горящих на заводских этажах. Кому, как не бывшему вору, привыкшему незаметно пробираться во всякие места, проводить разведку? Меня не оставляло подозрение, что больше мы карлика не увидим, но Чак заверил: он непременно желает узнать все, что мне известно про солнечные батареи, так как абсолютно уверен, что на этой идее можно разбогатеть. Кроме того, Юна Гало пообещала заплатить ему, если карлик поможет нам добраться до Москвы.

Правда, топливные кланы могли пообещать карлику еще больше, если тот выведет их на нас.

Так или иначе, выбора сейчас не было – мы не могли соваться в обитаемую часть Балашихи, не зная, ждут нас там или нет, но не могли и обойти ее, так как Юна желала обязательно встретиться с Лукой Стидичем, жрецом из Храма, посланным Владыкой Гестом навстречу ей.

К тому же сендер сломался. Я еще раз заглянул под капот, когда двигатель остыл, убедился, что починить его можно только в мастерской, захлопнул крышку и сказал:

– Нельзя просто так сидеть и ждать.

– А что еще делать? – спросила Юна.

– Надо осмотреться, а потом как–то наблюдать за окрестностями.

Под стеной сарая валялась приставная лестница, по ней мы забрались на чердак. Я обошел его, поглядывая в щели, и лег на гнилые доски возле пролома.

Когда мы доели все, что оставалось в котомке, Юна села у стены со стороны полей и Разлома, приникнув к щели, спросила:

– Разин – это первое имя или второе? Скорее второе. А как тебя звать?

– Егор, – сказал я.

Она помолчала.

– Странный ты человек, Егор. Иногда я тебя не понимаю… Ты будто не из этих мест.

– Ну да, – согласился я. – С юга.

– Нет–нет, я имею в виду… Будто вообще не из этих мест, а откуда–то совсем… издалека.

Я молчал. Юна, повернувшись ко мне, продолжала:

– Ведь я переговорщик. Меня учили понимать людей, следить за всеми их жестами, взглядами, как они держат голову, куда смотрят, когда отвечают тебе, каким голосом говорят. Все это важно, по этому можно понять, о чем на самом деле думает человек. Но с тобой я иногда ничего не понимаю… Нет, не иногда, а почти всегда. Не понимаю, о чем ты думаешь, чего хочешь. Откуда у тебя эта способность ходить по некрозу? Я только тогда, в поселке, по–настоящему поняла… ведь это невероятно! Карлик прав: тебя попытаются захватить все местные кланы, настоящая охота начнется… Как ты попал в то пятно, расскажи.

– Не знаю, – ответил я.

– Что? – удивилась она. – Почему не знаешь? Ты…

– Я не помню ничего, что происходило раньше, – сказал я. – Вернее, помню, что очнулся в каком–то месте под землей. Внутри того холма, накрытого пятном. Там был зал с железной площадкой. Ржавой. Стены, в потолке трещина. Я вылез через нее. Была ночь, я заснул на крыше какого–то барака, а когда утром вышел из пятна, увидел твой фургон и монахов на мотоциклах. Вот и все.

Юна изумленно глядела на меня:

– Это на самом деле так? Ты не помнишь ничего, что было раньше?

На секунду мне захотелось рассказать ей правду про то, что было на самом деле, – про свою жизнь до встречи с доктором Губертом, про войны, в которых я участвовал, про мой самолет, Казахстан, Киев, разговор с Губертом и генералом, эксперимент… Нет, бессмысленно. Слишком длинная история, слишком трудно Юне Гало будет понять и поверить в нее. И даже если она поверит – что это даст?

Поэтому я сказал:

– Почти ничего. Хотя я сразу вспомнил свое имя.

– А еще ты умеешь читать. И писать?

– И писать.

– Редкое умение в наше время. И драться, хотя это как раз умеют многие. Но ты дерешься необычно. Ты водишь машину. И знаешь про солнечные батареи… Теперь мне кажется, что… ведь ты соврал Чаку, про них ты тоже помнишь, а не вычитал в какой–то старой книге?

– Помню.

– И можешь ходить по некрозу.

– Да.

– Так кем же ты был, Егор Разин?

– Не знаю, – сказал я и сквозь пролом посмотрел на мерцающие в дожде огни Балашихи.

Юна, оттянув ворот, провела пальцами по основанию шеи над плечом.

– А почему ты спрашивал про мою татуировку? Ее ты тоже помнишь из прошлой жизни?

– Я помню такой рисунок: человек в шестерне. Может, это как–то связано с тем, кем я был раньше. Нет, не может – я уверен, что связано.

– Тогда тебе надо обязательно поговорить с моим отцом. Я устрою вашу встречу. Если… если только он… – Девушка замолчала.

– Что? – спросил я.

– Нет, ничего.

– Не говори никому того, что сейчас услышала от меня. И этому карлику тоже не говори. Я не доверяю ему. Не хочу, чтобы он знал…

Сквозь шум дождя донесся рокот мотора.

– Свет, – сказала Юна. – Это фара.

Перебравшись на ее сторону, я выглянул в щель. В темноте двигалось размытое белое пятно. Шум двигателя усилился, и оно стало ярче, но потом исчезло, когда машина повернула в сторону от сарая. По мокрой траве скользнули слабые отблески. Гул почти стих, потом зазвучал опять.

– Они нас ищут, – шепнул я.

– Но откуда они знают, что мы еще не в Балашихе?

– Может, уже побывали там? Хотя тогда им бы дали подмогу и здесь крутились бы несколько тачек.

Внизу раздался шорох, и я повернул хауду в сторону приставной лестницы. По ней влез мокрый с ног до головы Чак, держа в руке длинную кожаную куртку. Швырнув ее мне, карлик заговорил, поглаживая серьгу в ухе:

– Надень, чтоб внимания не привлекать, а то больно у тебя комбинезончик дивный, южанин. Я ее спер там у одного… Короче, я все разузнал. В городишке был переполох, потому что недавно из–под земли вылезли мутанты, которых уже три сезона как не видели. Местные–то в основном с чего живут? Одни в мастерских работают, делают узлы всякие для скважин нефтяникам, а другие на мутафагов охотятся. Здесь панцирников полно, охотники их пластины добывают, ну и жир. Его люберецким на удобрения продают или меняют, пластины – купцам, а те потом их оружейникам для доспехов везут… Ну вот, пошли две бригады охотников недавно за стаей панцирников – а тут откуда ни возьмись мутанты. Половину охотников поубивали, другая еле назад успела вернуться. Ворота заперли, стали на тварей сверху деготь горячий лить да стрелять в них. Те вроде ушли, но кто их разберет? Теперь народ внутри сидит, наружу носу не кажет. Так что в Балашихе… – Чак подергал серьгу. – Как бы сказать… обстановка настороженная. Но нас вроде пока не ищут, не заметил я ничего такого, так что можем ехать.

Я покачал головой.

– Ага, машине совсем каюк? – понял он. – Значит, пойдем. Когда этот жрец храмовый объявиться должен?

– К утру, наверное, – сказала Юна. – Или даже днем.

– Плохо, лучше бы он раньше пришел. Стало быть, так: я там местечко одно подыскал тихое, и до утра нам в нем надо будет сидеть. А дальше поглядим. Но только вы ж не забудьте оба… Ты, человече, мне про батареи все, что знаешь, расскажешь. А с тебя, девушка, два золотых рубля. Но только чтоб московской чеканки, натуральной, поняла? Значит, теперь спускаемся да идем скорее. Холодно и жрать охота.

Глава 12

Это казалось невозможным, но дождь еще усилился. Даже если бы сендер не сломался, дальше мы бы на нем не проехали – по улицам Балашихи неслись потоки воды, она клокотала в подворотнях и вокруг куч мусора, которым были забиты все канализационные люки, ходила волнами внутри развалин, взрываясь фонтанами брызг.

Хорошо, что до промзоны идти оказалось недалеко. Чак, как вскоре выяснилось, не ощущал никаких комплексов по поводу своего роста. Нимало не смущаясь, он велел мне посадить его на плечи и теперь вещал, болтая ногами:

– Вот если бы мы в Москве были, я б вас в кварталах у Ферзя спрятал. Там никто не найдет. А щас лучший способ у тех, кто вас ищет, прям под носом укрыться. Потому слухайте внимательно… Южанин, значит, я – твой слуга. А она – твоя женка молодая. – Тут Юна фыркнула, но карлик не обратил внимания. – Ты, стало быть, техник у нас классный, прибыл с Харькова, Южное братство тебя купило. Ну, в смысле перекупило у одного оружейного Цеха, чтоб ты здесь работал. Будешь якобы им технику всякую для вышек налаживать. Ты молчи, я говорить буду, но если спросят, выражай всяческое недовольство – мол, напали в пути на нас кетчеры, караван, с которым мы двигались, разорили, мы свалили на сендере, но он потом сломался. Критикуй, значит, Южное братство за то, что не обеспечило такому важному спецу, как ты, должную охрану в пути. Понял, южанин? Ты в оружии сечешь, сойдешь за умного. Только, я тебя прошу, не делай ты морду кирпичом! Расслабься хоть чуток, а то я вообще ни разу не видел, чтоб ты улыбнулся. Помни: ты – важная персона, вокруг тебя все плясать должны.

Улица упиралась в стену цеха с воротами на первом этаже и тускло светящимися окнами на втором. Я остановился, увидев у стены слева от ворот три пары перекрещенных балок, торчащих из земли. На них висели тела.

Чак сказал:

– Тут стойте, я поговорю. Наемник, вниз меня.

Я все еще не очень–то доверял карлику, но сейчас выбора не было. В любой момент тот сарай могли найти диверсанты, нам пришлось уйти оттуда за Чаком и дальше позволить ему командовать нами, вести за собой.

Когда я опустил его на землю, карлик побежал через лужи к калитке в створке ворот. Промок он весь до нитки и вид имел жалкий. Хотя мы с Юной, скорее всего, выглядели не лучше.

Донесся стук, скрипнуло железо, в калитке раскрылись два окошка, из нижнего показался ствол, в верхнем – лицо. Чак что–то забубнил, но я не слушал – смотрел на большие Х–образные кресты, где висели распятые тела.

– Кто это? – спросил я. – Мутанты? У вас распинают мутантов?

– У нас? – ответила Юна непонимающе.

– В смысле, почему они распяты?

– Ну… их так убивают.

А ведь на груди у монаха висел похожий крест. Интересно, как изменились религиозные символы после Погибели, чем бы там она ни была. Они теперь распинают мутантов – и монахи носят на груди изображения такого распятия. Надо позже расспросить Юну обо всем этом.

Переговоры завершились. Чак отступил, лязгнули засовы, и калитка в воротах открылась.

* * *

– Топливные короли за порядком следят, так что не боись, не нападут на вас, – заверил карлик. – За мной давайте.

Большой цех наполняли гул голосов, шарканье ног, кашель, смех, шум перебранок. В железных бочках у стен горел огонь, вокруг стояли люди, грелись, негромко переговариваясь, или сидели на корточках, играли в кости прямо на бетонном полу. Кто–то спал на длинных лавках, накрывшись тряпьем, один человек, забравшись на ржавый токарный станок, что–то вещал, на него со скучающим видом смотрели несколько слушателей. Рядом шли тараканьи бега, там кричали, размахивая руками, и звенели монетами.

Карлик быстро вел нас вперед. Под далеким потолком к стенам прилепились решетчатые настилы, на некоторых дежурили охранники с ружьями, в брезентовых плащах и старых строительных касках.

– Здесь у них вроде центральной площади, – пояснил Чак. – А там улицы.

Улицами назывались идущие от цеха в разные стороны тусклые коридоры. Одни – пустые, в других под стенами сидели люди в лохмотьях. Мы прошли мимо входа в коридор, озаренный электрическим светом, который лился из раскрытых дверей вместе со звоном стаканов и женским смехом.

– Вот бы мне вас где спрятать. – Чак хмыкнул, потирая ручки в шерстяных перчатках без пальцев. – Лучший местный бордель. Наемник, ты б, думаю, заценил, да вот девушка наша не поймет.

Когда мы обошли темную дыру, накрытую решеткой, он добавил:

– От через такие дыры когда–то сюда мутанты и пролезли. Через дыры да через канализацию. Говорят, натуральная бойня тогда была.

Рокоча двигателем, из коридора впереди в цех въехал небольшой сендер. От борта к борту над головой водителя шла железная дуга, где ярко светились фары, еще три горели на бампере. Двое в сендере были одеты так же, как и те, с ружьями, наблюдавшие за жизнью ночной Балашихи сверху: брезентовые плащи и помятые строительные каски. Должно быть, когда–то здесь нашли склад рабочей одежды, и она стала частью униформы местной охраны.

Машина медленно покатила по цеху наперерез нам.

– Идем! – прошипел Чак. – Спокойненько, не дергаемся…

Я запахнул куртку, под которой за поясом была хауда. Сидящий рядом с водителем человек, привстав, оглядел нас, тронул напарника за плечо и показал в нашу сторону. Мы приближались к двум открытым дверям в конце цеха. Машина стала поворачивать.

– Некроз вам в печень! – прошептал Чак.

Впереди раздался шум. Какой–то человек, оглядываясь на сендер, метнулся за ряд стоящих под стеной станков, между которыми на натянутых веревках сушилось всякое тряпье. Напарник водителя выкрикнул чтото, тот крутанул руль, и машина рванулась за беглецом. Карлик приказал:

– Вперед, быстро, но не бегите!

В один из дверных проемов вошли попарно шесть человек, тащившие на шестах большой заостренный бур. От раскаленного железа шел жар – наверное, только что из печи. На шеях и запястьях носильщиков были браслеты, скрепленные цепями. Когда рабы скрылись из виду, Чак сунулся за ними, но сразу попятился обратно. В грудь его упирался ствол порохового самострела.

– Куда прешь? – спросил охранник.

Разговор получился недолгий – карлику указали на соседнюю дверь, и он повел нас туда.

– Что это там за мастерские, почему в тот коридор не пустили? – спросил я.

Чак махнул рукой:

– Не знаю, что за мастерские. Небось секретное что–то клепают, оружие или оборудование какое новое… Не наше дело, главное – дальше можем идти, и хорошо.

– А куда дальше? – спросила Юна. Ей, как и мне, не нравилось происходящее. – Куда ты нас ведешь?

– Не боись, девушка, не в ловушку. Я ж знаю, о чем вы оба думаете: а не сдал ли Чак нас топливным королям? Так от знайте, Чак не предатель, за такое дело в воровской общине Крыма быстро бы… Раз – и нету у тебя головы. Если Чак за дело взялся, то до конца его доводит, вот так.

Вскоре мы вышли в крытый переход между двумя цехами – протянувшийся метрах в десяти над землей темный коридор.

Карлик спросил у Юны:

– Ты где с монахом договорилась встретиться?

– Он называл это место Обзором. Я никогда не была здесь…

– Ну от, а я был. Обзор – так крышу трубы называют. Большая такая, широкая очень, на колоннах стоит. Сверху ее перекрыли такой вроде крышей с дыркой посередине, а еще выше навес сделали, и там, вверху, теперь вроде кабака. Место людное, открытое, вам там показываться нельзя. А под Обзором, ближе к основанию, помосты на балках. Их листами железа разгородили и теперь называют Торговыми складами. Внутри трубы по спирали такой спуск идет широкий, разбит перегородками. Между ними комнаты. Товар в складах можно оставлять, а самому на ночлег в комнатах устроиться. Кто, значит, для торговли в Балашиху приезжает либо же проездом в Москву – там и останавливается. Вот и вас я туда определю. Уже насчет комнаты договорился, ага.

– Но нам нечем заплатить, – возразила Юна.

Стекол в длинных окнах не было, по коридору гуляли сквозняки, покрывая рябью лужи у стен. Снаружи шумел дождь, в темноте светились огни других цеховкварталов Балашихи.

– А сколько у вас денег ? – спросил Чак, останавливаясь.

– У меня вообще нет, – ответил я.

Юна достала из кармана серебряную монету.

– Гри–ивна… – протянул карлик и сграбастал ее с ладони девушки. – А у тебя точно совсем ничего, южанин? Вечно с вами, большаками, проблемы… Ладно уж, я своими домажу, если что, ночь в одной комнате недорого стоит. – Он зашагал дальше.

– В двух комнатах, Чак, – поправила Юна.

– Не, девушка, на две точно денег не хватит. Это ж тебе не Арзамас какой провинциальный, а граница Большой Московии! Здесь всё дороже.

– Но я…

– Та ладно, не переживай ты так за свою девушковую честь. Вам–то всего ничего там пробыть придется…

– Нам? – переспросил я.

Карлик нырнул в широкий проем, которым заканчивался коридор, и с расположенной дальше лестницы донесся его голос:

– Ну так вам же там сидеть, а мне снова в разведку идти.

* * *

Комнаты тянулись вдоль внутренней стены трубы, двери их выходили в общий коридор, который спиралью шел вокруг центрального колодца, пронзающего ее сверху донизу.

«Трубой», как вскоре стало ясно, карлик назвал бывшую градирню, то есть охлаждающую башню, основательно перестроенную. В нижней части таких башен всегда полно воды, но сейчас резервуар был пуст. Судя по всему, люди внутри обосновались давно.

Одна стена комнаты была кирпичной, три других – деревянные перегородки. В той, что отделяла помещение от спирального коридора, имелись дверь и окошко, затянутое пленкой.

Юна лежала на койке, накрыв ноги одеялом. Когда я сдвинул засов на двери, она повернула ко мне голову и спросила:

– Куда ты?

– Хочу осмотреться, – сказал я. – Не нравится сидеть на месте, когда непонятно, что вокруг происходит.

– Мне кажется, Чак не предатель.

– Ты слишком доверчива для дочки такой важной персоны.

Нахмурившись, она отвернулась:

– Это правда, тебе я поверила.

Положив хауду на сгиб локтя, я вышел из комнаты и встал у ограждения. За ним был центральный колодец, опоясанный коридором. Через равные промежутки горели масляные лампы на треногах, цепочка редких огней спиралью тянулась вниз и вверх. Одна такая лампа стояла неподалеку от меня.

К потолку шел ровный поток теплого воздуха, огромную трубу наполняли звуки. Эхо неразборчивых голосов, рокот, стук, далекий смех… Положив хауду на пол, я перегнулся через ограждение. Метрах в двадцати подо мной на другой стороне градирни коридор расширялся, там в центральный колодец выступала площадка, на которой стоял сендер. Рядом открытые стойла, в них лошади, дальше две повозки. Должно быть, на уровне земли есть ворота, через которые можно попасть в градирню и при необходимости заехать на помосты, где находятся склады.

Гулкие звуки донеслись сверху, и я поднял голову. Крыша не накрывала всю трубу целиком, в центре оставили круглый просвет, сквозь который внутрь попадал дождь. Похоже на выстрелы, хотя трудно понять, слишком уж тут все искажается.

Что–то мелькнуло в тусклом свете масляных ламп. Я шагнул назад, подняв на всякий случай хауду.

Сверху падал человек – воздушный поток развернул его головой вниз, руки были прижаты к бокам, ноги сведены вместе. Полы куртки хлопали по спине и бокам. Он пролетел мимо, и я вновь шагнул к ограждению, провожая взглядом тело, то попадающее в свет ламп, то исчезающее в тени. В конце концов оно совсем пропало из виду, и вскоре снизу донесся едва слышный звук удара.

Больше с крыши в колодец никто не падал, так что я вернулся в комнату и запер дверь. Юна приоткрыла глаза и снова закрыла. Я сел на корточки под окном, плечом привалившись к перегородке, стал поглядывать туда. Черт его знает, имеет ли этот свалившийся сверху человек какое–то отношение к нам или нет. Самое плохое – это ждать и догонять… А мне уже второй раз за эту ночь приходится подолгу ждать, не имея возможности сделать что–то самому, как–то повлиять на события.

– Ты веришь в бога? – спросил я.

– Конечно, – ответила Юна после паузы. – Как можно не верить в того, кто создал мир?

Против такого довода возразить было нечего, и я сказал:

– А кто он? Я не помню…

– Что значит «кто он»? – Девушка села на койке. – Он – творец всего. Создатель.

– Это понятно. Но у вас… то есть у нас есть какието его изображения? Иконы? И как, в конце концов, его называют?

– Создатель. Что такое иконы, я не знаю, но никаких изображений Создателя у нас нет, потому что это святотатство – пытаться изобразить его.

– Но почему? – спросил я, снова выглядывая в окно.

– Да потому что Создатель оставил нас в день Погибели! Так учит Орден. Ведь Погибель – это, на самом деле, и есть следствие того, что Он покинул нас. И Он возвратится, только когда мир будет очищен от скверны, семени Нечистого.

– А скверна эта – мутанты? – понял я.

– Ну да. Неужели ты даже всего этого не помнишь, Разин? Мутанты и мутафаги – богопротивные твари, вышедшие из чресл Нечистого.

– А кто такой этот Нечистый? – Мне хотелось добавить: «Самый главный мутант?», но я сдержался, решив, что девчонка, раз уж она религиозна, может неправильно понять шутку.

Она так и не ответила.

Мы находились в комнате уже довольно долго, по моим подсчетам, близился рассвет. Карлик ушел и не показывался, а я все еще не настолько доверял ему, чтобы спокойно ждать, и расхаживал по комнате, то и дело выглядывая в окно.

– Если ты хочешь узнать что–то еще, спрашивай, – сказала Юна.

– Что такое некроз?

Она развела руками:

– Болезнь, насланная на мир Нечистым.

– Это ничего не объясняет, – проворчал я.

– Но больше мы ничего о нем не знаем. Никто не знает. Он был всегда, но раньше лишь в виде пятен, которые появлялись и исчезали то там, то здесь. А потом одно пятно на востоке не исчезло. Разрослось и стало наступать на Пустошь, уничтожая все на пути.

– А других пятен после этого стало больше?

– Да, в последнее время их много. Они могут появляться в разных местах, никогда не знаешь, где и когда. Их только по этому необычному туману можно определить и спастись. Иногда они разрастаются, а иногда исчезают. Или остаются такого же размера на целые сезоны.

– Но с востока некроз идет сплошным фронтом?

– Да. Неровным. Арзамас он сначала как бы обтек с двух сторон. А потом быстро пошел вперед и сомкнул кольцо всего за ночь. Мы думали, у нас еще есть время, но некроз будто хотел обмануть нас. И обманул.

– Этот некроз как–то связан с… – Я ткнул пальцем вверх. – С теми, в небе?.. Прошлой ночью я видел там…

– Это платформы. Ты и про них ничего не помнишь?

Я покачал головой.

– Небесные платформы, так их называют. Мы ничего про них не знаем. Говорят, они появились вскоре после Погибели. Или даже сразу после нее. Они просто летают там, никогда не опускаются. Мы не знаем, кто там живет и есть ли кто–то вообще…

– Что такое Погибель? – перебил я.

И снова она развела руками:

– Погибель – это… Гибель старого мира. День, когда Создатель покинул нас. Когда появились мутанты, когда высохли реки…

– Но из–за чего они высохли? Из–за чего погиб старый мир и Создатель покинул нас? Да и мутанты не могли возникнуть за один день…

Я замолчал, услышав приглушенные шаги в коридоре. Поднял хауду, подошел к окну – снаружи к двери приближался Чак. Вид его мне не понравился: карлик воровато оглядывался и явно очень спешил.

– Что с ним такое?.. – пробормотал я.

Следом в коридоре появился человек в длинном плаще с капюшоном, накинутым на голову. Он догонял карлика, а тот, не замечая преследователя, спешил к нашей комнате.

– Что там? – Юна встала.

– Оставайся на месте! – Я подошел к двери. Выждав немного, ударом ноги распахнул ее прямо перед носом карлика и вывалился наружу с хаудой на изготовку.

– Берегись! – крикнул я, отпихивая Чака, чтобы выстрелить в его преследователя.

Неожиданно тот оказался куда ближе, чем я рассчитывал, – буквально в шаге за спиной Чака. Карлик обязательно должен был услышать его и обернуться, но почему–то не сделал этого.

Или прикинулся, что не слышит?

Так или иначе, выстрелить я не успел. Незнакомец мягко и очень быстро скользнул в сторону, взметнулся широкий рукав плаща, под капюшоном мелькнуло узкое морщинистое лицо – и электродубинка вроде той, которой пользовались комендант казахстанской авиабазы и охранники в лаборатории доктора Губерта, ткнулась мне в лоб.

Глава 13

Юна склонилась надо мной, легко хлопая по щекам. Ее губы шевелились, она что–то говорила, но понять я не мог. Ощущение, будто под водой находишься – какие–то неразборчивые шумы со всех сторон, мерный рокот, скрип, глухое уханье…

Потом из ушей словно вытащили затычки, и я услышал:

– …Лука Стидич. Егор, ты слышишь? Разин!

Девушка отступила. Я понял, что сижу у стены комнаты, вытянув ноги. Впереди Чак, он смотрит в окно, поднявшись на цыпочки, рядом приоткрытая дверь, возле нее человек в плаще. Капюшон откинут. Ежик седых волос, худое морщинистое лицо, круги под глазами, длинная борода клинышком…

Я знал его. Понимание этого пришло неожиданно, меня будто ледяной водой окатило: я знал это лицо! Когда–то видел человека в плаще… Когда, где? Невозможно вспомнить!

Тут все опять поплыло. Заломило в затылке, мир потемнел.

Во второй раз я пришел в себя уже сидя на краю койки. Лука Стидич, помогавший Юне посадить меня туда, отступил. Губы его зашевелились, сначала я слышал все те же тягучие звуки, а потом разобрал:

– …сейчас будут здесь. Надо уходить.

Юна бросилась помогать мне, когда я попытался встать, схватила за локоть и подперла плечом. Я сначала навалился на нее, потом оттолкнул, широко расставив ноги, развел в стороны руки и зажмурился так, что в ушах загудело. Открыл глаза.

Лука Стидич стоял передо мной, положив руки на ремень, и разглядывал в упор. Под плащом его был синий китель и брюки–галифе с лампасами, заправленные в черные сапоги.

– Имя? – бросил он.

Окинув взглядом переодетого жреца, я обошел его и спросил у Чака, по–прежнему глядевшего в окно:

– Что там?

– Пока тихо, – ответил он. – Но скоро прибегут, вижу их повыше чуток на другой стороне коридора. Уходить надо.

– Имя, наемник! – повелительно произнес Стидич.

– Слушай, заткнись, а? – буркнул я.

Он шагнул ко мне, я развернулся – ноги уже не дрожали, голова не кружилась, и теперь я готов был встретить его, даже азарт какой–то появился: пусть попробует махнуть своей дубинкой еще раз – тогда это неожиданно вышло, а сейчас я буду готов… Но тут между нами встала Юна Гало и уперлась одной ладонью в грудь жреца, а другой – в мою.

– Помолчите оба! – гневно сказала она. – Лука, он спас меня. Вы понимаете это? Если бы не он – я была бы мертва. Разин, это Лука Стидич, доверенный человек Владыки Геста. Относись к нему с должным уважением. Сейчас нам надо действовать заодно. Вы оба поняли, что к чему? Поняли, я спрашиваю?

Лука, помедлив, кивнул:

– Хорошо, Юна Гало. Сейчас мы не будем ничего выяснять, но позже я займусь этим наемником.

Юна перевела взгляд на меня. Я тоже кивнул:

– Ладно.

– Эй, большаки! – Чак распахнул дверь и переступил порог. – Вон они, бегут сверху, уже рядом совсем. Вы как хотите, а я сваливаю. Но вы на меня не глядите, можете и дальше болтать себе, пока вас не перестреляют тут всех.

* * *

Снизу невозможно было разглядеть, сколько человек спешит по спиральному коридору, но, судя по топоту, который эхо разносило по всей градирне, не меньше десятка.

Лука Стидич бежал первым, следом Юна, потом я с карликом на плечах. Меня не отпускали мысли о том, что когда–то я уже видел жреца – возможно, мельком, но при таких обстоятельствах, что все равно запомнил его лицо… Нет, не вспомнить, хотя это очень важно!

Уже трижды на пути встречались люди – кто–то выходил из комнат, другие как раз собирались войти. Большинство быстро ретировались, но какой–то здоровяк попытался преградить дорогу – и отлетел в сторону, получив удар дубинкой в лоб.

Карлик, пригнувшись к моему темени и обхватив за шею, болтал:

– Я на Обзор когда вылез, сразу этого большака увидел. Подружка ж твоя описала его… Ну, думаю, удачно, собрался уже было подойти, чтоб сказать, что она его ждет, но чую: не то что–то. Вроде большаки какие–то странные вокруг него снуют… то есть не снуют, а так, тихарятся… Трое за столом неподалеку сидят, еще один вроде через ограду смотрит, которая по центру там, над колодцем, а другие в стороне встали, за углом. Я Обзор обошел, ну, вроде шатаюсь там праздно и понимаю: точно, следят за Лукой этим. Но не нападают, ждут – а чего?

– Когда придут те, с кем у него назначена встреча, – пропыхтел я.

Хотя мы и спускались, бежать с карликом на плечах было тяжеловато. Хауда била по бедру, в конце концов пришлось достать ее из–под ремня и держать в руке.

– Правильно, чтобы всех вас сразу накрыть, – согласился Чак. – Там ведь что получилось? Ты вообще знаешь, кто таков этот Лука? Глава разведки Храма, первый помощник Владыки. Важный большак, его в лицо старшины топливных кланов наверняка знают. Тут у всех везде стукачи, понимаешь? В Храме – кланов, в Цитадели – Храма… Вот Луку и засек кто–то, когда он в Балашиху заявился тайно. А тут еще диверсанты эти прикатывают да говорят, что Юну Гало с ее охранником они где–то в округе ночью потеряли. А потом топливным связать все легко было да понять, что у Луки тут с Юной встреча и назначена, ну и…

– Что дальше наверху было? – перебил я.

– Да что… Я, значит, только отвернулся, вдруг сзади звук такой, будто бы в ладоши хлопнули, потом звон, крик… Гляжу, а Лука–то, выходит, тоже соглядатаев заметил, просто виду не подавал! Он, значит, момент удобный поджидал… Ну вот, сбросил в колодец того, кто возле ограды, по другим стрельнул пару раз из пистоля… Хитрый у него пистоль, с трубкой толстой на конце, тихо бьет, как хлопок такой. Лука, значит, стол перевернул, за ним укрылся. Тогда там пальба поднялась, большаки закричали…

– Так у него и другое оружие есть, кроме дубинки?

– Ну да. Я ж говорю: такой пистоль знатный, под плащом спрятан. Не иначе, оружейники харьковские по особому заказу делали. Так вот, он к выходу прорвался, тогда я ему кричу, что от Юны, мол, за мной давай… Он меня чуть не прибил сначала, но после вроде как поверил, потому что ему деваться все равно некуда было. За мной побежал. Те, вверху, еще только очухивались, соображали, что к чему. А мы вниз. И тут ты как выскочил! – Чак издевательски хохотнул. – И враз по лбу дубинкой получил. Герой! Показал себя, наемник, во всей своей наемнической красе…

– Дурость – назначать встречу в Балашихе. – Я повысил голос: – Юна, почему у вас встреча на территории топливных кланов? Вы ведь знали, что они будут мешать…

На ходу оглянувшись, Лука Стидич ткнул вниз пальцем и крикнул:

– Потому что там нас ждут!

– Где?.. – Меня прервал звук выстрела.

Пуля пролетела за спиной девушки. Несколько людей в брезентовых плащах и касках бежали по противоположной стороне градирни, среди них мелькали черные рубахи и бороды диверсантов. Щелкнул второй выстрел, потом громыхнул пороховой самострел.

– Наподдай, южанин! – Чак пригнулся, ударившись подбородком мне в темя.

– Не души! – Я вытянул над ограждением руку с хаудой, но стрелять не стал – расстояние было слишком велико.

Опять щелкнуло ружье, и Чак охнул. Я крикнул:

– Ранен?

– Та не, над самым ухом пролетела, прям чуть не по серьге моей… Эй, большаки! Дылды, вашу мать! Лука, Юна! – заверещал он.

На бегу оба оглянулись, и Чак прокричал:

– Не успеваем мы! Не успеваем спуститься, догонят раньше! А если и успеем, так все равно толку нет, там ворота запертые!

Впереди открылась площадка с повозками, стойлами и сендером, которую я видел сверху. Здесь вдоль стены тянулись не комнаты, а склады с воротами на засовах.

Спавший на повозке человек приподнялся, заслышав топот наших ног, и стал протирать глаза. Из–за другой подводы показалась всклокоченная голова. Человек выпрямился, подняв вилы, – решил, наверное, что мы хотим завладеть его добром. Заржали лошади в стойлах. Стаскивая с себя плащ, Лука побежал к дальнему краю, где стоял сендер, и мы с Юной поспешили за ним.

Сбоку вынырнули два здоровых парня с кобурами и тесаками на поясах, преградили путь, один крикнул, хватаясь за револьвер:

– Эй, стоять! Вы кто…

Я прыгнул вперед, чтобы Юна оказалась за спиной, но тут в дело вступил Лука Стидич. На этот раз он не стал доставать дубинку. Крутанув плащ через руку, швырнул в лицо охраннику и сразу хлестко врезал тыльной стороной ладони по носу другому. Человек упал, Лука дважды очень быстро ударил первого, сорвал с него свой плащ и, пока противник, держась за горло, валился навзничь, подбежал к сендеру.

– О дает! – выдохнул карлик. – Так, человече, а ну спусти меня!

– Наемник, за руль! – крикнул Лука, запрыгивая на заднее сиденье большого пятиместного сендера с широким багажником и броней на бортах.

Юна уселась рядом с ним, карлик забрался на переднее сиденье. Когда я, сунув хауду за пояс, завел двигатель, из ворот ближнего склада вывалились несколько человек. Девушка крикнула:

– Обрез! Разин, дай свой обрез!

Мне было не до нее – люди побежали к нам, и я, утопив педаль газа, крутанул руль, чтобы объехать их. Машина вылетела с площадки и понеслась вниз по коридору, сбив треногу с масляной лампой.

До земли – то есть до дна градирни – оставалась лишь пара витков спирали. Чак вытащил хауду из–за моего пояса и уже собрался передать назад, но я отобрал ее.

– Там, внизу! – крикнула Юна. – Разин, там люди!

Я оглянулся. Девушка, навалившись на низкий бортик сендера, глядела через ограждение, вдоль которого мы неслись.

– Много? – спросил я.

– Да. Поднимаются навстречу… Разин, они перегораживают проход телегами, не проедем!

Сквозь рев нашего двигателя донеслись звуки выстрелов. Я поднял хауду левой рукой, направив вперед сбоку от рамы с пленкой, заменяющей лобовое стекло.

– Тормози! – крикнула девушка.

– Держитесь все! – гаркнул я.

Впереди показались две телеги. Одна почти перегородила проезд, другую тщетно пытались развернуть несколько человек, но оглобли уперлись в ограждение, не давая передним колесам встать в нужное положение. Я вдавил оба спусковых крючка. Отдача вскинула стволы хауды, моя рука сама собой согнулась в локте. Дробь сбила с ног одного человека, другие кинулись к стене, бросив телегу, и она покатилась в сторону. Швырнув хауду под ноги Чака, я что было сил крутанул руль и проорал:

– Держитесь!

Наш сендер наискось вломился в ограждение, пробил его и вылетел в центральный колодец.

Забетонированное, накрытое сверху железными решетками круглое дно градирни было недалеко. За пару секунд, пока машина падала, все сильнее зарываясь капотом, я разглядел штабель из рельс, скрепленных цепями, запертые ворота в стене, ряд приземистых будок из фанеры и жести, а еще – сендер, заезжающий в спиральный коридор, и бегущих за ним людей. Все это озарял прожектор на треноге, от которого толстый черный кабель, провисая, тянулся к железной штанге над крышей одной будки.

Потом передние колеса машины врезались в пол. Карлик как–то удержался, а меня швырнуло вперед, и я головой пробил пленку в раме. С хрустом сломался бампер, что–то заскрежетало сзади, и двигатель смолк. Сендер встал, причем передние колеса его ушли глубоко в корпус, а багажник приподняло.

Я лежал грудью на капоте. Ступни зацепились за рулевое колесо, руками я обнял машину.

– Слазь, южанин! – В поле зрения показался Чак с хаудой в руках. – Ишь, вцепился в нее, как в бабу!

Я заелозил животом по железу и стал съезжать головой вниз. С двух сторон Лука и Юна подхватили меня под мышки, сдернув с капота, поставили на ноги.

– Чак, хауду мне! – хрипло приказал я.

Подскочивший карлик вложил мне в руки обрез.

– Ты это хаудой называешь, наемник? – спросил он. – Никогда такого слова не слыхал!

В нижней части спирального коридора началась давка – люди побежали назад, сталкиваясь, сендер преследователей пытался развернуться, буксуя и бешено ревя двигателем.

Из будок у ворот выскочили несколько человек. Я переломил стволы, достал два патрона из петель на ремне и стал заряжать. Лука Стидич вытащил из–под плаща оружие, похожее на армейский пистолет с глушителем. Потом на свет появилась алюминиевая трубка с прозрачной полусферой на одном конце. Под полусферой что–то серебрилось.

Жрец ударил трубкой о пол, раздался звон, полетели прозрачные осколки, и на конце ее с шипением расцвел факел магниевого огня. Одновременно он поднял пистолет и выстрелил в прожектор.

Раздался хлопок. Через мгновение в нижней части градирни воцарилась темнота.

Стидич побежал вокруг штабеля рельс, подняв трубку над головой. Холодный серебряный свет магния превратил мир в мигающий черно–белый калейдоскоп.

– Куда теперь? – крикнул я, подталкивая Юну перед собой.

– Нам надо вниз, – ответила она. – Лука сказал, там нас ждут…

– Но куда вниз, красава? – подал голос бегущий следом Чак.

– Тут есть подземные цеха. И канализация. Мы потому и встречались в Балашихе, что внизу нас ждет Почтарь, чтобы отвести в Храм…

– Но почему именно в Балашихе? – спросил я.

– Не знаю! Наверное, отсюда можно скрытно добраться до Храма.

Сзади раздались выстрелы. Судя по нарастающему шуму мотора, сендер смог развернуться в нижней части спирального коридора и ехал за нами, ориентируясь по свету химического факела в руках Луки. Я уже хотел крикнуть жрецу, чтобы он выбросил свою трубку, но решил, что тогда мы не найдем дорогу в темноте – свет масляных ламп, падавший сверху, был совсем тусклым.

Впереди раздались топот, крик, пятно серебряного света заметалось… Треснула электродубинка, блеснули искры.

Справа из темноты прямо на нас вылетел человек с тесаком, и я, вскинув хауду, машинально выстрелил из двух стволов. Человека отбросило назад, но рядом появился второй, и Чак метнулся ему под ноги. Зацепившись, он упал ничком, карлик вскочил на него, в маленькой ручке что–то блеснуло, хищно метнулось вниз, будто клюв… Человек вскрикнул, задергался, Чак спрыгнул с него и побежал дальше.

Лука Стидич навалился на дверь будки, из крыши которой торчала штанга с проводом, идущим от прожектора, распахнул и нырнул внутрь.

Когда мы ввалились туда, в будке стало совсем тесно. Серебряный свет озарял железные ящики, торчащие из стен гвозди, где висели куртки, какие–то котомки, цепи, мотки проволоки. В углу был круглый люк. Лязгнув засовом, Лука откинул крышку и сказал:

– Вниз.

Девушка полезла первой, следом карлик. Жрец достал из–под плаща круглую ребристую гранату, разматывая тонкий провод, и положил ее на ящик. Перезарядив хауду, я встал у двери. Сендер приближался, но был пока не виден за штабелем рельс.

Лука повесил вторую гранату на торчащий из стены гвоздь, примотав к рычажку запала конец провода, велел:

– Лезь.

В этот момент из–за штабеля рельс вынырнули двое, и один из них сразу выстрелил.

Я отскочил в сторону, а жрец швырнул наружу трубку. Она с гудением пронеслась мимо меня, пятно света ударилось о штабель и разлетелось комками горящего серебра.

Захлопнув дверь, я на ощупь заложил засов. На четвереньках добрался до люка, спустил вниз ноги, нащупал верхнюю перекладину лестницы и полез. Снизу доносился стук подошв о железо и звук дыхания.

– Лука! – позвала Юна. – Разин!

– Спускайтесь, – откликнулся жрец, – мы за вами. Там должен быть туннель, отойдите в сторону, может посыпаться.

Над головой стукнул люк, лестница тяжело заскрипела под весом четырех тел. Лука сказал:

– Наемник, я подложил под крышку ящик. Провод не длинный, скоро придется дергать. Будь готов.

Я позвал:

– Юна! Слышали?

– Мы уже в туннеле! – крикнула она.

– Отойдите в сторону! Быстрее, я прыгаю!

– Давай, человече! – пропищал в ответ карлик. – Не боись, я ее увел! Только пол тут бетонный, имей в виду…

Прыгать я все же не рискнул – заскользил по штангам, цепляясь за них ногами и руками, обдирая ладони о ржавчину. Когда ступни ударились о пол, вверху раздался взрыв.

* * *

– Такие вещи умеют делать в Меха–Корпе, – шепотом сказала Юна Гало. – Больше нигде, только в наших лабораториях. Не знаю, как это попало к Луке. Мы называем их факелы холодного огня. Ну или просто фаеры.

Лука Сидич шагал впереди, подняв над головой трубку, испускающую холодный серебряный свет, за ним шли девушка с карликом, замыкал я. Скорее всего, взрыв двух гранат основательно завалил люк – мы двигались уже несколько минут, и пока что нас не преследовали.

Свет озарял низкие своды туннеля, по стенам которого тянулись провода на кронштейнах. Впереди капала вода, было сыро, я несколько раз наступал в маслянистые лужи, пахнущие мазутом.

Еще раз прислушавшись – в туннель сзади не проникало ни единого звука, – я обогнал Юну с Чаком и зашагал рядом с Лукой.

– Куда мы идем?

– Вперед, – сказал он.

– Зачем? Там ждет этот твой Почтарь? Кто он?

Лука молча шел дальше, трубка в его руке потрескивала и шипела, серебряный свет облизывал низкий свод в трещинах. Звук шагов изменился, появилось эхо – впереди туннель вливался в более просторное помещение.

– Ну так что впереди? – Я взял его за рукав.

Жрец развернулся, левая рука взлетела, но я был готов – и, поднырнув под дубинкой, ударил его кулаком в грудь. Лука Стидич отскочил, высоко подпрыгнув, в вихре взметнувшихся пол плаща. Шагнув назад, я слегка пригнулся и вытянул перед собой руки. В одной была хауда, но стрелять я не собирался.

И тут же между нами оказалась Юна Гало.

– Что вы двое опять делаете?!

– Просто хочу знать, куда мы идем, – пожал я плечами.

– Кто ты такой, чтобы задавать вопросы? – холодно произнес жрец.

– Я уже говорила тебе, Лука: он тот, благодаря кому я все еще жива, – сказала Юна. – Он заслужил право спрашивать. И тебе говорила, Разин: относись с уважением к…

– Спрашивать – но не получать ответы, – отрезал Лука. Дубинка будто по волшебству исчезла в рукаве плаща.

– Откуда мне знать, что ты не ведешь нас в ловушку?

– Разин! – Девчонка повысила голос. – Это же Лука Стидич, посланник самого Владыки, на встречу с которым я и спешила! Он сказал, что ведет нас к Почтарю, который должен проводить нас в Храм! Именно туда мы и направлялись с самого начала.

– Он ничего не хочет объяснять. Мне не нравится идти непонятно куда для встречи неизвестно с кем. Что это за Почтарь? Вдруг его давно пришили, а вместо него там ждут люди кланов?

– Да не ждут, не ждут, – прозвучал сиплый голос из темноты. – Я тут один, никого больше нет.

Я вскинул хауду, Лука Стидич поднял пистолет с глушителем. Голос раздался снова:

– Кто эти люди?

– Переговорщица Меха–Корпа и ее охранники, Почтарь. – Лука выпрямился, кивнув Юне, пошел вперед, и в серебряном свете факела стало видно, что там находится большой зал.

Что–то знакомое, решил я. Сделал несколько шагов следом за жрецом – и понял, что туннель привел нас на станцию метро.

Глава 14

В Москве я бывал неоднократно, и на метро довелось поездить, но такой станции не помнил. Довольно быстро стало понятно, что это какая–то правительственная ветка или нечто подобное. Вроде я даже читал в Интернете, как ее отыскали какие–то диггеры.

Серебряный свет озарил пассажирский перрон, рельсы и дрезину на них. На передке, за рычагами ручной тяги, виднелась тумба с кривыми рукоятями переключателей, двигатель и топливный бак, от всего этого хозяйства под днище уходили провода и шланги.

На дрезине стоял невысокий сухонький человечек в черной, наглухо застегнутой хламиде. С откинутого капюшона свисали концы шнурка. В руках он держал необычное оружие: трубка с прорезью и натянутой тетивой, кривая деревянная рукоять, на ней спусковая скоба. Похоже на ружье для подводной охоты, но слишком короткое.

– Ладно, не свети, не свети, – сипло произнес он, прикрывая глаза ладонью. Голос казался каким–то неуверенным, словно обладателю его не часто приходилось говорить. – Погаси штуку свою, говорю.

– Но тогда мы ничего не будем видеть, – возразила Юна Гало, подходя к дрезине.

– Да будете, будете, сейчас я… погоди…

Маленькое небритое личико с острым носом и вздернутой верхней губой напоминало крысиную мордочку. Невозможно было определить возраст этого человека – ему с равным успехом могло быть как тридцать пять, так и пятьдесят.

Посапывая, двигаясь быстро и суетливо, Почтарь спрыгнул с дрезины, обежал ее, вскочив на передок, дернул что–то и повернул. Затарахтел мотор, закашлял, перхая, словно больной, посыпались искры из–под днища, и на тумбе зажглась фара. Мерцающий тусклый свет озарил небольшой зал с железными дверями в конце. Все встали у дрезины, а я забрался на перрон. На другой его стороне не было туннеля с рельсами… Точно, правительственная ветка. Наверх можно подняться только по лестнице за этими железными дверями, наглухо запертыми. Я обернулся, положив хауду на плечо, встал на краю перрона.

Почтарь соскочил с дрезины, снова обежал ее, присел и ковырнул что–то – искры из–под днища сыпать перестали.

– Ну, садитесь! – позвал он. – Надо ехать уже. Впереди вон лавка да сзади… Нет, то мое место, там я, изыди, изыди!

Он бросился вперед и кривой лапкой цапнул за плечо Чака. Карлик, усевшийся на выступ за тумбой с рукоятями, оглянулся на монаха и слез. Лука с Юной тем временем устроились на сиденье в передней части. Девушка позвала:

– Разин, быстрее.

Я спрыгнул на дрезину. Рычаги, которые надо было качать, чтобы она ехала, находились посередине, а на лавке сзади лежал потрепанный портфель со сломанной ручкой и раздутыми боками, словно внутри находилось что–то объемное, едва поместившееся туда. Я переставил его на железную полку сбоку, и внутри звякнуло.

– Эй, ты, не трогай это! – зашипел Почтарь, подскакивая ко мне. Небритая рожица его смешно исказилась, низкий лоб сморщился, черные брови задрались, как и верхняя губа, обнажившая острые мелкие зубы. – Не трогай чего не положено, не научила тебя родительница чужого не брать?! – Озабоченно сопя, он поправил портфель, погладил быстрыми тонкими пальцами шершавую кожу и побежал обратно.

Чак, забравшись на заднюю лавку, посмотрел вслед монаху и постучал кулаком по лбу. Покосился на меня, придвинувшись ближе, зашептал:

– Ну ты хорош, наемник. Зачем с Лукой Стидичем опять сцепился? Я ж говорил, он не просто монашек какой – глава храмовой разведки! А жрецы покруче ребят из школы убийц Меха–Корпа будут. Захотел стрелку отравленную в шею получить, умник?

Почтарь, взгромоздившись на выступ за тумбой с рукоятями, обернулся на пассажиров.

– Все готовы? – спросил он. – По сторонам глядите, если что увидите – сразу стреляйте.

– А что мы можем увидеть? – живо полюбопытствовал Чак.

– Да много тут всякого, – монах сдвинул рукоять и подался вперед, нажимая на педаль, – в темноте шастает.

Скрежетнули тормозные колодки, двигатель снова заперхал, и дрезина покатилась вперед.

* * *

Колеса стучали на стыках рельс, мотор тарахтел и чихал. Туннель полого изгибался, иногда с покатого свода капала вода. Фара на стойке рулевого колеса мерцала, то почти совсем угасая, то разгораясь ярче.

– Почтарь, сколько нам ехать? – спросила Юна Гало.

– Долго, долго, – ответил монах, не оглядываясь. – С конца в конец пути. Я вас после другим передам, они на тепловозе, на большом. Я не люблю это, я сам по себе…

– Лука? – Юна повернулась на лавке. – Я думала, ты придешь не один, а с другими монахами. Ведь Гест должен понимать, что в Балашихе для нас опасно.

Жрец ничего не ответил, зато снова заговорил Почтарь:

– С другими только опаснее! Я один по туннелям и езжу, и хожу…

Лука Стидич заерзал на лавке.

– Сообщения разношу из Храма, – продолжал монах, поворачиваясь и быстро кивая, – послания, посылки, вылез наверх, передал – и сразу вниз. Живу здесь, всё тут знаю. А другие ничего не знают. Только шуму от них да света много. Факелы их, стуки–грюки… Только хуже будет, а Почтарь вас куда надо доставит. Почтарь…

– Болтаешь много! – оборвал его Лука.

Монах отвернулся. Некоторое время мы ехали молча. Сырая тьма расступалась перед дрезиной и смыкалась за ней. Пахло мазутом и плесенью, воздух был спертый, дышалось тяжело. Наклонившись к Чаку, я тихо спросил:

– Что за школа убийц в Меха–Корпе?

Карлик взглянул на меня удивленно:

– Это чё за вопрос, человече? Что за школа… Да вот такая у них школа. А чем, по–твоему, Меха–Корп вообще занимается?

Припомнив рассказ Юны, я ответил:

– Держит лаборатории с мастерскими, где развивает всякие… ну, науки, которые были до Погибели. Электронику.

– Ну, а монеты они где на все это берут? Чтоб лаборатории эти содержать?

Понятия не имея, как Механическая Корпорация финансирует свои исследования, я предположил:

– Продают то, что изобрели, а как же еще?

Карлик покрутил головой, покосился на сидящих впереди спиной к нам Юну с Лукой и прошептал:

– Ты откедова свалился, южанин? С чего б они продавать стали? Чтоб врагов своих сильнее делать? Это только Цеха харьковские всем, что клепают, торгуют направо да налево… Хотя нет, и у них, говорят, есть такое, что они сделали, но продавать никому не желают, при себе держат. А Меха–Корп – как Замок Омега все одно, наемников обучает и тем живет. Только Замок такие… взводы солдат из наемников составляет, войны ведет за деньги, а Корпорация больше… как их назвать… элитных бойцов готовит.

Когда он замолчал, мои мысли сами собой вернулись к тому, о чем я уже неоднократно думал. Что вокруг? Куда я попал? Как, если это виртуал, узнать правду? Неожиданно в голову пришел простой ответ: надо сделать нечто невероятное, невозможное для этого мира. Нечто, что убьет меня.

Что, если, к примеру, сейчас я перемахну через рычаги ручной тяги, пройду между Лукой и Юной, оттолкну Почтаря и прыгну на рельсы перед дрезиной? Что, если она переедет меня, размажет грудь, голову?.. Может, после этого стены туннеля станут прозрачными, исчезнут, и я увижу зал лаборатории и три силуэта за тонированными стеклами под потолком?

Картина эта встала перед глазами очень ясно, я зажмурился и мотнул головой, избавляясь от наваждения. Нет, это не выход, потому что я не знаю точно, виртуал вокруг или нет, и могу умереть по–настоящему. Надо придумать что–то другое…

Карлик, воспринявший мое движение по–своему, прошептал, отпрянув:

– Э, человече, тебя что, мутит? Ты, смотри, на меня не того… Да мы ж не быстро едем совсем, что с тобой?

– Ничего, просто… – начал я и замолчал. За стеной туннеля зашумела вода, что–то гулко плеснулось, будто опрокинулась большая ванна, и сквозь щели брызнули тонкие струйки. Напор усилился, они ударили сильнее, а потом туннель изогнулся, и этот участок остался за поворотом.

– Плохо, плохо! – Почтарь привстал, глядя назад поверх наших голов. – Что, дождь наверху?

– Сильный дождь, – подтвердил Лука. – Может затопить?

Монах снова сел, громко сопя.

– Здесь – нет, здесь не может, но впереди… там и раньше… В Тихие туннели неохота сворачивать, ох неохота, там много всего… много всякого…

– Что такое Тихие туннели? – спросил я, но он не ответил.

Тональность звука, с которым дрезина катила по рельсам, изменилась, и слева возникло отверстие другого туннеля, узкого и с низким сводом – если бы мы въехали туда, мне и Луке пришлось бы пригнуть головы. В проход свисали толстые языки мха, они качнулись в потоке воздуха, когда дрезина проехала мимо.

– Почтарь! – позвала Юна. – Это ответвление ведет в Тихие туннели, про которые ты говорил?

– Туда, туда. Сейчас еще будет…

Дрезина накренилась на повороте, и справа опять возникло заросшее мхом начало туннеля, а потом, с небольшим промежутком, еще два. Перед последним колеса простучали по стыку рельс на стрелке. Мелькнул рычаг с черным коробом на конце, а в боковой туннель убежали две тусклые полоски рельс. Проезд в него был частично перекрыт гермозатвором, на треть выдвинутым из стены.

Почтарь почему–то засуетился, привстал, оглядываясь, сдвинул ремень самострела на плече, накинул на голову капюшон и затянул шнурок.

– Знаешь, что за оружие у него? – тихо спросил Чак, кивая на монаха.

Я покачал головой.

– Гарпунер, вот что. Он дротиками стреляет особыми. Впереди игла полая, в нее забиты крупицы пороха. Под ней крючок с серной головкой… Гарпунеры только один харьковский Цех делает, машинка вроде и простая, но заряды дорогие. В них порох особый, влаги не боится, говорят, даже под водой можно стрелять.

– Почтарь, я что–то слышу… – начала Юна, и монах, засопев громче, перебил:

– Слышит! Слышит она! Я уже давно слышу… Бегут сюда. Нам навстречу. И рокочет… вода там. Земля просела на краю кратера, прорвало, значит… Эх!

Теперь сквозь тарахтение мотора я тоже услышал эти звуки – шорох, стук, цоканье, пока еще приглушенные, но быстро усиливающиеся. Лука Стидич приподнялся на лавке, вслушиваясь, и приказал:

– Почтарь, назад! Езжай назад!

– Да знаю я, знаю! – Монах дернул рукоять.

Дрезина со скрежетом встала, движок стих, погасла фара, но тут же разгорелась снова – мотор опять затарахтел, загудело под днищем, и машина медленно покатила назад. Шорохи, стук и цоканье нарастали, они лавиной ползли на нас, и следом с плеском и бульканьем двигалась вода.

– Святой крест! – выкрикнул монах, налегая на рычаг. – Догоняют!

Дрезина поехала немного быстрее. Лука Стидич встал с пистолетом на изготовку и сказал:

– Вода еще далеко, но крысы близко.

Оглянувшись на нас с карликом, Юна спросила:

– Но куда мы едем, Почтарь?

– К стрелке, к стрелке надо… Ты! – вдруг выкрикнул он, тыча пальцем в Чака. – Сюда, живо!

– Ну, чего тебе? – Карлик пролез под рычагами, протиснулся между Лукой и Юной.

– Вот эту ручку видишь? Дернешь, когда крикну. А эта… – Почтарь что–то еще объяснял, но я не слушал. Как и Лука, я выпрямился во весь рост и достал оружие.

Дрезина неторопливо катилась задним ходом, впереди туннель был прямой, и на границе освещенного фарой пространства вдруг замелькали быстрые тени.

– Разин, до стрелки далеко? – спросила Юна.

Ответить я не успел – монах, спрыгнув с дрезины, побежал вдоль стены туннеля, цепляя ее плечом.

– Рядом, рядом! – крикнул он на ходу. – Но я ни разу ее не трогал, никогда – может, сломана…

Опередив дрезину, монах подскочил к торчащему возле рельс рычагу с черным коробом на конце и навалился на него. Рычаг не шелохнулся, и я уже собрался спрыгнуть, чтобы помочь Почтарю, но понял, что на самом деле он не нажимает на рычаг, а лишь приготовился сдвинуть его с места, как только дрезина минует стрелку.

Колеса застучали на стыках. Лука Стидич выстрелил.

Я вскинул хауду. Жрец спустил курок второй раз, третий… Сначала я не понял, куда он метит – впереди было лишь какое–то непонятное мельтешение, – а потом в нескольких метрах от дрезины над рельсами взвилось тощее тело. Длинная шея, узкая голова с треугольными ушами, гибкий хвост. Усы. Облезлые бока поблескивают в свете фары.

Крыса была размером с поросенка.

Пуля попала ей в морду. Тварь упала, но следом неслись другие – большая стая бежала по туннелю, уходя от проникшей в него воды. Крысы были совсем близко, когда Почтарь передвинул рычаг. Лязгнули рельсы. Монах закричал Чаку:

– Дергай! Дергай его! – Он поскользнулся в луже мазута, свалился на пол туннеля и сразу вскочил. – Тормози и вперед! Вперед давай!

Дрезина встала, Лука Стидич, не удержавшись, упал на лавку. Я крикнул:

– Пригнитесь!

Несколько крыс были прямо перед дрезиной. Чак, рванув вторую рукоять, присел за тумбой. Дрезина покатила вперед, качнулась, въезжая на боковые рельсы. Вскочив на лавку, я выстрелил из обоих стволов. Дробь отбросила двух крыс, прыгнувших на передок, они упали на бегущих следом. Почтарь, почти забравшийся на дрезину, опять поскользнулся и упал. Я присел, бросив оружие, вцепился в лавку одной рукой, свесился с дрезины и ухватил монаха за шиворот. Почтарь захрипел, когда край капюшона врезался в шею, а потом я рывком втащил его наверх.

Дрезина въехала в боковой туннель, сорвав свисающие с потолка языки мха и проскрежетав бортом по торчащей из стены створке гермозатвора. А по туннелю, через который мы катили до того, повалили крысы.

* * *

– Плохо дело. Плохо! – бормотал Почтарь, обеими руками держась за рукояти на тумбе. – Так, а ну тихо все! Тихо! Что слышите?

Мы слышали тарахтение мотора, стук колес да частый лязг под днищем. И еще – шум воды, текущей сзади. Она не рокотала, как может рокотать сильный поток, а журчала, булькала и плескалась. Значит, вода проникает под землю через узкие отверстия и заполняет систему туннелей постепенно.

И все же она двигалась за нами.

То, что Почтарь называл Тихими туннелями, выглядело не очень приветливо. Мы несколько раз сворачивали, и с каждым поворотом вокруг становилось все неуютнее. По стенам тянулись дырявые трубы, свисали обрывки проводов. Часто туннели разветвлялись, дрезина проезжала по стрелкам, несколько раз Почтарь останавливал ее раньше, соскакивая, бежал вперед и сдвигал рычаг, чтобы перевести машину на другую ветку.

Трижды я замечал темные пласты плесени на стенах, но это был не некроз.

Все притихли, даже Почтарь перестал сопеть – эти места навевали какую–то угрюмую тоску. В конце концов, когда с появления крыс прошло уже много времени, Лука Стидич спросил:

– Сколько нам еще ехать, Почтарь?

– Не знаю, – отозвался тот. – Здесь путаные туннели совсем.

– Но мы не потерялись? – забеспокоилась Юна. – Ты хоть понимаешь, где мы находимся сейчас?

– Потерялись! – Монах был возмущен. – Под землей? Я никогда не теряюсь под землей, всегда знаю, в какую сторону… Верно едем, верно. И осталось недалеко.

– Но ты выглядишь каким–то озабоченным.

– Солярка, – просопел он и махнул на топливный бак. – Солярки может не хватить, а за нами вода идет… Стоп!

Заскрежетали тормоза, и дрезина остановилась в небольшом овальном зале без перрона, нанизанном на туннель, словно бусина на нить. Под железными шкафчиками у стен валялись ржавые инструменты и ветошь, на крюке висел вконец истлевший ватник, внизу стояли кирзовые сапоги с оплавленными голенищами.

– Что там? Чего встал? – Чак вскочил, нервно оглядываясь. Кажется, ему больше других не нравилось здесь. Если карлик так уж любит высоту и простор, как болтал на мосту через Разлом, то туннели на него и впрямь должны действовать угнетающе. Я, привыкший к полетам, к небу и далекому горизонту, под землей тоже чувствовал себя не слишком хорошо. Сердце иногда будто пугалось чего–то и начинало громко колотиться в груди, а еще перехватывало дыхание, как бывает, когда переводишь самолет в пикирование.

– Что это такое? Откуда? Откуда взялось? Этого не должно быть! – Почтарь, размахивая гарпунером, соскочил с дрезины и бросился вперед. Лука с Юной поднялись, я тоже, Чак забрался на рычаги и закачался на них, расставив кривые ножки. Я схватил его за шиворот, чтоб не упал.

Там, где рельсы втягивались в туннель, лежали камни.

– Это кто–то специально набросал, – сказал я, спрыгивая и шагая к завалу.

– Откуда ты знаешь, наемник? – спросила Юна.

После появления Луки Стидича она снова стала обращаться ко мне так. В Юне Гало словно боролись две личности: нормальная молодая девушка и дочь Тимерлана Гало, первая переговорщица Меха–Корпа. Пока мы двигались по Пустоши, она будто оттаяла, но когда появился жрец из Храма, девчонка, вспомнив о своей роли и важной миссии, опять стала холодной и официальной. Хорошо хоть не пытается больше покрикивать на меня, да и вообще приказывать.

Проходя мимо нее, я молча ткнул пальцем вверх. Лука Стидич пояснил:

– Ни в потолке, ни в стене над входом в туннель нет дыр. Эти камни не выпали оттуда.

Юна нахмурилась:

– Вы хотите сказать, кто–то намеренно преградил нам путь? Почтарь, ты слышишь? Кто это сделал?

Плеск и журчание воды становились все громче. Я подошел к монаху, присевшему на рельсе. Он сопел, как чайник на огне, разглядывая камни. Приподнял один, отбросил в сторону и сказал:

– Нет, не перед нами. Кто знал, что мы сюда свернем? Наверно, так просто завалили, на случай, вдруг кто появится.

– Но здесь же никто не бывает, кроме тебя, – возразила Юна. – Да и ты говорил, сюда почти не заезжаешь.

– Бывает, бывает. Всякие, кто старье ищет, машины древние, кабели из земли тянет на железо…

– Два сезона назад в Тихих туннелях пропала бригада старьевщиков, работавших на Храм, – произнес Лука Стидич.

Старьевщиков? Наверное, тут у этого слова другое значение. Решив позже расспросить об этом Юну, я поднял один камень, отбросил в сторону, но он ударился о закругленную стенку туннеля и скатился обратно к рельсе.

Звук воды стал еще громче. Подошедший Чак сказал:

– А ну дай хауду, человече.

– Зачем? – спросил я, отбрасывая другой камень, полегче, к шкафчикам.

– Так кто булыги эти растаскивать будет, я, что ли? Нет, я караулить стану. А у меня, окромя пары ножиков, ничего. И быстрее шевелитесь, вода сюда идет!

– Тогда залезь на дрезину и смотри на зал и на тот туннель. – Я передал ему оружие. – Почтарь, отдай Юне гарпунер. Юна, встань впереди, чтобы из этого туннеля никто не появился. Мы втроем разгребем завал.

Спорить никто не стал. Мы принялись растаскивать камни – приходилось относить их к шкафам, чтобы не скатывались обратно на рельсы. Движок дрезины тарахтел на холостых, зал постепенно наполнялся запахом солярки. Мерцала фара, наши тени тянулись по полу, ломаясь, заползали на стены, мы стучали камнями, пыхтели и напоминали, наверное, гномов, занятых какой–то таинственной подземной работой.

Юна, перебравшись через завал, встала в начале туннеля спиной к нам. В одной руке она держала пистолет с глушителем, который ей дал Лука, в другой гарпунер.

Чак выпрямился на задней лавке дрезины, подняв хауду к плечу.

– Вода! – сказал он, не оборачиваясь. – Вон она, быстрее вы там!

Никто не оглянулся. Оттаскивая к стене очередной камень, я услышал плеск совсем рядом. Вода растекалась по залу, журчала вокруг отколотых кусков бетона, медленно заполняла пространство между рельсами.

– Эй, монах, до какой высоты она может подняться? – спросил Чак.

– Откуда мне знать? – пропыхтел Почтарь. – Смотря какой напор да насколько в кратере уровень повысился… Может и до верха затопить, а может по колено остаться. А может и вообще схлынуть, если в нижние туннели пойдет… Там же они тоже есть, под нами.

– Слушайте, а может, нам движок пока вырубить, чтоб горючку не тратить? – предложил Чак.

– Фара погаснет, – возразил я.

– Так у нас фаеры есть…

– Больше нет, – отрезал Лука. – Заткнись. Просто надо быстрее расчистить завал.

Вода залила уже весь пол и потекла между камнями во второй туннель. Уровень ее медленно поднимался, небольшие волны набегали из прохода, через который мы въехали сюда.

Поднимая брызги, оскальзываясь и ругаясь, мы оттащили с рельс все крупные булыжники, которые приходилось носить по двое, и взялись за те, что поменьше. Гальку сбрасывали между гнилых шпал, остальное отшвыривали к шкафчикам.

– Куда ты собираешься вывести нас? – спросила Юна. – К тому же месту, что и раньше, где ждет ваш тепловоз?

– Нет, не выйдет, – засопел монах. – Тогда мы вдоль кратера ехали, по краешку, а сейчас прямиком к нему… Он же глубокий, туннели там порушены. Упремся в другой завал, да побольше этого, за которым уже дно кратера – куда дальше? Нет, раньше подняться надо будет. Я погляжу еще, куда нам теперь.

– Почтарь, мы очень спешим. Наверное, сейчас уже утро, к этому времени мы должны были быть в Храме. По крайней мере, к полудню. Если задержимся дольше… просто не успеем. Некроз накроет Арзамас.

– Эй, большаки! – подал голос карлик. – Так а как в Храме Меха–Корпу сподмочь должны? Как это вы там с некрозом научились управляться, а, жрец?

Лука Стидич не ответил, а Юна сказала:

– Не твое дело, Чак.

Когда я перешагнул через рельсу с очередным камнем в руках, в зале громыхнуло так, что заложило уши.

Бросив камень, я опустился на одно колено, шаря рукой у пояса, но не находя хауды. Лука Стидич отскочил к шкафчикам под стеной, Юна растерянно обернулась, а Почтарь, упустив камень себе на ногу, завопил и уселся в воду между шпалами.

Карлик, сброшенный отдачей с лавки, лежал на рычагах ручной тяги, задрав ноги. К груди он прижимал хауду, над ним расплывалось облачко пороховой гари.

– В кого ты стрелял? – Вскочив, я перепрыгнул через рельс и бросился к Чаку. – Кто там?

– Это… тут… – пробормотал он. – Да быстро так, сволочь…

Запрыгнув на край дрезины, я стащил Чака с рычагов, бросил за лавку и сунул ему в руку два патрона, которые достал из петель на ремне. Зарядов к хауде осталось всего три.

Лука Стидич вдоль ряда шкафов пробирался к нам с пистолетом в руке, таким же, как тот, что он отдал девушке, только без глушителя… Значит, у жреца под плащом было спрятано два ствола. Юна стояла на том же месте, подняв гарпунер и пистолет, а Почтарь, не обращая ни на что внимания, опять растаскивал камни. Их на рельсах оставалось всего ничего – скоро мы сможем ехать дальше.

– Ничего не вижу, – сказал я, разглядывая вход в туннель, по которому всё бежали и бежали небольшие волны – и с каждой уровень воды в зале становился немного выше.

Карлик, переломив обрез и впихивая в него патроны, буркнул:

– Наверно, в туннель обратно отскочила.

– Но кто это был?

– Да откуда я знаю?! Какая–то тварюка подземная. Ты не туда смотришь вообще, она по потолку бежала!

– Как это – по потолку?

Лука Стидич, встав рядом с дрезиной, осмотрел выход из туннеля и поспешил обратно, чтобы помочь Почтарю. Вода поднималась – скоро она коснется колес дрезины, а потом и двигателя, после чего тот наверняка заглохнет.

– На паука похожа, и глазища, как у совы. – Чак зарядил хауду и выпрямился за лавкой. – Видишь, провода там всякие вверху? За них, наверно, цеплялась.

Я крикнул через плечо:

– Почтарь, в этих туннелях живут пауки? Большие?

– Никаких пауков, – откликнулся он. – Сказки, сказки, мамки так детей пугают в московских кланах, чтоб те под землю не лазали.

– Я, по–твоему, ослеп совсем?! – возмущенно заверещал Чак и даже ткнул меня прикладом в бок. – Говорю: ползло там! Быстро–быстро так руками–ногами перебирало. Ну, я по нему с перепугу и…

– Куда оно тогда делось? Если из двух стволов да дробью… оно бы вниз упало и дергалось бы сейчас тут перед нами.

– Ну так значит не попал я! Или тварюка эта живучая очень. Знаешь, какие мутанты бывают живучие? В него десять пуль засадят – а он еще бегает, падлюка. Если…

– Готово, – сказал Лука. – Можно ехать. Юна, сюда.

– Карауль и ни на что не отвлекайся, – велел я Чаку, поворачиваясь. Вода целиком залила рельсы, но камней на них больше не было. Почтарь, подобрав полы насквозь мокрой хламиды, бежал по шпалам в нашу сторону, рядом спешил Лука. Юна Гало направилась за ними, но тут в туннеле за ее спиной что–то мелькнуло.

– Осторожно! – крикнул я. – Сзади!

Взметнулась стена воды, накрыла девушку, а когда последние брызги упали, видно ее уже не было. Из туннеля донесся сдавленный крик.

Первым отреагировал Лука Стидич – мы с карликом еще только спрыгивали с дрезины, а он уже метнулся обратно мимо бежавшего навстречу Почтаря.

Спинами мы почти перекрыли тусклый свет фары, и в туннеле стало совсем темно. Там что–то двигалось, шуршало, стучало камнями. Опять раздался сдавленный вскрик. Я оттолкнул Чака к стене, быстро поднял оброненный Юной пистолет с глушителем и шагнул вперед.

Стало немного светлее, но толку от этого было мало. Впереди дважды выстрелили, снова вскрикнула Юна. Вскочив, я побежал.

Девушка сидела у стены, прижав колени к груди, и смотрела на распростертое тело на рельсах. Над ним с пистолетом склонился Лука.

Я встал рядом с жрецом, с другой стороны остановился Чак.

Вода до этого места уже добралась, голова мутанта покачивалась на мелких волнах. Он напоминал того, которого мы видели на мосту через высохшее русло, только был совсем тщедушный, гладкокожий, грязный, бледный… Я наклонился, разглядев что–то необычное на длинных тонких пальцах с когтями – их соединяли перепонки.

Обе пули Луки Стидича попали в морду, напоминающую обезьянью, но с выпученными совиными глазами, накрытыми прозрачными перепонками. Одна пуля оставила дырку в скуле, вторая пробила нос.

– Ранена? – спросил я у Юны.

Девушка молчала, и вместо нее ответил Лука:

– Он только поцарапал ее.

– Куда он тебя тащил? – Я протянул ей руку.

Несколько секунд Юна смотрела на меня, потом приняла помощь и поднялась. Коснулась пальцами плеча, где на ткани остались рваные полосы.

– Не знаю. Просто волок по туннелю. У него такая холодная кожа…

Сзади сквозь журчание и плеск затарахтела дрезина. Я повернулся к Чаку:

– Такую же тварь ты видел на потолке?

– Ага, – мрачно ответил карлик, теребя серьгу в ухе. – Может, этот мутант там и полз?

– Как же он в туннель на другой стороне зала попал?

– Да там дыры в потолке, ты что, не видел? Наверно, сверху какой–то проход есть, выше трубы какие–то… Когда я по нему пальнул, он назад отскочил, вверх забрался, над залом пролез и с другой стороны обратно спустился.

– Посторонись! – крикнул Почтарь, подъезжая к нам. – Бестию, бестию безбожную с дороги уберите! Где гарпунер мой?

– У меня, – сказала Юна.

Дрезина начала притормаживать с уже привычным скрежетом колодок. Девушка вдоль стены прошла назад и забралась на лавку. Карлик засеменил за ней, а мы с Лукой нагнулись над мутантом, и тут прозрачные перепонки на его глазах поднялись.

Потом все произошло очень быстро. Взметнулась тонкая рука, когти впились в щеку жреца. Другая лапа вмазала ему по голове, и тут же мутант, согнув ноги в коленях, саданул меня длинными ступнями в живот. Я упал спиной в воду, ударившись шеей о рельсу. Над головой закричала Юна, что–то засипел Почтарь. Прямо на мое лицо надвинулось железное колесо, я рванулся в сторону, едва выскользнув из–под дрезины, и увидел мутанта перед собой. Он склонился над лежащим навзничь Лукой, сжимая его горло и выворачивая в сторону руку с оружием.

Я бросился вперед, вскинув пистолет. Тварь начала поворачивать голову, глушитель ткнулся в сморщенное серое ухо, и я вдавил спусковой крючок. Лязгнул затвор, выбрасывая гильзу, но выстрела слышно не было. Пуля оставила в черепе пролом, будто от удара молотком. Мутант стал клониться набок, рука соскользнула с шеи Луки, открыв глубокие царапины на ней. Жрец с громким выдохом ударил тварь ногой в морду. Мутант отлетел к стене, я схватил Луку за плечи, поднял. Он оттолкнул меня и сам шагнул к дрезине, которая медленно ехала мимо нас.

Навстречу Луке протянула руки Юна. Я запрыгнул наверх. Из щеки жреца хлестала кровь, ухо было разорвано почти надвое. Он покачнулся, мы с девушкой схватили его и втащили на дрезину.

* * *

– Нужен лекарь. – Юна склонилась над Лукой Стидичем, который сидел, привалившись к рычагам ручной тяги и вытянув ноги под переднюю лавку. – Слышишь, Разин? Нам немедленно нужен лекарь!

– Где его здесь взять? – проворчал я.

– Ты слышишь, наемник? Чак! Он может умереть, у него уже начался жар! Под когтями мутанта была грязь, понимаете? Там даже трупный яд мог быть! Нужно поднять его наверх и найти лекаря! Для чего я наняла вас?!

Я покачал головой, переглянулся с Чаком и снова стал смотреть назад. Дрезина катила по туннелю, под колесами плескалась вода. В звук двигателя вплелось неприятное дребезжание, уже дважды он глох, и фара гасла. Монаху едва удавалось снова запустить машину. После второго раза я сказал:

– Мы еле тащимся. Почтарь, пусть Чак садится впереди, а мы будем качать рычаги. Фара от ручного привода заработает?

– Да не пашет он! – откликнулся монах. – Только на дизеле можно… Давно починить хотел, давно, всё руки не доходили.

Под хламидой Почтаря было спрятано много всякого, и в том числе местный вариант армейской аптечки. Конечно, там не было ни перекиси водорода, ни промедола, зато нашлись несколько пахучих мазей, игла, суровая нить и подобие бинтов, то есть лоскутья из хорошо выстиранной, вываренной в кипятке ветоши. Чак сказал: «А ну пустите, я кое–что в этом деле смыслю», – и, бесцеремонно отпихнув Юну, занялся Лукой Стидичем. Зашил ему щеку, наложил повязку на шею и голову. Лука потерял много крови – она так и хлестала, пока с помощью микстур из аптечки монаха, тампонов и бинтов карлик не сумел остановить ее. Говорить жрец не мог, лишь неразборчиво мычал, а когда попытался встать, чуть не свалился с дрезины. Юна усадила его и теперь придерживала за плечи.

Под плащом Луки обнаружился патронташ, а в нем три десятка патронов к пистолетам. Один десяток я отдал Чаку, второй оставил себе вместе с хаудой. Гарпунер снова перекочевал к монаху, Юна взяла длинный кинжал Луки.

– Встанем, сейчас встанем, – объявил Почтарь, склонив голову к двигателю.

– Это ты по звуку, что ли, определил? – недоверчиво спросил Чак.

Монах передвинул рукоять и крутанул торчащее из тумбы колесо. Под днищем зашипело, дрезина поехала немного быстрее. Лука Стидич захрипел, Юна склонилась над ним, но жрец отстранил девушку и повернул ко мне лицо, полускрытое темными от крови бинтами.

– Швет… швет погашнет, – промычал он.

– Как только остановимся, станет темно, – согласился я.

– Надо… охонь…

– А за нами идет кто–то, – вставил Чак. – Во, слышите…

Все замолчали. Сквозь стук колес и дребезжание мотора из–за стены туннеля донесся такой звук, будто по железу скребли ногтями.

Или длинными кривыми когтями.

Потом раздались глухой шепот, очень тихий и неразборчивый, и едва слышное звяканье. Казалось, что источники звуков движутся за стеной, сопровождая дрезину.

– Это не за нами, – сказал я Чаку. – А рядом с нами.

– Да нет же, там тоже кто–то есть. – Он ткнул пальцем назад.

Я прислушался.

– Ничего не слышу.

– А ты ухи развесь пошире, человече. Точно говорю: идет там кто–то. Не идет даже, а так… спешит, короче. Быстро–быстро перебирает ногами. Только не пойму – по полу или по потолку… А, нет, вверху он, точно, а то б вода плескалась, понимаешь? За провода с трубами, сволочь, цепляется, как тогда!

Я снова прислушался – и вроде бы на этот раз действительно услышал легкий стук и цоканье во мраке туннеля позади.

Тарахтение мотора стало тише, он снова задребезжал. Фара замигала, угасая.

– На пара́х одних едем, – подал голос Почтарь. – Горючего совсем не осталось.

– Юна, достань бинты, – сказал я. – Чак… Нет, Почтарь, отломай две рукояти от тумбы этой.

– Я те отломаю! – возмутился монах.

– Все равно твоей дрезине конец, а нам нужны факелы. На что еще бинты намотать?

– Инструменты у меня есть, вот на что.

Он склонился над чем–то, лежащим около тумбы, в этот момент двигатель стих, и в туннеле наступил непроглядный мрак.

* * *

Темноту наполняли звуки.

Плеск. Бульканье. Журчанье. Приглушенный скрип и лязг за стеной. Цоканье и частый стук позади.

Они усилились, как только погас свет.

– Тварь там не одна, – прошептал Чак.

Заплескалась вода – кто–то бежал по шпалам. Замычал Лука Стидич. Юна Гало сказала в темноте:

– Я делаю факелы. Один почти готов, но мне нечем зажечь и…

– Их надо сбрызнуть горючим, – перебил я. – Почтарь, у бака широкое горлышко? Отвинти, чтобы факелы можно было внутрь просунуть. Там на дне еще чтото есть…

Я едва не вскрикнул, ощутив рядом движение, и тут же голос монаха произнес над ухом:

– Не шевелитесь никто. Сейчас я… сейчас…

Раздался щелчок, потом бульканье. Возник непривычный запах – вроде какая–то смесь спирта с бензином, машинным маслом и чем–то еще. Я вспомнил про раздутый черный портфель, который переложил на полку с задней лавки, когда впервые залез на дрезину.

Цоканье, стук и плеск нарастали. Я встал коленями на лавку, подняв перед собой пистолет и хауду.

Юна сказала с другого конца дрезины:

– Кто–нибудь, дайте мне зажигалку! Лука, у вас есть?

– У меня есть, – отозвался Чак. – Только я совсем не хочу поворачиваться спиной к тому, что там шумит в темноте.

Жрец промычал:

– В кармане… справа…

Цоканье раздалось совсем рядом, и что–то прыгнуло на нас из темноты – видно ничего не было, но мы с Чаком почувствовали движение и выстрелили одновременно, причем я с двух рук.

Залп из стволов хауды сопровождался всполохом огня, ярко озарившим туннель.

По нему бежали мутанты.

Они двигались молча и очень целеустремленно, будто гончие, почти настигшие дичь.

Некоторые бежали по потолку, другие скакали по рельсам, опустившись на четвереньки. Двое далеко опередили остальных, и один из этой пары прыгнул. Дробь отбросила его назад, тварь свалились между рельсами. Краем глаз я увидел Почтаря: стоя на краю дрезины, он занес над головой стеклянную емкость размером с трехлитровую банку, с узким горлышком, из которого свисала скрученная жгутом тряпка.

– Огня мне! Огня! – крикнул монах.

– Чак, зажигалка! – Я бросил разряженную хауду и протянул правую руку, продолжая стрелять из пистолета в левой.

– Сейчас… погодь…

Он сунул мне в ладонь зажигалку из гильзы, и я повернулся к Почтарю, чиркая колесиком. Оно сухо трещало, сыпало искрами.

– Огня! – вопил монах. – Зажгите ее!

– Патроны кончились! – прорычал Чак. – Заряжаю!

Выстрелы смолкли. Вспыхнул синий огонек, в его свете я увидел край емкости, внутри которой плескалось что–то темно–рыжее, и свисающий из горлышка фитиль. Поднес зажигалку к нему. Ткань вспыхнула. Я крикнул:

– Кидай!

Огонь тут же охватил весь фитиль, успевший хорошо пропитаться горючей смесью из емкости. Монах швырнул банку в мутантов и прокричал, падая на пол:

– Ложись! Ложись!

Ударом кулака в плечо я сбросил карлика на Почтаря, а сам повалился с другой стороны дрезины. «Коктейль Молотова» взорвался, залив огненным дождем стены туннеля и мутантов.

Загудело пламя, по воде за дрезиной растеклась лужа огня. В темно–красной буре заметались тела, одного мутанта вынесло к нам, я выпустил в горящую голову последнюю пулю, вскочил и стал перезаряжать пистолет. За рычагами выпрямилась во весь рост Юна с факелами в руках – один из монтировки, второй из разводного ключа.

По другую сторону дрезины показались головы монаха и карлика.

– Отступаем! – крикнул я, хватая за плечи Луку Стидича, который тяжело ворочался под рычагами.

Юна спрыгнула. Я стащил Луку с дрезины и помог сделать несколько шагов. Пламя в туннеле угасало, на полу дергались обгоревшие тела, другие мутанты отступили назад.

– Когда погаснет, они за нами побегут! – Чак бросился прочь по рельсам. На ходу он забрал у Юны факел и побежал дальше, подняв его над головой.

Девушка отдала второй факел Почтарю, мы с ней подхватили Луку, который едва ковылял, и поволокли его вперед, поднимая брызги.

Стало темнее – пламя почти погасло. Чак впереди крикнул:

– Тут зал!

Туннель закончился, и возле моего правого плеча потянулся край перрона.

– Наверх, все наверх! – Почтарь, первым последовав своему совету, полез на перрон.

– Держи его, – сказал я Юне и, когда она обхватила Луку за плечи, поспешил за монахом.

Чак, успевший убежать вперед, развернулся и кинулся обратно. Улегшись грудью на край перрона, я протянул вниз руки:

– Давай!

Девушка подтолкнула Луку. С повязки на лице текла кровь, запрокинутая голова моталась из стороны в сторону – жрец потерял сознание. Я схватил его под мышки, рядом засопел Почтарь, помогая мне тянуть раненого вверх. Факел монах бросил рядом, тот шипел, плевался искрами, и в свете его я разглядел надпись, выложенную на стене. Часть плиток упала, но я смог прочесть:

П Е Р В О М А Й С К А Я

Когда мы втащили Луку на платформу, подбежавший карлик закричал Юне:

– В сторону! Отойди, говорю!

Он отпрыгнул к стене, на которой была надпись, девушка, наоборот, шагнула к перрону, и тогда Чак трижды выстрелил в туннель. Пламя в глубине его погасло, мутанты бежали к станции. Один, вырвавшийся далеко вперед и получивший три пули в грудь, упал на выходе из туннеля.

Я ухватил Юну за руки. Чак с разбега подпрыгнул, подтянулся, Почтарь за шиворот выволок его наверх. Мы встали на краю платформы, я взял один факел, Чак – другой. Почтарь с девушкой подняли на ноги Луку Стидича. Неровный свет озарил уходящий в темноту ряд колонн и какие–то гирлянды, висящие между ними. Под каждой колонной была коническая груда камней, их венчали человеческие черепа.

Из туннеля выбежал высокий длиннорукий мутант, и я дважды выстрелил в него. С этой стороны станции наверх вела широкая лестница, но вход перегораживала ржавая решетка до потолка. В ней была калитка, запертая на засов с большим висячим замком. Я подскочил к калитке, крикнув Чаку:

– Свети!

– У тебя ж свой есть! – Встав возле меня, он повернулся к решетке спиной и поднял факел повыше. В другой руке был короткий кривой нож.

– Где твой пистолет? – спросил я.

– На рельсах выпал.

Почтарь и Юна тащили к нам Луку, его ноги волочились по полу. Я сунул Чаку свое оружие, затоптал огонь факела. Обжигаясь, выпростал из тлеющей ветоши разводной ключ, захватил им дужку замка, как щипцами, и навалился, выкручивая.

– Знаешь, что это за веревки между колоннами висят? – прохрипел Чак. Он спрятал нож, пистолет в дрожащей руке ходил ходуном. – Это кишки, человече! Высушенные кишки… Там кто–то есть на другом конце зала! У них тут гнездо, понимаешь?!

Если бы замок был новый, я бы ни за что не сломал толстую дужку, но он насквозь проржавел – и она с хрустом переломилась, когда я нажал посильнее. Пронзительно заскрипели петли, калитка качнулась.

– Сюда! – крикнул я, ныряя в нее.

За решеткой обернулся – и едва не вскрикнул, увидев, что происходит в зале.

Из глубины его к нам бежали мутанты. Чак оказался прав – их здесь было много. Наши преследователи вскакивали на перрон из туннеля, мчались между колоннами, вливаясь в основную массу. Впереди всех несся один – крупнее остальных, с длинной костью в руке.

Чак проскочил в калитку за мной. Почтарь и Юна тащили Луку. Вожак мутантов почти догнал их, они не успевали. Карлик, просунув руку между прутьями, выпустил в вожака последнюю пулю, но тот будто не заметил. Он замахнулся костью. Огонь второго факела замерцал, угасая. Почтарь выскользнул из–под руки жреца, развернулся и спустил тетиву гарпунера.

Дротик с шипением вылетел из трубки, вспыхнувший наконечник вонзился в пасть вожака. Это тоже не остановило его – мутант бежал дальше. Но потом рот его озарился красным светом, и голова взорвалась.

Как только монах следом за Юной, едва удержавшей Луку, вбежал в калитку, я захлопнул ее и просунул разводной ключ в отверстия для дужки замка.

Обезглавленное тело мутанта свалилось у самой решетки. Я подхватил Луку, которого Юна уже не могла тащить, и стал вместе с ним подниматься по лестнице вслед за карликом, скачущим по ступенькам. Девушка, тяжело дыша, шла за нами. Последним, наступая на полы хламиды и сопя, ковылял Почтарь. Факелы больше не освещали нам путь, но теперь они не были нужны – сверху на лестницу падала полоска света.

Глава 15

С квозь проломы в потолке сеялся холодный свет солнца. Однажды я был на «Первомайской», и сейчас вспомнил ее вестибюль с пропускными автоматами, окошки касс, будку дежурной… Теперь узнать все это было трудно. В небольшом зале гуляли сквозняки, стеклянные двери были выбиты, под стенами валялись обломки плитки, листья и всякий мусор.

На станции стояла тишина, лишь снаружи доносился приглушенный шелест листвы.

– Он умирает. – Юна Гало встала на колени возле лежащего навзничь Луки Стидича. – Умирает, а мы ничего не можем сделать!

Девушка склонилась над ним, положив ладонь на замотанный бинтами лоб. Кровь больше не шла, и засохшая повязка превратилась в темную маску с прорезью для глаз. Тело сотрясала дрожь, кожа под нижним краем повязки посинела – мутант своими когтями занес какую–то инфекцию, которая теперь быстро убивала жреца. Ему бы укол от столбняка, порцию антибиотика да переливание крови… Но здесь это невозможно.

Что происходит с полуавтономной компьютерной программой, чей аватар умирает в виртуальном мире? Она стирается? Отключается? Впадает в спячку, пока ее вновь не запустят? Я профан в программировании и компьютерных играх, наверное, эти мысли показались бы глупыми тем, кто разбирается в таких вещах…

Но сейчас вокруг меня не игра. Не виртуал. Это – реальность, такая же настоящая, живая, как та, до эксперимента. Люди здесь испытывают такую же боль. И так же умирают.

Мы с Почтарем и Чаком стояли вокруг Юны с Лукой и молчали. Рука жреца поднялась, он взял девушку за шею, притянул к себе. Голова дернулась, и Лука произнес хрипло:

– Я должен был… рассказать тебе.

– Что? – спросила Юна. – О чем рассказать?

– Человек. Человек в шестерне.

Я уставился на жреца, не веря своим ушам. Что он говорит?!

– Твой рисунок… Ты знаешь, откуда? Капсула. Мы нашли тебя, когда ты уже… У Тимерлана… Позже пришли к нему… – Слова давались ему тяжело, жрец то и дело замолкал, жадно хватая ртом воздух. – Приехали, но решили не забирать. Старик решил: скажем потом. Капсула… не пытайся достать, умрешь. – Лука попытался приподняться, выпустив шею Юны, уперся локтями в пол, но упал. – Никто не знает, только джагеры. Знак! – Вдруг он повернул голову и уставился мне в глаза. – Тебя я помню, но… Столько лет прошло. Не могу понять, когда видел. У тебя нет знака. Почему?

Я присел на корточки, а Юна сказала растерянно:

– Я не понимаю. Лука Стидич, о чем вы? О моей татуировке? Но при чем тут…

– Про что ты говоришь? – вмешался я, склоняясь над жрецом.

– Знак! – прохрипел Лука, выгибаясь и запрокидывая голову. – Без знака они не могут найти тебя.

– Кто?! – крикнул я. – Кто не может найти?! Что ты знаешь про знак?!

Он молчал. Оттолкнув девушку, я схватил Луку за шиворот, приподнял, повторяя:

– Кто не может найти меня? Ты видел меня раньше? Где?

– Что ты делаешь?!! – Юна заколотила меня кулаком по плечу. – Отпусти его! Отпусти!

Я разжал пальцы – затылок жреца со стуком ударился о бетон.

Чак спросил:

– Чего это тебя разобрало так, наемник? Аж покраснел, болезный. О чем вы толковали? Что за татуировка, что за старик такой, джагеры?

Мы молчали. Карлик с любопытством оглядел нас своими прозрачными глазами, махнул рукой и вскарабкался по груде бетонных обломков к пролому в потолке, за которым виднелись развалины домов на фоне серого неба. Юна все сидела над мертвецом, уставившись в одну точку. Почтарь, засопев, отступил к лестнице. С того момента, как мы поднялись по лестнице, монах постоянно щурился и прикрывал глаза ладонью, а еще сильно сутулился и старался глядеть в пол.

– Мутанты могут сломать решетку и вылезти сюда, – сказал я.

– Не могут, не могут, – откликнулся он. – Видал, какие лупалки у них? Большие очень.

– Хочешь сказать, эти твари привыкли к темноте?

– Как и я. – Монах пошел к турникетам.

Юна выпрямилась, кусая губы.

– Он… – начала девушка.

– Умер, – закончил я. – Извини. Просто эта твоя наколка – единственное, что я помню из прошлой жизни. А то, что он говорил, может быть очень важным.

Она отвернулась.

В моей голове кружились беспорядочные мысли: знак, шестерня, наемник, татуировка… Что все это значит? Надо добраться до Тимерлана Гало, обязательно, и любым способом вытрясти из него все, что он знает!

– Я не понимаю, что делать теперь, – сказала Юна.

– Идем дальше, в Храм.

– Но как туда попасть? И я даже не знаю, о чем говорить с Гестом! Лука должен был что–то рассказать мне перед встречей с Владыкой. Лука, он… он появлялся в Меха–Корпе раньше. Я не уверена, но, по–моему, он был дружен с отцом. Это Лука сообщил ему, что Гест готов предоставить какое–то оружие против некроза в обмен на помощь в борьбе с мутантами. И я, как дочь главы Корпорации, должна была подтвердить, что Меха–Корп выполнит свою часть соглашений. После переговоров я должна была остаться в Храме…

Так вот оно что! Я кивнул сам себе. С самого начала, несмотря на все объяснения Юны, мне казалось неестественным, что совсем молодую девчонку отправили на переговоры, от результатов которых зависит жизнь стольких людей и существование такой большой организации, какой, судя по всему, является Меха–Корп. И дело было даже не в том, что в привычной мне реальности эти вопросы почти всегда решали мужчины, – просто видно было, что Юна Гало, как бы она ни пыталась казаться опытной и бывалой, еще почти подросток. И ее послали разговаривать с очень важными людьми, правящими Орденом Чистоты? Торговаться с ними, добиваться выгодных условий? Теперь все стало на свои места: Юна Гало как дочка главы Механической Корпорации – просто заложница. После переговоров она будет сидеть в Храме и одним своим присутствием гарантировать, что Меха–Корп выполнит свою часть сделки.

Девушка тряхнула головой.

– Нам все равно надо обязательно попасть в Храм. Это единственный шанс спасти Арзамас. Я буду говорить с Владыкой и постараюсь убедить его.

– Нельзя здесь оставаться, нельзя. – Почтарь, обойдя зал, приблизился к нам. – Это ж самый восток Большой Московии, тут только зверье, мутафаги да братва медведковская шастает.

– А они откуда здесь? – донеслось сверху. В проломе показался карлик. – Здесь же ничейные территории.

– Недавно пришли, – сказал Почтарь.

– Да ты откуда под землей своей знаешь?

– По верху люди идут – а внизу эхо отдается, – непонятно ответил монах. – Мне внизу все слышно, все видно, когда нужно. Вам в Храм надо идти, больше некуда.

Снаружи раздался стук и шорох осыпающейся земли. Юна Гало зажмурилась, сжав кулаки, замерла на несколько мгновений, потом открыла глаза. Потерла ладонями щеки.

– Да, идем, – сказала она прежним решительным голосом. – Но сначала похороним Луку.

– Ну так чего вы там топчитесь? – проворчал Чак, по–прежнему стоявший в проломе. – Мне одному могилу копать?

Мы вышли на поверхность. Когда–то здесь была обычная московская улица, а теперь – растрескавшаяся, в рытвинах, заросшая кустами и бурой травой асфальтовая полоса и руины вокруг. Стояла тишина, по высокому серому небу ползли облака. Прохладный ветер шелестел пожухлой листвой деревьев, растущих между развалинами жилых домов. Где–то далеко едва слышно гудел мотор.

Мне вдруг захотелось взлететь. Возникло ощущение, будто я в кабине самолета – но не своего штурмовика, а в легком спортивном самолетике, парю на потоке восходящего воздуха, отключив мотор… Юна упоминала каких–то небоходов с их дирижаблями. Интересно, есть у них самолеты? Пусть простенькие, типа того, в котором я хотел возить туристов на острова. Если мне суждено остаться в этой реальности, надо обязательно найти небоходов. Я не подземный крот, вроде Почтаря, но и не наземный житель. Мне нравится небо.

Чак стоял у стены полуразрушенного здания станции, сжимая обломок доски. Он успел раскидать камни и осколки бетона на небольшом пятачке и даже немного разрыть землю.

– Ну, помогайте! – Карлик вонзил острый скол доски в землю.

Я прикинул, что Чак ушел копать могилу еще до того, как Лука Стидич умер – была в этом какая–то циничная расчетливость, – но вслух ничего не сказал.

Почтарь, оказавшись снаружи, совсем сгорбился, прикрыл глаза и накинул на голову капюшон, стянув его края шнурком.

– Чем копаешь? – глухо пробубнил он. – Вот этим, этим сподручнее.

Монах расстегнул хламиду, распахнул полы. Под ней на ремешках висело много всего, и среди прочего – небольшая раскладная лопатка. Пока Почтарь отстегивал ее, я спросил у Чака:

– Сколько у тебя ножей и патронов? Дай мне их.

– Ножи? Ползуна тебе в зад, а не ножи, – откликнулся он. – Я без ножиков своих как без пальцев. Два их у меня – и ты ни один не получишь. А патроны – ладно, бери…

Хауда и один из пистолетов Луки остались внизу. Взяв патроны, я пересчитал их и сунул в карман куртки. У меня нож, у Чака их два, у Юны кинжал. Да гарпунер Почтаря… хотя его, скорее всего, можно не считать. Вон как монах жмурится и морщится на свету.

Доска Чака и лопата Почтаря со стуком ударяли в каменистую землю. Юна спустилась в вестибюль станции, а я, отойдя немного в сторону, залез на опрокинутую железную тумбу.

И понял, что гул мотора стал громче. Он приближался.

Я поспешил обратно, увидел, что могила почти готова, и сказал:

– Прячемся, едут.

Мы с монахом и Чаком залегли за тумбой.

– Юна! – позвал я.

– Что? – откликнулась она, высунувшись из пролома.

– Слышишь мотор?

– Сюда едут?

– Да. Мы спрятались, не выходи пока.

Гул стал громче.

– И еще, – добавил я, – погляди, что у жреца под плащом. Нам сейчас все пригодится. Когда назад пойдешь, патронташ его захвати.

На улице показался автомобиль. Он сильно отличался от сендеров, которые я видел у кетчеров и монахов: если те напоминали багги, то этот больше смахивал на угловатый микроавтобус. Весь покрыт клепаными листами железа, с плоской крышей и далеко выступающим вперед прямоугольным капотом. Окна закрыты броней, вместо лобового стекла – щель между горизонтальными шторками.

Чак приподнялся, разглядывая его, и сказал:

– Медведковские, некроз им в печень.

По периметру крыши были наварены железные штыри, к которым крепились штанги ограждения. За ними прятались люди, во все стороны торчали стволы ружей и обрезов. Овальные листы металла наполовину прикрывали небольшие для такой тяжелой махины колеса. Этакий броневик кустарного производства. Он явно не предназначался для передвижения по серьезному бездорожью, скорее уж для ведения боевых действий в городских условиях. Вернее, в условиях городских развалин. Из выхлопной трубы валил дым, двигатель громко гудел, звук этот далеко разносился по пустынной Москве.

Давя кусты, броневик проехал мимо станции.

– Это ничейные территории, – тихо сказал Чак. – По крайней мере, так было, когда меня в последний раз заносило сюда. Чё они тут патрулируют? Что–то непонятное происходит… Почтарь, э?

– Не знаю, не знаю, – откликнулся тот. – Я наверху не хожу, я внизу хожу. Идемте, пока назад не поехали, жреца похоронить надо.

Броневик свернул вправо – я не помнил точно, как называлась та улица на краю Измайловского лесопарка, кажется, как и станция, Первомайской – и пропал из виду за деревьями.

Из пролома показалась Юна, в руках ее были патронташ, холщовый мешочек и ремень с ножнами для кинжала.

Мы встали. Подойдя к нам, девушка сказала:

– Это кошель Луки, в нем пять золотых. – Она достала монеты. – Два тебе, Разин, два Чаку. Тебе я должна еще три, так?

– Вроде того, – кивнул карлик, забирая деньги.

– А тебе еще пять, наемник. Почтарь… – Девушка повернулась к монаху. – У меня остался один золотой, и если…

– Не надо, не надо, – затряс он головой. – Зачем деньги под землей?

– Ты не пойдешь с нами?

– Нет! – Почтарь сразу заволновался, засопел, сгорбился больше прежнего. – Не для меня тут всё, не люблю, плохо… светло, солнце как светит, а?

– Чего? – переспросил Чак. – Пасмурный же день. Не, я вообще не понял, так а куда ты пойдешь? Назад, что ли?

– Назад, назад, – согласился монах. – Вниз, а куда ж еще?

– Да как тебе сказать… – Чак широко махнул рукой. – Вокруг куча направлений, куда можно идти. Вот с нами, к примеру. А внизу мутанты. Сожрут тебя.

– Не сожрут. Проберусь, пролезу. Дрезину надо починить, рычаги… Я пройду, смогу, я такой.

Глядя на его сутулую фигуру, крысиное личико, маленькие цепкие ручки и бегающие глаза, я подумал: да, монах именно такой. Без нас, шумных и говорливых, он тихо пролезет под носом у мутантов, починит свою дрезину и растворится в темноте туннелей.

– Но куда нам теперь? – спросила Юна.

– Там, – Почтарь показал в сторону, куда уехал бронированный автомобиль, – колесо, большое такое, знаете?

– Я знаю, – кивнул Чак. – Вокруг понтоны и дома на сваях, рыбари там живут.

– Точно, точно, колесо на том краю кратера, от него дальше идет Соколиная речка. А на этом…

– Соколиная? – перебил я, и все посмотрели на меня. – Почему она так называется?

Почтарь развел руками:

– А может, потому, что до Погибели так это место называлось. Трещина там от кратера идет, вот тебе и речка. По ней почти в центр Большой Московии приплыть можно.

«Правильно, раньше так называлась гора», – хотел сказать я, но не сказал.

– Ну и вот, – продолжал монах, – а на этом берегу застава Храма. Там братья с оружием, всегда пять–семь человек дежурят, братья мои, монахи. Люберецкие кормильцы туда подводы для Храма привозят: мука, хлеб, картофель… Подряд у них от Ордена. На заставу привозят, а дальше братья сами уже.

– Но сейчас весь кратер затопило, – напомнила Юна.

– Верно, верно! Мимо заставы окружная дорога идет. Когда сухо, когда вода на дне только, по дороге братья товар кормильцев дальше в Храм везут. А в сезон дождей, когда затопит, на то баркас имеется. Братья на нем плавают на другую сторону, мимо колеса и по речке дальше. Он и сейчас у заставы должен быть к причалу привязан. Они вас и переправят на баркасе, а? – Он вдруг с тревогой оглядел нас. – Плавать–то никто из вас не боится?

– Я – нет, – сказал Чак как–то чересчур уж решительно. Мы с Юной покачали головами.

– Ну вот и хорошо, и правильно. Потому что я боюсь очень, – признался монах. – Та́к вот в Храм и попадете.

– А нам обязательно через этот кратер переправляться? – спросил я. – Может, лучше обойти?

– А как же! – Почтарь даже руками всплеснул. – А куда ж еще? Обойти! Ишь удумал! На севере руины, шлак спекшийся, мутафаги там, волки–панцирники, ползуны. Дорог вообще нет. Там не пройти вам, а вернее, может, и пройти, но долго слишком. День, два, три… А с юга обходить – не–е… Воды там много, болота между домами, отрава в воздухе, задохнетесь. А не задохнетесь – к сроку все одно не поспеете в Храм. На баркасе скорей всего выйдет. Потому идите осторожненько, бандитов только стерегитесь. Сами видали машину ихнюю. Ну что, пора жреца хоронить? А то плохо мне, голову кружит на свету и тошнит, эх! Отвык, отвык от поверхности, почитай, больше сезона наверх не совался.

– Хорошо, – сказала Юна Гало, застегивая ремень с ножнами на поясе. – Давайте похороним Луку.

Глава 16

Из пролома в крыше взвилась большая черная птица, похожая на ворона, но с чересчур длинным клювом, хрипло каркнула и полетела над улицей.

– Чак, – сказал я, выглядывая из–за покосившейся кирпичной стены, – ты знаешь, что такое амнезия?

Карлик задумался, подняв белесые брови, и покачал головой:

– Не–а, никогда не слыхал такого диковинного словца.

Я пробирался первым, за мной Юна, замыкал Чак. Мы двигались по краю улицы, стараясь не углубляться в развалины, но и не выходить на свободное пространство. Асфальт густо порос кустами, проехавший недавно броневик оставил в них широкую прореху.

– Амнезия – это потеря памяти, – сказал я, провожая взглядом птицу. – Так вот, у меня амнезия.

– Перепил недавно? – с издевательским сочувствием спросил карлик. – Бывает, я тоже как–то…

– Нет, не в том дело. Я не знаю, в чем причина. Не помню ничего о своей прошлой жизни, кто я, откуда – вообще ничего.

– Ты серьезно, человече? – Тон его изменился. – Э, постой, а имя твое?

Я выглянул из–за угла двухэтажного дома – судя по всему, бывшего продуктового магазина. Мы давно пересекли Первомайскую улицу, что стало ясно по надписи на табличке, которую Чак вытащил из–под камней, и приближались к границе Измайловского лесопарка… То есть кратера, окруженного невысокой насыпью и залитого водой. Часть приземистой дамбы вокруг кратера видно было даже отсюда.

– Имя вспомнил, – сказал я. – И еще кое–что. Но чем занимался раньше, кем вообще был – нет.

– А откуда на тебе комбез этот чудной?

Юна прижалась к стене позади меня, за ней стоял карлик. Чтобы двигаться дальше, надо было пересечь пустое пространство, но я не спешил.

– Тоже не помню. Я пришел в себя на холме, прямо посреди пятна некроза. И некроз меня не тронул, я не заразился. Спустился оттуда, наткнулся на Юну… Потом еще были кетчеры, а позже в поселке нефтяников мы встретили тебя.

– Святой мутант! – произнес Чак удивленно. – Так это не шутка, ты и вправду ничего не помнишь? А может, ты из–за некроза память потерял?

Посмотрев на него, девушка спросила:

– Почему ты так сказал?

– Как сказал? – Карлик отвел взгляд.

– Ты произнес это… эти слова. Про святого, сам знаешь, кого. Ты кем был раньше, Чак? Этот глаз у тебя на лбу…

– Я же сказал, сестричка: вором.

– Воры не делают себе такие татуировки.

– Ты много знала воров? Лучше скажи, о чем это бормотал Лука перед смертью? Что там про джагеров и про то, что тебя нашли?

– Я не знаю!

– Да ну?

– У каждого из нас что–то такое было в прошлом. – Я не хотел, чтобы между ними начался спор. – Сейчас не время про это говорить. Пошли, надо быстро пройти перекресток.

Выскочив на свободное пространство, я побежал через кусты, но остановился, услышав возглас Юны:

– Глядите!

На другой стороне улицы была длинная стена – все, что осталось от жилого дома. На ней боком к улице сидел мутант. Одной рукой он уперся в кладку, другую свесил вниз, повернул к нам голову и смотрел не моргая. Не такой, как те, в подземельях, – ниже, более мускулистый, поросший короткой шерстью, с гривой темных волос. Если бы не шерсть, издалека он бы напоминал Тарзана.

Я поднял пистолет. Чак, догнав меня, зашипел:

– Пошли, пошли! Они стаями ходят, если он других позовет… Быстро отсюда!

Мы заспешили дальше, пистолет я не опускал. Существо сидело в той же позе, поворачивая голову вслед за нами, и вдруг я понял, что в опущенной руке оно держит ружье с потускневшим от времени стволом и замотанным тряпками прикладом, едва заметное на фоне стены.

Так мутанты разумны?.. В подземельях мне показалось, что они скорее вроде обезьян – то есть какие–то мозги есть, но это именно звери, – однако если у него ружье… Никакая обезьяна не способна пользоваться огнестрельным оружием. Хотя, может, мутант просто нашел его в развалинах и использует как дубинку? Но тогда он взял бы оружие за ствол, а не держал бы его так, будто в любой момент готов выстрелить.

Мутант привстал, отвернувшись от нас, поднял руку.

– Сейчас своих позовет! – выдохнул Чак. – Бежим!

Но тут существо на стене, повернувшись другим боком к улице, уставилось в сторону невысокой дамбы, окружающей котлован впереди.

С той стороны донеслись приглушенные выстрелы.

– Бежим! – повторил Чак. – Пока он отвлекся!

Мы быстро достигли конца улицы. Если бы дело происходило в знакомой мне Москве, перед нами открылся бы Измайловский лесопарк, но теперь там были широкая земляная дорога – та самая, окружная, которая, как говорил Почтарь, идет по краю всего котлована, – и низкая насыпь, отделяющая ее от склона. Справа шелестели на ветру кроны деревьев, а прямо впереди на дамбе стояла двухэтажная бревенчатая постройка, обложенная мешками, с железной мачтой на крыше и балкончиком.

Под дамбой стоял броневик. Из окошек и с балкона по нему стреляли, а от броневика в две стороны ползли люди. Облачка порохового дыма то и дело взвивались над ними.

* * *

Лежа за поросшим поганками влажным пнем на склоне дамбы со стороны кратера, я сказал:

– Баркас отсюда кажется целым.

Между пнем и кромкой воды было всего несколько метров. Дул ветер, на берег внизу набегали мелкие волны. На другой стороне кратера, напоминавшего здоровенный котлован, маячил едва различимый силуэт колеса обозрения, стоявшего когда–то на краю Измайловского лесопарка.

– Много таких кратеров в Москве?

Лежащий рядом Чак поправил:

– Москвой только центр кличут. А это – Большая Московия. И кратеров здесь три.

– И все на востоке?

– Ага.

Я прикинул: диаметр километра три–четыре. Боеголовки баллистических ракет запрограммированы на взрыв в воздухе, чтобы ударную волну не погасили строения и ландшафт. Но тут ядерный заряд взрывали, кажется, под землей, близко к поверхности. Такие взрывы сопровождаются землетрясением, на дне кратера часто образуется озеро… То есть применены какие–то тактические мины с атомной начинкой. Но для чего? Получается, промзону хотели разрушить и запасной командный пункт с его аэродромом. Возможно, еще ветку правительственного метро. Серьезные дела здесь творились, хотя на Третью мировую не тянет. Интересно, Кремль цел? И если да, то кто там хозяйничает теперь?

И еще интересно – где находится Храм? Судя по всему, это очень важное место, значит, оно где–то в центре должно быть? Или нет?

Юна, стоявшая за деревом неподалеку, выглянула изза ствола и сказала:

– Нам надо попасть на баркас.

– Как? – откликнулся карлик.

– Доплыть.

Он поморщился. Мы находились недалеко от заставы монахов. От берега под ней отходил настил на торчащих из дна сваях, неподалеку на волнах покачивался баркас, к причалу от него тянулся канат. Необычная посудина: насколько я мог разобрать, ее склепали из десятка легких лодочек, на которые положили палубу с низкой оградой, сзади поставили три навесных мотора, а в передней части сколотили фанерную будку. Над крышей будки торчала железная мачта, такая же, как над заставой. Паруса я не заметил, но на корме стоял еще генератор – наверное, навесные моторы сами по себе не работают и питаются от него.

От тыльной стены дома по склону насыпи к причалу вела рассохшаяся деревянная лестница.

Из окна на втором этаже высунулся бородач с двумя пистолетами в руках. Он успел выстрелить лишь из одного – внизу грохнуло, и монах выпал наружу.

А потом прямо впереди я увидел трех бандитов, пробиравшихся между деревьями в сторону заставы. Они, как и мы, обошли дом, забрались на дамбу далеко в стороне и теперь подкрадывались к заставе, чтобы атаковать с фланга. Чак, тоже заметивший их, прошептал:

– Все, конец монахам.

– Мы можем им помочь? – спросила Юна, ползком подбираясь к нам.

Увидев между деревьями еще двоих, я покачал головой.

– Пять человек, а у нас только один ствол. Даже если как–то с этими разберемся, их вокруг заставы еще целая толпа. Сколько в тот броневик могло поместиться? Много.

– Тогда нам надо на баркас, – решила Юна. – Пока медведковские не ворвались в дом. Баркас же недалеко, доплывем.

– Заметят, – сказал карлик. – Ты сама посмотри, он как на ладони из окон.

– Сейчас в окна с этой стороны никто не смотрит. Надо отплыть на баркасе, другой дороги к Храму отсюда нет.

– Можем обойти кратер, – с сомнением предложил Чак.

– Сколько на это уйдет? День, два? Если до ночи я не встречусь с Владыкой, для Меха–Корпа все кончено!

– Сестричка, да мне наплевать вообще–то на твою Корпорацию, – пожал плечами карлик. – Мне какое до нее дело?

– А на деньги тебе не наплевать? Ты уже получил две монеты – получишь еще три, если поможешь!

– Пять, – заявил он. – Еще пять золотых. Слышал, наемник за семь тебе помогает, так чего со мной мелочишься?

Она презрительно посмотрела на него и перевела взгляд на меня:

– Тоже хочешь увеличить свою плату, Разин?

Я покачал головой, наблюдая за бандитами. Они исчезли среди деревьев, почти вплотную подобравшись к заставе. Из окон с этой стороны не стреляли – монахи пока не заметили их.

Меня интересовали не деньги, мне надо было во что бы то ни стало попасть в Арзамас и узнать все что можно у ее отца.

– Хорошо, Чак, – сказала девушка. – Семь золотых.

– Ага. И еще, человече, а ты не соврал часом про эти солнечные батареи? У тебя ж, сам сказал, эта… анезия. Ну и как ты про них можешь помнить?

– Не знаю, – ответил я. – Что–то осталось в памяти, что–то нет. Про батареи помню.

– Ну от тогда, если мы до баркаса доберемся, ты мне про них все выложишь. Так? Не потом, в Храме, а пока плыть будем. А то вдруг с тобой что случится дальше в дороге?

– Ладно.

– Эх, надо бы, чтоб ты прям сейчас мне все… – начал он, но в этот момент бандиты перешли в наступление и впереди загрохотали выстрелы.

Перескочив через карлика, Юна Гало соскользнула по склону насыпи.

– Ныряйте! – крикнула она. – Хватит болтать!

Я спустился вторым. Зажав пистолет зубами, шагнул в холодную мутно–зеленую воду. Расстегивая ремень, вошел по пояс. Обмотал ремнем голову, прижав патронташ к затылку. Присел, чтобы брызги не попали на оружие, оттолкнулся ногами от дна. Юна плыла впереди, в доме стучали выстрелы. Я оглянулся – карлик с несчастным видом стоял по щиколотку в воде. Вытащив изо рта пистолет, я сказал:

– Ныряй, а то заметят.

– Да не люблю я ее очень! – едва ли не простонал он.

– Ты же говорил Почтарю, что плавать умеешь.

– Ну, умею… плохо совсем. А! – Он вдруг развернулся и стал карабкаться обратно на дамбу.

– Ты куда?! – крикнул я.

Чак не слушал. Опять сунув пистолет в зубы, я поплыл за Юной – она уже подгребала к причалу.

На ведущей от дома лестнице показались два монаха. Один бежал, второй хромал, цепляясь за перила.

С криком из окна заставы спиной вперед выпал бандит и скатился на мелководье. Вокруг него расплылось темное пятно. Я поплыл быстрее. Юна, добравшись до баркаса, полезла на палубу.

Из распахнутой двери, выходящей на лестницу, выстрелили, и ковыляющий монах упал на ступени. Второй побежал по настилу, когда из дома вывалились бандиты. Свистнули несколько пуль, две или три попали монаху в спину, он упал на доски, раскинув руки. Юна, забравшись на баркас, побежала на корму, от которой к причалу тянулся канат. В руках девушки блеснул кинжал.

Я поплыл вдоль причала, оставив бандитов за спиной. Сквозь выстрелы, все еще звучащие в доме, оттуда донеслось:

– Кто это? Плывет, гляньте!

В воду рядом ударила пуля, я нырнул – и вынырнул уже под настилом, между сваями. Ремень с патронташем почти сразу съехал с головы, хотя пистолет из зубов я не выпустил.

Причал закончился, впереди была обитая досками широкая корма баркаса. Качаясь на волнах, он медленно отплывал.

Доски настила ходили ходуном – медведковские бежали сюда. Я опять нырнул и увидел гибкое тело, метнувшееся в зеленой мути перед глазами… Что за твари тут обитают?! Испуг придал прыти – я вылетел из воды, вовсю работая ногами, выбросил над головой руки и едва не врезался лбом в ограждение. Схватился за доски, слыша рокот мотора рядом, перевалился и рухнул на палубу. Выпустив из зубов пистолет, вскочил.

На корме стояли генератор с баком, закрытые листами железа. От генератора связки проводов шли к трем навесным моторам, средний работал, баркас медленно плыл прочь от настила.

Трое бандитов выстрелили, как только я выпрямился. Юна метнулась за будку в носовой части, а я упал, накрыв голову руками.

И увидел Чака, подплывающего к баркасу. Он колотил ножками по воде, вцепившись в корягу, которую нашел в роще.

– Я! – забулькал карлик, выкатив на меня глаза. – Тут! Помоги!

Медведковские добежали до края настила, ругаясь и выкрикивая угрозы. Один, не удержавшись, упал в воду, вынырнул, оглянулся и поплыл за баркасом. Лежа под ограждением, я свесил руку, скользнув пальцами по бритой голове Чака, подгребшего вплотную к борту, схватил его за воротник и потащил. Карлик придушенно захрипел, вцепился в мою кисть, скользя подошвами по борту.

Раздался выстрел, второй. Пуля расщепила ограду возле моей головы. Я вытащил карлика на палубу, швырнул к будке и сам побежал следом.

За будкой, пригнувшись, стояла Юна. Фанерная хибара была ненадежным укрытием – нормальное ружье навылет пробьет обе стены, особенно если расстояние небольшое, но теперь бандиты хотя бы не могли вести по нам прицельный огонь.

Кинжал девушка вонзила в доски, я выдернул его и осторожно выглянул из–за угла. Если упавший в воду бандит догонит баркас и попробует залезть на корму, надо будет как–то разбираться с ним под огнем остальных.

Нет, он уже плыл назад. И медведковские почему–то больше не стреляли. Они расступились, когда на краю причала появились двое: высокий широкоплечий парень в шароварах и с голым торсом, перетянутым патронными лентами, и узкоглазый человек в наглухо застегнутом темно–синем френче со стоячим воротником, в штанах с золотыми лампасами и черных сапогах. Сложив руки на груди, он бесстрастно посмотрел нам вслед и что–то сказал здоровяку. Тот поднял руку – трое бандитов, целившиеся в будку, опустили оружие. Здоровяк повернулся к узкоглазому и заговорил, лицо его было недовольным. Тип во френче молча слушал.

– Святой мутант! – прошептал Чак у меня над ухом. – Это же сам Хэнк Губа.

– Кто? – не понял я.

– Вон тот, здоровый… Хэнк Губа, главарь медведковских. Он, выходит, лично в нападении на заставу участвовал. Но почему?

– Раньше бандиты эту заставу грабили? – спросил я, отползая обратно за будку.

Последовав за мной, Чак покачал головой:

– Чё–то сомневаюсь я. Хэнк, говорят, умом не блещет, но не совсем же он дурной, чтобы Орден против себя настраивать. Никогда раньше этих монахов никто не трогал, уверен! Что это в Большой Московии происходит, а?

– А кто второй? – спросил я. – Узкоглазый в синем?

– Вот этого не знаю, человече. Впервые вижу его.

– Я знаю, – сказала Юна, и мы повернулись к ней.

– Ну, сестричка, давай, огорчи нас, – проворчал Чак.

– Его зовут Сельга. Сельга Инес, один из старшин Южного братства.

* * *

Гудел дизель, тарахтел подвесной мотор на корме. Как я понял, баркас можно поворачивать, включая один из двух боковых моторов. А если врубить все три, скорость прилично увеличится, но тогда бак быстро опустеет – топлива в нем и так было на самом дне. Это я определил, свинтив крышку с горлышка и сунув внутрь длинную щепу.

В углу будки стоял большой передатчик, перед ним табурет. Усевшись на него, Юна Гало взяла микрофон на шнуре, подкрутила ручку настройки и громко сказала:

– Вы слышите меня? Слышите?

Пока она пыталась наладить связь, мы с Чаком обыскали рубку – наверное, эту будку следовало называть так, – но не нашли никакого оружия, кроме ржавого клинка без рукояти. Зато в тумбе обнаружились скрученный трубочкой лист зернистой желтоватой бумаги и обломок угольного карандаша, и карлик заставил меня выложить все, что я знаю про устройство солнечных батарей. Я рассказал ему то немногое, что помнил про фотоэлектрические преобразователи, про фокусирующие линзы и прочее.

– Ну и где мне взять эти, как их, пластины из кристаллического кремния? – спросил Чак недовольно.

– Твои проблемы, – ответил я. – Хотя наверняка гдето их можно откопать. Неужели в развалинах вы никогда не находили целые солнечные батареи?

– Может, и находили, да кто знал, что оно такое и для чего нужно? А если и знал… либо не работали они, либо топливные кланы старались побыстрее выкупить их у старьевщиков. Топливным все это дело с новыми источниками энергии ни к чему.

Из передатчика сыпанули искры, и шелест помех в динамиках смолк.

– Кто–нибудь знает, как починить это? – спросила Юна, поднимаясь с табурета.

– Эх, сестричка… – Чак, оставив на тумбе лист бумаги с моими неумелыми рисунками, посеменил к ней. – Что ты мучаешься?

Она вздернула подбородок:

– Я хочу связаться с Храмом. Неужели не ясно?

– И для этого шастаешь по всем частотам? Если это передатчик монахов, так они только с Храмом и болтали. Значит, должна быть кнопка вызова на определенной частоте.

– Ну и где она? И потом, сейчас он вообще сломался. Почини, если умеешь.

Чак, качая головой, походил перед радиостанцией, потрогал рукоятки настройки и сказал мне:

– Так, человече, а ну отодвинь его от стены.

Когда я сделал это, он снял решетчатую панель со станции, проверил аккумулятор, лизнул клеммы и усмехнулся:

– Ну вот, ток есть.

Навесив обратно решетку, карлик отвинтил боковую панель, поковырял внутри – и шипение из динамика полилось опять. Тогда Чак показал Юне на большую черную кнопку, которая висела на скрученных проводах, торчавших из передней панели.

– Это что такое?

– Не знаю, – сухо сказала девушка.

– Ты ж из Меха–Корпа, вы там все умные, в механике разбираетесь с электроникой. Это та самая кнопка и есть! Видишь, машинка старая, еще до Погибели сделанная, а кнопку эту монахи сами привесили. – Карлик осторожно взял ее, прижав основанием к панели, вдавил пальцем черный кругляш.

Шипение усилилось, в корпусе что–то щелкнуло, затрещало, будто сработало лепестковое реле, и в рубке зазвучал голос:

– …На связи. Юрай? Почему внеплановый вызов? Прием!

– Это не Юрай! – Девушка схватила микрофон на проводе, вдавила тангенту. – Монахи убиты! Застава Ордена уничтожена бандитами Хэнка Губы! Вы слышите? Мы плывем на вашем баркасе через кратер. Прием!

– Сначала надо представляться, – проворчал Чак, выходя из будки.

– Кто говорит? – донеслось из динамика.

Я представил себе бородатого монаха в наушниках, сидящего посреди кельи перед похожей радиостанцией, сменщик его спит на лавочке у стены, на шатком столике перед радистом тетрадка, в руках угольный карандаш, он быстро чиркает им по странице, ведя стенограмму радиопереговоров…

Картинка нарисовалась отчетливо, но почти сразу ее сменила другая: блиндаж, с низкого бревенчатого потолка сыплется пыль от близких разрывов, и Костя Верхов по кличке Вершок, склонившись над передатчиком, бормочет в микрофон; на столике перед ним лежит тетрадка в клеенчатой обложке, в руках шариковая ручка, а над блиндажом рокочут вертушки Первой вертолетной дивизии Республики Казахстан… Мой «L–39» догорает за барханами на юге, а сам я, катапультировавшись, еле добрел сюда, раненный в ногу и плечо, и лежу теперь у стены блиндажа, накрывшись плащ–палаткой, дожидаюсь эвакуации…

Я моргнул, и картина исчезла.

– …Мы должны встретиться с Владыкой Гестом! – громко говорила Юна Гало в микрофон. – Сообщите ему немедленно! Вмешательство Южного братства задержало нас. Лука Стидич убит. Я уполномочена…

Мне вдруг захотелось спать – будто пыльным мешком ударили по голове, загудело в ушах, ноги сделались ватными. Широко зевнув, я вышел из рубки.

Чак сидел у ограждения, глядя на далекий берег кратера. Грязная зеленая вода плескалась за бортом, было пасмурно и прохладно, над палубой свистел ветер. Запахнув куртку, я подошел к карлику.

– Вещает открытым текстом? – спросил он, и я кивнул. – Ну, ясно. Теперь все в округе, у кого есть приемники, будут знать, кто, для чего и в каком направлении пересекает кратер.

– Хочешь сказать, в поселке рыбаков нас будут ждать?

– А чего бы и нет, наемник?

Глаза слипались, соображал я с трудом. Пройдя на носовую часть, встал спиной к будке и оперся на ограждение. Сзади рокотал мотор, свежий ветер дул в лицо. Баркас неторопливо плыл по мелким волнам, на которых дробились отражения облаков в высоком холодном небе. Мы пересекли треть воронки, колесо обозрения приблизилось. Очертания его казались необычными. Дело было не только в том, что оно покосилось и в стороны от него расходились нити канатов, – большой металлический круг усеивали какие–то округлые наросты, будто клубки омелы, растения–паразита, часто висящие в кронах деревьев. Вокруг основания колеса над водой виднелись приземистые постройки, с двух сторон за ними – полоска берега, а прямо за колесом просвет. Ну да, там же устье этой речки, Соколиной. Или нет? Устье – это место, где река впадает куда–то, но Соколиная появляется только после того, как вода разливается по кратеру в сезон дождей и начинает вытекать наружу там, где от воронки через бывшую Соколиную гору идет трещина. Значит, течение в другую сторону, и тогда впереди исток реки, а не ее устье.

Вернувшись на корму, я спросил:

– Где заканчивается Соколиная река?

Чак успел лечь на спину, подложив руки под голову, задрал ноги на ограждение и закрыл глаза.

– Посреди Москвы, – сказал он. – Между домами прямо. Вода расходится по подвалам, стекает в канализацию… Там среди домов вроде озерца такого, куда река впадает.

– Но бо́льшую часть времени воды в кратере мало?

Он махнул рукой в сторону центра воронки:

– На самом дне только. Такая лужа круглая, три сотни шагов в обхвате.

– В сезон дождей она разливается на всю воронку, то есть на весь кратер, вытекает наружу через трещину – и тогда получается река?

– Точно.

– Выходит, когда воды мало, место, где стоит колесо, сухое?

– Какой ты смекалистый – страх.

– Но тогда что делают там рыбари?

Чак сел, скинув ноги с ограждения. Из рубки доносился голос Юны, прерываемый помехами и неразборчивым бормотанием в динамике.

– Ну что ты пристал, человече? Рыбари… Надо ж их как–то называть. А так это обычные людишки. В том месте всегда ветруган сильный, у них ветряки, энергию добывают. Пара мастерских там, чинят аккумуляторы, продают. Еще скважина глубокая, вода есть. Живут себе в домиках таких на сваях, между домиками переходы вроде мостков висячих, к ним снизу полые бочки прицеплены, законопаченные. Как в сезон дождей вода подымется – мостки на поверхности плавают, а как уйдет – они провисают между домами. Там, на краю кратера, не сильно глубоко, это дальше уже река глубже становится. И в том месте вьюны плывут косяками…

– Вьюны? – перебил я, вспомнив гибкое тело в воде, которое увидел, когда нырнул к баркасу.

– Рыба такая, мутафаг то бишь. Хищный. Когда воды мало, вьюны там, на дне кратера, в ил зарываются и помирают в нем. Но перед тем икру мечут. Молодые вьюны прям в иле вылупляются и первое время что–то в нем жрут – может, трупы всякие, которые в него опускаются… Трупов–то, понимаешь, много завсегда, этим добром мы их обеспечиваем. Ну вот, а в сезон дождей вьюны всплывают и прут зачем–то всем скопом по реке аж до самого озера. Хотя не все, вроде самцы только, а самки в кратере остаются. Потом те самцы, что выживут, самые сильные и ловкие, значит, возвращаются к самкам, и все дружно обратно в ил закапываются, чтоб сдохнуть там. А рыбари их каждый сезон ловят сетями. Мясо у вьюнов зеленое такое, вкусное… Ну, и зачем оно тебе все надо, наемник?

Я не ответил – из рубки вышла Юна Гало.

– Они высылают нам навстречу катер, – сказала она.

– Это хорошо, – кивнул карлик. – А где встреча?

– В поселке рыбарей.

– Ага. А вот не полагаешь ли ты, сестричка, что там нас и настигнет Хэнк Губа?

– Я думала про это, но что делать? Был способ связаться с Храмом так, чтобы никто больше не услышал?

Чак покачал головой:

– В том–то и дело, что не было. Потому я тебя и не стал останавливать… Ладно, будем надеяться, что у Хэнка в броневике нет передатчика. И что никто другой…

– Не надейся, – отрезала Юна. – Про нас уже знают все. Идемте.

Мы вошли в рубку вслед за ней. Девушка подкрутила ручку настройки, увеличила громкость, и стал слышен грубый монотонный голос, который вещал про трех людей: «крепкого наемника с юга», «девку с темными волосами» и «мелкого человека с наколкой на лбу».

– «Мелкий человек»! – возмутился Чак. – Они, мутанты необразованные, не знают благородного слова «лилипут»? Ну хотя бы «карлик»?

Голос продолжал:

– Южное братство заплатит золотом всякому, кто укажет, где они прячутся. Два золотых – тому, кто доставит нам наемника и девицу живыми. Повторяю: эти двое нужны живыми.

– А я, значит, нет! – фыркнул Чак и ударил кулаком по ручке настройки. Голос смолк, карлик развернулся к нам, уперев руки в бока: – Вы двое понимаете, что это значит?

– Примерно понимаю, – сказал я, – но ты можешь объяснить.

– Могу! Да уж, могу! Вот что это значит! Первое: пока мы там крутились, в туннелях, с тем психом–монахом, из Цитадели сюда прибыл один из старшин Южного братства, этот Сельга Инес. Он вышел на Хэнка Губу и нанял его ловить вас. Вот почему медведковские отважились напасть на заставу – топливные пообещали, что как–то отмажут их. Защитят от мести Ордена. Второе: им теперь нужна не только ты, сестрица, им теперь нужен наемник! Почему? Да потому что они поняли, какая он ценность! Человек, который по некрозу может шастать туда–сюда! Не ведаю, прознали об этом другие или пока только братство в курсе… Но если слухи дальше пошли – так за тобой, человече, теперь вся Москва охотиться будет! Причем вот что еще важно: подружка твоя их и мертвая устраивает. Нет ее – нет переговоров, Меха–Корпу конец, топливным выгода. Но если выживет она… что ж, они не прочь ее у себя оставить – вдруг Тимерлан Гало в живых останется после того, как некроз Арзамас накроет? Семья Гало богатая, даже если Корпорация вся погибнет, будет потом с кого выкуп требовать. Но вот наемник точно живой нужен. Живой и в рабском ошейнике. Третье: у Хэнка Губы, насколько знаю, посудин никаких нету, чтоб по кратеру плавать, потому что раньше медведковским оно не надо было. Но раскатать по бревнышкам ту заставу да смастерить плот – дело нехитрое. Весла еще нужны… хотя у монахов там где–нибудь в подвале они наверняка валяются. Короче, уже сейчас плот с хэнковской братвой за нами, может, плывет, надо выйти глянуть. И наконец, четвертое, самое важное! К рыбарям нам теперь нельзя. Потому что у рыбарей хоть один передатчик на весь поселок да имеется и они вот эту объяву Южного братства могут…

Юна шагнула к радиостанции, но Чак схватил ее за руку, протянутую к ручке настройки.

– Сестрица! – фальцетом вскрикнул он. – Какая ж ты все–таки ду… неопытная еще! С монахами собралась толковать опять?

– Ну да, – кивнула она. – Чтобы сказать, что мы высадимся немного в стороне, обойдем поселок и будем ждать баркас дальше на берегу реки.

– Точно, молодец, соображаешь! – притворно восхитился карлик и отпустил ее руку. – Давай, выходи на связь…

Юна растерянно посмотрела на меня.

– …со всей Москвой, – заключил он.

– Тебя услышат и медведковские, если в броневике все же есть рация, и рыбари, – пояснил я.

Закусив губу, она отвернулась. Смилостивившийся Чак сказал:

– Хотя сама мысль правильная, сестричка. Так и сделаем – просто никому о том докладывать по радио не будем.

– Но мы доберемся до берега реки уже поздно вечером, – возразила она. – Как в темноте увидеть катер монахов? Она широкая…

– Не очень–то и широкая, – возразил он. – Да и огни монахи наверняка включат, чтоб не врезаться куда по ночному времени. Окликнем их как–нибудь с берега.

– Если у них будет работать мотор, не услышат, – возразил я. – А он будет работать, они ж против течения сюда пойдут.

– Значит, смастерим плот какой из веток, – отмахнулся карлик. – Это нас потом волновать будет, а сейчас надо поворачивать, потому что течение прямиком к реке, то есть к рыбарям нас несет, плюс мотор туда же…

Он замолчал. Мы все замолчали. Наступила тишина.

И в тишине этой стало ясно, что мотор баркаса тоже молчит.

Причем я даже не заметил, когда он отключился.

* * *

– Смотрите, что я нашла в тумбе. Лежала в глубине. – Обойдя рубку, Юна Гало показала нам деревянную подзорную трубу. По корпусу шла широкая трещина, залитая прозрачной смолой.

Мы с Чаком сидели у ограждения на носу, разглядывая поселок рыбарей. Над крышами домов, соединенных плавучими мостками, крутились ветряки, в центре высилось колесо обозрения.

– Чак, как там наш ствол?

Пробурчав что–то, он ушел на корму, где мы разложили на просушку патроны и пистолет. Я взял у Юны трубу.

То, что издалека напоминало клубки омелы, оказалось постройками рыбарей. Они приспособили к колесу свои домики из досок, фанеры и жести, используя вместо фундаментов железные люльки, в которые когда–то садились граждане, желавшие обозреть Измайловский лесопарк с высоты. Домики будто скворечники облепили конструкцию, примерно на четверть ушедшую в воду. В окошках горел свет, между постройками тянулись веревочные лестницы и гибкие, качающиеся на ветру мостки.

Я опустил трубу. Мы подплывали к поселку с востока, и колесо высилось точно на фоне закатного солнца – силуэт казался аппликацией из черной бумаги, наклеенной на большой бледно–розовый круг.

Ниже в вечерней тени прятались свайные домики. Между ними изгибались ряды торчащих из дна палок, к которым крепились сети. Там был настоящий лабиринт, по такому можно пройти, только если знаешь фарватер. А если не знаешь, надо швартоваться на этой стороне поселка и идти по нему пешком.

Подбежал Чак. Сунув мне пистолет, выхватил из рук трубу и поспешил назад, на корму.

– Что ты увидел? – спросила Юна, но карлик не ответил, и девушка пошла за ним.

Я оглядел пистолет, достал один патрон… Черт знает, будет стрелять или нет. Вроде все просохло, но порох может не вспыхнуть.

Течение медленно несло нас к поселку рыбарей, озаренному светом электрических и масляных ламп, свечами и факелами. Дул сильный ровный ветер, с тихим гудением вращались ветряки, слышались голоса, детский смех и плач. Прямо по курсу, наискось от скопища домиков, в нашу сторону отходил длинный причал. Слева от него перед приземистой фанерной развалюхой на краю настила сидела женщина и стирала белье, которое доставала из большой корзины, стоящей рядом. У открытой двери устроившийся в кресле–качалке мужчина точил длинный кривой клинок, похожий на лезвие косы. У ног его ползали двое детей.

Чак с Юной подошли ко мне.

– Что? – спросил я, не оборачиваясь.

– За нами плывет большой плот, – сказала Юна.

– Далеко?

– Да, – ответил карлик. Присев у ограждения, он положил трубу и уставился на поселок впереди. – Не видно толком, кто на нем. Хотя и так ясно, что медведковские. Много их там, веслами гребут. И вроде синее чтото маячит… То есть френч старшины из Южного братства.

– Пусть плывут, все равно мы уже почти в поселке, – сказал я.

Рыбари занимались своими делами внутри домов, ходили по мосткам, кто–то чинил сеть, несколько человек конопатили лодку посреди квадратной пристани.

Юна спросила:

– А если они набросятся, как только причалим?

– Вроде местные на нас не очень пялятся, – проворчал Чак. – Либо пока никто не услышал, что за нас награда назначена, либо не сообразили еще, что это мы и есть. А то б сбежались уже, гам бы подняли… Значит, причаливаем тихо, идем через поселок на ту сторону. Вернее – наискось так идем, чтоб к берегу выйти. А потом как и хотели: вдоль берега Соколиной чуток дальше отходим и там тихо ждем, пока катер подвалит. Он вот–вот здесь должен быть.

– А медведковские? – уточнил я.

– Они не прямо сейчас к поселку подгребут. Время есть.

– Но когда подгребут – увидят баркас и поймут, что мы где–то тут. Оставят плот, перейдут поселок, разделятся и станут прочесывать берег.

– Я надеюсь, катер монахов доплывет сюда раньше, – сказала Юна. – Если он вышел сразу после того, как я связалась с Храмом, то уже должен быть совсем рядом.

– Ну хорошо, но как нам пристать? Ни весла нет, ни…

– Эй! – донеслось со стороны поселка.

Нас несло к самой середине косо выступающего в воду причала. Перед ним торчали концы палок, воткнутых в дно, между палками тянулась веревка, украшенная клочками пестрой ткани, трепыхавшимися на ветру. От нее в воду уходили веревки потоньше.

На конце причала сидел, свесив ноги, костлявый парень в закатанных до колен штанах и косынке на голове. В одной руке он держал кривой тесак из лезвия косы, в другой шест с крюком на конце. Наверное, им рыбарь мог приподнимать участки сети между палками, чтобы проверить, есть ли улов.

– Куда претесь? – спросил парень хрипло.

– Знаменитое рыбарское гостеприимство, – пробормотал Чак. – И знаменитые рыбарские кривые ножи для потрошения вьюнов… Которыми также очень сподручно потрошить человеческое брюхо.

– У нас заглох двигатель, – громко сказал я. – Помоги причалить.

– Помо–очь… – протянул он. – С чего мне помогать?

– Иначе баркас сломает палки и порвет твою сеть, – пояснил я.

Рыбарь кивнул:

– Точно, отдадите мне свою скорлупу за это. И свою шлюху.

– Шлюху? – холодно повторила Юна Гало и огляделась. – Я не вижу тут ни твоей матери, ни сестры. Кого ты имеешь в виду?

Рыбарь сплюнул в воду. Перехватив поудобнее тесак, положил шест и подобрал ноги, готовый вскочить. Мы были уже совсем близко – еще немного, и широкий нос посудины начнет сминать сети. Я быстро огляделся. Людей вокруг много, но рядом никого, ближе всех женщина с бельем, слишком занятая стиркой, чтобы обращать на нас внимание, и мужчина в кресле–качалке… но он вроде заснул. Еще дети ползают, но они совсем маленькие.

Парень наблюдал, как мы плывем мимо причала. Настил с бортом разделяли всего пара метров. И лишь немногим больше оставалось теперь между носом баркаса и сетями.

– Не вздумай совать ему золотой, – тихо сказал мне Чак. – Слишком круто для этого места. Он позовет соседей, и они прирежут нас, просто чтоб посмотреть, нет ли у нас еще денег.

Рыбарь пружинисто вскочил. Я подхватил с палубы трубу, отошел немного назад и с разбега прыгнул через ограждение.

Глава 17

– Ну вот, трубу ты сломал. – Карлик склонился над лежащим навзничь рыбарем, на лбу которого вспухла большая шишка, а редкие грязные волосы, торчащие из–под косынки, потемнели от крови.

– И черт с ней, – пробормотал я, оглядываясь.

– Кто с ней? – не понял он. – Что это ты сейчас сказал? Черт – это что за мутафаг такой?

После короткой драки с рыбарем, закончившейся подсечкой и двумя ударами подзорной трубой, я при помощи шеста с крюком притянул баркас к причалу. Чак, прыгнувший за мной, привязал к ограждению канат, после этого Юна Гало перешла на причал, оглядела рыбаря и сказала:

– Надо его связать. А лучше сразу в воду сбросить.

Рыбарь застонал, не открывая глаз. Наклонившись, Юна сдернула с него косынку, скомкала и запихнула ему в рот. Семейство рыбарей по–прежнему не обращало на нас внимания. Или делало вид, что ничего не замечает.

Мы связали парня веревкой, найденной у стены сарайчика в начале причала. Внутри на козлах стояла легкая плоскодонка, там пахло смолой и свежими опилками.

Тесак для Чака оказался великоват, и я забрал его себе, хотя толком орудовать этой штукой без тренировки не смог бы: рукоять торчала под углом к изогнутому клинку, заточенному только с одной стороны, бить им следовало скорее как серпом, но для серпа он был слишком длинным.

Стемнело; тускло светились окна хибар, скрипели доски под ногами рыбарей, внизу гулко плескалась вода. Колесо обозрения высилось над поселком, окруженное неровным кольцом огней.

– Кто–нибудь из вас бывал здесь раньше? – тихо спросил я, когда, обойдя сарай, мы оказались в начале целого лабиринта настилов, мостков, домиков и проток между ними.

Юна покачала головой, а Чак ответил:

– Да я везде бывал, человече. И у рыбарей тоже, а как же. К нему надо идти, – он уверенно показал на колесо, – а дальше влево взять, так и попадем на берег.

Мы миновали несколько домов. Люди вокруг не обращали на нас особого внимания. Когда перешли очередной мосток, Юна сказала:

– Надо купить лодку.

– Зачем? – удивился Чак.

– Навстречу монахам поплывем.

– У нас же только золотые, – напомнил я. – А он говорит, их тут нельзя показывать.

– В кошеле Луки есть несколько мелких монет.

– Так почему ты раньше не сказала? – удивился я. – Мы могли бы просто заплатить этому малому, чтобы помог причалить, и мне бы не пришлось…

– Он назвал меня шлюхой!

– Ну так и что? – вмешался Чак. – А так он выпутаться может, веревка–то совсем гнилая, или его найдет кто–нибудь, развяжет – что тогда?

– Вам надо было сбросить его в воду, а не связывать, – отрезала Юна и отвернулась.

Я сказал карлику:

– Лодка – это хорошая идея, но нам оружие еще нужно. Мы даже не знаем, стреляет ли пистолет. Где здесь можно стволы раздобыть?

– Лавки в нижней части колеса есть. Одну, кажется, люберецкие кормильцы держат, скорее всего меняют там свои продукты на рыбу у местных. В другой, наверно, мелочовкой всякой торгуют. Да и оружие там должно быть. Только серьезных стволов тут не ищи, это бедное место, в лавках всякая дрянь.

– Нам бы сейчас все что угодно пригодилось. Успеем подняться туда до того, как сюда приплывут медведковские?

Карлик, оглянувшись, подергал серьгу в ухе.

– Да мутант его знает, человече! По всему, должны успеть, бандюки все же далековато были. Но, ползуна вам всем в глотку, не нравится мне это место! Не глядите, что здесь покойно так, по–вечернему, расслабленно, тихо и на нас вроде не смотрит никто. Рыбари на всю восточную Московию известны. Лиходеи они и душегубы. Думаете, только вьюнов ловят да торгуют ими? Нет, они и набеги устраивают в сезон дождей… Всем скопом на лодочки свои садятся да вдоль берега плывут, как поселок какой увидят – наскакивают ночью, всех вырезают, добро забирают. Короче, тревожно мне тут.

– Мне тоже здесь не нравится, но нам нужно оружие. И потом, ты знаешь, что впереди? Кто там по берегам может ночью шастать?

– Это да, – согласился Чак. – Без оружия ночью в Москве нельзя. И в лодке опасно, и пёхом.

Из окон домов лился свет, отблески его дрожали на волнах. Мы отошли далеко от места, где остался баркас, теперь колесо высилось прямо над нами.

Доска у меня под ногой с треском проломилась, ступня попала в прореху, и я едва не упал.

– Ты поосторожней, человече, – проворчал карлик. – В воде вьюнов полно. У них зубы как иголки такие, да еще и ядовитые. Если вцепится в тебя, а потом его отдерешь, зубы в мясе останутся, и надо побыстрее их вытаскивать, а то распухнешь весь и помрешь совсем.

Я успел поспать, пока течение волокло баркас к поселку, и чувствовал себя гораздо лучше. Вот только есть хотелось все сильнее. Будто прочитав мои мысли, Юна сказала:

– У меня уже голова кружится от голода.

– Если катер отплыл еще днем, то вот–вот будет здесь, на нем бы и пожрали, – отозвался Чак. – Ну ладно, ладно, не глядите на меня так, подымемся в эти лавки! Только быстро – покупаем жратву, первый попавшийся ствол и сразу сваливаем за лодкой. Ее вон в тех хибарах слева лучше купить, но мотор не обещаю. И золотом не светите. Достань из кошеля своего мелкие монеты… Так, а теперь мне отдай. Платить я буду, и говорить тоже лучше я. Я опытный, а вы какие–то неприкаянные оба… Одна, понимаешь, важная вся из себя, жизни не знает – на «шлюху», видите ли, обижается! А второй вообще без памяти… Вот же спутнички попались!

– Это ты к нам пристал, а не мы к тебе, – заметил я, останавливаясь на краю очередного настила.

Впереди был огромный круг черной воды, где плясали отражения огней. В нем стояло колесо, дальше домов с настилами не было, только сети, а за ними уже река, текущая между развалинами, которые в темноте напоминали уходящие вдаль холмистые берега.

К основанию колеса можно было пройти по трем сходящимся с разных сторон широким мосткам. Течение в протоке, от которой начиналась река, было сильным, вода громко журчала между сваями.

– Вон эти лавки вроде. – Чак показал на две похожие постройки в нижней части колеса, соединенные длинным канатным мостом.

– Отдай монеты, – велел я.

– Чего? Ты сдурел, человече?

– Помнишь, что было в том объявлении по радио? Девушка с темными волосами, наемник, карлик. Кто из нас самый приметный? Ты.

Юна согласно кивнула, достала из кармана треугольный кусок светлой ткани и стала завязывать на голове.

– У него на лбу не написано, что он наемник, – добавила она, – а я волосы прикрою. А вот тебя ни с кем не перепутать…

– Да вы ж не знаете, как с рыбарями этими дела вести! – запротестовал Чак.

Мы подошли к колесу. От конца настила вдоль центральной стойки шла железная лестница, она заканчивалась на середине канатного моста, соединяющего две лавки. Сверху доносились голоса, иногда в окнах мелькали силуэты людей.

– Ничего, как–нибудь договоримся, – сказал я.

Чак, недоверчиво покачав головой, сунул мне в руку пять серебряных монет.

– Ну а мне куда деваться?

– Останься на мосту между лавками. – Показав вверх, я передал Юне две гривны. – Там сейчас никого. Мы быстро.

Ножен для тесака не было, за пояс его не сунуть, а подниматься с такой штукой в руках будет слишком неудобно – пришлось вонзить лезвие в настил. Заберу, когда спущусь, решил я и первым шагнул к лестнице. Поставив ногу на нижнюю перекладину, окинул взглядом колесо, заслонившее полнеба. Мерцали огни, блеклый свет озарял погруженное в воду основание конструкции. Металл проржавел, краска облупилась, массивный железный круг на высоченной стойке поскрипывал на ветру, а еще мне показалось, что он слегка покачивается. Издалека эта штука выглядела надежной, но сколько лет она простояла под дождем и ветром, в воде, да еще и нагруженная куда больше расчетного веса? Коррозия наверняка разъела нижнюю часть, и колесо в любой момент может рухнуть.

Я полез вверх. Когда достиг мостка, тот закачался, закрепленные между нижними канатами доски заскрипели, прогибаясь под моим весом. Пришлось схватиться за верхние канаты, служащие ограждением. Карлик и девушка поднимались следом. Хорошо, что я привык к высоте, к воздушным пируэтам, «мертвым петлям» и «бочкам»… Чак, по его словам, высоту тоже любит, а вот Юне тут не понравится.

Так и оказалось – выбравшись на подвесной мост, она сразу зажмурилась и вцепилась в канат. Открыв один глаз, осторожно глянула вниз, сглотнула. Мы с Чаком осмотрелись. Мосток под нами прогнулся еще больше, он уходил в две стороны под приличным наклоном и заканчивался у горизонтальных железных решеток, приваренных к нижним люлькам, с которых сняли навесы. На решетках стояли приземистые хибары из листов фанеры и жести, скрепленных набитыми поверх досками.

Чак повернулся вправо, влево, и тут над головой зашумели. Где–то в верхней части колеса вспыхнула перебранка, кто–то выругался, кто–то завопил, раздался звук удара, вскрик… С решетки на самом верху колеса соскользнул человек, повис на краю, раскачиваясь. Сверху протянулись руки, ухватили его за волосы и втащили назад.

И сразу же там опять закричали, послышались возня и удары. Потом раздался выстрел, и немного погодя – второй.

– Вот здесь нравы какие у них, – тихо сказал Чак. – А местные, глядите, и внимания на пальбу не обращают – никто и не высунулся поглядеть. Говорю ж, лиходеи они.

Вверху опять выстрелили.

– Кому в какую лавку идти? – спросил я негромко.

– Вон та, – сказал Чак, показывая на постройку слева, – люберецких кормильцев.

– Откуда ты знаешь? – шепотом спросила Юна. Она уже пришла в себя, хотя по–прежнему крепко держалась за канат.

– А ты сама догадайся, сестричка. Короче, тебе туда, наемнику направо.

– Я поняла, там над крышей висят какие–то связки на веревках.

– Правильно, это рыба вялится, которую рыбари принесли, а хозяева лавки на просушку повесили. Короче, в этой лавке безопаснее, насколько разумею, должно быть. Скорее всего, сидят внутри человека три–четыре: хозяин, продавец да пара охранников. Они, конечно, на каждого, кто заходит, подозрительно косятся, но при том главная их цель – не ссориться с рыбарями, а нормально с ними торговать. Потому как войдешь, так проси у них уверенно хлеба, мяса вяленого, воды фляжку, плати и выходи сразу. А вот тебе, человече, осторожнее надо, бо в той лавке хозяином кто–то местный, с колеса этого небось. И он, увидав незнакомое лицо, один мутант знает, как себя поведет.

– А приемник у него в лавке может быть? – спросил я.

– Вот этого не ведаю, – развел руками карлик. – Всё, много мы болтаем слишком, а медведковские близко. Идите уже, я здесь жду. Только быстро давайте, пока никто не объявился.

* * *

Холодный ветер забирался под куртку. В небе мерцали звезды, озеро блеклых огней переливалось внизу, вокруг поселка раскинулся океан чернильной тьмы. В руинах по берегам реки горели редкие костры.

На крыше лавки гудел и трясся трансформатор, от него толстый провод тянулся в сторону одного из ветряков, вращавшихся над поселком рыбарей. Я шагнул с мостка на решетку, но прежде чем толкнуть низкую дверь, заглянул в окошко, закрытое прутьями, приваренными к железной раме.

За окном открылось грязное тесное помещение, перегороженное прилавком. Под потолком висела лампа в кривом абажуре, за прилавком на табурете дремал старик. На стеллаже, прибитом к стене напротив окна, лежали всякие инструменты, консервные банки – должно быть, с крючками для ловли рыбы, – мотки проволоки, связки веревок для сетей, снасти и катушки с леской.

На стене за спиной у лавочника висел карабин.

Толкнув дверь, я шагнул внутрь. Пришлось пригнуть голову под низкой притолокой. Когда дверь захлопнулась, скрипнув пружиной, с потолка на меня посыпалась какая–то труха, а хозяин лавки открыл глаза.

Только сейчас я сообразил, что до сих пор не знаю, как здесь приветствуют друг друга. Надо было спросить Чака… Что теперь сказать: «Вечер добрый»? «Как здоровье»? Или просто «Привет»? Как обращаются тут к человеку, который гораздо старше тебя?

Пришлось ограничиться кивком. Старик молча наблюдал за мной и не шевелился.

Я прошелся по лавке, перешагнул через корзины с вяленой рыбой, потрогал сеть на стене, следя за лавочником краем глаза. Он тоже следил за мной. Вернувшись к прилавку, я оглядел оружие за его спиной.

Чем–то оно смахивало на самозарядный карабин Симонова, только ствол короче и приклад будто обрублен. Чак с Юной несколько раз упоминали какихто харьковских оружейников – может, это оружие ими сделано? Похоже на то. Механизм от симоновского карабина, а ствол и приклад в Харькове изготовили.

– Рыбу хочу купить, – сказал я как можно небрежней.

Старик молча смотрел на меня. Я добавил:

– И ствол тот покажи.

Вместо ответа лавочник со стуком выложил на прилавок самострел – небольшой и со взведенным курком. Блеснувшая металлом кисть легла на оружие, прожужжали сервоприводы, щелкнули железные пальцы, обхватившие рукоять. На запястье старика был кожаный напульсник, скрывающий место стыковки протеза с предплечьем.

Киборг.

Такого я тут еще не видел. И карлик с девчонкой о них ничего не рассказывали. Это еще что за новости? Навесить механизм на тело несложно, но добиться, чтобы человек мог управлять им так же, как собственными конечностями… Надо как–то соединять нервные окончания с элементами механизма, а это сложная технология. Я провел рукой по лицу, пытаясь прогнать внезапно нахлынувшее ощущение нереальности происходящего – мне снова почудилось, что я лишь фигурка внутри виртуального мира.

Хозяин лавки, показав, что вооружен и гостю не следует делать ничего, что не стал бы делать обычный мирный покупатель, снял со стены карабин и протянул мне.

Я быстро осмотрел его. Откинул крышку ствольной коробки, проверил ударно–спусковой механизм. Ствол и затворная рама смазаны. Спуск туговат, правда, но это ерунда…

– Ну, и сколько ты за него хочешь? – спросил я, закрывая крышку.

Он положил на стол вторую клешню, покрытую пятнами ржавчины. Напульсник с предплечья сполз к локтю, и было видно, что часть руки представляет собой каркас из железных стержней и посадочное кольцо, обхватывающее предплечье. Внутри каркаса с жужжанием задвигались спицы, и старик растопырил пять железных пальцев.

Что это значит? Пять монет… каких? Не золота ведь?

– Пять гривен? – спросил я наобум, и старик кивнул.

Немой он, что ли?

– Ну, это ты загнул, батя.

Он глядел на меня, голова его мелко тряслась, и по морщинистому лицу невозможно было понять, о чем думает эта старая развалина. Может, у него вместо мозгов микропроцессор? Хотя, судя по руке, скорее древняя схема на лампах.

– Две, – сказал я. – Две гривны дам.

Хозяин покачал головой и с жужжанием согнул один палец.

– Четыре – слишком много, батя, – отрезал я и кивнул на стену лавки, обращенную к Соколиной реке. – В городе такой ствол за одну монету купить можно. Хорошо, дам три, но с тебя еще патроны и корзина рыбы в придачу. Больше не проси, не согласен за три – ухожу.

Старик застыл, глядя мне за спину, я даже оглянулся, решив, что кто–то наблюдает за нами в окно, но оказалось, что хозяин просто думает. Наконец он отодвинул в сторону самострел и показал мне десять железных пальцев.

А это что значит?

Сообразив, я возмутился:

– Всего десять патронов к нему? Пятнадцать, не меньше!

Он показал еще два пальца. Надо было спешить, и я кивнул:

– Ну ладно, двенадцать. Но еще дашь мне ремень к ружью.

Пока я лазил в карман за деньгами, хозяин извлек из–под прилавка цинковую коробку, открыл ее и стал вытаскивать патроны. Отсчитав двенадцать штук, сграбастал выложенные мною на прилавок монеты, внимательно осмотрел, поднося близко к глазам, попробовал каждую на зуб. Достал из ящика ремешок с железными карабинчиками на концах. Прицепив его к оружию, я зарядил обойму. Старик тут же опять взялся за самострел, не поднимая его с прилавка, повернул стволом в мою сторону. Сунув оставшиеся патроны в карман куртки, я сказал:

– Готово, батя. Ухожу.

Киборг молча глядел на меня. Монеты уже куда–то исчезли.

Повесив ружье на плечо, я взял с пола корзину с рыбой и добавил:

– Не целься мне в спину. Или мне задом к двери пятиться, чтобы тебя видеть?

Он еще некоторое время сидел не шевелясь, потом медленно стащил самострел с прилавка, сунул оружие куда–то на полку внизу. Я направился к двери, прислушиваясь, не скрипнут ли позади механические руки, если хозяин лавки попытается опять вытащить самострел.

Но там было тихо – и я вышел под звездное небо. Чак маялся на середине мостка, переминаясь с ноги на ногу, а вот Юны видно не было. Мне казалось, что изза медлительности хозяина покупка карабина заняла много времени и они уже поджидают меня, недовольные, что я так задержался…

– Ну, сколько можно? – зашипел карлик, когда я подошел. – Медведковские совсем близко уж! Что ты, что девка твоя…

– Хозяин лавки – киборг, да еще немой, – пояснил я. – Откуда он тут взялся?

– Киборг… – Слово его не удивило. – Ну да, всякую механику к людям в Вертикальном городе умеют пришивать.

– Что это за город еще?

Чак махнул рукой:

– Говорят, где–то в горах он, на Урале. Уже давно его от нас некроз отрезал. Теперь только небоходы туда добраться могут, но они никому ничего не рассказывают о городе. Ладно, ты что купил? – Он оглядел карабин и кивнул: – Годится, нормальный ствол. Отдай мне пистолет.

Я протянул ему оружие Луки Стидича, и карлик добавил:

– А ну пошли к той лавке. Что–то мне это не нравится – почему девица не выходит? Идем, только тихо, надо проверить, что внутри.

– Ты вторым иди, – сказал я. – Может, пистолет после воды не стреляет.

Подняв карабин, я зашагал к лавке люберецких кормильцев. На решетке прислушался – в доме вроде тихо. Из окошка льется свет, но совсем уж приглушенный, будто оно закрыто занавеской. Чак замер на мостке, сжимая пистолет обеими руками, и я кивнул ему. Он бесшумно подбежал, я встал с одной стороны окошка, он с другой, и мы заглянули внутрь.

Там была фанера. Но не вплотную, то есть ее не прибили к раме изнутри – с боков и сверху проникал свет.

Чак поманил меня, я нагнулся, и он прошептал:

– К окну шкаф придвинули.

– Чтоб не видно было, что внутри происходит, – так же тихо ответил я. – Пока меня ждал, ничего не слышал с этой стороны?

Он покачал головой:

– Вверху дрались опять, орали, даже если б тут чтото и было, не услышал бы.

– Надо входить. – Я шагнул к двери, но он вцепился мне в штаны. – А что еще делать?

Чак показал куда–то за лавку.

– Что там? – Я выглянул из–за угла в сторону Соколиной реки.

В поселке стало темнее, большинство огней погасли, но на колесе они еще горели, отблески лежали на речных волнах. Только поэтому мы и увидели катер – большой, с широким носом и двумя выключенными прожекторами. Между ними суетились люди, стаскивали брезент с какой–то приземистой установки. На крыше надстройки посреди палубы горела красная фара.

– Монахи, – шепотом пояснил Чак. – Надо быстро спускаться и по мосткам к берегу бежать. Крикнуть им, что мы здесь.

– А если отсюда крикнуть?

– Местных всполошим. Да что ж там с подругой твоей приключилось? Так, давай в эту хибару входить побыстрее. Ты первый, я прикрою.

Отойдя от стены, он задрал голову, оглядел край низкой крыши. Шагнул к окну и зачем–то провел пальцами по раме.

Я перекинул ремень карабина через голову, прижав приклад к левому боку, направил вперед ствол, встал перед дверью и оглянулся на Чака. Он кивнул. Я собрался ударить ногой по двери… и передумал. Ведь именно этого и ждут те, кто затаился внутри. Что с Юной – непонятно, но они могут не выпускать ее, сидеть там тихо, дожидаясь, пока в лавку сунутся те, кто пришел сюда с девчонкой. А как еще объяснить эту тишину и придвинутый к окну шкаф? Наверное, в лавке есть приемник, хозяева услышали объявление Южного братства, и когда вошла Юна, решили подзаработать.

Теперь они ждут, что мы вломимся в дверь.

Повернувшись к Чаку, я показал стволом на окно. Он нахмурился, соображая. Кивнул, ножом бесшумно срезал с окна пленку и отошел.

Я заглянул внутрь, почти прижавшись лбом к фанере. Края шкафа видны с обеих сторон, да и сверху тоже – он совсем неширокий и низкий. То есть легкий, я опрокину его ударом.

Из–за лавки мы не видели катера. Лучи прожекторов скользили по поселку, потом оба погасли, осталась гореть только красная фара. Голоса внизу и на колесе звучали все громче, мостки скрипели под ногами рыбарей.

– Быстрее давай, – поторопил Чак.

Я поднял ногу повыше и врезал подошвой по задней стенке шкафа.

Он качнулся – и фанера проломилась.

Вместо того чтобы опрокинуть шкаф и сунуть в помещение ствол, я едва не сел на «шпагат» в окне. Стопа провалилась в дыру, ногу потащило вперед, а потом шкаф все же упал, и, едва не порвав сухожилия в паху, я ввалился в лавку.

Внутри находились четверо: Юна и трое мужчин в просторных рубахах и штанах из мешковины. Девушка сидела на табурете – руки стянуты за спиной, во рту кляп. Один лавочник, толстый и краснорожий, стоял позади, держа ее за волосы и отогнув голову назад. Он целился в дверь из двуствольного самострела. Второй пригнулся за прилавком, выставив над ним обрез. Третий, тоже с самострелом, но одноствольным, прятался за мешками у стены.

Три ствола дернулись от двери ко мне, когда я уселся задом на упавший шкаф. Наклоняясь в сторону, чтобы уйти от выстрелов, я прицелился в лоб человека, стоящего за Юной, и вдавил спусковой крючок. Карабин лишь клацнул.

Три выстрела громыхнули в лавке.

Где–то в глубине работал приемник, сквозь хрипение и шорох грубый голос монотонно вещал про людей, за которых назначена награда.

Пули из самострелов и дробь из обреза превратили упавший шкаф в решето, часть дробинок вылетела в окно – если Чак сунулся туда следом за мной, ему конец. Свалившись на пол справа от шкафа, я опять вдавил спусковой крючок, но выстрела не последовало. Я вскочил на колени. Те двое, что прятались за мешками и прилавком, спешно перезаряжали оружие, и я прыгнул вперед, перехватив карабин за ствол, замахиваясь, как дубинкой.

В грудь мне смотрел двуствольный обрез. Из одного ствола еще вился пороховой дымок. Толстяк за спиной Юны вытянул руку, обрез лег на плечо девушки возле шеи. Замахиваясь, я бежал к ним, но не успевал.

Вверху треснуло, скрипнуло, между мною и стулом упала доска, и в дыру, появившуюся на потолке, просунулась детская ручка с пистолетом. Он выстрелил, пуля ударила толстяка в плечо, развернула боком ко мне. Подбежав, я врезал ему прикладом по виску. Приклад треснул, толстяк повалился на пол, но прежде чем это произошло, я вырвал из его рук самострел.

Чак, до пояса свесившись в помещение, выстрелил еще раз, а потом пистолет заклацал – наверное, остальные патроны не успели просохнуть. Я направил самострел на прилавок, из–за которого появилась голова, и нажал на спуск. Оружие громыхнуло, дернулось в руке, пуля стесала щепу с края прилавка. Голова исчезла.

Карлик полез вниз, под ним треснула доска, и он рухнул на пол, выпустив пистолет. Встав на колени и держась за голову, просипел:

– Я сам! Выруби того, с обрезом!

Юна, сидящая между нами, дергала головой и мычала сквозь кляп, яростно вращая глазами. Я прыгнул грудью на прилавок. Увидел скорчившегося на другой стороне лавочника, как раз зарядившего обрез, вцепился в его волосы на темени и ударил головой о боковую часть прилавка.

Лавочник выстрелил, дробь ушла в сторону, а я приложил его лбом о дерево еще несколько раз, пока не потекла кровь. Неподалеку стонали. Когда я разжал пальцы, лавочник сполз на пол. Обрез упал. Я повернулся, перекинул ноги через прилавок и встал лицом к мешкам. Человек за ними лежал на боку, обеими руками сжимая ногу. Дробь разворотила его бедро, там пузырилась кровь. По лицу текли слезы, он разевал рот, как вытащенная из воды рыба, стонал и дергал второй ногой. Самострел валялся рядом.

Юна вскочила, когда Чак перерезал веревки, вырвала кляп и ударила носком ботинка толстяка по ребрам. Тот не пошевелился.

Я поднял обрез, крикнул: «Чак, забери у того самострел!» – и стал один за другим выдвигать из прилавка ящики. В одном на дне россыпью лежали патроны для обреза. Зарядив его, я ссыпал патроны в карман и бросился назад, в то время как Чак, сняв с лавочника за мешками патронташ, перезарядил самострел и направился к Юне.

Подняв двустволку, она с ненавистью глядела на толстяка. Я прошел мимо, встав у двери, прислушался. Карлик, приблизившись к девушке, усмехнулся:

– Дырку в нем взглядом не прожги, сестрица.

– Они схватили меня, когда… – начала она, но я перебил:

– Выходим. Там катер, спускаемся – и к нему.

Я первым выскочил наружу, но не успел сделать и несколько шагов по мостку, как снизу донеслись голоса.

Тощий парень, которого я ударил подзорной трубой, и с ним еще двое рыбарей стояли под колесом с кривыми тесаками в руках.

– Болтали, что через поселок пойдут. Я хорошо слышал, – говорил тощий. – Им к реке надо, встречать их там должны.

– Да кто они такие, Миля? – спросил высокий рыбарь, щелкая большим пальцем по лезвию тесака. – Объяснить можешь толком?

– Не знаю! – огрызнулся тощий. – На монашьем баркасе приплыли. Я сразу–то не понял. Девка с ними была, на нее пялился.

– Да вон же катер ихний…

– Тупой! То катер из Храма, а они на баркасе были, который с другой стороны, от заставы ходит. – Он потрогал шишку на голове.

– А чего мы здесь тогда стоим? – сиплым голосом спросил третий рыбарь и закашлялся. – Болен я, а ты меня вытащил. Пошли на берег их искать.

– Не, – возразил Миля. – Фреда, пока белье стирала, слышала, что они про лавку толковали, когда мимо прошли. Кто это палил там щас наверху?

– Да это старый Сот перепился опять, наверное.

Из лавки вышли Чак с Юной. Не выпуская рыбарей из вида, я жестом показал спутникам, чтобы молчали, и попятился к решетке.

Между расходящимися от центра толстыми «спицами» колеса было видно, что катер медленно дрейфует к колесу, покачиваясь на волнах. Скорее всего, капитан не включал моторы, опасаясь намотать на винты сети.

Вдруг снова зажглись оба прожектора на носу, лучи скользнули по поселку. Голоса рыбарей доносились со всех сторон, трещали доски под ногами.

Тощий с двумя дружками шли прочь от колеса. Сзади заскрипело, я развернулся, вскинув руку, показывая, что надо молчать, но было поздно. Оказывается, Юна за это время успела забраться на крышу лавки. Размахивая руками, она закричала:

– Монахи! Это Юна Гало! Мы здесь!

Рыбари обернулись на голос, и когда лучи прожекторов скрестились на колесе, бросились обратно.

На корме монахи стали тыкать длинными шестами в дно, подталкивая катер ближе к нам. Вышедший из надстройки человек в коротком плаще крикнул:

– Юна? Говорит Дюк Абен!

– Чё смотрите?! – завопил снизу Миля. – Наверх! Подмогу зовите!

Рыбарь с сиплым голосом пронзительно свистнул, а высокий, сунув тесак в зубы, прыгнул к лестнице.

Я поднял обрез, клацнув затвором, дослал патрон в ствол и крикнул:

– Назад, а то пулю поймаешь!

Сиплый опять свистнул. С мостков доносились голоса, хлопали двери, кто–то спрашивал, что происходит. В нашу сторону побежали несколько человек. Отступив к лавке, я поставил ногу на нижнюю часть оконной рамы. Снизу донесся плеск, и когда я влез на крышу лавки, Чака с Юной там уже не было. Встав на краю, я выстрелил в поднимающегося по лестнице рыбаря, но не попал. Он выскочил на мосток, а я сунул обрез за пояс, в два прыжка пересек крышу и оттолкнулся от края. Прижав руки к бокам и вытянув ноги, «солдатиком» ушел в темную холодную воду. Вынырнул и поплыл.

Позади раздался выстрел, и тогда на катере заработал пулемет.

Рука ткнулась в шершавый борт. Монахи дали три длинные очереди – и поселок будто вымер. Разом погасли все огни. Рыбари попрятались по хибарам; если бы не рокот набиравшего обороты мотора, воцарилась бы полная тишина.

Что–то скользнуло по ноге, я дернулся, вспомнив про вьюнов, но тут в плечо ткнулся шест, а над бортом вверху показались головы.

Когда я ухватился за шест, меня двумя сильными рывками вытащили на палубу. Перевалившись через борт, я искоса оглядел стоящих надо мной вооруженных монахов, снял куртку и стал выжимать. Раздались шаги, между ногами монахов ко мне пробрался Чак и с ходу закричал:

– А, тоже прыгнул, человече! Я едва не утоп, веришь, девка меня до катера дотащила.

Монахи расступились, пропуская невысокого плотного бородача в коротком плаще. Рядом, оставляя на палубе мокрые следы и кутаясь в плед, шла Юна.

– Дюк, эти люди помогли мне добраться сюда, – произнесла она, стуча зубами.

Мотор заработал на высоких оборотах, катер, развернувшийся кормой к колесу, стал набирать ход.

Монах неприветливо разглядывал меня с Чаком.

– Юна Гало, от имени Владыки московского Храма я гарантирую тебе покровительство и безопасность, – ровным голосом произнес он.

– Мне и моим спутникам? – уточнила она.

Дюк Абен, не спуская пристального взгляда с Чака, промолчал.

Глава 18

Я потянулся так, что хрустнули кости, и сел на узкой койке, едва не стукнувшись головой о вторую, прикрепленную к стене выше. С нее свешивалась рука Чака.

Два иллюминатора были закрыты железными крышками на винтах, свет падал в каюту сквозь выпуклую решетку–колпак. Там виднелось хмурое небо. У стены на расстеленной тряпке стояли кувшин и миска с остатками того, что мы съели ночью, перед тем как завалиться спать. Зевнув, я натянул пластиковые мокасины – они сильно поистрепались за это время, один порвался у носка, подошва другого треснула, – накинул куртку и взял кувшин. Сделав несколько глотков крепкого кислого пива, сжевал кусок хлеба из миски и встал.

Чак дрых на боку, посапывая, подложив под щеку кулачок. За переборками тарахтел дизель. Я встал на край нижней койки; упершись ладонями в решетку, попытался приподнять ее, но она не шелохнулась. Попробовал сдвинуть в одну сторону, в другую… Да что ж такое? Пришлось залезть на койку Чака и, прижавшись к решетке теменем, осмотреть ее края, плотно прилегающие к палубе.

Там были петли – то есть она откидывалась вбок, как крышка, – и большой навесной замок.

Запертый.

Чертыхнувшись, я сел на краю койки. И вспомнил, что вчера, укладываясь, положил обрез из лавки кормильцев рядом с собой.

Хлопнув карлика по плечу, я спрыгнул на пол. Обреза на моей койке не было, как и пистолета Луки Стидича на койке Чака.

Он сел, потер кулачками глаза, пропищал:

– Какого ползуна будить меня?..

– Мы в плену, – перебил я.

Чак замолчал, приоткрыв рот. Дернул серьгу в ухе и сказал:

– А ну дай мне тот кувшин, человече!

Я так и сделал. Карлик хлебнул пива, потом плеснул из кувшина на морщинистую ладошку и потер лицо. Пиво потекло по щекам, Чак утерся рукавом, отдал мне кувшин, вскочил на койке и, подпрыгнув, вцепился в прутья. Закачался на них, будто обезьяна на ветке, подтянулся. Некоторое время он разглядывал замок, потом заверещал так пронзительно, что я поморщился:

– Эй, вы! Эй! Монахи, некроз вам в печень! Эгегей!!!

Сквозь тарахтение дизеля донеслись шаги, и карлик спрыгнул на койку. Подошедший к решетке чернобородый монах нагнулся, заглядывая в каюту.

– Эй, ты… – развязно начал Чак. – Нас тут заперли по случайности, так ты давай, отомкни–ка замок.

Монах огладил бороду и сказал басом:

– Не бывать сему.

– То есть нас специально заперли? – уточнил я.

Он важно кивнул:

– Верно мыслишь, наемник.

– Ага, а почему? – спросил карлик.

Пожав плечами, чернобородый выпрямился.

– На то воля преподобного Дюка.

– Эй, стой! – крикнул Чак. – Погоди! А если мне помочиться надо?..

Опять нагнувшись над решеткой, монах ткнул пальцем в угол каюты.

– Там сток. А станете орать, обольем водой из реки. Она холодная, вонючая, сами себе потом милы не будете.

Он снова выпрямился, и я спросил:

– Переговорщица Меха–Корпа тоже заперта?

Ничего не ответив, чернобородый ушел. Чак, спрыгнув с койки, сунулся в угол, я шагнул за ним. Там был слив – то есть наклонная труба, утопленная в железный пол и накрытая крышкой. Сквозь трубу виднелась мутно–зеленая вода, бурлящая под бортом катера.

Переглянувшись, мы подступили к иллюминатору. Довольно много времени ушло на то, чтобы разобраться с гайками, но в конце концов крышка была снята. Выяснилось, что через иллюминатор не пролезть – снаружи такой же выпуклый решетчатый колпак, как и вверху, но без петель и замка, приваренный к борту.

Мы сняли крышку с другого иллюминатора. Круглые отверстия находились высоко над ватерлинией, видно было хорошо.

Справа открылся берег – пласты вздыбившегося асфальта и покосившиеся дома. Между ними росли деревья и кусты. Из воды торчал чудом уцелевший фонарный столб, и вдруг я понял, что на нем неподвижно сидит тощий длинноволосый человек в коротких штанах, с голым торсом. Обхватив столб худыми волосатыми ногами, он разглядывал катер в бинокль. На поясе его висела кобура.

– Это кто такой? – удивился я.

– А? Где? – Чак, отпихнув меня, выглянул в иллюминатор. – А–а… ну, мало ли бродяг по Москве шатается.

– Откуда у обычного бродяги бинокль?

Вверху стукнула дверь, раздался возмущенный голос Юны, и тут же голова человека на столбе дернулась, а бинокль поднялся немного выше.

Несколько секунд он наблюдал за происходящим на палубе, потом сунул бинокль в чехол на ремне, развернулся и сиганул в крону дерева, растущего возле груды асфальтовых обломков. Оно закачалось, полетели листья, человек соскользнул между ветками и побежал прочь от берега. Катер уже почти миновал это место, и мы с Чаком прижались лбами к решетке.

Послышалось приглушенное стрекотание, из–за груды вылетел мотоцикл. Человек пригнулся к рулевой вилке, длинные волосы его развевались.

На палубе защелкали выстрелы. Стреляли именно в мотоциклиста – из кирпичной стены, вдоль которой он мчался, полетели облачка пыли. Никто не попал, и человек скрылся из виду, свернув на улицу, ведущую прочь от реки.

Некоторое время мы молчали, потом Чак сказал:

– Кто–то наблюдал за катером, и монахам это не понравилось. – Он сел под стеной, вытянув ноги, и хлебнул из кувшина. – Так, человече, надо разобраться. Значит, подружка твоя ехала в московский Храм на переговоры, чтобы Орден помог совладать с некрозом?

– Во всяком случае, так она мне говорила, – откликнулся я.

– Ну, не думаю, что врала. Зачем? Но всем известно, что Орден с Меха–Корпом на ножах. Как и топливные кланы. Значит, Корпорация пообещала в обмен помочь Ордену перебить мутантов, которых все больше на севере Пустоши и которые подбираются к границам Московии.

– Вроде правильно, – согласился я.

– Однако же топливные кланы хотят, чтобы некроз накрыл Арзамас, где засел Меха–Корп, и таким способом избавиться от него. Чтобы ненароком не появились у нас какие–нибудь штуки вроде этих твоих солнечных батарей… Так? Топливные с Корпорацией всегда не любили друг друга сильно, у них и войны случались, но Орден против Меха–Корпа открыто не выступал… И что теперь получается?

– А теперь монахи почему–то заперли нас. Да и Юна, судя по голосу, тоже не в восторге от происходящего.

– Девица постоянно от чего–нибудь не в восторге, такой уж нрав. Ладно, допускаю, что и она под арестом. Дальше что? Дальше вопрос: почему монахи так с нами поступили?

– Тут две причины могут быть, – сказал я, переходя к другому иллюминатору. – Либо этот Владыка Гест передумал заключать договор и решил взять Юну в заложницы – Корпорация исчезнет вместе с Арзамасом, но иметь в заложницах дочь Тимерлана Гало все равно выгодно…

– Либо, – подхватил Чак, – Владыка с самого начала никакого договора заключать не желал. И это все просто ловушка, потому что Орден не может некроз остановить. Я, человече, склоняюсь скорее к такой мысли.

– Почему? – спросил я.

– Да потому что мы об чем толкуем вообще? Об некрозе, его тебе в печень! С ним никто никогда совладать не мог. Он на Пустошь уже сколько сезонов ползет, сколько циклов… Теперь вот просто быстрее стал двигаться, да пятна эти стали чаще появляться. И что это вдруг за чудодейственное средство, которое невесть откуда у Ордена появилось? Брехня!

– Чего ж в Меха–Корпе на брехню повелись?

– Да потому что Корпорации ничего не оставалось, как за соломинку ухватиться.

Я молчал. Если он прав, если нас собираются оставить в Храме… Хотя почему нас? Оставят Юну, а меня и Чака пристрелят либо повесят на перекрещенных балках, как тех мутантов у ворот Балашихи. И Тимерлан Гало, единственный, кто может рассказать мне про татуировку на шее Юны, умрет в Арзамасе вместе с остальными. Хотя для меня это будет уже не важно…

Нет, стоп.

Я посмотрел на Чака:

– А людей, которые могут ходить по некрозу не заражаясь, ты раньше знал?

Он покачал головой:

– Ты первый, южанин.

– Значит, и какой–то способ остановить некроз, способ, про который никто не слыхал, мог недавно появиться в распоряжении Ордена. Почему бы и нет? Но дело даже в другом…

– Дело в другом, – согласился карлик. – Да, забыл я: еще ж ты у нас есть, весь из себя загадочный. Ты тоже стал важной персоной, потому что можешь шастать по некрозу, и если про это знают кланы, так могли узнать и монахи.

– Хорошо, они узнали, и что из этого следует?

– Да то, что они будут держать тебя у себя. А вот мне – крышка.

– Я скажу, что буду помогать им, только если тебя не тронут.

– Да кто тебя спрашивать будет? – Чак полез на верхнюю койку. Повторив недавний маневр, он повис на решетке и стал внимательно осматривать ее.

Я отвернулся к иллюминатору. Даже если этот Гест решит оставить меня в живых, что толку? Юна говорила, некроз окружил Арзамас – завтра или послезавтра он сомкнется над городом, как болотная ряска над участком чистой воды, затянет его пластом влажной плесени. Тимерлан Гало погибнет вместе со всеми, и я ничего не узнаю.

– Здесь есть самолеты? – спросил я.

– Чего? – Чак спрыгнул на верхнюю койку и сел там, поджав ноги. – Никак эту решетку не вскрыть, я даже до замка дотянуться не могу… Чего ты спросил? Само… что?

– Машины для полетов. Юна говорила про небоходов…

Чак махнул рукой:

– Да они на западе далеко живут. Гильдия их в такие дела не вмешивается, летуны всегда сами по себе были.

– Юна говорила, Корпорация пытается столковаться с небоходами, чтобы те прислали дирижабли и спасли хоть кого–то в Арзамасе.

– Ну и многих они на тех дирижаблях вывезут? Сотню большаков?

– Так у них только эти машины?

– Еще авиетки – такие… с крыльями. Летают быстрее, но в них больше трех–четырех человек не влезет.

Значит, Тимерлан Гало, как и вся верхушка МехаКорпа, может спастись. Хотя Юна тогда упоминала небоходов как–то неуверенно, будто не очень надеялась на то, что они пошлют в Арзамас свои машины. Я задал еще один вопрос:

– Чак, как давно была Погибель?

Он изумленно покрутил головой:

– Ну ты даешь, человече! А ты вообще еще помнишь, что вверху, вот то, серое, видишь, оно небом называется, а вот это, по чему мы плывем, это вообщето вода… Помнишь?

Я молчал, и карлик продолжил:

– Да она… один мутант знает, как давно она была! Очень давно, много сезонов… нет, каких там сезонов – много циклов назад.

– Остался кто–то, кто видел ее? Помнит времена до Погибели?

– Не, южанин, ты определенно не в себе. Да как кто–то остаться мог? Уже и дети тех, кто ее застал, поумирали.

Я снова отвернулся к иллюминатору. С этой стороны на берегу не было холмов из развороченного асфальта, и между развалин образовалось множество мелких озер. По небу ползли тяжелые облака, было влажно и зябко. Большая часть развалин казалась необитаемой, хотя над некоторыми домами поднимались столбы дыма, как от костров, а в одном месте, судя по запаху паленой резины, горели покрышки. Катер проплыл мимо большого хозяйственного магазина с обвалившейся боковиной и засыпанной землей крышей. Там росли деревья, между ними горел костер, вокруг сидели люди в лохмотьях. Все они повернулись в нашу сторону, кто–то выпрямился, приложив ладонь ко лбу. На этот раз монахи стрелять не стали.

Дальше у глухой стены многоэтажки росла роща незнакомых мне деревьев с круглыми бледно–зелеными кронами, от которых к покрытой плющом стене тянулись мохнатые нити лиан. По одной карабкалась гибкая фигура, но отсюда я не мог понять, кто это, мутант или человек.

– Ползуна вам всем в зад! – высказался Чак, слезая с койки. – Ни разу не попадал в такое положение… Я взаперти, и ни одного замка́ вокруг, чтобы дотянуться и вскрыть его! И деньги эти сволочи бородатые у меня забрали! И ножи сперли.

Только теперь я вспомнил про монеты, полученные от Юны. Проверил карманы – они исчезли вместе с ножом. Сначала меня обчистили кетчеры, теперь монахи…

– А это еще что? – спросил карлик.

С другого берега донеслись выстрелы, и я перешел к иллюминатору, под которым стоял Чак.

Катер плыл мимо широкого проспекта, под прямым углом отходящего от реки. Ближе к ней земля просела, образовав полукруглый залив, а дальше шло асфальтовое полотно, на таком расстоянии казавшееся почти целым, разделенное полосатым забором. Вдоль забора бежали люди, позади ехал мотоцикл, который мы видели недавно, за ним грязно–желтая малолитражка со срезанной крышей, вся облепленная людьми – их там сидело с десяток, не меньше.

От берега залива отчаливали две лодки и длинная плоскодонка с подвесным мотором. Когда он заработал, плоскодонка рванулась вперед, задрав нос. Сидящие в лодках люди взмахнули веслами.

Выстрелы над головой зазвучали чаще. Мотоцикл остановился, развернувшись боком к реке, сидящий на нем длинноволосый парень достал пистолет из кобуры. Я не расслышал выстрела, но над головой вскрикнули, и мимо иллюминатора пролетел монах. Катер плыл дальше. Плоскодонка далеко опередила лодки, с нее вовсю стреляли – пули барабанили по борту катера, свистели над палубой.

– Кто это? – спросил я.

– Похожи на людей Ферзя, – сказал Чак. – Он заправляет в нищих кварталах. Только что ему надо от монахов? И с Меха–Корпом Ферзю делить нечего… Эй, человече! А он не тебя ли хочет заполучить? Если сведения о тебе дальше разошлись…

Наверху загрохотал пулемет. Пули разнесли нос плоскодонки, люди попрыгали за борт, а посудина начала тонуть.

Когда брызги рассеялись, в волнах замелькали головы, и монахи открыли огонь по ним. Лодки плыли дальше. Малолитражка, встав у кромки воды, окуталась пороховым дымом, в котором сверкали вспышки.

С двух сторон часто стучали выстрелы, на палубе снова заработал пулемет, длинная очередь прошлась по лодкам. В воду посыпались люди, а потом залив на краю проспекта остался позади – монахи не прекращали огонь, но из иллюминатора мы больше не видели, куда они стреляют.

– По–моему, мы к озеру подплываем, – объявил карлик. – Конец пути.

* * *

Насколько я понял, озеро образовалось в том месте, где Соколиная впадала в Яузу. Когда катер пересекал его, начался дождь, и все вокруг затянула светло–серая пелена. В иллюминаторы задувал холодный ветер, и в конце концов мы повесили на место одну крышку. Капли дождя падали сквозь отверстие в потолке, по полу стала расползаться лужа.

– Не люблю этот сезон, – проворчал Чак. – Вечно с неба льет.

Я спросил:

– Какие еще есть сезоны?

– Да неужто ты и этого не помнишь? Ты прямо как с небесной платформы свалился! Сезоны солнца, ветра и дождя. Последний самый короткий и холодный. А в середине сезона солнца, который самый длинный, на Пустоши от жары помереть можно запросто, из–за этого…

– А что такое эти платформы, ты знаешь? – перебил я. – Хоть кто–нибудь знает?

Он помотал головой:

– Откуда, если они в небе, а мы здесь?

– А небоходы?

– Летуны не умеют так высоко подниматься. А даже если они и знают что–то, так никому не говорят. Тебето что до платформ?

– Просто это странно. В небе летают такие удивительные устройства, а вам всем будто и дела нет. Живет там кто–то? Или это просто механизмы? Они опускаются хоть когда–нибудь? Или…

– Почему дела нет? Про платформы много гадали, да только какой смысл башку ломать? Говорю тебе: они там, мы здесь, и способа туда попасть у нас нет… Ну, пока что, во всяком случае. И что делать? Тем паче, они редко появляются. Ну, пролетела такая вот громадина за облаками… дальше что? Да ничего. Люди и привыкли, ко всему привыкаешь со временем… Эй, а это что такое? Вроде не гром, а?

В небе уже дважды полыхали молнии, и над озером прокатывался гром, но сейчас звук был немного другим.

– Там стреляют, – определил карлик. – Причем много так стреляют. Это со стороны Храма и Цитадели. Да что же это происходит, а? Неужто топливные отважились…

– Не понимаю, – сказал я. – Если Владыка решил не помогать Меха–Корпу, то почему он не пошлет к топливным кланам гонца? Или по радио не свяжется? Он же может сказать им, что не собирается заключать договор с Корпорацией, а присланного оттуда переговорщика просто взял в плен.

– Ишь ты, смекалистый какой, – хмыкнул Чак. – Я уже, между прочим, думал про это. Нет, теперь дело не в переговорщице нашей, теперь другое что–то… Неужто из–за тебя каша заварилась? Не спорю, парня, который по некрозу может шастать, все захотят себе заполучить, но слишком они там круто за дело взялись. Слышишь, как палят?

– А ты уверен, что это со стороны Храма?

– Мутантом клянусь! Топливные короли насели на монахов… Цитадель–то совсем близко к Храму. Вот ведь какое небывалое дело. Нет, явно что–то там произошло снаружи, пока мы тут сидим. Что–то важное, о чем мы не знаем.

Стало темнее, и мы подняли головы. Трое монахов склонились над решеткой. Чернобородый, которого мы видели раньше, отпирал замок, зажав под мышкой наган. У других были карабины с короткими стволами. Откинув решетку, монах спустил в каморку легкую лесенку и направил пистолет на нас.

– Вылезайте, хлопцы, – пробасил он. – Недомерок, ты первый. Наемник, стой. К стене отойди.

Когда Чак оказался наверху, чернобородый приказал:

– Руки за спину. Любомир, давай–ка кандалы… Вот так, вот так… Теперь ты, южанин. Как на палубу ступишь, руки тоже сразу за спину, понял? Не то пулю тебе в брюхо – и за борт.

Я сомневался, что они будут стрелять в меня, но стукнуть прикладом по голове вполне могли – и потому, выбравшись наверх, сделал, как было приказано. На запястьях сомкнулся холодный металл. Чак стоял спиной ко мне, на руках его болталась цепь, прикованная к паре железных колец с петлями и замками.

Подталкивая стволами в спину, нас провели через палубу. Шел мелкий дождь, струйки воды стекали по затылку на шею и дальше, между лопаток. Берега исчезли из виду, катер плыл в светло–серой водяной взвеси. Впереди из нее медленно проступали две громадины, похожие на высокие узкие скалы.

На носу стояли Юна Гало в целлофановом плаще с капюшоном, два монаха и преподобный Дюк. Когда мы остановились рядом, девушка посмотрела на нас и сказала ему:

– Зачем вы связали их? Они не имеют никакого отношения к Меха–Корпу. Я их просто наняла… Они не важны, отпустите этих двоих.

– Наемник с юга тоже не важен? – спросил Дюк. Посмотрев на меня, он добавил: – Ведь ты с юга?

Я не ответил. Катер плыл в тишине, приближаясь к двум небоскребам на краю озера. Один покосился, как Пизанская башня, смотреть на него было тревожно, все время казалось, что сейчас он завалится на соседа и оба рухнут в воду. Метрах в тридцати за небоскребами начинался пустырь с грудами мусора, похожими на курганы, а дальше все скрывала пелена дождя.

Стоящий на носу монах перегнулся через ограждение, швырнув вниз железный брус на веревке, стравил немного, выпрямился и, не оборачиваясь, поднял правую руку.

Кто–то сзади отдал приказ. Катер качнулся, поворачивая вправо. Я стоял ближе к левому борту – шагнул к нему и посмотрел вниз. В воде что–то темнело, сначала я подумал, что это большой бетонный блок, но затем понял, что там стоит многотоннажная фура. От крыши до поверхности воды было недалеко, катер не смог бы проплыть над ней.

– Назад. – Чернобородый постучали стволом по моему плечу. – Отойди, хлопец.

Монах на носу еще несколько раз промерял глубину, указывал направление, и катер менял курс. Мы плыли над кладбищем машин, в воде угадывались очертания легковушек, микроавтобусов и грузовиков – некоторые стояли на колесах, некоторые лежали на боку; над одной машиной катер свободно проплывал, другую приходилось огибать. Небоскребы приближались. Катер миновал холм из сваленных в кучу автомобилей, увенчанный джипом без колес. С другой стороны на волнах покачивалась пришвартованная лодка с легким навесом, накрывающим палубу. Из джипа высунулись двое бородачей с карабинами, один кивнул, приветствуя своих, и Дюк в ответ махнул рукой.

Холм остался позади, и катер, будто в ущелье, вплыл в просвет между небоскребами. Ввысь уходили две стены, одна была накренена, они почти смыкались над головой, оставалась лишь узкая серая полоса, сквозь которую в ущелье проникала морось. Далеко вверху между небоскребами протянулся узкий мостик.

Юна все это время стояла с надменным видом, сложив руки на груди, но тут вдруг быстро шагнула ко мне и прошептала:

– Беги, как только сможешь.

– Назад! – пробасил чернобородый, схватил ее за плечо и оттолкнул.

Скинув толстую руку с плеча, девчонка залепила ему пощечину. Монах крякнул, лицо покраснело, он рванулся было к Юне, и я уже собрался врезать ему ногой под колено, когда Дюк окликнул:

– Хватит! Манихей, назад!

Ворча, монах отошел и снова встал позади меня.

– Гляди, человече. – Чак, искоса наблюдавший за этой сценой, указал подбородком влево.

Катер поворачивал к пролому в стене покосившегося небоскреба, похожему на зев большой пещеры. Справа и слева от пролома тянулись ряды окон, в помещениях за ними плескалась вода. На балконе стоял, опершись на ружье, бородач в брезентовой плащ–накидке. Выше из окна торчал длинный ствол пулемета, стрелок поправлял ленту, напарник его смотрел на катер, облокотившись на подоконник.

Монахи зажгли прожектор, и катер вплыл в пролом, едва не зацепив бортом крошащийся бетон.

– Дюк Абен, почему нас не везут в Храм? – спросила Юна. – Что это за место? Или вы собираетесь убить нас здесь? Тихо, чтоб никто не знал, и…

– Пока что никто не собирается убивать вас, – возразил монах. – Ни вас, ни этих двоих.

– Пока что?

– На все воля Владыки, Юна Гало.

Дюк велел выключить мотор. Перекрытия и стены нескольких квартир нижних этажей были сломаны, луч прожектора осветил обширный бетонный грот, полный гулкого плеска воды. В боковой стене за дверным проемом горел электрический свет. Может, где–то выше стоят ветряки? Похоже, монахи превратили небоскребы в этакую водную крепость.

– Я хочу говорить с Гестом, – заявила Юна решительно. – Я понимаю, что все это происходит с его ведома, а вернее, по его прямому приказу. Но я хочу говорить с ним!

– Владыка примет вас, – подтвердил Дюк Абен.

– Тогда я повторяю свой вопрос: почему вы не везете нас в Храм?

Показавшиеся в дверном проеме монахи выставили трап, конец его лег на ограждение палубы.

Преподобный Дюк забрался на трап и подал Юне руку.

– Ты не ответил, – сказала она, оставаясь на месте.

Монах покачал головой:

– Юна Гало, не заставляй меня делать то, чего мне делать не хочется. Тебя могут сковать так же, как этих двоих, и просто отнести туда, куда нам надо. Я не хочу этого – потому что знаю твоего отца и уважаю его. Поэтому просто следуй за мной.

– Так это уважение мешает тебе ответить мне?

– Вас везут в Храм, – терпеливо сказал Дюк, не опуская руку. – Но, по некоторым причинам, я не могу доставить вас туда обычным путем. Ты слышала выстрелы, когда мы подплывали сюда? Уверен, что слышала и, наверное, догадалась, что происходит. Поэтому вы попадете в Храм другой дорогой. Уже почти попали – мы буквально за воротами Храма. За его подземными воротами. Идем.

Глава 19

Широкая, бурая от ржавчины труба наискось уходила в темную воду между проломленными перекрытиями нижних этажей. Трубу накрывала крышка с колесом запорного механизма и резиновым ободом.

Подняв над головой лампу, Дюк Абен первым спустился по решетчатым ступенькам, приваренным к внутренней стенке трубы. Следом шел Манихей, потом Юна, я, Чак и трое вооруженных монахов. Люк над нашими головами захлопнули, скрипнуло колесо.

Было слышно, как вода плещется о стенки трубы, но потом звук этот остался где–то вверху и постепенно стих. В глухой тишине у меня заложило уши, пришлось несколько раз сглотнуть. Мы шагали по скользким ступеням, один раз я чуть не упал, когда мокрая пластиковая подошва скользнула по железу, но идущий следом монах удержал меня, схватив за шиворот.

Труба привела нас в земляную пещеру, дальше были туннель, укрепленный деревянными брусьями, и ведущая вниз железная лестница.

Стало светлее, один за другим монахи погасили лампы. Снизу доносились голоса, гудение и ритмичный лязг. Спустившись по лестнице, я остановился рядом с Юной. Чак, толкнув меня, встал рядом и присвистнул.

Мы оказались на краю небольшого депо с тремя парами рельс. Боковые ветки просто обрывались с обоих концов, а средняя уходила в темный туннель.

– Это он дальше, что ли, под озером идет? – прошептал Чак.

Под высоким потолком тянулась кран–балка, с нее свисала цепь с крюком. По железным стропилам полз, разматывая за собой кабель, бородач в черном комбинезоне. На другой стороне депо четверо монахов катили сварочный аппарат, перед наковальней стоял толстяк в фартуке, стучал молотком по раскаленной металлической ленте, которую длинными щипцами держал безбородый монашек.

На рельсах посередине депо стоял тепловоз. Впереди – кабина с почерневшим от копоти обрубком трубы, рядом с трубой приварена бочка, наверно, с водой для охлаждения дизеля. Двигатель и прочие агрегаты закрыты толстыми броневыми плитами. За кабиной чугунный бункер для топлива, в горловину вставлен гофрированный шланг, протянувшийся от цистерны на соседнем пути. Тихо тарахтел насос – монахи перекачивали топливо. За бункером на рельсах стояла платформа, накрытая кузовом, срезанным с большого междугороднего автобуса. От окошек, заваренных листами железа, остались лишь узкие бойницы, сзади была широкая подножка с оградой из арматурных прутьев. Облокотившись на нее, стоял монах с короткой светлой бородкой и курил трубку.

Дюк зашагал в сторону приоткрытых железных дверей на противоположном от выхода из туннеля конце депо. Монах с трубкой повернулся к нам, и преподобный, подняв руку, крикнул:

– Приветствую, мастер Алекс!

Светлобородый тоже поднял руку, но ничего не сказал. Несколько монахов–рабочих оглянулись на нас, но никто не прервал своих занятий.

– На этой штуке нас и должны были встретить? – негромко спросил Чак. – Про нее, кажись, Почтарь толковал…

– Молчать, недомерок!

Ствол нагана стукнул его по голове, и карлик едва не подскочил.

– Еще раз ударишь меня, – ощерившись, процедил он, кинув взгляд через плечо, – и тебе конец, урод жирный!

Манихей в ответ хохотнул, огладил бороду и пихнул Чака в спину так, что тот чуть не упал.

– Прекрати, – велел Дюк, толкая двери.

Дальше была столярная мастерская, где за станками работали монахи в фартуках. Потом мы долго шли по кирпичному коридору без окон, и наконец, преодолев две лестницы, очутились в комнате с тремя дверями, одна из которых была заперта на засов. На табурете сидел пузатый коротышка–монах и чистил карабин. К стене рядом с ним была прислонена пика.

При нашем появлении монах быстро сунул что–то под стол и вскочил. Шагнувший вперед Дюк тихо заговорил с ним, остальные конвоиры вместе с Манихеем стояли позади нас. Коротышка снял с пояса ключи и стал отпирать дверь. Чак кивнул мне, я присел на корточки, и карлик шепнул мне на ухо:

– Сколько у них ходов под Храмом, а? Не знаю, как тебя, а меня теперь точно прибьют – слишком много видел…

Широкая ладонь стукнула его по затылку, и карлик брякнулся на пол, ударившись подбородком. Извернулся, кое–как встал на колени и прошипел:

– Тебе точно конец, жирный. Слышишь? Я тебе это обещаю!

– Правда, что ль? – Ухмыляясь, Манихей нагнулся к нему. – И что сделаешь, недомерок? Плюнешь в меня?

Вместо ответа Чак, вскочив, ударил его носком ботинка по колену. Чернобородый замахнулся. Кулак у него был здоровый, легко мог размозжить Чаку голову. Юна Гало крикнула:

– Не трогай его!

– Манихей! – окликнул Дюк Абен, оглядываясь.

– Да ты погляди, Дюк, что за глаз на лбу у него, – пробасил в ответ монах. – Он же еретик из Беловодья, сволочь, крабодианин богопротивный! Его давить надо, как червя поганого.

– Я видел знак культа Крабода Сверхпредателя, – отрезал Дюк. – С этим… мутантом–недоростком мы будем разбираться потом, а сейчас не трогай его. Юна Гало, ты идешь со мной. Манихей, ты тоже. – Он повернулся к остальным монахам. – Этих двоих в камеры. Накормить их. Григорий, будь осторожен, они опасны.

– Понимаю, Дюк, – ответил монах–коротышка, отодвигая засов.

Нас ввели в коридор с двумя рядами массивных дверей. Засовы, решетчатые окошки… Знакомая картина. Подобное я видел в следственном изоляторе, откуда выбрался благодаря Губерту.

Насколько я мог понять, большинство камер за дверями с решетками были пусты. Из одной донесся рык, к решетке приникла искаженная морда, волосатые пальцы вцепились в прутья.

– Бесятся они, – надзиратель кивнул на мутанта в камере. – Будто чуют чего. Что там вверху? Шумят?

– Мы со стороны озерных башен прибыли, – сказал один из монахов, идущих за нами с Чаком.

– А чего ж так?

– Потому что топливные площадь обложили, пальба там. На стенах катапульты поставили. Цитадель аж гудит.

– Вот про то я и говорю. Шумят наверху, а мутанты бесятся. Ладно, обыщите этих, только хорошо, чтоб ничего ни в карманах, ни в ботах ихних… Хотя лучше боты вообще чтоб сняли. И ремни, если есть. Проверьте, чтоб иголок нигде в рубахах не заткнуто, шпилек, ничего.

Отомкнув кандалы, мне приказали снять куртку, потом монахи долго удивлялись, ощупывая пластиковый комбинезон, и в конце концов срезали ножом его верхнюю часть, так что я остался только в штанах и майке. Чак лишился рубашки, мы разулись.

Григорий отпер две двери и прошелся по камерам, после чего втолкнул карлика в одну, а меня в другую. Когда дверь за моей спиной захлопнулась и лязгнул замок, я огляделся.

Свет сюда проникал только через решетчатое окошко. Стены каменные, у одной гранитная плита с ворохом соломы. Подушки, ясное дело, нет. И вообще ничего больше нет.

На холодном полу ступни быстро замерзли, я сел на лежанку, поджав ноги. В коридоре стояла тишина, только мутант иногда начинал порыкивать и метаться, шурша соломой, и тогда из другой камеры ему отвечали глухим бормотанием – кажется, там сидел еще один. Я подошел к двери и позвал в решетчатое окошко:

– Чак!

Он не отзывался, и я окликнул еще пару раз. В коридоре стукнула дверь, раздались шаги, и вдруг между прутьями просунулся железный наконечник. Возникший за окошком Григорий ткнул в меня пикой, но я отскочил назад, и она лишь царапнула плечо. Попытался схватить пику за древко, однако монах успел выдернуть ее обратно.

– Не шуми, южанин, – угрюмо сказал он. – Иначе худо будет.

– Дюк велел, чтобы нас накормили, – сказал я. – И воды дайте.

– Когда принесут с кухни, тогда получите. – Григорий, обдав меня самогонным духом, зашагал обратно. – Не шуми, уяснил? Себе ж плохо сделаешь.

Стукнула дверь в конце коридора, лязгнул засов. Я опять сел, подгреб под ноги солому и привалился к стене. Голод мешал думать связно, в голове крутились мысли про устройство этого мира, про Меха–Корп, Храм, топливные кланы и небоходов… Я лег, обняв себя за плечи и поджав ноги. Небоходы, летуны, как их назвал Чак, – единственные здесь, кто умеет летать, не считая хозяев этих таинственных небесных платформ. Надо как–то связаться с ними. На земле мне рано или поздно становится неуютно, я должен подниматься в небо, хоть на самолете, хоть на дирижабле, а раз так – нужно найти этих небоходов, но сначала, конечно, добраться до отца Юны Гало и вытрясти из него всё… С этой мыслью я заснул.

* * *

Чак стоял перед койкой и смотрел на меня своими необычными светлыми глазами. Третий глаз, вытатуированный вместе с пирамидой на лбу карлика, тоже глядел на меня. В первый миг показалось, что я еще сплю и карлик мне снится, но потом я сел, протер глаза… Нет, он никуда не делся. Спустив с койки ноги, я ощутил холод каменного пола. Это окончательно пробудило меня. Посмотрел на дверь камеры – она была приоткрыта.

Карлик стоял, наклонив голову к плечу.

– Как ты сюда попал? – спросил я хрипло.

Заворчал мутант. Чак на цыпочках подошел к двери и выглянул, прислушиваясь.

– Как? – повторил я недоуменно, поднимаясь с койки.

– Есть способы, – откликнулся он шепотом.

Встав рядом, я через щель оглядел пустой коридор. Поворочал из стороны в сторону головой, разминая шею, повел плечами. И повторил в третий раз:

– Как?

Он сказал:

– У всех свои секреты. У тебя ведь они тоже есть, а, южанин? Вот поведай мне, ты и вправду южанин или нет?

– Где ты прятал отмычки? С нас же даже ботинки сняли.

Загадочно ухмыльнувшись, Чак шире открыл дверь и переступил порог.

– И почему ты тогда не вскрыл замок на катере? – не унимался я.

– А толку? – Он засеменил по коридору. – Куда с того катера деваться?

– Прыгнуть в воду.

– Да ты сдурел, человече! Я б там утоп быстро. И потом, вьюны же в реке. Не–е, выжидать надо было… Вот и выждали.

– Но куда сейчас идти? Снаружи этот Григорий… Эй, ты что делаешь?

Я поспешил к нему, собираясь схватить и оттащить назад, но было поздно – Чак, встав перед дверью, ведущей в камеру с мутантом, и заслонив от меня засов с замком, заскрипел чем–то, хрустнул… Я ухватил его за плечо. Тихо лязгнул засов. Когда я рванул карлика на себя, он потянул за собой дверь, и она приоткрылась. Изнутри пахнуло хлевом, донеслось взволнованное мычание.

– Тюремщик! – взвизгнул Чак, подныривая под мою руку. – Григорий, некроз тебе в печень! Мутант ваш наружу вылез как–то!

Карлик метнулся обратно по коридору, и я бросился следом. Мы заскочили в камеру, прикрыли дверь, но не до конца. Заметив, что в створке на той высоте, где снаружи находится засов, прожжено узкое отверстие, я снова изумился: как он это сделал?!

Зазвенели ключи, скрипнули петли, раздались рычание и лязг.

– Тупой! – прошипел я, ткнув Чака указательным пальцем в лоб. – Не мог заранее объяснить?!

– Да ты б сомневаться начал, прикидывать, другие планы выдумывать… – Он оттолкнул мою руку. – А надо быстро.

– Сволочь богопротивная! – взревел Григорий в коридоре. – Как ты вылез?!

Раздался удар, крик, что–то шлепнулось на каменный пол.

– Пошел! – Чак распахнул дверь, и я рванул наружу.

Григорий припал на одно колено у стены, выставив пику, которая проткнула тощего мутанта, очень похожего на того, что мы видели возле заставы с ружьем в руках. Монах прижимал его к другой стене коридора, все глубже погружая наконечник в облезлую впалую грудь. Мутант обеими руками вцепился в древко и дергался, медленно съезжая спиной по камням.

Услышав топот, тюремщик повернул ко мне голову. Я прыгнул. И тогда он допустил ошибку – ему надо было бросить пику и вытащить длинный нож, висящий на ремне, но, растерявшись от неожиданности, Григорий попытался развернуть ко мне пику. Мутант держал крепко. Монах рванул, выдернул ее. Я был уже рядом. Древко шлепнуло меня по ноге, а потом я налетел на монаха, с ходу ударив кулаком в лицо, повалил на пол и упал сверху, согнув ноги. Под коленями треснули ребра, я привстал, схватил Григория за волосы и дважды стукнул головой о камни.

Чак прошел мимо, на ходу похлопав меня по плечу:

– Молодец, наемник, драться умеешь. Тебе б еще научиться мозгами побыстрее шевелить…

Мертвый мутант сидел, привалившись к стене, вытянув ноги и свесив голову на пробитую пикой грудь. Я расстегнул пряжку, стащил с монаха ремень и нацепил на себя. Достал нож, осмотрев, поспешил за Чаком.

В комнате с тремя дверями никого не было. На столе лежал карабин – почти точная копия того, из лавки киборга, только поновее, без царапин на прикладе. Рядом клок грубой желтой бумаги в масляных пятнах, на ней россыпь патронов. Чак выдернул карабин из–под моей руки и сказал:

– Э нет, теперь пусть у меня будет. Ты себе пику можешь взять, для меня она большая. Шмотки наши на крюке висят, и боты вон стоят, так что одеваемся и вниз валим.

Он нацепил рубаху, нырнул под стол и снова показался с железной фляжкой в руках. Откупорил, хлебнул и закашлялся. Впрочем, это не помешало Чаку сделать еще несколько глотков.

– Прими для храбрости, человече, – посоветовал он.

Там оказался самогон, настоянный на ягодах, очень крепкий, ядреный. Заткнув фляжку пробкой, я сунул ее в карман. Пока натягивал мокасины и надевал куртку, Чак успел зайти в коридор, обыскать Григория и вернуться с пикой.

– Хватай. – Он бросил пику мне под ноги, забрался на стол и развернул на нем кусок бумаги, который тоже нашел в карманах монаха. Рядом положил зажигалку.

– Куришь, наемник? Георгий–то наш развратник – табачком балуется, водкой… Монахам, кажись, не положено.

Я покачал головой, но потом передумал:

– Хотя сейчас бы не помешало.

Своими маленькими шустрыми пальчиками Чак ловко свернул две самокрутки, раскурил одну и, оставив вторую с зажигалкой на столе, спрыгнул на пол.

– Затянись пару раз и пошли.

Табак оказался таким же крепким, как и самогон. После первой же затяжки голова закружилась, я выпустил в потолок синеватый дым, бросил самокрутку на пол и затоптал, а зажигалку сунул в карман.

– Куда ты хочешь идти?

Чак, поплевав на ладонь, затушил о нее свою самокрутку.

– Вниз, я ж сказал. Обратно, а куда еще?

– Почему вниз?

– От послал мутант большака на мою голову! – Он дернул серьгу в ухе. – Где мы, по–твоему, находимся сейчас?

– В подземельях Храма.

– Ну! Большого ума мужчина. Правильно, в подземельях, и как вылезти отсюда? Наверх, что ли, топать? Вокруг монахов куча. Где–то наверху покои самого Владыки! Да еще, слышал же, топливные на Храм насели, так что сейчас здесь все на ушах стоят. Куча бородатых с ружьями… Ну и как нам отсюда смыться?

– На тепловозе, – сказал я.

– На чем?.. А! Да, на дизеле том. В депо охраны не много было, заметил? Точно, проберемся туда, сядем, раскочегарим машину – и ходу в туннель.

– А дальше куда?

– Вот дальше и будем решать. Пока что нам из Храма вырваться надо, а если наверх сейчас пойдем – никакого «дальше» не будет. Потому…

– Хорошо, убедил, – перебил я. – Но сначала надо забрать Юну.

– Чё?! – взвизгнул карлик. – Это еще зачем? Ты не слышал, что ли, об чем я только что талдычил?

Я нагнулся к нему и сжал пальцами узкое плечико. Чак сморщился.

– Мы должны забрать Юну, – раздельно произнес я, глядя ему в глаза.

Карлик дернул плечом, сбросил мою руку и локтем толкнул дверь, выходящую на лестницу, по которой нас привели сюда.

– Не пойду я за ней, наемник.

– Забыл про деньги, которые она обещала?

– Не забыл, но…

– Семь золотых, – напомнил я.

– Моя жизнь сто́ит дороже! Там, наверху, монахи толпами шастают, а ты туда хочешь идти! И еще жрецы! Конечно, тебя–то, может, не убьют, но меня так точно пришибут.

– Дело не в семи золотых, тут другое. Если мы Юну Гало спасем, если все же найдется способ с некрозом справиться, если все получится… Она нам благодарна будет, правда?

– Ну так и чего? – не понял он. – Слишком много «если», наемник.

– В любой рискованной операции много всяких «если». Так вот представь: мы вместе с Юной в Арзамас возвращаемся. Победителями. Она нас в Форт приводит, или где там их старшины живут…

Чак поразмыслил. И сказал, переступая порог:

– Нет, все равно наверх не пойду. Ты мне, конечно, смутил сейчас разум, наемник, заманчивое предложение, но… Ладно, вот что: я вас внизу подожду. Пролезу в тот тепловоз, осмотрюсь. Это я хорошо умею – пролазить незаметно. И вас буду ждать. Но недолго, слышишь? Все, больше не о чем говорить.

– Хорошо, тогда дай мне карабин.

Чак остановился на верхней ступени, ссутулившись, некоторое время стоял неподвижно, потом скинул ремень с плеча. Я подхватил карабин, а Чак вытащил из кармана патроны, которые забрал со стола.

– Я не обманываю, человече, – подожду вас. Но долго ждать не стану. А ты бы лучше туда не шел, наплевал на девку. Тебе ее из Храма не вытащить, гиблое дело.

– Не могу, – сказал я. – Ты всего не знаешь, и сейчас нет времени объяснять… Она мне нужна. По–настоящему нужна.

– Ну, как хочешь. – Он положил патроны на пол. – Тогда удачи, наемник. Тебе никогда в жизни она не нужна была так, как сейчас. – И быстро заковылял по широким ступенькам, переставляя ноги, будто ребенок.

Я подобрал и сунул в карман патроны, закрыл дверь на лестницу, взял пику. Махнул ею, зацепив наконечником низкий потолок, достал нож Григория, сделал надрез примерно на середине древка и сломал пику о колено. Качнул обломком – вот так, теперь им можно и как дубинкой действовать, и наконечником, если надо, кого–то проткнуть. В коридорах таким орудовать удобнее.

Еще минута ушла на то, чтобы стащить с Григория черную рубаху – Юна, когда мы ехали на дрезине Почтаря, упомянула, что тут их называют полурясами, – и нацепить на себя. Галифе монаха для меня были явно слишком коротки и широки в талии, но я все равно стянул их с тюремщика и штанинами связал его руки за спиной. Он застонал, но в себя не пришел. Я перетащил его в камеру, мертвого мутанта – в другую, закрыл двери, потом запер ту, что вела в коридор, ключами монаха. Ключи бросил под стол. Слегка распустил ремень карабина, перекинул через голову. Рукава полурясы оказались коротковаты, зато она была просторной и не жала в плечах.

Поправив карабин за спиной, я открыл третью дверь, разглядел в полутьме каменную лестницу и зашагал по ней вверх.

Глава 20

Вскоре стали слышны выстрелы. В Остановившись в начале длинного, полого изгибающегося коридора, я стволом карабина отодвинул край занавеса на окне с мутноватым стеклом – первым оконным стеклом, которое я увидел в этой реальности.

Коридор находился на нижнем этаже здания, окруженного гранитной стеной. Лучи закатного солнца озаряли вершины красных башен. Кремль! Вот, что они называли Цитаделью… Иногда в окошках башен поблескивали вспышки. Над одной развевался черно–желтый флаг. Хорошо, а где я нахожусь? В храме Христа Спасителя, вот где. С огромного центрального купола монахи могут простреливать внутренний двор Кремля, то есть Цитадели, и площадь с Мавзолеем. Интересно, он разрушен?

В окруженном гранитной стеной внутреннем дворе Храма ровными рядами росли деревья и тянулись аккуратные каменные дорожки. Возле сторожевых будок стояли монахи с желтыми повязками на рукавах, горели костры. Бесхвостая лошадь тащила по аллее к стене «сорокопятку» с угловатым бронещитком в заклепках и литыми колесами из пластика. Следом, положив руку на орудийный ствол, шагал монах.

Когда я отошел от окна, в другом конце коридора хлопнула дверь. Раздались голоса, быстрые шаги. Откинув занавес, я нырнул за него и влез на подоконник. Занавес лег на место. Шаги стали громче – и стихли. Я не видел людей, а вот они на фоне льющегося из окна света могли различить мой силуэт. Хотя на улице вечер, а занавес плотный…

– Что случилось? – прозвучал голос совсем рядом. Что–то скрипнуло.

Я приподнял карабин, чтобы выстрелить прямо сквозь занавес, но тут другой голос откликнулся:

– Зальем кровью весь пол. Быстрее, он же умирает!

– Сейчас, только удобнее перехвачу, – произнес третий.

Стон, опять скрип, звук шагов – люди удалялись в ту сторону, откуда я пришел.

Выглянув из–за края занавеса, я увидел четырех монахов, которые тащили носилки с раненым. Полурясу с него сняли и кое–как перемотали ею залитый кровью живот.

Монахи скрылись за поворотом коридора, стукнула дверь, и я слез на пол. Уже собрался откинуть занавес, но что–то заставило оглянуться – на каменной дорожке во дворе стоял молодой монашек с желтой повязкой на рукаве и пялился на меня. Когда мы встретились взглядами, он встрепенулся и, стаскивая со спины ружье, бросился к крыльцу слева.

Вскинув карабин, я прицелился в него сквозь стекло. Нет, нельзя стрелять – монахи сбегутся со всех сторон… Что делать? Сейчас он подымет тревогу, и тогда конец…

А ведь коридор, судя по всему, ведет в соседнее здание, куда и бежит монашек. Сообразив это, я сорвался с места. Не было времени прислушиваться, есть ли кто в помещении за дверью в конце коридора – распахнув ее, я прыгнул вперед, выставив перед собой карабин.

В холле со сводчатым потолком и паркетным полом было пусто. С одной стороны вверх шла мраморная лестница, с другой была массивная дверь и потертый ковер под ней.

Та самая дверь, к которой снаружи сейчас подбегал монашек.

Встав сбоку от нее, я опустил карабин и занес над головой пику. Дверь распахнулась, монашек ввалился в холл с ружьем на изготовку. Во рту его была деревянная дуда–свисток, он даже успел свистнуть, а потом наконечник пики плашмя ударил его по лбу.

Едва не проглотив свисток, монашек свалился на ковер лицом вниз. Я прыгнул на него, просунув пику под подбородоком, уперся коленом в хребет и надавил, вжимая древко в шею. Он захрипел, засучил ногами.

Продолжая душить его, я ногой захлопнул дверь, наклонился и прошептал в ухо:

– Вякнешь что – убью! Только звук издашь – сразу убью, ты понял?!

Он закашлял, пытаясь кивнуть. Я разжал руки, и парень упал лицом в ковер. Подтянув к себе отлетевшее в сторону ружье, я повесил его на плечо. Достал нож, вывернул правую руку монашка за спину, приставил клинок к горлу и выпрямился, подняв его на ноги.

Он был ниже меня ростом и гораздо легче. Румяный, едва пробивающаяся рыжеватая бородка, веснушки на скулах. Ворот полурясы порвался, из разбитого носа текла кровь.

– Где Юна Гало? – спросил я.

Парень опять закашлялся, и я слегка ослабил хватку.

– Где ее держат?

– Кого? – просипел он, икая.

– Юна Гало, переговорщица из Меха–Корпа.

– Ра… разве она в Храме?

– Да, где–то здесь. Тебя как звать?

– Тим… Тимофей. – Он хлюпнул окровавленным носом и снова икнул.

– Я тебя не убью, если будешь отвечать на вопросы и делать что сказано. Переговорщицу привели сюда через подземелья. Куда ее дели потом?

– Я не знаю! – застонал он. – Я же просто…

– А ты попробуй сообразить! Она пленница, ее должны запереть. Но при том она важная особа, ее не кинут в обычную камеру. Посадят в такое место, из которого она не сбежит, но где тепло, есть стулья и можно нормально поговорить. Владыка наверняка захочет поболтать с ней… Ну, где она? Думай, Тимоха! Только так ты свою жизнь спасти можешь.

– В первой малой башне! – выкрикнул он. – Если Владыка беседовать с ней желает… Чтоб запереть, да не в камере… значит, в первой малой башне, наверху!

– Где эта башня? – спросил я. – Мы сейчас где?

– Мы под второй малой… Первая… она за коридором тем… Который вбок, дугой…

Я сильнее вывернул его руку, он застонал и умолк.

Значит, если парень не врет, Юна в башне, которая над входом в подземелье, откуда я только что вышел. Но там лестница наверх была перекрыта решеткой, потому–то я, покинув подвал, и свернул в этот коридор, а не стал подниматься дальше.

– Где–то вверху в ту башню из этой есть ход? – спросил я, опять ослабляя хватку.

– Да, арка с крыши идет, но по ней не пройти… – Он уже плакал, слезы и кровь из носа текли по рыжей бородке. – Там… жрецы… они стреляют чуть что и… – Монашек снова начал икать.

– Жрецы? – переспросил я, вспомнив про Луку Стидича. – Какие жрецы?

– Это… они стража Владыки…

– А другого хода туда нет? – Я направился к мраморной лестнице, подталкивая парня перед собой. Рассохшийся кривой паркет громко скрипел под ногами.

Этот дурак попытался покачать головой – и лезвие ножа надрезало кожу на горле. Тимофей ойкнул и закашлялся. Дойдя до лестницы, я посмотрел вверх, но увидел лишь широкую площадку между этажами.

– Сколько там жрецов, Тимоха?

– Два… два точно. Может, и три, не знаю… Я… Не убивай меня!

– Я же сказал: не убью, если все расскажешь. Где они сидят? Говори!

После того как, давясь рыданиями, он сообщил все, что знал, я еще спросил:

– А пол там такой же, как здесь?

Он ответил, что не знает этого. Надо было спешить, и я потащил монаха за лестницу. Тимофей решил, что там я собираюсь по–тихому прибить его – задергался, опять стал икать, и тогда, толкнув пленника вперед, я ударил его прикладом ружья по затылку. Как подкошенный, Тимофей рухнул на паркет у стены. Не было времени связывать его, да и смысла особого – если к тому моменту, как он очнется, я все еще буду в этой башне, значит, ничего не получилось и для меня это уже не будет иметь значения.

Я побежал вверх. Ружье монаха болталось на одном плече, карабин на другом. Если бы по Храму не стреляли люди топливных кланов, я бы наверняка столкнулся с монахами на лестнице или этажах, но сейчас почти все ушли на стены, охраняли ворота и двор – в башне было пусто.

Как выяснилось, «аркой» Тимофей назвал коридор, который выгнутой кверху дугой соединял вершины двух башен.

Весь третий этаж занимал квадратный зал со шторами на окнах и деревянными балками под куполом. Отсюда можно было попасть либо на мраморную лестницу, либо в коридор–арку, других выходов не было.

Я остановился сбоку от широкого проема без дверей. От него паркетный пол коридора полого уходил вверх. Стараясь не скрипеть, я прислушался, потом лег под стеной и очень осторожно выглянул.

Выше арку перегораживало нечто вроде прилавка или барной стойки, в ней была калитка, а с другой стороны дежурили двое. Не монахи – без бород и в свободных желтых одеждах. Лампочка над их головами озаряла коридор тусклым мерцающим светом. Интересно, у них на крыше ветряки или они течение реки както используют? Так или иначе, энергию монахи экономили. Либо приглушили свет в целях безопасности, чтобы по башне тяжелее было целиться из Цитадели.

Только поэтому жрецы и не заметили непрошеного гостя, хотя оба смотрели в мою сторону.

Я сел, прислонившись спиной к стене. Сердце быстро стучало в груди. Достал флягу, вырвал пробку, сделал большой глоток и заметил, что рука немного трясется. Глотнув еще раз, тихо сплюнул на пол.

Если Чак сумел забраться в тепловоз, то вот–вот уедет отсюда. Или внизу очнется Тимофей. Или кто–то зайдет в башню и поднимется по лестнице.

Я выплеснул самогон на паркет. Рама вокруг проема тоже была деревянной – полил и ее в нижней части. Положив пустую флягу, чиркнул зажигалкой.

Самогон на полу загорелся. Тихо шипя, синеватая лужица огня разбежалась по сухим доскам, языки пламени поползли вверх по раме. Я ковырнул ножом паркетину, у которой загорелся один конец, взял ее и на коленях отполз подальше. Вскочив, прыгнул к окну, закрытому шторой. Прислушался – сквозь потрескивание из коридора донеслось приглушенное:

– Гляди!

– Там что, огонь?

– Ну да, горит… Может, ядром зажигательным в ту башню попали?

– Да мы бы услышали…

Раздались шаги. Я нырнул под штору, залез на подоконник, сжимая паркетину, как факел.

И ткнул ею в плотную ткань.

Она загорелась. Прижавшись спиной к стеклу, я достал нож. От ткани пошел удушливый дым, дышать сразу стало тяжело.

– Паркет горит!.. И занавес! – крикнули совсем рядом.

Кто–то ответил потише:

– Да с чего он загорелся вдруг? Сорви его, пока на балки не перекинулось, потом пол туши!

Послышались быстрые шаги. Штору с треском рванули вниз, и я что было сил ударил горящей паркетиной по голове того, кто сорвал ее.

Сыпанули искры, деревяшка сломалась, жрец присел, вскинув руки. Я пнул его ногой в плечо. Он упал, брякнув о пол оружием, которое держал в руках, а я спрыгнул и врезал рукоятью ножа ему по лбу.

– Что там? – долетело из коридора. – Порфирий, что это стукнуло?

Оружие у него было необычное – вроде моего карабина, но ствол короче, а справа торчит длинный узкий магазин… Автомат! Первый автомат, который я вижу здесь!

Паркет у входа в коридор дымил и стрелял искрами, огонь взбирался по раме.

– Нормально! – глухо ответил я. – Тушу́ занавес!

На жреце были шаровары и нечто без пуговиц, похожее на длинную борцовскую куртку, но с карманами. Я перевернул его на живот, сдернул куртку, и, сняв свою вместе с черной полурясой, переоделся. Снова перекинул через голову ремешок карабина, бросил ружье Тимофея, схватил автомат, побежал к проходу…

И столкнулся с высунувшимся оттуда вторым жрецом.

Он заподозрил неладное, после чего у него было два пути: спрятаться за стойкой и целиться, ожидая, что в коридоре появится либо живой и здоровый напарник, либо кто–то другой, – или идти смотреть, что происходит.

Жрец выбрал второй вариант. Но он не стал просто выбегать в зал – опустился на одно колено в конце коридора и подался вперед, выставив автомат из–за угла. Именно в этот момент я появился там. Ствол жреца почти ткнулся мне в живот, я ударил коленом, мы оба выстрелили. Я попал ему в плечо, а пуля жреца впилась мне в левый бок.

Когда я отпрыгнул, сквозь зубы мыча от боли, жрец завалился на спину. Паркет горел все сильнее, полоса гудящего огня достигла верхней части рамы.

Я осторожно ощупал ребра. Пуля порвала куртку, рассекла кожу, рана сильно кровила, но кости и внутренности, похоже, целы. На боку ожог, будто утюгом раскаленным приложили. Я нагнулся за автоматом жреца, но понял, что так не смогу его поднять – упаду лбом в пол. Присел, медленно и глубоко вздыхая, взял оружие. От боли хотелось орать на весь Храм. Повесив автомат за спину рядом со вторым, я медленно пошел к прилавку. В ушах гудело.

С другой стороны оказался приставной столик, на нем в углублениях лежали пять гранат и подсумок с торчавшими из него магазинами для автомата. Я сунул гранаты за пояс, подсумок запихнул в широкий карман куртки и уже быстрее пошел вниз по коридору. Кровь текла по бедру, бок горел огнем, но заниматься раной не было времени.

В проходе впереди возник силуэт. Монах выстрелил и сразу отскочил назад. На ходу я вытащил гранату, вырвав зубами кольцо под ребристым набалдашником, бросил. В правой руке уже был автомат, кидал левой, и граната улетела недалеко – упав на пол, выкатилась в темный зал, куда вел коридор–арка.

Прежде чем она взорвалась, прозвучал второй выстрел, и в зале мелькнула вспышка. Пуля прошла мимо, а потом впереди полыхнуло куда ярче. Вслед за взрывом раздался крик.

Когда я вбежал в зал, Манихей лежал на боку, выл от боли, колотя кулаками по полу и дергая ногами. Не знаю, где он находился во время взрыва, но осколки изрешетили его лодыжки, превратив штанины в мокрые от крови лохмотья. Подскочив, я ногой отбросил далеко в сторону лежавший рядом с монахом наган и шагнул к приоткрытой двери, из которой в зал падала полоса света.

Но входить не стал – толкнул дверь стволом автомата, свободной рукой вытащив гранату.

Открылась небольшая комнатка: кровать, трюмо, потрепанный ковер на полу, окно с решеткой и масляной лампой на подоконнике. Лицом ко мне, подняв револьвер, стоял темноволосый человек среднего возраста, с бородкой и усиками, в богато расшитом коротком кафтане, шароварах и начищенных до блеска черных сапогах. Когда я сунулся внутрь, сбоку появилась Юна Гало – кажется, раньше она сидела на краю кровати. Девушка схватила с подоконника лампу и швырнула в незнакомца.

Тяжелая подставка ударила его в плечо, и лишь поэтому он не попал в меня. Человек качнулся, и пуля впилась в дверной косяк у моего виска.

Я бросился вперед, пока он не выстрелил во второй раз, ударил его в подбородок. В кулаке была граната, послужившая кастетом, так что удар, хоть и нанесенный левой рукой, получился неслабым. Юна прыгнула на незнакомца, повисла на нем, обхватив за шею, и вдруг вцепилась зубами в ухо.

Он выстрелил еще раз, но к тому времени я уже сжал руку с револьвером и отвел в сторону – пуля ушла в дверной проем. Коленом я ударил человека в живот, локтем по шее, и мы с Юной повалили его на ковер.

Раненый бок пронзила такая боль, что я едва устоял на ногах. Юна схватила револьвер, обеими руками направила на незнакомца, который сел на полу, и снизу вверх посмотрел на нас.

– Юна Гало, я хочу предостеречь вас от необдуманных поступков, – произнес он сухо, прижимая к уху ладонь. Между пальцами текла кровь.

– Вы можете предостерегать сколько угодно, но я сейчас пристрелю вас, как бешеного пса, Владыка! – выпалила она в ответ.

Не отводя ствол от сидящего на полу человека, я снял куртку жреца и попросил:

– Перевяжи.

Юна тихо ахнула, увидев пороховой ожог. Встала позади меня, обернула куртку вокруг моей поясницы и принялась завязывать на спине. Когда ткань коснулась раны, я зажмурился, но сразу заставил себя открыть глаза, чтобы не упускать из вида Владыку Геста.

– Это была ловушка, Разин, – произнесла Юна. Голос ее дрожал. – Они знают, как остановить некроз… Но они… Им надо…

– Попасть в некроз? – спросил я.

Владыка с интересом взглянул на меня. На ремне в украшенных золотой крошкой ножнах висел кинжал, но пленник не пытался достать его. Несмотря ни на что, лицо его оставалось удивительно спокойным.

Я продолжал:

– Вот почему именно сейчас всем так нужен человек, способный проходить через некроз. Чтобы вытащить из него то, при помощи чего с некрозом и можно бороться. Что это, Владыка? Склад химикалий, которые его выжгут? Бомба с напалмом?

– Откуда ты знаешь это слово? – сказал он.

– Какое, «бомба» или «напалм»? А ты́ откуда знаешь?

Гест встал, все еще держась за ухо. Юна завязала рукава куртки, и я скомандовал пленнику:

– Повернись.

Владыка отвернулся, сложил руки за спиной. С разодранной мочки все еще текла кровь.

– Юна, срежь пару лоскутов с покрывала, – велел я. – Что еще ты от него узнала?

Она вытащила кинжал Владыки из ножен и побежала к кровати.

– Он сказал, что некроз можно уничтожить какимто артефактом. Древним артефактом, созданным еще до Погибели. Он называется «излучатель». Микро… там что–то с волнами связанное…

– Микроволновый, – подсказал я и увидел, как спина Владыки напряглась.

– Да! Он спрятан где–то под землей, внутри холма. Гесту о нем сказал Лука Стидич, а откуда узнал он сам, неизвестно. Вроде Луке донесли его разведчики. Лука и посоветовал Гесту начать переговоры с Меха–Корпом…

– Я действительно хотел помочь вам, – заговорил Владыка. – А иначе просто не сообщил бы Тимерлану, что есть возможность бороться с некрозом.

– Но после ты передумал! – Девушка рванула надрезанное покрывало так, что едва не разодрала его пополам.

– Я ничем не обязан Корпорации, Юна. Это просто политика, у вас нет причин ненавидеть меня.

– Уже сегодня или завтра в Арзамасе все погибнут! Не мутанты, которых так не любит Орден, а обычные люди. Семьи, дети… Погибнут или станут облепленными плесенью истуканами! И ты решил отказать им в помощи из–за своей политики?

– Я бы хотел помочь. Но союз Ордена с Корпорацией окончательно настроит против нас топливные кланы. Это уже произошло, ты сама видишь.

– Нет, подожди, – остановил я девушку, которая уже направилась к Владыке с лоскутами ткани в руках. – Просто держи его на мушке, я сам.

Когда Юна встала рядом с Гестом, прижав ствол к его виску, я принялся связывать руки пленника за спиной.

– Что еще он сказал?

– Сказал, что не знал про некроз, накрывший холм, где спрятан излучатель, что про это Лука ему не сообщил. Что два дня назад, когда Лука уже выехал на встречу со мной, послал к холму за Серой Гарью своих людей во главе с Дюком Абеном. Они должны были поднять излучатель на поверхность и привезти в Храм. Но монахи увидели некроз и повернули назад. Сразу за мостом на них напали бандиты. Дюк с другими спасся, но его помощника бандиты взяли в плен. Наверное, его пытали и он рассказал про излучатель. И потом сведения попали к топливным кланам…

– Постой, – перебил я. – Серая Гарь? Мост? Холм? Пятно некроза?

– А что?.. – начала она и замолчала.

Мы уставились друг на друга.

– Хочешь сказать, это тот самый холм, с которого тогда спустился ты? – выдохнула Юна.

Я вспомнил комнату за стеклянной стеной, которую видел, когда меня вели по коридорам лаборатории доктора Губерта. Вспомнил полусферу с решеткой и вещество, похожее на большой кусок хозяйственного мыла, плавящееся в пластиковой кадушке с водой…

Микроволновый излучатель, уничтожающий некроз, сконструировали в лаборатории доктора Губерта?

В голове стало пусто – ни одной мысли. Как связаны Губерт, кольцо с человеком в шестерне, татуировка на шее девчонки, некроз, микроволновый излучатель в заброшенной лаборатории на холме и покойный Лука Стидич, чье лицо казалось мне знакомым?! Какой–то чертов клубок!

Я оттолкнул от себя Владыку и приставил ствол автомата к его затылку.

– Что еще говорил тебе Лука Стидич про излучатель?

– Егор, кажется, там идут, – прошептала Юна, поворачиваясь к двери. – Я слышу шаги.

– Что?! – повторил я, схватив Геста за волосы, и сильнее вдавил ствол ему в затылок. – Откуда узнали про излучатель разведчики твоего жреца, если холм накрыт некрозом?

– Лука ничего не говорил про некроз, – возразил Владыка. – Он сказал только, что артефакт спрятан в древнем подземелье, в холме у моста через сухое русло. Что туда очень трудно попасть, поэтому его никто не заберет, и Лука уверен, что артефакт не надо доставать заранее. Еще Лука предложил, что, когда переговоры с Храмом завершатся, он сам поднимет артефакт на поверхность и с ним отправится в Арзамас.

– Но потом ты стал подозревать, что жрец ведет свою игру? И поэтому, когда он уехал на встречу с Юной, послал к холму Дюка с отрядом?

– Да. Лука слишком настаивал на том, что в том месте артефакт в безопасности, говорил, что он пролежал там очень долго и до сих пор никто не нашел его… Но почему разведчики, найдя артефакт, сразу не доставили его сюда? Все это становилось слишком подозрительным. Пришлось…

Я перебил:

– Лука был уверен, что излучатель не найдут, потому что знал: холм под некрозом. Но если жрец знал про некроз, как он собирался достать излучатель сам… – Я запнулся.

Значит, Лука Стидич мог ходить по некрозу! И Владыка Гест не знал об этом! Что, если Лука, как и я, попал сюда из какой–то другой реальности, но только раньше?

Так где же я видел его лицо? Ведь это было совсем недавно… Почему тогда я не могу вспомнить?!

– Егор! – позвала Юна, встав справа от двери с револьвером на изготовку. – В коридоре кто–то есть.

Я развернул Владыку лицом к двери и приказал:

– Скажи им, чтоб не глупили.

Помедлив, он произнес громко:

– Это Владыка. Кто там? Отвечайте!

Некоторое время было тихо, лишь из глубины коридора доносились треск паркета и гудение огня, потом знакомый голос откликнулся:

– Владыка, это Никодим. Вы…

– Не входи, Никодим, – сказал Гест. – К моей голове приставлен ствол автомата. Их двое. Сейчас меня выведут наружу, спрячься, иначе они сразу выстрелят в тебя. Но не стреляй сам.

– Юна, назад, – велел я. – Возьми у меня второй автомат, иди следом, близко.

В зале пахло гарью. Когда я вытолкал Владыку наружу, в коридоре мелькнула голова жреца, чей голос я слышал, прячась за шторой. Он сразу отпрянул, а Гест прокричал:

– Беги за подмо…

Я ударил его стволом по темени. Ноги пленника подогнулись, он качнулся, но устоял.

– Юна, вниз.

Мы боком отошли к мраморной лестнице, такой же, как в соседней башне. Шагнув на верхнюю ступень, я повторил:

– Что еще Лука рассказывал про излучатель?

– Мы не враги, наемник, – произнес Владыка.

– Ага, я хорошо ощутил это, когда сидел в камере под Храмом. Отвечай.

– Мы не враги, ты нужен мне, чтобы достать излучатель, я – тебе, чтобы выжить. Я расскажу все, что знаю, если ты отпустишь меня.

– Смеешься? – удивился я. – Отпущу тебя?

– А зачем ты помогаешь Юне Гало? Кто она тебе? Насколько я понимаю, вы встретились случайно. И вам все равно не вырваться из Храма, даже прикрываясь мной. Снаружи люди кланов…

– Но внизу их нет, – перебил я.

Мы остановились возле решетки, перекрывавшей нижнюю часть лестницы, и я сказал Юне:

– Держи его на прицеле. Ну, Гест, будешь рассказывать?

Пока я доставал гранату, он покачал головой:

– Я расскажу тебе, что знаю, только если ты бросишь эту бессмысленную затею.

– Расскажешь, – подтвердил я, вставляя гранату между решеткой и дужкой висячего замка. – Про Луку и про все остальное… Не сейчас, а на своем тепловозе, когда мы будем ехать отсюда.

– И как ты собираешься заставить меня? Станешь пытать?

– Да. – Выдернув кольцо, я оскалился в лицо Владыке. – Если надо – стану. Юна – за лестницу, быстро!

Она побежала, опустив автомат. Я поднял свой и толкнул Геста в грудь.

– За лестницу, сказал!

Когда мы оказались в темном закутке, я повернул Владыку лицом к стене и прижал ствол к его пояснице.

– Может, для местных ты великий человек, но для меня самый обычный. Наплевать, Владыка ты или нет, я все равно выбью из тебя все, что хочу зна…

Громыхнуло, пол вздрогнул. Свистнули осколки, и на голову посыпалась штукатурка. Не успело эхо смолкнуть между лестничными пролетами, как сверху донесся топот.

Мы вынырнули из–за лестницы. Развороченная взрывом решетчатая дверь повисла на одной петле, и я втолкнул в проем Геста с Юной. Кое–как поставив дверь на место, достал вторую гранату.

– Юна, веди его вниз, я за вами.

Бок горел огнем, желтая куртка потемнела от крови. Топот сделался громче. Я просунул руку между прутьями, выдернул кольцо и швырнул гранату на лестницу.

Когда отпрыгнул от решетки, на площадке вверху показались люди в желтом и черном. Никодим выкрикнул: «Это тот южанин!» – и сразу выстрелил.

Я отпрянул за угол коридора. Прозвучал незнакомый голос:

– Владыка с ним? Где он, я не…

Грохнул взрыв.

Вскоре я догнал Юну. Она быстро шла позади Геста, уперев ствол автомата ему в шею.

– Хочешь уйти по рельсам, наемник? – осведомился Владыка, услышав мои шаги. – Имей в виду, эту дорогу уже могли найти разведчики кланов. Я как раз собирался усилить охрану туннелей.

Мы миновали этаж, где находился коридор с камерами, и поспешили дальше. Наверху снова затопали, но пока еще далеко – взрыв гранаты замедлил погоню.

– По рельсам ты собирался уехать из Храма вместе со мной, – сказал я, – добраться до холма и заставить меня принести тебе излучатель. На тепловозе можно доехать туда?

Владыка молчал.

Я припомнил железнодорожный мост неподалеку от того места и кивнул:

– Ну да, можно… Ладно, с тобой мы разберемся по дороге, Гест. Юна, веди его, а я буду смотреть, что впереди.

Лестница закончилась длинным коридором, и я первым подбежал к приоткрытой двери столярной мастерской в дальнем его конце. Заглянул – внутри никого. В чем дело, куда все подевались? Точильный круг на одном станке до сих пор вращался, в воздухе висела древесная пыль. Дверь на другой стороне была неплотно прикрыта.

Юна спешила по коридору, толкая перед собой Владыку, я распахнул перед ними дверь и приказал:

– Веди его дальше.

Вслед за Гестом она нырнула в мастерскую. На лестнице показались люди. Пригнувшись, я дал длинную очередь по ногам, один человек упал, другие бросились вверх по ступенькам. Раздались ответные выстрелы, я отпрыгнул в мастерскую и захлопнул дверь.

Задвинув засов, обернулся – Юна вела Владыку между станками. Когда я, перезаряжая автомат, направился следом, она позвала:

– Егор! Там что–то шумит. Будто… будто работает большой мотор.

– Мотор?! – Я бросился вперед. – Это Чак, он уезжает!

Когда мы ворвались в депо, там царила суматоха. По перрону бежали монахи в черных комбинезонах, на шпале боковой ветки, держась за окровавленную голову, стоял на коленях светловолосый мастер Алекс. Изза наковальни выглядывал кузнец, прижимая к плечу приклад крупнокалиберной винтовки с откинутыми сошками и внушительным оптическим прицелом.

Из трубы тепловоза валил дым, он медленно набирал ход, двигаясь к туннелю на другом конце депо.

– За ним! – Я схватил Юну за плечо, и тут Гест упал.

Он не поскользнулся и не споткнулся – намеренно повалился под ноги девушке. Зацепившись за него, она растянулась на бетонном полу и выпустила автомат, ремешок которого так и не перекинула через голову.

Я схватил ее за плечи. Дверь мастерской стояла нараспашку. Вторая дверь, ведущая на лестницу, сорвалась с петель и упала в клубах дыма – снаружи что–то взорвали, чтобы сломать ее.

Юна застонала, держась за колено, когда я попытался поставить ее на ноги. У меня в боку будто орудовали раскаленной кочергой, но я обхватил девушку и поднял. Тепловоз медленно набирал ход. Владыка Гест на спине отползал от нас.

Клонясь на левый бок, я похромал к рельсам. Юна откинула голову, глядя назад из–за моего плеча, ухватила висящий на боку автомат. Натянув ремешок, приподняла ствол и вдавила спусковой крючок.

Я не видел, попала она или нет в тех, кто выбегал из мастерской. От боли в боку кружилась голова, меня подташнивало, сердце выскакивало из груди.

Добежав по шпалам до подножки, то есть закрытого оградкой из арматуры железного прямоугольника, приваренного к задней части тепловоза, я забросил Юну на него.

Заглушив шум двигателя, стук колес и крики, громыхнула винтовка кузнеца, и тепловоз отозвался протяжным звоном, когда пуля ударила в борт. Ноги заплелись, я упал, повиснув на ограде, ударяясь коленями о шпалы. Юна сжала мои запястья и потянула. Тепловоз въехал в туннель.

Перевалившись через ограду, я рухнул на бок. Светлый круг удалялся, в нем виднелась часть депо с рельсами и распахнутая дверь столярной мастерской. Несколько человек в желтом бежали к Владыке Гесту, а он стоял на коленях, расправив плечи, глядел нам вслед.

– Как ты? Егор! – Юна склонилась надо мной.

Становилось все темнее. Лицо девушки плыло и качалось.

– Егор! Разин, ты меня слышишь?

Тепловоз сотряс удар, впереди лязгнуло.

– Егор!

Лицо Юны исчезло, растворилось в темноте. Зато на его месте возникло другое: морщинистое узкое лицо Луки Стидича. Оно смазалось, будто по рисунку провели ластиком, помолодело, морщины разгладились…

И наконец я вспомнил, где видел раньше этого человека.

Глава 21

Прижимая руку к повязке, я сел и огляделся. Сквозь закрытые железными ставнями окна свет почти не проникал, но под потолком горели две лампочки в аккуратных железных абажурах. Приглушенно стучали колеса, пол покачивался.

Как называется это место? Салон, вагон? Они приварили к платформе на колесах срезанный кузов автобуса… значит, скорее, салон. Я сидел на затянутой потертым бархатом лавке у стены. На откидном столике лежали окровавленные бинты, стояли несколько склянок из тех, что притащил Чак, прежде чем заняться моей раной, и мисочка с пахнущей дегтем мазью.

Куртка жреца валялась на лавке у другой стены, где висело большое мутное зеркало. Через весь салон шла ковровая дорожка – от закрытой железными шторками двери, ведущей на подножку, до второй, без шторок, за которой были машинный отсек и кабина.

Рядом с миской стоял треснувший стакан и лежала фляга. Я открыл ее, понюхал, налил полный стакан темно–красного вина и залпом выпил его. Когда запрокидывал голову, чтобы вылить остатки в рот, левый бок сильно заболел. Поставив стакан, я оглядел повязку, оттянул край… Так и есть, Чак заштопал рану суровой нитью.

Сколько времени прошло? Я смутно помнил, как меня тащили через салон, склонившегося надо мной карлика, глухие голоса, пульсирующий электрический свет. А еще – удар. Что это был за удар, когда мы только–только покинули депо?

Каждое движение левой руки причиняло боль в боку. Я не стал надевать порванную, пропитавшуюся кровью куртку. Сдвинув защелку на окошке возле лавки, приоткрыл ставню. Снаружи мелькали деревья, растущие на вершине невысокой насыпи, вдоль которой ехал тепловоз. За насыпью ползли развалины, ставшие уже привычными за эти дни. Моросил дождик, влага попала мне на лицо, я стряхнул ее ладонью. Закрыл и запер ставню.

Когда я пробирался по Храму, уже вечерело. Из депо мы укатили ночью, а сейчас, кажется, позднее утро… Значит, прошло часов восемь–десять. Долго же я валялся. Ладно, по крайней мере, хоть способен стоять на ногах и нормально соображать. Правда, боец из меня теперь никакой – рана болит, левой рукой толком двигать не могу, бегать тоже вряд ли получится.

Я наполнил стакан еще на треть, выпил и закрыл глаза, откинувшись на койке. Итак, Лука Стидич, я вспомнил, кто ты. Вспомнил молодого ассистента, помогавшего доктору Губерту во время эксперимента. Вот почему мне казалось, что я видел тебя совсем недавно, но при этом я все никак не мог понять, кто ты. Для меня ведь с тех пор прошло несколько дней… но ты постарел лет на тридцать.

Значит, все–таки будущее?

Нет, что–то не вяжется. Что–то очень–очень сильно не вяжется. За тридцать лет можно нанести ядерные удары по Москве, за это время могла высохнуть Ока, а мир мог измениться до того состояния, в каком я увидел его, когда спустился с холма. Все так, но…

Но почему люди не помнят прежних времен? А ведь они не помнят их и знают про ту эпоху лишь по немногим сохранившимся книгам. На катере монахов Чак сказал: умерли уже и дети тех, кто застал Погибель. То есть после нее прошло не тридцать и даже не пятьдесят лет – иначе остался бы жив хоть кто–то, кто помнил прежние времена. Но таких на Пустоши нет. Может, Лука все же не ассистент Губерта? Двойник? Да нет же, одно лицо, только постаревшее… А что, если Лука на самом деле внук того парня? Но тогда как объяснить те странные слова, которые жрец произнес перед смертью? Возникло впечатление, что он тоже вспомнил меня, вернее, вспомнил, что видел когда–то мое лицо.

Я помассировал грудь. Как ни крути, а сложить воедино мозаику не удается. Погибель была уже после эксперимента со мной. Пусть даже она случилась на следующий день, все равно: бывший ассистент, ныне покойный Лука Стидич, постарел за это время примерно на двадцать пять – тридцать лет, но этот мир, то есть «мир после Погибели», явно куда старше. Как объяснить этот парадокс?

Так может, вокруг все же виртуал, а Лука Стидич – лишь аватар молодого помощника доктора Губерта, отправленного сюда, чтобы связаться со мной? Но это противоречит его поведению! Почему он сразу недоверчиво отнесся ко мне, почему до самой смерти ничего не говорил? Какой–то ребус! И у меня все еще не хватает информации, чтобы разгадать его.

Тяжело поднявшись с койки, я пошел к двери машинного отсека, слева от которой к стене был прикручен железный шкафчик. Замок сломан, дверца покачивается с тихим скрипом. Внутри пусто. Похоже на оружейный шкаф, может, Чак его вскрыл и забрал все стволы? Или монахи не успели их туда положить?

Возле шкафа на крючке висели фартук в пятнах машинного масла и две полурясы. Кое–как натянув одну, я сдвинул в сторону овальную дверь, и рев двигателя ворвался в салон. Сквозняки гуляли по узкому железному переходнику, со всех сторон скрипел металл, под полом ритмично стучало. В стене справа было смотровое окно, затянутое мутным, в царапинах, плексигласом, за ним – тускло освещенный отсек. Там трясся кожух тягового генератора, висел на штангах короб редуктора, от него расходились провода. Внушительных размеров дизельный двигатель, весь в темных потеках масла, ревел, как самолетная турбина, наполняя переходник запахом солярки.

На другом конце переходника лесенка рядом с дверью вела к люку в потолке.. Я толкнул дверь и шагнул в просторную кабину.

Грязное, в дырах и трещинах лобовое стекло закрывали по углам квадратные листы железа, между краями их оставался светлый крест, только сквозь него и можно было смотреть наружу. Под окном был пульт с кнопками и рычагами, слева торчала изогнутая латунная трубка, увенчанная манометром, на циферблате которого прыгала вверх–вниз стрелка. Под ногами вместо пола была решетка, ниже вращалась ось колесной пары, мелькали шпалы.

Юна с карабином на коленях и Чак сидели на железных лавках у боковых стен кабины. В зубах у карлика торчала погасшая самокрутка, рядом на лавке лежали автомат и граната.

– А, наемник! – воскликнул Чак, с трудом перекричав шум двигателя. – Дверь закрой!

Я закрыл створку, и стало тише.

– Очухался, болезный? Как я тебе бок хорошо замотал, а? И мазь действует…

– Как ты, Егор? – спросила Юна, перекладывая карабин на лавку.

Я кивнул им и пересек кабину. Чак, выплюнув самокрутку в привинченную к стене консервную банку для окурков, залез на пульт, сел между стеклянными шкалами, поджав ноги, и возобновил прерванный моим появлением рассказ:

– Тогда я влез в ту трубу… Ну, воздуховод или еще что, в конце ее решетку снял, гляжу – точно, депо подо мной. Перебрался на кран–балку, потом на крышу тепловоза этого, ну и внутрь. Дизель фырчит, снаружи голоса громкие. Ясно, что к отбытию готовятся. А тут пусто. Обсмотрел все, разобрался и вас стал ждать. Но потом этот светлобородый сюда сунулся. Я его в дверях сразу ключом гаечным по башке приветил да наружу выбросил. Заперся и стал обороты в движке повышать. Ну и…

– Где мы? – прервал я его.

– Юго–восток Московии, человече. По туннелям недолго ехали.

– А что это был за удар?

– Какой?.. А! Возле депо своего монахи туннель воротами перекрыли. В стене там ниша, в ней охрана – ну, чтоб под Храм никто этим путем не забрался. От мы те ворота и сшибли, монахи и моргнуть не успели.

– А дальше?

– Дальше, я так смекаю, под озером проехали, а потом там было что–то вроде развилки, стрелка, то бишь. И мы на ней вправо свернули. Если б влево, думаю, поехали бы к тому месту, где монахи нас должны были поджидать, если бы с Почтарем все тогда по их плану пошло. Но стрелка, значит, в другую позицию была переведена, и мы на ней в другую сторону свернули. Да, и там же еще один пост монахов был, так они свой караул в строй поставили вдоль путей, салютовали нам! В туннелях, видать, связи нет, так они решили, что на дизеле сам Владыка едет. Ну вот, потом рельсы полого так вверх пошли, мы еще одни ворота вышибли, глухие совсем, тяжелые. И дальше, глядим – куча рельс вокруг! Домина большой, зал, лавки сломанные, мусор. Вынеслись оттуда – развалины кругом. Я тогда на крышу залез, огляделся и смекнул, что мы к переезду через Разлом прямиком катим. Больше–то некуда. Мне еще Юна рассказала, что в Храме случилось… Значит, Владыка хотел с тобой этим путем к излучателю ехать.

Домина с залом и рельсами?.. Я мысленно представил карту Москвы. Скорее всего, эта ветка выходила на поверхность у Павелецкого вокзала и шла на юго–восток. Юна сказала, что Гест отправлял отряд во главе с Дюком Абеном к холму. Скорее всего, монахи добирались туда по этому пути, используя переезд через Разлом. А что за ним? Рельсы сворачивают к тому мосту через высохшую Оку, по которому проходили мы с Юной? Но дальше, насколько помню, железнодорожных путей уже не было, на мосту они обрывались.

Я сел на лавку напротив Юны. Лицо девушки осунулось, под глазами залегли круги.

– Плохо выглядишь, – сказал я.

– Ты тоже, Разин, – откликнулась она. – Надо решить, что делать теперь.

Чак повернулся к нам, свесив с пульта ножки, привалился спиной к лобовому стеклу.

– Ветка почти доходит до холма, где лежит излучатель, – принялся я рассуждать вслух. – Но в том месте сейчас люди кланов. Единственное, что мы можем сделать: остановить тепловоз раньше, на другом берегу русла. Ночью я проберусь на холм. Спущусь туда, где стоит излучатель, подниму его и вместе с ним вернусь. За это время вам надо раздобыть машину… Не знаю, как. Может, какая–то осталась на том месте, где диверсанты, которые переоделись монахами, напали на кетчеров? С машиной вы ждете меня возле тепловоза, и мы едем к Арзамасу.

Чак покачал головой. Юна, поставив локти на колени, закрыла руками лицо.

– Некроз, наверное, уже накрыл пограничные кварталы города, – глухо сказала она. – Если ждать ночи, потом ехать… От Арзамаса ничего не останется. И отец…

– Да что там некроз! – перебил Чак. – Это и без того все бред сплошной! Человече, там, в салоне, зеркало висит, видел? Иди и глянь на себя. Ты ж на ногах еле стоишь. Рожа помятая, как… как моя портянка вон. Кривишься от боли. Рана у тебя не то чтобы очень уж страшная, но там же ожог еще! С такой раной лежать надо и чтоб бабы тебе жрачку в постель носили.

– Я не так плохо себя чувствую… – начал я, но Чак не слушал:

– Хотя главное и не это даже! Если вокруг холма того отряды кланов стоят – а они там стоят, раз уж топливные про излучатель прознали, – то как ты мимо проберешься? Там дозорные со всех сторон. И они нападения монахов ждут. Неизвестно ведь, как в Москве между Храмом и Цитаделью дело обернется, сомнут топливные оборону или нет. Раз кланы вынуждены людей своих вокруг холма держать, значит, у них в центре сейчас не так уж и много людей. Стало быть, монахи могут отбиться, и тогда Гест сразу пошлет всех, кого сможет, к этому холму. А это что значит? Что дозорные вокруг него настороже будут. Ну и как ты туда?.. Ты вон какой здоровенный, да еще и ранен. Это я бы пролезть сумел, да без толку, раз уж я в некроз войти не могу.

– Небоходы, – сказала Юна, привстав.

Карлик живо развернулся на пульте, я наклонился, заглядывая в крестообразную прореху между листами железа. Развалины закончились, по левую руку тянулся пустырь с одинокими постройками вдалеке, справа – поля люберецких кормильцев. Далеко в небе летели два дирижабля.

– Это могут быть те, которые небоходы послали в Арзамас? – спросил я.

– Не знаю, – покачала головой Юна. – Если так, то почему только два? На двух дирижаблях можно увезти совсем немного людей… Нам бы как–то позвать их! Сигнал подать по кодексу…

– Что еще за кодекс? – проворчал Чак.

– О нем знают немногие, только такие люди, как мой отец, я или Лука Стидич. Надо зажечь три костра так, чтобы они образовали правильный треугольник, встать рядом и подавать определенные сигналы – «опасность» или «нужна помощь». Если навигатор с дирижабля заметит костры, сразу возьмется за бинокль или подзорную трубу…

– Дирижабли далеко за Разломом летят, а мы только к нему подъезжаем. – Чак слез с пульта и повесил на плечо карабин. – И что–то не нравится мне там справа, чё это там такое катит через поля? Человече, а ну давай наверх вылезем, оглядимся.

* * *

Выхлопная труба изрыгала клубы дыма, ветер рвал их, и они темными клочьями пролетали над нашими головами.

– Это «тевтонцы»! – По пояс высунувшись из люка, Чак стукнул кулаком по ладони. – Четыре штуки! Откуда они здесь?

– В тепловозе нет бинокля? – спросил я.

Он покачал головой, глядя на машины, которые приближались к каналу по земляной дороге на краю широкого поля. Между берегами канала протянулся бревенчатый мост без ограды, рядом медленно вращалось колесо водяной мельницы.

Я отодвинулся от люка, упираясь ладонями в железо. Свистел ветер, тепловоз приближался к Разлому. Далеко в стороне виднелась переправа, которую мы пересекли, направляясь к Балашихе, но сейчас нам предстояло проехать по решетчатой конструкции с тремя полукруглыми пролетами опорных ферм.

– Гест их послал, точно. – Чак уселся на краю люка. – Раз они уже сюда доехали, значит, монахи ночью нападение кланов отбили.

Машины одна за другой преодолели мост. Дальше дорога, огибая поле, сворачивала под прямым углом и впереди пересекала невысокую насыпь, по которой тянулись рельсы. Между перекрестком и Разломом было с полкилометра, не больше.

– Увеличь скорость, – сказал я. – Мы должны проехать то место, прежде чем эти тачки там окажутся.

– Не могу я сильнее гнать, движок в разнос пойдет.

Я толкнул его в плечо.

– Увеличь насколько сможешь! Посмотри на этот мост – «тевтонцы» по нему не проедут. Там же балки сплошные и дыры между ними, только по рельсам можно. Надо проскользнуть перед машинами. Они свернут за нами, но ехать дальше им придется по траве вдоль этой насыпи. Мне отсюда по ним легче стрелять будет, чем им вверх. А как въедем на мост – всё, считай, мы от них оторвались. Давай!

Он полез вниз, и я крикнул:

– И принеси мне еще патроны! Все, что есть!

Я сел посреди крыши, широко расставив согнутые в коленях ноги, лицом к «тевтонцам». Поднял автомат. Монахи уже сворачивали на ту часть дороги, которая шла прямиком к насыпи и взбиралась по ее склону. Между шпалами там лежал щебень, с другой стороны дорога продолжалась – спускаясь с насыпи, уходила в глубь пустыря. «Тевтонцы» ехали быстрее тепловоза, но мы были ближе к перекрестку.

Железная крыша дрожала и дергалась подо мной. Я попытался лечь, и бок прострелила боль. На глазах выступили слезы; смахнув их рукавом, я осторожно выпрямил ноги. Растянулся на животе поперек крыши, уперся в нее локтями и приставил приклад к плечу.

Уже видны были бородатые лица пассажиров в «тевтонцах». Вдруг я понял, что на первой машине стоит пулемет. На багажнике высилась тренога, над нею торчал ствольный блок, за гашеткой ссутулился пристегнутый ремнями монах. Надо же – натуральный многоствольный «гатлинг»!

Машины приближались быстро, и стало ясно, что к перекрестку они успеют раньше нас. Я попробовал прицелиться, но ствол все время дергался и уходил в сторону. Монах, сидящий рядом с водителем первой тачки, вскинул руку, и ствольный блок «гатлинга» над его головой завращался. Пулеметчик отклонился назад, поворачиваясь, оружие обратилось к тепловозу. Из стволов ударили короткие языки пламени, дробный грохот донесся сквозь стук колес и гудение, но тут тепловоз ускорил ход. Крыша подо мной сильно дернулась, локти поехали по ней, и палец сам собой вдавил спусковой крючок. Очередь ушла далеко в сторону от машины, я сразу прекратил стрелять. Пули «гатлинга» полоснули по борту, со звоном ударяя в железо, а потом тепловоз пронесся мимо перекрестка.

Я забросил автомат за спину и на четвереньках пополз к люку. Два «тевтонца» перелетели через насыпь и только тогда повернули, один сразу понесся вдоль нее. Водитель головной машины попытался ехать прямо по рельсам, но быстро отказался от этой мысли и скатился на траву. Земля там была неровная, я видел, как трясет тачки. Все они немного снизили скорость и ехали позади тепловоза, не отставая, но и не догоняя его.

Пулемет опять стал плеваться языками огня, пули ударили в подножку, щелкнули по ограде, по двери в салон. Монах отклонился назад, задирая стволы. Я улегся на крыше, но теперь не стал упираться в нее локтями – пристроил автомат на скате, слегка подняв приклад, и вдавил спусковой крючок.

Очередь прошла наискось, взрыла землю перед «тевтонцем». Я качнул приклад вниз. Пули продырявили капот, разорвали одежду на плече монаха, сидящего рядом с водителем, и врезались в треногу под пулеметом, высекая искры.

А потом автомат смолк – у меня кончились патроны.

Но и «гатлинг» замолчал, когда пулеметчик обвис на ремнях.

Я обернулся. Из люка по пояс высунулась Юна с магазинами в руках. От машин сквозь свист ветра донеслись несколько одиночных выстрелов, и тепловоз вылетел на мост через Разлом.

Сразу изменились все звуки: гудение дизеля стало выше, стук колес – более звонким и частым, свист ветра – пронзительнее, теперь он тонко зудел в ушах. С двух сторон открылся глубокий темный провал, от высоты захватило дух. За мостом, на другом краю Разлома, рельсы изгибались, исчезая за холмом с рощицей на вершине. Я подполз к Юне, так и не рискнувшей выбраться из люка, схватил ее за шею и притянул к себе, краем глаза заметив татуировку над воротником. Пальцы, скользнув по этому месту, нащупали под кожей твердый бугорок. Это что еще такое? Будто что–то вшито под кожу, размером с горошину, но не круглое, скорее продолговатое… Ладно, сейчас не до того.

Я прокричал ей в ухо:

– Спустись и скажи ему, чтобы не тормозил!

– Но они не смогут проехать здесь! – крикнула она в ответ.

– Могут перебежать! Залезут на этот холм и станут стрелять по нам сверху, если мы будем медленно объезжать его!

– Чак говорит – мотор может не выдержать!

– Все равно, он должен затормозить, только отъехав от холма! Не раньше!

Она кивнула, отдала мне магазины и полезла обратно. Я начал перезаряжать автомат, но Юна снова высунулась и положила узкую прохладную ладонь на мою щеку.

– Егор, тебе совсем плохо, – сказала она, заглядывая мне в глаза. – Ты бледный и дрожишь. Спустись в салон.

– Кто–то должен оставаться здесь, пока не проедем холм, – возразил я. – Скоро спущусь, иди.

Она исчезла в люке. Тепловоз качнулся, съезжая с моста. На этой стороне насыпи не было, рельсы шли прямо по земле. Я перезарядил автомат, бросив в люк пустой магазин. Рана пульсировала болью, боль продирала до самого плеча, левая рука едва двигалась. Привстав, я кинул взгляд назад. «Тевтонцы» остановились перед Разломом, монахи бежали по мосту, прыгали по шпалам, один, поскользнувшись, по пояс провалился между балками.

Далеко позади них, за полями, ехали машины. Много машин, отсюда я не мог посчитать их. Это кто – монахи, движущиеся за передовым отрядом «тевтонцев»? Или люди топливных кланов?

Тепловоз катил по рельсам, огибая холм. Стучали колеса, гудел ветер. Я направил ствол на вершину холма, хотя среди деревьев никого не было видно.

За холмом открылся полустанок: грузовой перрон, где еще стоял ржавый кар с оплавленными колесами и нелепо задранной погрузочной вилкой, приземистое кирпичное здание склада, цилиндрическая башенка из темного металла на пятиметровой треноге. От башенки к земле тянулся конвейер, а со стороны рельс в ней была круглая дыра, от которой шел длинный жестяной желоб. Что–то они таким способом грузили в вагоны – то ли песок, то ли щебень.

На башне стоял человек и целился в тепловоз из ружья.

Еще несколько тащили толстое бревно по краю перрона.

Пригнувшись, чтобы желоб не ударил по голове, я полоснул очередью по башенке – человек отпрыгнул, так и не выстрелив. Люди впереди сбросили бревно на рельсы и побежали прочь от них. Двигатель зарычал, и тепловоз поехал быстрее. Я понял, что сейчас произойдет, привстал, чтобы прыгнуть в люк, но тут передняя колесная пара врезалась в бревно.

Тепловоз содрогнулся, будто на полном ходу пробил бетонную стену. Меня швырнуло вперед. Перелетев через люк и проехавшись грудью по железу, я едва не врезался головой в трубу. Тепловоз сильно качнуло, ноги потащило в сторону, они соскользнули с покатой крыши кабины, и я повис, держась за трубу. От боли в боку все потемнело перед глазами. Пальцы разжались. В последний момент оттолкнувшись коленями от кабины, чтобы не попасть под колеса, я полетел вниз.

Хорошо, что там была трава, она немного смягчила падение. Ощущение в боку возникло примерно такое же, как в тот момент, когда жрец прострелил его: будто к телу приставили зубило и с размаху ударили по нему молотком. Я закричал, катясь по траве, ткнулся в нее лицом и до крови прикусил губу. Прижав руку к ране, уперся другой в землю, встал на колени.

Стук колес, поначалу оглушительный, быстро стихал. Я не видел тепловоз, так как стоял спиной к рельсам. Зато видел нескольких вооруженных людей, бежавших ко мне. Бородатое лицо одного казалось смутно знакомым… Ну да, оно мелькало в поселке нефтяников, по другую сторону расширяющейся полосы некроза. Это один их тех, кто преследовал Юну Гало, переодевшись монахом.

– Не трогать его! – крикнул бородач.

Люди остановились, подняв оружие. Бородач сказал:

– Кажется, тот самый южанин.

– Да, это он, – подтвердили из толпы.

Все расступились, и ко мне шагнул узкоглазый мужчина в темно–синем френче и брюках с лампасами. Худое лицо, как у многих азиатов, казалось воплощением невозмутимости.

– Это он, – повторил Сельга Инес, старшина Южного братства. – Тащите его в мой самоход, выезжаем немедленно.

Глава 22

Узкий темно–синий френч пошел складками на спине, когда Сельга Инес обернулся на сиденье впереди.

– Я не знаю, кто ты, южанин, – равнодушно заговорил он, – не знаю, откуда ты взялся, какое отношение имеешь к Меха–Корпу и Храму. Я знаю одно: Рост видел, как ты ходишь по некрозу. Поэтому сейчас ты сделаешь то, что мне нужно. А потом я узнаю про тебя все, что захочу.

Мы ехали мимо свалки, где ютился поселок Серая Гарь. В полном соответствии со своим названием он горел – над мусорными холмами поднимались столбы дыма. Насколько я мог понять, машина Южного братства значительно опередила тепловоз. Ведь Чак вскоре после того, как я упал с крыши, наверняка вынужден был замедлить скорость, а иначе движок бы просто взорвался. Мы же, покинув полустанок, помчались по прямой через поля и пустыри.

Самоходом Инес назвал автобус со срезанной верхней частью. У меня даже мелькнула мысль: уж не его ли кузов пошел на тепловоз Владыки Геста? Но нет, эта машина была явно поменьше. Кузов спилили на уровне нижнего края окон, к борту прикрепили прямоугольные железные щиты, на них наварили раму, закрытую досками и листами жести. В прорехах между ними виднелось серое небо.

За водителем сидел бородатый Рост с моим автоматом на плече и карабином в руках, потом Инес, я и еще двое бойцов. С другой стороны вместо сидений в полуметре от борта тянулась длинная лавка. Трем расположившимся на ней стрелкам будет удобно вести огонь из бойниц между щитами, если кто–то нападет на самоход справа.

Сельга Инес продолжал:

– После того как достанешь мне излучатель, я узнаю о тебе все. Это можно сделать разными способами. В твоих интересах дружить со мной и делать, что сказано.

Он отвернулся и больше не поворачивался до конца поездки. Свалка осталась позади, мы приближались к железнодорожному мосту через сухое русло Оки. Водитель притормозил, когда из густой травы между рельсами и дорогой поднялись три человека. Один махнул ружьем, водитель в ответ поднял руку, а потом снова нажал газ.

Значит, перед мостом засада. Да и на свалке вокруг Серой Гари тоже наверняка есть люди топливных кланов, и когда Чак с Юной, последовав моему совету, остановят тепловоз и выйдут, чтобы найти машину, их либо сразу пристрелят, либо захватят в плен.

Проехав по рельсам, машина свернула на мост и затряслась на гнилых шпалах. Заскрипела подвеска.

За мостом водитель снова повернул, огибая рощу, а потом взгляду открылся холм. Тот самый, с которого совсем недавно началось мое путешествие. Только тогда тут было пустынно и тихо, а теперь вокруг холма стояли палатки и машины. К серому небу поднимался дым костров.

* * *

В просторной палатке за столом сидел пожилой седовласый человек в порванном белом халате. Пинцетом он копался в широком браслете, который лежал на столе перед ним. В глазу старика был пластмассовый цилиндр с линзой – окуляр вроде тех, какими пользуются часовщики.

Сельга Инес не собирался терять время. Как только мы проехали за круг машин и вышли из самохода, меня отвели в палатку, где лекарь осмотрел бок, смазал его и сменил повязку. Шов при падении с тепловоза разошелся, лекарь срезал нить, заново зашил рану и сунул мне под нос склянку с неприятно пахнущей мутной жидкостью. Когда я отказался пить, стоящий за спиной Рост ткнул меня между лопатками стволом автомата.

– Хлебай, наемник, – приказал он. – Бок меньше болеть будет.

Я выпил микстуру, и спустя несколько минут, когда Рост ввел меня во вторую палатку, боль в боку почти прошла. Хотя голова еще слегка кружилась и шумело в ушах.

Кроме старика в халате, в палатке были Сельга Инес и двое бойцов.

– Сядь, – велел старшина, кивая на ту часть стола, где стояли миска с ломтями мяса, бутылка и стакан. – Если хочешь есть – ешь, но быстро. Амазин, что у тебя?

– Почти закончил, – дребезжащим голосом ответил старик. Пинцетом он поднял со стола крошечный конденсатор и вставил в браслет. – Я не могу паять, приходится прикручивать эти проволочки…

– Главное, чтобы не сработал раньше времени, – сказал Инес.

– Да, да, не отвлекайте! – Старик опять склонился над браслетом.

Я замер, не донеся до рта ломоть мяса.

Раньше времени?

Браслет?

Нет, это не браслет – слишком широкий. К тому же на нем петли и замочек… Что–то похожее было в Казахстане, там подобные штуки начинали пронзительно пищать, если заключенный подходил к периметру лагеря для военнопленных возле нашей авиабазы. Комендант базы рассказывал, что легче потратиться на следящее устройство с зарядом внутри, чем содержать подразделение охраны и ставить вышки с забором вокруг лагеря.

Я прожевал мясо, запил кислым пивом из бутылки и поинтересовался:

– Что значит «раньше времени»?

– Разряд сработает через сорок минут после того, как замок защелкнется на твоей шее. За десять минут до взрыва… – Сельга Инес осекся, присел на край стола, глядя на меня. – Ты знаешь, что такое «минуты», наемник? Знаешь о принципе деления времени?

Я непонимающе посмотрел на него, потом сообразил: часов тут почти нет, и обычные крестьяне, наемники или бандиты вроде кетчеров могут вообще не знать привычные мне меры времени, для них существует только «сейчас», «потом», «скоро», «нескоро», «на восходе», «солнце в зените»… Лишь старшины, главы кланов, местные ученые, мастера–ремесленники оперируют привычными мне секундами, минутами и часами.

– Не знаю, – сказал я. – Ты о чем, что еще за принцип?

– Ты услышишь писк, – произнес Сельга, помолчав. – Вскоре после этого…

– Пищать будет все чаще и чаще, – подхватил старик, захлопывая крышку на внешней стороне ошейника и беря в руки крошечную отвертку. – Потом писк станет постоянным. Когда это произойдет, через минуту… то есть очень скоро ошейник – пфухх! – Он взмахнул руками. – Вместе с вашей головой, юноша, непременно вместе с вашей головой. Поэтому, если услышите писк, сразу бегите сюда, ко мне – только я смогу обновить таймер.

– Обновить таймер? – переспросил я.

– Запустить отсчет заново.

– Если не успеешь вернуться – станешь покойником, – подвел итог старшина. – Амазин, готово? Держите его.

Сделав вид, что все еще ничего не понимаю, я с рычанием вскочил, опрокинув стул. Сильные руки схватили меня за плечи, Рост ткнул стволом в затылок.

– Не шевелись! Голову назад отклони! Назад!

Меня схватили за подбородок и дернули.

– Какого мутанта?!.. – прохрипел я, изображая тупого наемника. – Зачем это?!

Сельга Инес встал передо мной.

– Принеси мне излучатель.

– Какой излучатель?!

– Прибор, который может уничтожать некроз. Он похож на железную полусферу с круглой решеткой.

– И где мне искать твою полусферу?!

Сельга отступил, и ко мне с ошейником в руках подошел Амазин.

– Точно мы не знаем, – сказал старшина. – Где–то на холме есть вход в подземелье. Очень старое подземелье, оставшееся со времен Погибели. Там лежит излучатель.

– А если его там нет? Или эта штука запищит?

– Вернетесь ко мне, и я, так сказать, переведу стрелки еще немного вперед, – сказал старик. – Но если не успеете, последует небольшой симпатичный взрыв, который превратит вашу шею и голову в кашу. Это было бы очень, очень неприятно, ведь я так рассчитываю еще поработать с вами… Ваш организм, наверное, поразителен – нечувствительность к некрозу! Вы уж постарайтесь сделать все быстро и остаться в живых, нам с вами многое предстоит, мне не терпится поставить опыты с внедрением электродов в головной мозг и…

– Заткнитесь, Амазин, – бросил Сельга Инес.

Старик умолк. Замок клацнул, когда ошейник, будто капкан, захлопнулся на моей шее. Внутри него тихо щелкнуло.

Глава 23

– О твалите, падлы, – угрюмо сказал я, скинул рюкзак с плеча и сел на землю у входа в командирскую палатку, исподлобья глядя на обступивших меня людей.

– Встать! – Рост пнул меня мыском сапога в спину.

– Не пойду! Вы вообще видали, что некроз со зверьем творит? Если на меня там панцирник бросится, как его завалить?

Амазин своим дребезжащим голосом напомнил про уходящее время, но я лишь помотал головой в ответ:

– В некроз без ствола идти – точно сдохну там. Так лучше уж здесь. Взрывом быстро башку мне срубит, а так меня мутафаги терзать станут. Ползуна вам в зад – не пойду!

Я продолжал играть роль тупоумного громилы, говорил глухо и отрывисто, сбиваясь и коверкая слова. Рост уже собрался ударить меня прикладом, но Инес отрицательно качнул головой.

Сложив руки на груди, он задумчиво разглядывал меня. К палатке подбежал боец с биноклем и крикнул:

– Они едут!

Инес поспешил за ним. Я сидел на прежнем месте, Рост, Амазин и два бойца стояли вокруг. Вернувшись, старшина сказал:

– Хорошо, наемник, тебе дадут карабин и нож. Десять патронов. С холма спустишься здесь же, через эту дыру, – он кивнул на прореху в ограде вокруг пологой вершины. – Дайте ему оружие.

Один из бойцов снял карабин с плеча и достал из подсумка патроны. Рост забрал их, пересчитал, разрядил оружие и сунул мне.

– Зарядишь, когда наверху будешь, – проворчал он. – Учти, южанин: вокруг холма наши люди стоят. Тебе деваться некуда, понял?

Я взял карабин, повесил на пояс протянутый бойцом нож, патроны положил в карманы и, подхватив рюкзак, зашагал по склону, не оглядываясь.

– И вы бы поторопились, юноша! – напутствовал меня Амазин. – У вас минут тридцать осталось… А, вы же не понимаете этого. Короче говоря, мало у вас времени!

У дыры в бетонной ограде я оглянулся. Поправил лямки рюкзака и проверил, хорошо ли держится на поясе карбидный фонарь. Сельга Инес, Амазин, Рост и двое бойцов стояли у подножия холма, наблюдая за мной. Возле командирской палатки горел костер, между машинами прохаживались бойцы топливных кланов. Одна машина привлекала внимание необычным видом – вроде мотоцикла, но слишком уж большая и с двумя железными бочками, горизонтально приваренными по бокам и похожими на самолетные турбины. Под бочками были небольшие колеса, как под обычной мотоциклетной коляской.

Сельга Инес молча показал на вершину холма. Я отвернулся и шагнул в дыру.

За оградой зарядил карабин и огляделся. Странное ощущение. Будто из дня попал в поздний вечер – все изменилось, глуше стали звуки, свет померк и сделался тусклым, холодным.

Количество влажной буро–зеленой плесени увеличилось, теперь она покрывала стволы деревьев, землю, даже некоторые кусты. Не было времени осматриваться и прислушиваться – я сразу зашагал в сторону оврага, через который выбрался из лаборатории.

Где сейчас Юна и Чак, что с ними? Или в плену, или убиты… А некроз захватывает кварталы Арзамаса, по улицам ползет ртутный туман, окутывает дома, люди стекаются к центру города, понимая, что деться им оттуда некуда. Если дирижабли небоходов полетели именно туда, то, когда они попытаются спасти хоть кого–нибудь и спустят веревочные лестницы, внизу начнется потасовка, поднимется стрельба… И я теперь никак не могу повлиять на события.

Край ошейника тер подбородок, мне казалось, что изнутри доносится едва слышное тиканье, но, скорее всего, это тикало мое разыгравшееся воображение.

А вот шелест, раздавшийся между деревьев, был реальным. Он сопровождался треском, донесшимся будто из–под слоя ваты, и утробным фырканьем. Не замедляя шага, я поднял карабин. Слева в глубине рощи ковылял, дергаясь и качая головой, панцирный волк. Я не сразу понял, что это за зверь, – весь он был залеплен некрозом, будто жирным слизистым воском, слюнные нити свешивались с морды и брюха.

На ходу я поднял карабин и прицелился. Мутафаг двигался, как сломавшаяся заводная кукла. Качаясь, он прошел мимо, так и не заметив меня.

Уже возле барака, услышав шелест и глухой кашель в кустах неподалеку, я побежал.

Барак тоже изменился: некроз взобрался по стенам, облепил крышу, отчего постройка напоминала затянутую мхом каменную глыбу, сотни лет пролежавшую в лесу.

Время уходило, медлить было нельзя. Я спрыгнул в овраг – сюда плесень еще не забралась, – раздвинул стебли лозы, закрывавшие дыру в земле, скользнул вниз и повис над темным тихим залом.

Под потолком тянулся ряд разбитых окон. От трупа убитого мной панцирника шел сладковатый дух тления. Я немного сполз по лозе и стал раскачиваться, чтобы ухватиться за подоконник ближнего окна.

С пятой попытки, когда лоза уже начала трещать и потихоньку вытягиваться, это удалось. Оказавшись в комнате, я скинул рюкзак, снял с пояса фонарь, похожий на железный кофейник с ручкой и раструбом вместо носика. Сдвинув рычаг, щелкнул воспламенителем – внутри зашипело, затрещало, и вспыхнувшая в раструбе струя ацетилена озарила помещение.

Кажется, именно за окном этой комнаты мелькали тогда силуэты доктора Губерта и его ассистентов.

Хрустя осколками стекла, я прошел мимо рассохшейся мебели к двери, за которой открылась ведущая вниз лестница.

По ней я попал в коридор позади завала камней, преградившего мне путь после драки с панцирником. Подняв фонарь над головой, быстро зашагал дальше, пытаясь сообразить, куда надо свернуть, чтобы очутиться в комнате, где на круглом столе стояла полусфера, а под стеной плавилось нечто, похожее на здоровенный кусок мыла.

Обезболивающая микстура все еще действовала, бок почти не болел, но навалилась усталость, хотелось спать, глаза слипались и путались мысли. Потрогав ошейник, я нащупал края крышки, закрывающей отсек внутри. Сколько времени прошло с тех пор, как старик защелкнул эту штуку на моей шее? Минут двадцать, не меньше.

Луч фонаря озарил дверь в конце коридора. Приоткрытую. Подойдя ближе, я оглядел замок.

И отпрянул, подняв карабин. Этот замок недавно вскрывали: металл вокруг потускнел от времени, но возле скважины были свежие царапины.

Кто–то побывал в лаборатории – может, перед тем как я возник посреди зала, а может, после того как выбрался наружу через трещину в потолке и спустился с холма.

Возможно, этот кто–то до сих пор здесь?

Очень осторожно я приоткрыл дверь, выставив вперед карабин, оглядел коридор за ней.

Ошейник пискнул.

Потом опять.

И опять.

Шагнув в коридор, я повел фонарем из стороны в сторону. Луч скользнул по стенам с рядом дверей, по полу. Там лежал скелет, и я медленно подошел к нему. Такое впечатление, что человек упал на спину и тело оставалось в этой позе годы, десятилетия, возможно, века, пока не истлели одежда, мясо, сухожилия, всё, кроме костей. Рядом в полу начиналась широкая темная трещина, зигзагом уходившая в глубь коридора. Я поднял фонарь выше.

Двери шли по правой стене, а слева было прямоугольное отверстие от пола и почти до потолка. Внизу из рамы торчали остатки стекла.

Когда я направил луч в помещение за стеной, браслет запищал чаще, где–то раз в три секунды. Хотелось пить, голова соображала слабо – лекарство, избавившее меня от боли, притупило восприятие.

Я провел ладонью по лицу, подергал себя за ухо, хлопнул по щеке и шагнул в помещение за стеной.

В центре стоял круглый стол, на нем лежала полусфера с решеткой в верхней части.

И это была не та полусфера, которую я видел несколько дней назад сквозь стеклянную стену, когда охранники вели меня в зал, где должен был состояться эксперимент.

Не сводя с нее глаз, я обошел стол. Сомнений не оставалось: там лежал другой прибор. Дело даже не в том, что металл более тусклый – эта штука больше размером, да и очертания какие–то угловатые.

Поставив фонарь рядом, я склонился над прибором и провел пальцем по неаккуратной, в потеках, пайке на шве. На боку полусферы был пульт с выпуклыми кнопками, пара датчиков и светодиоды. Криво прикрученная крышка, по углам головки винтов. От чего питается прибор? Про́вода с вилкой не видно… Какие–нибудь аккумуляторные батареи там?

Писк стал более частым, теперь он звучал с периодичностью в секунду. Пора выбираться. Бросив на стол рюкзак, я откинул клапан и поднял излучатель – килограммов семь, не больше.

И положил его обратно на стол.

Что я делаю? Если сейчас принести эту штуку Сельге Инесу – что будет дальше? Юне Гало и Чаку конец, как и Арзамасу, и всему Меха–Корпу. Вряд ли я когда–нибудь увижу Тимерлана Гало, даже если небоходы спасут его. В Балашихе мы видели рабов – и мне предстоит стать одним из них, пусть даже привилегированным. Старшина Южного братства – человек жесткий и безжалостный, это видно сразу. С чего бы остальным топливным королям отличаться от него? А раз так – что меня ждет? Если у них будет излучатель, то способный ходить по некрозу человек станет не так уж и нужен. Значит, меня ждут опыты этого Амазина и в конце концов смерть.

Ошейник пищал все чаще. Несмотря на смертельную опасность ситуации, глаза слипались, я то и дело зевал. Похлопав себя по щекам, прошелся по комнате. На стене возле приземистого лабораторного шкафа висело зеркало с отбитым углом, и я заглянул в него. Свет в эту часть комнаты почти не попадал – в зеркале появился смутный силуэт с бледным овалом лица.

Зеркало. Ошейник.

Ведь там не может быть никакой хитрой электроники, правильно? Какая–нибудь примитивная схема, в которой не разберется простой наемник–южанин… зато разберется Егор Разин.

Я стал вытаскивать ящики из шкафа, но не нашел в них ничего полезного, кроме скрепок, клочков желтой бумаги и сломанного скальпеля.

Мысли путались. Писк слился в один протяжный звук. Встав перед столом с излучателем, я развел руки в стороны, зажмурился и сильно ударил себя по щекам.

Немного заболел бок. Вот так! Я потер уши, пощипал мочки. Еще раз дал себе звонкую пощечину.

Зеркало. Ошейник.

Схватив фонарь, я шагнул к зеркалу и направил луч в него. Лицо, выхваченное из темноты отраженным светом, казалось уродливой маской с глубоко запавшими темными глазницами и черной трещиной рта. Задрав подбородок, я искоса оглядел ошейник. Вот она, едва заметная щель, очерчивающая крышку в том месте, где сходятся концы металлического браслета. Над крышкой крошечная дырочка – скважина замка. Ключ для него, наверное, размером со спичку, потому–то я и не разглядел его в руках Амазина.

Ногтем указательного пальца я попытался подцепить крышку, но сразу отдернул руку.

Нет, не так. Надо иначе.

Ошейник протяжно звенел на одной ноте, и звон этот тонким сверлом ввинчивался в мозг. Сколько еще осталось – десять минут, меньше? Схватив карабин со стола, я выскочил в коридор.

Бок болел сильнее, но в голове немного прояснилось.

И кое–какая идея появилась там.

* * *

Четыре ствола уставились на меня, когда я сбежал с холма и выкрикнул, тяжело дыша:

– Нашел его! Но эта штука сейчас взорвется!

На траве был расстелен кусок брезента, где лежали инструменты. Сидящий рядом Амазин вскочил и вопросительно посмотрел на Сельгу Инеса.

Расстегнув френч, старшина откинул полу и вытащил из кобуры небольшой «люгер». Ствол уперся мне в висок, и я застыл, выпустив из рук карбидный фонарь. С отверткой и пинцетом в руках старик подступил ко мне, бормоча:

– Поднимите подбородок, юноша. Выше, выше…

Рост, сняв с моего плеча карабин, встал рядом.

– Ты видел излучатель? – спросил Инес.

– Да, – сипло прошептал я, но сквозь пронзительный звон ошейника он не расслышал и сильнее надавил стволом.

– Да! – повторил я. – Там, внизу… не знаю, коридоры какие–то, темно, шкелеты лежат. Комната, в ней шкаф железный, запертый, в дверце решетка. И внутри эта сфера твоя. То есть не сфера, а такая… как половина…

– Полусфера, – сказал Инес.

– Да, да… Отключайте вы его!!! – крикнул я, и тогда звон смолк.

Раздалось тихое стрекотание. Щелчок.

Амазин, закрыв ошейник, с довольным видом отступил от меня.

– А ведь едва успел, едва, – пробормотал он, потирая руки. – Еще сорок минут жизни у вас есть, юноша.

– На крышке не было царапин? – спросил старшина.

– Что? – не понял старик. – А… нет, ничего такого. Откуда царапины?

Опустив «люгер», Инес перевел на ученого холодный взгляд:

– Наемник мог попытаться вскрыть ошейник.

– И зачем? – удивился Амазин. – Юноша, вы что, и правда…

– Открыть? – переспросил я. – Зачем мне его открывать? Чтоб оно взорвалось?

– Ну да, ну да, – закивал старик. – Просто если вдруг у вас шевельнулась такая мысль… Имейте в виду, вы ведь все равно не разберетесь в этом, а любая попытка извлечь заряд, перерезать проводки или как–то повредить электронику приведет к немедленному взрыву. Вы понимаете это?

– Почему ты не принес излучатель? – спросил Инес.

– Дайте пить, – потребовал я. – Слышишь, Рост? Воды мне дай! От вашей микстуры в горле сухо и в башке все перепуталось.

Инес кивнул, и один из бойцов передал мне флягу.

– Рассказывай, – приказал старшина.

Я сделал несколько глотков. Сельга Инес поверил, что я простой наемник, не способный разобраться в устройстве ошейника. Надо поддерживать эту иллюзию.

– Шкаф заперт, – сказал я, закупорив флягу и сунув ее в карман. – Замо́к такой… ну как до Погибели делали, не снаружи висит, а внутри там, в дверце. Железо толстое. Через решетку эту бадью круглую видно, но внутрь никак. И чё мне делать?

– Прострелить замок из карабина, – отрезал Инес. – Сломать дверцу. Выбить решетку.

– Да не можно этого никак! – едва не закричал я ему в лицо. – Ты, умник, сам бы пошел туда и…

Рост двинул меня кулаком в челюсть, и я упал на колени. Закашлялся, изо рта полетела слюна с кровью. Достал флягу, открыл, поднес к губам, но бородач ногой выбил ее из рук, а потом пнул меня в плечо и опрокинул на бок.

Твердая, как железо, рука вцепилась в воротник, дернула, перевернув на спину, и надо мной возникло лицо старшины Южного братства.

– Как ты собираешься принести мне излучатель? – спросил он.

Разбитыми губами я прошамкал:

– Я замки умею вскрывать. На Южном базаре, на Крыме, то бишь, когда–то… лавки шманал, сундуки запертые…

– Почему не вскрыл шкаф?

– Времени не было уже! А еще инструмент нужен. Никак без инструмента, шкаф тот… ну, как сейф все одно. Тяжелый, крепкий. К стене прикручен.

Он по–прежнему держал меня за шиворот, прижимая к земле.

– Какой инструмент?

– Кусачки, проволока. Щипчики, только маленькие. Пару гвоздей тонких, чтоб в замок вставить.

Появившийся в поле зрения Амазин спросил с любопытством:

– Остальное я могу понять, но зачем вам проволока?

– Дурень! – фыркнул я. – Вроде умник – а все одно дурак, раз такого не знаешь! Проволоку сгибаешь так по–особому да в замок вставляешь, в скважину. Это если гвозди не влазят. Язычок там можно поддеть или шестеренку за зубец цапануть да дернуть ее…

Сельга Инес выпрямился, когда из–за холма донесся далекий звук пулеметной очереди. Взглянул на Роста, тот кивнул и побежал вокруг холма.

– Амазин, с помощью всего этого можно вскрыть ошейник и отключить заряд? – спросил Инес.

Несколько секунд старик соображал, потирая руки и неуверенно улыбаясь, потом сказал:

– Теоретически это возможно, но…

– Что – но? – Инес развернулся к нему, взрыв каблуками землю, шагнул вперед, и старик отскочил, испуганно всплеснув руками.

– Но это я могу сделать! Я, а вот даже ты – уже нет! И никто из тех, кто вокруг… Разъешь меня некроз, да там же сложнейшая электроника! В этом и не всякий техник из мастерских Меха–Корпа разберется! По всей Московии на это всего несколько человек способны, понимаешь?!

Я сел и ладонью вытер кровь с губ. Пулемет смолк, вдалеке звучали одиночные выстрелы, а еще мне казалось, что из–за холма доносится едва слышный гул моторов.

Громко топая, прибежал Рост, бросился к Инесу и тихо заговорил. Старшина внимательно слушал.

– Эй, а внутри ж, того, – я опасливо постучал пальцами по ошейнику, – обратно тикает. Время идет, слыште? Или надо идти шкаф вскрывать, или конец, тогда только водки мне налейте напоследок, да побольше…

– Амазин, отдайте ему ваши инструменты, – сказал Инес. – Кроме отвертки. Ведь тебе не нужна отвертка, наемник?

– Нужна, – заявил я, вставая. – Замок, по–твоему, гвоздями прибит? Может, пригодится, может, нет.

– Отвертку не давать, – повторил старшина.

Завернув инструменты в брезент, старик сунул его мне в руки, и я привязал концы к ремню. Поднял фонарь. Выстрелы за холмом не смолкали, гул моторов стал громче. Сельга Инес сказал Росту:

– Прикажи им развернуться строем. Но часовых на той стороне из–под холма не убирать. Они вообще не должны поворачиваться спиной к склону. Я сейчас приду.

Кивнув, Рост поспешил на передовую, а Сельга Инес обратился ко мне:

– У нас мало времени, наемник. Если в этот раз вернешься без излучателя, третьей попытки не будет. Иди.

* * *

Я пересек вершину и залез на ограду по другую сторону холма, зубами сжимая подвесную скобу карбидного фонаря.

К Разлому уходила равнина, по которой развернутым строем ехали десяток «тевтонцев» и три броневика. С машин вели огонь, у подножия холма бойцы кланов, отстреливаясь, спешно разворачивали свои автомобили. Ревя двигателем, между ними вылетел большой мотоцикл с железными бочками по бокам, и только когда из прорезанных в них щелей высунулись стволы, я понял, что в каждой сидит вооруженный боец.

Три «тевтонца» опередили строй машин, и мотоцикл понесся им навстречу. На одной машине монахов был «гатлинг», пулеметчик сразу открыл огонь. Мотоциклиста от выстрелов прикрывал выгнутый лист брони со смотровой щелью. Из бочек вовсю стреляли. Через секунду монах за пулеметом обвис на ремнях, а «тевтонец», вильнув, врезался в дерево. Две другие машины повернули обратно. Поливая их пулями, мотоцикл понесся следом, приближаясь к строю автомобилей Ордена.

Я выглянул не для того, чтобы любоваться боем, меня интересовали бойцы, наблюдающие за холмом. С этой стороны их было четверо. Получив приказ ни на что не отвлекаться, они даже не повернулись к приближающимся монахам. Внизу трава, но не слишком высокая и густая, расстояние между дозорными не очень–то большое – спуститься с холма и незаметно проскользнуть между ними вряд ли возможно даже ночью, а сейчас едва перевалило за полдень…

Соскочив с ограды, я перехватил фонарь левой рукой и побежал. Когда огибал барак, сверху раздалось глухое тявканье, и над краем крыши показалась залепленная плесенью морда панцирника. Он прыгнул, я выстрелил ему в голову и нырнул за угол.

Путь в комнату, где на круглом столе лежал излучатель, занял не много времени, самым сложным оказалось вновь раскачаться на лозе. Бок болел все сильнее.

Я сразу подбежал к зеркалу, бросил брезентовый сверток на шкафчик рядом, поставил туда же фонарь и повернул раструб так, чтобы луч освещал, но не слепил меня.

Звуки боя не доносились сюда, в лаборатории стояла мертвая тишина. Действие микстуры заканчивалось: любое движение отдавалось резкой болью в боку, зато сонливость прошла, в голове прояснилось.

Из ящика я достал обломок скальпеля и с его помощью отвинтил четыре крошечных винтика по углам крышки на ошейнике. Поддел ее, приоткрыл на петлях. Подергал, а потом просто выломал и, швырнув под ноги, придвинулся ближе к зеркалу.

Внутри ошейника на экранчике размером с ноготь большого пальца, утопленном в бок кубика из черной пластмассы, сменялись зеленые цифры. Они показывали, что до взрыва осталось почти двадцать минут.

От таймера отходили три проводка, на внутренней стороне ошейника была плата: ряд конденсаторов, круглые шайбочки реле, дорожки серебристой пайки. Я не увидел взрывчатку – скорее всего, какой–то пластид, спрятанный в глубине железного обруча.

Придвинувшись к зеркалу еще ближе, взял фонарь и посветил сбоку, потом переместил немного ниже, слегка повернул. Добившись, чтобы луч осветил содержимое ошейника, замер, разглядывая его. Зеленые цифры быстро сменяли одна другую. Осталось девятнадцать минут. Восемнадцать.

Кивнув самому себе, я поставил фонарь на шкаф, щипцами отломил от проволоки три куска длиной с указательный палец, согнул их дугой и стал пинцетом по очереди прикручивать концы к проводкам, идущим от микросхемы вдоль ошейника. Работа была кропотливая, и когда я закончил, таймер показывал, что осталось двенадцать минут.

Я вспотел от напряжения, да к тому же начало подергиваться левое веко.

Три согнутые полукругом проволоки торчали из ошейника. Таймер показал одиннадцать минут. Я поднес щипцы к участку провода между концами одной проволоки, но потом отвел руку. В горле совсем пересохло – достал из кармана флягу, которую подобрал в траве под холмом, открыл и сделал несколько глотков. Не поворачивая головы, закупорил флягу и положил ее на шкаф.

Таймер показал десять минут, и ошейник пискнул.

Ухватив щипцами провод между концами проволоки, я перекусил его.

Потом второй.

Третий.

Ничего не произошло – схема за счет проволочек не разомкнулась, и таймер продолжал щелкать.

Да уж, тупой наемник с юга не догадался бы до такой простой штуки.

Пот стекал по лбу, пальцы немного дрожали, но хоть веко больше не дергалось. А вот рана на боку пульсировала болью почти такой же сильной, как после падения с тепловоза.

Девять минут. Я щипцами согнул самый тонкий гвоздь и попытался просунуть его в крошечную скважину, но он оказался слишком толстым. Проволока, которую дал Амазин, чересчур мягкая, от нее пользы не будет…

Скрепки!

Найдя одну в ящике шкафа, я распрямил ее, кончик загнул крючком и вставил в скважину. Провернул. Вдавил глубже, повернул еще раз, потом в другую сторону. Наклонив, дернул – хруст, щелчок…

Восемь минут. А ведь мне еще надо успеть обратно – времени совсем не осталось. Я медленно развел концы ошейника, и торчащие из него проволочные дуги стали разгибаться. Еще немного, и проволока, кое–как прикрученная к проводкам, соскользнет с них… Затаив дыхание, я стал поднимать ошейник. Хорошо, что голова побрита налысо, волосы едва начали отрастать. Задняя часть ошейника скользнула по затылку, а верхняя проволока зацепила нос.

Семь минут. Пришлось чуть свести концы ошейника, вдавив его в щеки. Проволока согнулась сильнее и больше не цепляла нос, это позволило еще немного поднять ошейник. Еще на сантиметр. Еще… Наконец он закрыл мне глаза. Удерживая его на той же высоте, я присел, медленно выпрямляя руки, стараясь держать голову очень ровно – и громко выдохнул, когда, скользнув по бровям и лбу, ошейник оказался над моим теменем. Есть!

Холм дрогнул, с потолка посыпалась труха. Сквозь толщу земли и перекрытия в комнату проник едва слышный гул.

Что они там взорвали? Может, один из «тевтонцев» или даже броневиков взлетел на воздух?

Таймер показывал шесть минут.

Я схватил со шкафа проволоку, осторожно сведя вместе концы ошейника, обмотал его и положил на стол. Повесил карабин на плечо вместе с рюкзаком, куда засунул излучатель, схватил ошейник и бросился из комнаты.

Когда, сжав скобу фонаря зубами, я перепрыгивал с подоконника на лозу, то едва не соскользнул из–за лишнего веса на спине. Лоза затрещала. Высунувшись наружу, я расставил руки и уперся в края расселины. Наконец сумел выбраться – и побежал.

Писк звучал все настойчивее, он уже почти слился в один сплошной звук.

За холмом непрерывно стреляли, ревели двигатели, но я направился к той стороне, где было тихо и где меня ждал Сельга Инес. Ошейник пищал непрерывно, таймер показывал три минуты.

Вверху раздался рокот мотора. Перехватив скобу фонаря рукой, я на бегу поднял голову.

Там летел самолет, вернее… наверное, эту машину следовало называть авиеткой. Выкрашенные красной краской узкое брюхо и крылья, серый круг пропеллера впереди. Она летела совсем низко, едва не задевая верхушки деревьев. Качнулась, поворачивая, одно крыло опустилось, и стали видны три головы над открытой кабиной.

Несколько выстрелов прозвучали с той стороны холма, где раньше было тихо, – стреляли по авиетке. Она снова качнулась, направляясь к руслу высохшей реки и постепенно снижаясь.

Впереди возникло что–то темное, и я с разбегу налетел на него, едва успев отвести в сторону руку с ошейником, который прижимал к груди.

Бок словно кипятком ошпарило. Я упал, выпустив ошейник и фонарь. Сорвав с плеча карабин, встал на колени. Надо мной стоял, дергаясь и качаясь, покрытый зеленой коркой человек. Только на лице она еще оставалась мягкой, но глаз видно не было, вместо них шевелились, разъезжаясь и сходясь, влажные пласты. Он вытянул ко мне руки, похожие на замшелые бревна с шевелящимися обрубками ветвей на концах, глухо кашляя и подвывая – звук доносился не изо рта, а будто откуда–то из груди этого существа, которое уже перестало быть человеком.

Я вдавил спусковой крючок, и карабин клацнул – осечка. Чертово оружие! У них постоянно все ломается…

Существо наклонилось, я ударил его стволом, но оно легко вырвало карабин из моих рук и отшвырнуло в сторону. Я отшатнулся, когда на безглазом и безносом лице появилась трещина, расширилась, став мокрой темно–зеленой пастью, внутри которой вместо зубов шевелились слизистые отростки. Колено зацепило лежащий в траве фонарь.

Существо схватило меня за шею, и я, включив фонарь, ткнул раструбом в лицо противника, обжег его струей ацетиленового огня. Вдавил, отпихивая тварь от себя. Зашкворчало, как бывает, если вода попадет на раскаленную сковороду, в нос ударила кислая вонь, и вокруг вдавленного в плесень раструба начали вспухать зеленые пузыри.

Существо упало на колени, а я вскочил, выпустив фонарь. Достал из кармана раскладной нож, щелкнув лезвием, по рукоять воткнул его в шею твари.

Из глубины зеленого кокона донесся хрип. Подхватив из травы пронзительно звенящий ошейник, я бросился к ограде.

Таймер показывал, что осталась минута. Когда я подбежал к бетонным плитам, до взрыва было уже тридцать секунд. В дыру я не стал соваться – выглянул в щель между плитами.

Роста не было, Инес, два бойца и Амазин, стоя внизу, смотрели в мою сторону. Они знали, что время почти вышло – либо я сейчас появлюсь с излучателем в руках, либо операция провалилась. По эту сторону холма остались лишь сендер и мотоцикл с пустой коляской, другие машины переместились туда, где появились люди Ордена. Наверное, монахов было не так много, чтобы окружать холм, и они сосредоточили силы на одной стороне.

Таймер показывал двадцать секунд.

Пять из них я потратил на то, чтобы оглядеть окрестности. А потом заорал:

– Инес! Старшина!

Люди внизу подняли головы, и я прокричал:

– Снимите с меня эту штуку! Она звенит! Снимите!!!

И рванулся назад. Отбежав от ограды, повернулся, взглянул на таймер – пять секунд. Четыре, три, две…

Широко размахнувшись, я швырнул ошейник.

Я немного не рассчитал. Он едва не перелетел через ограду – тогда бы мой план не сработал, – но ударился о верхнюю часть бетонной плиты, отскочил и взорвался, не достигнув земли.

Вспышка, громкий хлопок. На плиту будто плеснули чем–то – там мгновенно возникло лоснящееся темное пятно.

Что–то перекрученное, дымящееся свалилось в обожженную траву.

Я снова подбежал к ограде и выглянул.

Сельга Инес застыл, глядя на вершину холма. Амазин, всплескивая руками, что–то втолковывал ему.

Старшина Южного братства отдал приказ бойцам, и те побежали к машинам. Инес развернулся к старику и достал «люгер». Амазин попятился, споткнувшись, упал, прикрываясь руками. Инес выстрелил в него и, не оборачиваясь, зашагал в обход холма. Следом поехали машины, мотоцикл притормозил, старшина сел в коляску, и спустя несколько секунд на этой стороне холма никого не осталось.

Я окинул взглядом вершину. Существо медленно шло ко мне, нож торчал из его шеи. Где–то там, рядом, карабин… Хотя сейчас нет времени разбираться, что в нем вышло из строя. В любой миг на этой стороне могут появиться монахи, если решат все же окружить холм, или вернется одна из машин топливных кланов.

Нырнув в дыру, я слетел со склона и пробежал мимо слабо шевелившегося Амазина. Он что–то прохрипел, увидев меня, но я, не обращая на него внимания, поспешил в сторону реки, к которой улетела авиетка. Бок пылал огнем, меня подташнивало от боли. Ранец с излучателем подпрыгивал на спине.

Глава 24

Меня заметили, когда я достиг русла. Авиетка опустилась далеко впереди, на краю высокого обрывистого берега, так что левое крыло нависало над сухим дном. Сзади сквозь гул боя донесся рокот, на бегу я оглянулся – от накрытого некрозом холма за мной ехал самоход, в котором мы прибыли сюда.

В кабине авиетки Юна Гало выпрямилась во весь рост, сидевший за ней Чак перепрыгнул на крыло, они замахали мне руками.

За моей спиной загремели выстрелы.

Я понял, что сейчас просто упаду от усталости, и перешел на шаг.

Карлик, вернувшись в кабину, стал что–то втолковывать сидевшему за штурвалом человеку, и в конце концов Юна вместе с пилотом выбрались наружу.

Несколько пуль просвистели над головой. У меня было ощущение, что шов на боку разошелся во второй раз и внутренности вот–вот вывалятся. Едва переставляя ноги, я брел по каменистой земле вдоль обрыва, сзади нарастал рев двигателей, а навстречу бежали Юна и коренастый незнакомец.

Когда они уже были совсем рядом, у меня подогнулись колени. С двух сторон девушка с пилотом подхватили меня под руки и потащили к авиетке.

– Излучатель со мной… – прохрипел я. – Но его не включить, электричество нужно…

– Ничего, братишка! – пророкотал пилот, поворачивая ко мне морщинистое лицо с выступающим вперед решительным подбородком и лихо закрученными седыми усами. – На борту аккумулятор есть… Поднажми, детка!

Он носил кожаный шлем с наушниками, бриджи, длинные шерстяные гетры и щегольскую куртку из радужно переливающейся кожи, с меховым воротником. Позже я понял, что на куртку пошла шкура маниса. На лбу пилота были темные квадратные очки, за плечом из чехла торчала обмотанная полосками мягкой кожи рукоять, с которой свисала серебряная цепочка с брелоком – крошечной авиеткой.

– Тащи его наверх! – крикнул пилот, когда мы доковыляли до машины. Подтолкнул нас с Юной, развернулся, выхватил из чехла поблескивающую хромированной сталью хауду и выстрелил.

Он очень быстро перезаряжал оружие, хауда громыхала, мы с Юной карабкались по лесенке в кабину, навстречу протягивал руки Чак, а вокруг свистели пули, и выглянувшее из–за туч солнце смотрело на нас с хмурых небес. А потом одна пуля попала в Юну Гало, и девушка с коротким вскриком упала в кабину.

После этого в голове у меня слегка помутилось – помню искры, летящие из боков авиетки, рваные пробоины в крыле, рокот мотора, тяжелые толчки, когда машина, разгоняясь, подскакивала на камнях, а еще – искаженное, впервые потерявшее свою обычную невозмутимость лицо Сельги Инеса внизу. Старшина Южного братства, выскочив из самохода, стоял на краю обрыва. Авиетка, закладывая вираж, неслась над руслом сухой реки.

Окончательно я пришел в себя, когда мы пролетели между столбами дыма и горящая Серая Гарь осталась позади.

Я сидел на третьем кресле, ко мне обернулась Юна. Усатый пилот пригнулся к лобовому стеклу. Чак пристроился сбоку от меня, держась за торчащие из стенки кабины латунные скобы, упираясь локтем мне в плечо. Рюкзак с излучателем лежал в ногах.

Левое плечо Юны было стянуто красными от крови бинтами, лицо совсем побледнело, она то и дело кусала губы от боли.

– А ну–ка дай ему хлебнуть, детка! – бодрым голосом пророкотал пилот и, не оглядываясь, протянул над головой плоскую серебристую фляжку. – И сама хлебни для подзарядки!

Она пить не стала, а я сделал глоток, и дыхание перехватило – это пойло было куда крепче того самогона, что попадался раньше в этих краях, хотя и явно получше качеством.

В боку пекло, но боль была уже не такой сильной. Чак, успевший осмотреть мою рану, сказал:

– Повязка сбилась и кровь опять пошла, так я замазал. У них тут аптечка, там такие мази… Богатый народ летуны.

– Небоходы, малый! – хохотнул пилот. – Мы зовемся небоходами.

– Разин, это Карабан Чиора, – слабым голосом представила его Юна. – Мастер–пилот Гильдии небоходов.

– Как вы попали на авиетку? – спросил я.

Девушка кивнула на Чака:

– Благодаря ему. Он сказал, что нельзя ехать к тому мосту, потому что там могут быть люди кланов. Мы поспорили, но… В общем, он остановил тепловоз. Свалка горела, но на краю мы нашли сендер кетчеров. Он зарылся носом в мусорный холм, рядом трупы… На нем поехали в сторону Арзамаса… – Она замолчала, прикрыла глаза, осторожно коснувшись пальцами плеча, и тогда заговорил Чак:

– Короче, дирижабли эти медленно тащатся, мы их и догнали. Встали, костры разожгли, и давай сигналы подавать. А там под одной гондолой авиетка висела. Глядим – отпала от гондолы и сюда летит… Села неподалеку, вот так и вышло, что мы здесь.

– Далеко отсюда до Арзамаса? – спросил я.

– Меньше часа лететь, братишка, – откликнулся человек со странным именем Карабан Чиора. – Что такое «час», ты знаешь? Но нас же подстрелили: бак пробит, топливо вытекает. Растяжка вон на левом крыле лопнула. Да и с излучателем этим вашим надо еще разбираться.

– Тогда садись, – предложил я.

Пустыри, рощи и одинокие развалины проносились внизу. Гудел ветер, впереди рокотал пропеллер… Я летел! Как же мне не хватало этого последние дни! С того момента, как доктор Губерт с генералом допрашивали меня в комнате без окон, прошло всего несколько суток, но казалось, что миновали десятилетия, и все это время я был лишен неба.

Авиетка летела тяжело, в рокот пропеллера вплетался неприятный треск. Свалка давно пропала из виду, мы пронеслись над одиноким поселком на берегу заполненного темной водой котлована, по которому плыли несколько лодочек–скорлупок, – и потом мир впереди потемнел. На самой окраине захваченной некрозом области высилась пологая гора, где стояли дома, с высоты казавшиеся не больше игральных кубиков. Отсюда еще невозможно было понять, какую часть города успела накрыть плесень, но видно было, что Арзамас окружен ею. К вершине горы подплывали два дирижабля.

Под нами потянулось ровное поле, и Карабан стал снижаться.

Вскоре авиетка приземлилась, затряслась на кочках, задрожали крылья, и она встала. Небоход первый соскочил на землю. Я подал рюкзак спрыгнувшему Чаку, слез и помог спуститься Юне. Она тяжело оперлась на мое плечо. Лицо девушки покрывала испарина, бинты насквозь пропитались кровью.

Пилот занялся пробитым баком, из которого сеялась тонкая струйка горючего – закрыл пробоину каким–то клейким веществом, похожим на воск, и налепил сверху кусок кожи. Мы с Чаком, открыв рюкзак, осмотрели излучатель. Сняли крышку возле пульта. Под ней оказался жгут разноцветных проводов с еще одним пультом для дистанционного управления.

Сидя на брезентовом плаще, который нам дал небоход, Юна спросила:

– Вы знаете, как это включить? Как им управлять?

– Э, сестричка, включить–то его, положим, легко… – протянул карлик, разглядывая пульт. – Вот это, положим, кнопка, чтоб оно врубилось, а вот это колесико – думаю, чтоб мощность менять. Тут другое: электричество откуда взять? Да и работает ли вообще эта штука? – Чак поднял на меня взгляд. – Где ты это взял, человече?

– В холме была старая лаборатория, – пояснил я. – Там было спрятано.

– Ну вот, положим, топливные узнали про холм от какого–нибудь шпиона своего в Храме… Но Лука откуда узнал про лабораторию эту, про излучатель? Даже если случайно кто из разведчиков на нее наткнулся до того, как некроз тот холм накрыл, – откуда сведения, что эта штуковина для некроза убийственна?

Подошедший Карабан Чиора бодро пророкотал:

– Вместе дальше лететь не можем, машинка моя не сдюжит четверых, даже если один из них… ха! – он пихнул Чака в плечо, – вроде тебя, мелочь коротконогая.

– Каждый дурень набитый уверен, что если у него большая башка, то и мозгов в ней много, – ответил Чак с вызовом, но жизнерадостную самоуверенность небохода поколебать было трудно.

– Это да, – согласился он, поднимая из травы излучатель. – Если б я был таким, как ты, малый, я б тоже обижался, что всякий дылда надо мной шуткует.

– Я не обиделся, – возразил Чак.

– Ну да, ясно, повторяй это себе почаще. – Небоход широко улыбнулся. – Главное – самому верить своим словам.

– Слушай, ты! – взвизгнул карлик и ударил его кулаком по колену. – Я сказал, что не обиделся, и если ты еще раз…

Не обращая внимания на его вопли, Карабан унес излучатель к авиетке, и мы пошли за ним.

Небоход, как оказалось, неплохо разбирался в этих делах – вытащив из кабины железный чемоданчик с инструментами, он в два счета снял заднюю крышку полусферы, нашел трансформатор, провода и подключил их к аккумулятору своей машины. Излучатель Карабан поставил в траву, привалив плоской частью к чемоданчику.

Когда он нажал кнопку включения, прибор загудел и на пульте мигнули светодиоды.

– Видите скобки эти по бокам? – Небоход похлопал по полусфере. – Можно к днищу авиетки его прикрутить, чтобы решетка книзу была обращена. Пульт в кабину взять. Только вот работает ли оно? Гудит, слышу, но…

– Работает, – перебил Чак, все еще недовольный шуточками небохода. – Ухи он развесил и слышит… А ты еще глаза вытаращи, чтоб видеть. Вот какие еще вопросы? Ясно, работает.

Мы обошли излучатель.

Воздух перед круглой решеткой струился, как над асфальтом в жару. Там, где бьющий из решетки луч касался травы, она плавилась.

Не веря своим глазам, я присел на корточки. Стебли изгибались, зелень улетучивалась из них, они становились мутно–прозрачными и ломкими, серой трухой ссыпа́лись на землю. Пятна мха под травой пузырились, растекаясь булькающими лужицами. А вот сама земля не менялась, хотя я заметил, что вмятый в нее стебель давно увядшего цветка тоже корежится, закручиваясь спиралью.

– А вот если руку туда сунуть, что будет? – спросил Чак задумчиво. – Эй, летун, попробуй, а мы посмотрим.

Хохотнув, Карабан Чиора, на которого все это не произвело особого впечатления, погрозил карлику пальцем и выключил излучатель.

– Не знаю, как он с некрозом будет, – сказал он, поднимая прибор, – но попробовать, ясно, надо… Так, а ну помогите прикрутить.

Пока мы вешали излучатель под фюзеляжем и тянули провода в кабину, Чак спросил:

– Что ты там говорил насчет того, что все вместе лететь не сможем?

– Не выдержит машинка моя, – подтвердил небоход. – Видите, подраненная она? Дырки в крыльях, трос лопнул. Да и горючего много уйдет с таким весом, кабина на двоих рассчитана. Нет, кто–то должен остаться… А где подружка ваша?

Мы оглянулись – Юна лежала на брезентовом плаще. Глаза ее закатились, грудь тяжело вздымалась.

Карабан принес аптечку, и Чак привел девушку в чувство. Она дрожала, и мы накрыли ее пледом, который нашелся в кабине.

– Чак, останешься с ней, – сказал я. – Оружие есть? Карабан, дай ему что–нибудь.

– Это безопасное место, – прошептала Юна едва слышно. – Арзамас совсем рядом, оттуда ходят патрули.

– Ходили, сестрица, – поправил Чак. – Сейчас–то… Ну ладно, подежурю я. Но вы пришлите кого–нибудь побыстрее.

Я шагнул к нему и тихо спросил:

– Ты точно не сбежишь?

Он не сделал вид, будто возмущен таким предположением, лишь качнул головой, глядя на меня своими необычными прозрачными глазами, и подмигнул.

– Я же помню, что ты мне говорил тогда в Храме. Не, в Арзамас попасть надо. Уж я все решил, как и что… Не сбегу, не боись.

– Так что же, в путь! – Карабан сунул Чаку в руки револьвер с патронташем и хлопнул себя по бедрам. – Идем войной на некроз! Лезь в кабину, братишка.

Юна тронула меня за колено, и я присел возле нее. Из–под пледа показалась смуглая рука, легла мне на шею. Девушка притянула меня к себе и легко коснулась губами щеки. Прошептала:

– Сделай это. Прошу тебя.

Ничего не ответив, я встал и пошел к авиетке.

* * *

Небоход взял курс на город. Я сидел сзади, положив на колени пульт, от которого жгут разноцветных проводов уходил за борт, к излучателю под фюзеляжем. Всего через несколько минут мы достигли границы некроза – внизу потянулась болотно–зеленая, с бурыми и желтыми разводами, поблескивающая от влаги корка, повторяющая неровности ландшафта. Я включил излучатель, повернув регулятор мощности до отказа. Карабан набрал высоту, потом вырубил мотор и спланировал вдоль границы плесени. Кажется, он проверял меня, не испугаюсь ли – вряд ли простому наемнику доводилось когда–то раньше летать, – но у меня не было сил изображать испуг, и я просто молча глядел вниз. Вскоре двигатель чихнул и заработал.

Может, для Пустоши это был большой город – мне он показался скорее крупным поселком. Вряд ли там жили больше двух–трех тысяч человек. Ближе к центру дома казались повыше и получше, а на окраине виднелись хибары вроде тех, где обитали рыбари. Эту часть уже затянуло плесенью, и постройки напоминали мшистые валуны, стоящие вдоль темно–зеленых ущелий.

На вершине пологой горы был Форт, состоящий из бетонных плит, части разрушенных высотных зданий, перекрытий, целых кусков древней кирпичной кладки, камней и разбитой старой техники. Насколько я мог разглядеть, стену вокруг него сложили из остовов машин, грузовиков и автобусов, поставленных один на другой и скрепленных цементным раствором. По углам высились четыре башни, за стеной были другие постройки, и над самой большой, квадратным пятиэтажным зданием с плоской крышей, висел дирижабль. Второй парил немного в стороне.

Мы не стали подлетать к вершине, Карабан провел машину над восточным склоном, обращенным к морю плесени, что раскинулось, по словам Юны, почти до Уральских гор.

– Гляди, братишка! – крикнул небоход, оглянувшись. – Сзади оно меняет цвет!

Авиетка качнулась, поворачивая. Там, где мы уже пролетели, по болотно–зеленой корке расплывались серые и коричневые пятна. Некроз, накрытый излучением висящего под фюзеляжем прибора, умирал. Окраинные городские кварталы тоже менялись – плесень сползала с крыш и стен, сваливалась клочьями и целыми пластами, плавясь, стекала на землю.

Я услышал треск, шипение – и только сейчас понял, что в кабине у небохода есть радиостанция. Почему он не включал ее раньше? Ждал, когда станет ясно, что излучатель действует?

Кинув на меня взгляд через плечо, Карабан Чиора заговорил в микрофон. Сквозь рокот пропеллера до меня долетали обрывки фраз: «Прием… Да, восточные склоны… Неизвестный прибор… действует… Это дочь главы Корпорации, она внизу, ранена. Со слугой, надо забрать их… Да, капитан, крайне необходимо… Думаю, эвакуация не нужна… Умер? Тем более ни к чему. Пошлите своих людей на край города, пусть проверят. Если некроз отступает…»

Закончив переговоры, небоход снова повернулся ко мне, но я заговорил первым:

– Кто умер? О ком тебе сказали?

– Глава Корпорации. Тимерлан Гало.

– Что?! – заорал я, подавшись вперед, и едва не застонал от резкой боли в боку. – Ее отец мертв?!

– Ну да… А ты чего взволновался, братишка? Пять дней назад на Тимерлана покушение было, отравили, понимаешь ли. Убийцу не нашли. Его подослали топливные кланы или Замок Омега, или еще кто – до сих пор не известно. Теперь старый Гало покинул нас… И ладно, мы–то живы! Ты откуда вообще, парень? Нездешний говор… Крым?

– Да, с юга, – пробормотал я, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза.

– А как во все это замешан?

– Юна наняла меня для охраны.

– Так ты простой наемник? Ну, тогда у тебя нет никаких причин мешать мне, правильно?

– Хочешь, чтобы излучатель остался у вас? – спросил я, и в этот момент на пульте в моих руках замигал красным диод.

– Именно. Хорошая плата за помощь в спасении Арзамаса. Значит, так. – Тон небохода изменился. Оставаясь все таким же бодрым, энергичным, Карабан потерял веселость, стал деловым и жестким. – Сейчас мы еще полетаем вокруг горы и по границе некроза. Потом вернемся немного назад. Один дирижабль уже летит в нужное место. Мы садимся, и ты идешь своей дорогой. Хоть в Арзамас, хоть куда, так? Нам с тобой нечего делить…

– Нет, – перебил я. – Как я без ствола пойду? И потом, я должен действовать в интересах того, кто меня нанял.

– Это что еще за разговорчики? «Действовать в интересах» – ты как прохфессор какой–то говоришь. И, к слову, она не нанимала тебя доставлять ей прибор. – Карабан задумался ненадолго и добавил: – Ну ладно, ладно. Как насчет моей хауды? Так и быть, отдам ее тебе. Знатное оружие, кучу денег стоит. Да, парень, и на всякий случай предупреждаю: у меня тут второй револьвер в кобуре. Еще кинжал и электродубинка. Ну и хауда, пока я ее тебе не отдал. У тебя оружия нет, ты ранен, а я здоров и вооружен. Хочешь что–нибудь сказать на это?

– Дай еще своего пойла, – обронил я, глядя на мигающий красный диод.

Мы успели сделать три круга над окраинами города и дважды пролететь вдоль склона со стороны Уральских гор, накрыв излучением участок в несколько десятков квадратных километров, когда красный диод перестал мигать, а из–под фюзеляжа авиетки пошел дым.

Глава 25

На вершине холма я остановил джип и выбрался наружу, захватив хауду, флягу и серебряную табакерку с гравировкой в виде перекрещенных кинжалов на крышке. Клинки их изгибались зигзагами, будто молнии.

Накинув на голову капюшон плаща из кожи маниса, уселся на высоком капоте. Хауду положил рядом, вытянул ноги и привалился к броне, закрывающей часть лобового стекла. Свернув самокрутку, прикурил от бензиновой зажигалки из гильзы от винтовочного патрона. Глубоко затянулся.

Солнца не видно, тихо и ясно, с высокого светло–серого неба сочится холодный свет. Едва слышно шелестит дождь, капли совсем мелкие, невесомые, не падают, а парят в воздухе, медленно–медленно опускаясь к земле. Попадая на джип, они сползают по шершавому металлу, по горбатому кузову, со всех сторон защищенному броней, по закрытым решетками круглым фарам, дверцам и большим колесам с крупным протектором.

Откинув голову на броню, я закрыл глаза и снова затянулся. Главный механик, заведующий гаражами Форта, называл эту машину сендером – то есть она предназначалась для передвижения по пескам центральной Пустоши, – но я по привычке думал о ней как о джипе. Механик едва не плакал, расставаясь с ней; наверное, это была лучшая тачка в гаражах, но прямой приказ главы Корпорации…

Отвинтив колпачок фляги, я сделал большой глоток настоянной на бруснике водки и вытер рот рукавом. С холма открывался типичный для этих мест и для этого сезона пейзаж: раскисшие пустыри, где среди зарослей бурьяна и густой травы торчат осколки бетонных плит, всякие железяки, слишком проржавевшие, чтобы на них позарились старьевщики, да остатки редких зданий. Недалеко от холма стоит покосившаяся вышка ЛЭП, вокруг нее земля взрыта, будто там долго носились по кругу мотоциклы или машины, под одной из толстых опор сидит мертвец в лохмотьях.

Ветра нет, все неподвижно, тишина и покой.

И никого. Ни единой живой души не видно – ни зверей, ни птиц, ни людей – только труп под вышкой свидетельствует о том, что в мире вообще есть жизнь.

И смерть.

Я сделал еще пару глотков. Докурив самокрутку, вернулся в кабину и запустил двигатель. Толковых карт у местных просто не было, но я примерно помнил, где, по отношению к Арзамасу, расположен Минск, и держал направление на юго–запад, ориентируясь по компасу на приборной доске.

Меня отговаривали. Механик гаража, с которым мы почти подружились, крутил у виска толстым пальцем с грязным ногтем и доказывал, что к Улью, как называлось место обитания небоходов, не подъехать, что там область, опустошенная земляной лихорадкой, где живут только хищные мутафаги. Новый глава охраны Меха–Корпа утверждал, что по дороге я столкнусь с какими–то пастухами–симбиотами, убийцами и каннибалами, а Юна говорила, что меня просто не впустят в Улей, увидят с дозорных дирижаблей и расстреляют без лишних вопросов.

Я верил им – и все же поехал.

Двигатель джипа работал на удивление тихо. Сунув хауду в чехол на дверце, из которого оружие было удобно выхватывать и стрелять на ходу сквозь боковую щель в броне, я повел машину по склону, разбрызгивая колесами грязь.

* * *

Не знаю, сколько точно дней прошло с тех пор, как под вечер, едва живой, я добрел до Арзамаса. Наверное, недели две–три – хотя здесь не было недель, так же как и месяцев, и лет, вместо них люди считали декады, сезоны и циклы. Так или иначе, рана моя заживала, швы давно снял лекарь Форта, и бок теперь начинал болеть, лишь если я бежал или приседал несколько раз подряд.

В Арзамасе, когда я появился там, царил хаос. Нижние кварталы, с которых плесень слизала всю зелень, превратились во что–то тусклое и странное – все поверхности будто покрылись патиной, постарели разом на пару сотен лет. По улицам бродили попавшие под некроз, лишенные разума люди, которых не спасло излучение прибора; спешно высланные из Форта вооруженные отряды отстреливали их. Меня никто не встречал. За стену на вершине горы мне удалось проникнуть лишь благодаря тому, что в Форте, как вскоре выяснилось, началось восстание.

Позже я узнал: у Тимерлана был совет, который состоял из пятерых. Двое, когда глава совета скончался, присоединились к Юне Гало после того, как про нее сообщили с висящего над Фортом дирижабля небоходы и девушку вместе с Чаком привезли высланные из Арзамаса машины. Остальные хотели сделать главой МехаКорпа человека, до того руководившего Охраной, то есть службой безопасности Корпорации.

К слову, когда некроз отступил, небоходы сразу же улетели. Позже один дирижабль завис над тем местом, где опустилась авиетка Карабана Чиоры. Пилот, как и обещал, вручил мне свою хауду с патронташем, затем передал поврежденный излучатель людям, спустившимся с дирижабля в люльке на тросе, залил в починенный бак авиетки горючее из канистры, которую они ему доставили, и улетел. Следом уплыл дирижабль, а я поплелся в сторону города, где попал, как говорится, из огня да в полымя.

Ко всем прочим неприятностям, у меня начался сильный жар. Но, с другой стороны, мне и повезло – я как–то сразу выбрел на ту сторону разделенного на два враждебных лагеря Форта, где засели люди Юны и примкнувшей к ней части совета.

Меня уложили в каком–то дальнем орудийном каземате, и окончательно я пришел в себя лишь спустя несколько дней, когда трое враждебных Юне членов совета уже висели на железных крюках, торчащих из стены по сторонам от центральных ворот Форта. К тому времени Юна тоже немного оправилась от раны в плече, мы виделись несколько раз, она рассказала мне о происходящем.

Потом меня переселили в комнату под крышей бревенчатой башенки на стене Форта. Здесь было куда лучше: удобная кровать, стол, табурет, но, главное, тут пахло оструганным деревом, а не порохом. Както вечером Юна пришла ко мне, когда я стоял на крошечном балконе с самокруткой в зубах и разглядывал окрестности. Заканчивался нечастый для этого сезона безоблачный день, к вечеру с севера наползли тучи, теперь они висели над миром, будто темные горы. Ветер нес редкие капли дождя, было свежо и прохладно. Я стоял босой, в одних штанах, уперев локти в ограду. По звуку шагов понял, кто это, и не стал оглядываться. На плечо легла теплая ладонь, скользнула по спине, пальцы легко коснулись повязки на заживающей ране. Щелчком отправив вниз самокрутку, я повернулся. Юна стояла совсем рядом, одетая в легкое платье и сандалии. Я впервые видел ее в платье. Она положила другую руку на мой затылок и притянула голову к себе. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, потом ее губы шевельнулись, но я не дал ей ничего сказать – наклонился ниже и поцеловал.

Потом, когда уже давно стемнело и мы лежали в постели, прижавшись друг к другу, под одеялом – мы так и не закрыли дверь на балкон, в комнате стало холодно, но вставать никому не хотелось, – я спросил:

– Где Чак? Он ни разу не показывался.

– И не покажется. Он сбежал.

– Сколько унес?

– Откуда ты знаешь? – Приподняв голову, Юна посмотрела на меня. – Он говорил тебе, что собирается сделать?

– Ничего он не говорил. Но Чак ведь вор, догадаться нетрудно.

– Но он мог бы заняться этими солнечными батареями в наших мастерских! У нас лучшие мастерские на севере Пустоши!

– И что, Меха–Корп отдал бы ему результаты, если бы все получилось? – сказал я. – Конечно, нет. Батареи достались бы вам, и Чак это понимал.

Она снова положила голову на мое плечо.

– Пока в Форте стреляли и дрались, он забрался в… в одно место, в подвалах, и унес… Я даже не знаю, сколько. Он как–то прожег толстую дверь и вскрыл замок. Наш казначей до сих пор ходит бледный и трясется от злости при одном упоминании о Чаке. Он объявлен вне закона, любой член Корпорации должен немедленно схватить его и доставить в Арзамас, если только увидит. Но я сомневаюсь, что его увидят… Ну хотя бы потому, что теперь он, наверное, один из самых богатых людей Пустоши.

– В любом случае, он самый богатый карлик Пустоши, – усмехнулся я, и Юна снова подняла голову.

– Что? – спросил я.

– Ты улыбнулся.

– Да, и что тут такого?

– Я впервые вижу это. За все эти дни ты не улыбался ни разу. У тебя такое лицо… Я думала, ты вообще не умеешь улыбаться.

Я закрыл глаза. Некоторое время мы лежали молча, а потом она спросила:

– Ты не останешься?

– Нет, – сказал я.

– Ты бы мог стать главой Охраны. Совет согласится, если я предложу. У тебя… – Юна надолго замолчала и договорила: – У тебя будет все. И буду я.

Вместо ответа я положил ладонь на ее затылок, скользнул пальцами по шее над плечом – и ощутил уплотнение, твердый плоский бугорок под кожей там, где татуировка.

– Куда ты пойдешь? – спросила Юна.

– Точно не знаю. Думаю, к небоходам.

– К летунам?.. Зачем?

Что мне было сказать ей? Что на самом деле я не отсюда и в том месте, где жил раньше, водил большие железные авиетки, способные летать на огромной скорости? Что я привык к небу и снова хочу подняться в него? И что дело даже не в небоходах – оставшись здесь, я снова стану винтиком, частью созданной кем–то системы, а отправившись в путешествие по этому миру, смогу, возможно, найти для себя другую роль?

Найти себя самого?

Она бы вряд ли поняла меня. И я соврал, что небоходы вызывают во мне какие–то смутные воспоминания, возможно, мое прошлое было как–то связано с ними, потому–то я и хочу попасть в Улей.

Арзамас я покинул спустя несколько дней. Поиски в городе, расспросы живших в Форте людей, в том числе старого лекаря, лечившего отца Юны и помнившего ее совсем маленькой, поначалу ни к чему не привели. Но лекарь вел себя как–то нервно и отводил взгляд, так что в конце концов я прижал его, и он рассказал, что на самом деле Юна Гало не дочь скончавшегося главы Меха–Корпа – вернее, она его приемная дочь. Про это теперь почти никто не помнил. Тимерлан нашел Юну на равнине к востоку от города (тогда еще там не было некроза) – пятилетнюю девочку, которая говорила странные вещи и много плакала.

Лекарь даже смог припомнить кое–что из того, что она лепетала тогда.

Кроме прочего, он вспомнил, что на вопрос, как ее зовут, она ответила: «Юля», но позже имя само собой сменилось на более привычное для обитателей Пустоши.

У Тимерлана не было детей. Его жена умерла за несколько сезонов до того. Он удочерил девочку. Со временем она забыла, как попала в Арзамас, и он приказал не рассказывать ей об этом.

Так я узнал по крайней мере хоть что–то: Юна Гало очутилась здесь тем же путем, что и я. По словам лекаря, она упоминала зал с круглой площадкой и окнами вверху, лежанку с ремнями и вспышку… Эта вспышка пугала ее больше всего.

Я не стал говорить Юне о том, что услышал от лекаря. Она искренне горевала по отцу. И искренне считала себя его наследницей, законной главой Меха–Корпа. В этом мире нового Средневековья наследование титулов, званий и должностей было нормой.

Юна заставила стенающего казначея выдать мне приличную сумму в золоте и серебре, велела главному механику Форта показать мне все машины из гаража и отдать ту, которую я выберу.

Город возвращался к привычной жизни, люди стали потихоньку заселять освобожденные от некроза кварталы. Там творилось что–то странное – выяснилось, что в тех местах больше нет насекомых и мелких грызунов, не осталось даже тараканов с крысами, и они почемуто не спешат возвращаться туда. Кроме того, были какие–то нелады с электричеством, аккумуляторы разряжались сами собой, не хотела всходить закваска для теста и быстро скисало пиво, а по ночам слышались необычные шумы.

Мы с Юной Гало попрощались в воротах Форта. Двое ее здоровяков–телохранителей стояли неподалеку и подозрительно пялились на меня, будто опасались, что я схвачу их хозяйку в охапку, суну в машину и умчу прочь. Юна сказала, что я всегда могу вернуться. И подарила мне серебряную табакерку с гербом Меха–Корпа. Она посмотрела мне в глаза, провела пальцами по моей щеке, резко отвернулась и ушла.

Садясь в джип, я посмотрел ей вслед. Не знаю почему – раньше у меня никогда не возникало желания оглядываться на женщин, от которых я уходил, или смотреть вслед тем, которые уходили от меня. Но в Юне Гало было что–то такое… Неженская твердость, сочетавшаяся с рано проснувшейся женственностью? Жизненная сила? Умение командовать, управлять и манипулировать, не теряя человечности и сострадания? Наверное, она станет хорошей главой Механической Корпорации.

Мне хотелось увидеть ее снова. Но я не мог оставаться здесь, так ни в чем и не разобравшись. Хотя после смерти Тимерлана Гало казалось, что последняя возможность узнать подоплеку событий исчезла. Был, правда, еще Владыка Гест, который знал явно больше, чем говорил, но как к нему подступиться?..

Под задним сиденьем джипа лежали две канистры с очищенной в лабораториях Корпорации водой, на сиденье – автомат, револьвер и рюкзак с боеприпасами. В багажнике, помимо запаски и канистры с горючим, находились две объемные сумки: одна с едой, в другой спальный мешок, веревки, сменная одежда и всякие вещи, необходимые в дороге. Еще там лежал раскладной ветряк на телескопической штанге с проводами.

В приборной панели был даже радиоприемник, но бо́льшую часть времени он ничего не ловил, лишь иногда выхватывал из эфира обрывки переговоров, глухие голоса или далекую неразборчивую музыку.

* * *

Съехав с холма, я взял левее, чтобы миновать вышку ЛЭП, и когда проезжал мимо нее, впереди показался автомобиль.

Очень необычный для Пустоши – я даже подался вперед, навалившись грудью на руль и выглядывая в смотровую щель между листами брони. Он напоминал армейский «хаммер», только кабина больше – там, помоему, можно было стоять в полный рост. Над крышей выступала приземистая круглая башенка с пулеметным стволом. На капоте была нарисована черной краской перевернутая на бок восьмерка – знак бесконечности.

Я слегка повернул, чтобы проехать мимо, и «хаммер» повернул тоже. Крутанув руль в другую сторону и убедившись, что автомобиль зеркально повторяет мой маневр, я нажал на тормоз. Схватил автомат с заднего сиденья, распахнул бронированную дверцу, пригнулся за ней, выставил сверху ствол и осторожно выглянул.

«Хаммер», проехав еще немного, встал. Некоторое время ничего не происходило, только башенка вместе с пулеметом повернулась к джипу.

Потом на ней откинулся круглый люк, высунувшийся человек оглядел меня и скрылся. Распахнулись дверцы, из «хаммера» выпрыгнули молодой парень и мужчина в возрасте, оба с автоматами, в черных комбинезонах, шлемах, обтянутых масксетью, и высоких ботинках со шнуровкой. Они разошлись в две стороны от машины, контролируя каждый свой сектор и не обращая на меня внимания.

Ствол пулемета на башенке опять начал медленно поворачиваться и в конце концов обратился в противоположную от джипа сторону.

Из «хаммера» выбрался старик в просторных темных одеждах. Опираясь на деревянную палку с набалдашником, неторопливо пошел в мою сторону. Несмотря на палку и седину, он не казался глубоким старцем, наверное, из–за уверенности и силы, которые излучал.

Разглядев его лицо, я выпрямился и опустил автомат.

Следом за стариком из салона вышел высокий блондин в кителе без знаков отличия и узких брюках, с револьвером в открытой кобуре на боку. Почему–то я сразу решил, что он эстонец. Старик что–то сказал ему, и мужчина остался стоять возле «хаммера», внимательно наблюдая за мной, положив ладонь на револьвер.

Старик шел ко мне, прихрамывая, опираясь на палку. Для меня с тех пор, как я видел его в последний раз, прошло меньше месяца, но человек этот, судя по лицу, постарел лет на двадцать пять. Хотя взгляд его оставался таким же холодным и цепким.

Остановившись на полпути к джипу, он поднял руку в приветствии и произнес с едва заметной усмешкой, будто называя пароль, кодовое слово, которое давно стало пустой формальностью:

– Вечность.

На его пальце блеснул золотой перстень. Я повесил автомат на плечо и захлопнул дверцу.

– Мне сообщили, какой дорогой ты выехал из Арзамаса, – сказал доктор Губерт. – Вообще–то ты сейчас должен быть там, на хорошей должности в Форте, ведь ты спас Корпорацию. Извини, за эти года подзабыл имя… Степан?.. Нет, Егор. Егор Разин, так?

– Да. – Я медленно пошел к доктору Губерту.

Гость из прошлого кивнул:

– Ты мне не очень–то доверяешь, это понятно. Можем поговорить здесь, или в твоей машине, или в моей. Я предпочитал бы не стоять под дождем. В моем возрасте легко заболеваешь и трудно выздоравливаешь.

– Мы останемся здесь, – отрезал я. – Скажи мне одно: это – будущее? Это чертово будущее, да?

– Да, Разин, – подтвердил Губерт. – А что же еще?

– Вначале мне казалось, что вокруг какая–то игра. Большая локация. Это было как… как шизофрения. Ощущение, вроде как сошел с ума. Какой сейчас год?

– Смотря в каком летосчислении. По моим подсчетам, со времен Погибели прошло около ста лет.

– И когда случилась эта Погибель?

– Спустя примерно десять лет после того, как я провел эксперимент с тобой.

Я попытался упорядочить мысли. Слишком многое неизвестно, слишком много вопросов надо задать…

– Татуировка. Она была у Юны Гало. Такой же рисунок, как у тебя на перстне. Я запомнил это и пытался найти твои следы… а нашел тебя.

Губерт покачал головой:

– Это я нашел тебя, Разин. А метки я начал ставить на переброшенных уже после тебя. Что касается Юны…

– Переброшенных?

– Переброшенных во времени. В будущее. После неудачного эксперимента с тобой мы провели дополнительные исследования, и общая картина стала вырисовываться, хотя и смутно. Но я наконец понял, что подопытные попадают в будущее, а не куда–то еще. Но что дальше с ними происходит? Есть ли способ идентифицировать их среди наших потомков? Тогда я и придумал размещать под кожу микрокапсулу с изотопом, излучение которого можно засечь с помощью приборов. Но помимо капсулы нужен был и простой, чисто визуальный «маячок», так что мы стали делать татуировки всем подопытным перед броском.

– Ты провел свой эксперимент над пятилетним ребенком?

Он кивнул:

– Именно так. Юна была больна раком мозга, который часто стал случаться у детей после тех испытаний биологического оружия в Сибири. Именно бросок во времени спас ее от смерти – хроно–перемещения влияют на различные участки головного мозга. Кстати, после опыта над ней я и прекратил работать на государство. Отпускать меня, конечно, не собирались, обвинили в шпионаже, потом даже хотели убить, но к тому времени у меня уже были… – Он пристукнул палкой по земле. – Были определенные связи. Влияние. Деньги на оффшорах. И я сбежал, исчез. Позже организовал свою частную лабораторию. Ты помнишь, что тогда происходило в СНГ – все эти конфликты, локальные войны… Место, недоступное нашим спецслужбам, найти было несложно. Потом я отправил в будущее еще…

– Подожди, – перебил я, сообразив, что́ в этом рассказе кажется мне неправильным. – Ты сказал, что перебросил Юну позже меня. Но когда я попал сюда, она уже лет десять–двенадцать как была здесь. И еще… лекарь в Арзамасе сказал, что ее нашли где–то на равнине, а не возле того холма…

Я замолчал, когда Губерт поднял руку:

– Стой, Разин. Мне трудно объяснять, перескакивая с одного на другое. Слушай и не перебивай…

Глава 26

– Мы работали над системой спутников, шпионских и боевых, оснащенных лазерами для массированных атак по вражеской территории. Потоками высокоэнергетических частиц между спутниками пробивались подпространственные каналы, это было необходимо для системы связи, которую не мог бы прослушивать потенциальный противник. Но когда мы запустили систему, соединив каналами сразу все спутники, следящие приборы показали что–то невероятное. Я, глава проекта, понял, что это нечто куда более интересное, чем сеть военных спутников. Я открыл другой мир – только вот непонятно было, где этот мир, то есть конечная среда, как мы ее тогда называли, находится. Гораздо позже я разобрался. Сеть при одновременном включении ее составляющих создавала пространственно–временную интерференцию, наложение волн…

Он замолчал – подошел блондин со стулом и зонтом на длинном шесте. Доктор сказал ему: «Благодарю, Ромулюс», тот поставил стул и воткнул в землю конец шеста. Расправив зонтик над головой севшего Губерта, блондин отступил на несколько шагов.

Я стоял на том же месте, капли ползли по лицу, а доктор Губерт не спеша продолжал свой рассказ.

Вскоре после первых экспериментов он понял: интерференция, порождаемая сетью каналов, создает волны во времени, и по гребням таких волн можно бросать материальные предметы в будущее.

– Представь себе, что время – это река, – говорил Губерт, в такт словам постукивая палкой о землю. – Течение несет лодку без паруса и весел. Эта лодка – наша реальность. Она и все, что в ней, может двигаться только со скоростью течения. А теперь представь, что ты запустил плоский камешек с лодки вперед по течению. Он заскакал по волнам – и в какой–то момент исчез в воде. Он попал в будущее, понимаешь? Аналогия не верна только в том, что брошенные мною «камешки» не тонули, а оставались на поверхности. И плыли дальше по течению, но уже впереди лодки. Хотя, кажется, несколько все же утонули… или я просто не сумел засечь сигналы их микрокапсул.

Я слушал очень внимательно, и постепенно общая картина произошедшего складывалась в голове. Силу броска экспериментаторы рассчитать так и не смогли, слишком много нюансов влияло на это. Некоторые «камешки» улетали дальше, другие ближе, и предвидеть год, в который они упадут, было невозможно. Как и точное место – мало кто из переброшенных оказывался в будущем в том же месте, где происходил эксперимент, большинство возникали в разных точках, но все относительно недалеко от лаборатории, разброс обычно составлял не больше пары сотен километров. Потому пятилетняя сирота–подопытная по имени Юля очутилась в будущем на десятилетие раньше меня, хотя эксперимент с ней провели позже, да к тому же возникла она на равнине к востоку от Арзамаса, а не в подземной лаборатории.

Она была первой, кому сделали татуировку–метку и вшили микрокапсулу с изотопом.

Потерев перстнем морщинистый подбородок, Губерт добавил:

– Кстати, рисунок этот совсем не прост. Перстень попал ко мне при очень необычных обстоятельствах… но об этом в другой раз.

После эксперимента с ребенком, решив, что с него довольно работы на армию, Губерт сбежал и организовал свою лабораторию. Теперь для запуска процесса ему не нужно было использовать орбитальную сеть, он научился создавать небольшую сетку и с помощью «волн времени» бросать в будущее то, что хотел.

Время шло. Давно стало ясно, что обратное движение по «реке времени» практически невозможно, так как требует таких затрат энергии, что для переброса одного грамма вещества придется погасить все звезды нашей галактики. Но информация в чистом виде могла просачиваться оттуда, и Губерт научился бросать в будущее квантовые зонды, которые слали обратно потоки сигналов.

И постепенно он начал понимать, что впереди по течению лодку ждет что–то страшное.

Губерт не знал, в чем суть катастрофы. Какая–то сила вмешалась в происходящее на планете. Землю на несколько лет будто накрыли темным колпаком, непроницаемым для зондов, а когда его сняли – на ней уже царила технотьма. На планету вернулась эпоха рабства, раздробленности и бесконечных мелких войн. Эпоха Ржавчины, как Губерт называл время после Погибели.

Я спросил: что такое Погибель? Что произошло тогда на планете?

Губерт не знал этого. Никто не знал.

Хотя один факт был известен точно: именно после Погибели в небе и появились платформы. Кто находится внутри или на них, как платформы связаны с катастрофой – все оставалось тайной.

Вскоре Губерт понял, что его лаборатория не переживет Погибели так же, как тысячи других лабораторий и научных центров по всему миру.

Понял – и решил избежать катастрофы, перебросив себя в будущее после Погибели, мгновенно миновав самые опасные годы вместе с приборами, оружием, оборудованием и людьми.

Губерт набрал команду из своих помощников и техников, включив в нее отставных спецназовцев. Все они знали, на что идут. Каждому была имплантирована микрокапсула с изотопом и сделана татуировка. Доктор перебросил несколько небольших групп и последним отправился сам. Его сопровождал ассистент – тот самый, что впоследствии стал Лукой Стидичем, агентом влияния доктора в московском Храме, доверенным лицом Владыки Геста, жрецом, начальником разведки Ордена.

Попав в Эпоху Ржавчины и немного обжившись, Губерт начал собирать переброшенных раньше людей. Сигналы некоторых обнаружить не удалось, но большинство он с помощниками отыскал. Некоторые из переброшенных объявились лишь спустя много лет – ведь каждый бросок во времени отправлял людей в разные годы.

Отдельного рассказа заслуживало прошлое Юны. Спустя много лет после того, как Губерт очутился в этом мире, он засек излучение микрокапсулы. Когда доктор со своими людьми добрался до источника, выяснилось, что пятилетнюю девочку усыновил глава Меха–Корпа. Губерт не стал забирать ее, но внедрил в Корпорацию, тогда еще только набиравшую силу, своего шпиона. У него уже были агенты во многих кланах, люди из этого времени, которые считали доктора главой некоего секретного ордена.

Шпионом в Меха–Корпе был тот самый лекарь, рассказавший мне про детство Юны Гало.

Бросок через время приводил к изменениям в головном мозге, глушил некоторые участки или провоцировал активную работу других. Кто–то в результате броска потерял память, кто–то разучился читать. А вот у Юны Гало перемещение во времени, судя по всему, уничтожило раковые клетки, излечив ее от болезни.

Имел бросок и другое последствие – все, кто попал сюда из прошлого, обладали иммунитетом перед некрозом.

Шпионы доктора были во многих местах. В Ордене, Меха–Корпе, других кланах, даже в Замке Омега. Постепенно из их донесений стала складываться картина происходящего. Из отдельных намеков, всяких мелочей Губерт понял: в мире после Погибели действуют также агенты другой силы. Очень хорошо законспирированные. Обладающие странными технологиями и необычными возможностями. Их не так много, но они безжалостны и опасны. Были и свидетельства более общего порядка – изменения климата, кислотные дожди, необычное количество мутафагов, которое не объяснить одной только радиацией… Кто–то вмешивался в происходящее на планете, влиял на нее, ведя мир к одному ему понятной цели. Губерт был уверен, что чужая шпионская сеть, ни одного члена которой ему пока что не удалось захватить и допросить, и небесные платформы связаны друг с другом.

– Но что они хотят? – спросил я. – Эти, с платформ… Чего добиваются?

Доктор Губерт не знал этого. Или не захотел говорить.

Постепенно его рассказ становился все более уклончивым. На своей тайной базе доктор пытался создать технологию, способную уничтожать некроз. Задолго до Погибели в военно–научной лаборатории велись разработки микроволнового оружия, которое планировалось размещать на спутниках вместо более энергоемких лазерных пушек. По идее, из–за такого излучения должны были вскипать мозги вражеских солдат, но у него обнаружился иной эффект: разрушение атомарных структур некоторых веществ. В прошлом работы были отложены, а теперь Губерт возобновил их, так как полагал, что с помощью микроволнового излучения определенной частоты можно подавлять рост «некротической пены», как он называл некроз, и даже уничтожать ее.

После этого рассказ доктора сделался еще более скупым, так что остальное я скорее домыслил, чем услышал от него.

Губерту был выгоден союз между Корпорацией и Храмом. Доктор собирался, объединив их, разделаться с топливными кланами, которые хозяйничали на всей северной и центральной Пустоши, раздробить Большую Московию, а после объединить снова, но уже под своим началом. Нет, он не намеревался становиться диктатором, ведь тогда хозяева платформ узнают о нем, но хотел оставаться серым кардиналом, невидимым кукловодом, управляющим этим миром.

Итак, ему нужно было, чтобы Орден с Корпорацией вступили в союз. То, что покушение на Тимерлана и начало активного наступления некроза на Арзамас совпали, было лишь случайностью. Поняв, как можно сыграть на этом, Губерт связался с Лукой Стидичем, имевшим влияние на Геста, и приказал своим людям доставить недавно созданный излучатель в старую лабораторию, которую они использовали как шпионскую «закладку», ведь и Лука Стидич, и Губерт хорошо знали это место. Излучатель не просто спустили в зал, где его могли повредить мутафаги или зараженные некрозом люди, «некрозомби», как называл их Губерт, а занесли подальше, в ту самую мастерскую, где много лет назад велись работы над микроволновым оружием. Лука Стидич знал, где в лаборатории находится это помещение, и мог легко найти его.

Когда излучатель был спрятан в лаборатории, Лука сообщил Гесту о том, что его разведчики узнали про некий артефакт, сохранившийся со времен до Погибели, с помощью которого можно уничтожать некроз. Тогда все происходило очень быстро, у Геста не было времени проверить сведения, к тому же, по словам Губерта, он доверял Луке. А тот предложил заключить союз с Корпорацией: Храм помогает ей против некроза, Корпорация помогает Храму в борьбе с мутантами. Гест согласился.

Они связались с Меха–Корпом, но Владыке нужен был гарант того, что Корпорация не нарушит свою часть договора. Таким гарантом стала Юна.

Голова шла кру́гом. Потирая лоб, я прошелся перед сидящим на стуле Губертом. В нескольких шагах за ним стоял Ромулюс и внимательно наблюдал за мной, не убирая руки с револьвера в кобуре.

Пока мы говорили, пулемет на башенке «хаммера» очень медленно и плавно повернулся в нашу сторону.

Близился вечер, над пустырями дул холодный ветер, было зябко и неуютно.

– Что ты теперь хочешь от меня? – спросил я.

Губерт долго молчал. Наконец, упершись палкой в землю, встал и сказал:

– Платформы и их хозяева – вот наш главный враг, Разин. Мы не знаем, что это и откуда оно взялось. Не знаем, кто командует этими машинами, есть ли кто внутри… Мутант побери, мы не знаем даже, машины ли это! Кое–кто из моих людей считает, что платформы – целиком биологические образования.

– Инопланетяне?

– А может, иновремяне? Или кто–то еще… Мы не знаем. Разобраться, что такое Погибель, узнать все о хозяевах платформ и разделаться с ними – моя главная цель. А ты хочешь этого, Разин?

– Да, – сказал я. – Наверное, да.

– Значит, поможешь мне. Ты переспал с девчонкой?

– Это не твое дело.

Он холодно глядел на меня, и глаза его были такими же пронзительными, как тогда, в самый первый раз, когда я увидел этого человека.

– Меня касается все, что происходит с вами. Потому что это я перебросил вас сюда. Если бы не я, большинство из вас погибли бы во время катастрофы. Хотя тебя, Разин, расстреляли бы гораздо раньше. Как и Юна Гало, своей жизнью ты обязан мне. И теперь мне надо, чтобы ты стал ее любовником. Чтобы занял хорошее место в Меха–Корпе. Она предлагала тебе что–то такое?

– Хотела, чтобы я возглавил их службу безопасности.

– И ты отказался?! Возвращайся и скажи ей, что согласен!

– Сейчас уже на этом месте другой человек.

– Не важно, мы избавимся от него. Я не могу быть до конца уверен в девчонке, даже если расскажу ей, кто она такая. Она может не захотеть действовать в наших интересах, но…

– В наших? – перебил я. – Или в твоих?

Я как раз остановился перед ним, и Губерт, подняв палку, ткнул ею меня в грудь.

– Не прерывай меня, Разин. Девчонка дорога тебе? Хоть немного? Хочешь, чтобы она жила? Слушай внимательно: капсулы с изотопом – не только передатчики. Если я дам сигнал нужной частоты, капсула, на которую направлю его, разрушится. Содержимое попадет в организм. Вскоре начнется паралич, а потом человек умрет. Никто из местных лекарей не сможет вырезать капсулу, при любой попытке вмешательства она сразу распадется. Так ты хочешь, чтобы Юна жила? Возвращайся и делай, что тебе сказано. А иначе умрете оба.

Несколько секунд я в упор смотрел на него, потом перевел взгляд выше, на пулемет, направленный в нашу сторону.

– Ты все понял, Разин? – спросил Губерт. – Ты только часть целого, шестеренка в механизме. Который построил я. У лекаря передатчик, будем поддерживать связь через него. Есть вопросы? Если есть – спрашивай, если нет – иди. До ночи тебе надо успеть вернуться в Арзамас.

В этот момент я и понял, окончательно понял, что он за человек. Губерт хотел выяснить, что такое Погибель, узнать все о платформах не для того, чтобы спасти планету от неведомых врагов, если таковые были. Он хотел стать хозяином планеты. По крайней мере – хозяином Пустоши.

И я собираюсь помочь ему в этом?

Нет.

Но что я могу сделать?

Ну хотя бы вернуться в Арзамас и рассказать все Юне Гало.

Поэтому я просто развернулся и зашагал к джипу. Дойдя до него, оглянулся. Губерт уже скрылся в «хаммере», Ромулюс складывал зонтик.

– Губерт! – крикнул я. – Ты говорил, что время как река!

Дверца «хаммера», начавшая закрываться, снова распахнулась, и доктор выглянул наружу. Я продолжал:

– Вернее – как поверхность реки. Мир как лодка плывет по течению. Но что внизу?

– Где? – спросил он.

Я ткнул пальцем под ноги:

– В глубине. Под поверхностью воды. Вне… вне времени? Может, платформы вынырнули оттуда? Что, если они как… как рыбы, обитатели глубин? Или какиенибудь осьминоги. Хотят потопить нас. Или сделать с лодкой что–то еще.

Он молчал долго, а потом просто захлопнул дверцу.

По капоту я залез на джип и медленно повернулся. Ромулюс с зонтиком и стулом скрылся в «хаммере». Дождь прошел, вокруг в холодной вечерней полумгле лежала Пустошь: бесконечные пустыри, свалки и развалины. За лобовым стеклом «хаммера» уютно горел свет. Вдруг сидящий на корточках парень в черном комбинезоне, один из телохранителей Губерта, вскочил и уставился вверх. Я поднял голову. Высоко в небе плыла платформа, казавшаяся исполинской темной медузой с волнистыми краями. По нижней части ее скользили, переливаясь и мерцая, блеклые огни.

Потом из кабины донесся голос Ромулюса, и оба охранника залезли в салон. Я слез с кузова и сел за руль джипа. Зажглись фары «хаммера», он дал задний ход.

Я завел мотор, развернул машину и сквозь влажные сумерки поехал назад – к Арзамасу и Юне Гало.

Алексей Бобл. Падение небес

Автор выражает признательность Виктору

Ночкину за уже ставшие традиционными

стишки Тима Белоруса и отдельно —

за предложенные сюжетные идеи.

Если бы я не потратил столько времени

на обдумывание его советов,

эта книга вышла бы намного раньше.

Глава 1. ОХОТА НА КАТРАНА И ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

— Скучно живем! — объявил Тим Белорус. Он развалился на переднем сиденье, положив ноги в грязных сапогах на приборную доску. Под каблуками тускло мерцал круглый экран локации.

— Лучше вокруг поглядывай, а то и прозеваешь веселье, — пробурчал Туран.

Он вел «Панч», и ему скучно не было. Приходилось напряженно следить за дорогой, объезжая рытвины, и особо не разгоняться, чтобы идущие следом груженые самоходы не отстали. «Панч» катил в голове каравана добытчиков известняка. Это был скучный рейс — вряд ли грабители польстятся на артельский груз, их больше привлекали торговцы или фермеры, тем не менее следовало поглядывать по сторонам и на локацию. Электроникой заведовал всезнайка Белорус, Туран не возражал против такого распределения обязанностей в их компании. Они уже третий сезон нанимались охранять караваны или работали у богатых фермеров, выбивая с их территории мелкие банды да группы кетчеров. Дело вначале быстро набрало обороты, предприимчивый Белорус умел договориться о выгодной оплате. Вскоре на вырученные деньги в «Панче» заменили двигатель, кабину перекрасили в темно–зеленый цвет и вставили в дверцы бронированные стекла. На оставшуюся монету купили новую резину с крупным протектором и запаслись продуктами.

— Да я поглядываю, — весело ответил Белорус, сцепив пальцы на затылке. — На локации–то пусто! Стало быть, ничего серьезного в округе нет. Ну а ежели какая мелочь, мы ее так, с ходу разгоним…

— Я не хочу никого разгонять с ходу, — Туран покосился на напарника, который шевелил зажатой в зубах спичкой. — Лучше быть готовым.

Тим, сдвинув большие солнцезащитные очки на лоб, молча глянул на экран и снова откинул голову назад.

В глубине души Туран вполне понимал напарника и разделял его раздражение. Третий сезон — а ничего особенного, если сравнить доходы сейчас и когда начался их маленький бизнес. Полтора десятка стычек с бандитами и племенами кочевых мутантов, два уничтоженных отряда кетчеров — и долгие, долгие поездки с караванами, вроде нынешней. Тоска! Имея «Панч», можно сделать куда больше. Хорошо, Туран предусмотрительно не дал Белорусу купить систему автоподкачки в шины, а то бы остались без еды к наступлению сезона большого солнца.

«Панч» перевалил пологий холм, впереди показалась возвышенность, где стояли ветряки, окруженные приземистыми строениями, — конец пути.

Здесь караван разгрузится, артельщики закупят припасы. И обратно не двинутся, пока не пропьют остатки денег, вырученных продажей известняка и шкурок ползунов. Неделю, не меньше, в поселке прогудят.

— Ну вот и приехали, — сказал Тим, убирая ноги с приборной доски и потягиваясь. — Никто, будем говорить, не покусился. Потому что знают нас, потому что у нас — ре–пу–та–ция! А это значит что? Это значит, ежели с нами свяжешься, легко можно в репу огрести.

— Просто у нас груз такой, не ценный. Никому не нужен. Вот на обратном пути, когда припасы артели повезем, тогда всякое может случиться.

— Э, да когда это еще будет…

Поселок окружала стена из врытых в землю старых телеграфных столбов, перевитых колючей проволокой, и опрокинутых древних самоходов, для прочности засыпанная щебнем. Ворота — широкие, сбитые из досок и обшитые ржавыми капотами тех самых машин, которые пошли на сооружение стены. На дощатых помостах справа и слева от въезда торчали охранники с ружьями. На флагштоке развевался черно–желтый вымпел Южного братства — одного из самых крупных московских кланов.

«Панч» подкатил к воротам. Турана с Белорусом здесь хорошо знали, часовой просто махнул рукой — проезжай. Справа за воротами была стоянка, разграниченная железными столбиками, между которыми свисали цепи. Дорога огибала их и вливалась в улицу.

Московские старатели пришли сюда сезон назад и сразу принялись за дело: забурили скважину, установили ветряки и начали строить каменные дома. Для того артельщики в поселок известняк и возили. Видимо, нефти под землей было много, поэтому в низине нанятые с окрестных ферм батраки рубили шурфы. Старатели, похоже, собирались бассейн заложить, чтобы начать добычу открытым способом.

Машины каравана свернули на стоянку, за «Панчем» поехал лишь сендер их старшины. Улица была пуста, ветер гнал тучи белой пыли. На плоской, будто срезанной, верхушке холма в тени ветряков Туран остановил грузовик. Здесь, в добротном двухэтажном доме с черепичной крышей, находилась управа поселка. Старшина подкатил прямо к крыльцу, вышел и отправился к управителю. Белорус увязался следом. Туран заглушил двигатель, посидел немного, слушая, как тот, остывая, щелкает и потрескивает, потом полез на крышу. Разрядил ракетную установку и прикрыл ее кожухом. Вернувшись в кабину, включил приемник — на холме сигнал ловился получше.

— …мы стоим на пороге новой Погибели, толкуют нам эти умники, — вещал Шаар Скиталец низким прокуренным голосом, — нашествие диких племен на Москву, надо же — новая Погибель! А что, у московских всегда так: если у них сокращаются доходы, они тут же кричат о новой Погибели.

Туран посмотрел сквозь окно дверцы на здание управы. Если там слушают радио, то речи Скитальца не поспособствуют укреплению дружбы между нефтяниками и местными кланами. Впрочем, по слухам, москвичи платили звонкую монету справно — а пока платят, все их любят. Вот перестанут, тогда и дружбе, глядишь, конец…

— Ну разумеется, когда мутанты наседают на Московию, не до жиру. И топливные короли стали осваивать новые территории, притесняя честных нефтедобытчиков Пустоши! — продолжал Шаар. — Ведь иначе не удержишь монополию на топливо! Московским кланам и впрямь теперь несладко!

Туран окинул взглядом строящиеся дома под холмом… Однако деньги у нефтяников есть, раз поселок такими темпами возводят.

— А я, Шаар Скиталец, так скажу: пережили прежнюю Погибель, переживем и эту. Не бойтесь потрясений!

Дальше пошел отчет о курсах обмена Большого Рынка. Туран отметил, что рубль сильно упал в цене — надо сказать Белорусу, чтобы плату теперь брал только в гривнах. Из динамика полились коммерческие объявления: один фермер продавал недорого большой участок плодородной земли между Херсон–Градом и Мостом; в Харькове открылась первая мануфактура, деньги на которую выделил Владыка Баграт; Натаниэль Фишка, собственник автозаправки, предлагал бензин по ценам вдвое ниже московских…

Туран выключил приемник. Из раскрытого окна управы донеслись крики — старшина препирался с управителем, требовал аванс немедленно, прежде чем товар получат. Белорус поддакивал: если аванс уплатят, караванщики рассчитаются с охранниками. Если нет — придется ждать, пока разгрузят все самоходы, а на это может и день уйти.

В дверях появился Белорус, одернул жилетку, перетянутую патронными лентами, оглядел себя и сунул в зубы спичку, нацепив на глаза темные очки. Судя по его ухмылке, дело сладилось и за охрану с ним рассчитались. Серебро в руках неизменно приводило Тима в веселое настроение, даже если денег было немного, как сейчас. Белорус забрался в кабину и показал монеты:

— Живем! Ну что, в кабак? — И потер кулаком кривой белый рубец на правой скуле — память о схватке с бандой атамана Макоты. — Отметим успешное завершение дельца?

— Заправиться нужно, — напомнил Туран.

— Так я и говорю, поехали к Фишке!

Заправка, хозяин которой оплачивал объявление на «Радио–Пустошь», находилась как раз на окраине поселка. Москвичи уже несколько раз предлагали Натаниэлю хорошие деньги за нее, но тот отказывался продавать бизнес и упорно держал низкие цены на топливо. Рядом с заправкой расположились заведения, принадлежавшие тому же Фишке, в том числе и кнайпа.

— Заправимся, и в кабак, брага у Натаниэля хороша!

Туран завел двигатель и поехал к окраине. А Тим не умолкал:

— Вот же скверные нынче времена! Ты слыхал, Фишка вторую заправку поставил у Кривого оврага! Это значит что? Значит, бензовозы разъезжают туда–сюда, им охрана требуется, а Фишка жадный, нас не нанимает. А вот не случись нашествия мутантов, сюда бы московские диверсанты заявились. Тогда, будем говорить, пришлось бы Натаниэлю раскошелиться, заплатил бы он нам, а мы бы московских в щепки разнесли… — Белорус почесал большим пальцем рубец на скуле. — А когда война, он к нам не обратится, вот о чем я толкую…

Туран не стал отвечать, он считал по–другому. Все равно местного продавца бензина москвичи дожмут, не сейчас, так попозже, когда свои проблемы с мутантами решат. Им точно не к спеху, им даже хорошо, что все фермеры и проходящие торговцы к Фишке заправляться ездят. Прикормил он людей низкими ценами.

Заправка Натаниэля была укреплена лучше, чем поселок — стены в четыре кирпича, казематы по углам, добротные железные ворота. Над воротами на длинном штыре покачивался вырезанный из жести силуэт бензовоза, в двух местах пробитый пулями.

Охрану на стороне Фишка не нанимал, службу у ворот несли его кузены и племянники, благо семья была большой и родни у торговца хватало.

Как–то само собой вышло, что, когда они въехали на территорию Фишки, Белорус потащил Турана в кнайпу раньше, чем заправили «Панч». При этом заявил:

Тим Белорус — как самоход,

Нуждается в заправке,

Залил горючки — и вперед!

И сразу все в порядке!

Туран не слушал стихов, он шагал за развеселившимся Белорусом, разглядывая стоящий у забора сендер. Дверца была распахнута, на сиденье и на земле рядом — не успевшие подсохнуть кровавые пятна. Да и в бортах свежие пробоины от пуль — сендер только что побывал в переделке. Во дворе никого не было, из приоткрытых дверей кабака доносился приглушенный говор. Белорус что–то еще трещал, сыпал веселыми прибаутками, но, едва шагнул за порог, в тень, сразу заткнулся. Молча снял очки и посторонился, пропуская Турана.

Посреди зала сидел на полу тощий долговязый старик, сам Натаниэль. Перед ним распростерся парень в окровавленной одежде. Фишка положил голову покойника на колени, гладил бледные щеки и, раскачиваясь, причитал:

— Внучок мой… наследник мой!

При каждом движении старика по его лысине пробегали отблески огней ярких ламп, горящих под потолком. Вокруг толпились люди, десятка два — родня Фишки, батраки, кабацкая прислуга. В задних рядах тихо перешептывались. Туран уловил обрывки фраз:

— Внук любимый, старик его хотел после себя старшим оставить… Миколай… ехали с бензовозом… банда Коськи Катрана… угнали бензовоз…

Фишка вскинул голову, смахнул с морщинистых щек слезы и надтреснутым фальцетом выкрикнул:

— Убью Коську! За Миколку за мово — на куски резать буду! На клочки порву! Убью его! Своими руками!

Старик шмыгнул носом, снова утерся и велел:

— Эй, кто там? Дениска? Собирай людей, оружие возьми в сейфе. Нынче же поедем!

Денис, кряжистый коротышка со светлыми жесткими волосами, совсем не похожий на долговязого главу клана, потупился:

— Дядька Натаниэль, маловато нас будет против Катрана. У него и сендеров с полдесятка, и людей сколько… Не сдюжим мы. О прошлом сезоне уже бились с ним соседи, помнишь? Мало кто живым возвернулся.

Старик уставился на Дениса, снова шмыгнул носом и опустил голову — приступ скорби миновал, племянник был прав, сил у клана Фишек недоставало для такого боя.

Белорус ткнул Турана локтем и шепнул:

— Выпивки нам здесь не обломится, а вот насчет работы, кажись, можно сговориться.

* * *

Немного позже Натаниэль, уже отмывший слезы и кровь внука, спокойный и сосредоточенный, торговался с Белорусом в собственном кабинете. День клонился к вечеру, косые солнечные лучи били сквозь затянутое шкурой ползуна окно и играли на лысине старика. Туран наблюдал — так у них обычно происходил торг, Белорус отчаянно препирался из–за каждого медяка, Туран помалкивал, но последнее слово оставалось за ним.

— Я велю своим, чтобы вам бензин за половинную цену отпускали, — напирал старик. — Сегодня у меня две их, заправки–то, к концу сезона третью поставлю, а там глядишь — и всю Пустошь я бензином да соляркой снабжаю. Вы решайтесь, решайтесь, дело выгодное.

— Нет, папаша, я не пойму, — гнул свое Тим, — ты за родича сквитаться хочешь? И притом монету жалеешь? Что ж ты так, а? Это ж дело семейное, тут нужно щедрость проявлять! Подкинь золотишка!

— А ты подумай, — упирался Фишка, — всю жизнь! Бензин! И колесите по Пустоши хоть сто сезонов! Всю жизнь вам за полцены наливать будут!

— Это сейчас ты так говоришь, — буркнул Туран, — а там нагрянут москвичи, и где твои заправки?

— Хотя, если к нам обратишься, мы и против московских помочь сумеем, — вставил Белорус. — А давай заключим договор? На постоянную охрану, а?

— Мне это не с руки, на постоянную… ну так что, насчет Коськи? Соглашайся, парень, соглашайся!..

Когда они сторговались, солнце уже село. Белорус с Тураном выбили у старика согласие расплатиться золотом и выговорили себе право забрать из добычи все, что понравится. Натаниэль решил, что отправится с отрядом родичей и тоже примет участие в схватке.

— Коську не убивайте, хочу живым его взять, — потребовал напоследок Фишка. — Сам с ним рассчитаюсь. По–свойски!

— Это уже как получится, — ухмыльнулся Белорус. — У меня знаешь, какой удар с правой? После него не всякий выживает!

— Мы попробуем взять живым, но обещать не могу, — заключил Туран.

Выступить решили на рассвете, чтобы до полудня успеть добраться к руинам, в которых обосновалась банда Катрана.

Клан Фишек выставил четыре сендера, в которых разместилось полтора десятка вооруженных родичей и батраков Натаниэля. Сам старик ехал в замыкающей машине, обшитой листами железа и оснащенной пулеметом. Возглавлял колонну «Панч». Катили нарочно медленно, чтобы у бандитов было время подготовиться и атаковать первыми. Руины, в которых обосновался Катран, взять будет непросто, лучше схватиться на открытом месте.

Туран вел грузовик, сосредоточенно глядя в крестообразную прорезь между листами обшивки, покрытыми доминантской броней.

— Чего такой смурной? — Белоруса предстоящая схватка как будто вовсе не волновала. — Заскучал, а, Тур? Сейчас повеселимся!

— Нужно было Фишке сказать, чтобы пару бензовозов прихватил, сошли бы за торговый караван, — пояснил Туран. — Теперь жалею, поздно сообразил. Вдруг Коська не захочет связываться?

— Захочет! — уверенно заявил Тим. — Он из тех, кто не упускает случая на пулю нарваться. Только мы его обманем, вместо пули вот чем угостим.

Белорус погладил экран локации. Сейчас матовый кругляш, перечеркнутый линиями разметки, был пуст, разве что крошечные искорки отмечали, что поблизости в земле покоятся какие–то старые железяки.

Позади закричали — голос едва прорывался сквозь рокот мотора и мерный шелест шин под днищем «Панча». Белорус приоткрыл дверцу и глянул назад. Голос подал пулеметчик Фишки, тот самый Денис, что вчера опасался нападать на банду Катрана. Его сиденье было поднято высоко, и Денис в здоровенный бинокль углядел кого–то в степи. Туран затормозил, сендеры стали съезжаться к нему. Предстоял последний разговор — потом, когда начнется схватка, уже будет не до бесед.

Денис прокричал, размахивая биноклем:

— Заметили нас, выезжают навстречу! Сколько — не разглядел, пыли много! А потом они в лощину скатились, сейчас не вижу их!

Туран прищурился — впереди на фоне равномерно желтой равнины выделялись серой полосой руины поселка. Там, впереди, холмы — невысокие, однако сендер, а то и самоход, укрыть за склоном можно. Если Коська не дурак, то постарается устроить засаду. А он, говорят, в самом деле малый сообразительный. Рисунок предстоящего боя уже начал складываться в голове Турана. Он немного подумал и крикнул, чтобы услыхал Фишка:

— Держитесь за нами в сотне шагов! Не приближайтесь, пока не разделаемся с их сендерами!

— Ха, этот приказ им по душе! — ухмыльнулся Белорус. — Вот если бы ты их вперед послал, ох они бы и развонялись, затопчи меня кабан!

Потом он тоже стал серьезным и аккуратно протер рукавом круглое окошко локации. «Панч» медленно покатил вперед. Отъехал от каравана и встал. Белорус выбрался на крышу и снял сварной железный кожух, которым была прикрыта пусковая установка. Потом вставил снаряженную ракетами кассету. Когда он возвратился в кабину, Туран включил скорость и повел «Панч» прямо к лощине.

Сендеры выждали и тоже тронулись — дистанцию в сто шагов они соблюдали очень старательно, и даже с запасом. Когда выехали на возвышенность, Туран осмотрел равнину перед собой — нет, пыли не видно. Пыль всегда выдает движущиеся сендеры, тем более сегодня ветер сильный, должен разнести песчаные шлейфы.

— Не спускай глаз с локации, — велел он Белорусу, — Катран остановился, ждет в засаде.

— Ага… я гляжу. Пока что только Фишка с родней, больше ничего не вижу.

Тим в самом деле больше не скалился, даже спичку выплюнул и сидел, уставившись на экран локации. «Панч» медленно продвигался к руинам, сендеры пылили позади.

— Куда ж они подевались? — пробормотал Белорус, снова и снова протирая локацию рукавом. — Здесь место ровное, лощины неглубокие, холмы невысокие…

— Хватит, дыру протрешь.

Белорус засопел, нагнулся и нащупал под сиденьем автомат в кожаном чехле, вытянул, проверил затвор.

— Я на крышу вылезу, гляну сверху?

— Сиди.

Серые бетонные развалины уже отчетливо выделялись на фоне бледно–голубого неба, даже трещины можно было различить на стенах. Наполовину разрушенная водонапорная башня высилась над древним поселком, светлыми пятнами выделялись в сумерках выбеленные временем да кислотными Дождями доски крыш на некоторых зданиях. Город как–то пытались заново обжить после Погибели, но сейчас он опять был заброшен.

— Вижу! — Белорус даже подпрыгнул на сиденье от возбуждения. — Вижу! Три, нет, четыре! Нет, пять!.. Пять сигналов на локации. Вон там!

Туран глянул, куда тычет пальцем рыжий — там вытянулся пологий холм, недостаточно высокий, чтобы скрыть затаившиеся сендеры бандитов. Над песчаным гребнем торчали обломки бетонных стен и ржавая арматура — значит, и перевалить гребень не удастся. По эту сторону холма в песок врос остов сгоревшего самохода — похоже, следы неудачной вылазки против бандитов, которую устраивали в прошлом сезоне соседи Фишки. Здесь Катран фермерское ополчение встретил и разгромил.

Туран покосился на экран под приборной панелью.

— Этот сигнал, что впереди, вот он, сгоревший самоход. А остальные за холмом, так, что ли?

Белорус почесал рубец на скуле.

— Чего же они хотят? Ну ладно, если там ложбина или, будем говорить, яма, то сендеры, конечно, укрыть можно. Но ведь через холм они не проедут? Поверху не проедут, а? Стены поперек стоят, не дадут проехать!

— Может, хотят отрезать нас от Фишки? Вокруг холма нам в тыл выйти? Потом увидим, что там такое. А сейчас гляди, я беру левее, отъезжаю от холма. Им придется действовать, но мы дадим залп прежде, чем они подкатят вплотную. Значит, я еду левей, когда они окажутся справа от нас, разворачиваю «Панч», и ты…

— И я бью с правой! — Белорус оскалился.

— Две ракеты. Или три, самое большее. Не увлекайся.

Туран повел самоход, держась в стороне от холма, за которым локация обнаружила цели, и забирал левее — дальше и дальше от бандитов. Катран не мог покинуть засаду, потому что за «Панчем» с большим отрывом следовали сендеры Фишки. Ударить по самоходу означало подставить фланг, это Катран, конечно, понимал. Но и бездействовать ему тоже было невозможно — сейчас главарь банды должен принять решение. Когда Белорус крикнул, что точки на локации уже почти сравнялись с горизонтальной линией, проходящей через центр круглого экрана, Туран повернул руль — «Панч» двинулся по дуге, разворачиваясь к холму. Прямо по курсу был сгоревший в прошлом сезоне самоход, и Туран успел подумать, что одна ракета может пропасть зря… Белорус занес руку над пультом ракетной установки…

И тут обращенный к «Панчу» склон холма пришел в движение. Огромная масса песка покатилась по скату, рассыпаясь в стороны, взметнулись вихри пыли, крепкий ветерок подхватил их и понес, разворачивая в мутную полосу. Сквозь желто–серую пелену проступил темный прямоугольник — будто там, позади песчаной завесы, открылись ворота в чрево холма.

— Ну, сейчас! — азартно выкрикнул Белорус.

Туран молча взмахнул рукой, отбрасывая пальцы Тима от клавиш. Левой он держал руль, правую занес над пультом.

— Ну давай, ну чего ж ты! — взвыл рыжий.

— Рано!

На Турана накатил приступ — одно из тех озарений, какие случались с ним перед боем. Он словно видел одновременно всю равнину — и холм, который вовсе не холм, а занесенное песком бетонное здание; и стальные ворота в стене, управляемые древним механизмом; и Коську Катрана, скрежещущего зубами от нетерпения, и бандитов в сендерах. Сколько у них машин? Три? Четыре? Сейчас они должны быстро пролететь по тоннелю сквозь холм, вырваться на равнину, развернуться цепью и атаковать одинокий самоход — причем быстро, очень быстро, пока сендеры Фишки пылят в ста с лишком шагах позади.

Сквозь песчаное марево в темном прямоугольнике проступили очертания сендера с горящими фарами, и Туран утопил газ в пол, одновременно щелкая рычажком пульта. Потом, когда «Панч», ревя, словно раненый манис, пролетел с два десятка шагов, он выпустил вторую ракету. Скорость нужна была, чтобы они вылетели с промежутком и поразили разные цели.

Песок перед разогнавшимся «Панчем» встал огненным столбом, взметнулись обломки.

— Тормози! — заорал Белорус, роняя автомат. Откинувшись назад, он уперся ногами в пол, а руками — в приборную панель.

Туран попытался остановить самоход, но не успел — из черной дымовой завесы навстречу «Панчу» вылетел горящий изломанный скелет машины, переворачиваясь в полете. Врезался боком в радиатор, «Панч» содрогнулся от удара, Туран вывернул руль, под колесами хрустнули обломки… «Панч», грохоча, дребезжа и тяжело переваливаясь на перемолотом железном остове, прокатил еще немного и остановился. Белорус, тряся головой, подобрал автомат и выглянул сквозь узкую щель в дверце — «Панч» замер правым боком к длинному холму.

— Что там? — прохрипел Туран, массируя ушибленную о рулевое колесо грудь и сплевывая песок.

Серая завеса из дыма и пыли начала оседать, обрисовались очертания холма. Посередине он провалился, сложился внутрь себя, среди косо стоящих бетонных плит пылали искалеченные сендеры, — первая ракета, вероятно, угодила в головную машину бандитов, вторая разорвалась в тоннеле, прорезающем холм, и обрушила своды.

Белорус закричал, тыча рукой в сторону развалин города. Туран слышал его как сквозь толстый слой ваты. Потряс головой, в ушах щелкнуло, донеслось гудение моторов сбоку и сзади, прорезался голос Белоруса:

— Уходит! Гляди! Один сбежал!

В сторону засыпанного песком города, вихляя задним мостом, катил сендер, за ним тянулся шлейф густого черного дыма, горело что–то в багажнике, горели скаты, багровые сгустки пламени вращались на ступицах.

Подъехали сендеры Фишки, сам он стоял на переднем сиденье, держась рукой за борт. Венчик седых волос вокруг лысины стоял торчком.

— Где он? Где Катран? — требовательно завопил Натаниэль.

— Там поищи, — махнул рукой Белорус. — Вон твои катраны — под холмом валяются. Холмик нам пришлось развалить, конечно, чтобы их выковырять.

Туран следил за удаляющимся сендером — это был головной, ракета не настигла его, угодила в ржавый остов самохода, обломки которого попали под колеса «Панча», так что сендеру удалось вывернуться — теперь он спешил под прикрытие бетонных стен. Вот он резко вильнул и, не доезжая полсотни шагов до построек, ткнулся в бархан. Из кабины справа вывалился человек и остался лежать неподвижно, над телом курился дымок, тлела одежда. Вслед за мертвецом выбрался бандит, еще один выскочил слева — этот вел сендер. Две фигурки, пригибаясь, побежали к стенам. Увязнув ненадолго в песке у подножия развалин, поспешили дальше изо всех сил.

— Вон Катран, это он! — крикнул один из Фишкиных подручных. — Снова сбежал!

— За ним! — рявкнул старик. — Сами его возьмем!

— Нет уж, дедуля, — буркнул Белорус. — Нам добыча полагается. Эй, Тур, давай, не отставай! Жми!

Сендеры торговцев, объезжая «Панч», устремились к руинам, Туран двинулся за ними.

— Давай скорей! — азартно потребовал Белорус. — Не то Фишка, затопчи меня кабан, все бандитское барахло к рукам приберет!

— Я думаю, там еще много бандитов скрывается, в городе, — возразил Туран. — Не будем спешить.

Сендеры, огибая горящую машину, подъехали к развалинам, нырнули в тень, отбрасываемую стеной… первый скрылся за углом, следом и остальные втянулись в улицы. «Панч» катил медленно, Туран, щурясь, вглядывался в развалины, словно чего–то ждал. Белорус то и дело косился на него, но болтать не решался. Бабахнул взрыв, над разрушенным городом поднялся столб дыма. Туран удовлетворенно кивнул в ответ собственным мыслям.

* * *

Когда «Панч» поравнялся с горящим бандитским сендером, Туран затормозил. Белорус спрыгнул и, прикрываясь ладонью от разлетающихся искр, подбежал поближе. Обошел вокруг, пнул мертвеца, потом бегом возвратился.

— Ничего интересного! Поехали.

В развалинах то и дело вспыхивала перестрелка, палили сразу не меньше десятка стволов, и непонятно было, кто куда стреляет — всякий громкий звук подхватывало эхо, отголоски подолгу бродили по засыпанным песком улицам. «Панч» въехал в тень, потом выкатился на широкое пространство, прежде бывшее улицей. Бетонные коробки справа и слева таращились пустыми прямоугольниками окон, некоторые были украшены поверху черными разводами копоти — в разрушенных домах не так давно что–то горело. Под стенами громоздились кучи песка, из них торчали обгорелые доски, угловатые куски бетона и ржавые прутья арматуры. Дома были разрушены, и перекрытия, наверное, не везде сохранились.

— Плохо дело, — пробубнил Белорус, — здесь железо повсюду, локация взбесилась.

Туран поглядел — по круглому экрану вспыхивали целые созвездия огоньков, среди них, как рыба в сетях, трепыхались крупные объекты. Ржавого хлама здесь было в избытке.

Дорогу преградила груда бетонных обломков, засыпанных песком, Туран поехал влево — и тут же наткнулся на стоящий сендер. Денис, укрываясь за капотом, целился из ружья в окна второго этажа здания напротив, рядом с машиной копошились еще двое людей Натаниэля — один рычал сквозь стиснутые челюсти, другой бинтовал ему простреленную руку. Правого переднего колеса у сендера не было, под искореженным диском дымилось черное углубление в земле, след взрыва гранаты. Ошметки ската вяло источали струйки жирного черного дыма…

«Панч» затормозил, и Белорус полез с автоматом в башенку за кабиной. Батрак Фишки закончил бинтовать раненого, подхватил дробовик, высунулся из–за сендера сзади. Тут же в здании напротив ударили два выстрела. Белорус азартно крякнул и засадил по окнам из автомата. Денис с батраком бросились к входу в дом. Чуть погодя внутри началась стрельба, кто–то пронзительно взвыл, крик перешел в хрип и смолк.

— Давай вперед, но медленно, — бросил сверху Белорус.

Туран вытянул помповый дробовик из–под приборной доски, проверил затвор, положил оружие на сиденье рядом и тронул «Панч» с места. В здании, оставшемся сзади, хлопнул одиночный выстрел. Потом стрельба зазвучала где–то впереди, эхо бродило между бетонными стенами и мешало определить направление. «Панч» неторопливо полз по улице, объезжая груды обломков, время от времени совсем рядом раздавались выстрелы, но на глаза никто не показался. Наконец самоход выкатил на площадь, посреди нее на растрескавшемся древнем асфальте стояли два сендера, люди Натаниэля, укрывшиеся позади машин, часто стреляли по окнам — сразу видно, на патроны Фишка не поскупился. Пули и заряды дроби били в одинокое двухэтажное здание, цокали по стенам, отбивали куски кирпича и пласты штукатурки. Время от времени раздавался ответный выстрел — то ли с Катраном осталось совсем мало людей, то ли он замыслил какую–то хитрость. Между сендерами и входом в здание лежали два покойника и чернели свежие следы от разрывов гранат. Дверь была заперта и выглядела очень внушительно, хотя ее заметно посекло осколками.

Натаниэль, надсаживаясь, орал:

— В дом! Давай, навались! Хватайте Коську! Обойти! Сзади влезть! Кто Катрана приведет живым, золотой подарю! Ну!

Батраки и родня торговца не спешили заработать золотой. Когда «Панч» остановился рядом с сендерами, молодой долговязый парень — один из многочисленных внучатых племянников Натаниэля, пожаловался:

— Гранаты бросают! Поди–ка сунься к двери — в окошко гранату бросят!

В оконном проеме возник силуэт, человек выстрелил и тут же исчез. Стрелял он неплохо — навскидку, не целясь, а рядом с Тураном на дверце, обшитой доминантской броней, будто волдырь вскочил — вмятина от пули.

— Эй, — крикнул Белорус. — Посторонись, народ торговый! За нами не лезть, а то подстрелю ненароком! Сейчас вам к столу жареного катрана подадим!

Тим сменил магазин автомата, Туран тем временем подал «Панч» назад, развернул — так, чтобы кабина глядела точно на входную дверь. Пространства было маловато, и ракета, конечно, уйдет вверх… но дальше отъезжать было бы неразумно, электроника пустит снаряд в сторону, здесь же повсюду железо.

— Ложись! — весело заорал Белорус. — Сейчас увидите мой коронный справа!

Туран щелкнул тумблером на пульте управления пусковой установкой.

Как и следовало ожидать, стартанувшая ракета начала набирать высоту, потом электроника уловила что–то железное внутри здания — взрыв вышел на уровне второго этажа. Обломки и осколки застучали, словно густой дождь, по капотам и крышам сендеров, досталось и «Панчу». Туран с Тимом быстрей, пока не пришли в себя бандиты в здании, бросились к двери. Белорус выхватил световой нож и в несколько взмахов перерубил петли, Туран ударил плечом, дверь провалилась внутрь и хлопнула по полу, подняв облако пыли.

В доме царил мрак, окна нижних этажей были заложены кирпичом. Туран с Тимом бросились к лестнице. Коридор второго этажа, расчерченный на черные и светлые прямоугольники, озаряло солнце, яркие лучи били в окна и освещали стены напротив дверных проемов. Туран кивком указал Белорусу на вход — похоже, стреляли по «Панчу» именно оттуда. Тим прыгнул внутрь, вскидывая автомат, простучала очередь, с шорохом свалилось что–то тяжелое, а Туран уже бросился, припадая к полу, в соседнюю комнату. Он знал, что внутри кто–то находится — по стене, в ярком прямоугольнике, промелькнула тень. Поэтому Туран пригнулся, выставив перед собой дробовик, и прыгнул. Над головой свистнула пуля, выбила штукатурку из стены позади, Туран выстрелил, уследив краем глаза мелькнувший слева силуэт. Перекатился, досылая в движении новый патрон в ствол, выстрелил снова и, уже вдавливая спусковой крючок, сообразил, что палит в пустоту, противник после первого выстрела бросился в противоположную сторону. Туран развернулся, попытался вскочить — человек отшвырнул разряженный обрез, прыгнул навстречу, получил удар прикладом, но это бандита не остановило, он вцепился в помповик и навалился на Турана сверху, повалил на спину. Извернувшись, Туран всадил колено в пах нападавшему и тут же боднул головой — вышло удачно, удар пришелся в челюсть, хрустнула кость, бандит дернулся и обмяк. В себя он пришел быстро, но Туран успел его сбросить и прижать к полу.

— А, развлекаешься, — весело объявил, входя, Белорус, — любите вы, молодые, кулаками помахать. А мне несолидно как–то, я обычно с первого выстрела… Э, да это и есть Катран, что ли?

Туран только теперь разглядел противника. Высокий тощий парень, довольно молодой. Лицо у Катрана было вытянутое, странно узкое, будто заостренное, и взгляд голодный. Неприятный тип. Одет он был в длинный плащ песочного цвета. Белорус, не теряя времени, проворно обшарил пленника, отыскал тощий кошель.

— Что ж так, а, Коська? Говорят, грозный бандит, половину Пустоши в страхе держит, а в кошельке пусто! Эх, до чего измельчал нынче человек…

Коська молчал, только водил узкой челюстью, на которой после удара Турана разливался кровоподтек.

— Измельчал… Разве это бандит? Так, мелочь. Вот раньше, бывало… э, а это что у тебя? — Белорус выудил из–под ворота Катрана тесемку, потащил и извлек плоский треугольный мешочек. — Надо же, кохар! Смотри–ка, совсем как настоящий, не хуже моего.

— Люди, не убивайте, — замычал бандит. — Отпустите!

— Еще чего — отпустить! А развлечения? — Белорус упрятал добычу в карман и огляделся. — О! Вот что мне нужно.

В углу среди разнообразного хлама валялась бухта каната, с виду прочного.

— Я скажу, куда Фишкин бензовоз поставил, отпустите? — снова заговорил Катран.

— Толку с твоего бензовоза, Фишка его из рук не выпустит… — Белорус быстро соорудил удавку. — А ну держи его, Тур!

Туран не понял, что хочет сделать приятель, но ухватил пленника покрепче, тот дернулся раз, другой, Белорус придавил его ноги коленом и накинул на щиколотки удавку. Дернул, затягивая петлю.

— Я вам секрет скажу, вы богатыми будете! — быстро затараторил Коська. — А с меня хоть так, хоть этак, много не возьмете.

— Это верно, взять с тебя нечего. Но я все же попытаюсь нынче получить свою выгоду.

Вскоре пленник болтался вниз головой снаружи, веревку Тим закрепил на ржавой трубе под окном, перекинул через плечо и теперь понемногу стравливал, приговаривая:

Тим Белорус, когда начнёт,

Доводит до конца —

Натаниэля Фишку влёт

Поймает на живца!

Люди Фишки столпились под окном, наблюдая, как к ним в руки медленно опускается Коська. Тот боялся пошевелиться, чтоб не вырвать веревку из рук Белоруса, но когда увидел жадные глаза старика Натаниэля, задергался и заорал:

— Эй, подними! Подними! Ты чего?! Скорей!

Натаниэль, хищно растопырив скрюченные пальцы, устремился к пленнику, тогда Белорус потянул веревку и крикнул:

— Туран, помоги!

Вдвоем они втянули бандита повыше, тот согнулся в поясе, зашарил руками по стене и закричал:

— Не отпускай! Держи крепко! Не отпускай!

— Тебя, Коська, не поймешь, то «отпусти», то «не отпускай»… Эй, Фишка! Накинь десять золотых премии, тогда получишь это счастье! — Белорус встряхнул веревку, и Коська, уже успевший зацепиться за трещину в стене, снова закачался, шурша плащом по иссеченной пулями осыпающейся штукатурке.

— Мы так не уговаривались! — заорал снизу старик.

— Растопчи меня кабан, с кем приходится иметь дело! Что ж ты такой жадный, а?

— Не отпускай! — снова подал голос Катран. Теперь он терся о стену под самым окном. — Я секрет скажу, правда! Этот кохар я с деда снял! Дед с Фишкиным караваном ехал, попутчик! Он отбивался, меня укусил два раза… крепкий дед! Кричал, что если его в Киев сопроводить, то Храм тамошний за него, за деда то есть, сотню золотых отвалит! Послание важное…

— Серебряк киевский дам! — заорал Натаниэль. — Слышь, ты, рыжий? Два серебряка!

— Я не рыжий, я золотой, я стою дорого! Сказал же: десять гривен!

— Не слушай Фишку, он обманет! — в отчаянии взвыл Катран, которого Белорус, задумавшись, опустил немного ниже, так что Натаниэль, резво подпрыгнув, едва не ухватил «живца» за волосы. — Эй, в чем дело?! Я же тебе такой жирный куш даю! А отпустишь — не узнаешь, где дед под замком сидит!

— Здесь он, в подвале сидит, — заговорил Туран. — Вы же здесь жили, здесь и добычу, конечно, держите. Я и без твоих слов сходил бы проверить.

— Точно, Тур, — поддержал Белорус, — я в подвале пошарю — небось не только драгоценного деда найду, но и много всякого разного добра, а?.. Натаниэль, ты подумал над моим предложением?

— Дам гривну!

— Десять! Не жмотись, смотри, какой товар у меня! — Тим тряхнул веревку. — Разве он не стоит десятки?

— Две!

— Ладно, некроз с тобой! Девять!

— Три!

— Туран, поднимай Коську.

— Семь! Семь гривен!

— Повезло тебе, Катран. Другой бы тебя пристрелил, а я отпускаю.

* * *

Спускаясь в подвал. Белорус заговорил совсем другим голосом. Веселость его улетучилась, и тон был скорее расстроенный.

— Давно хочу тебе сказать. Тур: мелкое здесь все. Ну что мы с тобой совершили, будем говорить, героического со времен Херсонградского побоища? Да ничего, затопчи нас кабан!

— Я отомстил за семью.

— Ну да, конечно, это верно. Ну а потом? Вот возьмем, к примеру, этого убогого Катрана… Мелочь! Поди–ка сравни его с Макотой, да он же словно ползун перед панцирником! Тьфу, а не бандит! Нет, и не спорь со мной! Измельчала Пустошь, иссякла! Нет героев, не осталось ни одного великого злодея… Тогда, после драки с Макотой, я как рассуждал? Мы с Тураном будем колесить по Пустоши, вызнавать всякие ее секреты и разгадывать загадки, это окажется очень весело! И очень доходно! А потом я приду к Макс и скажу: «Угости меня обедом, красавица, а я тебе расскажу такое, что у тебя уши трубочкой свернутся…»

— Дался тебе этот обед, третий сезон о нем мечтаешь. Пришли. Ага, заперто… Погляди в кошельке Коськи, ключа там нет?

— Вот он, ключик.

Белорус отпер замок, они отворили дверь. За ней начинался длинный коридор, изнутри пахнуло плесенью. Тусклого света, льющегося с лестницы, хватало, чтобы разглядеть проход на пять–шесть шагов. Дальше было темно.

— Эй, душа живая, отзовись! — позвал Белорус. — Дед, выходи!

Тишина.

— Неужто соврал Коська? Ай–яй–яй, пред смертью врать — как нехорошо… дед, ты здесь? Мы — отважные герои, спасти тебя пришли!

— А тут я, — сочным басом ответили из темноты.

Перед Белорусом во мраке возник приземистый силуэт. Передвигался старик совершенно бесшумно.

— Выйдем на свет, — сказал Туран.

— Погоди, а пошарить здесь, барахло бандитское поискать?

— Нет здесь ничего, иначе пленника не заперли бы, — бросил Туран через плечо. Он уже шагал по лестнице. Белорус вздохнул и пошел следом, бормоча:

— Вот всегда с тобой так. Я бы поискал, пошарил по подвалу. Пусть не нашел бы ничего, зато развлечение. А ты лишил меня надежды. То есть ты прав, конечно, как всегда прав… и это грустно.

Освобожденный дед засеменил за Тимом. Выйдя на свет, он оказался совсем невзрачным, его внешность никак не соответствовала густому глубокому голосу. Приземистый, тощий, хотя и широкоплечий. Голова обмотана тряпкой, одет в грязный желтый плащ — длинный, едва не до пола. Под обтерханным краем плаща — кожаные штаны и стоптанные башмаки со шнурками. Лицо скрывается под свисающими концами повязки и здоровенными темными очками. Левое стекло треснуло. Видно только, что старик очень смуглый.

Когда поднялись на первый этаж, дед спросил:

— Стало быть, убит Коська Катран?

— Раз уже не орет, стало быть, прикончил его Натаниэль, — пояснил Белорус. — Поначалу–то орал. Мы его живым взяли, чтобы потешился старичок, отомстил за внучка убиенного.

— А вы кто такие? — Когда спасенный говорил, голос его гудел, переливался по коридору из конца в конец и казался чем–то густым, вещественным.

— Ох, и голос у тебя, папаша, — восхитился Белорус. — Его, будем говорить, можно на лепешку намазать. Ревешь, как кабан! Видал кабанов когда? Они на севере живут, ревут вроде тебя.

Старик покачал головой. Кабанов он не видел.

— Ну а мы, чтобы ты знал, великие герои. И за небольшую плату — за, будем говорить, совершенно ничтожную плату — беремся за опасную работу… ну и доводим ее до конца. Если нужно кого убить, то есть злодея прикончить или, напротив, кого–то защитить из числа обездоленных и обманутых, это по нашей части.

Старик с шорохом втянул воздух морщинистым носом и, неожиданно быстро шагнув к Белорусу, ткнул в один из многочисленных кармашков жилетки:

— Отдай!

— Чего?

— Кохар отдай! Мне без него плохо. — Дед говорил уверенно и руку тянул так, будто знал: отдадут то, что попросил. — А если работа вам нужна, так я предложить могу.

— У тебя золота нет, — неуверенно возразил Белорус.

Веселье вдруг покинуло рыжего, было что–то необычное в манере старика, что–то такое, что заставляло слушать его и беспрекословно соглашаться.

— Отдай кохар, — кивнул Туран. — Что предложишь, дед?

— Есть у вас самоход? Свезите меня в Киев, в тамошний Храм. В награду получите золото. У меня нет, но в Киеве вам заплатят за вести, которые я везу.

— Много заплатят?

— Много, — старик качнул головой, и отблески пробежали по стеклам очков.

— Сто золотых? — Белорус попытался говорить насмешливо, но у него получилось, вопрос прозвучал как–то неуверенно.

— Сто — слишком много. Катрану говорил «сто», потому что он разбойник, с ним по–честному нельзя, а вам обещаю справедливую плату.

— А не брешешь? — Тим бодрился из последних сил.

— Шакалы брешут, Илай правду говорит.

— Илай, значит, — повторил Туран. — Хорошо, расскажешь по дороге о своем деле. Здесь все равно оставаться незачем. Если что стоящее у тебя, мы возьмемся.

На площади возле сендеров толпились родственники и подручные Фишки. Когда Туран со спутниками вышли из дома и направились к «Панчу», толпа расступилась — люди подались в стороны, чтобы поглядеть. Посередине остался Натаниэль с топором в руках. По лезвию стекала кровь. Старик, кряхтя, разогнул поясницу и приложил ладонь ко лбу, разглядывая Илая.

— А это кто с вами? Не один ли из бандитов?

— В плену у Коськи был, мы освободили. Будем говорить, спасли от верной смерти.

Спасенный пленник Фишку не интересовал. Он тут же отвернулся и ткнул окровавленным топором в сторону Дениса, тот попятился.

— Голову с собой заберем, понял? — прохрипел Натаниэль. — Над воротами повешу. Там, где жестяной бензовоз, только чуть повыше.

Илай забрался в «Панч» и тихонько уселся за водительским сиденьем. Грузовик тронулся, площадь осталась позади. Туран вывел «Панч» из лабиринта развалин, перед ними расстилалась Пустошь. Илай принялся монотонно рассказывать:

— Я еду в Киевский Храм с поручением от Владыки Баграта. Везу письмо важному человеку. Человек тот вестей очень ждет, а птиц почтовых у Владыки не осталось, он меня послал. За такие вести награда будет, так мне самим Владыкой Багратом сказано. Я пристал к торговому каравану, думал, довезут безопасно. Но налетела банда, и…

— Понятно, — бросил Туран. — Мы едем в Киев.

— А… — начал было Белорус, потом почесал рубец на скуле и промолчал.

Когда проезжали мимо молодой липты, пробившейся среди каменной россыпи, Илай попросил остановить и дать ему нож.

Он вылез из самохода и направился к дереву. Опустился на колени среди выпиравших из земли камней, поклонился — просил у дерева прощения за предстоящий ущерб. Сделал надрез на коре, дождался, пока стечет капля смолы, и замазал трещину на стекле очков.

Белорус, наблюдая за поведением странного спутника, только головой покачал:

— Смотри, какой дед. Вроде дикий совсем, а как заговорит — так вроде ничего, очень даже ого–го! А ты почему согласился–то с ним в Киев ехать?

— Ты же сам хотел.

— Я? С чего ты взял?!

— Жаловался мне: измельчал человек, нет подвигов, нет добычи… Нечего Знатоку рассказать. Ну так вот тебе случай. Владыка Баграт, Киев, важный человек… и золото. Мы и впрямь давно не получали стоящих заказов.

Глава 2. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В КИЕВ

Небрежно сжимая руль, Альбинос разглядывал пустынные земли, через которые ехал сендер. Пологие холмы чередовались с каменистыми пустошами, тут и там торчали обглоданные временем руины. В сглаженных песком и ветром очертаниях стен четкие прямоугольники окон смотрелись чужеродно. Ветер налетал из–за холмов порывами, шевелил длинные волосы Альбиноса. Он отбрасывал черные пряди и размышлял.

— Значит, я еду в Киев покупать себе машину, — сказал он и покосился на Разина.

Тот морщился, сжимая виски ладонями — второй день пытался наладить общение с Голосом, то есть с «Квазиразумным оружием Технотьмы «Сингулятор–Х121“», которое было закреплено на его левой руке. Дело не очень–то ладилось.

— Разин!

— М–м?

— Я говорю: я еду в Киев покупать сендер. И еще хочу узнать о себе. Кто я, в конце концов, такой? Почему у меня белые волосы, не такие, как у других… так что приходится их красить, чтобы не слишком выделяться? Почему оружие доминантов подчиняется мне и не слушается тебя? Ведь не слушается, верно?

Разин не ответил.

— Знаешь, я никогда не брал попутчиков, но если уж мы оказались вместе, то давай поговорим, что ли?

— Спящий режим, — буркнул Разин, выпрямился и потер глаза. — И как тебе удавалось с этой программой столковаться…

— Вот я и говорю, что–то со мной такое, я отличаюсь от других. Почему? Я еду в Киев, чтобы поискать там ответ. А ты? Что тебе в Киеве нужно?

— Я ищу доктора Губерта.

— Зачем он тебе? Из–за нападения на Арзамас?

— Губерт убил Юну Гало. Она была единственной женщиной в моей жизни, которая… Единственным близким человеком.

Альбинос кивнул.

— Я понимаю. Кто вообще такой этот Губерт? Тебя послушать, так он вертит большими делами, а я о нем впервые узнал от тебя.

— Губерт — человек из прошлого, как и я. Он знал о Погибели, заранее подготовился и сумел переместиться сюда, в твое время. Взял с собой оборудование, помощников…

— А ты — один из них? Ты сбежал от него?

— Нет, я… долгий разговор. Но у Губерта можно будет много чего узнать, прежде чем я его убью. И ты тоже сможешь получить какую–то интересную информацию. Здесь сверни!

— Это же поворот на Рязань?

— Да.

— А мы собирались в Киев!

— В Рязани сидит агент Меха–Корпа. У него узнаем новости. Что?

Альбинос ухмылялся.

— В Рязани у меня тоже найдутся дела. Меня там наняли, подрядили отвезти взрывчатку в Арзамас. Расстрига Богдан, которого ты убил у Отстойника. Ты еще решил, что он работал…

— На Губерта, да.

— Ну и теперь я хочу с Михой Ротником потолковать. Должок за ним остался, понимаешь ли. Я же из–за него влип в эту историю с Богданом, из–за Михи и его брата. Ротники там всем заправляют… И они мне денег должны, а я не уверен, что арзамасских монет хватит на самоход.

— Покажешь мне этого Миху. Если он был связан с Богданом, а тот — с Губертом…

— Не только покажу! Я вас с ним познакомлю.

Ветер донес лошадиное ржание, Разин переложил на колени перевязь с обрезами и опустил ладонь на рукоять.

Из–под колес взметнулись рыжие тучи песка. Взревев мотором, машина преодолела пологий склон, выехала на вершину холма — впереди открылась панорама древнего поселения.

Под холмом были развалины, несколько приземистых каменных построек без крыш, возле них стояли повозки и фургоны, не меньше десятка. Вокруг повозок расхаживали пестро наряженные люди, еще несколько копошились в развалинах. Когда сендер выехал на холм, суета прекратилась, незнакомцы собрались у фургонов.

— Цыгане, — буркнул Разин, — вот уж кто не изменился. Этим и Погибель нипочем.

— Лошади в здешней местности не очень годятся, — заметил Альбинос. — На юге ящеры лучше.

«Цыган без лошади, как без крыльев птица», песня такая была. Они с севера, думаю. В Москве, говорят, табор обосновался. А вот чего их сюда занесло…

Сендер перевалил за холм, и табор скрылся из виду. Ехали они уже долго, Альбу было скучно, и теперь он, воспользовавшись нечастой разговорчивостью Разина, решил поддержать беседу.

— Видишь, в руинах решили поковыряться. Здесь до них десятки раз копали, ничего они не найдут.

— Эти найдут.

Разин снова умолк, отвернулся, и разговор заглох. Альбинос свернул, объезжая занесенные песком остатки крупного здания, и когда обогнул развалины, снова стало видно цыган. Вдалеке жахнул выстрел, в ответ раздался пронзительный вой. Альб с Егором обернулись.

На гребне песчаного холма позади руин показался наездник на манисе. В белесое небо торчал заостренный штырь, украшенный растрепанными перьями — копье мутанта.

Стрелял молодой цыган, дробь рассеялась в стороне, далеко от дикаря. Тот взмахнул копьем, снова завыл, ударил ящера пятками, разворачивая, — и пропал из виду, скрывшись за насыпью. Ветер подхватил пригоршни песка, вылетевшие из–под ног маниса, и понес прочь рыжей бахромой.

— Надо убираться отсюда, — Альбинос крепче сжал руль. — Если кочевые начнут…

— Погоди. — Разин стал перебираться на заднее сиденье, к пулемету.

Альб сбросил скорость, удаляясь от развалин. Над руинами разнесся многоголосый вой. Справа и слева от холма, за которым скрылся мутант, показались наездники. Стуча манисов пятками в упругие бока, они размахивали копьями и дубинками. Цыгане бросились к повозкам, караван ощетинился стволами, закричали женщины, заныл напуганный шумом младенец. Мутанты вылетели из–за бархана цепью, оглянувшийся Альбинос насчитал почти три десятка наездников с луками. Стрелы взмыли к светло–голубому небу. В ответ затрещали выстрелы — все мимо. Расстояние между кочевыми и табором стремительно сокращалось… Стрелы ударили в повозки, прошивая тенты. Цыгане дали залп — двух мутантов настигли дробь и пули, но оба удержались в седлах.

— Давай туда! — велел Разин, приподнимая пулемет на турели.

Альб развернул сендер, и ствол пулемета пополз вправо, в направлении бегущих манисов.

Кочевые разразились новым кличем, их вождь, скакавший впереди, отвел руку с копьем назад, готовясь к броску… Грохот выстрелов над головой Альбиноса заглушил все звуки. Песок взметнулся перед наездниками десятками фонтанчиков, выбитых пулями, — Разин стрелял с упреждением. Вождь заорал, натягивая поводья. Цепь атакующих развалилась, мутанты разворачивали ящеров, уносились прочь от развалин. Сквозь рев двигателя донесся рык цыганского барона:

— Не стрелять! Хватит!

— Рули к табору, — Разин выпустил пулемет, и ствол задрался вверх.

Навстречу сендеру вышел барон — коренастый пожилой мужик в ярком желтом жилете. Под расстегнутым воротом виднелся еще один жилет, красный, под ним — ядовито–зеленый. Рубаха на нем была белая, из–за широкого кожаного пояса торчал длинный кривой нож в вышитых бисером ножнах. Барон, широко взмахнув рукой, снял шляпу и приложил к груди. Волосы его были совсем седые.

— Легкой дороги, тусклого солнца! — объявил он.

Разин кивнул в ответ. Он стоял в сендере и смотрел на барона сверху. Подошли еще несколько цыган, курчавый паренек встал рядом с бароном и положил обрез на плечо.

— Зачем стреляли? — спросил Разин. — Это были разведчики, если их не злить, они бы не напали.

— Молодые… Молодые любят стрелять.

Барон скорбно покачал головой и отвесил мальчишке с обрезом подзатыльник. Удар вышел неожиданно сильным, цыганенок свалился на колени и выронил оружие.

— Мошка, ты понял? Этот опытный человек говорит, что если бы ты не выстрелил в мутанта, они бы не напали. Ты подверг семью опасности!

Мошка подобрал оружие, встал и потер затылок.

— Я понял, старший…

Барон обернулся к Разину.

— Молодые любят стрелять, им только дай повод. С возрастом он поумнеет, возмужает — тогда поймет, что нет ничего хорошего в том, чтобы продырявить кого–то на расстоянии.

Старый цыган покосился на Мошку, тот отодвинулся — боялся нового подзатыльника.

— Другое дело нож, — барон взялся за кривую рукоять на поясе, — совсем другое дело! Когда горячая кровь заливает твою ладонь, ты поворачиваешь клинок в ране, глядя в глаза кровнику… но молодым только стрелять хочется! Однако я не поблагодарил вас за помощь. Признателен. Мы все признательны!

Барон обернулся и взмахнул рукой. Родичи, столпившиеся позади него, принялись разноголосо благодарить спасителей.

— Какими судьбами здесь? Ваш табор вроде северней обосновался? — перебил нестройный хор Разин.

— Для меня большая честь, что ты слышал о семье, — барон нахлобучил шляпу и сразу сделался моложе на вид — лицо у него было румяное и полное, если бы не седина, он казался бы совсем не старым. — В Москве сейчас сделалось опасно. С юга вторглись дикари, захватили Ленинский тракт. Даже сюда добрались, как видишь.

— Они и раньше здесь показывались, только редко, — вставил Альбинос.

— Эти смелые, потому что за ними сила, — вздохнул барон. — Они не боятся больше ни Ордена, ни московских кланов. Ну что ж, пусть москвичи покажут свою силу. С нами они держались грозно, а теперь будут грозить войску мутантов. Наша семья мирная, нам не по душе сражения. Это только молодым хочется стрелять.

Мошка на всякий случай отодвинулся еще на шаг.

— Ну а мы откочуем в Рязань, — закончил барон. — Потом поглядим, что дальше.

— Может, в Рязани встретимся, — бросил Разин. — Едем, Музыкант.

* * *

— Рязань совсем не изменилась, — заметил Альбинос, когда сендер миновал свалку ржавеющих остовов древних машин и проехал мимо указателя «УЛИЦА БУТЫРКА».

Дело шло к вечеру, и на дороге между домами было тесно. Вдоль заборов, украшенных черепами мутафагов, расхаживали старатели, под повозками кто–то спал, упряжные манисы шипели и качали плоскими головами вслед сендеру, выплевывая черные раздвоенные языки.

— Куда сейчас? К «Злому киборгу»? — спросил Альбинос. — Эта улица ведет к гостинице, ею Миха Ротник и заправляет.

— Это после. Ты знаешь лавку старьевщика? Давай к ней.

— С мотором над дверью? Знаю, конечно. Так что же, хромой Прокоп — и есть человек Меха–Корпа? Никогда бы не подумал.

— А ты и теперь не должен так думать. Наведаемся к Прокопу, после забудешь о нем. Осторожно!

Через дорогу, шатаясь, брел пьяный — судя по одежде, старатель. Увидев сендер, он попытался ускорить шаг, запутался в собственных ногах и рухнул в кучу навоза. Альбинос аккуратно объехал пьяницу, который тут же заснул, блаженно жмурясь посреди вонючей лужи.

— Хороший город, — пробормотал Разин.

— Это центральная улица, — зачем–то пояснил Альб.

Лавка Прокопа находилась на окраине, далеко от площади, где кипела местная деловая жизнь и где процветало заведение Михи Ротника. Альбинос предпочел не показываться у «Злого киборга» и проехал переулками. Похоже, они понравились Разину не меньше, чем улица со спящим забулдыгой — здесь было тесно, грязно и куда больше навоза. И домишки на окраине были убогие — развалюхи, сколоченные из старого хлама. Лавка Прокопа выглядела получше соседних зданий, это было крепкое сооружение, возведенное на древнем кирпичном фундаменте. Над входом покачивался старинный электромотор, к которому были подвешены осколки стекла, пестрые обломки пластика и древние электронные платы. Под вечерним солнышком пайка сверкала красным.

Альб толкнул дверь, она заскрипела, звякнули подвешенные над входом железки и стекляшки. Разин зашел следом и огляделся — вдоль стен тянулись полки. Верхние занимала старая посуда, шкатулки и разнокалиберные зажигалки, на нижней были ящики с полированными крышками, а один, самый большой, с пыльной сеточкой динамика на боковине, стоял на полу. «Какой–нибудь радиоприемник древний», — решил Альбинос. Весь этот хлам, найденный среди руин, в лавку несли старьевщики, таков их промысел. Они сбывают предметы скупщикам старины и тем живут. У Прокопа среди старьевщиков были обширные связи, к нему приезжали даже из самых отдаленных районов Пустоши, заодно делились новостями, которые охотники за древностями зачастую узнавали первыми во время странствий. Хромой торговец стариной славился как человек приветливый, незлобивый и самое главное — уступчивый. У него всегда можно было разжиться по дешевке подержанным барахлом, а то и занять пару медяков в долг. Из–за увечья Прокоп никогда не отлучался из лавки.

Вот и сейчас хромой вынырнул из–за стеллажей с товарами, сияя самой добрейшей улыбкой. Калека всем своим существом излучал приязнь, даже костыль его стучал как–то особо приветливо.

— А, Музыкант, вернулся, а говорили — пропал, — хотя это казалось невозможным, инвалид улыбнулся еще шире прежнего. — Струн тебе? Струн гитарных, как обычно? Есть у меня, найдутся.

— Струны потом, — Альб кивком указал на Разина, — вот у него к тебе дело.

— А, дело! — хромой одарил хмурого Егора такой же приязненной улыбкой. — Слушаю? Чем могу помочь? В лавке Прокопа чего только ни сыщется!

Разин шагнул к прилавку и навис над калекой.

— Север тебе привет передает.

Он полез за пазуху и вытащил медную пластинку на шнурке. Альбинос заметил, что в нескольких местах пластинка просверлена, дырочки располагались в беспорядке. Улыбка хромого тут же пропала, он вытащил из–за пазухи похожий амулет, сложил пластинки и изучил отверстия на свет. Потом вернул медяшку Разину.

— Слушаю.

— Меня интересует человек по имени Губерт. Вроде бы его видели в Киеве.

— Мне передавали этот вопрос, я разузнавал. Но такого имени никто не вспомнил. Может, какие–то приметы, особенности? Как он выглядит, чем занимается?

— На вид старик, седой, бодрый такой, худощавый, подтянутый. Любит хорошо одеваться, выглядит аккуратно, как… ну, как картинка из книги, которую напечатали задолго до Погибели, я понятно объясняю?

Прокоп кивнул.

— Чем занимается… Он убил Юну Гало, вот чем он занимается. — Эти слова Егор процедил с такой тихой ненавистью, что Прокоп даже отшатнулся. Потом Разин перевел дух и заговорил спокойнее: — Люди Губерта могут иметь хорошее оружие, изготовленное до Погибели, технику, снаряжение. Владеют забытыми технологиями. Прокоп, ты ведь понимаешь, что это значит?

— Я же старьевщик! Конечно, понимаю. Есть кое–какие намеки… но только намеки, ничего не известно наверняка.

— Говори.

— Новости из Храма. Владыка Баграт куда–то пропал, прошел слух, что он погиб, но, поскольку сведения не достоверны, нового Владыку не избрали, и киевский Храм начинает подминать под себя тамошний староста, отец Зиновий. При Баграте он был не слишком заметен, а сейчас у него откуда–то появилось золото, его охрана перевооружилась, у них откуда–то взялись автоматы. Сам он, говорят, чудотворец, пророчествует о грядущем и исцеляет силой молитвы. Вроде снюхался с каким–то кланом, владеющим древней техникой, но в Киеве о таком клане никто не слышал. Начальник разведки Храма, брат Крипта согласен выйти на контакт с Меха–Корпом, поскольку подозревает измену со стороны Зиновия, но сам ничего не может сделать, его ограничивает храмовая иерархия.

— Иерархия… — протянул Разин. — Ее можно обойти.

— Крипта не такой, он человек, приверженный традициям и очень щепетильный, он не станет затевать свару в руководстве Храма. Вместе с тем традиции не мешают ему привлечь к делу нас.

— Как на него выйти, на этого брата Крипту?

— В Киеве остановитесь в гостинице «Крещатик», держит ее Картина, баба такая. Этой Картине можно говорить прямо, она на Храм работает, на разведку тамошнюю, вроде как я здесь. Скажешь, привет от Блажена брату Крипте принес. Блажен, скажешь, в Киеве шапку потерял, просит поискать.

— И все? Так просто? Никаких условных знаков?

— Нет, только про шапку не забудь сказать. Храмовая разведка работает иначе, не так, как наши. — Прокоп поправил шнурок на шее и снова улыбнулся, но уже не наигранно, ему было приятно сознавать, что меха–корповские разведчики действуют изощреннее, чем киевляне. — Удачи, Разин!

— Ты меня знаешь? Мы встречались, что ли? Не помню.

— Нет, Разин, не встречались. Мне тебя описывали: здоровый и глядит так, будто вот–вот башку отвернет.

Егор коротко кивнул и отвернулся. Альбинос шагнул следом за ним к двери, но Прокоп окликнул его:

— Музыкант, постой! А струны–то! Струны — вот они.

Старьевщик снова напялил привычную личину добряка и умильно заулыбался. Заворачивая струны в клочок кожи, он бормотал:

— Ты заходи, Музыкант, заходи в мою лавку, когда здесь будешь. Новости расскажешь, то да сё…

Разин топтался у двери, пока Альб расплачивался за покупку. Инвалид пытался отказаться от денег:

— Ты ж наш, я не знал раньше, бери так!

— Нет, Прокоп, я лучше заплачу.

Альбинос подумал, что раньше улыбка хромого ему нравилась, а теперь он вряд ли сможет относиться к Прокопу по–прежнему дружески. Хотя, если вдуматься, что такого? Ну, агент Меха–Корпа, и что? Всякий в Пустоши устраивается, как может, а каждый десятый здесь — не тот, за кого себя выдает. Но все–таки теперь показное радушие старьевщика смотрелось неприятно. Погруженный в эти раздумья Альб вышел следом за Разиным в переулок, где спутник остановился свернуть самокрутку. Альб сунул струны в карман, поднял голову… и быстро шагнул обратно в тень. По улице шагал Миха Ротник.

* * *

Разин обернулся, перехватил взгляд Альбиноса, пожал плечами и возвратился в лавку.

— Ты чего?

— Вон видишь, мужик по улице идет? Это Миха.

Толстый коротышка, бывший наниматель Альбиноса, шествовал по грязному переулку, аккуратно обходя лужи. Справа и слева от него тяжело шагали крепкие мужики в одинаковых куртках, перетянутых скрипящими ремнями, — Ротник обзавелся новой охраной и снарядил телохранителей как полагается. Вид парни имели очень боевой и по сторонам глядели грозно, у одного за спиной висела берданка, на поясе у другого — кобура с большим револьвером. Разин оглядел процессию и бросил:

— Подожди здесь. Меня он не знает, гляну, куда направляются.

— Эй, постой!..

Но Разин уже шагал следом за Михой.

— Стремительный человек, — заметил Прокоп, выглядывая в дверь. — А ты подожди, подожди его, Музыкант. Он скоро возвернется, Лушка–то совсем рядом живет.

Альбинос глянул на старика сверху вниз.

— Лушка?

— Баба Михина. Он к ней частенько заглядывает, пока Христы нету.

— И надолго он к ней?

— Да когда как, но обычно ненадолго. Брательник его не одобряет, так что Миха у Лушки не задерживается — не ровен час, нагрянет Христа. Побаивается Миха брательника–то.

Возвратился Разин в самом деле скоро.

— Как тебе Михина подруга? — поинтересовался Альбинос. — Симпатичная?

— А ты знал, что ли, что он к бабе идет?

— Прокоп знал. Идем.

И Альб быстро зашагал от лавки старьевщика, Разину пришлось нагонять его.

— Ты куда собрался?

— А ты меня слушал, когда за Михой побежал? Идем в гостиницу «Злой киборг». Пока хозяина нет, оглядимся там.

Гараж перед «Злым киборгом» не изменился, на месте была и здоровенная маслянистая лужа перед ним. Хотя сухой сезон в разгаре, лужа не стала меньше. Обходя ее, Альбинос бросил через плечо:

— Видишь это болото? Оно здесь всегда и постоянно одного и того же размера. Я иногда спрашивал себя: почему лужа не высыхает в сухой сезон?

— И почему же? — Разин шагал следом и едва слушал Альба, он косился по сторонам, прикидывая для себя пути отхода из этого места.

— Я думаю, это одна из великих загадок Пустоши, вот так!

— Судя по запаху, сюда мочатся все, кто надрался в «Злом киборге», вот и вся загадка. Много там сейчас народу?

— Музыка не играет, значит, мало. «Банда четырех» рубит музыку, когда зал набирается, да и рано еще. Но я внутрь не пойду, меня могут узнать… нам сюда.

Альбинос вошел в гараж, где было как–то пустовато. Разобранный песчаный мотороллер да груды покореженных железяк вдоль стен — больше в гараже ничего не было. Впрочем, заляпанный смазкой стол по–прежнему стоял в углу, и выпивка на нем, как обычно, присутствовала. Вокруг стола собрались четверо механиков, Альбинос сразу направился к ним.

— Здорово!

Приветствие повисло в воздухе, механики мрачно глядели на гостей. Наконец Захарий нарушил молчание:

— Зачем ты явился, Музыкант?

— Как зачем? — Альб улыбнулся. — Я же вам за ремонт «Зеба» должен остался, верно? Пришел должок вернуть.

— Должок, — повторил Арсен и провел ладонью по седой шевелюре, — это хорошо. А ты знаешь, что Миха тебя велел убить, если появишься?

— Злой он на тебя, — поддакнул Леш.

— Я с ним потолкую, и он меня простит, — заверил Альбинос. — Только вы ему не говорите, что я здесь, а то он сразу волноваться начнет, нервничать…

Альб аккуратно положил на стол между кукурузных огрызков и стаканов столбик серебряных монет.

— Вот, мой должок. Я обещал к концу сухого сезона, но опоздал, потому отдаю больше.

Он придвинул стакан, налил водки и выпил. Механики мрачно наблюдали за его действиями и поглядывали на Разина, пытаясь понять, что это за верзила приперся с Альбиносом.

— Разин, тебе налить? Водка у парней хорошая, на огневке настояна. — Альб оглядел механиков. — А вы чего не пьете?

Он покачал бутылку в руке.

— Захарий, так вы Михе не говорите, что я здесь, лады? А я через гараж пройду в гостиницу, там его дождусь.

— Ну, ладно, — Захарий придвинул и свой стакан, Альбинос налил. — Допустим, с Михой ты поладишь… сегодня.

Механик смерил оценивающим взглядом Разина, выпил водку и поморщился.

— А завтра он передумает и с нас спросит. Что тогда?

Альб, придвинув стаканы, налил всем.

— Да вы выпейте со мной, что ли. Ну а с пьяных какой спрос? Пейте, парни, пейте. И потом, не узнает Миха, что вы мне помогали как–то, что вообще меня видели.

Механики разобрали стаканы, когда. Альбинос добавил к столбику с монетами еще несколько. Захарий кивнул Лешу, ткнул пальцем под стол — тот полез туда и достал еще пару бутылок.

— Ладно, — решил Захарий, — скажем, пьяные были, ничего не видели. Работы все равно нет. Вон, и молодому нынче выходной устроили.

— Да, верно, у вас же еще новичок здесь вертелся, — вспомнил Альб. — Где он?

— Отпустили сегодня, потому что заказов мало, — объяснил Карлов, хрустя початком. — На Москву теперь никто не ездит, война там, и нам работы нет. Ты, Музыкант, честно говоря, очень вовремя должок принес, потому что нынешний сухой сезон у нас выдался очень даже… сухой. Наливай, Леш. А твой друг, Музыкант, он что? Не пьет?

— Нам еще работать, а потом всю ночь по пустыне пилить… — пояснил Альбинос и после многозначительной паузы продолжил: — Отсюда. Да вы на нас не глядите, пейте, а мы пойдем себе…

— А мы и не глядим, — заверил его Арсен, звякая стаканом.

Вдвоем с Разиным они вышли наружу, миновали гараж и проникли в гостиницу через заднюю дверь, которой обычно пользовались работники. Из кухни доносились голоса и пахло пряным.

— Ты этих людей хорошо знаешь? — с сомнением спросил Разин.

— Трезвые — люди как люди. А сейчас, наверное, и вовсе замечательные. Нам сюда.

Альб повел Разина к лестнице, по дороге объяснил:

— Второй этаж — для постояльцев, сам Миха на третьем сидит. Я думаю, там сейчас никого, видел, с какой он охраной к любовнице отправился? Значит, сперва познакомлю тебя с его кабинетом, а потом и с ним самим…

На третьем этаже было пусто. Альбинос ненадолго задумался, припоминая расположение комнат, потом отыскал Михин кабинет. Подергал дверь — конечно, заперто. Разин примерился ударить плечом, но Альб его остановил. Полез в карман, вытащил изогнутую проволоку и стал ковырять в замке.

— Время теряем, — заметил Егор.

— Ничего, я сейчас… В Рязани народ честный.

— Это ты к чему?

— Только гам, где живут очень честные люди, ставят такие замки, которые легко открыть проволокой.

Когда замок щелкнул, Альбинос выпрямился и распахнул дверь.

— Уютно, — заметил Разин, переступая порог.

Уже вечерело, солнце опустилось низко, и яркие лучи били сквозь окна, так что кабинет оказался ярко освещен. Блестело зеркало на стене, блестели стекла в дверцах шкафов — старые, растресканные, но аккуратно подклеенные. За стеклами в ряд выстроились всякие безделушки: древние статуэтки, поломанные приборы, инструменты… таким же барахлом был завален письменный стол возле окна. Похоже, Миха обожал все пестрое и блестящее, тянул в свой кабинет всякие бесполезные вещички, как ползун в холмовейник.

Альбинос закрыл дверь, щелкнув замком, направился к столу и сразу полез в ящики. Разин сдвинул несколько подставок для карандашей, повертел пустую чернильницу, а потом ему в руки попалось кое–что поинтересней.

— Ого! Гляди–ка, знаешь, что это?

Альб посмотрел — плоская черная коробочка с выдвижной блестящей антенной и забранными решетками отверстиями.

— Нет, а что?

— Передатчик. «Уоки–токи» их еще называли. До Погибели вещь сделана.

— А выглядит как новенький.

— Вот именно. Очень интересно! Что у тебя?

— Ничего такого, хлам… я думал, он деньги здесь держит.

Уоки–токи в руке Разина захрипел, сквозь треск помех пробился голос Христы Ротника:

— Миха! Миха! Я же сказал, быть на месте!..

Голос затух, потом и помехи исчезли.

— Я думаю, Миха скоро явится, он брата опасается — предположил. Альб. — Если тот велел быть в гостинице, надолго не уйдет.

— Чего ж он передатчик с собой не взял?

— Потому что болван. Забыл, наверное, просто. О, слышишь?

За дверью раздались шаги. Альбинос присел за столом, Разин встал за шкаф у двери. Щелкнул замок, дверь распахнулась, вошел Миха, он раскраснелся, лицо лоснилось от пота. Видно, вспомнил, что брат велел быть на связи, и спешил домой. Разин сделал шаг позади него, Альбинос поднялся из–за стола с уоки–токи в руках.

— А, Миха… ну, здорово. А я тут кое–что потерял, ищу вот…

Ротник попятился, уперся спиной в Разина и замер, втянув голову в плечи.

— Музыкант… Ты откуда здесь? Как?..

Разин, закрыв дверь, подтолкнул Миху к столу.

— Помоги ему искать, ты ж здесь вроде хозяин?

— Что искать?

— Деньги, Миха, — улыбнулся Альбинос. — Ты мне крепко задолжал за яйца водяных курочек, помнишь? За самоход мой, мир его памяти, за всю эту историю…

— Ничего я тебе не задолжал! — Миха постепенно приходил в себя. — Это ты мне…

— Так вот, ищу деньги, а нашел эту штуковину. Откуда у тебя такая, а, Миха?

Разин снова подтолкнул младшего Ротника в спину, тот сделал еще пару шагов и остановился перед столом. Оглянулся, посмотрел на Разина. Зрелище ему явно не понравилось.

— Рассказывай, Миха, — кивнул Альбинос. — Про Богдана, про хозяина его. Про этот передатчик. Как меня подставил тоже рассказывай.

— Какого еще Богдана? — Миха снова оглянулся. — Не знаю я такого… ай!

Разин не слишком сильно ударил его кулаком между лопаток. Альб между тем продолжал:

— Миха, я тебе предлагаю пропустить первую часть нашего разговора, что, мол, ничего не знаю и ничего не ведаю, и сразу перейти ко второй, где ты мне все расскажешь. Заодно мы пропустим много для тебя неприятного, понимаешь меня?

Ротник ссутулился, зло поблескивая глазами, обхватил себя за плечи.

— Музыкант, не знал я, что на тебя нападут! Просто нужно было, чтобы ты согласился на какое–то предложение. Я ж правда не знал, что они стрелять будут и все такое, думал, так просто — припугнут, погонятся, чтобы ты ящики с яйцами растряс. Такой был уговор. Ну и чтобы я вроде как рассердился на тебя, чтобы потребовал недостачу возместить. Но ты же в самом деле… ай!

Разин еще раз ударил Миху и спросил:

— С кем уговор?

— Ну вот с Богданом этим. Он взамен вот эти штуки дал, обещал поставки техники, заказы у нас обещал в будущем сезоне крупные разместить. Солидный торговец! А я что? Мое дело маленькое, покричал на тебя немного, сделал вид, что сержусь… Музыкант, мы ж всегда с тобой нормально решали, так? Ну, так ведь?

— Я тоже на тебя не сержусь, но сейчас сделаю вид, что очень рассержен, как ты тогда. Кто хозяин Богдана, откуда поставки? Не юли, говори прямо!

Разин многозначительно кашлянул, Миха быстро оглянулся и втянул голову в плечи.

— Да не знаю я! В Киеве он сидит, хозяин Богдана того, больше ничего не знаю. Поставки из Киева! Богдан говорил: к будущему сезону хозяин в Киеве дела порешает и к нам будет караваны гнать, у нас в «Злом киборге» они останавливаться станут! Поставки техники, приемники вот такие, оружие обещал хорошее, не хуже харьковского, говорил: большую торговлю начнем, Христа с ним сговаривался, а не я. Христу спрашивайте! Музыкант, я в самом деле ничего больше не знаю! Ну давай я тебе заплачу? Денег дам, чтобы ремонт самохода покрыть, и вообще? Смотри, я деньги достаю!

Миха засеменил к шкафу, сунул руку под заднюю стенку, зашуршал там. Разин шагнул за ним, взявшись за обрез в перевязи. Миха вытянул из тайника увесистый кошель.

— Во, гляди, золото здесь! Ну, Музыкант, я ж по–честному, без обмана! Я заплачу! Вот они, монеты!

При этом Ротник исподтишка покосился в сторону. Альбинос проследил его взгляд — на стене тикали большие часы с круглым желтым циферблатом. Миха снова подошел к столу, торопливо развязал тесемки и вывалил монеты, где среди московских серебряков и меди поблескивали несколько гривен.

— Вот, видишь!

— Ладно, Миха, вижу. Но насчет хозяина Богдана тебе бы лучше вспомнить.

— Да что ж я вспомню? У Богдана бы и спросили!

— Мы спрашивали, но он не смог ответить. Очень, понимаешь, трудно отвечать, когда у тебя голова оторвана…

— Богдана я прикончил, — кивнул Разин. — Меня интересует его хозяин, Губерт.

— Да не говорил он про хозяина! — взвился Миха. — Ничего не знаю… ай! Не надо! Правда не знаю! Не слыхал ни про какого Губерта!

Разин, который уже занес руку для нового удара, глянул на Альбиноса. Тот задумчиво протянул:

— Слушай, Егор, а ведь Богдан, когда ты ему голову отстрелил, стал мне нравиться гораздо больше. Некроз с ней, с головой, но он молчаливым таким сделался, и, главное, тогда сразу стало ясно: неприятностей от него больше можно не ждать. Просто в тот раз ты слишком поторопился, можно и помедленней было…

Миха снова заговорил:

— Стойте, стойте! Я вспомнил! Богдан разок обмолвился про Губерта. Сказал: «Воняет у вас в Рязани, как у Губерта на болоте, на левобережье!»

— На левобережье. Это где?

— Откуда ж мне–то знать! Мы тогда на площади стояли, перед гостиницей, там еще эта лужа…

Разин вытащил обрез, с сомнением почесал подбородок стволом. Уоки–токи в руке Альбиноса ожил, захрипел, и оттуда раздался голос Христы, уже намного отчетливей, чем в прошлый раз:

— Миха, если сейчас тебя не застану в «Киборге», то…

Миха вдруг вывернулся из–под руки Разина, прыгнул на стол, оттуда сиганул в окно и вышиб раму.

Натянутые в ней шкуры ползунов с треском разорвались, толстяк вывалился наружу вместе с обломками. Альбинос никак не ожидал от увальня Михи такой прыти — когда он кинулся к окну, Ротник, прихрамывая, уже бежал по крыше гаража.

Разин, отпихнув Альбиноса, прыгнул следом, сапоги его с грохотом ударили по дощатому настилу.

— Стой, куда?! Ведь Христа уже… Да чтоб тебя некроз разъел!

Альбинос махнул рукой и бросился следом. Миха спускался по приставной лестнице, которая находилась на дальней от гостиницы стене гаража.

Альбинос спрыгнул последним. Ротник, стряхивая на бегу обрывки шкуры ползуна, помчался вокруг лужи, поскользнулся в грязи, едва не въехал в упряжного маниса. Ящер зашипел, тряся головой, возница начал ругаться, а Миха свернул в переулок. Разин, тяжело топая сапогами, мчался за ним. Альбинос заорал:

— Стой! Егор, стой! Христа здесь! Да что ж такое!!!

Альбинос влетел в переулок последним, споткнулся, едва не упал, а когда выпрямился, увидел, как пялятся на Разина прохожие. Он держал за шиворот Миху, тот извивался и вопил. На улице было людно, навстречу катила вереница самоходов, прохожие расступались, чтобы освободить дорогу.

— Христа, стреляй! — заверещал вдруг Миха. — Стреляй в них!

На переднем сиденье головного сендера вскочил Христа Ротник. Глаза его были очень удивленными, он шарил ладонью по поясу, ища кобуру. Позади старшего Ротника маячили вооруженные охранники, да и здоровенный грузовой самоход, кативший следом за сендером, тоже принадлежал братьям — в кузове наверняка сидят еще бойцы.

— Разин, ходу отсюда! — заорал Альбинос.

Подскочил к Егору, ухватив за складки плаща на спине, потянул назад.

Водитель сендера затормозил, Христа вытащил из кобуры большой пистолет, позади него поднимались охранники. Тут и Разин понял, с кем они столкнулись — отшвырнул Миху и бросился прочь по улице, по дороге сграбастав за шиворот Альба. Теперь уже он волок за собой спутника, как будто ему непременно нужен был чей–то воротник в кулаке.

Защелкали выстрелы. Плащ на широкой спине Разина взорвался в двух местах, разлетелся клочьями, в дырах сверкнуло зеленым. Прохожие, и до того жавшиеся к заборам, теперь вовсе распластались на грязных досках, чтобы не получить шальную пулю. Кто–то ничком повалился на землю, прикрывая голову, заорала женщина, прижимая к себе ребенка… Позади, перекрывая звуки стрельбы и женский крик, ревел Христа:

— За ними! Давай, жми! Миха, домой! Запрись, жди меня! Хватай их, стреляй!

Христа был совсем не похож на младшего брата — здоровенный, грузный, с разметанными по лицу седыми патлами, он орал, как манис на случке, размахивая пистолетом. Зрелище было устрашающее. Разин, не обращая внимания на угодившие в спину пули, подтолкнул Альба, чтобы оказаться сзади — его–то защищала доминантская броня. Взревели моторы. Позади Христа кричал на водителя. Рокоча на всю округу, машина медленно набирала ход. Навоз и грязь летели из–под колес, прямо на людей у заборов. Грузовой самоход вырулил вправо, освобождая дорогу сендеру с охраной.

— Ходу! Ходу! — рявкнул Разин.

Впереди заржали лошади. На улицу въезжал цыганский табор — тот самый, с которым встретились у развалин. Впереди на вороном жеребце важно восседал барон. Разин с Альбом нырнули вбок, побежали вдоль вереницы повозок. Цыгане, высовываясь из фургонов, галдели, скалились, тыкали пальцами.

— Дорогу! — взревел Христа.

Барон что–то сердито крикнул в ответ, слов Альб не разобрал, их заглушили ржание и веселый визг таборных. Ясно было, что сендер остановился, цыгане задержали погоню. Беглецы промчались мимо замершего каравана. Подбежав к фургону в хвосте, Альбинос вскочил на приступок и перекатился в кузов — за спину возницы. Успел только разглядеть, что это Мошка — тот самый паренек, который выстрелом разозлил мутантских разведчиков. Следом запрыгнул Разин, ткнул стволом обреза цыганенка в бок:

— Разворачивай! Живей!

Альбинос, оказавшийся у Мошки за спиной, встал, ухватил цыганенка за плечи и сунул в нагрудный карман жилетки большую серебряную монету:

— Гони отсюда!

Мошка радостно оскалился, дернул поводья, свистнул и прикрикнул на лошадей. Фургон откатился назад, стал разворачиваться. Христа Ротник ревел, не умолкая, но крик не помогал — он со своими бойцами застрял крепко, цыгане дорогу не уступали. Шум привлек внимание жителей города, из переулков подтягивались новые и новые зеваки, кто–то высовывался в окно, люди глядели поверх заборов.

Мошка развернул фургон, пронзительно свистнул, и кони пустились вскачь. Когда дома окраины остались позади, цыган щелкнул длинным кнутом. Фургон трясся и тарахтел, позади Альба перекатывались и подпрыгивали пестрые узлы. В проеме под пологом мелькала улица.

— Туда давай, за холм! — приказал Разин, показывая направление. — Там лошадей придержи, мы спрыгнем. А сам вали скорей. Чем дальше уведешь их, тем лучше. Ничего они тебе не сделают, побоятся со всем табором связываться, а про нас скажешь: только что ссадил. Понял?

— Понял! — Мошке было весело. — Ничего не сделают, верняк! Шалай этому уроду сердце вырежет, если я не вернусь!

Не доезжая холма, цыганенок стал натягивать поводья, придерживать лошадей. Когда пологий склон укрыл фургон от рязанцев, Разин спрыгнул. Альбинос выбрался следом, Мошка сразу стегнул лошадей и пронзительно засвистел — фургон, громыхая, покатил в степь. Склон холма зарос кустарником, туда и полезли беглецы. Ветки были колючие, но тонкие и ломкие, спрятаться в зарослях оказалось несложно.

Погоня объявилась далеко не сразу. Мимо холма проехали два сендера: в переднем Христа и трое вооруженных охранников, во втором — еще трое. В кусты они и не глянули, спешили, пока ветер не занес следы фургона песком. Когда шум моторов стих и развеялись облака пыли, Разин встал. Отряхнул крутку, сбрасывая впившиеся в ткань колючки, и сказал:

— Давай, Музыкант. Пора в Киев.

Глава 3. ПИСЬМО ИЛАЯ

Когда стемнело, за руль сел Белорус. И тут же попросил:

— Папаша, ты бы сдвинулся куда, что ли? В спину зыркаешь, аж до костей прожигаешь. Неуютный ты какой попутчик.

Илай, сместившись к стене, пробасил:

— А ты не оглядывайся, вперед смотри. Кто часто озирается, тот далеко не ускачет.

Белорус против обыкновения смолчал, хотя обычно за словом в карман не лез и поболтать любил.

Утром местность начала меняться. Бурые краски пустыни все чаще уступали место зарослям кустарника, то и дело встречались остатки древних строений, груды бетонных блоков, из–под песка тут и там выступало полотно асфальтовых дорог, проложенных предками до Погибели. Теперь «Панчем» управлял Туран, а Белорус дремал. Проснулся он оттого, что грузовик затормозил.

— А? Что? — Тим заерзал на сиденье и вытянул из–под ног автомат в чехле. — Чего стоим?

— Пыль впереди, — коротко ответил Туран. — Пока далеко.

— Пыль — это значит, кто–то движется по песку. Он взял бинокль и полез на крышу кабины.

— Ну и что, что пыль… — Белорус потянулся и почесал рубец на скуле, — мы уж к Киеву приближаемся, здесь должно быть людно. Ну, чего там?

— Монахи гонят кого–то, — сказал Туран в люк, оторвавшись от бинокля.

— Это кого же? — подал голос Илай. — Здесь не Московия, Владыка Баграт не велит своим…

Старик заволновался, ерзая на сиденье.

— Мутантов гонят, — объявил Туран, опять приникнув к окулярам.

Пыль впереди подняли несколько ездовых манисов, которыми управляли кочевые, а следом мчались два «тевтонца».

Сендеры монахов разошлись в стороны, чтобы взять всадников в клещи. Стрелки разворачивали пулеметы — расстояние между погоней и мутантами сокращалось на глазах.

— А, ну пусть гонят, — лениво махнул рукой Белорус, — наше дело сторона. Поехали дальше.

Он сунул автомат в чехол и заерзал на сиденье, устраиваясь поудобней.

— А я посплю.

Илай гулко откашлялся и сдвинулся в тень, только очки его здоровенные тускло блеснули. Туран вернулся за руль, повел «Панч» к холму.

Ветер нес поднятую колесами пыль. Раскатисто прогремела очередь «гатлинга». Наездники уступали монахам в скорости, они петляли, скатывались в лощины, но стряхнуть с хвоста погоню не могли, «тевтонцы» снова и снова настигали.

Туран вел грузовик медленно, следя за дорогой. Выстрелы раздавались все ближе. И наконец наперерез вылетели трое кочевых на манисах — с топотом поднялись из лощины. Завидев «Панч», издали высокий протяжный вой, разворачивая ящеров, но тут на пологом холме впереди показался «тевтонец». Грузно перевалил через гребень, пулеметчик повел шестиствольный блок «гатлинга», ударила длинная очередь. Два маниса рухнули, наездники покатились по земле, вздымая клубы пыли, третий пустил ящера навстречу «тевтонцу», занося копье. Туран притормозил, Белорус снова схватился за автомат…

Сендер монахов съехал с холма, качнулся на ухабе, пулеметчик, выпустив рукоять «гатлинга», ухватился за скобы ограждения, и тут слева — в лощине, из которой выскочили наездники, — взревел двигатель, выкатился второй «тевтонец», затрещали выстрелы.

Мутанта, несшегося в лобовую на монахов, пули разорвали надвое, очередью манису снесло плоскую башку. Бесформенная масса, разбрасывая кровавые брызги, рухнула под колеса «тевтонцу». Громко хрустнули кости, когда тяжелая машина подмяла под себя все, что осталось от наездника с ящером, и замерла. Водитель заглушил двигатель, второй «тевтонец» тоже встал — и наступившую тишину внезапно разорвал вой. Один из раненых мутантов отползал прочь, раздробленные ноги волочились, и позади оставался широкий кровавый след. Из первого «тевтонца» выбрался жрец–каратель, сплюнул и двинулся за раненым, помахивая широким тесаком. Запыленные полы его полурясы развевал ветер, на груди жреца покачивалось серебристое распятие, сверкая в лучах восходящего солнца. Мутант полз, перебирая жилистыми руками, и выл, как пустынный шакал. Монах неторопливо шагал следом, шаркая подкованными сапогами. Поравнявшись с раненым, взмахнул тесаком и выпрямился, подняв отрубленную голову с длинными хрящеватыми ушами. Рявкнул:

— Вот имя Создателя!

Водитель второго «тевтонца» завел мотор и подрулил к «Панчу».

Туран оглянулся на Илая, шикнул Белорусу, чтоб о пассажире молчал пока, а только новости разузнал да что в городе творится. Сам же выложил на колени дробовик, который висел на особых зацепах под приборной доской — оружие всегда должно быть под рукой.

— Кто такие? — прорычал жрец, сидевший за рулем «тевтонца».

Пулеметчик развернул «гатлинг», целя в кабину грузовика.

— Наемники! — откликнулся Белорус, приоткрыв дверцу. — В Киев направляемся, работенка в Храме для нас найдется?

Он старался говорить, как южанин, и заискивающе улыбался при этом.

Монах утер запыленную бороду.

— На хрена вы нам сдались? — он заухал совиным смехом, показав редкие кривые зубы. Ему раскатисто вторил пулеметчик.

— Отец Зиновий указ издал — Храм в наемниках не нуждается. Тепереча новый порядок в Лавре.

— Какой? — вставил Белорус, решив доигрывать роль бестолкового южанина до конца.

— А ты загляни в обитель, — жрец с прищуром смотрел на Тима, — и спроси об том Зиновия.

— Какого Зиновия? — Белорус натурально удивился. — Я слыхал, Владыка Баграт наемников собирал для похода… Так и че за порядок–то в Храме?

Жрец нахмурился.

Монах с тесаком подошел к своему «тевтонцу» и швырнул отрубленную голову на багажник. Повернулся к «Панчу» и дернул подбородком, вопросительно глядя на жреца, говорившего с Белорусом.

— Наемники! — крикнул тот. — Проверь остальных мертвяков, и едем.

— Ну и мы, пожалуй, отчалим, ага? — Белорус потянулся захлопнуть дверцу.

— В Храм не суйтесь, — кинул жрец, и Тим замер на полпути. — Коли жизнь не надоела.

— Это почему же?

Туран навалился грудью на руль, следя краем глаза за вторым «тевтонцем».

— Чужаков в обитель нынче не пускают.

— Понял. Ты доходчиво разъяснил. — Белорус захлопнул дверцу и повернулся к Турану: — Слышал?

Тот не ответил, подождал, пока монахи отъедут, и повел «Панч» к холму.

Когда «тевтонцы» скрылись за полосой пыли, Илай шумно перевел дух. До сих пор он сидел тихонько, забившись в тень, и будто даже не дышал.

— Папаша, ты уверен, что тебя Владыка Баграт в Храм послал? — обернулся к старику Белорус. — Ничего не попутал?

Илай промолчал.

* * *

Ближе к Киеву стало встречаться больше зелени — Днепр, хотя и обмелевший, и отравленный, давал достаточно воды, чтобы могла взойти растительность. В этих местах чаще попадались фермы, поселения. Древние руины были раскопаны, камень и кирпич местные забрали для строительных нужд — здесь города, построенные предками, не стояли в запустении, на их местах остались лишь груды щебня да ямы. Попадались не только фермы, но и заводики, и поселки старателей, ломщиков, старьевщиков — всех, кто кормится у руин. Пустыня осталась позади.

Вечером остановились на заправке, имевшей московскую лицензию, то есть ее владелец платил отступные топливным королям Южного братства. Отоспавшийся за день Белорус сел за руль, и поехали дальше. Утром, когда место водителя занял Туран, достигли Киева.

Город показался впереди нагромождением зеленых холмов среди бурой равнины. На густо поросших кустами и деревьями склонах тут и там торчали серые остовы древних высотных зданий. А над ними вознеслась железная женщина с расколотой головой. В трещине, проходящей сквозь череп великанши, поселились птицы. Руки, сжимающей меч, у статуи больше не было, она отвалилась и лежала где–то под холмом, у берега обмелевшего Днепра. Облака плыли и плыли над изуродованной головой женщины, ей нечем было их разогнать, только и оставалось, что, упрямо выставив подбородок, изо дня в день подставлять лицо ветру.

— Вот он, Киев! — объявил Белорус. — Давно хотел глянуть на Великаншу из железа и орденский Храм вблизи! В лабазах побывать и посетить торговые ряды Майдана. Ох, сколько слыхал я о Майдане…

— Да не в добрый час судьба сюда привела, — громыхнул сзади Илай.

— Говорят, прежде, до Погибели, купола обители впрямь золотом покрывали, — не обращая внимания на пассажира, продолжал Белорус. — А теперь монахи здешние какую–то красочку соорудили, чтобы блестело. То ли охру желтую с битым стеклом мешают, то ли еще какую дрянь, такое я слыхал.

— Не верю, — сказал Туран, — не могли предки золотом крышу выложить.

— Предки многое могли, мои предки да ваши, — наставительно произнес Илай, — нам их не понять.

Когда старик загудел, будто колокол, Туран оглянулся. Смерил Илая взглядом. Казалось, голос старика наполнил всю кабину «Панча» и заставил дрожать обшивку из доминантской брони, словно бубен.

— Вот я и говорю, — подхватил Белорус, — измельчал человек нынче. На кровлю золота точно не хватит, хорошо бы с нами без обмана расплатились. Ты, папаша, слышь, это… когда своему важному человеку будешь расписывать, как мы тебя охраняли, ты не жалей красивых подробностей. Можно и присочинить, будем говорить, немного. И тебе не накладно, и ему интересно послушать будет. Скучно, небось, в Киеве, в Лавре безвылазно торчать, а тут ты ему расскажешь, как мы тебя у опаснейшего злодея отбили, потом еще два раза с бандами сражались, нет, лучше три раза. Три — хорошее число! Да, и еще мутанты дикие на нас нападали, не забудь!

— Не забуду, — отозвался Илай таким сердитым тоном, что у Белоруса враз прошла охота болтать и он снова заткнулся, как в начале пути.

— Илай, ты уверен, что нам в Храм надо? — спокойно спросил Туран.

Старик кивнул. Тим покосился на Турана, приоткрыл рот, будто сказать что–то хотел, но промолчал.

Впереди показалась застава. Возле дороги, перегороженной шлагбаумом, стоял одноэтажный дом из красного кирпича. С трех сторон он был обложен мешками с песком, в которых чернели амбразуры.

Такие заставы были на всех въездах в Киев, монахи собирали плату с караванщиков и досматривали грузы.

Туран пристроился за фермерским самоходом, который полз к городу, доверху груженный корзинами с карликовой кукурузой — над бортами высилась гора бледно–желтых початков.

У шлагбаума фермер притормозил, к нему подошел монах со штуцером на плече, сказал что–то, потом поставил ногу на заднее колесо и заглянул в кузов. Поворошив стволом початки, спрыгнул, взял у фермера несколько медяков и махнул часовому у шлагбаума, чтобы пропустил самоход.

Туран проехал немного вперед, опустил стекло в дверце и высунул голову.

— Наемники мы, везем вести в Киев и работу заодно ищем, — сказал он.

— Что в фургоне? — спросил монах, перехватив штуцер.

Второй у шлагбаума скинул с плеча карабин. «Панч» они видели впервые, мощная угловатая кабина с толстой радиаторной решеткой, широкие шины с крупным протектором — грозный вид у машины.

— Нас трое. Груза нет, — Туран распахнул дверцу. — Глянешь?

Монах забрался на подножку, сунул голову в кабину. Скользнув по Белорусу взглядом, долго смотрел на Илая, сидящего в тени.

— Большой самоход — три медяка, — заключил он.

Туран оглянулся на Белоруса, тот протянул деньги.

— Езжайте, — получив монеты, сказал монах. — Держитесь подальше от красных флажков.

Махнул часовому и спрыгнул на дорогу.

Поднялся шлагбаум. Рыкнув двигателем, «Панч» въехал в Киев.

— Что за флажки? — пробурчал под нос Белорус.

Туран правил к зеленым холмам, расколотая голова железной великанши виднелась постоянно справа, а слева блестела куполами Лавра. Вскоре начался подъем, дорога изогнулась, взбираясь на холм, и гигантская статуя скрылась из виду. По сторонам потянулись дома, встроенные в бетонные остатки древних стен, прилепившиеся к ним, как улитки к стволу липты.

— Куда ехать? — Туран растерялся. Пока смотрел издали, казалось, легко найти по блеску куполов обитель Ордена, но среди домов, домиков и домишек «Панч» заплутал, и непонятно было, куда сворачивать на перекрестках.

— Давай я за руль сяду. — Белорус сдвинулся на сиденье, потянувшись к баранке.

— Ага, — Туран стукнул приятеля по руке, — еще Илаю предложи.

— Здесь налево, — подал голос пассажир. — Потом по улице вверх на холм, потом спустимся и снова налево, потом опять подскажу.

— Ты бывал в Киеве? — изумились Туран с Белорусом в один голос и переглянулись.

— Вперед смотрите, — пробасил Илай.

Туран крутанул руль, чуть не снес бампером покосившийся плетень и, свернув налево, выкатил на улицу, которая шла вверх.

Белорус оглянулся:

— Хм, папаша, а по тебе не скажешь, что ты поселок, где больше десяти домов, видал.

Когда «Панч» добрался до конца улицы, между крышами домов впереди и впрямь мелькнули золотые купола, старик не ошибся. Он привстал и, держась за спинку водительского сиденья, стал подавать короткие команды, куда сворачивать. Вскоре выехали на просторный перекресток, Илай пробасил:

— Вправо и дальше прямо, не сворачивать…

Не успел он закончить фразу, как Туран врезал по тормозам. И «Панч» замер, скрипнув рессорами. Поперек широкой улицы был натянут канат, легкий ветерок трепал на нем красные флажки.

И тут Белорус не сдержался, заорал во весь голос:

— Некроз! Затопчи меня кабан, это настоящий некроз! Ты куда нас привел, отец?!

* * *

За линией красных флажков находился раскоп. Вокруг уходящей в землю бетонной коробки грунт был послойно снят, бригада старьевщиков добиралась к древнему подземелью, рядом сложены плиты полированного красного камня, некоторые с буквами. Возможно, старьевщики выполняли чей–то заказ, добывая облицовочный камень, но дело до конца не довели. В глубину уводил широкий проход, в который легко мог бы проехать и «Панч». Мостки из досок тянулись в сырую темноту. Сейчас широкие доски и бетонные стены были затянуты серой плесенью, маслянисто блестящей на солнце. Пятна некроза расползались в стороны от раскопа, карабкались на пирамиду облицовочного камня, растекались по мосткам, по сложенному инструменту…

Видимо, некрозное пятно появилось совсем недавно — монахи еще заканчивали ограждать опасную зону канатами с красными флажками. Другие обходили по периметру, занимая посты, чтобы в случае чего отогнать зевак.

— Некроз… — растерянно повторял Белорус. — В Киеве! В самом Киеве!

— Из–под земли выперло, что ли? — заметил Туран. — Смотри, некроз расползается от раскопа.

— А в Херсон–Граде нам толковали, что под землей некроза не бывает!

Вокруг «Панча» стали собираться местные. Качали головами, указывали друг другу на зеленовато–серую плесень впереди, тихо спорили. Монахи закончили устанавливать ограждения и построились вдоль улицы. Подкатил «тевтонец», из него вылез, опираясь на резной посох, высокий осанистый жрец в желтой тоге. Седая борода аккуратно расчесана, смотрит с прищуром, зыркая маленькими глазами по сторонам. Едва он вылез из самохода, как рядом оказались два рослых монаха. У обоих штуцеры наперевес, патронташи через грудь.

— Важная птица, — протянул Белорус. — Может, с ним того, поговорить?

Он повернулся на сиденье, но Туран решил иначе:

— Подождем, сейчас что–то случится. Поглядим немного — этот, в желтом, не зря сюда прикатил.

Важный жрец подошел к канату с флажками, поглядел в затянутое некрозной пленкой жерло раскопа, что–то тихо спросил. Монах из оцепления показал на плиты красного полированного камня, испятнанные серой слизистой плесенью. Жрец покивал. Проследив, куда указывает монах, Туран разглядел труп небольшого животного, скорее всего крысы–мутафага. Тело зверька было изорвано пулями в клочья, но голова была цела и сплошь облеплена серыми наростами некроза.

— За грехи! — неожиданно громко завопил седой монах в желтых одеяниях и воздел посох, круглое навершие блеснуло на солнце полированной поверхностью. — За грехи нам кара! Много провинились мы перед Создателем, за то и казнит нас беспощадно! Кайтесь, люди, кайтесь! И ждите спасения скорого, ежели покаяние искренним окажется! Грех на вас, киевские люди! Грех гордыни! До сей поры беды вас стороной обходили, вот и впали вы в греховную гордость! Разучились подчиняться и смирять дух! За то и кара вышла — по грехам вашим! Смиренные спасутся, гордые низвергнутся! Паршивого маниса — из стада вон! Кайтесь и ждите спасения!

— Откуда же спасение придет, отче? — всхлипнула толстая тетка. — Сызнова напасть объявилась! Нету продыху, тут и там некроз является!

Седой жрец развернулся к ней и снова воздел посох.

— Жди спасения, дочь моя! Будут кары и казни на Киев низвергнуты Создателем, дабы отделить достойных от грешников. В беде человек познается! Лишь опосля, дабы спасти смиренных, явится праведник. Ликом стар, да духом светел, как небо над нами! Разумом могуч и верою крепок! От него ждите спасения, мое пророчество верное!

Туран встал на подножку, чтобы лучше видеть, старик его заинтересовал — таких людей Туран еще не видывал, крабодиане были совсем другими, они рассуждали вслух, а не выкрикивали. И уж точно не таковы были монахи, которых встречаешь в Пустоши — боевые разъезды, охотящиеся на мутантов. Те и вовсе больше стреляли, чем разговаривали. В толпе, собравшейся вокруг «Панча», заговорили:

— Пророчествует отец Зиновий… Одухотворенный старец!.. Создатель через него говорит!..

Тут по другую сторону ограждения визгливо заорали, по толпе прошло движение, зеваки попятились, монахи сошлись ближе, вскидывая оружие. Туран сперва бросился в кабину, когда монахи подняли оружие, потом разглядел, что целятся не в него. Из раскопа медленно поднимался человек. Он шагал, раскачиваясь из стороны в сторону, доски скрипели под ногами. С каждым шагом фигура все четче проступала в темном зеве раскопа. Вот голова появилась из тени, но казалось, солнечный свет не коснулся ее — она оставалась равномерно серой, будто была в густой тени. Темя и виски человека покрывал слой серой плесени, глаза под склизкой пленкой были уж совсем темными, и непонятно, видел ли ими бредущий. Он слепо ткнулся в ограждение сходней, качнулся в другую сторону и снова двинулся наружу.

— Это сторож! — крикнул кто–то в толпе.

— Сторож артельный! Ломщики оставили раскоп стеречь!

— Некроз! Некроз! Остановите его!

— Во имя Создателя! — важно провозгласил Зиновий и снова поднял посох, разворачивая блестящую грань к раскопу, откуда поднимался зараженный некрозом артельный сторож. Тот, словно копируя жесты старика, поднял правую руку и разинул рот. Губы и полость рта были обметаны серыми лишаями некроза, из глотки ходячего мертвеца вырвалось тихое сипение.

Монахи дружно вскинули автоматы и ружья, стволы уставились вниз, в раскоп. Залп опрокинул человека, пули вмиг изодрали тело и одежду на груди. Стрельба смолкла. Мертвец завозился среди красно–черного влажного пятна, перевернулся, согнул руки и стал подниматься. К ограждению подошел монах с железным ранцем за спиной, от которого к трубе в его руках, напоминавшей короткий ствол пушки, тянулся шланг. На конце трубы, закрепленная под срезом, гудела синим язычком газовая горелка.

— Сожги нечисть! — крикнул ему седовласый жрец. — Убей симбиота!

Из трубы вырвалась струя пламени, монах слегка отклонился назад, поливая сторожа огнем. Толпа ахнула, когда пламя охватило мертвеца. Сделав шаг, он упал на колени, потом повалился ничком и затих. Но спустя мгновение снова задергался, пытаясь подняться.

— Может, гранатой его, отец Зиновий? — спросил один из охранников.

— Дурак, некроз разнесет взрывом, — проворчал другой, постарше.

— Молиться надо, в грехах каяться, — твердо ответил Зиновий, опуская посох. — Добейте нечисть. Стреляйте, пока не перестанет шевелиться.

Туран врубил двигатель и стал осторожно сдавать «Панч» назад, выбираясь из толпы. Над раскопом гремели выстрелы и нараспев тягуче читались молитвы.

* * *

Красные флажки показались по пути еще раз, там расхаживали монахи, а киевляне обходили опасное место стороной. Туран объехал некрозное пятно по соседнему переулку, потом снова вывернул на прежний маршрут.

Даже когда впереди показались золотые купола, Туран не увеличил скорость. «Панч» еле полз, было очень непривычно, когда на пути столько народу. Киевляне выглядели куда беспечнее жителей маленьких городков, ходили медленно, грузовику дорогу не спешили уступать. Наконец «Панч» подъехал к Лавре.

Массивные ворота, обитые листовым железом, были заперты. По сторонам от них стояли вооруженные монахи, около десятка. Завидев подъезжающий грузовик, грузный бородач поднял руку, крикнул: «Тормози!» Сам неспешно зашагал навстречу. Другие следили за ним, подняв карабины.

— И как же мы в Храм попадем? — заметил Белорус. — Вон их сколько снаружи. Внутри должно быть черным–черно от этой братии. Еще не пропустят нас… А, Туран?

— Я о другом думаю. Монах на заставе — там, на окраине, который плату за въезд взял, он же знал про некроз. Сказал про красные флажки. Значит, не сегодня некроз в Киеве завелся.

— Куда прете? Кто такие? — бородач стоял перед машиной, глядя снизу вверх.

Белорус приоткрыл дверцу и вылез на подножку.

— В Лавру, куда же!

— Везем послание брату Крипте, — пояснил Туран, высовывая голову в окно.

Часовой понимающе кивнул — к брату Крипте могли пожаловать и более странные гости. Служба такая. Ворота распахнулись, и «Панч» въехал по двор Лавры. Часовые указали встать под стеной, неподалеку от других ворот — за ними грохотало железо, рычали двигатели. Мастерские, видимо.

— Ступайте за мной, — пригласил монах, — однако оружие здесь оставьте, в обитель чужим с оружием не полагается.

— Не нравится мне это, будем говорить, — заявил Белорус. — Мы же не враги какие, мы с посланием. Через толпы мутантов пробились.

— Не велено, — снова объяснил монах, — все равно ведь не пущу.

Илай выбрался из самохода и сказал:

— А у меня оружия нет. Я человек мирный.

Туран закрепил дробовик под приборной доской, сложил под сиденье пистолеты. Белорус, бурча под нос, последовал его примеру и разоружился. Уходя, «Панч» заперли, продергали на всякий случай ручки на дверцах.

Следом за провожатым пересекли двор и вошли в пристройку с южной стороны обители. Затем — коридор, ярко освещенный солнечными лучами, бьющими в окна. Потом начали спускаться по узкой каменной лестнице. Белорусу это не понравилось, и он тихо спросил Илая:

— Папаша, а Крипта твой, к которому послание, — он кто в Ордене будет? Почему в подвале сидит?

— По следопытовской части, — бросил Илай.

— Следопытовой? — уточнил Белорус, оглянувшись, но ответа не получил.

Этажом ниже было подвальное помещение, там уже ни солнца, ни окошек. Правда, освещение яркое устроено. Монах привел в мрачноватый зал, указал на длинную скамью вдоль стены:

— Здесь садитесь. Брату Крипте доложили. Как решит, так и примет вас.

— У нас послание срочное, — напомнил Белорус. — С боями в Киев пробивались, банды кетчеров и орды мутантские по пути разгоняли, спешили без сна и отдыха…

Монах поднял руку:

— Брат Крипта о вас ведает. Ждите.

С тем и ушел. Делать нечего — гости расположились на лавке. Туран привалился спиной к стене и закрыл глаза. Белорусу не сиделось, он встал, прошелся раз, другой по залу, остановился напротив двери — не той, в которую вошли, а другой, в противоположном конце помещения. Монахи будто того и ждали, дверь распахнулась, вошли двое. Эти были с пистолетами в кобурах на поясах. Попросили встать и быстро обыскали. Оружия ни у кого не нашли, но в кармане Белоруса оставался доминантский инструмент — световой нож.

— Что сие? — поинтересовался монах.

Пока нож не был активирован, он не походил на оружие, продолговатый темный предмет из материала, напоминающего то ли хитин, то ли старую древесину.

— Палка, талисман мой любимый, от мутантов оберег, — без запинки оттарабанил Тим. — На счастье с собой таскаю, из родных краев принес. Чтоб дом не забывался.

— Память — дело доброе, — кивнул монах и отступил к двери.

Вскоре за ней раздались шаги. В зал вошел низкорослый жрец. Плечи узкие, лицо бледное, острый подбородок, прямой нос, в одном глазу монокль — цепочка тянется за ухо.

Жрец близоруко сощурил второй глаз, уставился на гостей. Илай выступил вперед и прогудел:

— Здравствуй, Крипта. Помнишь меня?

Жрец вгляделся в старика.

— Ты? Сюда? — потом обернулся к охране и качнул ладонью. Монахи вышли, аккуратно затворив дверь.

— Илай, тебе сейчас опасно в Киеве, — быстро сказал Крипта. — А кто с тобой? Они знают? Что с Владыкой? Говори!

Старик неторопливо приблизился к монаху, покачал головой.

— Эти, — Илай махнул рукой, — охраняли меня в пути. Я им награду обещал…

— Награду… — Крипта вынул монокль, протер рукавом. — Будет награда, я позабочусь. Дело, дело говори! У тебя послание Владыки?

Илай приблизился и вытащил из–за пазухи мешочек с кохаром.

— Да. — Он развязал тесемки, стягивающие горловину. — Бандиты кохар отобрали, да внутрь не лезли. Люди не желают кохар открывать, потому укрыл там.

Белорус шажок за шажком подошел к старику, вытягивая шею. Илай оглянулся, сверкнул стеклами очков. Белорус принял невинный вид, но глаз не отвел.

— Что, папаша? Я ж с тобой жизнью рисковал, так хоть одним глазком глянуть охота, из–за чего столько шума?

Илай хмыкнул, пошуршал в мешочке темными заскорузлыми пальцами. Выудил маленький предмет и протянул Крипте. Тот ухватил послание — латунную гильзу. Края ее были сплюснуты. Крипта вытащил из кармана складной нож, привычными движениями разогнул края. Гильзу он держал у самого носа и близоруко морщился, доставая клочок то ли бумаги, то ли очень тонко выделанной кожи. Когда развернул, уткнулся в него носом. Прочел, улыбнулся.

— Спасибо, Илай, все верно. Это Владыка писал. Стало быть, жив? И Ежи с ним, секретарь его?

— Оба живые, — кивнул старик. — Баграт велел: дела старосте передать и выступить с отрядом в Московию.

Крипта рассеянно покивал, он снова и снова пробегал глазами исписанный клочок, будто мог прочесть что–то сверх того, что изложено в нескольких строчках.

Туран подошел ближе и встал рядом с Белорусом. Тот толкнул локтем:

— Видал? Серьезное, выходит, дело.

Рыжий чувствовал облегчение — слова о награде прозвучали, Крипта согласен, полдела сделано. Белорус снова ткнул локтем Турана и улыбнулся, он собирался сказать, что, дескать, славно все оборачивается и что пусть монахи тут сами разбираются, а им бы денег получить, да и не путаться под ногами, не мешать Храму исполнять свое дело. Но успел только промолвить:

— Ну вот и хорошо. Так, значит, нам…

— Во имя Создателя! — заорал знакомый зычный голос.

Зал разом наполнился топотом подкованных сапог, лязганьем оружия и шорохом просторных монашеских одеяний. В двери, ведущие к лестнице, быстро, чуть ли не бегом, ворвались жрецы–каратели с оружием наготове — не меньше десятка, за ними вошел Зиновий.

— Во имя Создателя! — снова заорал Зиновий. — Крипта, ты с кем беседу ведешь? Врага в Лавру привел? Мне все ведомо! Не укроешь от меня!

— Какого врага, брате? — возразил Крипта. — То моя служба, мне новости от Владыки Баграта доставили. К чему этот шум? Я нынче созову совет, всем дело изложу.

Рядом с рослым и осанистым Зиновием невысокий Крипта смотрелся совсем бледно.

— Служба? — Зиновий поднял посох, так что на оголовке заблестел украшавший его самоцвет. — Ведомо мне, что в грехах ты погряз!

Он зашагал через зал к Крипте, охранники оттеснили с его пути Белоруса с Тураном. Рыжий возмутился: «Эй, ты чего, полегче, служивый!» — но заработал еще один тычок. Зиновий выхватил из рук Крипты клочок бумаги с посланием и встряхнул перед собой. Белорус что–то бухтел, но Туран уже четко осознал: ситуация враз переменилась, Зиновий — враг. Туран украдкой оглядел монахов, стоящих между ним и дверью, прикидывая, как бы прорваться к выходу.

— Мне все ведомо! — орал Зиновий, зачем–то тряся листком перед сверкающим набалдашником посоха. — Врага в Храме принимаешь! Ты и Баграт твой! С нечистью дружбу водишь!

— Баграт не мой, а наш Владыка…

— Нынче на совете всем глаголить буду! За грехи нам кара вышла, некроз в Киеве объявился! — надрывался Зиновий. — Каяться и молиться! Молиться и каяться! Враг повсюду, а паче всего гордыня — враг в собственной душе! А Баграт твой сгинул!

— Врут тебе враги! А ты к вракам слух преклоняешь! Покайся, брате! Эй, давай сюда возницу! Слушай, Крипта, слушай!

Вооруженные братья, набившиеся в зал, зашевелились, вперед вытолкнули монаха в поношенной запыленной полурясе, понурого, с морщинистым лицом. Он волновался, мял в руках грязную шапку, глядел под ноги — словно опасался поднять глаза.

— Узнаешь, Крипта? — надвинулся на него Зиновий.

— Никодим, возница Владыки.

— Говори, Никодим! — Зиновий развернулся всем корпусом к вознице и направил в его сторону посох.

Туран, пока все глядели на понурого Никодима, попятился к стене и стал осторожно за спинами монахов продвигаться к выходу. Он не понимал, что за сцена сейчас разворачивается перед ним, но уже догадался, что ничего хорошего теперь ждать не приходится. Белорус заметил, как приятель крадется к лестнице, и тоже пристроился следом, но он двигался медленнее, боялся привлечь внимание охраны. Илай видел поведение спутников, но ему–то податься было некуда, он стоял перед Криптой, в самом центре толпы.

— Говори, Никодим! Ты с Багратом был?

— Точно так, со Владыкою. До самого последнего мига.

— Как сгинул Баграт?

— Во столбе огненном пропал, — Никодим поднял голову, часто заморгал, шмыгнул носом и мазнул мятой шапкой по глазам. На лице остались грязные разводы, монах в самом деле пустил слезу и пыль с шапки растеклась по щекам.

— Сам ли ты видал, как Владыка сгорел? — напирал Зиновий.

— Собственными глазами, — Никодим всхлипнул.

— Точно ли видал смерть Баграта?

— Да. Вознесся к небесам Владыка в пламени!

Крипта ткнул пальцем в записку Илая и что–то начал спрашивать, но Зиновий легко заглушил его слабый голос:

— Слышал ты?! Сгинул Баграт! Ты же к словам самозванца слух преклоняешь! Опомнись, брате!

Зиновий воздел записку к потолку — будто повыше поднял, чтобы Крипта не мог дотянуться, — и обернулся к своим людям:

— Измена в Ордене! Держи всех! Хватай самозванцев!

Туран понял, что ждать больше нечего, и бросился к двери. Плечом отшвырнул попавшегося на пути монаха, вырвался из цепких рук двоих, кинувшихся наперерез, прыгнул к тому, который заслонял выход. Белорус ринулся следом, но у него на пути уже оказалось сразу несколько охранников Зиновия. В Илая вцепились трое, он рванулся, монахи разлетелись в стороны, один ухватил старика за тряпку, намотанную на голову, Илай ударил кулаком в живот, монах захрипел и согнулся, а старик бросился на Зиновия. Тот попятился, размахивая посохом, сразу несколько телохранителей оказалось на пути Илая, а Зиновий взвыл:

— Мутант! Отродье нечистое!

Когда с темени Илая сорвали повязку, монахам открылась загорелая лысина, поперек которой тянулась цепочка бугров, исчезающая за воротником пропыленного плаща. Наросты под кожей были небольшие, походили на выпирающие позвонки.

— Мутант! — голосил Зиновий. — Бей его, хватай!

Туран налетел на монаха, стоящего на пути, обхватил руками, и они вдвоем врезались в дверь, монах ударил в нее затылком, охнул, вместе они распахнули дверь и вывалились наружу. Монах остался лежать, а Туран, подобрав штуцер, вскочил и побежал к лестнице. Сзади вопил Белорус:

— Беги, Тур! Беги! Пробивайся к «Панчу»!

На рыжего бросились монахи, он отскочил, припал к полу и выпрямился, размахивая световым ножом. Движения доминантского оружия окружили его сияющим ореолом. Когда лезвие встретилось в полете с прикладом ружья, свечение померкло, налилось багровым, раздался визг, и монах отскочил, недоуменно разглядывая цевье и ствол в одной руке, в другой — казенник с прикладом. В сутолоке никто не заметил, что проделал Белорус, и продолжали наседать, размахивая оружием.

— Живыми, всех живыми брать! — надрывался Зиновий.

Крипту сразу же оттеснили от посланника, из двери в дальнем конце зала выскочили двое его людей, бросились в свалку, но Туран этого уже не видел — он спешил по коридору к лестнице. Внизу охраны не было, все вслед за Зиновием вошли в зал, но когда беглец скакал по ступеням вверх, в светлом прямоугольнике проема показались стволы и бородатые лица. Туран на бегу выстрелил — пуля оставила в стене смачную выщерблину, посыпалась штукатурка, лица монахов исчезли. Когда стихло эхо выстрела, стало слышно, как перекликаются наверху монахи. В проеме с левой стороны осторожно показался ствол — Туран плавно потянул спусковой крючок, и наверху заорали, когда пуля вырвала оружие из рук монаха.

Он выбежал в коридор, на ходу ударил прикладом вправо. Клацнув зубами, охранник повалился на пол. Другой прыгнул сзади, сбил с ног и навалился сверху. Туран, не глядя, двинул локтем и, похоже, попал монаху по ребрам. Хватка ослабла. Беглец вывернулся из объятий, отпихнул противника ногами и сумел встать. Лопоухий монах кинулся было следом, но заметив направленный на него штуцер, попятился, выставив открытые ладони.

Туран пальнул чуть выше головы охранника и бросился к выходу во двор. Еще оставалась надежда, что снаружи не ждут, что в нападении участвуют только люди Зиновия, которых тот привел с собой. Но выстрелы было слышно и там — значит, охрана настороже. Когда Туран выскочил во двор, над ухом вжикнуло, с глухими щелчками в стену пристройки врезались пули.

Он кинулся к «Панчу». Со стен, окружающих двор обители, загремели ружья. За спиной орал монах:

— Измена! Хватайте его, братья!

Туран выстрелил наугад и нырнул под днище «Панча». Открыть дверцы он бы не смог, ключи остались у Белоруса, а вот люк в днище, запирался хитро. Но мало было попасть в грузовик, надо как–то вытащить Тима из Храма и потом протаранить ворота, которые с виду были крепкими и могли выдержать удар «Панча». На четвереньках Туран прополз к стене, опасаясь, что кто–нибудь выскочит во двор и пальнет под грузовик, сунулся наружу между стеной и машиной. Сверху грохнул выстрел, перед носом взметнулось выбитое пулей каменное крошево. Туран юркнул обратно, перекатился, выставил ствол… и понял, что спастись все равно не удастся. Он просто не успеет забраться в «Панч» и завести двигатель. Десятки подкованных монашеских сапог уже топтали двор, приближаясь к грузовику со всех сторон.

Глава 4. ДОРОГА ПАУКА

Турана почти не били. То ли помогло то, что он сам бросил оружие и не стал сопротивляться, а скорее спасло вмешательство лопоухого, которого он пощадил там, у лестницы. Теперь этот монах суетился и покрикивал:

— Нельзя бить! Целым в подвал привести, отец Зиновий рожу его поглядеть захочет!

Так что дело ограничилось парой тычков в ребра — ерунда. Турану велели держать руки за спиной, потом их стянули веревкой и повели в обитель. На этот раз пошли сразу в Храм, подгоняли, тыкали стволами в спину, вели темными коридорами, Туран сперва пытался запомнить дорогу, но вскоре запутался. Все переходы и коридоры были похожи один на другой — все те же каменные стены, ряды просмоленных балок под потолком. Трижды спускались по лестницам, причем последняя была винтовая, совсем старая, подгнившие деревянные ступени скрипели, казалось, вот–вот проломятся под ногами. Наконец Турана вытолкнули в длинный коридор, освещенный масляными лампами, там был Зиновий и не меньше десятка его телохранителей. Одна стена была кирпичной, вдоль другой тянулись решетки с низенькими дверцами, на каждой — висячий замок. За решетками — темно, никого не видать. Пустуют тюремные камеры.

Толстый монах с синим — не иначе, от постоянного пьянства — носом оглядел Турана и просипел:

— И куды энтого? К прочим али в отдельную клетку?

Один из телохранителей сунулся с этим вопросом к Зиновию, тот сердито махнул рукой. Он сосредоточенно вглядывался в навершие посоха, будто силился там увидать что–то важное. Телохранитель пожал плечами и велел толстяку:

— Давай к прочим. Мыслю, беды не будет, хоть двое там, хоть трое. А тебе приглядывать сподручней.

Синий Нос отцепил от пояса связку ключей, побренчал ими, отыскивая нужный, и велел:

— Вервие снимите. Не нужно, чтобы вервие с собою узник имел. Баловство от этого может выйти. Они вешаться вздумывают, а мне — ответ после держать.

Турану развязали руки и втолкнули в камеру, где уже находились Белорус с Илаем. Им, в отличие от Турана, досталось крепко, Тиму разбили лицо, так что нос распух и посинел не хуже, чем у пьяного тюремщика. На смуглом лице Илая побои были не так заметны, но он сидел на лавке, согнувшись, и непрерывно массировал подреберье. Очков на нем не оказалось, и Туран увидел зеленые глаза — огромные, круглые, как у ночной птицы. Мутант щурился и старался не глядеть на лампы — даже самый тусклый свет причинял ему неудобство.

Зиновий закончил шептаться с посохом и вскинул голову:

— Всех в клетку водворили?

Монахи расступились, и орденский староста встал напротив решетки. Поднял посох, так что в свете ламп маслянисто блеснул полированный самоцвет, и некоторое время стоял неподвижно. Потом отступил на шаг и махнул рукой. Повинуясь этому жесту, монахи раздались в стороны. Туран расслышал, как один другому пояснил:

— Отец Зиновий молиться станет и совета свыше дожидаться. Вдохновенный старец!

Оставшись в одиночестве перед камерой, Зиновий склонился к посоху и зашептал — и впрямь, вроде молился. На самом деле он разговаривал с посохом.

— Да, это все. Трое.

В ответ — тихий шорох и потрескивание, как помехи в приемнике.

— Как скажешь, как скажешь. И самоход их необычный, тебе тоже взглянуть полезно будет. Да, да… Да. Как скажешь. Я пришлю все, что с них сняли. Это нечестивое, в Храме не место пакости, так и объясню братии. Взамен потребны мне медикаменты, ибо страждущие жаждут исцеления! — Тут губы старосты растянулись в кривой усмешке. — Ужо исцелю! Да. Ты же сам видел, что предвещаю. Пожалуй, еще немного… и будут готовы. Может, декада сроку да два–три некрозных пятна — и достаточно. Нечестивцы не понимают иного обращения, так и надлежит с ними. Страхом, страхом к праведной жизни обращать! Во имя Спасителя, все во имя его… А эти… хорошо. Этих я сперва сам допрошу. Не беспокойся, после моего допроса они будут в состоянии говорить.

Потом самоцвет на посохе мигнул, Зиновий наконец поднял голову и глянул на пленников.

— Сидите, мутанты? Ничего, вскоре займусь вами! Когда бы не Совет Ордена, я бы вас немедля!.. Все поведаете, все откроете!

Зиновий погрозил посохом и зашагал прочь. Охрана потянулась следом. Остался только Синий Нос.

— Ну что, папаша, — Белорус обернулся к мутанту, — втравил нас в, будем говорить, серьезные неприятности? Ведь прикончат нас здесь, не уйдем живыми. А?

Илай не стал спорить, промолчал.

Тюремщик не глядел на пленников. Постоял у лестницы, дождался, чтобы стих топот над головой, и направился в дальний конец коридора.

— Илай не виноват, — заметил Туран, наблюдая за толстым надсмотрщиком. — Поначалу–то все путем было, Крипта его узнал.

— С Криптой я давно знаком, — щурясь, прогудел старик.

Похоже, ему с Тураном больше нравилось общаться, он считал его более рассудительным, чем Белорус.

— В Храме измена, — добавил Илай.

— Измена, папаша, — оживился Тим, щупая изодранную жилетку, — это когда вместо награды хватают и в подвал волокут. Вот… — Он погрозил в темноту кулаком. — Ну все из карманов вывернули. Не монахи, а ворюги… Гляди ж как изорвали карманы–то…

— Сам, главное, цел, — сказал старый мутант.

— Ага, — Белорус пощупал разбитый нос, — цел, папаша.

Тим подвигал языком, охнул и сплюнул выбитый зуб.

— Цел, — повторил он и весело, как ни в чем не бывало, продолжил: — Туран, а я одного так располосовал, ты же знаешь мой удар с правой! Тело по частям с пола сгребали. И папаша отличился.

Белорус придвинулся к старику, хлопнул его по плечу.

— Двоим успел шеи свернуть… О, гляди, чего он делает!

Рыжий просунул руку сквозь решетку и указал пальцем на Синего Носа. Толстяк, стоя в углу рядом с лестницей, осторожно вытаскивал кирпич из стены. Услышав Белоруса, он тяжело вздохнул, пошуровал рукой в открывшейся нише, достал длинную бутыль, заткнутую обгрызенным початком, и сверток.

— Сало там, точно знаю, — Белорус облизнул распухшие после побоев губы.

Сунув припасы под мышку, тюремщик вернул кирпич на место и погрозил пальцем пленникам. Пройдя за маленький столик напротив решетки, оседлал колченогий стул.

Когда монах выдернул пробку, по подземелью пошел отчетливый сивушный запах. Запрокинув голову, он влил пойло в горло. Кадык дважды прыгнул на шее, потом тюремщик сипло крякнул, вытащил нож и развернул сверток.

— Ну, рыжий, чего уставился? — Синий Нос хмыкнул. — Сало как сало.

Белорус сплюнул и отодвинулся в глубь камеры.

Но монах больше не глядел в его сторону, принялся нарезать снедь.

Белорус забормотал:

Тим Белорус сидит в тюрьме,

В тепле, обут, одет…

Но что–то беспокойно мне,

Скорей бы уж обед!..

Подумал и крикнул:

— Эй, борода, кормить нас когда будут?

Синий Нос рыгнул и степенно ответствовал:

— А на вас, мутантов, жратву переводить незачем. Вот призовет отец Зиновий на допрос, там ужо накормит батогами! Досыта отведаете!

— Что делать будем? — Белорус встал спиной к решетке и оглядел товарищей по несчастью.

— Выбираться нужно, — сказал Туран. — Верно ведь, скоро на допрос потащат, времени не много у нас. Только как выбраться?

Илай подошел к решетке, взялся за прутья и, шумно выдохнув, потянул в стороны, что–то скрежетнуло в полу, прутья под руками мутанта медленно поползли в стороны. Илай щурился, отворачивался от света лампы. Изодранный плащ на его спине натянулся и затрещал. Белорус тут же подскочил, вцепился в прут и рванул.

— Но–но! Не балуй! Я те!

Синий Нос вытащил из–под стола длинную палку и устремился к решетке. Стукнул по прутьям — Илай с Белорусом едва успели убрать руки.

— Вот я те! Тюрьму сокрушать не позволю! — Монах, до сих пор казавшийся благодушным и спокойным, вдруг разозлился и стал колотить палкой по прутьям, так что звон пошел. — Эй, мутанты! Не озоровать мне!

Белорус, изловчившись, перехватил палку и дернул на себя. Монах уперся.

— Помоги! — выдохнул Тим. — Ну чего ж ты, папаша!

Илай схватил рыжего за плечо и заставил отпустить палку. Потом указал вверх. И верно, на лестнице топали тяжелые сапоги — в подвал спускались жрецы, несколько человек.

— Опанасий! — рявкнул передний. — Опять пьянствуешь!

— А что ж мне тут трезвому сидеть? — пыхтя, отозвался Синий Нос. — С мутантами да в сырости? Трезвому тут невмоготу. А то сам посиди, как я?

Двое жрецов–карателей подошли к столу. Тот, что ругал Опанасия, цапнул бутылку, хлебнул и передал другому.

— Добро бы путное что пил, а ты дрянью травишься. Нас Зиновий прислал, помогать тебе мутантов стеречь. Очень, говорит, опасные в этот раз злодеи попались. Сам–то отец староста на Совете Ордена жару дает, скоро, сказал, закончится Совет, тут–то он и…

Второй монах тоже хорошенько приложился. Рыгнул, утерся рукавом.

— А что там, на Совете, брате? — спросил Синий Нос Опанасий. — Небось, подслушал же за дверью?

— Подслушал, а как же, — не стал перечить монах. — Мне полагается знать, что старосте потребно будет, чтоб ловчей исполнить, потому и внимал речам. Отец Зиновий сказал: преставился Владыка Баграт. За грехи, значит, за немалые, покарание снизошло в столпе огненном. А за какое такое прегрешение? А вот за какое: отступил от древнего обычаю, попустительствовал энтим, вот энтим самым…

— Мутантам? — подсказал Опанасий.

— Мутантам. Никодим, возница Багратов, при том был и подтвердил — за грехи! Связался с мутантами Владыка Баграт. Вишь, его именем и в самую святую Лавру нечисть прется! Вон, гляди, как глазищами лупает, — монах указал на притихшего Илая. Старика тоже интересовало, что говорили на Совете Ордена, и он пристроился у самой решетки, прикрываясь ладонью от света. — Ну, брат Крипта, понятное дело, в крик, спорить пробовал, да где там. Отец Зиновий его вмиг приструнил, у того, болезного, ажио стеклышко от обиды запотело!

Жрецы загоготали.

— Так что с мутантами снова теперь будет разговор короткий: пуля, да веревка, да распятье!

— С гвоздями, — поддакнул третий монах, до сих пор помалкивавший.

— В общем, сбежал брат Крипта с Совета, так что теперь уж, думаю, недолго осталось, скоро отец Зиновий прочих Багратовских приспешников дожмет и этих на дознание затребует. Ежели Крипты на Совете нет, кто ж отцу Зиновию слово поперек скажет? Скоро за ними пришлют.

Монах взмахом бутылки указал на пленников и тут же снова хлебнул. Молчаливый забеспокоился:

— Это чего ж ты пьешь–то? Ежели нас отец Зиновий теперя же призовет, а от нас разит хмельным? Осерчает он!

— За этими конвой прибудет, а нам отдых полагается. Нас староста нюхать не будет, — монах усмехнулся.

— Так давай бутыль–то, брате, не тяни!

— Хватит лакать, братия, — встрял Опанасий, оттер пузом молчаливого и выхватил бутылку. — Мне сие лекарство от ревматизму помогает, а вы хлещете, утробы бездонные, будто воду.

— Не, Опанасий, воду мы так не пьем, — жрецы были в хорошем настроении и смеялись охотно.

Туран напряженно размышлял: как спастись? Как вырваться? План в голове не складывался, решения он не видел. Требовалось что–то еще — что–то, чего Туран пока что не видит. Что–то иное. Разве что попытаться, когда поведут наверх для допроса? Или уже у самого отца Зиновия, когда он приступит к дознанию? Притвориться, будто смирился, канючить, просить? Объяснять, что не знал, кто таков Илай?.. А там выбрать момент и… Туран обернулся, чтобы прошептать свой план Белорусу, и тут на Илая что–то нашло — старик крепко вцепился в решетку и стал ее трясти, будто одержимый. Мутант ревел, от его голосины подвал, казалось, сотрясался, стальные прутья хрустели и дергались в цементных ложах. Монахи сперва опешили от этакой ярости, внезапно пробудившейся в узнике, и попятились, потом схватились за оружие, тюремщик замахнулся палкой, но подойти к решетке не решался, до того испугал его буйствующий Илай.

— А ну! — крикнул жрец, который рассказывал о Совете. — А ну, отыдь! Отыдь, я ж стрельну! Морда мутантская!

— Мутафагово отродье! — вторил Опанасий, размахивая палкой и пятясь.

Илай ревел и скрежетал, и казалось невероятным, что в глотке такого небольшого существа могут родиться настолько громкие звуки. Туран слегка растерялся — вот уж чего он не ожидал от старика. Белорус, завидев направленные на мутанта стволы, отпрянул… Когда жахнули подряд три выстрела, Туран не сразу сообразил, что в рев Илая вплетаются звуки стрельбы. Присел, собираясь метнуться в сторону, прыгнуть под лавку, но увидел, как валятся жрецы. Невидимый стрелок дождался, чтобы все трое оказались рядом, и прикончил их. Три мертвых тела растянулись перед лестницей, и тут же угомонился Илай. Эхо выстрелов и криков еще некоторое время бродило по коридору, да булькала сивуха из упавшей бутылки Опанасия. И еще булькала кровь, толчками вырываясь из ран.

— Я сейчас! — в дальнем конце коридора показался Крипта. За ним следовал еще один монах — рослый детина с карабином, из ствола курился дымок. Туран признал его — он обыскивал гостей перед встречей с Криптой.

Тот осмотрел убитых, снял с пояса тюремщика связку ключей, стал поочередно тыкать в замок, подбирая нужный. Монах, явившийся с Криптой, постоянно следил за лестницей.

— Брат Крипта, живей бы уж.

— Сейчас, Грига…

— Не услыхал бы кто!

— Не услышат. Эти подземелья так устроены, чтобы ора узников наверху слышно не было. Тут хоть гранату взрывай, и то не услышат.

Крипта подобрал нужный ключ и отпер замок.

— Живей, уходим! Я нарочно с Совета сбежал, сделал вид, что рассердился. Но долго они без меня спорить не станут, вот–вот кого–то Зиновий за вами пришлет. Следом за мной давайте. Эй, не бери!

Последнее относилось к Белорусу, который хотел взять оружие мертвеца.

— Ничего не брать! Оставьте все как есть! И быстрей за мной!

— Ну уж нет, ничего не брать! — Белорус подхватил со стола тряпицу, на которой лежало сало. — Обеда не дали, с утра не жравши. Ну, куда теперь?

Он сунул в зубы отрезанный кусок, причмокнул, остальное завернул и спрятал за пазуху.

Крипта осторожно извлек откуда–то из складок полурясы маленький сверток и протянул Илаю:

— Держи, других не нашел.

В свертке оказались темные очки — правда, небольшие. Старый мутант водрузил их на нос и прогудел:

— Спасибо.

Крипта запер клетку, швырнул связку ключей на труп Опанасия и повел освобожденных узников по коридору, в сторону от лестницы, где виднелась незапертая дверь с широким решетчатым окном. Грига шел последним. За дверью оказалась темная камера, пол в ней был разрыт, из–под лавки под стену уходил лаз. Крипта полез первым, а его спутник задержался у двери, просунул руки сквозь прутья и навесил большой замок наподобие тех, которыми запирались прочие двери в темнице. Туран, пролезая вслед за Белорусом в темноту, заметил, что монах сгребает с пола солому — уходя, прикроет дыру. Потом пришлось опуститься на четвереньки и ползти, проход был совсем узким. Лучше всех передвигался в темноте Илай — он и ориентировался без света хорошо, и роста был небольшого, а Туран то и дело задевал своды и тыкался плечом в земляную стену. В подкопе было сыро, под коленями иногда влажно чавкала грязь. Хорошо, что ползти пришлось недолго, и вскоре беглецы выбрались в подземный коридор. Света и здесь не было, так что Крипта включил маленький электрический фонарь. Лампочка горела тускло, в скудном свете Туран только и смог разглядеть, что проход широкий и проложен давно, стены аккуратно сглажены, следов инструмента не видать.

— Часто этим подкопом пользуешься, Крипта? — спросил Илай. Старик сделал такие же выводы, что и Туран.

— Не часто, но иногда приходится. Раньше–то Зиновий себе такого не позволял, не было нужды в его владения соваться. А теперь тише, мы выйдем в катакомбы, которыми монахи часто пользуются.

— А куда мы? — поинтересовался Туран. Здесь ширина коридора позволяла, и он, обогнав спутников, пристроился рядом с провожатым. Грига намеренно отстал, его силуэт едва угадывался позади.

— В Лавре вам сейчас показываться нельзя. Выведу в город, укрою, — Крипта оглянулся, мазнул лучом фонарика по лицам тех, кто шагал за ним. — У меня в Киеве есть убежища, там, случается, укрываю таких, как вы, тех, кому опасно на виду быть.

— Что за место?

— Гостиница. Удобное место, там можно и переждать, и с нужным человеком увидеться, там надежно. Хозяйка гостиницы — проверенный человек. Картиной звать.

— Это чего ж такое имечко? — удивился Белорус. — Пригожая, что ли, как картина?

Крипта издал смешок, но как–то невесело.

— Сам увидишь. А теперь — когда скажу, идите за мной. Когда скажу — стойте и не дышите. Грига, ты первый.

Рослый монах пробежал вперед. Крипта выждал и махнул фонариком — дескать, идем. Вскоре впереди забрезжил свет — там была приоткрытая дверь.

— Брат Грига? — тихо позвал Крипта. В руке его блеснул полированной сталью пистолет.

— Входите, — откликнулся монах из–за двери.

Туран вслед за Криптой скользнул в дверь и едва не споткнулся о распростертого на полу человека. Тот самый лопоухий. Не судьба ему, значит, нынешний день пережить. Горло монаха было перерезано, на полу быстро растекалась лужа крови. Грига вытер нож и прошептал, взглянув на Крипту:

— Пришлось. Видишь, как оно все оборачивается…

Крипта лишь махнул пистолетом, и Грига перешел к двери, чтобы прикрыть ее, когда все выбрались из проема.

Туран огляделся: коридор наподобие тех, по которым волокли в подземную тюрьму. Темные деревянные балки под потолком, каменные стены. Это один из подземных проходов Лавры. Ясно, что тут задерживаться не следует — Крипта тоже так полагал и повел едва не бегом. Сделав пару десятков шагов, он остановился. Путь преградила стена.

Крипта коснулся пальцами сырого камня, повел рукой. За стеной щелкнуло и приоткрылся еще один тайный проход. Когда все прошли в него и Грига аккуратно затворил дверь, Крипта включил фонарик и перевел дух с явным облегчением:

— Ну, похоже, выбрались, слава Создателю.

Он неторопливо зашагал по темной галерее, освещая дорогу фонариком. По пути рассказывал:

— Ваше письмо подлинное. Я руку Владыки Баграта сразу узнал, почерк евоный хорошо помню. А если сам писал, Владыка, что даже секретарю не доверил, значит, важность послания наивысшая. Но Ежи, багратов секретарь — до кончиков волос человек верный, хорошо то, что оба живы. И Зиновию теперь про то ведомо, но он на Совете кричал — подделка, фальшивое письмо, переорал всех. Но я–то руку Баграта знаю…

— Что ж за Зиновий такой? — перебил Крипту Белорус. — Почему его все слушают? Я думал, ты большой человек, тебя все слушать должны, вот я бы на твоем месте…

— Помолчи, — одернул напарника Туран.

Оглянулся на Илая, тот одобрительно кивнул.

— Зиновий — староста наш, — продолжил Крипта. — До сих пор вроде был человек простой, истовый, в молитве усердный. Занимался хозяйством. Однако проглядел я его, мой грех… проглядел. Не мог отец Зиновий враз этак измениться. Осторожный, значит, был, таился. Сейчас, едва Владыка Баграт уехал, вдруг не узнать стало нашего старосту. Охраной вдруг обзавелся многочисленной, братьев стал подкупать. Не иначе мздоимством занялся… Ох, вина моя, поздно, поздно я за него взялся. Да я ведь кто? Мое дело внешняя политика…

— Поли… чего? — не удержался Белорус.

— Следить за другими кланами, — пояснил Крипта. — Иногда тайные договоры с ними устраивать.

— Разведка, значит, — заключил Тим.

— Да. А внутри Храма праведность блюсти — Баграта епархия.

— Лучше дело говори, — вставил Илай, и гулкое эхо пошло гулять по подземелью. Они уже отмахали порядочно от подвала Лавры, а темным коридорам, казалось, нет конца — тянулись и тянулись.

— Чего этот Зиновий добивается? — спросил Туран. Ему хотелось, чтобы Крипта излагал проще, без подробностей о порядках и устройстве Ордена, которые постороннему человеку ничего не скажут. — Власти?

— Это само собой, — Крипта заговорил с раздражением, это чувствовалось в голосе. — Если Владыка Баграт не вернется, отец Зиновий легко может его место занять. Но дело не только в стремлении к власти в Ордене, нет. Он что–то замышляет. Каверзу готовит, но какую? Денег у него в избытке, к тому ж он для жителей Киева теперь целитель великий. Там, где лекари не справляются, Зиновий всегда вылечит. Откуда у него знания медицинские? Антибиотики, которые вмиг больных на ноги ставят. Я к чему говорю…

— Так он к местным в доверие втирается, затопчи меня кабан, — зло произнес Белорус.

— И я так думаю, — согласился Крипта. — Тяжело с ним будет совладать, когда все люди за него. Политика…

Они свернули в узкий проход, поднялись по короткой лесенке.

— Скажи, Илай, — произнес Крипта совсем тихо. — Точно жив Владыка? Вернется ли в Киев?

— Жив, но не знает об измене в Храме, — прошипел мутант.

— Сил у меня мало, — пожаловался Крипта. — Я ищу союзников против Зиновия, да где они…

— В общем, Зиновий ваш — хитер и ловок, и денег откуда–то много получил, — опять влез в разговор Белорус.

Он на ходу развернул сверток с салом и протянул кусочек Турану, тот отдал его Илаю, а себе попросил другой.

— А вот как бы вызнать, — промычал Белорус с набитым ртом, — откуда он монету берет? Может, там и для Тима Белоруса маленько осталось? Дайте мне, будем говорить, гривней побольше, я таким пророком стану! Я такого напророчу! И больных тоже исцелю…

— Помолчи, — бросил Туран. — Крипта, что с моим грузовиком?

— Да, и ножик мой? — тут же подхватил Белорус. — И прочее барахло?

— Брат Зиновий на все руку наложил, все у него. Самоход велел обыскать, пока не ведаю, что с ним станется, Совет же был. Но вскорости узнаю.

Некоторое время шли в молчании. Туран пытался разглядеть, что это за место — подземелье было обширным и запутанным, — но фонарик Крипты оказался слабоват и толком ничего не освещал, Крипта отыскивал знаки на стенах, намалеванные белой краской, по ним и ориентировался. Похоже, и сам он подземелий толком не знает.

— А где мы идем?

— Это катакомбы, так пещеры прозвали еще до Погибели, — пояснил Крипта. — Владыка Баграт собирался обитель перестраивать и вглубь больше прятать, мне велел разведать древние проходы. Верные мне люди здесь много ходили и план составили. В общем, пригодилось все. Ходы до самого берега тянутся, до Днепра. Туда и выйдем. Илай, что было в записке? Не успел я дочесть.

Туран догадался, что для Крипты, конечно, письмо Баграта важнее посланников и их имущества. Начальник разведки должен был исполнить повеление Владыки, даже если Зиновий и объявил его поддельным. Илай в ответ загудел что–то про оружие, которое необходимо какому–то Чембе, про отряды бойцов, которых надлежало выслать к Москве… Туран не прислушивался, он думал о «Панче».

* * *

Подземелью, казалось, не будет конца. Белорус, который пошатывался и охал, поглаживая ссадины на лице, плелся позади и ныл, что хватит с него этих погребов, на волю хочется, к небесам. Наконец Грига, шагавший последним и несколько раз налетевший в темноте на медленно бредущего Тима, не выдержал.

— Шел бы живей, человече. Я этих подземелий толком не знаю. Отстанем от отца Крипты, заплутаем здесь, не ровен час.

Это Белоруса хорошо подбодрило — ему уж точно не хотелось заплутать в темноте. Он поспешил к фонарику Крипты — и уткнулся в спину Турана. Крипта остановился и поднял руку — луч света скользнул вверх, вырвал из мрака своды пещеры.

— Сейчас будет опасный участок, — предупредил Крипта.

— А до сих пор были безопасные, что ли? — Белорус шумно икнул.

— Помолчи. И слушай внимательно. Когда пойдем — не шуметь, двигаться ходко следом за мной, ничего не трогать и не сворачивать. Ясно?

Крипта выждал немного, чтобы все осознали смысл сказанного, потом свернул в узкий ход. Эта пещера была не похожа на прежние, широкие и просторные. Здесь иногда приходилось наклонять голову, чтобы не задеть свод, и пару раз проход сужался настолько, что нужно было протискиваться боком. Потом стены снова расступились, если прежде Туран то и дело задевал камень плечом или рукой, то теперь шагал за огоньком фонарика по достаточно широкому коридору. Только темнота здесь стала другой — влажная и густая, она обволакивала. Свет фонаря в ней, казалось, вяз и не мог пробиться сквозь плотный мрак. Потолок был где–то высоко, и в то же время оттуда то и дело доносился шорох. А может, ничего и не доносилось, просто чудилось в густой липкой темноте. Лица коснулось что–то тонкое и влажное, Туран понял руку — какая–то нить, что ли? Тонкая, невесомая. Откуда здесь такое? Потом снова и снова, едва ощутимые прикосновения к лицу, рукам, к одежде. Илай гулко прочистил горло и прошептал:

— Нехорошее место.

— Скорей, скорей, — позвал Крипта, — здесь нельзя надолго останавливаться!

Под ногами что–то хрустело, трескалось. Туран ступал на хрупкие то ли ветки, то ли комья глины, они рассыпались и ломались под его весом. И все чаще липкие нити касаются лица. Иногда они сплетались в податливую решетку, их приходилось растаскивать. Серьезным препятствием липкая сеть не была, только очень уж противно касаться этой дряни.

— Тим Белорус сидел в тюрьме, — донеслось сзади. Потом Белорус споткнулся, под его ногами что–то с хрустом рассыпалось. — Как же это… ага!

Тим Белорус сидел в тюрьме,

Сбежал — и был таков!

Теперь слоняется во тьме,

Средь всяких пауков!

Тут и Туран сообразил: они идут сквозь паутину. Шорох сверху стал громче и отчетливее. Теперь Крипта едва не бежал, луч фонарика плясал и выхватывал из темноты скопления полупрозрачных нитей. Под ногами стелился ковер из костей, останки грызунов трещали и ломались. Среди них были и человеческие — слабый луч фонаря выхватил под стеной отполированный скалящийся череп какого–то бродяги.

— А–а! — вдруг не своим голосом заорал Белорус. — Пошла, тварь!

Крипта развернулся, посветил, и Туран увидел, как вокруг приятеля пляшет на толстом жгуте липких нитей черное существо размером с голову. Белорус отмахивался, иногда попадал, тогда тварь раскачивалась еще сильнее — и тьма вокруг наполнялась движением и шелестом.

Грига, шагавший за Тимом, ухватил рыжего за воротник и поволок. Белорус продолжал размахивать руками, цепляя паутину, попадая монаху по плечу, а в луче света мелькали все новые и новые пауки, которые шлепались с потолка на пол, разбрасывая сухие кости, и тут же семенили следом за людьми…

Илай схватил за локоть Турана и потащил с такой силой, что тот волей–неволей побежал. Впереди пыхтел Крипта, сзади дурным голосом завывал Белорус… Когда вдали показался неровный клочок темно–синего, с холодными голубыми огоньками, Туран решил, что звезды ему мерещатся, но вскоре понял, что это выход из пещеры. Откуда–то справа донеслось грозное шипение, низкое и гулкое. Нечто грузное, тяжелое, темнее самой темноты, надвинулось на людей. Сверкнули красным глаза — да не два, а восемь. Тварь скрежетала обглоданными костями, давила их лапами. Но не поспевала, беглецы из последних сил рванулись к выходу, к синему ночному небу. Мешая друг другу, сталкиваясь в проходе, пыхтя, словно загнанные манисы, они вывалились наружу.

Туран пробежал еще несколько шагов, потом Илай выпустил локоть, крикнул: «Стой!» — и Туран едва успел сдержать бег. Из–под сапог в пропасть посыпались камешки — они оказались над обрывом, уводящим вниз на десятки локтей. Глубоко под ногами лежало, словно расселина в горах, старое устье Днепра, под луной влажно поблескивали облепленные илом и лишаями ржавые остовы древних кораблей, коряги, погрузившиеся в песок и грязь самоходы, некогда рухнувшие с берега… Посередине долины бежали ручьи, звон струй и вонь отравленного потока доносилась даже сюда, на склон. А далеко, на противоположном берегу провала тянулись бесконечные болота — левый, плоский берег Днепра превратился в топи, уходящие к горизонту, насколько хватало взгляда. Где–то среди болота к небу поднималось голубоватое сияние, там были какие–то строения, лучи прожекторов изредка шевелились, но разобрать, что именно находится в болоте, было невозможно, мешали испарения, затянувшие правый берег.

— Ты видел! — никак не мог успокоиться Тим. — Ты видел, Тур, как я его с правой?! А? Как врезал гниде! Ух, если бы не та здоровенная скотина, что вылезла из пещеры, я бы… А ну, дай сюда!

Белорус вцепился в ружье Григи и потянул. Рослый монах оттолкнул Тима, тот не унимался:

— Дай! Дай мне! Пристрелю эту сволочь!

Грига толкнул сильней, Белорус попятился и сел.

— Брат Крипта! — взмолился монах. — Уж этого–то можно было за решеткой оставить, только беда от него.

— Но–но! — возмутился Тим. — Еще чего! Мы, рискуя жизнью, отбиваясь от бандитов и мутантов… хотя хватит и бандитов… рискуя жизнью, папашу спасали, а вместо благодарности — в тюрягу, затопчи меня кабан! Да еще такие речи — после всего–то! Оставить! За решеткой!

— Тим, замолчи, — не выдержал и Туран. — Потом стыдно будет.

— Мне не будет, — буркнул Белорус, поднимаясь. И он был, конечно, прав. Стыдно ему никогда не бывало. — А тварь пристрелить — милое дело!

— Не надо, — отрезал Крипта. — Пусть мутафаг в пещере живет, иначе с берега всякая дрянь в катакомбы полезет. Пауки на месте сидят, в логове своем, от них никаких бедствий.

— А если оголодают? И в Лавру вашу попрут?

— Мы их подкармливаем, — неохотно сознался Крипта, — и хватит об этом.

— Людьми кормите?

— Только если нужно от мертвеца избавиться. И я сказал: хватит об этом! Забудь о пауках, ты их не видел. Теперь поднимемся в гору, отсюда до «Крещатика» недалече.

По дороге Крипта принялся объяснять Турану, что пауки нужны. Его людям, исполняя тайные поручения, частенько случалось уходить из Лавры этими пещерами. Если охранники Зиновия когда–нибудь отыщут проход и пойдут следом — наткнутся на паучье логово. Либо повернут вспять, либо попадутся паукам, а главное — им и в голову не придет, что те, за кем гонятся, через такое место прошли. Тогда со следа собьются. А если по пещере с пауками пройти быстро и тихо — никто не пострадает. Но это ж нужно заранее знать, и дорогу в лабиринте — тоже знать! Обращался Крипта к одному Турану, недовольно бурчащего Белоруса демонстративно игнорировал.

— И много у вас таких паучьих ферм? — спросил Туран.

— Имеется несколько, — неопределенно ответил Крипта, а потом спросил совсем другим тоном, как–то застенчиво: — А ты самолично Владыку Баграта видел? Как он?

И тут Туран сообразил, что им с Белорусом повезло. Крипта не понял из рассказа Илая, что посланник только старик, а они с Тимом — случайные люди в этой истории. Не то и впрямь могли оставить их в темнице, а вытащить одного Илая. Но свои догадки Туран оставил при себе, ответил уклончиво — нет, не видел, их дело Илая сопровождать. А потом спросил о гостинице «Крещатик», в которую ведет Крипта, — что за место такое?

— Хорошее место, надежное, и хозяйка — верный человек. Ты только не смотри на ее лицо подолгу, она не любит…

Фонарик Крипта выключил, да он и так светил слабо — аккумулятор разрядился. Они поднялись по тропинке, петляющей среди остатков древних строений, груд битого кирпича и зарослей кустарника. Над ними в лунном свете виднелась расколотая голова железной великанши… Под ноги попадались перекрученные корни, торчащая из земли ржавая арматура, то и дело кто–то спотыкался. Илай, который в темноте видел отлично, оказался впереди, они с Криптой вполголоса заговорили о том, что написано в записке Владыки.

Тропинка свернула, обходя покосившийся забор, здесь уже начинались огороды, разбитые киевлянами на склонах. Впереди вспыхнул свет фонаря, громкий голос окликнул:

— Кто идет, отзовись!

— Люди идут, — спокойно отозвался Крипта, — не тревожься, человече.

— Каки таки люди?

Фонарь держал пожилой толстый мужик, в другой руке поблескивал ствол порохового самострела.

— Монахи мы, берег ночным дозором обходим. Убери оружие.

— А, то добре! А я уж подумал, опять какая–то тварюка на подворье лезет… Уже дважды в нынешнем сезоне ограду порушили…

Когда хозяйство бдительного огородника осталось позади, Крипта сказал:

— Из Днепра всякое может выползти. Ручей, кажется, неглубок, но откуда–то лезут и лезут.

— Кто лезет? — не понял Туран.

— Да всякое лезет. Мутафаги, одно слово. Видать, с левого берега перебираются. Храм в самом деле иногда ночью патрули высылал, только теперь Зиновий боевые отряды на «тевтонцах» в Пустошь шлет, не о Киеве он думает. Что–то затевает Зиновий, что–то у него на уме. А Совет слушает. При Баграте Зиновию такого бы не позволили.

Потом огороды закончились, путники оказались на улице. Было тихо, за заборами — ни огонька, ни голоса. Киев спал.

Улица обогнула верхушку холма, увенчанную куполом часовенки, луна и расколотая голова статуи скрылись из виду. Белорус принялся громко зевать…

— Вот и пришли, — объявил Крипта. — Вон там, где свет — это и есть гостиница «Крещатик».

Монах указал на двухэтажное здание, над которым торчал граненый треугольный то ли шпиль, то ли купол, светящийся разноцветными огнями. Когда подошли поближе, стало видно, что над двускатной кровлей возвышается остроконечная конструкция, рама из тонких балок, скрепленных горизонтальными рейками, и обтянутая крашеными шкурами ползунов. Пирамида высотой в три человеческих роста делилась на секции: внизу были светлые, вверху — темные. Получалось, что свет, горящий внутри нее, яркий над самой кровлей, тускнеет и гаснет у вершины. Видимо, краски строители особые нанесли, решил Туран.

— Картина была шлюхой, — объяснил Крипта, — грешная женщина… По всей Пустоши слава о ее красоте гремела, мужики аж с самого Харькова к ней заезжали. Одним отказывала, других привечала.

— Дело обычное, — вставил Белорус.

Крипта покосился на него и продолжил:

— Один такой, кому Картина отказала, подстерег ее как–то в переулке или у дома, не знаю подробностей, но лицо ей ножом располосовал. Очень злое дело!

— Да уж, — буркнул Белорус, пощупав ссадину на подбородке.

— Она отомстить хотела, да только с ее обидчиком никто не хотел связываться. Прежние дружки от Картины отвернулись, кому она нужна с такой рожей… И мой предшественник, отец Ингварий, обещал ей помочь. Взамен на кое–какие услуги.

Крипта подумал и быстро добавил:

— Услуги — не в греховном смысле, конечно.

— Рекрутировал, будем говорить, — снова вставил слово Белорус. — Конечно, такая баба всех знает, очень она полезная.

— Называй, как хочешь, но с помощью отца Ингвария Картина открыла гостиницу. Вот только не ведаю, когда прозвище свое получила? За красу телесную? Она ведь прежде хороша была, как картина, а может, потому, что обидчик отвергнутый будто картину ножом расписал… Ну вот, а когда захворал да помер Ингварий и Баграт меня приблизил, я стал пользоваться гостиницей для нужд служебных. Сейчас у меня там встреча назначена. Вас постояльцами определю в «Крещатик», отдохните. Постараюсь быстрей с людьми переговорить, и тогда уж с вами…

Гостиница представляла собой группу зданий — склад, гараж, мастерская и конюшня — и была окружена высоким забором, внутрь жилого дома с куполом можно было попасть через ворота, ведущие со двора, или через парадный вход, по обеим сторонам которого горели лампы в трехгранных стеклянных колпаках — уменьшенных копиях того, что на крыше. Окна были ярко освещены, внутри играла музыка, доносились голоса. Крипта постучал, отворил ему высокий детина с дубинкой в руке. Узнав монаха, поклонился:

— Милости прошу, отче.

— Эти со мной, — бросил монах и шагнул внутрь — в свет и теплый ароматный дух.

Туран, пройдя следом за Криптой, огляделся — зал большой, справа стена с окнами, слева — глухая. Десятка два столов, на подиуме музыканты, гармошка, гитара и еще какой–то инструмент, похожий на беременную гитару — с сильно выгнутой нижней декой. Зал ярко освещен, так что Илай сразу попятился и постарался оказаться в тени. Вслед за Криптой все прошли к стойке, там распоряжалась высокая статная женщина. Ее лоб и щеки были облеплены волосами так, что оставался только узкий просвет между прядей, и этот просвет перечеркивали багровые шрамы. Туран дернул Белоруса за локоть, развернул к себе, чтобы тот не пялился на хозяйку. Крипта пошептался с ней, потом обернулся и кивнул.

— Идемте, для вас есть комната на втором этаже. Сидите там тихо, не высовывайтесь, по улицам жрецы Зиновия рыщут. Я завершу переговоры кое с кем, потом поднимусь. Да, насчет вашего самохода и вещей: Зиновий куда–то услал все. Но самоход не иголка, в некрозе не утаишь. Проследят за машиной, я вскоре буду знать, куда его отогнали. И вот еще что, в кузов загрузили механизм, который привез из странствия Никодим — возница Баграта. Странно это. Ну ладно, Грига, покажи им комнату, дожидайтесь меня.

Крипта повернулся к стойке и зашептался с Картиной.

— У–у–у!.. — завыли во дворе. Вой был надрывный, как будто звериный, но голос, похоже, человеческий. Туран бросил взгляд на хозяйку — нет ли какой–то опасности? Что за вой такой? Но Картина не обеспокоилась звуками, слушала Крипту. Ее изуродованное лицо тронула улыбка, полные красные губы раздвинулись, из–за чего шрамы налились кровью и проступили резче.

Глава 5. ПЕРЕПОЛОХ В КИЕВЕ

Разин с Альбиносом приехали в Киев под вечер, когда огромное красное солнце уже опустилось в полосу испарений, висящих над левым, заболоченным берегом старого Днепра. Самого болота Разин с Альбом не видели — перед ними поднимались зеленые холмы среди коричневой равнины, на склонах виднелись огороды и крыши приземистых домишек. Тусклой громадиной высилась над округой железная женщина с расколотой головой.

Монахи на заставе тщательно обыскали сендер. Разин поначалу чуть не сцепился с ними, но вовремя вмешался Альбинос, который соврал про него, мол, приятель с дальней оконечности Крыма, старьевщик. Порядков местных не знает и не любит, чтобы чужие в его вещах копались. Егору хватило рассудительности сдержаться. Охранники расспросили Альба, зачем прибыли в Киев, и тот опять соврал, что они проездом тут, а едут в Минск. Хотят поближе к небоходам осесть, фермерством заняться, благо земли плодородной в северной Пустоши много. После чего старший на заставе покрутил пальцем у виска — ведь каждый знает, что в предместьях Минска земляная лихорадка лютует, некроз и симбиотов полно. Монах обозвал путников чокнутыми, взял плату за въезд и открыл шлагбаум.

— Что–то странное в Киеве происходит, — проворчал Разин, когда застава осталась за спиной.

— И что же? — оживился Альб, сидящий за рулем.

— Пока не знаю, — Разин качнул головой. — Владыка здешний, Баграт, в городе давно порядок навел. Тут люди всегда спокойно жили… Чего монахи шмон нам устроили?

Альбинос только плечами пожал, глядя на дорогу.

— Угу, — буркнул Разин, — значит, что–то случилось, а нам лишние проблемы ни к чему. Нам скорей с Криптой встретиться и дальше действовать надо.

Выдав эту слишком длинную для него тираду, он снова погрузился в свои мысли и больше не заговорил. Так что спрашивать у прохожих дорогу пришлось Альбиносу. Правда, искать долго и не потребовалось, гостиницу «Крещатик» в городе знали и как проехать объяснили сразу. Киевлянин, которого первым спросил Альб, нервничал и то и дело косился через плечо. Альбинос разглядел на перекрестке канаты с красными флажками, на них местный и оглядывался.

— А что это там огорожено?

— Это… лучше не спрашивай, — вздохнул мужик. — А если увидишь, объезжай. Охо–хо, грехи наши тяжкие…

Альбинос повел сендер, как объяснили, по дороге еще раз наткнулся на площадку, огороженную флажками. У канатов скучали трое монахов. Один встал навстречу сендеру и поднял руку — хотел махнуть, чтоб сворачивали, но, увидев, что Альб и сам уезжает, сел на место.

— Разин?

— М–м?

— Что это там, за флажками? Видал, монахи стерегут?

Разин не ответил.

Когда сендер остановился перед двухэтажным зданием, украшенным сверху странной трехгранной пирамидой, обтянутой шкурами ползунов, уже вечерело, и на крышу взобрался служитель гостиницы, чтобы запалить цветные фонарики. Альбинос вылез из машины, сделал пару наклонов, разминая затекшую спину. Разин надавил клаксон, фонарщик глянул вниз и помахал рукой. Он не стал спускаться, из двери гостиницы вышел другой, верзила с дубинкой в руке и с сонным выражением на заплывшем жиром лице.

— Чего трезвоните?

— На постой примете?

— А… щас отопру.

Верзила скрылся в доме и вскоре уже был во дворе — распахнул ворота. Альбинос сел за руль и въехал во двор. Вдоль внутренней стены были навесы для самоходов постояльцев, дальше — еще одни ворота, за ними мастерская, там на цепях, позвякивая, раскачивалась наполовину разобранная мотоциклетка, под ней возился бородатый мужик в замызганном фартуке и с руками по локоть в машинном масле. Другой, помоложе и такой же перемазанный, подавал ему инструменты. Еще дальше была конюшня и стойла для манисов.

Верзила запер ворота, подобрал прислоненную к забору дубинку и указал на дверь:

— Туды проходите, хозяйка у стойки. С ей сговоритесь насчет постоя. И пулемет разрядить не позабудьте. У нас с ентим строго, чтоб усё разрядить. И еще: на хозяйку не пяльтесь особо, что ли. Не любит она энтого. Не надо.

— Ясно. А что за красные флажки в Киеве? И монахи стерегут?

— Некрозные пятна тама. Орден их огораживает, чтоб заразу обходили.

— Некроз? В Киеве?

Охранник только вздохнул. Альбинос взял из багажника походные сумки, Разин снял с турели пулемет, и они зашагали через двор к двери. Рядом с крыльцом была конура, когда путники приблизились, из нее, лязгая цепью, выскочило лохматое существо и разразилось воем и лаем:

— Гав! Га–у–у! В–у–у!

Альбинос отпрыгнул, Разин скинул с плеча пулемет и, лязгнув затвором, прицелился.

— Стой! Не надо! Не стреляй! — заорал от ворот верзила.

Разин отступил на шаг и присмотрелся — перед ним корчился в грязи человек, невероятно худой, похожий на оживший скелет. Он был с ног до головы вывалян в грязи, на мослах болтались лохмотья, такие изодранные, что невозможно понять, чем они являлись в прошлой жизни, в прорехах виднелись синяки и ссадины, цепь тянулась за ошейником, и всякое движение одичавшего человека сопровождалось звоном.

— Гав! Гау–у–у–у! — вырывалось у него из горла.

Разин оттолкнул человека стволом, когда тот подобрался к нему совсем близко.

— И впрямь, стрелять не нужно, — заявил Альбинос. — Ты такого плевком убьешь, побереги патрон–то.

Привратник, тяжело топая сапожищами, подбежал и замахнулся дубиной.

— А ну, брысь!

Человек тут же заткнулся и, подбирая за собой волочащуюся цепь, пополз в конуру. Там затаился и притих. Верзила попросил:

— Вы уж не бейте его, ежели ночью по какой нужде выйти, а он облает. Это не мое дело, а хозяйкино, она не любит, когда его лупят. А так он не тронет, только шумит.

— Ну и порядочки, — произнес Разин, кладя пулемет на плечо.

— Уж такие. Хозяйка его бить не позволяет. Сама бьет, а другим не позволяет. В зале она, Картина. Обычно за стойкой торчит, сразу увидите, красная така из себя.

Дверь вела прямо в зал. Альбинос с Разиным прошли между столов, в зале было человек двадцать — сидели по двое, по трое, ели, пили, провожали вошедших ленивыми взглядами. Музыканты наигрывали что–то заунывное.

— Спокойно здесь, тихо, — заметил Альб. — Я думал, если при дверях такая собачка, в зале тоже что–то веселенькое.

— И хозяйка веселая, — Разин кивнул на стойку.

Альбинос посмотрел и мысленно согласился — тетка за стойкой была примечательная. Высокая, полная, в ярко–красном платье, ее фигура сразу привлекала внимание.

И лицо тоже. Лицо Картины было почти целиком скрыто гладко начесанными прядями, узкий просвет между локонов пересекали отчетливо заметные рубцы. Разин подошел к стойке, бухнул прикладом о пол, обхватив ручищами пулеметный ствол. Хозяйка едва глянула на него и уставилась на Альбиноса.

— Красавчик, — промурлыкала она. — Надолго к нам?

Разин придвинулся ближе, тихо сказал:

— Блажен брату Крипте привет передает. Он в Киеве шапку потерял, просит поискать.

Хозяйка тут же погрустнела.

— Редко такие славные бродяги к нам заглядывают, а если и появятся, так непременно по делу… Крипте все в точности передам. Желаете комнату снять? — Она положила на стойку ключ. — Что еще? Дурь, девочки? Или выпивку подать? Пиво у меня знатное.

Женщина облизнула кончиком языка изуродованные губы и улыбнулась Альбиносу:

— У меня все знатное, лучше во всем Киеве не сыщете.

Разин сгреб со стойки ключ, молча повернулся и потопал к лестнице.

— На втором этаже комната, окна во двор, — промурлыкала Картина, она обращалась к Альбу, который замешкался, поправляя лямки походных сумок на плечах. — Номер на ключе выбит, и на двери такой же.

— Разберусь, — отозвался на ходу Разин. — Музыкант, не спи! Давай за мной.

— Музыкант, значит. — Картина склонила голову набок, разглядывая Альбиноса. — Придешь ко мне, сыграешь на ночь?

Альбиноса хозяйка гостиницы вовсе не привлекала, но и обижать ее не хотелось. Он ответил:

— Может, в другой раз.

И пошел за Разиным.

— У меня теперь вся жизнь — в другой раз, — прошептала Картина совсем тихо, но Альб услышал. — Тот самый раз уже в прошлом, а теперь все разы — другие.

Поднимаясь по лестнице, Разин заметил:

— И бабы к тебе липнут, и с Голосом ты столковался. Слушай, Музыкант, что я не так делаю? Нет, я не о бабах, не скалься, я с этой системой столковаться не могу. С Технотьмой с этой, некроз ей в программу.

— Да не знаю я, у меня само собой выходило. Только слова правильные подбирать нужно, а то, как ни скажи — в ответ: «неопределенность концепции» да «неопределенность концепции». Тупой Голос!

— Концепции–то у меня определенные, — Разин отыскал комнату с нужным номером и отпер. — Заходи, бросай вещи. Концепции в порядке. Мне говорит: «недостаточно развита центральная нервная система носителя», рекомендует сменить.

— Чего сменить?

— Носителя, чего. А еще: «скорость обмена информацией ниже критических показателей». Непроходимость нервной системы, в общем.

— Сменить носителя, — повторил Альбинос, — это мы уже сделали. Эти штуки на тебе… в тебе… Тьфу! В общем, они у тебя, вот пусть на тебя все теперь охотятся, а с меня хватит. Завтра сходим на Майдан?

— Зачем?

— Самоход мне подыщем.

— То есть ты отваливаешь? Купишь самоход, и все?

— А что?

— Я думаю, Губерт мог бы многое рассказать…

— Это твои вопросы, Разин.

— Да, мои. Вот, к примеру, такой вопрос: почему ты лучший носитель сингулятора, чем я?

— Да, это вопрос… А что, этот твой Губерт в самом деле знает ответ? Точно?

— Точно одно: его можно об этом спросить. Воспользуйся случаем.

Альб подошел к окну, отпер раму и выглянул. Двор освещал пестрый свет, лившийся из пирамиды на крыше, среди разноцветных световых пятен очень хорошо выделялось красное платье Картины. Хозяйка гостиницы колотила ногой «собаку», человек на цепи тихонько подвывал и скулил. Когда ему удалось заползти в конуру, Картина подобрала длинную палку и несколько раз с силой сунула в проем. Раздался визг. Палка сломалась, женщина пригладила спадающие на щеки растрепавшиеся локоны и вернулась в дом.

* * *

Явился подручный Картины, велел передать: для них у хозяйки новости.

— Ладно, — кивнул Разин, — сейчас спустимся. Заодно и перекусить не помешает.

В зале все было по–прежнему, разве что людей за столами стало меньше.

Картина сообщила:

— О вас Крипте уже сказали. Он ответил: явится попозже. Он очень хочет встретиться, есть интерес. Но сейчас совет у них в Храме, важный. Потом у него какие–то дела, которые невозможно отложить, — так и велел передать. В общем, надеется, что вы его дождетесь. Очень сильно надеется.

Разин кивнул и спросил, как насчет пожрать? Хозяйка указала на столик в углу:

— Туда садитесь, сейчас подадут. Крипте тот стол нравится, там темно, никто не пялится, и к кухонным дверям близко, а через кухню можно уйти, если что.

Потянулось ожидание. Готовили в «Крещатике» отменно, но потом, когда перекусили, стало скучно. Альбинос то и дело ловил на себе заинтересованный взгляд Картины, ему было немного не по себе. Странная баба.

За соседним столом присели двое постояльцев с кувшином пива и кружками. Из разговора стало ясно, что один местный, киевский, а другой — его компаньон по торговой части. Разин угрюмо молчал, и Альбинос стал прислушиваться к их разговору.

— Откуда в Киеве некроз? — допытывался гость. — Сколь бываю у вас, никогда не случалось же!

— Монахи говорят, за грехи нам. Чтоб молились и ждали избавителя.

— Какого такого избавителя?

— А пес его знает, какого…

Покончив с пивом, соседи стали сговариваться насчет завтрашнего дня.

— Пойду я, — решил местный. — Не то стемнеет вовсе.

— Темноты боишься?

Киевлянин шутку не поддержал:

— Некроз по ночам из–под земли прет, да в разных местах, не ровен час не заметишь в темноте — и пропал. Так что пойду, пока дорогу видать. У нас нынче по темному народ из домов не выходит. Тяжкие времена настают, ох, тяжкие…

Далеко за полночь, когда за столами осталось с полдюжины постояльцев, в зал ввалились пятеро. Их вид никак не подходил к чистенькой гостинице — перемазанные, облепленные клочьями паутины, в изодранной одежде. К тому же у одного, рыжего, лицо было разбито — совсем недавно ему крепко досталось. Двое были в черных полурясах, и тот, что шагал сзади — рослый, крепкий с виду; держал наготове карабин. Еще один был коренастым и смуглым, на лице темные очки. Голова его обмотана какими–то тряпками. Разин отвел взгляд и бросил Альбу:

— Крепкий парень. Может, наконец новости от Крипты?

Странная компания, ни на кого не глядя, проследовала через зал к стойке, пошепталась с Картиной, она дала ключ, и четверо в сопровождении рослого монаха побрели к лестнице. Щуплый, у которого был монокль в глазу, задержался, обменялся с хозяйкой парой фраз и тоже поспешил наверх.

Картина поманила Альбиноса. Тот неохотно подошел.

— Крипта здесь. Сейчас устроит гостей в номер и спустится, я вас ему покажу.

Альбинос передал новости Разину. Зал уже почти опустел, люди расходились, вот музыканты покинули подиум и гуськом направились на кухню.

Вскоре монахи спустились. Картина кивком указала на столик. Разин перехватил взгляд рослого монаха, которого принял за Крипту, и жестом пригласил за свободный стол. Хлопнула входная дверь, вошел еще один монах, огляделся и направился к стойке.

— Брат Крипта! — окликнул тот, что явился последним.

— Не шуми. Что узнали?

К удивлению Разина, Криптой оказался тощий очкарик. Он, недовольно морщась, уставился на монаха, назвавшего его по имени:

— Говори быстро.

— Проследили до Днепра, самоход увели на левый берег. Конвой — десять братьев, из тех, что Зиновию подчинены. Через русло мы не совались, они бы заметили. Брат Хортей остался ждать, когда конвойные возвратятся, увидит.

— Добро, возвращайся к нему. Если что, доложите мне. Я буду здесь, в «Крещатике».

Отпустив посыльного, Крипта сел напротив Разина. Сопровождавший его крепыш разместился за соседним столом, поставив карабин между ног — ему не следовало присутствовать при беседе.

— Итак, — произнес Крипта и, сняв монокль, принялся протирать стекло. Он не знал, с чего начать. — Итак, вы из Меха–Корпа.

— Егор Разин.

— Вот как… — Крипта близоруко сощурился. — Сам Разин. Я слышал о ваших… гм, заслугах. Скажу откровенно, чтобы не было между нами неясностей: я бы не хотел этой встречи, я бы не хотел, чтобы она была тайной, но обстоятельства вынуждают…

— Не будем крутить, — предложил Егор. — Мне тоже многое не нравится, но вполне возможно, что наши интересы совпадут. Так что перейдем сразу к делу. Меня интересует человек по имени Губерт. Что о нем знаешь?

Крипта, убрав монокль в карман, задумчиво пожевал губами.

— Кое–что могу рассказать. Правда, немного. Отец Зиновий, наш староста, с недавних пор…

Во дворе протяжно взвыл человек–собака. Вой звучал жутко, тоскливо, будто предвестие смерти.

Вверху громко затопали, Крипта вскинул голову, рослый монах поднялся из–за стола с ружьем в руках, Разин положил ладонь на рукоять обреза под мышкой… По лестнице сбежал рыжий парень с разбитым опухшим лицом, позади него грохотали по ступеням подошвы. Рыжий заорал:

— Крипта! Берегись! Нас выследили!

Во дворе грохнул выстрел, вой оборвался. И тут же обе двери — ведущая на улицу и та, что во двор, — с треском распахнулись, в зал бросились вооруженные люди в желтых тогах, в оконных рамах зазвенело битое стекло.

* * *

Илай, Туран и Белорус вслед за провожатым поднялись на второй этаж, прошли длинный коридор, по левую руку были окна, выходящие на улицу, по правую — ряд дверей. Грига отпер нужную, распахнул и жестом предложил войти.

Они не успели расположиться и осмотреться в комнате, как появился Крипта.

— Располагайтесь, — сказал он. — Сейчас я велю, чтобы еду в номер принесли. Вниз не ходите. Обслуга в «Крещатике» — люди верные, не выдадут, а вот если в зале вас кто–то узнает, быть беде.

Белорус тут же завалился на кровать, подергался, чтобы убедиться: тюфяк мягкий.

— Еду принесут — это хорошо, это, будем говорить, правильно. И пусть не скупятся, я голоден, как стая панцирных волков.

Он вдруг резко сел.

— А долго нам здесь сидеть?

— Во–первых, — Крипта остановился у порога, — у меня важная встреча. От результата многое зависит. Поэтому сидите и ждите столько, сколько понадобится.

— Понятно, — кивнул Туран.

— Во–вторых, — Крипта оказался человеком не только выдержанным, но и очень пунктуальным: если уж сказал «во–первых», то непременно должно было последовать и «во–вторых», — проследить за вашим самоходом я отправил своих людей. Они узнают, куда Зиновий велел отогнать… э…

— «Панч»! — подсказал Белорус.

— Помолчи, — прогудел Илай.

— Не годится называть бездушный механизм человеческим именем, — назидательно поднял палец Крипта. — Грех это. За самоходом проследят и явятся в «Крещатик» с докладом верные мне люди. И пока я не сделаю то и это, вам можно только ждать. Как освобожусь, поднимусь к вам, обсудим, что дальше делать и чем помочь Владыке Баграту. Идем, Грига.

Когда монахи ушли, дверь захлопнулась, и в комнате стало темно. Белорус опять растянулся на кровати, закинул руки за голову и спросил, глядя в потолок:

— Что делать будем? А, Тур?

— Отдыхать.

— Отдыхать, конечно, можно. Но как мы влипли! Эх, папаша, папаша, обещал золота, а вышло что? Сидим, как крысы, взаперти…

В дверь тихо постучали. Белорус мигом оказался на ногах и распахнул окно — он был готов дать деру. Илай с Тураном переглянулись. Последний ухватил за ножку тяжелый стул — ничего другого, что могло бы послужить оружием, на глаза не попалось — и шагнул к двери.

— Хозяйка поесть прислала, — объявили из коридора.

— А, давайте, давайте! — Белорус тут же успокоился.

Вошли двое, мужчина и женщина. Мужчина нес свечу и придерживал под мышкой бутылку. В другой руке — три стакана. Женщина прижимала к животу обернутый полотенцем казан, от которого исходил сытный дух. Прошли к столу, молча поставили припасы и свечу и собрались уходить.

— Эй, погодите, — окликнул Тим, — а кто там у вас, будем говорить, в конуре обитает? Что за личность?

Белорус обернулся, ткнул пальцем вниз, через подоконник. Гостиничные служители переглянулись. Наконец мужчина решился:

— Это хозяйкино дело.

— Да ну, чего темните. Это ж не секрет какой–то. Наверняка всем здесь известно.

— Ладно, скажу, — промямлил мужчина. — Это враг хозяйкин, давний враг, он ее ножом порезал, когда… ну… давно, в общем. Она его в конуре держит, душу отводит, ежели припрет. Ну, ногой, там, двинет или палкой по хребту вытянет. Только я вам не говорил! И это… пойдем мы?

— Не говорил, не говорил. И ступайте себе с миром, конечно. Дальше мы и сами разберемся, — голос Тима был полон энтузиазма. — Эй, Туран, наливай, что ли. Подсаживайся к столу, папаша.

— Нельзя пить, — Илай взглянул на Турана, тот кивнул.

— Вы чего? — вскинулся Белорус. — Грех же не выпить! Времечко самое подходящее. Гляди, ночь какая. Не ночь, а песня.

— Он обернулся к окну — и, резко опустившись на четвереньки, пополз прочь. Темные фигуры в мешковатых желтых тогах перелезали через забор, бежали по двору к входу в гостиницу, несколько человек проскользнули в распахнутые ворота мастерских. Двор был освещен светом разноцветных фонариков, и фигуры жрецов то ныряли в пестрые световые пятна, то снова погружались в тень. Лунный свет играл на стволах в их руках.

— Ты чего? — обернулся Туран возле стола.

— Там, там… Бежим, Крипту предупредить нужно! Там жрецы!

Белорус вскочил, помчался к двери, Туран глянул на Илая… и бросился следом. Когда он выскочил в коридор, Тим уже орал на лестнице:

— Крипта! Берегись! Нас выследили!

* * *

Навстречу жрецам–карателям, рвущимся со стороны улицы, вскочил привратник. Он задремал, сидя на стуле в темном закутке у входа. Грохот и треск разбудили его, и здоровяк, не успев разобраться в происходящем, помчался исполнять свои обязанности. Вскочивший в дверь жрец опешил, когда из тени перед ним возникла громадная фигура — сбился с шага, но направил ружье на вышибалу. Тот действовал быстро — взмахом дубинки опрокинул его. Вбежавший следом за первым жрец разрядил верзиле в грудь заряд двустволки. И тут же загрохотали выстрелы из окон — каратели стреляли, не целясь, по всему залу пошел звон, падали и разбивались бутылки, гудел эмалированный бак позади барной стойки, опрокидывалась мебель, когда посетители бросались на пол. Похоже, у жрецов имелся приказ перебить всех, кого застанут в «Крещатике», они палили, не разбираясь. Трое постояльцев были застрелены первым же залпом, один побежал к выходу, потом, когда вышибала сбил с ног жреца, метнулся назад, растерялся… пули ударили ему в грудь и голову, опрокинув на пол…

Вышибала пошатнулся, но сделал еще шаг, взмахнул дубинкой — ее конец описал длинную дугу и врезался в подбородок жрецу с двустволкой. Тот вылетел наружу, вышибала сделал второй шаг и захлопнул дверь. Последним усилием он сдвинул засов и рухнул под стеной, зажав ладонью рану на груди. В дверь заколотили прикладами, но сразу взломать крепкое толстое полотно не удалось. Засов был сделан на совесть и хорошо держал напор.

Когда началась стрельба, Белорус прыгнул через перила и затаился под лестницей, а Туран с Илаем, не успевшие спуститься в зал, метнулись обратно — наверх. Разин и Альбинос упали под стол, который Разин опрокинул набок, чтобы прикрыться столешницей от стрелков в окнах. Рядом рухнул Крипта, он сидел спиной к окнам, и несколько пуль ударило его в бок и между лопаток — монах умер мгновенно.

Грига отполз к стойке и встретил жрецов, рвущихся со стороны двора, точными выстрелами. Но и сам поймал пулю в плечо. Монаха развернуло, он попытался перехватить оружие одной рукой, его затылок взорвался кровавыми брызгами. Выронив карабин, Грига упал.

Жрецы лезли в окна, позади них во дворе ревели манисы, и ржали потревоженные лошади. Люди Зиновия успели обшарить мастерские и конюшни и полностью окружить гостиницу. За стойкой что–то кричала Картина.

Разин поднял пулемет, дал длинную очередь по окнам. Расстрелял всю ленту, схватился за обрезы в перевязи, жахнул из них разом и упал за опрокинутый стол.

На место убитых и раненых монахов у окон встали новые, стены зала сотрясались от выстрелов, звенели разбитые бутылки, посуда падала со столов, с полок. Один из постояльцев гостиницы, ошалевший от страха — а может, наоборот, отчаянно храбрый — вскочив, с размаху запустил в окно стулом и сам бросился следом. Стоявший у окна жрец отшатнулся, постоялец прыгнул в проем головой вперед, снаружи сквозь треск пальбы донеслись звуки возни, ударов.

Разин перезарядил обрезы, один сунул Альбу:

— Стреляй!

Белорус хотел выскочить из укрытия и бежать по лестнице на второй этаж, когда жрецы снова попытались проникнуть в зал. Тим тут же спрятался обратно. Каратели полезли в окна, мешая друг другу, с треском с петель слетела взломанная дверь. Из–за стойки поднялась, вскинув большую двустволку, Картина. С криком она выстрелила один раз, второй… Крик оборвался, хозяйка удивленно уставилась на бурое пятно, расползающееся на груди, выпустила двустволку из рук, запрокинула голову и повалилась навзничь.

Пока гремели выстрелы в зале, Туран с Илаем вернулись на второй этаж. Жрецы, занятые перестрелкой, не обращали внимания на окна над головой. Туран выглянул, услышал рядом сопение Илая. Старик снял и аккуратно упрятал очки в карман, ночью он мог обходиться без них. Из зала на улицу выходило шесть окон, сейчас у каждого находилось двое или трое жрецов. Одни старались проникнуть в зал, другие стреляли у них над головами.

Туран показал вниз, Илай кивнул. Когда очередная атака захлебнулась, и стрельба внизу на миг стихла, оба спрыгнули. Каждый наметил цель — Туран ударил сапогами жрецу по темени, рухнул вместе с ним на землю, выдернул из ослабших рук автомат и дал длинную очередь вдоль улицы. Пули прошили двоих жрецов, стоящих между Тураном и воротами. Илай свалился на выбранную жертву, двинул ему локтем в подбородок и прыгнул к другому, сшиб его с ног.

— Крипта! — прогудел мутант на всю округу. — Лезь в окно, Крипта!

— Скорей! — крикнул Туран и дал еще одну очередь. — Тим, ты живой?!

Разин глянул над краем опрокинутого стола. Выстрелив в дверной проем, схватил Альбиноса за рукав и потянул к окнам.

Зарычал двигатель, на пустынную улицу, мягко покачиваясь, выехал необычный самоход — впереди прозрачный колпак, под которым виднелся силуэт водителя. Вместо задних колес у машины были гусеницы. Сбоку раскрылся двустворчатый люк, оттуда спрыгнули двое в блестящих металлом жилетах поверх желтых тог. Туран дал очередь из автомата. Пули, ударившие жреца в жилет, высекли искры, очередью зацепило и второго, оба зашатались под ударами пуль и упали. Туран отшвырнул разряженный автомат, хотел подбежать к жрецам, чтобы забрать их оружие, но они зашевелились, приподнимаясь. На серебристых жилетах переливались лунные блики. Колпак кабины откинулся, водитель вскинул пистолет, Туран бросился на землю, пули прошли над головой.

Позади водителя показался Илай — мутант успел прокрасться в темноте вокруг самохода. Он ухватил двумя руками водителя за голову, рванул на себя, оба скрылись позади кабины. Жрецы поднялись, вскидывая стволы, но Туран успел отползти к стене, укрыться за мертвыми телами. Автоматные очереди ударили в стену над головой, посыпалась штукатурка. Один жрец взмахнул рукой, бросив гранату, рядом громыхнуло. Взвизгнули осколки. Из–за угла гостиницы донесся топот ног — приближался большой отряд. Низкий голос проревел: «Живей, братья! Живей!» Вскочив, Туран побежал к распахнутым воротам, пока дым от взрыва не развеялся, и нырнул во двор. За спиной снова протрещала автоматная очередь.

Разин и Альбинос подобрались к окнам, держа обрезы наготове. Они чуть не застрелили Белоруса, когда тот покинул свое укрытие под лестницей, но узнали спутника Крипты и опустили стволы. В залу вбежал Туран.

— Валим отсюда, — решил Разин и кинулся к выломанной двери.

— Стой! — Туран прижался к стене сбоку от нее. — Там двое с автоматами и в доспехах!

В дверном проеме из клубов дыма показался Илай. Попав в освещенный зал, он зажмурился, закрывшись от света локтем, пророкотал:

— Двор свободен! Крипта, бежим!

С улицы прогремела очередь, все присели, Илай прижал ладони к груди и повалился на пол. Он так и не успел узнать, что Крипта погиб в самом начале перестрелки.

Белорус подобрался на четвереньках к старику, ухватил за плечи и поволок к выходу во двор. Альбинос, отыскав между столами разряженный пулемет, вскочил, ткнул Разина локтем и бросился за ними.

Егор махнул обрезом Турану, чтобы тот бежал следом.

— Уходите, прикрою!

Дым рассеялся, внутрь, пригнувшись, шагнул жрец в блестящем жилете. Разин вскинул левую руку, скривился от напряжения, закусив губу… Над согнутой книзу кистью выдвинулся короткий ствол — раздался гулкий хлопок, и в воздухе пронесся небольшой черный шарик. Фигура жреца в броне исчезла, будто открылась дыра в пространстве, лазейка с изнанки мира — и затянула жреца.

Второй, сунувшийся в залу следом, отшатнулся и дал короткую очередь. Разина швырнуло на пол. Он поднял руку — ладонь дрожала, по лицу струился пот. Стрелявший жрец не стал испытывать судьбу и выскочил наружу — он уже понял, что имеет дело с необычным оружием, от которого не спасает даже его жилет. Вместо него в дверном проеме, возник монах в черной полурясе. Возник и тут же пропал, затянутый воронкой, ведущей во тьму на другой стороне вечности. В окнах замелькали бородатые лица, но лезть внутрь больше никто не решался.

Управление доминантским оружием далось Разину непросто, он с трудом перевернулся на живот, уперся в пол дрожащими руками… тяжело поднялся…

— Скорей, Разин! — услышал он далекий голос Альбиноса.

Егор сумел выпрямиться, поднял руку с сингулятором… монахи отпрянули от окон в темноту.

Разин попятился, не опуская руку. Добрел до выхода во двор, повернулся, раздался выстрел, в спину ударила пуля. Он пошатнулся, когда под курткой вспыхнула зеленым силовая броня, но устоял.

Взревел мотор сендера, на котором Альбинос с Разиным приехали в Киев, — Альб уже сидел за рулем. Туран привстал на заднем сиденье, заряжая пулемет, Белорус помогал забраться раненому Илаю. В ворота сунулся жрец, Туран наконец справился с патронной лентой и выстрелил. Очередью расщепило столб, на котором висела створка. Альбинос начал медленно сдавать сендер назад. Разин брел через двор — ему казалось, что бежит, но на самом деле он едва шевелился, все силы уходили на поддержание контакта с оружием доминантов. В воротах опять показалась фигура в желтой тоге и серебристом жилете, Туран дал короткую очередь, потом бросил через плечо:

— Патронов в сендере много?

— Еще лента, — отозвался Альбинос.

Белорус, усадив Илая, полез в багажник со словами:

— Гранату бы… Гранаты есть, а? Хорошо бы сейчас их гранатой…

— В котомке, под сиденьем гляди! — ответил Альб.

Жрецы уже завалились в зал, но во двор не лезли, они побежали наверх, проверять второй этаж и крышу.

Разин добрел до сендера, вцепился в борт, перебросил непослушное тело на сиденье.

— Валим.

— Наверху! — прохрипел Илай.

Щелкнул выстрел, пуля ударила рядом с бортом сендера, Туран задрал ствол пулемета и длинной очередью сбил жреца с крыши. Тот полетел вниз, свалился на конуру, и она развалилась, похоронив под досками человека–собаку. Крик оборвался.

— Тим, гранату! — крикнул Туран.

Белорус молча швырнул ее — граната описала дугу и упала снаружи, на улице. Альбинос утопил педаль газа в пол. Сендер рванул, как пришпоренная лошадь, и вылетел со двора, резко свернув, удаляясь от места, где упала граната. Громыхнувший позади взрыв разметал монахов, столпившихся у ворот. Туран приник к пулемету, но тут сендер столкнулся с полугусеничным самоходом, который как раз подъезжал, чтобы заблокировать выезд из двора. Самоход был массивнее и тяжелее, он только вздрогнул, а сендер швырнуло к забору, машина покачнулась, встала на два колеса. Туран упал на Белоруса, тот подмял собой Илая, Разина бросило на дуги ограждения, он выставил вперед руки. Машина, прочертив бортом по ограде, встала на все колеса.

Сплевывая кровь из прокушенной губы, Альбинос опять надавил педаль газа. Туран съехал на пол, Белорус ныл, что ему отдавили ногу, под ним хрипло стонал раненый Илай.

Сендер набрал приличную скорость, когда Турану все–таки удалось вернуться к пулемету и выстрелить по гусеничному самоходу. Он попал — на прикрывающем водителя гладком колпаке вспыхнули искры, водитель машинально закрылся рукой и отпрянул в сторону, но пули не пробили колпак. Сендер трясся на ухабах, Белорус что–то кричал, громко стонал Илай… Самоход катился позади, но скоростью он уступал сендеру, и расстояние между ними начало увеличиваться. Впереди, на перекрестке, мелькнул свет фар, Альбинос вывернул руль — ревя двигателем, сендер влетел в переулок. Здесь было тесно, высокие заборы жались друг к другу, через них свешивались ветки, усыпанные карликовыми яблоками. Кровли и деревья скрыли луну, в свете фар мелькали покосившиеся заборы.

— Эй, зачем повернул? — крикнул Белорус. — Мы по прямой от него уходили!

Альбинос не ответил, а сзади по улице, которую они только что покинули, прогрохотал «тевтонец». Монахи спешили на помощь братьям, осаждающим «Крещатик». Белорус, хотя был вынужден признать правоту Альба, и тут не смолчал.

— А куда мы едем? Куда эта улица ведет?

— Заткнись, — бросил Разин.

Илай, вполне согласный с ним, ткнул локтем Тима в бок.

— Ай, папаша!

— Загра–Чу–Рук тебе папаша! — прошипел мутант и скривился, зажав рану на груди.

Машина подпрыгнула, налетев на препятствие, в свете фар мелькнули переплетенные колючие ветви и стена с осыпавшейся штукатуркой. Сендер врезался в нее, пробил и, вломившись в заброшенный сарай, остановился. Позади с хрустом валились обломки, на голову с просевшей кровли посыпалась труха.

— Приехали, тупик, — сказал Альбинос и откинулся на спинку сиденья.

Глава 6. ДЕЛО ТЕХНИКИ

— Заглуши двигатель, — велел Разин. И вытер испарину, размазав по лицу грязь и труху, просыпавшуюся с крыши.

Сендер стоял в сарае среди всякого хлама и обломков стены. Было темно, лунный свет едва проникал сквозь трещины в кровле. Белорус звонко чихнул, всколыхнув пыльный сумрак. Когда рокот мотора стих, донесся звук ровно работающего неподалеку двигателя. Низкий, гулкий, напоминающий голос Илая. Туран и Альбинос переглянулись, Разин откинулся на сиденье, а Белорус осторожно двинулся к пролому. Вездеход, лязгая гусеницами, пер по соседней улице.

— Стой, — велел Разин Белорусу. — Возьми.

Он протянул обрез.

— И патроны, — расстегнул ремень. — Вот.

Туран проверил пулемет, полез на всякий случай за второй лентой в багажник.

— Пора познакомиться, — произнес Разин и ткнул себя пальцем в грудь.

— Егор.

— Тим, — Белорус нацепил пояс Разина через грудь, как патронташ, зарядил обрез. — Тим Белорус, а это…

— Туран Джай, — продолжил его напарник.

Разин кивнул.

— На Музыканта отзываюсь, — Альб скупо улыбнулся.

— Илай я, — рокотнул старик с сиденья, зажимая рану на груди, и с вызовом добавил: — Мутант я.

— Мутант? — Альбинос развернулся к нему.

Разин тяжело заворочался, сел прямо:

— Вот и познакомились, теперь за дело. Музыкант, обрез мне верни. Ты, — он сглотнул и кивнул на Белоруса, — Тим, глянь, что там на улице.

— А где Крипта? — голос у Илая сел.

— Погиб, — сообщил Белорус. — Его сразу жрецы завалили…

— Иди уже, — сказал Разин.

Старый мутант прикрыл глаза, беззвучно зашевелил губами.

Когда рыжий выбрался из пролома и скрылся в темноте, Разин поднял широкое лицо к Турану.

— С пулеметом наловчился?

— Да, — тот похлопал по крышке ствольной коробки. — Хорошая машинка.

Лязг гусениц и рокот вездехода стали громче. В проломе появился Белорус.

— Едет, — бросил он и забрался в сендер.

Сев рядом с Альбиносом, обернулся, окинул всех взглядом и, почесав белый рубец на скуле, сказал:

— Я тут поразмыслил… в общем, че это за вездеход ползет там, странный вездеход? Чего вдруг Егор командует? И вообще, кто вы такие?

— Мы те, в чьем сендере ты сидишь, — спокойно произнес Альбинос. — Что будем делать, Разин?

— Разин, Разин, — повторил Белорус хмурясь, потом вскинулся. — Это какой Разин? Тот самый? Так это на тебя, что ли, охота? А я думал, за нами.

— Тише ты, — шикнул сверху Туран.

Белорус потер плечо, в которое ткнул его приятель, и снова заговорил:

— А чем ты монахов–то прикончил? Я сперва решил, новая Погибель на нас свалилась, люди пропадают на глазах, а потом оглянулся — а это из твоей руки чего–то вылетает. Это чего же такое было?

— Показалось тебе, Тим.

— Ничего себе показалось! Бац — и нет монаха! И следа не осталось. Не, я не против, я бы тоже так хотел — бац…

Туран снова ткнул его в плечо.

— Да что ты меня пихаешь, Тур? Ты ведь тоже видел, как он монахов…

— Помолчи, а?

— Некроз тебе в шевелюру, — Разин строго посмотрел на Белоруса и выбрался из сендера. — Пойдем, Туран, осмотримся. Снимай с турели пулемет.

Он пристроил обрез под мышкой.

— Болтун останется здесь, и ты, Музыкант, тоже, Илаю рану перевяжите пока и будьте наготове. Пошли?

Туран спрыгнул на землю.

Рокот вездехода приближался и вдруг сделался тише — двигатель заработал на холостых, видимо, самоход остановился.

— А ведь они нас чуют, — заметил Туран. — У них локация, что ли? Как на «Панче»?

— Какая еще локация? — бросил Разин через плечо, он уже направлялся к пролому, проделанному сендером в стене.

— Э–э… — Туран замялся. — Оружие такое, ракеты пускает. Было у нас, да монахи отняли, Зиновий этот. Там локация была, она металл чуяла. Так я думаю, у этих, на самоходе с колпаком, тоже локация.

Разин молча скользнул в пролом и сместился в сторону, скрывшись за стеной.

Туран постоял, оглядывая дыру, просевшую крышу, обломки на полу, и пошел вокруг сендера.

— Ты передумал? — спросил Альбинос, разматывая бинт, пока Белорус помогал Илаю снять одежду.

— Дверь с другой стороны, — пояснил Туран, — там выйду и осмотрюсь.

— Тоже верно.

Туран вышел из сарая через дверь. С улицы доносился лишь мерный рокот двигателя. Альбинос едва заметно усмехнулся и принялся накладывать повязку, обматывая грудь Илая бинтом. Белорус молча прислушивался.

— Я вот Разину тоже иногда говорю, — Альбинос сноровисто пропустил бинт под мышкой мутанта, перехватил над плечом, — если есть дверь, зачем стену ломать? Но он такой человек…

— Вообще–то стену ломать интересней… — мгновенно отозвался Белорус, взял рулон бинта из пальцев Альбиноса, отмотал немного и закрыл очередной широкой полосой рану на груди Илая. — Ну, иногда, по крайней мере. Слушай, а ты не тот Музыкант, который для «Банды четырех» песенки писал? Я слышал, ничего так, весело.

— Надо же… я стал знаменит! — Альбинос забрал у Тима рулон.

— А я тоже сочиняю.

Илай громко хмыкнул и тут же скривился от боли.

— Только не пою, — уточнил Белорус, — потому что музыке не обучен. Ну и вообще… из скромности. Скромный я. Вот послушай:

Тим Белорус из боя в бой

Спешит врагам назло,

Поскольку он — большой герой…

И знатное трепло, — закончил Альбинос, с треском распустил бинт и связал концы тугим узлом над плечом Илая.

* * *

Разин выскользнул в пролом и замер в тени. Перед ним был переулок, справа и слева покосившиеся заборы да лохматые в неверном ночном свете кроны деревьев. Самоход стоял в полусотне шагов, прозрачный колпак, прикрывающий водителя, поблескивал в лунном свете.

— Я могу вдоль забора пройти, — предложил Туран. — Под заборами темно, тень густая. Только что потом? Если пуля не берет, то как быть?

— Они сами не полезут, — также шепотом ответил Разин, — но подкрепление вызовут. Наверняка у них радиосвязь имеется. Переулок мы с пулеметом удержим… но не до утра же?

— С другой стороны сарая дворик, — Туран повернул голову, пытаясь рассмотреть противоположную часть улицы, — за ним дом заброшенный, заколочена дверь. Я сходил, посмотрел. За домом обрыв, но сендер съехать может. Вроде бы.

— А может и не съехать? С обрыва–то?

Туран взглянул в светлые глаза Разина.

— Да, уклон большой. Но иного выхода я не вижу. Ну, оградка там хиленькая, пробьем с ходу.

— А эти? — Разин кивнул на улицу. — Они за нами и по склону сунутся. Или будут вести на расстоянии, поверху, и монахов следом пошлют. Нам до утра оторваться от погони нужно.

— У вас гранаты еще есть?

— Есть. Две. Но жрецы на бросок не подпустят.

— Да, — Туран поджал губы, нахмурился. — Можно сделать по–другому.

Разин с интересом посмотрел на Турана, сообразив, что только сейчас задался вопросом: а кто таковы случайные попутчики?

— Ты на монаха не похож, — отметил Разин.

— Ты тоже.

— Я думал, ты из службы Крипты, из его ведомства.

— Из разведки, что ли? — Туран усмехнулся. — А я думал, что ты из его людей.

— Ладно, после обсудим, если живы будем. Говори, что у тебя за идея?

Туран изложил свой план. Разин задумался, не сводя глаз с самохода, замершего в другом конце переулка. Покачал головой.

— Если на самоходе установлена локация, — заговорил Туран, — которая чует металл, они нас не отпустят. Попытаемся прорываться здесь — наверняка встретим монахов, которые спешат на подмогу к этим, как их… в серебристых жилетах.

— Ладно, я скажу Музыканту, чтобы он поосторожней… Жди здесь.

Он вернулся в сарай прежним путем — через пролом. Илай полулежал на сиденье, рядом с Белорусом. Альбинос, обернувшись к ним, тихо выстукивал по борту несложный мотивчик, и они в лад бормотали вполголоса:

Я пустынник и бродяга,

С ветром бродим мы вдвоем,

Сочиняем песни вместе.

На два голоса поем.

— Спелись, — подвел итог Разин, — отлично. Музыкант, слушай. Сейчас ты тем же порядком, каким въехал сюда, пробиваешь стену напротив, выезжаешь во двор и проламываешь забор, дальше вниз по склону. Где сумеешь, там затормозишь, и жди нас.

— А смысл?

— Эти уроды за нами следят, но не приближаются. Понимаешь, почему?

— Догадываюсь.

— Они погонятся за сендером, мы их встретим здесь, над склоном. Иначе с хвоста их не стряхнуть.

— А, так я с вами! — вскочил Тим.

— Нет, ты с Музыкантом. Там склон крутой, сендер трясти будет, может, ты язык прикусишь — всем облегчение выйдет. Тем более вы уже спелись. Ну вот и сбацаете чего–нибудь дуэтом, пока мы здесь закончим.

— Склон–то крутой? А, я сам сейчас погляжу, — Альбинос выбрался из сендера.

— Давай, только быстро. Я не знаю, когда подоспеют монахи. И гранаты дай мне.

— Две всего осталось!

— Вот и давай обе.

Разин вернулся к Турану и прошептал:

— Ну все. Теперь ждем. Сделаем по–твоему.

В сарае заработал двигатель. Альбинос подал сендер немного назад, чтобы разогнаться. Потом мотор взревел — Альб пошел на таран. Сендер проломил хлипкую стену и вылетел во двор, легко пробил ограду и покатился по склону. Впереди — У подножия холма — тонкими змейками серебрились под луной ручьи, бегущие по руслу старого Днепра.

Холм здесь был не слишком крутой, но порос кустарником, жесткие ветви сплелись, образовали упругую сеть, в которой вязли колеса. Мотор ревел, ветки ломались с оглушительным треском, а позади медленно рушилась кровля сарая. Когда сендер пробил вторую стену, хлипкая постройка окончательно лишилась опоры, начала складываться внутрь и оседать. Взметнулось облако сияющей в лунном свете пыли.

Даже если водитель полугусеничного бронированного самохода не имел аппаратуры слежения, он не мог не увидеть, как просела крыша сарая. Двигатель заработал громче, броневик покатил вдоль переулка, покачиваясь и переваливаясь в колеях. Разин протянул гранату Турану:

— Держи. Когда крикну — бросай под днище… давай!

Швырнув гранаты, Разин с Тураном упали, прикрывая головы. Громыхнувшие почти одновременно взрывы лишь качнули самоход, взвизгнули осколки, совсем немного, большая часть их ударила в днище. Туран приподнял голову. Кабина самохода была цела, под колпаком на сиденье сгорбился контуженый водитель, из–под передних колес валил дым.

Но тут водитель шевельнулся, тряхнул головой. Зарычал двигатель, раздался пронзительный скрежет, и вездеход дернулся. Пополз к сараю, хрустя и лязгая катками по гусеницам. Машина явно получила повреждения, но продолжала двигаться. На передке зажглись две фары — и яркий свет залил густой кустарник, ослепил тех, кто прятался в нем.

Разин с Тураном быстро отползли в сторону.

Вездеход смял кусты, въехал в сарай, разворотив стену еще больше. Туран вскочил, побежал следом. Разин с трудом поднялся, что–то бормоча под нос, и поспешил за ним.

Задняя часть гусеничной машины задралась, когда круглый колпак нырнул под уклон. Разин выбежал на край обрыва вслед за Тураном. Внизу, среди груд топляка, стоял сендер, сквозь рокот двигателя донесся голос Белоруса. Но слов было не разобрать.

— Отойди, — прохрипел Разин Турану.

Повел рукой, сопровождая спускающийся вездеход. Кожа на лбу собралась складками, губы едва заметно шевелились.

— Частичное уничтожение принимается! — вдруг рявкнул Разин, и Туран вздрогнул. — Подтверждаю!

С вытянутой руки сорвалось что–то, темнее самой ночи, устремилось к плавно качающейся корме вездехода. Потом над ней раскрылась воронка в ткани бытия, хлопок — и мотор стих. Звук оборвался резко, будто выключили радиоприемник. Туран не удержался, протер глаза — он никак не мог поверить, что часть вездехода попросту исчезла. Пропали дверцы люка, бронированный кузов и двигатель, закрепленный под рамой. На мгновение повисла звенящая тишина.

Туран вышел из ступора, взвалил на плечо пулемет и бросился за Разиным, который несся длинными скачками вниз по склону.

Водитель вездехода откинул колпак, полез из кабины. То, что осталось от его машины, замерло на середине склона. Снизу что–то проорал Белорус. Он приплясывал на заднем сиденье и размахивал руками. Водитель–жрец отступил на шаг от борта и вскинул пистолет. Но выстрелить не успел, подбежавший со спины Разин врезал ему коленом в поясницу. Охнув, монах упал и покатился по склону к сендеру.

Белорус забрался на багажник, спрыгнул на землю, вскидывая обрез навстречу жрецу.

— Стой! — Разин бросился вниз.

— Тим, не надо! — Туран также сообразил, водила вездехода нужен живым.

Грохнул выстрел, Белоруса окутало облачко дыма.

Когда Туран с Разиным подбежали к сендеру, водитель вездехода лежал неподвижно.

— Будет знать, как гоняться за Белорусом…

Разин сгреб Тима за жилетку, занес кулак.

Наверху, у пробитой ограды, зарокотал мотор, мелькнул свет фар, молочно–белые лучи прочертили небо.

Сплюнув, Разин опустил руку. Туран пробежал к сендеру, чтобы скорее закрепить пулемет на турели, пока не тронулись.

— Уходим! Монахи здесь! — крикнул Альбинос и завел мотор.

Разин оттолкнул Белоруса, нагнулся к убитому, щелкнул застежками и стащил с него жилет.

С обрыва ударил яркий свет — «тевтонец» уже выезжал на склон. Белорус прыгнул на заднее сиденье и развернулся, протягивая руку. Разин кинул жилет на багажник, ухватил ладонь, и Тим втащил его в набирающий скорость сендер.

Туран ударил длинной очередью по гребню холма. «Тевтонец», уже успевший перевалить на склон, теперь катился вниз, и стрелок не мог ответить — он держался обеими руками за раму, его трясло и качало. Туран взял ниже, когда «тевтонец» поравнялся с остатками гусеничного вездехода, и угодил в бензобак подбитой Разиным машины.

Оглушительно хлопнуло, одновременно полыхнуло. Застонал Илай, стараясь заслониться рукой от яркого пламени, взметнувшегося над вездеходом. Оно сразу перекинулось на машину монахов…

На вершине холма появились фигуры преследователей. Раздались крики, несколько человек побежали вниз, размахивая оружием. Однако самоходов у них не осталось, пешим гнаться за сендером было бессмысленно.

* * *

Альбинос вел машину по дну широкого оврага, в который превратилось после Погибели старое русло Днепра. Справа журчали отравленные ручьи — все, что осталось от великой реки. Около потоков тянулись топкие отмели, там сендер мог запросто увязнуть, поэтому Альб держался от них подальше. Дороги здесь не было, приходилось лавировать между грудами мусора, ржавыми остовами кораблей, косо вросшими в грунт древесными стволами, засыпанными мусором и поросшими неопрятными прядями ядовитого плюща.

Слева лежала густая тень, отбрасываемая холмистым берегом, в тень нырять было опасно, справа были топи. Альбинос вел сендер по довольно узкой полосе. Цели у беглецов сейчас не было, они просто удалялись от склона, на котором удалось оторваться от погони.

— Э, что это за хреновина! — Белорус привстал, чтобы указать рукой, но сендер подпрыгнул на очередном ухабе, и Тим снова свалился на место.

Впереди темно–синее ночное небо было перечеркнуто длинной и широкой тенью. Ровная, как пулеметный ствол, и широкая, как старинное шоссе, она косо возносилась над пересохшим руслом и заканчивалась острием, указывающим в сторону болот левого берега.

— Это что ж такое? — снова подал голос Белорус.

— Меч, — пояснил Разин. — Статую видели наверху?

— Ого.

— Под мечом тень. Притормози там, Музыкант. Осмотримся малеха.

В тени Альб остановил сендер. Подал голос Илай:

— Плохо. Езжай дальше.

Альбинос покосился на Разина, тот кивнул. Сендер медленно выкатился на лунный свет. Когда удалились от обломка статуи на полсотни шагов, мутант заговорил:

— Там прятался кто–то. Человек.

— Ну, так взяли бы его, и все. Чего уезжать было, папаша? — Белорус хотел ткнут Илая кулаком в плечо, но спохватился, вспомнив про рану на груди старого мутанта.

— Он в тебя из пистолета целил. — Илай сглотнул. — Сунулись бы, тебе конец.

— Ну так и надо было… — проворчал Разин.

— Здесь встань, — велел Илай.

— И что дальше?

— Пусть он выйдет, — мутант кивнул на Тима. — Прокрадется, а вы погодите немного, потом катите в тень. Человек на сендер поглядит, тут болтун его ухватит.

Белорус не посмел возразить. Ему было страшновато, но никому и никогда он не давал повода считать его трусом.

Альбинос развернул сендер и притормозил. Тим выскользнул наружу, его неизвестный наблюдатель видеть не мог, сендер заслонял.

— Погодить немного — это сколько? — спросил Альб, не оборачиваясь.

— Сто ударов сердца, — хрипло ответил Илай.

Альбинос хмыкнул. С ударами сердца это, конечно, хорошо… а какого сердца, левого или правого? У него–то их два, таким Альбинос уродился.

Пока он предавался размышлениям, вокруг стояла тишина. Белорус на удивление всем крался очень тихо.

— Поедем, что ли? — предложил Разин. — Пока этот болтун вперед нас чего не натворил.

— Он умеет тихо действовать, — успокоил Туран, — если нужно. А насчет болтовни…

Разин не дал договорить, поднял руку и шикнул, когда сендер подъехал к гигантскому мечу и снова оказался в тени… В темноте что–то дернулось, за разлапистой корягой завозились едва различимые фигуры. Альбинос притормозил, Разин с Тураном спрыгнули и пошли к коряге, оттуда показался Белорус, он тащил за шиворот человека. Тот хныкал и упирался.

— Вот. — Рыжий отвесил пленнику пинка. — Монах! Нынче ночью, куда ни сунься, по всему Киеву монахи.

— Как звать? — Разин навис над монахом. Тот был совсем молодой, с пушком на подбородке. — Ну!

— Хортей я, послушник. Отпустите.

— Хортей, значит… — Разин хорошо помнил разговор, который Крипта вел с посыльным в «Крещатике» перед тем, как напали люди Зиновия. — Кто тебя послал? Какое было задание?

Разин взял монашка за ворот, притянул.

— Говори, я ж правду от лжи легко отличу.

— Крипта послал, за самоходом следить, — Хортей всхлипнул, — люди Зиновия машину на тот берег переправили. Ну, я… Не убивайте, я правду сказал.

— Самоход? — оживился Белорус. — Это ж наш грузовик, это «Панч»! Точно!

Разин отпустил монашка.

Хортей шмыгнул носом и неохотно признал:

— Ваш, точно. Я видел тебя и приятеля тваво в Лавре. И этого, — Хортей махнул рукой на Илая, сидящего в сендере.

— Что с грузовиком? — подступил к пленнику Туран. — Его переправили?

— На тот берег перегнали, ага. А…

— Всем тихо, я буду спрашивать. — Разин покосился на Турана, перевел взгляд на Белоруса и подступил к монашку. — Слушай, Хортей. Твой напарник отправился в «Крещатик» доложить Крипте, так? Потом на «Крещатик» напали монахи Зиновия, Крипта погиб, так что в Лавру тебе возврата нет. Просекаешь?

Монашек округлил глаза, шумно вздохнул, а потом вдруг расплакался, слезы потекли по худым щекам, он смахивал их рукавами и тараторил:

— Я тут сидел, они самоход на левый берег перегнали, там скрылись, туда нам нельзя, заметили бы, место открытое, брат Авдюх ушел в «Крещатик», по сю пору не возвертается, я сижу один, холодно, жрать охота, в ручьях плещет чтось, чуды там живут, хищники, боязно было… А Крипта… Крипта… строго–настрого велел вызнать… и я сижу, а никто не возвертается, брат Авдюх, то есть, не возвертается…

Белорус похлопал монашка по плечу и с печалью в голосе произнес:

— Убит Крипта, хороший человек был. Жалко, не такой бы смертью хорошему человеку умирать, в спину застрелен. И Авдюх твой тоже, наверное, попался. Может, жив, а может, нет. Послушай, что я скажу…

— Замолкни, — перебил Разин. — Слушай, Хортей, тебе имя Губерт что–нибудь говорит?

— Так ведь к Губерту этот самоход и услали. Я что? Ничего не знаю, но те братья, которых Зиновий в конвой с самоходом, с ихним вот, отрядил, они промеж себя толковали — Губерту, дескать. А я не ведаю, что за Губерт такой.

Разин повернулся к сидящему в сендере Альбиносу:

— Помнишь, что твой Миха Ротник нам в Рязани толковал: воняет, как у Губерта на болоте? А там, на левом берегу — что, болота ведь?

— Болота тама, — всхлипнул Хортей. — Опасное место, никто не ходит. Дядька мой рыбарь был, чудов ловил в ручьях, так понесла его нелегкая в те болота, не возвернулся тож. Там чуды живут большие, страшные. Давно уже на болота никто не ходит. Дядька тож зря поперся.

— Никто не ходит, но самоход Губерту туда отправили? — Разин нахмурился.

— Значит, какой–то заднице по имени Губерт достался «Панч», — глубокомысленно подытожил Белорус. — Но это ненадолго, затопчи меня кабан! А сколько человек с «Панчем» ушло?

— Погоди, а почему ты здесь сидишь? — вступил в разговор Туран. — В этом самом месте?

Хортей неуверенно оглядывал людей вокруг себя и не знал, кому отвечать. Выбрал Турана, указал в сторону русла:

— Переправа здесь, по ней братья самоход увели. И еще с ними наш, орденский самоход был, с охраной, да «тевтонец». Всего десять братьев.

Потом обернулся к Разину:

— Не ведаю боле ничего. Отпустите меня?

— И куда ж ты пойдешь, бедолага? — спросил Белорус. — В Лавру, что ли?

— Не, в обитель нельзя мне, — Хортей потупился. — Если Зиновий верх взял, мне ничего доброго не светит. Сбегу, схоронюсь где… Отпустите уж, что ли?

— К Баграту ступай, — подал голос Илай. — Обскажи ему, что в Киеве вышло. В Москве Баграт, али в пути на Москву, с ним сила, вождь Чемба и много воинов. Ступай, скажи Баграту о предательстве в Лавре.

— Чемба? — удивился Белорус. — Это ж мутантский вождь? На Москву? Вот те на, какие дела в Пустоши творятся! Затопчи меня… И Баграт их ведет? Владыка Киевского Храма? Мутантов!

— Иди, Хортей, к Баграту, — повторил Илай. — Правду скажи ему.

— Если Баграт с мутантами, то не пропустят они парня, грохнут, едва он им на глаза появится, — заметил Туран. — Это же война, верно, старик?

— Точно, убьют и слушать не станут, — всхлипнул монашек.

— Если у него знак будет, то не грохнут, — возразил Альб, — наоборот, уберегут и к Чембе проведут короткой дорогой. Есть у тебя знак, Илай?

Он обернулся на сиденье.

Старый мутант потупился, потом обвел всех взглядом глубоких зеленых глаз и полез за пазуху. Вытянув мешочек с кохаром, сказал:

— Возьми. Покажи любому кочевому. Сразу проси к Чембе отвести.

— Да не станут его слушать, папаша, — заговорил Белорус. — Война же! Недосуг им будет кохар какой–то глядеть, ага? Да если хочешь знать…

— Не глядеть, а нюхать, — прогудел Илай, к которому вернулся прежний голос.

— Все, довольно. — Разин взял кохар, сунул монашку в ладонь, сдавил. — Иди на восток.

Он опустил пальцы в карман своей куртки, выудил серебряную монетку.

— На вот. На первое время хватит. Белорус…

— Чего?

— Пистолет Хортею верни.

— Держи.

— Ступай, — Разин заложил руки за спину.

Туран встал рядом, Белорус с другой стороны.

Монашек, спрятав пистолет в складках полурясы, пошел, то и дело оглядываясь, к правому берегу Днепра. Потом шаг его сделался короче, Хортей зачастил и побежал.

— Не дойдет, — Белорус громко цыкнул.

Никто не ответил. Тогда Тим злорадно добавил:

— А если голова на плечах есть, то и вовсе не пойдет к Москве. За кохар знаете, сколько серебра срубить можно? Продаст кохар — и в бега!

— Дурак ты… — Илай аж привстал, держась за дуги ограждения, постоял пару мгновений и опять опустился на сиденье. — Худо мне…

— Брось, папаша, — вяло сказал Белорус.

Все притихли. Силуэт Хортея исчез в темноте.

— Если его Зиновий перехватит, то сдаст нас сопляк, — нарушил молчание. Альб. — Либо сам расскажет, чтобы выслужиться, либо выбьют из него все пытками. Монахи это умеют. Приведет он сюда жрецов, никуда не денется. Сваливать отсюда надо.

— А мы здесь дожидаться не станем, — решил Разин.

— Э, а «Панч»? А грузовик наш? — вскинулся Белорус. — Его по этой дороге на левый берег перегнали. Вон туда. Нам за ним нужно! Ну, или подстеречь тех монахов, которые его сопровождали. А они, небось, этой же дорогой и поедут назад. Молодой сказал: еще самоход и «тевтонец», они никуда не денутся. Прихватим их, да и разузнаем, куда «Панч» отогнали, какому такому Губерту, некроз его забери.

— Не трещи, — оборвал Разин. — Я хочу на базу Губерта наведаться, там и «Панч» ваш, так что можно и вместе. Что скажешь, Туран?

— Годится.

— Тогда монахов встретим на том берегу. Здесь место ровное, открытое, засаду толком не устроить. А там вроде заросли, значит, там и встретим. Ну а сюда Хортей пусть ведет монахов, нас здесь уже не будет. Туран, проверь повязку деда — по–моему, кровит. Музыкант, распредели патроны, чтобы у всех под рукой были, а я схожу переправу гляну. Думаю, монахи у Губерта заночевали, утром обратно поедут. Подыщем место на левом берегу, встретим их. Белорус, тебе подумать, как следы замести.

Разин собрался покинуть спутников, но оглянулся.

— Да, Музыкант, отойдем–ка ненадолго.

Альбинос вылез из сендера и отошел в тень.

— Руку дай, — сказал Разин.

— Чего?

— Держи, не урони.

Альбинос почувствовал на ладони тяжелый кругляш генератора силовой брони.

— Э, а ты? Ты же сам… сам у меня взял!

— Не могу я больше. Не справляюсь с двумя агрегатами. Микропроцессор у меня не варит.

— Микро… Чего?

— Котелок. Мозги кипят, ясно? Ну, и броня, и сингулятор, ты же понимаешь, да? — Разин говорил с непривычными Альбу интонациями. Прежде–то он всегда был уверен в себе и фразы рубил четко, как приказы. — Они между собой через мою нервную систему общаются, понимаешь, что такое нервная система?

— Концепция определена, — Альбинос ухмыльнулся. — Понимаю.

— Ну вот, и я чувствую, тормозить начинаю. Они через мои нервы между собой контачат, а я из–за этого как вареный делаюсь. Я с бойца Губерта бронежилет снял там, на склоне. Он тоже ничего, броник, да и мне привычней. Так что держи свою шайбу пуленепробиваемую.

Альбинос стиснул кругляш в кулаке, вспоминая ржавый самоход неподалеку от Редута на горе Крым, скелет в кабине и этот самый кругляш, то есть генератор силовой брони, лежащий между желтоватых реберных костей. Скелет Ефрония Отшельника, которого, говорят, не брали пули… Алви Сид, которого тогда чаще называли Альбиносом, случайно нашел его кости и эту шайбу, которая в свое время так и не смогла защитить Отшельника. Потом была другая находка — разбитый воздушный корабль с беловолосым мертвецом внутри… И сингулятор, принадлежавший странному покойнику. Страшное оружие. Старик Орест, учитель Алви Сида, считал, что это техника доминантов, хозяев небесных платформ; из–за сингулятора и световой брони на Альбиноса охотились, многим хотелось завладеть этими бесценными устройствами, вот он и отдал их Разину — так спокойней…[1]

Альб тряхнул головой, прогоняя мысли о прошлом.

Егор быстро зашагал к бывшей стремнине Днепра, где журчали потоки мутной отравленной воды.

Альбинос подкинул на ладони генератор световой брони, потом глянул вслед Разину. Значит, этому здоровяку, человеку из прошлого, которому вроде бы не в диковинку всякие хитрые «агрегаты», — ему тяжело дается общение с доминантской техникой? А самому Альбиносу было просто? Во всяком случае, он не «тормозил», общаясь с Голосом, скорее уж у Голоса были трудности с пониманием. «Что же со мной такое? — в который раз подумал Альб. — Почему я не такой, как они? Вряд ли дело в двух сердцах, тут что–то другое…» Он догадывался, что может послужить объяснением, но боялся даже мысленно упомянуть свое сходство с золотоглазым пилотом, которого они с Эви нашли в шахте.

— Эй, Музыкант! — окликнул из сендера Тим. — Иди патроны считать, что ли? А то я засиделся уже.

Альбинос оглянулся, качнул головой и крикнул:

— Иду!

И зашагал к сендеру, на ходу сунув под рубаху генератор световой брони. Когда шайба присосалась к диафрагме, он ощутил уже знакомое покалывание по всему телу: устройство доминантов втянулось под кожу, словно растворилось и стало частью Альбиноса. В памяти всплыло слово, которое говорил его старый учитель Орест: «симбиоз».

* * *

Разин вскоре отыскал свежие колеи — верно, здесь прошли тяжелые машины, в топкой, перемешанной с илом почве четко отпечатались следы широких колес. Земля здесь была мягкая, вязкая, липла к сапогам, и каждый шаг сопровождался жирным чавканьем. Поток впереди журчал все отчетливее и звонче. Иногда сквозь плеск воды доносились гулкие хлопки, будто там ворочалось что–то тяжелое… Вот и ручей, блестит под луной, мерцает — течение быстрое. Разин остановился и присмотрелся. Колеи вели к мосткам из толстых досок, уложенных на камни и коряги и грубо сколоченных между собой поперечными плахами. После сезона дождей, когда ручьи вспухали, эти мостки, конечно, вода разрушала и обломки уносила вниз, но их восстанавливали сезон за сезоном. Где–то выше по течению до Погибели находился химкомбинат и склады удобрений. Сколько лет прошло, а всякий раз, когда вода в реке поднимается, вымывает новые порции отравы и несет по руслу Днепра ядовитые потоки… Что–то громко плюхнуло в ручье, взметнулись брызги. Разин остановился, дальше идти незачем, если прошли по мосткам тяжелые самоходы, то и сендер пройдет.

Над низким левым берегом лежал туман, в котором вяз лунный свет. С болота поднимались испарения, но сквозь них виднелось едва заметное бледно–коричневое пятно света — где–то очень далеко в болоте горели огни, их лучи едва достигали Днепра, слишком плотный был туман. В ту сторону вели мостки, и туда же указывала мечом отломанная рука железной женщины. Разин развернулся и пошагал обратно.

Когда он вернулся к сендеру, Альб спросил:

— Ну что там?

— Поедем, разберемся. Проехать можно. Заводи.

Разин опустился на соседнее сиденье и прислушался к ощущениям — вроде полегчало, шум в голове прошел, хотелось спать. Альбинос развернул сендер и медленно порулил к мосткам, в лунном свете уже показалась колея, оставалось только держаться ее. Белорус принялся разглагольствовать:

— Ну, будем говорить, поначалу все понятно — мы найдем подворье этого Губерта, заберем «Панч». А потом что? В Киев нам теперь соваться не с руки. Старый хрыч Зиновий нас не пропустит подобру. Слушай, Тур, а может, разнести им всю Лавру, к некрозу? С нашим–то «Панчем», с нашим оружием! А что? Подкатили, да и вмазали ракетами! Чтобы знал, хрен бородатый, с кем связался, а?

— Это глупо, — отозвался Туран, напряженно глядя вперед.

— Зато весело как!

— Во–первых, нас к Лавре просто так не пропустят; во–вторых, у монахов все под землю упрятано, и продолжают копать да катакомбы исследовать, ты же видел. Владыка Баграт велел под землю укрываться. Ну и в–третьих, Лавру–то за что? Не все монахи против нас, взять того же Хортея — нормальный же человек. Это Зиновий им головы задурил своими пророчествами.

— Зиновий — великий шаман, — прогудел Илай. — У него посох, в посохе духи живут, он с ними говорит, они подсказывают.

— Какие еще духи? — бросил Разин.

— Злые.

— А я тоже видел, — подхватил Белорус, — он с посохом советовался. Пошепчет, послушает, пошепчет, послушает… И камень такой на посохе, блестит!

— Это не камень, — возразил Туран, — а локация. И приемник там, наверное, и еще…

— Что за локация? — Разин слушал с недовольством, его–то не очень интересовали духи и шаманы. — И вообще, что в вашем грузовике такого, что Зиновий его Губерту отослал?

— Ракеты у нас там, — с готовностью стал рассказывать Белорус. — Елетроника, которая железо чует и туда ракету пуляет. Хоть омеговский танкер, хоть что прошибет. Знатная вещь, харьковскими оружейниками сработана, а то и вовсе из старых времен! Так что, Тур, у Зиновия на посохе такая же локация?

— Хренация, — перебил Разин. — Помолчи, что ли. Туран, что за посох?

— Я думаю, там у него в самом деле локация, экран такой, куда можно картинку перенести. Когда нас в Лавре схватили, Зиновий поднял посох и водил им туда–сюда, показывал нас тому, кто в локацию видит все, что перед посохом. Потом он Зиновию как по радио что–то сказал, тот ответил, вот и казалось, что с посохом он болтает. Понимаешь, Илай, это электроника, техника такая, а не духи.

— Духи везде, — стоял на своем старый мутант. — Духи в технике, в простой палке, в камнях живут.

Туран покосился на старика и продолжил:

— Вот я и подумал, что если у Губерта техника старая, до Погибели сработанная, вездеход, автоматы, которыми теперь охрана Зиновия вооружена, и все такое. Подумал: с Губертом он говорит через посох, так?

— Верно, — сказал Разин. — Музыкант, здесь осторожней. Держись колеи.

— Ладно.

Альбинос медленно повел сендер по свежим следам, оставленным монахами, подъехал к мосткам, сколоченным из досок, и снизил скорость еще больше. Мостки были покрыты толстым слоем грязи, ими часто пользовались. Сендер вкатился на доски, под колесами заскрипело, мостки гнулись, но держались надежно. Ручей журчал уже совсем рядом, потом доски прогнулись сильнее, плеск раздавался уже под сендером. Поток наверняка был неглубок, и над ним высились валуны, которые и служили опорой.

Рядом что–то оглушительно хлопнуло по воде, борт сендера обдало брызгами. В русле ручья заворочалось длинное тело.

— Это что было? — насторожился Белорус. — Это чуды? Про которых монашек толковал?

Белорус привстал, чтобы оглянуться, — сендер уже миновал середину потока, и тот, кто плескался в ядовитой воде, остался позади.

Илай дернул Тима за жилетку и усадил на место:

— Не бойся, не выпрыгнет.

Под досками с хрустом просела галька, мостки пересекли островок, впереди снова было узкое русло, по которому катил мутный поток. Волны набегали на камни, сталкивались, взлетали брызги.

— Папаша, — не унимался Белорус, — так что там за зверь был?

— Не знаю.

Сендер преодолел мостки и съехал на топкий берег, впереди лежали болота левобережья. Легкий ветерок волнами качал осоку, кое–где из зарослей торчали стены древних построек, и сквозь пустые прямоугольники окон серым киселем сочился туман. Туман накрывал призрачной шапкой левый берег Днепра, в сером сумраке угадывались неясные очертания, из него неслись тихие невнятные шорохи… единственное, что было ощутимо и даже чересчур реально — это запах.

— Воняет, как у Губерта на болоте, — произнес Разин.

Глава 7. БОЛОТНЫЙ ТУМАН

Сендер катил по колее, оставленной тяжелыми самоходами монахов. По днищу барабанили комья грязи, пропитанная влагой земля в свете фар напоминала… дерьмо она напоминала. Убогое место, этакий большой извилистый нужник рядом с Киевом. Альбинос скривился, объезжая небольшую лужу, покосился на Разина. Тот сидел, упрямо выставив твердый подбородок, и вглядывался в туман, наползающий с болота.

Упорный все–таки человек. Идет до конца, Губерта при любом раскладе достанет. И как это ему всякий раз удается так лихо вокруг себя компанию из нужных людей собрать? Сендер миновал небольшую ложбину, заполненную водой, Альбинос выкрутил руль, включил пониженную передачу. Двигатель взвыл, и машина начала сползать по глинистому склону прямо в лужу.

Когда выбрались из низины, вокруг лежала пустынная мокрая земля. Сизая пелена влажными холодными ладонями разгладила ее — все вокруг имеет плавные мягкие очертания, ничто не торчит, не выпирает острым углом, в полосе тумана все кажется округлым и мягким. Ветер шевелит призрачные слои испарений, сгоняет густые облака или растягивает покрывалом. Как бы отразить это в музыке? Мотив тоже должен быть плавным и сглаженным, без резких переходов, но в показную мягкость необходимо добавить ощущение угрозы. Скрытой угрозы и чувства неминуемой опасности. Болото всегда обманчиво, притворяется тихим и безобидным, но на самом деле таит в себе смерть.

Альбу захотелось достать губную гармошку, сыграть болото и туман, и это обманчивое спокойствие… Будь он один, непременно притормозил бы на островке посуше и наиграл мотив, ведь мелодия уже поднималась из груди, оба сердца бились с нею в такт, музыка просилась наружу… Но, еще раз покосившись на Разина, Альб оставил мысли о новой песне и крепче сжал руль. Разин не поймет.

Сендер месил колесами грязь, поднимая брызги, разгонял мутную жижу, застоявшуюся в ложбинах. Разин к своей цели идет, и Альбиносу не мешало бы подумать… А собственно над чем? Он скрипнул зубами. Над тем, что не знает, кто он есть на самом деле?

— Если устал, давай сменю, — сказал Разин.

— Ничего, я в порядке. Как остальные?

Разин оглянулся.

— Белорус носом клюет.

— Я не сплю, — отозвался Туран из–за пулемета.

— Илай? — Альбинос, сам не зная почему, беспокоился за старика.

— А что ему будет? По сторонам смотрит и зевает… Здесь притормози.

Сендер остановился прямо в луже. Вода заплескалась у колес, накатывая черными волнами. Задремавший Белорус сонно потянулся:

— Что, приехали? Э, а чего в воде? Рыбу, что ли, ловить будем?

— Болтунов топить, — бросил Разин.

Он встал и огляделся. Дальше колеи взбирались на пригорок, гребень которого венчали древние стены, обросшие бородами мха. Когда–то здесь было здание, теперь полностью разрушенное и занесенное песком пополам с илом. Луна скрылась, и небо на востоке уже начало сереть, туман слегка порозовел. Скоро рассвет. Очертания древних стен плыли и раскачивались в мутном мареве. Альбиносу снова захотелось исполнить мелодию пустынного края — теперь в ней будут старые руины и многослойные наросты мха, и красный свет восхода.

— Здесь съедем с колеи. Вон туда давай, — Разин показал.

— А чего здесь?

— Засаду устроим. Место подходящее.

— Слушай, Разин, — заговорил Туран, — а как ты себе это представляешь? Монахов десять человек, с «тевтонцем», и самоход наверняка бронированный. А нас пятеро, и оружия негусто.

— Пятеро героев! — с энтузиазмом провозгласил Белорус. — Хотя оружия, будем говорить, маловато.

— Разберемся, — Разин был, как всегда, немногословен. — Давай, Музыкант.

Альбинос съехал с колеи и повел сендер вокруг холма. Когда под колесами зашуршала сухая земля, Егор спрыгнул и отправился осматривать руины. Туран присоединился к нему. Они обошли прямоугольник стен, окруженный, словно валом, песчаными наносами. Внутри бетонной коробки грунта было меньше, получилась яма, разгороженная остатками внутренних стен. Кое–где наружные валы были выше человеческого роста, а кое–где обвалились до уровня земли.

— Вон там сендер загоним внутрь, — Разин показал подходящий участок, где через вал могла перевалить машина, и в стене за ним был достаточно широкий проем. — За стенами укроемся, хорошая позиция. Встретим их огнем. Ударим внезапно — это преимущество. Что скажешь?

Турана он считал единственным, с кем стоило советоваться в данном вопросе. От Альбиноса это не укрылось, он немного узнал за время поездки о Разине, но главное усвоил быстро — тот хочет достать Губерта потому, что доктор виновен в смерти Юны Гало, бывшей главы Меха–Корпа. Разина толкает вперед чувство мести. Ненависть к врагу. А Туран… Что им движет, чего он хочет? Альбинос сидел в сендере, навалившись грудью на руль, и смотрел, как тот что–то очень серьезно обдумывает. Похоже, смышленый малый, учителя у него хорошие были, раз не спешит отвечать.

Туран задумчиво оглядывал местность вокруг, пытаясь представить себе будущую схватку, увидеть победу — и мысленно проложить самый удобный путь к ней. Наконец ответил:

— Как ты думаешь, если мы встретим их, как говоришь, огнем, что они будут делать?

— То есть?

— Если встанем у них на пути, они будут прорываться, потому что назад им возвращаться не с руки. А если пропустим и ударим в спину? Тогда и пулемет с сендера снимать не придется. Гляди, колея огибает развалины, они поедут вокруг. Первым, наверное, пустят «тевтонец», а грузовик — следом. Мы пропускаем их, а когда «тевтонец» проедет туда, Музыкант сдаст назад, и поливаем из пулемета. А ты с Белорусом займешься грузовиком. Если встретить в лоб, мы атакуем только головной «тевтонец», остальные не попадут под огонь, будут свободно разворачиваться, маневрировать…

— Понял, — Разин кивнул. — А если первым пойдет грузовик?

Он уже мысленно согласился с планом Турана, но хотел просчитать все возможные варианты.

— Грузовик? Это хуже… Но первым будет «тевтонец».

Разин покачал головой. Уверенность Турана его слегка удивила. Скажи так кто другой, он решил бы, что это по глупости, но этого молодого крепыша с лицом фермера Егор уже успел оценить.

— Хорошо, так и сделаем.

— Но нам нужен пленный. Всех не убиваем, так?

— Конечно. Всех касается, один из монахов обязательно живым должен остаться! Рыжий, ты хорошо меня слышал?

Сендер с выключенным мотором затолкали внутрь бетонной коробки. Туран рассказал остальным свой план, потом Разин предложил:

— Времени у нас после схватки не будет, расскажите, что вы за люди и как попали в «Крещатик».

— Да чего рассказывать, — заговорил Белорус, — мы в Киев папашу Илая сопровождали. Обещал он, что наградят нас монахи за службу, у него, видишь ли, письмо было к Крипте от Владыки. А нас вон как наградили, самоход отобрали, кабаны бородатые, да едва не прикончили. Но я одного, будем говорить, тоже славненько разделал. Знаешь, какой у меня мощный удар с правой?

— Язык у тебя мощный, насмерть заболтаешь, — ухмыльнулся Альбинос. — Илай, а что за письмо? Илай, эй!

Старый мутант вылез из сендера и как ни в чем не бывало возился у стены, хрустел и скрипел в тени, будто и вовсе не был ранен.

— Во дает! — удивился Белорус, когда Илай выломал арматурный прут из камней. — Это как же?

— Что? А! — Альбинос махнул рукой. — У многих кочевых есть разные особенности, например, самоисцеляться быстро. Кто–то под водой дышать умеет, как катран.

— Так ведь… — Белорус взъерошил волосы на затылке. — Затопчи меня кабан, везет же некоторым!

Илай подобрал камень и стал точить железку. На вопрос он не ответил, и Альбинос догадался, что повторять не стоит. О письме Илаю говорить не хочется — значит, и не скажет.

— А вы как в «Крещатике» оказались? — в свою очередь спросил Туран. — У тебя, Разин, как я вижу, счеты с Губертом, верно? При чем здесь Крипта?

— Давние счеты, да.

— Что это за Губерт такой, а? — влез Белорус. — Монах, что ли, навроде Зиновия?

— Он не монах, — ответил Егор. Переглянулся с Альбиносом и добавил: — Не знаю, почему он с Зиновием спутался, но сейчас они заодно. Губерт не из Ордена, он в Пустоши собственные порядки наводит, кланы между собой стравливает. Возможности у него всякие… Техника, какой сейчас никто не имеет. Посох вот у Зиновия — точно Губерт дал. Я к нему давно подбираюсь. Сейчас момент подходящий — я думал, Крипта поможет. Он согласился встретиться. Наверное, хотел, чтобы я убрал Зиновия. Что ж, скорее всего, так и вышло б, не опереди Зиновий Крипту. А теперь поздно рассуждать, да и незачем. Ждем монахов.

* * *

Утро близилось, звезды пропали, туман на востоке как будто пропитался красным — показались первые лучи восходящего солнца, но самого светила пока не было видно в тумане. Кроваво–красный оттенок медленно расползался по небу. Илай пристроился под стеной, завернулся в изодранный плащ и уснул, Белорус похрапывал на заднем сиденье. Разин стоял у стены и вглядывался в туман — туда, где должны были появиться монахи. Туран подошел, некоторое время стоял рядом, наконец спросил:

— Разин, это твое оружие, которое в рукаве прячешь, его можно использовать сейчас против монахов?

— Нет.

— Ладно.

— Запас энергии ограничен. Берегу для Губерта. Поверь, там будет нужнее.

Альбинос от нечего делать включил радио, нашел местную волну и уменьшил громкость. «Время утренней молитвы близко, — вещал сочный бас, — и я, отец Евстахий, говорю вам истинно: молитесь нынче, молитесь усердно, молитесь искренне! Молитесь, люди Киева, дабы скорей сбылись пророчества блаженного мужа Зиновия. Молитесь о спасении Киева от некрозной напасти, ибо, глаголет нам отец Зиновий, за грехи нам сие наказание ниспослано, за то, что от веры истинной отступили. Кто от души молитву вознесет, тот спасется, остальным — в некрозе гнить!»

Проснулся Белорус и сонно спросил:

— Что это за нудятина, затопчи меня кабан?

— Киевский Храм вещает.

— …Явится муж умудренный, так открылось в молитвенном бдении отцу Зиновию, — вещал бас, — муж духом высокий и светлый, он молитвой некроз остановит, сотрет напасть с лика Пустоши! Молитесь, чтоб скорей явился праведник сей!..

— Да заткни ты его… — опять встрепенулся Белорус.

— Ну да, тебе нравится только, если ты болтаешь ерунду, а другим и слова не скажи.

— Едут! — объявил Илай.

До сих пор казалось, что старик спит, но тут он вскочил и поднял самодельное копье — отточенный арматурный прут, который успел украсить ленточками, вырезанными из подкладки плаща. Ветерок пролетел над болотами, шевельнул розово–серые пласты испарений, качнул заросли осоки и приподнял ленточки на копье старика. Они затрепетали. Тут и остальные услышали — сквозь шелест осоки и шорох ветра в руинах доносится рокот двигателей.

Альбинос выключил радио.

— Рано жрецы проснулись.

— Так время ж молитвы! — и тут не смолчал Белорус. — По радио сказали!

— Если они ночевали на базе Губерта, их пораньше выперли, — пояснил Разин. — Переночевать позволили, и вперед. Туран, к пулемету. Белорус, пошел вон из сендера.

Все заняли места и затаились. Шум двигателей нарастал, с натугой пробивался сквозь туман, как нож сквозь толстый войлок. Уже можно было различить, что работают два мотора, стало слышно, как гремят самоходы монахов. Они возвращались прежней дорогой — по тем же колеям, которые оставили накануне. Вот в тумане проступили очертания «тевтонца» — Туран не ошибся, «тевтонец» шел головным, за ним грохотал и лязгал здоровенный самоход с открытым кузовом, защищенным высокими бортами с прорезями бойниц. Туман серыми полосами пересекал темные силуэты машин, клубился и стелился под колеса.

«Тевтонец» поравнялся с руинами, покатил вокруг, огибая холм… Гремела обшивка, плескалась черная вода под колесами, ревели двигатели… Самоход подкатил к развалинам. Туран оглянулся — Разин из–за стены следил за монахами, те не ждали нападения, многие дремали на ходу. Да и какое нападение в этом пустынном краю, куда никто из киевлян не суется? Вот «тевтонец» обогнул руины, вывернул на прямую, Разин крикнул:

— Давай!

Альбинос врубил заднюю передачу, сендер выкатился из–за стены, развернулся, и загрохотал пулемет. Альбинос вел машину на сближение с медленно катящимся «тевтонцем», догонял, и пулеметные очереди прошивали насквозь решетчатый кузов, монах–пулеметчик вскинулся, взмахнул руками и кубарем полетел в грязь, другой, сидевший на заднем сиденье, начал привставать, он еще не сообразил, что происходит — пули настигли и его. Водителя, который был прикрыт сиденьями стрелков, очереди не достали, он сгоряча попытался развернуться, мотор «тевтонца» взревел, самоход тяжело нырнул с колеи в лужу, расплескал серую воду, взметнулись волны. Тут водитель сообразил, что остался один, стрелять некому, он поспешно стал крутить руль, чтобы уйти из–под обстрела, сендер катил следом, и Туран поливал «тевтонец» короткими очередями.

Белорус и Разин, привстав, открыли огонь по кузову грузовика. Одному монаху, долговязому малому, который из–за большого роста возвышался над бортом, зарядом дроби разнесло голову, труп свалился на пол, монахи вскочили, Белорус перезарядил обрез и свалил еще одного, затем остальные сообразили укрыться за бронированным бортом и выставить в бойницы стволы ружей и автоматов. Водитель самохода затормозил, на руины обрушился град пуль. Разин выстрелил из второго обреза и присел, чтобы зарядить оружие.

Водитель «тевтонца», взметая кучи брызг, уводил свою машину из–под обстрела, сендер сдавал задом, и Туран продолжал стрелять. Монах уже понял, что, если подставит борт — ему конец, он маневрировал в воде, чтобы сендер оставался за спиной, наконец сумел набрать скорость и начал отрываться от преследования, расстояние стало возрастать, но тут «тевтонец» влетел в яму, которая была не заметна под водой и тиной. Передние колеса провалились, капот ушел под воду, волна захлестнула водителя, он выпрыгнул и скрылся в мутной жиже. Туран поливал свинцом волны вокруг брошенного «тевтонца», монах так и не показался. Капот погружался все глубже, корма задиралась, наконец «тевтонец» уперся во что–то твердое на дне, с гулким плеском всплыли и лопнули большие пузыри… А позади гремели выстрелы, трещали автоматы монахов, грузовик оставался напротив руин, и монахи, собравшиеся у левого борта, стреляли и стреляли по развалинам, не давали высунуться.

Туран расстрелял ленту до конца, последняя очередь прошила днище, ударила в бензобак, из пробоин хлынуло топливо, растекаясь по мутной воде широким радужным пятном. Выпустив рукояти, Туран откинул крышку ствольной коробки и наложил заранее приготовленную ленту, которую обмотал вокруг пояса. Утопил патрон в приемник, захлопнул крышку. Лязгнул затвор.

Он опустил ствол и выстрелил, целясь в корму «тевтонца». Пули высекли искру, и разлившееся топливо жарко вспыхнуло. Полузатонувший «тевтонец» охватило пламя, оранжевые языки рванулись к небу, к мутно–розовым разводам тумана, подсвеченным лучами восходящего солнца.

Альбинос повернул руль, чтобы выехать навстречу грузовику, но Туран крикнул:

— Нет, сдай назад!

Он крепче сжал рукояти, поворачивая пулемет. Раскаленный ствол дымился, исходил сизыми струйками, которые поднимались над сендером и вплетались в молочную кисею тумана, пронизанную красными лучами рассвета.

— Задним ходом! — крикнул Туран. Пригнулся, широко расставив ноги. Сендер пополз кормой к руинам, за которыми не смолкали выстрелы. Водитель грузовика видел столб огня и дыма над «тевтонцем», он не знал, что происходит впереди, понимал, что машина уничтожена и, стало быть, дальше ехать опасно. Но отступать он тоже не хотел, в кузове монахи стреляли, подбадривая друг друга криками:

— Бей, братья! Во имя Создателя!

Пули и заряды дроби щелкали по выщербленным стенам развалин, высекали искры, выбивая куски рыхлого от времени и химической отравы бетона. Белорус и Разин, спрятавшись за стенами, не решались поднять голову. Илай со своим копьем и прежде не высовывался, когда над правобережными холмами показалось солнце, старик напялил очки — единственное, что он сделал с начала схватки. На Разине был бронежилет, но и в этой защите он не рисковал выглянуть за стену. Белорус, ругаясь, двинулся вдоль нее, чтобы вылезти из бетонной коробки где–то позади. Перед носом звонко ударила пуля — монахи поднялись, они стреляли, уже стоя в кузове, потому что видели: из руин им не отвечают. Вот–вот жрецы сообразят, что могут, прикрывая друг друга огнем, покинуть грузовик и обойти развалины с тыла.

Из–за холма задом выполз сендер, управляемый Альбиносом. Туран приник к пулемету и дал длинную очередь в грузовик — загрохотала под ударами обшивка, с воем из кузова вылетел монах, в него угодила пуля, пробившая кабину навылет. Остальные присели, сместились в заднюю часть кузова — и тут Илай вскочил на поросший мхом искрошенный край стены. Мутант завыл, потрясая копьем, оттолкнулся — и взмыл в воздух. Взметнулся плащ, как крылья хищной птицы, трое монахов выстрелили, в разные стороны полетели клочки изорванной ткани…

Турану показалось, что ноги старика, распрямляясь, стали длиннее, чем положено, такой сильный вышел рывок. Илай, гулко ревя, перемахнул через борт и свалился на пол кузова, копье вонзилось в горло монаху, вооруженному автоматом. Тот рухнул на спину, захрипел. Руки в агонии сдавили оружие — очередь ушла вверх, в красно–серое туманное месиво. Илай развернулся, вырвав копье из горла жреца, ткнул острием в лицо другого и тут же, не оборачиваясь, всадил тупой конец арматурины в живот того, кто оказался сзади. Прут вошел неглубоко, на полпальца, но монах заорал от ужаса.

Туран снял с турели пулемет, спрыгнул на землю и побежал к грузовику. Распахнулась дверца кабины, на подножку ступил жрец, поднимая карабин. На ходу стрелять было неудобно, ствол пулемета прыгал в разные стороны. Туран дал короткую очередь, и водитель спрятался обратно.

Илай вертелся в кольце черных полуряс, жалил копьем, словно разъяренная змея, и продолжал выть. Казалось, что от его воя туман пошел волнами. Монахи увертывались, стреляли, спотыкались о скамьи, но мутант был проворнее, двигался быстрее и решительно наносил удары, он–то не опасался никого не задеть, чувствуя себя в душе неуязвимым воином. Кровь, запах страха, исходивший от монахов, крики раненых — все пьянило Илая. Он сражался, как в последний раз.

Монах–водитель, скорчившись на своем сиденье, врубил задний ход. Туран поравнялся с кабиной, поднял пулемет и надавил гашетку. Вмиг дверца стала похожа на решето. Под грузовиком скрежетнуло, мертвый водитель завалился на бок, вывернув руль, зацепил рычаг переключения скоростей. Машину повело вбок, в лужу… те, кто дрались с Илаем в кузове, отпрянули в стороны, к бортам в поисках опоры.

Альбинос, разогнав сендер на прямой передаче, врезался в грузовик, подтолкнул, и тяжелая машина, увязнув в топкой грязи, стала медленно погружаться.

Илай бросился на опешивших монахов. Разин перемахнул стену и побежал к самоходу, крича:

— Стой! Стой, дед! Одного хотя бы оставь!

Но было уже поздно. Когда Разин по пояс в воде Добрел к увязшему самоходу, Илай прикончил всех, кто находился в кузове. Он прыжком взлетел на кабину, взметнул к серому туману копье и взревел. Плащ его, уже превратившийся в лохмотья, развевался, как знамя, с окровавленного арматурного прута летели брызги, красное солнце отразилось в больших стеклах очков, будто глаза запылали алым…

Разин подпрыгнул, вцепился в борт, подтянулся, оглядел кузов и соскользнул обратно. Сердито сплюнул в черную воду.

— Да чтоб тебя! Я ж говорил, одного в живых оставить!

Туран повернулся к развалинам, ища взглядом Белоруса. В сендере выпрямился Альбинос, глянул на старика снизу вверх:

— Илай, ты как?

Мутант опустил копье и вдруг ссутулился, поник. Он больше не походил на демона–победителя.

— Целый я.

— Что ж так бросаешься, осторожней будь.

— Тебе надо осторожней, — старик поднял голову, — Илаю не надо. Илай отдал свой кохар.

Альбинос сел за руль. Турану показалось, что эти двое поняли друг друга — странный разговор.

— Эй, Белорус, — позвал Разин, заходя в лужу, — пошли трофеи соберем.

Он обогнул самоход, добрел к сендеру и влез на подножку. С него ручьями текло, и садиться он не стал.

— Музыкант, что это старик толкует, насчет кохара?

— Кохар, мешочек его…

— Да это я знаю. Чего ему не надо осторожней?

— А! Он говорит, что ему жизнь теперь не дорога, он отдал свой кохар и не вернется в пустыню. Теперь хочет умереть достойно. Только не спрашивай, с чего он такое надумал. Я не знаю.

Говорили они тихо, но Илай, видимо, услышал все. Он ответил, блестя очками сверху:

— Илай не сдержал слово, Илай обещал Чембе, что будет оружие из Киева. Не справился. Не хочу возвращаться.

— Но ты с нами?

— До конца пойду. Илай должен.

— Оригинальный ты, папаша, человек. — Белорус забрался на колесо грузовика, ухватившись за борт, заглянул в кузов и, побледнев, отвернулся.

Альбинос искоса наблюдал за ним. Тим глубоко задышал и выдавил, повернувшись к Илаю:

— Вас двое, оригиналов, ты и Разин…

— Заткнись уже, — тот вяло отмахнулся обрезом и полез в кузов.

— Во, смотрите все! — Белорус показал направление. — Там, за осокой плещется.

Туран забрался в сендер, поставил на турель пулемет.

— Музыкант, посвети фарами и правь туда.

Альбинос вывернул руль, сдал немного вперед, чтобы развернуться. Белорус уже пересек лужу и бежал к зарослям травы.

— Чего там? — крикнул Разин из грузовика.

Туран пожал плечами, на всякий случай приникнув к пулемету.

— Болтун наш кого–то углядел в траве, — отозвался Альбинос.

— Ну смотрите там, чтоб рыжего в язык не ранили, — напутствовал Разин. — Илай…

Старик, расправив плечи, указывал копьем на заросли осоки. И тут же оттуда донесся голос Белоруса:

— Эй, да где ж вы все?! Сюда! Помогите, скорей!

Альбинос повел сендер на голос. Под капотом раздавались в стороны заросли, из–под колес бросалась какая–то мелкая болотная живность. Сендер шел тяжело, увязал в топком слое ила на дне.

— В яму бы не провалиться, — проворчал Альбинос. — Где он орет?

— А я вижу? — отозвался Туран сверху. Он давно потерял Белоруса из виду.

— Выезжайте на сухое, — громыхнул Илай с кабины.

— Эй, Белорус! Ты где? — крикнул Разин.

Он и старый мутант, позабыв об оружии в кузове, напряженно всматривались в темную лощину, куда еще не успели добраться лучи восходящего солнца.

— Я тут! Да скорей же вы, не удержу ведь! — раздалось неподалеку, осока в той стороне закачалась.

Оказалось, Альбинос слегка ошибся с направлением. Туран спрыгнул в воду и побрел в сторону, откуда звал Тим. Вскоре он отыскал Белоруса — тот стоял, погрузившись по пояс в болотную жижу, и безуспешно тянул ремень. На другом конце ремня барахтался водитель «тевтонца». Он не попал под пули, но угодил в топкое место и увяз, а сил, чтоб вытянуть его, у Белоруса недоставало. Дно и под ним было ненадежным, он погружался все глубже, но ремень не бросал.

— Музыкант, посвети! — крикнул Туран.

Заурчал мотор, сендер развернулся, лучи фар выхватили из темноты рыжую шевелюру и перепачканную болотной тиной физиономию Белоруса.

— Да тащи же меня скорей! — завопил он, увидев подмогу. — Зову вас, зову! Хотели монаха, чтоб допросить, — вот он вам!

Туран ухватил Белоруса за изодранный жилет и потянул из топи. Монах молчал, только отфыркивался и сплевывал мутную жижу, попавшую в рот. Он уже погрузился по шею, мокрая борода была облеплена ряской, так что вид монах имел довольно жуткий — болотный мутафаг какой–то.

Жилет Белоруса, пострадавший во время драки в Лавре, не выдержал и с треском разлезся по швам. Туран отшатнулся с обрывками в кулаке, Белоруса качнуло вперед, он провалился еще глубже, а монах ушел в грязь с головой. Вынырнув, тряхнул испачканной бородищей и лишь злобно блеснул глазами на Турана.

— Музыкант, да швырни ты им трос! — прокричал Разин. — Живей давайте, шевелите поршнями.

Альбинос кинул Турану трос и отъехал подальше — туда, где сендер не проваливался, конец перебросили монаху и потом, держась за трос, побрели к берегу. Впереди ехал сендер, сзади болтался вывалянный в грязи монах. Разин к тому времени собрал трофеи в кузове грузовика. Оказалось не густо, четыре патрона к обрезам, для пулемета вообще не нашлось, два магазина к автоматам, остальные пустые — видно, монахи в азарте боя не жалели боеприпасы. Егор осмотрел оружие, которое искупалось в грязи и требовало основательной чистки, и погрустнел. Времени было мало, нужно торопиться. Он сложил патроны в подсумки, повесил на плечо автомат, решив, что сможет во время поездки его привести в порядок, и вышел встречать процессию.

Когда Туран с Белорусом вывели из зарослей пленного, оказалось, что он — здоровенный детина, сложением не уступающий Разину, а ростом даже выше на полголовы. Монах отряхнул полурясу, выжал грязь из бороды. Белорус тут же сноровисто обыскал его, выгреб все, что нашлось в карманах. Потом отступил, критически оглядел добычу и сказал:

— Экий ты, брат, грязный. А еще из Ордена Чистоты!

— Телом грязны, а душою чисты — монахи Ордена Чистоты! — здоровяк скороговоркой отбарабанил заученный куплет. — Грязь телесная не вредит, а тебе, падшая душа, наказание уже уготовано! Не отмоешься, грешник! На кого руку подняли, злыдни? На Орден! Ужо воздастся вам!

— А нечего было наш «Панч» отбирать, — на Тима угрозы никакого впечатления не произвели. — Сами связались с нами, на себя и пеняйте. Куда грузовик увели? Рассказывай давай.

Монах обхватил плечи широченными ладонями — замерз в мокрой одеже. Оглядел всех поочередно. Надолго задержал взгляд на Илае — тот по–прежнему оставался на кабине самохода, погрузившегося в лужу, только сел, скрестив ноги, и невозмутимо поблескивал очками.

— И мутантище с вами, порождение нечистого! Враг рода человеческого!

— Ладно, — Разин поднял обрез и почесал подбородок. — Рассказывай про Губерта, проповеди нам ни к чему.

— И про «Панч», грузовик наш, говори! — добавил Тим.

— Губерт — благой человек, свыше отмеченный, — ответил монах, гордо вздернув подбородок. — Он спасение Киеву принесет. Да и нынче добра немало сотворил. Оружием Ордену помогает.

— То есть Зиновию, а не Ордену, — уточнил Туран.

— Зиновий верной дорогой Орден ведет, дело правое вершит. Что Зиновию на пользу, то и для Ордена благо. Самоход ваш Губерту отправлен, ибо не место ему в Лавре, самоходу–то, печать нечистого на нем. То–то и видно, мутант на нем прикатил, скверной загрязнил. А Губерт не в Ордене, зато всяку таку технику разумеет, он самоходу тому наилучший хозяин. Да у тебя, урод, — монах ткнул толстым пальцем в Белоруса, — скверную вещь отобрали, она тоже от нечистого. Да в кузове самохода еще нашли всякого, греховного. Тьфу!

— Ближе к делу, — напомнил Разин, — о Губерте рассказывай. Где он засел? Как туда попасть?

— Расскажу, — твердо сказал монах. — Все как есть, без утайки, обмана не будет. Чем скорей к Губерту полезете, тем скорей вам конец. Он вас живо!.. А и я с небес погляжу и возрадуюсь, какая вам кончина вышла.

— Не спеши помирать, если расскажешь честно, то поживешь еще.

— Врете, поди?

— Пока не расскажешь про Губерта, не узнаешь. Так что рассказывай. Сколько людей при нем?

— Того не ведаю, — быстро ответил монах. — Самолично видал троих.

— Врет, — ухмыльнулся Белорус. — Ладно, давай дальше.

— Самолично троих видал! — упрямо повторил монах. — Однако служат Губерту не токмо люди. Механизмов у него много, лектроники, вшитой в них. То дело Создателю угодное, потому что для людей польза…

— Вот и покажи дорогу к Губерту, — заметил Туран. — Где он прячется? Что там?

— На острове, вы туда запросто не доберетесь по болоту. Там большие стены стоят, толстые, прочные, намного в землю укоренены, вниз уходят, под болото. Не взять вам Губерта. Стерегут его механизмы и всякие хитрости. Невидимые стражи домину хранят. А дорогу–то на остров чего показывать? Остров — он и есть остров, потому что болотом окружен.

Монах умолк.

— И все? — Белорус скинул с плеч лоскуты — все что осталось от расползшейся по швам жилетки — бросил в грязь и стащил рубаху. — Маловато, будем говорить, истин ты нам поведал, брат. Ох, зря я тебя из болота тащил…

Он принялся выкручивать рукава, пританцовывая на месте, поеживаясь под легким ветерком.

— Ну хватит трепаться! — прикрикнул Разин. — Туран, давай служителя Храма в болото возвратим и поехали.

— Как поехали? — Альбинос повернулся на сиденье. — К острову–то как, вплавь? Сендер же не лодка…

Туран шагнул к монаху, а Белорус, натянув рубаху, достал из–за пояса обрез.

— Разберемся, — сквозь зубы процедил Разин. Поправил висящий на плече автомат, кинул на багажник ремни с подсумками, снятые с убитых монахов, и полез в сендер.

— Э–э… — протянул бородатый детина, когда Белорус направил на него обрез. — Я ж не сказал, что дороги не знаю, я покажу.

Он выставил перед собой ладони.

— В болото не надо, боюсь я чудов.

— Такой большой и боишься? — хмыкнул Белорус. Монах открыл было рот, но Разин опередил его:

— Далеко отсюда до острова?

— К полудню доберемся.

— Ага, — Альбинос с озадаченным видом почесал рубец на скуле, и Разин повернулся к нему.

— Что?

— Бензина у нас почти не осталось.

Илай громко кашлянул, и все посмотрели на грузовик.

— Вот тебе и горючее, — заметил Разин. — Подгоняй к луже и лезь в багажник за шлангом.

Он выпрямился.

— Туран, Белорус, вы пока вяжите бородатого. Не только руки, а трос ему под мышками пропустите. Я в случае чего сброшу этого проводника за борт… Ты меня слушаешь, монах?

Детина лишь хмуро кивнул.

Разин сел, когда Альбинос сдал назад к грузовику, чтобы слить у того из бака горючее.

— А что! — Тим оживился. — Это идея, затопчи меня кабан! Это славная идея. Давай трос. А ты, брат, пожалуй–ка, грабли свои за спину.

Белорус скрутил монаху руки за спиной и привязал к тросу. Потом легонько подтолкнул:

— Указывай нам путь, во имя Создателя. Среди топей и трясин, среди зябей и хлябей проведи нас аки посуху. О, это же песня может получиться. Слушай, Музыкант, слушай!

Тим Белорус среди болот

Шагает не один!

Святой отец его ведет

Посуху меж трясин!

Монах, конечно, много врет,

Но Тиму наплевать!

Поскольку он не идиот —

Монахам доверять!

Пленный злобно зыркнул через плечо и зашагал к сендеру.

Солнце уже поднялось над верхушками холмов правого берега и засверкало на расколотой голове гигантской железной женщины. Стало немного теплее, туман растаял, лишь кое–где в низинах лежал густыми белыми хлопьями над черной мутной водой. Небо над болотами по–прежнему оставалось затянуто дымкой, но сквозь нее уже просвечивала синева.

Монах подошел к сендеру, потоптался, чтобы слилась жидкая грязь с одежды и обуви. Альбинос выбрал трос, чтобы не запутался. Разин велел пленному сесть прямо на капот и крепко держаться за края крышки. Все остальные заняли уже привычные места, и машина тронулась в путь.

Сперва ехали по топким участкам, сендер то и дело нырял в заросли осоки. Потом трава отступила, луж стало меньше, колея пошла по довольно сухому участку, по сторонам стали попадаться остатки древних строений, вросшие в грунт. До Погибели это место тоже было Киевом. Альбинос задумался, как бы отразить в будущей песне болот уныние, навеваемое мыслями о прошлом? Свидетельства сгинувшей жизни здесь попадаются на каждом шагу. А над ними — седая пелена тумана, сквозь которую с трудом пробиваются солнечные лучи. Будто кусок прошлого, недоступный свету нынешнего солнца.

Далеко впереди показалось строение. Разглядеть его пока было невозможно, мешала стена испарений, за которой угадывалось высотное здание. Оно наверняка стояло там со времен Погибели. До него еще оставалось порядочно, просто на плоской заболоченной равнине любое возвышение видно издалека. Монах громко командовал, сидя на капоте и боясь оторвать руки от крышки, чтобы показать направление, — упасть ведь не так страшно, страшно то, что сендер может не остановиться, тогда трос натянется и его потащит за машиной. На плечах полуряса уже просохла, влага стекала к подолу, штаны пленника по–прежнему оставались влажными. Он иногда оглядывался, показывая блестящее от испарины лицо.

— Вперед смотри, — бросил Разин.

— С той домины ужо Губерта владения видны.

— А что это за постройка? — окликнул Альбинос.

— Просто домина, — отозвался монах, — высоченная да здоровенная, с нее видать далеко. Там тормози, покажу, какой дорогой лучше проехать.

Альб взглянул на Разина, и тот кивнул.

— Учти, брат! — крикнул Белорус с заднего сиденья. — Если в засаду ведешь, я тебе не в башку, а в задницу стрелять буду. Из обреза. Понял? Помрешь плохо, пиявки наползут из болота, медленно жрать тебя станут. Сечешь, борода?

Монах не стал отвечать, смотрел вперед. Дорога снова пошла под уклон, и вскоре сендер уже ехал по жидкой грязи, колеи скрылись под водой. Альбинос подумал, что без пленного они могли потерять след. Правда, здание впереди служило хорошим ориентиром. Если бы сбились с пути, туда бы наверняка завернули, чтобы проверить строение и осмотреться с высоты.

А серый силуэт проступал в дымке все явственнее, уже можно было разобрать четыре этажа, хмуро глядящих на болота пустыми глазницами окон. Дальней стены не было, и окна зияли сквозными ранами.

По днищу сендера молотили комья грязи, под колесами плескалась мутная жижа. Серый силуэт здания со светлыми прямоугольниками окон поднимался из воды навстречу Альбиносу — это должно было стать новой нотой в будущей песне болота. Память о прошлом, встающая из трясины.

Глава 8. ХОЗЯЕВА БОЛОТ

Вблизи оказалось, что здание основательно разрушено, часть стены вывалилась, и упавшая бетонная секция стала удобной аппарелью для въезда на второй этаж. Вокруг стен нанесло высокие груды ила и песка, из этих валов торчали обломки бетонных секций, перекрученная арматура, ветки, какие–то неопрятные черные лохмотья.

Монаха заставили спрыгнуть и шагать впереди машины. Он брел по щиколотку в воде, Альбинос держался на три корпуса позади, чтобы трос не давал большой слабины. Провисая, он уже несколько раз цеплялся за коряги и утонувшие деревья, приходилось останавливаться и выпутывать. В нескольких десятках шагов от стен Илай крикнул:

— Эй, смотри! Туран, там!

Все разглядывали здание, на пленного никто не смотрел, тот тоже брел, уставившись перед собой. Поэтому никто не обратил внимания на волну, неожиданно вспухшую в мелкой воде. Вал высотой в пол–локтя устремился наперерез монаху. Что движется в мутной вонючей жиже, было не разобрать, но резвость неизвестного болотного жителя внушала опасения, так перемещаться мог очень сильный зверь. Туран, развернув ствол в указанную стариком сторону, без раздумий выстрелил.

Альбинос остановил сендер, как только началась стрельба. Пули ударили в волну, несущуюся к монаху, взметнулось темное длинное тело. И тут же жахнул из обреза Разин. Трофейный автомат, который он кое–как вычистил во время поездки, висел на груди; заряд дроби имел куда большие последствия, чем скорострельное оружие.

Картечь вырвала большой кусок мяса из склизкого тела хищника, тварь забилась, поднимая волны. Монах торопливо попятился, бормоча что–то скороговоркой — то ли молился, то ли ругался. Забрался на капот, не сводя глаз с медленно погружающегося в воду длинного тела. Альбинос потер кончик носа, пожевал губами.

— Шагай, монах, — сказал Разин. — Показывай, куда дальше. Ты же сюда нас вел, к этим развалинам?

Монах посидел молча, потирая лицо, косясь украдкой на людей в сендере. Потом неохотно слез. Покряхтел, отряхивая засохшую грязь с плеч, и пошагал вперед.

— Что это было? — наконец спросил Белорус. — Папаша, что это за тварь?

Илай не ответил.

— По–моему, у нее были ноги.

Остальные тоже промолчали, и Белорус сделал новую попытку:

— Зубы у нее были, это уж точно.

Но разговора никто не поддержал. Пленный подошел к поваленной стене и остановился.

— Сюда въехать надо. Руки–то отвяжите от сендера, что ли? Я вперед пойду, там повороты, зацепится трос.

Разин спрыгнул на бетон и велел:

— Белорус, отцепи его, глаз не спускай. Пойдем, глянем, прежде чем сендер заводить внутрь. Туран, ты с нами?

Вчетвером — монах впереди, конвойные следом — прошли по аппарели и скрылись внутри здания. Альбинос подождал немного, потом въехал по бетонной плите на второй этаж. Хотя теперь нельзя было с уверенностью утверждать, что этот этаж именно второй. Может, несколько пролетов занесены песком и грязью? Сендер остановился в просторной зале с растрескавшимися от сырости стенами в гроздьях лишайника. На полу были лужи, грязь, воздух влажный и какой–то тяжелый, душный.

В трещины лился серый свет, в зале висел резкий непривычный запах. Окон не было, свет проникал сквозь выломанную стену, а напротив, в дальнем конце залы, зиял широкий проем. Наверное, раньше там были ворота. Туда и направился монах под конвоем. По потолку проходили ряды отверстий, крепление монорельса или что–то в этом роде. Сейчас от механизмов ничего не осталось, только отверстия да разводы ржавчины вокруг.

— Похоже на склад, — сказал Альбинос и оглянулся. Голос отдавался под сводами гулким эхом.

Илай не ответил. Он сидел, нахохлившись, и медленно поворачивал голову, глядя сквозь стекла темных очков. Вверху протопали шаги, донеслись голоса — монах поднялся пролетом выше.

Альбинос достал губную гармошку, собираясь сыграть песню про болото и туман, но опустил руку. Не ко времени сейчас. Этажом выше заговорил Разин, ему ответил Туран. Альб снова оглянулся на Илая. Мутант уже стоял на сиденье, задрав голову. У всех четверых есть цель: Разин мстит, Туран с Белорусом свой грузовик хотят вернуть, Илай… Вроде бы не дремучий кочевой, говорит складно, видно, переговорщиком старик давно служит, и делами он немалыми занимался, сразу понятно, что на короткой ноге он с сильными мира, но вот задание провалил, теперь смерти ищет… Жизнь разменять в бою хочет. Позор смыть. А что же сам Альбинос? Что он узнал о себе? Ничего. Кто он? Чей потомок? Почему у него с сингулятором был почти полный порядок и взаимопонимание, а у Разина аж мозги кипят?

Альб поморщился. Вопросы правильные, но ответы надо искать не в своей голове, а у тех, кто живет на небесных платформах, либо у тех, кто с ними сотрудничает. Или враждует. Последние уж точно смогут многое рассказать, правда, убить тоже могут, приняв Альба за доминанта…

* * *

Монах вышел из зала в проем, когда–то служивший воротами. Дальше была глухая стена, и провожатый уверенно свернул направо. Белорус шел за ним, глядя в пол; Разин с Тураном шагали следом, посматривая по сторонам. Пленник казался приободрившимся. Когда входил в здание, брел понуро, ссутулившись, а тут как–то подобрался, голову поднял…

Разин, задержавшись у поворота, окликнул Турана, а Белорус присел, изучая пласты свежей грязи на бетонном полу. Наконец обрадовано закричал:

— Эй, здесь они проезжали! Это ж «Панча» следы! Я их всегда узнаю!

Коридор был настолько широк, что по нему без груда могли проехать крупные машины вроде «Панча». Заканчивался коридор очередным проемом в стене. Часть пола верхнего этажа обвалилась, широкая бетонная плита надежно оперлась на стены и образовала еще одну аппарель.

— Сюды теперь, — бросил монах, поднимаясь по наклонной плите.

Разин погладил сколы бетона:

— Оно не само так легло, взрывали. И нарочно так устроили, чтобы самоход вверх проехал.

— Давно?

— Давно, Туран.

Этажом выше монах снова свернул, и свежие следы колес на бетоне подтверждали: пленник не врет, здесь и проезжала колонна. Колеи лежали между глухих бетонных стен, свет едва сочился сквозь прорехи и трещины. Они обошли половину здания и оказались перед спуском — еще один участок пола обрушен. Теперь снова вниз.

— Да, — кивнул Туран, — это нарочно так сделали.

— Конечно, — Разин осмотрел сколы на перекрытиях. — В разных концах спуск и подъем организовали, чтобы здание устояло, не развалилось. Грамотный подрывник работал.

— У вас в Меха–Корпе такому учат? — спросил Туран.

— Здесь не Меха–Корп работал, Губерта люди. Но вот зачем это устроено, пока непонятно…

Монах первым сошел по наклонной плите, он заторопился и на несколько шагов оторвался от охранников. Обращенная к востоку стена была выломана, и под бетонным полом неторопливо плескалась бурая жижа — за зданием снова тянулись болота, да не такие, как прежде, а настоящие топи, тут не то что на сендере — вовсе не пройдешь. До самого горизонта простиралась плоская равнина, залитая топким месивом, трясина дышала, шевелилась, на поверхности вспухали зеленоватые пузыри, лопались, источали вонь. Заросли осоки, то тут, то гам поднимались над поверхностью болота, трава была бледная, бесцветная, будто выгоревшая. Она вяло покачивалась под ветром, который разносил вонь и желтую пыльцу, сыплющуюся с метелок тростника. Кое–где из бурой грязи выступали бетонные обломки и торчали черные голые деревья с кривыми ветками. Вокруг руин нанесло островки из сломанных веток, жухлой осоки и тины. Сверху островки подсохли, растрескались, в трещины выплескивалась болотная жижа.

Монах вышел на край бетонной плиты, за которой начиналась бескрайняя топь, и встал.

Белорусу не понравилось, что тот отошел так далеко. Он быстро зашагал к пленнику.

— Эй, брат, куда бежишь? — потом окинул взглядом пустынное болото. — Э, ты куда нас привел, гад? Дорога–то где? Чего дергаешься?

Монах двигал плечами, растягивал и рвал веревку, которой ему связали руки. Пока шагали к этим руинам, она успела намокнуть и немного ослабла. Бородач высвободил кисти и первым делом ударил Тима в голову. Метил монах в висок, но Белорус успел отступить, кулак прошел вскользь. Тим попятился, пытаясь выдрать из–за пояса обрез, но тут мозолистый кулачище врезался ему в подбородок. Мир потемнел, серые бетонные стены закружились перед глазами. Белорус увидел сотни ярких звездочек, ему показалось, что в затылок воткнули раскаленный прут, а потом он потерял сознание.

Когда Тима отправили в нокаут, Разин выходил из–за поворота. Оценив ситуацию, он сразу перешел к действию. Детина был выше и тяжелей его… Шагнув навстречу, Егор сместился в сторону, уходя от удара, и перехватил монаха за руку. Подтолкнул в плечо, развернувшись следом, врезал костяшками пальцев в горло. И тут же ударил локтем снизу вверх.

Монах закачался, отступил на край плиты. За спиной Разина раздался шорох, звякнула патронная лента.

— Не стреляй! — окликнул он Турана, который и так опустил пулемет.

Когда Разин опять повернул голову, монах свалился вниз. Расплескались маслянистые волны, детина поднялся из воды, держась за горло, побрел прочь. Хриплое дыхание его далеко разносилось вокруг. Разин потянул из–за пояса обрез, Туран встал рядом, к краю плиты с оханьем подполз Белорус…

Болото зашевелилось, в нескольких местах бурая масса, состоящая из жижи, островков осоки вперемешку с грязью и гнилых веток, приподнялась, выгнулась упругими горбами. Пять округлых комьев, оставляя позади развороченную трясину в разводах пены, потекли за монахом, догнали, сомкнулись… Взметнулись брызги, грязь захлестнула беглеца, он исчез — будто провалился в яму, крик захлебнулся.

Там, где пропал монах, пошли волны, закружилась в водовороте, потом из вороха кроваво–белой пены взметнулась рука с растопыренными пальцами… и медленно опустилась.

Белорус с трудом сел и пробормотал, поглаживая затылок:

— Я половину просмотрел, — он зажмурился, тряхнул головой. — Мне показалось, или его там порвали?

— Можно и так сказать, — откликнулся Туран.

Разин опустился рядом с Белорусом на корточки, свесив кисти между колен, качнул обрезом в сторону болота:

— И как мы теперь на остров попадем?

* * *

— Сендер не пройдет, — сказал Альбинос. — Яхта какая–то? Я слышал, по воде на яхтах путешествуют, когда далеко плыть надо и груз большой взять. Но это не вода… да и какая яхта два грузовика свезет, да еще «тевтонец»? Нет, тут что–то другое.

— А может, здесь подземный ход? — выпалил Белорус. — Под болотами, а? Хитро придумано!

— Хитро, только следы «Панча» сюда привели, — возразил Туран.

Он присел у края бетонной плиты и провел пальцами по неровной кромке стены, выходящей к болоту. Под пальцами бетон крошился и сыпался. Похоже, совсем недавно здесь колотили чем–то тяжелым. Разин нагнулся и тоже потрогал.

— Лодка здесь причаливала. Даже не лодка, а что–то вроде глиссера на воздушной подушке. То есть баржи, только принцип движения не как у лодки… Откуда у Губерта такая техника?

— Что за подушка? — заинтересовался Белорус. — Я впервые слышу.

Разин выпрямился, отряхнул руку о брюки и уставился в туман, стелющийся над топью.

— В любом случае у нас такого нет. Монахи приезжают сюда, дают какой–то сигнал, Губерт присылает за ними транспорт. Что–то такое у них устроено.

— А… — Белорус захлопнул рот, когда Разин стрельнул в него недобрым взглядом. Ведь по вине Тима монах из пут вырвался и ушел… Точнее сказать, сгинул в трясине.

— Можно возвратиться в Киев, раздобыть лодку, — предложил Альбинос. — Купить навесной мотор…

— Нельзя, — перебил Туран. — Когда монахи не вернутся, Зиновий поднимет тревогу. У нас и дня нет в запасе. Сейчас нужно, пока они не опомнились.

Разин молчал и глядел в болото, будто надеялся увидеть в вонючем тумане решение.

— Эй, а там что? Поселок? — Туран ткнул пальцем вправо, туда, где тянулась граница между зыбкой трясиной и сушей. В другом случае эта испещренная лужами грязь за сушу не сошла бы, но в сравнении с колышущейся вязкой топью это можно было считать берегом.

Разин с Белорусом уставились в указанном направлении. Вдалеке в тумане проступали темные силуэты, остроконечные, треугольные — похоже, двускатные кровли. Располагались они у края трясины, там, где серая земля соприкасалась с бурой топью.

— Люди там живут, что ли? — неуверенно сказал Белорус.

— Если люди, значит, они умеют передвигаться по трясине, лодки у них есть или еще что, — произнес Туран. — Иначе зачем селиться у берега? Поедем туда.

Разин, не отвечая, зашагал обратно.

— Идем, Тим, — окликнул Туран.

Белорус вздохнул, еще раз окинул взглядом унылый пейзаж и поплелся за товарищами.

Илай поджидал их, усевшись на капоте сендера и лениво водя камнем по острию арматуры. Ленты на конце копья были повязаны новые. Старик готовился к очередной схватке не спеша — зачем торопить смерть? Когда духи решат забрать Илая, они дадут знак.

Старый мутант поправил очки, поднял голову.

— Где пленник?

Разин молча полез в сендер.

— В краю счастливой охоты, — ответил Альбинос, садясь за руль.

Илай перехватил копье и перебрался на заднее сиденье.

— По болоту не проедем, — поясняя ситуацию, Альб оглянулся. — Но рядом есть поселок. Рыбари там живут или сборщики клюквы. Съездим туда, попробуем лодку раздобыть.

В зал вошли Туран с Белорусом. У Тима к поджившим синякам добавился быстро наливающийся темным кровоподтек на подбородке. Илай недовольно покачал головой.

— Чего? — тут же насторожился Белорус.

Старик только махнул рукой и отвернулся.

— Папаша, я не понял. — Тим полез в сендер. — Я, будем говорить, себя не щажу, первым в бой… э… вот послушай:

Тим Белорус — он впереди

И первым быть он рад!

И шрамы на его груди

Об этом говорят!

— Это я к тому, что шрамы на лице — украшают мужика. А вот если б на заднице, будем говорить, шрам…

— Хватит болтать, — перебил Разин. — А то у меня шрамы на ушах появятся.

Он оглядел, всех, подождал, пока Туран установит пулемет на турели.

— Едем.

Альбинос скатился с бетонной плиты и повел сендер вдоль края болота. По правую руку лежали заросли зеленой осоки, жирная черная грязь и лужи, слева — бурая топь, поросшая чахлыми бледными стеблями, и над всем этим — туман, туман и туман… И вонь. Альб сбавил скорость, напряженно глядя вперед. Сендер пер по грязи, натужно гудя на всю округу. Как бы в поселке не переполошились…

Из туманной дымки проступили строения. Они Держались на сваях, которые, наверное, уходили глубоко в ил. Больше десятка опор под каждым бревенчатым домом. Крыши острые, двускатные, очень высокие. Оно и понятно — чтобы вода лучше стекала по ним, не задерживалась. Воды здесь много, то дождь, то просто мелкая серая взвесь в воздухе. Болотным обитателям хватает и той вонючей жижи, что внизу, под ногами, — и они не хотят, чтобы сверху тоже была вода. Бревна, из которых были срублены дома на сваях — толстые, прочные, почерневшие от сырости. Щели между ними были плотно законопачены мхом. Крепкая домина, ничего не скажешь! Окошки небольшие, забраны прочными рамами, в них не пролезть. Поселок угрюмыми тенями темнел среди серого тумана.

За первым зданием виднелось второе — точно так же устроенное, между ними были перекинуты мостки, гибкие, провисшие посередине. Держались они на плетенных из тростника канатах, пропитанных чем–то жирным и черным. Чуть дальше — третий дом, вместе они образовывали треугольник, в центре которого покачивается на бурой болотной жиже длинная ржавая платформа с покрышками, навешенными на боковинах. От нее к двум домам тянутся железные тросы.

— Вот он, паром! — воскликнул Белорус. — Глядите! Точно ведь, зачем жить у края болота, если ты не на болоте трудишься! Видите эту махину, видите? На таком и до острова добраться можно, точняк!

С двух сторон на платформе стояло ограждение из арматуры, справа был покореженный лебедочный механизм, а дальше — рубка. В которой сейчас мог находиться кто угодно. Например, стрелок или два…

— Может, тормознем? — Туран подул на вспотевшую ладонь и снова взялся за рукоять, поглаживая большим пальцем гашетку.

Сендер встал. Альбинос и сам понял, что ближе подъезжать не стоит.

— А как местные в дом попадают? — спросил Белорус. — Основания вон как высоко…

— По лестницам: канатным, железным, деревянным.

Белорус кивнул с непривычно серьезным видом и почесал рубец на скуле стволом обреза.

— Через люки в полу, точно, — добавил Туран.

— Вылезаем, — решил Разин. — Посмотрим, что там.

Сендер остановился в трех десятках шагов от подножия ближайшего дома. Никто не показывался, окна, забранные решетками, оставались темными, ни звука, ни движения.

— Здесь лучше долго не стоять, колеса вязнут, машина погружается, — заметил Альбинос.

Белорус взобрался на заднее сиденье и набрал полную грудь воздуха, чтобы крикнуть погромче, но Илай, выпрямившись, зажал ему рот и рывком усадил обратно.

— Не шуми, — грозно бросил мутант.

Наступила звенящая тишина. Поселок будто вымер. Ветерок тянул между домами клочья тумана, постройки становились видны все отчетливее.

В окне ближнего дома сдвинулась решетка. Белорус было привстал, но покосился на Илая и сел обратно. Разин снял с шеи автомат, проверив магазин, опустил стволом вниз. Туран задрал пулемет к небу, положил одну руку на ствольную коробку, почти лег на нее грудью, пальцами другой нащупал гашетку. Так, на всякий случай.

Из окна высунулось что–то серое и бесформенное, с неопрятно торчащими в разные стороны прутиками сырой соломы. Показались обтрепанные края — шляпа, сплетенная из тростника. Под ней виднелось бледное лицо, усыпанное засохшими брызгами грязи и конопушками. Это был подросток. Он улыбнулся, показав неровные редкие зубы, и высунулся по грудь.

В сендере все молчали. В соседнем окне показался ствол дробовика. Потом — другая плетеная шляпа, побольше. Эта принадлежала бородатому дядьке, рядом с ним поднялась голова женщины. Возраст их было сложно определить, на этих людях лежала печать безвременья. Должно быть, жизнь на болоте тянется уныло, вот и народ здесь такой — серый, скучный, без возраста и чувств. Мужика разве что по бороде и отличить от бабы можно, а так разницы не видно — лица серые, морщинистые, грязные.

Скрипнули двери в доме справа, на порог вышли двое, такие же серые. Встали на помосте, разглядывая сендер. Стояли, молчали. Потом показались еще трое. В руках дробовики и пороховые самострелы. Сквозь туманную дымку не сразу и разберешь, кто из них мужчина, а кто женщина — все одеты одинаково. Из третьего дома, самого дальнего, тоже вышли вооруженные люди.

— Вы кто? — спросил Разин. — Всегда здесь живете?

Бородач в окне кивнул.

— А кто на болоте живет, знаете?

— На острове? — уточнил Белорус.

Снова кивок.

— Плохие на болоте живут, — сказал щуплый подросток — тот, что высунулся первым. — Не лезьте туда. Мы туда не суемся, здесь на лов ходим, у берега.

Он поскреб щеку, громко шмыгнул носом.

— На пароме? — Белорус показал на платформу между домами.

Стоило ему пошевелиться, местные насторожились, подняв оружие. Белорус поспешно опустил руку.

— Здесь чуды водятся, их бьем и на киевский рынок возим, — снова заговорил подросток. — Далеко ходить опасно, мы не ходим.

— Не ходим, — эхом откликнулся бородач.

— Не ходим, — подтвердила женщина.

— А почему? Что там, будем говорить, такое?

— Не возвращается никто, — бородатый мужик говорил медленно и размеренно. — Нельзя, опасно очень. Раньше не так было, ходили почти до бетонного острова, там добычи больше.

— Больше, — вставила женщина.

— Теперь не ходим. Не возвращается никто.

— По второму кругу пошел, — шепотом отметил Тим.

— Там болотные человеки водятся, они прежде боялись, а теперь не пускают нас, — у подростка словарный запас оказался побольше. — Сперва пугают, воют, грозятся издали. Стрельнешь — разбегаются, но следят, не отстают.

— Соседи собрались, пошли толпой, — подхватил бородач, наверное — отец. — Набили человеков болотных десяток или поболее, а потом болотные ночью пролезли в дома, всех сожрали. Нет соседей, все.

— Всех пожрали, — кивнула женщина. — Нет больше соседей. И вы не ходите на болота.

— Не ходите, — подтвердил ее мужик.

— Да как мы пойдем, у нас и парома нету, — развел руками Белорус.

И снова, стоило ему сделать широкий жест — местные подняли стволы. Они не угрожали и страха не выказывали, однако давали понять, что держатся настороже.

— Нету плота у вас, — кивнул бородатый, — вот и не лезьте на болота.

— Не лезьте, — кивнула женщина.

— Пропадете без толку.

— Пропадете.

Они замолчали, и Альбинос осторожно предложил:

— Давайте мы у вас плот купим.

Разин потер скулу, покосившись на Альба, кивнул — мол, продолжай в том же духе.

— Ни! — замахал руками бородатый мужик. — Мы свой не продадим. Ни за какие деньги!

Женщина шикнула на мужика, что–то ему сказала, тот задумался ненадолго и подозвал пацана. Они пошептались. Потом бородач крикнул:

— Монету серебром!

Альбинос ухмыльнулся. Стоит деньги показать, как по сендеру из всех стволов шмалять начнут. Туран не успеет ничего сделать, его первыми выстрелами снимут.

— Договорились! — крикнул Альб. — Но…

Все, кто был в сендере, посмотрели на него. Разин даже дернулся, хрустнул пальцами, сжав рукоять автомата.

— Твой сын, — Альбинос показал на паренька, — покажет дорогу. Выведет к плоту сендер, получит монету.

— Согласные! — донеслось из поселка.

Деньги рыбари запросили большие. Но иного выхода не было, к острову Губерта лучше добраться засветло.

С громким хлопком открылся люк, где–то в основании дома, между свай упал, разворачиваясь, канат. Парень соскользнул по нему, ловко перебирая руками. Шлепнул ногами в грязь, подняв брызги. Грязь его не смущала, он бодро затопал из–под дома на свет — по лужам и по мутной жиже, не разбирая. Подошел к сендеру и встал, разглядывая приезжих. Глаза у мальчишки были яркие, большие, они выделялись на сером малоподвижном лице, как что–то чужеродное — будто взяли чужие живые глазищи и вставили чучелу, слепленному из болотной тины.

— Лезь на капот, — сказал Альбинос.

— Дядьки, ежели на болота хотите попасть, — заговорил паренек, усаживаясь поудобнее, — езжайте дальше по берегу, там соседский дом, навроде нашего на столбах устроен.

Он сместился вперед, поставил ноги на бампер, оглянулся.

— Болотные там всех пожрали, а плот не тронули. Плот стоит на месте, поснимали мы с батей оттуда лебедку, то да се, однако по болоту на ём и теперь пробираться можно, чего ж не пробираться! Болотные не тронули, им ни к чему. — Он понизил голос: — Токо я бы вам сказал: не лезьте вы в ту болотину, недоброе там теперь стало, смертное все. Не как прежде бывало.

— Про остров расскажи, — прошептал Разин, подавшись вперед.

Парень посмотрел на мать с отцом, опять обернулся.

— Отъедем, и расскажу.

— Газуй, Музыкант, — кинул Егор, устроил оружие на коленях и махнул рукой.

Когда сендер отъехал на приличное расстояние от поселка, парень попросился в кузов. Альбинос посмотрел на Разина, тот кивнул. Проводника посадили между Илаем и Белорусом.

— А на бетонном острову знаете, ктось нынче живет? — начал юный обитатель болот.

Белорус вопросительно глядел на него.

— Плохие. Быстрым плотом туда–сюда носются. Ох, и скорая же штука, этот плот, летит прям! Болотные не трогают тех, которые на острову. Или боятся, или дружбу водят, а только не трогают, хотя и злые теперь болотные стали. Раньше боялись нашего брата, рыбарей, а теперь ох и злые. Не ходите вы на болотину, пропадете.

Он оглядел сидящих по сторонам. Белорус хмыкнул. Илай вообще никак не отреагировал.

— Не передумали, значится… Стало быть, плот соседский заберете, боле он никому не надобен. Хороший плот, крепкий. Только справа у вас неподходяща, вот чего!

— Чего неподходяща? — удивился Белорус.

— Справа, снаряжения ваша. На болоте така вот годнее, — парень постучал себя в грудь, куртка на нем зашуршала, будто накрахмаленная рубаха.

— И что же это? Из чего?

— Мешковина, чензиром пропитана, — охотно пояснил парень. Он, похоже, страшно гордился тем, что у него «справа» не хуже, чем у старших. — Чензир дорогущий, ух! Но батя сладил мне справу, настоящу, годну.

Он снова постучал себя в грудь, быстро улыбнулся, сверкнув глазами, и серьезно сказал:

— А только лучше не ходите на болотину, ну ее. Живы будете, возвертайтесь. Опасно нынче. И стреляли недавно, опять же. Батя говорит: десять стволов палили, не меньше. Возвертайтесь домой, дядьки.

— Жми, Музыкант, — скомандовал Разин.

Сендер взревел мотором, грязь полетела из–под колес. Ехали вдоль береговой линии, а парень стоял за спиной у Альбиноса, изредка указывая на ориентиры в болоте, чтобы с пути не сбиться.

Солнце подбиралось к зениту, было жарко, вонь усиливалась. Днем грязь подсыхала, образуя корочку, колеса сендера взламывали ее, в трещины выплескивалась жижа, брызгала во все стороны, исходила паром.

Вскоре добрались до соседнего поселка, который мало чем отличался от предыдущего. Двери домов стояли распахнутыми настежь, клочья тумана вплывали в них, решетки на окнах были выломаны. Сендер остановился в тени у ближайшего дома, Белорус спрыгнул в лужу и пошлепал в полумрак под помостом. По свисающему из распахнутого люка канату Тим залез внутрь, остальные следили за ним.

Вскоре Белорус вышел из дома и крикнул:

— Туран, поднимись, помоги! И сендер вокруг пусть объедет!

Туран пролез в люк. В просторном бревенчатом сарае было тихо, сыро и пусто. Дощатые перегородки, когда–то разделявшие его на комнаты, оказались разбиты и обрушены, от мебели остались только обломки. Да и мебель–то была убогая, похоже, раньше под стеной стояли нары в два ряда, грубо сколоченные столы и стулья. Крушили их основательно и явно с какой–то целью — ни одной целой доски не осталось, ни единой скамьи. Остатки нар валялись вперемежку с клочьями отсыревшего тряпья. Тюфяки изодраны и выпотрошены, повсюду на полу солома, все почернело от сырости и уже успело заплесневеть, покрыться лишайником. В этакой сырости дома без присмотра простоят недолго — прогниют и развалятся.

На стенах были потеки грязи, особенно много у дверей и окон, в пластах засохшей болотной жижи отпечатались следы широких лап.

Туран разгреб ногой кучу мусора и отступил, скривившись. В грязи возились личинки, жужжали насекомые — теперь это место принадлежало им.

— Знатно погромили, — заметил Тим, заглядывая в комнату.

— Чтобы другие рыбари испугались. Они же сюда приходили, — Туран повернулся к приятелю. — Потому болотные крушили все подряд. Зачем звал?

— Там помост, с другой стороны дома. Его бы к берегу спустить, паром подтянуть, тогда на него сендер загнать сможем.

Они вышли из дома на широкий помост из жести. Белорус ткнул пальцем в плавучую платформу на понтонах с приземистым ограждением по трем сторонам. От нее к берегу тянулся канат. К платформе была привязана небольшая плоскодонка.

— Тут вдвоем надо, — он топнул каблуком по помосту. — Скобы достать, чтоб лист в наклон встал.

Туран прошел на другой край помоста, присев, взялся за ржавую скобу в петлях и спросил:

— Готов?

— Давай!

Они выдернули скобы одновременно. Толстый лист с дребезгом упал, жирные брызги грязи полетели во все стороны.

Зарокотал двигатель, и к дому подъехал сендер. Из него выбрался Разин; Илай и юный обитатель болот остались на заднем сиденье. Альбинос привстал, вопросительно глядя на Турана.

— Давай на пониженной! — крикнул тот. — Самый малый вперед.

И повернулся к Белорусу. На шее рыжего вздулись вены, рубец на скуле и шесть пупырышков по сторонам от него — следы грубых швов — набухли, по лицу струится пот. Тим выбирал канат, которым к дому была привязана плавучая платформа.

— Подожди! — Туран, перепрыгнул через проем, схватился за канат. — Нава–лись!

— И… раз! — подхватил Белорус.

Платформа быстро пошла к дому. Когда понтоны скрежетнули о край помоста, напарники бросили канат.

— А где пацан? — спросил Белорус.

— Здесь он, — сказал Разин, который хмуро глядел на паром с помоста, стоя в двух шагах от Турана.

— Что в поселке? — спросил тот.

— Все так же. Дома в запустении, внутри все переломано, сыро и воняет.

— Ага…

Парень обошел Разина, перепрыгнул на плавучую платформу. Походил вдоль края, остановился и заявил:

— Гоните монету, дядьки.

— Ха, какой скорый, — Белорус опустился на одно колено, укоротив канат, привязал к поручню на углу помоста, затем перебрался на платформу. — Сначала расскажи, как на остров попасть, потом расчет.

— Э… уговор был монету за плот. За остров еще денёг надо! — парень щерился редкими зубами.

— Сколько? — Разин шагнул с помоста на платформу, и та едва заметно закачалась.

— А и еще монетку.

— Ну что вы там? Загонять сендер? — долетел снизу голос Альбиноса.

— Подожди! — Туран обернулся.

Туман у берега полностью рассеялся, но над болотом висело марево, солнце добралось до зенита и жарило нещадно.

— Хорошо, — согласился наконец Разин. — Еще монету. Пойдешь с нами.

Тут пацан перестал щуриться и улыбаться.

— Не бойся, — добавил Туран.

Он поставил себя на место подростка. Соваться в логово тех, кто хозяйничает на болоте, да с незнакомыми людьми… тут сто раз подумать надо.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Чиж, — паренек снова заулыбался.

— Я Туран, этот рыжий рядом с тобой — Тим, а командиром у нас Разин.

— Уже догадался, — Чиж шагнул к Белорусу. — Не шевелись.

По–прежнему улыбаясь, он отвел руку назад. Брови на лице Белоруса поползли вверх, и тут ладонь Чижа хлопнула его со всего маху по шее.

— Ай! — вскрикнул Белорус.

— Теперь шевелись, — разрешил обитатель болот, показывая ему черное извивающееся тельце, зажатое между большим и указательным пальцем. — Сколопендра. Ядовитая…

— Ух, ё! — воскликнул Тим, ощупывая шею. — И много их тут?

— Да, — Чиж бросил насекомое в жижу и повернулся к Разину. — Деньги вперед.

— На. — Разин сунул две монеты в грязную ладонь Чижа и обернулся. — Музыкант, загоняй машину. Белорус, помоги ему, чтоб не промазал.

Туран понял, что ему наблюдать за болотным жителем, чтобы не сбежал ненароком с деньгами.

— До темноты на остров попадем?

Чиж покачал головой и произнес, копируя отца:

— Ни. Тока к полуночи.

Внизу рокотал мотор, на помосте суетился Белорус, покрикивая:

— Туда, туда рули! На меня, теперь поверни, левей! Левей, говорю!

Альбинос вспотел от напряжения, сендер проходил по наклонному листу впритирку, колеса шли по краям, немного выступая за них. Железо скрипело и прогибалось под тяжестью машины.

— Как паромом управлять? — спросил Туран парня, наблюдая за Разиным, который откинул люк в настиле. Судя по всему, в скрытой под настилом нише было силовое отделение.

— Там раньше мотор стоял. Болотные сломали. Мы с батей лебедку и гарпун сняли, чудов бить.

— И как теперь по болоту идти? — Разин захлопнул крышку и пояснил Турану: — Движок на месте, но шкивы треснуты, ремня нет… А под днищем лопасти винта виднеются, но толку с него?

Туран кивнул и уставился на Чижа.

— На шестах пойдем. Вы пошукайте под домами, тама всегда их крепили, в полках особых.

Альбинос забрался наконец на помост, газанул и, с ходу переехав на паром, затормозил.

Платформа закачалась, заскрипел и натянулся канат.

— Спокойно, — сказал Белорус, больше обращаясь к Разину, который дернулся к поручню на углу помоста. — Я канат хорошо привязал.

— Тогда иди в левый дом, под основанием шесты в полках должны быть. Илай, тебе в правый дом.

Старый мутант перехватил копье из арматуры и спрыгнул в жижу.

— Крепите веревками сендер, желательно по центру, — велел Разин. — Груз распределите хорошо. Туран, пулемет проверь. Музыкант, ходовую и мотор осмотри на всякий случай. Чтобы все было наготове. А я за шестами, в доме гляну.

Глава 9. ТОПКАЯ ДОРОГА

Подталкиваемая шестами плавучая платформа приближалась к стене серого марева. Вдалеке шипело и булькало, похоже, там выходил на поверхность какой–то газ.

— Слышишь? — спросил Туран, стоявший за пулеметом.

Альбинос кивнул, не оборачиваясь. Он сидел в сендере, готовый в любой момент завести двигатель и рвануть с платформы в случае опасности. Остальные, вооружившись шестами, вели паром в топь. Зачем так Разин распорядился, оставив его и Турана в машине, Альб не понял, но спорить не стал. Хотя, с Тураном как раз все понятно — огнем прикроет, если нападет кто, но куда здесь на сендере ехать? Кругом же вода, под ней трясина…

Справа, нагнувшись над ограждением, пыхтел Белорус, слева — Илай. Разин стоял на корме, рядом с ним Чиж. У паренька лучше всех получалось орудовать шестом. Еще бы, он местный, для него это привычное дело.

Шесты мягко входили в бурую вязкую массу, толкая платформу вперед. В самом начале путешествия Белорус умудрился аж две штуки упустить, не смог из трясины выдернуть, теперь они торчали у брошенного поселка. Илай с Разиным тоже оставили по шесту за бортом, пока Чиж не собрал всех на корме и не показал, как надо правильно стоять и работать руками. Сперва плохо получалось, орудовали вразнобой, но вскоре приноровились — в четыре шеста вести паром оказалось нетрудно.

Когда вошли в марево, голый по пояс Белорус выпрямился, потер поясницу и сказал:

— Мы хоть правильно плывем? Не заблудились?

— Греби, — велел Разин. — Да помалкивай.

— Не, ну как это… — Белорус подработал шестом, чтобы платформу не развернуло. — Эй, пацан, как ты ваще дорогу разбираешь, ни мутанта же не видать? Тишь, можно сказать, да гладь…

Звуки здесь далеко не разносились, вязли в мареве.

— Тихо, тихо! — Чиж вытянул шест, обернулся и махнул вправо. — Болотные тама живут. Они так близко к берегу не забираются, но ежели услышат…

Паренек замолчал, все замерли, затаив дыхание, вглядываясь в туман.

— Показалось, — сказал подросток. — Гребите.

Иногда на пути попадались заросли бледной осоки, платформу они почти не задерживали. Вскоре воздух уплотнился, дышать стало труднее. Солнце превратилось в небольшое светлое пятно, но жарило по–прежнему нещадно. Хлюпала болотная жижа под понтонами, шуршала бесцветная осока, с чавканьем погружались шесты… Порой болото оживало, за паромом или по сторонам вспухала грязь, исходила пузырями. Потом вздутия, проступившие на бурой поверхности, уплывали куда–то в стороны, и звуки стихали.

— Вправо! — нарушил молчание Чиж. — Толкайте, чтоб вправо плыть.

Платформу развернули, слева показалось древнее высотное здание. Когда прошли мимо, впереди замаячила прямоугольная тень — еще одна высотка, потом другая… Болото растеклось там, где раньше стоял древний город, и чем дальше, тем чаще встречались развалины, торчащие из бурой жижи среди зарослей осоки.

Альбинос напряженно смотрел вперед, но бетонную площадку первым все–таки заметил Чиж. Скомандовал, чтобы выбрали шесты из воды, и прошел к сендеру. Альб потер щеки, тряхнул головой и огляделся. Белорус стоял с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу, его плечи и торс лоснились от пота. Илай прислонился к ограждению и, морщась, потирал грудь.

— Как рана? — спросил Туран.

— Тяжело, — признался мутант, опускаясь на палубу.

— Белорус, смени повязки у старика, — велел Разин и повернулся к обитателю болот. — Это и есть остров?

Чиж поскреб пальцами худую шею, помотал головой.

— А что тогда?

Белорус на всякий случай натянул рубаху, которая лежала на заднем сиденье, сунул обрез за пояс и пошел к Илаю, захватив бинт и склянку с лечебным воском.

Чиж молчал.

— Ну? — Разин дернул его за локоть.

— Плохое место, — сказал Чиж и сглотнул. — Не туда приплыли.

— Как не туда? — Менявший повязку Белорус, поднял голову. — Ты ж местный…

— Скорей мотай! — прогудел Илай.

Понтоны гулко стукнулись о край площадки, заскрежетали по бетону. На покрытой грязью поверхности были разбросаны какие–то светлые предметы — продолговатые, округлые и гладкие. Некоторые даже блестели на солнце.

И тут до Альбиноса дошло: на площадке лежат кости. В двух шагах от края скалился человеческий череп, в стороне из грязи выступали ребра и то, что осталось от позвоночника. По спине побежал неприятный холодок.

— Отплываем! — скомандовал Разин.

Но было поздно. Из марева впереди долетело грозное рычание, показался высокий силуэт, за ним другой, третий…

Чиж попятился, натолкнулся на капот сендера и юркнул за широкую спину Разина. Тот бросил шест, вскинул автомат. Туран выругался, Альбинос завертел головой, когда вокруг парома раздались тихие всплески.

Платформу окружали лодки. Плоскодонки, широкие просмоленные корытины с бортиками в локоть высотой, быстро приближались. В каждой по три–четыре мутанта. Сверкая желтыми глазами, они скалились и рычали на непрошеных гостей. Какого цвета у них кожа, было не разобрать, тела покрывала грязь. Сидящие впереди грозили длинными баграми с зазубренными наконечниками, некоторые натягивали луки.

Путь к отступлению был отрезан.

— Слышь, Музыкант, — прошептал Белорус, — может, сбацаешь им чего, вдруг жрать нас передумают…

Болотные мутанты не спешили нападать. Смотрели на гостей, щеря клыки. У большинства между когтистыми пальцами виднелись перепонки. Лодки подошли к парому почти вплотную, развернулись бортами. Твари, сидевшие впереди, с рыком занесли над головами багры, но метать их пока не стали. На площадку все прибывали, выходя из марева, новые мутанты. Широкоплечие, обмазанные грязью, под которой перекатывались упругие мускулы.

Вперед выступил самый крупный — должно быть, вожак. Развел руки в стороны, слегка присел…

— Давайте–ка что–нибудь сделаем, а? — предложил Белорус. — Пока этот кабан в ладоши не хлопнул и…

Он не договорил, взялся за обрез, поднимаясь на ноги.

И тут над округой разлетелся глухой рык Илая. Старик оттолкнул Белоруса, прыгнул навстречу вожаку и вскинул копье, украшенное пестрыми лентами. Сорвал с головы повязку, скрывавшую подкожные наросты на загорелой лысине, и загудел. Низко, как охотничий горн. Потом с размаху ударил копьем себе под ноги, проломив человеческий череп, тот самый, что приметил Альбинос, когда подплыли к площадке. Вожак отпрянул — он явно растерялся.

Остальные мутанты перестали рычать. Люди и твари стояли, затаив дыхание, все смотрели на Илая.

Нагнувшись вперед, старик заревел. Вожак снова отступил, фыркнул, брызнув слюной. Потом склонил голову набок и опустился гладким задом на площадку, поджал ноги. Илай выпрямился, оперся на копье, потирая грудь, затем уселся перед мутантом.

Оба загырчали на незнакомом наречии.

— Они разговаривают! — изумился Белорус, шагнув к сендеру. — Или мне только кажется?

Альбинос привстал, вслушиваясь. Разин обернулся, вопросительно глянул на него и кивнул.

— Не понимаю, — Альб развел руками и опустился на сиденье. — Не знаю этого наречия, хотя с мутантами много общался.

— А чего это… — начал было опять Белорус, но Туран дернул его за плечо, заставив умолкнуть.

Пока Илай общался с вожаком, Чиж забрался в сендер, забился с ногами на заднее сиденье. Наконец, старик поднялся и вернулся на паром.

— Уходим, — устало сказал Илай. — Они не будут гнаться.

— А эти? — Белорус показал на мутантов в лодках.

Вожак дважды хлопнул в ладоши, и плоскодонки стали отплывать. Мутанты на площадке попятились, на краю остался лишь вожак и двое крепких самцов с шипастыми дубинками в руках.

— А чего тут вообще такое? — спросил Белорус. — А, папаша? Ты по–ихнему балакать умеешь? Знаешь этого… грязного?

— Рану забинтуй! — громыхнул Илай и кряхтя опустился у ограждения. — Кровит рана.

Похоже, разговор с вождем его сильно вымотал. Старик, стараясь не делать резких движений, медленно вытянул ноги.

Разин подобрал шест, обошел сендер и вытащил за шиворот Чижа.

— Держи, — он протянул шест мальчишке, — теперь будешь говорить, куда плывем и что вокруг. Понял?

— Угу. — Чиж шмыгнул носом.

— Музыкант, помоги оттолкнуться.

Разин вернулся к краю площадки и уперся в него шестом. Втроем оттолкнув платформу, они принялись работать длинными жердями, стараясь скорее уйти подальше в марево. Вскоре к ним присоединился Белорус, который закончил с перевязкой.

Когда площадка и мутанты на лодках пропали из виду, Илай заговорил:

— Болотные здесь живут давно. Рыбарей не любят, злыми называют. Рыбари живность бьют с плотов, потом продают. Племени жрать нечего.

— Конкуренция, — вставил Белорус.

Илай наклонил голову, взглянул на него поверх очков и продолжил:

— Недавно на болото пришли добрые люди…

Белорус снова обернулся, но промолчал, осознав, что давно от старика таких долгих речей не слышал.

— Добрые, — повторил Илай, — стали кормить болотных, мясо сюда возят, на площадку. Болотные не знали, кто мы, потому сразу не напали. Так–то они мирные, давно на болоте живут.

— А кто поселок рыбарей вырезал? — спросил Альбинос и покосился на Разина. Тот смотрел на Чижа, который перестал работать шестом, втянул голову в плечи, закусив губу.

— Злых не любят, — сказал Илай. — Злых они убивают.

— Чтоб рыбари к острову не совались, — подхватил Белорус. — Точно, ах ты…

Он бросил шест на палубу, выдернул из–за пояса обрез.

— Щенок, да я…

Разин сгреб Чижа за шиворот, задвинул себе за спину и преградил дорогу Белорусу.

— Отдай мне его, — Тим тряс перед собой обрезом, задыхаясь от злости. — Он же… Он хотел нас болотным скормить. Ты…

— Отвали, — Разин толкнул Тима в грудь. — На место встань и греби.

— Белорус прав, — сказал Туран. — Но сначала я хочу выслушать Чижа.

Разин шагнул в сторону.

— Зачем ты так поступил, парень?

Все смотрели на всхлипывающего подростка. Грязной рукой он утирал нос, плечи его вздрагивали, по щекам катились слезы.

— Мы ж просили вас по–доброму: не лезьте вы в болотину… Сколь разов вам говорено было, а вы упёрлися. — Чиж хлюпнул носом. — Было ж вам говорено, не лезьте!

Чиж замолчал, глядя себе под ноги.

— А ну, рассказывай, — велел Разин.

— Ага, говори все как есть! — поддакнул Белорус.

— А чего говорить, — подросток звучно утер нос, развозя грязным рукавом слезы по щекам, — монаху нас был, страшный такой монашище, сам здоровый, а ружжо вот такенное, а борода — вот этакенная. И глаза злющие. Грозился: не плавайте к острову, не пущайте пришлых, не то конец вам. А ежели сунется кто, ежели спрошать зачнет, дорогу к острову выпытывать, тех к энтому месту спровадьте. Сильно грозился монашище.

— Одного монаха испугались? — проворчал Белорус. — Храбрый вы народ, затопчи меня кабан.

— Кабы один… — протянул Чиж. — На двух самоходах прикатили, это токо к нашей домине один пришел, остальные издаля целились. Сказано ж вам было, не лезьте вы в болотину. Соседи, вон, не послушались монахов, полезли… Нет боле соседей. И вас мы добром просили: не лезьте… А вы полезли. А с нас после спрос будет, так? А ну как вы до острова допретеся? А монах решит, мы дорогу казали…

— Добрый у тебя батя, сына на смерть отправил, — бросил Туран. — Или ты рассчитывал с болотными договориться как–то? Чтоб не трогали?

— Может, и столковался бы с болотными, кто их разберет? Прежде они не злые были. А батя по уму сделал. Ему сгинуть нельзя, без него всем пропасть, он добытчик, а без меня семейство–то выживет…

— Так… — Разин взглянул на небо. Солнце клонилось к закату. — Далеко отсюда до острова? Мы, получается, из–за тебя крюк сделали… Знаешь ты вообще, как туда попасть?

— Остров ночью легко найти! — оживился Чиж. — Он огнями светится!

Белорус повернулся к Турану.

— А ведь и правда, помнишь, мы, когда из пещер вылезли, свет посреди болота видели? Так, значит, его и отсюда видно, с воды.

— Найдем, — решил Разин.

Он схватил Чижа за руку и потащил к левому краю платформы, где к поручням была привязана лодка. Распутал узел.

— Лезь.

Кинув болотному жителю веревку, Егор пошел на корму. Чиж постоял молча, потом поднял глаза и сказал невесело:

— На закат правьте. Как пройдете между развалинами, увидите остров. Серый такой, как дома древние. И без окон он совсем.

— Слышал, Туран? — Разин, опустив шест в жижу, толкнул платформу. — Смотри в оба. За работу все!

Они взялись за шесты — с Чижом никто прощаться не стал, и вскоре его лодка исчезла в мареве.

Плыть пришлось медленно, чтобы не напороться на торчащие из воды бетонные осколки с загнутыми прутьями арматуры и крыши приземистых зданий, покрытые тиной.

Темнело на болоте быстро. У Турана от напряжения затекли спина и шея, хотелось взять в руки шест и размяться.

— Илай! — позвал он, когда впереди проступили темные, правильные очертания какой–то постройки. — Эй, а ну глянь!

Остальные перестали толкать паром.

— Куда? — Старик забрался на багажник сендера.

— Вон, — Туран показал, — прямо смотри.

— Остров там. Это остров!

— Уверен? — Разин, перехватив шест, подошел к ограждению впереди.

— Остров, — повторил старик, и Егор запрыгнул на капот.

— Музыкант, бинокль дай!

Стены без окон и дверей высоко поднимались над водой. Остров был сложен из бетонных блоков, поверху торчали приземистые столбики, между ними вилась колючая проволока. На концах длинных мачт вращались лопасти ветряных генераторов.

— Ну и ну… — протянул Белорус. — Э, а колпаки бронированные по краям… Че оно такое, а?

— Автоматические установки, — не отрываясь от бинокля, сказал Разин. — Там пулеметы.

— Зачем нитки красные? — спросил Илай.

— Какие еще нитки? — Белорус, как ни вглядывался в туман, никаких ниток не видел.

— Говорю же: красные, тонкие, над стеной тянутся.

— Ну и глаза у тебя, дед, — Разин обернулся. — Весь периметр закрыт лазерной системой контроля. Разворачиваемся!

Он спрыгнул на палубу. Осмотрелся.

— Давайте влево отойдем, причалим к тому выступу.

— Ничего я не понял, — вздохнул Тим. — Лазерновая система — это что такое? Какое такое зерно–то?

Разин молча подобрал шест, а Белорус по своему обыкновению принялся болтать:

— Не, ну в самом деле! Я твоих зерновых систем не боюсь, я просто рассуждаю. — Заняв место у ограждения, он опустил шест в воду. — Я же всегда первым во всякие такие, будем говорить, неприятности лезу, мне нужно знать, как именно влазить! А тут… Да, и кстати, а они нас не увидят? Оттуда, со стены?

— Там никого нет, — ответил Разин. — На охранную систему надеются. Но долго здесь торчать все равно нельзя.

— Тихо! — Туран поднял руку.

Он замер, склонив голову набок. Все настороженно прислушались. Звук доносился справа — ровный рокот, сопровождаемый хлопками, будто по воде размеренно била огромная ладонь.

— Это чего ж такое? — Белорус склонил голову, прислушиваясь.

— Что бы там ни было… А вон туда давай! Навались! — скомандовал Разин, указывая на остатки стены, торчащие из болота.

Они уперлись шестами, паром тяжело развернулся и пополз к стене. Она была невысокая, сложена из кирпича и обросла мхом. Когда укрылись за ней, оказалось, что дальше из бурой массы поднимается еще одна стена, пониже. Видимо, остатки одного крупного строения, а может, двух, стоявших по соседству. Спрятать паром за выступом полностью не получилось, но в тумане его силуэт сливался с развалинами, на это и рассчитывал Разин.

— Илай, Музыкант, хватайтесь за стену, — приказал он. — Держитесь, чтобы не снесло. Видите, течение тут в болоте, хоть и несильное…

Туран нагнулся к прицелу, приподняв ствол, недовольно покачал головой.

— Не смогу стрелять.

— Почему? — обернулся Разин.

— Кирпичи мешают. В сторону дальше протолкните, вон, где кирпичи осыпались.

Гул приближался, нарастал… Туман зашевелился, со стены посыпалось крошево, поднявшийся ветер разогнал багровую дымку над болотом. На открытое пространство перед островом выскочил крупный силуэт. Размерами судно было с платформу рыбарей, и казалось, оно летит над водой. Скругленный нос обтянут толстым слоем резины, почти всю палубу занимает приземистая бронированная рубка.

Когда судно прошло мимо развалин, платформа сильно закачалась; волны подняли со дна гниющие ветки, стебли бледной осоки, в воздухе закружилась пыльца, сорванная ветром с метелок тростника. Все прижались к ограждению, лишь Туран медленно вел стволом пулемета, провожая корабль на воздушной подушке, пока тот не скрылся из виду.

Вскоре гул и хлопки стихли, вода успокоилась, и они перевели дух.

— Мясом пахнуло, — заметил Илай.

— Болотным жрачку повезли, — привстав на цыпочки, Белорус выглянул над стеной. — А на чем повезли? Что это, будем говорить, было?

Стирая с лица налипшую пыльцу, он повернулся к Разину.

— Кажись, сзади у него крутилось что–то, или мне показалось? Э, а ты чему радуешься?

Разин глядел вслед судну и скупо улыбался.

— Смотрите на него! Да я впервой вижу улыбку Разина! Альбинос, ты когда–нибудь видел, чтобы он таким был? Нет? Я так и понял. Затопчи меня кабан! Нужно запомнить этот день, Разин же больше никогда не улыбнется!

Альбинос тоже удивился: сколько он уже с Разиным путешествует, тот ни разу не пошутил, не улыбнулся — Альб давно привык, что спутник ведет себя так, будто человеческие чувства, кроме, разве что, жажды мести, ему почти незнакомы. А тут вдруг — улыбка. Из–за нее угрюмое лицо Разина разгладилось, помолодело.

Он сказал:

— Это Губерт, его люди, его техника. Больше некому. Теперь знаю: на острове точно он.

Разин полез в нагрудный карман, вытащил кисет и клочок бумаги, стал сворачивать самокрутку.

— Нет, ты чего улыбаешься? — не унимался Белорус. — Ты лучше скажи, как мы туда влезем? Я хочу наш «Панч» забрать, как его заполучить, а? Что там за лазерновая система? Невидимые стражи, да? Там стена из бетона, там колючка накручена, там невидимые эти, затопчи меня кабан, стражи! А он улыбается. Чего молчишь? Как туда влезть, скажи мне! Почему дружок твой мне не отвечает, а, Туран?

— Ну должен же хоть кто–то помолчать, — возразил Альбинос. — Хотя, Егор, ты бы сейчас и правда объяснил бы, в самом деле…

Тот глубоко затянулся самокруткой и медленно выдохнул клуб дыма. Сизое облачко поднялось над ним и растворилось в болотных испарениях. Сделав несколько затяжек, он сдавил пальцами окурок и щелчком отправил за ограждение, в бурую жижу, взбаламученную пролетевшим скоростным судном. Стоило окурку коснуться поверхности, внизу, под слоем грязи что–то стремительно сместилось, самокрутку втянуло в распахнувшуюся воронку, болото сомкнулось… всплыл и лопнул пузырь…

Белорус шагнул к ограждению, перегнулся — болото у плота взорвалось ворохом брызг, из воды выскочило гибкое тело, словно трясина вдруг отрастила щупальце. Тим отшатнулся. Перед носом его клацнули челюсти, змееподобная тварь, извиваясь, зацепила хвостом палубу, шлепнулась на понтон, извернулась и стекла обратно в топь. Белорус с громким выдохом опустился возле сендера. Икнул и утер проступившую на лбу испарину.

— Это что такое было?

— Минога, — ответил Илай. — Молодая, да. Рыбари ее бьют.

— По–моему, у нее на голове присоска была, — заметил Альбинос. — Разин, ты видел?

— Нет. Забудьте о миноге, сейчас другое важно. Как на базу Губерта попасть, я не знаю. Нужен план…

— Темнеет, — перебил Белорус.

— Разин, — подал голос Туран, — а как по–твоему, эта железная лодка, она ведь скоро обратно пойдет?

— Ну да. Вывалят на площадку болотным мясо, и обратно, чего тянуть?

— И возвращаться будут прежним путем?

— Ну, наверное. А зачем другим?

— Правильно, и причал у них где–то с другой стороны острова устроен, — предположил Альб, — к стене же лодка не может подвалить… Должен быть причал или пандус какой–то наклонный.

— Тогда я придумал, — объявил Туран. — Мы их возьмем! Сейчас, сейчас…

Он прикрыл глаза, чтобы лучше увидеть картину штурма базы доктора Губерта. Сейчас ему было труднее, чем обычно, никогда прежде он не знал о врагах так мало. Что за люди охраняют бетонный остров? Сколько их, как вооружены? Обо всем этом Туран не имел ни малейшего представления, картина будущей схватки складывалась медленно, тяжело. Белорус, выпрямившись, уставился на притихшего напарника. Ему эти прозрения Турана перед боем были знакомы, он воспринимал их как должное. Свойство такое у человека — кто стишки сочиняет, а кто заранее видит схватку, что ж тут удивляться…

— Э, Туран, ты бы нам… — начал Разин.

Белорус вскинул руку:

— Да помолчи ты! Что ты за болтун такой, здоровяк?

— Это кто болтун… — Егор резко повернул голову.

— Сейчас — ты! — отрезал Тим, ухмыляясь. — Тур все сообразит и нам выложит, у него это, будем говорить, природный талант. Так что не мешай, а то прям язык без костей — так и мелет, и мелет!

Отомстив таким образом, Белорус подмигнул Альбиносу и повернулся к Турану, который открыл глаза и спросил:

— Разин, как устроена железная лодка, ты знаешь? Что за двигатель? Почему в болоте не вязнет?

— У нее винт большой сзади, вроде пропеллера, как у авиетки. В днище нагнетатели — трение уменьшают и наполняют резиновый фартук. Лодка как бы летит над болотом. Называется: катер на воздушной подушке.

— Наполняют воздухом?

— Да, нагнетают под днище.

— Значит, если повредить фартук…

— Судно ляжет в дрейф, — заключил Разин.

— Куда ляжет? — Белорус переводил взгляд с одного на другого.

— В дрейф, — повторил Альбинос. — Не сможет быстро плыть. А что, это идея!

* * *

План Турана строился на том, что катер возит болотным мутантам кормежку всегда по одному и тому же маршруту. Логика в этом была: для такого скоростного судна опасно напороться на бетонный огрызок или арматурину, торчащую из трясины, значит, тот, кто управлял катером, присмотрел безопасный путь от пристани, расположенной где–то по другую сторону бетонного острова Губерта, до площадки с костями. Присмотрел и все время им пользуется. На этом пути и нужно подготовить ловушку.

Паром вывели из укрытия между кирпичными стенами, пересекли расползшийся пенный след, оставленный катером — желто–бурую полосу пузырящейся жижи. По сторонам от нее плавали ветки, гниющий тростник и прочий мусор, поднятый со Дна. Осталось решить самую сложную задачу — установить какое–то препятствие на пути катера, чтобы тот, напоровшись на него, потерял ход.

Разин с Тураном, не сговариваясь, полезли под платформу.

— Э, вы куда? Там же эти, как их… — Белорус повернулся к Илаю с Альбиносом.

— Миноги, — подсказал старик.

— Да, они самые, затопчи тебя кабан, дед!

— Там их нет, — возразил Альбинос. — Пока нет.

— Как это? — Белорус осторожно приблизился к ограждению, за которым исчезли Туран и Разин.

Присев, они разглядывали, как и чем закреплены понтоны под палубой.

— Сам догадайся, — бросил Илай.

Альбинос на всякий случай встал за пулемет. Мутант перешел на корму и уставился в сторону, куда умчался катер, а Белорус остался не у дел.

— Трос принеси, — Разин выглянул над ограждением. — Музыкант, дай ему трос.

— Вдвоем справитесь? — нагибаясь к багажнику, спросил Альбинос.

— Да. Пока наблюдайте.

Вскоре паром сильно накренился вправо, и под палубой заскрежетало. Разин с Тураном, обменявшись несколькими фразами, выбрались наверх, когда платформа выровнялась.

— Готово? — Альбинос вылез из сендера, подойдя к ограждению, остановился рядом с Белорусом.

— Почти, — сказал Разин.

Теперь паром держался лишь на трех понтонах: один развернули поперек под палубой, чтобы она не кренилась, а другой притопили, открыв лючки в нижней части ржавого железного цилиндра. Для этого Турану пришлось искупаться — теперь, мокрый с ног до головы, он выбирал из воды трос, который закрепил где–то под днищем понтона.

— Илай, дай копье, — попросил Разин, шагнув на корму.

Старик молча отдал остро заточенный железный прут, и Егор поспешил обратно. Он свесился за ограждение и всадил со всего маху копье в боковину притопленного понтона. Нажал ногой, перенося вес тела на арматуру — прут стоял мертво.

— Вот теперь готово, — Разин выпрямился.

Пока окончательно не стемнело, отошли к бетонному огрызку, маячившему неподалеку. Из плиты торчала арматура, трос намотали на нее и хорошенько закрепили. Теперь все было готово к встрече катера, оставалось укрыться и ждать.

— Солнце в глаза рулевому будет, — бросил Белорус. — Хорошо придумано.

Альбинос, поразмыслив, возразил:

— Как сказать, а если он затемно возвращаться станет?

— Дык, ваще ничего не увидит, — усмехнулся Тим.

— Увидит, — возразил Разин. — Он тогда с прожектором пойдет. Лучше, чтоб сейчас возвращался, на закате.

— Э! — вскинулся Белорус. — А чего вы этих миног не опасались? Я так и не понял…

— Возвращается! — объявил Альбинос.

Все повернулись на восток, и Разин скомандовал:

— Уходим, в укрытие! Туран, за пулемет.

Остальные, схватив шесты, повели паром к знакомым развалинам.

Катер был еще далеко, рокот пропеллера едва долетал до парома, но, как только он зашел в укрытие, звук стал резко нарастать. Раздались хлопки.

Когда катер вылетел из марева, поднятая в предыдущий раз муть еще толком не опустилась на дно.

Из укрытия хорошо было видно копье Илая, торчащее посередине широкой желтой полосы, но рулевой его не замечал. Если катер все же пройдет мимо, в запасе оставался трос, который они натянули между понтоном и бетонным выступом.

Катер несся, не снижая скорости. Туран приник к пулемету, глядя поверх стены, остальные замерли на корме, приготовили шесты. Туран подумал, что катер проскочил мимо, но тут раздался скрежет. Белые струи воздуха вырвались из пропоротого копьем резинового фартука. Катер подпрыгнул, перемахнув понтон, клюнул носом в воду.

Разин прошипел:

— Навались!

Быстро орудуя шестами, они вывели плот из укрытия. Катер с выключенным двигателем дрейфовал по направлению к парому левым бортом. С другой стороны с лязгом откинулся люк, раздались голоса.

— Скорей, давай! — прошептал Белорус.

Когда паром ткнулся в борт катера, Тим первым перемахнул ограждение, взобрался на крышу рубки. За ним поспешил Разин. Альбинос с Илаем оттолкнули платформу и повели в обход, как и было задумано, чтобы в случае чего Туран мог прикрыть абордажную команду огнем.

С катера донесся шум возни, возгласы, звуки ударов. Потом приглушенно щелкнул выстрел в рубке, и все стихло. Альбинос с Илаем опять причалили к катеру, но уже с другой стороны, прямо напротив люка. Из него выглянул Разин.

— Один готов. — Он убрал автомат за спину, развернулся в проеме. — Тим, второго сюда давай.

Вдвоем они вытащили наружу коренастого мужика в резиновом костюме с противогазной маской на лице.

— Тебя сразу в болото макнуть или отойдем к развалинам? — вежливо спросил Разин.

— Да пошел ты! — прогнусавил мужик из–под маски.

— Ну, хорошо… Там миноги. На фарватере их точно нет, долго не подойдут, а вот у развалин…

Мужик задергался, но Белорус с Разиным держали его крепко.

— Кто ты такой? — в голосе Егора звучал металл. Он почти без замаха ударил мужчину в живот, и тот согнулся пополам.

— Говори! — Разин схватил его за нижнюю часть маски и приложил затылком о бронированную стенку рубки. — Ну!

Когда отпустил, пленник сразу обмяк. Белорус подхватил его под мышки, поставил на ноги.

— Ладно. — Разин, пройдясь вдоль борта, взялся за край расстеленного между рубкой и пропеллером брезента. Тот был залит кровью и усыпан мелкими косточками с мясными обрезками — остатками жратвы для болотных мутантов. — Мы даже отходить не станем далеко, проще поступим.

Он стащил брезент, потряс над водой. Пленник снова задергался, замычал, выпучив глаза за стеклами противогаза.

— Скажу, — прогнусавил он. — Монах я!

— Опять монах! — изумился Белорус. — Ну ты посмотри, куда ни сунься, везде монахи, укуси их минога!

— Раздень его, — приказал Разин.

Комбинезон на монахе был не чета той одежде, которую носили рыбари, не грубая мешковина, пропитанная чензиром, а плотная легкая резина. Альбинос вспомнил, что похожее снаряжение было у Разина в Арзамасе, они надевали его, когда отправились в Отстойник — страшную, отравленную химикалиями область недалеко от города. В Отстойнике жили такие твари, которым здешние болотные обитатели и в подметки не годятся.

Белорус принялся бесцеремонно вытряхивать пленника из комбинезона, тот вдруг вскинул руки, схватил рыжего за рубаху и спиной провалился в рубку. Разин выругался, нырнул следом, стягивая со спины автомат.

Белорус что–то хрипел, монах выкрикивал проклятия, потом Разин загородил возившихся на полу от взгляда. Склонившись, занес автомат и врезал прикладом, скорее всего, метя пленному по голове.

— Ну и что дальше? — спросил Туран, когда Разин вылез из рубки.

Белорус сидел на полу и хрипел, держась за шею. Похоже, монах успел его слегка придушить. Альбинос добавил:

— Ты его хоть не прикончил?

— Мы с рыжим и эти одного роста. — Разин указал автоматом в рубку, где на полу по сторонам от Белоруса лежали два тела. — Наденем их снаряжение, а вы трое спрячетесь. Причалим с обратной стороны к острову и просто войдем на базу Губерта. Дальше пока не знаю, потому что не представляю, как она устроена.

— Хороший план, — просипел Белорус. — Прямо, укуси меня минога, замечательный план. Но я бы…

Он закашлялся.

— Что? — обернулся Разин.

— Допросил этого, — Белорус пихнул локтем оглушенного монаха.

— Нет времени. Мы долго здесь торчим, шум двигателя могли на базе услышать, к тому же катер может ходить по определенному расписанию… Теперь на минуты счет идет. Короче, переодеваемся.

Разин вернулся в рубку и принялся стягивать комбинезон с убитого в схватке монаха.

— Илай, — позвал он, — свяжи второго. Только получше свяжи, чтоб не сбежал. И кляп не забудь.

— А нам что делать? — спросил Альбинос. Он не хотел бросать паром и сендер, которые могли еще пригодиться.

— Отведите платформу в развалины, закрепите. Туран, пулемет сними.

— Сделаю.

Спутники разделились. Вскоре Альбинос с Тураном услышали рокот пропеллера — катер нехотя разворачивался. Почти не слушаясь рулей, машина с натугой подошла к стене, за которой канатами закрепили паром. Альб достал из кармана губную гармошку, пару мгновений смотрел на нее, крутя в руке, нагнулся и затолкал между пружин под сиденьем. Вернется, тогда сыграет новый блюз.

Тело убитого монаха сбросили в трясину. Второй так и не пришел в сознание; Илай связал его, заткнув рот кляпом, уложил в задней части рубки. Разина с Белорусом, надевших комбинезоны и маски, было не узнать.

Туран затащил пулемет в рубку, опустился под стеной рядом с Альбиносом, который вместе с Тимом по поручению Егора раскладывал на полу оружие и пересчитывал патроны. Два автомата, три полных магазина к ним… Два разинских обреза и четыре патрона. Пистолет, отобранный у монахов, и сигнальная ракетница с тремя зарядами. Еще был пулемет с сендера, но в ленте осталось всего полтора десятка патронов.

— Это на пару мгновений боя всего — так, для разогрева, — посетовал Белорус.

— Приготовились, — промычал из–под маски Разин.

Все разобрали оружие. Разин сидел в кресле рулевого, медленно переводя ручку мощности двигателя в вертикальное положение. Рокот пропеллеров постепенно переходил в рев — катер приближался к скрытой в туманных топях киевского левобережья базе доктора Губерта.

Глава 10. БЕТОННЫЙ ОСТРОВ

Вскоре рокот пропеллера за обшивкой начал стихать. Разин тянул ручку мощности на себя, плавно поворачивая штурвал. Белорус плюхнулся в соседнее кресло; Альбинос и Туран, подняв обрезы, сидели по сторонам от люка, а Илай — прямо на связанном монахе у задней стенки рубки. Монах, похоже, пришел в себя. Он попытался пошевелиться и что–то сказать. Но допрашивать его не было времени, да и шум двигателя мешал.

Уже порядком стемнело, и Разин щелкнул тумблером на панели, включив фару. Альбинос привстал, глянул в боковой иллюминатор. Бурая жижа тяжело покачивалась, облизывая бетонные блоки в основании стены. Где–то вверху вспыхнул свет, и Альб присел.

— Что там? — стараясь перекричать шум двигателя, спросил Туран.

— Пока ничего! — отозвался Белорус, обернувшись. — Вдоль ограды плывем. Разин, может, прямо здесь попытаться? Стена не такая высокая.

— К причалу, — твердо сказал Разин. — Помолчи.

— Монах очнулся, — напомнил Илай, потирая грудь.

— Не сейчас, — бросил Разин.

Альбинос подсел к старику.

— Болит рана?

Илай лишь дернул уголком рта и отвернулся.

— Держи, — Альб вложил в ладонь мутанта пистолет. — Тут семь зарядов, наводи на цель и нажимай курок.

Старик вяло кивнул.

— Держись за нами, когда все начнется.

Он вернулся к люку, переглянувшись с Тураном. Свет прожекторов со стены скользнул по катеру, и Разин помахал рукой невидимому наблюдателю. Потом, выставив обороты движка на минимум, показал Тиму, чтобы выбирался из рубки.

Белорус прошел к сидящим возле выхода, провернул рукоять и пнул ногой крышку. Ветер и шум двигателя ворвались в кабину. Вокруг плескалась черная жижа с разводами пены, в свете прожекторов кружилась морось. Белорус, ухватившись за края люка, рывком выбрался на палубу.

Туран осторожно выглянул в проем, держа обрез наготове. Катер подходил к причалу. Широкая бетонная плита, в длину шагов пятьдесят, выступала из воды на высоту локтя. Под стеной виднелся пологий пандус — видно, катер иногда прямо на нее въезжает, если груз крупный надо забрать или снять. Что за стеной, было не разобрать, слишком темно.

Когда Разин провел катер немного вперед, фара на крыше рубки осветила причал. В стене справа были высокие ворота, напротив которых на волнах покачивался большой корабль. Те же плавные обводы, высокий резиновый фартук, рубка вдвое больше, чем у катера, а на корме два кожуха–диска, между ними и рубкой широкая палуба. Туран опять переглянулся с Альбиносом. На такой посудине запросто можно не только «Панч» перевезти — четыре грузовика легко уместятся.

Катер прижался к площадке бортом, Белорус спрыгнул на причал и быстро намотал швартовый конец на кнехт. Выпрямился, потирая поясницу, помахал наблюдателям на стене, включившим прожектора. Свет внезапно погас, и Разин тоже выключил фару. Под стеной вдоль причала мигнули и пропали красные нити.

Белорус, поставив ногу на пробитый резиновый фартук, заглянул в рубку.

— Все, отключили лазерновую систему.

Туран протянул ему автомат. Разин заглушил двигатель, но пульт управления не обесточил — шкалы приборов бледно светились в темноте. Поднявшись из кресла, Егор оглядел спутников.

— Дед, ты как? — Он повернулся к Илаю.

Старик держался за грудь и тяжело дышал.

— Может, его здесь оставим? — предложил Альбинос, но Разин покачал головой и, повесив на шею автомат, шагнул к проему.

— Ладно, ждите сигнала.

Он полез в люк.

— Чего фару погасили? — донеслось с пандуса. — Правила забыли?

Голос был грубый и недовольный.

— Так это… — откликнулся Белорус. — Повреждения у нас!

— Серьезные, — добавил Разин.

Их голоса из–под масок звучали приглушенно и гнусаво. В ответ сверху донеслось:

— Сейчас спущусь.

Вскоре по мокрой плите зашлепали шаги.

— А с силовой установкой все в порядке? — обеспокоенно спросил охранник, подходя к катеру.

— Все, все, — успокоил Белорус. — Глянь лучше, чего мы привезли.

Последняя фраза была условным сигналом, и Разин с Тимом расступились. Охранник был, как и они, в комбинезоне и с маской на лице. Он привычно ступил на фартук, пробормотал: «Где это вы так напоролись?», увидав изодранную в лохмотья резину на носу катера, и протиснулся в люк.

Альбинос с Тураном заранее распределили роли. Первый обхватил голову охранника, второй ударил в живот, добавил по затылку кулаком… Они быстро втянули обмякшее тело в рубку.

— Переодевайся, — шепнул Альбинос и принялся стягивать костюм с оглушенного. — Он с тебя размером будет. Илай, веревку!

Втроем они быстро раздели охранника, связали и уложили рядом с монахом, который дергался и мычал у задней стенки.

В рубку вернулся Разин, отстранил Альбиноса и склонился над пленником, стянув маску на лоб.

— Жить хочешь, кивни.

Тот кивнул.

— Закричишь, получишь пулю в башку.

Разин приставил к его виску автомат, развернув лицом к стенке. Илай вытащил кляп.

— Сколько человек на острове?

Монах замешкался.

— Быстро отвечай! — Разин вдавил ствол.

— Три десятка где–то.

— Сколько ваших и сколько людей у Губерта?

— Наших… ну, половина, наверное.

— Губерт на острове?

— Да.

— Сколько в охранении стоит, как наблюдают?

— На двери один, другой на вахте у дока…

Охранник замолчал. Илай хотел ему наподдать в бок, но Разин жестом остановил старика, взял монаха за подбородок и развернул к себе лицом.

Было во взгляде Егора нечто такое, что пленный быстро заговорил:

— Остальные спят, а на вахте который, в экраны смотрит… он в комнате сидит.

— Теперь глуши, — бросил Разин старику.

Илай врезал кулаком монаху по челюсти и принялся засовывать ему в рот кляп.

— У них тут видеонаблюдение, — подвел итог Разин.

— Что это? — спросил Туран, и тут в рубку заглянул Белорус.

— Скоро вы там?

— Уже идем, — ответил Разин и натянул маску. — Будем надеяться, что инфравизоров у Губерта по периметру нет.

— Давай, мы пленными прикинемся, а вы нас конвоируете, — подал идею Альбинос.

— Я первым пойду, — сразу предложил Илай.

Разин, недолго поразмыслив, согласился, Туран тоже кивнул. Старик ночью хорошо видел — глаза у него особые.

Когда вылезали из катера, Туран шепотом спросил у Альбиноса, знает ли тот, что такое видео и визоры какие–то, но Альб лишь пожал плечами.

— Руки за спину! — скомандовал Разин, пихнув Илая стволом в спину. — Глаза в пол!

Белорус задраил люк, и компания зашагала к пандусу. Илай уверенно выбирал дорогу, Альбинос держался у него за спиной. Разин и Туран, тащивший на плече пулемет, шагали по сторонам от «пленников», замыкал Белорус.

Поднявшись на пандус, Илай подвел их к бронированной двери, утопленной в стену. Разин грубо толкнул Альбиноса, при этом лихорадочно соображая, что делать дальше. Ни кнопок, ни каких–то переговорных устройств на стене и двери он не заметил.

— Кто это с вами? — искаженный динамиком голос раздался откуда–то сверху из притолоки.

Егор поднял голову.

— Пленные, на остров хотели проникнуть.

— Они катер нам повредили, мутанты позорные! — Белорус замахнулся на Альбиноса прикладом, но Разин, сделав шаг, оттер его плечом.

— У нас сведения важные, — добавил Егор.

— Заходите.

Дверь с жужжанием ушла в сторону.

— Только главного сейчас не велено беспокоить, — долетело вслед, когда вся компания прошла в коридор, освещенный тусклыми лампами.

Когда дверь с жужжанием встала на место, Туран протиснулся вперед. В стене был проем, за ним — пустая комната, где стоял стул, стол и мерцал экран в пластиковом ящике, как на локации в «Панче».

Туран обернулся, и Разин кивнул ему на стул, а потом приказал Белорусу конвоировать пленных и зашагал дальше по коридору в поисках комнаты вахтенного. Тим, Илай и Альбинос направились следом.

Вскоре он остановился рядом с дверью наподобие той, через которую попали на базу.

— Вы чего сюда? — заговорил динамик под потолком.

— Да вот, решили этим путем из–за пленных, — ответил Разин наугад. — Быстрее так.

— Почему быстрее? — удивился голос. — А–а, хотите на подъемнике? Ну ладно, открываю.

Когда дверь исчезла в нише, Разин нырнул в проем, и за ним последовали остальные. Вахтенный сидел за широким пультом, над которым мерцали экраны. Он успел повернуться в кресле, но не успел открыть рог — получил прикладом в голову и обмяк.

— Вяжите. — Сбросив тело на пол, Разин сел в кресло. — Туран…

Тот показался в проеме.

— Что в коридоре?

— Чисто.

— Хорошо. Вот это, — Егор указал на экраны, — и есть видеонаблюдение.

Он занес руку над пультом, пошевелил пальцами и надавил одну из клавиш. Дверь встала на место.

Альбинос, расстегнув ремень на куртке, вместе с Илаем связал вахтенного, после чего все обступили пульт и уставились на экраны. На некоторых картинка менялась, когда Разин щелкал кнопками, там появлялись пустые коридоры и темные комнаты. Наконец один экран показал просторный зал.

— Это док, — сказал Альбинос. — Он прямо за той, второй дверью…

— «Панч»! — воскликнул Белорус. — Затопчи меня кабан, наш «Панч»! Тур, ты видишь?!

Грузовик стоял недалеко от воды. Половину дока занимал бассейн, чтобы корабль на воздушной подушке мог зайти внутрь, другую — площадка, уставленная штабелями ящиков, бочками с горючим и каким–то оборудованием.

— Во! — Белорус ткнул пальцем в экран. — Там у них локации заготовлены. Смотри, Разин, сколько тарелок, то есть антенн.

— А вот подъемник, — Альбинос показал левее. — В конце коридора, который к этому доку ведет.

Разин сдвинул маску на лоб и нахмурился, откинувшись в кресле.

— Чего? — тут же насторожился Белорус. — Что не так?

— Не везде камеры… не все помещения показывает, — пояснил Разин.

— Почему? — спросил Туран.

— Губерт не хочет, чтобы монахи видели, чем он занимается. Возможно, он и сам следит за монахами, где–то там, дальше, должна быть еще одна такая комната наблюдения.

— Из которой видны остальные, да? — Белорус выпрямился, перехватив автомат.

— Из которой сейчас на нас смотрят, — сказал Альбинос.

— Да, вполне вероятно. — Разин, встав из кресла, повернулся к двери, ведущей в док.

Белорус решительно шагнул туда.

— Пойдем и отыщем эту комнату!

Взвыла сирена, дверь поехала в сторону, а свет мигнул и погас.

— Все на пол! — крикнул Разин, вскидывая автомат.

Илай прыгнул к Белорусу, оттолкнул его. Загремели выстрелы.

Старик пошатнулся, но устоял, поднимая пистолет. В комнату ударили трассирующие пули, рикошетя от стен, разбивая экраны, они жужжащими светлячками влетали через проем. Илай дернулся, его развернуло, выстрелить он не успел — упал на Белоруса, растянувшегося на полу. Разин открыл огонь, его автомат выплюнул две короткие очереди.

— Музыкант, посвети! — Егор кинулся в открытую дверь.

Альбинос, шагнув за ним, выстрелил из ракетницы сигнальный патрон.

Шипящий красный шар ушел по дуге в сторону «Панча», осветив площадку, ящики, оборудование и две фигуры. Один охранник стоял почти напротив двери и возился с оружием, меняя магазин. Другой — возле ящиков.

Разин на ходу срезал его длинной очередью, и когда первый вскинул оружие, он был уже рядом. Ударил магазином автомата охранника в лицо, сделал подсечку и встал коленом на грудь упавшего, водя стволом из стороны в сторону.

— Чисто! — крикнул Егор сквозь вой сирены.

Пробежавший Туран свернул в арку, за которой начинался широкий коридор. Разин опустил автомат, схватил оглушенного охранника за плечо и рванул за собой, поднимаясь на ноги.

Сигнальный патрон, упавший где–то за ящиками, догорел. Смолкла сирена, под потолком вспыхнуло аварийное освещение, и док залило неприятным красным свечением.

— Туран, назад! — Разин спрятался за охранником, положив ему на плечо автомат, прикрылся, как щитом. — Назад!

В конце коридора загрохотали выстрелы, и тут же напарник снова появился в доке.

— Подбери оружие и в комнату! — приказал Разин, пятясь.

Когда они вернулись в комнату, Туран сказал:

— В коридоре еще двое.

Выглянувший в док Альбинос едва успел отпрянуть, когда дверь с жужжанием перекрыла проем — кто–то поспешил заблокировать их в комнате.

— Старик… — растерянно бормотал Белорус. — Папаша, эй! Затопчи тебя кабан…

Он сидел под стеной у двери, без маски, с растрепанной шевелюрой, обхватив умирающего мутанта за плечи. Руки Белоруса были в крови. Илай хрипел и вздрагивал при каждом вдохе.

— Ну же, эй! Скажи что–нибудь… Эх! — Тим поднял глаза на остальных и покачал головой.

— Туран, дверь! — крикнул Альбинос и склонился над Илаем. — Умер? Да.

Высвободив из пальцев старика пистолет, он шагнул к двери в коридор, через который они попали в комнату.

Белорус бережно уложил Илая на пол, снял с него очки. Стеклянные зеленые глаза старика смотрели в пустоту.

Разин, закончив связывать очередного пленника, кивнул Турану и занял место под дверью, рядом с Альбиносом. Засучил рукав, нащупал присосавшийся к предплечью сингулятор и прикрыл глаза.

Туран отвернулся, подняв автомат. Белорус растерянно топтался у пульта — он все никак не мог смириться с мыслью, что старый мутант умер, спасая ему, Тиму, жизнь.

* * *

— Сколько их осталось? — спросил Туран, не оборачиваясь, и Альбинос шагнул к пульту, где еще горели два уцелевших экрана.

— Если верить монаху в катере, то… — Он задумался. — Еще человек двадцать пять.

— Нас заперли, — сказал Туран. — Что делать?

— План нужен, вот что.

Белорус накрыл тело Илая курткой охранника, которую спорол с того ножом, чтобы не развязывать руки, и сидел рядом молча.

— Тут на картинке пять человек, — сказал Альбинос. — В подъемнике едут.

Туран искоса глянул на экран. Вдруг изображение дернулось и погасло, и комната погрузилась в темноту.

— Они сейчас на штурм пойдут, — понял он.

Тим, щелкнув бензиновой зажигалкой, поставил ее на пол. В другой руке он держал очки Илая.

— Туран, — заговорил Белорус. Его голос изменился, стал похож на разинский — жесткий, без тени веселости. — На «Панче» кассета с ракетами в установку заряжена. А подъемник — в конце коридора, ведущего в док. Нам только туда попасть…

Альбинос повернулся к Разину, который внимательно слушал спутников.

— Ты справишься? — спросил Альб.

— Хотите расстрелять подъемник? — Разин тяжело поднялся. — Отойдите ко мне ближе. А лучше, к стенам прижмитесь.

Вытянув руку с сингулятором, он шагнул на середину комнаты. Пламя зажигалки на полу затрепетало, хотя никто не ощутил движения воздуха. Из–под запястья Разина сорвалось черное пятно, пронеслось сквозь неверный свет, озарявший комнату, и впилось в бронированную дверь. В стальном листе возникла дыра. Металл не расплавился, не прогнулся и не лопнул, он просто исчез, его будто поглотила изнанка пространства.

Разин опустил руку, тяжело дыша. Альбинос выстрелил из ракетницы сквозь дыру, и пригнувшийся Туран тут же бросился следом. За ним побежал Белорус. Альбинос шагнул к Разину, по лицу которого струился пот.

— Я помогу. Обопрись на меня. Они сейчас и без нас справятся.

— В коридоре еще два охранника, — напомнил Разин. — Лучше в док беги, а я здесь прикрою.

Он засопел, поднимая автомат дрожащей рукой. Общение с Голосом, которым разговаривал сингулятор и который Разин слышал в своей голове, давалось ему нелегко. Доминантское оружие забирало у него часть жизненных сил каждый раз, когда Егор задействовал его.

Альбинос, молча пробравшись в дыру, побежал к арке. Белорус уже забрался на крышу «Панча» и расчехлял установку, Туран возился под днищем, отпирая хитрый засов на люке.

Вытащив из кармана последний сигнальный патрон, Альбинос перезарядил ракетницу. Достал пистолет, который забрал у Илая, и остановился под аркой.

За спиной рыкнул двигателем «Панч» — он разворачивался на площадке, чтобы встать напротив арки. Белорус наконец разобрался с ракетной установкой, сполз с кабины на подножку и распахнул дверцу, чтобы залезть внутрь.

В коридоре загрохотали выстрелы. Пуля вжикнула о стену рядом с Альбиносом, и он трижды выстрелил из пистолета в ответ. Поднял ракетницу. Ударник со звоном пробил широкий капсюль сигнального патрона, толстый ствол выплюнул ком огня. Сыпля искрами, оставляя позади дымный шлейф, он пролетел через коридор, ударился о решетчатые створки подъемника в его конце и упал на пол. Створки разъехались, в коридор повалили охранники, стреляя на ходу.

— Ложись! — долетел голос Турана сзади.

Пули ударили Альбиноса в грудь — мигнула зеленым светом силовая броня, из легких вышибло воздух. Он повалился на пол, когда под потолком, пронзительно шипя, пронеслась ракета.

Громыхнуло, пол дрогнул. Альб, морщась от боли в груди, перевернулся на живот и закрыл голову руками. Сверху посыпалось крошево, нос забило цементной пылью. Сквозь гул в ушах донеслись крики.

— Вставай!

Крепкая рука схватила его за плечо, оторвала от пола. Тряхнув головой, Альб встал на четвереньки. Над ним стоял Туран.

Мимо с автоматом наперевес пробежал Белорус. В доке раздалась очередь — к «Панчу», стоявшему посередине площадки, от комнаты вахтенного пятился Разин. Автомат гулял из стороны в сторону, выплевывая короткие очереди в направлении дверного проема, откуда пытались выбраться охранники.

— Скорей, Музыкант! — Туран потянул его за собой к подъемнику.

— Разин! — прохрипел Альбинос.

Дым от взрыва заволакивал коридор, стало трудно дышать.

— Он справится, за мной давай!

Туран потащил Альбиноса по коридору, тот кашлял и сплевывал пыль.

— Что там, Тим?

Они остановились напротив выбитых взрывом решетчатых створок.

— Подъемник в шахту провалился.

Белорус снял с плеча автомат, зацепил магазином трос с разлохмаченной оплеткой и ухватился за него.

— За мной спускайтесь, — бросил он и съехал по тросу.

Подбежал Разин, плечи и грудь его вздымались, из–под маски доносилось сопение. Только сейчас Альбинос почувствовал вонь, шедшую из шахты — возможно, внизу был канализационный коллектор или еще что–то…

— Дай автомат, я прикрою, — сказал он, протягивая Егору пистолет и обрез. — Уходите, догоню.

Разин молча отдал оружие с подсумком и шагнул к шахте.

Туран повис на тросе, глядя на Альбиноса.

— Я догоню, — повторил тот.

Повернувшись к арке, он вынул из подсумка единственный магазин и сунул в карман. Возле «Панча» мелькнул силуэт охранника, и Альбинос открыл огонь.

Глаза слезились от дыма, едкая вонь из шахты разъедала легкие, наполняла рот горечью. Он шагнул спиной к проему, дал длинную очередь по фигурам под аркой и повернулся.

Схватиться за трос Альбинос не успел. Донесся грохот штуцера, в спину будто молотом долбанули, он взмахнул руками — и упал в шахту.

* * *

Туран с Разиным и Белорусом стояли в узком коротком коридоре, залитом неприятным красным светом аварийных ламп.

— Музыкант! — крикнул Разин. Держась за решетчатую створку, он смотрел в шахту.

— Думаешь, выжил? — спросил Туран у него из–за спины.

— Не знаю! — отрезал Разин и подался назад, натягивая маску. — На нем силовая броня.

— Какая броня?

Разин не ответил, и Туран покосился на Белоруса, который молча изучал ведущую вниз лестницу.

— Я всплеск слышал, — произнес Разин. — Вонь из шахты поднимается, значит, там коллектор какой–то или канализация.

Сжимая в левой руке пистолет, он вытащил из–за пояса обрез, бросил: «Идем!» — и решительно пошел к лестнице. Белорус, заслышав его шаги, начал спускаться, тихо ступая по железным ступеням. Туран бросил взгляд в шахту и поспешил за Разиным.

Он не знал, как бы поступил, свались Белорус вместо Музыканта. Наверное, как и Разин, пошел с остальными, если бы был уверен, что напарник выжил… Музыкант только с виду хлипкий, с тонкими чертами и длинными изящными пальцами, а на самом деле — Туран уже не раз убедился — спутник Разина умеет многое. Например, управлять машиной лучше остальных — таких водителей поискать. Он явно очень наблюдательный, а еще речь у него немного странная, будто учился где–то, то есть знающий человек, образованный, как наставник из Канториума в Ордене…

Они спустились в просторную галерею. Над головой тянулись бетонные перекрытия, лежащие на толстых колоннах. Разин, подняв руку с обрезом, остановился. Белорус крался дальше, водя автоматом из стороны в сторону. Туран на всякий случай обернулся, окинул взглядом лестницу и прошептал:

— Сзади чисто.

Он стянул маску на лоб. На галерее дышалось полегче, вонь из шахты ослабла. Разин тоже снял маску, прислушался и уставился вверх, медленно поворачивая голову. Спереди долетали тихие шаги Белоруса, над головой мерно гудели лампы.

Туран задумался: что же представляет собой база Губерта? Электрическое питание здесь, техника необычная — катера на воздушной подушке, охрана хорошо вооружена и наблюдает через экраны друг за другом… Откуда это все — осталось со времен Погибели? Но каким целям база служила в те времена? Ведь, судя по развалинам, тогда на левом берегу реки были обычные городские дома и улицы, никакого болота. Или до Погибели база являлась каким–то мирным городским объектом? Он припомнил, что когда–то, еще живя на ферме, от механика Назара слышал, что давным–давно существовала такая штука — метро. Рельсы, проложенные и по земле и в подземных тоннелях, по ним ездили поезда… так, может, это место было одной из станций метро?

Ушедший вперед Белорус вернулся и тихо сказал:

— В конце галереи тоже лестницы. Вниз и вверх.

— Нам вниз, — уверенно ответил Разин и показал пистолетом на потолок. — Туран, видишь, в углу продолговатое устройство, огонек в корпусе мигает?

— Вижу.

— Давай за мной.

Разин подошел к стене, широко расставив ноги, пригнул голову.

— Лезь на плечи, звездани прикладом по этой штуке.

Туран так и сделал. Когда он спрыгнул, Белорус спросил:

— Это через них за нами наблюдают?

— Да. — Разин уже осторожно шел дальше по галерее. — Если увидите где–то такие штуки, разбивайте их. Либо стреляйте, если нет возможности добраться.

На лестницу Белорус шагнул первым, за ним последовал Разин, Туран замыкал.

Вскоре они оказались в другой галерее. Здесь не было колонн, подпирающих потолок, вместо них по сторонам от широкого прохода через весь этаж тянулись ниши, разделенные глухими стенами. Белорус сделал несколько шагов вперед по проходу и остановился, держа оружие наготове.

Разин кивком указал Турану, чтобы оставался у лестницы, а сам медленно двинулся к Тиму, шепнув: «Двигай дальше».

Белорус сделал еще несколько шагов вперед и снова остановился, поднял руку, когда услышал голоса.

— …По инструкции положено ждать, вот и ждите, — с раздражением долетело из противоположной части этажа. Голос был хриплый и низкий.

Туран быстро шагнул в проход и скользнул влево, в ближайшую нишу. Под стеной стояли металлические ящики, на полу лежали бухты проводов. Разин, схватив Тима за плечо, нырнул в правую нишу, через одну от Турана. Выглянул, убедился, что тот убрался с лестницы, и снова втянулся обратно.

— Уже поздно, сколько можно здесь сидеть? — донесся другой голос. Говорившему явно не терпелось убраться поскорее с этажа. — Там, наверху, все уже закончилось, — продолжал он. — И сирена больше не гудит.

— Ну, может, и закончилось, — согласился хриплый. — Но по инструкции положено…

— Да и что могло произойти? — взвился собеседник. — Опять из болота тварь какая–то влезла? Монахи прозевали, только и всего. Подумаешь, тревога! Говорю же, Мартин, все кончилось, давайте вернемся! Берите тележку, и уйдем отсюда.

— Ну ладно, ладно, — согласился Мартин.

Раздался скрип, визг плохо смазанного подшипника. В проходе задребезжало железо, Туран присел, прижался к стене.

— Вот, слышите, — начал другой, — ничего нет, и стрельба прекратилась, там уже разобрались. Ну что такого, мутант пролез на базу. Уже сколько раз бывало. Нужно будет сказать Ромулюсу, чтоб их кормили почаще. Можно не только отходы рыбной фермы им отправлять, можно еще сырую биомассу, эти все сожрут. Или просто перебить их, это ведь несложно…

Мартин не отвечал — должно быть, ему тяжело было катить тележку. Визг подшипника и дребезжание стали громче.

— Я давно говорил, проще извести их всех. Подумаешь, наружный пояс охраны… Какая охрана, если их молодняк то и дело пытается проникнуть на базу!

Туран осторожно выглянул из ниши. По проходу шли двое: крепкий мужик в комбинезоне, с кобурой на ремне, толкал тележку, где лежал металлический ящик, рядом шел пожилой, тоже в комбезе, но без кобуры.

Разин шагнул из ниши, когда они прошли мимо, и двинул пистолетной рукояткой в затылок того, что помоложе. Второго схватил за шиворот и толкнул к стене, Белорус навел на него автомат.

— Пикнешь — убью! — прошипел он.

Туран вышел из укрытия.

— Проверь лестницу, — приказал Разин, стоя над растянувшимся на полу телом. — Белорус, вяжи этого.

Туран, пройдя к лестнице, прислушался. Где–то далеко раздавались голоса, но слов было не разобрать.

— Чисто, — сообщил он, возвращаясь.

Он обернулся. Белорус связывал ремнем оглушенного Мартина, Разин навис над съехавшим по стене стариком.

— Где Губерт? — он говорил тихо, едва слышно. — Здесь? Или ниже?

— Н–не… н–не… — губы старика дрожали, он едва лепетал, — не у–убивайте… я кладовщик, я ничего не…

Разин упер пистолет ему в лоб.

— Считаю до трех. Раз…

— Губерт… он… он ниже… — Кладовщик прижал руки к груди, зажмурился и выдохнул: — На третьем уровне!

— А мы где?

Тот открыл один глаз.

— На складе… Второй уровень.

Белорус обшарил связанного, вытащил из кобуры пистолет и встал рядом с Разиным.

— Видеокамеры на всех уровнях есть? — спросил тот.

Кладовщик помотал головой.

— Главный только за монахами следит.

— Сколько всего уровней на базе?

— Че… четыре.

— Какие охраняют?

— На четвертом инженер, там серверная и комната охраны.

— Почему его охраняют?

Старик удивленно заморгал и сказал:

— Там же вход в депо.

Сверху донесся топот, по лестничной площадке уровнем выше загремели кованые сапоги.

— К нам гости, — Туран, подняв автомат, глянул в сторону лестницы.

— Уходим, быстро, — решил Егор. — Рыжий, кладовщика берем с собой.

Белорус схватил старика за шиворот, оторвал от пола и толкнул вперед. Разин откатил тележку в ближайшую нишу, потом затащил в нее тело Мартина и повторил:

— Уходим. На третий уровень. Губерт ждет.

Глава 11. ТРЕТИЙ УРОВЕНЬ

Вокруг булькало, чавкало, иногда плескалось, обдавая лицо жирными брызгами. Ленивый поток грязи тащил Альбиноса по широкой трубе. Он не чувствовал запахов, но это легко объяснимо — был с ним как–то случай на Крыме, когда, охотясь с компанией следопытов на катранов, он сорвался с уступа в расселину с серными гейзерами. Вонища была еще та, нюх отшибло аж на декаду. Свойство у организма такое…

Альб скривился от боли в пояснице, куда попала пуля, выпущенная охранником из штуцера, и закрыл глаза. Все равно кругом темнота и сплошное дерьмо. Большой извилистый нужник рядом с Киевом, по которому его несет течением… Хотя нет, не рядом с Киевом, а под останками древнего города. Или над ним? Он запутался в рассуждениях, не знал, в каком направлении его уносит, где обрывается поток и вообще, где Альб находится. А ведь хотел песню про болото и туман сложить. Ну уж нет, теперь ни за что и никогда. Никаких болот — даже в мыслях.

Поток заметно ускорился, Альбиноса начало разворачивать, где–то сбоку чавкнуло, потом громко зажурчало. Звук был таким, будто из раковины пробку выдернули, чтобы слить воду. Стало теплее, в трубу выплеснулась еще какая–то дрянь — подогретая.

Альбинос подумал, что может очутиться в болоте рядом с островом, где полно хищных миног или по–рыбарски — чудов. Они накинутся на него и разорвут на кусочки… Тут его резко потянуло вниз. Альб отчаянно замахал руками, выискивая в темноте какой–нибудь выступ, торчащий из стены прут, что–нибудь такое, за что можно удержаться, но пальцы хватали лишь пустоту. Он с головой ушел в жижу, успев глотнуть воздуха. И позволил течению нести себя дальше, начал считать про себя, слушая удары обоих сердец. Еще в юности, когда жил в племени на Крыме, он мог просидеть под водой дольше всех. Полторы тысячи ударов сердца, шутка ли, но сейчас это было не так важно. Альбинос не знал, куда его тянет и хватит ли воздуха в легких. Он постарался расслабиться…

Неожиданно в уши ворвался шум бьющего о камни потока. Альб открыл глаза. Мелькнула отвесная стена — он падал, окутанный жирными грязными брызгами, навстречу бледному светлому пятну.

— Вот дерьмо! — успел сказать Альбинос. Скрестил руки перед лицом, выгнул спину, чтобы защитить голову… И последнее, что увидел, когда его приложило грудью о бетонный выступ, был всполох силовой брони.

…Альб не помнил, сколько провалялся в беспамятстве. Ныли грудь и поясница, в руке пульсировала острая боль. Он лежал в мягкой влажной куче, присыпанный мусором, почти целиком утонув в рыхлой вонючей массе.

Перед глазами плавали разноцветные круги, сплетаясь в дикий узор. Альб тряхнул головой, круги потускнели.

Где он? Тусклый свет лился откуда–то сбоку, бесформенная тень, отдаленно напоминающая человека, заслонила обзор. Существо показалось крупным. Оно ткнуло его копьем, метя в грудь.

Альбинос левой рукой перехватил наконечник и дернул на себя, подавшись навстречу незнакомой твари. Она заверещала, когда копье вывернулось из рук, пошатнулась от рывка и попыталась сбежать. Но Альбинос оказался проворней, ударил тварь в шею, опрокинув на спину, прыгнул на нее и занес копье.

От резких движений затошнило, перед глазами опять поплыло. Сил добить напавшую тварь уже не осталось. Копье едва не выскользнуло из дрожащих от напряжения пальцев.

— Не убивай Кажуку, — услышал Альбинос на крымском наречии.

Голос скрипел, словно с ним говорил старик. Или старуха?

Альб присмотрелся. Оказалось, что под ним совсем небольшая тварь — толком не придя в себя, он посчитал ее крупной и сильной, когда она хотела ударить копьем сверху, стоя враскоряку над ним.

— Не убивай Кажуку, — повторил скрипучий голос. — Кажука плохого не хотела, Кажука никогда плохого не делала! Покушать хотела, покушать немножко, Кажука хорошая, не бей Кажуку, не обижай…

Под Альбиносом шевелился ворох тряпья, из которого торчали тонкие, будто цыплячьи, косточки, едва обтянутые дряблой плотью. Существо ворочалось, барахталось и без конца повторяло скороговоркой на южном наречии:

— Не убивай Кажуку, Кажука только покушать хотела. Не обижай, не бей…

Альбинос посмотрел на копье, которое отобрал у Кажуки — просто палка и ржавый гвоздь на конце, — оперся на нее, встал. Кажука отползла. Двигалась она вяло, медленно и больше не казалась опасной.

— Ты кто такая? — спросил Альб на языке кочевых племен Крыма. — Откуда взялась?

Куча тряпок развернулась, на Альба уставилось сморщенное лицо — щеки впалые, кожа очень бледная, с синими прожилками. В светлых водянистых глазах было удивление.

— Кажука давно здесь, — теперь она говорила медленнее. — Кажука мало кушает, Кажука старая. Не бей Кажуку.

— А зачем на меня напала?

— Кажука не напала, — старуха бормотала тихо, едва слышно, и ровно, без интонации. — Кажука здесь живет, здесь дом. Раньше никто не жил, только мало человеков жило, Кажука им не показывалась, боялась. Теперь много человеков пришло, Кажука совсем боится. Но никогда не напала, никогда чужого не брала. Они выбрасывают, что не нужно, Кажука покушать находит. Раньше мало кушать было, теперь много кушать находит, слишком много выбрасывают, кучу нужно грести, под кучей покушать находит Кажука. Палка хорошо, палка разгребать.

Альбинос оглянулся. Рядом плескалась жижа. На краю бассейна, куда он упал, лежал огрызок бетонной плиты, на ней была куча всякого мусора, какой в любом поселке обычно выбрасывают в овраг за забором. Он попытался сообразить, зачем в трубе, по которой его тащило потоком, иногда открывают заслонку и сливают часть отходов в бассейн, но не нашел объяснений. Повернулся к старухе.

— Ты живой, — бубнила она. — Раньше живых не бросали. Мертвых бросали, давно, очень. Раз бросали, два бросали, три бросали. Потом долго не бросали. Потом опять мертвые были. Кажука мертвых не боится, Кажука живых боится, прячется.

— Значит, давно здесь живешь?

— Кажука всегда здесь живешь. Плохо живешь, скучно живешь. Не бей Кажуку, и так ей плохо. Бедная Кажука, грустная, старая совсем.

Альбинос поднял голову. Они находились в зале с высокими, едва различимыми сводами. Бледный свет лампы лился из туннеля, куда по стене убегал пучок проводов. Следующая лампа была шагах в Двадцати, а на полу виднелись кривые рельсы с прогнившими шпалами.

— Не собираюсь я тебя бить. Скажи лучше, как отсюда выйти?

— Нет выхода, нет для Кажуки выхода.

Он повернулся к бассейну — куча мусора совсем не велика, значит, его убирают отсюда, вывозят время от времени. Рельсы, опять же, по ним вагонетку или тележку могут толкать. Он посмотрел на старуху. Кажука съежилась, обхватила себя костлявыми руками и тоже разглядывала Альба, часто моргая. Врет, что ли? Но зачем?

— А для меня есть выход?

— Для тебя есть. Для Кажуки нет выхода, для тебя есть выход. Далеко, туда железка ездит. Железку двое волокут, с ними иди. Они всегда приходят, двое. Вроде разные, голоса разные, а лицом все одинаковые, глаза большие, круглые, сами черные. Всегда двое. И сейчас вот–вот придут. Кажука спрячется, боится она. Ты не говори про Кажуку, не говори никому. Она дальше будет здесь жить, немного кушать будет. Тихо, скучно, но никому Кажука не мешает. Всегда она здесь живет.

Альбинос отряхнул прилипший мусор, похлопал по карманам — оружие потерялось, только магазин к автомату остался, который Разин дал. Он порылся в куче возле бассейна, разгреб верхний слой кажукиным копьем — автомата не было.

— Кажука, скоро двое с железкой придут?

— Скоро. Уже вот–вот. Ты их подожди, они тебя увезут, а Кажука уйдет, спрячется. Не говори двоим про Кажуку.

— Ладно, не скажу. Куда ты уйдешь–то?

— Домой. Дом у Кажуки. У всех дом, и у нее дом. Темно там, спокойно. Никто Кажуку не найдет, никому Кажука не мешает, дома сидит.

Старуха отползла в тень, поднялась и побрела, часто оглядываясь, прочь. Ее согнутая бесформенная фигурка мелькнула под следующей лампой и пропала из виду. Альбинос прошел следом — колея раздваивалась, стрелка проржавела насквозь, ею не пользовались очень давно, да и свет был только в одном туннеле, другой темный, заброшенный. Альб сделал несколько шагов по освещенному — конца не видно. Тогда он возвратился к развилке и двинулся по туннелю, идущему в другую сторону, но там и вовсе оказалось ничего не видать.

Может, и правда дождаться «железку»? Если старуха не врет и ждать недолго, это сейчас самое логичное. Заодно можно хоть что–то разузнать об этом месте у тех, кто приедет — ведь не хочется соваться неизвестно куда. Надо устроить им засаду.

Он огляделся, похлопывая о ладонь магазином автомата… где бы спрятаться? Туннель был пуст, никакого укрытия. Пришлось снова лезть в кучу отбросов. Альбинос нашел обрезок фанерного листа, приставил к стене подальше от освещенных кругов под лампами. Скорчившись, можно укрыться за листом — небось в темноте не разглядят. Альб повертел в руке магазин. Если на «железке» явятся двое, то справиться с ними будет сложно.

Он ждал, ждал — но никто не показывался, ни пешком, ни на «железке».

— Должны давно прийти, — прозвучал из темноты голос Кажуки.

Альб вздрогнул, он не услышал шагов старухи, которая подобралась вплотную.

— Ты чего здесь?

— Кажука палочку забыла. Кажука старая, ей палочка нужна.

Сгорбленный лохматый силуэт возник в круге желтого света под лампой, старуха подобрала палку с примотанным гвоздем и повторила:

— Давно должны прийти. Раньше никогда не было, чтоб не приходили к сроку. Плохое время идет, Кажука понимает. Все тряслось, вверху большой шум, стучало, дрожало. На Кажуку грязь сыпалась. Плохое время. Злое.

Кажука повернулась, скользнула в тень и будто растаяла. Снова потянулось ожидание. Здесь, в темноте и тишине время шло медленно, очень медленно. «Как в поселке рыбарей, — подумал Альбинос. — Там время будто совсем остановилось…»

Размышления прервал далекий металлический лязг. Потом раздался скрежет, монотонный скрип и тихий гул колес, кативших по рельсам.

«Железка» оказалась небольшой вагонеткой, которую толкали двое. Когда они миновали тусклую лампу, Альб разглядел черные защитные комбинезоны и маски. Запахов Альбинос по–прежнему не чувствовал, а вот глаза слезились, так что маска ему все равно не помешает. И оружие. У этих двоих наверняка есть оружие.

Он сжал магазин в кулаке. Толкавшие вагонетку были разного роста, но оба коренастые, плотные. Как с такими справиться? Из кузова торчали черенки то ли лопат, то ли грабель, которые можно схватить, выскочив из засады, и попытаться пустить в дело.

Альбинос затаил дыхание, когда вагонетку прокатили мимо его укрытия. Остановили почти у самого выезда из туннеля, напротив свалки. Высокий вяло пожаловался напарнику, что после беспокойной ночи их погнали работать — Ромулюс мог бы дать выспаться… или монахов сюда прислать, пусть бы лопатами помахали, лодыри. Второй пробурчал:

— Ну ладно, наше дело — что? Приказали — значит, нужно исполнять. А монахов сюда не надо, еще сопрут что. Главный их на третий уровень не пускает. Вона сколько инструкций напридумывал… Ну что, взялись? Раньше приступим — раньше закончим, да и в самом деле спать. Давай лопату.

Высокий протянул лопату, они стали сгребать мусор и швырять в вагонетку, не глядя. Альбинос выбрался из укрытия и медленно двинулся к работягам, стараясь держаться ближе к стене. Они не слышали его шагов — под лопатами громко шуршал мусор.

Вдруг высокий оттянул маску, сплюнул и объявил:

— Ну все, слышь, Лымарь, хорош бросать. Надоело. Давай все–таки с Ромулюсом поговорим, чтобы ночью больше сюда не отправляли.

Он кинул лопату под ноги.

— Ну ладно, — согласился тот, которого назвали Лымарем. — Только давай по дороге решим, как говорить с ним будем. А то подумает, что мы наглеем, и отправит в депо вместо Серга с Кимом в некрозе замеры делать да бреши в стенах конопатить.

Он начал поворачиваться лицом к туннелю.

Альб прыгнул, отведя руку с магазином в сторону, и врезал Лымарю по уху. Голова в маске дернулась, Альб ударил работягу локтем в живот и бросился на второго.

Тот, успев отступить на шаг, выхватил спрятанный за голенищем нож и сделал выпад. Широкое лезвие, вспоров куртку Альба, больно пересчитало ребра слева. Мигнула зеленым светом силовая броня. Но удар оказался таким сильным, что Альбинос отшатнулся, машинально прижал руку к несуществующей ране и тут же получил кулаком в челюсть.

Перед глазами вспыхнули яркие звездочки. Второй удар опрокинул Альба на спину, его придавили к полу, крепкие пальцы вцепились в шею. Альбинос уже ничего не видел, хрипел и задыхался, скребя ногтями по бетону.

Вдруг хватка ослабла, на грудь перестали давить. Он жадно вдохнул, закашлялся и перевернулся на живот. Отдышавшись, поднял голову. Рядом стояла старуха, в руке у нее была палка, с погнутым о затылок работяги гвоздем.

— Ты как? — пробормотала Кажука. — Живой еще?

Альбинос с трудом поднялся.

— Ты почему решила мне помочь?

— Ты добрый, — задумчиво ответила старуха, словно она и сама была удивлена этому поступку. — Говорил с Кажукой, не бил, а мог бы.

— Я не добрый, — возразил Альбинос. Его мутило — стены, бассейн, все сумрачное пространство мусоросборника плавно вращалось вокруг.

Старуха забралась на кучу мусора и села там, наблюдая за ним. Альб медленно опустился на колени и принялся раздевать убитого старухой работягу.

* * *

Кладовщика трясло от страха, он то и дело оглядывался на Белоруса, который пихал его стволом автомата в бок. Слева от старика шагал Разин, Туран немного отстал, прислушиваясь к звукам, доносившимся с лестницы, что вела на склад. Компания шла по широкому коридору с глухими стенами, все сняли маски, потому что на третьем уровне вонь совсем не чувствовалась.

— Далеко еще? — тихо спросил Разин.

Кладовщик остановился, поднял дрожащую руку.

— Отвечай, сколопендра! — шикнул Белорус и ткнул его стволом в спину. Тим все еще не мог отойти после смерти спасшего его Илая.

Кладовщик указал на потолок, где в неприятном красном свете аварийного освещения виднелась матово–черная полусфера. До нее было шагов десять.

В следующий миг Разин бросил обрез на пол и вскинул левую руку.

— Подтверждаю необходимость уничтожения! — крикнул он. — Обращение к Аналитику — отказ! Смена носителя — отказ! Подтверждаю необходимость уничтожения! Подтверждаю угрозу носителю! Подтверждаю необходимость уничтожения!

Он вспомнил чью–то мать и успел повторить: «Подтверждаю необходимость уничтожения! Уничтожить цель!», — когда колпак под потолком провернулся, и на них уставился короткий ствол автоматического пулемета.

Загрохотали выстрелы. Пули отшвырнули кладовщика на Белоруса, успевшего шагнуть ему за спину. Зацепили Разина. Туран упал. Стрекот пулемета оборвался, и он поднял голову. Белорус сидел на полу, сжимая плечо, между пальцами сочилась кровь. Перед ним, раскинув руки, навзничь лежал кладовщик — пули изуродовали его лицо, продырявили комбинезон на груди. Разин прижимался спиной к стене и тяжело дышал. На месте колпака под потолком зияло вытянутое черное отверстие. Автоматический пулемет и фрагмент плиты перекрытия исчезли, словно их и не было никогда.

— Вот так, — выдохнул Тим, криво улыбаясь. — Зацепило старину Белоруса.

Окровавленной рукой он достал нож и попросил:

— Тур, распори мне рукав и перетяни, пока охрана сюда не набежала. Теперь и так ясно, что Губерт этот знает про нас. Обманул кладовщик насчет видео… как их там?

— Камер, — подсказал Разин и опустился на пол.

Туран приблизился к Белорусу, который снова заговорил:

— Эй, Разин, а ты этой своей штуковиной, от которой стены исчезают, можешь весь остров разнести?

Срезав рукав, Туран быстро осмотрел рану и принялся накладывать жгут.

— Нет, — ответил Разин и засопел, стаскивая через голову бронежилет. — Музыкант, наверное, смог бы. А я… Нет, не хватит сил.

Скинув бронежилет с вмятинами от пуль, он потер ладонью грудь и прокашлялся.

— Жаль, — Белорус скривился, когда Туран затянул узел на плече. — Жаль, что Музыканта с нами нет.

С лестницы донесся топот ног и голоса.

— Вперед, — скомандовал Разин, поднимаясь. По его бледному лицу струился пот, взгляд блуждал. — Туран, прикрываешь сзади. Я иду первым.

Он неуверенно шагнул в коридор и схватился за стену.

— Нет уж, — возразил Тим и встал, опираясь на плечо Турана. — Я — первым, а все за мной.

— На потолок поглядывай, — бросил Туран, поворачиваясь к лестнице.

Вскоре они уперлись в бронированную дверь, и Белорус спросил:

— Что дальше?

— Отойди, — велел Разин.

Вид его Турану совсем не нравился: веки набрякли, белки сплошь в красных прожилках полопавшихся сосудов, на лбу пот.

— Назад поглядывайте, — сказал Разин, шагнув к двери.

Туран с Белорусом, встав плечом к плечу, подняли автоматы, и тут из динамика под потолком раздался скрипучий голос:

— Лучше не делай этого, Егор. Устройства доминантов разрушают нервную систему, твои реакции притупляются, организм обезвоживается…

— Заткнись! — бросил Разин и протянул руку к Двери.

— Подумай хорошенько, Егор. Я очень не рекомендую тебе долго находиться в контакте с…

Пространство между рукой Разина и дверью сморщилось, раздался хлопок, и кусок коридора исчез, а потом возник заново — но уже не такой, как прежде. Бронированная дверь пропала, на ее месте была круглая дыра с идеально ровными краями. За ним виднелась небольшая комната и еще одна дверь.

Разин, тяжело дыша, полез в проделанную сингулятором дыру.

— Давай за ним, — Туран кивнул Белорусу, — а я здесь прикрою.

В конце коридора показался силуэт, и Туран, не целясь, выстрелил. Взвизгнули пули, высекая искры из бетона. Силуэт исчез за поворотом.

— У меня патронов мало, вы там скорее как–то…

— Щас! — отозвался Белорус. — Не отвлекай.

Раздался шорох, бряцанье оружия и звук падающего тела. Туран невольно оглянулся.

Разин растянулся на полу лицом вниз, Белорус пытался поднять его здоровой рукой, но смог лишь перевернуть на спину.

— Вставай! Вставай, Разин, затопчи тебя кабан! Снеси эту дверь к некрозовой плесени, чтоб от Губерта мокрого места не осталось!

— Опрометчиво, молодой человек, — донеслось из–за двери. — Очень, скажу вам, опрометчиво.

— Кто это там вякает? — Белорус наконец усадил Разина, прислонив спиной к широкой вентиляционной решетке, опустился напротив и похлопал Егора по щекам.

Прятавшийся за дверью не ответил. Из коридора долетел шорох, Туран снова выстрелил и полез в дыру. Лучше укрыться в комнате, решил он, выставив ствол автомата в коридор, чем торчать посреди прохода у всех на виду.

Тим взял Разина за подбородок, тряхнул.

— Ну, дружище, скажи что–нибудь старине Белорусу. — Он стянул с плеча автомат, положил на колени. — А лучше поведай, о чем этот хмырь за дверью толковал, чего это он доминантов поминал?

Разин приоткрыл глаза. Взгляд у него был осоловелый, лицо осунулось.

— Ну и рожа у тебя, Разин! — Белорус покачал головой и хлопнул его по груди. — Ну что, оклемался?

— Да… руку мне левую подними, — прохрипел Егор.

Туран краем глаза наблюдал за ними. Похоже, Разин собрался идти до конца и выбить дверь с помощью этого удивительного оружия доминантов, закрепленного на предплечье.

— Руку? Легко, — с готовностью произнес Белорус. — Эй, хмырь за дверью, ты меня слышишь? Щас ты исчезнешь. Навсегда!

— Стойте! — донеслось из соседней комнаты. — Я открою.

— Разин, ты слышал? — Белорус подмигнул Турану. — Он откроет.

— Зажги свет и отзови людей, Губерт! — хрипло прокричал Егор.

Слова дались ему тяжело. Посиневшие губы вздрагивали, дергался глаз. Спустя мгновение включилось нормальное освещение, все зажмурились. Туран уставился в коридор, прикрываясь рукой от яркого света ламп. Вдалеке за поворотом заговорил Динамик, лишенный эмоций голос приказал охране оставаться на месте.

— Пусть выйдут в коридор и сложат оружие! — потребовал Разин.

— Хорошо! — прозвучало почти одновременно за дверью и в конце коридора.

Из–за поворота стали выходить люди в черных комбинезонах и складывать оружие на пол.

— Семеро, — сказал Туран, беря охранников на прицел.

На одном был серебристый бронежилет, на предплечьях и ногах от щиколоток до колен блестел металл. Хорошие доспехи… Туран повел стволом, целя охраннику чуть ниже пояса, в незащищенное место.

— Теперь открывай! — громко сказал Разин.

Белорус отполз к стене напротив и поднял автомат.

— Ну!

— Погоди, погоди, Егор, — донеслось из–за двери, — дай мне несколько минут, не стреляй сразу. Смотри, охрана сложила оружие, я включил свет, всё как ты хотел. Можешь расценивать это как жест доброй воли. Я открою дверь, но ты не стреляешь сразу, слышишь? Так что, я открываю?

Охранники в конце коридора начали тихо переговариваться. Турану это не понравилось.

— Пусть его люди заткнутся, — бросил он через плечо.

— Эй ты… Как там тебя, Губерт? — Белорус привстал, выглядывая в коридор. — Прикажи, чтоб охрана вела себя смирно!

— Да–да, конечно, — долетело из комнаты за дверью.

Последовал приказ из динамика, охранники замолчали.

— Вот, — заговорил Губерт, — видишь, Егор, я все делаю, как говорят твои помощники. Слышишь? Если обещаешь не стрелять сразу, я открою дверь. Главное, чтобы ты не стрелял немедленно! Егор, ты меня слушаешь? Тебе ведь нечего бояться. У тебя доминантское оружие, а я буду стоять напротив входа и держать руки так, чтобы ты их видел.

Разин покачал головой:

— Дверь я и сам смогу открыть, Губерт, мне плевать на твою добрую волю. Чего ты хочешь?

— Рассуди спокойно. Я знаю, что ты меня ненавидишь, но давай трезво посмотрим на ситуацию. Ну, убьешь меня — и что дальше? Ты не выйдешь с базы, не сумеешь…

— Сюда дошли, — перебил Белорус, — и обратно дойдем.

— Не сможете, — возразил Губерт. — Зачем всем умирать? Может, лучше остаться в живых?

— Скажи это Юне Гало, — бросил Разин.

— Егор… — За дверью разочарованно вздохнули. — Ну кто же вас просил извлекать капсулу? Я продумал все, я пришел в этот мир, как спаситель из прошлого. Мне были нужны помощники, и я пометил всех, кто может оказаться полезен… Ты лучше послушай, сейчас удобное время, чтобы возродить Цивилизацию, снова объединиться… ты думаешь: Губерт жестокий, Губерт враг? Но зачем я это делаю? Зачем я здесь? Почему я стравил кланы и банды? Я дам миру шанс, объединив Пустошь, восстановлю всё, что уничтожила Погибель!

— Ну и че? — Белорус усмехнулся. — Будешь нашим королем?

— Я был вынужден ослабить центры силы этого больного, одичавшего человечества, чтобы сплотить его снова, — продолжал Губерт, игнорируя Тима, — но вокруг одного–единственного центра. Здорового, не отравленного последствиями Погибели. Меха–Корп, Омега, Улей небоходов, Орден Чистоты, топливные короли и прочие кланы… они все противились бы объединению, но сейчас они слабы и не смогут помешать. Я почти закончил, представь себе! Я бы начал с Киева, уже через неделю–другую город стал бы центром новой, возрожденной цивилизации… И ты, Егор, можешь присоединиться ко мне, как другие, кого я отправил в этот мир. Ты мне нужен, подумай об этом! Ты нужен мне, я нужен этому миру…

— Складно лопочет, — Белорус хмыкнул. — Куда мне до него…

Туран внимательно глядел в коридор. Ему показалось, что охранник в бронежилете слегка сместился вперед.

— У меня все готово, чтобы начать, слышишь, Разин? Это было непросто. Громадный труд, поверь. Мне очень не хватало хорошего солдата, вроде тебя. Приходилось поручать силовые акции дилетантам…

— Прекращай эту агитацию, Губерт, — отрезал Разин.

— Да–да, я знаю, ты можешь уничтожить дверь. У тебя ведь оружие доминантов. Хорошая вещь, хотя обычному человеку с такой не совладать. Но тебя отобрали для эксперимента… у тебя неординарные показатели, Разин. Динамика амплитуд биопотенциалов мозга, хотя и не соответствует доминантской, но приближается к их низшему показателю.

— А по–моему, — Белорус обвел всех взглядом, — он нам зубы заговаривает.

— Открывай! — приказал Егор.

— Хорошо, — снова заговорил Губерт, — мое последнее слово: ты не убиваешь меня здесь, а берешь в заложники, мы вместе поднимаемся в док, ты держишь меня на мушке. Пока все выглядит нормально?

— Нормально будет, когда я сверну тебе шею. Говори дальше, но скорей.

— Наверху, когда поднимемся в док, ты меня отпустишь, или убьешь, или останешься со мной… это тебе решать. Что скажешь, Разин? Честное слово, я бы хотел, чтоб ты принял мое предложение. Мы вместе могли бы…

— Ну все, — Разин отодвинулся от вентиляционной решетки, за которой виднелась наклонно уходящая вниз труба. Поднял руку с сингулятором и повторил: — Открывай!

— Не стреляешь сразу? Мы выходим вместе?

— Открывай или разношу дверь!

Щелкнули магнитные замки, дверь с жужжанием отъехала в сторону.

— Врет, — сказал Белорус. — Он там не один.

И первым шагнул в проем. Разин с трудом встал.

— Туран, жди у двери.

Он прошел, держась за стену, в соседнюю комнату. Обстановкой она отличалась от всех других помещений базы. Стены облицованы пластиковыми панелями, большой стол, заваленный бумагами, на краю стоит стеклянная колба с желтоватой жидкостью, над столом на стене рисунок в рамке — человек внутри шестерни. Посреди стола, придавив груду бумаг, громоздилось устройство в форме полусферы, от него тянулись жгуты проводов, скручивались петлями. Толстый кабель в черной изоляции уходил в пол. Справа вдоль стены выстроились железные кофры и стеллажи с инструментами, к одному было приставлено прямоугольное зеркало в человеческий рост. На стене слева висели мерцающие экраны, видимо, по ним Губерт и наблюдал за базой. Под экранами в комнату выдавалась широкая наклонная панель — пульт наподобие того, что был у вахтенного в доке.

Губерт, седой старик в темном плаще, стоял позади стола, поглаживая металлическую поверхность полусферы.

— Входите, смелее, — подбодрил он и улыбнулся. Он пытался выглядеть хладнокровным и спокойным, но Разин видел, что он то и дело косится на Белоруса, который навел на него автомат. — Ну что, мы можем поговорить спокойно?

— Что за штука у тебя на столе? — спросил Тим.

— О, это интересное устройство, — оживился старик. — Обладая этим прибором, я могу не бояться доминантов. Технически они превосходят нас, я имею в виду — человечество до Погибели, их аппаратура построена на ином принципе. Э, да что я говорю, ведь Разин таскает на себе их устройство! Так вот, этот прибор…

— Это излучатель, — перебил Разин.

Стоящий снаружи у дверей комнаты Туран быстро оглянулся на охранников в глубине коридора и снова стал смотреть внутрь.

— Вот именно, Егор. Странно то, что я пытался собрать излучатель то на одной базе, то на другой, но стоило закончить сборку, как база подвергалась атаке. Один прибор попал к небоходам, и они окрестили его Хозяином Неба. Другой мои люди собрали в монастыре под Минском, и монастырь был разрушен. Тогда излучатель привезли сюда — и появляешься ты. Ты, с доминантским оружием. Тебе не кажется это странным?

— Мне кажется странным, что ты до сих пор жив. Подойди ко мне, медленно.

— Да, конечно. Мы же договорились — вместе поднимаемся в док.

Губерт ногой отодвинул кресло, стоявшее позади него, и повернулся.

— Эй, Разин, спроси его про вещи из нашего грузовика, — напомнил Белорус. — Пусть нож мой вернет.

Разин потер слезящиеся глаза. В этот момент Губерт шаркнул ногой. Клацнул выключатель. Егор хотел поднять руку с сингулятором, но не смог, комната стремительно погрузилась в темноту, пропали свет, звуки, само ощущение реальности исчезло… Он плыл во мраке — в пустоте без верха и низа, без направлений, без силы тяжести и без времени. Потом его сильно ударили по затылку, и Разин упал, так и не поняв, что доктор Губерт включил свой излучатель. Сознание померкло.

Губерт поспешил к пульту, на ходу крикнув:

— Ромулюс, пора!

Громыхнул автомат Белоруса, зазвенело разбитое стекло. Охранник в серебристом бронежилете, в которого из автомата целился Туран, опустился на одно колено, в руках у него была короткая толстая труба.

Туран потянул спусковой крючок, целя стрелку в голову. Боек лишь щелкнул — в автомате не было патронов.

С громким хлопком ракета устремилась вдоль коридора, оставляя позади дымный след. Бросив автомат, Туран рванулся к вентиляционной решетке. Сорвав ее с крюков, нырнул в трубу, и потом сзади прогремел взрыв.

Глава 12. УРОВНИ СМЕРТИ

Подземелье содрогнулось, по бетонным стенам прокатился скрежет и стон. В дверном проеме полыхнул огонь. Ослепительно яркие клубы пламени вспухли, как пузырь, мгновенно заполнив комнату перед кабинетом Губерта.

— Туран! — за грохотом взрыва Белорус не услышал собственный крик. В лицо ударило жаром, его бросило на пол.

Когда он открыл глаза, под потолком горели лампы, а в проеме стоял светловолосый человек с узким напряженным лицом. На нем был блестящий бронежилет, в руках автомат. Губерт выбрался из ниши рядом с пультом, где прятался от ударной волны. По всей комнате кружились бумаги. Часть инструментов просыпалась с полок, стеклянная колба на краю стола лопнула, и желтоватая густая жидкость медленно стекала по ножке на пол. На полусфере излучателя мигала красная лампочка.

— Ромулюс…

— Вы в порядке? — у охранника в бронежилете был странный акцент, он непривычно растягивал слова.

— Да. Мои предположения оправдались, оборудование доминантов отключилось под его воздействием. — Губерт кивнул на полусферу. — Сингулятор на руке Разина, достань его, Ромулюс. Перчатки не снимай. Не нужно прикасаться к нему голыми руками.

Охранник нагнулся к Егору, а Губерт, обогнув стол, подошел к контуженому Белорусу. Тот вяло зашарил вокруг себя руками, на большее он сейчас не был способен.

— Убить? — Ромулюс, стащив с руки Разина чужое оружие, направил ствол автомата на Белоруса.

— Пока нет. — Губерт вытащил из кармана световой нож доминантов, показал Тиму: — Твое?

Белорус что–то промычал.

— Посмотри, Ромулюс, у этих двоих устройства доминантов. Очень интересно!

Ромулюс пошевелил носком ботинка руку Разина и опустил автомат.

— Хотите допросить рыжего?

— Да, но немного позже. Где третий? С ними был еще один.

— Сгорел в шлюзе, — бросил охранник.

Тим заскрежетал зубами, сжав кулаки, приподнялся на локтях и получил сапогом в грудь.

— Заприте обоих. Я бы допросил их сейчас, но мне предстоит неотложное дело. Забирай пленных. И распорядись, чтобы меня не беспокоили.

Губерт вернулся к столу, выдвинул ящик, пошуршав в нем, натянул резиновую перчатку.

— Дай сингулятор.

Ромулюс протянул ему оружие доминантов и вышел из комнаты, чтобы позвать остальных охранников. Повертев сингулятор в руках, доктор Губерт взглянул на Белоруса.

Интересно, что скажет Ил'хак, когда я покажу ему это устройство?

* * *

Альбинос крался по туннелю к повороту, озаренному тусклым светом гудящих ламп. В руке у него был нож охранника из мусоросборника, на лице маска. Дойдя до поворота, Альб прислушался — ему показалось, что впереди разговаривают двое.

— …и заслонку сегодня больше не открывали, сливаем все в болото. К бассейну, согласно инструкции, направлены два техника…

— А что в депо?

— Там Серга с Кимом, работают с обеда.

— Они выходили на связь?

— Да.

— Хорошо, Брислав. Нам еще надо восстановить видеонаблюдение… Тебе в доке многое придется разгребать, там мониторы покрошили.

— Займусь, но не сейчас.

— Разберись с настройкой внешнего радиоканала, программа сбоит из–за взрыва, Губерт нервничает, сеанс связи нельзя переносить…

Голоса звучали совсем рядом, Альбинос посмотрел вверх, обшарил взглядом стены туннеля.

— Это недопустимо! — долетело из широкой отдушины слева. — Главный нам головы оторвет…

— Тебе, Брислав. Тебе оторвет, ты же у нас инженер… До сеанса пятнадцать минут.

— Тогда не отвлекай.

В отдушине загудело, поток воздуха ударил Альбиносу в грудь, и он отошел в сторону. Присел, размышляя. Может, стоит забраться в воздухоотвод? Дыра широкая, пролезть можно… Но что дальше?

Гудение смолкло, Альб выпрямился, осторожно приблизился к дыре в стене и сдвинул маску на лоб. Щеки лизнул едва ощутимый теплый ветерок. Альбинос глубоко вдохнул, спрятал нож за голенище и, схватившись за края проема, забрался в трубу. В любом случае надо скорее уходить из туннеля. Брислав сказал, что направил двоих техников к бассейну — вскоре он или говоривший с ним начнет беспокоиться, почему люди с вагонеткой не вернулись. Первым делом прочешут туннель, выйдут к бассейну и найдут тела…

Впереди воздухоотвод разветвлялся. Левый рукав был погружен во тьму, из него вдруг полился нарастающий гул, потом ударил упругий поток теплого воздуха. Альб пригнул голову, пережидая, пока вентиляционная установка базы отработает очередной цикл и отключится.

Он уверенно пополз вправо, навстречу льющемуся сквозь решетку в конце трубы свету. Замер, услышав шаги — похоже, впереди коридор или просторная комната.

Когда шаги стихли, подобрался к решетке, натянул маску и просунул пальцы между прутьями. За решеткой, висящей на вбитых в стену чугунных крюках, виднелся узкий, хорошо освещенный коридор. Альб аккуратно приподнял решетку, наклонил и слегка сдвинул в сторону, оставив висеть на одном крюке. Теперь можно выбраться в коридор.

Он осторожно выглянул и осмотрелся, готовый в любой момент втянуть голову обратно. В коридоре никого не было. В стене напротив виднелась приоткрытая дверь, за углом справа раздавались приглушенные голоса, слева — тупик с глухими стенами.

Хватаясь руками за стену, Альбинос пополз наружу. Сапоги заскребли по трубе, и он свалился на пол. Выхватив нож, прижался к стене, глядя в приоткрытую дверь.

— Самое главное, — донесся из комнаты голос собеседника Брислава, — это программа шифрования. Нельзя, чтобы кто–то перехватил разговор Губерта. Сигнал не должны раскодировать, и если что…

— Я знаю, мне оторвут голову.

— Брислав, мы слишком долго готовились, — у собеседника был необычный акцент, Альбинос раньше не слышал, чтобы люди так растягивали слова. — Сорвешь операцию в начальной фазе…

— Я все знаю, Ромулюс. Операция «Падение небес» начнется только завтра. У меня куча времени.

— Нет, ты ошибаешься. Если кто–то перехватит сигнал и расшифрует… За сутки можно успеть многое.

— Я понял, понял.

Альбинос, дотянувшись до решетки, навесил ее на оба крюка. Подобравшись к двери, заглянул в комнату. Там были двое. Один сидел за столом спиной к выходу, другой, высокий блондин в серебристом бронежилете, стоял рядом и показывал на мерцающий экран перед собеседником.

— Когда снимешь показатели мощности и настроишь сигнал, занимайся программой шифрования. Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили. Сюда никто не войдет, пока не закончишь с кодировщиком.

— Угу… — промычал Брислав и застучал пальцами по клавишам на длинной плоской панели.

Сидящий за столом — инженер, решил Альбинос, и понял, что сейчас блондин выйдет в коридор и увидит его. Спрятаться было некуда, за углом справа переговаривались несколько человек — туда не сунешься. Он снова заглянул в комнату. Блондин тоже склонился над столом, ткнул пальцем в экран и повторил:

— Настроишь сигнал, занимайся кодировщиком. Как разберешься с программой, сразу доложи по внутренней связи.

Альбинос, не придумав ничего лучшего, проскользнул в комнату. Занес нож над головой. Если сразу ударить блондина в шею, над воротом бронежилета и после броситься на инженера… Тут внимание его привлек высокий, во всю стену шкаф, стоявший слева от входа.

— Иди, Ромулюс, ты мне мешаешь, — сказал Брислав.

— Да, — блондин выпрямился.

Вместо дверей у шкафа были зеркальные сдвигающиеся друг за друга створки. Альбинос затаил дыхание. В трубе, выходящей в коридор, загудела вентиляционная установка, и он, толкнув створку, забрался в шкаф, при этом не сводя глаз с блондина.

Инженер поднял голову.

— Ты все еще здесь? Я уже занимаюсь, Ромулюс!

— Не забудь сохранить параметры и все записать. Работай, — блондин хлопнул Брислава по плечу и вышел из комнаты, закрыв дверь.

Какое–то время Альбинос наблюдал сквозь узкую щель за работой инженера. Тот стучал пальцами по клавишам на панели, а на экране всплывали светящиеся окна, бежали какие–то буквы и цифры, картинку иногда сменяли изогнутые линии на разлинованном квадратами белом фоне. Тогда инженер откидывался на спинку стула, принимался грызть ногти и неразборчиво бормотать.

Улучив момент, когда вновь загудела вентиляция в коридоре, Альб сдвинул створку и выбрался из шкафа. Медленно повернулся, осматривая комнату… И отпрянул, замахиваясь ножом. И тут же выругался про себя, глядя на собственное отражение в зеркальной створке. Его волосы, торчащие из–под маски, опять стали, как прежде, белыми. Наверное, когда плыл по трубе, ядовитая грязная жижа смыла краску…

— Ага! — объявил Брислав у него за спиной.

Альб развернулся на каблуках, выставив нож. Инженер по–прежнему сидел в кресле и потягивался, сцепив пальцы в замок.

— Есть сигнал, — сказал Брислав. — Сейчас перезагрузимся, запустим кодировщик…

Он снова застучал по клавишам. Альб тихо подошел к столу. Инженер дернул плечами, недовольно покачал головой и хлопнул себя по лбу.

— Забыл! — Он полез в набедренный карман комбинезона. — И как же я забыл про накопитель…

Брислав достал плоскую коробочку с круглым отверстием на торце. Воткнул в светлую раму, обрамлявшую экран. На нем всплыло окно, в котором отобразились колонки одинаковых желтоватых значков, хотя подписи у них были разные: «ИИ_Осирис», «Падение_небес», «Диктатура_Бога», «Проект_Возрождение»… Дальше Альбинос не мог прочесть, мешала голова Брислава.

Инженер коснулся клавиш и довольно хмыкнул.

— Теперь пересохранимся, — он смачно влепил указательным пальцем по самой крупной кнопке на панели. — Есть картинка! Запись пошла…

Резко отодвинулся вместе с креслом, повернулся — и замер, хлопая большими светлыми глазами.

— Ты кто? — успел сказать инженер прежде, чем получил кулаком в нос.

От удара голова его запрокинулась. Альб еще вмазал ему локтем в челюсть, сбросил на пол и придавил, встав коленом на поясницу.

За дверью в очередной раз прогудела и стихла вентиляция. Альбинос быстро ощупал карманы инженера, связал его же ремнем и соорудил кляп, споров рукав с комбинезона.

Что дальше? Он посмотрел на дверь. Блондин сказал, что сеанс связи через пятнадцать минут, но при этом Брислава никто не будет беспокоить, хотя тот, когда все настроит, обязан доложить по внутренней связи о готовности…

Альбинос снял маску и опустился в кресло. Мало времени. Надо убираться отсюда — можно опять залезть в воздухоотвод, по нему вернуться в туннель… Но что это даст?

Он взглянул на мигнувший экран, медленно повернулся в кресле и придвинулся к столу. На экране была комната со стенами, облицованными пластиком, под одной, на заваленном бумагами столе стояло необычное устройство — полусфера на подставке. Из основания жгут проводов тянулся к полу, усеянному желтоватыми листами с обугленными краями. В комнате царил беспорядок; во всю стену справа до потолка возвышался стеллаж, под ним валялись инструменты. Блестящей грудой громоздились обломки расколотого зеркала.

На стене слева висели экраны, как в комнате вахтенного наблюдателя в доке — часть треснула, но на некоторых мелькало изображение, но Альбинос не мог разобрать какое, угол обзора был неудобный.

Он покосился на оглушенного инженера — тот не шевелился, — и снова уставился на экран, из светлой рамы которого донесся непонятный звук. Что–то глухо стукнуло, будто задвинули ящик в тумбочке. За столом в глубине экрана неожиданно распрямился седой старик, смахнул локтями кипу бумаг.

Альбинос откинулся на спинку кресла, таращась на экран. Наверное, старик все это время сидел, согнувшись, за столом — искал что–то на полу. На руках его были тонкие белые перчатки, он осторожно держал серебристый предмет в форме капли. Гладкие бока радужно переливались в ярком свете ламп. Старик смотрел на «каплю» брезгливо и с опаской. Осторожно положив ее на столешницу, отступил, покачал головой, снял с себя плащ и набросил на полусферу. Потом стянул перчатки и небрежно швырнул их на край стола.

В дверь постучали, Альбинос развернулся с ножом в руках… и понял: стучат там, в комнате седого. Звук повторился — он шел из динамика, спрятанного в пластиковой раме экрана.

На полу замычал, заворочался инженер. Испугавшись, чтобы старик не услышал шум — вдруг звуки передаются не только в эту, но и в ту сторону? — Альб нагнулся к нему, стукнул кулаком по затылку, и Брислав затих.

Когда он снова поглядел на экран. Перед стариком, уже сидящим за столом, стоял светловолосый Ромулюс.

— Не надо было заделывать проход к лифту, — недовольно произнес блондин, — теперь приходится подниматься с этажа на этаж и бегать по коридорам, чтобы попасть к вам.

— Мне мешал шум на погрузочной площадке, — Раздраженно заговорил старик. — Я работаю, Ромулюс, мне необходима тишина. Что с пленными?

— Изолированы.

— Это точно все? Никто не ушел?

Ромулюс замялся.

— Один сгорел в шлюзе, другой застрелен в комнате наблюдения, в доке. Еще одного прикончили монахи. Тела нет, но монахи клянутся, что он упал в шахту подъемника и его унесло в болото.

— Не врут?

— Полагаю, мы отучили их от открытого вранья.

— Что еще? Что ты мнешься? Говори, времени мало!

— Я был уверен, что их больше, — признался Ромулюс. — Впятером напасть на базу… слишком нагло.

— Разин, — произнес седой и уставился в стол. — Он бы и один сюда полез. Мне странно, что ему удалось склонить к этому безумию еще четверых.

Старик поднял голову.

— Разина охранять, не спускать с него глаз! Ни на минуту не оставлять без присмотра, это понятно, Ромулюс?

— Да, — блондин кивнул. — Надо мне допросить пленных?

— Нет, я сам с ними побеседую. Хотелось бы узнать, откуда у них оружие доминантов… но это после, после! Сейчас позаботься о том, чтобы будущая беседа была максимально… — Старик постучал пальцем по столу. — Максимально комфортной. Я не хочу видеть здесь охрану, но Разин опасен.

— Я подумаю, как все сделать.

— Новое зеркало принесли?.. — старик потер пальцами виски, он собирался с мыслями. — Давай его вон туда.

Ромулюс исчез с экрана, но вскоре появился опять и прислонил к стеллажу у стены прямоугольную пластину в человеческий рост, в которой отразился стол, старик и часть мерцающих экранов за ним.

— Ты свободен.

Когда блондин покинул комнату, старик поставил локти на стол, подул на ладони и коснулся переливающейся радужными цветами серебристой капли. Альб моргнул, когда она изменила форму, развернувшись… Словно ядовитое насекомое проклюнулось из кокона. С одной стороны появилось углубление, с другой щель, из нее заструился зеленоватый свет. Он коснулся зеркала у стеллажа, проник в него и, не отразившись, будто разросся, заняв поверхность стекла.

В зеркале возникла фигура.

Глядя на отражение, Альбинос едва сдержал удивленный возглас.

Он сидел перед экраном здесь, в этой комнате инженера — и он же смотрел из зеркала там, в неведомом пространстве, открывшемся в тусклых зеркальных глубинах.

* * *

Туран лежал в грязной луже между рельсами. Где–то рядом журчала вода, вверху иногда раздавался нарастающий гул, похожий на завывания ветра в трубе, и быстро стихал, чтобы повториться вновь. Вскоре к завываниям добавился новый звук — резкий, прерывистый и явно механический. Будто неподалеку включили насос, откачивающий воду из колодца.

Он приподнялся, чтобы определить направление, и охнул — боль пронзила плечи и затылок. Туран зажмурился, прикусив до крови губу, присел на рельс.

Что–то там, наверху, пошло не так. Он не видел происходящего в комнате Губерта, но тот явно приготовился к встрече, все спланировал заранее, иначе охранник в бронежилете не стал бы стрелять из ракетомета…

Туран осторожно перебрался через рельс, поближе к стене. Туннель плавно изгибался влево, там царила темнота. Справа лился мутный бледно–зеленый свет, звук работающего насоса доносился с той стороны. Опираясь на стену, Туран поднялся и побрел по шпалам, ориентируясь на звук.

Вскоре он вышел в огромный зал с высокими сводами и остановился. Раньше Туран не видел такого количества рельсовых путей и вагонов. Целые составы стояли ровными рядами, в бледно–зеленом пыльном сумраке они походили на гигантских ползунов, собравшихся в огромном холмовейнике.

Это древнее депо, понял он, направляясь к видневшейся впереди широкой площадке. Депо метрополитена.

Железный помост лежал на приземистых столбах. Когда Туран поднимался на него по короткой лесенке, под ногами хрустела ржавчина. Пройдя немного вдоль ограждения, он взялся за поручни, которые со скрипом зашатались. Отступив на шаг, Туран медленно повернулся, оглядывая депо.

Вдалеке высились огромные стальные ворота, рельсы упирались в их плотно подогнанные створки, которые, скорее всего, служили преградой для влаги, проникающей из болота. Кое–где на путях натекли большие грязные лужи, но их было немного — значит, за станцией следят, конопатят бреши в стенах, чтобы не затопило, иначе тут бы давно хозяйничали болотные мутафаги, а не Губерт.

Туран повернулся влево и медленно пошел к источнику света, пересекая площадку по диагонали, но, не сделав и десяти шагов, остановился.

— Некроз… — растерянно пробормотал он, не веря своим глазам.

Там, где пути сходились, исчезая в широком зеве туннеля, все было затянуто ядовитой плесенью. Откуда здесь некроз? И звук работающего насоса, он явно доносится из пятна, пульсирующего бледно–зеленым светом… Как такое может быть? Некроз, под землей!

Туран вспомнил, что уже видел подобную картину. Когда они с Белорусом только въехали в Киев, на одной из улиц, там, где работала бригада старьевщиков, в раскопе тоже был некроз…

Он нахмурился, почесал затылок и скривился от боли. Кожа там сморщилась, шею покрывали волдыри ожогов. Туран осторожно провел рукой по плечу — казалось, комбинезон расплавился и прилип к телу.

Куда теперь? Впереди некроз, а в туннеле, по которому он попал в депо, совсем темно… Без света и без оружия отсюда не выбраться. Конечно, можно обойти все составы, осмотреть стены, но сколько на это уйдет времени?

Туран попробовал представить картину происходящего наверху, но она никак не складывалась. Слишком многое непонятно, неизвестно. Лишь финал видел четко — он врывается в комнату Губерта с оружием в руках… Но что между комнатой и депо? И главное — как пробраться туда?

Так толком ничего не придумав, он решил вернуться в туннель, из которого попал сюда. Пошел к лесенке, держась подальше от ненадежного шаткого ограждения, но остановился на полдороге, потому что насос в некрозе отключился. Обернулся — и тут же присел. В ядовитом зеленом пятне плясали толстые лучи фонарей. Их было два, и они приближались.

Вскоре донесся лязг и перестук колес по рельсам. Лихорадочно вспоминая все, что Белорус рассказывал про симбиотов, с которыми воевал, когда служил в Омеге, Туран начал озираться в поисках укрытия и чего–нибудь, похожего на оружие. Ясно одно: с площадки нужно убираться…

Но было уже поздно. Почти одновременно лучи погасли, из некроза в депо вышли две косматые фигуры. Постояли, тяжело дыша, и двинулись но путям к площадке, толкая перед собой тележку, груженную каким–то хламом.

Туран забыл про ожоги, про боль, возникавшую всякий раз, когда он делал резкие движения. Распластавшись на площадке, он следил за бредущими в его сторону фигурами. На лбу выступила испарина. Белорус говорил, что симбиотов убить очень трудно, эти твари не боятся ни жары, ни холода, и боли совсем не чувствуют… А еще они безжалостные. И ведут себя так, будто ими кто–то управляет извне. Мол, какой–то мозг — один на всех, отдающий команды без радиосвязи, а, как бы это сказать… ментально.

Поравнявшись с площадкой, симбиоты остановились.

— Зажги фонарь, — прогнусавил один и отпустил тележку.

Туран не ожидал услышать от них нормальную человеческую речь. Луч фонаря лизнул край площадки, выхватил из темноты тележку, на которой громоздились цинковые короба, бухты проводов, а в передней части стоял переносной дизель–генератор. На ребристом кожухе его мотора лежал автомат.

Нет, это не симбиоты, понял Туран. В носу у него защекотало, захотелось чихнуть, и он едва сдержался, зажав себе рот.

— Ну, чего стал? — произнес гнусавый и обошел тележку. — Переодеваемся.

Его напарник поставил фонарь на рельс, лучом кверху, и принялся стаскивать прорезиненный плащ. Потом оба сняли противогазные маски, сложили их вместе с одеждой на бухты проводов.

Туран впился взглядом в автомат, прикидывая шансы на то, что получится схватить его прежде, чем эти двое сообразят, что рядом с ними кто–то есть… Нет, бесполезно, он не успеет добраться до оружия быстро. От края площадки до тележки пара шагов, но Турану надо перемахнуть через ограждение, а это — лишние мгновения. Не успеет. Надо что–то придумать, как–то отвлечь их.

Тот, что просил зажечь фонарь, взялся за открытый короб с инструментами, но второй его остановил:

— Брось, Ким! Завтра последний замер, чего лишний раз аппаратуру устанавливать? — Он взъерошил свои курчавые волосы и махнул рукой в сторону площадки. — Таскать неохота. Пока кабели по периметру натянем, пока подключимся…

— Так ведь положено…

— Та ну, оно тебе надо? Никто ж не узнает, что мы инструкцию нарушили. Завтра сделаем. Сюда кроме нас никто не ходит.

— А техники?

— Я Лымарю по рогам настучу, если он че–то про нас вякнет. Пошли уже. Меня, знаешь, тошнит от этой плесени, надоело все, ненавижу Губерта, его эксперименты, помощника…

— Ну, ладно. — Ким отпустил короб и взял фонарь.

Его напарник повесил на плечо автомат, подхватил небольшую котомку и отвернулся.

Туран перевел дух, когда оба двинулись вдоль площадки к темному туннелю. Теперь можно проследить за ними и узнать, как отсюда выбраться.

Дождавшись, пока оба войдут в туннель, он приблизился к ограждению и слез на пути. Из туннеля доносились голоса, по стенам прыгал толстый луч фонаря. Туран медленно пошел туда вдоль края площадки, готовый в любой момент нырнуть под нее, но вспомнил про короб с инструментами и быстро вернулся к тележке.

В мерцании некрозного пятна плохо было видно, что лежит в ящике, пришлось на ощупь искать отвертку и гаечный ключ. Внутри цинкового короба что–то звякнуло, и Туран присел, спрятавшись за тележкой, ругая себя за неосторожность. Но голоса и шаги техников продолжали удаляться. Тогда он выбрался из–за укрытия и поспешил в туннель.

Работяги шли не спеша, вскоре он понял, что курчавого напарника Кима зовут Серга — тот постоянно ругал какого–то Ромулюса и некроз, жаловался на дурацкую затею Губерта с ядовитой плесенью, которой «главный» научился управлять, а еще на союз с монахами Зиновия. Вот чего не следовало, по его мнению, делать, так это пускать на базу бородатых идиотов. Ким был согласен с ним. Он больше помалкивал, лишь изредка поддакивал напарнику, небрежно шаря лучом фонаря по стенам.

Неожиданно луч мигнул и пропал. Голоса и шаги впереди стихли, Туран замер, соображая, куда делись работяги, не зная, оставаться на месте или торопиться в их сторону. В туннеле раздалось знакомое жужжание — так могла открываться бронированная дверь, вроде той, через которую Туран уже проходил на верхних уровнях. Сейчас эти двое закроют ее за собой, и придется ждать до утра, а может, и того больше…

Он побежал по шпалам, больше не заботясь о том, что его могут услышать. Впереди раздался щелчок выключателя, из проема справа полился тусклый желтый свет. Туран едва не проскочил вход в узкий коридор, по которому Серга и Ким уже направлялись к освещенной лестнице.

— Да я ничего и не слышал, — говорил Серга, шагавший первым. — Мелочь так мелочь…

— Угу, — отозвался Ким.

— Завтра проведем замеры, послезавтра уничтожим некроз, да и все, — продолжал курчавый. — Поможем этому пустозвону Зиновию, пусть радуется. Все по плану. Продолжение будет в Киеве. — Он оглянулся, уже шагая по ступенькам. — Ты вот что лучше скажи…

Серга замер, выпучив глаза на перепачканного Турана, который стоял в туннеле напротив двери. Потянул с плеча автомат.

Ким натолкнулся на Сергу и буркнул:

— Чего остановился, симбиота увидал?

Туран бросился через проем к лестнице. Серга, пытаясь повернуть оружие, зацепил стволом Кима, крикнул:

— Сзади!

Ким машинально шагнул на следующую ступень, еще больше мешая напарнику. Туран налетел на него, толкнув в спину, и все трое повалились на железные ступеньки. Громыхнул автомат, работяга под Тураном дернулся и обмяк. Зарычавший Серга оттолкнул напарника свободной рукой, другой поднимая автомат. Туран, отпрянув в сторону, саданул ключом по стволу и всадил жало отвертки курчавому в запястье, пригвоздив руку к стене.

Завопив, Серга выронил оружие. Но сдаваться он не собирался — взмахнул кулаком, метя противнику в висок. Туран едва успел увернуться, выпрямился, чтобы ударить ногой, но споткнулся о тело Кима и свалился на орущего Сергу. Наткнулся грудью на выставленный локоть и, отчаянно взмахнув рукой, оцарапал курчавому лицо. Тот ударил коленом в живот. У Турана перехватило дыхание. Он ткнул наугад гаечным ключом и попал работяге в кадык. Оба захрипели: Серга, лежа на спине и держась за шею, Туран, навалившись сверху.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Туран не нашарил пистолетную рукоять автомата, валявшегося под ногой у Серги. Ему просто повезло больше, чем курчавому, — когда тот пришел в себя и оттолкнул противника, потянувшись к засевшей в запястье отвертке, Туран надавил на спуск.

Колено работяги взорвалось брызгами крови, и он, потеряв сознание от болевого шока, завалился на спину.

Ким лежал молча и не двигался — вырубило его надолго. Туран прижался плечом к стене, тяжело дыша, глянул вверх. Там, где кончалась лестница и горел тусклый свет, начинался еще один узкий коридор. Было так тихо, что он слышал лишь свое дыхание да стук сердца. Как только драка закончилась, тут же с новой силой заныли покрытые ожогами спина и шея — боль ударами молотка отдавалась в затылке. Он потянулся к раненому, стащил с него котомку и начал рыться в содержимом.

Найдя бинт и несколько склянок, Туран свернул пробки, понюхал. В одной был спирт, остальные пахли необычно резко и неприятно. Незнакомо. Он не рискнул их использовать как снадобье и уж тем более пробовать на вкус, отставил в сторону. Сделал маленький глоток спирта — тот обжег горло, огнем прошел по пищеводу. Туран смахнул слезы с глаз. Когда боль в спине и затылке слегка ослабела, он плеснул спиртом на бинт, смочил им раненое колено Серги и принялся накладывать тугую повязку. Поглядел на Кима — приложило того головой о ступени сильно, не скоро очнется. А у Серги рана была серьезная, может ногу потерять, если вовремя не оказать помощь.

Закончив с повязкой, Туран взял склянки и стал подносить к носу Серги по очереди, в надежде, что резкий запах приведет раненого в чувства. Так и случилось — веки курчавого вздрогнули, и он открыл глаза.

— Как отсюда выйти? — сразу спросил Туран.

— Ты кто? — прохрипел Серга.

— Наемник. Наемник из Пустоши. Как отсюда выйти?

Раненый приподнял голову, глянул на окровавленную повязку.

— Слушай, — Туран приставил к его лбу автомат, — у меня нет времени, вообще. Как отсюда выйти, как мне попасть к Губерту? Давай не будем разводить сопли — или ты мне сейчас ответишь, или умрешь.

Помолчав, Серга ответил:

— Возьми у Кима ключ–карту.

— Что это?

— Сними цепочку с шеи.

Туран потянулся к напарнику Серги, который продолжал хрипло говорить:

— Карту вставляешь в прорезь справа от двери, тогда она открывается. Поднимешься… — Он сглотнул и громко сморкнулся, от чего из ноздрей его побежала кровь. — Поднимешься и пройдешь по коридору прямо. Откроешь дверь. Слева будет комната охраны, за ней поворот и серверная инженера…

Серга замолчал, и Туран подтолкнул его кулаком в бок:

— Что дальше?

— Там могут быть люди. В левый… в левый коридор не ходи, тупик…

Серга захрипел, скривился от боли, потом глубоко задышал.

— Что означает «серверная»? — Туран приподнял ему голову.

— Комната с… оборудованием.

— Куда дальше?

— Справа ниша охраны, там лестница, она сквозь все уровни… Тебе на третий. Два пролета, и ты там. Тебе нужен…

— Длинный коридор с глухими стенами, — закончил вместо него Туран.

Серга перевел на него мутный взгляд.

— Как вы проходите некроз? — спросил Туран, вешая на плечо автомат. В руке его была цепочка с шеи Кима, на цепочке болтался гладкий блестящий жетон из металла.

— Долго объяснять, — Серга тихо застонал… и в ответ застонал лежащий на краю лестницы Ким. Дернулся, забормотал что–то…

— Ладно, — Туран поднялся, оставив котомку с медицинскими склянками на ступенях, и поспешил вверх.

Пройдя по длинному узкому коридору, он достиг бронированной двери и долго не мог сообразить, куда же вставлять ключ, но наконец обнаружил узкую щель в правой части. Сунул овальную пластинку туда.

Дверь с мягким шипением плавно ушла в сторону. Туран выдернул жетон из прорези, поднял автомат и шагнул в проем. Рядом в стене была обычная деревянная дверь, и он потянул за ручку, сжимая автомат одной рукой. Комната охраны оказалась заперта. Ладно. Туран посмотрел вправо — там темнела ниша, вместо одной стены у нее были ступени, круто убегавшие вверх. Все как описал Серга.

За поворотом скрипнула дверь. Туран выглянул — боком к нему на входе в комнату инженера стоял человек в комбинезоне. То ли собирался войти, то ли выйти. Из–под маски на плечи спадали белые волосы. Он потянул ручку на себя…

Закрывает, понял Туран, значит — выходит. Сейчас повернет за угол и увидит непрошеного гостя… Больше медлить не было смысла, он кинулся на инженера, занося приклад. План был простой: втолкнуть его в комнату, сбить с ног и оглушить.

Глава 13. ДВОЙНИКИ

— Человек Губерт, — сказало существо в зеркале.

Двойник Альба, наряженный в бежевую хламиду, сидел в кресле, положив руки на изогнутые подлокотники. Длинные пальцы, очень тонкие, с серебристыми ногтями, едва заметно подрагивали.

Узкое бледное лицо, белые брови, странные золотистые глаза… Волосы — светлые, почти прозрачные — рассыпались по прямым плечам. Картинка была такая четкая и объемная, что Альбиносу, наблюдавшему за происходящим через экран из комнаты инженера, казалось, что это существо из плоти и крови забралось внутрь зеркала. Хотя иногда по стеклянной поверхности пробегали световые извивы, но даже это не разрушало иллюзию.

Кресло, в котором сидел собеседник Губерта, было освещено, однако вокруг него все оставалось в полумраке, и Альб не мог разглядеть, что находится позади двойника. Виден был только серый пол, кресло и беловолосое существо в нем.

— Доминант Ил'хак, — Губерт сцепил пальцы в замок и подался всем телом вперед. — Никогда прежде я не желал этой встречи так, как сегодня.

Альбинос в зеркале, вернее Ил'хак, молчал.

— Не понимаешь? — Губерт сделал паузу. — Скажи, вы, доминанты, всегда стремитесь уничтожить то, чего не понимаете?

— Не уверен, что адекватно воспринял информацию. Мы не стремимся понимать неправильное.

Альб никак не мог сообразить, где на самом деле находится этот Ил'хак. Что его окружает? Он поежился, глядя на выхваченный из тьмы участок пола, кресло и беловолосое существо в нем. Ему почудилось, что в том месте, где сидит двойник, очень холодно, хотя и не заметно было, чтобы Ил'хак мерз в своей легкой хламиде.

— Значит, я — неправильное, — Губерт качнул головой.

— Человек Губерт, ты часть неправильного мира. — Ил'хак сидел прямо, острый подбородок немного приподнят. — Побочная ветвь Древа Времен.

— Поэтому ты послал ко мне убийц? Я часть неправильного мира, и ты решил меня исправить?

— Непонятна концепция «послал». Мы не воздействуем на единичные персоны, наша задача — исправление реальности в целом, приведение ее к стволовому варианту.

— Да, да, ваша цель мне известна, вселенная перегружена реальностями, она рухнет под их тяжестью, и все прочее… А вы возвращаете число реальностей к приемлемой величине, чтобы континуум устоял. Это, конечно, благородная миссия, и я всецело на вашей стороне. Поэтому не понимаю, почему вы решили меня уничтожить.

— Человек Губерт…

— Нет, время разговоров прошло. Теперь мой черед, и я вам покажу, что иметь дело со мной опасно.

— Непонятна концепция «иметь дело». Если я верно интерпретирую, ты утверждаешь, что готов нанести нам вред?

— Именно! С моей стороны это будет самозащитой. Вы хотите уничтожить меня, я буду защищаться.

Альбу показалось, что Губерт разыгрывает спектакль, что–то в его интонациях было неестественное, нарочитое. Но Ил'хак, похоже, обеспокоился, хотя голос его не изменился.

— Человек Губерт, желание причинять тебе вред отсутствует. Твоя информация ошибочна, она приведет к неверным действиям.

— Ошибочна? — Губерт показал на стол перед собой. — А как ты объяснишь это?

Доминант в зеркале подался вперед.

— Это сингулятор, верно? Настоящий сингулятор, он нанес вред моей базе, — продолжал Губерт. — И если бы я не принял меры, меня просто бы стерли в этой ветви Древа. А это… — Губерт полез в карман и вытащил световой нож Тима Белоруса, — как это называется?

— Смысл инструмента можно интерпретировать как «разделитель»… «ограничитель»…

— Это оружие!

— Это инструмент.

— Его можно использовать как оружие. На мою базу было совершено нападение. Ты понимаешь, что такое нападение, доминант Ил'хак?

— Концепция поддается интерпретации. Несанкционированное вторжение с целью нанесения вреда.

— Именно так. У одного из нападавших был сингулятор, у другого вот этот твой ограничитель. Итак, вы начали войну, доминант Ил'хак. Теперь мой черед.

— Это ошибочная информация. Мы не…

— Хватит! — Губерт хлопнул по столу. — Откуда у людей взялось ваше оружие?

— Инструменты, человек Губерт, — спокойным тоном поправил доминант.

— Как оно попало к людям? Ты им дал?

— Мы не имеем контактов с людьми. Ты единственный.

— Да, я единственный, — Губерт заговорил мягче. — Ил'хак, я могу быть вам полезен, а могу быть опасен. Сегодня вы сделали свой выбор. Что ж, я принимаю вызов.

— Непонятна концепция «вызов».

— Вы совершили акции, враждебные по отношению ко мне, я отвечу тем же. Нанесу вред, так понятно?

— Люди не в силах помешать нам. Но мы не желали бы задержек, которые возникнут по твоей инициативе. Твои действия могут затруднить приведение этого мира к стволовой реальности.

— Тогда не мешайте мне. Доминант Ил'хак, это и в ваших интересах. А я не буду мешать вам. Даже помогу.

Взгляд Ил'хака ушел в сторону. Альб решил, что он советуется с кем–то. С кем? С другими доминантами? С кем–то или чем–то еще более высокого порядка? Он почти ничего не понимал в происходящем, но ему было ясно: Губерту что–то нужно от той силы, которую представляет Ил'хак, и он воспользовался попавшими в руки инструментами, чтобы поставить свои условия. Пусть даже Губерт догадывается, что Разин получил сингулятор не от доминантов, он все равно будет шантажировать Ил'хака. А тот почему–то не может пренебречь угрозами Губерта.

Доминант закончил совещаться и опять посмотрел на Губерта.

— Мы готовы координировать действия, если это послужит спасению Древа, человек Губерт. Но нам следует убедиться, что ты в самом деле располагаешь возможностью помешать нашей миссии.

— Два условия, — Губерт сел прямо. — Я хочу говорить без посредства техники. Ты должен явиться ко мне лично. Тогда все и обсудим.

— Это нерационально.

— С вашей точки зрения, нерационально, с моей — единственное приемлемое решение. Я ведь не из вашей совершенной реальности, Ил'хак, и…

— Стволовой реальности теперь нет, человек Губерт. Все наши действия и направлены на восстановление…

— Короче — я тоже несовершенен! У меня другая логика. Ты не хочешь явиться ко мне? Значит, что–то замышляешь.

По лицу Губерта скользнула скупая улыбка. Он выиграл словесный поединок и наслаждался моментом, хотя Ил'хак вряд ли это понимал. Зато отлично понимал Альб.

— Непонятна концепция «замышляешь».

— Сообщаешь мне ложную информацию, с целью нанесения вреда в дальнейшем, — отчеканил Губерт.

— Это неверная интерпретация.

— Итак, я жду. Ты являешься ко мне, я передаю тебе инструменты, сингулятор и этот… ограничитель. Демонстрирую возможности, которыми обладаю. Они весьма велики, ты убедишься, — Губерт снова улыбнулся. — Я могу нанести вам значительный вред, а могу принести большую пользу.

Вряд ли доминант понимал смысл человеческой мимики. Во время разговора его лицо оставалось бесстрастным. Альбинос подумал, что ему тоже частенько говорили, что он редко улыбается. Что же это значит? Ему чужды человеческие эмоции?

— И второе условие, — продолжил Губерт. — Вы нанесете удар по Московии. Известно вам это название? Я понятно выражаюсь?

— Концепция не вполне ясна.

— Я поясню, и ты сможешь после нашей беседы собрать более полную информацию. Баграт, владыка Киевского Храма, ведет на Московию мутантов… — при этих словах Ил'хак пошевелился в кресле, но Губерт, кажется, не заметил этого и продолжал: — С целью нанесения максимального вреда. Доминанты уничтожат его армию и армию Московии. После этого я установлю контроль над Киевом. Над этим местом, понимаешь?

— Последовательность событий понятна. Цель непонятна.

— Цель я объясню тебе при встрече. Итак, я жду, что доминанты нанесут удар по Московии и уничтожат скопления людей и мутантов, которые собрались там, то есть нанесут им вред… Операция «Падение небес», так я это назвал. Кстати, это и в ваших интересах — уничтожив обитателей неправильной реальности, вы устраните помеху на пути к решению своей главной задачи. Одновременно с этим ты, Ил'хак, прибудешь ко мне. С одной–единственной платформой, не больше. Появление двух и более платформ я расцениваю как нападение.

Доминант с бесстрастным лицом молча смотрел перед собой. Возможно, снова совещался с кем–то. Наконец он медленно склонил голову, и несколько белых прядей упали на лоб.

— Мы подтверждаем, человек Губерт. Твои условия приемлемы.

— Я жду, Ил'хак. Когда ты прибудешь? Сколько времени тебе потребуется?

— Не ясна концепция «сколько времени».

— Концепция «когда» тебе ясна? Мне необходимо знать, когда состоится встреча.

Ил'хак молчал — то ли подсчитывал время, то ли снова советовался с кем–то. Наконец ответил:

— Когда в твоей точке континуума в силу естественных причин наступает светлое время, я появляюсь.

— Концепция ясна, Ил'хак.

Губерт облокотился на стол и накрыл ладонью устройство связи. Зеленый луч, протянувшийся от серебристой капли к зеркалу, погас. Доминант исчез. Старик помолчал, глядя на свое отражение, затем поднялся и прошел к пульту, надавив несколько клавиш, произнес:

— Ромулюс, зайди.

Он вернулся к столу, натянул плащ и снова сел в кресло. Барабаня пальцами по столешнице, уставился на полусферу.

Вскоре появился широкоплечий блондин в бронежилете, с автоматом на плече. Встал напротив Губерта, заслонив спиной половину экрана.

— Дальнейшие действия определились, — начал Губерт, — ситуация развивается согласно плану.

Он замолчал. Где–то в коридоре неподалеку от комнаты Альбиноса хлопнула дверь. Раздались голоса и торопливые шаги, застучали подкованные сапоги но железу, удаляясь, будто кто–то поднимался по металлическим ступеням. Потом все стихло, и Альб снова уставился на экран.

— Чем ты сейчас занят, Ромулюс? — спросил Губерт.

— Ликвидирую последствия вторжения. Усилил нашими людьми охрану в доке. И планирую…

— Откуда у нас резервы? — перебил Губерт.

— Снял пост возле комнаты Брислава. Вскоре вернутся из депо Серга с Кимом, займут место охранников. А пока я сам спущусь в серверную инженера…

Альбинос сжал в кулаке нож, поднялся, чтобы поспешить к выходу, но так и остался стоять, когда услышал:

— Оставь это, Ромулюс. Поручи кому–нибудь другому, а сам займись подготовкой к эвакуации. Как появятся техники из депо, направь их ко мне… Базу покидаем утром.

— Куда отбываем? — Ромулюс стащил с плеча автомат, шагнул в сторону, открыв взгляду Губерта.

— На правый берег, — сказал тот. — Да, а что у Брислава?

— Он пока не докладывал.

— Пускай работает, не отвлекай его. Но охрану поставь. К началу операции все должно быть тщательно подготовлено и перепроверено дважды. Ты понял меня, Ромулюс?

Блондин кивнул.

— Завтра все решится, — произнес Губерт, глядя в стол. — Баграт, мутанты, местные кланы и эти доминанты…

Он откинулся в кресле и махнул рукой.

— Ну хорошо, распорядись насчет приготовлений, выставь охрану — и сразу ко мне. Ты нужен здесь.

Блондин исчез с экрана.

— И еще… — Губерт поднял палец. — Утром к нам прибудут доминанты. Они беспокоятся…

— Из–за сингулятора?

— Да. Разин вовремя появился на базе, нельзя упускать такую возможность… Доминанты согласны нанести удар по Московии. Я очень надеюсь, что после этого мы окончательно забудем про Баграта.

Губерт почесал переносицу и оглянулся на Ромулюса.

— От Зиновия есть новости?

— Сейчас ночь. Новости, вероятно, будут утром, не раньше.

— Да, верно. Вторжение Разина внесло некоторую сумятицу в наши планы. В самом деле, ночь… — Губерт прищурился. — Ромулюс, когда прибудет доминант, наши люди и монахи должны беспрепятственно его пропустить. Повторяю, не чинить ему препятствий, не обыскивать, ничего не предпринимать.

— Ясно.

— Мы возьмем его в заложники и покинем базу, не дожидаясь сообщений от Зиновия. Он достаточно хорошо подготовил киевлян к моему появлению. — Губерт сверкнул глазами и ощерился. — Я изменю этот мир. Изменю Пустошь. Стану новым богом для ее обитателей.

Он хрустнул пальцами, сжав кулак. Потом лицо Губерта разгладилось.

— Тебе, Ромулюс, придется заняться излучателем, — старик кивнул на полусферу. — Он уничтожает некроз, и надо обставить все так, чтобы… в общем, чтобы произвести впечатление на местных. Показать, кто в Пустоши обладает властью над некрозом. Тогда манипулировать аборигенами станет совсем просто.

— Я все давно продумал, — ответил блондин.

— Хорошо. Новую базу устроим в Лавре. Используем ресурсы и возможности Ордена. Но не спускай глаз с Зиновия, он опасен, потому что непредсказуем. В дальнейшем он вряд ли понадобится — пусть выведет меня на сцену и…

— Он слишком много знает. Ликвидируем.

— Конечно. Теперь отдай необходимые распоряжения, потом приведи ко мне Разина и этого…

— Рыжего.

— Да.

Блондин покинул комнату Губерта. Альбинос постоял в раздумьях, вспомнил, что когда Брислав вставил плоскую коробочку накопителя в боковину экрана, на нем появился значок с подписью «Падение_небес». И Губерт говорил про операцию с таким названием… Он выдернул накопитель из гнезда, натянул маску и склонился над оглушенным Бриславом. Ухватив инженера за плечи, перетащил в шкаф с зеркальными створками и шагнул к выходу. В коридоре никого не было, Альб обернулся, чтобы напоследок окинуть взглядом комнату.

Он уже потянул на себя дверную ручку, когда сбоку стремительно придвинулась темная фигура, занося автомат. Незнакомец с хриплым выдохом ударил прикладом, Альб едва успел пригнуться. Его сильно толкнули в спину, ударили но ногам, Альбинос больно стукнулся плечом о косяк, развернулся в падении и отмахнулся ножом. Лезвие полоснуло нападавшего по предплечью. Тот вскрикнул, выронив оружие, прыгнул на Альба и врезал кулаком в челюсть. Маска смягчила удар, но перед глазами все поплыло. Альбинос думал, что охранник позовет остальных, но этого не случилось — нападавший дрался молча. Он наподдал Альбу в бок, сорвал маску и… отпустил.

Альбинос поморгал, приходя в себя, приподнялся на локтях. Перед ним стоял Туран, с всклокоченной шевелюрой, в перепачканном комбинезоне он прижимался ухом к закрытой двери.

Альб тряхнул головой, зажмурился — не веря своим глазам. Когда открыл их, услышал:

— Я тебя чуть не прибил, Музыкант!

Туран опустился на корточки рядом с Альбом, подобрал автомат. На левом предплечье у него виднелся порез, из которого бежала кровь.

— Почему у тебя волосы белые? — спросил он.

Альб опять заморгал. Лицо Турана над ним плыло и раскачивалось.

— Ну и разит же от тебя. Где это ты был?

Потянув носом, Альбинос сел. Он уже приходил в себя.

— Ну чего ты глазами хлопаешь? — спросил Туран. — Вставай. Пойдем Белоруса с Разиным искать.

— Ты знаешь где они? — наконец произнес Альбинос.

— Нет, — Туран уже стоял возле двери, снова прислушиваясь к звукам в коридоре. — Но знаю, где Губерт.

— А я знаю, — Альбинос встал, протягивая маску Турану, — что Разина и Белоруса сейчас приведут к Губерту на допрос.

— Откуда? — Туран скривился, вытирая кровь с рукава.

— Долго рассказывать. Я пойду первым… Ты маску надень, — он сунул Турану противогаз. — Надень, говорю! И не о чем не спрашивай, но запомни: я теперь доминант Ил'хак. Ты ведешь меня на встречу в комнату Губерта. Ничему не удивляйся. Нас пропустят.

— Доминант Ил… чего?

— Ил'хак.

— Ага, — Туран надел маску и снова вытер кровь с рукава. — Хотя я не понимаю, что…

— Я же сказал — вопросов не задавать! Может, тебе рану перетянуть? А то подозрения могут быть…

— Нет времени, — Туран отступил в сторону, пропуская его к двери, — если спросят, скажу: пулей зацепило, когда с напавшими на базу столкнулись.

— Ну ладно.

Альбинос открыл дверь и шагнул в коридор.

— Куда нам теперь?

— За поворотом лестница, — шепнул Туран, — по ней два пролета вверх, на третий. Дальше в длинный коридор с глухими стенами, доминант Ил'хак.

Альбинос улыбнулся — Туран быстро вжился в роль охранника базы.

* * *

Разин пришел в себя под громкие выкрики Белоруса:

— Ублюдки, сволочи! А ну снимите наручники, быстро!

Тим охнул, застонал, но не успокоился:

— Боитесь, гады?! У меня всего одна рука, другая ж прострелена, чего боитесь? Ну ладно, ну я сейчас… Только дверь откройте, только подойдите, мутафаги вонючие! Знаете какой у меня удар с правой? У–у… Я вам устрою, когда у Губерта свой нож отберу!

Разин открыл глаза. В голове гудело, вокруг все плыло. Он никак не мог понять, на чем лежит, где находится, что происходит.

— Куда нас притащили? — прохрипел Разин.

Перед глазами появилось какое–то рыжее пятно.

Тим склонился над Егором, лежащим на полу, и сочувственно покачал головой.

— Плохо выглядишь. Я ж тебя тогда спрашивал, сможешь ли ты дверь к Губерту снести? Так и надо было. И поделом, если б он сдох… Ну, чего мы болтать с ним поперлись? Не послушался старину Белоруса… Я ж предупреждал, что врет он нам, сволочь, и…

— Да не ори ты. — Разин кое–как повернулся на бок и понял, что руки его скованы за спиной. — Где мы? Помоги сесть.

— Чего?

— Сесть, говорю, — рявкнул Разин, — помоги!

— А, понял…

Белорус опустился рядом, взялся за цепочку между браслетами Егора и потянул.

— Слышу плохо, — пожаловался Тим. — Контузило.

Когда они привалились к стене, он добавил:

— Нужно отсюда выбираться, да только как?

Разин помолчал, уставившись на дверь. Над притолокой ее помигивал зрачок видеокамеры.

— Давно мы здесь?

— А некроз его знает, — забыв про рану, Тим пожал плечами и сморщился. — Нас охрана притащила. Ну… не так давно.

— Значит, до комнаты Губерта недалеко?

— Что? А, да.

— А почему я вырубился?

Помнишь, у Губерта на столе колпак такой был, блестючий? Ты его еще излучателем обозвал.

Егор кивнул.

Так он его включил как–то, ты и шваркнулся на пол. Я думал все, помер наш здоровяк. После свет погас, я стрелять… а потом как шарахнуло!

— Понятно.

Челюсть саднило, и Егор склонил голову, чтобы почесать подбородок о плечо. Взгляд упал на закатанный рукав…

— Сингулятор где?!

Так и не почесав ссадину, Разин сдвинулся в сторону и показал рыжему свои руки с наручниками.

— Вот тут, у меня, на запястье, такая штука была…

— А… — Белорус хмыкнул и указал кивком на дверь. — Так этот, блондин, забрал. Губерт ему сказал, чтоб у тебя симбулятор достал из рукава и ему отдал. Еще говорил, что без перчаток его трогать нельзя. Потом он мой нож из кармана вынул… Представляешь, Разин, у него мой нож, мой… В кармане его таскает, как будто…

— Стоп, — Разин нахмурился. — А где Туран?

Белорус долго не отвечал. Помрачнел, как небо в сезон дождей, закусил губу.

— Ну, — не выдержал Егор.

— Сгорел Тур! — выдохнул Тим.

— Где? Ты труп видел?

— Чего там видел?! — вскинулся Белорус. — Ты ж сам ему приказал снаружи быть. Там полыхнуло огнем так, что… Эх… Хотя, может, и успел отбежать, отпрыгнуть.

Он отвернулся.

— Хотя блондин этот, — помолчав, начал Белорус угрюмо, — который у тебя симбулятор из рукава достал, сказал, что сгорел Туран. Я видел, что сталось с комнатой, перед входом к Губерту. Там стены в саже, будто в кузнечном горне затушенном. Нас когда сюда тащили, я все смотрел…

Он тяжело вздохнул.

— Раз далеко не потащили и не расстреляли, значит, допрашивать скоро будут, — заметил Егор.

— Почему так решил?

— Опыт.

— Ну–ну…

Лязгнул засов, дверь раскрылась, и на пороге появился блондин в бронежилете.

— Сами пойдете или вас шокером долбануть? — спросил, холодно глядя на Тима.

— Сами, — ответил Разин и заерзал, пытаясь встать.

— А чего это такое, шпокер?

— Пробовать не советую, неприятная штука.

— Опыт у тебя, стало быть? — уточнил Тим.

— Угу.

Белорус поднялся и, морщась от боли в простреленном плече, шагнул к выходу.

Глава 14. ПУТЬ НАВЕРХ

Альбинос и Туран стояли на лестничной площадке третьего уровня, не решаясь пройти в коридор напротив. Через десять шагов виднелся поворот, за ним раздавались голоса.

— Сколько там охранников? — шепнул Туран, и Альб пожал плечами.

— Двое, похоже.

— Плохо.

— Не то плохо… мы не знаем, когда Разина и Белоруса к Губерту доставят.

— А вдруг они уже там? — Туран поднял голову. Сверху кто–то спускался, торопливо стуча сапогами по железным ступеням.

— Тогда придется придумать что–то на ходу. Ладно, идем. Держись спокойно, и нас пропустят.

— Откуда такая уверенность?

— Нет сейчас времени объяснять тебе, что к чему. Охрана Губерта нас пропустит, но нужно торопиться. Скоро в той комнате, где мы с тобой встретились, появятся люди. Не подавай виду, что сомневаешься в чем–то, ты должен выглядеть уверенно.

— Хорошо, понял, — согласился Туран. — За поворотом будет длинный коридор, нам до конца.

Альбинос кивнул и быстро зашагал к повороту.

За углом действительно стояли двое: в комбинезонах, без масок, вооружены автоматами. На звук шагов часовые обернулись и подняли оружие, но, разглядев, кто приближается, снова расслабились. Когда Альб подошел вплотную, они расступились, один поморщился и кинул Турану вслед:

— Ну и воняет от этих доминантов.

Туран решил сыграть свою роль до конца, обернулся и сказал:

— А ты думал, почему я маску натянул?

Поправил на плече автомат и поспешил за Альбиносом.

Вскоре они прошли под дырой в потолке, которую проделал Разин, использовав сингулятор.

— Ваша работа? — Альб кивнул на потолок.

— Ага. — Сердце Турана забилось быстрее — впереди уже виднелся опаленный взрывом проем. — Там тоже Разин стрелял.

— Вижу, — шепнул Альбинос. — Пришли?

— Да. Я на входе останусь.

Альб пригнулся, пролез в дыру, проделанную сингулягором, и оказался в небольшой комнате. Стены ее были покрыты сажей — совсем недавно тут бушевал огонь. Через проем он шагнул в соседнюю комнату и остановился.

За столом возился Губерт, знакомый Альбиносу по картинке на экране. Он перебирал бумаги. Некоторые листы были залиты чем–то желтовато–тягучим, клейким. Старик брезгливо брал их двумя пальцами, пробегал глазами и клал в отдельную стопку на краю столешницы.

В комнату быстро заглянул Туран, кивнул Альбиносу и встал спиной к выходу с автоматом наперевес.

— Человек Губерт, — произнес Альбинос холодным тоном, подражая двойнику из зеркала.

— Ил'хак! Ты… здесь?! — Губерт бросил быстрый взгляд в дверной проем, потом на пульт с разбитыми экранами. — Но… каким образом?

Альбинос, следя за стариком, пересек комнату, подошел к столу. Двигался он неторопливо, словно был уверен в своей безопасности.

— Да еще так быстро… — продолжал старик.

— Человек Губерт, ты неверно оценивал возможности доминантов. Я решил, что следует уточнить наши позиции. — Альбинос очень надеялся, что говорит, как доминант из зеркала, а старик настолько поражен, что не заметит разницы между ним и Ил'хаком.

Но Губерт уже подобрался, сел прямо и с прищуром смотрел на Альба.

— Ты не Ил'хак, — сказал он, — у тебя другие глаза.

Губерт встал. Теперь их разделял стол, перед стариком громоздилась сфера излучателя.

— Конечно, я — не он, — согласился Альбинос. — Ил'хак — слишком ценный заложник, чтобы отдавать его тебе в руки. Будешь теперь говорить со мной.

Губерт сделал шаг в сторону, надавив подошвой тумблер на полу, и привел в действие излучатель. Альбинос ощутил зуд и легкое покалывание в груди, когда генератор силовой брони выдавился из тела и скользнул к низу живота. Губерт смотрел на гостя, будто чего–то ждал. В его глазах снова промелькнуло удивление.

— Что–то не так? — осведомился Альбинос. Ему очень хотелось нащупать генератор сквозь комбинезон, но он сдержался и добавил: — Что–то должно произойти, человек Губерт?

— Доминант, ты не взял с собой никаких инструментов?

— Почему ты так решил? А, ты же запустил свое устройство… — Альб указал на полусферу, в основании которой мигала красная лампочка. — Ну да, конечно. Излучатель должен был отключить мои инструменты, а я — потерять сознание? Это ты хотел проделать с Ил'хаком, верно? Сядь и положи руки на стол.

— Ты не Ил'хак, — снова повторил Губерт. — Ты говоришь не так, ты говоришь, как человек!

— Конечно, я же хорошо подготовлен для переговоров с такими, как ты, гораздо лучше, чем Ил'хак. Поэтому здесь я, а не он.

Альб надеялся, что его объяснение покажется правдоподобным. Губерт сел, положил руки на столешницу.

— Ладонями вверх.

— Как мне к тебе обращаться? — выполнив команду, спросил старик.

— Можешь звать меня Альбиносом, человек Губерт.

— Альбинос? Хм… доминант с чувством юмора?

— Говорю же, я хорошо подготовился к нашей встрече. Я понимаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. Итак, у нас возникли некоторые недоразумения, и я здесь, чтобы их разрешить. Не делай резких движений, не вынуждай меня применять силу, я рассчитываю на мирное завершение переговоров. Сила на моей стороне, помни об этом. За каждым твоим движением следят.

— Но мы все еще можем договориться?

— Разумеется, человек Губерт, — Альб решил не переигрывать и не давить на Губерта слишком сильно. Он не знал, какие еще сюрпризы у того имелись в запасе. — Если бы мы хотели тебя уничтожить, ты давно был бы мертв. Делай, что я говорю, и…

— Постой… постой, Альбинос. Дай мне сообразить. Это так… так неожиданно.

— У меня нет времени ждать, пока ты приведешь в порядок свой слабый человеческий разум. Итак. Доминанты не подсылали к тебе убийц. Доминанты не снабжали их оружием, доминанты не хотят твоей смерти… — Альб сделал паузу, — пока ты не натворишь новых глупостей. Поступай разумно.

— Что я должен делать?

— Сперва нам нужно разобраться, как инструменты оказались у твоих врагов. Это и в наших, и в твоих интересах. Мы не хотим, чтобы инструменты попадали к людям, ты не хочешь, чтобы твои враги были сильными. — Альб помолчал, чтобы Губерт оценил доводы. — Я хочу видеть тех, кто владел доминантской техникой. Они живы?

— Двое живы. Но ты вряд ли добьешься от них ответов. Один из них, Егор Разин — упрямый мерзавец, с ним придется долго работать, чтобы выбить информацию. Ты меня понимаешь?

— Концепция ясна. У меня свои методы, я смогу получить информацию. Не будем терять время, прикажи охране доставить Разина сюда, я сам с ним поговорю. И ты сказал — двое? Второго тоже.

Четкого плана у Альбиноса не было, он придумывал детали на ходу. Хорошо бы, Разин подыграл. Тогда Альбинос скажет, что забирает пленных с собой и… и… ну и что–нибудь придумает. А оставшийся в коридоре Туран прикроет их бегство.

Губерт сидел неподвижно, глядя на него.

— Почему ты молчишь, человек Губерт?

— Мне нужно встать, — тот кивнул на пульт. — Чтобы отдать указания по внутренней связи.

— Да. — Альб потянулся за спину, сжал рукоять ножа за поясом. — Я разрешаю, человек Губерт.

Старик поднялся, шагнул к экранам и надавил несколько клавиш.

— Ромулюс.

Из скрытого в пульте динамика донесся треск, сменившийся шипением.

— Ромулюс! — Губерт, переступив с ноги на ногу, покосился на Альбиноса.

Наконец блондин с необычным акцентом ответил:

— У нас проблемы. В комнате на четвертом уровне обнаружен связанный Брислав, пропал накопитель со всеми данными. На выходе из депо — тяжелораненый Серга, у Кима сотрясение мозга. Предполагаю, одному из нападавших удалось скрыться, он еще прячется где–то на базе. Направляю людей…

— Замолчи! — гаркнул Губерт, вновь быстро глянув на Альбиноса. — Ни слова больше! Слушай меня!

Он глубоко вздохнул и заговорил спокойнее:

— Ромулюс, ситуация меняется. Бросай все… отдай необходимые указания и приведи пленных. Ко мне. В кабинет, срочно.

— Но…

— Срочно!

— У вас в доке стоит самоход, на нем ракетная установка, — быстро заговорил Альбинос. — В самоходе запустите двигатель и очистите док от людей, отключив все охранные системы. Ворота в док должны быть открыты.

— Вы тоже называете автомобили самоходами? — удивился Губерт. — Как и дикари из этого времени…

— Я просто использую наиболее распространенное слово, — отрезал Альб.

— Ромулюс, ты слышал это? Про самоход в доке и…

— Слышал. Исполнять?

— Да.

Альбинос кивнул и добавил:

— Когда приведут пленных, с ними может остаться лишь один сопровождающий. Не нужно, чтобы много людей слышали нашу беседу.

— Ромулюс?

— Я все слышал.

— Тогда выполняй.

Губерт отключил внутреннюю связь. Постоял, опираясь на пульт, и повернулся к Альбиносу. Тот понимал, что наверняка допустил какие–то ошибки в разговоре со стариком, но вряд ли у того было время анализировать промахи гостя. Губерт поник — вместо Ил'хака прибыл другой, излучатель на него не подействовал… У хозяина базы подрагивали пальцы и дергалось веко. Все говорило о том, что он подавлен происходящим, растерян и не знает, как поступить… ситуация пошла совсем не так, как он планировал.

— Человек Губерт, — заговорил Альбинос громко, и старик вздрогнул. — Итак, ты умеешь управлять некрозом? Создаешь пятна плесени в Киеве? Не слишком ли рискованно? Не опасаешься, что местные жители узнают, кто за этим стоит?

— Мои люди пользуются старыми ветками метро. — Губерт вернулся к столу. — Ты знаешь, что такое метро? Старые транспортные линии под землей. Там никто не бывает, зато можно спокойно пронести оборудование. Да и кто туда сунется? Монахи или старьевщики… Они не помешают.

— Хорошо. — Альб кивнул.

— Я все равно уничтожу некроз излучателем, — продолжил Губерт, — спасу Киев и стану его лидером. Правителем, понимаешь?

— И потом ликвидируешь Зиновия?

— Ты хорошо осведомлен, доминант, — ответил Губерт угрюмо.

— Разумеется. Мы были вынуждены следить за каждым твоим шагом, потому не пытайся обмануть нас.

Снова подумав о том, что не следует пережимать, Альб добавил:

— Ты единственный человек, заслуживающий такого внимания. Как видишь, до сих пор мы не вмешивались в твои дела. Но что потом? Ты собирался объяснить свои цели.

— После того, как вы уничтожите Московию… Ведь наше с Ил'хаком соглашение в силе? — Губерт заволновался, заговорил быстрее: — В Пустоши не останется лидеров, способных повести за собой кланы, я подчиню ее всю, изменю порядок. Могу заставить людей поклоняться платформам, научу видеть в доминантах богов… хотите?

— Нам это не требуется.

— Это для вашей безопасности. Богов не убивают, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю. Но настоящим богом будешь ты? Ты будешь править? Чего ты, в конце концов, добиваешься?

— Я действую в ваших интересах! Навожу порядок, никто не будет мешать вашей миссии, приводите этот мир к стволовой реальности, выправляйте его, улучшайте, делайте что угодно! Я не стану мешать! И, значит, никто не станет мешать, поскольку я не позволю. Но, — Губерт заговорил тверже, — и вы не мешайте мне. Пусть я не совсем верно представлял ваши возможности, но я тоже могу быть опасен. Ты понял, доминант? При всех ваших инструментах вы не всесильны, и не нужно меня недооценивать!

— Мы знаем тебя и твои возможности, человек Губерт. Поэтому я здесь и говорю с тобой, хотя мы знали о ловушке для Ил'хака. Но мы не желаем конфликта в будущем. Моя цель сейчас: забрать инструменты и поговорить с людьми, владевшими ими. После чего я готов обсудить дальнейшие действия с тобой.

Альбинос едва удержался, чтобы не прищуриться, глядя на Губерта. В роли доминанта он должен был оставаться бесстрастным.

— Где эти люди и почему их до сих пор не привели сюда? — добавил он. — Они точно живы, ты не обманул меня?

— Сейчас их приведут.

Губерт хотел шагнуть к пульту, чтобы поторопить Ромулюса, но не успел — в коридоре раздались шаги, прозвучал голос блондина:

— Вперед!

Первым в комнату вошел Разин. Выглядел он плохо — лицо совсем бледное, под запавшими глазами круги. За ним появился Тим с окровавленной повязкой на плече, следом — Ромулюс в серебристом бронежилете. Альбинос окинул их взглядом. Отметил для себя, что стоит на линии огня автомата Турана, который занял место в проеме так, чтобы первыми пулями положить блондина, — и сместился ближе к пульту, встав между Губертом и пленными.

Разин с Белорусом хмуро посмотрели на старика за столом, и Альб заговорил холодным тоном, раздельно и внятно:

— Человек Губерт, освободите пленникам руки.

— Но для нашей безопасности… — попробовал возразить старик.

— Освободите, — отрезал Альбинос с бесстрастным лицом.

Губерт кивнул Ромулюсу, и тот принялся снимать наручники с Разина, который уже вовсю таращился на Альба. Белорус разинул рот.

— Видите, — опять заговорил Альбинос. — Они удивлены и растеряны. Теперь отдайте инструменты, человек Губерт.

Он небрежно протянул руку в его сторону, старик вынул из кармана плаща световой нож и положил на стол. Нагнувшись, выдвинул ящик, достал сингулятор.

Альб не рассчитывал воспользоваться ножом, не знал, как тот работает, — но с сингулятором он управится за пару мгновений. Устройство хорошо знакомо. Стоит лишь взять овальный выгнутый лист бледно–желтого цвета, с узкой трубкой, выступающей из одного конца, и прижать к предплечью. Тогда инструмент встрепенется, как живой, сомкнётся от локтя до запястья, выпустив из краев три пары изогнутых тонких когтей. Миг — и они вонзятся в кожу, соединив устройство с организмом «носителя»…

Он подошел к столу и только сейчас вспомнил, что Губерт не отключил излучатель. Мигающая красная лампочка в основании полусферы сообщала о том, что аппарат по–прежнему работает. Надо было что–то сказать, как–то потянуть время и разобраться с излучателем. Тогда силовая броня снова включится, можно спокойно присоединить сингулятор, справиться с охраной, а после прорываться наверх.

Обойдя стол, Альбинос скользнул взглядом по полу рядом с креслом Губерта, но так и не смог понять, где же спрятан тумблер, обесточивающий излучатель. Оставалось самое простое — перерубить кабель питания.

— Откуда у вас эти инструменты, люди? — Альб взял со стола сингулятор и показал пленникам.

Белорус не смотрел на него, он пожирал глазами световой нож — продолговатый шершавый предмет. Ну конечно, Тим ведь умеет с ним обращаться…

— Откуда? — повторил Альб холодно.

Ромулюс, сняв с пленников наручники, отошел к дверному проему, где маячил Туран.

— Нашел, — буркнул Разин, потирая запястья.

— Где?

Губерт добавил:

— Он не скажет.

— Кто ты такой? — произнес Егор с вызовом, обращаясь к Альбиносу.

— Ага! — поддакнул Белорус, по–прежнему пялясь на энергетический нож. — Вот мне тоже интересно!

Он даже про рану в плече забыл — подвигал руками, сжал кулаки, будто собирался кинуться к столу и завладеть инструментом. Ромулюс, ткнув его стволом автомата в спину, приказал:

— Стой смирно!

— А ты не пихайся! — Белорус локтем ткнул его в плечо.

Ромулюс замахнулся на него прикладом, и Разин едва заметно кивнул Альбу.

И, развернувшись, с выдохом ударил блондина в челюсть. Альбинос оттолкнул Губерта к стене, выхватил из–за пояса нож и рубанул по кабелю, тянущемуся от полусферы к полу. Затрещало, мелькнула вспышка, посыпались искры. Излучатель загудел, сотрясая стол. Пальцы Альба, соскочив с рукояти, коснулись лезвия, застрявшего в оплетке. Получив удар тока, он отлетел к Губерту.

Удар у Разина вышел слабый — сказалась усталость, к тому же организм был истощен действием сингулятора. Ромулюс увернулся от второго удара, сбил подсечкой Белоруса, кинувшегося к столу за световым ножом, и врезал прикладом Разину в грудь. Тот споткнулся о распластавшегося на полу Тима и упал на спину.

Блондин вскинул к плечу автомат. Застучали выстрелы.

Ромулюса швырнуло на середину комнаты, выронив оружие, он растянулся на полу. Шагнувший в комнату Туран сорвал с лица маску и крикнул:

— Уходим!

— Тур! — Белорус ворочался под свалившимся на него Разиным.

— Уходим! Музыкант, что у тебя? — Туран прыгнул к столу.

На шее Альба сжались холодные морщинистые пальцы Губерта. Старик оказался за спиной у гостя, которого принял за доминанта. Туран, водя стволом автомата из стороны в сторону, не решался стрелять. Стол перед ним ходил ходуном, полусфера излучателя дребезжала и подпрыгивала, разбрасывая искры.

— Чего вы возитесь? — крикнул Белорус сзади. — Дави этого хмыря!

— Тим, дверь! — не оборачиваясь, крикнул Туран. — Там в коридоре еще двое!

— Ща, ай…

За спиной раздались звуки возни, сопение и удары.

Туран не успел оглянуться — по ногам будто палкой вмазали. Он взмахнул руками и, упав на колени, врезался подбородком в край стола.

Хватка Губерта оказалась на удивление сильной — Альб хрипел, перед глазами потемнело. Старик шипел ему в ухо:

— Сдохни, доминант! Сдохни!

Альб скрежетнул зубами, зарычал, схватившись за столешницу, рванулся, увлекая Губерта за собой — и резко откинул голову, врезав старику затылком по носу.

С криком Губерт разжал пальцы. Альбинос, опираясь на стол, с трудом поднялся на ноги, не понимая — то ли колени и руки трясутся от напряжения, то ли стол так сильно вибрирует под излучателем.

Рядом с пультом лежал потерявший сознание Туран. Белорус сидел на полу посередине комнаты и тряс головой. Спиной к столу стоял Ромулюс — сграбастав Разина за ворот комбинезона, он короткими резкими ударами превращал его лицо в один сплошной кровоподтек.

Альб схватил гудящий излучатель за основание. Прибор оказался на удивление тяжелым. Медленно поднял и, перегнувшись через стол, обрушил на голову Ромулюса. Хрустнули шейные позвонки, блондин вздрогнул, отпустил Разина, который мешком завалился набок. Одновременно на пол упала полусфера с оборванным кабелем. Ромулюс качнулся и упал вслед за Егором.

И тут же на выгнутой бледно–желтой поверхности сингулятора мигнуло пятнышко света. Там словно включился какой–то датчик, только свет загорелся под гладкой поверхностью, а не на ней.

И такое же пятно мигнуло сквозь ткань комбинезона на животе Альба.

Быстро нащупав генератор силовой брони, он сместил его вверх, к диафрагме. Ощущая покалывание во всем теле, отдернул рукав, согнул руку и сунул ее в желоб сингулятора. Тот почти мгновенно присосался к предплечью, тихо защелкав в такт с генератором.

Альб поднял руку и мысленно окликнул: «Голос!»

На предплечье его из шести оставленных тонкими когтями доминантского оружия ранок выступили капельки крови. Под кожей его что–то начало смещаться, двигаться — будто шесть тонких змеек извивались под ней, удлинялись, тянулись вдоль плеча, к шее, вверх… Но одна «змейка» пошла наискось вниз, достигла генератора силовой брони, соединив два устройства.

«Голос!» — повторил Альбинос, и после этого в его голове наступила полная тишина. Мир ненадолго померк, а когда возник снова, контуры всех предметов вокруг были очерчены тонкими световыми линиями. И Альб услышал:

Обнаружен новый неврологический центр. Произвожу установку системы.

В ушах загудело, застрекотал генератор силовой брони на груди. Сквозь шум донесся топот ног из глубины коридора, но Альбинос старался не обращать внимания на посторонние звуки, сконцентрировался на мысленных командах Аналитика.

Устройство идентифицировано… Произвожу установку системных драйверов…

Вслушиваясь в малопонятные слова, Альбинос обогнул стол.

Нежелательно динамическое смещение , — произнес голос. — Разрешите контроль над нейрологическим…

— Не разрешаю! — вслух сказал Альб.

Для коммуникации не требуется издавать звуки, достаточно связно…

«Я знаю. Установить драйверы», — он встал между Белорусом и Разиным, поднял руку, наведя сингулятор на дверной проем.

Системные драйверы установлены, — прозвучало в его голове. — Продолжается установка операционной системы. Устройство «Силовой Доспех» включено в конфигурацию внешнего оборудования и готово к работе.

Все вокруг мигнуло, и световая модель окружающего раздвинулась, включив в себя коридор и бегущих по нему охранников.

Опасность! — заволновался голос. — Приближение потенциально опасных объектов! Возможная агрессия!

«Да», — подтвердил Альбинос.

Произвожу доналадку системного оборудована. Система работает в безопасном режиме! Отсутствует перевод в средний и глубинный слои ментальности! Поражение не больше одной цели!

«Маркируй объекты в помещении как дружественные, — приказал Альб. — За стеной — враждебные».

Выполняю.

Вокруг находящихся в комнате людей вспыхнул зеленый ореол. Охранники, которых Альб видел как расплывчатые тени, скользящие вдоль стены, оказались помечены красными пятнами.

Квазиразумное оружие Технотьмы «СИНГУЛЯТОР–Х121» готово к работе. Невозможно создавать сингулярности класса А–1 и Б–2, работаем только с сингулярностями класса В–3. Поразить цель?

— Да! — выдохнул Альбинос.

Согнув кисть книзу, он сместил руку немного в сторону от дверного проема, беря упреждение.

Узкий ствол выдвинулся из сингулятора. Раздался нарастающий вой, а потом ствол выплюнул небольшой черный шарик.

Тот ударил в стену — и пространство под ним провалилось, лопнуло. Все вокруг изогнулось, вытягиваясь, все предметы исказились, как отражения на поверхности воды.

Первый охранник исчез почти мгновенно — его втянуло в пробитую сингулярностью дыру вместе с частью коридора. Другого, бегущего за ним, отбросило к стене.

Пространство распрямилось и вновь стало гладким. Воронка исчезла, очертания предметов выровнялись. Сквозь туннель, проделанный сингулятором из комнаты в коридор, на Альба выпучив глаза смотрел охранник. Завопив, он кинулся прочь. Когда его сапоги затопали по лестнице, Альбинос опустил руку и осмотрелся.

— Ты чудовище! — воскликнул Белорус. — А если б мне башку пукалкой своей снес, а? Затопчи тебя кабан! Эй, Тур, живой? — Тим наклонился к напарнику. — Вставай, пора наверх. Музыкант всех разогнал, теперь ни одна скотина к нам на сто шагов не подойдет.

На полу застонал Разин, и Альбинос помог ему сесть.

— Губерт? — промычал Егор, едва шевеля разбитыми губами.

— Здесь твой Губерт.

Разин уронил голову на грудь.

— Идти сможешь?

— А то, — откликнулся Белорус. — Ща все пойдем наверх. Музыкант, ты жахни еще разок из этого, как там его…

— Сингулятор.

— Ага, из симбулятора этого — жахни, тебе говорю! Чтоб они все тут передохли! Как этот…

Белорус наконец выпрямился, скривившись, схватился за раненое плечо и пнул ногой мертвого Ромулюса, которому ударом излучателя свернуло шею.

За пультом раздался шорох. Альб оглянулся, вскинул руку с сингулятором — Губерт, забравшийся в нишу, заслонился локтями, вжался в стену.

— Во! — подошедший к столу Белорус слегка толкнул Альба в плечо, сжимая в кулаке шершавый продолговатый предмет. — Мой нож.

Когда Тим сдавил его посильнее, из ладони выстрелил язык голубоватого света, формой напоминающий клинок.

— Сейчас кое–кто увидит мой фирменный удар справа! — Белорус ощерился и двинулся к нише.

— Оставь его, — прохрипел Разин. — Уходить надо.

— И побыстрее, — согласился Альбинос.

— Не, вы че… — Белорус удивленно смотрел на них. — Правда, хотите этого мутанта в живых оставить?

Альб промолчал, Разин кивнул.

— К нему много вопросов, — добавил Туран.

— Затопчи меня кабан, но он же… тварь эта… — Белорус задохнулся и, не найдя слов, отвернулся.

— Ну что, пошли? — сказал Альб.

Он обогнул стол и приказал старику, прятавшемуся в нише за пультом:

— Вставай!

Белорус подошел к хозяину базы с другой стороны, помахивая световым ножом, добавил:

— Вставай, тебе говорят! Или я тебя ножиком своим проткну.

С ненавистью глянув на них, Губерт поднялся на ноги. Он и раньше не выглядел молодым, а теперь как–то сразу еще больше постарел, лицо осунулось и сморщилось, складки дряблой кожи повисли на шее, заострился тонкий крючковатый нос. Но глаза старика горели отнюдь не старческой злобой — такое чувство может пылать лишь в душе сильного, волевого человека.

— Веди его, только осторожно, — Альбинос кивнул Тиму, вернулся к Разину и забросил его руку себе на плечо. — Все, пошли. Нам еще наверх через два уровня топать… Тур, вы двое берите автоматы. Губерт пусть первым идет.

Глава 15. ЛЕСТНИЦА В НЕБО

В доке было пусто. Посередине площадки, по краям заставленной бочками с горючим, штабелями ящиков и всяким оборудованием, урчал мотором «Панч». За открытыми воротами в рассветном сумраке виднелась громада корабля на воздушной подушке. Над ним клубились облака, уже подкрашенные розовым светом восходящего солнца.

— Может, передохнем? — предложил Белорус. — Вон, тишина какая… Спокойствие, затопчи их кабан!

Никто не ответил. Разин с Альбиносом побрели к воротам, Туран поспешил к грузовику.

Тим подтолкнул в спину Губерта:

— Давай, шагай!

Туран забрался в кабину и стал разворачивать «Панч». Приоткрыв дверцу, он крикнул:

— Старика в кузов давай!

Белорус ткнул Губерта кулаком в спину, направляя его к «Панчу», и старик едва не упал. За всю дорогу к доку он не сказал ни слова.

— Лезь внутрь, — приказал Белорус, когда Туран, поравнявшись с ними, распахнул дверцу пошире.

Вдвоем они втащили старика в кабину. Белорус задержался на подножке, глянув в сторону ворот — Разин с Альбиносом подходили к кораблю на воздушной подушке по бетонной полке, торчавшей из стены над водой. Тим нырнул в кабину и захлопнул дверцу.

— А может, жахнем напоследок ракетами? — предложил Белорус, устраиваясь на сиденье. — Ну, чтобы помнили лучше, какие люди здесь побывали?

Притянул за шиворот Губерта, сидящего рядом.

— Верно я говорю?

И отпустил, когда тот злобно сверкнул глазами.

Туран, ничего не ответив, медленно повел грузовик к краю площадки.

Когда Разин с Альбиносом вышли из дока, Егор немного пришел в себя, перестал опираться на плечо Альба, распрямил спину и пошагал к сходням, чтобы забраться в рубку. Альб не пошел следом, остановился в паре шагов от ворот, подняв лицо к небу, где плыли низкие облака с розовыми подбрюшьями.

— Чего это с Музыкантом? — спросил Белорус, наблюдая за Альбиносом через щель между листами брони за лобовым стеклом.

Туран, затормозив на краю площадки, облокотился на руль и пожал плечами.

— Хотя конечно. — Белорус кивнул своим мыслям. — Я его понимаю… Слушай, а может, все–таки жахнем?

Туран едва заметно улыбнулся и снова промолчал. Он смотрел на Альбиноса и вспоминал ферму, отца, младшего брата Мику и… атамана Макоту, которого они с Белорусом прикончили четыре сезона назад, после чего занялись нехитрым бизнесом, подались в наемники. Стали за деньги защищать фермеров, охранять караваны торговцев от бандитов и недобитых отрядов кетчеров. Невольно он пытался сравнить Макоту с Губертом, но мысли в голове не складывались, слишком разные были образы. Оба — негодяи, оба мечтали о власти над Пустошью, но шли к ней разными путями. Один хотел стать главой всех бандитских кланов, сколотить из них армию, другой… другой, кажется, метил в боги. И что с ним теперь? Да вот…

Туран повернул голову. Губерт сидел прямо, поджав губы, смотрел невидящим взглядом перед собой. «Гордый», — подумал Туран и отвернулся.

Разин добрался до сходней, отцепил швартовый канат и полез в рубку. Вскоре под днищем загудели турбины, корабль стал приподниматься — нагнетатели наполняли резиновый фартук воздухом. Взревели пропеллеры на корме, задвигались высокие вертикальные плоскости рулевого оперения в стойках по краям. Корабль стал отходить от причала.

Когда вокруг закружилась морось, Альбинос потянулся, глубоко вдохнул воздух и резко опустил руки. Если бы у него была с собой губная гармошка или гитара, он непременно бы попросил Разина вырубить движки. Хоть ненадолго, но чтобы на базе снова воцарилась тишина и он мог сыграть — навеянная этим рассветом мелодия переполняла его. Название для новой песни он пока не придумал, но был уверен, что оно вскоре сложится само собой…

Теперь он знал ответ на вопрос, который заставил его отправиться вместе с Разиным в путешествие. Никакой он не Алви Сид, не сын бывшего управителя Херсон–Града и не мутант из кочевого крымского племени; он — соплеменник загадочных доминантов, хозяев небесных платформ. Вот только как он попал к людям… это еще предстояло выяснить.

Разин немного не рассчитал и вырубил движки, когда корабль вошел в док, который в результате наполнился звенящим рокочущим эхом. Туран поморщился, Белорус крякнул и прижал ладони к ушам. Губерт, сгорбившись на сиденье между напарниками, разевал и закрывал рот, часто сглатывая. Злоба, еще недавно горевшая в его глазах, угасла, казалось, он смирился со своей участью, покорился врагам.

— Погляди, Тур, а Музыкант радуется, вон как лыбится… — заметил Белорус, когда эхо стихло. — Странный он сегодня какой–то, а?

Вместо ответа Туран коснулся рычага переключения скоростей, и грузовик медленно тронулся в сторону корабля, едва тот притерся бортом к краю площадки.

Разин выбрался на широкую палубу, скинул аппарели, чтобы «Панч» мог проехать по ним. Помахал Тиму и удалился в рубку. Белорус распахнул дверцу.

Выбравшись на подножку, он стал командовать, куда править, как держать руль и с какой скоростью двигаться. Туран и без него спокойно закатил бы грузовик на палубу, но сейчас он хотел, чтобы Белорус болтал без умолку, говорил всякую ерунду… В этом был весь Тим Белорус. Туран попросту соскучился по его болтовне. Обретя свободу и оружие, рыжий бродяга — и без того бодрый и подвижный — окончательно воспрянул духом. Он размахивал руками, стоя на подножке, выкрикивал команды. Жизнь снова представлялась Тиму Белорусу чередой приключений — правда, у них было одно особенное свойство, они когда–нибудь кончаются. Но такая неуемная натура, как Белорус, обязательно отыщет на свою рыжую голову что–нибудь новое. Пусть не такое яркое, как предыдущее, но в том, что оно будет опасным, с беготней и стрельбой, Туран не сомневался. Он поддал газу, «Панч» рыкнул, въехал на корабль и остановился.

— Тур, эй! — позвал Белорус. — О чем мечтаешь? Давай самоход крепить.

По палубе забухали шаги, к грузовику подошел Альбинос, волоча за собой бухту троса, и Тим добавил:

— Вон, Музыкант уже вовсю старается.

— Вы только так крепите, чтобы потом сендер сюда еще присобачить, — сказал Альб, протягивая разлохмаченный конец троса.

— Какой сендер? — Тим спрыгнул на палубу. — А, у нас же там, на пароме в развалинах сендер остался… Я и забыл уже.

Он уже взялся за трос, но бросил его, полез в кабину, приговаривая: «Где у нас тут веревочка была? Была, я точно помню…»

Тим связал Губерта и выбрался из машины, Туран с Альбиносом уже размотали к тому времени бухту. Тогда Белорус достал световой нож, взял конец троса и стал, подходя то к одной проушине, приваренной к палубе, то к другой, рубить трос на куски подходящих размеров, а товарищи цеплять его к грузовику, пропуская сквозь проушины.

Когда корабль вышел из дока, вся компания собралась в рубке. Разин, встав за штурвал, спросил:

— Где Губерт?

— В «Панче», — ответил Тим. — Я его связал и окошко в дверце приоткрыл, чтоб природой наслаждался. Пусть отдохнет старикан, а то все в делах, все в заботах…

Корабль стал набирать ход, Разин повернул голову, высматривая на поверхности болота развалины, за которыми они спрятали паром с сендером.

— Тур, а ты помнишь, как мы с тобой встретились? — нарушил молчание Белорус. — Энергион помнишь? Как мы тогда бежали, все рушилось, пол под ногами дыбом становился, а мы бежали, впереди небо маячило, крошечный такой кусочек неба… Помнишь, а?

— Помню, — пожал плечами Туран.

Гул турбин под днищем стал громче, Разин сдвинул какую–то рукоять на приборной панели, и корабль приподнялся еще выше.

— Тур!

— Ну что?

— Я говорю — тогда, на энергионе… так вот, сейчас очень похоже все было. Мы бежали. Музыкант Разина тащил, как тогда Ставро Крючка. А?

— Да помню я, все помню.

— Вот я подумал: похоже… А помнишь Херсон–Град? Как мы лагерь гетманов разнесли? А потом они нас окружили, насели со всех сторон, а ты вдруг лег, в небо уставился…

— Я тогда подумал, что все закончилось и теперь можно просто поглядеть в небо, — кивнул Туран. — Мы сделали все, что нужно, и теперь есть время, чтобы…

— А! Во–во, вот такое же у меня сейчас чувство… Дело сделано, пора бы и… э, а где мой нож?.. — Тим торопливо похлопал по карманам изодранного комбинезона, нащупал выпуклость под одеждой и успокоился. — На месте… Да, так я говорю, вот такое у меня чувство, что все сделали как надо. Сделали, будем говорить, в лучшем виде, разнесли, разломали, кучу народу положили… Теперь бы в небо глянуть самое время, а тут… нету здесь неба, ржавчина одна.

Альбинос смерил Белоруса взглядом. Он был не согласен, что небо какое–то не такое — густые розовые облака, рассвет. Еще бы турбины не гудели и болота кругом не было. Вот болото, так точно, полное дерьмо, а вот небо… Была бы под рукой лестница… — Альб поднял взгляд. «Лестница в небо, — произнес он мысленно. — Вот как надо назвать новую песню».

Неопределенность концепции «лестница в небо», — откликнулся Голос в голове.

«Спящий режим», — приказал Альбинос, и Голос отключился.

Когда Разин подвел корабль к остаткам стены, торчавшим из болота, за которой стоял паром с сендером, Туран с Белорусом перебрались на паром и сразу принялись расшвартовывать сендер. Усевшись за руль, Альбинос запустил руку под сиденье, достал гармошку, спрятанную между пружинами перед походом на базу Губерта, и поднес к губам, поставив локти на руль.

Жиденький туман стелился над болотом. Из него выступали верхушки островков, руины, торчащие над мутной жижей, и заросли тростника. Альб набрал в грудь воздуха…

— Слышишь, Тур, — позвал Белорус, обрезавший своим ножом крепежные тросы вокруг сендера. — Я столько всего разузнал, разнюхал… Как думаешь, теперь могу явиться к Знатоку и сказать: «Макс, послушай, что я тебе скажу! Такого клиента, как Тим Белорус, у тебя еще не бывало! Гони обед на стол и раскрой свои ушки. У тебя сейчас дух сопрет от моей информации». Вот как я бы сказал ей. И дух бы сперло, затопчи меня кабан, когда она услыхала бы про Губерта, про этих вот, которые на Музыканта похожи, про эту базу на болоте…

Альбинос опустил гармошку и попросил:

— Про меня не надо.

— Не, так я ж как бы мечтаю, — стал объяснять Тим, потирая белый рубец на скуле. — Знаток, она знаешь какая?

Альб покачал головой. Белорус сдвинул огненные брови к переносице и задумался, видимо, слова подходящие искал.

— Поторапливайтесь! — крикнул Разин, выглянув из рубки.

— Заводи, — Туран сгреб в охапку крепежные тросы и перебрался на палубу корабля.

Сендер рыкнул мотором, Альбинос взялся за руль, и тут Белорус воскликнул, показывая вверх:

— Смотрите!

Густая тень легла на корабль, коснулась парома. В прореху между облаками неторопливо вплыла небесная платформа. С тихим гулом она прошла над развалинами в направлении базы Губерта.

— Вы глядите, как низко летит! Затопчи меня кабан… — Тим снова потер рубец. — Я раньше не видал, чтобы они так опускались! Чую, будет еще о чем Знатоку рассказать.

Разин вышел из рубки. Все стояли, задрав головы, следя за полетом темной громады. Туран даже тросы из рук не выпустил, только сильнее прижал охапку к груди и таращился на удаляющийся необъятный диск. Его днище состояло не то из тусклого металла, не то из хитина, покрытое покатыми наростами, впадинами, среди которых виднелись щели и тонкие, похожие на гигантские усики, изогнутые выступы. В некоторых местах платформа мерцала слабым зеленоватым светом, неприятно напоминающим некрозную плесень.

— Ил'хак летит, — объявил Альб и заглушил двигатель.

— Кто такой? — тут же спросил Белорус. — Почему не знаю?

— Тот тип, которого ждал Губерт. Я к нему в комнату, когда вас с Тураном выручали, заявился под личиной посланника Ил'хака… короче говоря, этот доминант, один из хозяев платформ.

— Так а что, если… — оживленно начал Белорус, но не договорил.

На болоте вдруг стало очень светло. В затянутом облаками небе возникла сияющая дыра, из которой ударил огненный столб. Он вонзился в болото и с гудением пополз к небесной платформе, поднимая жирные брызги. Клубы густого светло–серого пара заклокотали позади него. Когда столб прошел сквозь высотное здание, темный силуэт задрожал в волнах жара, начал ломаться — и постройка рухнула, всколыхнув черную волну, над которой закружился пепел.

Столб приближался к платформе. Вокруг него воздух плавился, искрился, болото вскипало. Белорус заслонился рукой, когда жаром обдало лицо, белые волосы Альбиноса затрещали. Туран что–то прокричал вслед Разину, кинувшемуся в рубку.

Огненный столб догнал платформу и задрожал, наливаясь злым багровым огнем. Несколько мгновений казалось, что панцирь машины доминантов выдержит этот страшный удар, но тут поток огня прожег его насквозь. Днище окуталось разноцветным дымом, в котором вспыхивали языки пламени. Они простреливали сквозь плотную дымовую массу, за ними тянулись хвосты искр и пепла. Над топью разнесся низкий протяжный гул, больше похожий на стон, чем на скрежет поврежденного механизма. Столб, как гигантское огненное копье, пробил платформу и ударил в болото, подняв облака пара.

Несколько мгновений колонна пламени жгла болото, дробясь у основания круговым валом сверкающих брызг, а потом исчезла.

Платформа вздрогнула и начала крениться набок, медленно, по наклонной прямой снижаясь к базе Губерта.

Альбинос осторожно провел ладонью по волосам. Белорус стоял с разинутым ртом, заслоняясь рукой.

— Все живы? — из рубки выглянул Разин.

— Все, — сказал Туран и бросил охапку крепежных тросов на палубу, которые держал все это время, прижимая к груди.

— Кто–нибудь объяснит мне, что это было? — подал голос Белорус. — Во, глядите, она ща на остров Губерта упадет!

Он перепрыгнул с парома на палубу, забрался на крышу рубки.

— Ну точно, падает! Вы только посмотрите!

Над болотами разносился гулкий скрежет и рев.

Небесная платформа продолжала крениться набок, открывая взгляду свою верхнюю часть, где зияла огромная дыра. Панцирь вокруг нее почернел, по краям дыры еще тлела изломанная обшивка, наружу вырывались густые струи дыма. Кренясь все сильнее, платформа теряла высоту.

— Ух, ё! — Белорус схватился за голову. Оглянулся на товарищей, снова посмотрел на платформу. — А ну как рванет, если в бетонный остров воткнется?!

— Не воткнется! — крикнул Разин. — За ним упадет. Скорей загоняйте и крепите сендер на палубе!

Альбинос поспешно завел двигатель. Белорус спрыгнул с рубки и стал помогать Турану разматывать тросы.

— Живей! — скомандовал Разин. — Пока она в болото не свалилась!

Когда сендер был закреплен, все трое вошли в рубку. Разин стоял перед лобовым окном, облокотившись на приборную панель.

— А че мы так торопились? Почему пропеллеры не крутятся, мы что, не отплываем? — спросил Белорус.

Туран удивленно глянул на него.

— Ты соображаешь, что говоришь? Представь, какую она волну подымет, когда упадет.

Альбинос, встав рядом с Разиным, достал из кармана губную гармошку.

— Надо за развалинами переждать, волна спадет, — добавил Туран, подходя к окну.

— А, ну да, — согласился Белорус, оставшийся в одиночестве посреди рубки. — Если переждать надо, то…

— И помолчать, — перебил Разин.

Платформа уже наискось падала за бетонный остров. Краем, обращенным к болоту, она все–таки зацепила крышу базы. Раздался пронзительный скрежет, с крыши срезало ограждение из колючей проволоки, бронеколпаки автоматических пулеметов… За базой оглушительно хлопнуло, в небо взметнулся гигантский фонтан грязи и обломков, и платформа скрылась за островом целиком.

Поднятая ею волна черным валом быстро докатилась до стены, за которой стояли паром и корабль на воздушной подушке. Ударившись в нее, плеснула грязью на палубу и, разделившись на два мягких пологих холма, побежала дальше.

Белорус, закусив губу, наблюдал за тем, как болото успокаивается, как оседает пыль, взметнувшаяся над крышей базы.

— Все! — выдохнул Тим. — Утонула, скотина летающая.

Альбинос достал губную гармошку. В голове у него кружилось несколько вариаций той мелодии, которая пришла на ум, когда они с Разиным вышли из дока, и теперь Альбинос пытался сложить из них одну. Он тихо заиграл, соединяя обрывки музыкальных тем, и постепенно они превратились в одну мелодию.

Белорус стоял, открыв рот, и слышал в этой музыке плеск болотной жижи, шелест тростника на поверхности и приближение пока еще непонятной, но четко ощутимой опасности. Она надвигалась с неба, как огромный камень, отколовшийся от скалы, а Белорус поднимался ей навстречу по невидимой лестнице, обдуваемый порывами горячего ветра, летящего из Донной пустыни. И вот они сошлись на самой высоте, когда закончилась лестница, там, на верхней ступеньке Тим одержал самую большую, самую важную победу в своей жизни.

Альбинос перестал играть и оглядел спутников.

— Я… — Белорус запнулся и достал световой нож, сжал в кулаке, глядя на гудящий клинок из голубоватого света. — Я понял: это было про болото, про опасность… Я словно по лестнице в небо поднялся и там с платформой схватился. Проткнул ее, как то огненное копье из облаков…

Он плавно взмахнул световым ножом, описав дугу.

— Вот так это было.

Разин повернулся к приборной панели, положил руки на штурвал. Туран кивнул и сказал:

— Пойду гляну, как там Губерт.

Когда он вышел из рубки, Белорус глубоко вздохнул и произнес:

— Музыкант, а поехали с нами в Херсон–Град, я познакомлю тебя со Ставридесом. Слыхал про такого? У него жена отличная хозяйка, обед закатит… Поехали? Со Знатоком заодно познакомишься. Ну, как тебе предложение?

Альбинос покачал головой. В Херсон–Граде ему делать было нечего, он знал, куда направится — к небоходам. Разыщет Карабана Чиору, его племянницу Аюту и чернявую цыганку Эви из эскадрильи небесных шмелей… Как их убедить подняться высоко в небо и слетать к платформе, он пока не придумал, но знал, что у него все получится. Он проникнет на одну из доминантских машин и все про себя выяснит. Ведь смог же он обвести вокруг пальца Губерта, и тот поверил, что Альб — доминант. Значит, и тут дело выгорит, нужен лишь нормальный план, как говорит Туран.

— Разин, — Тим ткнул его кулаком в плечо, — а ты?

— Не поеду. Я…

— Стой! — долетел с палубы возглас Турана. — Стой, дурень, там…

Он осекся.

— Все высыпали из рубки на мостик.

Губерт каким–то образом распутал веревки и вылез из «Панча». Перебравшись на длинную стену, за которой стояли паром и корабль, прошел по ней до конца и спрыгнул, уйдя по пояс в мутную жижу. В этот момент Туран его и заметил — он погнался было за стариком, но не успел даже перебраться с корабля на паром, чтобы влезть на стену, — а Губерт уже оказался в болоте.

Загребая руками, он побрел назад к базе. Но не сделал и трех шагов, как по сторонам от него вспухла горбами грязь, мелькнули гладкие черные спины. Старик заметил опасность, остановился, бросил взгляд через плечо на корабль… И вдруг резко ушел под воду — молча, не сопротивляясь, будто бревно, которое зацепили багром снизу и утащили на дно.

Все молча глядели на то место, где исчез старик. Первым заговорил Разин.

— Сильный был человек, — произнес он с непонятным выражением.

— Сволочь он был! — возразил Белорус. — Гад, причем редкостный, по заслугам смерть получил!

Тим погрозил кулаком болоту.

— Ладно, двигать пора, — заключил Егор и вернулся к штурвалу.

Белорус что–то еще попытался сказать, но голос его утонул в реве включившихся турбин.

Дождавшись, когда Туран поднимется в рубку, Альб закрыл за ним дверь. Пол мелко завибрировал, корабль приподнялся на воздушной подушке, стал разворачиваться, выходя кормой из развалин на открытое пространство. Разин сдвинул ручку мощности двигателей в вертикальное положение, повернул рычаг на приборной доске и выпрямился за штурвалом. Взревели воздушные винты, и корабль, плавно набирая ход, устремился к правому берегу Днепра, где в лучах восходящего солнца высилась над всей округой однорукая железная женщина.

Присев на ящик под стеной рубки, Белорус задумчиво потер кулаком шрам на скуле и произнес:

— Одного я не понял — кто платформу–то сбил? Что это за луч такой был, а? Это ж какое оружие мощное… Кто им управляет? Затопчи меня кабан — да ведь человек, которому подобное оружие подчинено, может хозяином всей Пустоши стать! Да он же с платформами может схватиться, сколько бы их там не летало над нами, все посжигать! Так кто он, а?

Тим Белорус обвел спутников взглядом. Они молчали — ответить на этот вопрос не мог пока никто, хотя интересовал он всех.

Примечания

1

Эти события описаны в романе А. Левицкого, А. Бобла «Варвары Крыма».

Content

Андрей Левицкий, Алексей Бобл
Наемники Фортуны

Андрей Левицкий, Алексей Бобл. Пароль: «Вечность»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Алексей Бобл. Падение небес

Глава 1. ОХОТА НА КАТРАНА И ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

Глава 2. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В КИЕВ

Глава 3. ПИСЬМО ИЛАЯ

Глава 4. ДОРОГА ПАУКА

Глава 5. ПЕРЕПОЛОХ В КИЕВЕ

Глава 6. ДЕЛО ТЕХНИКИ

Глава 7. БОЛОТНЫЙ ТУМАН

Глава 8. ХОЗЯЕВА БОЛОТ

Глава 9. ТОПКАЯ ДОРОГА

Глава 10. БЕТОННЫЙ ОСТРОВ

Глава 11. ТРЕТИЙ УРОВЕНЬ

Глава 12. УРОВНИ СМЕРТИ

Глава 13. ДВОЙНИКИ

Глава 14. ПУТЬ НАВЕРХ

Глава 15. ЛЕСТНИЦА В НЕБО

Примечания