Волкогуб и омела

(Сборник)

Посвящается мохнатым созданиям, которые разнообразят нам жизнь, и не только в полнолуние: пуделям и хорькам, мышам и боксерам, морским свинкам и большим белым котам.

Всего вам вкусного!

Шарлин Харрис, Тони Л. П. Келнер

Введение

Нас так воодушевил успех сборника «Many Bloody Returns», что мы тут же бросились составлять следующий. В каждом рассказе первого сборника должны были присутствовать две обязательных темы: вампиры и день рождения. Идея себя оправдала, и для второго сборника мы тоже решили выбрать две темы. Выбирать их было очень весело — может быть, даже слишком, — и нас не раз заносило, когда мы перекидывались блестящими идеями по электронной почте. Например, зомби и День Посадки Деревьев — как вам?

Но успокоились мы на более разумной комбинации: оборотни и Рождество. Потом, опять же веселясь от души, составили список авторов, которых хотели бы видеть. К нашему восторгу, почти все они согласились. Дж. К. Роулинг, правда, отговорилась тем, что занята какой-то другой серией, но почти все прочие смогли представить рассказ в необходимый срок.

Мы надеемся, что вам этот сборник будет так же приятно читать, как и первый. Поразительно, как талантливые писатели разных жанров строят такие разные рассказы из двух одних и тех же блоков. Читайте и наслаждайтесь.

Шарлин Харрис

В подарочной упаковке[1]

Шарлин Харрис — автор романов о Сьюки Стакхаус и серии о Харперс Коннелли, бестелеров по версии «Нью-Йорк Таймс».

Номинировали ее на кучу премий, некоторые даже дали. Живет она на юге Арканзаса, в сельском доме с непостоянным населением из людей и зверей. Любит читать.

Был канун Рождества, и сидела я одна-одинешенька.

Это достаточно грустно и жалостливо, чтобы вы тут же ахнули: «Бедняжка Сьюки Стакхаус!»? Не тратьте зря сил: я сама себя жалела куда сильнее, чем сможете вы. И думала о своем одиночестве, и слезы выступали на глазах. И подбородок дрожал.

В эти праздники кто с родными, кто с друзьями, а я? На самом деле есть у меня брат, но мы с ним не разговариваем. Еще я недавно выяснила, что у меня есть живой прадед — хотя вряд ли он вообще осознает, что сейчас Рождество. (Это не потому что он из ума выжил, никоим образом, — просто он не христианин.) Ну, вот. Из тех, кого можно назвать родней, у меня вот эти двое.

И друзья у меня тоже есть, но у них в этом году у каждого свои планы. Амелия Бродвей, колдунья, которая живет у меня в доме на втором этаже, уехала на каникулы в Новый Орлеан к отцу. Мой друг и работодатель Сэм Мерлотт — в Техас навестить маму, отчима и братьев с сестрами. Друзья детства Тара и Джей-Би будут встречать Рождество с семьей Джей-Би. К тому же это их первое Рождество после свадьбы. Есть у меня и другие друзья, конечно. И если я буду смотреть на них собачьими глазами, когда они будут обсуждать планы на праздники, они меня тут же впишут в список гостей. А я по какой-то извращенной гордости не хотела, чтобы меня звали из жалости. Вот возьму и сама справлюсь.

Сэм нанял бармена, чтобы заменил его на время отъезда, но бар «Мерлотт» накануне Рождества закрывается в два часа и открывается в два часа в день после Рождества, так что даже работа не прерывала мое упоение собственным несчастьем.

Белье я постирала, дом прибрала до блеска. Еще на прошлой неделе достала бабушкины елочные игрушки, унаследованные вместе с домом, и убрала дом к Рождеству. Открыв ящик, я вдруг остро ощутила тоску по бабушке. Ее уже два года как нет, а я все еще ловлю себя на том, что пытаюсь с ней говорить. С ней не только весело было — она еще была по-настоящему проницательна и умела подать добрый совет — если решала, что тебе он нужен. Она меня с семи лет воспитывала, и не было в моей жизни человека важнее, чем она.

Она была очень рада, когда я стала встречаться с Биллом Комптоном, вампиром. Уж настолько отчаянно хотела бабуля, чтобы я завела себе beau[2], что даже вампир Билл оказался желанным пришельцем. Если обладаешь телепатическими способностями, как я, то встречаться с обычным парнем трудно, — думаю, понятно почему. Люди все время думают что-нибудь такое, что хотят скрыть от родных и близких, и уж тем более от женщины, которую приглашают на ужин и в кино. А разумы вампиров, наоборот, для меня приятно беззвучны и пусты. С оборотнями почти так же хорошо, как с вампирами, потому что от моих покрывающихся шерстью знакомых доходит лишь буря эмоций со случайными обрывками мыслей.

Естественно, вспомнив, как Ба привечала Билла, я тут же стала думать, что он сейчас делает. Потом закатила глаза в восторге от собственного идиотизма, поскольку сейчас белый день и Билл спит у себя в доме за лесом — к югу от меня, через кладбище. С Биллом я порвала, но не сомневаюсь: стоит мне позвать — и он примчится как из пушки. После темноты, разумеется.

Только черта с два я его позову. Или кого-нибудь вообще.

Но я себя поймала на том, что каждый раз, проходя мимо телефона, смотрю на него жадным взглядом. Надо куда-то уйти из дому, а то сейчас начну звонить кому-то… кому-нибудь.

Задача нужна. Проблема. Проект. Чем-то отвлечься.

Я вспомнила, как проснулась в предрассветный час секунд на тридцать. Поскольку в «Мерлотте» у меня была поздняя смена, я только-только уснула. Проснувшись, я успела только подумать, что же вырвало меня из забытья. Наверное, послышалось что-то из леса. Но звук не повторился, и я ушла в глубокий сон, как камень в воду.

Сейчас я всматривалась в лес через кухонное окно. Меня не слишком удивило, что ничего необычного видно не было. «Заснежен лес, глубок и пуст», — попыталась я вспомнить стихотворение Фроста, которое заставляли всех учить школе. Нет, как-то не так. «И темен лес, глубок и пуст»…

Ну, не так чтобы темен был мой лес, тем более заснежен — в Луизиане на Рождество такого не бывает, даже в северной Луизиане. Но было холодно (в наших краях это значит градусов тридцать восемь по Фаренгейту[3]). И лес был действительно глубок и пуст, а еще — мокр. Поэтому я натянула сапоги со шнуровкой, купленные в те еще годы, когда мы с Джейсоном, моим братом, ходили вместе на охоту, нацепила самое теплое пальто «вот уж все равно мне, что с ним будет». Даже не пальто, а стеганая куртка, бледно-розовая. Поскольку у нас теплое пальто износить трудно, ей тоже не первый год. Мне самой двадцать семь, время розовеньких вещичек давно миновало. Волосы я убрала под вязаную шапочку, натянула длинные перчатки — они в кармане торчали. Очень, очень давно я эту куртку не надевала, и потому с удивлением обнаружила в карманах пару долларов и корешки билетов, плюс еще чек на рождественский подарок, который я купила для Олси Герво — это один вервольф, с которым у меня был недолгий роман.

Карманы — это миниатюрные капсулы времени. С тех пор, как я подарила Олси книжку головоломок-судоку, его отец погиб в битве за место вожака стаи, и после многих еще кровавых перипетий место вожака унаследовал Олси. Интересно, кстати, как там стая в Шривпорте. Я уже месяца два ни с кем из тамошних вервольфов не говорила. Даже уже забыла, когда было последнее полнолуние. Не вчерашней ли ночью?

Так, теперь мысль перешла с Билла на Олси. Если не прервать процесс, следующим этапом вспомнится последний мой утраченный бойфренд, Квинн. Пора что-то делать.

Моя семья жила в этом скромном доме более полутора сотен лет. Многократно перестроенный, мой дом находится посреди леса, растущего вдоль Хаммингберд-роуд, под городком Бон-Темпс в округе Ренард. Деревья растут мощнее, гуще к востоку от заднего фасада дома, потому что там их уже добрых пятьдесят лет не рубили. К югу, где кладбище, лес редеет. Местность слегка холмистая, и далеко на краю моей земли течет ручей, но до самого ручья я уже сто лет не доходила. Жизнь у меня очень насыщенная — подавать напитки в баре, телепатничать (новый такой глагол) для вампиров, невольно участвовать в борьбе за власть у вампиров и вервольфов, и всякие прочие дела, и магические, и обыденные.

Но в лесу мне было хорошо, хотя воздух был сырым и холодным, и приятно было размять мышцы.

Я пробиралась сквозь кусты не меньше получаса, настороженно высматривая какие-нибудь следы того, что устроило ночью такой шум. В северной Луизиане много есть местных зверей, но почти все они тихи и осторожны: опоссумы, еноты, олени. Есть менее тихие, но все же осторожные млекопитающие: койоты и лисы, например. Бывают и более примечательные создания: в баре я все время слышу охотничьи рассказы. Пара заядлых охотников говорит, что в частном охотничьем заповеднике встречали черного медведя — где-то мили за две до моего дома. Терри Бельфлер божился, что видел два года назад настоящую пантеру. И про диких кабанов почти все охотники рассказывают.

Конечно, я не ожидала подобных встреч. Но сотовый на всякий случай в карман сунула, хотя не знала, берет ли он в лесу.

Дойдя до ручья, я в своей стеганой куртке слегка согрелась и без труда присела, чтобы осмотреть мягкую землю у самой воды. После недавнего дождя ручеек вздулся и бежал вровень с берегами. Я никак не следопытка, но было видно, что здесь побывали олени, ходили еноты. Может, пробежала собака. А то и две. Или три. И вот это уже нехорошо, подумала я с легкой тревогой. Стая собак всегда может стать опасной. Не настолько я разбираюсь в следах, чтобы понять, насколько они свежие, но так подумала, что будь они позавчерашними, были бы суше.

Из кустов слева донесся звук, и я замерла, боясь поднять голову и посмотреть в ту сторону. Очень осторожно выдвинув из кармана телефон, посмотрела на экранчик. ВНЕ ЗОНЫ, гласила надпись.

Вот же задница.

И это было очень слабо сказано.

Звук повторился — я определила его как стон. Непонятно только, человек это стонет или зверь. Прикусив губу, я заставила себя встать, очень медленно и осторожно. Ничего не случилось. И звуков больше не было. Взяв себя в руки, я осторожно стала двигаться в ту сторону. Отодвинула ветки чего-то блестящего вечнозеленого.

На земле, прямо в холодной мокрой грязи, лежал человек. Голый, как кочерга, но перемазанный засохшей кровью.

Я с опаской приблизилась, потому что даже голый и окровавленный человек в грязи может быть опасен. Пожалуй, эти признаки даже указывают на опасность.

— Эй, — сказала я. Не самое оригинальное начало разговора. — Вам, это, помощь нужна?

Ну, в общем, достойный конкурент вступительной фразы: «Как вы себя чувствуете?»

Он открыл глаза — темно-рыжие, дикие, круглые, как у совы.

— Уходите! — приказал он настойчиво. — Они могут вернуться!

— Тогда поспешим, — ответила я. Совершенно не собиралась оставлять беспомощного человека на волю тех, кто довел его до такого состояния. — Вы сильно ранены?

— Бегите отсюда! — повторил он еще настойчивей. — Скоро стемнеет.

Он с гримасой боли протянул руку, схватил меня за лодыжку. Определенно хотел привлечь мое внимание.

Слушать его слова, когда перед глазами было столько отвлекающей наготы, оказалось затруднительным. Я решительно сосредоточила взгляд выше его груди, покрытой — не слишком густо — темно-каштановыми волосами. По всей широкой ширине. Нет-нет, я не смотрела!

— Пойдемте, — сказала я, склоняясь над ним. Вокруг него плелась путаница следов, указывающая, что недавно здесь было неспокойно. — Давно вы здесь?

— Несколько часов, — сказал он и ахнул от боли, попытавшись приподняться на локте.

— В такой холод? — Господи Иисусе, не удивительно, что он весь посинел. — Вас надо отвести в дом, — решила я и добавила: — Немедленно.

На левом плече кровь. Я решила посмотреть, какие еще есть ранения, и это была ошибка. Все это тело — хотя обезображенное грязью, кровью и холодом, было… было…

Да что со мной такое? Стою, уставившись на совершенно незнакомого мужчину (голого, красивого), и пускаю похотливые слюни, а он ранен и напуган.

— Вот что, — начала я, стараясь говорить решительно, целенаправленно и асексуально. — Обнимите меня здоровой рукой за шею, и поможем вам встать на колени. Потом поднимемся и пойдем.

Синяков на нем было много, но иных ранений на коже я не увидела. Еще он попытался возражать, но уже темнело, и я его резко оборвала:

— Шевелитесь. Не надо нам здесь напрасно торчать. Дай нам бог за полчаса до дома добраться.

Он замолчал, потом кивнул. С большим трудом мы поставили его на ноги. Я даже вздрогнула, увидев, как они покрыты грязью и царапинами.

— Вот и славно, — заявила я с преувеличенной бодростью. Он сделал шаг, вздрогнул от боли. — Как ваше имя? — спросила я, чтобы отвлечь его.

— Престон, — ответил он. — Престон Пардлоу.

— Откуда вы? — спросила я. Мы пошли чуть быстрее, и это радовало, потому что лес все темнел и темнел.

— Из Батон-Руж, — ответил он. Несколько удивился вопросу.

— И как же вы оказались в моем лесу?

— Видите ли…

Я поняла, в чем проблема.

— Пардлоу, вы — вервольф?

Он слегка обмяк, утратил настороженность. Я это и так знала по узору его мозга, но не хотела его пугать, рассказывая о своих маленьких странностях. У Престона узор мыслей был — как бы описать? — глаже, гуще, чем обычно у вервольфов. Но у каждого разума текстура своя, конечно.

— Да, — ответил он. — Значит, вы знаете.

— Знаю. — Я знала куда больше, чем мне хотелось бы. Вампиры вышли из подполья с появлением японской синтетической крови, которая оказалась способна поддерживать их существование, но другие существа тьмы и теней такого гигантского шага не сделали. — Какой стаи?

Мы споткнулись об упавший сук, удержали равновесие. Он тяжело на меня опирался, и я боялась, как бы нам все-таки не рухнуть на землю. Надо было поторапливаться, но он и правда стал двигаться быстрее, будто мышцы разогрелись.

— «Оленебои». К югу от Батон-Руж.

— Так что же вы делаете в моем лесу? — повторила я вопрос.

— Это ваша земля? Простите за нарушение границ, — сказал он, переводя дыхание с одышкой. Мы как раз обходили куст чертова дерева. Одна колючка зацепилась за мою куртку, я с трудом вытащила ее.

— Чтобы у меня других забот не было. Кто на вас напал?

— Стая «Острые Когти», из Монро.

Ни одного вервольфа из Монро я не знаю.

— Почему вы здесь оказались? — спросила я, решив, что он мне рано или поздно ответит, если повторять вопрос.

— Мы собирались встретиться на нейтральной территории, — ответил он. Лицо его свело гримасой боли. — Нам это место предложил один из пантер-оборотней как буферную зону. У наших стай кровная вражда, и он сказал, что здесь мы вполне сможем решить все вопросы.

Мой брат предложил мою землю как площадку для переговоров между двумя стаями?

Мы с незнакомцем продолжали идти в молчании, и я пыталась все это осмыслить. Да, мой брат Джейсон — пантера-оборотень, хотя не урожденный, генетический, а ставший таковым от укуса. О чем он думал, направляя в мою сторону такую опасную компанию? Уж точно не о моем благополучии.

Мой спутник зашипел от боли. Чтобы облегчить ему ходьбу, я обняла его рукой за талию, а он закинул руку мне на плечи. Так, к моему облегчению, у нас стало получаться быстрее. Через пять минут стал виден свет, который я оставляю на заднем крыльце.

— Слава богу! — сказала я.

Мы прибавили темп и вошли в дом, как раз когда сгустилась тьма. На миг мой спутник выгнулся дугой, напрягся, но перекидываться не стал. Уже хорошо.

Подъем по ступеням оказался тяжелой работой, но все-таки я затащила Престона в дом и усадила за стол в кухне. Оглядела его пристально. Как ни странно, я не впервые притаскивала к себе на кухню голого и окровавленного мужчину. В таких же обстоятельствах я нашла когда-то вампира по имени Эрик. Ну не странно ли это, даже для моей жизни? Только времени не было все это жевать, потому что раненый нуждался в помощи.

Я попыталась рассмотреть рану на плече при свете кухонной лампы, но ее скрывали грязь и засохшая кровь.

— Как вы думаете, душ вы сможете выдержать? — спросила я, надеясь, что он не поймет меня неправильно: будто от него пахнет или там что. Хотя пахло от него действительно несколько непривычно, но нельзя сказать, чтобы неприятно.

— Столько я простоять смогу, — ответил он кратко.

— О’кей, тогда подождите секундочку.

Принеся с дивана из гостиной старый плед, я аккуратно завернула гостя. Думать сразу стало легче.

Я поспешила в нижнюю ванную включить душ, установленный через много лет после самой ванны на когтистых лапах. Наклонилась пустить воду, подождала, пока пошла горячая, и достала два чистых полотенца. Амелия оставила на полочке в душе шампунь и ополаскиватель, и мыла тоже хватало. Я попробовала воду рукой — хорошая, горячая.

— О'кей! — крикнула я в кухню. — Иду за вами!

Мой нежданный посетитель вздрогнул, когда я вошла на кухню.

— Зачем? — спросил он, и я подумала, не стукнулся ли он в лесу головой.

— В душ. Слышите, вода шумит? — Я старалась говорить будничным тоном. — Вас надо отмыть, чтобы рассмотреть раны.

Мы снова встали и пошли, и мне показалось, что ходит он лучше, будто тепло дома и гладкость пола сняли напряжение с его мышц. Плед он оставил на стуле — у него насчет наготы никаких комплексов, как и у всех почти оборотней. Ну, так это же хорошо? Его мысли были для меня непрозрачны, как иногда бывают мысли оборотней, но я уловила вспышки беспокойства.

Вдруг он оперся на меня тяжелее, и я пошатнулась, опершись на стену.

— Простите, — выдохнул он. — Ногу свело.

— Ничего страшного, — отозвалась я. — Мышцы растягиваются, наверное.

Мы добрались до нижней ванной, которая у меня очень старомодна. Моя ванная при спальне посовременнее, но зато в этой меньше личного.

Престон не заметил черно-белой шахматной плитки. С нескрываемой жадностью он смотрел на льющуюся в ванну горячую воду.

— Вас сперва оставить одного ненадолго, а потом уже помочь встать под душ? — спросила я, кивком указав на унитаз.

Он посмотрел на меня недоуменным взглядом.

— А! — понял он наконец. — Нет-нет, не надо.

Мы пододвинулись к краю ванны, довольно высокому. После многих неуклюжих маневров Престон закинул ногу через край, я подтолкнула, и он смог достаточно высоко поднять вторую, чтобы влезть внутрь. Проверив, что он стоит и не падает, я стала задергивать занавеску душа.

— Леди! — позвал он, и я остановилась.

Он стоял под струей горячей воды, волосы прилипли к голове, вода стучала по груди и сбегала вниз по… ну, в общем, он всюду уже согрелся.

— Да? — Я попыталась скрыть, что у меня перехватило горло.

— Как вас зовут?

— Ох, простите! — Я с трудом проглотила слюну. — Меня зовут Сьюки, Сьюки Стакхаус. — Я снова проглотила слюну. — Вот мыло, вот шампунь. Я дверь оставлю открытой, хорошо? Когда закончите, позовете, и я вам помогу вылезти.

— Спасибо, — ответил он. — Я позову, если будет нужно.

Я задернула занавеску душа — не без сожаления. Проверив, что Престону легко будет добраться до чистых полотенец, я вернулась в кухню. Чем же его угостить? Кофе, шоколад, чай? Или что-нибудь спиртное? У меня был «бурбон» и пара банок пива в холодильнике. Спрошу у него. Суп, ему бы хорошо супу. Домашнего у меня нет, но есть пакеты кэмпбелловские. Я поставила суп на плиту, зарядила кофеварку, вскипятила воду на случай, если он захочет чай или шоколад. Я просто кипела жаждой деятельности.

Престон вышел из ванной, обернув вокруг бедер большое синее банное полотенце Амелии. Можете мне поверить, никогда оно еще так хорошо не выглядело. Еще одно полотенце он набросил на плечи, чтобы с волос не капало, и оно закрыло рану на плече. На каждом шаге он слегка вздрагивал, и я понимала, что это должно быть больно. При последней поездке в «Вол-Март» я по ошибке купила мужские носки. Сейчас я достала их из ящика и подала Престону, вернувшемуся на свое место за столом. Он неожиданно для меня стал внимательно на них смотреть.

— Вам нужно носки надеть, — сказала я, думая, не потому ли он медлит, что решил, будто это белье другого мужчины. — Это мои, — заверила я его. — У вас ноги непривычные босиком.

— Да, — согласился Престон и довольно-таки медленно нагнулся, чтобы их надеть.

— Вам помочь? — спросила я, наливая суп в тарелку.

— Нет, спасибо, — ответил он. Лицо его скрыла завеса упавших волос. — Что это так хорошо пахнет?

— Я вам супу разогрела, — сказала я. — Вам кофе, или чай, или…

— Чай, если можно.

Я чай никогда не пью, но у Амелии его немножко есть. Я стала рассматривать ее наборы, надеясь, что ни одна из этих смесей не превратит его в лягушку или что-нибудь такое. Магия Амелии в прошлом давала неожиданные результаты. Вот это, на котором написано «Липтон», подойдет?

Я бросила пакет в кипящую воду, надеясь на лучшее.

Престон ел с осторожностью — может быть, слишком горячо получилось. Каждую ложку он отправлял в рот с таким видом, будто никогда раньше супа не ел. Наверное, его мама всегда кормила его домашним — я как-то даже смутилась. И все время таращилась на него, потому что точно никакого лучшего объекта для взглядов здесь не было. Тут он поднял голову, и наши взгляды встретились. Опа!.. Очень уж быстро все происходит.

— Так как вас ранили? — спросила я. — Стычка была, что ли? Почему ваша стая вас бросила?

— Произошла драка, — ответил он. — Переговоры не получились. — Он говорил как-то неуверенно и огорченно. — И в темноте получилось так, что меня оставили.

— И вы думаете, что они за вами вернутся?

Он доел суп, и я поставила перед ним чай.

— Либо моя стая, либо из Монро, — ответил он мрачно.

Это не внушало оптимизма.

— Ладно, давайте тогда я посмотрю ваши раны, — сказала я. Чем раньше я буду знать, насколько он в форме, тем быстрее смогу решить, что делать дальше.

Престон снял с шеи полотенце, и я наклонилась посмотреть на рану. Она почти зажила.

— Когда вас ранили? — спросила я.

— Перед рассветом. — На меня глянули большие темно-желтые глаза. — Я там несколько часов пролежал.

— Но…

Вдруг я усомнилась, было ли так уж разумно вести к себе домой совершенно незнакомого мужчину. Однако сообщать Престону, что я сомневаюсь в его словах, было бы неблагоразумно, и я это понимала. Там, в лесу, рваная рана выглядела очень грозно. А сейчас, в доме, она за несколько минут зажила? Как это может быть? Оборотни поправляются быстро, но не мгновенно.

— Что случилось, Сьюки? — спросил он.

Очень непросто было думать о чем-либо другом, когда мокрые волосы рассыпались у него по груди, а полотенце спустилось ну очень низко.

— Вы и правда оборотень? — выпалила я и быстро отступила. Волны его мозга вошли в классический ритм вервольфа: знакомые мне рваные темные перепады.

Престон Пардлоу даже перепугался:

— А кто же еще?

Он вытянул руку — и она послушно покрылась мехом от плеча и до ставших когтями пальцев. Такого непринужденного превращения я в жизни не видела, и не было звуков, которые я привыкла после нескольких раз ассоциировать с переменой облика.

— Вы, наверное, супервервольф какой-то.

— У нас в роду все очень одаренные, — сказал он гордо.

Он встал, и полотенце соскользнуло.

— Что да, то да, — произнесла я сдавленным голосом, чувствуя, как краснеют щеки.

И тут снаружи завыли. Не бывает более жуткого звука, особенно в темную холодную ночь. А когда этот звук идет оттуда, где твой двор переходит в лес, — ну, тут уж волоски на руках дыбом встают. Я посмотрела на Престона проверить, подействовал ли этот вой и на него, и увидела, что рука его снова стала человеческой.

— Они вернулись за мной.

— Ваша стая?

Я надеялась, что это его родня пришла за ним.

— Нет, — ответил он безжизненным голосом. — Это «Острые когти».

— Звоните своим, зовите их сюда.

— Меня оставили не просто так. — Судя по виду, ему было очень стыдно. — Я не хотел об этом говорить, но вы ко мне были так добры…

Мне это нравилось все меньше и меньше.

— И что за «не просто так»?

— Это было наказание за… проступок.

— Объясните. Не больше двадцати слов.

Он уставился на пол, и я поняла, что он про себя считает слова. Уникальный мужик.

— Меня хотела сестра вожака, я ее не хотел. Она сказала, что я ее оскорбил. Наказанием была пытка.

— Почему вожак вашей стаи на это согласился?

— Слова еще надо считать?

Я покачала головой. Он говорил вполне серьезно. Если у него есть чувство юмора, то оно хорошо скрыто.

— Я у вожака стаи не в любимцах, и он был рад поверить в мою виновность. Он сам хочет сестру вожака «Острых когтей», и это была бы, с точки зрения обеих стай, удачная партия. Вот меня и выдали на расправу.

Уж что сестра вожака его хотела, я поверила сразу. Да и остальная история не была особенно отвратительной — если много имел дела с вервольфами. Да, внешне они вполне люди и вполне цивилизованные, но когда действуют согласно своей оборотнической сути, становятся иными.

— Значит, они пришли сюда забрать вас и продолжить избиение?

Он мрачно кивнул. А у меня духу не хватило ему сказать, чтобы накрутил полотенце обратно. Тяжело вздохнув, я отвернулась и решила, что надо бы пойти принести ружье.

Когда я его принесла из чулана в гостиной, вой нескольких глоток эхом отдавался в лесу, голос за голосом. «Острые когти» проследили путь Престона до моего дома. Мне никак его не спрятать, сказав, что он ушел… или все же можно? Если они не войдут…

— Вам надо забиться в дыру вампиров, — сказала я. Престон отвернулся от задней двери, и глаза у него расширились при виде ружья. — Она в гостевой спальне.

Дыра вампиров осталась со времен, когда моим бойфрендом был Билл Комптон, и я сочла разумным иметь в доме светонепроницаемое место на случай, если день застанет его у меня.

Здоровенный вервольф замешкался, и я, схватив его за руку, потянула по коридору, показала ему потайной люк в стенном шкафу спальни. Престон начал было спорить — все вервольфы предпочитают драться, а не бежать, — но я его втолкнула внутрь, опустила «пол» и забросала для правдоподобия обувью и барахлом.

В переднюю дверь громко постучали. Я проверила, что ружье заряжено и снято с предохранителя, потом вышла в гостиную. Сердце колотилось со скоростью сотня миль в минуту.

Вервольфы в своей человеческой жизни предпочитают работу синих воротничков, хотя некоторые делают карьеру в бизнес-империях. Я выглянула в глазок: стоящий перед дверью вервольф наверняка был полупрофессиональным борцом. Здоровенный, волосы тугими волнами спадают на плечи, аккуратно подстриженная бородка и усы. Одет в кожаный жилет и кожаные штаны, уходящие в мотоциклетные сапоги. Вокруг бицепсов — настоящие кожаные ремешки, кожаные браслеты на запястьях. Как иллюстрация из фетишистского журнала.

— Что вам нужно? — спросила я через дверь.

— Впустите меня в дом, — сказал он неожиданно высоким голосом.

Поросенок, поросенок, впусти меня в дом!

— С какой стати?

Не пущу, не пущу, серый волчище!

— Потому что мы можем и вломиться, если придется. Но мы с вами не ссорились. Мы знаем, что это ваша земля, и ваш брат нам сказал, что вы про нас знаете. Но мы тут ищем одного парня, и нам надо знать, не у вас ли он.

— Здесь был мужчина, приходил к задней двери. Но он кому-то позвонил, за ним приехали и забрали.

— Не отсюда, — возразил гороподобный оборотень.

— Нет, через заднюю дверь.

Именно туда вел след Престона.

— Хм. — Прижав ухо к двери, я услышала, как он буркнул: — Пойди проверь. — Большой темный силуэт бросился прочь. — Но я все равно должен войти и посмотреть, — настаивал непрошеный гость. — Если он у вас в доме, вы в большой опасности.

С этого и надо было начинать: пытаться убедить, что он пришел спасать меня.

— Хорошо, но только вы один. И знайте, что я в дружбе со стаей Шривпорта, и если что, вам придется держать ответ перед ними. Позвоните Олси Герво, если не верите.

— Ой, как я боюсь! — пропищал человек-гора деланным фальцетом.

Но когда я открыла дверь и он увидел ружье, на его лице выразилась мысль, что, быть может, не так все просто со мной. Молодец, умница.

Я отступила в сторону, но стволы по-прежнему смотрели на него, сообщая о серьезности моих намерений. Он шагнул в дом, интенсивно нюхая воздух. В человечьем облике у него обоняние совсем не то, и я была намерена ему сказать, что если он начнет превращаться — застрелю.

Человек-гора поднялся на второй этаж, и я слышала, как он открывает чуланы и заглядывает под кровати. Даже в мансарду сунулся — заскрипела на петлях старая дверь.

Потом он в своих сапожищах протопал вниз. Поиски его не удовлетворили, потому что он чуть ли не фыркал от досады. Я продолжала держать ружье ровно.

Он вдруг закинул голову назад и заревел. Я аж вздрогнула, и это было все, что я могла себе позволить, не отступив. Руки уже отваливались.

Он с высоты своего роста метал в меня молнии сердитых взглядов.

— Ты что-то от меня скрываешь, женщина! Если я узнаю, что это было, я вернусь!

— Вы посмотрели, и его здесь нет. Пора вам уходить. Сегодня же сочельник! Шли бы вы домой подарки заворачивать?

Окинув последним взглядом гостиную, он вышел. Я не могла сама себе поверить: получилось!

Опустив ружье, я аккуратно поставила его обратно в чулан. Руки уже дрожали от такого долгого напряжения. Потом я закрыла и заперла дверь. Обернулась.

По коридору в носках — а больше ни в чем — шел Престон. И лицо у него было тревожное.

— Стоп! — сказала я, предупреждая его появление в гостиной.

Шторы были открыты. Я обошла дом, закрывая шторы на всех окнах — осторожность лишней не бывает. Не жалея времени, провела свой собственный поиск, и не обнаружила живого мозга в окрестности дома. Никогда не знаю, насколько далеко берет эта вот моя локация, но сейчас я знала, что «Острые когти» ушли.

Когда я обернулась закрыть последнюю штору, Престон стоял позади меня, обняв меня руками, и начал меня целовать. Я еще успела всплыть на поверхность со словами:

— Я же не…

— Представим себе, что ты нашла меня под елочкой, — прошептал он. — В подарочной упаковке. Представим себе, что у тебя в руках омела.

Представить это себе оказалось проще простого. Несколько раз.

За несколько часов.

Проснувшись рождественским утром, я чувствовала себя такой отдохнувшей, как только это возможно. Я не сразу поняла, что Престон ушел, и хотя это чуть кольнуло меня, одновременно я испытала облегчение. Я его совсем не знаю, и даже после такой тесной близости пришлось бы гадать, каково было бы с ним провести целый день наедине.

В кухне он мне оставил записку.

Сьюки, ты невероятна. Ты спасла мне жизнь и подарила такое Рождество, какого никогда не было. Я не хочу больше навлекать на тебя беду. Я никогда не забуду, как ты великолепна — во всем.

И подпись.

Я чувствовала, что меня опустили, но при этом, как ни странно, я была счастлива. Наступило Рождество. Я пошла и включила огни на елке, села на бабушкин диван, завернувшись в старый плед, еще слегка пахнущий моим гостем. Взяла себе на завтрак большую чашку кофе и банановый хлеб с орехами домашней выпечки. Мне еще надо было подарки развернуть. А где-то в полдень начал звонить телефон. Сэм, потом Амелия, и даже Джейсон позвонил и сказал: «Счастливого Рождества, сестрица!» И тут же повесил трубку, пока я не успела спросить, какого черта он сдал мою землю под драку двух стай оборотней. Учитывая счастливый исход, я решила простить и забыть — но только этот его поступок.

Поставила в печку грудку индейки, приготовила кастрюльку сладкого картофеля, открыла банку клюквенного соуса и сделала салат из брокколи с сыром.

Примерно за полчаса до того, как готов был этот несколько упрощенный пир, позвонили в дверь. Я была в новых светло-синих штанах и велюровом топе — подарок от Амелии. И ощущала себя чертовски самодостаточной.

Поэтому сама удивилась, как меня обрадовало появление в дверях моего прадеда. Его зовут Найэл Бригант, и он принц фейри. В общем, долго рассказывать, но так оно и есть. Мы познакомились с ним всего месяца два назад, и не могу сказать, что хорошо друг друга знаем, но мы родственники. Он ростом шесть футов, почти всегда носит черный костюм с белой рубашкой и черным галстуком, волосы у него золотистые и тонкие, как на кукурузном початке. Они длиннее моих и развеваются при малейшем ветерке.

А, еще вот что: моему прадеду тысяча лет. Или около того. Я так понимаю, что уже тяжело помнить точно — в таком-то возрасте.

Найэл мне улыбнулся, шевельнулись тонкие морщинки возле глаз, почему-то еще усиливая его обаяние. У него, к моему радостному изумлению, еще был ворох завернутых коробок.

— Как я рада тебя видеть, прадедушка, заходи! — пригласила его я. — У меня рождественский обед, разделишь его со мной?

— Конечно, — ответил он, — для того я и пришел. Хотя и не был приглашен, — добавил он.

— Ой! — Мне вдруг стало стыдно за свою невоспитанность. — Я просто не думала, что тебе такие вещи интересны… я к тому, что ты же не…

— Не христианин, — улыбнулся он, выводя меня из затруднения. — Нет, моя дорогая. Но ты любишь Рождество, и я подумал, что хотел бы встретить его вместе с тобой.

— Ух ты! — отозвалась я. Я и для него завернула подарок, намереваясь отдать при очередной встрече (увидеться с Найэлом — не слишком регулярное событие), и потому сейчас купалась в полном счастье. Он мне подарил опаловое ожерелье, а я ему пару новых галстуков (черному пора в отставку) и вымпел команды «Шривпорт мадбагз» — ради местного колорита.

Когда еда была готова, мы сели обедать, и он ел и хвалил.

Потрясающее было Рождество.

Мужчина, известный Сьюки Стакхаус под именем Престона, стоял в лесу и смотрел, как она и ее прадед движутся по гостиной.

— Она прекрасна и слаще нектара, — сказал он своему спутнику, здоровенному вервольфу, который обыскивал дом Сьюки. — Мне только чуть пришлось прибавить магии, чтобы возникло влечение.

— А как Найэл втравил тебя в это дело? — спросил вервольф. Он и правда был вервольфом, в отличие от Престона — фейри с даром перевоплощения.

— Он меня однажды вытащил из передряги. Чтобы долго не рассказывать, там пришлось отмазываться от ворлока и от эльфа. Так вот, Найэл сказал, что хочет этой человеческой женщине сделать очень счастливое Рождество, которого она заслуживает, а родных у нее нет. — Он задумчиво поглядывал на силуэт Сьюки, движущийся в окне. — Вот он и скроил эту историю под нее как на заказ. Она не разговаривает с братом — потому именно брат «сдал» нам ее лес. Она; ее лес. Она любит помогать другими — я был «раненым». Она любит защищать — и за мной «охотились». У нее давно уже не было секса — и я ее соблазнил. — Престон вздохнул: — Я бы рад был это повторить. Чудесно — для тех, кто людей любит. Но Найэл сказал: больше никаких контактов. А его слово — закон.

— Как ты думаешь, зачем он это все для нее устроил?

— Понятия не имею. А как он тебя с Куртом в это дело затащил?

— А мы у него работаем в одной из его контор курьерами. Он знает, что мы немножко играем в любительских спектаклях. — Вервольф попытался придать себе скромный вид, но не очень получилось. — Вот мне досталась роль Большого громилы, а Курт был Второй громила.

— И вы отлично сыграли, — сказал фейри-Престон с неподдельным одобрением. — Ладно, пора мне в свои леса обратно. Будь здоров, Ральф.

— Пока, — ответил Ральф, и Престон в мгновение ока исчез.

— Как они, черт их побери, это делают? — спросил себя Ральф, пожав плечами, и затопал через лес к ожидающему мотоциклу и своему приятелю Курту. С полным карманом денег и историей, которую надлежало хранить в тайне.

А внутри старого дома Найэл Бригант, принц фейри и любящий прадед, слегка насторожил уши, услышав далекие звуки ухода Престона и Ральфа. Он знал, что слышны они только ему, и улыбнулся своей правнучке. Что такое Рождество, он не совсем понимал, но знал, что это время, когда люди дарят и получают подарки и собираются в семейном кругу. Глядя на счастливое лицо Сьюки, он знал, что подарил ей неповторимые йольские воспоминания.

— Счастливого Рождества, Сьюки! — сказал он и поцеловал ее в щеку.

Донна Эндрюс

Волосок зверя[4]

Подобно Мег Лангслоу, утонченной девушке-кузнецу и героине юмористической детективной серии из «Сент-Мартин Пресс», Донна Эндрюс родилась и выросла в Йорк-тауне, штат Виргиния. Сейчас она проводит в гиперпространстве не меньше времени, чем Тюринг Хоппер (искусственный интеллект, герой ее же серии стиля «технокози» из «Беркли прайм крайм»).

Фэнтези и научную фантастику Эндрюс любит с раннего детства, но в годы учебы в университете Виргинии пристрастилась к чтению детективов — особенно в то время, когда надо было готовиться к экзаменам. Получив диплом, она переехала в Вашингтон и пошла работать в группу связи с общественностью большой финансовой организации, где два десятка лет оттачивала писательское мастерство на документалистике и по наблюдениям за конфликтами между разными отделами научилась глубоко понимать изгибы преступного ума.

Среди менее пикантных увлечений — токсическая хортикультура, то есть выращивание ядовитых растений. В прошлом году у нее отлично уродился аконит, он же волкогуб.

— За каким вообще ангелом тебе хочется быть вервольфом? — спросила я.

— А что такое? — удивился Том. — Ты же и сама понимаешь, что это круто?

— Круто? — повторила я, стараясь выдержать нейтральный тон, но братья и сестры с детства учатся видеть друг друга насквозь.

— Ну ладно, ты так не думаешь. А мне бы жутко понравилось, — выговорил он с полным ртом лапши. — Представь себе: можешь превращаться в волка, бегать на воле по лесам. Обоняние в тысячу раз острее, чем у нас. Ночное зрение. Волки — это круто.

Увлекшись, он взмахнул рукой с пивом и сильно расплескал его.

— Нигде ближе Канады волки на воле не бегают, — возразила я, пытаясь за ним подтереть. — Если тут в Виргинии ты увидишь волка, то либо в клетке, либо в виде шкуры перед камином. И стреляют в них почем зря, в твоих свободных волков. И если это все так, как в кино показывают, то это не так чтобы ты мог превратиться в волка. Ты не можешь в него не превратиться, когда наступает полнолуние. Можешь мне поверить на слово: ежемесячная биологическая трансформация — это совсем не сахар.

— Я знал, что тебе не понять, — буркнул он несколько мрачновато. — Нет у тебя вкуса к приключениям.

— Ты в самом деле готов это испробовать? — Я показала на старую потрепанную книгу, лежащую между нами на столе. — А моя помощь тебе зачем?

— Заклинание написано очень уж старинным языком, — сказал он. — Я думал, ты мне поможешь разобраться.

Я замотала головой — от раздражения, а не в жесте отказа. Придвинула к себе книгу, сморщила нос. Она пахала плесенью с едва уловимым фоном спичек и тухлых яиц.

— Ты только соусом ее не залей, — предупредил он. — А то профессор Уилмарт меня убьет.

— Я удивлена, что он ее тебе позволил взять, — ответила я. — А он позволил?

Том, услышав вопрос, успел набить себе рот макаронами и начал усиленно жевать, подбирая ответ.

— Ты ее украл, — заключила я. — Том!

— Я ее одолжил, — сказал он наконец. — У него этих старых гримуаров миллион, и несколько дней он одного из них не хватится. Я думал, ты мне поможешь перевести. В смысле, что ты пять лет прожила с одним из ведущих медиевистов.

Я проглотила сардонический комментарий. На горьком опыте убедилась, что сказать правду про моего бывшего, Фила, — это нарваться на комментарий о зеленом винограде. И когда мне рассказывают, какой Фил блестящий ученый, как здорово движется его карьера, как он счастлив со своей новой девушкой, я киваю и улыбаюсь. Никто мне не поверит, если я буду рассказывать, сколько я работы переделала для диссертации Фила. Я уже не та умная в книжках и глупая в жизни девица, которая согласилась его поддерживать, пока он зарабатывал свою степень, и которую выставили на улицу, когда она стала делать свою. Пусть достается своей новой девице, кто бы она ни была, — а я готова ручаться, что это талантливая аспирантка, которая может меня заменить в качестве его ассистента. Вслух я сказала другое.

— Странно, что ты Фила не попросил тебе помочь. Раз уж он такой ведущий медиевист.

— Если бы я еще с ним разговаривал, — ответил он, — может, я бы так и сделал. Я же тебе говорил: после того, как он поступил с тобой, стараюсь с ним вообще ничего общего не иметь.

Да, он мне говорил, но я не так чтобы сразу ему поверила. Хотя, раз он с этой идиотской идеей приперся не к Филу, а ко мне, может, и стоило поверить.

— А к тому же Фил бы просто поднял меня на смех и велел бы не баловаться с силами, которые выше моего понимания.

Похоже именно на то, что мог бы сказать Фил. На самом деле я почти уверена была, что Том его впрямую цитирует. И это объясняло одну загадку: как вообще Том нашел гримуар с заклинанием вервольфа. Фил. Этот сукин сын держал эту книжку у Тома перед носом, как морковку перед ослом, перевел столько, чтобы Тома по-настоящему зацепило, а потом отказался помочь. Дергать Тома за ниточки Фил всегда умел.

— Послушай, если ты не можешь это разобрать… — начал Том.

— Я могу, — перебила я. — Но не могу сегодня. Если вы, первокурснички, этого не заметили, то напоминаю: оценки за первый семестр должны быть выставлены к понедельнику, и я должна еще успеть проверить кучу работ, если хочу сохранить свое место.

— Но ты это сделаешь? — уточнил он.

— Я попытаюсь.

К Тому вернулось хорошее настроение. Я вынесла тарелку печенья, его любимого, и мы перевели разговор на другие темы.

— Только ты не забудь про заклинание, — сказал он, надевая куртку. — А ты не можешь снять фотокопию с нужной страницы, и я тогда отнесу книгу обратно?

Обратно — профессору Уилмарту? Или Филу?

— Не могу. Мне может понадобиться вся книга. Представь себе: я тебе переведу заклинание, а там в конце: «Добавить щепоть порошка летучей мыши — смотри рецепт на странице сорок три».

— Ага, ври больше.

— Серьезно. В такой работе часто нужно смотреть слово или фразу в контексте. А вся книга — это куда больше контекста, чем пара страниц. Книга мне нужна полностью.

— Ладно, — согласился он. — Только ты с ней поосторожнее.

— Постараюсь. До четверга, Том.

— До четверга?

— Рождественский ужин? Индейка с салатами?

— И правда. Я и забыл, что это совсем близко. Значит, до четверга.

Правда ли он забыл, что Рождество совсем рядом? Или он нарочно не замечает приближение всего лишь второго праздника без наших родителей?

Вообще-то, зная Тома, я скорее подумала бы, что он ищет отмазку за подарок, который забыл мне купить.

Когда он шел от моего жилья при гараже на улицу, я смотрела ему вслед. Живущий в главном доме мелкий и злющий лхасский апсо миссис Грогран — лхасский раптор мы его называем, — услышал его шаги и яростно тявкал минут пятнадцать. Хотелось бы, чтобы миссис Грогран выглянула и убедилась, что это всего лишь уходит мой брат. Вряд ли мой контракт на съем позволяет ей отказать мне от квартиры из-за поздних посетителей мужского пола, но пока мы доругаемся до этой истины, она превратит мою жизнь в ад на земле.

Я вернулась к работам студентов. Не самый любимый способ провести вечер пятницы, зато хоть выходные себе освобожу — когда с ними разберусь. К одиннадцати я закончила проверку последней, еще до полуночи успела ввести данные в факультетскую систему оценок и пошла спать.

Но спать, увы, не получилось. Луне до полной фазы оставалась еще неделя, но светила она прямо мне в окно, и когда я наконец встала задернуть штору и оставить луну снаружи, стало ясно, что это меня от бессонницы не избавит.

Я вернулась в кухню и открыла гримуар профессора Уилмарта. Любопытно, но мне почему-то не хотелось трогать покрытую пятнами кожаную обложку. А желудок чуть дернулся от слабого запаха серы.

Вспомнилось, что в старину серу называли «жупел». Все-таки надо было, наверное, скопировать нужные страницы и отдать Тому мерзкую книгу, чтобы унес подальше.

Чушь собачья.

Я заставила себя долистать до заклинания вервольфа и, как это часто бывает, задача меня увлекла. Показалось, что я читала всего несколько минут, но когда я подняла голову, уже светало.

Ну и отлично. Все равно мне надо было кое-что взять в университетской библиотеке.

К вечеру субботы я уже отлично разобрала заклинание вервольфа. Вообще-то я уже почти все заклинания в книге разобрала, и многие из них звучали куда более полезно.

Смешать порошок, необходимый для заклинания вервольфа, будет нелегко, потому что ингредиенты, как правило, не утверждены Комитетом по пищевым продуктам и лекарствам. Что яйца джинна — это корни мандрагоры, я сообразила. Труба дьявола — это дурман, он же, как ни странно, «труба ангела». И, в общем, не сомневалась, что там, где в заклинании требуется «волос зверя», это вряд ли архаический эквивалент «волоска собаки»[5]. Имеется в виду настоящая волчья шерсть.

Травы эти — тоже не сахар, но растирать и жрать волчью шерсть? Фу!

Может, Том и раздобыл бы где-нибудь волчью шкуру, но вдруг от мертвого волка шерсть не годится? Или, того хуже, взойдет луна — и братец перекинется мертвым волком?

Я не так чтобы верила на сто процентов в действенность заклинания. Не меньше половины необходимых трав — сильные галлюциногены. Несколько капель такой дряни — и тебе не надо будет становиться вервольфом, чтобы выть на луну.

Слишком много капель могут вызвать смерть. А Том, конечно, надоеда и зануда, но смерти я ему не желаю.

А вот Фил…

Да, идея сумасшедшая, но я решила взять Фила в качестве морской свинки. Использую нелетальные дозы разных токсинов, и если заклинание не подействует, то от зелья его всего лишь пронесет, а я смогу Тому сказать: я тебя предупреждала.

А если подействует, то не Тома будет ловить служба бродячих животных, и не Том проснется утром в клетке.

За воскресный день я собрала ингредиенты. Большую часть я получила у одной пары бывших студентов, которые бросили учиться еще в шестидесятых и сейчас держат в горах в двадцати милях от города ферму по выращиванию весьма необычных трав.

Вечером того же воскресенья я смешала порошок и запекла его в печенюшки — те, что Фил любит не меньше Тома. И сварила еще несколько отваров по рецептам того же гримуара, раз занялась этим. Подействует волчье заклинание — тогда испытаю некоторые из них.

Когда печенье остыло, я завернула каждое в бумажку с веселым Санта-Клаусом и прицепила подарочную этикетку: «Счастливого Рождества, профессор Фил!» Точки над всеми i сделала в виде сердечек. Он решит, что это какая-то влюбленная студентка оставила их у него на крыльце в полночь.

Вернувшись с ночной доставки, я вымыла все травы, всю посуду, которой пользовалась, и спрятала в гараже миссис Грогран. В рыбацком ящике ее покойного мужа, который уже лет десять не открывали.

Наступило Рождество, и с ним полнолуние, хотя восход луны ожидался только в 16:52. Я ждала. Время неторопливо ползло.

По крайней мере мне было чем отвлечься. Я же позвала Тома на ужин. Сделала его традиционным: индейка, подлива, жареная картошка, все дела. И я надеялась, что Том увлечется едой и не будет приставать, добилась ли я чего в переводе его заклинания. А если будет, я ему расскажу, что сделала. Может быть, подговорю пойти к дому Фила и посмотреть, что получилось.

Но Том был как-то странно рассеян, ерзал, потягивался. Даже ел мало.

— Что с тобой творится? — спросила я наконец.

Он пожал плечами:

— Как-то не по себе.

— Пива хочешь? — спросила я. — Или колы?

— Воды не найдется?

Если Том отказывается и от пива, и от колы, то наверняка болен всерьез. Я пошла на кухню, накидала в стакан льда и налила воды.

Когда я вернулась, Том извивался на полу.

И выл. Картинка начала складываться.

— К Филу ходил? — спросила я. — Был у него и ел печенье?

Видно, ему и впрямь было плохо — он не попытался соврать. Только кивнул головой, держась за брюхо.

— Вот и получил, чего заслуживал. Я хотела проверить твое дурацкое заклинание на Филе, подействует или нет. А потом уже давать тебе.

Даже сквозь боль он просиял.

— Так это оно? — сумел выдохнуть он. — Я превращаюсь в волка?

— Не совсем.

Он еще раз дернулся, потом закричал. Тело его сжалось, стало переливаться. Я вздрогнула и зажмурилась на секунду.

Когда я открыла глаза, на полу валялся довольно-таки испачканный лхасский апсо, а вокруг него — брошенная одежда Тома.

— Волчью шерсть мне так быстро достать не удалось, — пояснила я. — Решила, что собачья для испытания вполне подойдет.

Том открыл один глаз и посмотрел на меня злобно, потом оскалил зубы и беспомощно рыкнул. Даже в образе собаки он был совершенно для меня прозрачен.

— Ты мне эту чушь не пори, — сказала я. — Не шлялся бы ты к Филу, не было бы с тобой такого.

Он хныкнул, поднялся, пошатываясь, изогнулся полукругом в попытке рассмотреть собственный хвост. Потом посмотрел на меня — и заскулил.

— Да ты не волнуйся, — сказала я. — У меня есть способ это исправить.

Он слегка завилял хвостом, склонил голову набок, будто спрашивая, что за способ.

— Я нашла рецепт зелья, которое навсегда фиксирует текущее состояние. Так что нам надо дождаться заката луны, примерно в семь утра. Ты снова станешь человеком, выпьешь этого зелья — и можешь не волноваться насчет превращения в меховой шарик каждый месяц.

Он радостно замахал хвостом.

— Так что ты пока здесь побудь. Доешь свой ужин и поспи.

Я бросила на пол пару подушек, поставила перед Томом тарелку с индейкой.

— Вернусь как только смогу.

Он тихо тявкнул, попытался ухватить меня за штанину.

— Извини, — возразила я, как можно мягче его отталкивая. — С тобой тут ничего не случится. Только не гавкай, а то миссис Грогран вызовет службу отлова бродячих животных. Не шуми, лежи тихо, и завтра утром мы все исправим.

Он снова заскулил, наклонив голову в сторону.

— Я? Я пойду к дому Фила. Он свою дозу фиксирующего зелья получит чуть раньше тебя.

По пути на улицу я зашла в гараж и прихватила старый собачий поводок. Миссис Грогран будет рада своему рождественскому подарку.

Саймон Р. Грин

Люси на Рождество[6]

Саймон Р. Грин только-только вступил в средний возраст, и ему это несладко. Он написал более тридцати романов, и все разные. Среди написанных им серий — «Лесное королевство», «Охотник за смертью», «Найтсайд», а герой его новой серии «Секретные истории» — Шаман Бонд — очень тайный агент. Большую часть своей жизни Грин прожил в маленьком идиллическом городке Брэдфорд-на-Эйвоне — это был последний кельтский город, павший под саксонским вторжением 504 года н. э. Грин также работал подсобником в магазине, механиком по ремонту велосипедов, журналистом, актером, исполнителем экзотических танцев и невестой-по-почте. Но он никогда не работал на МИ-5, и кто скажет иное, тот соврет. Однако правда, что он — Супермен инкогнито.

Первую никогда не забудешь, и Люси была у меня первой.

Это был канун Рождества в Найтсайде, и я сидел и пил полынный бренди в «Стрэнджфеллоузе» — старейшем в мире баре. Народу было полно, воздух загустел от доброго веселья, по потолку струились стримеры самых дешевых бумажных декораций, которые только можно купить за деньги, и чем ближе была полночь, тем сильнее веселились клиенты — некоторые едва могли стоять. Но и при этом каждый тщательно следил, чтобы мне хватало свободного места, а я задумчиво сидел на табурете, держа в руке стакан. Я — Лео Морн, и этим именем вполне можно пугать народ. Конечно, моя Люси никогда меня не боялась, хоть я и ей и говорил, что я плохой мальчишка и плохо кончу. Она сидела у стойки рядом со мной, улыбаясь и слушая мои разговоры. Она не пила — она вообще не пьет.

Музыкальный автомат играл «Джингл Белз» в исполнении «Секс Пистолз» — верный признак, что у владельца бара ностальгия. Подальше вдоль длинной (кое-где даже полированной) стойки сидел Томми Обливион, экзистенциальный частный сыщик. Сейчас он изо всех сил старался убедить назойливого кредитора, что его счет в этой конкретной реальности может быть действительным, а может и не быть. Неподалеку от него мистер Фейт, найтсайдовская героиня-трансвестит в кожаном маскараде, танцевал на столе с демоницей-репортером, Бетти Дивин. Кругленькие рожки Бетти кокетливо выглядывали из длинных темных прядей.

Князь Тьмы мрачно надулся над стаканом из-за отмены своего реалити-шоу на телевидении. Властительница Тьмы пыталась искусить св. Николая веточкой пластиковой омелы, а олень с очень красным носом валялся в углу очень пьяной грудой, что-то такое бормоча о необходимости объединяться в союзы. Вокруг здоровенной елки порхали яркие крылатые феечки, мелькая между ветвями с фантастической скоростью гоняясь друг за другом. То и дело кто-нибудь из фей взрывался облачком от переполняющей радости жизни, потом снова собирался в крылатое существо и присоединялся к погоне.

Обычный канун Рождества в самом старом баре мира. Где мечты могут стать явью, если не быть осторожным. Особенно в то время года, когда боги и чудовища, хорошие и плохие, могут сойтись вместе в давней великой традиции еды и питья до одурения, и снова строить из себя дураков во имя старых любовей.

Бармен Алекс заметил, что мой стакан пуст, и снова налил мне, не ожидая просьбы. Зная меня очень хорошо, он твердо придерживается мудрого правила брать с меня вперед за каждую порцию, но даже гнусный и злобнодушный Алекс Морриси понимает, что не надо меня волновать в канун Рождества. Я отсалютовал Люси стаканом, и она улыбнулась мне в ответ. Красавица моя Люси. Невысокая, милая, приятно-округлая, в мелких белокурых локонах вокруг треугольного личика, блестящие большие глаза и улыбка, от которой сердце тает. И в том же длинном белом платье, в котором была, когда покинула меня навеки. Она остра… как гвоздь, сладка, как запретный плод, и честна так же, как светел день. Что она во мне нашла, я уже никогда не узнаю. Ей было шестнадцать, семнадцатый. Естественно, сейчас я куда старше ее.

И вижу я ее только здесь, в канун Рождества. Я не обязан сюда приходить, и каждый год говорю себе, что не приду, и всегда прихожу. Потому что, как бы ни было больно, я должен ее видеть. Дурачок, всегда говорит мне она. Я тебя простила давным-давно. А я всегда киваю и говорю: Я сам себя не простил. И не прощу никогда.

Были мы влюблены тогда? Мы были очень молоды. Все так остро и ярко в молодости, когда тебе двадцати нет. Эмоции всплескивают, как приливные волны, а неожиданная улыбка какой-нибудь девушки — и сердце вспыхивает фейерверком. Захваченные моментом, завороженные глазами друг друга — как кролики фарами мчащейся на них машины… да, она была моей первой любовью, и время, проведенное с ней, я не забыл.

И все, что мы хотели с ней сделать, все то, чем и кем мы могли бы стать… все выброшено к чертям в момент безумия.

Я напомнил Люси, как мы увиделись впервые: поздно ночью, на вокзале, в ожидании поезда, который, казалось, уже никогда не придет. Я посмотрел на нее, она на меня, мы улыбнулись оба, и дальше помню, как мы стали болтать, будто всю жизнь друг друга знаем. С тех пор мы не расставались. Смеясь и дразня друг друга, ссорясь и снова мирясь, мы шли рука в руке или рука об руку, потому что не касаться друг друга не могли. Бежали через густой лес под Даркакром, пили и пели в местном гадючнике, хотя были еще несовершеннолетние, потому что его владелец был старый романтик, верящий в юную любовь, а потом был медленный танец на булыжной мостовой глухого переулка под музыку из полуоткрытого окна третьего этажа.

Никогда не забыть свою первую любовь, свою первую великую страсть.

Меня выдернули из воспоминаний — Гарри Фабулоус вывернулся из толпы, приветствуя меня ослепительной улыбкой коммивояжера. Тоже мог бы понимать, но Гарри из тех, кто попытается продать глушитель своему убийце. Всегда доброжелательный, с профессиональным очарованием, Гарри — мошенник, аферист, после сделки с которым стоит пальцы у себя пересчитать — все ли на месте. Всегда готов тебе всучить то, что окажется вредно тебе или кому-нибудь другому. Его трудно невзлюбить, но результат стоит усилий. Он подошел ко мне, собираясь сесть рядом — и застыл, когда я уперся в него взглядом. Я улыбнулся ему всеми зубами — и он побледнел, бочком подался прочь от стула, выставив перед собой пустые ладони, показывая, что совершенно безобиден и вообще шел в другую сторону. Я дал ему уйти. Время, проведенное с Люси, куда ценнее десятка таких, как Гарри Фабулоус.

Я вспоминал, как бежал через лес, догоняя Люси, мелькая вслед за ней между темными деревьями, а она бежала впереди, смеясь, дразня, всегда чуть дальше, чем можно достать, но никогда слишком далеко, чтобы я не подумал, будто она не хочет быть пойманной. Ночь была поздняя, но в лесу переливался свет бело-голубой луны, и я несся, купаясь в нем, и мир оживал вокруг меня, играя такими богатыми звуками и ароматами, каких я никогда не замечал раньше. Чувство силы, быстроты, неукротимости владело мною, и я мог бежать и бежать вечно.

Люси бежала впереди, в белом длинном платье, призраком мелькала среди деревьев.

Луна заполнила мой разум, луна кипела в теле. Чувства обострились почти до боли, и никогда не был я так жив и так счастлив. Перемена захлестнула меня приливной волной, затрещали кости, удлиняясь и перекатываясь, и мне было все равно. Мех выплеснулся на кожу, накрыл меня, сделал цельным, рот вытянулся в длинную пасть, и я благодарно взвыл, обращаясь к полной луне, от которой только что родился. Даже не заметив этого, я рухнул наземь и помчался дальше на четвереньках. И был я волком под яростной луной, и делал то, для чего был рожден, и древний императив охоты взял надо мной власть. И забыл я Лео Морна, забыл Люси, с воем несся среди деревьев в безумии луны и восторге первого превращения. Наконец-то вырвался из людской скорлупы, ловушки человеческого тела настоящий я, освобожденный для бега, для которого был сотворен.

И я бежал, несомый чудесной силой и быстротой своих новых ног, повелитель всего, что видел я, и весь мир и все, что в нем, были только моей дичью.

Я метался туда-обратно среди деревьев, взмывал на гребни холмов и бросался в овраги, преследуя добычу, перервал ей горло одним движением челюстей, жаркая влажная кровь радовала пасть, дичь визжала и брыкалась, но очень недолго, и я пировал над дымящимся горячим мясом, наслаждаясь легкостью, с которой рвалось оно у меня на новых острых зубах. Я жрал до насыщения, потом поднял заднюю ногу и пометил остаток, чтобы ни одна тварь не посмела коснуться моей добычи. Вылизав начисто запятнанную кровью морду, я чувствовал наконец, что нашел свое место в мире.

А когда я пришел в себя, Люси не было.

И теперь, после всех этих лет, снова был канун Рождества в «Стрэнджфеллоузе», и набившаяся публика распевала какой-то рождественский гимн. Вечер шел к концу.

Я не сказал Люси, о чем я думаю, но она, наверное, знала. Она становится печальнее, стоит мне только подумать об этом. Но я ни о чем другом думать не могу, в эту ночь из всех ночей года, в эту ночь, которая разлучила нас навеки. Канун Рождества, когда мир полон обещания, ночь, когда я сказал Люси, что люблю ее и что буду любить всегда, до конца времен и после него. Я сказал ей, что ничего в мире не хочу так, как хочу ее, и это была правда — солгал волк, живущий во мне. Вот почему я прихожу сюда в каждый сочельник, в этот старейший бар мира… где иногда история еще может кончиться встречей влюбленных.

Я не обязан сюда приходить, но прихожу, потому что обещал ей любить ее до конца времен и после него.

Часы пробили полночь, посетители заорали, приветствуя Рождество, и Люси медленно растаяла в воздухе. Снова ушла на целый год.

Когда тебя настигает первое превращение, слишком легко перепутать одну страсть с другой.

Первую жертву ты никогда не забудешь.

Дана Кэмерон

Ночь перемены[7]

Профессиональный археолог, специализирующийся по колониальному периоду Новой Англии, Дана Кэмерон еще и автор детективных археологических романов с главной героиней Эммой Филдинг. Шестая книга «Пепел и кости» в две тысячи седьмом году выиграла премию «Энтони» за лучшую оригинальную книгу в бумажной обложке. Рассказ «Князья беспорядка» о сыщице Маргарет Чейз (действие происходит в Лондоне восемнадцатого века), тоже был номинирован на премию «Энтони» за рассказ. Жившая когда-то в Салеме в штате Массачусетс (место действия данного рассказа), она переехала в расположенный неподалеку Беверли, где живет с мужем и весьма своенравной кошкой. Подробнее о Дане и ее работе можно прочесть на ее сайте, www.danacameron.com.

Я взобрался по лестнице к крыше и резко распахнул дверь. В лицо ударил морозный воздух. Моя сестра-вампир вытянулась на животе, почти голая, под бледным декабрьским солнцем.

Она не шевелилась. Я по телефонному звонку понял, что дело плохо, но чтобы…

— Клодия! — Я сглотнул слюну пересохшим ртом. — Кло?

Она шевельнулась, открыла затуманенные глаза. Лицо у нее осунулось, двигалась она скованно. Увидев меня, Клодия слегка успокоилась, застегнула лифчик бикини за спиной, потом села. Я отвернулся, покраснев.

— Господи, Кло! Тебе обязательно надо?

— А что такое? Я в укрытии. Джерри, выпей валерьяночки, никто меня здесь не видит. Мы потому это место и выбирали.

Она была права. Вечнозеленые кустарники и высохшие листья на лианах — летом буйство зелени — закрывали чердак со всех сторон, оставляя крышу открытой небу. На земле лежал снег, но Клодия даже не дрожала.

Но бикини уж слишком маленький. Я молчал, и она думала, что это от ханжества.

— Мне и купальник не нужен, когда я одна, — сказала она, глядя мне в лицо.

— А вот и нужен, потому что я — твой брат.

Да, я ханжа, можете меня осудить. Никто не любит, чтобы на его сестру глазели сальными глазами, особенно когда она выглядит так, что могла бы в этом бикини выйти на показ мод. И длинные темные волосы тоже лучше бы обрезать — в бою они слишком опасны.

Я сменил тему:

— Получил твое сообщение и встревожился.

Она кивнула, плечи ее ссутулились.

— Нехорошо сегодня утром вышло. Теперь нас ждет работа.

Последнее время все было так спокойно, что это должно было случиться.

— Рассказывай.

— Это было в приемном покое. — Клодия часто «случайно» оказывается в приемном покое, напрашиваясь на приключения. — На этого мужика наложили швы — порез на руке, он сказал, что на улице поскользнулся. Эйлин он задал работы, а до меня донесся его запах. Я ее попросила, чтобы она мне его направила для «обследования после травмы».

Клодия посмотрела на меня. У нее под глазами лежали темные тени.

— Он вломился ко мне в кабинет и разозлился, когда я велела ему подождать своей очереди. Очень агрессивный, подчиняется подсознанию, адски обидчив. Может быть, где-то под этой броней и есть обиженный ребенок, но поведением управляет бандитского вида я-защитник.

Не люблю, когда она болтает на этом жаргоне, но так она формулирует прямо из головы.

— Крупный по телосложению?

Она кивнула:

— Да, и этим пользуется. Запросто пускает в ход угрозы, пытался напугать меня. А потом… когда я встала и к нему подошла, он на меня замахнулся.

Я кивнул. С ней было все в порядке, но такие вещи очень было неприятно слышать. Это часть ее работы, и Клодия отлично умеет за себя постоять, но все равно раздражает. Можете считать, что я слишком ее опекаю.

— И что потом?

— Он промахнулся, от этого взбесился. Попытался снова. — Она пожала плечами. — И тогда я его укусила.

Я снова кивнул; лучше мне не стало. Если бы укус этого типа вылечил, она бы мне не звонила — подождала бы, пока соберемся вместе поужинать.

— Тебя кто-нибудь видел?

— Дверь была закрыта. Он меня сбил на пол, потом выбежал из кабинета. — Она запнулась. — Он какой-то очень плохой…

— Мы его возьмем. Плохие парни всегда попадают к нам, — сказал я уверенно.

Она покачала головой:

— Тут что-то очень странное. Глубокая какая-то неправильность.

— Ты просто устала. Мы всегда…

— Нет, Джерри! — Меня поразила неожиданная резкость, острота ее тона. — Тут что-то другое. Его реакция… я не могу избавиться от этого вкуса во рту. Он такой, будто… я с ним могла бы работать год, и все равно с места бы не сдвинулась.

Глаза Клодии наполнились слезами, и я понял, что она совершенно выбита из колеи. У нее и профессиональная, и личная гордость — о-го-го!

— Подвинься, — сказал я и ничего больше не добавил, только сел рядом и ее обнял. Подавил желание снять с себя куртку и набросить ей на плечи, потому что солнце — лучшее лекарство для вампира, нуждающегося в лечении, даже такое слабое солнышко, как в Массачусетсе зимой. А к тому же куртка мне самому нужна — холод я всегда чувствую.

Ханжи, наседки, мерзляки. Да, мы, вервольфы, во многих отношениях хуже любых старых теток.

Заставив Клодию пообещать, что не будет брать в голову, я взял копию досье, которая у нее нашлась, и поехал навестить по адресу некоего «Дж. Смита».

Еще одно лишнее доказательство, что зло неоригинально.

Можно было не вылезать из машины, но я вылез. Как я и думал, старая двухэтажка оказалась заброшенной, и мои следы первыми нарушили гладь выпавшего снега. Шныряя вокруг, я вынюхал множество сильных остаточных запахов, в большинстве своем не слишком благополучных: наркотики и секс, боль и страх. И что-то под ними, фоном, мерзкий запах, от которого по коже поползли мурашки. Не знаю, был ли здесь наш объект, но узнаваемый запах Зла призывал меня к перемене…

Не здесь и не сейчас. Подожди до ночи, когда ты сможешь что-то с этим сделать.

Я неохотно направил стопы обратно к машине и решил взять след в больнице. Строительные машины и ранние рождественские покупатели превратили шоссе номер 128 в слякотную парковку, но мой F150 с новыми снеговыми шинами справлялся отлично. Я настроил радио на «Холодный завтрак» на WFNX и медленно полз к больнице «Юнион хоспитал» в Линне.

Вервольфом мне нравится быть по тем же причинам, по которым нравилось быть копом. Да, это работа в одиночку, и приходится встречаться с трагедиями, но их я исправляю. Я помогаю людям, я улучшаю мир и умею это делать. Я люблю быть одним из хороших парней. У меня такое чувство удовлетворения, которое, спорить могу, среднестатистическому бухгалтеру просто недоступно. Или доступно, но мне то откуда знать? Я просто себе Джерри Стьюбен, обычный парень, родился и вырос на Северном побережье, диплом по уголовному праву от Салемского университета штата, недавно досрочно вышел в отставку из Салемского департамента полиции. По налоговым декларациям я теперь частный детектив, но занимаюсь я не домашними разборками, мошенничествами со страховкой или изъятиями залога за просрочку платы. Я готов дойти до края земли, разыскивая пропавших детей, и цента за это не взять. Но в основном я держусь фамильного дела, которое состоит в искоренении зла из этого мира.

Если послушать, то я очень о себе высокого мнения? Да нет, если вы знаете правду о моем — нашем — типе. Фэнгборны, Сироты Пандоры, те, которых древние называли «Надежда» — считается, что их захлопнуло на дне ящика. Но по нашим легендам первые из Фэнгборнов выбрались наружу, и хорошо, что выбрались, потому что когда в мир выпустили зло, выпустили и средства его уничтожения. Вампиры и вервольфы — первые очищают кровь и снимают боль, вторые устраняют неискупимое зло, когда находят. Инстинкты наши безошибочны, органы чувств настроены на обнаружение зла. Истинное зло (не просто идиот, который тебя подрезает в потоке или крадет газеты у тебя из ящика) существует, и мы с ним ведем борьбу. Мы — те, кого не может коснуться зло, супергерои, которых никто никогда не видит, если мы правильно делаем свою работу. Я верю в это до самой глубины души, и ничего нет в мире лучше этого чувства.

Представьте себе, что было бы, если бы мы не приделали к злу тормозов. И это забавно, поскольку Фэнгборны во всех мифологиях описываются как самые развращенные убийцы. Существа нашей породы — не самые плодовитые в мире, и нас в Соединенных Штатах меньше тысячи, а вы, нормальные, когда перешли от охоты к земледелию, то стали размножаться как бешеные. Но мы — дети Надежды, и потому делаем что можем, и ни одно дело не пропадает зря.

И еще насчет мифов: не фазы луны, но призывы зла заставляют нас меняться — хотя я, например, и без этого могу, если очень разозлюсь. На ладонях у меня нет волос, хотя в тринадцать лет я — правда, по другим причинам, — опасался, что они там вырастут. Клодия говорит, что меня страшно достает, когда кто-то трогает мои вещи, но назовите мне хоть кого-нибудь, кто не защищает свою территорию? Когда мы заказываем пиццу, Клодия всегда просит к ней жареный чеснок. Зеркало у входной двери ей всегда напомнит, что в холода надо одеться так, как все прочие. Еще она говорит, что у нее аллергия на серебро, а на самом деле она просто считает, что серебро на ее коже выглядит безвкусно.

В реальной жизни мы очень внимательны к двум вещам: родство и тайна. Мы с Кло живем в Салеме, поскольку когда-то в восточном Массачусетсе нужна была наша семья. У деда по этому поводу юмор прорезался. «Кокта мы были приехать со старый родина, я думаль: эти люти люпят фидений? Ми им путем тафать прифидений!» И он смеялся кашляющим смехом.

Мне чертовски недостает старика, но наше присутствие никакого отношение не имеет к процессам ведьм: просто кучку немцев со странными привычками проще было спрятать среди польских и русских иммигрантов Салема девятнадцатого века. Мимикрия важнее всего. А тут не только ходят слухи о колдовстве, но и рассказывают истории про морского змея (состряпанные владельцами паромов и гостиниц), о пиратских сокровищах и домах с привидениями. На этом фоне рассказы о большой собаке под луной даже не смотрятся.

Поток машин наконец дополз до моего поворота, и я въехал на больничную парковку. Многие из Фэнгборнов работают врачами, сестрами, полицейскими, психоаналитиками, даже священниками. Любая работа с людьми, с нуждающимся в защите населением, нас устраивает.

Мне даже не пришлось опускать окно: вонь окутала кабину пикапа со всех сторон. Я едва сумел удержать лежащие на руле руки от превращения в когтистые лапы, а мозг — на слежении за правильной парковкой машины. Как только справился с приступом, выключил мотор, сжав рукой медальон св. Христофора, который ношу на шее с первого причастия. Святой он там или не святой, мне без разницы — не настолько я религиозный. Мне его дала мать, и иногда он помогает сопротивляться перемене. Клодия говорила правду: этот парень очень плохой. Смит от нее сбежал — это уже о чем-то говорит, и оставил такой след, что нормал мог бы взять — если бы сообразил, отчего это вдруг его мутит и хочется на людей бросаться. И не было слышно нигде поблизости ни зверей, ни птиц. Даже чаек.

Истинное зло пахнет гнилым мясом, разложившейся рыбой, палатой лазарета. Добавьте к этому ощущение, возникающее, когда вдруг понимаешь, что рядом происходит что-то настолько плохое, что меняет жизнь, такое, с чем ты ничего сделать не можешь, — и вы примерно представите себе, что я испытал. Только у меня чувства в сотни раз острее ваших.

Есть тут и хорошая сторона: это ощущение влечет за собой перемену, а перемена — силу.

Я осторожно открыл дверцу. Ветер переменился, и я почувствовал, что могу от перемены удержаться, так что пошел в приемное отделение. Сестры сказали мне, что врача, который осматривал «Дж. Смита», уже нет.

Я поблагодарил и пошел в кабинет Клодии. Здесь запах был сильнее — вероятно, из-за нападения на Клодию, но было еще что-то, чего я не определил, отчего у меня зубы заныли. Секретарша, которая у Кло общая с другими психиатрами, мне сказала, что с сестрой я только-только разминулся, и что у нее было сильное потрясение от одного из пациентов. Я изобразил удивление: у Клодии могла быть масса неприятностей, если бы узнали, что она говорила со мной об этом случае, тем более дала мне историю болезни, — и сказал, что я с ней свяжусь.

Запах я проследил обратно до парковки, и ребята в будке парковщика мне сказали, что этот человек поймал такси, привезшее посетителя, и на нем уехал. Такси местной компании.

Тут вышла Эйлин, невысокая миловидная сестра, у которой всегда находились для меня чашка кофе и доброе слово, когда я работал в полиции. Клодия сказала, что Смит из ее пациентов. Мы поздоровались.

— Ты слышал про Клодию?

— Да уж. — Я присвистнул.

— Да все в порядке. Привезли хулигана, его надо было зашить — он сказал, поскользнулся. Но я рану от разбитой бутылки не впервые видела. Наверняка уличная драка.

Я кивнул.

— Клодия мне подала знак, и я его послала к ней. Посттравматическая беседа, сказала я ему. А! — Эйлин что-то вспомнила. — Вот как было: его привез Вимс. Сказал, что нашел его на улице и привез заштопать. Жалко, ты с ним разминулся, могли бы вспомнить старые времена. — Она недобро улыбнулась: все знали, что мы с Вимсом друг друга терпеть не можем.

— Да, не повезло мне. — Я сунул руки в карманы. — А вообще как, работы много?

Она покачала головой:

— Последние два дня почти нет. Даже замерзших бродяг не привозили. — Она глянула в стальное небо. — Это ненадолго — сегодня вечером снегопад.

Я кивнул — тоже это чуял. Мы оба знали, что из-за холода, праздников и закона больших чисел скоро посыплются аварии, пьяные водители, домашние свары и замерзшие бомжи. Как обычно.

— Ладно, зато деткам нравится. — Она застегнула куртку. — Сегодня у них в школе последний день. Уже из шкуры выпрыгивают, пострелята.

— Да брось ты, — ответил я. — Детям полагается любить Рождество.

Я тоже люблю Рождество. Люблю, как люди стараются угодить друг другу. И подарки люблю. Люблю надежду — для нас, Фэнгборнов, Надежда — это все.

— Вот они и любят. — Но вид у Эйлин был озабоченный. — Знаешь, Джерри, какое-то нехорошее у меня чувство. Будто все на грани. Может, давление падает, или полнолуние наступает, но что-то такое в воздухе. Ты поосторожнее.

Приемное отделение «Скорой» всегда в полнолуние лихорадит. Его мощь чует не только моя порода.

— Постараюсь. И ты береги себя. Да и не только себя.

Эйлин просто ахнула:

— Откуда ты…

Я улыбнулся во весь рот:

— Ты уже пять минут как вышла из здания и еще не закурила.

Я не стал ей рассказывать, что слышу изменение запаха одежды, вижу легкое прибавление в весе, ощущаю, как гудят у нее нервы оттого, что не тянется она за облегчением из смятой пачки.

Еще раз пожелав ей счастливого Рождества, я уехал. След от такси был совсем уничтожен уличным движением и расположенной неподалеку свалкой, поэтому я направился к пончиковой «Зиггис» в Салеме, где тусуются таксисты. Ну, к тому же там работает Энни — девушка, на которую я уже какое-то время поглядываю.

Я взял пончики с вареньем, потому что сегодня Энни была за прилавком. Я все пытаюсь собраться с духом и позвать ее на свидание. Одно из новогодних решений, принятых на этот год. А пока что мы с ней болтали, пока она готовила мне пончик, и я ничего глупого не сказал, что уже счел успехом. Может, даже знамением. Так что пока я не сделал ничего дурацкого, я нашел себе место и сел. А скоро придется: год кончается, а я свои обещания выполняю.

Мужчине, чтобы пригласить на свидание симпатичную девчонку, нужно некоторое усилие. Я вполне нормальный, не урод, хотя мне больше нравится, как я выгляжу в образе волка. Когда умерли мои родные, я построил себе свой дом, у меня приличный доход и лодка, за которую уже все выплачено, и дома у меня идеальный порядок, потому что сюрпризов не люблю.

Но если ты Фэнгборн, то еще куда тяжелее пригласить на свидание нормалку. Эти два вида вполне скрещиваются, хотя большинство Фэнгборнов предпочитают держаться своей породы. От смешанного брака намного меньше шансов произвести на свет вервольфа или вампира, чем от брака двух Фэнгборнов, хотя и тогда вероятность невелика. Как у моих родителей получилось родить двоих, по одному каждого вида, я не знаю. Насколько я понимаю, так какие-то рецессивные гены, но от этого мне не легче. «Понимаешь, лапушка, когда я говорил, что у моих родных странности, я не про обыкновенных тараканов в голове…»

Тут вошел мой кэбби, энергично потея и думая, наверное, что подцепил грипп. Я чуял на нем запах Смита, хотя они вряд ли соприкоснулись сильнее, чем пальцами при передаче денег. Я подождал, пока таксист заказал кофе — даже улыбка Энни его не согрела, — а потом подошел. Он не был расположен рассказывать мне, куда отвез пассажира, но я ему подвинул двадцатку через стол и получил адрес заштатного мотеля на окраине. Потом я попросил разрешения осмотреть его машину — на случай, как я ему сказал, если Смит что-нибудь обронил.

— Да ради бога, — ответил он, дрожа от озноба над чашкой кофе. — Машина открыта.

Я был собой доволен, когда на парковку рядом со мной заехал Вимс. Запирая джип, он молчал, но кивнул мне, глядя на меня хмуро. Я кивнул в ответ, не останавливаясь.

Мы никогда друг друга не любили, а теперь он еще и относится ко мне с обычной подозрительностью копа к частному детективу. Мне при нем всегда хочется ощетиниться. Причину мне указать трудно, так что я просто стараюсь по мере возможности его избегать.

Энни его тоже знает. Достаточно, чтобы ожидать от него в полном размере шестипроцентных чаевых.

Подождав, пока Вимс займется пончиком, я подошел, открыл дверцу такси…

…визг тормозов перед столкновением… телефон, звонящий в полчетвертого утра… сгусток крови из раны более глубокой, чем казалось…

Я едва устоял на ногах, захлопнул дверцу и пошел неверным шагом к своему пикапу, даже не попытавшись успокоиться перед тем, как влился в поток, уезжая подальше от такси.

— Что теперь? — спросила Клодия, когда через два часа я снова был у нее дома. Она выглядела чуть получше и была теперь одета в шорты и футболку с надписью Я ♥ СПАЙКА[8]. Глядя, как она босиком готовит нам кофе, я дрожал от холода, и мне все еще было нехорошо. У нее дома сплошь белое дерево, стекло и голые поверхности — «чистые линии», как она говорит. Рождественская елка с огоньками смотрелась здесь инородным телом, но мне она была приятна.

Я попытался собраться с мыслями:

— После «Зиггиса» я поехал в тот мотель. Он платил наличными, адреса для пересылки почты не оставил. В других клоповниках я его искал — глухо. Немного порыскал вокруг, но пешком он не ходил, а следы машин мне ничего не дали.

Я не стал рассказывать, что проехал полпути до Нью-Хэмпшира, пока взял себя в руки, и тогда еще мне усилии стоило снова не впасть в панику.

Обняв себя руками, я попытался унять чувство пустоты, подавить тошноту, возникавшую при взгляде на водоворотик сливок в чашке.

Она увидела мою нерешительность.

— Джерри, что случилось? Выглядишь как семь кругов ада.

Я отодвинул кофе:

— Каждый раз, как ловлю запах Смита, чуть с ног не падаю. Ты была права, он очень плохой.

— Да, плохой. Но почему я так долго приходила в себя после того, как его увидела? А ты всегда так собирался, становился весь такой кровожадный и стремительный, когда находил плохого парня. Чем отличается от них этот Смит?

— Не знаю.

Я сжался, ушел в себя, не желая разговаривать.

— Это нам не поможет. — Она переключилась в профессиональный режим. — О’кей. Сказать, чем отличается Смит, ты не можешь. Но что чувствуешь ты?

— Клодия…

— Сделай, как я прошу.

Я поежился. Она была права, но мне действительно не хотелось это обсуждать.

— Каждый раз, стоит мне подумать про Смита, меня подташнивает и мысли путаются. Как если бы мир переворачивался вверх дном, как если бы я гонялся за собственным хвостом…

Оттолкнув стул, я бросился к раковине и успел как раз перед тем, как пончик появился на свет второй раз. Под рвотные спазмы открыл кран. Как бы мне ни хотелось, но шум воды не заглушил восклицание Клодии.

— Боже мой, Джерри! Он один из нас!

— Может быть. — Я вытер рот и повернулся к ней.

— Именно так и получается. Это объясняет все — нашу реакцию, его, почему он у меня в кабинете превратился в берсеркера…

— Он просто псих, — перебил я. Но я знал, что она права.

— Нет, Джерри. — Она тяжело перевела дыхание. — Он — зло. И он — один из нас!

— Но Фэнгборнов на стороне зла не бывает, Клодия. За всю нашу историю не было ни одного.

— Пусть в прошлом не было, а в настоящем? Надо известить семью, всем рассказать, что происходит. Может быть, у оракулов для нас что-то найдется. Это же потрясающе…

Вдруг совершенно по-детски неудержимо я перебил ее:

— Кло, не надо.

— Не говорить семье?

Я кивнул. Я просто не хотел, чтобы это было правдой хоть сколько-нибудь.

— Джерри, я должна. Мы не можем отпустить Смита на свободу, а если он именно такой, как мы думаем, все должны знать. Это важно.

Я с несчастным видом кивнул опущенной головой. Она подошла, положила мне руку на плечо.

— Да, это страшно — представить себе, что зло появляется в нашем облике и с нашими силами. И это еще невероятное откровение. Джерри, это может нам очень много рассказать о том, кто мы такие. Больше, чем могут генетики и оракулы. И еще мы можем многое узнать о природе зла. И даже предсказать финальную битву с ним, Джерри, ту, когда мы победим. Кто не хотел бы при этом быть?

Глаза ее горели, клыки в возбуждении выступили вперед.

Я разозлился на нее за такой энтузиазм, и эта злость хотя бы помогла мне стряхнуть навалившуюся на меня оглушительную пустоту. Пора быть мужчиной, Джерри. Мы — из хороших парней.

Просто никогда раньше плохие парни не выглядели как мы.

Я кивнул:

— О’кей, свяжись с семьей, а я покопаюсь в Интернете. Смит скрылся, и пока не получим нить или след, придется ждать.

Мы переглянулись. Одно дело — ощущать присутствие зла. Уметь найти его до того, как оно начнет действовать, — совсем другое. А мысль о зле в облике Фэнгборна — это просто ужас.

Я пришел домой, и не успел открыть дверь, как на меня налетела огромная масса меха и мышц.

— Брысь, Бимер!

Оторвав от плеча большого полосатого рыжего кота, я бросил его на диван. Когда Бимер был котенком, его прыжки с перил лестницы мне на плечо были чертовски умилительны. Теперь, когда он перешел в весовую категорию свыше пятнадцати фунтов, стало несколько менее забавно. Мне, во всяком случае, — Бимер все равно считает, что это классная хохма. Но сегодня даже он не мог мне поднять настроение.

Разогревая картофельную запеканку, прихваченную в «Генриз маркет», я слушал полицейский сканнер, но ничего полезного не всплыло. Сидя на кожаном диване рядом с умывающимся котом, я как следует выпил и пощелкал пультом телевизора — красавец с плазменным экраном в сорок дюймов и таким количеством кнопок, что «Энтерпрайз» отдыхает. Ничто не привлекло внимания. Как, впрочем, в Интернете и в свежем номере «Максима». Если вам нужно доказательство, что мы рождены, а не сотворены, то вот оно: умей мы обращать нормалов, ни одна моделька в нижнем белье не осталась бы непокусанной. Можете мне поверить.

Фрустрированный во всех смыслах этого слова, я никак не мог заснуть до самого звонка будильника.

Застонав, я встал, насыпал Бимеру корма в миску и выкатился на улицу — не потому, чтобы нашел нить, а потому что голова болела хуже, чем с любого похмелья. Память о неисправленном зле — одна из обратных сторон моей работы, а о том, что означает Смит, мне даже думать не хотелось.

Я пошел к «Зиггису», но Энни сегодня не работала. Погода вне меня вполне отвечала моему внутреннему состоянию: гранит серого неба, холодного, гнетущего. И даже телефонные столбы убраны были под мое настроение: вся округа заклеена объявлениями о пропавших собаках и котах. Я знаю, как бы чувствовал себя, пропади у меня Бимер. Хреновое выдалось Рождество для деток, ищущих своих Китти, Бонго или Максика…

Джерри, думай о деле. Соберись.

На Виллоуз я поймал едва заметный запах. Салем-Виллоуз — это парк развлечений, очень небольшой и устаревший. Старые игральные автоматы «прихлопни крота», киоски с жареными пирожками, грохочущие аттракционы летом. Зимой — пустыня, заколоченная и заброшенная.

Но сейчас она не была заброшенной: стояли фургоны Салемской полиции, полиции штата и медэкспертизы. У меня обострились зрение и слух, обонятельные нервы сошли с ума. Смит здесь был, и недавно.

И Вимс тоже здесь был, прямо сейчас. На этот раз он направился прямо ко мне.

— А Штойбен! Что-то часто я тебя вижу последнее время.

Он едва достает мне до подбородка и довольно пухлый. Так что синдром коротышки тоже нашим хорошим отношениям не способствует.

Вот еще одна причина, почему у вервольфов и вампов такая фиговая репутация. Всегда мы попадаемся властям, шныряя на месте преступления, и у них сложилось мнение, что мы — из плохих парней.

Я отпил кофе.

— А я тебя так же часто. Правда, забавно, Вимс?

— Я без смешочков. — Он сложил руки на груди. — Ты что тут делаешь?

— Ищу того хмыря из больницы, который мою сестру стукнул.

Он слегка помягчал — именно что слегка.

— С ней все путем, с твоей сестрой.

Намек, что со мной — совсем не.

— Вимс, не валяй дурака. Я хотел этого гада здесь перехватить.

— А мы-то что делаем? — На миг мне показалось, что либо он меня сейчас стукнет, либо его хватит удар. Он сжал кулаки, а морда у него так заалела, что портные Санта-Клауса могли бы позавидовать.

— Да ты меня понял. — Я старался выглядеть отчаянно — получалось без напряжения в такой ситуации. — Брось, Вимс, это же Клодия!

Рассказы заставляют поверить, что вампиры необыкновенно притягательны. Это так, они выделяют феромон, от которого окружающим становится очень уютно, и это помогает вампирам в лечебной работе. И еще — приличная доза эмпатии, и — да, есть у вампиров определенная притягательность для нормалов, которые эту притягательность считают сексуальной.

В Клодии есть нечто такое, что когда-то сильно поразило Вимса — прямо так между глаз. Ей бы очень не понравилось, что я так ее бросаю под автобус, но если так можно будет добиться, чтобы он не щетинился…

Я видел, что Вимс разрывается между двумя желаниями, но он не хотел пропускать ни одной возможности хорошо выглядеть перед Клодией.

— У нас одна жертва, замоченная. Только уже сильно подсохшая, пару дней назад было дело. — Вимс слегка позеленел: он не выносил вида крови. — Взрезана грудная клетка… сердце изъято.

— О господи. — Я проглотил слюну. — Идентифицировали?

— Бездомный. Я думаю, либо дрых в этом сарае, либо его туда заманили.

— Ты сказал — взрезана?

— Штойбен, ты упырь. — Он вздохнул. — Эксперт говорит — большой нож, судя по виду повреждений. Им нужны еще анализы.

Я кивнул. Если есть что-то, насчет чего мы согласны с Вимсом, то это насчет нежелания экспертов раскрывать детали.

Он замялся.

— Грудная клетка вскрыта, как будто… а, черт. Это мне напомнило календарь рождественского поста — такой, с окошками. Кожа вырезана квадратом, ребра сломаны, чтобы вытащить сердце.

Может, ему не понравилось, что я его увидел в расстройстве, а может, он пожалел, что так много рассказал. Но лицо его вдруг посуровело:

— Штойбен, проваливай отсюда. И если увижу, что ты тут ошиваешься, ты у меня очень пожалеешь.

— И тебе счастливого Рождества, Вимс.

И я уехал.

— Найден труп, — сказал я, войдя в дом Клодии.

— Да, я знаю. — Клодия была взволнована. — Только что в новостях слышала.

У Кло был выходной, и она, ожидая каких-нибудь серьезных новостей от семьи — с ума сходившей из-за этих новостей, — составляла психологический профиль Смита. Быть может, она этой работой занялась по той же причине, что и я: не думать о том, что наш мир выворачивается наизнанку. У меня все еще держалось чувство, будто из-под меня вышибли подпорки, и эта неопределенность была невыносима.

— В «Виллоуз»? — спросил я, удивившись.

Быстро узнали.

— Нет, вытащили из гавани. — Она нахмурилась. — Эта женщина пролежала там неделю. Сказали «изувечена». Обычно это означает нечто худшее.

— У меня то же самое. — Я ей рассказал узнанное от Вимса. — Ее опознали?

— Сказали только, что местная проститутка.

— Есть вероятность, что это не один и тот же убийца. Не наш, — сказал я.

— Я бы на это не поставила.

— Я тоже.

— Он выбирает людей с периферии общества, — сказала Клодия. — Охотится на тех, кто на радаре не виден.

Я вспомнил, куда привел меня след: заброшенный наркопритон, затишье в приемном отделении, и… о черт! Три пропавших кошки в округе — это слишком много для совпадения. Я рассказал Клодии и добавил:

— Кажется, он уже не первый день этим занимается.

Она кивнула:

— И по нарастающей. Он отрабатывает ритуал, наглеет, нападает на менее уязвимых и более заметных жертв. То, что он начал с животных, — типично. — Ее лицо не предвещало Смиту ничего хорошего после того, как мы его поймаем. — Джерри, дальше будет только хуже. Я полагаю, что он придает какое-то особое значение этой дате — полнолуние, или Рождество…

Вдруг я понял.

— Рождество, — ответил я и пересказал ей, что говорил Вимс о трупе, насчет календаря поста. — Не похоже на то, о чем ты говоришь? Небольшие лакомства перед большим праздником?

Она кивнула:

— Да, Рождество. Надо присматривать за Вимсом.

Я фыркнул:

— Он мой кумир. — Но до Рождества оставалось всего два дня. — Интересует меня вопрос: почему Смиту пришлось вызывать такси?

— У него не было машины, — ответила она сразу же. — Его привозил Вимс.

Я состроил ей гримасу:

— Но если в убийствах виноват Смит, у него должна бить машина.

— Он не может показывать ее на публике. Слишком многие тогда увидят… а что увидят?

— Пятна крови? Разбитое окно?

— Слишком заметно, — возразила она. — Грузовик с эмблемой фирмы, доставщики, подрядчики…

— Ну, да, должна быть обычная машина, но не для личных целей. — Я минуту подумал, и меня осенило: — Полицейская машина, например. Может, это и не Смит вовсе! Это Вимс!

— Джерри, не сходи с ума. Вимс твой любимчик, и он идиот, но он не тот, кого мы ищем.

— Он был в больнице. — Я стал загибать пальцы, радуясь мысли, что Смит может быть обычным психом, и след его перепутался с Вимсом. — Он был в пончиковой. Он весь день гонялся по моим следам, и я каждый раз, как его видел, испытывал тягу к перемене.

— Вполне естественные места появления для копа, расследующего то же дело, что и мы. Тебе когда-нибудь раньше хотелось перемениться из-за присутствия Вимса? — Она положила ладонь мне на руку — горячую ладонь, как из тостера. — Ты его недолюбливаешь, и сейчас просто увлекся. Ты всегда так во всем уверен…

Вот тут и проблема: я не могу быть уверен больше ни в чем, если Смит — Фэнгборн.

Я высвободил руку:

— Не думаю. Я считаю, что ты, когда восприняла его вибрации, имела дело с каким-то обычным рядовым психом, и потому и решила, будто вибрации от этого Смита и идут.

— Ошибаешься, — возразила она. — Вимс никак сюда не замешан. А ты хочешь, чтобы это был Вимс, чтобы не надо было думать, будто есть какое-то зло, нам неизвестное. Я тебя понимаю, Джер: ты хочешь, чтобы все всегда было как положено. Но мы теперь знаем… знаем, что так не будет.

— Ладно, поговорили. — Я отвернулся.

— Джерри, не надо так.

Знаете про традиционный конфликт между вервольфами и вампирами? Так на самом деле это братско-сестринские ссоры.

— Клодия, если ты думаешь…

— Тише! — Она показывала на телевизор.

Там шли новости. Пропал школьный автобус, шестеро детей и водитель.

— Итак, — сказал я. — У нас есть липовый адрес в Пойнт, убийство в Виллоуз и тело в гавани. Добавим сюда пропавших кошек — и получается, что преступник держится поближе к побережью. Это два крупных района.

— Ему нужно место, и такое, где не будет слышно… криков. — Клодия смотрела на расстеленную перед нами карту. — Он придерживается знакомых мест, что для нас хорошо, но он не просто психопат, а психопат организованный. Что плохо.

— Вот здесь и здесь дома слишком близко друг к другу, — показал я на две зоны на карте. — Остаются склады в промышленной зоне в Пойнт, и угольный склад вот здесь.

Я показал на район, который был близко, если по воде, и на той стороне города, если по суше.

— Школьный автобус и там и там будет сильно выделяться, — заметила Клодия. — Он хочет их вывезти в море?

— Если да, то мы приплыли, — ответил я. — А мимикрия? Куда можно отвезти шесть ревущих детей и школьный автобус так, чтобы никто не заметил?

Мы переглянулись, потом одновременно посмотрели на один только что забракованный район. Недалеко от моего дома, отделенная от прочих большой парковкой и стадионом, стояла школа, опустевшая в каникулы.

Луна нам для превращения не то чтобы нужна, хотя, в общем-то, помогает. Куда легче бегать волком, когда вокруг нет народу. Проще поймать ускользающий след, когда осядет поднятая за день пыль. Луна нам для превращения не то чтобы нужна, но мне почему-то она облегчает его, как солнце помогает вампирам вроде Клодии избавиться от яда. Подробнее можно выяснить у наших ученых, которые заняты вопросом, как же действуют организмы у нас, Фэнгборнов, но если вы себе представите что-то вроде того, как на голой голове грифа погибают бактерии, попавшие туда с падали, или как при фотосинтезе от солнца образуются питательные вещества, то окажетесь недалеко от истины. Я знаю только, что Клодия умеет исследовать кровь на вкус, очищать ее, прижигать рану и заглушать об этом память без необходимости заряжаться от солнца. И точно так же — только не спрашивайте меня, как именно, я не из яйцеголовых, — меня перезаряжает луна.

Кроме того, многие из плохих парней для работы дожидаются ночи. Так что для нас всех так легче.

Когда мы припарковались рядом со школой, луна была полная и стояла низко над горизонтом. Мы снова повторили собственный план: проверить школу, и если что-нибудь найдем, вызвать копов.

Если мы правы, то просто. Если нет, то поздно.

— Ничего не забыла? — спросил я.

Клодия кивнула, подняла поводок — необходимо при выходе с такой большой собакой — и заряженный мобильник. А я терпеть не могу все эти издевательства над животными — дни рождения, педикюры, костюмы на Хеллоуин, — но очень благодарен дурацкой моде на собачью одежду. И еще благодарен тому, кто изобрел растягивающуюся ткань: лайкровая собачья куртка невероятно облегчает жизнь, когда приходится обратно превращаться в человека, и не хочется быть в чем мать родила.

Клодия подтянула шнурки, убрала волосы назад, и мы пошли на школьный двор.

Автобус был там. Стоял с краю, холодный и безмолвный, как пустая могила. Школа, естественно, была закрыта, потому что ночь, но кто обратит внимание на школьный автобус, стоящий возле школы? По двору прошел снегоочиститель, хотя и халтурно, и хороших следов не было, но поиск задней двери со сломанным замком занял у меня не больше минуты.

Не успел я ее отворить, как в нос ударила вонь, и на этот раз я не стал сопротивляться перемене. Прилив адреналина, эндорфинов и прочих гормонов заглушил боль, которую могли бы причинить хрустящие в суставах кости, проходящие эволюционный рост в секунды. Природа не так жестока, чтобы возложить на нас это бремя без всякой компенсации. От жажды крови тоже не больно, и лишь рука Клодии на холке заставила меня сдержать вой от ее появления. След Смита был хуже всего, что мне приходилось обонять. Вонь заглушала остатки запаха нового линолеума, старой мастики, учебников. Для моего волчьего носа она была почти невыносимой, но даже ее заглушала простая кровожадная радость, лишенная всех человеческих страхов и сомнений.

Пришла пора выслеживать врага и драть его в клочья.

Я шагнул прочь из ботинок, оглянулся на Клодию, упавшую на одно колено: ее тоже достал этот смрад. Для нее это труднее: у вампиров нет того химического буфера, что защищает волков. Кожа ее приняла фиолетовый оттенок даже в темноте, и глаза стали большими и блестящими. Лицо стало шире, нос укоротился, пальцы вытянулись.

Она встала, встряхнулась, кивнула. Уложила мои ботинки в рюкзак — и стало видно, как вытянулись клыки, как у гадюки, уличный свет отразился от тонкого узора чешуи — брони избыточной, утолстившейся кожи. Змеи всегда ассоциируются с исцелением и превращением — и вот почему они на жезле Асклепия, — но они также считаются очень опасными.

Я заскулил, глядя на ее шею. Она подняла руку, нащупала жемчужное ожерелье, которое забыла снять.

— Шпашшибо, — сказала она, стараясь не шипеть. Она в основном осталась гуманоидом, и клыки с раздвоенным языком затрудняют речь, но не делают ее невозможной. Сунув ожерелье в сумочку, Клодия кивнула.

Я пошел вперед, крадучись как тень. Обежал все, остановился, перевел дыхание и попытался снова, но без толку. Не было ни одного следа. Смит пробыл здесь достаточно долго и так насытил воздух своей вонью, что я едва дышал.

Детей я не мог учуять. И надеялся только, что мы не опоздали.

Клодия кивком показала на ближайшую дверь. Мы прислушались — ничего.

Она попробовала — заперто.

Следующая дверь — незапертый чулан. Там тоже воняло, но меньше. И туда засунули водителя автобуса. Пульс у него был — нитевидный, пропадающий.

Клодия пустила в ход клыки, вызвала 911, и мы пошли дальше.

Следующая дверь открылась бесшумно. Я услышал запах керосина, которым полили петли. Сообщить об этом Кло я никак не мог, но она показала мне на клейкую ленту поперек замка, и я кивнул. Мы вошли.

Дети были здесь. И даже через мерзость Смита я учуял, что они все живы. И испытал всплеск радости.

Их опоили, они были всего лишь в полусознании. Свет в игровой комнате был так тускл, что нормальный глаз мог бы различить только контуры без подробностей. Нос мне сообщил о наполненных памперсах, страхе и детском шампуне.

Смита здесь не было. Мы шли тихо, на всякий случай.

— Постой-ка, — сказала Клодия и переменилась обратно примерно наполовину — так, чтобы силы ее были в готовности, но чтобы дети, пробудившись, не увидели бледно-лиловую даму без носа и с огромными зубами.

Она подошла к ним быстрым шагом.

— Как вы, ребята? Сейчас вас чуть подлечим и повезем по домам, о’кей? А мой пес Зубастик вам покажет, что он умеет. Он очень большой, но очень, очень дружелюбный. Зубастик, ко мне!

Я понял, что от меня требуется. Надо прикинуться глупым и милым, чтобы внимание детей было приковано ко мне, и тогда они меньше испугаются, если заметят Клодию за ее пиявочным лечением. Я в этой жизни сражаюсь со злом, а не репетирую салонные фокусы, но всякий раз, когда я переворачивался, дети смеялись, так что все получалось. И каждый раз, когда Клодия развязывала очередного ребенка, чиркнув по клейкой ленте острыми скальпелями ногтей, я уже был его лучшим другом, и детеныш так меня усердно гладил, что забывал бояться. Клодия работала, делая вид, что осматривает их раненые руки. Кусала их в запястья, унимала боль, усмиряла ужас, высасывала наркотики, которые залил им Смит, стирала воспоминание. Я чувствовал, как реагирует ее тело на принимаемую кровь и эмоции, как подергиваются мышцы, и почти все человеческие черты уходили с ее лица, когда она лечила малышей.

Она едва успела закончить с последним, как на нее налетел он. Я едва успел уловить новый запах — снег в смеси с прокисшим молоком и гнилыми рыбьими головами, как Смит обрушился прямо на нее. Она покатилась в сторону, как можно дальше от нас.

Несмотря на всю работу Клодии, дети захныкали. Я схватил последнюю девчонку за капюшон и осторожно подтащил ее ко всей группе. Потом встал между ними и дракой, подталкивая их себе за спину и мысленно благодаря Диснея, что они не боятся больших диких зверей.

Вся сила воли мне понадобилась, чтобы не прыгнуть в схватку и не разодрать Смита на части, но я должен был обеспечить безопасность детей. К тому же мало что может остановить мою сестру, когда она разозлится и переменится. При ее твидовых юбках и книжности она воин не в меньшей степени, чем я.

Смит драку устроил отличную и умел, гад, пускать в дело нож: Клодии придется неделю пролежать на крыше, выздоравливая. Я был рад темноте и тому, что у детей глаза не такие острые, как у меня: они не видели, сколько крови пускала Клодия.

Она брала верх. Может быть, Смит и не Фэнгборн — просто какая-то жуткая человеческая аномалия…

Чувствовалось, как затраченная ею энергия заполняет комнату, как шипит и искрится воздух, будто каждый Фэнгборн Новой Англии проходил перемену рядом со мной.

Клодия вскрикнула.

Смит переменился. Нечестивое превращение, нечто невиданное в известном мне мире: зло, принявшее облик вервольфа.

Будь у меня время на рациональную человеческую мысль, я бы замешкался в недоумении, потому что этого не могло происходить, но порыв к нападению был так силен, что я чуть не выскочил из шкуры, прыгая вверх и бросаясь на Смита.

Клодия откатилась с дороги, когда я вылетел из комнаты, сцепившись с другим волком. Нас вынесло в коридор юзом — на гладком цементном полу зацепиться было не за что. Скребя когтями, я вскочил, но он был на секунду быстрее и сбил меня снова, щелкнул зубами, метя в глаза. Я полоснул его за брюхо и успел отдернуть голову, почуяв на ушах его жаркое дыхание и капли слюны. Резко метнувшись, я попытался схватить его за морду: я был крупнее, и он едва не успел убраться до того, как я сомкнул челюсти. Мои зубы сомкнулись на самом кончике его носа и мягкой шкуре под нижней челюстью. Они проткнули кожу, и я сжал их, не выпуская. Он попытался оттолкнуть меня передними лапами, но больший эффект дали задние, которыми он драл мне брюхо.

Я чуял запах собственной крови, но держал изо всех сил. Он не мог вырваться из моей хватки, не разодрав себя, а я не мог его отпустить.

Открылась дверь, ворвался холодный воздух. Кто-то вскрикнул — я узнал голос Вимса.

Он снова крикнул — я учуял запах его страха.

Вимс вытащил пистолет — он собирался стрелять.

Нет, чтобы он в меня стрелял, я допустить не мог. Я выпустил Смита, и он покатился к дверям, к Вимсу.

У меня в голове промелькнуло несколько мыслей. Если Смит нападет на Вимса, я его схвачу прежде, чем он успеет сильно порвать копа. Если он снесет Вимса с дороги, или сам получит пулю, а то и шесть, тем лучше для меня.

А, черт. Он пулей метнулся мимо Вимса — не мог себе позволить, чтобы его поймали в облике волка — как не мог и я. По сравнению с десятилетиями лабораторных исследований пожизненный срок в самой жуткой тюрьме Массачусетса смотрится неделькой на курорте.

Пропитанный потом полиэстер, страх, вареный кофе и ростбиф: Вимс обедал в «Биг Фреддиз». Если я двинул его по лицу грязной собачьей лапой, когда гнался за Смитом, то это могла быть только случайность.

Когда я уносился по улице прочь от школы, Смита нигде не было, но это было не важно: он оставлял такой кровавый след, что по нему мог бы пройти волчонок — бойскаут самой младшей ступени. А запах так точно выдавал его положение, как мог бы направленный прожектор.

Перерезав заснеженный двор, я перемахнул через сетку изгороди. Рождественские огни окрашивали снег, отвлекали налетавшие запахи жареного мяса и морепродуктов из кухонь. Еще рывок — и я оказался в центре исторического прибрежного района, где дома восемнадцатого века украшали свечи и гирлянды.

Рваная рана на брюхе была серьезной: я даже сквозь мех ощущал движения холодного воздуха на зарастающей мышце. Каждое движение левой задней ноги вызывало острую боль. Между пальцами набивалась ледяная снежная каша с песком и солью, снижая скорость и вызывая хромоту. Мех слипся от крови, моей и Смита, и еще ныла челюсть.

Но и кровавый след становился гуще: Смит бежал медленнее. Невзирая на раны, я прибавил ходу, рвясь закончить дело.

Но где-то в глубине души была еще надежда, что Смит не остановится. Если он остановится, я его убью, и работа закончится — придет время осмыслить, что случилось. И я не был уверен, что мой хрупкий человеческий мозг с этим справится.

Я вспрыгнул на какое-то заднее крыльцо, перелетел через веранду на тротуар Дерби-стрит. Поехал юзом по заледенелым кирпичам перехода, едва ушел от столкновения с большим внедорожником, тявкнул, когда он вильнул мимо, обдав меня горячим воздухом.

Передо мной открылась набережная. Тяжелые тучи на миг разошлись, и полная луна осветила кровавую дорожку, ведущую прямо к верфям Дерби, уходящим в гавань на четверть мили.

Если только Смит не собирается плыть в ледяной воде на мигающие огоньки Марблхеда, то деваться ему некуда, кроме как ко мне. Я осклабился, как может осклабиться только волк, опьяненный своей силой.

На улице никого не было, и я был рад. Обычно здесь место для вечерних прогулок, и метки собак помельче меня выделяются на стенках сугробов. Я бежал по широкой гравийной дорожке, переводя дыхание, готовясь к последней битве.

Смит оказался умнее, чем я о нем думал. Напал он в ту секунду, когда маяк повернулся ко мне, стирая тени и сужая мое зрение.

Прищурив и опустив глаза, прижав уши, я заставил себя ждать до последнего мига — а потом прыгнул изо всех сил. Поймал его с поднятой головой и схватил за горло, стиснув челюсти. Его по инерции пронесло надо мной, и когда он падал, под действием его собственного веса из горла вырвало кусок, оставшийся у меня в пасти. Хлынула горячая кровь, и он свалился замертво к моим ногам.

Пусть он был хищник с оружием героя, но героем, стоящим за правое дело, был я.

Я выплюнул шерсть пополам с запекшейся кровью. Луна заливала светом верфь и гавань. Раны мертвого волка дымились, чернела на снегу его кровь. Сила победы, победы в смертном бою над представителем моей породы чуть не валила с ног и, быть может, я был первым, кто ее испытал.

Среди Фэнгборнов зла просто нет. По крайней мере не было до сих пор.

Я закинул голову назад и завыл, завыл, и пела моя нечеловеческая кровь, и кружила голову полнота и праведность моей победы.

Но где-то в глубине мозга, в той глубине, что осталась человеческой, я знал, что в последний раз испытываю это чувство.

В Сочельник Клодия нашла меня в подвале моего дома — он укрыт матами по стенам и по полу, чтобы я мог тренироваться не привлекая внимания.

— Ничего себе ты тут потеешь! — заорала она.

Клодия была в футболке, у которой на сердце нарисована мишень и есть надпись: «ПОПРОБУЙ, БАФФИ».

Я лежал на полу, поработав до седьмого пота, в наушниках, включив музыку на одиннадцать. Подумав над ее словами, я ей показал палец.

Она подошла к плееру, вывела его на четырнадцать или двадцать, так что мне пришлось сорвать с себя наушники и включить музыку. Она посмотрела на плеер:

— «Дезинтеграция». Отлично. И ты здесь со вчерашнего дня, дергаешься ради лечения? Джерри, я у тебя отберу плеер, если будешь себя вести как подросток.

— А я и есть подросток.

По меркам нашего народа. Просто щенок.

— Да понимаю. Джерри, ты же помочился на машину Вимса?

Я пожал плечами. В тот момент мне это казалось правильным.

Когда я вернулся к школе, все еще в волчьем обличье, Клодия уже скормила подозрительному Вимсу почти всю историю. Она вышла погулять с псом, увидела школьный автобус. Чтобы не оказаться дурой, если это не тот, который пропал с детьми, она стала искать детей и нашла. Дети, еще под дурманом от наркотика, подтвердили: пес страшного дядьки напал на собачку этой леди, но собачка была сильная и прогнала обоих. Потом Вимс нашел тело Смита на верфи: на теле не было никаких примет, кроме зашитой руки.

Клодия присела рядом:

— Джерри, Смит — это потрясение, я понимаю. Меня тоже стукнуло. Он страшнее ада. Семья подняла все списки в свете возникшей дискуссии, и ни один из историков ничего подобного не нашел. Ни разу.

— Я не испуган, Кло, — ответил я. — И я понимаю, что это очень важно. Дело в том… — Я запнулся, перевел дыхание. Очень трудно было сказать это вслух. — Меня всегда грело знание, что мы, Фэнгборны, на праведной стороне, а те, кого мы преследуем, — всегда преступники. И никаких сомнений не было, никогда. Я всегда считал, что это и есть награда за нашу работу.

Это также означало, каково бы ни было мое мнение, что Вимс хотя бы формально на нашей стороне. Она наклонила голову набок:

— Награда сверхспособности к исцелению, долгожительства и сверхсилы?

— Да.

— И прилива радости после перемены?

— Ну… да.

Она нахмурилась:

— Ты молод, и ты жаден, и ты забываешь Первый Урок.

Я скривился:

— «Работа уже есть награда». Ты как дедушка заговорила.

— И тому есть веская причина: он был прав. — Она присела у стены рядом со мной. — Послушай, у каждого рано или поздно случается в жизни кризис веры. У меня он был при попытке понять, есть ли у нас права помимо тех, что дает нам закон людей, потому что я узнала разницу между законом и справедливостью. Такова жизнь. Она заставляет нас понять, что значит быть человеком, почему это драгоценно и подлежит защите. Нормалам недоступно даже наполовину то, что доступно нам, и жизнь их проходит в сомнениях.

— Мы не люди, Кло. И никогда не будем ими. Но теперь у нас тоже есть сомнения.

Она покачала головой.

— Мы к ним ближе всех прочих — биологически и духовно. Нам нужна эта связь. И ты знаешь, что убить Смита — это было правильно, пусть он даже один из нас.

Но никогда до сих пор Фэнгборн не убивал Фэнгборна. Эти слова вертелись у меня в голове, и я не мог заглушить их.

Клодия долго еще говорила о сообществе Фэнгборнов, о долге и чести, и прочее, и прочее, а я слушал. Многое имело смысл.

Потом я кивнул:

— Ты права. Мне просто нужно время, только и всего. Спасибо тебе.

— Не за что. Я просто рада, что успела сюда попасть до того, как ты дошел до «Найн инч нейлз». — Складки ее лица разгладились, и вот тут я понял, какую тревогу внушал ей мой вид. — Ладно, вещи собрал?

— Нет, но мне недолго.

В этом году мы друг другу на Рождество подарили билеты на Арубу. Дорого, но обоим нам нужно солнце. Она кивнула, но потом ее взгляд посуровел:

— Но к ночной мессе ты пойдешь?

— Наверное. Но сначала надо будет пройтись по свежему воздуху, чтобы в голове прояснилось.

Я заставил себя встать — мышцы затекли, не от боя, а от лежания. Все травмы, полученные в волчьем образе, проходят быстро, если я остаюсь волком, но все, полученные в образе человека, возвращаются, когда я снова становлюсь человеком.

— Отлично, там и увидимся. И, Джерри…

— Да, Кло?

Она сморщила нос:

— Ты бы душ принял.

Я снова показал ей палец и взял куртку. Она улыбнулась, уходя, и я знал, что сумел ее убедить. Вот что хорошо, когда у тебя в сестрах психотерапевт: как поймешь, чего они ищут, так сразу начинаешь им это выдавать.

Да, в ее словах был смысл. Просто они ну никак не могли снять мою боль.

Я натянул непромокаемые ботинки, шляпу, шарф, перчатки. Наверное, не нужно было бы так много — температура была выше тридцати[9], — но я после боя все никак не мог согреться.

После долгой прогулки я оказался у начала верфей Дерби и ушел достаточно далеко от празднично освещенных улиц, оставшись один в промозглой мгле. На снегу расплылись пятна крови, и снег был вытоптан зеваками, ищущими пса, который растерзал серийного убийцу. Адский Пес Салема — на наших глазах рождалась новая легенда.

Луч маяка скользил по темной воде. Тихо плескали волны о каменный причал. Всякий, обладающий зачаточной интуицией, мог бы учуять остатки силы, которую я здесь потратил.

В анналах нашей семьи ничего подобного не было, но теперь я не мог не задуматься: кого мы еще пропустили?

Или это действительно новый поворот, но что он тогда означает? Единственное, что поддерживало мою уверенность в своем месте в этом мире, мой щит и меч, — разлетается вдребезги.

Вокруг меня стояла полная тишина, снег заглушал шум города, а я пытался нащупать дно в навалившемся на меня море душевной боли. Неопределенность стирала меня в порошок, потеря веры была больнее потери руки. У меня было ощущение раздавленности, собственной глупости, будто я стал посмешищем всей вселенной.

Потом я перевел дыхание — глубоким вдохом, таким, какой может сделать человек, если ему вдруг на перекрестке явится некто в черном и предложит весь мир в обмен на его грязную душонку. Глядя на обсидиановую воду, я вздохнул еще раз и понял, что если я не смогу сделать тот решительный шаг преодоления кризиса, о котором говорила Кло, то придется мне сделать шаг иного рода.

Неподалеку от верфей Дерби находится небольшой бар под названием «Свиной глаз». Местная достопримечательность: там нет телевизора и подают лучшее в городе пиво.

И там по вечерам работает Энни.

Зал был наполовину полон — людьми, которые заскочили выпить еще по пиву перед мессой, и теми, чья семья — посетители на соседних табуретках.

— Ой, Джерри, что это с тобой? Заболел? Вид у тебя аховый. — Она положила передо мной кружок для стакана. — «Зимний согревающий»?

— Спасибо. Я как-то… слегка не в себе, наверное.

Вдруг я осознал, что сижу в провонявшем тренировочном, с двухдневной щетиной, в застегнутой куртке. Черт побери.

— Еще бы. Я читала в газете про Клодию. Тут с ума сойти можно.

Одна из первых вещей, которые я научился переживать — это что мне никогда не достанется слава за выполненную работу.

— Я за нее встревожился. Но она отлично умеет за себя постоять. — Нет, не смог я удержаться, и черт с ним, с костюмом: — И Зубастик точно не даст никому ее обидеть.

Она поставила передо мной темное пиво с идеальной полудюймовой шапкой пены.

— Это да. Он лапушка.

Я почувствовал, что краснею, вспомнив духи на лодыжках Энни, ее руку у меня на шее во время ее разговора с Клодией как-то летней ночью. Мы шли домой с работы, и я все еще был опьянен удачей охоты, когда мы встретили Энни. Одно из самых дорогих моих воспоминаний.

— Ты любишь собак?

Она пожала плечами:

— Разных по-разному. Как и людей. Их надо воспринимать индивидуально, как ты думаешь?

Пригласи ее, сказал я себе, пригласи сейчас же. На кофе, на выпить, на танцы, пригласи немедленно, или…

— Слушай, как ты насчет съездить на Арубу?

Я снова почувствовал, что весь краснею: я же совсем не это собирался сказать. Слишком это было много, слишком сразу, слишком нагло… вот черт!

Энни перестала протирать стойку. Вдруг бездонная вода показалась мне более удачным выходом.

— Я бы предпочла начать с бокала или с ужина, — ответила она медленно. — То есть это ты серьезно, на самом деле, наконец-то набрался храбрости меня куда-то пригласить?

— Ну… — я сглотнул слюну, — в общем, да. Ничего?

— Вполне. Но долго же ты собирался. — Она посмотрела на меня. — Вы, крутые парни, на самом деле просто большие телята. Но ты же не всегда большой теленок, Джерри?

Как правило, я большой волк, подумал я, про себя усмехаясь.

— Отныне — никогда, — пообещал я. — Так давай завтра вечером?

— Не могу. — Она посмотрела на меня с легкой насмешкой. — Завтра же Рождество. Я с утра еду в национальный парк «Брэдли Палмер» на лыжах кататься.

Я наморщил лоб. Традиция странная, но очень милая. Мне кажется…

Она задержала дыхание, слегка надула щеки, выдула воздух.

— Понимаешь, я — викканка. Рождество я люблю, но отмечаю — солнцестояние.

Она несколько ощетинилась, но я едва сумел сдержать глубокий вздох облегчения.

— Вот можешь мне поверить: смешанные отношения для меня не проблема.

Она успокоилась, потом посмотрела на меня таким взглядом, что я тут же весь согрелся.

— Если ты пригласишь меня на завтрак, я эти лыжи отставлю. Но днем мне надо будет уйти, потому что я обещала Келли подменить ее, чтобы она могла встретить праздник с родными.

— Завтрак в девять утра!

Я едва успевал выговаривать слова, так они быстро рвались.

— Клодия не будет против?

— Нет. Я ей позвоню, когда буду дома.

Клодия меня все время уговаривала пригласить Энни с тех пор, как я о ней заговорил. «Такая хорошая девушка, ни косточки зла в ней нет», — сказала она. А Клодия в косточках добра и зла разбирается.

— Я приду. — Энни улыбнулась так маняще, что у меня колени превратились в желе. — Сделаю свои знаменитые шоколадные маффины и принесу.

Поклонник природы, гражданский активист — и еще готовить умеет?

До меня дошло, что я сижу и улыбаюсь, как идиот, поэтому я допил пиво, сдержался, чтобы не предложить ей руку и сердце прямо на месте, и вышел. И в голове у меня звучали все когда-либо написанные рождественские песнопения.

Кэт Ричардсон

Вервольф перед Рождеством[10]

Кэт Ричардсон — автор паранормальных детективных романов серии «Грейуокер». Она работала редактором журнала в Лос-Анджелесе, а сейчас живет на яхте возле Сиэттла с мужем и двумя хорьками. Ездит на мотоцикле, не имеет телевизора, а потому видела в жизни только один эпизод из «Баффи» — бедняга Кэт! С другой стороны — у нее полно времени, чтобы писать книги, играть в ВоВ и работать в Северо-Западном региональном совете Американских Авторов Детективов. Это ее первый рассказ про вервольфов.

Дело было в ночь перед Рождеством — ну, скажем, ранним вечером, но на северном полюсе посреди зимы это никто точно сказать не может, — а Маттиас, вервольф, стоял по колено в оленьих кишках. Если честно, так олень сам был виноват — нечего иметь такой сверкающий красный нос, который даже в темноте видно. Прямо как неоновая лампочка над вывеской «КОТЛЕТНАЯ», а Мэтт — который, как Желтый Пес Динго, всегда голоден — возможности на скорую руку перекусить не упустил.

Это оказалось не так просто, как он ожидал. Что-то такое в лунной магии на северном полюсе перепуталось, и он не смог быть ни совсем волком, ни совсем человеком, а получился неудобный волосатый гибрид того и другого, но зато хотя бы ему было тепло. Поэтому он перепрыгнул через загородку оленьего загона и загнал свой легконогий завтрак. И вкусный он оказался: выкормленный кукурузой.

Мэтт жевал с расторопностью, вполне ожидаемой от человека или волка, который уже неделю почти блуждает по тундре после этой дурацкой, идиотской аварии самолета. Но нельзя же сказать, что Мэтт здесь виноват, потому что и компас, и Джи-Пи-Эс барахлили, когда в иллюминатор глянула полная луна. А он так любит свою волчью натуру, и луна требовала, вот он и свалился в горячку перемены, радостно, как свинья в лужу. Ну, может быть, это и не было удачным решением…

Но на самом деле неудачным было решение лететь на северный полюс. Что он себе думал? Что там люди не будут так настроены против вервольфа? Что там он сможет быть волком, сколько захочет и вообще на людей забить? Это не слишком получилось, и когда он попытался выбраться домой, прокравшись в самолет и напав на экипаж, вообще все пошло к чертям.

Вот он и бродил без цели, получеловек-полуволк, и все сильнее и сильнее хотел жрать с тех пор, как выбрался из-под похоронившего самолет снега. Человеческая половина знала, что возле полюса есть метеостанции и пункты наблюдения за спутниками — он и на полюс-то попал в качестве работника метеостанции, подделав документы, — и он понимал, что найдет рано или поздно что-нибудь полезное, если только сперва с голоду не помрет. Удача или судьба подсунули ему этого северного оленя с мордой пьяницы, и Маттиас за такую возможность ухватился всеми лапами.

И как раз выкапывал «сладкие кусочки», когда показался человек в красном.

Этакий среднего роста мужичок с аккуратной круглой бородой, густой и белой, как снег, на голове забавная красная шапка — вроде епископской митры, но заношенная до мягкости. К спине прицепилась какая-то черная тень, из-под длинной красной шубы с белой меховой оторочкой и шестью плетеными золотыми застежками выглядывали черные сапоги. В руке у этого человека был длинный посох с крюком, вроде пастушьего. Он стоял в воротах загона и досадливо щелкал языком.

— Ох ты ж… вот незадача, так незадача.

Маттиас поднял голову и зарычал самым зловещим тоном. Он был зажат в углу загона под навесом, защищавшим кормушку от снега, и проще всего было бы выйти, напав на этого типа в красном. Человеческий мозг вервольфа еще слегка гудел и не мог мыслить так ясно, как было бы, если бы Маттиас был сейчас не настолько волком и не настолько возбужден удачной охотой. Он надеялся, что этот хмырь просто бросится бежать, и можно будет выскочить в ворота и бежать за ним до того самолета или машины, на которых он сюда приперся, а потом это средство себе присвоить и умотать с Ледяного Севера. По крайней мере такой план возник в наполовину волчьем мозгу, и Маттиас его одобрил.

Но человек стоял, не собираясь убегать, и разглядывал вервольфа, обмотанного оленьими кишками.

— Я тебя знаю? — спросил он. Он протянул свободную руку — из висящей за спиной тени выскочила книжка и легла ему в ладонь. Он просмотрел страницы. — Ага… да. Маттиас Вульфкинд. Давно тебя не видел, Мэтти, и, кажется мне, ты вел себя очень, очень плохо. А сейчас еще бедняжка Руди. Так что же мне с тобой делать?

Мэтт уставился на типа в красном и снова зарычал, но на этот раз выговаривая полуволчьей пастью хриплые слова, а в голове вертелась совершенно человеческая мысль.

— Кто ты такой?

Человек в красном грустно улыбнулся.

— Давно это было, но ты меня называл «дедуска» и «сантакла». Ты тогда был маленький и совсем не такой лохматый. Помнишь?

Маттиас затряс головой. Он подумал было, не загрызть ли старикашку и осуществить свой план, но этот человек каким-то странным образом его усмирил, и он просто не мог этого сделать. Это казалось… плохим делом — категория, к которой вервольф давно уже не обращался.

И человек тоже покачал головой.

— Не помнишь? Ну, что ж. Я Николай Мирликийский. Многие меня зовут Санта-Клаусом.

Маттиас попятился в изумлении. Вертевшаяся в глубине сознания мысль взорвалась электрической лампочкой. Не может быть…

— Отец Рождество?

— И так тоже, — кивнул Санта-Клаус. — И святой Николай, и Крис Крингл, и еще по-разному. Но сейчас канун рождества, а ты съел моего головного оленя, и боюсь, что у меня очень затруднительное положение.

Вервольф глянул на окровавленный труп красноносого оленя, разбросанный по снегу, и сжался:

— Ой!

— Вот именно, — кивнул святой Николай. — В моей власти воскресить из мертвых ребенка, но с северным оленем, боюсь, не получится. Так что это будешь ты, Маттиас Вульфкинд.

— Нет, нет! — взвыл Маттиас.

Он бросился прямо на загородку, пытаясь ее перелезть — и почувствовал, что плавает в чистом воздухе вечной зимы Северного полюса. Как украшение на елочной ветке.

— Не нет, а да. Ты сейчас взрослый мужчина и наполовину зверь, но твои детские воспоминания дают мне сегодня власть над тобой. — Святой Николай простер посох, будто его загнутая рукоять магически держала Маттиаса в воздухе.

— Я не олень! — горячо возразил вервольф. — Я большой и волосатый!

— Олени тоже покрыты шерстью. Вполне подойдешь.

— Я хищник!

— Оленям все равно — им приходилось бегать и с более чудными тварями.

— Но я не умею летать! — рявкнул вервольф, и это было совершеннейшей правдой, если вспомнить печальную судьбу самолета.

— А это я исправлю, — пообещал Крис Крингл.

Святой Николай сунул свободную руку в карман и достал пригоршню чего-то блестящего и звенящего, как детский смех. Это вещество он метнул в вервольфа, пробормотав что-то по-латыни — не то чтобы Маттиас знал этот язык, но помнил звучание по службам в католической школе, — и на Маттиаса осело облачко блестящей коричневой пыльцы.

Она пахла корицей и бренди, и вкус у нее был, как у имбирных пряников и яблок. Когда она попала в глаза, Маттиас увидел волшебных созданий в прозрачных одеждах, танцующих и кружащихся в разноцветных лентах магии. Он зачихал, зафыркал, отряхиваясь, пытаясь оттереть морду об снег, но не мог избавиться ни от этой пыли, ни от странного охватившего его чувства. Его одолело веселое, радостное ощущение, будто все тело стало из шампанских пузырьков. И как же это было щекотно! И чесалось! И как у него задергался и завертелся нос от всего этого, и как же было на все это наплевать!

Он взвыл, колотя передними лапами небо, оттолкнулся от него и описал мертвую петлю, сделавшую бы честь искусному пилоту. Это ему тоже не понравилось, особенно когда он на выходе стукнулся головой о бревно изгороди.

— Что… что это за дрянь? — простонал он.

— «Рождественская радость», — ответил Дед Мороз. — Сделана из крошек рождественского печенья, вина со специями и капельки рождественской магии. И корица, потому что я ее очень люблю. Наверное, еще капелька бренди. Но сам понимаешь, просто чтобы не замерзнуть.

— Какая мерзость! — взвыл Маттиас, скребя лапами бедный чувствительный нос. Никак не хотел уходить запах корицы.

— Забавно, — заметил Дедушка Рождество, задумчиво поглаживая бороду. — Не знал, что ты в родстве с Эбенезером Скруджем…

— С кем?

— Да не важно. Он исправился. Может быть, и у тебя получится.

Матиас взревел.

— Ну-ну, это уже лишнее.

Всего лишь кивком головы Санта вызвал двух эльфов, вставших как из-под земли по бокам Маттиаса. Длинные острые уши, острые подбородки и раскосые острые глаза — эти эльфы были как будто из острых углов сделаны, бледные и пугающие. Очень похожие на воспитателей в детском доме и на монахинь, что колотили его линейкой по пальцам, и он взвыл, припомнив тогдашний страх.

Эльфы без единого слова взяли вервольфа и повели прочь из загородки, вокруг хвойной рощицы во двор большого каменного дома, которого — Маттиас был уверен — здесь только что не было. Посреди двора стояли большие старомодные сани, ярко-красные, с блестящей черной отделкой. Прямо рядом с сиденьем кучера была нарисована лошадь, когда Маттиаса проводили мимо, она проводила его взглядом, повернув голову. Вервольф поежился и перевел взгляд на вереницу из восьми оленей, запряженную в странный экипаж.

Он не видал северных оленей, но был уверен, что эти — особо крупного размера. Если бы он встал на четвереньки, эти ребята возвышались бы над ним. Сейчас, когда он горбился, его глаза были немногим выше, чем у них. Они фыркали, мотали головами, рога перепутывались. Они явно знали, что он сожрал их красноносого приятеля.

Быть впереди оленей казалось странным. Когда эльфы начали напяливать на него упряжь, в мозгу Маттиаса что-то щелкнуло, и он подумал: «На этот раз дичь будет гоняться за мной». Пронзила ужасом мысль об острых копытах и твердых рогах прямо за его пушистым хвостом, и владельцы их колотят ногами воздух в надежде добраться до него и отомстить за Рудольфа.

Оцепенение спало с него, вервольф стал отбиваться и вывертываться, спасаясь от упряжи, которая привяжет его к разгневанному стаду оленей. Но как он ни клацал зубами, как ни бил когтями и как ни изворачивался, от хватки эльфов освободиться ему не удалось. В мгновение ока его туго запрягли прямо перед двумя здоровенными самцами, фыркающими и злобно скалящими зубы. Ничего себе обещается ночка…

Резкий щелчок бича прямо над ушами и голос мучителя:

— Но, Маттиас! Пошел!

В этом не было необходимости: как только выстрелил бич, вервольф тут же рванулся вперед, бесясь от ярости. Олени бросились следом за ним, стукаясь рогами и щелкая зубами на Маттиаса, а святой Николай покрикивал: «Но, Быстрый! Но, Танцор! Но, Дикарь и Скакун! Живее, Амур, Комета, Гроза и Тайфун!»

Маттиас смутно помнил стишок про оленей Санты, но никогда не задумывался, кто из них кто. Потом подумал, что последние два относятся к скачущим прямо за ним здоровым ребятам, потому что дыхание их было горячо, как адское пламя, и они щелкали зубами ему вслед. Он попытался повернуть голову и огрызнуться, но тиран в красном крепко держал вожжи. Пискнув от досады, Маттиас припустил изо всех сил, с каждым скачком поднимаясь выше в небо.

В небо! Сперва, когда белая земля ушла из-под ног и вся процессия — олени, Санта, сани и он сам впереди воющей ломовой лошадью, — взвилась в хрустальную черноту, ему показалось, что его сейчас вывернет. Но потом он заметил, рассекая воздух, как быстро летит, быстрее, чем когда-либо бегал по земле, и совсем без усилия! Ночное небо ощущалось под лапами черным бархатом, нос ощущал запахи как никогда остро, а головокружение от «рождественской радости» исторгло у него волчий вой восторга.

Санта-Клаус в санях засмеялся и крикнул:

— Превосходно, малыш! Превосходно! Налегай!

Второй раз понукать не пришлось. Такого бега у него никогда в жизни не было! Он мчался, обласканный луной, в этой великолепной тьме, не замечая даже адского дыхания оленей позади. Едва заметные подергивания вожжей направляли его, но он едва замечал это, так очарован был он баснословным полетом вервольфа.

Это было прекрасно — будто рыскать по небесам с собственной стаей, и он не заметил, что Санта его постепенно направляет вниз, пока не возникли всего в дюймах под его бешено бегущими лапами покрытые снежной корочкой луковицы куполов. Поднялись навстречу, цепляя его за ноги, крыши, человек в красном крикнул: «Тпру!», Матиас взвизгнул, упал, проехался и сани тяжело остановились.

Поднявшись кое-как на задние лапы, Матиас сердито обернулся к Дедушке Рождеству:

— Это что еще?

— Наша первая остановка, Мэтти. Вспомни: моя работа — привозить подарки на Рождество хорошим детям.

— Не всем, — фыркнул Мэтт.

— Конечно, не всем. Только христианским — и еще в некоторых непредусмотренных случаях. Я же не мог бы выполнить желания всех детей на праздник. По крайней мере без чужой помощи не могу.

Святой в красной шубе пошел по крышам с мешком за спиной, сопровождаемый своей сверхъестественной тенью. Вокруг него закружился снежный вихрь, и Санта исчез, как изображение в помехах на экране.

Мэтт присел на корточки, задумался, почесал ухо, приглядывая за Грозой и Тайфуном, чьи стремления напасть и вцепиться ему в задницу далеко не до конца были развеяны звоном колокольчиков на упряжи. Вервольф зарычал на них, и они попятились, моргая и улыбаясь по-оленьи: как будто у них леденец во рту не тает.

— Ну-ну, Маттиас. Не груби товарищам по упряжке! — укорил его Пер Ноэль, появляясь из тумана, благоухая яблочным сидром и хвоей, залезая в сани уже без мешка. Темная тень потекла по земле и тоже всосалась в сани.

От этой тени у Мэтта мурашки пошли по шкуре, но вервольф не успел ничего сказать, как человек в санях прикрикнул, щелкнул бичом, и упряжка волшебных оленей, возглавляемая вервольфом, снова рванулась в звездную ночь.

Но необычный вожак упряжки, мчась по черному небу, задумался, и на следующей остановке спросил:

— А откуда ты знаешь, какие дети достойны подарка?

— А у меня, знаешь ли, список, — ответил Синерклаас. Он показал себе за спину — и тень соткалась в тощего, угловатого, крючконосого человека с мрачной миной и в темных одеждах. Он был слегка похож на эльфов, только большой и зловещий. Глаза у него сверкнули во мраке красным огнем, и он подал святому большую черную книгу.

При виде черного человека у Мэтта шерсть встала дыбом, он заскулил от страха. Ужасы детства пронеслись в голове, и он сжался под пылающим взглядом.

Святой Николай похлопал по книжке:

— Вот здесь все записи про всех детей, за которыми я слежу. Хорошие получают подарки. А плохие…

— Розги и на колени на уголь, — припомнил Мэтт.

— Ну, давно уже нет. Мы либерализовались, и Черному Питеру меньше стало работы. Как правило, плохим детям достаются дурные сны, а то и вообще ничего. Но записи он все равно ведет.

Епископ Мирликийский и его наказующий помощник ушли прочь с новым мешком подарков, а Маттиас прижался к земле, и, вспомнив приютское детство, подумал, что в мешке и не подарки могут быть, а кошмары или розга. Невыносимые воспоминания рвались прочь из ментального чулана, где он их запер, и Маттиас вздрогнул.

Натянув до предела постромки, вервольф лег на снег сердитой грудой подальше от оленей, но почти сразу его поднял рывок вожжей.

— Давай, Маттиас, не мрачней. Канун Рождества, и нам кучу работы надо проделать, пока нас не настиг терминатор.

— Терминатор? — пискнул вервольф, уносясь в ночь рывком мощных лап. — За нами гонится робот-убийца из будущего?

— Да нет! — засмеялся Санта-Клаус. — Конечно, нет. Но нас преследует солнце. Линия, где ночь переходит в день, называется терминатор. Сейчас мы едем прямо за ней, но она движется быстрее нас, и когда нас нагонит, я потеряю силу до следующего года. Магия Рождества начинается утром в сочельник и кончается, когда Рождество наступит. И к этому времени нам уже лучше бы быть на земле в Доме Рождества, иначе свалимся с небес и никакие количества «рождественской радости» нам не помогут. Так что вперед, вперед, все вперед!

И он снова щелкнул бичом. Маттиас и олени припустили вовсю, устремляясь к следующей остановке. И на этом пути через святую ночь вервольфа посещали долгие-долгие мысли.

Забавно, думал Маттиас, что Рождество обладает такой силой и при этом длится так недолго. Разве не месяцами длилось время чудес, когда он был ребенком? Традиционное веселье покинуло его, когда умерли его родители и его пошли перекидывать из приюта в приют, но он твердо помнил, что были тогда целые недели восхитительных запахов, песен, сверкающего убранства, даже в благотворительном пансионе, который держали Сестры Милосердия.

Он сам удивился, что может вспомнить об этом пансионе что-то хорошее — вообще уже много лет о нем не вспоминал. Запретил себе думать об этом, потому что именно там стали происходить плохие вещи, и там он впервые встретил Черного Питера. Да, сейчас, обращаясь разумом к зловонным глубинам памяти, он вспомнил нагоняющего ужас крючконосого великана с пылающими глазами.

Черный человек приходил поздно в эти детские сочельники. Он приходил с кнутом и дубиной, влача за собой кошмары, намного превосходившие радость утренних пустяковых подарков — поношенная одежда и дешевые игрушки, — завернутых в обычную оберточную бумагу с лентами. Даже имен не писали на подарках, только делали зеленые ленточки для мальчиков и красные для девочек да еще загадочные отметки в углу — Маттиас сообразил, что это размеры дареных рубашек, штанов или ботинок. Было несколько воспитателей, которые не давали забыть, что такое синяки или страх. А мелкие ежедневные обиды, пренебрежение, жестокость детей и привычная благотворительная жалость усталых взрослых так омрачали его жизнь, что не мишурой ее было высветлить.

Когда он подрос, все эти праздники — да вся эта жизнь — стали страшно гнетущими, и Время Света потускнело и поистерлось. Он дрался, дерзил монахиням, списывал на контрольных и экзаменах — это не только на Рождество, а все время. И он не давал остыть своей злости, и мир будто ненавидел его — но лучше так, чем постоянный холод и отчаяние.

Тот год, когда он столкнул Линдси Стрэтхорн со ступеней церкви на третье воскресенье рождественского поста, был отмечен первым визитом Черного Питера. Он только протянул руку схватить ее за косички и дернуть, но так подмывало вместо этого подтолкнуть, ну совсем слегка подтолкнуть… а чтобы она руку сломала, он правда не хотел, тут он не виноват.

В год, когда он начал курить, Мэтт последний раз видел черный огненноглазый призрак. Он проснулся от шороха чьей-то одежды в темноте и стука, когда кто-то наткнулся на ножку кровати. Он выпрыгнул из-под одеяла, с криком побежал в церковь, переворачивая ряды поставленных свечек, выкрикивая проклятия Богу и монахиням, и вылетел в заснеженную рождественскую ночь.

Блуждая в пижаме по сугробам, он попал в компанию волков человечьей породы и навсегда оставил позади свое прошлое, похоронив в самом темном углу сознания вместе со смертью родителей и зрелищем горящей церкви.

Сперва он был в этой стае самым молодым хищником, но пробивался когтями и зубами наверх, пока не встретил волка еще более злого, чем он сам, нечеловеческую тварь, все еще ходящую на двух ногах. Может быть, подумал Маттиас, он не мог не стать вервольфом. Но ему это тогда было все равно. На самом деле он рад был этому и принял свое превращение с яростным ликованием. Хватило с него голода, бедности и чужой ненависти ни за что. Он будет волком, и никогда не будет голодать или мерзнуть, и не будет его бить черный человек. И если кто-то будет ненавидеть его, то будет за что, а если будут бояться — пусть даже как темной ночной легенды — то тем лучше.

Он так тщательно исторг из себя все, чему научился у Сестер Милосердия, что не верил в существование святого Николая. Этот тип в санях не слишком был похож на веселого толстяка американских рекламных роликов или на пузатиков, собирающих пожертвования на тротуарах, — скорее он напоминал европейские фарфоровые фигурки, которые стояли у немецкоговорящих родителей Мэтта на каминной полке, поэтому понятно, что Мэтт его не узнал. Что ж, второй раз он такой ошибки не сделает. Но сейчас он здесь, и у него есть сила позволить Маттиасу летать по воздуху — пусть даже одну ночь в году и в компании норовистых оленей, имеющих на него зуб. И у него, похоже, есть еще очень много других сил. Интересно, очень интересно…

Следующая остановка была на крыше из замшелых деревянных пластин. Снизу доносился запах спящих младенцев и рождественского печенья с горячим чаем. Сейчас Крис Крингл был совсем рядом, когда сошел с саней и пошел по крыше, чтобы исчезнуть в вихре снега и ледяных блесток. Мэтт не очень понимал, как это делается, но идея была.

Когда веселый старый эльф и его более мрачный компаньон вернулись, Маттиас прокашлялся и спросил:

— Сколько вам детей надо посетить каждый год?

— Несколько тысяч. Точную цифру не помню.

— А почему не всех? Я думал, это и есть ваша работа.

— Это было бы нецелесообразно, — ответил святой в красной шубе, грустно покачав головой. — В наши дни я персонально посещаю только определенных детей — тех, кто больше других нуждается в надежде, милосердии и утешении.

— А остальные? — рычащим голосом спросил Мэтт. — Они ничего этого не заслуживают?

— Заслуживают, конечно. Но у меня очень много помощников и нет необходимости стараться посетить каждое дитя. На планете, знаешь ли, шесть миллиардов человек.

— Так много?

Санта кивнул:

— Так много. Конечно, многие в меня не верят, и я не могу войти туда, где нет обо мне веры или памяти — пусть даже памяти о вере, как у тебя, Мэтти. На мою прежнюю территорию врываются атеизм и прагматизм, а еще, конечно, коммерциализм.

— И это вам мешает?

— О нет. Как ты думаешь, кто это начал? Вся эта магазинная горячка и взрыв рекламы — коммерциализация Рождества, которую осуждают столь многие, — невероятно облегчила мне работу. Любое дитя, которое надеется и верит, получая от родителей подарок с надписью «От Санты», в некотором смысле получает его от меня. Важен именно Дух Рождества, а не размер или происхождение подарка.

— По мне, похоже на жульничество, — буркнул Маттиас.

Синтерклаас погладил бороду и залез в сани.

— По мне, отлично работает. Но я не знал, что ты такой традиционалист, Мэтти.

— И вовсе нет! — рявкнул вервольф и хотел еще что-то добавить, но Санта-Клаус покачал головой и взялся за вожжи.

— Разговоры — вещь хорошая, но у нас впереди еще куча работы, мой лохматый друг. Трогай!

И он дернул вожжи, снова направляя упряжку в небо.

Они летели между звездами и землей, и Маттиас улучил момент цапнуть кусок звездной пыли, сыпавшейся сверху, и тянул сани вверх и вокруг по огромной взмывающей петле, — просто посмотреть, не свалится ли человек в красном и его груз подарков. Но Святой Николай только вцепился в сиденье, как клещ, и смеялся:

— Хо, хо, хо! Отлично, Мэтти!

Они мчались, убегая от терминатора, и погода стала влажной и туманной, но ни упряжку, ни погонщика ее не беспокоил холод. А вот туман — другое дело.

— Ох ты беда! — пробормотал Санта. — Вот теперь и правда не хватает Рудольфа — этот его нос светил через самый густой туман. Надеюсь только, не заблудимся в дымке.

— У меня есть нос, — напомнил Мэтт.

— И очень красивый, но в темноте не светит, дорогой мой мальчик. Как же нам найти дома достойных детей, если я их не вижу?

— Я наверняка их могу найти по запаху.

— Правда? Хм… в большинстве таких домов пекут пирожки, но в это время года их пекут чуть ли не всюду.

— А еще надежда. Вы говорили, что у ваших выбранных детей есть надежда.

— Да. И вера. Но ни у той, ни у другой нет запаха.

— Еще как есть, — возразил вервольф, припомнив. — Надежда пахнет как отчаяние перед тем, как прогоркнуть. Вера — как свечной воск с ладаном. Вот это я и чувствую.

Еще он чуял запах спящих детей, и пряников, и еловых ветвей возле горящих в печи дров. И был уверен, что так может пахнуть только в доме, полном Рождества. Во всех других… но он не стал ничего говорить. У Наездника свои секреты, а у Маттиаса свои. Он не собирался всем сообщать, что «рождественская радость» придала его носу не менее волшебные свойства, чем лапам.

— Правда? — спросил Синтерклаас. — Ну, тогда веди!

Принюхавшись, вервольф фыркнул и зарысил по воздуху, идя за учуянным запахом, виляя среди высоких домов, над верхушками деревьев, и наконец на ту крышу, где упряжка остановилась, отпуская Санту на его работу.

Вернувшись, человек в красном подошел к оленям и стал раздавать из кармана печенье.

— Вот вам, мои добрые друзья. Вы отлично поработали, и время угоститься, потому что еще много впереди работы, так что подкрепляйтесь! — Он подошел к Мэтту и достал пряничного человечка.

Вервольф понюхал пряник и чихнул.

— Я бы предпочел детей — они вкуснее. Если ты можешь входить во все эти дома и все это делать, чего ж ты соглашаешься на молоко с печеньем? Ты же все можешь получить. Если бы я такое мог, я бы это отродье прямо в колыбели жрал.

Епископ Мирликийский нахмурился:

— Я этого делать не могу. Я святой покровитель детей, и обидеть их не мог бы никогда.

— Но ты же посылаешь Черного Питера их наказывать. Как вот меня.

— Ты отвратительно себя вел, Мэтти. Детей нужно иногда поправлять — чтобы знали, что хорошо и что плохо. Это все родители знают. У тебя не было родителей и не было никого, кто тебе сказал бы, что ты поступаешь дурно.

— У меня были приемные родители и полная школа монахинь — чтобы меня поправлять.

— Очевидно, этого было мало — учитывая результат. И после всего, что я для тебя делал… ладно, дело прошлое. Пора нам.

Святой Николай почесал Маттиаса за ушами и пошел к сиденью кучера. Тень Черного Питера от него не отставала. На краткий миг черный человек показал лицо и подмигнул Маттиасу, злобно усмехаясь.

Раздосадованный и слегка испуганный, но уже успевший проголодаться после Рудольфа, вервольф заглотал пряничного человечка в два приема. Конечно, северный олень вкуснее, но и так сойдет. И снова сани пустились в путь, а Маттиас продолжал вынюхивать путь в тумане.

Они навестили еще несколько окутанных туманом зданий, и выплывали уже из дымки над замерзшим озером, когда снизу, со льда донесся до саней горестный звук.

— Тпру, Мэтти! — крикнул человек в красном. — Найди, откуда это!

Вервольф, насторожив уши, прислушался к тонкому плачу. Да, вот оно: чей-то голос, одинокий среди льдов, замерзает и жалуется. Маттиас устремился вниз, на голос несчастного, вспоминая, как раньше мчался на такие же крики и отрезал от стада слабых и раненых животных — или людей.

Олени навалились изо всех сил, стараясь угнаться за мощными скачками вожака, летящего к скованному льдом озеру, спускавшегося кругами, все ниже и ниже, пока легче гагачьего пуха не коснулся треснувшего льда. На льду, рядом с прорубью, лежала маленькая фигурка. А рядом с неподвижным телом извивалось еще меньшее, сообщая громким плачем о своем горе.

Маттиас никогда бы не подумал, что святой в красном может так быстро двигаться, но Святой Николай выскочил из саней, едва успев остановиться, и побежал по коварному льду к лежащему возле полыньи ребенку. Он присел, поднял мертвого ребенка, прижал посиневшим лицом к красному суконному плечу.

— Питер! — рявкнул он. — Черный Питер, негодяй, принеси книгу и мой жезл!

Маттиас принюхался к ревущему призраку мальчика:

— Что с тобой случилось? — спросил он. Юный призрак шмыгнул носом и заморгал:

— Мне какой-то человек предложил подвезти из школы домой, но домой не привез. Он мне сделал больно и бросил тут. Я молился, молился, чтобы кто-нибудь пришел…

— И поздно, — сказал Мэтт с рычанием в голосе.

— Никогда так не говори, Маттиас! — одернул его Святой Николай. — Тем более в Рождество.

Он протянул руки Черному Питеру — тот дал ему черную книгу и золотой пастуший посох.

Святой покровитель детей посмотрел на печального призрака и открыл книгу.

— Сейчас, Хосе, мы все это исправим.

Мэтт вытянул шею, стараясь рассмотреть, что там в книге. Увидел желтоватую страницу, а на ней — единственное имя: Хосе-Мария Антонио Гутьерес.

Санта-Клаус заговорил долгими латинскими фразами, извивающимися в воздухе, и земля задрожала, когда святой поднял посох. Слова превратились в сверкающие искры, закружились хороводом, заблестели, падая на страницу и на маленького Хосе, и красные чернила потекли.

И еще заговорил Синтерклаас чужими словами, и чернила замерцали, коричневея, желтея…

Призрак ахнул — и ребенок на руках святого вздохнул. Переливающиеся слова заполнили воздух и запылали белым светом, и епископ опустил посох. Он коснулся им мальчика — и раздался звук далекого пушечного выстрела, крик ангелов, и сам воздух вокруг загорелся!

Маттиас отпрыгнул, а мальчик на руках у Санты закашлялся и открыл глаза. Маттиас поискал взглядом призрака — но нигде не увидел. Посмотрел в книгу — и увидел, что имя теперь написано золотыми чернилами, сверкающими, как новая монетка.

Хосе посмотрел — и ахнул от изумления.

— Папа Ноэль!

— Счастливого Рождества, Хосе, — ответил Дедушка Рождество. Посмотрел на Мэтта и Черного Питера, потом снова на ребенка. — Ты очень далеко от дома, но я тебя отвезу.

Святой и его тень уложили мальчика в сани, Маттиас и олени потащили экипаж в небо, покрывая милю за милей к югу, над желто-красными каменистыми пиками каньонов Нью-Мексико и опустились на траву стадиона, откуда Дедушка Мороз понес мальчика домой. Он передал ребенка на попечение заплаканных отчаявшихся родителей, которые не поняли, как далеко завезли их ребенка, и что перед ними настоящий Санта-Клаус, а не халтурщик-артист.

Черный Питер ворчал, перелистывая книгу рядом с Мартином и глядя издали — никому не хотелось объяснять присутствие волшебных саней с восемью оленями и вервольфом, и уж точно черной тени с горящими глазами.

— Ну, вот, теперь никогда конца не услышу, — бурчал Черный Питер.

— А? — переспросил Мэтт. — Конца чего?

— Еще узнаешь… — Черный человек быстро огляделся, раскрыл книгу и показал. — Вот, смотри, только быстро. А то епископ сейчас вернется.

Маттиас посмотрел и увидел на странице собственное имя. Рядом с ним стояли три золотых звезды, а само имя было грязно-коричневым от тоненьких золотых потеков на краях букв, следом красная буква «X» и ряд черных птичек, заканчивающийся тоже буквой «X», большой и черной. Вервольф догадался, что звездочки наверняка означают годы его юности, а черная буква — тот год, когда он отверг Рождество.

— Это что? — Ткнул он лапой в красную букву. Черный Питер осклабился — зубы как ножи. Мэтта пробрало дрожью ужаса от такой улыбки.

— Это когда ты умер, Мэтти-малыш.

— Но я не мертвый! И не помню, чтобы умирал.

— А ты подумай, что ты только что видел…

Книгу захлопнула рука в красной перчатке. Святой Николай вырвал книгу у своего спутника.

— Ну-ну, Питер! Не пугай бедняжку Мэтти, он сегодня очень хорошо поработал. Это имя с вечера было написано угольно-черным, и мы еще поговорим, откуда взялась эта чернота…

— Расскажи про букву «X»! — зарычал Маттиас.

Дедушка Мороз ответил тяжелым вздохом.

— Долго рассказывать, а солнце нас догоняет. Когда-нибудь в другой раз, чтобы нам не застрять здесь на Рождество.

— А я не застряну, — возразил Маттиас. — Мне не нужна волшебная упряжка, чтобы лететь домой — я и так дома, или рядом с ним.

Мэтт сгорбился, ощетинился, припал к земле, готовый прыгнуть на человека в красном и совершенно забыв об упряжи.

Святой Николай посмотрел на небо на востоке, потом снова на вервольфа. Маттиас не видел никаких изменений в цвете ночи, но, наверное, это приходит с опытом. Как и умение проникать в дома.

— Хорошо, — согласился Санта. — Ты знаешь, что я — святой покровитель детей. Так случилось из-за того зла, которое сотворил вот этот человек. — Он показал на Черного Питера, тот ответил злым взглядом. — Когда я был епископом мирликийским, в одной деревне пропали трое мальчиков. Это были закадычные приятели и проказники, так что сперва никто их не хватился, думая, что они затеяли очередную шалость. Но их долго не было, и родные начали беспокоиться. В других деревнях в то время был голод, и многие впали в отчаяние. Больше всего страдал сам город, ибо слишком было много ртов, и не хватало провизии из деревень и с приходящих судов.

Я купил у одного капитана груз зерна. Он был предназначен могущественному властителю, чьи земли располагались дальше по берегу, но капитан продал мне его ради милосердия, и это было угодно Богу. За доброту Господь возместил ему проданное зерно, и он не был наказан грозным хозяином за нехватку.

Люди плакали от радости, но среди этих радостных слез я услышал горький плач печальных родителей о пропавших детях. И еще другой звук — голоса самих мальчиков, умоляющих о жизни.

Я пошел на звук этих мольб и пришел к дому мясника — жирного и злого мясника по имени Рупрехт, — святой грозно посмотрел на свою тень, — который заманил мальчишек в дом, убил их и разделал как туши. Куски он засолил и хотел продавать как солонину своим согражданам. Прибытие зерна заставило его отложить свои планы, поэтому я нашел убитых мальчиков на месте, воскресил их из мертвых, и отослал к родным. Рупрехт во искупление своих грехов сделался моим помощником. Он ведет списки и наказывает плохих детей, чтобы они не выросли такими, как он. Я его теперь называю Питером, чтобы не напоминать о его злодейском прошлом. Может быть, это было ошибкой, — добавил святой, сурово глядя на черного человека.

— Теперь ты видишь, что у меня есть власть возвращать детей к жизни, но только однажды и только на Рождество. Тебе было три года, Маттиас, и твоя семья погибла в пожаре. Это случилось как раз на Рождество. Твоих родителей я спасти не мог, потому что у меня нет такой власти, но я оживил тебя. Ты всегда был хорошим мальчиком.

— И ты меня оживил — зачем? — взревел Маттиас. — Чтобы я стал сиротой, которого все ненавидят? Ругают, что выжил, когда родители погибли? Перебрасывают из приюта в приют? Чтобы мучился от нищеты и голода? Это и был твой дар — единственный дар, могу заметить! За все эти годы ты мне ни разу ничего не подарил!

Олени шарахнулись от разъяренного вервольфа, сбиваясь в кучку.

Святой Николай поднял руки, успокаивая оленей, потом нахмурился и посмотрел на Маттиаса:

— Ты их не получал? Я тебе каждый год приносил. Мелочи, конечно, но я думал, ты поймешь. Я не мог их делать слишком заметными, но они были. У тебя всегда ботинки были по ноге. Красное пальтишко тебе на пятилетие с пожарной машинкой в кармане…

— Не было у меня пожарной машинки! И красного пальтишка тоже не было! — Олени вздрагивали от испуга, сани пошатывались от яростных рывков Маттиаса. — Ботинки жали и текли. Монахини меня били линейкой по рукам до крови, и каждый день все мы ложились спать голодными, кроме сочельника, когда нам люди приносили ненужную им еду! Ты меня воскресил и бросил жить в аду. Что ты за святой после этого?

Святой Николай посмотрел на Черного Питера:

— А ты что на это скажешь?

Каратель плохих детей только покачал головой, но в красных глазах мелькнул огонек.

— Мы к этому еще вернемся, Черный Питер, помяни мое слово.

Санта отвернулся, обнял яростного вервольфа, шепча ласковые слова, успокаивая. Маттиас рвал человека в красном зубами и когтями, выл и рычал от гнева и отчаяния, но раны от его клыков заживали тут же.

Наконец вервольф в изнеможении опустил голову на снег. Санта-Клаус сел рядом.

— Маттиас, мне очень, очень жаль. Но я могу спасти дитя только однажды, после этого оно должно спасать себя само. Ты был хорошим мальчиком, и я не могу понять, почему ты стал плохим. Потом ты перестал быть ребенком, и я долго, очень долго не знал, что с тобой сталось. У меня много есть еще обязанностей, помимо Рождества, я покровитель многих вещей, и, наверное, я упустил тебя из виду. Но ты не был ни моряком, ни пекарем, ни узником, и ты не думал держать лавку или переехать в Грецию. Ни одна из моих сфер влияния не могла быть тебе полезной, и я сам был виноват, что смотрел недостаточно внимательно. Но сегодня ты оказался здесь, и у меня появилась еще одна возможность. Я пытался тебе помочь. И вот, Маттиас, сейчас мне нужна твоя помощь.

— Не хочу я тебе помогать. И «рождественская радость» на мне уже выдохлась, — буркнул Мэтт.

— Но разве не понравился тебе бег по ночному небу?

Вообще-то да, и очень. Но Мэтт только пожал плечами, не доверяя этому красношубому мошеннику.

— Ты и правда хочешь бросить здесь сани и оленей? И расстроить всех детей по всему свету, которых я должен был посетить? Разве это справедливо?

Мэтт заворчал. Ему плевать было… плевать вот, и все. Но еще чуть побегать по ночному небу…

— Не знаю. Ты со мной не очень справедливо обошелся. Что я за это получу?

Видно было, что Наезднику это не понравилось, но Мэтт понял, что сейчас держат его за шкирку. Восход солнца близился, и терминатор подкрадывался неумолимо. Если епископ мирликийский хочет оказаться дома до света, ему придется договариваться.

Святой Ник еще раз вздохнул и встал.

— Ладно. Ты меня держишь под дулом пистолета, Маттиас. Каковы твои условия?

Вервольф сел, опустил вздыбленную шерсть, чуть пригладил ее, потягивая время. Потом сказал:

— Я хочу рецепт «рождественской радости».

— «Рождественской радости»? Но она только раз в году действует.

— Меня устраивает. Вполне согласен бегать по небу только раз в год. Это неплохо.

— И это все?

— Да… ну, и еще указание, как выбраться с северного полюса. Дурацкое место.

Санта погладил бороду:

— Хорошо, договорились. Если ты доставишь нас в Дом Рождества еще до рассвета.

— И чтобы рецепт действовал!

— Гарантирую, что будет — слово Отца Рождество. Но помни: только в сочельник.

— Годится. — Вервольф встал, отряхнулся. — Добавь сейчас «рождественской радости» и поехали!

Еще пригоршня волшебной пыли сверкнула при звездах, святой Николай пробормотал волшебные слова, человек в красном и его черный слуга устроились в санях, и Мэтт с оленями тронули с места.

И снова летели, уходя от рассвета, к домам, полным хороших спящих детей, и каждый раз, останавливаясь, Мэтт внимательно смотрел, что делает Пер Ноэль. Он подносил к лицу руку в перчатке, что-то говорил и исчезал в вихре рождественской магии.

Наконец Маттиас спросил:

— А как ты это делаешь? В печную трубу пролезаешь, в смысле? Как ты входишь и выходишь?

— Мэтти, на долгие разговоры времени нет. Мы уже и так опаздываем.

— Я никуда не опаздываю. И не спешу.

— Ладно, расскажу. Когда я произношу нужные слова и принимаю щепотку «рождественской радости», я могу пройти через что угодно: потому что сам на несколько минут становлюсь Духом Рождества. Это длится очень недолго, и мне приходится торопиться или повторять заклинание.

— А! Так вот что этот поэт имел в виду в своей «Ночи перед рождеством»! Я думал, он говорит, что ты ему подмигивал.

— «Этот поэт»… А, ты про Клемента Мура, который написал «Посещение св. Николая». Да-да… «Приставив палец к носу»… Да, это оно.

— Фу! Вдыхать крошки от печенья ноздрей! — Мэтта передернуло. — Противно.

Хотя совсем не так противно, как некоторые вещи, которые он проделывал в волчьем образе. И Мэтт осклабился самодовольной волчьей усмешкой. Все было так, как он и думал.

— Ну, эта работа — не сплошная глазурь на торте, Мэтти.

То ли показалось, то ли вправду святой старик показался усталым и морщинистым? Да нет, не мог Санта брюзжать. Ему полагается быть всегда веселым. Но уже было очень поздно, и олени плелись едва-едва. Мэтт заметил, что они давно оставили попытки укусить его и тянули вместе с ним охотно, не ради демонстрации силы или злости. Может, они даже уже к нему привыкли.

Мэтт пожал плечами, подождал щелчка бича и подергивания вожжей, говорящих, что пора двигаться, и снова вихрем лап и копыт упряжка поднялась в воздух.

Когда они закончили объезд, краешек солнце выглядывал уже из-за горизонта, как пожар в прерии. Святой Николай резко направил упряжку на север и погнал изо всех сил в полярную тьму. И они понеслись, будто спасаясь от смерти, понеслись по воздуху, и терминатор ночи и дня шел за ними, смертоносный, как нацеленный на убийство робот. Коснись их солнце — и полетят они на землю с аэродинамическим изяществом булыжников.

Они рвались на север, не щадя дыхания, колотя небо лапами и копытами. Пузырьки шампанского от «рождественской радости», бурлящие в теле, начали выдыхаться, цвета становились тусклее, необычное обоняние покидало Мэтта, и жуткий холод вечной зимы пробивался даже через волчью шкуру. Он тянул, налегал, бежал, бежал, уже опускаясь к земле, как тонущая лодка…

Со стуком споткнулся о сугроб и полетел вперед, кувыркаясь. Олени у него за спиной затормозили копытами, остановили его весом своих тел. Он встал, отряхнулся, осмотрелся. Увидел край Дома Рождества и бегущих по снегу эльфов. И вздохнул с облегчением.

Эльфы захлопотали, распрягая оленей, уволакивая сани, помогая Маттиасу освободиться от постромок. Оленей отвели в загон, Санта-Клауса — вдруг постаревшего и одряхлевшего, — повели к дому под руки.

Маттиас направился следом.

— Не хочешь ли закусить и выпить чего-нибудь горячего, Мэтти? — спросил епископ, когда они плюхнулись возле ревущего в камине огня в доме святого.

— Нет, спасибо. Мне пора.

— Ты уверен? Ночь выдалась долгая, и ты очень здорово поработал.

Мэтт почесался, зевнул, потянулся, потом встал.

— Ночь была долгая, но я лучше пойду. Когда ты отдашь мне мой подарок.

Святой Николай нахмурился, но встал и вышел, вернулся с листом бумаги и пакетом, которые протянул вервольфу.

— Вот оно. В пакете рецепт и несколько ингредиентов, которые тебе трудно будет найти не в сезон. Изготовишь утром сочельника, и должно действовать. А указания, как уйти от северного полюса, вот здесь, на листе. — Он с задумчивым видом добавил: — Но я бы хотел, чтобы ты еще здесь задержался. Нам бы много о чем стоило поговорить…

— Нет, спасибо, — ответил Мэтт.

Он взял пакет и лист бумаги и понес их в темноту рождественского дня.

На следующий год, когда канун Рождества уже медленно полз к вечеру, Маттиас лежал в снегу позади хвойной рощицы, глядя на суету во дворе Дома Рождества. Нос наполняли запахи корицы и бренди, вкус пряников и яблок держался на языке. Видения волшебных созданий в светящихся одеяниях плясали на цветных лентах магии, и эльфы там, внизу, вытаскивали сани и чистили упряжь. Что их стукнет, они так и не узнают…

О да, Маттиас тщательно продумал все планы. Он смешал себе «рождественскую радость», он запомнил путь к северному полюсу, и сейчас надо было только ждать. Все трюки старого святоши он знал, и в этом году, когда лицемер в красной шубе выйдет в загон, Мэтт не опешит и не будет застигнут врасплох. На этот раз он этому епископу мирликиискому сразу горло перервет. Займет его место на санях и помчится по рождественскому небу из дома в дом, и он-то уж молочком с печеньем не удовольствуется…

У него за спиной во мраке соткалась темная тень и сверкнула острой как нож улыбкой, и черные руки открыли книгу, где золотистое имя Маттиас Вульфкинд стало угольно-черным. Раздался ужасный смех — и тут же оборвался.

И сказал из темноты иной голос:

— Тебе за многое придется ответить, Черный Питер.

Мэтт резко обернулся к святому Николаю — и увидел перед собой огромного волка, белого как снег, в густой шубе, и глаза его смотрели добрым и в то же время разочарованным взглядом. Из пасти у него висела темная тень, она извивалась и плевалась огнем. Святой Николай выплюнул Черного Питера на снег и придавил лапой, засмеялся волчьим смешком.

— Маттиас, Маттиас! Ты был ребенком — я тебе дал вторую жизнь, ты был волком — я тебе дал вторую попытку, но ты снова здесь. Опять тебе нужен урок полета.

Маттиас таращился, ничего не понимая.

— Ну что? Ты не знал, что я еще и святой покровитель волков? Маттиас, мальчик мой. Что же мне с тобой делать?

Алан Гордон

Сырое мясо[11]

Алан — автор детективных книг о Гильдии Дураков, выпущенных издательством «Сент-Мартинз Минотавр букс», где описываются приключения Теофила — шута в тринадцатом веке. Среди заглавий этой серии — «Тринадцатая ночь» (книга выпущена теперь издательством «Крам крик пресс»), «Шут вступает в дело», «Смерть в венецианском квартале», «Вдова из Иерусалима», «Гротескный нрав», «Причитание жаворонка», «Ростовщик из Тулузы» и ожидаемая вскорости «Парижский расточитель». Первую свою вещь Алан продал в «Детективный журнал Альфреда Хичкока» в 1990 году. С тех пор у него выходило много детективов, фэнтези и НФ в «Хичкоке», «Журнале детектива Эллери Куина» и нескольких антологиях. Сейчас Алан работает защитником по уголовным делам в «Сообществе юридической помощи» Нью-Йорка, и у него за плечами около сотни процессов. Живет в Нью-Йорке с женой Джули Даунер, редактором, и сыном Робертом. Он имеет дипломы колледжа Свартмоор, где получил премию Уильяма Пламера Портера по художественной литературе, и школы права Чикагского университета.

— Ваш заказ, мистер Лерман, — объявил Берт, выходя из служебного помещения и вытирая окровавленные руки. — Два говяжьих бока, свежайшие, только что мычали.

— Спасибо, Берт, — ответил Лерман. — Они нас поддержат двадцать шестого. Нормально, если я подъеду на фургоне к задней двери?

— Не вопрос, мистер Л. Что на Рождество делать будете? Кто-нибудь из родных придет?

— Ожидаю сегодня кое-кого. Может быть.

— Это хорошо, — заявил Берт. — Ничего нет лучше на Рождество, чем посидеть с родными. Так, смотрим: вы мне заплатили за месяц. Я тогда этот заказ внесу в счет за январь?

— Вполне, — согласился Лерман, подписывая протянутый чек. Осматривая витрину, он довольно сморщил нос.

— Вот эти бараньи отбивные хороши на вид, — сказал он. — Может, стоит собачек угостить на Рождество. У вас есть еще не разделанный баран?

— А как же, — ответил Берт, добавляя строчку в счет. Лерман вышел к своему фургону с надписью на обоих бортах: СТОРОЖЕВЫЕ ПСЫ ЛЕРМАНА и завел его в погрузочный отсек, где уже ждал Берт с говядиной и бараниной на тележке.

— Эти собаки едят лучше людей, — заметил Берт, когда Лерман затаскивал мясо в фургон. — Не то чтобы я на своего лучшего покупателя бочку катил, конечно. Но вы правда считаете, что им каждый день надо давать сырое мясо?

— Входит в программу дрессировки, — пояснил Лерман. — Чем кровавее, тем лучше. Оно пробуждает в них охотников.

— Вот уж не хотел бы нарваться на ваших песиков, когда они на работе, — сказал Берт.

— Это точно, — согласился Лерман, опуская дверь со стуком. — До понедельника, Берт. Счастливого Рождества!

Лерман разводил и дрессировал собак в переоборудованном складе в десяти милях от города, недалеко от леса. Поворот к ферме было обозначен большим белым указателем. Спинелли приехали в два для последнего сеанса дрессировки Уолдо. Их было четверо, семья нуворишей из современного особняка. Доберман их почуял еще издали и начал приветственно гавкать.

— Уолдо, тихо! — велел ему Лерман, и пес тут же замолчал. Лерман открыл клетку и пристегнул поводок к ошейнику, потом вывел пса на дрессировочную площадку. Остальные собаки наблюдали с профессиональным интересом.

— День добрый, — поздоровался Лерман. — Все готовы?

— Насколько возможно, — ответил мистер Спинелли несколько нервно.

— Здравствуй, Уолдо! — сказала Салли, бесцветная одиннадцатилетняя девочка, и Уолдо замахал хвостом. Сэнди, ее маленький брат, выглядывал у нее из-за спины, держа во рту большой палец.

— Тогда вам еще пара минут, пока я халат надену, — сказал Лерман. — Держите.

Он бросил мешочек с лакомством мистеру Спинелли, поводок отдал миссис Спинелли, которая тут же свистнула. Уолдо немедленно сел у ее ног.

— Молодец! — похвалила она, поглаживая пса по голове.

Лерман надел ватный халат, закрывающий руки и туловище, потом обернулся к ним.

— Начинайте.

— Уолдо, гуляй! — скомандовал миссис Спинелли, отстегивая поводок, и пес пошел рядом с ним. — Молодец, хорошо. Уолдо, периметр!

Пес стал обегать площадку по краю.

— Уолдо, ко мне! — сказала миссис Спинелли, и пес бросился к ней по прямой. Она посмотрела на Лермана. — Вы уверены?

— Действуйте, действуйте, — улыбнулся он.

— Уолдо, за руку! — сказала она, показывая на Лермана.

Уолдо превратился в рычащий комплект зубов, устремившийся к Лерману. Он прыгнул, челюсти сомкнулись на укрытом ватой плече тренера.

— Уолдо, ко мне! — скомандовал мистер Спинелли. Пес немедленно разжал зубы и вернулся к семейству.

— Молодец, — похвалил его Спинелли.

— Па, мясо не забудь! — напомнила Салли.

— Молодец, — повторил мистер Спинелли, отдавая псу кусок мяса из мешка.

Уолдо проглотил его одним движением.

— А сухой корм не подойдет? — спросил Спинелли у Лермана, снимавшего ватные доспехи.

— Если хотите, чтобы он был на вашей стороне, награждайте сырым мясом. Вы ведь хотите, чтобы он был на вашей стороне?

— Конечно! — ответил Спинелли.

— Вы вкладываете время и деньги, чтобы иметь не просто сторожа, а товарища и друга, — сказал Лерман, подходя потрепать Уолдо по шее. — Когда-то, давным-давно, собаки нас нашли и научились нас защищать. Мы взамен научились их кормить, и кормили хорошо. Совместная эволюция. Атаковать чужого — этому можно научить любую собаку, но настоящий пес, такой как Уолдо, не на чужака нападает. Он защищает вас, потому что вы — его семья, и он вас любит. Запомните это.

— Запомним, — пообещал мистер Спинелли.

— Дайте-ка я на него новый ошейник надену, — сказал Лерман. — Уолдо, ко мне.

Уолдо проглотил последний кусок и пошел за Лерманом в кабинет в глубине дома. Тренер достал толстый кожаный ошейник, надел его на собаку. Уолдо внимательно смотрел.

— Жаль, что ты не будешь с нами на Рождество, Уолдо, — сказал Лерман. — Но зато ты его проведешь в своей новой семье. Они хорошие люди и будут с тобой хорошо обращаться. Смотри, чтобы я мог гордиться тобой.

Пес кивнул, и Лерман быстро поцеловал его в макушку.

— Вот ваша собака к Рождеству, — сказал он, выводя Уолдо обратно.

— А это вам, — ответил мистер Спинелли, отдавая ему чек.

— Мы его будем приводить в гости, — сказала миссис Спинелли.

— Это будет чудесно, — ответил Лерман.

Уолдо фыркнул прощально, когда его вели к машине.

— Счастливого Рождества! — крикнули дети.

Лерман помахал рукой, потом закрыл дверь и обернулся к прочим собакам. Они смотрели на него в ожидании.

— Гуляй! — велел он, нажимая кнопку на стене, и все двери одновременно распахнулись.

Собаки бросились из клеток на площадку, сталкиваясь друг с другом на скорости. В конце площадки тут же образовалась куча-мала, несколько псов тормозили на поворотах, устраивая потешные борцовские матчи.

Пока они играли, Лерман тщательно и методично убирал клетку за клеткой. Потом вошел в холодильную камеру, вытащил бок говяжьей туши. Мясницкой электропилой разрезал его на порции, разложил по мискам и вернулся к арене.

— Идите есть, — скомандовал он, и собаки, бросив свалку, разбежались по клеткам. Он закрыл двери и начал раздавать миски.

Пока псы ели, Лерман вытащил искусственную елку и начал привязывать гирлянду к ветвям.

Из леса позади склада смотрел в бинокль человек. Иногда он видел мелькавшего за окнами Лермана, таскающего охапки цветов и лент.

— Очень празднично, — вполголоса откомментировал наблюдатель.

На нем был рубчатый черный свитер, вполне подходящий для зим в Джорджии, черные джинсы и черные же ботинки. Волос не было видно под лыжной шапочкой, но подбородок и щеки покрывала спутанная седая борода. И ноги у него были толстые и сильные.

Он наблюдал из лесу целый день, чтобы удостовериться, что ночью Лерман будет один. Когда уехали Спинелли, он понял, что они перед Рождеством последние покупатели, и улыбнулся. Ладони зачесались — он вытер их о свитер коротким движением, почесал правую об угол пряжки ремня. Снова выглянул в бинокль. Лерман вешал гирлянды на каждую из собачьих клеток.

— Очень, очень празднично, — повторил человек.

Собаки очень затруднили его задачу, заставив искать нестандартное решение — он не мог проникнуть в склад и поставить жучки. Пришлось использовать комбинацию устройства дальнего подслушивания, работающего на отраженном от оконного стекла инфракрасном излучении, и перехвата сигнала сотового телефона. Но это решение все равно оставляло пробелы в улавливании звука. А когда кто-нибудь из этих проклятых псов начинал гавкать, то от инфракрасного излучателя сразу становилось толку как от карманного фонарика.

Лерман развернул шестифутового картонного Санта-Клауса и стал его вешать на стену.

— А вот это уже просто безвкусно, — скривился наблюдатель.

Чирикнул сотовый телефон. Человек с биноклем присел и включил звук.

Лерман взял телефон со стола.

— «Сторожевые псы Лермана», — сказал он в трубку.

— Здравствуй, Сэм, — произнес знакомый голос, и Лерман на миг крепче сжал телефон. — Ты слушаешь?

— Здравствуй, Мона, — ответил он.

— Сегодня рождественский вечер, Сэм. Я подумала, может быть, тебе захочется общества.

— Оно у меня есть.

— Ты меня понял. Собаки не считаются.

— Лучшие друзья человека, — ответил Лерман. — Ты не знала?

— Только если у человека нет женщины. Сэм, ты в Джорджии, не на Аляске. В Джор-джи-и. В Джорджии человеку не нужно встречать единственное в году Рождество в компании собак.

— Ты выпила, Мона?

— Ночь обещается красивая. Морозная и ясная, с полной луной. Полная луна на Рождество, Сэм. Такое нечасто бывает. Может быть, увидим, как летит по небу Санта на санях. Я встречаю Рождество одна, и я выпила. Можно мне приехать? Не должен ты быть один на Рождество с собаками.

— Собаки верны, Мона, — сказал он и тут же пожалел, что сказал.

Она замолчала. На миг ему показалось, что она разорвала соединение, но потом он услышал, что она плачет.

— Как поживает Ники? — спросил он, неуклюже меняя тему.

— Ники — здоровенная, пушистая, чудесная лапушка, — ответила она. — Сегодня я буду спать с ней в обнимку. А могла бы с тобой, могли бы маршмеллоу на огне пожарить…

— У меня нет камина.

— Сэм, пусти меня обратно в свою жизнь, — попросила она тихо. — Не выгоняй меня навсегда.

— Доброй ночи, Мона. Счастливого Рождества.

Он повесил трубку.

Человек в лесу посмотрел на часы, потом на небо. Солнце клонилось к горизонту. До ночи еще примерно час. Он посмотрел в бинокль — Лерман с несчастным видом сидел у стола, глядя на сотовый телефон. Потом отключил его.

— Бедняга Сэм, — вздохнул наблюдатель. — Полная луна — и пустые объятия.

Сработал будильник. Карсон, пятилетний самец немецкой овчарки, поднял голову.

— Спокойней, мальчик, — сказал ему Лерман. — У нас еще целый час, полно времени. Доешь сперва.

Пес вернулся к еде, но поглядывал на окна.

Рано она сегодня начала пить, подумал Лерман. Бог знает что бывает с человеком на праздники. Черт возьми, его от двухминутного разговора с ней трясет, а он-то трезв.

— Чертовски удачное время она выбрала для звонка, — сказал он собаке, и пес сочувственно скривился.

Лерман вспомнил, как она впервые вошла в его дверь. Когда это было — года три назад? Да, три года и месяц. Середина ноября, и он тогда дрессировал ротвейлершу, еще почти щенка десятимесячного.

Женщина была изящна, смугла, сложена как бегунья. Одета она была с тщательной небрежностью, требующей немалых затрат. В ушах у нее висели рубиновые капли, и еще несколько таких же — на золотом ожерелье, уходящим в ложбину между грудей.

Лерман играл с ротвейлершей в «а ну-ка, отними», используя палку от метлы, завернутую в несколько слоев ткани. Собака держала крепко и упиралась когтями в мат, стараясь вырвать палку из рук Лермана. И похоже было, что могла победить. Женщина наклонилась вперед, положила руки на загородку площадки и стала смотреть.

— Дай! — внезапно сказал Лерман.

Собака подняла глаза, но палку не выпустила.

— Дай! — повторил Лерман.

Собака неохотно выпустила палку и села возле правой ноги Лермана. Там и осталась, напустив на морду презрительное выражение.

— Молодец, — похвалил Лерман и дал ей кусочек мяса. — Чем могу вам быть полезен, мэм?

— Я не хотела бы вас прерывать, — улыбнулась она. — Это сырое мясо?

— Да.

— Тогда вы не будете возражать, если я воздержусь от рукопожатия?

— Про меня говорят, что иногда я мою руки, — сказал Лерман. — Дайте мне минутку, а тем временем можете пожать лапу этой собаке.

— И она при этом меня не тронет?

— Она никого не тронет, если ей этого не приказать, — ответил Лерман. — По крайней мере так оно должно быть.

— Рискну, — сказала женщина, входя в загородку. Она присела перед собакой. — Ну, здравствуй. Меня зовут Мона Хавелка. А тебя?

— Это Ники. Ники, дай лапу.

Собака тут же протянула лапу, и Моника ее пожала.

— Очень приятно, Ники.

— Дайте ей вот это, — сказал Лерман, протягивая ей кусочек мяса. Мона взяла его и отдала Ники. Та осторожно взяла мясо, потом облизала руку.

— Ну вот, нет смысла в этих церемониях. — Мона протянула руку Лерману. — Вы владелец?

— Сэм Лерман, — представился он, пожимая руку. — Очень приятно. Давайте я вам покажу, где можно вымыть руки.

Он отвел ее к крану в подсобке и выдал кусок мыла.

— Гостья первой, — сказал он, включая воду. — Надеюсь, вы не против того, чтобы вместе.

— Джентльмен, — сказала она с уважением. — И при этом такой романтичный.

— Сам удивляюсь, — улыбнулся он, когда она отдала ему мыло. — Так чем могу быть полезен?

— Я хотела с кем-нибудь поговорить насчет собаки.

— Кто-нибудь — это я. Так какую собаку вы имели в виду?

— Такую, чтобы защищала меня во сне.

— Квартира или свой дом?

— Таун-хаус, — ответила она. — В городе.

— Вам чтобы гавкала или чтобы кусалась? — спросил он, выходя вместе с ней из подсобки в комнату.

Она посмотрела на него, и улыбка сбежала у нее с лица.

— Ее гавканье должно внушать страх божий любому, у кого хватит глупости ко мне вломиться. А тех, кому хватит глупости не обратить внимания на лай, должен отправлять прямо в ад укус.

Лерман взяла, рукой за подбородок и ненадолго задумался.

— Есть у меня по-настоящему злобный такс, который под спецификации подходит, — сказал он.

Она уставилась, не веря своим ушам.

— Я, понимаете, этого сволоченка уже много лет пытаюсь сбыть с рук.

И на миг он весело сморщил нос.

— Сторожевой такс, — засмеялась она.

— За лодыжки хватает намертво, — сказал он серьезно. — А дайте ему разбежаться, и он может вырвать приличный кусок ляжки.

— Вот как? — удивилась она. — Никогда бы не подумала.

— Элемент внезапности, — пояснил он. — Всегда застает врага врасплох.

— Давайте теперь серьезно, — попросила она.

— Хорошо. — Он открыл ворота площадки. — Ники, ко мне.

Собака подошла, села перед ними, глядя ожидающими глазами. Лерман посмотрел в них, потом обернулся к Моне.

— Вот ваша собака.

Лерман вернулся в холодильную камеру, взял тушу барана и положил на колоду. Потом взял пилу и разрезал тушу пополам. Одну половину вернул в холодильную камеру, другую отнес в большую пустую клетку, стоящую отдельно от прочих. Проверил, что в клетке достаточно воды, вернулся в кабинет, где ждал Карсон, лениво почесывая ухо задней лапой.

— У тебя все? — спросил его Лерман.

Пес кивнул. Лерман вывел его из кабинета, потом обошел здание, проверяя замки.

— Как это ты научился так здорово работать с собаками? — спросила она его как-то ночью, лежа рядом. Ники сидела внизу, изгнанная на свою собачью лежанку, как обычно, когда ночевал Лерман.

— Я с ними вырос, — ответил он. — И когда я начал их разводить, они росли со мной. Мы просто друг друга лучше знаем, чем бывает обычно у собак и людей.

— А дрессировка? — не отставала она. — Они тебя так слушаются — я подобного вообще не видела.

— Что-то такое, наверное, есть у меня в голосе, — высказал он предположение. — Наверное, какие-то аудиальные штрихи, которых я сам не осознаю.

— А они слышат, — сказала она. — А может, вообще все не так, и это собаки тебя дрессируют, а не ты их.

— Может быть, — ответил он, нежно проводя пальцами по изгибу ее тела. — Никогда такое в голову не приходило.

Он дал руке волю блуждать и гладить, и Мона изогнулась дугой.

— Как ты научился так здорово работать со мной? — выдохнула она, и он вместо ответа притянул ее к себе.

* * *

— Все задраено, — сказал он Карсону, вбивая цифры на последнем замке и закрывая дверь. — Карсон, в дозор.

Пес неспешным шагом стал обходить дом.

Наблюдатель вытащил сотовый телефон и нажал кнопку.

— Код доступа есть? — спросил он тихо.

— Есть.

— Отлично, — сказал наблюдатель, разорвал связь и стал нетерпеливо ждать. Весь день он находился в состоянии вынужденного спокойствия, но сейчас, когда приближался миг, он нервничал. Можно подумать, говорил он про себя, что азарт убийства за годы должен заглохнуть. Ярость остынуть. Время — оно все раны лечит. Просто смешно слышать. С каждым новым убийством рана будто открывалась все шире и шире, жажда крови росла, и единственное, о чем он мог думать, — о следующей жертве. Может быть, Лерман эту жажду на время удовлетворит. Наверняка с ним будет очень, очень интересно. Лерман — это его подарок самому себе к Рождеству.

Эдвардс настороженно замер на краю кукурузного поля, внимательно наблюдая за складом, пока не увидел, как Лерман вошел внутрь. Тогда он отполз назад, в сухие стебли, где уже можно было осторожно стоять, пригнувшись. Все еще не выпрямляясь, он отступил за сарай, где стоял припаркованный фургон наблюдения. Постучал в боковую дверь дважды, потом трижды. Дверь чуть отъехала в сторону, и он забрался внутрь.

За рулем сидел Кеннер. Идальго в глубине слушал полицейское радио.

— Кофе осталось? — спросил Эдвардс.

— В кофейнике, — ответил Идальго. — Быстрее давай, уже почти время.

Эдвардс налил себе чашку кофе, бросил три куска сахара, добавил сухих сливок, размешал и в два глотка выпил. Потом стал надевать ватные накладки.

— Ребята, у вас никогда не было такого чувства, будто мы работаем на психа? — спросил он.

— Иногда, — ответил ему Кеннер. — А потом я получаю чек, и это чувство развеивается.

— И не такой уж он псих, — вставил Идальго.

— Почему ты так думаешь? — спросил Эдвардс, затягивая ремни и проверяя, что все важные части тела закрыты.

— Потому что первым пускает внутрь тебя.

— Разумно, — согласился Эдвардс. — А не бывает у тебя чувства, что я стал психом?

— Давно есть, — ответил Кеннер, глядя на часы и проверяя пистолет.

Лерман вернулся к большой клетке и посмотрел на часы. Пятнадцать минут. Он разделся, повесил одежду на крючки. Потом снял часы и положил на стол так, чтобы из клетки их было видно. Проверил таймер на замке, вошел и захлопнул дверцу. Замок защелкнулся.

Карсон подошел и сел перед клеткой.

— Заперто, — сказал Лерман, встряхнув решетку, чтобы убедиться. — Спасибо, друг, что проверил. У меня все хорошо.

Пес гавкнул и пошел дальше патрулировать.

Щелчок замка отдался в наушнике наблюдателя. Он улыбнулся.

— Следующий, — сказал он тихо.

В доме Спинелли Уолдо тщательно проинспектировал каждую комнату. Потом услышал свист и рванул галопом в прихожую.

Салли ждала его с поводком.

— Пошли гулять, Уолдо, — сказала она, пристегивая поводок к ошейнику. — Мам? Мы с Уолдо пойдем вокруг квартала.

— Только недолго, деточка, а то уже темнеет, — ответила мать из кухни.

— Да ладно, дорогая, не переживай, — отозвался ее муж. — Ты подумай, кто с ней. Самая охраняемая девочка во всей округе. Гуляй сколько хочешь. И покажи там Уолдо, кто тут нормальные и где тут психи.

— Ладно, пока!

Салли вывела пса наружу.

Лерман посмотрел на часы сквозь прутья решетки. Пять минут.

Он сел по-турецки посреди клетки и начал медленно и глубоко дышать. Опустил руки по бокам, повернул ладонями вверх.

За окном наступала ночь.

— Ом, — пропел он как заклинание. — Ом.

Перемена всегда рождалась в груди, и грудная клетка начинала расширяться. Окружающие ее мускулы секунду сопротивлялись, потом растягивались, меняли форму, охватывая больший объем.

— Ом, — продолжал он тем же речитативом, — ом.

Перемена расходилась по плечам и шее, вниз, через живот, к ногам, и кости смещались, потрескивая, как сучья на огне. Выступила густая шерсть, грубая, серая.

— Ом.

Он цеплялся за этот звук, сосредоточился на нем всем своим существом.

Перемена пошла по рукам и ногам, когти вылезли из пальцев. Эта боль всегда была самой сильной, речитатив стал хриплым, Лерман задыхался им, но силой заставлял себя произносить звуки. И тогда выдались вперед челюсть, зубы, клыки. Разум.

— Ом, — проскулил он, но ему хотелось выть. Один раз завыть.

Что плохого будет, если завыть? Позволь себе.

— Ом! — выкрикнул он. И сделал глубокий вдох.

— Ом, — продолжал он петь.

Другие собаки — он это чувствовал — смотрят на него внимательно из рядов клеток. Завороженно и завистливо.

Сердцебиение замедлилось до нормального — каким бы это нормальное ни было.

Карсон подошел и сел перед клеткой, глядя на Лермана.

— Все нормально, дружище, — сказал Лерман. — Дашь мне пульт? Посмотрим, что сегодня по телевизору.

Карсон подошел к столу, где лежал рядом с часами пульт от телевизора. Осторожно взяв его зубами, он отнес его в клетку, где вервольф почесывал себе спину. Положив на пол, пес подтолкнул пульт носом между прутьями.

— Спасибо, друг. — Лерман взял пульт и включил висящий на стене монитор. Оторвал кусок бараньей туши и сунул его собаке через прутья. Карсон взял кусок и пошел совершать свой обход.

Обычные рождественские передачи. Повторение специальных выпусков, которые он же сто раз видел. Прощелкал все. Остановился на «Острове некрасивых игрушек», где Лайнус сворачивал одеяло, чтобы доставить на берег это жалкое деревце.

Недовольно зарычав, Лерман выключил телевизор.

— Ой, как я вот это люблю! — воскликнула она. — Лучший рождественский гимн!

Они сидели на диване внизу, обнявшись, и перед ними на кофейном столике стояла тарелка попкорна и эггног с бурбоном. Ники свернулась в углу дивана, заставив их придвинуться друг к другу вплотную. Он подумал, не нарочно ли она.

— Вот этот «Мистер Магу» — самый лучший, — сказал Лерман.

— Никогда его не видели.

— Его показывали, когда я был маленьким. Призрак Будущего Рождества пугал меня до судорог.

— Не удивительно. Будущее тебя всегда пугает.

Он посмотрел на нее:

— С чего ты так решила?

— Да ладно, Сэм, брось. Сегодня сочельник, третий раз с тех пор, как мы вместе. Но ведь не совсем вместе?

— Я здесь почти каждую ночь, разве нет?

— А я жадная стерва, Сэм. Мне надо чтобы без «почти». Во вторник ночью ты где был?

— Дома.

— А вот это просто вранье. Я тебе звонила домой, и ты не ответил. Я приехала, и никого не было.

— Постой, вторник, говоришь? Ты права, не было меня дома. Почти всю ночь провел в складе. Уолдо было нехорошо. Это новый щенок-доберман, если помнишь…

— Я тебе звонила на сотовый, Сэм.

— Аккумулятор сел. Я забыл его зарядить.

— И я приехала к складу, Сэм.

Он на миг замолчал.

— Приехала, значит.

— Именно. Свет был включен, но на стук в дверь никто не отозвался.

— Задремал я, наверное. Странно, что Карсон не залаял. Понял, наверное, что это ты.

— Знаешь, — сказала она задумчиво, — если бы Карсон умел говорить, он бы мог тебя отмазывать куда лучше любого собутыльника.

— У меня нет собутыльников, — сказал он.

— Ты мне не хочешь сказать, что происходит?

— Почему из всех ночей года ты выбрала именно эту ночь? — спросил он устало.

— Потому что мне надоело быть с человеком, который со мной быть не хочет, Сэм Лерман. Я устала от твоих тайн, которые ты от меня хранишь. Не могу я жить с мужчиной, у которого от меня тайны.

— Тайны есть у каждого.

— Есть. Но я хочу, чтобы свои ты доверил мне, Сэм. Чтобы знать, что ты мне доверяешь.

Он положил руки ей на плечи:

— Есть такие вещи, которые про меня никто знать не должен.

— Я понимаю, что такое тайна, — ответила она слегка раздраженно. — Мне плевать, если ты беглый преступник, или подбираешь на дороге попутчиков, чтобы потом расчленить, или амфетаминовый наркоман. Но я хочу знать правду.

— Я не фанат амфетаминов, — ответил он. — Не беглый преступник, а попутчиков если и подбирал, то не расчленял почти никогда.

— Ночь вторника, Сэм. Я хочу знать, где ты был.

— На складе, Мона, и видит бог, это чистая правда.

— Один?

— Только я и собаки. Ни одного человека поблизости.

— И что ты там делал?

— Ничего, что тебя могло бы заинтересовать.

— Меня интересуешь ты.

— Я тебя люблю и тебе доверяю, — сказал он. — И сейчас я тебя прошу поверить мне, когда говорю: есть нечто, со мной связанное, о чем я не могу говорить ни с тобой, ни с кем бы то ни было. Но на моих чувствах к тебе это не сказывается, иначе бы…

— Выметайся, — сказала она устало.

— Что?

— Выметайся, уходи и не возвращайся. Убирайся из моего дома и из моей жизни. Мне не так уж много осталось хороших лет, Сэм, и черт меня побери, если я захочу их тратить на тебя. Убирайся.

— Но ведь канун Рождества, Мона! — возмутился он.

— В этой гостинице нет больше мест, Сэм. И нет яслей, которые ждали бы тебя за домом. А если встретишь трех волхвов, спроси их, с чего они мнят себя такими умными, что не допустили в свою жизнь женщин.

Он встал, подошел к двери, обернулся на диван, где сидели женщина и собака. Собака посмотрела на него, женщина не повернула головы.

— Заботься о ней, Ники, — сказал он.

Собака кивнула.

И он ушел.

Так оно лучше, думал он. Глупо было вообще пытаться. Но это тянулось дольше, чем он мог надеяться, и даже он уже начинал мечтать…

О чем? О нормальной жизни?

Ага, как же.

Наблюдатель встретился со своими людьми перед входом в склад. Вперед вышел Эдвардс. На руках у него сейчас были толстые кожаные перчатки. Идальго ввел код замка, Кеннер тем временем стоял с пистолетом наготове. Сигнал на панели замка сменился с красного на зеленый, Эдвардс сделал глубокий вдох, повернул ручку и вошел в дверь.

Не успел он сделать и двух шагов, как на него налетел Карсон, разорвав накладку на правой ноге как оберточную бумагу. Кеннер заглянул в дверь, тщательно прицелился и один раз выстрелил. Карсон взвизгнул и обмяк.

Эдвардс посмотрел себе на ногу — из нее текла кровь.

— Вот же сучий пес! — сказал он.

Вошел наблюдатель в сопровождении двух других, держащих оружие наготове. Удовлетворенно кивнул.

— Пошли, — велел он.

Арни — такс в крайней клетке, — учуял их первым, и поднял бешеный лай, который завел всех собак, что не спали, а всех спящих разбудил. Лай, вой, визг и рычание оглушительно раскатились под железной крышей склада.

Лерман вскочил на ноги, зажав лапами уши.

— Всем молчать! — заревел он.

Собаки затихли немедленно — все, кроме такса.

— Арни, не будешь ли ты так любезен заткнуться? — обратился к нему Лерман.

Арни еще раз протестующе тявкнул и замолк.

— Спасибо, мистер Лерман, — сказал наблюдатель, появляясь в поле зрения. Его люди встали за ним цепью, направив оружие на клетку Лермана.

— Что вы сделали с Карсоном? — спросил Лерман.

— Он спит, — ответил наблюдатель. — Невредим, но спит. В отличие от моего человека, который несколько поврежден, но вполне бодрствует. Надеюсь, у вашего Карсона все прививки сделаны?

— Конечно. Но придется сделать дополнительные, если он кого-нибудь из вас покусал.

— Остроумно. А почему вы его назвали Карсоном?

— В честь Джонни. — Лерман встал к задней стене клетки, сложив руки. — Он у меня ночной пес.

— Как вы это делаете? — спросил пришедший. — Как вы так спокойно переносите перемену?

— А вам зачем?

— Из любопытства. Вервольфы — мое хобби.

— Медитация, релаксация. Ничего такого особенного. Просто надо на это настроиться.

— И все-таки сажаете себя в клетку. Зачем?

— Первый час всегда нелегок, — ответил Лерман. — Просто предосторожность.

— Да, я за вами наблюдал пару месяцев. — Человек вытащил блокнотик. — Таймер должен выпустить вас точно через час после захода солнца. Потом вы смотрите телевизор до полуночи и идете спать. Захватывающая жизнь.

— Зато безопасная, — ответил Лерман, кидая взгляд через решетку на часы.

— Не беспокойтесь, — сказал пришедший. — У вас есть еще полчаса до того, как откроется замок. Удивлен, что вы не предусмотрели резервный выключатель для аварийной ситуации.

— Это работа Карсона, — ответил Лерман.

— Увы, — отозвался человек.

— Да, надо бы придумать что-то получше, — согласился Лерман. — Никогда не думал, что к резервной системе нужна еще резервная. Так вы не хотите мне сказать, кто вы такой?

Наблюдатель улыбнулся:

— Я — ваш ужас.

* * *

Самец немецкой овчарки Макс обходил фабрику, где жил. Вдруг он посмотрел вверх, а потом прыгнул к дырке сетчатой изгороди, о которой знал только он. Протиснулся — и понесся галопом в ночь.

Салли и Уолдо ушли за три квартала от дома, когда он вдруг возбудился и стал тянуть поводок, чуть не сбив девочку с ног.

— Уолдо, ко мне! — крикнула она.

Он посмотрел на нее обиженно.

— Что случилось? — спросила она.

Он заскулил. Она присела, заглянула ему в глаза. Долго смотрела, потом встала и отстегнула поводок.

— Хорошо, но ты должен быстро вернуться. Я не хочу, чтобы попало тебе или мне.

Мона остановилась в дверях таун-хауза, держа в руке стакан. Ники сидела рядом. Мона посмотрела на полную луну — и вздрогнула.

— Давай к нему, — шепнула она собаке, и Ники припустила по улице.

— А фамилия у вас есть, ужас? — спросил Лерман.

— Мистер Ужас. Можете называть меня Тейлор.

— Тейлор — ваша настоящая фамилия?

— Да.

— Так вот, мистер Тейлор, не будете ли вы любезны мне сказать, что вы тут делаете? Я полагаю, что это не визит вежливости.

— Я пришел тебя убивать, Сэм, — сказал Тейлор, беря из рук Идальго стреляющий шприцами пистолет.

— Тогда будьте добры называть меня мистер Лерман. В данный момент мне не хотелось бы допускать фамильярности.

— Справедливо.

— Вопрос в том, зачем вам это надо. Вы сексуальный импотент, и оргазм получаете только от убийства вервольфа?

— А много таких? — заинтересовался Тейлор.

— Слухи ходят, — ответил Лерман.

— Не сомневаюсь. Нет, это просто у меня такая маленькая традиция в это время года. В последнее полнолуние перед Рождеством я выслеживаю и убиваю вервольфа.

— Не лучше ли было бы ограничиться омелой и рождественскими песнями? — предложил Лерман. — Жаренные на открытом огне каштаны, прочее в этом роде?

— Вервольф убил мою сестру, — сказал Тейлор. — В канун Рождества. Двадцать два года тому назад.

— Сочувствую, — ответил Лерман. — Но вы знаете, что это был не я.

— А я этого не знаю, — возразил Тейлор. — Хотя это и не важно, да нет мне дела до этого. Даже если не вы убили мою сестру, наверняка у вас есть кровь на лапах. Даже при этой вашей йоге.

— Мы, как правило, людей не убиваем. В отличие от них.

— И все же один из вас это сделал. А она была мне очень дорога.

— Очень сожалею о вашей потере и сочувствую.

— А молить о пощаде не собираетесь?

— А толк мне от этого будет? Кому-нибудь когда-нибудь бывала от этого польза?

— Пока что нет, — ответил Тейлор. — Но все всегда бывает впервые.

— Ну, если так, то умоляю: идите к черту.

Тейлор навел пистолет и выстрелил шприцом в ногу Лермана.

— Ой! — Лерман посмотрел на шприц-дротик, выдернул его из ноги и бросил на пол. — Значит, хотите меня обездвижить, а потом устроить охоту?

— Нет, я хочу вас убить медленно, — ответил Тейлор. — Как нога?

— Как уколотая шприцом, кретин. Моли бога, чтобы эта дрянь действовала быстро, потому что я…

Он замолчал, ощутив резкое жжение в ноге.

— Больно? — осведомился Тейлор. — Во всяком случае, я надеюсь, что больно.

— Что в шприце? — спросил Лерман, чувствуя, как сильнее забилось сердце.

— Приличная доза аконита, — любезно объяснил Тейлор. — Боль очень противна, но затем приходит онемение.

— Аконита, — повторил Лерман.

— От латинского названия Aconitum vulparia, — пояснил Тейлор, внимательно глядя на Бермана. — Известного в народе под названием…

— Волкогуб, — сказал Лерман.

— Естественно, что вы его знаете, — продолжал Тейлор. — Народные поверья утверждают, что он смертелен для вервольфов. На самом деле он для всех смертелен. Жуткий нейротоксин в симпатичном желтеньком цветочке. Может убить даже, если рвать цветы голыми руками. Я выращиваю свои. Очень осторожно.

— Сколько это занимает времени?

— Полученная вами доза убивает взрослого человека примерно за час, — ответил Тейлор. — Судя по моему опыту — а у меня он достаточен, чтобы делать статистически значимые выводы, — для гибели вервольфа нужно от девяноста минут до двух часов — в зависимости оттого, насколько вервольф крепок.

— Дверца откроется намного раньше, — сказал Лерман. — А я чертовски силен.

— Мрачная перспектива — если бы вы могли ходить.

Вервольф пошатнулся и упал на колено.

— В литературе описано ощущение, когда онемение расходится по телу, останавливая в конце концов сердце, — говорил Тейлор. — Говорят, что симптомы весьма неприятны. Опять-таки по моему опыту, это грубейшая недооценка. Особенно подвержены этому вервольфы. А самое лучшее — знаете, что самое лучшее?

— Пока нет.

— Самое лучшее в том, что вы до самого конца будете в сознании.

— Сука ты, — буркнул Лерман, пытаясь встать. Неудачно.

— Что мне особенно нравится в этой вот охоте — что снова полнолуние выпало на канун Рождества, — сказал Тейлор. — Это всего лишь второй раз после смерти моей сестры так совпали капризы лунного цикла и солнечного календаря. В честь такого праздника я решил, что должен придумать что-нибудь особенное.

— Везунчик я, — вздохнул Лерман.

— Естественно, юмор положения, когда вы беспомощны в здании, набитом сторожевыми псами, до вас уже дошел.

— Естественно.

— Какие красивые звери, — сказал Тейлор. — И вы прекрасно с ними обращаетесь. Я подумал, что они заслужили маленькое рождественское угощение.

Идальго с Эдвардсом притащили мясницкую колоду и электрическую пилу. Поставили все это около Тейлора и отступили, готовые действовать.

— Как только вас парализует в достаточной степени, — сообщил Тейлор, — я возьму вот эту элегантную пилочку и распилю вас на собачьи порции, кусок за куском. И вы будете в полном сознании, пока не остановится сердце — я бы на вашем месте молился, чтобы оно остановилось скорее. А потом я вас скормлю вашим же псам. Заметим, что от присутствующего в вашей крови аконита им ничего хорошего не будет, но со свежим мясом всегда риск.

— Ты псих ненормальный! — заорал на него Лерман.

— Вы станете гибелью тех созданий, которых больше всего на свете любите. — Тейлор присел, чтобы получше видеть Лермана. — Куда больше той жалкой пышной куклы, что себя на вас истратила.

Босс?

Лерман едва не упустил это ощущение.

Босс?

Ники? — подумал он.

Диссонанс мыслей, потом Ники оттеснила остальных: Я, Макс и еще новый пес. Говорит, только сегодня его определили на место. Уолдо.

— Мистер Лерман, вы еще здесь?

Лерман застонал от боли.

— А он не такой крепкий, каким себя считал, — заметил Эдвардс.

Босс, сколько их там?

Четверо, подумал Лерман.

Мы их сделаем. Они дверь оставили открытой?

Нет. У них оружие.

Там будут и другие. Через час, или раньше.

Нет у меня часа, подумал Лерман.

Загудел и щелкнул замок, дверь распахнулась. Лерман попытался броситься вперед — ноги не работали. Ни одна.

— Дошло до крестца и поднимается выше, — сказал Тейлор. — Дайте ему еще пару минут. Этими ручищами он все еще владеет.

— Я за, — отозвался Эдвардс. — Один раз меня уже сегодня тяпнули.

Плохо, что дверца работает так хорошо, подумал Лерман. Если бы ее заело, то хотя бы другие собаки могли бы не получить своей последней трапезы.

Другие собаки!

Ники, ты знаешь, где кнопка-ключ от клеток?

Нет. Ее после меня поставили.

Я знаю, подумал Уолдо.

Достать ее сможешь?

За дверью ротвейлер и немецкая овчарка посмотрели на добермана. Тот оскалил зубы.

Тейлор посмотрел на часы:

— Надо начинать, — сказал он. — Я не хочу, чтобы он умер, этого не почувствовав.

Он посмотрел на вервольфа — тот тяжело дышал.

— Мистер Лерман! — позвал он. — Пожалуйста, не отбивайтесь, когда мы вас поднимем. Пусть вы сильны, но нас больше.

— А вот и нет, — прохрипел Лерман.

Через всю комнату стрелой пролетел Уолдо, собрался — и прыгнул, влетев всем телом в выключатель на стене. Потом свалился тяжелой грудой на пол, но клетки распахнулись. Короткий миг все молча смотрели друг на друга.

— Гуляй! — приказал Лерман.

При всей накопившейся ярости и первобытной дикости стаи первым из клетки выпрыгнул такс Арни, гавкая и поспешая на коротких ножках. Остальные последовали примеру и выпрыгнули в комнату, опередив его. Из четырех пришельцев только Идальго успел раз выстрелить перед тем, как челюсти питбуля сомкнулись на его запястье. Сперва на пол упал пистолет, затем отделившаяся от руки кисть.

Собаки навалились на людей, когтя и рвя все, до чего могли дотянуться. Арни, последний, подпрыгнул изо всех сил и вцепился в бедро Тейлора. Наблюдатель пошатнулся под весом псов, издал пронзительный крик — и рухнул.

Ники вошла в склад, оглядела разыгравшуюся сцену и подошла туда, где лежал на полу Лерман. Она заглянула ему в глаза, потом лизнула лапу.

— И я тебе тоже рад, — сказал он. — Как там они все?

— Уолдо еще слегка не в себе после прыжка на стену. Хороший пес, мне он нравится.

— Скажи Максу, пусть отведет его домой. А потом помоги мне добраться до подсобки.

Она отбежала, а он потащился по полу на руках. Ники вернулась, увидела его и коротко гавкнула. Несколько собак побольше отделились от грызущей кучи и побежали помогать. Вместе они потащили вервольфа по полу до самой подсобки. Он попытался втянуть себя туда — и рухнул.

Мона очень осторожно вела свой «Приус». И волновалась, что ведет слишком осторожно, а это может навести копа на мысль, что она не слишком трезвая.

Как-то она сумела добраться до фермы, ничего по дороге не разнеся. На повороте к ферме фары выхватили из темноты двух собак, несущихся галопом навстречу. Она остановила машину и присмотрелась. На нее в ответ посмотрели немецкая овчарка и какой-то оглушенный доберман, и доберман оскалил зубы. И она могла бы поклясться, что немецкая овчарка ее узнала: пес тихо что-то прорычал, и собаки прошли мимо.

Она поехала дальше, к складу. Дверь была открыта, перед зданием стоял какой-то странный грузовой фургон. Мона полезла в бардачок и вытащила пистолет. Вышла из машины, медленно подошла к двери. Прислушалась минуту, потом шагнула внутрь.

Тут же ее оглушила стая рычащих собак, многие с окровавленной мордой и пастью, но не успели они двинуться с места, как ее приветствовал знакомый лай.

— Ники! — крикнула она, и большая черная собака прыгнула к ней.

Остальная стая оставила враждебность и неспешно направилась в соседнее помещение.

— Где Сэм, Ники? — спросила она.

Собака заскулила и побежала ко входу в подсобку. Мона бросилась за ней, заглянула внутрь и вскрикнула.

На полу лежал волк — нет, он был больше волка, больше самого большого волка на земле, и клыки у него были оскалены, а когти такие, что могли бы перерезать дерево, и она подняла пистолет, готовая стрелять, но тут волк обратил глаза в ее сторону и застонал.

— Сэм! — крикнула она, бросая пистолет и сама бросаясь его обнять.

— Мона, — выдохнул он хрипло. — Аптечка. Коробочка с надписью «Атропин».

Она вскочила и бросилась открывать аптечный ящик. Коробочка лежала на нижней полке. Открыла — там оказались три шприца с наконечниками на иглах.

— Сколько и куда? — спросила она, нагибаясь к нему.

— Два, — выдавил он. — Прямо в сердце. Выжидай пять минут, и если нет реакции, вводи третий.

— А где… — Она стала нащупывать сердце сквозь свалявшийся мех.

— Там же, где всегда, — сказал он. — В ребро не попади.

Она сняла наконечник с первого шприца, стала ощупывать первое снизу ребро, пока не нашла щель. Глубоко вдохнув, она всадила шприц до отказа и нажала на поршень. Лерман застонал от боли. Она убрала шприц, повторила то же со вторым, наклонилась и обняла волка обеими руками.

— А если третий не поможет? — спросила она.

— Тогда я мертвец, — прошептал он.

Салли осталась стоять с поводком в руке там, где Уолдо ее оставил. Увидев его, она даже заплакала от радости, но перестала, увидев рядом с ним немецкую овчарку. Уолдо подошел и сел у ее ног.

— Ты цел? — спросила она.

Он кивнул, несколько еще не придя в себя. Она посмотрела на вторую собаку.

— Ты его друг? — спросила она.

Пес кивнул.

— Тебя тоже мистер Лерман дрессировал?

Пес кивнул еще раз.

— Меня зовут Салли, — сказала девочка. — Очень приятно познакомиться.

Пес еще раз кивнул, посмотрел на Уолдо и побежал прочь.

— Счастливого Рождества! — крикнула она вслед. Потом пристегнула поводок к ошейнику добермана и пошла домой.

— Ааай! — крикнул он.

— Сэм, тебе третий укол нужен? — спросила она.

— Просто больно, — сказал он хрипло. — Но это хороший признак. Означает, что оживают нервы.

Он несколько раз сжал и разжал кулак.

— Помоги мне сесть, — попросил он.

Она протянула руки, обняла его и потянула.

— Ого, ну ты и тяжелый, — сказала она, с усилием прислоняя его к стене.

— Кажется, все будет хорошо, — ответил он. — Сердце вроде бы стучит нормально.

— Но ты же вервольф! — сказала она.

— Атропином это не лечится.

— Но ты же вервольф! — повторила она снова.

— Да.

— Так какого черта тут случилось? Зачем был нужен атропин?

— Антидот для аконита, — ответил он. — Всегда держу его под рукой вот на такой пожарный случай.

— А что такое аконит?

— Яд такой, — объяснил он. — Ходили слухи, что за нами кто-то охотится…

— За вами? Есть еще такие?

— Ты не поверишь.

— Пожалуй, ты прав.

— В общем, я достал немножко атропина на случай, если какой-нибудь псих начнет швыряться в меня волкогубом. Собственно, это и случилось.

— Волкогубом? — спросила она, недоумевая. — Погоди. А где этот псих? Там какой-то фургон…

Она вскочила, подхватила пистолет и бросилась наружу.

— Мона, не ходи туда! — крикнул он ей вслед.

Через минуту она снова появилась в дверях, бледная как смерть, бессильно опустив оружие.

— Я пойду на улицу, меня тошнит, — сказала она заплетающимся языком. — Подожди здесь.

Когда она вернулась, он дышал без затруднений и сгибал и разгибал колени.

— Я эггнога привезла, — сообщила Мона. — И маршмеллоу. Вервольфы его едят?

— Не вижу, почему нет.

Он поднялся на ноги, зашатался, но устоял.

— Как ты узнала, что я в беде?

— Я не узнала. Ники как-то учуяла. Собачий телеграф, я так понимаю.

— Как ты поняла, что надо ее отпустить ко мне?

Она посмотрела ему в глаза. Все те же глаза Сэма.

— Я думаю, среагировала на какие-то звуковые ее сигналы, — ответила Мона. — Такое бывает при тесных отношениях.

Он взял ее руку в лапы и прижал к груди.

— Значит, это и есть твоя большая тайна, — сказала она, выходя вместе с ним из подсобки. — Все те ночи, которые ты проводил без меня, были ночами полнолуния. Ни разу не заметила.

— Не видел, как можно было бы это тебе сказать.

— Учитывая все обстоятельства, это вполне можно понять. Ты меня прости, что я сама столько времени не понимала.

— Сейчас Рождество. Мне кажется, вполне время для прощений. Причем обоюдных.

— О’кей.

— Собачки, игра закончена! — крикнул он.

Они подошли к нему, он присел, наклонился к ним.

— Спасибо, — сказал он. — Всем вам спасибо.

Хвосты застучали по полу.

— По клеткам! — распорядился он, и они разошлись по своим подстилкам. Он нажал кнопку, клетки закрылись.

— Что будешь делать с этими людьми? — спросила она, потрепывая Ники по шее.

— То, что осталось, сложу в их фургон и загоню его в затопленный карьер. Думаю, он там утонет.

— А отпечатки пальцев не останутся?

Он показал ей лапы:

— Нет у меня сейчас отпечатков, — сказал он. — А найдут шерсть — подумают, что это просто волк.

— Мне прибрать тут, пока тебя не будет?

— Нет, завтра сам.

— Ничего себе способ встретить Рождество.

— Могло быть намного хуже, — сказал он. — Ты разведи во дворе огонь.

— Огонь?

— Маршмеллоу жарить.

* * *

— Здрасьте, мистер Лерман! — сказал Берт, когда Сэм вошел в магазин. — Как Рождество встретили? Приехали ваши родные?

— Приехали, Берт. Все прошло самым лучшим образом.

— А вашим собакам понравилась рождественская баранина?

— Понравилась. Они бы сказали тебе спасибо, если бы умели. Я верно сказал, Берт, ничего нет для собаки лучше сырого мяса.

Керри Вон

Il est né[12]

Керри Вон пережила тяжелое детство дочери военного летчика и сумела пустить корни в Колорадо. Живет в Боулдере с собакой Лайли и жутким количеством хобби. Поучившись в мастерской «Одиссей райтинг», она публиковала рассказы в таких журналах, как «Рилмз оф фентези» и «Вейрд тэйлз». Почти вся ее работа в последние пару лет ушла в серию романов о вервольфице по имени Китти, ведущей радиопередачи для супернатурально ограниченных. В рассказе «Il est né» действие происходит как раз перед третьей книгой «Китти берет отпуск».

Обхватив себя руками и дрожа от холода, Дэвид свернулся в клубок под нависшими сучьями сосны. Освещенный луной сугроб сверкал серебром прямо рядом с его убежищем. И снег продолжал идти, а Дэвид был голый. Достаточно было бы просто расслабиться, и холодно бы не было, но он боялся. Все больше и больше боялся каждый раз, когда это случалось.

Он не знал, где он, но это уже не так его волновало. И то, что его не волнуют такие вещи — вот это его уже волновало. Не знать, не помнить — это стало нормой. Он не знал, где он, но точно знал, как сюда попал. Все труднее было вырываться из этого пространства, не давать себе туда попадать. Он терял сам себя.

Он знал, что случилось: снова им овладел огонь, кровь всколыхнулась и переменила его. Его суть неумолимо захватывало иное тело, мех и зубы, когти и жилы. Тело охотника, волка. Перемену он остановить не мог. Он только мог бежать, спотыкаясь и оступаясь, куда-нибудь в глушь, где никто его не увидит, где он сам никого не тронет. И лучше бы остаться здесь, потому что все труднее было сопротивляться этой тяге. Проще признать, что именно здесь его место — теперь.

В прошлом году пало на него это проклятие, а потом в какой-то момент переменилось его представление о себе. Он не был больше человеком, превращавшимся в волка. Он стал волком, заключенным в тюрьму человеческой кожи. И этот волк хотел сбежать навсегда. Быть может, легче было бы, если бы он не возвращался в человеческий вид. Но это происходило.

Он снова задремал и проснулся от яркого солнца, сверкающего на снегу, почти ослепительного. Обещался прекрасный день, с обжигающим колорадским небом над головой, хрустким снегом, морозным воздухом. И нельзя же сидеть весь день с голой задницей под деревом, предаваясь растерянности и отчаянию.

В конечном счете именно это и потянуло его к цивилизации. Он все еще был человеком, и этому человеку стало скучно. Надо встать, пойти, найти дорогу, город или деревню, украсть себе какую-нибудь одежду. Выяснить, какое сегодня число, и понять, насколько долго он в этот раз отсутствовал. Быть в обществе людей, пока опять не овладеет им огонь.

То, что Китти не могла поехать на Рождество домой, еще не значило, что она должна быть одна.

По крайней мере это она себе говорила, заставляя себя провести вечер в «Доме вафель» неподалеку от федеральной дороги. Такие праздники полагается встречать с семьей, под веселые праздничные голоса, тосты за здоровье друг друга и изобильную закуску.

Здесь, конечно, было не так. Здесь была она, пара дальнобойщиков, официантка, повар, бокал безалкогольного эггнога и Бинг Кросби по радио. В общем, если не самое грустное зрелище на свете, то близко к тому.

Потягивая эггног, она читала Диккенса. Не напрашивающуюся «Рождественскую песнь», которой хватило бы ненадолго, а «Холодный дом». Очень подходящим казалось название, а толщина в три дюйма обещала, что книга долго не кончится.

Еще пара часов, подумала она. Хватит, чтобы поужинать в компании, а не одной — пусть даже за полчаса тут никто никому и слова не сказал. Потом вернуться в снятый номер, позвонить родным и поздравить с праздником, а потом спать.

Музыка смолкла. Китти подняла голову, готовясь пожаловаться: рождественские гимны — единственное, из-за чего можно было терпеть это заведение. До чего же она дошла: цепляется за рождественские гимны, извергаемые динамиками уцененной стереосистемы.

Официантка за стойкой подтащила табуретку, встала на нее и включила телевизор на высокой полке. Потом вставила в слот видеокассету.

Будто ощутив взгляд Китти, официантка — Джейн, согласно табличке с именем, — обернулась и улыбнулась.

— «Эта замечательная жизнь», — сказала Джейн. — Я ее каждый год ставлю.

А вот от этого Китти могла бы и заплакать.

Тот факт, что Джейн тут провела достаточно лет, чтобы выработать традицию, не говоря уже о том, что фильм у нее на кассете, а не на диске, почему-то сделал ситуацию еще грустнее. Таких рождественских вечеров могло быть много. Джейн не была молода: морщинки вокруг губ и глаз, курчавые волосы покрашены в маскирующий седины каштановый цвет. Официантка в «Доме вафель» — не очень впечатляющая вершина карьеры. Планировалась как временная остановка, как работа, чтобы было на что жить пока что. Никто не планирует себе такого на всю жизнь. И нельзя, чтобы кто-то был обязан работать в «Доме вафель» на Рождество каждый божий год.

Китти отложила книжку и села поудобнее, чтобы лучше было видно. Есть и похуже способы убить время. Она посмотрит кино, а потом разорит вон тот киоск с мороженым.

Забавно, что люди вывешивают на веревках посреди зимы. Такое свойство маленького городка, от которого ему теперь приходилось зависеть. Синяя фланелевая рубашка, поношенные белые джинсы, шерстяные носки. До кражи белья он не опустился, поэтому обошелся без него. Нашел в мусорном ящике упаковочную веревку и воспользовался ею как ремнем, чтобы джинсы не спадали. Рабочие ботинки, брошенные за бензозаправкой, оказались на размер маловаты. Не очень получился импозантный вид. С нечесаными каштановыми волосами и двухдневной щетиной он был похож на бездомного. Да и был бездомным. Но это его беспокоило лишь в той степени, в которой он ощущал, что это должно его беспокоить. Он шел по городу и вспоминал, на что это похоже — быть человеком. Потому что он хотел быть человеком, и одежда на теле об этом напомнила. Он любил свою работу — инструктор по рафтингу летом и по горным лыжам зимой. Стереотипный колорадский спортивный турист. С несколькими друзьями они хотели основать свою компанию по рафтингу. Он собирался вернуться в университет, сделать диплом по бизнесу…

И все насмарку.

Дэвид почистился, как мог, в туалете заправки. Что хорошо, когда воруешь одежду с веревок — это что она чистая.

Он оттер лицо, руки, пригладил волосы. Подумал, что пахнет омерзительно. Расправил плечи, попытался встать прямо. Выглядеть человеком.

Оглядев себя в треснувшем зеркале, вздохнул. Не так чтобы урод. Молод еще, перед ним целая жизнь должна быть. Но смотрел он на себя сейчас и видел сплошные тени. Глаза блестели беспомощностью, безнадежностью. Карий их цвет стал более янтарным, и что-то иное выглядывало сквозь них. Он был заперт в собственном теле как в клетке.

Снова умыл лицо, стараясь избавиться от этого выражения.

Обычно ему удавалось найти вечернюю подработку — посуду помыть или подмести улицу, если его кто-нибудь пожалеет. Этого хватало на еду — приготовленную, человеческую еду. До попрошайничества он пока не опустился. Уж скорее он сбежит в лес и не вернется.

Скромная главная улица маленького городка вблизи федеральной дороги казалась слишком тихой для раннего вечера. Не ездили машины, да и припаркованных стояла всего парочка. Единственным открытым заведением с включенной вывеской был «Дом вафель» на краю города.

Аромат города после проведенных в лесу дней был непривычен. Ноздри задрожали от запаха машинного масла, металла, людей. Внутренний голос подсказал, что теперь он здесь чужой, и надо драпать. Но нет — он здесь, и он попытается. Стараясь расслабить плечи, заставляя себя сохранять спокойствие, он направился к ресторану.

Зазвенел дверной колокольчик, и вошел посетитель. Еще у одного ангела крылья выросли[13].

Китти подняла глаза на вошедшего, но прежде до нее долетел дикий мускусный запах волчьего меха под человечьей кожей. Инстинктивным ответом натянулась кожа на плечах, щетинясь. Китти села ровнее, стиснув кулаки, внутри пальцев шевельнулись тени когтей.

Вервольф. Такой же, как она.

Он застыл в дверях, глядя расширенными глазами. Ясно, что он ее тоже учуял, и был потрясен. Казалось, он сейчас рванется прочь.

Они встретились взглядами, и у Китти сердце забилось быстрее. Взгляд в упор — вызов, но у этого парня он выглядел как-то неправильно, потому что был полон почти ужаса. Будто он не понимал, что делать.

— Лапушка, закрыл бы дверь? Холоду напустишь, — улыбнулась Джейн из-за стойки, и это вывело парня из напряжения.

Китти отвернулась — еще элемент языка жестов у волков, движение, показывающее, что она не представляет собой угрозы и не хочет драки. Она заставила себя успокоиться и почувствовала, как он тоже чуть стал спокойнее, отвернулся и опустил глаза. Ей отчаянно хотелось с ним поговорить. Что он тут делает? У нее тут на сотню миль вокруг не было знакомого вервольфа.

В частности, поэтому она сюда и приехала.

Вошедший — молодой человек, растрепанный, в одежде не по росту и с загнанным лицом, — поежился в своей фланелевой рубашке и двинулся к стойке. Он заговорил с Джейн, тихо, но Китти задержала дыхание и услышала, что он говорит:

— Я, это… малость без денег, хотел бы спросить, может, я могу чего-нибудь сделать, заработать на чашку кофе с блинчиком?

Джейн сочувственно улыбнулась:

— Жаль, ничего нет. Сейчас же самый тихий вечер в году. — Человек обернулся, посмотрел на выцветшие гирлянды, висящие на стенах, на идущий на экране фильм, заморгал недоумевающее, глядя на Джейн. — Рождество, — пояснила она.

Он снова посмотрел на телевизор с невозможной грустью. И от этого зрелища любопытство у Китти включилось на полную. Она не смогла ему противостоять.

Она только смогла не броситься к нему прямо — раз он так напрягся при простом обмене взглядами, трудно подумать, что бы он тогда сделал. Он был на грани срыва — больше волк, чем человек. Хотя полнолуние уже неделю как прошло.

Она подошла к нему, ненапряженной походкой, не глядя в глаза. Он при ее приближении отступил на шаг. Она попыталась сделать приятное лицо, исключающее угрозу.

— Извините, не хотела встревать, но у вас вид человека, которому бы чашка кофе не помешала. Могу я вас угостить? — Она переплела пальцы за спиной. — Никаких подколок или задних мыслей. Считайте это рождественским подарком от соплеменника из племени тех, кому больше некуда идти.

Она посмотрела на Джейн, и та, улыбнувшись, полезла под стойку за чашкой и блюдцем.

— И здравствуйте. Меня зовут Китти[14].

Она протянула руку, не ожидая, что он ее пожмет. Он и не пожал — не волчий это жест. Никогда она не видела ликантропа, которому так не шла бы человеческая одежда.

Он секунду подумал, воспринимая имя, потом поджал губы, подавляя смех, и улыбнулся. Красивый парень, только попал в передрягу.

— Простите, но давно уже ничего такого смешного не слышал.

Она сморщилась слегка:

— Поверьте мне, это уже старая шутка.

— Но откуда у вер…

Он оборвал речь, увидев возвращающуюся с кофейником Джейн.

— Может, пойдем обсудим? — Китти показала подбородком в сторону своего столика.

Через минуту они сидели за столом друг напротив друга над свежими чашками кофе. Еще Джейн принесла тарелку блинчиков. Дэвид глядел застенчиво, краснея. Смущен, решила Китти. Не любит милостыни. Но он полил блинчики сиропом и жадно погрузился в них. Между глотками додумал свою мысль:

— Как получилось, что вервольфу дали имя Китти?

— Лучше было бы спросить, как вышло, что человек по имени Китти стал вервольфом. Но долго рассказывать.

— Хуже может быть только вервольф по имени Гарри. Ужасная мысль.

— Бог мой! Вы хотите сказать…

— Нет-нет. — Он отвел глаза. — Я Дэвид.

— Очень приятно, Дэвид. Рада нашей встрече, хотя, должна сказать, не ожидала, что в эту дверь войдет один из нас. Вы местный?

— Да нет, я давно в дороге.

— Так я и подумала.

Он еще не пригубил кофе, но охватил чашку ладонью, плотно, будто вытягивая из нее тепло. Сгорбился над столом, глядя на мир с недоумением. Очевидно, сам не понимал, какой у него необычный вид — пришел с холода без пальто. Вервольфы вообще холод не очень чувствуют. Глядя в стол, он сказал:

— Я никогда не встречал другого. Ни разу. Но могу сказать, что когда сюда вошел, сразу учуял вас и сразу понял. Чуть не выбежал обратно.

— Да ну, неужто такой старушонке вы бы позволили себя отпугнуть?

Это была шутка, но он вздрогнул, а она хотела, чтобы он успокоился. Рука на кружке сжалась чуть сильнее. Он положил вилку, оперся на стол кулаком. И спросил очень напряженно:

— Вы так с виду спокойны. Как это у вас получается?

Глаза у него бегали испуганно, отчаянно.

Она не шевельнулась, почувствовав вдруг полное изнеможение. Вот так, значит, она выглядит? Спокойно? Ее изгнала стая, вервольфы-альфа выжили ее из Денвера, и она встречает Рождество в «Доме вафель» в пустынном закоулке штата, одна, без родных. Еще немножко — и вся жизнь полетит в пропасть. И якоря нет. Да, она потеряла якорь. Но у Дэвида его вообще никогда не было.

— Не встречали, значит. А того, кто вас обратил?

— Я путешествовал с палаткой, один, и кто-то напал на меня на стоянке. Какой-то зверь. Я, помню, подумал: «Не может быть. Здесь нету волков». А потом я очнулся, и понял, что здесь что-то не так, потому что ни ран, ни шрамов, ни…

Он осекся, глотнул слюну, зажмурился. У него участились дыхание и пульс, запах стал меховой и дикий. Волк трепетал под кожей.

Она поняла: он не знает, как взять себя под контроль. Никто его не научил. Последнее время он бегал волком. Очнулся, не имея понятия, где он. И что сейчас Рождество, тоже не имел понятия.

Собственные обстоятельства вдруг показались ей не столь удручающими.

— Дыши медленно, — велела она. — Мысленно натяни на себе узду. Соберись!

Он поставил локти на стол, запустил пальцы в волосы. Руки у него дрожали.

— Я все время превращаюсь. Не только в полнолуние, не могу сдержаться. А потом бегу и не помню, что было. Знаю, что охочусь, убиваю какую-то дичь — но не помню ничего. Пытаюсь держаться подальше от людей, в глушь куда-нибудь. Но просто не помню. Не хочу я так, не хочу…

Пальцы в волосах судорожно сжались, он стиснул зубы, выставив челюсть. Внутренний волк был на грани. У него — всегда на грани.

— Тихо, тихо.

Ей хотелось тронуть его, успокоить, но она не решилась. Что угодно могло вызвать срыв — и тогда очень памятное получится Рождество. Вервольф буйствует в «Доме вафель» в южном Колорадо… Эту роль вполне мог бы сыграть Джимми Стюарт, но лучше бы тогда ангел Кларенс все улаживал.

Он на нее посмотрел — на этот раз в упор.

— А как ты это делаешь? С тобой что случилось?

— У меня была стая, — ответила она. — Стая меня нашла сразу после того, как со мной это случилось. Как и на тебя, на меня напали в лесу. Но стая меня подобрала, объяснила мне, что произошло, научила, как с этим жить.

— Такое бывает?

— Как видишь. Нас больше, чем ты мог бы подумать. Просто мы не высовываемся, стараемся сидеть тихо. По крайней мере большинство из нас.

А больше, наверное, сейчас рассказывать не стоит.

— А где твоя стая?

Она улыбнулась — на этот раз горько.

— Я из нее ушла. Или меня выгнали — ответ зависит от того, кого спросишь.

Он был ошеломлен. Само понятие стаи — мысль о том, что он может быть не один — его будто бы согрела. Но опять эта возможность была очень далека.

— Я не знал. Откуда мне было знать, что такое вообще возможно? Я был один, совсем один.

Каковы были шансы, что странствия приведут его сюда, к ней, к единственному, быть может, в мире вервольфу, который захочет его выслушать и помочь?

— Совсем не обязательно, чтобы это было так, как у тебя сейчас. Это можно контролировать. И можно вести при этом нормальную жизнь. Хотя бы в основном нормальную.

— Как? — спросил он, скрипнув стиснутыми зубами. Будто она ему сказала, что можно улететь на луну или выкопать в земле яму и достать оттуда миллион.

— Надо по-настоящему захотеть.

Натянув на себя улыбку, больше похожую на гримасу, он посмотрел в затуманенное окно на сереющую заснеженную парковку. И сказал с едкой иронией:

— Так это у тебя просто получается.

— Я такого не говорила. Это очень не просто. Я много времени провожу в борьбе с внутренним волком.

— Так и я тоже. И он побеждает.

— Тогда тебе надо понять, как побеждать самому.

Он коротко рассмеялся:

— Ты не хотела бы открыть психологическую консультацию? Типа «помоги себе сам»?

Она едва не спросила его, слушает ли он радио или смотрел ли последнее время телевизор. Ясно, что нет, иначе бы уже что-нибудь сказал про ее передачу. Она только улыбнулась хитро своему отражению в столешнице:

— Мне такое приходило в голову.

Дэвид несколько успокоился. Пару раз в жизни Китти говорили, что она слишком много разговаривает, но опыт ей говорил, что разговор может улучшить практически любую ситуацию. От разговора бегущий невесть куда одинокий вервольф может почувствовать себя чуть менее одиноким.

Из кухни вышла Джейн, направляясь прямо к телевизору. Она хмурилась, прижимая к уху сотовый телефон.

— Да, поняла, — сказала она. — На каком канале?

Подтащив табурет к телевизору, она остановила ленту. Щебечущая Донна Рид прервалась на полуслове.

Вместо фильма Джейн включила новостную передачу, прибавила звук и отодвинулась, чтобы посмотреть.

Молодая корреспондентка стояла посреди зимнего ландшафта, на продуваемом снежном поле у подножия недалеких холмов. Вокруг нее кружились отдельные хлопья снега. Освещенная резким прожектором, она тревожным голосом сообщала:

— …серия жестоких убийств. Кровавый характер этих преступлений заставляет правоохранительные органы считать, что преступник использует какую-то служебную собаку. Никаких подробностей полиция не сообщает. Власти обращаются к жителям с просьбой оставаться в домах и запирать двери, пока убийца на свободе.

Позади репортерши кипела обычная деятельность на месте преступления: три-четыре полицейские машины, множество народу в мундирах и в штатском, деловито снующих в разные стороны, и многие мили желтой огораживающей ленты. Камера мельком показала расплескавшуюся по снегу кровь и застегнутый мешок с трупом, и декорация сменилась.

Ведущий в студии повторил предупреждение — оставаться в домах, — и прокрутил на экране информацию: пять убийств за день, жестокость выполнения заставляет предположить, что убийца — озверевший маньяк.

Джейн убрала телефон, бросилась к двери, заперла ее.

— Надеюсь, никто не возражает. — Она оглядела посетителей, нервно улыбаясь. — Это всего в нескольких милях отсюда.

Никто не стал спорить.

Он говорил, что менялся, охотился, убивал. И не помнит.

Долгую секунду Китти смотрела на своего визави. Он отвернулся, барабаня пальцами по столу, осел как-то в пластиковой кабине, будто ему неуютно было в замкнутом пространстве.

Не стоит сразу подозревать худшее, но ситуация Дэвида вызывает вопросы. Откуда он появился? Что он делал до того, как очнулся и нашел — украл — одежду, в которой он сейчас? Могло ли это быть?

Она одно знала точно: Дэвид — вервольф, а вервольфы способны на жестокое и кровавое убийство.

— Вставай, — сказала она ему, чуть ли не буркнула. Ей не нравилось проснувшееся в ней чувство — ярость, от которой зашевелился в ней волк и кровь побежала быстрее. Такое чувство нужно держать под контролем. Но она уже предложила ему дружбу, и не хотела, чтобы это оказалось ошибкой.

— Что такое? — спросил он, понизив голос.

— Пойдем, поговорить надо. — Она мотнула головой в сторону туалетов, в коридорчике у нее за спиной.

Глядя на него в упор, Китти встала и подождала, пока встанет он. Потом резко направилась в коридорчик, увлекая Дэвида за собой.

Она затянула его в женский туалет. Если кто заметит, пусть себе думает что хочет. Держа Дэвида за ворот, она приперла его к стене. На чистой браваде старалась изобразить крутую и сильную. Если бы он захотел, мог бы зашвырнуть ее в угол, фокус был в том, чтобы не дать ему такой попытки. Подавить, изобразить доминирующую альфа-особь, и надеяться, что у него включатся инстинкты уважения и подчинения.

— Где ты был, пока сюда не явился? — спросила она в упор.

В общем, ее поведение дало результат. Он едва ли не дрожал, старался не смотреть в глаза. Ментально поджал хвост.

Она не была заранее уверена, что получится.

— Я шел по дороге. Просто шел.

— А до того?

— Не был на дороге. — Он занервничал, стал отворачиваться, переступать с ноги на ногу. — Я превратился. И не знаю, где это было.

— Что ты помнишь?

— Почти ничего.

Голос был тихий, полный страдания.

Она это могла понять: умение помнить требовало тренировки, контроля. И даже тогда воспоминания получались нечеткие, нечеловеческие, принесенные волчьими органами чувств. А у него вообще никакого контроля не было.

— Ты охотился? — спросила она, надеясь на какую-то искорку памяти. — Ты убивал?

— Конечно! Потому что для того мы и вервольфы.

Он попытался высвободиться, отодвинуться от нее. Она приподняла губу, рыча, и он застыл.

— Думай! Думай, тебе говорю! Что это было? Кого ты убивал? Большая была добыча? Маленькая? С мехом или без?

Он зарычал, оскалив зубы, от него волной поплыл запах зверя.

Она слишком сильно на него нажала и чуть не струсила сейчас, чуть не сдала назад. Агрессивность его была почти осязаема, и это ее испугало. Но Китти не отступила. Быть альфой — это было совершенно новое ощущение.

— Значит, ты мог убить человека, — сказала она.

Он отодвинулся, закрыл лицо руками, и она едва расслышала его шепот:

— Нет. Нет, это невозможно. Этого просто не может быть!

Он не знал — честно, искренне не знал. И что же ей теперь с этим делать?

Она попыталась снова, на этот раз спокойнее. Собрав все свое искусство консультанта, приобретенное за последний год.

— Попытайся подумать. Помнишь какие-нибудь картинки? Запахи, эмоции. Любую зацепку. Любую.

Он уверенно покачал головой.

— Не знаю, как это у тебя, а я ничего не помню. И ничего не знаю!

— Ничего?

— Пустота. Но ты — как ты помнишь? Не можешь ты помнить.

— Картинки, — сказала она. — Запах деревьев. Ночной воздух. Следы. Добыча. — Долгая пауза. Память заработала, вдруг, на миг — наплыв эмоций, привкус железа, эйфория победы. Да, она помнила. — Кровь. Ну-ка, что вспоминается?

Он сдавил виски основаниями ладоней, упал на колени. Заскрипел стиснутыми зубами, застонал в душевной муке. Все мышцы у него напряглись, выступили жилы на руках и на шее. Его затрясло.

Она встревожилась. Он был один, собой не владел, и на краю. Она присела рядом и тронула его затылок — просто прикосновение, целомудренное, утешительное.

— Держись, — сказала она. — Владей собой. Дыши медленнее. Вдох… выдох.

Она говорила тихо, спокойно, пока наконец он не стал дышать в ритме ее речи. И успокоился, очень медленно, разжались кулаки. Опустились руки. Лицо из сведенного судорогой стало просто печальным.

Она погладила его по волосам, оставила руку у него на плече.

— Какое-то самообладание можно сохранить. И помнить тоже можно.

— У меня была когда-то жизнь, — сказал он. — Я хочу эту жизнь вернуть.

Она не знала, что сказать. Конечно, хочет эту жизнь вернуть. Как было бы легко, если бы все можно было сделать как было — она об этом думала почти каждый день. Но если ты хочешь вернуть свою жизнь, придется тебе за это драться. Каждый день драться за власть над собой. И над ней.

— Что мне делать? — спросил он дрожащим голосом, почти всхлипывая.

— Ничего, — ответила она. — Ждем.

Если он ничего не сделал, то ничего и не будет. Полицию на него ничто не наведет. Но она даже не хотела думать, что будет, если он что-то сделал и полиция его найдет.

Когда Китти вышла, он еще некоторое время приходил в себя. Не то чтобы эта секунда наедине с собой могла бы помочь. Он был как изломанный, чувствовал себя так, будто его разбросали по сторонам.

Он совсем ее не понимал. Она такая же, как и он. Совсем такая же — чудовище, оборотень, вервольф. И при этом — совершенно иная. Настолько... уместная. И он не мог понять, как она это делает. Как она может быть такой спокойной.

Если он не может вспомнить, что случилось, может быть, сможет как-то по-другому это узнать. Нельзя ждать, пока копы его сгребут за шиворот и потащат. Хотя вряд ли это у них получится. Он знал, что будет, когда он учует опасность: тут же он перекинется и удерет.

Он вышел в коридорчик, отделяющий туалеты от ресторана. Китти вернулась за стол. Официантка налила ей кофе, и она стала его пить. Сгорбившись над столом, она оглядывалась беспокойно. Он видел в ней волка, видел, как внимательные карие глаза реагируют на каждое движение — бдительные, настороженные. Отчасти он ее боялся, боялся этой силы и уверенности. Она его за долю секунды построила.

Она верит, что он убийца, и он не может это отрицать. Не может ей сказать, что она ошибается. И не может быть уверен, что она не вызовет полицию, они с ней всего только час как знакомы. Может быть, она такое же чудовище, как и он, но она похожа на женщину, которая может стукнуть в полицию. Законопослушный вервольф. Невозможно себе представить.

Он должен будет доказать, что этого не делал.

Из коридора он, пригнувшись, прошмыгнул в кухню, побыстрее, чтобы Китти или официантка его не заметили. Она ведь подумала бы худшее.

В кухне его окликнул латинос в белом переднике:

— Эй!

Дэвид, не замедляя шага, прошел через кухню, отпер заднюю дверь и вышел наружу. Там он остановился, жадно вдыхая морозный воздух раздутыми ноздрями. Спустилась ночь, серая, непроницаемая. Шел легкий снег. Он припорошит, скроет запахи.

Ты думаешь как охотник, как волк, сказал он себе… а этого нельзя. Он встряхнул головой, чтобы прояснить зрение от застлавшей на миг дымки. Нельзя дать власть волку. Надо остаться человеком. Как сказала Китти? Держи узду.

Он стал дышать медленнее. Выпрямил спину, почувствовал себя больше человеком.

Парковку за рестораном освещала единственная матовая оранжевая лампа. И стоял там только один автомобиль. Припорошенный снегом, так что стоял давно.

А дальше расстилалась пустынная окрестность федерального шоссе: покрытые кустами обочины, потрескавшиеся парковки и дублирующая дорога вдоль фривея, древние заправки. На далеком фривее гудели машины, несмотря на рождество.

По дублирующей дороге проехала машина с мигалками. Дэвид припустил за ней.

Не прошло и получаса, как он оказался на месте преступления.

Донесся запах — кровь, густо пролитая на землю. С оттенком гниения — выпущенные внутренности. Довольно давно — жертва какое-то время пролежала на открытом воздухе.

А кровь человеческая. Почему-то он это узнал.

Но узнал ли он это место, эту ситуацию? Или это ложная память? Он мог узнать место по показу в новостях?

Пригнувшись, почти на четвереньках, время от времени касаясь руками земли на бегу, он приблизился. Держался так, чтобы его не увидели, прятался за сухой растительностью, засыпанной хрустким снегом. На четвереньках было бы лучше. Волком.

Он постарался заглушить этот голос, эту тягу. Надо было сохранить сознание.

Полицейские машины отгородили место, где у дороги стоял пикап. Трепетала на ветру желтая лента, отмечая почти каждый акр прилегающей земли. С полдюжины народу ходили вокруг, нагнувшись, глядя себе под ноги.

Дэвид остановился и залег, спрятавшись, стараясь как можно лучше рассмотреть все, что видел. Мешки для трупов лежали на носилках возле машины «скорой помощи». Двери пикапа были открыты, сам он был освещен. А внутри все покрыто кровью.

Знал ли он, что вообще здесь ищет? Что надеется найти? Если честно, то нет, не знал. Он просто хотел увидеть эти тела. Увидеть, нож это сделал или пули расплескали всю эту кровь по пикапу. Только бы не когти и зубы.

Но он мог себе представить такой сценарий: проезжая по дороге, эта семья или группа друзей, быть может, увидели мчащегося рядом здоровенного волка. Из любопытства они остановились посмотреть, может, вышли сфотографировать. А то не был волк, и его манило обещание легкой добычи, резни…

Он зарылся лицом в руку, прервал поток видений. Чуть не подавился слюной, потому что рот был ею полон. И в то же время его чуть не вырвало.

Это не память. Нет. Это просто избыточное воображение. Не может он такого помнить. Не может.

Он мысленно услышал голос Китти, который велит дышать медленнее, сдерживать страх. Натянуть вожжи.

По-пластунски, как солдат, он подвинулся вперед — рассмотреть получше.

Китти ждала, что Дэвид вернется к ней за столик, когда успокоится. Они подождут новых известий, надеясь на лучшее.

Конечно, он хоть что-то помнил бы, если бы убил человека. Конечно, помнил бы. Но кто знает? При всей напускной уверенности на самом деле она мало что знала про это.

Но шли минуты, а его не было. Ну, она может его понять, если он решил избегать ее. Отсидеться в туалете, избегая всех. Все эти рассуждения насчет «провести праздники с людьми» могут не всем быть близки.

Наконец она решила пойти в туалет проверить. В женском его уже не было. Наверное, и к лучшему. Она постучала в мужской.

— Дэвид? — окликнула она его, и ответа не получила. Приоткрыла дверь, заглянула. Пусто. Так куда же он девался?

Из заднего коридора видна была кухня — все нержавеющая сталь да крышки плиты. Единственный дежурный повар оперся на кухонный стол, глядя в телевизор. На той стороне кухни была дверь. На улицу.

У нее забилось сердце при мысли о том, что он сейчас делает. Дура она была, что вот так на него наехала. Вот она его и выгнала. Кто знает, что он сейчас сделает — не владеющий собой вервольф, мечущийся по сельской местности?

А раз так, то ей исправлять положение. Или хотя бы не дать ему ухудшиться.

Пригнувшись, чтобы не привлекать внимания повара, она бросилась через кухню, выскочила в дверь, уже отпертую. Как будто кто-то уже прошел этим путем. Снаружи было морозно, но кровь горячо струилась по жилам, волчье ожило в ней, включая органы чувств на полную. Обоняние, слух, осязание — она выискивала след, и волоски на шее дрожали, вставая. Собственные ее шаги обдавали землю жаром.

Перейдя на рысцу, она пошла по следу, по едва заметному запаху, ощущая его как привкус в глотке. Впустила немного волчьего в сознание, немного от охотника, идущего по следу своего собрата.

Не стоило удивляться, найдя след, ведущий прямо к месту кошмарного преступления. Красно-синие мигалки заливали светом окрестность, превращая ее в макабрическую пародию на дискотеку. Снег пошел гуще, хлопья обжигали кожу, сверкали в лучах прожекторов и фар. Пальто она забыла, но почти этого не замечала: от нее шел пар физической активности.

Не желая быть обнаруженной и уж точно не желая отвечать на вопросы, что она тут делает, Китти припала к земле. Наверное, Дэвид сделал то же самое, потому что на фоне огней не видно было его силуэта. Зато в огороженной зоне суетилась дюжина копов.

И пахло кровью. Большими количествами воняющей, гниющей крови — и желчью. Люди не просто здесь погибли, их растерзали. Человеческая чувствительность вызвала горловой спазм, но волк только зарегистрировал информацию: несколько тел, людских, внутренности наружу, довольно давно лежат. Падаль, решил волк. Китти отогнала эту мысль.

Достаточно ли давно они мертвы, чтобы виновником мог оказаться Дэвид? Китти чуть не повернулась и не пошла назад, настолько ей не хотелось этого знать.

Еще только чуть-чуть дальше. Ведь если она чует тела, то должна учуять и след того, кто с ними это сделал. Подобраться ближе нельзя, и поэтому она сосредоточилась на земле вокруг. Если кто-то их там убил, тот же кто-то должен был куда-то уйти. След замело снегом, но что-то должно было остаться, что можно учуять.

Учуяла она Дэвида.

Замерла, внюхиваясь, боясь того, что это может значить. Но нет, след Дэвида был свежим. Еще теплым. И ощущение от него в воздухе было скорее как от человека, чем как от волка. Он был в человеческом образе. И след его не отдавал вонью хищника, пожравшего добычу.

Она увидела его впереди — темная фигура на земле, собирающая снежинки в складки одежды. Она была сейчас в идеальной позиции, чтобы подкрасться и напасть. У нее даже руки чесались и когти просились наружу из пальцев — волк не мог упустить такую возможность.

А не будет ли это решительным и полным поражением? Она воздержалась, не желая устраивать ему сердечный приступ — или давать отличный повод обернуться волком.

— Дэвид! — позвала она самым громким возможным шепотом, подползая к нему, оказываясь совсем рядом.

Несмотря на всю ее осторожность, он вздрогнул и обернулся к ней — тут же обмяк в облегчении.

— Ты что тут делаешь? — прошипел он.

— Иду за тобой. Что-нибудь нашел?

Он сделал глубокий вдох.

— Я не думаю, что это вервольф. Остался бы какой-то след, правда ведь?

Остался бы. Ей приходилось обонять останки убитых вервольфом, и он прав. Если бы это сделал Дэвид, здесь бы пахло телами, кровью — и волком.

— Остался бы, — подтвердила она.

Он обмяк, чуть ли не всхлипнул. Сюда он пришел лишь для того, чтобы себя уверить.

Она осторожно тронула его за плечо. Прильнула к нему волчьим жестом дружелюбия.

— Нормально. Все будет нормально. Давай вернемся. Вернемся в тепло, к эггногу, к Джимми Стюарту и вообще к замечательной жизни.

— Если я этого не делал, — сказал Дэвид, — то кто это сделал? Кто?

— Это пусть полиция выясняет.

Но им завладела какая-то идея. Целеустремленность. Будто свидетельство его невиновности дало ему уверенность в себе; что он не какое-то неуправляемое голодное чудовище.

— У нас есть возможность что-то выяснить самим, — возразил он. — Мы можем учуять след, полиция на это не способна. А если так, не должны ли мы помочь…

— Кому много дано, с того много и спросится? Ты об этом? — спросила она, ухмыляясь.

Он отвернулся, нахмурившись:

— Попытаться — вреда не будет.

Ей захотелось извиниться. Нехорошо его дразнить.

— Ладно, извини. Тянет на охоту?

Он смотрел, не отрываясь, на место преступления. Пусть он был в обличье человека, но вот так, пригнувшись, сосредоточенно и напряженно глядя, готовый в любой момент к прыжку, был по повадкам — да и по сути — волком.

И то же самое, волчье, ощущала она в себе.

— Да, — ответил он. — Тянет.

И они побежали рысцой прочь от огороженного участка, от круга огней, отмечавшего его.

Уйдя из виду полиции, они нашли след — едва уловимый запах крови в воздухе. Вряд ли на земле осталось больше капли ее, и вряд ли найдет ее полиция. Но она осталась, висела в воздухе, быстро тая из-за снегопада. Если они хотят его выследить, надо спешить.

Они помотались туда-сюда вдоль полумили прерии, уводящей от дороги, выискивая тот знак, который открыли: след крови в воздухе, машинное масло — похоже, что человек, которого они ищут, работает в гараже. И еще что-то было неопределенное, такое, что человек описать не сможет, но внутренний волк в Китти сразу понял, чем это пахнет. Это хищник, которого они ищут. Запах не страха, как от дичи, а запах агрессии, и от этого ощущения она почувствовала себя на грани. Но было ясно, что убийца — человек.

Еще несколько миль от дороги, еще группа полицейских машин возле дома рядом с чем-то вроде свалки. Акры разбитых ржавых машин, обнесенные колючей проволокой. Знакомый уже круг желтой ленты и огней вокруг дома. И привкус крови и резни в воздухе. Эта сцена была более свежей, чем предыдущая.

— Что это? — прошептала Китти. — Это кто-то шляется по округе и убивает всех, кто попадется?

Мысль о спятившем убийце рядом ее не пугала — она вервольф. Если оружие у него не серебряное, то ему не нанести ей раны, очень и очень не потрудившись. Но даже при этом она лезла сейчас в самую опрометчивую свою авантюру.

— Что будем делать, если найдем убийцу? — спросил Дэвид.

— Звонить «девять-один-один»? — Она хмыкнула. — Забудем на миг, что я не взяла свой сотовый, а у тебя его точно нет… что мы скажем полиции?

— Не знаю. Я привык, что из нас двоих ответы все у тебя.

Ха. И почему опять все так думают? То, что у нее язык без костей, еще не повод в нее верить.

У нее не было никакого желания ближе подходить к месту убийства, а след убийцы тем временем остывал.

— Пошли, — сказала она и пустилась в бег. Дэвид после секундной заминки побежал за ней.

И она подумала, всего на миг, каково было бы снова иметь стаю, и так стало одиноко от этой мысли, что Китти тут же отогнала ее прочь. Сейчас задача — найти убийцу. И понять, как сдать его копам. Или взять его, если до этого дойдет.

Он передвигался пешком, и если остались следы от его ног, то их уже засыпало снегом. Они шли только по запаху, но он был силен — запах человечьей крови. И не тонкий запах — никаких тонкостей не было в этих убийствах. Китти это понимала по реакции полицейских, даже не видя сама тел. Не надо быть тренированным психологом, чтобы понять: ничего здесь не планировалось. Он наносил удары случайно.

Дэвид, очевидно, думал о том же. Они бежали теперь оживившись, взяв след, который еще не нашла полиция.

— Он увеличивает счет трупов, да? В этом для него все дело. Кто бы он ни был, он спятил от ярости.

— Похоже на то, — согласилась Китти.

— Если найдем, мы его убьем? — спросил Дэвид.

— Нет. — Она тряхнула головой. — Я не хочу иметь привычку убивать людей. Даже плохих. И не думаю, что тебе она нужна.

Он поджал губы, кивнул резко.

Когда они заметили впереди еще один дом, освещенный желтым кругом лампы у двери, у Китти свернулся ком под ложечкой. Они нашли его очередную цель.

Это был даже не дом, а потрепанный трейлер одинарной ширины, с белой алюминиевой обшивкой, ржавеющей на краях, и он торчал одиноко посреди длинной проселочной дороги. Тот минимум, который еще можно назвать своим домом. Но при нем был огороженный двор с торчащими из снега пластиковыми подсолнухами, телевизионная тарелка на крыше, очерченная цветной гирляндой праздничной иллюминации. Кто-то любит этот скромный дом и считает его для себя родным. И сюда как раз направился киллер.

Она потянула Дэвида за рукав и пустилась в бег. Обогнув изгородь, они оказались у двери. Все было тихо. Из неясных окон лился приглушенный мягкий свет. Доносился звук рождественских песнопений по радио, откуда-то издалека. Может, вообще тут ничего такого. Может быть, они ошиблись.

Перед тремя ступеньками крыльца они замешкались. Дыхание, частое после быстрого бега, сгущалось клубами пара. Дэвид посмотрел на Китти:

— Что будем делать? — спросил он шепотом.

— Постучимся в дверь. — Она пожала плечами. — Если все в порядке, споем «Джингл-беллз».

Он и правда засмеялся. Приходил в себя мальчик.

Она первой взошла на крыльцо, подняла руку постучать — и остановилась. Дверь уже была чуть приоткрыта… хреново.

А потом она подумала, какого черта она ждет, распахнула дверь настежь.

Ноздри затрепетали от запаха крови, и одновременно она увидела брызги на линолеуме.

Волчье взметнулось в ней, инстинкт требовал перемениться и защищаться. Проглотив поднявшуюся к горлу желчь, она подавила это чувство, велела себе держать себя в узде, оставаться человеком, держать зверя взаперти. Живот свело судорогой, но она не перекинулась.

Но все равно оглядывала обстановку взглядом охотника, и в глотке закипало рычание.

Человек, стоящий над своей добычей, посмотрел на Китти удивленным взглядом. Он был высок и тощ — неестественно тощ, будто давно уже ничего не ел. Одежда висела на нем как на вешалке — зеленая холщовая куртка, белая футболка, обтрепанные джинсы. И все влажно блестело от крови. Его покрыла красная жидкость — очевидно, от предыдущих двух остановок. От него пахло свирепостью, болезнью, как от взбесившегося зверя, которого уже ведет не инстинкт, а только злость, заставляющая бросаться на все и вся. Бешенство светилось в выцветших глазах, доходящие до ушей волосы свалялись, нечесаные, вокруг обвисшего рта росла неровная борода. И все его тело было напряжено.

Он нависал над двумя людьми — средних лет мужчиной и женщиной, наверное, мужем и женой, лежащих посреди этой гостиной — если ее можно было так назвать: плюшевая софа у стены и большой телевизор в противоположном углу. Оба они были несколько потрепаны жизнью и слегка перекормленные, оба в джинсах и футболках — очень под стать своему трейлеру, отстраненно подумала Китти. Оба тщательно связаны… как праздничное угощение, иных слов она найти не могла: запястья и лодыжки перетянуты тонкой бечевкой спереди. У обоих рты заткнуты тряпками с такой силой, что зубы оскалились, губы отодвинулись назад в уродливой ухмылке. Оба сверкали белками глаз от страха. На головах у них блестели кровавые следы, будто убийца сперва их оглушил ударом. Но они были живы, дрожали от ужаса, даже связанные пытаясь отпрянуть от него подальше.

Убийца начал с женщины, полосуя ей руки, разбрызгивая кровь. У него в руке был восьмидюймовый зазубренный нож, тускло блестящий на свету. Такой нож мог рвать мясо, как зубы зверя. Сейчас с него капала на пол кровь.

Убийца увидел Китти и Дэвида — и все застыли.

Волк, волчий инстинкт обратился к Китти: не показать страха, не показать опаски, иначе он поймет, что он сильнее, и нападет, и убьет. Мы должны быть сильнее, мы должны доминировать. Мы здесь альфы.

И волк был прав. Китти хотела вскрикнуть — но сдержалась, а вместо того посмотрела убийце прямо в глаза Сурово. В упор. Слегка оскалив зубы. Здесь он был не на своем месте, он должен отступить и сдаться — подставить брюхо. Его надо было подавить, пока он не опомнился.

Рядом с ней точно так же поступил Дэвид. Пальцы его согнулись, будто готовые выпустить когти. Она встревожилась на миг: еще немного — и он перекинется. Да оба они могут. Впрочем, это может быть и неплохо: черта с два этот хмырь убежит от вервольфов с зубами и когтями.

Убийца шагнул назад. Он явно что-то почуял: агрессию, вызов. То, что перед ним стоят два чудовища, какими бы с виду безобидными они ни казались. Но знаки читать он не умел. И не умел отвечать. Волк либо принял бы вызов, либо сдался бы — сгорбленные плечи, опущенные глаза. Принял бы вид униженный и беспомощный, показывая, что они сильнее.

А этот тип заерзал, переступая на месте, сжимая рукоять то сильнее, то слабее. Глядел попеременно на них, на дверь, на пленников, на нож в руке. И не знал, куда смотреть, что делать, куда податься. Глаза у него расширились, потрясенные, губы задрожали, и он вдруг задал странный вопрос:

— Кто вы такие?

Я твой самый страшный кошмар, хотела ответить Китти зловещим голосом с хорошим акцентом. Но не стала. Она подумала, что он мог в них увидеть: два человека, у каждого из глаз выглядывает волк, смотрят на него в упор, напряженно и зло, будто готовые перервать ему глотку. Да, он должен быть напуган.

Ей пришлось два раза проглотить слюну, чтобы она смогла не зарычать, а заговорить:

— Ты больше так делать не будешь. Ты не уйдешь от ответа за то, что уже сделал.

Он уставился на нее, потом прикусил губу и издал звук ну очень похожий на хихиканье. А чего она ждала? Что он бросит нож, поднимет ручки и будет ждать копов?

Он шагнул к ней, и Китти собралась, готовая к защите: драться ногами и выцарапывать глаза, если придется. Нож ее не волновал — сталь, не серебро. Таким ножом ей не нанести вреда, разве что голову отрезать.

Хотя это не значит, что больно не будет.

Дэвид вышел ему наперехват, ссутулив плечи, будто ощетинившись, и взгляд его был бы способен просверлить в убийце дыру. Тот шагнул назад, держа нож обеими руками и выставив его против себя в оборонительной позе. Лезвие слегка дрожало.

Черт, может, еще его можно будет отговорить?

— Ты прямо сейчас положишь нож, — заговорила Китти низким и хриплым голосом. — Ты больше никого не убьешь, потому что мы тебе не дадим.

И тут он — невозможно поверить — заплакал. Беззвучно, но слезы покатились у него из глаз. Китти подумала, что его что-то все же до этого довело. Что-то столкнуло его в пропасть, что-то такое, с чем он не мог справиться, и он оказался психом и покатился по этой дорожке. Вот что еще может случиться с человеком, если у него нет дома, где его ждут на Рождество.

Но волк не мог допустить, чтобы она размякла. У него грана сочувствия не было к хищнику, устроившему резню без причины, не признающему территории, не знающему правил. Волк видел признаки и понял, что происходит еще раньше, чем убийца поднял нож для нападения и с криком бросился к двери, готовый прорубаться мимо нее и Дэвида.

Она бы его отпустила. Можно анонимно позвонить, и пусть его берут копы. Этих людей они спасли — достаточно ведь?

Но Дэвид остановил его.

Она решила, что он превращается, что не удержал узду и хищник в нем рванулся навстречу вот этому хищнику человечьей породы. Убийца рванулся вперед, готовый ударить ножом и выскочить в дверь.

Дэвид уклонился от ножа и перехватил убийцу, ударив плечом в ребра. Вервольфы сильнее людей, и Дэвид вложил в удар больше силы, чем казалось возможным. Убийца отлетел в сторону, влепился в тонкую фанеру, отделяющую кухню от комнаты.

Но Дэвид не изменил формы. Прыгнув сверху, он прижал убийцу к полу, вырвал и отбросил в сторону нож и рукой уперся в шею, прижимая противника всем весом. Убийца брызгал слюной, ловил ртом воздух, метался, но с силой Дэвида ничего поделать не мог.

Может быть, Дэвид все-таки не совсем собой владеет.

— Дэвид! — позвала она его. Он вздрогнул, будто очнулся, обернулся к ней сердитыми янтарными глазами зверя. Еще держался, но едва-едва. — Держи себя в узде. Убивать не обязательно. Не давай себе сорваться.

— Так что делать будем?

Голос у него был рычащий.

— Оставим его копам.

Китти подождала, пока он кивнул, пока расслабились у него мышцы, пока он перестал выглядеть как волк в человечьей шкуре, и потом склонилась к жертвам. Но когда она к ним подошла, они заорали через кляпы.

— Нет-нет, я вас не трону, — успокаивающим голосом сказала она.

И снова подумала, как же они с Дэвидом смотрятся со стороны. У них, что ли, глаза горят? Может быть. Она чувствовала сама, что может в любой миг сорваться.

Китти постаралась двигаться очень медленно, и муж не стал ей мешать вытащить у него кляп и развязать руки.

— У вас есть веревка или клейкая лента? — спросила она.

Он быстро закивал:

— В кухне. Возле раковины. — И потом, почти как убийца, спросил:

— Кто вы такие?

И опять те же страшные, перепуганные глаза.

— Не важно, — ответила она, пошла в кухню и в ящике возле раковины нашла бельевую веревку.

Потом помогла Дэвиду связать убийцу. Может быть, намного сильнее, чем надо было, но она не хотела рисковать.

— Не хотелось бы мне отвечать на вопросы копов, — сказал Дэвид.

— И не надо, — ответила Китти. — Вряд ли нам здесь надо быть. — Она повернулась к хозяевам, уже освобожденным от пут: — Звоните девять-один-один, пусть помогут.

— Спасибо, — задохнулся от волнения муж. — Спасибо, спасибо…

— Лучшая нам благодарность — если вы не расскажете про нас копам. О’кей? Этот тип оказался небрежным, и вы его скрутили сами. О’кей?

Хозяева энергично закивали, не сводя глаз со связанного убийцы, будто ждали, что сейчас он бросится. Но он лежал, обмякший, глядя пустыми глазами в никуда, и повизгивал на каждом выдохе. Как раненый волк.

Через миг мужчина уже говорил по телефону, а Китти с Дэвидом стояли в дверях. Ей очень хотелось сказать перед уходом: «Счастливого Рождества!» — или еще что-нибудь такое. Женщина посмотрела на нее, сложив изорванные руки на коленях, тяжело дыша, но улыбаясь — едва-едва.

Китти улыбнулась в ответ, потянула за собой Дэвида и вышла.

Они потрусили обратно в город, ориентируясь на звуки машин на фривее и расплывчатые огни в туманном воздухе. Очень живописно падал снег, ноги у Китти, как и все остальное, промокли. Дэвид снегом смывал кровь с рук.

Он посмотрел на нее и спросил:

— Какого черта ты скалишься?

А Китти не могла не улыбаться от уха до уха.

— Чего скалюсь? Да потому что мы с тобой спасли этих людей. Мы — супергерои-вервольфы! Мы Бэтмэн и Робин! Вот мы какие!

Но это, опять-таки, могла быть адреналиновая эйфория.

Почти. Дэвиду хотелось завыть в ночное небо в торжествующей радости. Он чуть не перекинулся. Чуть не заступил за край. Под влиянием инстинкта он бросился в драку, это было как охота. Но он отошел от края. Китти помогла, и он заставил себя вернуться и остаться человеком. И чувствовал теперь себя сильным.

Маяком над снежной прерией сияла яркая желтая вывеска «Дома вафель», как Вифлеемская Звезда над яслями. Увидев ее, Дэвид испытал облегчение, что они с Китти снова в цивилизации. Крыша и горячий кофе — великолепно.

Непонятно было, сколько времени прошло после их ухода. Обратно они пробрались через ту же незапертую дверь кухни. Повара уже не было. Оба они промокли от бега по снежному полю. Но от этого хотя бы кровь, в которой он перемазался, стала не так заметна. И он уже мог думать о крови, почти не испытывая желания обернуться волком.

Китти потерла плечи руками, отряхнула футболку, выжимая воду из подола.

— Не самый умный мой поступок за последнее время, — сказала она себе под нос. — Единственный раз, когда не захватила себе смену одежды…

Дэвид подавил порыв ее обнять — от нежности, от счастья. Сколько времени он уже не испытывал этого чувства? Несмотря на это приключение, на бег по снегу, выслеживание убийцы, зверство, которому он был свидетелем, позыв превратиться в волка ослаб, стал из оглушительного грома шепотом. Он сделал шаг к подчинению себе этой части своего существа. И мир от этого стал выглядеть существенно лучше.

Вошла официантка Джейн:

— Вот вы где. Я уж подумала, что вы смылись, не заплатив, но пальто и сумка остались, и в туалете вас не было. Я уж начала беспокоиться… — Она прищурилась: — А что вы тут делаете?

Дэвид открыл было рот, но ничего придумать не смог, зато Китти радостно заявила:

— Так мы же омелу ищем!

Он зарделся, что, наверное, придало правдоподобия этому предлогу, потому что Джейн улыбнулась с пониманием и снова вышла.

— Ты прости, — сказала Китти. — Но если скажешь, что без дела шатаешься, то сразу будут еще вопросы.

Он чуть не расхохотался.

— С тобой такое часто случается?

— Ты не поверишь.

Вообще-то он готов был поверить.

Выйдя из кухни, они вернулись за свой стол. Прочие посетители посмотрели на них, но без особой заинтересованности. По телевизору все так же передавали местные новости, та же корреспондентка стояла вроде бы на той же заснеженной обочине, что-то мрачно говоря в камеру. Внизу бегущей строкой шли те же подробности: пять убийств, две попытки убийства в трех различных местах. Но вместо фразы: «Поиски серийного убийцы продолжаются» прозвучала другая: «Серийный убийца задержан».

Тут он прислушался.

— Полиция совсем недавно задержала подозреваемого. Две его последних намеченных жертвы оказали сопротивление и сумели одолеть нападавшего. При этом оба они получили ранения и были доставлены в местную больницу. Представитель полиции заявил, что не может строить предположений о том, как в точности протекали события, а выжившие в данный момент с репортерами говорить отказались.

Если так, то им с Китти, быть может, опасаться нечего. Свидетели их не вспомнят. Никто не придет их искать. Пара монстров растворилась в ночи.

Они с Китти заказали еще кофе, чокнулись и выпили.

— За Рождество! — предложила Китти.

Он улыбнулся. Он встретился с убийцей, победил его и сумел не выпустить своего внутреннего убийцу. Теперь он знал, что может это сделать, и думал, станет ли дальше легче. Может быть, можно будет вернуться домой. И знал, что скажет Китти, если он поделится с ней этой мыслью: не узнаешь, пока не попробуешь.

Может, еще не поздно вернуться домой на праздники.

— Спасибо, — сказал он Китти.

Она отвернулась от телевизора:

— За что?

— За то, что помогла. За то, что научила. Сделала мою жизнь интереснее. И дала мне надежду.

Она пожала плечами и улыбнулась — неожиданно застенчиво.

— Да я ничего такого не сделала, просто влезла в передрягу. Как всегда.

— Все равно спасибо. Знаешь, я, наверное, поеду домой. Посмотрю, можно ли будет вернуться на прежнюю работу. Посмотрю, как буду с этим вот справляться. Вот думаю, что у меня получится.

— Правда?

Он пожал плечами:

— Хочу попытаться. Просыпаться каждую пару дней в лесу, да еще и голым — не слишком манящая перспектива.

— Кроме тех случаев, когда у тебя на работе в должностной инструкции найдется десяток пунктов, отмеченных «иксами». — Он не смог не засмеяться. — Ты только помни: дышать медленно, — добавила она.

— Ага. — Он привстал.

— Ты прямо сейчас?

— Я прямо сейчас позвоню. — Он показал рукой наружу, где рядом с дверью стоял телефон-автомат.

— Тебе деньги не нужны? На телефон?

— Я за счет абонента. В эту ночь мои родные будут дома. И я… в общем, давно уже не звонил. Они захотят меня услышать. Попрошу у них телеграфный перевод и на автобусе домой поеду.

Он встал совсем, потому что видно было: ему не терпится пуститься в путь. Проверить себя. Кажется, она сделала все, что могла. Она искренне хотела помочь, и это его тронуло — что есть еще такие люди.

— Возьми вот это. — Она что-то вытащила из сумки, дала ему. Визитка. — Здесь все мои координаты. Будет что-нибудь нужно — дай мне знать.

— Спасибо.

— Удачи.

Она с улыбкой смотрела ему вслед.

Он уже возле телефона посмотрел на карточку. Там была указана радиостанция — KNOB. И ее имя: Китти Норвиль. И еще строка: «Ведущая передачи „Полночный час“, Уайлд-Сайд на ток-радио». То есть она — ведущая ток-шоу. Мог бы и сам догадаться.

Давно уже, несколько месяцев он не говорил с родителями. С тех самых пор, как сбежал. Он это сделал, чтобы их защитить, но сейчас, набирая номер оператора, чувствовал, как терзается. Ему уже не терпелось их услышать.

Послышался голос оператора, спросившего, согласны ли они оплатить. Сообщил имя и услышал, как мать вскрикнула:

— Да, да, согласны, о господи…

Он подсевшим голосом сказал:

— Мам?

Слава богу, когда репортерша стала повторяться, Джейн выключила новости.

Фильм давно кончился, снова пелись рождественские песнопения, которые Китти давно уже знала наизусть. Наверное, у Джейн тот же альбом, который ей родители ставили в детстве. Забавно, как без них Рождества нет.

Зазвучала одна из ее любимых мелодий, торжественный хорал на французском языке. Хор выпевал текст, на который она никогда раньше не обращала внимания, потому что во французском не сильна. Но заглавие она знала: «Il Est Né le Divine Enfant». II est né. Он родился.

Покопавшись в сумке, она вынула сотовый, набрала номер, хотя уже время было очень позднее. Но когда пришел ответ, и послышались веселые голоса рождественской вечеринки, голоса родителей, сестры, племянницы и племянника, смех, рождественские песни, — сразу стало все правильно.

— Мама? — спросила она.

Дана Стейбнау

Совершенный дар[15]

Дана Стейбнау родилась в Анкоридже и выросла на семидястипятифутовом рыболовном сейнере в Аляскинском заливе. Она знала, что где-то есть работа потеплее и посуше, и нашла ее — в писательстве. Первый ее научно-фантастический роман «Вторая звезда» (1991 год) утонул бесследно, зато первый детективный роман «Холодный день для убийства» (1992 год) выиграл премию «Эдгар», а первый триллер — «Игра вслепую» (2005) — попал в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Второй триллер Даны, «Готовые к ярости», вышел в свет в 2008 году, а двадцать пятый роман (шестнадцатый из серии про Кейт Шугек), «Шепот к крови», ожидается в феврале 2009 года.

— Они истощили пастбище.

— Верно.

— Если не сократим популяцию, хрен останется нам на что охотится.

— Тоже верно, — согласилась Нери.

— Последние два раза, когда мы пытались как-то взять под контроль их деятельность, напомнить, что популяция различных стай сейчас очень далека от равновесия, они нас разорвали в клочья.

— Никто с тобой не спорит, Лукас, — ответил Маннаро.

— Так какого черта мы тогда ходим вокруг да около?

У Лукаса был длинный, резко очерченный нос, квадратный подбородок, овал лица — как из-под резца Праксителя, хотя Маннаро считал, что его внешности свойственно почти царственное отсутствие живости. Молодым редко бывает свойственна строгость черт, и Маннаро подумал, что от этого Лукас кажется чуть-чуть помпезным.

— Мы должны принять решение, — сказал Лукас, — и чем быстрее, тем лучше.

Его интонации и жесты говорили вполне ясно, что откладывали уже непозволительно долго.

Вальвер подался вперед. Густой шотландский акцент делал его речь совершенно неразборчивой, если он не старался говорить медленно и очень, очень отчетливо. Без сомнения, совет понимал серьезность стоящего перед ним вопроса.

— И все же одно предостережение. Действительно ли мы хотим поднимать такой вихрь дерьма перед самым Рождеством?

Он посмотрел на сидящего во главе стола Маннаро, безупречно причесанного, в идеально сшитом костюме, в совершенно свободной позе, впечатление от которой портили лишь быстрые черные глаза, задержавшиеся на мгновение на Нери. Да, она стоила внимания, эта длинноногая и длиннорукая блондинка с кожей цвета сливок, которая так легко краснела, с синими глазами под пышными ресницами, с чувственным красным ртом, вызывающим у мужчин мысли о мягкости ее поцелуев и ленивых воскресных днях. Но Маннаро знал свою племянницу куда лучше многих. Ничего в ней не было ни мягкого, ни ленивого.

— Вальвер говорит разумно, — сказал он. — Последние два раза, когда Совет по дичи предлагал охоту, происходил взрыв сильных чувств — увы, должен добавить, что не мыслей, — от более широких кругов. Е-мейлы, письма, телефонные звонки просто захлестывали управление комиссара. «Хищники — необходимая часть пищевой цепи». «Эти хищники истребляют лишь слабых и больных, тем самым поддерживая стадо здоровым и жизнеспособным, что, в свою очередь, поддерживает здоровье и жизнеспособность популяции хищников».

Он поднял руку:

— Я знаю, что вы все это уже слышали. Отлично. Итак, мы согласны, что действовать необходимо?

Сидящие за столом ответили кивками.

— Мы также согласились, что эта стая неконтролируема. Вопреки собственному желанию, мы согласились, что единственно возможным действием здесь будет ее элиминация. Такое драконовское решение принято лишь после многократных — и безрезультатных — попыток корректирующих акций и после серьезных размышлений о том, что будет лучше служить добру.

И снова никто не выразил несогласия. Маннаро посмотрел на Вальвера:

— Но и Вальвер прав в том, что при каждом предложении контролировать популяцию мы встречались с отдачей невероятной силы, и мы, контролирующий орган, повисали в пустоте беспомощной мишенью любой группы правозащитников, имеющей своего юриста. Он верно отметил, что в данный момент реакция будет всеохватывающей.

— Но что-то же надо делать! — возразил Лукас. — Слишком масштабной стала их деятельность, чтобы ее можно было игнорировать. Любая дальнейшая огласка приведет к полномасштабному приступу бдительности, и тогда под угрозой окажется более широкая популяция. Достаточно знакомый сценарий.

— Разумеется. — Маннаро наклонил голову, изящно отвечая на вызов, который был брошен почти рычанием Лукаса. — Что нам нужно — это представить нашу акцию как благодеяние. Поэтому позвольте мне поставить вопрос так: кто выиграет от этой акции, кроме нас? — Он посмотрел на Нери: — Кому можем мы предложить это как нечто, отвечающее моменту? Как, будем говорить, совершенный дар?

Она удивленно посмотрела ему в глаза, и тут же к ней пришло понимание.

И она засмеялась, в голос, веселым смехом, скрывавшим оживление от предстоящей работы, такое острое, что им можно было бумагу резать.

Маннаро удовлетворенно улыбнулся.

Полиция штата Аляска располагалась в пятиэтажном прямоугольном здании в Анкоридже, уныло-сером снаружи и разделенном на такие же серые ячейки внутри. Заваленные поверхности металлических столов освещались лампами дневного света, из которых каждая третья или четвертая перегорела.

Лобисон подумал, что это неплохая метафора для полицейской работы — в той степени, в которой его жизнь стоила того, чтобы использовать такие слова, как «метафора». Он высыпал в кофе четыре пакета сухих сливок и шесть пакетов сахара, пошел к столу, где скопившаяся пачка дел почему-то совершенно за ночь не уменьшилась.

Его напарница уже работала. Изящная головка склонилась над серией фотографий с места преступления с такими подробностями, от которых человек в ужасе отшатнулся бы, и даже коп не сразу взял себя в руки.

— Привет, Бен, — сказала она.

— Как ты это делаешь? Я же ни звука не издал. Уши у тебя, как у кошки.

Она посмотрела на него, затрепетала ресницами:

— А может, у меня шестое чувство на больших и красивых дурней?

Они уже год были напарниками, и рабочие отношения между ними развились в добродушное и слегка шутливое заигрывание, никогда не переходящее границ братства по работе. Романов была так горяча, что аж шипела, но Лобисон слишком уважал свою работу, чтобы приударять за напарницей. По крайней мере так он говорил себе, когда у него воображение слишком разыгрывалось.

— Да, вот такое дурное шестое чувство. — Он сел напротив и показал на фотографии. — Зачем ты опять их рассматриваешь? Вряд ли они поменяются, хоть ты дыру в них протри взглядом.

— Знаю. — Она выпрямилась и потерла пальцами глаза. — Сколько их уже? Двенадцать?

— Тринадцать, — мрачно уточнил он. — Если считать того мальчишку в Чикалуне. А я его считаю.

— Тринадцать смертных исходов от потери крови за одиннадцать месяцев, — подытожила она. — В каждом случае — обширные повреждения горла.

— У всех сонную артерию вырвали, — сказал Лобисон. — Если не приукрашивать. Эксперт высказывал мнение, что в каждом случае жертва подверглась нападению зверя — вероятно, собаки, волка или медведя. Возможно даже, что росомахи. В это я вполне могу поверить: росомаха — жуть до чего злобная тварь. Но так как у тел отсутствует большая часть мягких тканей — предположительно, они съедены, — то эксперт не мог получить хорошего следа зубов.

Она откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди, глядя на него испытующе:

— А ты все равно думаешь, что это не животное?

— А где это гипотетическое животное? — спросил он в ответ, показав на фотографии. — Преступления совершены в зоне от Гердвуда до Василлы, в том числе в Берд-Крик, Индиане, Спинарде, Малдуне, Маунтин-Вью, Игл-Ривер, Питерс-Крик и Палмере. Ни один случай наблюдения такого животного не был нигде отмечен и не был назван допрашиваемыми свидетелями. Нападение всегда происходит ночью, всегда в полнолуние, и не говори мне, что этим шакалам-репортерам это не в кайф.

Она подняла на него глаза:

— Да, и что?

— Ты у любой бригады «скорой помощи» спроси или у любой сестры приемного отделения, они тебе расскажут. Вся статистика в полнолуние дает всплеск: грабежи, изнасилования, автокатастрофы, домашние драки, да что хочешь. Вблизи полнолуния люди становятся бешеными.

— Ты сам знаешь: это самовыполняющееся пророчество, — произнесла она звучно, будто читая из учебника. — Люди говорят, что полная луна вызывает беспокойство, и потому становятся беспокойными в полнолуние. Любого мозгодава спроси.

— Да ладно, ладно.

Он неловко поежился, вдруг почувствовав, что китель ему в плечах тесен. Если честно, то в полнолуние он слегка подергивался, и это ему не нравилось. Он — коп, он имеет дело с реальным, с материальным, что можно увидеть, услышать и потрогать. И несколько унизительно было, особенно в присутствии напарницы, привлекательной представительницы иного пола, сознаваться в верованиях, восходящих к бабьим сказкам.

— При нападении в Игл-Ривер ночь была ясная, — сказал он, твердо возвращаясь к теме. — При полной луне видимость была такая, что можно было газету читать на улице. Жертва была найдена почти сразу мужчиной и женщиной, которые стояли лагерем на тропе, услышали шум и пошли посмотреть. И они ничего не увидели. Мы не нашли никаких следов, никто не слышал воя или рычания, не осталось ни помета, ни шерсти. — Рот его стянулся в мрачную линию. — И они слишком друг на друга похожи.

— Тела?

— Да. Тот же смертельный удар или укус — по крайней мере настолько, насколько эксперт готов это свидетельствовать. Все мягкие ткани отсутствуют — лицо, горло, груди у женщин, живот, бедра. На костях нет следов зубов. Мне кажется, что такое единообразие свидетельствует… ну, не знаю. Об интеллекте, если хочешь, который стоит за этими убийствами. Каковые для меня поэтому становятся преступлениями.

Она скептически приподняла бровь, но не успела ответить, как зазвонил телефон у нее на столе. Она сняла трубку.

— Детектив Романов. Да. Да. — Она что-то записала на листке. — Извините, но почему это мы должны ехать в такую даль? — У нее расширились глаза, и она щелкнула пальцами, показывая Лобисону: вторая трубка.

— Да, — сказала она в телефон, — но вы же понимаете, насколько страшны эти преступления? Чтобы кого-то арестовать, нам нужны серьезные улики. Ни с того ни с сего являться и выбивать дверь ногой мы не имеем права. Почему вы думаете, что виноваты именно эти люди?

Лобисон установил флаг отслеживания и как можно тише взял вторую трубку.

— Дело ваше, — говорил мужской голос, слегка измененный и не совсем разборчивый. — Я вам сказал, кто они и где их найти. А они психи, людоеды и убийцы! Вот они кто. И ваше дело — их остановить!

— Да, сэр, но только, пожалуйста, представьтесь. Сэр!

Щелчок.

Она посмотрела на Лобисона, который переключился другую линию и коротко поговорил. Потом повесил трубку и покачал головой.

— Недостаточно долго, чтобы засечь место, только штат. И ручаюсь, он говорил через устройство, искажающее голос. Что он тебе сказал?

Она оторвала листок от блокнота и передала через стол.

— Надевай сапоги и парку. Он сказал, что так называемые «волчьи убийства» — работа одной семьи в долине. Фамилия — Вилькачек.

К дому и участку Вилькачеков вела укрытая снегом однополосная гравийная дорога, вьющаяся у подножий Чугачских гор. Дом был большой, двухэтажный, старый настолько, что мог быть построен одной из фермерских семей, приехавших в долину в 1936 году для заселения территории по проекту Управления развития общественных работ. Веранда вокруг всего дома и ведущие к ней широкие ступени, и роща елей, посаженная так, чтобы залезать прямо в окна и закрывать их от посторонних глаз. Намеренно? Так далеко в глуши не нужны шторы от нескромных глаз — до ближайшего соседа пять миль.

Лобисон тихо сказал в микрофон, закрепленный на жилете:

— Фергюсон, сзади там все под контролем?

Два щелчка — ответ утвердительный.

Он вытащил пистолет и посмотрел на Романов:

— Прикроешь меня?

Она уже держала в привычной руке серебристый девятимиллиметровый автоматический пистолет.

— Пошли.

Налетел ветер, деревья вздохнули и скрипнули в ответ шевельнулись на фоне луны, вышедшей над Пиком Пионеров. Даже по хрусткому насту Романов двигалась так бесшумно, что пришлось оглянуться и проверить, здесь ли она. Когда он повернулся, ее лицо оказалось в тени, и на какой-то миг померещилось, что глаза у нее горят, а увязанные в тугой узел волосы разошлись пушистым мехом, но ветер наклонил ветки, убрал тень, и снова Лобисон увидел свою напарницу Романов, товарища, прикрывающего спину.

Они подошли к дому спереди. Снег был покрыт таким плотным настом, что следов на нем не оставалось. В одной из комнат спереди на втором этаже горел свет, и еще одна лампа где-то на первом этаже подсвечивала сзади входную дверь.

Лобисон осторожно поставил ногу на нижнюю ступень. И будто по сигналу кто-то выстрелил из дома — сперва показалось, что щеку ожгло огнем. Тут же загрохотали ответные выстрелы — настолько близко, что воспринимались как пушечные залпы.

Лобисон инстинктивно нырнул, перекатился, вскочил на ноги за стволом дерева, отряхивая снег с глаз. Романов что-то закричала, и почти одновременно донесся звон стекла и треск дерева с другой стороны дома. Вопли, крики, снова выстрелы.

— Бен, живой?

— Все в порядке! У тебя как?

— Нормально!

А больше времени для разговоров не было, потому что пуля ударила в дерево, за которым он стоял, оторвала кусок коры, и Лобисон отшатнулся, и в это же время донесся из дома громоподобный рев, поднявший на воздух стены и вырвавшийся огромным сгустком пламени. Ветер подхватил его, раздул языки огня ввысь, и жар взметнулся так широко, что даже за деревом его сила заставила Лобисона отступить, подняв руки в бесполезной попытке его от себя оттолкнуть. Пятясь, он наткнулся на толстый корень и упал на спину, тяжело и неуклюже.

А пока он падал, ветер отвел в сторону ветки, загораживающие от него горящий дом. Дрожали и перебегали по снегу тени, отбрасываемые луной, исчезали и появлялись снова, и на миг ему показалось, что нечто четвероногое, темное и какое-то изящное, выпрыгнуло из окна верхнего этажа на навес над верандой. Продолжая то же текучее движение, оно спрыгнуло вниз и растаяло среди деревьев, будто никогда его и не было.

— Шальная пуля угодила в газовый баллон за домом, — сказал шеф детективов. — Ба-бах.

— Господи, — выдохнул Лобисон. — Наша пуля или их?

— Не знаю, — твердо ответил шеф, — и знать не хочу, так что больше не спрашивай.

У Лобисона кружилась голова, сбилась ориентировка и вообще он злился. Наверное, нормальная реакция на то, что тебя чуть не взорвали. А Романов была лишь чуть встрепана, и лунный свет придавал ей какое-то эфирное, надмирное сияние. Господи ты боже мой, она же так прекрасна, что кусаться хочется.

У нее стали большие глаза, будто она услышала его мысли, и он отвернулся в сторону, прокашлялся.

— Сколько тел?

— Восемь, — сказал шеф детективов, — но там еще считают поджаренных, и это какое-то время займет. Очень эффективный был взрыв. Если кто и был в доме, то погиб.

Романов рядом с ним тихо сказала:

— Местная полиция говорит, что в этой семье было двадцать три человека, относящиеся к трем поколениям, и все жили по этому адресу.

— Три поколения? — переспросил Лобисон.

— Не дети, — ответила Романов не на его слова, а на его мысли. — Самому молодому было двадцать три. Они, очевидно… — Она запнулась, подыскивая нужные слова. — Похоже, что в каждом поколении браки заключались рано и детей рожали в очень молодом возрасте.

Где-то в уголке мозга отпустило напряжение, но он ощутил это отстраненно, будто стоял в шаге от самого себя. Снова потряс головой, не от недоверия, а пытаясь избавиться от дезориентированности. В животе заурчало, продолжительно — и Романов, и шеф детективов могли услышать. Но глупости, он перед выездом поел, не с чего ему быть голодным.

Романов посмотрела на него, и он ощутил тяжесть ее испытующего взгляда. В третий раз замотал головой, почти со злостью. Запах ее духов стал намного резче, и ничего он не чуял, кроме нее.

Шеф детективов принял подавленное настроение Лобисона за раскаяние по поводу резни.

— Я бы не стал проливать по ним слезы, — сказал он. — Мы вот что нашли. — Он показал побитую металлическую коробку. — Ее взрывом выбросило в окно. Похоже на трофеи от тринадцати жертв, ваша напарница уже некоторых идентифицировала.

Лобисон автоматически взял шкатулку, заглянул. Узнал держатель для волос, серьгу, жалкую свалку личных предметов, ни для кого не представляющих ценности, кроме покинутых любимых.

— Случай для учебников, — сказал детектив. — Целая семья серийных убийц. Я сообщил в Национальный Информационный Центр по Преступлениям, и пусть фэбээровцы в штаны писают от зависти. К нам шлют профайлера из Квантико первым же рейсом. Целая семья, — повторил он, будто не веря сам себе, и вдруг просиял. — Семейственность развели, понимаешь. — Он засмеялся своей шутке и толкнул Лобисона локтем в бок. — Семейственность — да?

— Господи боже мой! — повторил Лобисон, только на этот раз шепотом. — Тот, который звонил, — он же говорил правду. Это они.

— Они, конечно, — подтвердил детектив. — Насколько я понимаю, им чертовски повезло, что шальная пуля попала в баллон и сожгла всю эту кодлу. Таким образом, виновники тринадцати кровавых убийств попались на горячем. — Он снова засмеялся. — И мы даже не должны тащить их на суд. Не говоря уже о том, что вы оба получаете золотые щиты. А это такой дар, сержанты, что сам дальше приносит дары. Счастливого Рождества. — Он вытянул шею, глядя поверх плеча Лобисона, и скривился: — Вот блин…

— В чем дело?

Романов проследила за его взглядом: во двор въезжал фургон второго канала телевидения.

— Кто нас позвал? — спросил Лобисон. — Кто их заложил?

— Какая разница? — ответил детектив, поправляя галстук. — Этих долболобов я беру на себя. — Он подмигнул. — А вы давайте домой. Отсыпайтесь и можете с утра не приходить. Рапорты мне на стол к концу смены.

— Есть, сэр! — ответила Романов.

Начальник направился к съемочной группе, а Лобисон только сейчас заметил логотип на борту фургона.

— Черт! — сказал он и вытащил сотовый. — Надо позвонить моим, пока это в новости не попало. Они всегда боятся увидеть меня в десять часов мертвым или умирающим.

Романов заинтересовалась:

— Твои родные переживают, когда ты на работе?

— Ты не поверишь. Особенно мои братья. — Он нажал кнопку быстрого набора и поднес телефон к уху. — Все шестеро.

Он не заметил, как она застыла после этих слов неподвижно.

— У тебя шесть братьев? — спросила она.

— Ага, — мрачно ответил он. — И то, что я среди них младший, мне жизни не облегчает.

Романов придвинулась к нему ближе, слишком близко. Их руки соприкоснулись, и ее запах, цветочный с примесью мускуса, стал еще сильнее, так силен, что никакого другого он уже не чувствовал. Сквозь нарастающий рев в ушах он услышал ее голос, говорящий как сквозь сон:

— Ты мне не говорил, что ты — седьмой сын.

Он заставил себя засмеяться, шагнув от нее чуть в сторону. Очень он удивился и смутился, почувствовав, что у него резко, грубо и болезненно встал.

— Да стоит мне сказать, начинаются охи и ахи, так что я говорю редко… что ты делаешь?

Она протянула руку, взяла его сотовый и закрыла. Он почувствовал кого-то у себя за плечом, резко повернул голову. Там стоял смуглый мужчина в безукоризненном костюме, совершенно неуместный на проселочной дороге в долине, он будто соткался из воздуха. Ничего в его внешности не было такого, чтобы насторожить Лобисона, но он невольно попятился, сам того сперва не заметив, опустив голову, ссутулив плечи. Да, он встревожился. Что-то зловещее, даже угрожающее было в этом незнакомце, он не знал, что именно, но не потому он так долго прожил на опасной работе, что пренебрегал дурными предчувствиями, проявляющимися с такой силой. Он прижал рукой успокаивающую тяжесть пистолета в наплечной кобуре.

— Кто вы такой? — спросил он резко. — И что вам нужно?

— Все в порядке, — ответила ему Романов умиротворяющим голосом. — Это мой дядя. Дядя Маррано, это мой напарник, Бен Лобисон.

— Здравствуйте, сэр, — сказал Лобисон, кивнув коротко и не слишком дружественно. Волосы у него на шее встали дыбом. — Романов, ты извини, но какого черта делает твой дядя на осмотре места преступления?

— Здравствуйте, детектив Лобисон! — ответил дядя с улыбкой, которая была бы чарующей, будь клыки хоть чуть короче. А так казалось, будто он собирается во что-то их всадить. И ждет этого, предвкушая.

— Ты слышал? — сказала Романов своему дяде, понизив голос почти до шепота. — Он седьмой сын.

— Я слышал.

— Да при чем тут вообще, что я седьмой сын? Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

Она облизала губы — они стали полными, почти пухлыми над белыми острыми зубами, вдруг показавшимися такими же острыми, как у ее дяди. Веки опустились над тяжелыми глазами, взор устремился ему в лицо. Лобисон почувствовал, как начинается жар внизу живота и расходится по всему телу. Он распахнул парку, подставив кожу резкому, приятному холодному воздуху.

— У тебя день рождения двадцать четвертого декабря, Бен? — спросила она.

— Вот как? — Ее дядя смерил Лобисона оценивающим взглядом. — Отчего же ты нам не сказала, Нери?

— Я же не знала, что он седьмой сын. — Она не сводила глаз с Лобисона. — Сама по себе дата рождения мне не казалась достойной упоминания.

— Ты думаешь, что эта бабья сказка — правда?

— Я думаю, — ответила Романов, закинув голову назад и медленно улыбаясь, — что нам достаточно будет просто подождать.

Они на него смотрели с неослабевающим вниманием, и Романов была все так же слишком близко, невозможно было стоять на месте. Ветер усилился, заскрипели сучья, яркая луна бросала тени на снег. Лобисон смущался, чувствуя, что у него все еще стоит. Нехорошо будет, если заметит дядя Романов, но если подумать, в общем, плевать ему на Маннаро. Одежда стала слишком тесной, слишком жаркой, просто кожу обжигала. Он посмотрел на луну и отвел глаза — слишком ярко.

— А почему сейчас? Сегодня? — спросил дядя. — Ему — сколько там? — уже под сорок? Почему раньше не менялся?

— Первый раз мы меняемся со своей стаей. Наверное, стая ему и была нужна, чтобы перемениться. — Романов пожала плечами, не отрывая глаз от Лобисона. — Еще будет время над этим подумать. Потом.

— Слушайте, люди, — обратился к ним Лобисон, — у меня нет настроения играть в двадцать вопросов. Я устал, хочу помыться, у меня до сих пор в ушах звенит, а еще я есть хочу.

— Ты не просто есть хочешь, — сказал Маннаро. В голосе у него звучало понимание, граничащее с нежностью. — Ты голоден как волк.

Лобисон снова почувствовал, как урчит в животе, на этот раз — в ответ на эти слова. Он посмотрел на Маннаро, на Романов.

— Что это такое? — спросил он и едва узнал свой голос в вылетевшем из глотки рычании. — Что со мной?

— Ну-у-у-у, дя-а-дя! — взвыла Романов, и вдруг Лобисон понял, что она хочет его так же сильно, как он ее.

Он рвался наброситься на нее, сорвать одежду, упиваться этим телом. Слюна хлестала изо рта. Никогда он не был так голоден, так заведен, так похотлив.

Дядя посмотрел на полную луну, потом снова на Романов.

— Скоро уже, Нери.

— Хочу-у-у-у! — вырвалось у нее из уст.

Это был почти вой, и этот вой отдался у Лобисона во всех костях. Он чуял ее запах, ее возбуждение, похоть, он хотел пировать, насыщать это резкое, пульсирующее желание, хотел взять то, что принадлежит ему, а она в эту ночь принадлежала только ему, и он возьмет ее, тут нет вариантов, да и никогда не было. Лобисон шагнул вперед, дыша тяжело и быстро, так близко, что мог ткнуться носом ей в горло, учуять запах бегущей под кожей крови, вцепиться зубами.

Маннаро посмотрел, как они стоят вплотную, и рассмеялся понимающим смехом, смехом приглашения во тьму.

— Растет племя. Кто мог знать? Дар продолжает приносить дары. — Он обернулся на главного детектива, который перехватил репортершу второго канала и отводил ее в другую строну. — Ладно, — сказал он. — Давай.

И все трое исчезли между деревьями — Лобисон пошел за ними двумя будто по велению инстинкта. Зрение вдруг стало таким острым, что поток впечатлений ошеломил его. На суку сидела сова, моргая мудрыми глазами. Притаился в ложбинке заяц, почти сливаясь белой шкуркой с окружающим снегом, но Лобисон видел каждое подергивание его усиков, слышал каждое дрожание кончиков ушей, чуял запах густой красной крови, ощущал хруст костей на зубах. Здесь, между деревьями, естественно было сорвать всю одежду со своего тела, опуститься на руки, ставшие теперь лапами, лапами с длинными острыми когтями, вонзающимися в снег, по-хозяйски топчущими землю, принадлежащую ему, властелину лесов.

Маннаро понюхал воздух и взвыл. У этого грациозного черного волка клич оказался глубоким, проникновенным и повелительным, он дрожью отдался в черепе Лобисона, утопив в себе все другие звуки и ощущения. Повеление, которому нельзя было противиться.

И тут же ему ответила Романов, стоящая на четырех длинных изящных ногах, серебристая при луне. И этот вой разорвал на части все представления Лобисона о себе и его самого, а лунный свет выстроил его заново, в новое воплощение красоты, грации и голода.

Романов взвыла еще раз, долгим, злобным призывом желания. Опустив голову, она смотрела на Лобисона немигающими голубыми глазами.

Он посмотрел на нее в ответ, отзываясь на ее вой каждой косточкой и каждым сухожилием, каждым волоском покрывшей его серой шкуры. Он чуял ее запах, почти что ее вкус, соблазнительный, головокружительный запах ее мускуса. Он хотел ее так, как никогда не хотел никого, ничего, с той страстью дикаря, что гнала его, подобно демону, беспощадно, неустанно, неизбежно и непременно.

Она прыгнула на него, цапнула за плечо обжигающими зубами — и исчезла среди деревьев.

Ноздри Лобисона затопил запах его собственной крови, и волк пустился в бег за волчицей.

Кери Артур

Призрак прошлого Рождества[16]

Кери — австралийка, выросла с драконами, эльфами, вампирами, вервольфами, иногда попадались и говорящие лошади. Все это ее родных волновало несказанно, но теперь она живет тем, что делит свою жизнь с вышеназванными созданиями, и поэтому родственники больше не рассматривают вариант вызова людей в белых халатах. Если Кери нет за клавиатурой, ее можно найти возле телевизора или же на прогулке с двумя ее собаками.

Вообще-то я Рождество люблю.

Люблю убирать свое чахлое деревце мишурой и украшениями, вешать рождественские огоньки в каждом углу своей односпаленной квартирки. Люблю готовить эггног и печь рождественские пряники, люблю, когда вдруг звучат веселые рождественские поздравления в хмуром офисе отдела паранормальных расследований. Даже люблю толчею в магазинах за «совершенно необходимыми» подарками для племянницы и племянников.

И всего этого и еще много чего я ждала в этом году — вознаградить себя за обгаженное Рождество прошлого года. Но опять не заладилось, а все из-за этого дурацкого положения.

Для начала: не очень легко впасть в рождественское настроение, когда стоишь посреди вьюги в костюме эльфа, отмораживая себе задницу.

Ну, ладно, не совсем это была вьюга, скорее с неба медленно и неуклонно сыпалось что-то мокрое и белое, но я торчала в зеленом дурацком наряде, даже не отороченном мехом, как у Санты, и в идиотских остроконечных туфельках, занудливо позванивающих при каждом шаге, так что можно эту хрень счесть и вьюгой. Просто не тепло, скажем так.

Но снег — это еще было не самое худшее. Может, я бы как-то его пережила, и холод тоже, и непоявление кого бы то ни было, похожего на злодея, если бы не некоторое шестифутовое и широкоплечее темноволосое явление, стоящее глубоко в тени дверного проема за десять футов слева от меня.

Это явление называлось Броуди Джеймс, эксперт по вервольфам и старший следователь отдела паранормальных расследований. Владелец неотразимой улыбки и тела, созданного рождать желание.

Именно он бросил меня без предупреждения ровно год назад.

С усилием выдохнув, я зазвонила громче, чем это было необходимо. Радостный звук прорезал тьму, но не привлек внимания спешащих прохожих. В такую ночь каждый хотел только одного: убраться с улицы. Мысль подать на благотворительность даже не всплывала в голове.

Черт побери, может, и у психа, убивающего сборщиков рождественской милостыни, тоже хватит ума сегодня не вылезать на улицу.

Тогда мне здесь стоять наживкой — именно настолько бесполезно, насколько мне кажется.

— Еще чуть громче — и колокольчик сломаешь, — сказал Броуди добродушным и веселым голосом.

Этот звук слишком часто за последний год наполнял мои сны.

Я не ответила. Может, я и буду с этим гадом работать время от времени, но разговаривать с ним больше, чем это необходимо, не стану. Мне еще надо спасибо сказать ему за то, что почти весь год он мотался по командировкам где-то за границами штата. Если бы мне пришлось с ним работать изо дня в день, я бы попросила о переводе.

И это был бы стыд и позор, потому что мне на самом деле нравилось быть членом группы — в тех случаях, когда это не означало отмораживать задницу в ночной вьюге, конечно. И уж точно я для этой работы подходила со своей способностью чуять «зло» — что в людях, что в ком другом. Наша группа была небольшим подразделением ФБР, и мы работали с каждым делом, где обнаруживались хотя бы намеки на проявление паранормального. Люди вполне смирились с существованием вампов, оборотней и прочего, что прячется в темноте, но черт их побери, если они хотят иметь с этим дело. А копы все, что пахнет мистикой, отфутболивают артистично.

Конечно, сама я человек, но из-за своего таланта чувствую себя в собственной расе чужаком. Хотя, когда Броди меня так неожиданно бросил, это не вызвало у меня ощущения, что нелюдям я так уж нужна.

— В конце концов тебе придется со мной разговаривать, — сказал он, слегка меняя положение. Густой и пряный его аромат донесся до меня в холодном воздухе, напомнив долгие ночи, которые я проводила в его объятиях, вдыхая именно этот запах.

Я слишком яростно тряхнула жестянкой перед пробегающей мимо женщиной. Она мотнула головой, на меня даже не посмотрев. Наверное, я еще и неправильный сборщик: детская благотворительность вряд ли долго прожила бы на моей выручке.

— А если я скажу, что виноват и мне очень жаль? — добавил он, помолчав.

— А если я тебе скажу, что мне это все равно? — огрызнулась я, мысленно тут же дав себе пинка за нарушение обета молчания, но не в силах все равно сдержать слов.

— Я не поверю.

Я обернулась, уставясь в темноту, где его никак было не увидеть.

— На прошлое Рождество мне было очень даже не все равно. А на это Рождество я только хочу поймать нашего убийцу, содрать этот идиотский костюм, уйти ко всем чертям из-под снега, пока задницу не отморозила, и встретить праздник с сестрой и ее детьми.

Я резко отвернулась, снова показав ему спину. И очень кстати, потому что снова ощутила на себе его взгляд. Жар в тех местах, где он скользил по моему телу, согревая заледеневшие кости и заставляя пульс неровно подскакивать и пропускать удары.

Где же этот рождественский маньяк шляется, когда он нужен?

— Почти полночь, — сказал Броуди. — Если наш убийца не проявит намерения атаковать и кого-либо обескровливать после этого магического часа, что ты скажешь на предложение найти кафешку и выпить по чашке кофе?

— Я лучше прямо домой.

Проводить с этим вот джентльменом больше времени, чем это строго необходимо, — не слишком удачная мысль. Моя сознательная личность не хочет с ним разговаривать, но некоторые части этой личности были бы счастливы вообще обойтись без разговоров.

— Оставь, Ханна! — сказал он ласково, вкрадчиво и так сексуально, что от такого голоса даже девственница из штанов бы выскочила. По крайней мере вот эта бывшая девственница когда-то так поступила. — Завтра же сочельник. Ну прояви ты какой-то дух Рождества?

— Тот самый, который проявил ты, когда бросил меня, слова не сказав? — спросила я очень доброжелательно.

— Ой, — вздохнул он очень тихо, а вслух добавил: — Я не говорил, что очень виноват и что мне жаль?

— Мне по-прежнему это безразлично.

— Я не говорил, что понял, каким был идиотом, но все тогда было так нелепо и так быстро…

— Мне по-прежнему безразлично, — ответила я, чувствуя себя заевшей пластинкой.

В дальнем конце улицы появился очередной прохожий. Я позвонила в звоночек, и он мельком глянул на меня — в темноте его лицо казалось призрачным. Замотав головой, он глубже укутался в воротник, перешел дорогу и пошел по другой стороне. Потрясающе, как возможные дарители меня обходят.

Весьма красноречивая характеристика моего внешнего вида. Или настроения.

Сделав глубокий вдох, я постаралась взглянуть на свое положение довольными глазами. Не думаю, что это удалось.

— Послушай, — снова начал Броуди. — Да, я гад, знаю, и у меня нет никакого оправдания за то, что я сделал. Это было необдуманно, сгоряча, и я очень, очень хотел бы это загладить.

Нет, сказала я гормонам, которые вдруг затанцевали при мысли о том, как Броуди будет заглаживать.

Помните прошлое Рождество? Он с нами очень плохо обошелся. Мы его не любим.

К несчастью, изо рта у меня раздалось совсем другое:

— Почему вдруг?

— Потому что сейчас Рождество, и потому что я по тебе невероятно тоскую.

Нашел, собака, куда бить, подумала я, когда мое предательское сердце на миг вильнуло в сторону. Хорошо еще, что где-то во мне держится на него злость, иначе я стала бы глиной в его руках. Черт, и до чего же приятно в этих руках…

— Да, ты настолько невероятно по мне тоскуешь, — ответила я, злясь сама на себя, — что даже не мог взять телефон и позвонить.

— Я звонил, — ответил он дружелюбно. — Но ты бросала трубку. Несколько раз.

Да, было.

— Это еще был этап обиды и злости. А тебе надо было это сделать, когда я вошла в стадию «все равно». Может, это вышло бы удачнее.

— Ты последние десять минут повторяешь, что тебе все равно, а у меня по-прежнему ничего не получается.

— Это потому, что сейчас я вошла в стадию «мне-все-равно-но-я-хочу-чтобы-ты-на-брюхе-поползал». Боюсь, что сегодня не твой день.

— Ох, — сказал он с такими проникновенными интонациями, что у меня даже пальцы на ногах чуть-чуть согнулись сами. — А если я уже и правда ползаю? В этом случае ты выпьешь со мной чашечку кофе?

— Нет, потому что не выношу, когда мужчина унижается.

Именно этот момент выбрал ветер, чтобы пронестись по улице порывом. Я сгорбилась ему навстречу и подумала, такие ли синие у меня ноги, как должны быть по ощущениям.

Может, и стоит согласиться на кофе?

Нет. Он очень плохо повлиял на наше здоровье, и мы его не любим. Забыла?

На той стороне улицы прохожий с бледным лицом запахивал разлетающиеся полы одежды, заворачивая вокруг себя. Руки такие белые, что казались руками скелета.

Перчатки, подумала я, хотя холодок уже побежал по спине. Не может быть, чтобы руки, не бывает таких белых рук, даже в такой холод. Разве что если ты вампир.

Мой паранормальный радар еще ничего не учуял неординарного, но я давно научилась не упускать из виду мелкие намеки на какие-то неправильности. И вот что-то такое — неправильное — в прохожем на той стороне улицы ощущалось.

— Тебе интересен его запах? — спросила я тихо у Броуди.

Резкий вдох у меня за спиной — я представила себе, как раздуваются у него ноздри, вбирая запахи ночи, прокатывая по вкусовым сосочкам, сортируя и каталогизируя. Я сто раз видела, как он это делает — за те месяцы, что мы были вместе, и сейчас это мне казалось не менее сексуальным, чем тогда. И это было странно, потому что до встречи с ним я никогда не видела в ноздрях ничего завлекательного.

Но надо сказать, что все прилагающееся к этим ноздрям было выше всех похвал.

— Воняет бухлом и сигаретами. — Еще один вдох. — И несколько дней не мылся.

— Значит, это не тот запах, что ты уловил на трех последних осмотрах места преступления?

— Нет… — Он замолчал. — Но похожий. Наверное, он с нашим киллером в родстве.

— То, что он родственник, не значит, что он что-то знает об убийствах.

— Но и обратного тоже не значит.

Незнакомец тяжело шагнул в сторону, налетел плечом на стену, что-то буркнул, чего я не расслышала, потом обернулся через плечо.

Мы встретились взглядами, и тут мои паранормальные чувства взревели сиреной. В этих синих глазах не было жизни, но была нежить. И ненависть, ненависть, перемешанная со злостью, и жажда проливать кровь и упиваться торжеством.

А под этим всем, глубже, — зло. То самое зло, что любит рвать, терзать и выпивать досуха.

— Может, он пахнет не так, как наша дичь, но уверена, он как-то связан с этими убийствами, — прошептала я.

Не успела я произнести этих слов, как вампир зарычал. Мелькнули пожелтевшие сломанные клыки, вампир оттолкнулся от стены и пустился в бег. Броуди выскочил из темноты, на ходу сбрасывая одежду, и стройное тело меняло форму, и уже бежал передо мною не человек, а скорее волк.

У меня по душе пробежала дрожь. Я видела уже сто раз, как он делает это, но все равно каждый раз дух захватывало.

— Подожди меня!

Но он не стал ждать. Он же вервольф, и мало кто из них считается с правилами, уставами или выкрикнутыми просьбами, кроме тех случаев, когда им самим хочется.

Тихо выругавшись, я бросила колокольчик и ящик для пожертвований в темный угол, где стоял Броуди, прихватила колья и брошенную им одежду и побежала за ним, весело звеня на каждом шаге колокольчиками на ботинках. Рождественский оркестр из одного человека.

Мы пролетели дорогу, свернули за угол. Подозреваемый был быстр, костлявые руки и ноги работали, как у бегуна на дистанции, черное пальто развевалось за ним как крылья. Но на каждый его шаг Броуди делал два или три, и быстро его настигал.

Вампир метнулся налево, в переулок. Через четыре секунды вслед за ним в том же переулке исчез стремительный волчий силуэт Броуди. Я отстала от них на шесть секунд, завернула за угол, проехавшись по льду под звон колокольчиков — и пришлось перепрыгивать через резко остановившегося волка, который был Броуди.

— Где он? — спросила я, стоя рядом с ним и всматриваясь прищуренными глазами в темный тихий переулок.

Он сменил облик и ответил:

— Я его упустил. — Он поднял черное пальто неизвестного. — Вот я что чуял. Он этим прикрыл собственный запах. Наверняка сейчас какой-то бедняга замерзает до звона сосулек.

— Если не лежит обескровленный. — Мы встретились взглядами. Зеленые глаза смотрели с досадой. — Почему ты его упустил?

— Потому что вервольфы не летают.

Я взметнула глаза к небу — увидела только темноту да падающие с неба белые хлопья.

— Вампиры же тоже не умеют?

— Этому забыли сказать. Надо было мне оставаться в человечьей форме и пристрелить его к чертям.

Он взял у меня свою одежду и стал одеваться.

— Пуля не убивает вампира.

А на этого вампа был выписан ордер на ликвидацию. Большинство не-людей имеют права на суд, адвокатов, юстицию, — но вампы — исключение. Когда вампир убивает, выписывается ордер на ликвидацию. Без всяких «если», «но» и «может быть». А наша работа — этот ордер привести в исполнение. Вот это и составляет очень, очень большую разницу между нами и прочими подразделениями ФБР.

— Она его задержала бы настолько, что я смог бы его поймать.

— Беда в том, что у нас о связи этого типа с нашим вампиром говорят только мои инстинкты. Он не наш убийца, поскольку клыки у него разбитые, а наш оставляет на жертвах очень аккуратные ранки.

— Если ты говоришь, что они связаны, мне этого достаточно. — Броуди поймал меня за руку и развернул к себе. Пальцы у него были такие горячие, что чуть тавро на руке не оставили. — Но вот это пальто доставим в лабораторию, пусть еще раз проверят. А мы, как только отрапортуем, выпьем кофе, о котором так долго здесь говорили.

— Чтобы я с тобой разговаривала по-человечески, одного кофе мало будет, — сказала я, когда мы шли — то есть я не шла, а звенела, — обратно к его машине.

Он приподнял бровь. Досаду на лице сменила улыбка, растянула эти соблазнительные губы.

— А если добавить пирожное?

Какая же я идиотка, что встряла в этот разговор!

— Зависит от того, какое.

— Морковное?

Я фыркнула:

— Будь реалистом. Как минимум тройное шоколадное. И еще — свежие сливки.

— Договорились.

Он открыл машину, втолкнул меня внутрь, потом бросил на сиденье пальто, а я тем временем вызвала по радио контору и попросила проверить, что есть по летающим вампирам и откуда они могли такие взяться. Босс не выразил восторга по поводу нашей неудачи, но что тут скажешь? Когда вампир отращивает крылья и улетает, связка из вервольфа и человека мало что может сделать.

Броуди завел машину и включил обогреватель до отказа. По ногам ударил холодный ветер, отчего они еще сильнее заледенели.

— Ну, спасибо! — буркнула я, убирая ноги.

— Сейчас воздух согреется, — ответил он.

— А я нет. — Сказала и тут же сама подумала, а не правда ли это. Я в том смысле, что он даже не задумался серьезно на тему меня соблазнить, а я уже с ним согласна пить кофе. Если он двинется в ту же сторону дальше, насколько быстро растает лед у меня в душе?

— Как мы будем ловить вампира, который умеет летать? И как вообще у вампа это получается? — добавила я, надеясь, что разговоры на рабочую тему отвлекут мои мысли он слишком близко сидящего рядом мужчины.

— Похоже, что у него в роду есть оборотень. Не все вампиры происходят из людей, хотя это наиболее обычный источник. А ловить мы его будем, замечая раньше и преследуя энергичнее. — Он посмотрел на меня, проезжая на желтый. — Ты в конторе держишь смену одежды?

— Нет. — Как ни глупо, с места закалывания я уехала прямо домой. — Надеюсь, с рапортами разберемся быстро, чтобы я могла поехать домой и согреться.

Он посмотрел на меня, и слишком знакома мне была искорка в его глазах. Он явно строил планы, в которых участвовала я, а одежда — нет. Но сказал он только:

— А как получилось, что ты сразу не почувствовала, кто он?

— Потому что это не всегда так получается. — Я потянулась, взяла с заднего сиденья свое пальто, обернула одеялом вокруг ног, но теплее не стало. — Иногда я зло чую сразу, но часто требуется еще посмотреть в глаза, увидеть. — Я глянула на него: — Но ты же все это знаешь.

— В последний раз, когда мы вместе работали, ты долго топталась вокруг да около одного девятикратного убийцы. Я подумал, не знак ли это, что твои паранормальные таланты выгорают.

Выгорание — да, такая проблема в нашей группе есть, хотя обычно перегорает не дар, а сам сотрудник. Пока что эта проблема меня не коснулась, но вообще-то чуять в ком-то зло — это совсем не то, что разделять с ним его самые темные мечты и желания. А кое-кто в нашей группе умел и это.

— Трудно найти зло в душе у того, кто вообще души не имеет, — сказала я. — Как и трудно найти сердце в груди, где его нет.

— У меня оно есть, — ответил он, не отрывая глаз от дороги. — Только я не слишком часто им пользуюсь.

Ой, сказала я про себя и стала смотреть в окно. Остаток пути мы проехали молча. В конторе Броуди сплавил вещдок экспертам, а я быстренько настучала рапорт. Рассказывать мало что было, поэтому времени ушло немного. Мы за час управились.

— Теперь поедем кофейку попьем, — сказал Броуди, открывая мне дверцу машины.

— Я лучше домой, — ответила я, поеживаясь вопреки теплоизолирующим свойствам моего пальто. В здании было натоплено, но в смысле согреться оно мне помогло мало. — К тому же я промокла и одета эльфом. Не тот наряд, который уважающая себя дама наденет в приличное кафе.

— Чушь, ты в нем прекрасна. — Он захлопнул дверцу, обошел машину и сел на сиденье. — И я тебе обещал пирожное и желаю сдержать слово.

— Ага, на этот раз, — буркнула я вполголоса.

Он сделал вид, что не слышал, и выехал со стоянки. Я смотрела на проплывающий мимо мир и наполовину хотела смыться домой от греха подальше, но другая половина, совершенно безрассудная, хотела остаться в его обществе, как бы ни было это опасно для моего эмоционального здоровья. К сожалению, безрассудная половина побеждала за явным преимуществом.

— Эй, мы только что проехали отлично кафе респектабельного вида!

— Да неужто простое респектабельное кафе меня вознаградило бы улыбкой?

— Тебе даже за тройной шоколад со свежими сливками такого не добиться, друг мой.

— Друг мой? — Он посмотрел на меня, приподняв брови. — А это лучше, чем козел — или как ты там меня назвала? В тот недолгий миг, когда снизошла до разговора?

— Я тебя назвала блудливым козлом, — буркнула я. — И не надо сейчас возникать. Это ты меня бросил, а не я тебя.

— И уверен, что недвусмысленно сообщил о своем глубочайшем раскаянии. — Он притормозил на красный свет и добавил: — А если быть точным, то термин «блудливый козел» ко мне неприменим, потому что я никогда не любил никого другого.

И снова у меня сердце екнуло, попытавшись пропустить удар. Дура, успокойся. Что бы он ни говорил, он же тебя бросил. Забыла? Любовь ни в каком виде, смысле или форме здесь не рассматривается.

— В офисе говорили совсем иное.

— Ты же сама знаешь, что нечего слушать конторские сплетни. Если помнишь, там нас уже поженили через три недели после того, как мы только начали встречаться.

И я была с этим согласна. Ну, да, а так это протянулось аж шесть недель.

Я отвернулась и сморгнула слезы. Черт побери, ведь именно из-за этого я не хотела с ним разговаривать.

Он свернул в переулок и стал замедлять ход. Старые двухэтажные дома теснились вперемежку с какими-то симпатичными заведениями, и некоторые из них были похожи на кафе или, во всяком случае, что-то открытое.

— И где это мы? — спросила я, глядя на ящики с цветами на окнах.

— У моей мамы, — ответил он, выходя из машины.

— Чего?

Но я говорила в пустоту. Подождав, пока он откроет мою дверь, я заявила:

— Я не пойду знакомиться с твоей матерью!

Тем более учитывая, как она не одобряла наши с ним отношения.

— Это хорошо, потому что ее здесь нет. И никого нет, все поехали к бабушке.

Он взял меня за руку, слегка потянул. Я осталась на месте.

— Так зачем мы вообще сюда приехали? Сам знаешь, какие у твоей мамы ко мне чувства.

— Можешь мне поверить, это больше не проблема. Кроме того, ты же хотела тройной шоколадный со свежими сливками, а мама печет их так, как больше никто не умеет. Пойдем.

Он потянул сильнее, не оставляя мне выбора. Радостно позванивая колокольчиками на туфлях, я выпутала ноги из-под пальто и вышла.

— Надо тебе добыть что-нибудь нормальное надеть, — смерил он меня взглядом — критическим, но все равно я вся вспыхнула и смутилась. — А то вид у тебя продроглый и промокший.

Он открыл калитку и увлек меня за собой. Боюсь, не в одном смысле.

— А это потому, что я промокла и продрогла. И у меня есть вполне приличная одежда — дома. Так что отвези меня туда.

— Если отвезу, ты же не вернешься.

— И что?

— И весь прогресс, которого я добился сегодня, уйдет коту под хвост, и я снова стану козлом.

— А ты и не переставал им быть, — ответила я приветливо. — Так что никаких проблем.

Он засмеялся — густой теплый звук ощущался кожей чувственно, как ласка. Открыв дверь, Броуди жестом пропустил меня вперед. Я протиснулась, безуспешно стараясь не замечать излучаемое им приятное тепло. А тело просто просилось податься чуть вперед и ощутить это тепло всей кожей.

Эй, прошлое Рождество! Не забывай. Не забывай, что в целом он плохой человек, и мы не любим его болтовню.

Я не забыла. К несчастью, я не забыла и того, каково мне с ним было, и сколько бы я ни говорила себе, что снова рвусь наступать на те же грабли, все равно не могла не хотеть погрузиться в тепло его существа еще хоть раз.

Ты лохушка. А еще ты идиотка.

А сегодня Рождество. И я одна.

В доме было темно, но теплый воздух едва заметно пахнул свежей выпечкой. Я втянула воздух ноздрями, вешая пальто на крюк в прихожей. Сильный запах имбиря и ванили чуть подчеркивался оттенком животной затхлости, отчетливо напоминая, что это не обычный дом. Это обиталище вервольфов.

Он взял меня за руку — такими теплыми пальцами.

— Вот сюда. По лестнице в ванную. Чистые полотенца на полке над ванной, а чистый халат — за дверью.

— Броуди…

Он прервал мою речь резким и коротким поцелуем, лишившим меня дыхания и оставившим желание его продлить.

— А кофе и пирожные я пока сделаю.

И оставил меня потрясенно таращиться на закрывшуюся за ним дверь. Очень не по плану получался вечер. Точнее, не по моему плану. Очень явно стало, что он куда как больше запланировал на это Рождество, чем ловля преступника.

Я выдохнула и стала раздеваться. У меня было две возможности: остаться или уйти, и при всем моем понимании, что я поступаю глупо, мне хотелось пирожного, кофе и общества Броуди. Ну еще хоть немножко.

Я готовила себя к очередному безрадостному Рождеству, но ведь это в этот день полагается быть доброжелательной к ближним своим? А ближе этого типа у меня никого не бывало.

А я вот, значит, за соломинку хватаюсь, ищу оправдание своим идиотским поступкам.

Отодвинув эти мысли в сторону, я приняла душ, натянула все еще мокрое белье. Я предпочту схватить простуду, чем быть рядом с Броуди голой. Завернувшись в толстый пушистый халат, расчесала волосы пальцами, взяла мокрый эльфийский наряд и спустилась вниз. Идя на запах Броуди, пришла в теплую и вкусно пахнущую кухню. Он наливал кофе в кружку, и на подносе уже стояли два больших куска торта.

— Где бы мне это высушить? — спросила я.

— Оно не сядет? — поинтересовался он.

— На мне не село.

Он улыбнулся. Нельзя сказать, чтобы это успокаивающе подействовало на мой пульс.

— Там есть сушильная машина, — показал он головой на дверь справа.

Я сунула вещи в сушилку и вернулась в кухню.

— Здесь будем есть?

Он покачал головой:

— Нет, пойдем в гостиную, там теплее. Не прихватишь торт?

Я взяла поднос и пошла за ним из кухни в гостиную. Главным предметом обстановки был здесь большой дровяной очаг, но мое внимание привлекла рождественская елка. Большая, пушистая и полностью лишенная украшений, если не считать ватного снега на концах склоненных ветвей. Она мне напомнила дерево посреди заметенного снегом леса — наверное, так и было задумано.

— Моя елочка рядом с этой — карлик, — сказала я, ставя поднос на кофейный столик.

— У прошлогодней твоей елки был характер, — заметил он, протягивая мне чашку.

Я улыбнулась:

— И та елка, и теперешняя — очень жалкое воплощение рождественской елочки.

Он сел на софу и похлопал ладонью рядом с собой. Я отступила спиной к огню. Губы Броуди изогнулись слегка насмешливой улыбкой:

— Зачем тогда было их покупать?

— А они казались очень одинокими.

Мы с ним встретились взглядом. В зеленых глазах играло добродушное веселье — и еще что-то. Что-то такое, что пульс у меня запрыгал. Нет, не желание — что-то более глубокое. И более сильное.

— Последнее это дело, — сказал он, — оставаться одному на Рождество.

Я не клюнула. Хотела клюнуть, но не клюнула. Отошла от огня, чтобы зад не обжечь, и взяла тарелку с куском торта.

— Как же нам поймать этого вампира, пока он снова кого-нибудь не убил? — спросила я, отправляя ложкой в рот кусок торта и чувствуя, как слабеют колени. Черт, ну отличнейший шоколадный торт!

— Аналитики все еще работают над возможными местоположениями, исходя из всего, что мы видели и что я учуял на местах преступлений. Если что-нибудь найдут, они с нами свяжутся.

Он наклонился, взял вторую тарелку, и вдруг у меня пальцы закололо от желания запустить их в эти густые, темные волосы. Я крепче сжала ложечку.

— А помимо этого, — продолжал он, — нам остается только надеяться, что сработает вариант с приманкой.

— Трудно поймать кого-то, кто может вспорхнуть и улететь.

— Если бы ему настолько легко было перекидываться, он бы раньше смылся. Ты не присядешь?

— А ты будешь ко мне клинья подбивать?

И снова эта сексуальная дразнящая улыбка на губах:

— А ты хотела бы?

Да, да, да!

— Нет.

— Почему нет?

Я чуть тортом не подавилась.

— А ты как думаешь?

— Потому что я козел?

— Начало неплохое.

— Потому что я забыл позвонить тебе на Рождество?

— И на мой день рождения. И на святого Валентина.

— И это правда. Зато я на оба эти дня покупал тебе подарок. Это считается?

Да… нет!

— Броуди, перестань. Так нечестно.

Я резко поставила на стол тарелку с недоеденным тортом и сунула руки в карманы, чтобы он не видел, как они вдруг задрожали.

Потому что дрожали они не от страха. Мне нужно было его трогать, гладить, любить его. Как это было у нас когда-то. Как я мечтала много раз в те долгие ночи, которые проводила одна.

Он поставил тарелку на стол, потом встал. Нас разделял только кофейный столик. Только этот столик мешал мне погрузиться в сладкую силу его рук.

— Я знаю, что так нечестно, — сказал он тихо. — Но я и не собирался быть честным.

— Но почему?

Этот вопрос практически из меня вырвался, и Броуди скривился:

— Потому что за последний месяц я несколько раз пытался с тобой заговорить, и ты даже на вопрос «который час» едва отвечала.

— И тебя это удивляло?

— Нет. Но чертовски обламывало, надо сказать.

— Послушай, Броуди, это необходимо прекратить! Я не могу… — У меня надломился голос, пришлось остановиться, сделать глубокий, прерывистый вдох. — Я больше не могу на Рождество сидеть и ждать твоего звонка, зная, что ты не позвонишь.

Он поднял руку, нежно погладил мне щеку кончиками пальцев. Они были такие теплые, так радостно ощущались на коже, что я задрожала от взрыва желания. И так соблазняла, искушала мысль прижаться к этому прикосновению, попросить большего, чем эта легкая ласка.

Но потом очень сильно будет болеть сердце.

Я шагнула было назад, но он уловил это движение и слегка придержал меня за конец пояса от халата. Если бы шагнула назад, узел бы развязался.

И мне отчасти хотелось отступить назад. Хотелось поддаться этому жару и силе, что еще между нами лежали. Но какая-то иная часть моего существа изо всех сил цеплялась за здравый рассудок и разум, и она удержала меня на месте.

— Что, если я дам тебе обещание: никогда не заставлять тебя ждать у телефона? — спросил он негромко.

Я посмотрела ему в глаза, увидела там искренность сочувствие, и еще — голод. И я хотела поверить этим глазам — поверить ему, — правда хотела. Но не могла.

— В обещания я больше не верю. И тебе тоже не верю.

Эти слова его задели, как и было задумано. Но вспышка страдания в глазах и болезненное, долгое сожаление в его лице не доставили мне никакого удовлетворения. Потому что на самом деле я не хотела делать ему больно, и не хотела реванша за то, через что он заставил меня пройти. Отчасти мне хотелось знать почему, но в основном мне хотелось просто жить дальше.

И чтобы его в этой моей жизни не было. Не было боли и страданий, которые он в нее внес.

— Я никогда тебе не обещал ничего такого, чего бы не выполнил, — наконец сказал он.

Может, не словами. Но делом, действием ты обещал мне весь мир. А потом ушел.

— Ты мне обещал позвонить, как только вернешься из Чикаго, Броуди. И не позвонил.

Ему хватило такта смутиться и принять виноватый вид:

— Я не мог, я тебе сейчас объясню…

— Поздно для объяснений, — отрезала я.

Поздно для нас с тобой.

— Отказываюсь верить, — сказал он, оставив меня гадать, на высказанную или невысказанную фразу он мне ответил.

Он обошел стол, взял меня ладонью за затылок и притянул к себе, в свои объятия. И поцеловал.

И на этот раз никак не мельком, а долго, эротично, умело, так что кровь у меня завопила в жилах и сердце попыталось выскочить из грудной клетки.

И так это было хорошо, так здорово вот так вот целоваться. Как будто только этот миг и я имеем для него значение, и только миг и я будем иметь для него значение вообще когда бы то ни было.

Конечно, это ложь, но такая, что я готова была ей поверить, пусть даже на этот миг. Я обняла его за шею, прижала к себе, прильнула по всей длине, чтобы чувствовать каждый его вдох. Ощущать упругую твердость эрекции, прижатой к животу… о господи!

Свободной рукой он погладил меня по боку, дразняще скользнул по груди. Что-то похожее на электрический ток ударило по всем нервным окончаниям, и все сознание заполнило тянущее, ноющее желание внизу. Бисеринки испарины выступили на коже — влага, вызванная жаром его тела и моим безумным желанием.

Я знала, что надо отойти, прервать поцелуй и объятие, задавить спутанные эмоции, ими вызванные, — но я не могла. Считайте меня слабачкой, дурой, но реальность этого поцелуя была настолько лучше грез о нем, что я могла только стоять и наслаждаться им.

Именно в этот момент решил зазвонить сотовый телефон у него в кармане. И правильно сделал, иначе мы оба знали, куда бы привел нас этот поцелуй.

* * *

Броуди издал низкое горловое рычание, отдавшееся эхом у меня на губах и в теле, потом отодвинулся от меня тяжело дыша, и выхватил телефон из кармана.

— Что такое?

Сказать, что голос у него был недовольный, значит сильно преуменьшить. Ничего столь близкого к рычанию я от него не слышала — когда он в облике человека.

Он слушал, и лицо его мрачнело. У меня не было сомнений, что звонят с работы. Сделав глубокий вдох, чтобы собрать разбегающиеся мысли и усмирить скачущее сердце, я довольно решительно завязала пояс двойным узлом. Ни его, ни тем более меня это не остановит, но само по себе действие было важно. Я напомнила расшатанному самообладанию и разбушевавшимся гормонам, кто здесь хозяин, и что это я буду решать, что для меня лучше.

Хотя после этого поцелуя я уже как-то не очень понимала, что правильно, а что нет.

Взяв свою чашку, я снова отошла к огню. Я не замерзла, скорее наоборот, но это была самая дальняя точка от Броуди, куда можно было отойти, не показывая явно причину отступления.

Он повесил трубку и издал низкий рычащий звук.

— Работа? — спросила я, стараясь скрыть облегчение и жалко проваливая эту задачу.

Он посмотрел на меня мрачно:

— Да, очередное убийство.

У меня сердце ухнуло вниз.

— Но ведь уже после полуночи!

— Да, я заметил. А он, очевидно, нет.

— А почему никого другого не могут послать, зачем обязательно нас?

Но я знала ответ. Группа наша маленькая, и этот случай наш. А насчет нормированного рабочего дня и законных выходных в группе паранормальных расследований что-то такое слышали, но не помнят.

Он только спросил:

— Оденешься?

— Как мне не хочется нацеплять этот эльфийский маскарад…

— Ну, мамины вещи тебе не подойдут, у нее размер куда больше. Так что, если не хочешь остаться в этом халате, то деваться некуда.

Я выругалась себе под нос и сердито вышла из комнаты.

— Вот отвез бы ты меня домой, как я просила, было бы куда деваться.

— А сколько тогда было бы у меня шансов тебя поцеловать, как только что?

— Сколько у снежинки в аду, — буркнула я, закрыла дверь прачечной, вытащила вещи из сушилки и оделась. Поверх груды стираного белья лежала пара шерстяных носков, и я их надела перед тем, как натянуть промокшие туфли.

Когда я открыла дверь, он ждал меня в кухне, и взгляд его окинул меня сверху донизу, оставив за собой след жара, как ласка или поцелуй.

— Белые носки портят ансамбль. И вообще это носки моего брата.

— Считай, что это его рождественское пожертвование моим замерзшим ногам. Куда едем?

— На кладбище.

— Так он сейчас напал не на сборщика пожертвований?

— Нет. На рабочего, который копал могилу.

— В такое время копают могилы?

— Смерть не останавливается подождать, пока пройдет Рождество.

Положив руку мне на спину, он вывел меня из дому. Ноги на каждом шаге весело звенели, предлагая веселиться и тем меня дьявольски раздражая. Поэтому я наклонилась и оторвала колокольчики ко всем чертям.

Наступила тишина. Райская.

Мы пролетели по улицам на рекордной скорости, и я только успела возблагодарить звезды, что в это время ночи не так уж много на дорогах машин.

Главные ворота кладбища были закрыты, но для вервольфа это не слишком большая проблема. Взломав замок и полностью распахнув ворота, мы въехали и повернули налево, по дороге, обсаженной голыми розовыми кустами.

— Кто сообщил об убийстве? — спросила я, с некоторым трепетом вглядываясь в ощетинившуюся надгробьями тьму. Кладбища не принадлежат к числу моих любимых мест. Слишком там много бродит призраков, и не все они из приятных.

— Анонимно, и слишком недолгий был звонок, чтобы удалось проследить.

— То есть совсем неизвестно, кто это был?

— Абсолютно.

— Необычно.

— Может быть, но мало кто хочет встревать в такое дело больше, чем необходимо.

Особенно когда дело касается поступков не-людей. И все равно сейчас мне это не нравилось, и я совершенно не понимала, почему именно.

Он заехал на стоянку и вылез из машины. Я прихватила колья и пальто и последовала его примеру, радуясь, что оторвала колокольчики от туфель. Жизнерадостный звон был бы несовместим с кладбищенской серьезностью.

Захлопнув дверь, я встала перед машиной.

— Где тело? — спросила я, оглядывая выстроившиеся по-солдатски надгробья. Здесь призраков не было, и это меня радовало. Не в настроении я сегодня слушать их болтовню.

Он слегка шевельнул ноздрями, потом взял меня за руку и сказал:

— Вот сюда.

Я не стала спрашивать, отчего он так уверен. Он оборотень, так что если в воздухе есть кровь, он ее учует. Но когда мы двинулись в путь, петляя среди надгробий, у меня по спине побежал холодок и руки покрылись гусиной кожей.

Что-то здесь присутствовало. Я замедлила шаг.

— Броуди…

— Я знаю, — тихо ответил он. — Прямо сейчас за нами кто-то крадется.

— И непонятно, кто это?

— Нет, они чуть с подветренной стороны. Но я слышу шаги. — Он чуть сжал мне руку, но если для ободрения, то ничего из этого не вышло. — Там кто-то один, так что проблем не будет.

— Для тебя — может быть, а я — человек.

И хотя драться я умею, но у меня и близко нет силы или быстроты не-человека. А это засада, потому что моя работа — драться с паршивыми овцами именно из этого стада.

— Чтобы напасть на тебя, надо будет пройти меня. Так что не волнуйся, не случится этого.

Я не смогла не улыбнуться. Вервольфы так уверены в собственных бойцовских качествах, что это иногда даже пугает. Но вот в данном случае это как раз чертовски было в масть.

К холодному воздуху примешался запах свежей земли, и через две-три минуты мы вышли к телу. Убитый лежал на спине возле трактора, прямо у свежевырытой могилы, и на его лице застыло недоумение, наводящее на мысль, что он даже не видел своего убийцу. На шее зияла прореха, сделанная чем-то зазубренным, но очень немного крови впиталось в воротник комбинезона и толстой куртки. Кто-то — наверное, наш вампир с поломанными клыками — высосал все.

— Зачем было копать могилу глубокой ночью? И без света?

— Сейчас такими вещами занимаются многие не-люди, и среди них многим не нужен свет, чтобы видеть ночью. Вот от этого человеком не пахнет. — Он выпустил мою руку и наклонился над телом. — Здесь держится запах, который я сегодня уже чуял. Но есть и другой, более слабый — который я нашел возле других жертв.

— Значит, у нас два вампира, которые могут быть между собой родственниками или нет, и они работают вместе. — Я всмотрелась в окружающую темноту. — Ты думаешь, они могут здесь прятаться?

— Не первые были бы вампы, устроившие себе дом на кладбище. В конечном счете отсюда и идут легенды про вампиров, встающих из могил.

— Но если наш сегодняшний вамп был настолько голоден, чтобы напасть на этого могильщика, он бы должен был напасть и раньше? Черт возьми, я там стояла вся такая замерзшая и заброшенная, и он никак не собирался на меня нападать?

— Может быть, почувствовал в тебе гнев, и решил, что слишком много будет воз…

Окончания я не расслышала, потому что из окружающей тьмы вылетело что-то длинное и тощее, устремляясь прямо ко мне. Мелькнуло белое лицо, а потом он налетел, выбил колья из руки и рухнул вместе со мной на землю.

От удара у меня дыхание отшибло и посыпались искры из глаз, но они очень быстро погасли от рычания вампира. Он прижимал меня всем телом к земле, и на каждом вдохе ощущался его запах — разрытая земля и немытое тело. Он оскалился, показав разбитые окровавленные клыки, подтверждающие подозрение, что могильщика убил он. И сейчас он еще на мне хотел нажраться.

Но в мои планы это не входило.

Я вздыбилась, чтобы его сбросить, но он оседлал меня как мустанга и хрипло засмеялся. Этот звук резко оборвался, когда мой кулак ударил его в лицо. Пусть я человек, но я сильная, и от моего удара нос у него лопнул, брызнув кровью во все стороны.

Он испустил горловое рычание — и внезапно ему ответил такой же звук. А потом он слетел с меня, отброшенный в ночь как мусорный мешок, и Броуди поднял меня на ноги.

— Цела? — спросил он отрывисто, и зеленые глаза светились тревогой за меня и гневом.

— Да, все нормально…

— Отлично. Подожди здесь, я с этим гадом разберусь.

— Броуди, нет! Подожди…

Но я говорила уже в пустоту.

Потирая плечи, я осмотрелась. Тот, кто наблюдал за нами по дороге, сейчас наблюдал за мной, и от этого ощущения мурашки поползли по коже. Это было более старое зло, чем то, за которым погнался Броуди, и от него исходило какое-то странное чувство удовлетворения.

Слегка поежившись, я огляделась в поисках кольев. Один нашла. Наверняка где-то здесь в темноте лежал и еще один, но уходить в поисках его мне не хотелось. И хотя одного кола могло оказаться мало против того, кто там в темноте, если он нападет так же внезапно, как первый, но ощущение зажатого в руке оружия успокаивало.

С колом в руке я наклонилась к телу и рассмотрела, что у бедняги с шеей. Кровавая каша.

Так кто же сообщил об убийстве? У этого могильщика был напарник, который сбежал с места преступления или тоже лежит в темноте с разорванной шеей? Если так, почему Броуди его не учуял?

И кто, черт побери, сейчас за мной наблюдает?

Я оглядела окружающие надгробья, сердце заколотилось, вкус страха наполнил рот. Мне на моем веку приходилось иметь дело с плохими парнями больше, чем полагалось бы на мою долю, но все равно я человек. А человек — легкая добыча для вампира. Даже такой тренированный человек, как я.

Господи, Броуди, где тебя носит?

Почему он оставил меня одну? Почему не учуял, что там есть второй наблюдатель, и он никуда не делся? Или гнев оттого, что на меня напали, лишил его способности рассуждать?

Я медленно выдохнула, пытаясь сохранять спокойствие. Но костяшки практически горели от усилия, с которым я сжимала кол, и все свои чувства я настроила на восприятие того, кто там наблюдает из темноты.

И источает миазмы зла, от которых у меня желудок сводит судорогой.

Я встала, обошла вокруг тела, направляясь к трактору — проверить, что в кабине нет еще одной жертвы.

Но не успела пройти и пяти шагов, как ощутила приближение зла. Не успела никак отреагировать, как он ударил сзади, вбив меня лицом в землю. Вдруг оказалось, что вдохнуть нечего, кроме земли, и паника взлетела на новый уровень. Я отбивалась изо всех сил, но упершаяся в затылок рука давила и давила вниз. В глотке зародился крик, но ему некуда было деться, и он отдался только у меня в мозгу.

А потом его свободная рука стала срывать с меня одежду, стала шарить по коже, холодная, костлявая, мерзкая. Меня передернуло, я забилась, отбиваясь от прикосновения, отбиваясь от него со всей мочи, выворачиваясь, дергаясь, лягаясь назад.

Он захихикал — жаркий, похотливый звук, исполненный зла.

Треск рвущейся одежды, его пальцы просунулись под меня, нашаривая грудь. Я содрогнулась, борясь с тошнотой, все отчаяннее и отчаяннее пытаясь вдохнуть.

Кол, подумала я, шаря вокруг себя вслепую. Рука зацепила дерево, я вцепилась в него, пальцы судорожно сжались, рука поднялась и ударила назад со всей оставшейся у меня силой.

Я попала в мякоть, ощутила, как она поддалась. Он заревел, отпрянув, давая мне свободу движений. Свободу дышать. Я ловила ртом воздух, и все тело тряслось от этого усилия.

— Ах ты сука! — с силой и жаром вырвались у него слова. — За это я тебя буду делать очень медленно, а потом мой брат допьет тебя досуха. Не будет тебе легкой смерти, девочка.

— Твой брат мертв, — произнес голос такой ровный, такой смертоносный и такой чертовски холодный, что я даже не сразу узнала Броуди. — И ты тоже сейчас умрешь.

Тяжесть убралась с меня, я смогла двигаться, заставила дрожащие руки и ноги шевелиться, вскочила и развернулась, держа в руке окровавленный кол.

Мощные пальцы Броуди держали за шею какого-то коренастого мужика, оторвав от земли на добрых шесть дюймов. Для такого нужна сила, которую мне себе даже вообразить трудно, но Броуди это будто даже не стоило усилий. Единственным признаком напряжения были побелевшие пальцы. Медленно, очень медленно выжимавшие жизнь из моего несостоявшегося убийцы.

Да, не будет легкой смерти, как он сам говорил.

— Броуди…

— Никто не может напасть на тебя и остаться в живых, — отрезал он, не отводя глаз от коренастого. — Никто.

Не только гнев был в его голосе, но и чувство собственника. Это говорил волк, защищающий то, что ему принадлежит.

Меня.

В другое время у меня от такого сердце бы заплясало, но такая реакция казалась неуместной посреди кладбища, где вервольф медленно душил свою жертву. Хотя факт, что вампир это полностью заслужил, оспариваться не мог.

— Броуди, черт побери, убей его быстро! Ты — не он. Я не хочу, чтобы ты был такой, как он или кто-либо другой из тех, кого мы убиваем.

Я не хотела, чтобы он получал удовольствие от этого процесса, а защитник в нем явно ловил кайф.

Пальцы согнулись, ночь прорезал громкий треск. Вампир обмяк, и Броуди отпустил его, бросил на землю, как мусор.

— Боже мой, прости меня! — обратился он ко мне тихим и вдруг усталым голосом. При виде страдания в его глазах, страха, все еще застывшего в чертах лица, у меня сердце сжалось. — Мне нет оправдания…

Я не дала ему договорить, бросилась к нему в объятия. Ощутила, как его руки обняли меня, прижали к нему. И эти руки дрожали еще сильнее, чем я.

— Да все хорошо, я здесь, я жива.

— Я испугался, что потерял тебя второй раз по собственной глупости. — Он жарко шептал мне в ухо. — Я почувствовал твой страх, пронзила мысль о жизни без тебя, и я впал в панику. Без тебя я не могу жить, Ханна. И не хочу.

Я высвободилась из яростных объятий, заглянула в эту невероятную красоту зеленых глаз. В эту честность. В эту любовь. Вдвое сильнее захотела вернуть бывшее, но меня не отпускал призрак прошлого Рождества.

— И все же ты ушел на целый год. Я не могу это просто так забыть, Броуди.

Я ему говорила, что меня не интересуют причины, но это была чистейшая ложь.

Он вздохнул, погладил меня пальцем по щеке. У меня по телу прошла ответная судорога, и я только смогла не броситься снова к нему в объятия, забыть прошлое и только наслаждаться настоящим.

Но этого я не могла. У меня долг перед промоченной слезами подушкой.

— Я был идиотом…

— Мне кажется, в этом мы уже согласились, — сухо перебила я. — Осталось выяснить вопрос почему.

Он запустил руку себе в волосы, потом ответил:

— Все случилось очень быстро… я просто не был к этому готов.

— И справился с ситуацией, просто смывшись? Логично.

— Любить человека — в этом нет логики.

— То, что я человек, — это не причина, Броуди. Это предлог. А мне нужна причина.

Нужно знать, что он не сделает так снова. Он вздохнул:

— Я тебя боялся.

Я чуть не подавилась, не веря своим ушам.

— Ты — меня? Это ты у нас огромное мохнатое чудовище, а не я.

Он улыбнулся половинкой рта.

— Никогда не думал, что могу влюбиться в женщину-человека, Ханна. И не хотел этого. И уж точно мои родные не были бы в восторге, если бы я привел в стаю человека. — Он пожал плечами, лицо у него было смущенное. — Ну, я и убедил себя, что это просто увлечение. И ушел.

— Вот так все просто, — сказала я, сама услышав в своем голосе обиду и страдание того времени. — Легче легкого.

— Легко это не было. Совсем не было. — Он скривился, и вдруг в зеленых глазах засветилось одиночество той же силы, что испытывала я весь последний год. — Ты себе представить не можешь, сколько раз я брал трубку, чтобы тебе позвонить. Представить не можешь, сколько раз я сидел напротив твоего дома, репетируя извинение. — Он замялся, потом горько улыбнулся: — И уж точно понятия не имеешь, как часто мне хотелось прервать твое свидание и превратить твоего кавалера в котлету. И вот это желание убивать всех, с кем ты встречаешься, и убедило меня, что тут не просто увлечение.

— А мысль поговорить со мной обо всем об этом тебе не приходила в голову?

— Можешь мне поверить, я об этом думал. Но для вервольфа всегда нелегко признать, что он был неправ, особенно при таком гневе и обиде. И чем дольше я это чувствовал, тем больше убеждался, что совершил самую большую в своей жизни ошибку, тем страшнее мне было думать, что никакие извинения не загладят сделанного, и я потерял тебя навеки.

— Так почему же ты решил теперь извиниться?

— Потому что думаю о тебе каждый день и вижу тебя во сне каждую ночь. Мы с тобой — это никогда не было ошибкой, что бы я ни думал об этом вначале, и то, что у нас есть, никогда не исчезнет. Я люблю тебя, Ханна, и ты нужна мне. — Он положил пальцы мне на губы, отчего они почувствовали покалывание, и уронил руку. — Прошу тебя, скажи, что ты меня простила. Скажи, что дашь мне вторую попытку.

Я смотрела на него, понимая, что ответ может быть только один. С той секунды, когда он снова вошел в мою жизнь, другого ответа уже не было. Пусть я никогда не могу забыть год одиночества, причиненную мне боль, но что у нас было, стоит битвы.

Козел или не козел, прав он или не прав, но мне нужен этот мужчина в моей жизни. На Рождество. На всю жизнь. Я выдохнула и сказала неуверенно:

— Броуди, я не знаю. — У него напряглись плечи, какое-то бездонное отчаяние мелькнуло в глазах. Я позволила себе тень улыбки и добавила: — Я же еще даже шоколадный торт не доела. И вопрос о пропущенных подарках на день рождения и на святого Валентина тоже пока не решен.

Он рассмеялся — так радостно, так счастливо, что у меня плечи гусиной кожей покрылись. Обняв за талию, он подтянул меня к себе.

— А если я тебе обещаю купать тебя в шоколадном торте всю оставшуюся жизнь?

Я прижалась теснее, купаясь в жаре от его тела, запахе его кожи в каждом моем вдохе.

— Это может быть шагом в правильном направлении.

— И ближайшие десять лет делать тебе на день рождения по два подарка?

— И на Рождество, и на святого Валентина. Мне их как раз и не хватило, не забывай.

— Договорились, — сказал он, прижался губами к моим губам и поцеловал.

И хорошо это было, и правильно. Как будто я попала домой, где мне только и надо быть.

Прошлое Рождество осталось кошмаром, но Рождество будущее вдруг обрело все шансы расцвести радостью.

Дж. А. Конрат

АС[17]

Результаты недолгой работы Дж. А. Конрата публиковались в более чем пятидесяти журналах и антологиях. На его счету пять книг серии триллеров о лейтенанте Жаклин Дэниэлс по прозвищу Джек, из них последняя — «Пушистый пупок». Он редактировал сборник рассказов о наемных убийцах «Стволы по найму» и роман ужасов «Боюсь» написал под псевдонимом Джек Килборн. У него есть свой сайт по адресу www.JAKonrath.com.

Роберт Уэстон Смит шагал по заснеженной парковке, неся в руках пластмассовый контейнер с образцом собственного кала.

Уэстон считал себя вполне здоровым человеком. В полных тридцать три живот у него был как булыжная мостовая — тренировки три раза в неделю. Строгое следование макробиотической диете. Регулярные занятия йогой и тай-цзы. Рафинированный сахар он последний раз пробовал в годы президентства Рейгана.

Поэтому, обнаружив в конечном продукте своего кишечника некоторые странные вещи, он встревожился не на шутку. Встревожился настолько, что нашел своего врача общей практики и договорился о приеме — после исключительно неловкого разговора с его секретаршей.

В здание он вошел с опущенной головой и пылающими ушами, чувствуя себя как ребенок, улизнувший из дому после темноты, когда детям одним не разрешается. Потоптался на придверном коврике, отряхивая снег, и прошел через весь вестибюль к кабинету врача. Набрал в грудь воздуху — и вошел. В приемной находились шестеро: четверо взрослых пациентов и ребенок, а еще — сестра за конторкой, одетая в больничный костюм из розовой шотландки-пейсли.

Уэстон, не поднимая головы, устремился прямо к сестре. Контейнер с калом был из синего полупрозрачного пластика, но с тем же успехом он мог бы быть полицейской сиреной, мигающей и воющей. Наверняка все в приемной поняли, что это такое. А кто не понял сразу, допер после громкого вопроса сестры:

— Это вы на анализ кала?

Он кивнул, попытался передать контейнер сестре. Она не сделала никаких попыток его взять — что вполне понятно. Контейнер вместе с выданным ему листом он отнес к сиденью в приемной. Поставив кал на стол поверх старого номера «Хорошей хозяйки», он начал вносить в графы информацию о своей страховке. Когда дошло до причины обращения, он написал «кишечные проблемы». Это не было правдой — кишки у него чувствовали себя отлично. Тревогу вызывало то, что они выдают наружу.

— А в этой коробке у тебя что?

Уэстон поднял голову. На него смотрел большими глазами ребенок лет пяти-шести.

— Это? Э-гм… это для доктора.

Он оглядел приемную, ища, чей это мальчик. Двое сидели, уткнувшись в журналы, еще один смотрел рекламу автомобилей по подвешенному к потолку телевизору, а последний вроде бы спал. Родителем ребенка мог быть любой из них.

— Это кекс? — спросил мальчик.

— Э-гм… да, вроде того.

— Я люблю кексы.

— Этот бы тебе не понравился.

Мальчик потянулся за контейнером:

— Он шоколадный?

Уэстон схватил контейнер и поставил себе на колени.

— Нет. Он не шоколадный.

— Покажи!

— Нет.

Мальчик прищурился на контейнер. Уэстон подумал убрать предмет за спину, с глаз долой, но некуда было, кроме как на стул. А ставить туда, где он сам мог на него случайно надавить спиной, было бы неразумно.

— А похож на шоколадный. Вон орешки видны.

— Это не орешки.

На самом деле, как бы это ни было противно и неприятно, Уэстон сам не знал, что это за комки. Именно поэтому он и сидел сейчас в приемной у врача.

Он снова посмотрел на четырех взрослых, подумал, чего это никто из них не призовет своего сына к порядку.

Уэстон был одинок, детей не имел. Детей не было ни у кого из его знакомых. Инженер-механик, он и на работе с детьми не встречался. Может быть, современные родители ничего против не имеют, когда их дети заговаривают с незнакомцами, выпрашивая кекс.

— Мистер Смит? — окликнула его пестро-розовая сестра. — Пойдемте со мной.

Уэстон встал, пронес собственный кал через дверь, прошел за сестрой по короткому коридору и оказался в осмотровой.

— Пожалуйста, надевайте халат, я сейчас вернусь.

Она закрыла за ним дверь. Уэстон уставился на сложенный бумажный предмет одежды, лежавший на краю бежевого осмотрового стола, также покрытого бумагой. Поставил контейнер рядом с банкой ватных тампонов. Потом снял куртку, туфли, джинсы, трусы и майку, сложил их аккуратной стопкой на полу и просунул руки в проемы халата. Ощущение — будто надеваешь на себя большую жесткую салфетку.

Уэстон поежился. В комнате было холодно: в осмотровых всегда температура на несколько градусов ниже комфортабельной. Он стоял в носках, потирая голые руки, ожидая возвращения сестры.

Наконец она вернулась, измерила ему температуру и давление, потом снова его оставила, пообещав, что доктор Ваггонер скоро придет.

Прошла минута. Две. Три. Уэстон рассматривал плитки потолка, вспоминая часы, проведенные в Интернете в поисках разгадки его странной болезни. Много находилось всякого контента по поводу испражнений — даже один сайт, где люди вывешивали продукцию своих кишок, чтобы другие оценили, — но ничего похожего на свои проблемы он не нашел.

Цепь размышлений прервал звук открывшейся двери.

— Мистер Смит? Я доктор Ваггонер. Садитесь, прошу вас.

Уэстон сел на стол, ощущая ягодицами холод бумаги.

Доктор Ваггонер оказался пожилым человеком плотного сложения. Лысый, но волос над ушами достаточно, чтобы закрыть лысину зачесом. Модные круглые очки в оправе под черепаховую, голос одновременно и глубокий, и несколько носовой.

— Давление у вас нормальное, а вот температура — сто и пять десятых[18]. — Он со щелчком надел латексные перчатки. — Как вы себя сейчас чувствуете?

— Хорошо.

— Боль, резь, проблемы, дискомфорт?

— Нет. Слегка холодно, но и только.

Доктор Ваггонер, ведя разговор, заглянул Уэстону в уши и в нос каким-то прибором.

— Как давно у вас эти кишечные проблемы?

— Ну, где-то так месяца три. Но на самом деле это не совсем кишечные проблемы. Я у себя в испражнениях нахожу, как бы сказать, какие-то странные предметы.

— Вы можете их описать?

— Похожие на камешки. Или что-то вроде обрывков тканей.

Доктор Ваггонер приподнял бровь:

— Я должен начать с очевидных вопросов.

Уэстон ждал.

— Вы ели камешки или обрывки тканей?

И доктор улыбнулся, как хеллоуинская тыква. Уэстон тоже попытался изобразить улыбку.

— Насколько я знаю, нет, доктор.

— Приятно слышать. Расскажите мне, какая у вас диета. Вы ее не меняли последнее время? Не ели что-нибудь экзотическое?

— Нет, не менял. Я стараюсь есть здоровую пищу — последние десять лет.

— Бывали за границей за последние полгода?

— Нет.

— Едите непрожаренное мясо или же сырые овощи?

— Иногда. Но не думаю, чтобы у меня были ленточные черви.

— Ох уж этот Интернет! — усмехнулся доктор Ваггонер. — Каждому дает медицинский диплом.

Уэстон на это открыл рот, промычал: «Н-ну-у», пожал плечами и сказал:

— Я понимаю, что я не врач, но я много смотрел разных сайтов, и предметы у меня в стуле, доктор, не похожи на сегменты червей.

— Камешки и ткань, говорите. А поконкретнее?

— Камешки вроде как белые. Есть совсем маленькие, крупинки. Иногда побольше.

— Насколько побольше?

— Бывают размером с большой палец.

— А ткань?

— Разного цвета. Иногда красная. Иногда черная, синяя бывает.

— Насколько внимательно вы изучали эти предметы?

Уэстон состроил гримасу:

— Не слишком пристально. То есть я никогда не вынимал их из унитаза, не трогал, ничего такого. Кроме вот этого. — Он показал на образец на столе.

— Это мы отдадим в лабораторию на анализ. А сейчас я хотел бы вас посмотреть. Пожалуйста, нагнитесь над столом и поднимите халат.

Уэстон надеялся, что до этого не дойдет, но принял указанную позу, а доктор Ваггонер тем временем смазывал каким-то гелем собственную руку и входное отверстие.

— Расслабьтесь. Будете чувствовать некоторое давление.

Это было куда хуже, чем давление, а расслабиться совершенно невозможно. Уэстон крепко зажмурился и попытался думать о чем-нибудь, о чем угодно, только бы не о толстых пальцах, лезущих в него через черный ход.

— Вы говорили, началось три месяца назад. Это как, непрерывно? Или периодами?

— Два-три дня в месяц, — выдавил из себя Уэстон. — Потом приходит в норму.

— В какое время месяца?

— Обычно в последнюю неделю.

— Вы когда-нибудь… погодите, кажется, я что-то нащупал.

Вот фраза, которую ну никак не хочешь слышать, когда рука врача у тебя внутри. Уэстон задержал дыхание, весь скривился. Даже непонятно, что тут было хуже — боль или унизительность положения. Но к счастью, милостив бог, рука вышла.

— Что там, доктор?

— Погодите, я думаю, там есть еще. Надо повторить.

Уэстон застонал, ненавидя всю свою жизнь с начала и до конца.

Доктор возвращался еще четыре раза, так что Уэстон даже к этому привык. Последний факт его встревожил.

— Это, кажется, уже все.

— Что именно все?

Уэстон обернулся, увидел, что врач рассматривает лежащие у него на ладони предметы.

— Пуговица от пальто, кусок молнии и шестьдесят три цента мелочи. Очевидно, вы едите не столь здоровую пищу, как вам кажется.

Уэстон заморгал, будто надеялся, что от этого предметы исчезнут. Они остались.

— Это прозвучит, будто я вру, — сказал он. — Но я этого не ел.

— Один мой коллега однажды осматривал человека, который хотел попасть в книгу рекордов путем съедения велосипеда, по кусочкам. Коллега вынул у него из прямой кишки отражатель.

— Доктор, я серьезно. Я не ем пуговиц или мелочи. И уверен, что не ел молнии.

— Молния скорее всего с ширинки от джинсов. — Снова Ваггонер усмехнулся. — Я знал одну пожилую даму, которая проглотила муху[19].

— Я ничего такого не ел.

— О’кей, тогда остается единственная альтернатива. Вы ведете половую жизнь?

Уэстон вздохнул:

— Обычную гетеросексуальную. В данный момент одинок. А единственный за всю мою жизнь человек, который там побывал, так это вы.

Доктор Ваггонер бросил предметы в какой-то лоток и сказал:

— Можете сесть.

Уэстон встал с четверенек, но садиться не стал. Не очень себе представлял, что когда-нибудь вообще сможет сидеть.

— Вы считаете, что я вам вру.

— Мистер Смит, эти предметы не могли материализоваться у вас в кишке из другого измерения. И вряд ли у вас в животе есть филиал казначейства США, чеканящий монету.

Хорошо хоть кому-то весело. Интересно, подумал Уэстон, когда он попросит разменять доллар.

— Я говорю правду.

— Вы снимаете квартиру пополам с другом? И у него есть склонность к грубым розыгрышам?

— Я живу один.

— Вы пьете? Принимаете какие-нибудь наркотики?

— Иногда баночку пива.

— Не случалось вам выпить лишнего? Бывают ли отключения сознания? Периоды, когда вы не помните, что случилось?

Уэстон готов был автоматически ответить «нет», но остановился. Были за последние пару месяцев моменты, когда память становилась какая-то нечеткая. Провалами он бы это не назвал, но бывало так, что он ложился в кровать, а просыпался в другой части дома. И голым.

— Кажется, у меня может быть снохождение, — признал он.

— Вот, это уже что-то. — Доктор Ваггонер снял перчатки, бросил их в бак для опасных отходов. — Я вас направлю к специалисту.

Уэстон почесал в затылке:

— Вы считаете, что я во сне ем пуговицы и мелочь?

— Как-то они попали к вам внутрь, тем или иным способом. Считайте еще, что вам повезло. У меня как-то был пациент, который во сне залогинился в Интернет-казино и просадил семьдесят восемь тысяч долларов.

— И обратился к вам по поводу снохождения?

— По поводу сломанного носа, когда узнала его жена. Волноваться не надо, мистер Смит. На сегодня я выпишу вам снотворное, чтобы не было приступа ночного голода, а специалист разберется в причинах ваших проблем. Обычно снохождение бывает результатом стресса или депрессии.

— Это вы меня к психоаналитику, что ли? — нахмурился Уэстон.

— Его зовут доктор Глендон, и он — врач-психиатр. Моя сестра запишет вас на прием. А вы тем временем постарайтесь убрать под замок все мелкие предметы, которые можно проглотить.

Уэстон шел домой, чувствуя себя идиотом. Идиотом, который сел на кактус. Его дом, находящийся от кабинета врача всего в нескольких кварталах, казался удаленным на пятьдесят миль, потому что каждый шаг отдавался жалящей болью.

Солнце начало клониться к закату, и Нейпервилл надел праздничный наряд. Гирлянды белых лампочек украсили хвою, которой убрали каждый фонарный столб и каждую витрину. Эффект усиливался тихо падающим снегом, и улица походила на рождественскую открытку.

Но ничего этого Уэстона не радовало. С тех пор как работа заставила его переехать в Иллинойс, оторвав от родных и друзей в Эшвилле, в Северной Каролине, он пребывал в угнетенном настроении, но не в депрессии в собственном смысле слова. Все сведения о депрессии он почерпнул из рекламы антидепрессантов по телевизору. А в рекламе никто из депрессивных больных мелочь не ел. Впрочем, может быть, доктор Ваггонер что-то знает.

Вытащив ключи из кармана, он уже готов был открыть замок входной двери, как вдруг она распахнулась. За ней во все четыре фута своего гордого роста стояла его злобная соседка. Имени ее он не знал, она его, очевидно, тоже, — всегда называла его «Шумный Мужчина». Каждые двадцать минут она стучала в стену, разделяющую их квартиры, и кричала, что он шумит. Стоило ему включить телевизор, она начинала колотить, даже когда было еле слышно. Если пищала микроволновка, она снова начинала стучать. Даже когда он зубы чистил, и то стучала.

Он жаловался на нее владельцу дома — три раза. Каждый раз от него отмахивались.

— Она немножко не в себе, — говорил владелец. — Живет одна, родных нет. Не обращайте внимания.

Легко сказать. Как не обращать внимания на женщину, которая тебя к твоей собственной двери не пропускает?

Уэстон попытался ее обойти, но старуха, сложив руки на груди, встала как статуя. У нее была светло-коричневая кожа, на голове какое-то сооружение из материи. Уэстон не мог не смотреть на ее уши, где висели здоровенные цыганского типа золотые обручи. И сами уши огромные — чуть ли не больше, чем у Уэстона ладони. При таких ушах понятно, чего она все время жалуется на шум.

Ее собачка — пес игрушечного размера с длинной шерстью и злобным характером, — увидев Уэстона, бешено затявкала, натягивая поводок. На ошейнике у пса висел большой золотой жетон с надписью РОМИ.

— Позвольте… — Уэстон попытался обойти ее. Женщина не сдвинулась с места. И Роми тоже.

— Я говорю, позвольте!

Она уставила в него искривленный палец.

— Шумный Мужчина, ведите себя потише!

— Есть, знаете, такие штуки, «ушные затычки» называются, — сказал ей Уэстон. — Если поискать, и ваш размер найдется.

Она завопила, завизжала что-то на родном языке, что слышалось как «БЛАА-ЛААА-ЛАААА-ЛИИИИ-БЛААА!» Роми вторил ритмичным тявканьем. Уэстон послушал секунд десять, потом протиснулся мимо, направляясь к своей квартире. Хоровое пение проводило его внутрь.

Хотя было еще очень рано, Уэстон зевнул, потом еще раз. Повесил ключи на крюк рядом с дверью, включил телевизор — громкость на одно деление выше отключения звука — и сел на диван. На ковре виднелась собачья шерсть, чего никак не могло быть, потому что собаки у него нет.

А у сумасшедшей старухи собака есть.

Она как-то попадает в мою квартиру?

Уэстон в панике пробежался по комнатам, проверяя, не пропало ли что-нибудь. Ничего не обнаружил, но с некоторым стыдом поймал себя на том, что прячет по карманам все предметы мельче спичечного коробка. Собрав их все, он сунул их в кухонный ящик для всякой мелочи.

Почему-то это действие лишило его последней капли энергии, и солнце уже успело зайти. Уэстон сел на диван, включил канал НФ и на несколько секунд закрыл глаза.

Уэстона разбудила звонкая трель. Он лежал в кухне на полу, голый, и солнце било в окна. Он машинально схватился за рот, проверяя, нет ли там какого-нибудь странного вкуса. Потом встал на колени и дотянулся до звонящего телефона.

— Мистер Смит? С вами говорит секретарь доктора Ваггонера. Соединяю вас с доктором.

Уэстон почесал грудь, слушая, как поет Нил Даймок, обращаясь к стулу (который вряд ли его слышал).

— Уэстон? Говорит доктор Ваггонер. Как спали сегодня?

— Не особенно, — ответил Уэстон, заметив, что он голый.

— Не забудьте о сегодняшней встрече с психиатром. И еще загляните к дантисту. В образце вашего кала найдены три моляра.

— Зубы?

— Да, ваши зубы. Обнаружен также шнурок от ботинок и серебряный крест на цепочке. Его пришлют из лаборатории ко мне в офис, на случай, если вы захотите его забрать. Естественно, сперва его отчистят.

— Доктор, у меня…

— Никогда не было серебряного креста, — договорил за него Ваггонер.

Уэстон встал и пошел босиком в ванную, широко открыл зеркальную дверь. Все зубы на месте, в том числе и моляры.

Что за черт?

В животе заурчало, Уэстон сел на унитаз, потирая виски, пытаясь что-нибудь понять. Как он мог проглотить какие-то зубы? Да еще серебряный крест? И почему он все время просыпается голый? Что такое творится?

Очень не хотелось смотреть, но он заставил себя взглянуть перед тем, как спустить воду. И ахнул. На дне унитаза лежали два отчетливо различимых — ни с чем не спутаешь — предмета: золотая серьга-обруч и серебряный собачий жетон с надписью: РОМИ.

Прекратив метаться в слепой панике (на что ушло добрых двадцать минут), Уэстон заставил себя сесть за компьютер и вбил в Гугль: «Пищевые + расстройства + соседка». Поиск вывел на сайты об анорексии, что явно его проблемой не являлось. Он стал искать «каннибал» и получил ссылки на дешевые итальянские ужастики и рок-оркестры стиля «дэт-метал». «Сон + еда + люди» принесло статьи о снотворных пилюлях, а «я пожираю людей» вывело на ю-туб, на ролик старичка-бодрячка, повторяющего то и дело: «Вот я, пожилой человек…» Наверное, старый маразматик все-таки перепутал буквы, давая своему видео заголовок.

Новые комбинации дали на выходе странички про Ганнибала Лектора, Альфреда Пакера, Сони Бина и даже про Гензеля и Гретель.

Выйдя на сайт волшебных сказок, Уэстон перещелкнулся со старой ведьмы, которая хотела есть детей, на страшного серого волка, который хотел есть детей. Так он попал на сайт по истории ликантропии, где увидел картинки людей-волков, удирающих с орущими младенцами в зубах. Скоро он уже смотрел статью «клинический ликантроп», что было существующим психиатрическим термином, означающим «полный псих».

Может, я действительно сумасшедший? — подумал он. — И подсознательно считаю себя вервольфом?

Быстрый просмотр лунного календаря подтвердил его опасения: все провалы памяти и обнаружение непонятных предметов в унитазе попадали на полнолуние.

С отвисшей челюстью Уэстон откинулся на спинку стула. Наверное, надо кому-то звонить? А кому? Родителям? Врачу? В полицию?

Он поискал у себя в душе признаки раскаяния, что сожрал злобную соседку и ее мерзкую собаку, но ничего не нашел.

Но ведь он наверняка убивал и других людей, получше? Так ведь?

Уэстон натянул какие-то шорты и снова полез в Интернет, просматривая местные газеты за прошлые числа в поисках убийств или исчезновений. Нашел пять случаев.

Первый — от вчерашнего числа. Возле Ривер-Уок, популярного лесного пешего маршрута в Нейпервиле, найдена кисть руки и часть скелета. Отпечатки пальцев на руке принадлежали Леону Корледо. Его гибель относили на счет Нейпервильского Потрошителя.

Как же я это пропустил? — подумал Уэстон. Наверное, работал слишком много. Ну, и еще новости вызывали у него подавленное настроение, и он их избегал. Не говоря уж о том, что стоило ему включить телевизор, недавно переваренная покойница начинала стучать в стену.

Он стал читать дальше и выяснил, что мистер Корледо состоял на учете как сексуальный преступник. Так что невелика потеря. Уэстон прошел по ссылкам на статьи о других жертвах Потрошителя. Список включал следующих.

Вальдемар Дамински, шестидесяти шести лет, местный бизнесмен, известный связями с польской мафией.

Тони Риверс, семнадцати лет, найден с откушенной головой после ограбления винной лавки и избиения ее хозяина до бессознательного состояния.

Джинджер Фитцджеральд, недавно лишенная родительских прав за то, что заперла дочь в шкаф на неделю без еды и воды.

И Марти Гослоу, адвокат.

Уэстон никакой вины за собой не почувствовал, и дышать стало чуть легче. Да, но сколько в Нейпервиле преступников и адвокатов? В конце концов негодяи кончатся, и кого тогда есть прикажете?

Он ввел в строку поиска: «Помощь при настоящей ликантропии» и, как ни странно, получил результат. Единственный результат на сайт с названием «Анонимные оборотни».

Перейдя на этот сайт, он обнаружил россыпи анекдотов о вервольфах. Продираясь через залежи тупых каламбуров (Как поступает оборотень с женщиной? Он ее оборачивает!), он готов был уже плюнуть, как вдруг внизу страницы нашел едва заметную ссылку: «Истинным териантропам щелкать сюда».

Из прочитанных материалов по ликантропии он уже знал, что териантропы — это люди, принимающие форму животных. И щелкнул по ссылке.

Открылась страница, состоящая лишь из загадочных слов на темном фоне: ТЕРИАНТРОПУ СЛЕДУЕТ СМОТРЕТЬ ИСХОДНИК.

Уэстон уставился как баран на новые ворота, не понимая, что это значит. Кто такой этот Ник и какой исход смотреть? И куда исход?

Тут его осенило. Он вбил в Гугль: «Смотреть исходник» — и получил кучу ссылок на программирование в HTML. Все стало понятно.

Смотреть исходный код страницы!

Он вернулся к странице вервольфов, открыл в браузере панель инструментов, и в меню ВИД выбрал пункт ИСХОДНЫЙ КОД СТРАНИЦЫ. В новом окне появился текст HTML, и Уэстон стал разбирать абракадабру компьютерного языка, пока не нашел вот что:

&ei=xY0_R6-CZXcigGGoPmBCA"+g}return true}; window.gbar={};function(){;var g=window.gbar,a,f,h;function(b,e,d) {b.display=b.display=="block"?"none":"b. left=e+"px;b. top=d+"px"} g.tg=function(b) {истинным териантропам звонить 1-800-209-7219}.

Уэстон схватил телефон и трясущейся рукой набрал номер.

— Горячая линия териантропии, у телефона Зила. Чем могу вам помочь?

— Я… это… то есть это на самом деле?

— Вы териантроп, сэр?

— Да, я так думаю… это и правда горячая линия для вервольфов?

— Вы именно в это животное превращаетесь, сэр? В волка?

— Понятия не имею. У меня перед этим отключается память, и я ничего не могу припомнить.

— Почему вы думаете, что вы териантроп, сэр?

— Я у себя в… в унитазе находил, как бы это сказать, всякие вещи…

— Такие вещи, как осколки костей, украшения, очки, клочки одежды, монеты, часы, ключи?

— Откуда вы знаете?!

— Я сама териантроп, сэр. Могу я спросить, где вы живете?

— Нейпервиль, штат Иллинойс.

— Тогда, я полагаю, вы поняли уже, что вы и есть Нейпервильский Потрошитель, о котором столько ходит слухов?

— Это все были плохие люди, — быстро ответил Уэстон. — Про адвоката не знаю, но могу предполагать.

— Мы следили за событиями. Он специализировался на защите растлителей малолетних. Когда у териантропа есть выбор, он предпочитает злых добрым. Созданию, что живет внутри оборотня, плохие больше по вкусу.

— Хм. Приятно слышать. А вы… вы кто именно? Вы тоже вервольф?

— Я белка-оборотень, сэр.

— Когда луна становится полной, вы превращаетесь в белку?

— Да.

— Белку с заячьими клыками и большим пушистым хвостом?

— Именно так.

Уэстон не мог понять, следует ему смеяться или нет.

— И вы уменьшаетесь? Или остаетесь того же размера?

— Того же.

— И вы едите людей?

— Нет, сэр. Не все териантропы плотоядны.

— А тогда, если можно вас спросить… что вы делаете когда превращаетесь?

— Запасаю орешки.

Уэстон попытался тщательно подобрать слова:

— И это… злые орешки?

— Я отношу ваш сарказм, сэр, к состоянию на грани нервного срыва, и поэтому на него не реагирую. Вы хотите получить помощь по поводу териантропии?

— Да, очень. Благодарю вас, Зила.

— Сейчас посмотрю график собраний. Так, завтра, в полдень, будет собрание АО в церкви св. Лючиана в Шомберге — это в десять милях к северо-востоку от вас. Тайное слово для прохода — «Талбот».

— А что такое АС?

— «Анонимные Серые».

— И если я там появлюсь, мне позволят участвовать в собрании?

— Да. Если вы скажете секретное слово.

— Я должен что-нибудь с собой принести?

— Пончики никогда не бывают лишними.

— Пончики. Я их привезу. Вы там будете, Зила? Я бы тогда еще привез арахиса.

— Очень предупредительно с вашей стороны, сэр, но я живу в Нью-Джерси. Кроме того, мне показалось, что вы мудак. Чем-нибудь еще могу быть полезна?

— Нет, Зила, спасибо.

— Спасибо, что позвонили по нашей линии.

Уэстон повесил трубку, закончив самый нереальный разговор за всю свою долгую жизнь. Час назад он был нормальный человек с некоторыми странностями кишечного порядка. Сейчас он уже был на девяносто девять процентов уверен, что он — оборотень какого-то вида.

Но какого?

Он вернулся на диван, подобрал щепоть шерсти. Длинная, серая, пушистая.

Оборотень-овца?

Нет, он ест людей. Должно быть что-то плотоядное.

Итак: какое серое животное ест других животных?

Волки, конечно. Койоты. Собаки. Коты. А слоны — плотоядные?

Интернет сообщил, что нет, травоядные, и это было приятно знать. Но тут ему вспомнилось другое серое плотоядное.

Крыса.

Крысой он быть не хотел. Крысы — мерзость. Одно дело собирать орешки, совсем другое — плавать в сточных канавах, жрать мусор, нечистоты и падаль. Ужас.

Он вывернулся подмышкой к носу, понюхал, не пахнет ли канавой. Вроде бы нет. Потом он посмотрел на часы и увидел, что до собрания АО осталось всего два часа.

Уэстон быстро забежал в душ, оделся и пустился в путь.

* * *

Ночью прошел снег, придав Нейпервилю еще большее сходство с зимней сказкой. Морозный воздух приятно охлаждал открытое лицо. Некоторую лихорадку Уэстон приписывал своему состоянию: в Гугле говорилось, что у волка нормальная температура — сто с половиной по Фаренгейту.

Сперва он заехал к доктору Ваггонеру забрать серебряный крест. Себе он его оставлять не собирался, но считал, что уничтожить его как улику убийства было бы полезно.

Сестра протянула ему конверт.

— Вы его не наденете? — спросила она, и глаза у нее пускали чертиков.

— Не сейчас.

Но выйдя из офиса, он все же открыл конверт — посмотреть. И правда серебро. Но во всех книгах и фильмах утверждалось, что серебро для вервольфов смертельно. Сделав глубокий вдох, Уэстон вытряхнул крест себе на ладонь. Нет, кожу не жжет. Или это действует только на вампиров?

Уэстон поднес было крест к лицу, собираясь лизнуть, но вспомнил, где эта штука побывала. И вообще, она прошла через организм, а он жив. Значит, легенды врут.

Сунув крест в карман пальто, он зашагал в город, в кондитерскую. По дороге ему повстречался человек, одетый Санта-Клаусом, который звонил в колокольчик, собирая на какую-то благотворительность. Подумав о кресте, Уэстон подошел и бросил его в стальную чашу для пожертвований.

— Берегись! — низким зловещим голосом ответил Санта.

— Простите? — Уэстон подумал, что не расслышал.

— По Нейпервилю бродит убийца. — В дыхании Санты явно чувствовался сироп от кашля. — Необычный убийца. Он выходит на охоту только в полнолуние.

— Да? Спасибо, что предупредили.

Уэстон пошел прочь, но пальцы Санты схватил его за руку, сдавив запястье как клешня омара.

— Непослушные мальчики получат, что заслужили, — убежденно произнес Санта.

— Ну, наверное.

Глаза Санты вдруг загорелись изнутри.

— Их разорвут на части! Кусок за куском! Головы сорвут с нечестивых плеч! Сгорят они в золу на священной земле! СГОРЯТ! СГОРРЯТ! СГОРРРРЯТ!!

Уэстон высвободился и быстро перешел на другую сторону, сильно потрясенный. Что за благотворительная организация позволяет озверевшим от детской микстурки психам появляться на улице? У них совсем нет отбора волонтеров?

Он еще оглянулся через плечо, увидел, как Санта-Псих звонит по сотовому, а другой рукой показывает на него, как Доналд Сазерленд в конце римейка первого «Нашествия похитителей тел». Уэстон почувствовал, как пробежал по коже холодок.

Беспокойство не оставляло его всю дорогу до кондитерской «У Руссофа», где он купил дюжину разных пончиков и черного кофе. Выйдя на улицу, он подумал, не пойти ли другой дорогой, чтобы не столкнуться снова с ПсихоКлаусом, потом выругал себя за ненужный страх. В конце концов, он же оборотень, так чего бояться? Если этот Санта и вправду плохой человек, очень неплохи шансы, что внутренний териантроп Уэстона сжует его сегодня по случаю полнолуния.

Он позволил себе слегка улыбнуться, представив, как наутро находит в унитазе белую бороду.

Взяв себя в руки, он пошел домой обычным путем. Санты-Психа на месте не было — Крезанутый Крингл скрылся, прихватив свою чашку для пожертвований.

Уэстон вышел на парковку своего дома, прыгнул в машину и запрограммировал GPS на Шомберг. По дороге он все еще обдумывал события последних суток, но никак не мог сосредоточиться — мешала физиономия Санты, в ушах звучали его угрозы. Один раз в зеркале заднего вида на расстоянии нескольких машин он увидел остроконечную красную шапку.

— Ты становишься параноиком, — сказал он сам себе и больше решил кофе не пить.

Все же чуть-чуть прибавил ходу.

Через десять минут он оказался возле Сент-Лючиана — скромной католической церквушки с явным привкусом семидесятых годов. Оранжевая, с черной шиферной крышей, похожая на перевернутое латинское V. Два больших витража по бокам двустворчатых дверей, статуя кого-то — возможно, Иисуса — на шпиле. На парковке было только шесть машин, и Уэстона это обрадовало, потому что не придется запоминать много имен (что ему всегда было трудно), и никто не останется без пончиков. Он припарковался за чьим-то джипом, сделал глубокий вдох, чтобы успокоить нервы. Было одиннадцать часов тридцать шесть минут.

— Ну, пошли позориться, — сказал он себе.

С пончиками в руке он подошел к двустворчатым дверям, открыл их и вошел в церковь. Там было темно и тихо, пахло ароматизированными свечами — множество их горело на подставке рядом с ящиком для пожертвований. Уэстон посмотрел вдоль пролета, в сторону алтаря, но никого не увидел. Потом заметил налепленный на спинку скамьи листок, где было написано: «Собрание АО — в цоколе».

Он обошел церковь по кругу, нашел чулан, потом исповедальню, и только потом рядом с крестильной чашей обнаружил дверь на лестницу. Бетонный колодец не был освещен, но снизу доносились голоса. Уэстон спустился — чем ниже, тем теплее становился воздух. Внизу горел большой камин. Уэстон миновал его, прошел короткий коридор и увидел зал собрания.

Седой мужчина лет за шестьдесят — как свидетельствовали кожные складки, — всмотрелся в Уэстона через толстые стекла очков. Он был одет в джинсы и линялую водолазку. По осанке и короткой стрижке Уэстон решил, что это бывший военный. Он стоял в дверях, не давая Уэстону заглянуть внутрь.

— Простите, сэр, это не публичное собрание.

— Это собрание АО?

— Да, но у нас только по приглашениям.

Уэстон на миг смутился, но вспомнил разговор по горячей линии.

— Талбот.

— Какой бот, простите?

— Талбот. Разве это не пароль?

— Нет.

— Это пароль прошлой недели, — сказал кто-то из зала.

— Прости, приятель. — Старикан сложил руки на груди. — Это пароль прошлой недели.

— Это тот, который мне сказали.

— Кто?

— Женщина на горячей линии АО. Тина, Лина, что-то в этом роде.

— Извини, пропустить не могу.

— Я пончики принес.

Уэстон нерешительно протянул коробку.

Старикан их взял:

— Спасибо.

— Так я могу войти?

— Нет.

Уэстон не знал, что делать. Можно было бы позвонить снова на горячую линию, но у него не было с собой номера. Надо будет найти доступ в Интернет, найти сайт, а тем временем и собрание кончится.

— Послушайте! — Уэстон понизил голос. — Меня надо пропустить, потому что я — театрантроп.

Из зала послышались смешки:

— Это что же ты такое делаешь в полнолуние? Шекспира декламируешь? — спросил кто-то.

Смешки стали сильнее. Уэстон понял, что сказал.

— Я териантроп, — поправился он. — Я — Нейпервильский Потрошитель.

— Да хоть Мать Тереза. Без правильного пароля ты не пройдешь.

Уэстон щелкнул пальцами:

— Зила! Зила ее зовут. Она чужие орешки хватает.

Старикан остался бесстрастен.

— Я Зиле позвоню, — сказал женский голос из зала.

Уэстон стал ждать, гадая, что делать, если они его не примут. Он долго гуглил, но о своем состоянии выяснил очень мало. И ему нужен был разговор с этими людьми — просто чтобы понять, что это вообще такое. И как с этим управляться.

— Нормально, — сказала женщина. — Зила дала ему не тот пароль. Правда, сказала, что он вроде бы мудак.

Старикан посмотрел на Уэстона в упор:

— У нас на собраниях АО — никаких мудачеств. Это ясно?

Уэстон кивнул.

— Скотт, кончай строить из себя начальника, — сказал все тот же женский голос. — Впусти ты этого бедолагу.

Скотт отступил в сторону. Уэстон взял у него свои пончики и вошел.

Обычный церковный цоколь. Низкий потолок, пахнет сыростью. Лампы дневного света. Старомодная кофейная машина булькает в углу на подставке, рядом с сундуком. Длинный стол, как в кафетерии, расположился в центре в окружении оранжевых пластиковых стульев. На стульях пятеро — трое мужчин, две женщины. Одна из женщин, эффектная блондинка, встала и протянула руку. Румяные щеки, вздернутый носик и губы Анджелины Джоли.

— Добро пожаловать в «Анонимные оборотни». Я Ирена Рид, президент капитула.

Та, которая звонила Зиле. Уэстон протянул руку для пожатия, но Ирена протянула свою мимо и взяла пончики. Их она поставила на стол, все сгрудились вокруг, высматривая и выбирая. Ирена выбрала с вареньем и взяла его зубами, плавно и медленно. Уэстону это показалось невероятно эротичным.

— Итак, ваше имя? — мурлыкнула она губами, посыпанными сахарной пудрой.

— Я думал, общество анонимное?

Ирена жестом попросила его подойти ближе и отвела к кофеварке, пока все прочие ели пончики.

— Основатели считали, что в названии «Анонимные оборотни» есть основательность.

— Основательность?

— Ну, да. Глубина, весомость — извините, я школьная училка, и мы это слово сейчас как раз проходим. Создавая группу, они решили, что «Анонимные оборотни» — самое лучшее возможное название. А то чуть было не назвали «Сами себе зоопарк».

— Ага, понятно. — Он оглядел группу, приветственно помахал рукой. — Меня зовут Уэстон.

Он ждал ответа в унисон: «Привет, Уэстон!» Ответа не было.

— Всем привет! — попробовал Уэстон.

Опять никакой реакции.

— Они не слишком общительны, когда перед ними еда, — пояснила Ирена.

— Да, похоже. Так вы… вы териантроп?

— Оборотень-гепард. Что забавно, если учесть, что я училка.

Он захлопал глазами — до него не дошло.

— Мы шпаргальщиков[20] гоняем.

Ирена поднесла руку ко рту, не в силах сдержать приступа смеха.

Уэстон понял, что уже влюбился в нее по уши.

— А кто все остальные?

— Отставной морпех, Скотт Ховард. Черепаха-оборотень.

Уэстон посмотрел на этого человека новыми глазами: длинная морщинистая шея, согнутая спина.

— Ему подходит.

— Небольшой человек с большой головой — Дэвид Кесслер. Коралл.

Уэстон заморгал:

— То есть он оборачивается кораллом?

— Ага.

— Как на рифе?

— Тише, тише. Он может обидеться.

— А вот та пожилая женщина? — Уэстон показал на плотную фигуру с пышной путаницей черных курчавых волос.

— Филлис Алленби. Меховушка.

— А что это такое?

— Меховушки одеваются в костюмы животных. Как талисманки бейсбольных команд.

— Зачем? — не понял Уэстон.

— Не знаю точно. Может, какое-то сексуальное отклонение.

— Так она не териантроп?

— Нет, она любит наряжаться бегемотом и танцевать в таком виде. Мне лично это непонятно.

— А почему она допущена на собрание?

— Да нам как-то ее жалко.

Тут их окликнул высокий мужчина, шевельнув усыпанными какой-то крошкой губами:

— Вы там про нас?

Ирена направила на него указательный палец, отставив большой вверх, изобразила выстрел из пистолета:

— Про тебя отдельно, Энди.

Он вальяжно подошел, скалясь обмазанным шоколадом ртом:

— Энди Мак-Дермот, кабан-оборотень.

— Вы… вы становитесь свиньей? — предположил Уэстон.

— На самом деле, когда встает полная луна, я превращаюсь в собеседника, интересующегося только собой и конечно рассказывающего о каждой мелкой подробности своей жизни.

Уэстон не понял, что тут можно сказать. Энди хлопнул его по плечу — так энергично, что Уэстон покачнулся.

— В зануду! Доходит? Оборотень-зануда[21]! — Он рассмеялся, обдав Уэстона сладкой крошкой. — Шучу. В свинью, конечно.

— В еще большую свинью, чем обычно, Энди?

Мак-Дермот бросил на Ирену до невозможности похотливый взгляд:

— До чего ж ты горячая штучка, Ирена. Когда же мы с тобой заведем себе выводок маленьких котосят?

— Первого никогда, Энди. И это были бы не котосята, а пардосвинки.

— Зачет, — отметила Филлис. — Пристрели эту свинью, девушка.

— А последний кто? — спросил Уэстон. — Вон тот, большой?

Все трое оглянулись на мускулистого человека, который сидел за столом и смотрел отсутствующими глазами.

— Это Райан.

— Просто Райан — и все?

Энди вытер рот рукавом.

— Все, что он нам сказал. Всегда молчит. Ни слова никогда не скажет. Приходит на каждое собрание и сидит с видом Терминатора.

— А во что он превращается?

— Никто не знает. Во что-то наверняка превращается, а то бы Зила его сюда не послала. — Энди обернулся к Уэстону: — Так, значит, ты и есть Нейпервильский Потрошитель? И что ты за териантроп? Крыса? — Энди нахмурился.

— Точно не знаю. Я думаю, что я — вервольф.

Группа хором расхохоталась.

— Что смешного?

— Поначалу все считают себя вервольфами, — объяснила Ирена, погладив его по рукаву. — Потому что из териантропов они самые популярные.

— Им достается вся пресса, и все книги о них пишутся, — сказал Энди. — И фильмы тоже про них. Никогда же не увидишь блокбастер «Американский кабан-оборотень в Лондоне».

— Или ужастик «Хрюканье», — добавила Филлис. Может, она просто меховушка, но Уэстону Филлис начинала нравиться.

Рука Ирены пошла вверх, поглаживая ему плечо, и Уэстон почувствовал, как голова начинает кружиться:

— Мы не помним, во что превращаемся, и сперва полагаем, что мы — вервольфы.

— А как мне узнать, во что я превращаюсь?

— Я себе поставил видеокамеру и записал себя. — Энди полез в карман и достал диск. — Хочешь, поставим?

— Не соглашайся, — предупредила Филлис. — В прошлый раз он поставил запись, как он с какой-то женщиной занимается мерзостью. Нет, настоящей мерзостью.

— Ну, ошибся. — Энди нагнулся к Уэстону и прошептал. — Она из группы поддержки спортсменов в колледже, обучается технике массажа. Я потом неделю враскорячку ходил.

— Это была старуха, — уточнила Филлис. — С ходунком на колесах.

— А ты, извращенка меховая, не лезь в чужой разговор. Ты даже не териантроп.

Филлис решительно выставила подбородок:

— Я в душе териантроп.

— Когда наступает полнолуние, ты в бегемота не превращаешься. Ты превращаешься в идиотку, которая напяливает бегемотский маскарад и пляшет, как затейница на празднике для дефективных детей.

Филлис вскочила, сжимая кулаки.

— Я тебе сейчас в хавало яблоко забью и зажарю тебя в собственном жиру, ветчина!

— Хватит! — Ирена подняла руки. — Мы взрослые люди, нечего детский сад устраивать.

— Кто-нибудь хочет последний пончик? — Это спросил Дэвид, коралл-оборотень. — Уэстон? Ты еще не брал.

Уэстон похлопал себя по животу:

— Нет, спасибо. Я недавно съел свою соседку и ее собаку.

— А я однажды съел коммивояжера, который щетки продавал, — сказал Энди.

— Врешь ты все, — возразила Филлис. — Сожрал ты ершик для унитаза, да еще пакет таблеток освежителя для него же. Оттого и гадил синим.

— Так я возьму последний пончик? — спросил Дэвид. Впрочем, он его уже надкусил.

Уэстон посмотрел на Ирену, и сердце у него затрепетало.

— А кроме видео, есть способ узнать, кто я такой?

У Ирены глаза засветились:

— Да. Есть один.

Вся группа кроме Райана собралась возле сундука, стоящего в углу зала.

— Набор для анализа.

Ирена повернула в замке старинного вида ключ и открыла крышку.

Уэстон ожидал увидеть медицинские приборы, или, быть может, какие-то реактивы. Но в сундуке оказались сушеные растения, поломанные старинные безделушки и какой-то бесполезный с виду мусор.

— Протяни руку.

Уэстон так и сделал. Ирена взяла его за запястье и провела по ладони какой-то веточкой.

— Что-нибудь чувствуешь?

Кроме легкого телесного возбуждения, он не почувствовал ничего. Уэстон покачал головой.

— Кошачья мята, — объяснила Ирена. — Жаль, жаль. Отличный из тебя был бы котик.

Она поднесла веточку к губам и еле слышно застонала. Энди взял веточку у нее из рук и бросил обратно в сундук.

— Ей только волю дай, она целый день будет так играть, а нам пора начинать собрание. Вот это тронь.

Он протянул Уэстону другую веточку, подлиннее и потемнее. Уэстон тронул — и ему показалось, что руку до плеча охватило пламя. Что-то треснуло, веточка разлетелась клубом дыма, Уэстон отпрянул.

— Господи! Что это такое? Горящий куст?

Энди наклонил голову набок.

— Это волкогуб. Черт меня побери, ты ликантроп!

— Ладно. Значит, я вервольф.

— Никогда в нашей группе не было вервольфа. Как ты им стал? — спросил Дэвид.

— Понятия не имею.

Уэстон вспомнил страшные сказки отрочества про мастурбацию — там часто говорилось о волосатых ладонях. Чуть не спросил, не могло ли это быть причиной, но посмотрел на Ирену — и решил промолчать.

— У тебя мать или отец не были вервольфами? — спросил Скотт, черепаха. — Я унаследовал рецессивный ген от матери, Шелли. Териантроп от рождения.

— Нет, у меня началось где-то месяца три назад.

— Тебя не кусал териантроп? — спросил Дэвид. — У меня так было.

Уэстон удивился, что кораллы кусаются, но не стал этого говорить вслух — просто покачал головой.

— А проклятие? — предположила Ирена. — Не могла тебя цыганка проклясть недавно?

— Да нет, я…

И тут он вспомнил злобную соседку. Всегда было непонятно, какого она происхождения, а сейчас вдруг стало очевидно. Конечно же, цыганка! Как он сам не видел?

У него опустились плечи.

— Боже мой. Да, могла проклясть. За то, что слишком громко чистил зубы.

— Повезло, — улыбнулся Дэвид. — Этот вид териантропии лечится проще всего.

— А ты хотел бы вылечиться? — прищурился Скотт. — Мне вот нравится превращаться в черепаху.

— Это потому что ты, когда превращаешься, просто ешь салат да плаваешь в ванне, — возразил Энди. — А я роюсь в мусоре и жру алюминиевые банки. Попробовал бы сам сходить на горшок блоком больших «будвайзеров»!

Дэвид уперся руками в бока:

— Я хотел сказать, что Уэстон — плотоядный, как Ирена. Они едят людей, а это тяжкий груз на совести.

— Ты чувствуешь вину? — спросил Уэстон у Ирены.

— Не-а. — Ирена улыбнулась. — А еще у меня тот плюс, что ни один плохо себя ведущий ученик у меня больше месяца не задерживался.

Уэстон подумал, не слишком ли поспешно будет предложить ей руку и сердце. Но подавил эту мысль и обернулся к Дэвиду.

— Так если бы я захотел снова стать нормальным, как это можно было бы сделать?

— Да просто пойти к той цыганке, что наложила проклятие, и дать ей денег, чтобы его сняла.

Оба-на.

— Вряд ли получится, потому что я ее съел.

Энди хлопнул его по плечу:

— Ну, не повезло, друг. Но ты привыкнешь. А до тех пор, быть может, неплохо было бы купить себе хороший проточный поводок.

— Пора начинать собрание, — вмешалась Ирена. — Давайте приступать. — И, наклонившись к Уэстону, добавила тихо: — Можем поговорить потом.

Он искренне на это надеялся.

— Сперва возьмемся за руки и вспомним Кредо Анонимных Оборотней.

Все вокруг стола взялись за руки, в том числе молчащий Райан. У Ирены рука была теплая и мягкая, и она водила пальцем по ладони Уэстона, пока продолжала говорить. И Филлис тоже.

Ирена стала произносить:

— Я, — называем каждый свое имя, — соглашаюсь подчиняться этическим правилам, установленным обществом Анонимных Оборотней.

Все повторили, включая Уэстона.

— Я обещаю использовать все свои возможности на благо рода человеческого и рода териантропов.

Все повторили.

— Я обещаю сделать все, что смогу, для любого териантропа, который обратится ко мне в нужде.

Все повторили. Уэстон подумал, что все это как в церкви. Собственно, так оно и было.

— Я обещаю изо всех сил стараться не пожирать хороших людей.

Уэстон повторил эту фразу с особым нажимом.

— Я обещаю избегать Криса Крингла, страшного Санта-Клауса, и множества его помощников во зле.

— Стоп, — перебил Уэстон. — Это еще что такое?

— Санта-Клаус — охотник за териантропами, — объяснил Дэвид. — Он убивает оборотней.

— Ты ведь шутишь? Правда?

Наступило неловкое молчание. Цепочка рук распалась. Скотт прокашлялся, потом отодвинулся от стола и встал.

— Никто точно не знает, откуда пошел наш род. Кто говорит — черная магия, кто — межвидовое скрещивание, хотя я в эту чушь не верю. Есть точка зрения, что териантропы существовали изначально, в Саду Эдемском, где человек и твари-оборотни жили в гармонии. Но в Библии не говорится всего. Религиозные руководители за много столетий отредактировали ее так, как им удобно. Изъяли целые книги — например, Книгу Боба.

Уэстон огляделся — улыбок не было. Все серьезны.

— Книга Боба?

— Книга Боба — это утраченная глава Ветхого Завета, относимая к эллинистическому периоду. В ней рассказывается история пророка Божьего по имени Боб, сын Иакеха, который есть первый из вервольфов, упоминаемых в Библии.

— Первым? Там же ни одного нету!

— Всех повычеркивали. Слушай, что я говорю, сынок, может, что-то и поймешь. Так вот, Боб был вервольфом, которого благословил Господь даром ликантропии, дабы творить дело Его, поедая уклонившихся от пути Его. Но Боб сожрав тысячу первого грешника, возгордился делами своими и тем прогневал Бога.

— А почему это прогневало Бога?

— Это ж Ветхий Завет. Там Его прогневать — как два пальца об асфальт. Ты Книгу Иова читал хоть раз?

— Я только хотел сказать…

Ирена на него шикнула, и Скотт продолжил речь:

— И тогда, чтобы поставить Боба на место, Бог дал одному из врагов его — Кристоферу, сыну Крингла, — красный костюм из непробиваемой брони и предложил ему стереть териантропов с лица земли. Еще он наделил некоторых одомашненных зверей силой летать по небу и нести с собой корабль разрушения Кристофера.

Уэстон снова оглядел собрание. Энди рассматривал собственные ногти, Райан таращился в никуда. Но у Дэвида был вид ребенка, которому рассказывают на ночь любимую сказку.

— Боб и Кристофер сразились, и Боб одержал победу. В торжестве своем он взмолился Богу о прощении своей гордыни, и Бог простил его. Но Кристофер, Мститель Господень, счел, что его предали — и он переметнулся на другую сторону в поисках помощи.

— К дьяволу?

— К самому Люциферу, Сыну Утренней Звезды. И Люцифер дал Кристоферу страшное оружие, выкованное в адском пламени и похожее на когти орла. И назвал его — Когти Сатаны[22]. И собрал Кристофер армию помощников, чтобы избавить мир от Боба и от рода его, утверждая, что он несет спасение.

— Давайте проверим, правильно ли я понял, — попросил Уэстон. — Крис Крингл в волшебном красном костюме и его присные используют «Когти Сатаны» — что со временем стал звучать как «Санта-Клаус», насколько я понимаю, — чтобы истребить териантропов с помощью… Армии Спасения?

Все закивали головами. Уэстон недоверчиво рассмеялся.

— А когда началась эта лабуда с игрушками и подарками?

— Крингл убил миллионы териантропов, оставив сиротами множество детей. Испытывая некоторое раскаяние, он начал после убийства родителей оставлять детям игрушки, чтобы облегчить свою совесть.

— И это все так и есть?

Скотт оттянул воротник, показав ужасающий шрам вдоль шеи.

— Это я получил от Крингла, когда мне было семь лет. Сразу после убийства моих родителей.

— Я думал, он сиротам дарит игрушки?

— Игрушечную железную дорогу он мне тоже подарил.

Уэстон покачал головой:

— Послушайте, я готов принять все это — ну, про оборотней. И коснуться волкогуба этого — тоже жуть была. Но поверить, что все волонтеры с колокольчиком на улицах в костюме Санты рвутся нас убивать? Я только утром одного такого видел, и хотя он был довольно странным…

Рука Скотта протянулась через стол, сгребла Уэстона за ворот. Лицо его исказилось паническим страхом.

— Ты его видел? Где?

— В Нейпервиле, у себя дома…

— Что он тебе сказал?

— Что-то про непослушных мальчиков, которым головы срубят и сожгут на священной земле. Совсем был спятивший.

Ирена вцепилась в руку Уэстона:

— Мы можем умереть только от старости — или от обезглавливания.

— А теперь, Уэстон, отвечай, подумавши. — Скотт действительно был испуган. И все прочие тоже. — Когда ты сюда ехал, за тобой следили?

— Вряд ли. Вообще-то я видел, как он говорил по сотовому. И, кажется, кто-то в костюме Санты ехал за мной по шоссе, поотстав…

Уэстона перебил пронзительный свист — как от закипевшего чайника. Но это был не чайник, а сигнал тревоги.

— Нас нашли! — Голос Дэвида дрогнул. — Они здесь.

— По боевым постам! — крикнула Ирена, и все брызнули в разные стороны.

Скотт побежал к кофейному столу, столкнул с него кофеварку и нажал красную кнопку на стене. Поперек входной двери упала железная решетка, из скрытых панелей на полу поднялись три телевизионных монитора.

— Боже мой! — Филлис прищурилась, глядя на экран. — Их там человек сорок!

Уэстон стал смотреть. Камеры переключались с вида на вид вокруг всей церкви. Помощники Санты, десятки и десятки помощников. С бейсбольными битами, топорами, шпагами. Церковь была окружена.

— Надо вызвать полицию!

Голос Дэвида прозвучал на октаву выше. Ирена уже держала в руке трубку:

— Линия перерезана.

— А сотовые?

— Мы в подвале. Сигнал не проходит.

Скотт присел возле сундука и снял с него крышку, открыв ящик с пистолетами. Один он бросил Уэстону вместе с запасной обоймой.

— А разве можно бросать пистолет?

— Он на предохранителе. Стрелял когда-нибудь из девятимиллиметрового?

— Нет.

— Большим пальцем отводишь предохранитель, потом верх оттягиваешь назад. Это затвор, он досылает патрон в камеру. И осталось только нажать на спуск. Эти красные куртки — кевларовые, так что целься в лицо.

Уэстону хотел еще спрашивать, но Скотт был занят раздачей оружия.

— Ребята, стреляем аккуратно. Патронов у нас не склад. Райан, стрелять умеешь?

Райан остался сидеть, глядя в пространство.

— Черт тебя побери, мужик! Ты нам нужен!

Райан не шевельнулся.

— Удрать не можем? — спросил Уэстон у Ирены.

Ирена оттянула затвор, загнала патрон.

— Тут только одна дверь.

— Но зато за стальной решеткой. Они сюда не пройдут.

— Пройдут, — заявила Филлис. — Видишь?

Уэстон посмотрел на монитор, увидел группу помощников Санты, штурмующих дверь с тараном в руках. Зазвенела решетка — БАМ! — и все в зале вздрогнули.

— Стол! Тащите его сюда!

Уэстон помог Энди и Скотту подтащить кофейный стол к двери. Потом вся группа, кроме Райана, отступила к дальней стене, выставив вперед стволы.

— Надеюсь, мы останемся живыми, — сказал Уэстон Ирене, — потому что я тебя хочу позвать поужинать.

— Мне бы тоже хотелось.

— Остаться в живых или пойти со мной ужинать?

— Все вместе.

Снова звон и потом треск. Стол затрясся.

— Не стрелять, пока их бороды не покажутся! Удар.

Удар.

Стол отъехал.

Удар!

И они прорвались.

Зал взорвался выстрелами. Таких громких звуков Уэстон в жизни не слыхал — а он бывал на концертах «Айрон мэйден». Отдача пистолета тоже оказалась неожиданной, она сбивала прицел, но Уэстон не терял головы, не терял целей, нажимал на спуск.

Первый Санта сделал только один шаг внутрь.

Следующие три сделали два шага.

А потом стало трудно. Куча помощников Санты ворвалась в зал, размахивая оружием, и боевой клич «ХО-ХО-ХО!» перекрывал грохот выстрелов.

Уэстон стрелял, пока не опустела обойма. Он попытался вытащить пустой магазин снизу из рукоятки, но тот не хотел выходить. Бесценные секунды Уэстон потратил на поиски кнопки или чего там, что освобождает магазин, и тут на него налетел помощник.

Глаза его пылали безумием, дыхание воняло сиропом от кашля, и Уэстон понял, что это тот самый Санта, который грозил ему на Нейпервильском перекрестке.

— Непослушный! Непослушный! — орал он, сцепив руки на кривом кинжале, устремленном Уэстону в глаз.

Уэстон успел блокировать удар локтями, попытался отвести нож, но бешеный эльф обладал какой-то сверхъестественной силой, и лезвие приближалось дюйм за дюймом, несмотря на сопротивление. Уэстон увидел отражение собственного перепуганного лица в полированной стали, и острие защекотало ему ресницы.

— Эй, Санта, у меня для тебя печеньки есть!

На глазах изумленного Уэстона кто-то сунул в рычащую пасть Санты пистолет и нажал на спуск. Психованный Санта вскинул голову, описал в воздухе пируэт и рухнул безжизненной грудой.

Уэстон посмотрел вдоль руки, державшей пистолет, увидел, что на него смотрит Ирена. Она помогла ему встать.

— Спасибо.

Она кивнула, взяла у него пистолет и показала, где кнопка, освобождающая пустую обойму.

— Где ты так научилась стрелять? — спросил он.

— Я же у старшеклассников преподаю.

Уэстон со щелчком вставил запасную обойму, оттянул затвор и выпустил шесть пуль в помощника Санты, который размахивал не чем-нибудь, а косой Сурового Жнеца. Выстрел в шею его добил.

— Прекратить огонь! Прекратить огонь! Они отходят!

Атака кончилась так же быстро, как началась. Рассеялся пороховой дым. При виде груды трупов помощников Санты на полу Уэстон вздрогнул. Не меньше двух дюжин. И не на картинке Нормана Роквелла.

— Все целы? — спросил Скотт.

Все откликнулись, кроме Райана, который сидел все на том же стуле, и Дэвида. У него был серьезный порез на плече, и Филлис перевязывала его бумажными полотенцами и клейкой лентой.

— Ну, что ж, слегка мы надрали Санте задницу. — Энди подошел к павшему помощнику и ткнул его носком ботинка. — Что, дерьмовник? Слабо тебе теперь по трубе спуститься?

— Бой не кончен.

Все оглянулись на Райана.

— Райан, ты что-то видишь? — спросила Ирена.

Он показал на монитор.

Все увидели широкоугольную панораму парковки, на которую спускались с неба восемь северных оленей, используя асфальтовое покрытие как посадочную полосу. Животные тянули за собой массивные сани, и когда они остановились, из саней вышла сгорбленная фигура в красном и уставилась в камеру.

— Санта-Клаус, — прошептал Райан. — Он приехал в город.

Уэстон смотрел в ужасе, как Санта направился ко входу в церковь, и уцелевшие помощники сновали вокруг него.

— Бог мой! — ахнула Филлис. — Здоровый же он!

Уэстону трудно было оценить, но впечатление было такое, будто Санта на целый фут выше любого из волонтеров Армии Спасения.

— У кого остались патроны? — отрывисто спросил Скотт.

— У меня кончились.

— У меня тоже.

— И у меня.

Уэстон проверил магазин:

— У меня два выстрела.

Стало очень тихо. Скотт поскреб шею.

— О’кей. Что-то делать надо. Пусть каждый возьмет себе оружие. Крис Крингл куда мощнее своих помощников, но если мы все навалимся сразу, у нас может быть шанс.

Судя по голосу Скотта, он сам в это не очень верил. И Энди тоже не загорелся энтузиазмом.

— Дэвид ранен. Райан сидит, как пудинг на тарелке. Ты думаешь, трое мужчин и две женщины смогут отбиться от Криса Крингла и его Сатанинских Когтей? Да он нас в клочки порвет!

— У нас нет выбора.

— Но я не хочу, чтобы меня нарезали как колбасу! — заявил Энди. — Я слишком красивый, чтобы подыхать такой смертью!

— Успокойся, мальчик. Ты не облегчаешь ситуацию.

Энди наклонился над убитым помощником и стал его раздевать.

— Хотите — деритесь. А я надену красную куртку и притворюсь убитым.

Уэстон переглянулся с Иреной, увидел у нее в глазах страх и подумал, не то же ли видит она в его глазах.

— Есть способ.

Это опять заговорил Райан, все так же глядя в пустоту.

— Ты решил поднять задницу со стула и помочь? — спросила Филлис.

Райан медленно полез в карман штанов, вытащил пять флаконов тонкого стекла с какой-то жидкостью.

— Я хранил вот это.

Энди схватил один, открутил крышку.

— Цианид? Скажи, что это цианид, потому что он — мой любимый напиток.

— Это зелье метаморфозы. Оно позволит каждому превратиться в звериную форму, ему присущую, сохранив при этом интеллект человека.

Скотт взял флакон, рассмотрел его, прищурясь.

— Где ты это взял?

— Оно у меня давно.

— Откуда ты знаешь, что оно действует?

— Знаю.

— Думаю, попробовать — больно не будет.

Ирена взяла оставшиеся флаконы, отдала один Уэстону, другой Дэвиду. И еще один протянула Филлис.

— Я же не териантроп, — возразила Филлис. — Я просто меховушка.

— Ты одна из нас, — ответила ей Ирена.

Филлис кивнула и взяла флакон.

— А ты примешь зелье? — спросил Скотт у Райана. Тот покачал головой. — О’кей, — пожал плечами Скотт. — Ну, пошли позориться.

Он выпил жидкость одним глотком. Остальные смотрели.

Сперва ничего не происходило. Потом Скотт стал дергаться, все быстрее, быстрее, он стал как размытая фотография. Послышались тихие звуки вроде вздохов, потом он выпустил пистолет, упал на четвереньки.

Скотт превратился в черепаху. Гигантскую черепаху, чем-то напоминающую человека. Зеленая чешуйчатая морда осталась похожа на его человеческое лицо, и тело сохранило примерно гуманоидную форму, так что он даже смог оттолкнуться от земли и встать на две короткие ноги.

— Черт меня побери! — Скотт поднял переднюю ногу, постучал по верху панциря. — И я могу думать. Черт возьми, я даже говорить могу!

Ирена уже выпила свой флакон, и одежда на ней разорвалась, показав пятна на коже. В окончательном облике гепарда она сохранила длинные светлые волосы и — что Уэстон особо оценил — груди. Вдруг ему стало понятно, что находят меховушки в антропоморфном маскараде.

— Выглядишь потрясающе, — сказал он.

Она шевельнула усами, лизнула себя в плечо и потерлась мордой.

Сзади хрюкнуло. Над перевернутым столом стоял кабан-оборотень Энди, жуя коробку от пончиков.

— А чего? — спросил он в ответ на взгляды. — Там еще глазурь осталась.

— Хреново.

Уэстон обернулся к Дэвиду, превратившемуся в зеленоватый закругленный коралловый шар. Видно было его лицо под порослью крошечных колышущихся щупалец.

— Ты просто неотразим, — сказала ему Ирена. — Как Шалтай-Болтай.

— У меня ни рук, ни ног! Как мне драться с Сантой?

— А ты на него покати себя. Как бочку, — посоветовал Энди, копающийся в мусоре.

— Похоже, моя очередь. — Филлис выпила зелье. Все ждали.

Ничего не случилось.

— Вот блин. А у меня даже костюма бегемотского с собой нету. Дай мне хотя бы этот дурацкий пистолет.

Уэстон отдал ей оружие и посмотрел на свой флакон.

— Ты будешь красавцем, — сказала Ирена. Она обошла его вокруг, ткнулась мордой в грудь. Он почесал ее под подбородком — она замурлыкала.

— Быстрее давай, — сказал Скотт, не сводящий глаз с монитора. — Санта-Клаус идет.

Уэстон закрыл глаза и поднес флакон к губам.

Чем-то это было похоже на рождение. Тьма. Тепло. Потом вихрь, сенсорная перегрузка, тысяча событий сразу. Больно не было, но и щекотным это ощущение тоже не назовешь. Уэстон кашлянул, но получилось очень резко. Гавкнул. Он посмотрел на руки и увидел, что они покрыты длинной серой шерстью. Штаны на нем остались, но из разорванных туфель выперли когтистые лапы.

— Привет, неотразимчик!

Уэстон смотрел на Ирену и чувствовал неодолимый, иррациональный импульс — гавкнуть на нее. Сумел с этим справиться.

— Помните, — сказал Скотт, — на нем броня. Когтем она не пробивается. Метьте в голову и шею, или просто давите массой.

Все встали у двери полукругом — кроме неподвижного Дэвида и спокойно сидящего Райана. Стали ждать. Уэстон услышал хлюпанье, будто кто-то что-то лижет. Посмотрел в ту сторону — Энди сидел, опустив нос себе между ног.

— Энди! — зарычал он. — Перестань!

— Ты шутишь? Вряд ли я смогу вообще когда-нибудь остановиться.

И тут в зал ворвались обезумевшие помощники Санты, вопя и размахивая оружием. Уэстон сперва отпрянул, потом вспомнил, кто он, и ударил лапой, попав помощнику по голове. Шея треснула, как палочка леденца.

Энди прервал умывание — если это можно так назвать, — чтобы рвануть клыками брюхо помощника между красной рубашкой и штанами. Оттуда выкатилось что-то вроде миски кровавого желе.

Филлис выстрелила два раза, потом подобрала косу и стала ею размахивать как бешеная, ругаясь при этом так, что дальнобойщик покраснел бы.

Скотт припер двух помощников к стене и раздавил своим огромным панцирем.

Даже Дэвид сумел принять участие, запутав одного помощника тонкими прозрачными щупальцами. Судя по крикам жертвы, на щупальцах были стрекала.

Уэстон смотрел на Ирену — она повисла на спине помощника, вцепившись в шею.

Вбежали еще двое Сант, и Уэстон бросился на них, сам поразившись своей быстроте. Расставив передние лапы, он поймал обоих под подбородок, мускулы его сжались, напряглись — и головы отлетели как у разборных кукол.

И тут вошел он.

Крис Крингл был вблизи даже больше, чем на телевизионном мониторе. Такой он был огромный, что перед дверью пришлось ему пригнуться. Когда он вошел и выпрямился, то оказался ростом футов восемь. Грудь как бочонок для виски, руки — как стволы деревьев. В длинной белой бороде запеклась кровь, темные маленькие глазки блестели злобной радостью.

Но хуже всего были кисти рук. Пальцы кончались страшными металлическими когтями длиной каждый с самурайский меч. Один из помощников — тот, которого укусила Ирена, — подошел к Кринглу, шатаясь, зажимая брызжущую кровью шею, и Крингл махнул рукой, развалив человека на три больших куска и прорезав кевлар как бумагу.

Это было так ужасно, так отвратительно-демонически, что Уэстон не мог не расхохотаться, вопреки самому себе.

Скотт подошел вразвалку к Кринглу и ткнул в его сторону узловатыми пальцами:

— Твоему царству зла придет сегодня конец, Крингл.

Крингл захохотал — глубоким, резонирующим, хриплым басом, похожим на гром. Потом взмахнула огромная нога, ударила Скотта в грудь, перебросила через весь зал, пробив дыру в задней стене. Скотт пролетел ее, как черепаховидный метеор.

— Твою мать! — сказал Энди и рванул ко всем чертям в дыру вслед за Скоттом.

Крингл шагнул вперед — и Уэстон почувствовал неодолимый импульс помочиться. Настолько неодолимый, что даже поднял ногу. Победить Санта-Клауса невозможно. Это монстр, он их порвет как промокашку.

Крингл подошел к Уэстону, смерил его взглядом с головы до ног и сказал:

— Роберт Уэстон Смит. Вервольф. Ты у меня в списке.

Потом посмотрел на Ирену, вставшую рядом с Уэстоном и держащую его за лапу.

— Ирена Рид. Гепард-оборотень. Ты тоже у меня в списке. Хочешь посидеть у Санты на коленях, девочка?

Ирена на него зашипела. Взгляд Крингла упал на Дэвида:

— А ты кто такой? Оборотень-луковица?

Дэвид выпустил мертвого помощника.

— Я Дэвид Кесслер. Оборотень-коралл.

— Дэвид Кесслер. Да, ты тоже в списке. А эта вот остервенелая дура — кто?

Филлис уперла руки в боки, выставила подбородок:

— Филлис-Лаванда-Мариша-Талина Алленби. Я тоже числюсь в твоем кретинском списке?

— Нет.

— Нет? Ты уверен, жирняга?

— Дважды проверил, — улыбнулся Крингл.

Глаза у Филлис потемнели от злобы.

— Ты утверждаешь, что я не такая, как они? Я — одна из них! Я в сердце своем одна из них, слышишь, ты, огромный мешок с…

— Хватит!

Райан встал и подошел к Кринглу.

— Ты еще кто, человечек?

— Мне надоело убегать, Кристофер. Слишком я давно бегаю.

Крингл наморщил лоб.

— Голос. Знакомый голос!

— Я кое-какую работу проделал, и человеческое лицо свое изменил. Но вот это ты точно узнаешь.

Тело Райана встряхнулось, и он перекинулся вервольфом. Огромным, на несколько футов выше Уэстона. Крингл отшатнулся, и лицо его залило страхом:

— Боб!

Уэстон, затаив дыхание, смотрел, как разворачивается перед ним битва длиной в тысячелетия.

Крингл зарычал, подняв страшные Сатанинские Когти.

Боб оскалил зубы и завыл — выворачивающий внутренности боевой клич отдался эхом в самой сути души Уэстона.

Но не успел ни один из них броситься в атаку, не успел даже шевельнуться, как голова Криса Крингла скатилась с плеч на пол к ногам Боба.

Филлис-Лаванда-Мариша-Талина Алленби с косой в руке опустила лезвие, насадила на него отрубленную голову Крингла, подняла и посмотрела ей в глаза:

— А теперь, твою мать, есть я в твоем списке?

Боб уставился на Филлис, отвесив волчью челюсть.

— Ты только что убила Криса Крингла!

— И запросто. Какого черта ты не сделал этого пять тысяч лет тому назад?

В зал, прихрамывая, вошел Скотт, прижимая круглую зеленую руку к старой морщинистой голове.

— Что тут случилось?

— Филлис убила Криса Крингла, — ответила Ирена.

— Ну, ты даешь! — Скотт хлопнул Филлис по поднятой ладони.

— Все вы храбро сражались. — Это Боб с высоты своего роста обращался к группе. — Кроме свиньи. За вашу храбрость отныне вы получаете полную власть над своими способностями териантропов. Можете превращаться в любой момент, сохраняя контроль над своей внутренней тварью.

— А как превращаться обратно? — спросила Ирена.

— Сосредоточиться.

Первым это сделал Скотт, вернувшись в человеческий облик.

Уэстон и Ирена сменили облик, продолжая держаться за руки.

Дэвид скривился, но ничего не произошло.

— Не получается, — сказал он. — Я все еще коралл.

— А я? — спросила Филлис. — Это же я убила эту веселую сволочь?

— Я могу тебя превратить в вервольфа, если таково твое желание.

— Они мне это уже раньше предлагали. Но не хочу я быть ни волком, ни гепардом, ни черепахой, ни этим дурацким кораллом — ох, прости, Дэвид.

— Да ничего. Я вот тут сосредоточиваюсь, сосредоточиваюсь, — и ничего.

Филлис сложила руки на груди.

— Мой внутренний зверь — гиппопотам. И в него я хочу превращаться.

Боб ссутулился.

— Филлис, ты прости меня. Моя сила имеет границы но, быть может — только «быть может»…

— Что «быть может»?

— Не знаю, получится ли, потому что он убит.

— Да вываливай, ты, Лон Чейни!

— Попробуй посидеть у Санты на коленях.

Филлис подняла нарисованную бровь:

— Ты серьезно?

— Могла еще остаться какая-то магия. Попробуй.

Филлис подошла к сраженному Кринглу и села на его массивную ляжку.

— И что теперь?

— А теперь задумай рождественское желание, Филлис. Что-то такое, чего горячее всего желает твое сердце.

Она закрыла глаза, губы прошептали что-то, чего Уэстон не расслышал.

А потом он что-то почувствовал. Что-то вроде бриза — бриза рождественского волшебства. Оно заклубилось в зале, коснувшись каждого, и наконец опустилось на Филлис.

И ничего не произошло. Она не приняла облик бегемота. Вообще ни во что не превратилась. Прошла минута — а это была все та же прежняя Филлис.

— Прости, Филлис. — Боб помог ей встать. — Если бы это было что-то такое, что в моей власти…

И грустная тишина воцарилась в зале.

В подвал ворвался отвязный рэппер Эл Эл Кул Джей без рубашки. Он схватил Филлис за руку, поцеловал глубоко и страстно, положил ей ладонь на ягодицу.

— Пошли положу тебя в люльку и всю ночь любить буду, девушка. Только сперва заедем в мой банк, возьмем твою сотню миллионов долларов.

Эл Эл поднял ее на руки и вынес наружу.

— На той неделе увидимся! — крикнула она оставшимся.

— Толкните меня кто-нибудь на колени Санты, — попросил Дэвид. — Этому кораллу хочется дом на Гавайях.

— А что с трупами делать? — спросил Скотт, обведя поле боя движением руки. — У полиции намечается хлопотливый день.

— От меня пользы мало, — колыхнулся Дэвид.

Уэстон почувствовал, что его тянут за руку. Он заглянул Ирене в глаза:

— Ну, что? Пойдем кофе попьем? — предложил он.

— Нет. — У него внутри все обмерло. Но Ирена чуть дернула носом, и перед глазами Уэстона мелькнул ее внутренний гепард. — Лучше поехали ко мне. У меня есть отличный поводок и большая-пребольшая кровать.

Да благословит Господь всех нас, подумал Уэстон, выходя вместе с ней в двери и держась за руки.

Примечания автора

Армия Спасения — чудесная организация, включает более трех с половиной миллионов волонтеров, и я готов ручаться, что нет среди них психотиков, злоупотребляющих сиропом от кашля.

Имена, использованные в рассказе, все принадлежат персонажам знаменитых фильмов про оборотней. Это если никто не подаст на меня в суд — тогда все их я выдумал Да, Эл Эл Кул Джей создал рок-версию песенки «Нам не страшен серый волк».

В современной Библии нет многих исходных кусков, в том числе и Книги Боба. Только вы, наверное, спутали ее с утраченной Книгой Фреда.

А во всем остальном это все чистая правда.

Патриция Бриггз

Звезда Дэвида[23]

Серия книг Патриции Бриггз о Мерси Томпсон возглавляет список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», но у нее есть и другие книги. Она живет в Монтане с мужем и свитой кошек, собак и детей — дом похож на гибрид библиотеки и зоопарка. Двум лошадям места в доме не хватило, им приходится жить снаружи. А люди еще удивляются, где она берет сюжеты.

— Я лично ездила проверять, — отрезала Майра. — Ты не допускаешь мысли, что этот твой мальчик совсем не такой ангел, как ты думаешь?

Стелла сняла очки и положила их на стол.

— Я думаю, что нам обеим не мешало бы несколько расширить свою точку зрения. А тебе, может, стоит считать себя свободной до конца дня.

Пока я тебе по морде не залепила.

Такие люди, как Девонт, так быстро не меняются — без очень серьезной причины.

Майра открыла было рот, но посмотрела Стелле в лицо — и закрыла снова. Молча подойдя к своему столу, она надела пальто и взяла сумочку. Хлопнула дверью, выходя.

Не успела она уйти, как Стелла открыла папку и снова стала смотреть снимки с места события. Это были дубликаты, и наверняка Клайв, детектив и ее брат, нарушил не одно правило, когда послал их ей. Хотя он никогда особо правила не почитал — ни когда ему было пять лет, ни когда ему почти пятьдесят и можно было бы уже понимать.

Стелла рассеянно потрогала фотографии и закрыла папку. На обложке был налеплен стикер с номером телефона и ничего больше: Клайву не было нужды писать на папке фамилию. Маленький братик знал, что она увидит то, что увидел он.

Стелла сняла трубку и быстро, не давая себе задуматься, набрала номер.

В казармах было пусто, в кабинете Дэвида — темно и голо. Ребята разошлись в увольнение конца декабря, разъехались по семьям.

Его наемные солдаты специализировались на доставке живьем. Особенность такой работы в том, что она выполняется очень быстро, резким всплеском усилий: как правило, задание длится не больше двух недель. Он не хотел влезать в серую область несанкционированных битв или тотальных войн: там приходится убивать людей только потому, что тебе кто-то это велел. А в доставке есть еще хорошие парни и плохие парни — иначе он не брался бы за эту работу. Репутация у его ребят была такая, что найти заработок проблем не было. И если только небо на землю не валилось, в декабре всегда все брали отпуск, чтобы провести его с родными. И Дэвид никогда не давал им понять, как это тяжело ему.

Потому что вервольфу нужна его стая.

И если его стая — человеческая, ну так что ж? Они знали о нем и знали, что этот волчий выверт требует, чтобы у Дэвида были те, кого надо защищать, братья по уму и сердцу. А настоящая стая была бы ему невыносима. Слишком он ненавидел свою сущность.

Не мог бы он вынести жизнь со своим племенем, но группа служила заменой стаи и не давала ему рассыпаться. И когда ребята были при нем и была у них работа, тогда у него было направление и цель.

Внуки пригласили его на семейный ужин, но он отказался, как всегда. С сыновьями он по-прежнему виделся регулярно. Они оба какое-то время служили в небольших отрядах наемных солдат, пока такая жизнь не потеряла для них привлекательность или же риск стал слишком велик для кормильцев растущих семей. Но на Рождество он держался особняком.

Нервы разыгрались. Он встал и начал расхаживать по комнате, но делать было совершенно нечего. Ни составлять планов, ни исправлять неправильное. Наконец он открыл сейф и вынул пару новых винтовок. Все равно им придется уделить какое-то время.

Час стрельбы несколько успокоил расшалившиеся нервы, но лишь до тех пор, пока он не убрал винтовки в сейф. Надо было уйти в бег.

Готовясь к бегу и выгружая все из карманов, он заметил, что, пока стрелял, пропустил звонок. Посмотрел и нахмурился, увидев незнакомый номер. Обычно задания приходили от агента, который не имел привычки раздавать номер его сотового. Но он не успел решить, перезванивать или нет, как телефон зазвонил снова. С того же номера.

— Кристиансен, — отрывисто сказал он в трубку.

Долгое молчание, потом:

— Папа?

Он закрыл глаза, откинул голову назад, чувствуя, как сердце расширяется почти болезненно. Волк боролся с человеком, который знал, что дочь его ненавидит. Никогда не хотела увидеться с ним, никогда. Она присутствовала при смерти матери.

— Стелла? — Он себе представить не мог, что могло заставить ее прервать почти сорокалетнее молчание. — Как ты там? Что-то случилось?

Кого-нибудь для нее убить? Взорвать здание? Хоть что-нибудь для нее сделать.

Она проглотила слюну — слышно было по телефону. Он ждал, что сейчас она повесит трубку.

Но она заговорила снова, четким деловым голосом, и страдание, которым было окрашено слово «папа», в нем не слышалось.

— Я подумала, не мог бы рассмотреть мою просьбу об одном одолжении?

— Что именно тебе нужно?

Он мог бы гордиться, каким ровным голосом спросил. Всегда лучше знать, во что влезаешь, сказал он себе. Ему хотелось крикнуть, что пусть просит чего угодно, но он не хотел ее пугать.

— Я руковожу ведомством, которое определяет детей в приемные семьи, — сказала она, будто он этого не знал. Будто братья не сказали ей, что он выжимает из них подробности о том, как она живет и что делает.

Он надеялся, что она не узнала о судьбе своего экс-бойфренда, который не хотел от нее отлипать. Нет, убивать его не пришлось, хотя явная готовность это сделать помогла убедить бывшего, что он очень хочет переехать на жительство в другой штат, не оставив адреса.

— Я знаю, — ответил он, потому что она, кажется, ждала ответа.

— Тут одна вещь… — Она запнулась. — Знаешь, это была не лучшая мысль.

Он снова ее терял. Глубоко дыша, чтобы не поддаться панике и ни в коем случае не выразить ее голосом, он спросил:

— Может быть, ты все-таки мне расскажешь? Или у тебя есть какой-то лучший вариант?

— Я все помню. Я помню, как ты вот так говорил с мамой. Она была на грани истерики, готовая швыряться книгами или посудой, а ты спокойно садился и говорил: «Может быть, ты все-таки мне расскажешь?»

Она хочет говорить о матери? Сейчас? О том единственном разе, когда ему надо было сохранять спокойствие — и не получилось? Он сам не знал, что он вервольф, пока не оказалось слишком поздно. Пока не убил свою жену и любовника, которого она завела, пока Дэвид сражался за Бога и Родину, которые оба его забыли. Она подождала, пока он вернулся домой, и тогда сказала, что уходит. Это была ошибка, о которой она не успела пожалеть. Зато ему теперь придется сожалеть вечно.

Он никогда о ней не говорил. Никому. Не говорил ради Стеллы, но она и так знала. Это случилось при ней.

— Ты хочешь поговорить о матери? — спросил он, и голос понизился до рокота, как всегда, когда пытался проснуться волк.

— Нет, не в этом дело, — сказала она поспешно. — Совсем не в этом. Ты прости, я зря тебе позвонила.

Она собиралась повесить трубку. Дэвид собрал тяжким трудом выработанное самообладание и заставил себя думать быстрее.

Сорок лет жизни охотника и предводителя научили его читать между строк. Если удастся отвлечься от того, что она — его дочь, он сможет разрулить ситуацию.

Она напомнила про ведомство попечения о сиротах так, будто это было важно. Значит…

— Дело в твоей работе? — спросил он, пытаясь сообразить, зачем социальному работнику мог бы понадобиться вервольф. — Кто-то… — Клайв ему говорил, что его дочь предпочитает не упоминать вервольфов. А если дело в чем-то сверхъестественном, то ей придется об этом говорить. — Кто-то тебе досаждает?

— Нет, ничего похожего. С одним из моих мальчиков беда.

Стелла никогда не была замужем, и детей у нее тоже было. Брат объяснял это тем, что у нее и без того подопечных больше, чем она может справиться.

— Один из сирот?

— Девонт Пэриш.

— Он из твоих подобранных?

Стелла не могла видеть брошенного котенка, щенка или ребенка, чтобы не притащить домой. Обычно она их мыла и отсылала домой накормленных и забинтованных, но некоторых оставляла себе.

Она вздохнула:

— Приехал бы ты посмотреть. Завтра можешь?

— Я буду, — пообещал он. Получить разрешение от местных стай займет несколько часов: вервольфу путешествовать непросто. — Где-нибудь после обеда. Тебя можно будет найти по этому номеру?

В аэропорту он не стал брать такси, а арендовал машину. Могут быть трудности с парковкой, но машина давала мобильность и нечто вроде конфиденциальности. Если дочери нужна только эта работа, а трубку мира курить с ним она не собирается, то свидетель в виде таксиста совершенно не нужен. И при свидетеле будет труднее себя контролировать, а девочка не должна больше видеть, как он теряет самообладание.

Он ей позвонил из аэропорта и понял по голосу, что она уже не раз и не два передумала.

— Послушай, — сказал он ей наконец. — Я все равно уже здесь. Давай приеду посмотрю на мальчика и с ним поговорю. Где мы встретимся?

Он не мог не узнать дочь, хотя и не видел ее с той ночи, когда убил жену. Девочке тогда было двенадцать. Сейчас перед ним была взрослая женщина с серебряными нитями в блестящих черных волосах. В последний раз она была еще чуть кругленькая и пухловатая по-детски, а сейчас в ней не было ни малейшей дряблости. Мускулистая и сухощавая — в него.

Много воды утекло, но он бы узнал ее безошибочно. У нее были его глаза, вставленные в лицо матери.

Ему трудно было себе представить, что может быть такая боль без кровавой раны. Зверь в нем рвался наружу, высматривая врага. Но Дэвид совладал с ним, затормозил у тротуара и разблокировал автоматическую дверь.

Стелла была одета в коричневый шерстяной костюм несколько более темный, чем кофе со сливками — цвет кожи, унаследованный ею от матери. Сам он был черен как ночь, и это помогало ему держаться в тени, где самое место таким, как он.

Стелла открыла дверцу и села в машину. Он подождал, пока она пристегнется, и отъехал от тротуара. Талый снег плеснул под шинами, но так, чтобы обозначить погоду. На полосе движения дорога была уже расчищенной.

Она долго молчала, и поэтому он просто вел машину. Что происходит, он понятия не имел, но решил, что она ему расскажет, когда будет к тому готова. И он молча следил за дорогой, давая ей время как следует его рассмотреть.

— Ты моложе, чем я тебя помню, — сказала она. — Моложе меня с виду.

— Когда я переменился, мне было около тридцати пяти. Состояние вервольфа для большинства из нас устанавливает физический возраст где-то на уровне двадцати пяти лет.

Ну вот, сказано открытым текстом. Теперь может реагировать, как ей захочется.

Он учуял всплеск ее страха перед ним, и будь он действительно двадцатипятилетним, то мог бы, наверное, и заплакать. Но для вервольфа так волноваться не очень разумно. Он сделал глубокий вдох носом и попытался успокоиться: ее страх он вполне заслужил.

— Девонт отказывается разговаривать со мной и вообще с кем бы то ни было, — сказала она. И эти слова будто открыли шлюз. — Видел бы ты его, когда я только его узнала. Было ему десять, а горя хватило бы на все сорок. Как раз умерла его бабка, которая его воспитывала. Он твердо посмотрел мне в глаза, решительно выставив подбородок, и сообщил, что ему нужна приемная семья, где его накормят и оденут, чтобы он мог все внимание уделять учебе.

— Способный мальчик? — спросил он. Она начала рассказ с середины. Об этой ее привычке он забыл начисто.

— Очень способный. Очень. Но и странный тоже. — Она печально хмыкнула. Скорбь пересилила страх перед отцом. — Мы курируем приемные семьи. Мы их посещаем. Но нас мало — и некоторым мерзавцам удается долго пускать нам пыль в глаза. Очень много проходит времени пока научишься их чуять. Если бы мальчик мог остаться в первой своей семье, все было бы хорошо. Он у них шесть лет прожил. Но этой осенью приемная мать неожиданно забеременела, а ее мужа перевели на работу в другой город…

И мальчишку выбросили, как старый диван, который неудобно перевозить, подумал Дэвид и почувствовал прилив гнева из-за ребенка, которого никогда не видел. Это чувство он быстро подавил: теперь он научился это делать — какое-то время подавлять свои чувства. На бег он выйдет, когда вернется домой.

— У меня тогда было по горло дел в суде, и в новую семью его определили без меня, — продолжала Стелла, опустив взгляд к рукам, вцепившимся в плотный конверт. — Проблем там не ожидалось, в семье уже были приемные дети, а Девонт — парнишка хороший и трудностей ни для кого не создавал.

— Но что-то случилось? — предположил он.

— Приемная мать говорит, что он вдруг озверел, стал швыряться мебелью, разбивать вещи. Потом он стал ей угрожать, и приемному отцу пришлось отправить его в нокаут. Девонт в больнице со сломанной рукой и двумя сломанными ребрами. И ничего не говорит.

— И ты его приемным родителям не веришь.

Она возмущенно фыркнула:

— Эти Линнфорды с виду — прямо мистер и миссис Бреди с телеэкрана. Она кивает и улыбается на все его слова, а он весь — обаяние и забота. — Она снова фыркнула и заговорила с отчетливой дикцией: — Я бы им не поверила, даже если бы они мне ответили, который час. И я знаю Девонта. Он только хочет окончить школу и получить аттестат, чтобы учиться в колледже и самому о себе заботиться.

Он задумчиво кивнул:

— Так, а зачем ты позвонила мне?

Он вполне готов был говорить с этой семьей, но подозревал, что, если бы ей было нужно только это, она бы позвонила ему не раньше, чем ад замерзнет. Для такого дела у нее есть братья.

— Из-за этих фотографий.

Она показала на конверт.

Ему пришлось проехать еще квартала два, пока нашлось удобное место для остановки. Двигатель он выключать не стал.

К папке было приколото шесть фотографий, и Дэвид их развернул веером, чтобы увидеть все сразу. Это оказалось очень интересным, и захотелось увидеть что-то еще, кроме фотографий. Разрушений было куда больше, чем может устроить один мальчик. Такое могли бы десять мальчиков сделать, да и то с кувалдой у каждого: такие дыры в стенах больше ничем не пробить. Дыры в потолке на высоте десяти футов, тяжелый письменный стол на боку, развалившийся на три куска, старинное дубовое кресло в щепки, и одной ножки вообще нет. Очень, очень интересно.

— В последний раз я видела такое…

Она не договорила. И хорошо, что не договорила. И надо было признать, что сейчас на снимках не было крови и растерзанных тел.

— Сколько Девонту лет?

— Шестнадцать.

— Ты можешь меня отвести на это посмотреть?

— Нет, там уже все отремонтировано.

Он поднял брови:

— А это давно случилось?

— Двадцать первого, три дня назад. — Она подняла руку, предупреждая его слова: — Знаю, знаю. Ремонтникам было здесь работ на месяц, но деньги — вещь красноречивая. У этого типа они есть.

Что-то здесь не так.

— А зачем они брали в семью приемного ребенка?

Она впервые за весь разговор посмотрела ему в глаза и кивнула, будто он что-то подметил важное.

— Если бы разрешение давала я, то сразу бы учуяла подвох. Богатые не берут безродных невоспитанных детей. А если берут, то едут в Китай или на Филиппины и усыновляют там совсем крошек, над которыми можно сюсюкать. Приемных детей из приютов они не берут — без задней мысли. Но у нас отчаянно не хватает таких приемных семей… и эту утверждала не я.

— Ты сказала, что мальчик отказывается разговаривать. С тобой или вообще ни с кем?

— Ни с кем. После этого случая он еще не сказал ни слова. Полностью закрыл общение.

Дэвид подумал, перебрал варианты.

— Кто-нибудь еще был травмирован, кроме мальчика?

— Нет.

— Ты не против, если бы я сейчас на него посмотрел.

— Буду рада.

По ее указаниям он доехал до больницы, припарковал машину, но не успел открыть дверцу, как она поймала его руку. В первый раз за все время к нему прикоснулась.

— Он может быть вервольфом?

— Допустимо, — ответил он. — Такие вот разрушения…

— Это было похоже на наш дом, — сказала она, не глядя на него, но и не убирая руку. — Как наш дом в тот вечер.

— Будь он вервольфом, я сомневаюсь, чтобы твой мистер Линнфорд смог бы послать его в нокаут, оставшись без единой царапины. Может быть, вервольф как раз Линнфорд.

Это укладывалось бы в картину. Почти все его знакомые вервольфы становились в конце концов богатыми — те, кто оставался жив. С детьми было труднее. Может быть, поэтому Линнфорд с женой брали приемышей.

Стелла резко кивнула — вниз-вверх.

— Вот и я так подумала. И тогда все сходится, если Линнфорд — вервольф. Ты сможешь это определить?

У него в груди ком свернулся. Как это с ее стороны храбро: вызвать единственного известного ей монстра, чтобы разобраться с другим монстром. Это напомнило ему, как она встала между ним и мальчиками, защищая их изо всех сил.

— Давай поговорим с Девонтом, — сказал он, стараясь не рычать и преуспевая в этом лишь наполовину. — А потом я займусь Линнфордом.

Больничные коридоры украшали гирлянды с красными и зелеными лампочками. С каждым годом на Рождество прибавлялось пластика и сам праздник уходил все дальше от того Рождества, которое помнил Дэвид.

Дочь, не задерживаясь, провела его к лифтам, здороваясь на ходу с проходящими сотрудниками. Очень ему не нравилось, что дети с каждым годом стареют. Больно было смотреть на серебро у них в волосах и знать, что в конце концов неумолимое время всех их у него заберет.

В лифте она старалась держаться от него как можно дальше, как от незнакомца — или монстра. Ну, хотя бы не удрала с воплем.

С горечью нельзя жить все время.

И он это знал. Горечь, как почти все неприятные эмоции, пробуждала волка, беспокоила. А беспокойный волк — существо опасное.

Сестра на посту знала Стеллу и поздоровалась с ней, назвав по имени.

— Этот мистер Линнфорд приходил, хотел навестить Девонта. Я ему сказала, что пока к мальчику не пускают. — Она посмотрела на Стеллу недовольно: зачем она доставляет столько хлопот такому хорошему человеку, как мистер Линнфорд? — Какой потрясающий человек: беспокоится об этом мальчике после всего того, что тот ему сделал.

Она отдала Стелле лист на подложке и посмотрела на Дэвида с ленивым любопытством. Он ей улыбнулся самой безобидной улыбкой, и она улыбнулась в ответ, принимая бумагу от Стеллы обратно.

Дэвиду было видно, что она там написала: Стелла Кристиансен и посетитель. И в самом деле, не писать же, что он ее отец, раз он выглядит моложе ее?

— Какой бы он ни был потрясающий, — ответила Стелла сестре с легким намеком на сталь в голосе, — вы его не допустите к ребенку, пока мы не будем знать, что там случилось и почему.

И она решительно направилась к дверям, перед которыми сидел за столом полисмен и читал потрепанную книгу Стивена Кинга «Куджо».

— Привет, Хорхе!

— Добрый день, Стелла.

Он нажал кнопку, дверь загудела и пропустила их.

— Мальчик в охраняемом крыле, — объяснила она вполголоса, быстро шагая по коридору. — Хотя и не очень охраняемом, как видишь. Хорхе тебя пропустил, даже не спросив ничего.

Дэвид подумал, что Стелле вообще вопросы мало кто задает. Еще когда она была ребенком, люди делали то, что она им велела.

Он постарался ей не улыбнуться — она могла бы не понять.

В этом крыле больницы пахло кровью, отчаянием и дезинфекцией. Но пусть даже все запахи здесь были старыми, волк-новичок вызвал бы куда больше суеты, чем сейчас наблюдал Дэвид, а мальчик шестнадцати лет мог бы быть только новичком. Более молодой вряд ли пережил бы перемену. И вообще он бы уже учуял волка. Значит, первое заключение было верным: мальчик Стеллы не вервольф.

— Камеры в палатах есть? — спросил он, понизив голос.

Ровный ритм ее походки остановился на секунду.

— Нет. Пока что значатся в списке рекомендованного оборудования. На будущее.

— Ладно. Кто-нибудь еще тут есть?

— Сейчас нет. Больница далеко от территорий молодежных банд, а взрослых правонарушителей направляют в другую секцию.

Она вошла в открытую дверь, и он последовал за дочерью, прикрыв дверь за собой.

Это не была одноместная палата, но первая кровать была пуста. На второй лежал мальчик, уставившийся в стену — окон в помещении не было. Он был в синяках, с гипсом на кисти. Вторая рука была привязана нейлоновой лентой с замком к железному рельсу, выступающему из кровати со стороны стены. Лучше, чем наручники, но ненамного.

Мальчик не поднял головы, когда они вошли.

Может быть, дело было в имени, а может быть, в словах «приемный ребенок», вызвавших такую ассоциацию, но Дэвид ожидал, что Девонт будет черным. Но нет, казалось, что кто-то смешал с полдюжины рас и встряхнул как следует, но рас евразийских — черного континента здесь не было. В уголках глаз было что-то индейское или дальневосточное, а нос — то ли еврейский, то ли итальянский. Кожа казалась сильно загорелой, но в такое время года вероятнее было, что это ее собственный цвет. Мексиканская, греческая, может быть, даже индийская кровь. Хотя все это было не важно. Он давно заметил, что годы постепенно довершают работу, начатую Вьетнамом: раса или религия значили для него все меньше и меньше. А если бы даже и значили — плевать. Стелла просила помочь.

Стелла смотрела на отца. Она его не знала, не знала, видит ли он под дерзкой угрюмостью Девонта глубокий страх. По выражению его лица — по-военному подтянутого — прочитать ничего было нельзя. Она умела читать по лицам, но отца своего не знала, не видала его с тех пор, как… с той ночи. Смотреть на него было как-то неуютно, и она перевела внимание на второго человека в этой комнате.

— Привет, Девонт!

Он не отвел глаз от стены.

— Я тут привела одного человека на тебя посмотреть.

Отец, посмотрев на мальчика острым взглядом, поднял голову и втянул ноздрями воздух так энергично, что она услышала.

— Где одежда, в которой его сюда доставили? — спросил он.

Это привлекло внимание Девонта, и удовлетворение от того, что он отреагировал, замедлило ее ответ. Не сводя глаз со шкафа, отец осторожно подошел к нему и открыл. Вытащив прозрачный пластиковый мешок с одеждой, он с отработанной небрежностью сказал:

— Линнфорд сегодня про тебя спрашивал.

Девонт застыл, как мышь под метлой.

Стелла не понимала, к чему он клонит, но решила помочь.

— Полиция мне сообщила, что Линнфорд решил не выдвигать обвинения. Тебя скоро переведут в палату с окном. Я соберу завтра совещание, где решим, что с тобой делать, когда ты отсюда выйдешь.

Девонт открыл было рот — но тут же решительно его закрыл.

Отец понюхал мешок с одеждой и спросил негромко:

— Сынок, отчего твои шмотки пахнут вампиром?

Девонт дернулся — белки виднелись на выпученных глазах кругами вокруг радужек. Рот открылся — и Стелла подумала, что он, паче чаяния, и в самом деле не может говорить. Несколько она и сама была ошеломлена словом «вампир». Но она и в вервольфов бы вряд ли верила, не будь ее отец одним из них.

— Я вас не представила, — сказала она вкрадчиво. — Девонт, это мой отец, я ему позвонила, когда увидела фотографии с места события. Он вервольф.

Если у мальчика проблемы, связанные с вампиром, может быть, вервольф придется как раз к месту.

Обтрепанное серо-синее кресло с обивкой искусственной кожи, точно такое же, как то, в котором сидела Стелла, вдруг просвистело мимо нее и ударилось прямо в отца — который успел его поймать и посмотреть на мальчика с любопытством.

— Ручаюсь, что это было для твари неожиданно. Правда? Колдуны нечасто встречаются.

— Колдуны? — пискнула Стелла довольно жалобно.

Улыбка отца стала чуть шире. Так он улыбался в ее детстве, когда ей или кому-нибудь из ее братьев удавалось сделать или сказать что-то по-настоящему умное. Сейчас эта улыбка была адресована Девонту.

Он осторожно повернул кресло между ладонями.

— Ведьмы властны над телом и умом, кровью и плотью. Колдуны властны над физической…

В стену с открытым шкафом врезалась свободная кровать, погнув дверцу шкафа и оставив на штукатурке трещину от пола до потолка. Отец стоял перед кроватью — Стелла поняла с запозданием, что он через нее перепрыгнул. В руках у него было все то же кресло, и улыбался он теперь от уха до уха.

— Отлично, мальчик мой. Но я тебе не враг. — Он посмотрел на стену, где висели часы, и покачал головой. — Кто-то должен был проследить за этой штукой. Ты знаешь, который сейчас час?

Мебель больше не шевелилась. Отец демонстративно вытащил сотовый и посмотрел на экранчик.

— Восемнадцать тридцать. На улице уже темно. Хорошо ты ему врезал тем стулом, который я видел на фотографии?

Девонт тяжело дышал, но Стелла подавила в себе порыв подойти к нему. Наверняка отец знает, что делает. Но она поежилась, несмотря на любимый шерстяной костюм и вполне натопленное помещение. Интересно, сколько из того, что она слышала о вампирах, правда?

Девонт выдохнул.

— Мало. Надо бы сильнее.

И сразу вслед его ответу отец спросил:

— А кто тебя научил вообще ничего не говорить, когда у тебя есть тайна?

— Моя бабка. Ее мать пережила Дахау, потому что американцы успели ее освободить. И еще потому, что умела держать язык за зубами, когда нацисты ее спрашивали.

Лицо отца смягчилось:

— Сильная женщина. Она была цыганкой? Почти у всех колдунов есть цыганская кровь.

Девонт пожал плечами, сильно потер лицо ладонями. Она этот жест видела у многих детей: старается удержаться от слез.

— Стелла сказала, что вы — вервольф?

Отец наклонил голову набок, будто взвешивая что-то.

— Стелла не лжет. — И вдруг он пронзил Стеллу взглядом своих темных глаз. — Не знаю, ждать ли нам сегодня визита вампира. Зависит от того, насколько сильно Девонт его контузил.

— Ее, — поправил Девонт. — Это была она.

Отец, не отводя взгляда от Стеллы, поправился:

— Ее. Очевидно, ей хорошо досталось, раз она до сих пор не пришла. А это значит, быть может, что нам повезло и она одна. Были бы другие, пришли бы вчера или позавчера — не стали бы сидеть сложа руки, раз Девонт о них знает. Не потому они так долго существуют, что оставляют свидетелей.

— Мне бы никто не поверил, — сказал Девонт. — Заперли бы навсегда.

Тут отец отвел глаза от Стеллы и обратил внимание на мальчика. Девонт даже выпрямился — Стелла знала, что он сейчас чувствует.

— Это тебе и сказал Линнфорд, когда на шум прибежали соседи? — спросил сочувственно отец. — Жильцы дорогих квартир не склонны игнорировать громкие звуки. Ты потому так и расшвырялся мебелью? Это было разумно, сынок.

Девонт кивнул головой — и еще сильнее выпрямился в ответ на похвалу.

— Следующий раз, когда нападет вампир и ты не сможешь его убить, ори об этом на весь мир. Вполне возможно, что всю оставшуюся жизнь тебе придется общаться с психиатрами, но вампиры будут держаться от тебя как можно дальше. Если она не явится сегодня, расскажешь свою историю репортерам.

Отец посмотрел на Стеллу — та кивнула.

— Я парочку репортеров знаю. «Ребенок утверждает, что на него напали вампиры» — такой заголовок будет хорошо продаваться.

— Ладно. — Отец снова обратил взгляд на нее. — Надо найти что-нибудь деревянное. Стул, стол, — что-то, из чего можно колья сделать.

— Святая вода? — предложил Девонт. — Тут может быть часовня.

— Разумно, — согласился отец. — Но если судить по тому, что я слышал, повреждения от нее настолько незначительны, что бегать за ней не имеет смысла. Стелла, давай — и будь осторожна.

Она чуть не отсалютовала, но недостаточно его знала, чтобы так подшучивать. Он это увидел, едва не улыбнулся и обернулся опять к Девонту.

— А ты мне расскажешь пока что все, что об этой вампирше знаешь.

Стелла заглянула в соседнюю палату, но и там тоже все была искусственная кожа и металл, ничего деревянного. Другие она проверять не стала, направилась прямо к бронированной двери — и прочитала налепленную на нее записку.

— Нет, сэр. Она с ними жила, мне сказали, что она сестра Линнфорда…

Девонт замолчал, когда вошла Стелла.

— Хорхе отозвали, он вернется через пару минут.

Отец задумался на секунду:

— Я так понимаю, что представление началось. Деревянных стульев нет?

— Все палаты в этом крыле такие же.

— Не имея действенного оружия, я больше шансов против нее буду иметь в образе волка, а не человека. Это означает, что я не смогу с тобой говорить — и обратное превращение займет пару часов. — Он отвернулся — взрослая версия детской мимики Девонта, потер лицо ладонями. — Я теперь держу волка под контролем. И давно уже.

Он о ней беспокоился.

— Все в порядке, — ответила она.

Он посмотрел на нее тем же острым взглядом, что ранее на Девонта, и ей стало интересно, что же он прочел на ее лице. Может быть, понял, насколько она боится?

Лицо его смягчилось:

— Ты молодец, звездочка.

Она забыла, что он так ее называл когда-то, и разозлилась на себя за то, что сейчас от этого прозвища перехватило горло.

— Позвонить мне Клайву и Стиву?

— Да нет, — ответил он. — Когда имеешь дело с вампиром, это только счет трупов увеличивать. Мы просто останемся здесь и будем ждать — изолятор ничуть не хуже любого другого места, чтобы с ней схватиться. Если я ошибся и отсутствие охранника не означает начало ее нападения, если она сегодня не появится, тогда укроемся в чьем-нибудь доме, куда вампир не может вломиться без приглашения. А потом я позвоню ребятам, которые мне задолжали услугу, и некоторым своим друзьям, и разберемся с ней так, чтобы не пострадал никто гражданский.

Он огляделся с явным неудовольствием.

— Что вы ищете? — спросил Девонт.

— Куда спрятаться, — ответил он, потом поглядел на подвесной потолок и улыбнулся.

— Эти панели твоего веса не выдержат, — предупредила Стелла.

— Не выдержат, но мы в больнице и в старом ее крыле. Ручаюсь, тут есть кабельные каналы для компьютерных и электрических сетей…

Он запрыгнул на пустую кровать и поднял одну панель, чтобы посмотреть.

— А что такое кабельный канал? — спросила Стелла.

— В нашем случае — прочный дюралевый короб, закрепленный на дубовой балке надежными болтами. — Довольный Дэвид поставил панель на место. — Здесь я мог бы пару своих ребят спрятать, если бы они у меня были.

Он наемный солдат, вспомнила она, и подумала, сколько же раз ему приходилось прятаться наверху кабельных каналов.

Он отодвинул пустую кровать от стены, снова на нее встал и снял другую панель.

— Сынок, сможешь поставить панель на место, когда я туда залезу?

— Конечно. — Видно было, как Девонту приятно. Попробовал бы кто другой назвать его «сынком», он бы ощетинился. А сейчас был готов почитать героя. Как и она.

— Стелла! — Отец снял красную фланелевую рубашку, положил на стоящую за ним кровать. — Когда все тут кончится, позвони Клайву, расскажи ему все, и пусть организует здесь уборку. Он знает, кого к ней привлечь. Для всех будет лучше, если люди не будут и дальше верить в вампиров и вервольфов. Оставленные трупы могут затруднить отрицание.

— Я позвоню.

Он стоял без рубашки, и не было в нем ни малейшей дряблости. Выделялись на темной коже шрамы. Стелла и забыла, насколько он черен. Как черное дерево.

Он стащил с себя синюю майку и сказал с легким оттенком насмешки:

— Чтобы не видеть отца больше, чем полагается дочери, тебе стоило бы отвернуться.

Она сообразила, что таращится на него во все глаза. Девонт издал какой-то странный звук — засмеялся. Смех получился напряженный, и она поняла, что ему и страшно, и интересно до невозможности увидеть, как человек оборачивается волком. Почему-то она тоже оскалилась нервозной улыбкой, и Девонт успел ее заметить перед тем, как она, слушаясь отца, повернулась спиной.

Дэвид не любил превращаться на людях. Не то чтобы он становился уязвимым, но волк начинал нервничать, и если кто-нибудь решит проявить храбрость и подойти поближе… ну, волк может счесть это угрозой. Как змея во время линьки.

Так что он сказал мальчику:

— Хочешь смотреть — смотри. Но подожди малость, если захочешь притронуться… — тут у него возникла мысль: — Стелла, если она пошлет вперед Линнфорда, я от него буду прятаться. Я могу победить вампира… — честность заставила его изменить формулировку: — Может быть, я могу победить вампира, но лишь имея преимущество внезапности. Ее миньоны, если они сохранили в себе еще достаточно человеческого, чтобы бодрствовать днем, меня не обнаружат. Не давай им вывести Девонта из палаты.

Он постарался вспомнить все, что знал о вампирах — после перемены разговаривать будет поздно.

— Не смотри им в глаза, не позволяй к себе прикасаться. И если только ты не воистину верующая, не рассчитывай на помощь креста. Когда я нападу, не пытайся мне помогать — просто держись подальше, чтобы я за тебя не должен был волноваться.

Жалея, что нет деревянного кола, он опустился на пол и позволил себе перекинуться. Вызвать волка было легко — зверь знал, что предстоит бой и кровь, и рвался к перемене, будто его сама луна позвала.

Он никогда не помнил, насколько это бывает больно. Однажды мать ему сказала, что это как роды у женщин: если бы они помнили, как это страшно, ни одна не могла бы родить второй раз.

Но он помнил, что это всегда было хуже, чем ожидалось, и почему-то это помогало перенести превращение.

Леденящая боль пробежала по костям, а мускулы в это время жгло огнем, они меняли форму, расположение, перестраивались сами, перестраивая тело. Опыт помогал не издавать звуков, это было одно из первых умений: как держать в узде инстинкты и не испускать воя, рычания, визгов. Только полная тишина — шум может привлечь не нужное внимание.

Легкие работали, прокачивая кислород, адреналин ускорил биение сердца. Кости лица заныли, формируя морду, зубы стали волчьими. Перед глазами расплылось, потом зрение вернулось, по-хищному острое, позволяющее видеть добычу и врага, как бы ни прятались они в темноте.

— Класс! — выдохнул чей-то голос. Девонт. Охраняемый. Кто-то пошевелился, привлек его внимание. Ужас этой женщины обдал его волной духов.

Добыча.

Добычу он любил хватать на бегу.

Она подняла голову, и он увидел второй образ, наложенный на первый. Ребенок стоит между ним и двумя детьми поменьше, решительно выставив подбородок и занеся бейсбольную биту в бессловесном вызове, заглушающем страх и кровь.

Не добыча. Нет. Звездочка. Его звездочка.

Все в порядке. Она видела сейчас, как ему было больно. Заслужила право видеть. И они вместе не дадут монстру сожрать мальчика.

Первые минуты после превращения мысли у него всегда были как у волка, но боль отступила, и он снова перехватил вожжи. Стряхнул с себя остатки неприятных ощущений тем же усилием воли, которым не дал себе зарычать на мальчишку, протянувшего руку… и тут же ее отдернувшего и остановленного лентой, которой он был привязан.

Дэвид вскочил на кровать и перекусил прочную ленту. Терпеливо перенес, пока мальчик его погладил — с боязливым восторгом человека, прикасающегося к тигру.

— Это трудно будет объяснить, — сказала Стелла. Он глянул на нее — и она сжалась, но тут же выставила подбородок и посмотрела ему в глаза. — Что, если Линнфорды спросят про привязь?

Это была реакция не человека, а волка, увидевшего мальчика, которого должен защищать, привязанным. Как дворовая, собака.

— Они здесь не были, — ответил Девонт. — И если только им не случалось часто ночевать в тюремной больнице, они вряд ли знают, как здесь должно быть. Я прикрою руку одеялом.

Стелла задумчиво кивнула.

— Ладно. А если дело обернется плохо, сможешь хотя бы удрать.

Он прав, привязь лучше снять.

Дэвид не мешал им этим заниматься. Он спрыгнул с кровати Девонта и вскочил на другую — забыв, что у Девонта сломана рука. Ему об этом напомнил только свист вдоха через стиснутые зубы. Дэвид все еще наполовину действовал на волчьих инстинктах, что не будет полезно в битве с вампиром. Там думать придется.

Может быть, однако, что этот вдох был вызван только восхищением, потому что мальчик повторил этот звук, когда Дэвид через слишком узкую, казалось бы, щель забрался в просвет между исходным четырнадцатифутовым потолком и фальш-панелями на хилой подвеске. Короб слегка застонал от неожиданной нагрузки, но не прогнулся.

— Отец мне всегда говорил, что никто не ждет врага сверху, — сказала Стелла, помолчав секунду. — Можешь поставить панель на место? Если нет, то я…

Панель встала на место с большей силой, чем нужно было, и треснула посередине.

— Черт побери.

— Не волнуйся, никто не заметит. Там и без того некоторое панели треснутые.

Не было видно никаких признаков, что отец спрятался в потолке, — кроме кровати. Стелла схватила ее за спинку и оттащила на исходное место, потом так же поступила со стулом.

Она забыла, каким потрясающим зрелищем был этот волк… и каким красивым. Идеальная машина для убийства, покрытая четырехдюймовым красно-золотым мехом. Она не помнила черноты на кончиках ушей и вокруг глаз, как египетские тени для век.

— Если вы отойдете, я посмотрю, что можно сделать со стенкой, — сказал Девонт. — Иногда у меня получается не только двигать вещи, но и чинить их.

Она остановилась на секунду, но решила, что колдуны не так ее пугают, как вервольфы и вампиры. Подумав над его предложением, она покачала головой.

— Не надо. Они уже знают, кто ты. — Собрав с покрывала одежду отца, Стелла сложила ее аккуратно. Потом вместе с одеждой Девонта в пластиковом пакете сложила в шкаф. — Нам только надо спрятать от них волка, а тебе могут понадобиться все силы, если потребуется помощь против вампира.

Девонт кивнул.

— Ну, тогда ладно.

Она сделала глубокий вдох и подняла с паркета сумочку.

Братья всегда смеялись над ее сумочками, пока она одной из них не обезвредила грабителя. Ей повезло — в сумочке лежала пара трехфунтовых гантелей, которые она несла из дома на работу, — но братьям она это не стала рассказывать. Они потом ей подарили баллончик, устроили на уроки карате и перестали доставать насчет размеров сумки.

Откопав в глубине сумки дорожный набор игр, она предложила:

— В шашки хочешь?

После пяти с трудом выигранных партий она решила, что либо вампир сегодня сюда не собирается, либо ждет, чтобы Стелла ушла. Она побила три шашки Девонта, и тут в дверь тихо постучали. Она обернулась — Хорхе, полисмен, который сегодня дежурил, просунул голову внутрь.

— Извини, что заставил тебя тут сидеть.

— Ничего страшного. Я бедного беззащитного ребенка растерзала в шашки.

Она ждала в ответ какой-нибудь шутки — Хорхе был быстр на язык. Но лицо у него осталось… не то чтобы со всем пустым, но безразличным.

— Ты прямо сейчас нужна в детском отделении. Похоже, случай истязания ребенка, и док Гонзалес хочет, чтобы ты поговорила с девочкой.

Она не смогла противиться инстинкту, который поднял ее на ноги, но тот же инстинкт ей орал, что с Хорхе что-то не так.

При своей работе и наличии брата в полиции она отлично научилась понимать копов. Ничто так не трогало Хорхе за душу, как страдания ребенка. Однажды он плакал и не мог остановиться, когда рассказывал про ребенка, не выжившего в автомобильной аварии. А сейчас он ей передал это сообщение с бесстрастностью девушки на коммутаторе.

В кино вампир умеет заставить человека делать то, что вампир хочет. Она не могла только вспомнить, приходит ли человек в себя после этого. Как правило, кажется, он погибает.

Она посмотрела на часы и покачала головой:

— Ты же знаешь мои правила, — сказала она. — Уже больше шести, и я не на работе.

Ее правила были постоянной шуткой у братьев и их друзей, но шуткой серьезной. Ей слишком много приходилось на работе видеть людей, и чтобы не выгореть от стресса, она выработала список правил, которым надлежало следовать. Пока что эти правила помогали ей не сойти с ума. Одно из них было таково: с восьми утра до шести вечера она на работе. Остальное время она изо всех сил пыталась жить своей жизнью. Сегодня она это правило нарушала ради Девонта.

Хорхе, вместо того, чтобы возмутиться, просто переварил ответ и, помолчав, кивнул:

— Хорошо, я так и передам.

И не закрыл за собой дверь, уходя.

Стелла подошла к двери и посмотрела, как он механической походкой выходит в коридор и потом наружу, через бронированную дверь, оставленную открытой. Оставить ее открытой — это было очень на него не похоже, но сейчас он ее закрыл.

— Это работа вампира? — спросила Стелла, глядя вверх. Тихое рычание с потолка почему-то ее успокоило, хотя никуда не делись сомнения, насколько ему удастся справиться с вампиром.

Она вернулась к кровати Девонта и сделала ход. В коридоре снова отворилась бронированная дверь, и зацокали по полу высокие каблуки.

Стелла перевела дыхание, села в ногах кровати и сказала Девонту:

— Твой ход.

Он смотрел на доску, но видно было, что рука у него дрожит. Тот, кто был в коридоре, приближался.

— А вот так, — сказал мальчик в предчувствии скорой победы.

Шаги остановились в дверях. Девонт оглянулся через плечо, и у него челюсть отвисла от страха. Стелла сделала вдох и впервые взглянула.

Она думала, что вампирша будет молодой, как ее отец. Ведь в легендах так? Но женщина оказалась седой, с мешками под глазами, с белой кожей на шее. Одета она была в сшитый на заказ костюм винного цвета. На стареющей шее — бриллиантовое колье, в ушах серьги с жемчугами и бриллиантами.

— Ну и ну, — сказала Стелла. — Кто бы мог подумать, что у тебя вид любящей бабушки?

Женщина засмеялась так искренне, лицо ее озарилось такой радостью, что Стелла даже могла бы испытать к ней симпатию, когда бы не показавшиеся клыки.

— Заговорил, значит, мальчишка? Я была уверена, что он помолчит — хотя бы ради сохранения своей тайны. Либо так, либо заявить на весь мир, но тогда бы мы с тобой не оказались в этом положении. — Она улыбнулась Стелле доброй улыбкой, показав очаровательно асимметричную пару ямочек. — Мне очень жаль, что тебя втянули в это дело. Я старалась этого избежать.

Но Стелла, долго работавшая с людьми, вранье чуяла за милю. Смех мог быть и искренним, но забота — никак.

— Просто хотела расправиться с нами поодиночке, — сказала она. Ей надо было заманить вампиршу внутрь, чтобы отец мог броситься сверху. Но как заманить?

Вампирша снова показала ямочки и клыки.

— Так проще сделать все тихо, — согласилась она. — Но необходимости на самом деле в этом нет. Будь ты даже, — она втянула в себя воздух, — вервольфом.

Эта новость ее, кажется, не взволновала. Стелла отогнала мысль, что отец ее может быть побежден. Он служил, работает наемным солдатом, учил своих сыновей и внуков. Наверняка он знает, что делает.

— Ха! — фыркнул Девонт с классической интонацией подросткового презрения. — Не такая ты крутая, я сам тебя чуть не убил.

Вампирша точно так же фыркнула в ответ, но от этого звука в ее исполнении у Стеллы волосы зашевелились на затылке.

— Ты — моя ошибка, мальчик. И я сейчас ее исправлю.

* * *

Дэвид притаился неподвижно, прислушиваясь, когда вампирша окажется точно под ним.

Терпение, терпение, советовал он себе. Лучше бы советовал кому-нибудь другому.

Театральное поведение вампирши Стеллу напугало, зато Девонта побудило к действию. Кровать, которой он пытался ударить Дэвида, пришла в движение. Наверное, Девонта утомило предыдущее колдовство, потому что кровать ехала лишь с половиной той скорости, с которой он хотел вогнать в стену отца Стеллы.

И вампирше ни малейшего труда не стоило перехватить кровать — и запустить ею сквозь картонную стену в коридор, где она свалилась набок, сверкнув колесами, постельным бельем, матрасом и всякой больничной машинерией, отличающей ее от нормальной кровати.

Вампирша так увлеклась собственным представлением, что не увидела старого стула. И он ударил в спину, отбросив точно под ту панель, где притаился Дэвид.

— Давай! — шепнула Стелла, ныряя в ту дыру, что пробила вампирша, и надеясь, что не окажется у отца на дороге.

Хотя стулом вампиршу сбило на колени, она заметила, куда бросилась Стелла и тем же движением, которым поднялась с колен, устремилась за ней. Но тут на нее обрушилась крыша и следом — красно-золотой молчаливо оскалившийся волк с когтями и такими зубами, что зубы самой вампирши показались игрушечными.

На миг Стелле снова стало двенадцать лет, и она увидела, как этот монстр всадил страшные когти в любовника матери. Вампирша казалась хрупкой по сравнению с этим чудовищем — пока не подогнула ноги и толчком не отправила волка в наружную стену, сделанную не из штукатурки, а из шлакоблоков.

Потом с нечеловеческим воем вампирша бросилась на отца. Ничего не осталось от элегантной женщины, вошедшей в комнату, и лицо ее стало воплощением зла и ужаса.

— Стелла, сзади! — крикнул Девонт, спрыгивая с кровати и охватив здоровой рукой ребра.

Она ничего не замечала, кроме вампира, и окрик Девонта чуть запоздал: кто-то уже рванул ее за руку, разворачивая к себе. Линнфорд. Не осталось цивилизованной улыбки и осанки из глянцевого журнала. Лицо Линнфорда горело фанатизмом и безумием. В другой руке у него был нож. Стелла отреагировала не думая, извернулась, и нож, миновав ее живот, прорезал только ткань, но не кожу.

Что-то прожужжало между ними, ударило Линнфорда в грудь и сбило на пол. Он задергался в судорогах, как выпотрошенная лягушка из учебного фильма — в колледже показывали когда-то. На нем стоял тот же стул, балансируя на одной погнутой ножке — остальные три парили в воздухе.

Только через секунду Стелла поняла, что видит. Согнутая ножка стула торчала из ребер, слева от грудины. Жутким фонтанчиком выплескивалась кровь.

— Милый? — окликнула из дверей Ханна Линнфорд. Она, как и Стелла, не понимала, на что смотрят ее глаза.

— Это теперь мода такая — бронированную дверь за собой не закрывать? — буркнула Стелла себе под нос, вытащила газовый баллончик, который дал ей брат после случая с грабителем, и брызнула Ханне в лицо.

Будь у нее в руке нож Линнфорда, она бы с радостью всадила его Ханне в шею. Эти люди взяли одного из ее детей и хотели скормить вампиру!

Мысль о детях напомнила ей о Девонте.

Он прислонился к стене в нескольких футах от кровати — и выражение его лица заставило Стеллу взять себя в руки. Она была нужна ему.

Подбежав, она обняла его и оттащила в дальний угол палаты, подальше от дерущихся монстров, но слишком близко к Линнфордам. Как-то попыталась загородить собой агонию Линнфорда от глаз мальчика. Если бы сейчас позвать врача, Линнфорд еще может выжить. Но у Стеллы не было желания этого делать. Пусть себе подохнет.

С баллончиком в руке она одним глазом поглядывала на вопящую на полу женщину, но в основном ее внимание занимал бой, который отец проигрывал.

Они дрались как коты, обмениваясь укусами и ударами так быстро, что едва можно было уследить, потом вдруг, без видимой причины, отскакивали друг от друга. Посмотрев друг на друга несколько секунд, схватывались снова. Но они, в отличие от котов, хранили жуткое молчание.

Аккуратно уложенные волосы вампирши рассыпались, закрыли ей лицо, но не могли скрыть сверкающих… нет, горящих глаз. Резкое движение руки, едва заметное глазу Стеллы — и волк отдернулся с новой раной, из которой капала кровь. А вампирша осталась практически невредимой.

Снова они отскочили друг от друга, и вампирша облизала пальцы.

— Какой ты вкусный, друг мой волк. Мне не терпится всадить в тебя зубы и высосать эту сладость досуха.

Стелла снова брызнула Ханне в лицо. Потом оттащила Девонта от двери, от вампира, очень мало, к сожалению, заботясь о его сломанных ребрах. Потому что смерть хуже боли.

Получается, подумал Дэвид, глядя, как вампирша слизывает с пальцев его кровь. Почти все его внимание было на ней, но он заметил, как Стелла вытащила мальчишку из помещения. Молодец. Поскольку миньоны вампира здесь, один мертв, вторая выведена из строя, не должно быть трудностей выбраться. И он надеялся, что она отвезет Девонта к себе домой — или к кому угодно, но в дом, — и там им ничего грозить не будет.

Потом он выбросил мысли о них из головы, потому что бой занял все внимание.

Он встречал вампиров, но драться с ними не приходилось. Говорили, что у них бывает странная реакция на кровь вервольфа — сейчас, наверное, и был такой случай.

Оставалось только надеяться, что она от жажды крови поглупеет. Он слыхал, что вампиры не могут питаться от мертвых. Если это не так, то он сильно влип.

Дэвид выждал, пока она бросится снова, и в этот раз подставился под ее кулак, рухнув к ее ногам обмякшей грудой. Удар был страшен; Дэвид почувствовал, как хрустнула сломанная челюсть, так что сыграть было нетрудно. Он выждет, пока она начнет жрать, а у него рассеются остатки головокружения, и вот тогда он ее свалит.

Она навалилась сверху. Он ждал, чтобы вонзились клыки, но она дернулась пару раз — и застыла неподвижно. Сердце у нее не билось и грудь не дышала — но так было, когда она вошла в дверь.

— Папа?

Стелла! Она же не должна здесь быть!

Он вскочил с ревом, впервые нарушив молчание за все время, чтобы вампирша обратила внимание на него и не тронула дочь. Но тело женщины просто с него скатилось и осталось лежать на полу: из спины торчали две деревянные ножки стула.

— Как ты?

— Хорхе оставил дверь открытой — я это поняла, когда увидела Линнфордов. Мы отломали ножки от стула Хорхе, и Девонт той силой, которой кидал мебель, вогнал их ей в спину.

Солдатская привычка заставила его быстро, но тщательно оглядеть помещение. Линнфорд был мертв — причиной смерти явно оказался изуродованный стул. Женщина, предположительно — его жена, тяжело всхлипывала, уткнувшись лицом ему в плечо. Потенциальная угроза. Стелла и Девонт стояли к вампирше недопустимо близко.

Но ее удалось убить.

На миг он ощутил всплеск гордости: у Стеллы нельзя было найти ни грамма слабости. Они с мальчиком сумели воспользоваться отвлечением вампирши раньше, чем это сделал он.

— Никого нет. И Хорхе тоже нет.

В лице Стеллы сквозь заботу о друзьях проглядывало торжество.

Она решила, что с вампиршей покончено, но деревянный кол в сердце не всегда убивает нежить.

— Как ты? — спросила она снова, и когда он посмотрел ей в глаза, добавила: — Папа?

Он сюда пришел разыгрывать героя в надежде починить то, что починить нельзя. Но единственная для него роль была — роль монстра, потому что монстр он и есть.

Он сорвал простыню с кровати, разодрал ее когтями на полосы и бросил в сторону рыдающей жены Линнфорда. Стелла поняла намек и вместе с Девонтом связала женщину этими полосами.

Он тем временем медленно подошел к вампирше. Стелла его сегодня назвала папой, и не один раз. Надо это запомнить, а остальное забыть.

Дэвид зарычал на вампиршу: из-за нее он чуть не потерял дочь второй раз. Потом зубами перекусил ей хребет. Мясо было жестче, чем должно было бы быть — жестче кожаных ремней и невероятно мерзкое на вкус. Челюсть болела из-за удара, но все же он, приложив усилия, отделил голову вампирши от тела.

Когда он закончил, мальчик отдавал в углу остатки последней еды, охватив рукой ребра. Блевать при сломанных ребрах — тяжело, и Дэвид это хорошо знал. Стелла прижимала руку ко рту, будто чтобы не последовать примеру Девонта. Когда она отвела глаза от головы вампира и посмотрела на Дэвида, он увидел ужас.

Он чувствовал, как с челюстей капает кровь, и не мог больше выдержать. Не мог видеть, как этот ужас превращается в страх перед ним. Не в силах ее видеть, он бросился наутек — впервые в жизни.

Когда представилась возможность, он снова превратился в человека — в доме местной стаи. Ему дали принять душ, нашли пару чистых тренировочных — универсальный ответ на обычную проблему, когда снова перекидываешься человеком, а одежды нет.

Дэвид позвонил старшему сыну — проверить, что Стелла его вызвала и он организовал уборку. Она не забыла, и Клайв все сделал со своей обычной тщательностью.

Линнфорда ждала страшная автомобильная катастрофа. Тело вампирши — обе его части — было намечено к немедленному сожжению. Самой большой проблемой была жена Линнфорда. Сейчас она была слишком потрясена, чтобы разговаривать. Может быть, ее навсегда сломала смерть вампирши — или она еще оправится. В любом случае, сейчас ей нужна была помощь, конфиденциальная помощь от людей, которые поймут разницу между жертвой вампира и его миньоном и обойдутся с ней соответственно.

Дэвид сделал несколько телефонных звонков и получил номер очень закрытого санатория, принадлежащего небольшому и строго секретному правительственному ведомству. Цена была не слишком велика — только и надо было спасти одного миссионера, связанного родством с высокопоставленным политиком. Этот идиот умудрился стать жертвой похищения, организованного женой и лоботрясами-сыновьями. Группа Дэвида все еще ожидала платы, и он бы все равно взялся за это задание.

Когда он перезвонил Клайву, сыновья уже отыскали нескольких пропавших было сотрудников больницы и полицейского, который охранял дверь. В голосе Клайва слышалось облегчение: Хорхе не был предателем. Никто из найденных не пострадал, хотя и не мог сообразить, как очутился в цоколе.

Повесив трубку, Дэвид выключил сотовый. Он принял приглашение переночевать от альфы стаи, залез в койку, вытянулся усталым телом и заснул.

Первый день Рождества шел к концу, когда Дэвид приехал на арендованной машине к дому сына — друзья пригнали ему ее из больницы.

Все кусты были украшены красными и зелеными огнями, и перила вокруг крыльца, и все окна. Вдоль дорожки стояли высокие банки леденцов.

У дома стояли машины. Дэвид нахмурился и посмотрел на новые часы. Приехал вовремя. Он ясно дал понять, что не хочет быть навязчивым. Следовало это понимать так, что он не приедет, если в доме может оказаться Стелла.

Он уже был бы на пути домой, если бы знал, как связаться с Девонтом. Он приклеил конверт к ноге и удивлялся, почему выбрал рождественскую открытку вместо того, чтобы просто отдать свою визитку. Под своими координатами он там написал предложение работы, действенное с того момента, как Девонту исполнится восемнадцать. В небольшой группе наемных солдат колдуну всегда найдется применение.

Конечно, посмотрев, как Дэвид рвет на куски тело вампира, Девонт может не заинтересоваться, но тогда тем более важны фамилия и телефон на обороте карточки: они принадлежали колдуну, который готов был взять ученика. О нем сообщил Дэвиду альфа местной стаи.

Клайв обещал передать карточку Девонту.

В гигантской гирлянде на двери звонок нашелся не сразу. Ожидая, Дэвид заметил, что слышит изнутри гул многих голосов и запах, явно от индейки.

Он отступил на шаг, но дверь уже открывалась.

И на пороге стояла Стелла. За ее плечом столпилась вся семья, накрывающая рождественский стол. На диване сидел Девонт и читал вслух двухлетнему младенцу, который, казалось, оказывался одновременно всюду. Стоящий у камина Клайв встретил взгляд Дэвида, поднял бокал и отпил, хитро улыбаясь.

Дэвид шагнул назад, открыл рот извиниться перед Стеллой… и тут ее лицо озарилось улыбкой матери. Она шагнула вперед, обвила Дэвида руками.

— Счастливого Рождества тебе, папа, — сказала она. — Надеюсь, индейка тебе понравится.

Нэнси Пикар

Здравствуй, Дедушка Мороз![24]

Нэнси Пикар четыре раза номинировалась на премию «Эдгар», неоднократно награждалась премиями «Энтони», «Агата» и «Макавити» за романы и рассказы. Также она лауреат премий Шамуса и Барри за короткие рассказы. Она гордится тем, что первое ее фэнтези было отобрано для антологии лучших произведений в жанре фэнтези и ужастиков. Живет она в районе Канзас-сити. В детстве была травмирована фильмом про вервольфов.

Майами-Бич

— Я тебе говорю, — убежденно толковал Паша, — это все объясняет!

— Да ну, брось, — кривился Сергей.

Двое вампиров сидели за любимым столиком в любимом кубинском кафе, и флуоресцентное освещение придавало болезненный иссиня-белый оттенок всем лицам, а не только им. До кафе здесь был гей-бар, а до того — гостиница-бутик, а еще раньше — похоронное бюро, сменившее особняк, выросший на месте кокосовой плантации, разбитой на месте охотничьих угодий крокодилов. А что было до того — этого они не знали: тысяча семисотые годы — это было еще до них. Но из всех обликов этого места им больше всего нравилось кафе. Сюда можно было зайти до ужина и наметить каких-нибудь обжор, столько поглощающих пищи, что после смерти аж тряслись студнем. Паша любил себе представлять, что в их жирной крови еще ощущается жареный привкус гарнира, а Сергей просто радовался, что еда достается легко. Жирный человек — неповоротливый человек.

— Да нет, ты послушай, — горячился Паша. — Я тебе говорю: он вампир, Санта-Клаус. И это все объясняет! — Он хрустнул пальцами, устремил их, длинные и бледные, в сторону Сергея. — Вот, например: сколько ему лет?

Сергей взял в ладони чашку кофе, только что принесенную официанткой. Третья уже за вечер. Официантки знали, что «долить» — это значит вылить полную чашку остывшего кофе и принести горячую. Не пить, он никогда его не пил, только руки грел.

— Много, — буркнул он хмуро.

— Никто не знает, так ведь? Но уж точно больше срока человеческой жизни. Он древний, — перечислял увлекшийся Паша, — вечный, как мы. И работает только ночью.

«Р-работает», получалось у него. Он так и не избавился до конца от русского «р».

— Паша, он же не существует!

— Так и мы с тобой тоже вроде как нет.

Сергей на миг опешил, даже красивый лоб нахмурился морщинами.

Оба они исключительно хорошо выглядели — обращенные в свои двадцать с чем-то лет, с русской императорской кровью в жилах. Паша был белокур, как голливудская дива, когда о Голливуде еще слыхом не слыхали, у Сергея волосы были так же густы, темны и курчавы, как мех русского медведя. Двоюродные братья, они сейчас были родными по крови более чем в одном смысле. Выслушав за три сотни с лишним лет множество Пашиных «теор-рий», Сергей научился находить моменты, когда — как ему казалось — можно было вставить опровержение. На этот раз оно казалось ему неоспоримым:

— Но он же входит в дома!

— Ага. По приглашению!

— По приглашению? — Вампира в дом надо пригласить: он не может завалиться просто так, как незваный гость к обеду. — Когда он приходит, люди спят. Они же не дежурят у камина, не орут в трубу: «Санта, заходи давай!»

Паша улыбнулся — ему его теория нравилась. Он вообще к своим теориям относился с нежностью.

— Так печенье же! — сказал он торжествующе.

— Печенье?

Сергей улыбнулся неожиданному слову, потом засмеялся вслух, показав зубы.

В кабине у Паши за спиной ребенок залез на стул и посмотрел в сторону вампиров. Увидел острые резцы, длиннее, чем им полагается, уставился большими глазами. Сергей испустил горловое рычание — достаточно громкое, чтобы услышал мальчик, а больше никто.

Ребенок молниеносно отвернулся и исчез за барьером кабинки.

— Печенье и молоко! — восклицал Паша, сам восхищенный собственной гениальностью. — Стаканы эти с молоком, все эти печенья сахарные с глазуррью, — это тебе что, как не приглашения? — Он прищурился и зашептал темно и многозначительно: — И чулки вешают над каминами, стараются, в надежде, что святой Николай придет! — Паша торжествующе хлопнул ладонями по столу, подпрыгнули приборы. Посетители-люди вытаращились на него, потом быстро отвернулись, будто обескураженные чем-то, чего сами не поняли. — Это же для него, Сергей! Он это знает, и они знают, что он знает.

— Паша, он подарки приносит.

— И что?

— Когда ты последний раз человеку что-нибудь дарил, кроме хорошего засоса?

— Ага, а что ты скажешь про всех тех, кто умирает сразу после Рождества?

— В смысле?

— Психологи считают, что это люди откладывают смерть на потом после важных дней — своего дня рождения или Рождества. Но это не так. Они умирают после Рождества, потому что он возвращается.

— Возвращается?

— Ну да! В том-то и вся штука! В канун Рождества он принимает приглашение и создает иллюзию, что пришел добрый Санта-Клаус. Для того и подарки. Ага. А потом он входит, потому что его пригласили. И он может вернуться в любое время, сколько захочет раз! Я думаю, он так и делает, и вот он пирует сразу после праздника, отчего столько некрологов и появляется. Но убивает он не всех, конечно…

— Конечно, — сухо согласился Сергей.

— …поскольку это было бы…

— Самому себе свинью подкладывать?

— …было бы опасно. И все равно никому столько за одну ночь не съесть. Вот он и сохраняет остальных для повторного визита. Подумай сам: зачем ему список?

Сергей подался вперед и произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Он — спускается — по трубе. Паша. Вампир от пламени сгорает как порох.

— Так печь же не горит! Неужто ты думаешь, что люди оставляют для Санта-Клауса огонь в печи? Даже не будь он вампиром, они бы так не сделали. Никто же не хочет его жечь, все хотят подарки.

Сергей с деланной усталостью возразил:

— Ну господи, ну все эти картинки с Сантой, когда он в гостиной, возле елки, и всегда в камине горит огонь! — Он вздохнул, будто прощаясь с утраченной иллюзией, но взял себя в руки. — А для плохих детей он оставляет сажу. Это вот ему зачем?

— Лажа.

— Сажа.

— «Лажа». Это предупреждение другим вампирам. — «Здесь дурная кровь».

— Это еще что за фигня такая — дурная кровь?

— Да сам знаешь. Старая, прокисшая, пересоленная, да что угодно.

— Нет, я не знаю. И очень это умственно. Когда нам последний раз какой-нибудь вампир оказывал любезность? И вот что мне скажи, Паша: если он куда-нибудь вошел в первый раз, зачем он после этого каждый год туда возвращается? И как он успевает облететь весь свет за одну ночь? Да, мы существа сверхъестественные, но не супермены, которые могут накрутить вокруг земли сто оборотов в минуту.

— Этого я еще не понял, — признал Паша, ни капли не смутившись. — Но уверен, что свое объяснение здесь есть.

Сергей вздохнул и сунул палец в кофе:

— Боюсь, что да.

На этот раз он щелкнул пальцами, сбросив с мокрого пальца брызги кофе. Когда официантка к нему обернулась, он показал на чашку — долить. А пальцы у него мерзли, даже на юге Флориды. Вот это было самое мерзкое в состоянии нежити: холод, вечный холод этой проклятой могилы, как вечная Сибирь. Вот это было самое худшее в отсутствии крови — своей крови, собственной. Которая пульсирует и шумит, перекачивается, несет с собой частицы, разнося тепло, от которой все части тела становятся теплыми, как грудь женщины — до того, как женщина погибнет в его объятиях.

— Нам пора, — напомнил ему Паша.

У него не было этой проблемы постоянной зябкости, и Сергею это казалось несправедливым, потому что, считал он, из них двоих наиболее холодное сердце у Паши.

— Ты детками хлюпал еще раньше меня, — обиженно сказал он.

— А какое это имеет отношение к тому, что нам пора?

— Куда пора?

— На Северный полюс.

— Ты спятил? Там же холодно!

— Брось. Ну признайся, тебе же не хватает мехов, которые мы носили?

Сергей глянул на хлопчатобумажный тренировочный — самое теплое, что можно было надеть в южной Флориде, не привлекая к себе излишнего внимания. Под костюмом было теплое белье, никому не видное. Да, верно, он тосковал по меховым шапкам, горностаевым мантиям, собольим шубам своей юности. Ох, как мчались они на санях по снегу, совсем как в «Докторе Живаго»! Как тепло было под слоями толстого волчьего меха…

— И где же мы достанем одежду?

— Заедем в Лапландию.

— А как мы его найдем?

— По красным каплям на снегу. — Паша усмехнулся, и Сергей не понял, всерьез ли он говорит. — Пошли. Вечный запас красного сока, понимаешь?

Наконец-то Паша нашел аргумент, который даже Сергея убедил. Выходить за продуктами только раз в году — это же даже легче выходит, чем гоняться за переевшими обжорами.

Северный полюс

— Африка! — сообщил Николай детям — тем, которых люди считают эльфами. — В этом году в центре нашего внимания именно она. Надо, чтобы побольше этих язычников в меня уверовали.

— Не люблю я эту Африку! — пискнул один из малышей.

— Конечно, не любишь! — ответил Николай с глубокой сердечностью. «Сердечность» ему приходилось отрабатывать, потому что для его личности более характерны были «мрачность» и «свирепость». Еще приходилось тренировать «веселый». «Старый» — это получалось само собой, «толстый» обеспечивалось ватой маскарадного костюма. На «святого» он, естественно, не замахивался. Даже имитация «святого» была вне рассмотрения — как индейка с гарниром или тыквенный пирог со взбитыми сливками. Он сделал попытку улыбнуться группе бледных детишек, сидящих перед ним на полу, но судя по тому, как они отползли назад, получилась скорее гримаса маньяка. — После того, что случилось в прошлом году с Грозой и Тайфуном, тебя можно понять.

Маленькие вампиры вздрогнули. А Николай знал, что не так просто заставить вздрогнуть младенца-вампира.

Но от мысли о погибших оленях у него самого по телу мурашки едва не побежали.

Едва не. Потому что еще он чувствовал некоторое восхищение.

Выпотрошить северного оленя на ходу! Для этого настоящий талант нужен. Если бы он не злился так за это на Диких Псов Африки, ему бы хотелось погладить их по головам и похвалить: «Умные собачки, хорошие собачки!»

— А почему ты их просто не убьешь? — спросил один из бледных малышей.

— Потому что они в родстве с нашими друзьями-вервольфами, — объяснил Николай с преувеличенной жизнерадостностью — с которой, как он думал, обращаются воспитательницы в детском саду со своими подопечными. — А вы же знаете, мальчики и девочки, на что способны наши друзья-вервольфы, если их разозлить? Знаете ведь?

И снова вздрогнули вампирчики. Маленькие вампиры не больше оленей любят, когда им выпускают кишки.

— А если они убьют Быстрого или Танцора? — спросила красивая маленькая девочка.

Николай отлично понимал, что не об оленях тревожатся вампирята; их, кровососов себялюбивых, куда больше интересует собственная судьба. Если он потеряет еще пару оленей, то домой с угощением для них будет добираться вечно.

— Этого я не допущу, — проворчал он грозно.

Один храбрый малыш посмел спросить:

— А как?

Он сам не знал, но говорить этого им не собирался. Надо было придумать способ уничтожить диких собак, не навлекая на себя неприятного гнева вервольфов. Их-то в Африке немного, но одного хватит, чтобы весть разошлась по всему этому чертову миру.

— О своих оленях я позабочусь сам, — отрезал он так строго, что они снова попятились. — А вы позаботились бы завернуть все эти проклятые подарки.

Вампирята застонали.

Зимбабве, Африка

В свете почти полной луны рыжие кудри Ингрид Андерсен блестели так, будто боги подсветили ее прожектором. Если да, то им нелегко было держать в фокусе прыгающее рыжее пятно, потому что оно мчалось, подпрыгивая, в «лендровере», который вел помощник Ингрид, тоже биолог-исследователь диких зверей, по имени Дамиан Мэнсфилд.

— Притормози, — велела Ингрид. Он послушался так резко, что их обоих бросило вперед, только ремни не дали воткнуться носом в стекло. — Тут вот въезд в парк.

Он въезда даже не видел, но верил ей на слово.

— Сворачивай, — велела она, и он свернул не глядя. Тут же.

В ее речи слышался легчайший акцент, который мог бы восходить к ее родному шведскому, хотя про себя Дамиан считал, что акцент этот не похож ни на один слышанный им скандинавский. Однажды он ее спросил прямо, и она ответила потоком шведских фраз, будто это что-нибудь доказывало. Но она — начальник. А еще она умела смотреть своими желтыми глазами ровно и испытующе, как сама равнина Серенгети, так что второй раз Дамиан не спрашивал.

Они свернули с дороги из Булавайо на водопады Виктории и запрыгали по проселку, ведущему в Национальный парк Зимбабве Хванге, где обитают многие из угрожаемых видов. Даже в парке звери не были в безопасности. Им грозили другие звери, погода и наиболее опасные из хищников: браконьеры и бандиты, убивающие слонов ради развлечения и продажи частей туши, которые пользуются спросом.

В бескрайней тьме африканской ночи, озаренной лишь призрачной луной с ее бесформенными тенями, Дамиан собрался с духом возразить:

— Ингрид, тут четырнадцать тысяч шестьсот квадратных километров. Как мы их найдем на такой площади?

Он не задал самого главного вопроса, снова нажав на газ. А вопрос был таков: Какого черта мы должны этим заниматься в канун Рождества?

— Браконьеры сегодня будут, — ответила она. Она будто каким-то сверхъестественным способом читала его мысли, отчего ему всегда становилось не по себе. — Я найду.

И он не сомневался, что она найдет.

Как-то, каким-то шестым чувством, которого он никогда не видел ни у кого другого, Ингрид потащит его, петляя, по темным дорогам, пока не найдет, что ищет: стаю диких собак. Дамиан, который не верил, что все угрожаемые виды сотворены равными, этих тварей терпеть не мог, как любой разумный человек, по его мнению. Самые уродливые звери на земле, хуже даже гиены. Смотреть на них страшно. Его маленький сын, когда впервые их увидел, заорал благим матом и побежал прятаться за папину ногу. У них неестественно длинные ноги, глаза горят красным, как фары, мерзкие шубы, заляпанные коричневыми, черными и желтыми пятнами — их еще называют пятнистыми волками, и плюс к тому — абсурдно огромные уши. Вид такой, будто какой-то сумасшедший генетик скрестил целый загон гиен, кроликов и солдат в камуфляже. Получившиеся короткошерстные звери внушали дикий страх всякому, кому выпало сомнительное счастье видеть их в действии.

Ингрид же утверждала, что они любящие родители, дети, братья и сестры.

Они, говорила она, заботятся о малышах, о больных и раненых.

Неспособные к охоте берут на себя работу нянек и воспитателей.

Дамиан называл это стайной жизнью — стаи охотятся при луне, потроша на бегу антилоп вчетверо больших, чем самая крупная собака. Охотники беспощадные и бегуны восхитительные — надо отдать им должное. Он бы им это должное с удовольствием отдал бы из дула пулемета. Длинными очередями. В мире их насчитывается не более пяти тысяч, и почти все эти пять тысяч живут в южной Африке. Несколько хороших очередей — и можно было бы стереть эту мерзость с лица земли, и вряд ли об этом пожалел бы кто-нибудь, кроме Ингрид — этой сумасшедшей, талантливой, прекрасной Ингрид. А тогда можно было бы заняться защитой тех видов, которые стоит спасать: носорогов и слонов, бегемотов и горилл, красивых и любимых — вместо уродливых и отвратительных.

— Быстрее можешь? — крикнула Ингрид, перекрывая рев мотора.

Дамиан сделал вид, чуть отпустив педаль газа и снова придавив ее, но на самом деле ответ был «нет». Ехать быстрее значило угробиться наверняка, а он, Дамиан, черта с два согласен погибать в поисках диких собак Африки. Тем более в ночь перед Рождеством. Он должен видеть, как его дети будут вскрывать подарки от Санта-Клауса.

Северный полюс

— Ник, у нас гости!

Санта оторвался от приятного занятия — он украшал елку стеклянными игрушками, наполненными искрящейся кровью. Жена на этот век, бессмертно-красивая Виктория, стояла в дверях, взволнованная сильнее, чем должно было волновать украшение елки, и Николай понял, кто эти посетители.

— Вампы, Вики? И красивые?

Она скользнула в комнату, заметая пол шлейфом красного бархатного платья.

— Не трогай мои игрушки! — рявкнул он, когда ее рука радостно вылезла из бархатного кармана именно с этой целью. — Это тебе не закуска!

— Не собиралась я трогать твои украшения, — фыркнула она и повернулась к двери.

— И их игрушки тоже трогать не вздумай, — предупредил он.

* * *

— По крайней мере вы оделись нормально, — заметил Николай своим гостям, которые вырядились как покойные Романовы. Он окинул взглядом того, который назвал себя Сергеем и у которого зубы стучали так, что стеклянные шарики для звона на дерево можно будет и не вешать. — Надеюсь, вы не сочтете меня грубым, но мне кажется, эта работа не для вас.

— Р-раб-бот-та?

— Быть мертвым.

— Н-ненавижу х-холод, — признался Сергей.

— Тогда зачем же вы именно здесь?

Тон Ника был приветлив, как он сам надеялся, манеры открытые, а кубки алого, которые он предложил гостям, достаточно горячи, чтобы отогреть сердце вампира. Ему ответил второй, которого звали Паша.

— Пмгать.

У него губы еще были синие и заиндевелые от пребывания снаружи. Даже после нескольких глотков из кубка белокурый вампир еще плохо владел речью.

— Вот как? — удивился Ник. — Очень любезно. И как же именно вы хотите помочь?

— Мир бшой, — промычал Паша.

— А, вы хотите сказать, что мир велик, и у меня получается слишком много хлопот с посещением каждого дома за одну ночь?

— Имн так.

— Что ж, поскольку вы думали только о моей пользе, вам приятно будет услышать, что я в ночь на Рождество не обязан посетить каждый дом. Я уже очень давно знаю, что мне достаточно в каждое Рождество посетить лишь несколько домов, а оттуда уже разойдутся легенды. Из уст в уста, сами понимаете. Как был лучший способ рекламы, так и остался.

Он широко улыбнулся, показав древние-древние резцы, длинные и пожелтевшие.

Вряд ли эти молодые вампиры видели когда-нибудь такие клыки, как у него, потому что не могли видеть вампира настолько старого. Видели старика в смешном красном костюме — пока он не показал желтые клыки.

У того, который разговаривал, синие глаза полезли на лоб.

Другой, проводивший дымящимся взглядом вышедшую Викторию, сделал шаг назад.

Очевидно, не совсем дураки, подумал Ник, прикладывая палец к щеке.

Может, их можно будет пристроить к делу.

— Так что подобного рода вакансии для вас нет, — сказал он с легким сожалением и сочувствием. — Ни платной, ни волонтерской. — Он помолчал, вытащил что-то, застрявшее между клыком и малым коренным зубом, рассмотрел — кусочек мяса, что ли? — и отщелкнул прочь. Потом снова улыбнулся им той же леденящей улыбкой. — Так чем же вы можете быть мне полезны?

— Паша! — зашептал Сергей. Хорошая доза грога его согрела так, что снова заработали конечности и губы. — Смотри: кроме Санты и его жены, тут ни одного взрослого вампира. Только эти жуткие детишки. Взрослые куда подевались?

Виктория им показала мастерские и спальни, а сейчас вела в конюшни, зазывно виляя бархатной красной задницей. Паша слишком отвлекся на это зрелище, и тревоги Сергея сейчас его не интересовали.

— Потому что только у нас хватило ума догадаться что и как, — прошептал он.

Виктория повернулась, улыбнулась ему острозубой улыбкой.

И все мысли у Паши в голове растаяли, когда вслед за ней они с Сергеем вошли в самую теплую часть замка. Сергей чуть не заплакал от радости, ощутив жар. Но Виктория, к его отчаянию, останавливаться здесь не стала, а повела его и Пашу через конюшни с гигантскими, пустыми и чистейшими стойлами, вывела наружу, на необъятное ледяное поле.

— Вот они, — показала она рукой вдаль.

Ее гости, жмясь друг к другу под пронзительным ветром, прищурились, всматриваясь.

— Олени, — пробормотал Паша скучающим голосом. Сергей ничего не сказал — если открыть рот для речи, зубы болят от холода.

Но скука у Паши длилась недолго. Даже с такого расстояния в этих оленях можно было разглядеть нечто совершенно своеобразное, не свойственное никаким оленям или лосям, и почти сразу Сергей и Паша поняли, в чем дело. Вот только что они щурились вдаль, где по замороженному пастбищу бродило стадо, и вдруг все животные оказались прямо перед ними, до ужаса огромные, потрясая рогами, фыркая и копытя землю, будто рвались в путь.

— Бог ты мой! Они и вправду летают? — спросил Паша у Виктории.

— Летают.

— Как так?

— С помощью науки. У Ника самый невероятный отдел НИОКР в мире. — Она слегка подхихикнула: — В буквальном смысле в мире. Вам еще предстоит увидеть Рудольфа.

— Рудольф на самом деле существует?

— И еще как.

— И у него красный нос?

Поднялись опущенные ресницы, и Паша увидел восхитительно злобную искру в кобальтовых глазах, и еще в них было заигрывание, вызов.

— Да, но Ник пытается это исправить. При его выведении была допущена ошибка.

— Ошибка? Но ведь всем так нравится красный нос Рудольфа!

— Он бы не был так популярен, — мурлыкнула она, — если бы знали, откуда такой цвет. И сколько он пьет.

Паша не сразу сообразил, а потом расхохотался. Замерзший Сергей попытался было подхватить, но тут же закрыл рот, чтобы не простудить миндалины.

Она имела в виду кровь.

Рудольф-Красноносый-Олень потому и был такой красноносый, что пил кровь.

— Ты хочешь сказать, что Рудольф — олень-вампир?

— Прототип, — прошептала она. — Бесценный прототип. Повторить успех Нику не удалось ни разу. И вы ему об этом не напоминайте. Он от таких напоминаний нервничает. А нам ведь не надо, мальчики, чтобы Санта-Клаус нервничал? Вы согласны?

— Согласны! — ответил Паша с горячностью. Сергей себе представил нервного Санта-Клауса и передернулся.

— Пошли, пошли, — поторопила их Виктория. — Покажу вам ваши комнаты.

— Как раз есть у меня для вас работа.

Такими словами встретил их Николай, когда они вошли в комнату с мебелью красного плюша. Санта-Клаус стоял посреди помещения, господствуя над ним и над всем, что в нем. — Как вы смотрите на перспективу поездить со мной в мои рождественские поездки? В качестве телохранителей?

— Класс!

Паша заставил себя перевести взгляд с жены на мужа.

Сергей испытал такое облегчение, что даже ему показалось, будто он согрелся. Он был убежден, что их ждет гибель, судьба тех взрослых вампиров, которых он здесь не видел.

— Знаете ли вы, какой сегодня день? — спросил Ник.

Гости смутились. Что-то было в местной атмосфере такое, что непривычные к ней теряли счет времени и ориентацию в пространстве.

— Канун Рождества, — задушевным голосом напомнил Ник. — Выезжаем через час.

Зимбабве, Африка

— Уезжай, — велела Ингрид Дамиану.

— Не могу же я просто так уехать и бросить тебя одну!

Он недоуменно вытаращился на нее из-за руля «лендровера». Она стояла при луне рядом с машиной, и ничего рядом не было — видимого, во всяком случае. Он знал, как не могла не знать и она, что обманчиво пустой ландшафт кишел зверями, из которых многие с удовольствием завалят такую напрашивающуюся добычу, как человек.

Ингрид подняла руки — в одной был сотовый телефон, в другой винтовка:

— Я не одна.

— Много тебе пользы будет от этого против целой стаи этих проклятых псов. Я уж молчу про львов или гиен.

— Уезжай, — повторила она спокойно. — Поедешь на кордон, посмотришь, не оставили ли нам там информацию, где искать браконьеров. Со мной ничего не случится.

— Сожрут тебя, — бросил он с горечью. Яростно рванул с места, прочь от своей спятившей начальницы, и про себя додумал: А виноват буду я.

Ингрид ждала в высокой траве, глядя вслед удаляющимся фарам.

Это его там задержит.

И быстро — потому что собаки никогда еще не сталкивались с хищником столь злобным и мстительным, как ждет их сегодня, — она сбросила одежду, включая носки и ботинки. Даже не дав себе труда сложить все аккуратно, как обычно, она сунула вещи в сумку, которую всегда носила с собой, бросила туда же мобильник и застегнула молнию. Закинула сумку на спину. Выкопала в земле нору голыми руками и сунула туда винтовку. Понюхала воздух, прислушалась, попробовала на вкус — и пустилась в бег. Не успела Ингрид сделать и десяти шагов, как уже бежала на четвереньках, груди втянулись внутрь, длинные рыжие волосы стали густым белым мехом, струящейся позади гривой. Она родилась вервольфом. Родители принесли ее в горы умирать. Но пока она еще была покрыта шерстью и пахла псиной, ее нашло семейство диких собак, обнюхало, повело с собой и воспитало, хотя с ней случались непредсказуемые и пугающие превращения, — до тех пор, пока она не научилась управлять ими сознательно.

В детстве ей хотелось быть только волком.

Сейчас она стала взрослой, но все равно иногда хочется, чтобы жизнь была такой простой, как тогда.

Каждые несколько километров она испускала вой, странно звучащий для ее обострившегося слуха, надеясь не услышать ответ.

Но в конце концов ей ответил издали целый хор.

Черт побери, я была права! Черт, будь оно все проклято!

Собаки возвращались туда, где годом раньше так успешно поохотились на двух необычайных тварей. Умные, черти! И мозг группы понимал, что добыча ждет сегодня. Знал, куда возвращаться. Они сейчас рвутся вперед в предвкушении невероятной добычи, какой у них никогда не было, кроме как на прошлое Рождество.

Второй охоты допустить нельзя. Она должна попасть туда прежде, чем они. От этого зависит жизнь всей стаи. Иду, иду, мои милые!

— Мы думали, нам тебя охранять! — возмутился Паша.

Они на удивление плавно остановились на пыльной и пустой улице африканской деревеньки. Выйдя из саней на землю, Николай обернулся, весело подмигнул и сказал:

— Если по вашей небрежности что-нибудь случится с этими оленями, я вас обоих одену в рубахи из серебряных крестов, сожгу на медленном огне, а пепел выброшу в святую воду.

— То есть нам сторожить оленей? — опешил Сергей. К тому же его тошнило: оказалось, что сверхзвуковые перелеты не слишком сочетаются с полным желудком изысканного напитка «Кровь, Югославия, Рождество 1242». Либо хранили неправильно, либо год выдался плохой.

Ник расхохотался, глядя на эти лица, полные оскорбленной гордости.

— Она ниже вашего достоинства, такая работа? — Никто из двоих не посмел дать честный ответ «Да!», и он наклонился поближе, чтобы они поняли: пожелтевшие длинные зубы ничем хорошим не пахнут. — Любой из этих оленей стоит тысячи таких вонючих трупов, как вы.

Снова приложив палец к носу, он вошел в дверь ближайшей хижины, бросив через плечо:

— Остерегайтесь диких собак. Они выпускают кишки быстрее, чем летят мои сани.

И он исчез. Только тут же выставил голову обратно:

— Понимаете проблему? У этих хижин нет настоящей крыши, мне приземлиться некуда. Паркуюсь на улице, и мои олени открыты для хищников. Потому-то вы и здесь. По этой единственной причине вы еще живы. Защищайте их.

Он не стал добавлять, что им еще и козлами отпущения быть, если вервольфы возмутятся. «Я-то здесь при чем? — скажет он. — Это все молодежь бессердечная».

И он снова скрылся в хижине.

— И чего я вообще тебя слушал? — взвыл Сергей.

— Да заткнись ты. Тут хотя бы теплее.

Они заняли позиции по бокам саней, запряженных здоровенными зверями. Сергей встал возле Рудольфа, потому что нос оленя так пылал, что читать можно было — «Войну и мир» в оригинале, восьмой раз. Паша вспрыгнул в сани сзади, и они стали ждать, пока Ник вылезет из хижины, где ему было приготовлено угощение.

Рудольф услышал вой первым. Уши огромного зверя насторожились. Красный нос зашевелился, олень фыркнул. Топнул ногой по земле. У него за спиной олени стали беспокойно переступать. Сергей шагнул назад и спросил своего кузена:

— А это что еще, во имя всего, что есть в мире святого?

Она сопоставила три пункта: собственный вой, лай диких собак — и деревню, куда все это сходилось. Не будь ей так за них страшно, она бы оживилась так, что словами не передать. Словами не передать — такова была вся жизнь с ними. Ее любили, о ней заботились, учили, натаскивали, поощряли, защищали… а потом вытолкнули в самостоятельную жизнь. Ей пришлось уйти, потому что она самка. В семье диких собак спариваются только доминантные особи — альфа-самец и альфа-самка. Поэтому другие самки вынуждены уходить и искать себе новую стаю, созданную братьями, отколовшимися от иной стаи.

Для нее это, естественно, было невозможно.

Она не была собакой, не была волком, не была человеком.

Она была мутантом, гибридом, полукровкой, чудовищем.

И без собак ей было невыносимо одиноко.

Постепенно, год за годом, она привыкла жить как человек, превращающийся только изредка, да и то, чтобы защитить тех, кто под угрозой. Словами не передать. Вот и поэтому тоже она не могла их предупредить заранее. У них в мозгах была память, было «сейчас», но не было будущего времени. И не было способа им сказать: «Не ходите туда».

К северу от деревни летели вперед собаки, подвывая, прискуливая…

И уже видели свою дичь — огромных, сочных зверей, так удобно привязанных и спутанных. Псы замедлили бег, огибая деревню, окружая ее, припадая к земле и выбирая позицию для атаки, шерсть вздыбилась на шеях, уши фильтровали шумы, выискивая сигналы, опасность, тот момент, когда все рванутся вперед…

Они передвигались беззвучно, с напряженными мышцами ждали, пока…

И будто вся стая была единым телом с единым мозгом, собаки бросились со всех сторон, разинув пасти, оскалив зубы, на свою добычу.

Олени, связанные силами покрепче кожаных ремней, задрожали в упряжи, но беспомощными они не были. Огромных размеров, со смертоносными копытами и зубами, которые могли ухватить пса за голову и раздавить ее, просто мотнув его в сторону. Между ними и псами Паша и Сергей казались беззащитными — пока не засверкали глазами и не показали зубы. Они тоже умели хватать и рвать, у них тоже была сверхчеловеческая сила, превосходящая все возможности диких собак. Сила и злоба компенсировали этим вампирам численное преимущество противника.

Жители деревни спали, спутанные чарами Рождества.

— Нет! — выкрикнула Ингрид, припуская к деревне во весь дух.

Она ожидала увидеть бойню. Ее родня не выстоит ни за что — обычные природные хищники против хищников надприродных. Струей летел за нею длинный и густой волчий мех, когда она молнией влетела в гущу схватки, отталкивая родных с дороги, чтобы защитить их от тех сил, которые они даже понять не могли бы.

Ингрид стремилась к стоящим в сердце битвы вампирам, кровь и мех летели вокруг нее.

Слышались выкрики боли, рычание ярости.

А потом очистилось место, и два окровавленных вампира зарычали на нового бойца, никак не похожего на только что виденных собак стаи.

— Какого… — начал Паша. — Вервольф! — выкрикнул Сергей. Она отпрянула, сев на корточки, подобралась для прыжка и уже была в воздухе, когда распахнулась дверь ближайшей хижины и вышел оттуда Старый. Голосом, от которого земля затряслась, он заорал:

— Идиоты, к черту собак, не пускайте вервольфа к Рудольфу!

Ингрид превратилась прямо в полете.

Вместо белого волка перед ними предстала голая и отлично сложенная молодая женщина, приземлившаяся на босые ноги прямо перед удивленными вампирами. Они бросились ей на горло, но она припала к земле, подхватила упавший рюкзак, протолкнулась между налетевшими друг на друга вампирами и пробежала вдоль упряжки прежде, чем вампиры сообразили, что произошло. Псевдо-святой сообразил первым, заорал на Пашу и Сергея, чтобы хватали ее, но было поздно. Ингрид схватилась за тормозной шест оленей и одним движением оказалась верхом на… Рудольфе.

— Слезь с него!! — заревел на нее Старый.

В ответ она выхватила из рюкзака серебряный охотничий кинжал и приставила острие к яремной вене на шее оленя. Рудольф, воспитанный с вампирами, едва заметил легкий вес женщины у себя на спине, и только чуть качнул поводьями. Ингрид не знала, почему ее противник так стремится защитить именно этого оленя, но понимала, что этим можно воспользоваться, чтобы спасти от него своих родичей.

Свою семью.

Собаки отпрянули назад, сперва испугавшись этого нового бойца, а потом пришли в экстаз, узнав ее. Из уважения к ее силе и мощи все они, в том числе альфа-самцы и самки, остались стоять там, где стояли, ожидая и давая ей право руководить. Раненые подползали к ним, истекая кровью в пыли, повизгивая от боли тяжелых ран.

И тишина царила над этой невозможной сценой.

Старый вампир не двинулся со своего места рядом с санями, только спросил низким голосом:

— Как ты узнала?

И в этом голосе звучало неподдельное любопытство. А еще — желание ее расположить к себе, успокоить, чтобы она не пустила в ход этот нож.

— Мертвые северные олени, — ответила Ингрид сухо со спины Рудольфа, — не так уж часто попадаются в Африке, Санта-Клаус. — Его имя она произнесла со жгучим сарказмом. — Северные олени таких размеров не встречаются вообще нигде, если они не сверхъестественные. А вообще я всегда подозревала…

— Можешь дальше не говорить: потому что я работаю по ночам и живу вечно?

— Это, и еще — красная шуба. — Ингрид показала на нее ножом и тут же снова приставила его к шее Рудольфа. — Это гениальная находка.

Старый улыбнулся — эта перемена его лица заставила собак задрожать от желания напасть и убить. Ингрид посмотрела в глаза доминантных самца и самки, напоминая, чтобы держали стаю в узде.

Они поняли.

Тяпнули кого надо из молодых, и никто ни на кого не напал.

Обе стороны стояли в готовности. Старый вампир и молодая вервольфица смотрели друг на друга. Он медленно сделал к ней несколько шагов, осторожных, едва заметных, которых мог бы не уловить нормальный глаз.

— Да, это было вдохновение, — согласился Николай без особой скромности.

— А зачем тогда белая борода и белая оторочка?

Он вздохнул:

— Сам знаю, глупо. На красном легко скрыть кровь, а на белом — просто невозможно. И поначалу все было красное — волосы, борода, меховая оторочка. Все-все. А потом эти чертовы иллюстраторы взяли хорошую легенду и сделали из меня жирного толстяка с горностаевой опушкой.

Ингрид выпрямилась, посмотрела на него. Желтые глаза волка бестрепетно смотрели в холодные, мертвые глаза вампира.

— Ты не убьешь моих родичей, — сказала волчица.

— Твоих родичей? — Смех его ничего не имел общего с веселым старым эльфом народных легенд. — Так вот оно что! Вот почему ты их так защищаешь. Эх вы, чудища теплокровные. Учились бы у тех, кому нечего терять.

— Кроме…

— …собственной жизни? — Он снова засмеялся. — Ты думаешь, мне было бы жаль ее утратить?

— Нет. — Она кольнула оленя в шею, чтобы пустить кровь, но кровь не вытекла. От укола животное обернулось огромной головой, сверкнув зубами острее рапиры. И тут, увидев эти зубы и отсутствие крови из раны, Ингрид поняла, почему так много значит этот олень. — Не твоей жизни.

— Нет! — взревел Николай. — Рудольфа не тронь!

— Улетай, — пригрозила Ингрид. — Иначе я его убью.

— Я на этого оленя истратил целое состояние! — Тут его глаза хитро заблестели, он гордо стукнул себя в красно-белую грудь. — Да ты его не убьешь. У тебя ни святой воды, ни деревянного кола, ни серебряной пули, — ничего нет.

Ингрид соскользнула с противоположного бока Рудольфа и оказалась под его массивной грудью. Свободной от ножа рукой она ощупала гладкую шкуру, примеряясь, где у мертвого оленя может быть сердце. И глянула из-под туши на Николая:

— Зато у меня есть кинжал, сделанный из серебряных пуль.

— Нет! — с мукой в голосе выкрикнул старый вампир, но тут же глаза его снова хитро прищурились. — И все равно тебе от этого не будет толку. Я без Рудольфа не улечу, он направляет сегодня мои сани.

— У тебя хватит тягловой силы и без него.

Она приблизила кинжал к груди оленя.

— Ладно, ладно! Но ты мне его верни!

— Отпущу, когда буду знать, что ты достаточно далеко.

— А как ты это будешь знать, волчонок?

Ингрид насмешливо посмотрела ему в глаза:

— Бубенчики скажут. «Джингл беллз, джингл беллз…».

— Он нас бросил! — ахнул пораженный Паша, глядя вслед улетающим саням. Несколько секунд — и вся упряжка, кроме вожака-оленя, мелькнула тенью на фоне полной луны и скрылась в Млечном Пути.

— Бросил нас в Африке! — вскрикнул Сергей, затопал ногами, как северный олень перед взлетом. — И что нам делать в этой Африке?

— Можете пригодиться, — сказала им Ингрид.

Она соскочила с Рудольфа, мощно хлопнула его по крупу. Огромный зверь пустился бежать по дороге и почти сразу же взлетел в воздух.

— Пригодиться? — спросил Паша таким голосом, будто раскусил что-то горькое.

— Пошли, пошли, ребята! — позвала она их, натягивая на себя одежду. — Когда-нибудь сами мне спасибо скажете.

Но перед тем, как наставить их на праведный путь, она присела — поздороваться и попрощаться со своей родней. Они скулили, она и псы, они лизали друг друга и тыкались носами, обнюхивали и трогали друг друга лапами, но никто из них не задержался — ни Ингрид, ни собаки. Для нее было слишком мучительно второй раз расставаться с ними.

А их ждала охота — чем-то возместить тот роскошный пир, который не состоялся.

Поднявшись, Ингрид отряхнула с себя пыль.

Она не стала оборачиваться, но слышала, как они убегают, как дрожит земля под их лапами. А если обернуться у нее снова может сердце разорваться.

— Давайте за мной. — Она пошла вперед, остановилась. — Нет. Идите-ка вы лучше впереди. Вот сюда.

Вернувшись туда, где закопала винтовку, Ингрид позвонила своему ассистенту:

— Дамиан? Да. Да, все в порядке. Нет, их я не нашла. А что там с браконьерами? — Она послушала несколько секунд. — Да, приезжай за мной.

При свете полной луны она показала вампирам на юг:

— Вон туда, идите и идите. Примерно двадцать пять миль в эту сторону, и там они. Бандиты, полувоенные отряды. Страшные люди. Силой вербуют к себе мальчишек, женщин насилуют, отрезают пальцы, убивают всех на своем пути. В прошлом месяце зверски убили долинную гориллу. Делайте с ними что хотите, мальчики.

— Двадцать пять миль? — жалобно взвыл Паша.

— Зато какой шведский стол, — улыбнулась ему Ингрид.

Когда вампиры были уже еле видны вдали, с сердитым визгом тормозов подъехал ее ассистент. Ингрид открыла дверцу, влезла внутрь. На ее лице еще были видны остатки той улыбки, с которой она провожала вампиров. Ассистент, увидев это при полной луне, едва не ахнул. Такой вид бывал у торжествующих волков после удачной охоты.

Дамиан собирался выложить ей все свои обиды на ее поведение, но почувствовал, что у него волосы становятся дыбом, передумал и молча поехал домой.

— Так будем помощниками Санты, — ядовито заметил Сергей, топая по темной дороге. — Поможем старому доброму Санта-Клаусу и обеспечим себе запас крови на всю жизнь.

— Ладно, не совсем удался мой план.

— Не совсем! Скажи лучше «совсем не». Чуть не убили нас дикие псы и вервольф. Это уже не говоря о самом старом вампире мира.

Но тут впереди замелькал лагерный костер.

— Я думаю, — примирительно сказал Паша, — что еще не утро.

— Хорошо бы. А то я оголодал.

И двоюродные братья пустились в бег, одним своим шагом перекрывая десять нормальных человеческих. Сергей обернулся красивым и голодным лицом к Паше и заорал в африканскую ночь:

— А про пасхального зайчика даже и не заикайся никогда!

Люди у костра, услышав странные звуки, потянулись за оружием, заряженным не серебряными пулями.

Карен Ченс

Отщепенцы[25]

Карен Ченс выросла в Орландо, штат Флорида, на родине воображаемого, и это многое объясняет. С тех пор она жила во Франции, Великобритании, Гонконге и Новом Орлеане, в основном отлынивая от работы, но иногда преподавая историю. Сейчас она, милостью «Катрины», снова во Флориде, где занимается писанием книжек — когда не уклоняется от ураганов (иногда не успевая уклониться от коктейля с тем же названием). Ею написана серия книг о Кассандре Палмер, ставшая бестселлером по версии «Ю-Эс-Эй Тудей» и «Нью-Йорк Таймс». От этой серии есть ответвление «Дочь полуночи», где описываются приключения дампирши Дорины Басараб.

— Не бывает вервольфов наполовину, — сказала я, стараясь не рычать.

От этого разговора я шарахалась полгода. И мой начальник не нашел ничего лучшего, как начать его сейчас. Испортить мне Рождество.

Джил глядел на меня нетерпеливо, и в лысине его отражались флуоресцентные лампы офиса. Тот же самый сияющий купол и недостаток чувства юмора были видны на лежащем перед ним портрете: Реджинальд Сондерс, недавно избранный руководитель Серебряного Круга пользователей светлой магии. Он в сообществе магов нечто вроде президента, только без дурацких ограничений на срок. Джил — его старший брат и глава лас-вегасского отделения Корпуса Военных Магов — который в Круге исполняет нечто вроде полицейских функций. Это уж такое мое везение — получить перевод из тихого, ничем не примечательного отдела в Джерси в такой, где любая ошибка будет очевидна сразу.

— Твоя мать была вервольфом, Лиа. Дом Лобизон.

— Клан Лобизон. И моя мать была человеком, пораженным болезнью. — Господи, как я устала впихивать одну и ту же мысль в толстые людские черепа. — Ликантропия — не генетическое свойство, вроде цвета глаз. Она не передается детям…

— Кроме тех случаев, когда передается.

Джил посмотрел на меня, сузив глаза. Будто ждал, что у меня вдруг когти вырастут.

Обычная реакция. Отец мой был из клана де Круазет — старинной магической семьи, где служба в Корпусе была традицией. Вопреки моей человеческой фамилии мать назвала меня Аккалиа, что означает по-латыни «волчица». Одной этой комбинации было достаточно для недоуменных взглядов в любой компании магов.

— Джил, я военный маг, — сказала я, помолчав. Мой психотерапевт мне рекомендовал от припадков гнева дышать глубоко и размеренно. Пока что особых улучшений я не видела, но дело тут в том, быть может, что я работаю с Джилом. — Много вам известно вервольфов с магическими способностями?

— Ни одного. Но знаю, что такое бывало. Они не умирают после укуса, как вампиры, и потому не теряют способности к магии. — Он улыбнулся мне не так чтобы дружелюбно. — Поискал и нашел.

— Я не вервольф!

— Я вот что имею в виду: твоя связь с этими… людьми делает тебя идеальным кандидатом для этой работы.

По тону было понятно, что словом «люди» он в последний момент заменил слово «животные». Я всерьез подумала повернуться и уйти из его кабинета. Одна причина, почему я этого не сделала, чтобы не было очередного инцидента «нарушения субординации» — как мои начальники называют любое поведение, кроме безоговорочного послушания, — потому что тогда бы меня выставили навсегда. Вторая причина — фотография девушки, смотрящей на меня со стола Джила.

Ей было шестнадцать, хорошенькая и бледная, как фарфор, натуральная блондинка с медовым оттенком. Глаза — синие, как сказано в досье — закрыты темными очками от Гуччи, а сама ее фигурка ростом пять футов два дюйма изящно расположилась на капоте модной спортивной машинки. Не очень похожа на сбежавшую из дому девчонку.

Ну, на вервольфа она тоже не очень похожа.

— Даниэла Арну. Пятая девушка-вервольф, исчезнувшая за последние полгода на моей памяти, — сообщил Джил, краснея до предынфарктного состояния. — Вервольфы никогда нас о помощи не просят, но на этот раз обратились. И Круг на меня давит, чтобы были результаты.

— О чем-то можно судить по требованиям выкупа.

— Требований выкупа не было. Ни для одной из них.

— Но… но тогда зачем их похищать? Нападение на высокопоставленного члена клана — это псевдоним самоубийства. Даже если вернуть девушку невредимой, оскорбление потребует крови. Зачем рисковать, если нет стимула?

— Вот. — Джил одобрительно кивнул, будто я очко заработала. — Это именно то, о чем я говорю. Ты немедленно поняла, какой у них статус.

— Ранг, — поправила я, — и это нетрудно. Арну сейчас — лидирующий клан. И это не отменяет того факта, что я не та, которая тебе нуж…

Он хлопнул ладонью по столу, прервав мою речь:

— Да ты хоть понимаешь, сколько скипидара мне за это вмазывают под хвост?

Понимаю, что это главная твоя проблема, молчу я в ответ. Джила довести до бешенства просто — обычно для этого хватает моего присутствия. Я больше похожа на вервольфа в образе человека, чем многие настоящие. Точнее, я выгляжу как стереотип вервольфа: темные волосы и серые глаза. Предубеждение Джила против оборотней уступает только его неприязни к женщинам на службе в Корпусе, и меня он возненавидел с первого взгляда. Естественно, мой послужной список положения не улучшил. Мне искренне не хотелось напоминать ему о некоторых слишком недавних событиях, но я должна была заставить его увидеть причину.

— Вот честно скажу, лучше меня не ставить на это дело.

— Лучше тебя не ставить на это дело! — передразнил он меня. — Да никого ж другого у меня нет! Никто не знает вервольфов так, как знаешь их ты.

Я бросила тонкости — дипломатия никогда не была моей сильной стороной.

— Ты мое дело читал? — спросила я недоверчиво. Пусть Круг не все знает о моем происхождении, но одно там известно точно: ни один клан со мной ни о чем разговаривать не будет.

Ликантропия редко передается внутриутробно, а когда такое происходит, ребенок обычно не выживает. Обычно детей клана заражают родители в возрасте пяти-шести лет, когда организм достаточно окрепнет, чтобы вынести перемену. Но моя мать, хотя и принадлежала к одному из высших классов, где традиция почиталась чуть ли не религией, отказалась. Предводители клана решили, что это влияние мужа, и заметили, что если мать не уступит, я не буду должным образом социализирована — всегда останусь чужаком, отличающимся от других.

Она им не сказала, что это и так будет.

Я была рождена с невр-синдромом — он так назван по древнему славянскому племени невров, которые якобы умели перекидываться волками. Горький юмор здесь в том, что носитель этого синдрома превращаться-то и не способен. Такое иногда бывает, когда мать — вервольф, а отец — нет; почему, собственно, женщинам-вервольфам категорически не рекомендуется замужество вне клана. По сути говоря, этот синдром — стертая форма ликантропии, дающая своему носителю иммунитет от полного заболевания.

Невр-синдром — главный предмет беспокойства кланов. В высших кланах браки обычно заключаются в пределах клана, предпочитающего увеличивать свои ряды размножением, а не «обращением» людей, которые ничего в культуре или иерархии оборотней не понимают. Но кланы попроще не так щепетильны, особенно если война или кровная месть сильно проредит их ряды. Если невр-синдром попадет в мейнстрим, то обращение людей будет все более и более затруднительным, потому что иммунитет разойдется эпидемией. По сей причине традиция предписывает, чтобы младенцы, родившиеся с этой «аберрацией», уничтожались на месте.

Долгое время статуса моей матери было достаточно, чтобы меня защитить. Мало кто был выше ее на ранговой лестнице клана и мог бы критиковать ее решение, а те, кто имел такое право, не делали этого из уважения или ради дружбы. Но два года назад умер старый бардульф — вожак клана, и его преемник решил поднять этот вопрос. Мать сумела избежать вызовов в суд и тем самым — его неприятных решений, представив свидетельство о болезни. К несчастью, не фальшивое.

Вскоре после моего двадцать третьего дня рождения у нее нашли рак поджелудочной железы. И когда давно провалилось все лечение, когда давно не осталось никакой надежды, она все еще проделывала все болезненные процедуры, выжимая себе еще несколько месяцев, недель, дней, — потому что каждая прожитая ею минута была минутой, когда клан еще не мог меня тронуть. Минутой ближе к двадцати пяти, возрасту совершеннолетия по обычаям вервольфов, когда я могла официально объявить о своей независимости от клана.

Чуть-чуть недотянула, меньше недели. И через два дня после ее смерти на меня напали восемь членов клана, решительно настроенных привести единственное дитя Ларенсии Лобизон к повиновению, хочу я этого или нет. Они только забыли маленькую деталь: я еще и дочь Гийома де Круазета и сама по себе военный маг. Не говоря уже о тон, что отец был в отставке, но никак не в беспомощности. Мы оба с ним сходили с ума от горя, и тут они напали, не дождавшись даже похорон. В результате получилась кровавая баня на три квартала, шесть мертвых вервольфов, два пожара, поврежденного имущества на пять миллионов долларов и шапки во всех местных газетах.

Круг это выдал за гангстерскую войну, но я получила черную метку в личное дело — за то, что драка стала достоянием гласности, — и быстрый перевод. Результаты реакции клана еще не сформулированы, но почему-то мне кажется, что я не буду от них в восторге.

Джил смотрел на меня выжидательно, будто мне тут же полагалось выдать ему все скорбные подробности. А то, можно подумать, в моем личном деле их мало. Единственное, о чем не знает Круг, — это почему на меня напали. Папа сразу сообразил, что сказать, и учел, что клан не любит обсуждать свои дела с посторонними. Так что в основном все думают, что дело в старой кровной вражде. Вот пусть и дальше так думают.

— А с чего это они ожидают от тебя каких-то действий? От вас то есть, сэр, — поправилась я запоздало, увидев, как он скривился. — Обычно вервольфы с такими вопросами разбираются сами.

— Это я и сказал, когда их совет вывалил на меня всю эту кашу, а мне тогда чуть задницу не откусили. Я в буквальном смысле говорю. Эта вот оказалось дочерью короля.

— Королей не бывает. Лидирующий клан в кризисные периоды действительно выбирает бардрика, верховного вождя, но Себастьян может править только консенсусом. Это не то что…

— Да плевать мне, как он у вас называется, — перебил Джил, и я взвилась:

— Какое, к черту, «у вас»! Я тебе не вервольф!

— И военным магом ты тоже не будешь, если не найдешь мне эту заразу, — ответил он, суя папку мне в руки. — А теперь вали отсюда.

Через два часа я стояла возле бархатных веревок, огораживающих стол высоких ставок в местном казино. Несмотря на их высоту, игра шла очень скучно — в основном потому что велась в одни ворота. И не удивительно, если учесть, что один из игроков мухлевал как бешеный.

Я наблюдала за ним почти час, и должна была признать, что дело свое он знал. Не знай я, куда смотреть, могла бы и не заметить. Мелочь, всего лишь легкое подергивание и дрожание ноздри. Могла быть дурная привычка или же он непроизвольно выдавал себя, но слишком хорошо он играл для этого. А случалось это каждый раз, когда кто-то делал ставку.

— Поднимаю.

Тощий блондинистый сопляк у конца стола, который очень неуместно выглядел в этой группе проницательных глаз, бросил в банк горсть тысячедолларовых фишек. Наверное, был слишком молод и потому не знал старой поговорки: если ты за столом больше пяти минут и не определил, кто тут фраер, то фраер — ты.

Тот самый брюнет откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза цвета виски, и его красивое лицо осталось таким же приветливо-непроницаемым, каким было весь вечер. Все прочее этому лицу соответствовало: спортивное тело, одетое в простой джинсовый костюм, ковбойские сапоги, несколько сонная мина. Как если бы игра на банк, равный моей годовой зарплате, была для него скучна.

Он бросил в банк приличный столбик собственных фишек:

— Уравниваю.

С несколько меньшей уверенностью на лице, чем была, блондин перевернул свои карты. Три валета. Неплохо, но для такой игры маловато. Он блефовал, и было у меня чувство, что его противник знал это.

Подержав напряжение еще несколько долгих секунд он небрежно перевернул свои. Фуллхаус.

— Ну, в другой раз повезет, друг, — сказал он, но мне не показалось, что он это говорил всерьез.

Он обналичил фишки — очевидно, опасаясь, что дальнейшие выигрыши приведут к попаданию его имени в список подозрительных, — и направился к двери. Я дала ему немного форы и пошла следом. Чтобы расколоть имеющееся на руках дело, мне нужна была помощь. А он, как ни странно может показаться, был моим лучшим шансом ее получить.

Фримонт-стрит — та улица, куда местные приходят пить и играть — именно в таком порядке. Но я, хотя живу в Вегасе уже полгода, еще среди них ни разу не была. Слишком сильно искушение сотворить заклинание и перекосить шансы в свою сторону, тем самым нарушив запрет о магическом вмешательстве в азартные игры людей. Если подправлять игры, то людские власти, следящие за ними пристальней, чем за терроризмом, обнаружат существование сверхъестественных сообществ. Поэтому на подобные поступки было наложено строжайшее «ни-ни». Такое, за нарушение которого возможна смертная казнь.

Вот этот маленький фактик и заставил меня следовать за вервольфом через праздничные толпы, под взглядом огромноглазых неоновых богов с психоделических световых арок над головой. Этот вервольф, несмотря ни на что, не утратил свободной манеры высших кланов — жить и двигаться так, будто весь мир создан для твоего удобства. Шаг его казался небрежным, но расстояние просто пожирал. Я его потеряла в толпе, сгустившейся возле стареющего музыканта, с жуткой силой наяривающего «Серебряные бубенцы» из кузова ржавого пикапа.

Я вынырнула из толпы, ушла от стайки копов, столпившейся возле неправильно припаркованной машины, и огляделась, скривившись. Моей дичи нигде не было видно — вероятно, он скрылся в каком-нибудь клубе. Но в каком? Где полногрудые рыжие красавицы или блондинки в кожаных нарядах? Я мысленно подбросила монетку и выбрала блондинок. Наглый типчик с черными бровями и локонами по моде двадцатых годов посмотрел на меня странным взглядом, но пропустил.

Свет был погашен, шла подготовка к следующему номеру, и дыма в зале было столько, что его можно было считать завесой, но своего брюнета я высмотрела возле бара. Подойдя ближе, я точно уверилась что это он: недовольная гримаса на лице была заметна даже в тусклом освещении. Я решила не рисковать: он быстр, как ртуть, и мне трудно было за ним следовать, даже когда он не пытался от меня уйти.

Он медленно сел, глядя на левую руку, которая приклеилась к стойке остатками виски из стакана. Это был приличный кусок, который растекся приятной лужицей, когда стал жидким, а потом вновь почти немедленно затвердел, превратившись в импровизированный наручник. Вместе с пальцами заклинание еще поймало Санту на палочке, украшавшего вытекший ныне стакан. Санта радостно улыбался миру, как муха из янтаря.

— Привет, Сайрус. — Я подошла к пустому табурету справа. — Скучал без меня?

— С тебя стакан, — ответил он, пытаясь согнуть пальцы, что не получилось. — Я скажу своим адвокатам, чтобы внесли его в иск о нападении.

— Два бурбона, без воды. — Я подвинула двадцатку по липкой стойке бармену, который — спасибо полутьме, — еще не заметил разлитой жидкости. — За мой счет. Тебе деньги понадобятся для залога.

Сайрус с размаху врезал ладонь по стойке, стакан разлетелся. Несколько клиентов, стоящие рядом, вздрогнули.

— Я арестован? — спросил он, выковыривая осколки из руки. — По какому обвинению?

— Ты одинокий волк, лишенный защиты клана. Обязательно нужно обвинение?

— Когда-то нужно было. Закон вроде не менялся?

— Хм. — Я задумчиво пососала соленый кренделек. Бармен наливал бурбон, как я заказала. — Если так, наверное, подойдет нарушение Закона о Тайне.

— Не знаю, что ты…

— У тебя игорные затруднения?

Небольшая пауза.

— Затруднения только при проигрыше.

— Или когда мошенничаешь. Кстати, как ты это делаешь? Знаешь, как сильно твой партнер потеет? Или у них запах меняется, когда они блефуют?

— Если ты не знаешь, так ничего не сможешь доказать, — твердо сказал он, резко вставая. — У меня был чудесный вечер, Лиа. Жаль только, что не сегодня.

— Если цитируешь Гручо, то хоть не перевирай. И ты помнишь про одинокого волка? В таких случаях особых доказательств не требуется. Пусть у меня их почти нет, достаточно будет слишком большого его везения.

Глаза у Сайруса блеснули, но голос остался ровным:

— Если ты видела игру, почему там меня не арестовала?

— Слишком много нормалов.

— А здесь меньше?

Я оглядела полутемный зал:

— Здесь нам ничего не грозит, — сказала я сухо, — разве что ты попытаешься…

Обернувшись, я увидела, что мой объект исчез, а бармен угрюмо уставился на измазанную стойку. Бросив на стойку еще одну двадцатку, я направилась к задней двери. Она выводила в переулок, где Сайрус уже скрывался за углом. Черт!

Я послала за ним заклинание двойника, надеясь, что при слабом свете он будет выглядеть правдоподобно, и побежала к противоположному углу — перехватить его, но уперлась в глухую стену.

— Попытка интересная, — прошептал голос Сайруса, — но основы забываешь. У заклинаний нет запаха, Лия.

Быть в центре внимания Сайруса — это напоминало положение последнего в мире кролика среди оголодавшей стаи волков. Не будь у меня за спиной стены, я бы шагнула назад. На такое способен только вервольф: подойти на расстояние вытянутой руки и лагерь поставить в сантиметрах от тебя. Никогда мне к этому не привыкнуть. И то, что костяшки его кулака упирались мне в горло, жизни не облегчало. Но показать страх — самый неудачный способ переговоров с вервольфом, а раз он до сих пор не сломал мне шею, значит, у нас идут переговоры.

— Может, хватит дурака валять? Я же не собираюсь арестовывать тебя на самом деле!

— Почему нет? — В темноте его глаза стали как черная вода, но все равно я видела в них подозрение. — Ведь не ради забытых чувств?

— Я должна найти пропавших девушек, — ответила я коротко. — А я здесь новичок. Без тех контактов, что есть у меня на Востоке…

— А у меня они, ты думаешь, есть?

— У тебя они есть всегда. И если ты мне поможешь, я забуду, что сегодня видела.

Сине-фиолетовый свет неоновой рекламы бросал на Сайруса странные тени. В этом освещении начисто пропал добродушный игрок из казино, резко выступили плоскости и острые углы лица. На миг мне почти показалось, будто на меня смотрит волк.

— А если я откажусь?

Слегка шевельнув своими щитами, я швырнула его спиной в ближайший мусорный ящик. Не только я сегодня забыла, с кем имею дело.

— Ты же не слышал, что мне нужно. Может, тебе еще и понравится.

Сайрус высвободился из железных объятий ящика.

— Если с твоим участием, то вряд ли.

— Даже если ты снова попадешь в милость к королю?

Он нахмурился, а я шагнула на улицу подозвать такси.

— Что еще за король?

— Мой начальник убежден, что Себастьян — король вервольфов.

— Ты отлично знаешь…

— Да, но мне такая мысль нравится. Хочется назвать его «ваше величество», если когда-нибудь увидимся. Посмотреть, что будет.

— Это я тебе и так могу сказать, — сухо ответил он. — И что, нижайше прошу поведать, могут сделать мелкий жулик и опальный военный маг для всемогущего Себастьяна?

Мы сели в такси, и я бросила папку ему на колени:

— Спасти его дочь.

— Ты не понял! Если я не найду этих девчонок, их могут убить!

Мы сидели у него, в запущенном номере мотеля достаточно далеко от Стрипа, и в окно слышался шум уличного движения. Он смешивался с гудением морозильника в конце коридора, где-то пара родителей вопила на своих детей, а за стенкой какой-то мужик, привыкший употреблять четыре пачки в день, мучительно выхаркивал прокуренные легкие. Веселого Рождества, в общем.

Сайрус включил телевизор и вывернул звук погромче, чтобы скрыть наш разговор — во всяком случае, от людских ушей.

— А если найдешь, то тебя. Воняет это дело, Лиа.

— Тюрьмы Корпуса пахнут не лучше.

— Ты говоришь как военный маг.

— Потому что я и есть военный маг.

— Нет. Корпус — это твоя профессия. А суть иная.

— Не начинай снова, Сайрус.

Он остался полулежать в плетеной качалке, которую кто-то воткнул в узкое место рядом с кроватью. Измазанную мусором рубашку он снял, и белые подтяжки ярко выделялись на загорелой коже. Чуть слишком длинные волосы курчавились, спадая до плеч. Мелькающий свет телевизора золотил ему ресницы и выделял не слишком тщательно выбритые места на щеках. Вид у него был как у усталого гуляки, промотавшегося, раздраженного и готового идти домой. Только глаза этому не соответствовали.

— Ты за эту работу взялась, потому что она дает тебе ощущение, будто ты человек. Ты окружила себя людьми, ты весь день и каждый день среди них. Купаешься в их аромате, как бы он ни был слаб, и говоришь себе, что они и есть твой истинный клан. Что ликантропия — всего лишь болезнь…

— Потому что так оно и есть!

Сайрус мрачно улыбнулся:

— Быть оборотнем — это не генами решается. И даже не переменой. Это значит гордиться тем, кто мы такие, гордиться обычаями, древним образом жизни, почетным образом в том мире, где забыли, что значат слово и честь.

— Интересные заявления от карточного шулера.

— Ты не хочешь видеть того, что очевидно всем. Ты — вервольф, нравится тебе это или нет. И всегда будешь вервольфом.

С этими словами он закурил сигару, сложив большие ладони чашечкой, щелкнул зажигалкой одним привычным движением руки. И вот это небрежное действие меня достало. А еще — интонации высшего по рангу, снизошедшего до объяснения низшему очевидных вещей. И вдвойне это меня бесило, потому что ни один клан не согласился бы палочкой дотронуться до любого из нас.

Я решила не поддаться и не дать ему или моему раздражению вывести меня из себя.

— Ты будешь мне помогать или нет?

Он выдул в мою сторону клуб дыма:

— Я сделал, что мог. Если это тебя не переубеждает, не знаю, что может помочь.

Сайрус подтвердил то, что я уже подозревала: не одна, не две и даже не три пропавших девушки принадлежат к высшим кланам: они из кланов Лейдольф, Маккон, Тамаска и Ранд, как Даниэла — из Арну. Это было понятно по фамилиям, но в деле не была указана маленькая подробность: каждая из них — дочь вожака клана. У кого-то проявилось серьезное желание умереть.

— Мне нужно имя, место, что-то, с чего начать, — сказала я нетерпеливо. — А не причина смыться.

Он только смотрел на меня с абсолютно невозмутимым лицом. Мне просто вопить хотелось, пусть я и знала с самого начала, что просто не будет. В отличие от меня, Сайрус когда-то принадлежал клану. В волчьей форме он носил черные и коричневые пятна самого Арну. Более того, у него было редкое отличие: он родился волком, а это на любом уровне приличный плюс. Все преимущества были на его стороне: брак в высших кланах, гарантированное богатство от солидных инвестиций, власть, престиж и уверенность, что, если он попадет в беду, родичи будут биться за него до последнего.

Кроме тех случаев, как оказалось, когда он попадет в беду вместе с ними.

Я не знала, что он такого сделал, чтобы его назвали варгульфом — у вервольфов это эквивалентно включению в черный список. Что-то очень плохое, потому что такая участь считалась хуже смерти. Он лишился всех привилегий ранга, в том числе защиты клана. Это не совсем то, что ходить с мишенью на спине, но близко к тому. Всякий, имеющий на него зуб, в том числе любой, кто завидовал его прошлому положению, мог его убить, не опасаясь мести клана. И сам он не имел причин оказывать услугу Арну.

— Ты тут что-то говорил насчет того, что быть вервольфом — это целиком вопрос чести, — сказала я уже с оттенком отчаяния. Я могу его засадить в тюрьму — быть может, — но заставить его себе помогать не в моей власти. — Или ты так, трепался? Потому что если ты всерьез, то какая может быть честь, если стоять и смотреть, как девушка твоего собственного клана…

— Бывшего клана. Но я не говорил, что я буду стоять и смотреть. Я говорил, что тебе в это лезть не надо.

— В смысле?

— В том смысле, что похититель, кто бы он ни был, одолел не только самих девушек, но их телохранителей. Телохранителей-вервольфов, — подчеркнул он, будто я могла подумать что-нибудь иное. — Чтобы дать тебе такое поручение, твои начальники должны очень сильно хотеть от тебя избавиться.

— У Корпуса последнее время много работы, — ответила я сухо. Вражда между Серебряным Кругом и его Черной противоположностью — шайкой пользователей магии, лишенных малейшей щепетильности и не знающих слова «совесть», — тлела всегда, но недавно вспыхнула полномасштабной войной. Эта война сильно напрягла Корпус и объясняет, кстати, почему им пришлось швырнуть меня на это дело, как бы я ни злилась. — И про вервольфов больше меня никто не знает.

— Ни у кого другого также нет с ними объявленной вендетты. Лобизон обвиняет тебя в смерти своих волков.

— Знаю. — Вендетта была объявлена в день после боя, как требовал обычай, «пока не остыла кровь погибших». Но меня беспокоила не сама по себе вендетта: клан уже видел, на что способны два мага, и вряд ли захотят иметь дело с целым взводом. Мне не давала спать мысль, что будет, если про это узнает мое начальство. Стоит дойти до них сведениям, что я приговорена к смерти важным союзником в новом их альянсе, я в следующую наносекунду вылечу пулей. А тогда мы с отцом окажемся лицом к лицу не с горстью вервольфов, а с целым кланом.

Без всякой помощи.

Вот с этой клешней на горле я живу уже семь месяцев, зная, что живу лишь благодаря нелюбви вервольфов обсуждать дела клана с посторонними. Как ни смешно, а сейчас моя лучшая защита — почитание традиции кланом Лобизон. Но сколько это продлится — никто не знает.

— Лобизон в этом деле не участвует, — сказала я, пытаясь сделать вид, что вендетта — это так, ерунда. — И я собираюсь держаться от него как можно дальше.

— Это будет непростой фокус.

Что-то меня насторожило в тоне Сайруса:

— А что?

— Да они сейчас приехали в город на Ульфхринг, — сообщил он будто между делом. — Я думал, ты знаешь. Завтра начинается.

— Он пройдет здесь? — Обычно вожаки кланов собирались в Нью-Йорке, на территории Арну. — Что поменялось?

— Новый альянс. Хотят выразить солидарность с магами, а у них база здесь. Каждый старший лидер клана уже либо в Вегасе, либо скоро приедет, причем каждый — со своей свитой. Тебе надо бы залечь на дно, пока они не уедут, а не совать нос в их дела.

— Это не называется «совать нос», если нас пригласят, — возразила я машинально, думая о другом. Понятно, чего Джил нервничает. Все кланы с пропавшими дочерьми будут в городе и собираются отгрызть ему задницу. Возможно, что и буквально, если он что-нибудь быстро им не предъявит. — Я же не могу сидеть это время как мышь под метлой! Ульфхринг может тянуться несколько дней!

— Пусть пока твой напарник выясняет, что тебе нужно.

— У меня нет напарника.

Сайрус положил сигару в пепельницу, и не успела я глазом моргнуть, как он уже вторгся в мое личное пространство.

— Что случилось, Лиа? Никто не хочет работать с напарником, от которого слишком пахнет кланом?

— Меня сюда только что перевели.

— Ты уже полгода здесь.

Кажется, не только я веду учет.

— Я ж тебе сказала, у нас не хватает народу…

Сайрус прервал меня, сделав глубокий вдох рядом с моим ухом.

— Мне случалось встречать полуоборотней, и они все пахли человеком. Только человеком, и все. Не было знакомого запаха, запаха семьи, дома. А почему от тебя пахнет?

Я не успела ответить, как его рот накрыл мои губы, и был он теплый от бренди и густого сладкого дыма, а руки Сайруса опустились мне на бедра, и на миг все стало так хорошо, будто мы и не расставались никогда. Будто последние полгода он каждую ночь бродил по карте моего тела. Никогда я никого так не хотела, даже близко не было.

Это была изначально Неудачная мысль. Я уже поняла, когда я его встретила, знала, когда все возвращалась и возвращалась, снова и снова, хоть краем глаза заглянуть в мир вервольфов, ради помощи в делах, которые не могла раскрыть, ради этого пьянящего чувства, что я нашла свое место — чувства, которое было у меня каждый раз, когда мы бывали вместе. Знала, еще когда первый раз его соблазнила. Я мучилась полтора месяца, никогда до этого не бывав с вервольфом, чертовски хорошо зная, что с этим мне тоже не надо бы быть, не зная даже точно, как мне приступить к делу, потому что техника соблазнения вервольфов — это не был тот предмет, о котором мне хотелось спрашивать маму. В конце концов ответ оказался простым: надо его поцеловать, раздеть и позволить ему уложить меня в постель. Потом спать возле него, прижавшись лицом к шее, и чувствовать, как меня поглощает дикий, распознаваемый запах клана. Поцеловать его утром в висок перед тем, как встать и, уходя, украсть с тарелки последний пончик.

Рецепт не оставлял бы желать лучшего, не будь я военным магом, а он — личностью, не слишком серьезно относящейся к закону. В конце концов, когда моя жизнь полетела кувырком, я поступила правильно и от него ушла, потому что Сайрус на стороне закона и порядка никак не оказывался, а мне не хотелось когда-нибудь оказаться в необходимости упрятать за решетку своего бойфренда. Потому что и так уйти было настолько трудно, что я дико испугалась. Потому что Сайрус меня научил, что можно все время быть друзьями и все-таки оказаться врагами в конечном счете. И что иногда единственный способ не спятить — это уйти.

— Любому другому немедленно нашли бы напарника, — бросил он походя. — Зачем тебе рисковать жизнью ради Корпуса? Твоему начальству все равно, уцелеешь ты или погибнешь.

— А тебе нет?

— Как ни странно, нет. Почему, собственно, ты здесь и останешься.

— Я военный маг, Сайрус! Мне не нужна твоя защита!

— Нужна, от Лобизонов. Если они тебя кокнут в темном переулке без свидетелей, то могут перед Корпусом этого не признать. И в теперешней ситуации это им сойдет с рук. Не говоря уже о том, что ты — молодая женщина с запахом клана. Как раз из тех, что пропадают последнее время.

— А ты вервольф. Как раз как убитые телохранители!

— С той разницей, что единственной персоной, которую мне надо будет охранять, буду я сам.

— Я тебе нужна. Если бы возможностей вервольфов хватало бы, чтобы с этим разобраться, они бы ни за что к нам не обратились!

— Справлюсь как-нибудь.

— Я здесь не останусь, — сказала я спокойно.

К счастью, у него не было способов меня заставить.

— Останешься, если тебе нужна моя помощь.

Вот разве что этот.

У него губы сжались в жесткую линию, мне хорошо знакомую. Не стоило тратить времени на споры.

— Когда ты вернешься?

— Зависит от того, насколько мои источники будут готовы идти мне навстречу. — Сайрус взял меня ладонью за затылок, погладил шею большим пальцем. — Не делай пока что глупостей. И не высовывайся.

Я подождала, пока стихнут его шаги. Потом подождала еще — вполне вероятно, он болтается возле парковки и проверяет, не пошла ли я за ним. Пощелкала пультом, нашла рождественскую передачу откуда-то, где есть настоящий снег.

Высидев два музыкальных номера — в том числе с собакой, которая лаяла мелодию «Джигнл беллз», — и удачно вставленную рекламу антацида, я решила, что уже можно. Парковку освещала полная луна, но волков поблизости не было замечено. Ну, их бы не было, даже если бы Сайрус еще был здесь. Эти старые истории — миф, созданный по писаниям одного сумасшедшего средневекового монаха, а на самом деле вервольфы могут перекидываться когда хотят. В частности, поэтому они так опасны.

Я взяла такси до Фримонта, где на обслуживаемой парковке стоял мой рождественский подарок самой себе. К счастью, старые привычки не умирают, и я пометила Сайруса в мотеле. Сейчас я повернула руль потрепанной «Хонды» — мотоцикл этот был с иголочки новеньким в тысяча девятьсот восемьдесят третьем, — в сторону, куда призывала меня метка. На восток.

Заклинания слежения — вещь полезная, но они могут только то, что могут. Обычно дают некоторый район, но точно не указывают, где эта личность находится. Впрочем, мне не пришлось долго искать на этот раз, потому что не было сомнений, куда приводит дорога.

— «Строгая радость». Мы гарантируем вам радость строжайшим образом. Какие ваши фантазии можем мы сегодня осуществить?

Дверь в простом кирпичном здании мне открыла женщина, молодая азиатка невероятной красоты. По крайней мере с моей точки зрения. Изящные округлости тела покрывал гладкий шелк, блестели длинные черные волосы. Но на лице столько было косметики, что гейша бы позавидовала.

— Я бы хотела оборотня. Женщину, — сказала я кратко.

— Всегда пожалуйста. — Она жестом пригласила меня пройти в прихожую, а оттуда в крошечный офис. — Вам доминантку или подчиненную? — Я посмотрела на нее молча. — Пусть будет подчиненная. Предпочтения вида?

— Волчица.

— Прошу прощения, здесь у нас сейчас небольшой дефицит. Крыса не подойдет? Они выносливы — выдерживают почти такую же боль, как волки, а исцеляются быстрее — как показывает мой опыт.

Это была ложь, но ловить ее я не стала.

— Не знаю даже. Она давно у вас?

Мне нужен был кто-то, знающий, что тут творится.

На лице женщины отразилась внутренняя борьба — она не могла понять, какой ответ меня бы устроил: что секс-работница, с которой я хочу провести канун Рождества, молода и свежа, или опытна и искусна.

— Несколько месяцев, — сказала она наконец. — Но при их способностях исцеления это даже незаметно, честно вам говорю. Почти совсем без шрамов.

То, что у оборотня оставит шрам, для человека было бы смертельно. Я мысленно завязала узелок — сообщить о том, как в «Строгой радости» соблюдаются условия безопасности труда.

— Беру.

После обработки моей кредитной карты и зачитывания нескольких правил — столь быстрого, что почти не разобрать, — меня провели по коридору в комнату «Иезавели». Это оказалась низкорослая коренастая брюнетка с темным загаром и такой усталостью от мира на лице, что трудно было бы дать ей ее двадцать лет. Не особо она выглядела как нижняя, но все, я думаю, относительно, а я просила оборотня. И комната выглядела неожиданно: как спальня в колледже — постеры рок-звезд на стенах, вываливающиеся из набитого гардероба шмотки и часы на стене в виде мордочки котенка.

— Ты ждала чего-то вроде подземелья? — спросила она, видя мое недоумение.

— Вроде того.

— Они внизу. Арендуются почасово.

— Я пришла просто поговорить.

— Похабного разговора хочешь? — спросила она с надеждой.

— Только если он будет содержать информацию.

Надежда на лице сменилась настороженной гримасой:

— Какую?

— Про оборотней. Конкретнее — про волчиц.

Гримаса стала недовольной:

— А зачем тебе? Что у них есть такого, чего нет у меня?

Философский вопрос.

— Значит, здесь сейчас ни одной?

— Последние две ушли месяц назад.

— А куда ушли?

Она пожала плечами:

— Я утром проснулась и увидела, что в их комнаты заселяются новенькие.

— Это нормально?

Она прищурилась:

— А тебе зачем?

— Есть причины, по которым ты не должна мне говорить?

— А есть ли причины, по которым должна? — Я поняла намек и вытащила бумажник. Пятидесяти баксов вполне хватило — в основном потому, что она не слишком много знала. — Это было необычно. Как правило, если повезет и кто-нибудь тебя хочет снять насовсем, ты уж всем постараешься сообщить. Тут одному парню выпал сладкий кусочек пару недель назад, так он нам все уши прожужжал, какие мы тут лузеры…

— А эти девчонки промолчали?

— Ага. Вчера были — сегодня нет. Вот так.

Она щелкнула пальцами.

Точно как те девушки из высших кланов. Я постаралась сделать вид, что заинтересована, но не слишком.

— Одиночки?

— Нет, Феланы.

Это меня удивило. Клан Фелан — один из небольших местных кланов низкого ранга. А кланы все тесно спаяны, и что касается одного, касается всех. Мне трудно было бы вообразить, что волчице позволили выбрать профессию, пусть и легальную в мире супернатуралов, но никак не улучшающую репутацию клана.

— Тогда, наверное, вожаки узнали, чем они занимаются, и пришли за ними.

Иезавель закатила глаза под лоб и картинно рухнула на неубранную кровать:

— А как ты думаешь, кто их сюда послал?

— Что?

Не может быть. Я ослышалась.

— Вожаки получали процент с их заработка. И мои тоже получают. Так многие делают.

— Погоди, не поняла. Ты говоришь, что клан Фелан заставлял их здесь работать?

Иезавель пожала плечами:

— Насчет «заставлял» не знаю, но ты же знаешь, как оно бывает. Пойди против вожака — и ты за это заплатишь, причем не раз. И вся твоя семья тоже. Я решила, что лучше отработаю свой срок. Еще год — и меня здесь не будет, и никого не тронут из моей семьи. Понимаешь, у меня две сестры младшие.

Я кивнула. Простенький, но эффективный шантаж: или сама делай, как мы сказали, или возьмем твоих сестер. Может ли это быть причиной похищения Даниэлы? Родителями, разъяренными равнодушием Себастьяна к судьбе их собственных дочерей? Нет, как ни хотелось мне получить ответ, это было маловероятно. Семья низкого ранга из малого клана нападает на Арну? Так же вероятно, как их обращение в вегетарианство. Люди еще могли бы, если их разъярить, но у вервольфов мозги устроены по-другому.

— Мне нужно узнать, куда девались эти девушки, — сказала я после минутной паузы. — Где у вас документы хранятся?

В ответ я получила презрительный взгляд:

— Ты хочешь говорить о том, что все знают — ради бога. Хочешь — говорим. Но наживать себе приключений на задницу ради… — Я помахала перед ней сотенной бумажкой, и она резко остановилась. Но взгляд ее остался так же непреклонен. — Мало. Знаешь, что со мной будет, если узнают?

Я добавила еще одну такую же и помахала у нее перед носом.

— Могу очистить кратковременную память. Никто не будет знать.

— Конечно-конечно.

Глаза ее следили за бумажками, но она не двинулась.

— Я военный маг, — добавила я.

Бумажки исчезли вдруг, скрылись в коротеньком ярком халате.

— Все дела в офисе у Юки, — сказала она отрывисто.

— Женщина, которая мне открыла?

— Он не женщина. Но заправляет здесь он.

— Есть ли способ его вытащить из-за стола на минутку?

Иезавель мотнула головой.

— Он следит, чтобы мы не проводили клиентов мимо кассы. Сторожит, как ястреб.

— Он маг?

— Нет. Цуме.

— Но это же название клана! По-японски это значит «коготь».

— Ага, наш последний волк. И ведет себя как типичный волк — извини, я ничего плохого в виду не имела.

— Я не волк.

Иезавель наморщила лоб:

— Но от тебя же пахнет…

Я подняла руку:

— Не надо, ладно?

То, что Юки — волк, создавало проблему. Оборотни, в отличие от людей и большинства магов, очень устойчивы к магическому внушению. И был хороший шанс, что я не смогу его зачаровать, чтобы он мне чего-нибудь рассказал, и память не смогу потом очистить. А испугать или тем более запугать оборотня очень непросто. Они от таких попыток звереют.

Выйдя в холл, я произнесла заклинание уединения, которое мне дало возможность позвонить Джилу, не беспокоясь о возможном подслушивании.

— Не для того я тебе дал свой сотовый, чтобы ты мне портила Рождество, — раздался в трубке его желчный голос.

— До Рождества еще четыре часа. И вообще ты еще не знаешь, зачем я звоню. Может быть, я нашла ниточку к этим девушкам?

— Черта с два. Ты ведь только сегодня получила дело!

— Я говорю «может быть». Но есть шанс, что мне понадобятся некоторые… ну, скажем, аргументы, чтобы убедить эту ниточку развязать язык.

— Что у тебя за ниточка?

— Да так, один тип. Может, ничего еще и нету. Но я хотела на всякий случай сперва с тобой провентилировать.

— Ты мне звонишь в канун Рождества спросить, можно ли тебе там кого-то пытать?

— Вряд ли до этого дойдет. — Я отошла к стене, пропуская крупногабаритную госпожу в полихлорвиниловом костюме кошки и мужчину в цепях, который за ней полз. Они вежливо подались в сторону, чтобы меня не задеть. — Хотя я как раз в том месте, где это прилично.

— Что? Где это ты?

Я не ответила, потому что в конце коридора открылась дверь и в ней показалась очень знакомая… спина. Мужчина, который к ней был приделан, меня не видел — быть может, потому, что все его внимание занимала стоящая в дверях полуодетая дама.

— Я тебя не забуду, Нисса, — сказал он нежно. — А ну, повтори, что ты для меня сделаешь?

— Я всем скажу, чтобы никто с этим магом не говорил.

Голос звучал низко и страстно, с хорошим испанским акцентом.

— Ни с каким магом, — поправил ее Сайрус, кладя палец ей на губы. — Но особенно с этой, у которой черные волосы, потрясающие ноги и человекоубийственные склонности.

Женщина надула губки:

— Она красивее меня?

— Она опаснее тебя, — сказал он наставительно, — и ты этого не забывай.

Рубашка у него была расстегнута, открывая бледное уязвимое горло. Я сглотнула слюну, подавив чуждое желание прыгнуть через весь коридор и вцепиться в это мягкое тело, ощутить во рту скользкую горячую кровь. На миг я даже почувствовала ее вкус.

— Лиа! — Голос Джила в ухе заставил меня вздрогнуть. — Куда ты пропала, черт побери? Что там у тебя?

Я попыталась ответить, но слов не было.

Интересно, почему Сайрус уехал из Нью-Джерси почти одновременно со мной. Мне хватало самомнения думать, что это из-за меня, хотя он никак не пытался со мной связаться. Еще я думала, что ему могло стать слишком жарко в Атлантик-сити, вот он и переехал на запад в тот же вариант, только побольше и покруче, и где его не так хорошо знают. А что, если причина все же иная?

Потому что мне очень, очень трудно было бы поверить, что все это происходит и никто ни в одном высшем клане ничего не слышал. Так как не делается никаких попыток это прекратить, то весьма разумно можно предположить, что тем, кому надо, хорошо заплатили за слепоту. Чтобы это организовать, нужен был кто-то, кто будет собирать и передавать откаты вожакам. Кто-то со связями, но без репутации. Кто-то, кто в случае чего послужит козлом отпущения.

Кто-то вроде Сайруса.

Я шагнула обратно в комнату Иезавели, закрыла дверь с тихим щелчком, приложилась к ней лбом. Внезапный приток адреналина схлынул, оставив мне озноб, головокружение и дрожь. Мне пришлось приводить себя в чувство несколькими глубокими вдохами, вспомнить, что есть процедура, которой надо следовать. Если я права и здесь замазаны вожаки-вервольфы, то нужны доказательства. А для меня, если я хочу успешно раскрыть подобное дело, нужно, чтобы они были неопровержимыми.

— Перезвоню, — сказала я, не слушая, что там верещит Джил, очень медленно, продуманными движениями убрала телефон и повернулась, чтобы не было искушения кулаком пробить дверь. — Я поговорю с Юки.

Иезавель посмотрела на выражение моего лица.

— Хм. Кажется, я тоже с ним поговорю.

Не вервольф он был, этот Юки, а жалкое недоразумение. Я еще ничего у него не спросила, а он уже впал в панику, стоило мне только подвесить его на люстре у него в офисе. Она была из кованого железа с остроконечными украшениями, и комфортабельной не выглядела. Любезно улыбаясь, как учили меня инструкторы, я вытащила и показала ему фотографии пропавших девушек.

— Ты кого-нибудь из них видел? — Он замотал головой, и я предупреждающе подняла палец: — Подумай, подумай как следует. Я же понимаю, что тебе очень неприятно будет мне солгать. Примерно так же, как мне — видеть твое интимное знакомство с вот этой вешалкой для пальто.

— Я их не видел.

Почему-то из его голоса начисто исчезло все очарование.

— Он правду говорит, — подтвердила Иезавель. — Я бы учуяла по запаху, если бы врал.

— А что ты можешь рассказать про тех волчиц, что пропали из твоего заведения? Что с ними сталось?

Почти видно было, как Юки пытается сообразить, удастся ли ему прикинуться шлангом. Я собралась было прибавить угроз, но Иезавель решила, что хватит с нас разговоров. Было у меня чувство, что особой нежности между этими двумя не было, а она еще полагала, что глупо было бы зря тратить хорошую промывку памяти. Стоил ей вытащить из своего халата тазер и чуть-чуть повести дулом, как Юки обрел несомненную болтливость.

— Их шеф выбрал для какой-то частной вечеринки. Покупателям нужны были именно волчицы.

— А когда они не вернулись, то что?

— С таких вечеринок вообще никто не возвращается. — Он не сводил глаз с тазера. — Есть клиенты, любящие экстремальные ощущения, и потому у нас есть строгие правила о повреждениях, наносимых здесь, на месте. Но в других местах… там всякое может быть.

— И кланы это терпят?

— Обычно мы выбираем для такой работы одиночек.

— Но не в этот раз. — Я ткнула его в ребра так, что он закачался. — Почему?

— Потому что не было! Хозяева предпочитают брать клановых, потому что если они сбегут, клан приведет их обратно. Но иногда берем одиноких для вот таких заданий. Кланы не слишком любят, когда им возвращают тело кусками или вообще не возвращают.

— Почему на этот раз клан не возразил? Если девушки погибают, у них снижаются прибыли.

— Им хорошо компенсировали. Очень хорошо, судя по тому, что я слышал.

В голосе звучала обида, будто с ним забыли поделиться.

Как бы ни была эта история противна, звучала она правдоподобно, но лишь в той части, где речь шла о девушках клана Фелан. Представить себе, что кто-то для таких безумных игр и развлечений похитил волков из высших кланов, я не могла. Похитителя поймают почти наверняка, и совсем уж наверняка клан Арну не примет денежного возмещения — только кровь. И это знают все.

— Кто тебе заплатил? — спросила я.

— Не знаю. Имена наверняка вымышленные. — Иезавель снова качнула тазером, и Юки побледнел. — К нам многие приходят под вымышленными именами!

— Но адрес должен был быть настоящий. Какой?

Юки замотал головой:

— Я не могу сказать!

— У меня он сейчас скажет! — рявкнула Иезавель. Ей не терпелось им заняться всерьез.

— Дай мне адрес, и я сотру тебе память, — сказала я, удерживая ее. — Если клан тебя спросит, ты будешь отрицать, и тебе поверят, потому что ты сам будешь этому верить.

Юки долгую минуту висел молча, слегка покачиваясь. Густая тушь потекла, оставив черные следы на жемчужной пудре щек, будто он рыдал черными слезами. Я сделала сочувственное лицо, и это, наверное, помогло — судя по тому, что он назвал адрес.

Я глянула на Иезавель — она кивнула. Я записала адрес — дважды заставила его повторить по буквам, чтобы не было ошибки, и повернулась к выходу. Уже на полпути к двери я услышала треск рвущейся ткани и звук падения. Юки ухватил меня за руку. Длинные ногти с идеальным маникюром вцепились мне в кожу — но не проткнули.

— Погоди! Ты обещала мне стереть память!

— Не могу, такого просто не бывает. У вервольфов так точно нет.

— Но ты же обеща…

— Я соврала.

— Но они меня убьют!

Я вспомнила двух девчонок, которых он хладнокровно отправил на страшную смерть.

— Я бы сказала, что да.

— Но ты же военный маг! Ты же не можешь…

— Я очень посредственный маг, — грустно сказала я. — Жаль, ты не видел моих оценок.

— Да я бы на твоем месте из-за кланов не переживала, — вмешалась Иезавель. — Когда я всем расскажу, куда девчонки девались и кто это все устроил…

Она медленно улыбнулась прямо ему в лицо. Юки посмотрел на меня, но, наверное, ничего не увидел утешительного, потому что в следующий миг понял ситуацию, подобрал юбки и припустил бегом. Иезавель бросилась за ним.

Я позвонила Джилу и сообщила ему адрес, направляясь туда. Довольно трудно было сосредоточиться, если учесть трафик — похоже, все предпочитали лишний бросок костей созерцанию сахарной ваты, — но разговор вышел коротким.

— Я тебя там встречу, — сказал Джил, когда я договорила. Я улыбнулась. Это что-то значит, если начальник департамента выскакивает из теплой постели, чтобы произнести парочку заклинаний — ну, и присвоить себе заслугу.

Адрес, который дал Юки, привел к большому кричащему особняку, подавляющему своих соседей, в одном из новых и безнравственно дорогих районов, что вырастают вокруг Вегаса как грибы. Не знаю, чего я ожидала, но у дома не было ни светлых штукатурных стен, ни красной черепичной крыши. Был аккуратно подстриженный газон и множество автомобилей. При мне подъехал внедорожник, вышла пара человек в маскарадных костюмах и шляпах Санта-Клаусов с бутылкой какого-то бухла в сверкающем золотом пакете.

Я проехала мимо, свернула за угол, снова проверив записанный адрес. Как ни странно, но номер был тот, так что я поставила мотоцикл и стала ждать подкрепления.

И ждала целых двадцать минут. Потом позвонила Джилу, но телефон сразу переключился на голосовую почту. Куда все подевались, черт побери? Уж таких пробок я по дороге не видела. И если только вдруг в городе не началась война, никакое другое дело не могло быть важнее этого.

Я решила подобраться поближе и хотя бы выяснить, с какой охраной придется иметь дело.

Но никакой охраны и не было. Не было никаких стандартных ловушек, силков и прочих неприятных сюрпризов. Дверь даже не была заперта — кто-то был либо очень уверен в себе, либо невероятно беспечен. Или это была ловушка — но я ее не ощущала. Не было ни малейших признаков, что происходит что-то незаконное — просто ярко освещенный вестибюль с терракотовыми полами и сосновые гирлянды с красными лентами. Музыка и смех из комнаты за боковой дверью — что внутри, мне отсюда не было видно.

Черт побери! Что Юки соврал, не удивительно, но что Иезавель ему решила помочь — этого я не ожидала. И сейчас у них час форы, и хуже того — Джил несется сюда сорвать рождественскую вечеринку у безобидных нормалов.

Я затворила дверь и хотела уже повернуться идти к мотоциклу, как услышала сзади голос:

— Ну наконец-то появилась!

А потом мир взорвался болью.

Очнулась я непонятно насколько позже с ощущением, что налетела на стену. Попыталась оглядеться — но глаза отказывались работать. Память у меня обычно очень хороша, так что вряд ли положительным симптомом была неспособность вспомнить, что случилось. Какие-то бессмысленные обрывки разговоров — и только.

…мать была оборотнем. Я всегда подозревал…

Если она человек…

Она не человек. И нас время поджимает.

Я приготовлю…

Я ощутила укол в руку, а потом — ничего. Только болезненно ползущий по телу холод. Я напряглась, отчаянно желая шевельнуть рукой, открыть глаза, начать думать, но ощущала только мертвую тяжесть тела, которое меня не слушалось. Потом вернулись ощущения, и это была сплошная пытка.

Когда я наконец заставила себя открыть глаза, в них ударил кинжальный белый свет, поражая мозг. Я попыталась заслониться — рука не слушалась. Перед глазами все плыло, а слышала я лишь жуткий, нечеловеческий звук, вырывающийся из моей груди. Было страшное мгновение, когда мне отчаянно хотелось воздуху, а я не помнила, как его набрать, и легкие не хотели работать. Потом вдруг зазвучали разговоры, склонились надо мной расплывающиеся лица и чей-то самодовольный голос произнес:

— Я же вам говорил.

И снова темнота.

Второй раз я пришла в себя в основном благодаря отсутствию боли. Не было ощущения, что она ушла навсегда — скорее пошла пообедать и скоро вернется с новыми силами. Но сейчас я могла дышать, хотя при каждом неглубоком вдохе у меня ныли ребра.

Рука у меня оказалась рядом с лицом, и часы мне сообщили, что сейчас пять минут первого ночи. Рождество наступило. Я бы все подарки мира променяла на возможность сесть и понять, что произошло. Согнула палец — он был жестким, как сухая ветка, готовая хрустнуть, если нажать слишком сильно. Мозг мне орал, что надо что-то делать, шевелиться, принять защитную стойку, но я ничего этого не могла. В конце концов я подняла голову и увидела, что я не в прихожей. Разве что домовладельцы ее перестроили в индустриального уродца, пока я была в отключке. Кроме того, я была не одна.

— А я тебя ищу, — прохрипела я. Белокурая голова вскинулась. Девушка сидела в другом конце тесной клетки, куда нас впихнули обеих, и смотрела на железную решетку. Сейчас она уставилась на меня, вытаращив синие глаза.

— Ты живая!

Даниэла была поражена.

Я облизнула губы, не чувствуя этого:

— Присяжные все еще совещаются.

Она схватила бутылку с водой, висевшую на стене клетки. Встать было невозможно — клетка низкая, но Даниэла подползла на четвереньках.

— Никто из прочих столько не продержался, — сказала она, пока я пыталась онемевшими губами сделать глоток.

— Другие — кто? — спросила я хрипло, залив водой всю себя.

— Другие оборотни, которые тут были. Все мертвы.

— Как, почему?

— Неудачные эксперименты, — злобно ответила она. — Кое-кто из магов хочет завтра на Ульфринге взорвать предводителей клана.

— А причем здесь ты?

— Я — бомба.

Я попыталась подняться в сидячее положение, но неудачно.

— Прости?

— Им я нужна, чтобы миновать охрану. Вот почему они брали дочерей высокопоставленных членов клана. Если я скажу, что дело срочное, их пропустят. Охрана меня знает.

— И они думают, что ты просто так пронесешь для них бомбу?

— Они хотят подвергнуть меня внушению.

— Но ведь на оборотней оно не действует?

— Я знаю! Но они придумали средство, которое должно делать внушение возможным.

— Никогда о таком не слышала.

— Потому что оно не действует. Оно только вызывает смерть через пару часов. Вот они и стараются улучшить формулу, чтобы я успела себя взорвать до того, как сама умру.

— Так, теперь понимаю. Девушки из других высоких кланов погибли, вот они начали ставить эксперименты на девушках из низких. Которых, по их мнению, никто не хватится.

Даниэла кивнула.

— Они думают, что уже нашли формулу. Мне через несколько часов предстоит это выяснить. Но я тут подумала. У них только я осталась из девушек высших кланов, и времени найти замену не будет.

Я перевернулась набок, чтобы видеть ее лицо.

— Ты о чем?

— О том, что ты должна меня убить.

— Не поняла?

— Я не хочу быть виной гибели моего отца! Я бы сама это сделала, только… — она огляделась с несколько растерянным видом, — не знаю как.

— Я пришла тебя выручить, а не убивать.

Схватившись за прут решетки, я смогла кое-как подняться. Силы кончились тут же, и я привалилась в угол тряпичной куклой.

— Ага. — Даниэла окинула меня скептическим взглядом. — Но если серьезно, мы все равно уже мертвые…

— Если серьезно, то я собираюсь жить вечно — или погибнуть при попытке, — ответила я ей одной из позаимствованных у Сайруса поговорок. Кстати, о Сайрусе: каким боком он сюда влез? Ну, он в контрах с Советом, но чтобы убивать всех его членов, это… это крайность для того Сайруса, которого я знаю. И Даниэла сказала про магов. — А кто за этим всем стоит? И почему у меня такое чувство, будто меня колонна грузовиков переехала?

— Не знаю, кто они. Со мной они не слишком много болтали. А чувствуешь себя ты так потому, что тебе вводили это средство. Последний тест, для проверки, что будет работать. Ты жива, значит, они угадали. — Она стиснула мою руку: — Мы должны хоть что-то сделать!

Я не стала указывать, что я вот как раз что-то и делаю: в данный момент моим главным достижением было то, что я не свалилась.

— Оно не подействовало, потому что я не оборотень.

— Но ты пахнешь как…

— Плевать мне, как я пахну! Ты мне лучше скажи: почему они берут только женщин?

— Потому что с нами куда легче управляться, — огрызнулась Даниэла, оскалив красивые белые зубы. Эффект должен был быть комический, но почему-то смешно не было. — Так повторяет один из них все время, когда кто-нибудь предлагает похитить мужчину. Мы слабее, мы глупее, мы легче поддаемся влиянию. Я им покажу «слабее», если выберусь отсюда!

— А кто мешает?

Прутья были стальные, но при силе оборотня это не проблема.

— Потому что эта зараза заговорена!

Она стукнула руками в решетку, и та даже не зазвенела.

— Заклинание щита. Как нечего делать.

— Для мага! А у нас его нет.

— Я военный маг, — сообщила я ей и хлопнулась лицом вниз. Тут же подобрав под себя руки, я оттолкнулась — и ничего.

А ну давай. Ты должна, и ты можешь, сказала я себе строго. Крута, как военный маг. На двести отжиманий перед завтраком каждый день. Крута, как пуля в цельнометпаллической оболочке. Застрелила человека в Рено, только чтобы посмотреть…

— Правда? — недоверчиво спросила Даниэла.

— Правда. С дипломом, со всеми делами. — Мне удалось встать на колени. — Ездить умеешь на двух колесах?

— Чего?

— Ну, на мотоцикле. У меня тут дерьмовенькая «Хонда» стоит за углом. Налево, как выйдешь из дверей. Садись и уматывай.

— А ты что будешь делать?

Я нашарила в кармане ключи. Оружие у меня забрали, а их оставили. Наверное, подумали, что вряд ли у меня получится ими воспользоваться.

— Вечеринку портить, — ответила я угрюмо.

Коридор в подвале тревожно покачивался. Я попыталась потрясти головой, но стало только хуже. Наконец я нашла ступени, споткнувшись о них.

Перестав притворяться крутой, я поползла на четвереньках. Даниэла оставила дверь открытой, а часового убитым, с перекушенной шеей. В луже крови — отпечатки лап. Молодец девочка. Я сняла с трупа пистолет и пояс с зельем, но не стала надевать ни то, ни другое. Координации не хватило бы, да и вообще вряд ли они мне в ближайшее время понадобятся.

Сигнатурка заклинания, которое я оставила на Сайрусе, защекотала сзади шею. Шепот ее стал громче в конце коридора и орал сигналом тревоги, когда я добралась до красиво обставленной гостиной, полной украшений, подарков и массой перепуганных гостей. Их состояние, я думаю, объяснялось наличием некоего джентльмена, размахивающего пистолетом. Ко мне он стоял спиной, но задницу я узнала.

— Эксперимент кончился провалом, — говорил Джил, держа руки вверх. На нем был зеленый рождественский свитер с коричневым северным оленем, что я машинально отметила. — Но это не значит, что мы не можем договориться. Я о тебе слышал. Ты дрался с братом за титул и был побежден. Тебя вышибли из клана, лишили защиты и сделали отверженным. Ты не хочешь вернуть немножко своего?

— Отдайте мне Лиа, и я подумаю.

— А говорят, у оборотней острый слух, — презрительно бросил Джил. — Сдохла эта сучка. И ты сдохнешь, если не…

Я мигнула, а когда снова открыла глаза, Сайруса не было, а гостиную разносил в клочья огромный черный волк с бронзовыми пятнами. Почти в тот же миг пятеро охранников, незаметно подкравшихся снаружи, решили, что черт с ней, с верностью долгу, и брызнули в окно эркера. Джил нырнул за диван, Сайрус за ним, а все прочие бросились, вопя, к двери.

Елка рухнула, подарки растоптали, кто-то рухнул в бодро потрескивающий камин. Это был маг, установивший свои щиты, потому что он даже не обжегся, но когда вылезал, раскидал горящие дрова по всему полу. Оказалось, что оберточная бумага — идеальная растопка, и все подарки занялись весело и дружно.

Несколько мужиков оправились от растерянности и попытались было пустить в ход заклинания, но я разрядила в них обойму охранника. Зрение у меня гуляло, целилась я кое-как, да к тому же у них у всех были установлены щиты, но я их хотя бы отвлекла. Но одним из отвлеченных оказался Сайрус, который глянул на меня и тут же быстро глянул второй раз — видеть такой жест у волка было очень странно.

Нельзя сказать, что это был такой уж серьезный промах, но парочка магов сумела им воспользоваться и набросить на него заклинание сети. Однако это заклинание требует как минимум троих участников, и поэтому, собственно, когда Сайрус взвился на дыбы, они оба полетели через диван. Расплетающиеся пряди заклинания скрутили их с разозленным вервольфом в один рычащий, мотающий конечностями клубок.

Джил только глянул и, не пытаясь выручить своих незадачливых соратников, побежал к задней двери — прямо в мою сторону. Я улыбнулась, и он ударил по тормозам.

— Лиа? Ты…

— Ага, я живая.

На лысине Джила выступил пот.

— Очень вовремя, хотел я сказать. Где ты так застряла? Помоги мне навести здесь порядок!

— Красивый ход. Но заклинания несут на себе оттенок их создателя, Джил. А я ломала сейчас твое заклинание на клетке в подвале.

Не говоря уже о том, что, судя по портретам над камином, этот идиот свои интриги вел из собственного дома.

Он изменил тактику прямо на ходу, без запинки. Действительно впечатляет.

— Не будь дурой, ты влипла не меньше меня. Помоги мне, и я тебе этого не забуду. А нет — так будет мое слово против твоего. Кому поверят кланы, как ты думаешь?

Тому, от кого не пахнет лжецом, хотела я сказать, но вслух сказала другое:

— Кстати, из чистого любопытства: какой во всем этом смысл? Я знаю, что ты ненавидишь оборотней, но…

— Да плевать мне на них. Зато смерть их предводителей внесет хаос в систему кланов и станет видно, насколько они ненадежные союзники. И дискредитирует моего братца, который нас в этот дурацкий альянс и заманил.

— И ты все это затеял, потому что…

— Потому что его место должен был занять я! — окрысился Джил. — Коалиция решила, что его юный и честный вид привлечет больше избирателей и выдвинула его, а не меня. Он воспользовался моими связями, моим политическим влиянием ради своих интересов, а я что получил? Хлопок по плечу, рукопожатие и назначение в это вот болото? Вот так, да?

— Мне это кажется бредом сумасшедшего, — ответила я, чуть успокоившись, хотя он так и не вынул руки из кармана. — Юный и честный вид? Джил, брось, я видала твоего брата…

— Кланы тебя ненавидят, Лиа! — отрезал он. — Чего бы я тебя на эту работу послал?

— Потому что знал, что они со мной не станут разговаривать.

— Вот именно. Но если встанешь на мою сторону, я тебя от них прикрою.

— Ага, щаз. Ты меня собираешься защищать? Такой невежественный в обычаях вервольфов, что даже не понимаешь структуры их власти?

— Чего?

И было очевидно, что он не понимает даже, чего не знает. Убил семерых, если не больше, и впустую. Аж дурно от такой мысли.

— Тебе любая из твоих подопытных могла бы это сказать, — бросила я презрительно. — Даже если бы твой план удался, существует явно прописанная очередь наследования, в которой назначенный преемник немедленно занимает место убитого вождя. Если умирает этот преемник, появляется третий, и так далее, и так далее, до последнего члена клана. И первое, что будет делать каждый из таких наследников, приняв власть — откроет на тебя охоту. Ты меня прикроешь? Спасибо, я лучше сама как-нибудь.

— Уверена? Жизнь без союзников — такая сволочная штука…

Он выхватил руку из кармана и направил на меня зажатое в ней оружие.

Я не дала себе труда отвечать, потому что для выстрела Джил должен был опустить щиты, и как только он это сделал, я бросила ему в лицо один из флаконов зелья с мертвого охранника. Едкое зелье начало действовать тут же, и Джил с воплем выронил пистолет, а я смотрела, как он пытается выцарапать себе глаза. Очень было почему-то приятно видеть.

— Ага. Я и сама такая.

Шатаясь, я подошла к Сайрусу. У него задние ноги запутались в мишурных лентах, упавших с разбитой елки.

— Я бы тебе предложила помощь, да только…

Попытавшись повести рукой в воздухе, я хлопнулась на задницу. Он подполз ко мне, пользуясь только передними ногами — задние, кажется, не просто запутались, а не слушались хозяина. Большой меховой кучей он свалился рядом со мной.

Мы пролежали спокойно несколько минут, слушая потрескивание горящих подарков. Что хорошо — что они в конце концов сами погасли, а на нас больше никто не напал. В общем, неудивительно, поскольку большинство противников были уже не одним куском. И даже Джил перестал орать в конце концов.

— Как ты?

Я заморгала, не совсем понимая, что вижу. А, он переменился обратно.

— Не могу шевельнуться.

— Ага. — Он проглотил слюну. — У меня те же проблемы.

— Притворимся пьяными.

Он издал короткий смешок:

— Хотел бы я сейчас напиться.

— Как ты меня нашел?

— Иезавель.

— А!

— При входе я встретил Даниэлу, — добавил он. — Она поехала за помощью.

— Отлично.

Я все еще не знала, каким боком он ко всему этому делу имеет отношение, но сейчас мне на это было наплевать. И я ткнулась в него носом, закуталась в запах клана — мускусный, земной, неописуемо сладкий — и вопреки самой себе успокоилась. Совсем. И заснула тут же.

Открыв глаза, я увидела склонившегося надо мной мужчину и сперва приняла его за Сайруса. Но на нем не было ношеных джинсов, мягкой фланелевой рубашки, да и ковбойских сапог нигде было не видать. Мужчина, стоящий возле моей кровати — явно больничной, — был одет в крахмальную рубашку с галстуком, манжеты с изысканными запонками и брюки с такой стрелкой, что порезаться можно.

Но он выглядел как Сайрус, если не считать пары чистых синих глаз. По мере того как зрение возвращалось ко мне, я заметила и другие, более тонкие отличия: челюсть чуть пошире, рот поуже, и нос ближе к классическому. Волосы темные, но не такие курчавые и пострижены более коротко. И выглядел он старше лет на пять. Но во всем прочем они могли бы быть братьями.

— А мы и есть братья. — Он уселся на стул, который быстро пододвинула ему сестра, и я поняла, что заговорила вслух. — Можно нам минуту поговорить?

Вокруг толклось много народу: доктора, сестры, группа каких-то до зубов вооруженных мужиков, явно оборотней, хотя и в человеческом образе. И никто из них не был Сайрусом.

— А как он…

Он поднял руку, не давая мне договорить, пока все присутствующие не вышли друг за другом и не закрыли за собой дверь.

— Мой брат чувствует себя прекрасно. Как и моя дочь вашими трудами.

Логические выводы из этих слов дошли до меня не сразу. То, что Сайрус еще жив — это я сочла хорошей новостью. Так я его сама убью.

— Значит, я наконец-то вижу великого Себастьяна.

— А я наконец могу познакомиться с дочерью Ларенсии Лобизон. Очень много о вас слышал.

— Ручаюсь, что ничего хорошего.

— Боюсь, что до сегодняшнего дня — нет. Ваш клан был очень вами недоволен.

— Был?

— Я взял на себя смелость принять вас в клан Арну. Мой брат практически на этом настоял.

Ну наверняка я чего-то пропустила.

— Почему?

— Вендетта. Арну выше Лобизона по рангу. Как только станет известно, что вы — наша, я ожидаю быстрого разрешения спора.

Я в этом не сомневалась. И это было колоссальное облегчение. Но тут возникал другой вопрос.

— Насчет перемены…

— Каждый клан имеет право определять сам, насколько сурово должны преследоваться отщепенцы.

— Я не отщепенец.

— Вы рождены в клане, но отказываетесь перекидываться. По законам большинства кланов вы — отщепенка.

— А по законам вашего клана?

— Мы никогда не заставляли подвергаться превращению никого, кто отказывается это делать. Каковы бы ни были причины отказа.

Несказанное слово повисло между нами в воздухе, подобно большой и круглой луне на улице. Он должен знать. Он наверняка задумывался, почему на меня подействовало заклинание, рассчитанное на оборотней, раз я отказываюсь меняться. Нетрудно было бы проделать анализ на невр-синдром, пока я лежала без сознания. Но он промолчал, и я тоже. Потом он наклонился и поцеловал меня в щеку.

— Милости просим в семью, Аккалиа, — сказал он негромко и вышел.

Я еще несколько минут полежала, потом меня заставили встать неотложные личные дела. Оказалось, что я могу ходить, и мебель при этом более или менее стоит на месте. Кажется, мое тело битву выиграло.

Выйдя из туалета, я обнаружила опирающегося на кровать Сайруса, на котором не было ни царапины.

— Моя племянница угробила твой байк, — сказал он вместо приветствия.

— А говорила, что умеет ездить!

— Вообще-то умеет, но почему-то в этот раз была несобранной.

Я села на кровать, уставилась на него, живого и с наглой улыбочкой, и не могла добиться, чтобы она мне перестала нравиться.

— Ты брат Себастьяна.

— Я знал, что придется сознаваться.

— И опасный преступник, объявленный вне закона, который бросил ему вызов за власть над кланом?

— Ну, это слегка преуве…

— И который, несмотря на это, может требовать от брата одолжений?

Сайрус вздохнул:

— Вожди других кланов считали Себастьяна более дипломатом, нежели воином. Перед выборами бардрика надо было продемонстрировать силу, чтобы оставить победу за ним. Побить меня в открытом бою оказалось достаточно. Кроме того, доходили некоторые тревожные слухи, и надо было разобраться. Понятно было, что кланы, имеющие тайну, будут охотнее говорить с публично выброшенным изгнанником, чем с волком из клана, который их может сдать.

— Ты в том клубе вел расследование?

— В числе прочего. Для того и приехал в Вегас.

— Но почему было не прикрыть его сразу? Эти девушки могли бы остаться в живых!

Сайрус сделал глубокий вдох. Интересно, не к одному ли мы психотерапевту ходим.

— И множество других осталось бы неотомщенными. Это тянулось годами, Лиа. Без верховного лидера слишком многое просыпалось в щели. Нам нужны были доказательства против всех кланов, которые в этом участвовали, даже тех, членов которых там не было в тот момент.

— Но когда стали пропадать те девчонки…

— Мы подумали, что тут может быть связь, но закрыть заведение сразу лишило бы нас шансов найти их в конце концов. Клуб же не единственное мерзкое место в городе — даже наполовину. Был в числе многих подозреваемых. Прибрать теперь всю эту гадость — на это годы уйдут.

— А не говорил ты мне — почему?

— Сама знаешь. Я не хотел рисковать, что ты тоже исчезнешь.

— Я — военный маг. Такие вещи — моя работа.

— Нет, это внутреннее дело клана. Себастьян никогда бы мне не позволил обратиться к Корпусу.

— Я бы ни о чем не доложила! Если бы ты объяснил.

Сайрус приподнял бровь:

— Ты — военный маг. Это была бы твоя работа. — Я бросила на него сердитый взгляд, а он тогда сделал как обычно — будто где-то под кожей лица прятал эту улыбку. — Я знал, что нельзя тебе верить, будто ты мне оставишь эту работу, и я потому попросил моих информаторов не вводить тебя в курс дела.

— Ага, и Ниссу тоже.

— Да вот, Нисса. Вот какие жертвы приходится мне приносить ради…

Я столкнула его с кровати, тут же голова высунулась обратно, с той же улыбкой до ушей.

— Для инвалида ты жуть до чего энергична. Поехали?

— Куда?

Я совсем не рвалась слушать вопли, наверняка забившие мне автоответчик. Корпус уже должен был узнать, что глава вегасского департамента сорвался с резьбы, а с ним еще полдюжины оперативников. Меня на долгие недели завалят бумажной работой.

— Рождество пока не кончилось. Осталось… — он посмотрел на часы, — еще сорок семь минут.

— И что?

— У меня там внизу для тебя подарок. — Он бросил на кровать тяжелую джинсовую ткань и мотоциклетную кожу. — Но тебе придется одеться, чтобы его увидеть.

Я натянула одежду так быстро, что всего-то пару раз сверкнула неприличными местами. Потом мы выбрались служебными коридорами, прячась от сотрудников, не собравшихся еще у сестринского поста, и увидели. Под фонарями парковки стоял совершенно сумасшедший «Харли-Девидсон-найт-род» с черным хромом и кроваво-красными акцентами. Это была любовь с первого взгляда.

— Видала когда-нибудь Ред-Рок-Каньон при луне? — спросил Сайрус.

Я тем временем рукой собственника водила по гладкой поверхности без единой зазубринки.

— Нет.

— Сегодня увидишь. — Он перебросил ногу через сиденье такого же зверя, стоящего рядом, только серебристо-черного. — Догоняй!

Он выехал с парковки раньше, чем я успела залезть в седло. Но мощный мотор радостно взревел, пускаясь в погоню, воздух был прохладен, небо звездное, горизонт Вегаса сиял рождественской елкой, и было это как полет.

— А луна-то полная! — крикнул Сайрус, когда мы свернули на Блю-Дайамонд-Роуд.

— И что? Я же не волк!

— Правда? — Губы у него не изогнулись, но он все равно улыбался. — Спорим, я могу заставить тебя завыть?

И он унесся вперед, пожирая мили дороги. Я врубила полный газ и понеслась следом. Можешь, шепнула я про себя. Ты — можешь.

Роб Терман

Молоко и печенье[26]

Роб Терман — автор нескольких книг, составляющих серию про Кола Леандроса: «Ночная жизнь», «Лунный свет», «Сумасшедший дом» и «Желание смерти» (готовится к выпуску весной 2009 года), и еще одной серии (пока без названия), которая дебютирует осенью 2009 года. Роб живет в Индиане, стране коров, требовательных оленей и диких индеек — куда более диких, чем волки — что оборотни, что настоящие. Дом автора сторожит стофунтовый спасательный пес хаски с ледяными синими глазами и зубами из фильма про Годзиллу. Этот пес так свиреп, что, когда приходят гости, забивается под кухонный стол и мочится под себя.

Связаться с автором можно на сайте www.robthur-man.net.

Рождество — отстой.

Витрины с бархатными лентами и канителью, позванивающие колокольчики на каждом углу, снег, подарки, радостное, блин, настроение.

Отстой — он отстой и есть. Да, конечно, всего раз в году, но все равно на раз больше, чем нужно. Певцы, месячники рождественских песнопений, коробки леденцов, и Синди Лу Ху, прыгающая по тротуару.

Слишком много, слишком много, будь оно все проклято.

В семь лет я узнал, что Санты больше не будет. Мне было тринадцать, когда моя сестренка завела шарманку: «А Санта есть на самом деле?» и «А вот дети в школе говорят…» Все как у всех. А что ей было семь, столько же, сколько мне тогда, так от этого еще хуже.

Пришлось врать. Конечно же, Санта есть. И когда мне мама велела отвести ее в магазин показать Санту, я не очень ворчал. Они с папой должны были работать — оба много работают. Мы не бедные, но и не богатые — это точно. Папа хороший охотник, и еда у нас на столе есть, но за электричество и по закладной этим не заплатишь.

Ну, и я сам помнил, как это было, как знание лишило Рождество волшебства. Просто мне не хотелось этого признавать, выставлять себя слабаком. Не хотелось сознаваться даже себе, что и через шесть лет мне не хватает ожидания стука копыт по крыше, перезвона бубенчиков, глухих шагов тех же копыт по дну нашей большой старой печки.

Да, я не хотел этого в упор видеть, но правду не скроешь. Рождество теперь обычный день, как все прочие. Иисус там, церковь, ангелы — все это не про меня. Дают подарки — да, это клево, но вот тот ком ожидания и восторга в груди, когда тискаешь в руках одеяло, когда изо всех сил слушаешь ночь кануна Рождества — этого уже нет.

И не будет.

Скучать по этому глупо — слишком я уже взрослый для такой чепухи, хоть кого спросите. Узнали бы ребята в школе, животики бы надорвал весь класс. Узнали бы учителя — так не знали бы, что и думать. Послали бы, наверное, к консультанту послушать тихих слов, поглядеть на чернильные кляксы и отнести записку родителям. Но никто не знает, и мои учителя скажут все, как один: я никак не мечтатель. Ни в чем. Я больно умный, как они говорят. И отец так говорит, и директор, который больше читает мне нотаций, чем все учителя вместе взятые. Он мне говорил в тринадцать лет, что я слишком еще молод для таких нарушений дисциплины, слишком молод для такого цинизма, слишком молод для такой похабщины.

Он редко выходил из своего кабинета.

Больно умный похабник — он же не может, скажете вы, каждое Рождество грустить, но так это было. Каждый год. То, что случилось в то Рождество, когда мне было семь, в то Рождество, когда я утратил дух, никогда уже не восстановилось. Как я ни хотел и как ни старался.

Кретин, сказал я своему отражению в стекле витрины. Пережуй. Переживи. Тебе уже больше семи. Ты не младенец. В жизни ничего не бывает, как прежде.

Я распахнул дверь в универсальный магазин — единственный, который есть у нас в Коннорс-Вей. Городок такой маленький, что у нас всего два магазина, три ресторана и один светофор. С августа здесь мой дом. Из тех маленьких городков, где все друг друга знают и все знают, что ты когда сделал — если не соблюдать осторожность.

Мне было тринадцать лет… и много было такого, чего я не хотел бы, чтобы другие знали.

Тесса сунула ладошку мне в руку, и я скривился. Младшие сестры — тот еще геморрой. На меня глядели большие глаза, карие, как у меня, и улыбка, выражающая восхищение старшим братом и его обожание. Я вздохнул, взял ее ручку и повел Тессу дальше.

— Пошли, пока очередь не собралась большая.

Тесса — действительно геморрой, но мой и моей семьи, а только это и важно. Папа не устает это повторять: люди — людьми, а главное — семья.

Тесса вообще была на меня похожа, не только глазами. Слегка смуглая кожа, курчавые черные волосы. Наше родство несомненно, его за милю видно. Один к одному наш папа.

— А какое мне печенье сделать для Санты? — трещала Тесса. — Шоколадное? Или арахисовое? Ой, придумала! Смешные песочные, «сникердудли»! Их все любят, да? Ты любишь сникердудли?

Я закатил глаза к небу, благодаря бога, что очередь не слишком длинная. Санта оказался именно такой, как я и думал: жирный, аж черный пояс натянулся на пузе, с бородой такой фальшивой и кустистой, что там крысы могли бы гнездо свить. На кончике носа с красными прожилками сидели очки, а колени наглухо занял двухлетний вопящий, кричащий и хнычущий младенец с таким грузом в памперсе, что весил больше его самого.

— Фу! — сказала Тесса и потащила меня за руку прочь. — Я не хочу там сидеть!

— Тогда просто постой рядом и скажи ему, что ты хочешь на Рождество, — нетерпеливо ответил я. — Пусть у него яйца отдохнут.

Сотни детишек плюхаются на них день за днем. Ни за что не хотел бы на такую работу.

— Яйца? — Она наморщила лобик. — Яйца — это же на Пасху, а сейчас Рождество!

О господи. Еще немного — и не знаю, что бы я сделал.

— Твоя очередь, — сказал я с облегчением, выпуская ее руку и чуть подтолкнув в спину. — И смотри, стой спокойно, когда будут снимать, а то мама меня убьет.

Она встала рядом и приподнялась на цыпочки — прошептать ему в ухо. Сверкнула вспышка, хотя и чуть рановато, но сцена получилась трогательная. Потом Тесса отодвинулась и радостно запрыгала в кожаных туфельках, которые надеваются с ее лучшим красным бархатным платьем.

Липовый Санта заморгал, дернулся вымученной улыбкой и погнал Тессу прочь с леденцовой палочкой. Ожидая, пока выскочит ее фотография, я спросил:

— О чем ты его просила?

Она, снова беря меня за руку, ответила очень серьезно:

— Ты сам знаешь.

Все мы хотим чего-то, чего получить нам не суждено. В этом году пришла очередь Тессы разочароваться. В том единственном, что она хотела и том, что она никогда не получит. Чувствуя себя более виноватым, чем мне хотелось бы, я сказал:

— Хочешь перед уходом домой молочный коктейль?

Конечно, она хотела, и мы пошли в аптеку. Там у них старомодный молт-шоп — я не знаю, что это, да и знать не хочу — главное, что там подают молочные коктейли, а это все, что нужно. Я взял себе шоколадный, она — клубничный, и все было хорошо, пока не вошел Джед. Родители дали ему имя Джедедия, и он давал в морду каждому, кто так его назовет. Имя вроде как библейское, но ничего библейского в этом типе не было.

Я осторожно на него покосился. На меня в упор смотрели холодные синие глаза, потом он то ли оскалился, то ли улыбнулся ненавидящей улыбкой. Это был четырнадцатилетний здоровый хулиган. Рождество — отстой, да. Но школьные хулиганы — отстой вдвойне.

А Джед из худшей их породы. В нашей школе точно худший, без сомнений. Выбирает ребят помоложе себя и послабее, думает, что он страшный бандит. На самом деле он просто трус. Ко мне он еще не вязался, но это только вопрос времени. Я по росту к нему близок, но не настолько, чтобы он меня не трогал. Дюймов трех недостает — я для своего возраста крепкий, но низкорослый. Вот он ко мне и подбирается. Он трус, но он еще и дурак. И через некоторое время он перестанет остерегаться того, кто почти равного с ним веса, если не роста. В борьбе трусости с глупостью всегда побеждает глупость.

Мы с Тессой допили коктейли и ушли. Она пыталась двумя руками содрать пластиковую обертку с леденца.

— Ты умный, — объявила она.

— Вот как? С чего ты взяла?

Тротуар был полностью очищен от снега.

— Этот нехороший человек не стал к тебе приставать. Ты хит-ро-умен.

Она недавно выучила это слово, когда я писал упражнения, и очень любила его повторять, хотя не очень себе представляла, что оно значит.

Хитроумен? Да нет. Хитроумия во мне не больше, чем в плюшке с вареньем. Просто везение. А везение — оно что?

Правильно, оно вечным не бывает.

— Ники, ты слушаешь урок или напрашиваешься на дополнительное задание?

Я оторвался от учебника истории, который делал вид, что читаю. Я был голоден, а когда я есть хочу, мне трудно сосредоточиться. Живот недовольно буркнул, когда я с честными глазами ответил:

— Да, миссис Гиббс, я слушаю.

Она мне не поверила, но прозвонил звонок, выручив меня и мой желудок. Я прямиком бросился в столовую — сегодня был день бургеров. Ребятам в основном нравится день пиццы, но не мне. Я люблю бургеры, и заплатил за три порции, чтобы съесть три штуки. Отдавая мне деньги на ланч за неделю, мама взъерошила мне волосы и сказала, что я расту. Пусть я на три дюйма ниже Джеда, но два дюйма я за прошлый месяц прибавил. В нашей семье мальчики поздно пускаются в рост, но уж тогда растут от души.

Об этом я думал, когда он хлопнул свой поднос на столик напротив моего, и растрепанные серебристо-белые волосы нависали ему на глаза.

— Я слыхал, ты в «Русском клубе» состоишь, псих?

Не то чтобы мне это было надо, но папа настаивал. Наши деды с бабками были из России — корни и прочая чушь. Ники — сокращение от «Николай», и я уж постарался, чтобы про это в школе ни одна собака не знала.

— Состою, а что?

— Потому и псих. Лузер.

Светлые, как снежное небо, глаза, смотрели прямо на меня. Глаза пса-хаски, который живет сам по себе. Сам себе добывает пищу, убивает просто потому, что может убить. Джед в сердцевине был вывернутый, неправильный. Учителя этого не видели — они видели только родителей, которые не занимаются сыном, видели, быть может, проблемы с учебой. А кто он такой на самом деле — они не видели, потому что не хотели видеть. А я видел.

Он был монстр. Сейчас он еще мальчишка, но можно было ручаться, что сидит в нем серийный убийца и ждет, пока ему дадут вырасти. Но ведь это же куча бумажной работы для ведущего консультанта — так пусть себе идет из класса в класс. Главное — отфутболить проблему.

— А я психов не люблю. А лузеров так вообще на дух не выношу.

Он протянул руку, взял один из моих бургеров, вызывая меня отреагировать.

А я не отреагировал. Не здесь. Папа учил меня драться, потому что надо уметь за себя постоять. Но еще он меня учил никогда не делать этого на людях, чтобы не попасть в историю, и не бить первым — по крайней мере того, кто меньше тебя. Это нечестно и позорно. Мой отец верит в честь и в меня вколотил это понятие еще с тех пор, когда я только начал ползать. Можешь себя защищать, можешь драться — на том мир стоит, — но только с теми, кто больше тебя.

Эта вот честь иногда бывает геморроем, но Джед был больше меня. Я этого не забывал. Но остается еще одно: не попадать в истории.

Отобрать у этого гада бургер и дать ему по башке его же подносом — это был бы верный путь вляпаться в историю, поэтому я взялся за свой второй бургер, будто Джеда здесь и не было. Он тоже ничего не мог устроить — здесь, в школе. А я знал путь домой, на котором можно было уйти от Джеда. Отлично изучил тянущийся за школой лес, и меня не раз оставляли после уроков за прогулы, когда я его исследовал. Вообще-то наказание мне полагалось бы более строгое, но директор Джонсон ко мне относился снисходительно, что бы там ни думал о моем умничаний и похабщине.

Джед злобно на меня глядел, терзая мой бургер кривыми зубами — не человек, а просто мечта ортодонта. Тут для специалиста наверняка будет новый автомобиль, и еще на приватный стриптиз останется.

Откуда я знаю про приватные танцы? У меня есть на Востоке двоюродный брат, у него была подруга, и ей было что порассказать. Я как раз про один из этих рассказов думал и жалел, что мне пока что еще далеко до двадцати одного, когда Сэмми сделал очень неудачный выбор — сел рядом со мной. Не обратил внимания, значит, потому что никто не сядет за один стол с Джедом добровольно. Сэмми парень неплохой, хотя звезд с неба не хватает, а в школе его зовут Собачонком. У него дома живут четыре собаки — большие мохнатые дворняги, провожающие его в школу и домой. Я собак люблю, Джед их ненавидит — и пользуется взаимностью. Стоит им увидеть эти жутковатые светло-голубые глаза, как они заливаются лаем и пену роняют с морд, а потом поджимают хвосты и уносятся со всех ног.

Если тебя собаки не любят, то ты дерьмо, это точно. Я все надеялся, что какой-нибудь из псов трахнет его ногу или хотя бы ее обоссыт, но этого так и не случилось — может быть, и к лучшему. Даже думать мне не хотелось, что сделает Джед с таким псом, если поймает.

— Эй, Собачонок! — осклабился Джед. — Ты думаешь, я буду есть под твою вонь? От тебя несет, как от твоих ублюдков. Пошел вон!

Сэмми вытаращил глаза, поняв, с кем оказался за одним столом, и быстро-быстро, бочком, отсел. Поднос так дрожал у него в руках, что сок пролился. Ну, он действительно припахивал псиной, но ладно, у всех у нас что-то есть. В Джеде — от психа, а в Сэмми — от собачки. Я бы при любой погоде предпочел приставшую шерсть на джинсах сумасшествию, но сегодня оно не хотело оставлять меня в покое. Я начал второй бургер, и Джед не мог его цапнуть, но зато он забрал у меня варенье. Вишневое. Сожрал его с волчьей жадностью, и на зубах у него оно казалось свежей кровью. Прищурившись, он слизнул красную полоску с нижней губы.

— Ты меня не боишься разве, болван? — спросил он.

Я откусил еще кусок и стал жевать. Хулиганы слышат только то, что хотят слышать, и я не собирался зря время терять.

Он нагнулся ко мне, горячее дыхание пахло мясом и вишней.

— Так ты у меня будешь бояться. Понял? Ты будешь так бояться, что в штаны намочишь!

Схватив свой поднос, он ушел прочь.

Беда, беда. Ходячая беда. Первая, быть может, от которой мне не уклониться. Псих — он псих и есть, его ничему не научишь. Он будет напирать и напирать, пока не загонит меня в угол. А я не хочу ходить и поминутно оглядываться. Не хочу, чтобы он за мной следил.

Я ткнул вилкой в картошку. Мне придется что-то сделать. Что-то такое, что не дало бы Джеду избить меня до полусмерти, и при этом чтобы меня не взяли на цугундер.

А это не просто.

— Ники, ты что, с Челюстями водишься?

Айзек сидел напротив, положив подбородок на кулак. У Джеда зубы вполне подходили под такую кличку, но никто его так в лицо назвать не смел.

— Нет, просто дошла до меня очередь в его списке.

Айзек скривился. Его родители приехали из Мексики, и он уже от Джеда по списку получил.

— Черт, — сказал он кислым голосом. — И что же ты делать будешь?

— Не знаю пока. — Я бросил вилку на стол. — Подумаю еще. Буду пробираться домой лесом, пока он не допрет.

После последнего урока я рванул домой через лес. Он был густой и темный, весь зарос ядовитым плющом и кустами ежевики, которые могут разорвать в клочья при попытке через них пробиться. Я сумел. Царапины царапинами, а от Джеда я улизнул.

На этот раз.

На следующий день я стоял в магазине, выбирая подарок для Тессы, и кривился, глядя на торчащего у порога Санту с неумолчным колокольчиком. Еще одно напоминание. Ну куда ни посмотри, тощие или с бородами, в черных сапогах или красных линялых штанах. Фальшивки, и весь праздник из-за них кажется фальшивым.

Но до кануна Рождества оставалось всего два дня, и откладывать покупку было больше нельзя. То, что Тесса хочет, я ей никак не мог подарить, так что бродил по рядам с куклами. Они были потрясающие. Некоторые умели ходить и говорить, ползать и плакать, есть и какать в памперсы. Кому, интересно, нужна кукла, которую на тебя вырвет, пока ты будешь ей памперсы менять? Дурость какая-то. Но мама мне дала список, и там числилась вот такая вот противная штука. Я взял ту, что была ко мне поближе — эта умела только говорить и размахивать руками, без всякой рвоты. И то хорошо.

— В куколки играем, — мурлыкнул позади меня Джед. — И правильно. Бегаешь, как девчонка, отчего бы тебе в девчачьи игры не играть?

Он схватил меня за руку выше локтя, стиснул, передавил кровообращение. Пальцы закололо.

Вчера он бежал за мной по лесу, но не знал этого леса так, как знаю его я. Хотя ему удалось подобраться ближе, чем я рассчитывал. Ему просто плевать — боль для него ничего не значит: он прорывался сквозь ежевику, скатывался по склонам оврагов. Сейчас он представлял собой одну сплошную массу царапин и синяков — правда, не плохо? Пусть я стараюсь держаться от греха подальше, но сказать, что мне не было приятно, значило бы соврать.

Не ответив, я вывернулся из его хватки и понес куклу к кассе. Он не отставал от меня ни на шаг.

— Вечно же ты драпать не будешь, Ники, — шептал он. У меня волосы на затылке шевелились от его невозможно вонючего дыхания. — Никому еще не удавалось. А когда я с тобой закончу, и ты будешь прятаться каждый раз, как сучонка, вот тогда я займусь твоей сестрицей. И ее куколкой.

И это решило дело.

Я оттягивал и откладывал. Старался держаться от греха подальше. Не сердить маму и папу. Но нельзя давать мерзавцам побеждать — даже таким сумасшедшим, как Джед. Я сел у двери на пластиковый стул, опустив глаза к полу, и не поднимал головы, пока Джеду не надоело и он не ушел.

И я ему ни слова не сказал.

Есть много ребят, которые Джеда ненавидят. Очень много. Если бы я мог их всех собрать вместе и дать ему отпор, Джед оказался бы совсем не таким железным, каким себя считает. Я мог бы попытаться, но… битой собаке только плеть покажи. Я уже в четвертой школе учусь — из-за папиной работы нам приходится часто переезжать, и в каждой школе был свой хулиган. Иногда его ловили и наказывали, но толку в этом было мало. Через пару недель он брался за старое: детишки не могли за себя постоять и никому ничего не говорили — терпели, считая, что учителя им не помогут. И были правы. Если директор вышибет хулигана из школы, он будет просто ждать снаружи.

Папа говорит, что в этой жизни есть овцы и волки, и очень редко овца может превратиться в волка или волк в овцу.

Я вздохнул. Джед уж точно считал себя волком. Псих чистой воды. Он все время преследовал меня, шугал других, начал цеплять Тессу… Я завернул край пакета, в котором лежала кукла. Нет, вряд ли получится, сколько бы ни было ребят, имеющих на Джеда зуб, но я все-таки попробую. Должно же быть хоть несколько, которые сплотятся против Джеда. Блин, да в каждом кино так получается! Верно?

Неверно.

Айзек вытаращился на меня из-под черной челки:

— Да он же не человек, ты понимаешь? Он когда на тебя налетает, чувство такое, будто он никогда не остановится. Он мог бы завалить Франкенштейна, Мумию и Вервольфа, а потом пойти за пиццей.

Айзек жуткий фанат ужастиков. Он видел еще и те, что сняты до моего рождения — даже до рождения моих родителей. Дверца его шкафчика вся изнутри оклеена монстрами — рычащими, оскаленными, крадущимися, крылатыми, сосущими кровь. Ни одного квадратного дюйма не осталось пустого. Хороший парень Айзек, но с причудью.

— Да ну, брось! — Я презрительно фыркнул, стоя возле его шкафчика. — Он же не вот это все.

— Ники, он именно вот это все. Он меня поймал в лесу и руку мне сломал, да? И сказал, что, если хоть пикну, он мне сломает вторую, и я поверил, потому что он всерьез говорил. — Айзек захлопнул шкафчик. — Ни за что. И ты меня в это не втягивай. Он псих, и ты, если хоть немного соображаешь, поглядывай каждую минуту, что там у тебя за спиной.

И он поспешил по коридору прочь, к выходу.

Понимая, что с Айзеком толку не будет, я пошел к Собачонку — в смысле, к Сэмми. Успел сказать ему слов пять — и он смылся, опережая своих собак.

И так весь день, с каждым. Я понимал, что так будет, но все же надеялся.

Айзек сказал, что Джед его поймал в лесу — том же, где за мной гонялся. На школьной территории он драк не затевает. Его бы тогда выгнали из школы, и он это знает. Его бы выгнали, не меня. Не вызывает он у директора Джонсона той непобедимой симпатии, которую вызываю я. Добрый старый директор Джонсон, не самый большой светоч разума из тех, кто давится меловой пылью.

Итак, я перешел к плану «Б». В тот день, когда Джед, предсказуемый, как тройка по математике, сел напротив меня в столовой и взял мой кусок пиццы, я поднял поднос, свалил с него еду и как следует врезал этим подносом ему справа по голове.

Его чуть не сбросило с сиденья, но он успел ухватиться рукой за край стола. Глаза у него стали ледяными, зубы он оскалил, злоба шевелилась у него под кожей.

— И как? — спросил я спокойно. — Проглотишь и утрешься? Или встанешь и что-нибудь сделаешь?

Ему раньше хватало ума, хоть и впритык, не драться в школе, но тут дело было совсем другое.

И этот план, пусть и казался идиотским, на самом деле таким не был. К нам уже двигались учителя, и его от меня оттащили бы раньше, чем он меня сумел отделать всерьез. А потом его бы выставили. Может, просто дело перенеслось бы за пределы школы, но и это уже что-то.

Он весь трясся от черной злобы, но пусть он псих, настолько глупцом он не был. Меня, может, не выгнали бы из школы, но что выгонят его, он не сомневался. И было у меня чувство, что его папа был бы недоволен куда больше моего. Такое чувство, что Джед — щепка от старой колоды.

Он стоял и шипел:

— Убью, убью, убью…

Когда он вышел из столовой, я вздохнул. Еще один план развалился к чертям. Я мрачно сел на место и подождал, пока учитель оттащил меня к директору Джонсону за наказанием — еще пару недель после уроков.

Оказалось, что пару месяцев.

Директор долго дергал себя за черные волосы, зачесанные на лысину, объясняя, как он не может скрывать подобные вещи, вот не может, и все, после чего хода делу не дал, как я и предвидел. Я должен был позвонить маме и сказать, чтобы забрала Тессу на остановке школьного автобуса, и понимал, что рада она не будет, какова бы ни была причина. Понять-то поймет, но не обрадуется.

В тот же день, когда миновали два часа оставления после уроков, я нырнул в лес и услышал, как Джед ломится за мной. В этот раз я действительно слышал, как он воет от ярости на моем следу. Пусть я приземистый и низкорослый, зато скорость у меня хорошая, наработал в спортзале. Джед за мной угнаться не мог.

— Ах ты сука! Ах ты сука! Ты где? — орал он, а потом начались совершенно нечленораздельные крики, животные крики. Как будто это кричит монстр… ну, как минимум, киношный монстр.

Я нырнул под густой навес сухих плетей ежевики и подумал, что вот и вправду никак не улучшил положение. Не то чтобы не было приятно врезать ему подносом по голове, но это не выручило меня из беды так, как я думал.

Хотя и вправду было очень, очень приятно.

Наконец я залез на дерево, где моя коричневая куртка сливалась с корой, и застыл неподвижно, пока он рыскал внизу как бешеный доберман. Богом клянусь, у него изо рта пена капала, когда он вопил, призывая меня.

Вот так пропусти несколько приемов риталина, и жизнь разваливается к чертям.

Ага, будто такую психованность можно объяснить небольшой гиперактивностью.

Я прижался к дереву, положив на него голову, и так просидел час. Было холодно, но холод меня не волновал. И темно стало, но и темнота мне была до лампочки. А Джед, монстр он там или нет, ночным зрением не отличался, видимо, и ошиваться в лесу не стал. Я еще услышал его вой где-то так за полмили от меня, а потом все стихло.

Наконец я слез с дерева и пошел домой, где меня ждали два обстоятельства пострашнее Джеда: мама и папа. Отец стал выговаривать мне за полученное наказание. Нет, не важно, за что. Скоразы волну не гонят, на карандаш не попадают. Наши деды и их деды этому научились еще в России. Не высовывай башку, иначе без нее останешься.

Когда нотация закончилась, случилось худшее. Мама попросила меня помочь им с Тессой сделать для Санты рождественское печенье. Когда я вошел в кухню, Тесс возилась у себя в комнате над плакатом: «Санта, счастливого Рождества!» — тщательно, цветными мелками, язык высовывая. А мама припахала меня.

— Тебе понравится, Ники, — сказала она с улыбкой. Классная у меня мамочка, да и красивая тоже, даже с полосой муки на щеке. Светло-русая коса ниже плеч, фиалковые глаза, а шрам, пересекающий левую бровь, только придавал ей любопытствующий вид. Я маму люблю. Да, мне тринадцать уже, и надо бы такого не думать. Но уж что есть.

Но делать печенье для Санты?

— Мам, ты же знаешь, что Санты нет на свете, — буркнул я мрачно. — Вся эта кутерьма с Рождеством, — я открыл пакет шоколадных чипсов, — чистая потеря времени.

Меня шлепнули ложкой по руке.

— Дух празднества — в сердце твоем. Рождество — не подарки и не украшения, Рождество в тебе. — Она ткнула мне в грудь пальцем: — И Санта всюду, куда ни посмотри. Если ты только захочешь смотреть.

Она покачала головой, снова улыбнулась и мазнула меня по носу маслом от печенья. Я закатил глаза и стер его пальцем, а палец облизал.

— А теперь, — сказала она твердо, — доставь сестре удовольствие и помоги ей делать печенье. Она с минуты на минуту придет.

И ничего особо плохого не случилось. Я уже в это не верю, но мама и Тесс смеялись, потом пришел папа, и все закончилось шутливой дракой, когда все мазали друг друга маслом. Не настоящее, конечно, но так близко к нему, как только может быть.

И в тот момент этого было почти достаточно.

Следующий день как раз был перед кануном Рождества, наш последний учебный день перед каникулами. И последний день для меня — было у меня такое чувство, — чтобы разобраться с Джедом. Но сперва Мария-Франческа попыталась разобраться со мной.

Я ее довольно часто видал, Марию-Франческу, никогда просто Мэри или Фран — всегда Мария-Франческа. На некоторых уроках мы бывали в одной группе. Она симпатичная, веселая, волосы рыжие, падают курчавой массой ниже плеч, яркие веснушки, а голубые глаза еще ярче, и умная. Определенно умнее меня, у нее-то троек по математике не бывало.

Она прижала меня к стенке после английского, с улыбкой до ушей. Зубы у нее такие яркие, что я даже свое отражение видел, честно.

— Ник, привет!

— Привет, — отозвался я.

Вот так я умею разговаривать с симпатичными девчонками. Нет, ну правда, чего я ей скажу? А вот у нее с этим проблем не было.

— Я тут подумала… — Она придвинулась чуть ближе, я ощутил запах клубничного шампуня. — Я подумала, на рождественские танцы ты со мной не пошел бы?

Я ощутил сокрушительное разочарование и невозможное облегчение одновременно. С одной стороны, мне не придется беспокоиться насчет костюма, цветов, разговоров и танцев. Я видел по Эм-Ти-Ви, как они это делают. Попробуй я, так у меня встанет прямо посреди зала.

А с другой стороны, Мария-Франческа мне нравится.

Не то чтобы важно, что она веселая и умная и что от нее пахнет земляникой. Мои родители никогда на это не согласятся. Это еще с тех недоброй памяти дней, когда предубежденными были все. Нельзя доверять чужакам, тайная полиция за каждым углом, и ты никогда не знаешь, кто перед тобой. И этого урока никто в родне не забывал. Мы — православные до мозга костей, и с чужаками не водимся. При этом найти себе пару на выпускной очень, очень трудно. Нас полно в России, но здесь очень мало. Прискорбно, но таковы правила.

Я их прибавил к Рождеству и хулиганам — в категорию отстоя.

— Ты извини, мне жаль. — Я сдвинул рюкзак с боку на бок, и мне действительно было жаль. — Я же на два месяца после уроков сижу. И родители меня никуда не отпустят. Считай, что вечно теперь под домашним арестом.

Она разочарованно сморщилась — искренне, я снова подумал, что наши правила — отстой.

— Ладно, зато у меня вот что есть. — Она вздохнула, отколола от свитера значок и приколола на мой. — Может, на празднике весны тогда.

Она оглянулась по сторонам, потом наклонилась ко мне и поцеловала меня самым быстрым в мире поцелуем.

Я ошибся — не волосы у нее пахли земляникой, а блеск для губ. Я еще ощущал его вкус, когда она исчезла за поворотом коридора. Потом посмотрел на значок. Мне скалил зубы Санта, помахивая автоматической рукой в перчатке.

Хо, блин. Хо. Еще раз хо.

Каждый урок тянулся бесконечно. Никто на меня не таращился так, будто мне предстоит умереть, потому что никто не знал, что в этот день за мной придет Джед. Я один раз прошел мимо него в холле, и никогда у него глаза не были светлее, чем сегодня. Он не ухмылялся, не скалился. Он только смотрел, и хлопья слюнной пены висели у него в углах рта. Кто-нибудь из учителей заметил? Нет. Здоровые мужики в белых халатах потащили его в большой дом, где сидят пожиратели младенцев и убийцы почтальонов? Нет. Никому не надо было.

И теперь План «В» будет к месту. Очень к месту.

Джед меня на год старше, но он отстал. На математике он мне подставил ножку, когда я шел к доске, и почти белые глаза кричали, чтобы я как-то отреагировал. Я вышел к доске, решил пример и вернулся обратно, обогнув его.

За обедом он сидел за соседним столом и смотрел на меня. Наблюдал за каждым моим движением, провожал взглядом каждый глоток. У него капала изо рта полупережеванная еда, но он не замечал, а если замечал, то наплевать ему было. Я думал, что он вырастет в серийного убийцу, но ошибался. Он уже им был, а меня наметил как жертву номер один.

И что бы вы сделали? С воплем умчались прочь, спотыкаясь и подпрыгивая? А я нет. У меня этого никак в плане не было.

Очередной раз с ним разминувшись в коридоре, я бросил тихо:

— Завтра, северо-восточная опушка леса. У моста.

Ответа я ждать не стал: насколько я понимал, он уже язык сжевал от злости и не мог бы ничего сказать. Потом я пошел прямо в кабинет медсестры, изобразил колики в животе и небольшую отрыжку, и через двадцать минут мама за мной приехала.

На сегодня вопрос был решен — Джед не набросится на меня раньше времени. А завтра…

Что мужчина должен сделать — то должен.

Так однажды высказался один мужик в старом вестерне, и был прав. Я не взрослый мужчина, но ко мне тоже относится. И всю ночь я думал у себя в комнате. Дурацкий значок Марии-Франчески с этим Сантой я снял и едва не выбросил, но в последнюю минуту положил на стол. Перчатка махала и махала — интересно, насколько еще хватит у него батарейки.

Когда моя семья уже заснула, я вышел в гараж, потом вернулся и стал смотреть в окно на звезды и на серебряную луну. От холодного воздуха они казались ярче, ближе, и если всмотреться, виднелись зубы в хитрой улыбке луны и холодное терпение, горящее в глазах звезд.

Просидев так с час, я вернулся и уставился в свой шкаф. В нем и хранится мое последнее настоящее Рождество. И во мне от этого проснулась грусть, гордость и тоска по чему-то непонятному — все сразу. В конце концов я натянул трусы и футболку и лег спать. Снились мне печенья, подарки, тысячи иллюминированных елок, и за каждой елкой — Санта. Он смеялся, щеки красные, пузо прыгает. Тысяча Сант, куда ни посмотри.

И когда я утром проснулся, у меня случилось это… как его, блин? Откровение, вот. Большое слово, но и идея была не маленькая. Я знал что делать, знал как, и если я все сделаю правильно, то выйдет еще лучше, чем я думал. Не просто о’кей, а еще лучше. Обязательно.

Иначе не может быть.

Я пообедал с мамой, с папой и с Тесс. Пусть себе Джед себе задницу морозит в лесу, меня поджидая. Мне спешить некуда. Потом я взял куртку и рюкзак и сказал, что вернусь. Арест арестом, но отец считает, что бродить в лесу — детям на пользу. Они там многое узнают, да и крепче становятся. Во всех смыслах.

Я пустился в путь по гравийной дороге. Небо над головой меняло цвета: серый, белый, голубой. Может, снег пойдет, а может, прояснится еще. Вот чем зима интересна: никогда не знаешь, как будет дальше.

Я надел линялые джинсы и самые разбитые кроссовки. Никогда не знаешь, что с ними станется, особенно если имеешь дело с таким, как Джед. Мы их купили в Сан-Антонио, они тогда были оранжевые, с черным контуром койота, воющего на луну. На такую же луну, как вчера была — узкую и голодную.

Подхватив рюкзак, я постарался об этом не думать. Что я должен сделать, то должен, и думать о таких вещах — не полезно. Не полезно ни для плана, ни для Тесс, ни для меня.

Я шел вперед, и снег похрустывал под резиновыми подошвами. Много снега выпало последнее время, не меньше футов трех. Ручей Блу-Уотер-Крик вздулся и стал размером с небольшую речку. Брось туда ветку — и не успеешь уследить, как она скроется из виду.

Через полчаса я вышел к месту, где сказал Джеду меня ждать. Он там был — можно подумать, кто-то ожидал бы другого. Уж если у меня хватило дурости пойти прямо к нему, он не будет отказываться.

Джед поднял голову от извивающегося мехового комка, лежащего у его ног. Усмешка его была холоднее снега у меня под ногами.

— A y меня подарочек тебе есть, сопляк.

Он привязал к дереву собаку. Судя по запаху мокрой шерсти, облил ее растворителем для краски и сейчас пытался щелкнуть зажигалкой. Поджечь собаку. Поджечь, только чтобы позлить меня перед тем, как прикончить. Вот столько злобы в этом мешке дерьма.

— Собак я люблю, — сказал я спокойно. — Очень люблю. А ты мне совсем не нравишься.

Свой велик он поставил на берегу вздувшегося ручья. Я повернулся и ногой сбил его в воду — велик тут же унесло течением. Потому-то взрослые и требуют от нас, чтобы мы к ручью не ходили: он выплескивается из берегов, вода в нем ледяная, и утонешь в нем в момент.

— Опа! — сказал я жизнерадостно. — Ведь говорили тебе держаться от воды подальше.

— Ах ты проклятая сволочь! — заревел он. — Ты не знаешь, с кем связался, засранец! Ты у меня смерти будешь просить, мудак. И я тебе ее дам!

Светлые глаза пылали ненавистью. Он сунул зажигалку в карман, схватил бейсбольную биту, спрятанную в кустах, и бросился на меня, замахиваясь на ходу. Я перехватил биту до удара, выдернул у него из рук, развернулся в ударе, который посылает мяч на трибуны. Джед рухнул, как миз Финкельштейн под директором Джонсоном. Навзничь и сразу.

Я ж говорил, меня часто посылали к директору. А дверь он запирал не всегда — взрослые тоже бывают дураками. Почему, собственно, пропуски уроков и нулевая терпимость к насилию для меня ничего не значили. Директор Джонсон отлично умел придумывать оправдания для школьного совета, а миз Финкельштейн, его секретарша, пичкала меня сластями так, будто диабет хотела вызвать.

Я хотел есть, и хотел все сильнее и сильнее. Одного обеда мне всегда мало. У нас в семье… в общем, поесть мы любим. Я вытащил из кармана рулетик от миз Финкельштейн и стал его жевать, время от времени пошевеливая Джеда кроссовкой. Он еще дышал, и это было хорошо. Что-то залепетав, он начал дергаться, впиваясь пальцами в землю. Я снова стукнул его битой под основание черепа. На этот раз слегка, только чтобы хватило. Потом я отвязал собаку. На ней был жетончик — она жила у любящих хозяев всего в пяти кварталах от леса. Дорогу домой она знала.

Сперва собака плюхнулась на спину, подставив живот в жесте подчинения. Я ей почесал пузо, смыл, как мог, растворитель снегом, потом разрешил подняться. И с улыбкой смотрел ей вслед, когда она припустила домой. Я и вправду люблю собак — тявкающих, прыгающих, пытающихся ногу трахнуть. Без разницы. Мне все собаки хороши.

Джеда я связал клейкой лентой по рукам и по ногам, и рот ему заклеил, а потом, выждав достаточно долго после наступления темноты, понес его по лесу. Оставлять след волочения я не собирался, зато столько раз поворачивал и проходил по одному и тому же месту, что никто не разберет, где у следов конец, где начало. Джед был достаточно легок, чтобы его тащить, пусть он даже и больше меня весит. И правда легок. Дерьмо всплывает, и эти вот дерьмоголовые тоже, наверное.

Он снова очнулся. Я уже подошел близко к дому, так что снова вырубать его не стал. Он ворчал, стонал, пытался что-то орать из-под ленты. Вот тебе и Джед. Плакса, хоть сволочь и мерзавец.

И тупой, как ящик пробок. Я ему дал все шансы, и он ни одним не воспользовался.

Наш дом был всего в миле или в двух от леса, в конце нашей длинной гравийной дороги. До ближайшего соседа — полмили. Хорошо. Тихо. Уединенно.

Очень уединенно.

— Твой велик найдут в ручье, — сказал я дергающемуся Джеду. — Решат, что ты утонул. Подумают, что тело заклинило где-то на дне, или протащило до самой реки. Все притворятся, что опечалены. — Я оглянулся на него и улыбнулся: — А на самом деле — никто не будет.

Канун Рождества. Я втащил Джеда в дверь, в мигающий свет елочной гирлянды, чулки на каминной полке, молоко и печенье, тщательно выставленные на стол. Тесса уже третий год оставляет на столе молоко и печенье, а третий раз — волшебный.

Мама и папа сидели на диване, ожидая меня. Было уже почти одиннадцать — близко к Рождеству. Достаточно близко. Тесс давно должна была лечь спать.

— Вот где ты был.

Мама с укоризненной нежностью покачала головой. Мальчишки всегда будут мальчишками.

— Тебя кто-нибудь видел? — прямо спросил папа. — Шума не было?

— Да брось, па. Ты слишком хорошо меня выучил для этого.

Я сгрузил Джеда на дно камина и пошел к себе в комнату. Открыв шкаф, пошарил среди софтбольных перчаток, мячей, игрушек и игр, из которых я вырос, но выбрасывать не стал, и наконец нашел в углу то, что искал: полированный череп. Он когда-то был очень вонючим, но в нашем роду против такой вони не возражают. С черепа я снял красную шапку с помпоном, отряхнул ее от пыли, стараясь не чихать. Вот только эти вещи и остались, а вяленая оленина вся кончилась. Вокруг основания черепа шла скудная ленточка белых волос, когда-то мягких и курчавых, ныне жестких и редких. Но сойдет. Еще я прихватил красную куртку с белой оторочкой. На выходе взял еще клей у себя со стола и вернулся в гостиную.

— Ты хороший брат, — улыбнулась мне мама.

— Ага, ага. — Я кивнул головой, смутившись от похвалы, потом насадил на Джеда шапку Санта-Клауса, напялил на него красную куртку и приклеил ему волосы на подбородок и челюсти. Он не слишком мне помогал, мотая головой туда-сюда, но и помешал не особенно. Я даже приколол ему на грудь значок Марии-Франчески — завершающий штрих.

Ой как жрать хотелось. Но нет, это не мне. Я взял три печенья, сорвал у Джеда ленту со рта. И сунул туда печенья, не дав ему ни слова сказать, ни завопить. Он слегка посинел, давясь и кашляя. Я решил, что он теперь достаточно долго помолчит.

— Тесс! — громко крикнул я. — Иди сюда, быстрее! Он здесь!

Через секунду послышался топот детских ножек, и вылетела в пижамке Тесс, глаза у нее чуть не выскочили, когда она увидела Джеда.

— Санта, Санта! Я тебя просила, и ты пришел! Ты здесь!

Шесть лет тому назад я тоже видел Санту. Семь лет тому назад я убил свою первую дичь. И горько мне было с тех пор на Рождество, когда я понимал, что Санты больше не будет, ни одного. Не будет сюрпризов из трубы. Я это дело прикончил. Ребята, вы понятия не имеете, до чего бывает все непоправимо. Я потом сожалел, сожалел, что не дождался, пока подрастет сестренка, и мы бы радовались вместе с нею. Сожалел, что никогда не испытает она этого восторга.

У меня на глазах сестренка улыбнулась, все шире и шире, лопнула на ней пижамка, заплясала кожа, покрываясь мехом, переливающимся по всему дергающемуся, изменяющемуся телу, от морды до хвоста. Тыквенно-оранжевые глаза горели духом Рождества, а зубы вдруг заблестели чем-то новым, когда она впилась в свой рождественский подарок.

Значок Марии-Франчески улетел прочь. Волки — православные, и водимся мы только со своими. А жаль, она симпатичная.

На диване темно-желтая волчица ткнулась головой под челюсть большого черного волка. Глаза у них горели гордостью, нежностью, духом празднества. Первая добыча младенца — это особый день. Я положил морду на лапы, смотрел и чувствовал, как возвращается ко мне Рождество.

Мама говорила, что Рождество — не подарки и елка, не блеск и гирлянда. Рождество, говорила она, у тебя в сердце, и Санта там же, если ты хочешь, чтобы он был. И если я захочу по-настоящему, чтобы он там был, я его снова найду.

Мама права. Рождество действительно у тебя в сердце. А Санта — он повсюду, если только знаешь, где искать.

Тони Л. П. Келнер

Пастырь стада своего[27]

Тони Л. П. Келнер — автор девяти детективных романов и множества рассказов, а роман «Спящие с плюшем» выиграл премию «Агата». Хотя она пишет о карнавалах, конгрессах фанов, проказниках-старшеклассниках, круизах, радостных встречах родных, о вампирах и бельевых магазинах, сейчас она представляет первый рассказ о вервольфах. В ее собственной стае насчитываются муж — коллега по перу Стивен П. Келнер, две дочери и две морских свинки. К сожалению, никто из них не признает за ней статуса главной собаки в стае.

Половина примерно членов стаи были в волчьем облике, остальные сохраняли человеческий. Джейку даже непонятно было, на что уж тут смотреть: на оскаленные зубы или на хмурые суровые гримасы. Чтобы не решать эту дилемму, он адресовал ответы мигающим огням рождественской елки. Что-то странное было в том, что вся жизнь решается перед рождественской елкой, но именно так бывает, когда нарушишь фактические все правила волчьей стаи одновременно именно в канун Рождества.

— Но я же не имел в виду уходить один без разрешения, — попытался оправдаться Джейк.

— Я недостаточно ясно отказал в разрешении?

Брайан как раз был среди тех, кто остался человеком, но рычание вожака стаи с тем же успехом могло исходить из волчьей глотки.

— Нет, но…

— Ты реально продемонстрировал свою готовность успешно принимать форму, признанную для тех или иных обстоятельств приемлемой?

— Нет, но…

— Тогда что ты все-таки имел в виду?

Джейк проглотил слюну.

— То есть, наверное, да. А можно я расскажу с самого начала?

Послышался рокот голосов, и он рискнул посмотреть на стаю. Особо дружелюбных и желающих слушать не было, но Брайан уже принял решение.

— Говори. Но только не лги снова, Джейк.

Смысл был ясен: не скажет правды — может прощаться со своим местом в стае. Джейк снова с трудом сглотнул слюну. Он не настолько давно был в стае, чтобы знать, что такое быть извергнутым. Даже не знал, переживет ли он изгнание.

Трудность тут была вот какая: Джейк совсем не был уверен, что правда поможет. Даже когда Фелисия, жена Брайана, поймала его при попытке прокрасться в дом, он еще не понял, как крупно влип. Дошло лишь тогда, когда Брайан стал созывать остальных членов стаи ради суда над ним, созывать в тот же момент, хотя уже близилась полночь. По случаю праздников не все могли попасть сегодня к Брайану, но собралось достаточно, чтобы их решение считалось официальным. И окончательным.

— Так вот, — начал Джейк. — Вот так это было.

— А тебе тоже не терпится дождаться вечера? — спросила Руби.

— Ха! Еще бы.

— И мне, — сказала девочка. — Я так люблю Рождество! — Джейк закатил глаза. На леденцы ему было наплевать — тут до полнолуния считанные часы остались. — О чем ты просил Санту, Джейк?

— А? — Он оторвался от игры в ВоВ на секунду, и этого хватило, чтобы проститься с приличным количеством очков. — А, блин!

— Выражения! — раздался голос из кухни.

— Простите, — пробормотал Джейк.

— Я думаю, одно плохое слово Санта тебе простит, — попыталась утешить его Руби.

— Или да, или нет, — ответил он, думая, не разыгрывает ли она его. Девочка до сих пор верит в старика в красной куртке? Да господи, ей же уже почти девять! Конечно, Руби выросла в настоящем доме и в настоящей семье; настолько настоящей, что даже страшно становится, а его перекидывали из одной приемной семьи в другую. И до него почти сразу дошло, что ему нет нужды сообщать на Северный полюс о перемене адреса.

— Так о чем ты его попросил? — не отставала Руби.

Он не просил ни о чем. Ему такое в голову не приходило.

— Это… знаешь, это секрет.

— Это как нельзя никому говорить, что хочешь на день рождения?

— Да, вроде того.

— А мама сказала, что на Рождество желания можно рассказывать, потому что если Санта-Клаус не может выполнить весь мой список, ему папа с мамой могут помочь. Твоя мама тебе такого не говорила?

— Руби! — одернул ее голос из кухни. Руби зажала себе рот рукой.

— Джейк, прости, пожалуйста! Я забыла!

— Ничего страшного, — сказал он ей совершенно искренне. — Я ее все равно почти не помню. — Едва-едва остались смутные воспоминания о ее запахе. — И я уже привык.

— А еще у тебя теперь есть мы. — Руби положила ладонь ему на рукав. — И у нас будет самое лучшее Рождество в мире!

— Чер… очень правильно!

Он теперь уже не был одиночкой-неудачником, у него был дом, была стая, прикрывающая спину. Скоро будет полнолуние — а с ним его первый настоящий, не по школьной площадке ночной бег. И это знание заставляло его весь день нетерпеливо ждать: будь он в образе волка, хвост бы у него дергался как электрический.

Из кухни вышла Фелисия, мать Руби, держа в руках полную с горкой тарелку.

— Печенье! — радостно объявила она.

Донесся аромат, и Джейк с радостью бросил джойстик. Ухватил с тарелки пряничного глазированного человечка и откусил ему голову, радуясь этому процессу, как может только оборотень.

— Ты будешь со мной смотреть «Рудольф, красноносый олень»? — спросила Руби с полным ртом крошек.

— Ага, как раз собирался посмотреть, как там звери мясных пород пасутся.

Олени — добыча, мясо.

Фелисии даже не пришлось ничего говорить, она только глянула раз. Джейк сам заметил, что Руби застыла в недоумении и тревоге.

— Звери ЛЕСНЫХ пород, — повторил он. — Они же в лесу живут.

Но Руби явно до конца не поверила, и Фелисия вмешалась:

— Сейчас нет времени смотреть про Рудольфа — надо поставить ясли. Джейк, ты тоже можешь помогать.

— Конечно, раз вы хотите.

Не только в том дело, что она печет потрясающее печенье. Всегда разумно быть в хороших отношениях с альфа-самкой в стае.

Брайан спустился с чердака, неся пыльную картонную коробку, и Джейк снова поразился, как можно выглядеть так непримечательно в человеческом виде и быть таким крутым в волчьем образе. Обыкновенный такой мужик, в футболке с эмблемой колледжа и в джинсах.

— Вы готовы?

Брайан остановился в дверях гостиной, стараясь выглядеть непринужденно.

— Омела! — вскричала Руби и бросилась к нему. Он поставил коробку, подхватил девочку на руки и звучно поцеловал в щеку.

Фелисия подошла к нему под ветку омелы, и когда была тщательно расцелована, обернулась и поискала взглядом Джейка. Он поднял руку и сказал:

— Спасибо, но я пропущу.

Брайан только улыбнулся. Вожак стаи и отличный мужик. Это он нашел Джейка и вытащил его из системы приютов в «Догвартс» — школу-интернат, где стаи учили молодых вервольфов азбуке своего мира. Конечно, у школы было и невинное официальное название, чтобы сбивать людей со следа, но из ребят его никто не употреблял.

Джейк себя не помнил от счастья, когда Брайан пригласил его в гости на рождественские каникулы. Он в «Догвартсе» был единственным ребенком, которого воспитывала не стая, и хотя относились все к нему дружелюбно, он слишком недавно был в этой тусовке, чтобы как-то себя поставить. А близость к вожаку стаи и его семье ему даст много-много очков за крутость.

Брайан поставил коробку на длинный стол у стены, который Фелисия заранее освободила, и открыл ее. В коробке оказалась куча свертков, обернутых газетой.

— Я хочу помогать! — заявила Руби.

— Осторожнее! — предупредила Фелисия.

— Знаю, знаю, это бабушкины. Я осторожно.

Каждый предмет разворачивали так осторожно, будто там невесть какая драгоценность, но оказалось, что это всего лишь обычные элементы декорации Рождества: Мария, Иосиф, младенец, цари, несколько пастухов и целый ассортимент верблюдов, осликов, коров и овец.

Казалось, что коробка уже опустела, как вдруг Руби сказала:

— А где волк?

— Где-то здесь должен быть, — ответила Фелисия, пошарила и нашла последний газетный сверток. — Джейк, это ты разверни.

Все трое на него уставились, будто это невесть какая важная работа, поэтому он взял игрушку и развернул газету. Внутри оказалась еще одна статуэтка.

Он посмотрел на нее, потом на ожидающие лица.

— Это же собака.

— Это не собака! — возмутилась Руби. — Это волк!

— Похоже на собаку, — ответил Джейк. — По-моему, на дворнягу.

— Джейк не знает! — сказала Руби. — Па, расскажи ему!

Брайан откашлялся.

— В те дни цезарь Август послал указ брать со всего мира подать, и каждый…

— Слушай, я же за эту неделю «Рождество Чарли Брауна» уже трижды смотрел. И знаю, что дальше было.

Фелисия нахмурилась, но не смогла не улыбнуться, когда Руби прыснула.

— Тогда ты знаешь, — сказал Брайан, — что в полях возле Вифлеема ангел явился пастухам, пасущим стада свои. А у пастухов, конечно, были собаки.

— Так это и есть собака.

— Не совсем. Даже сейчас не так уж велика разница между собакой и волком…

— Да? А чего ж тогда никто в стае никто не превращается в чихуахуа на вечеринке у Пэрис Хилтон?

— Ты слушай! — резко приказала Фелисия.

— Как скажете.

Брайан продолжал, будто его и не перебили.

— В те времена разница между различными видами собачьих была еще меньше. И оказалось, что у этих пастухов овец охранял волк.

Джейк хотел спросить, с чего это волк просто не пообедал бараниной, закусив ее пастушьим пирогом, но Фелисия на него так посмотрела, что он решил не нарываться.

— Когда пастухи ушли в Вифлеем смотреть на Младенца Христа, волк пошел с ними, и когда поражены они были славой Господа, был поражен и он. Будучи волком, он захотел восславить Господа единственным доступным ему способом, и потому завыл.

Джейк заморгал. Он точно знал, что Лайнус ни слова не говорил Чарли Брауну про воющего волка.

— Естественно, все другие животные испугались, — продолжал Брайан, — а пастухи хотели волка прогнать. Но Младенец улыбнулся ему и помахал ему рукою Своей, и вдруг человек предстал там. И человек этот поклонился вместе с другими, восславляя Младенца. Таково было первое чудо Христа.

— Превратил волка в голого мужика?

Фелисия снова нахмурилась, а Руби опять прыснула и объяснила:

— Джейк, ему же сразу дали одежду!

Брайан кивнул.

— Когда вернулись пастухи к стадам своим, волк пошел с ними, все еще в человечьем образе, и они приняли его в свою среду. Он женился на дочери одного из них и был во всех отношениях человеком. Только был он сильнее, и органы чувств у него были волчьи.

— Как у нас, — вставила Руби. Она еще была слишком молода, чтобы перекидываться, но другие таланты вервольфов у нее были.

— Именно так, — подтвердил Брайан. — Поскольку чувства у вервольфа были так остры, он сумел определить опасность, когда Ирод послал своих людей в Вифлеем убить Иисуса. Случилось это в ночь первого полнолуния, когда Он был рожден.

— Как сегодня! — вставила Руби.

Будто Джейку надо было напоминать про сегодняшнее полнолуние.

— Волк предупредил Марию и Иосифа, что им нужно бежать с Иисусом в Египет, а чтобы люди Ирода их не схватили, отправился с ними сам. Когда же они спаслись от опасности, явился к волку ангел и предложил награду. Волк же ответил ему, что полюбил жизнь человека, но ему не хватает иногда прежней жизни. И тогда ангел сказал, что каждый месяц, когда луна будет полной, он сможет возвращаться к волчьему облику, и этот дар перейдет к потомкам его. — Брайан взял у Джейка статуэтку и поставил ее в рождественскую декорацию. — Вот это и был первый вервольф.

Джейк посмотрел на статуэтку, потом на Райана, ожидая заключительной фразы. Ее не было. Но он не успел ничего сказать, как в кухне зазвонил телефон.

— Спорим, это тетя Ронни! — закричала Руби и унеслась в кухню. Фелисия засмеялась и пошла за ней.

Брайан посмотрел на декорацию Рождества, потом спросил:

— Это шутка, да? Не хочу никого оскорбить, но у человека-паука история куда как круче, честно.

— Не хочешь, но оскорбляешь. — Симпатяга исчез в мгновение ока, и на его месте возник волк альфа. — Я знаю, что ты в стае новичок, Джейк, но это наше предание, и ты не должен проявлять неуважения.

— А другие стаи тоже верят во все это — что нас вервольфами сделали ангелы?

— У каждой стаи свои мифы, — признал Брайан, — но какая-то история есть у каждой. Как, по-твоему, сделались мы вервольфами?

Джейк пожал плечами:

— Не знаю. Я так думаю, эволюция постаралась.

— Ты считаешь, что это выживание наиболее приспособленных? В чистом виде?

— Ну, типа того. Вот если на нас посмотреть — как ты сам сказал, мы сильнее, чувства у нас острее. Мы — волки!

— Волки — угрожаемый вид, уже не первый год. Что не свидетельствует о наилучшей стратегии с точки зрения эволюции.

Неизвестно, что возразил бы Джейк, потому что Фелисия позвала из кухни:

— Брайан!

Вожак стаи потрепал Джейка по плечу и пошел на ее зов.

А Джейк снова взял в руки статуэтку пастушьей дворняги. Не мог он поверить в эту историю. Первое Рождество в стае — и ему травят библейские байки! Как будто он встречает Рождество в «Ханне Монтане» или другом каком слюнявом диснеевском фильме, а не с волчьей, блин, стаей!

Тут он обратил внимание, что голоса из кухни звучат серьезнее, чем им бы следовало при звонке от сестры Брайана, и подался в ту сторону. Брайан слушал и что-то записывал на листке из блокнота, а Фелисия тем временем выгребала какой-то мусор из ящиков.

— Чего там? — спросил он у Руби, которая смотрела, вытаращив большие глаза.

— Мама идет выслеживать, — ответила девочка.

Брайан повесил трубку:

— Дэйв за тобой заедет через пятнадцать минут, — сказал он. — Ты все взяла?

Она посмотрела на предметы, выложенные кучкой на столе.

— Поводок, шлея, фонарик, сотовый телефон, аптечка. Да, все. Пошла перекидываться.

Она побежала вверх по лестнице.

— Что случилось? — спросил у Брайана Джейк.

— В городе пропала девочка. Фелисия и Дэвид пойдут с поисковой группой.

— А почему не ты?

— Фелисия лучше идет по следу, а люди в городе привыкли видеть ее на поводке у Дэвида. Я останусь с тобой и с Руби.

Только секунда у него ушла на понимание, что это значит.

— А как же полнолуние?

По плану Фелисия должна была остаться с Руби, а они с Брайаном — уйти в долгий бег по лесу.

— Боюсь, что мы сегодня не сможем. Руби нельзя оставить одну. Луна еще и завтра будет полной.

— Ага, а завтра стая празднует Рождество. И не будет времени побегать как следует!

Джейк понимал, что скулит, как избалованный мальчишка, а не как положено подчиненному волку, но ничего не мог с собой сделать.

— Джейк, пропала девочка! Ты же понимаешь, что это важнее?

— Так она же человек? И не член стаи, значит?

— Какая разница?

— Ты шутишь? Раз она человек, пусть у людей про нее голова болит.

Фелисия вернулась в кухню, превратившись в совершенно черную тварь, вроде лабрадора. Подошла к Брайану, и он надел на нее шлейку, поместив телефон и прочее в ее карманы.

— Доброй охоты, мама! — Руби обняла большую собаку.

— Спасибо, лапонька, — ответила Фелисия тем странным голосом, которым владеют вервольфы даже в облике зверя. Джейк еще и близко не подошел к такому владению техникой. — Я вернусь до прихода Санты. А ты пойди посмотри «Рудольфа».

— Джейк, — сказал Брайан, — ты не составишь Руби компанию на пару минут?

— Да ради бога.

Он вышел за девочкой в гостиную, но далеко от двери не ушел, чтобы слушать. Джейк уже много лет знал, что отлично умеет подслушивать, только не знал, что у него слух лучше нормального. Человеческого нормального, поправил он себя.

— Ничего себе! — сказала Фелисия, отчетливо порыкивая. — Его бег интересует больше пропавшего ребенка?

— Подросток, — ответил Брайан, будто пожимая плечами. — Он думает, что мир вокруг него вертится.

— Боюсь, ты зря тратишь на него время, Брайан. Не годится он для стаи.

Джейк молча показал ей палец, хоть она и не видела. Хрен он ей когда еще поможет эту фигню с яслями на столе выкладывать.

— Дай ему время, Фелисия, — сказал Брайан.

— Я ему не позволю испортить Руби Рождество!

— Руби его любит.

Фелисия фыркнула, хотя в волчьем образе это скорее звучало как чихание.

— Да, это говорит в его пользу.

С дорожки послышался сигнал машины.

— Дэйв приехал, — сказал Брайан. — Давай иди. Доброй охоты, любимая.

Фелисия отрывисто пролаяла в ответ, и Джейк услышал, как Брайан открывает ей дверь. Он поспешно отошел к телевизору, будто все это время слушал дурацкого поющего оленя.

Брайан позвал от дверей:

— Джейк, не подойдешь сюда?

— Иду.

Он пошел за вожаком стаи, сел с ним за кухонный стол.

— Послушай, — сказал он. — А может, я один пойду? Сегодня же многие пойдут в первый одинокий бег.

— Я обсуждал такую возможность с твоими учителями.

— Правда? — спросил он с надеждой. — Я готов, я это знаю.

— Каково первое правило стаи для бега?

— Держаться подальше от людей.

— А если не получится?

— Никак с ними не взаимодействовать. Не попадаться на глаза.

— А если не получится?

— Брайан, клянусь, я близко к людям не подойду.

— Каково правило на случай, если не удалось скрыться от людей.

Он вздохнул и процитировал:

— «Если тебя могут увидеть, заранее прими обличие, которое не вызовет тревоги».

— Ты научился принимать иную форму?

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»?

Джейк опустил взгляд к рукам.

— Это значит, что я умею быть волком разной окраски, — сказал он, вспомнив хихиканье одноклассников: лучшее, что он мог — это превратиться в лилового волка, а у них получалась и немецкая овчарка, и ротвейлер, и кокер-спаниэль, и даже огромный кот мейн-кун.

— Этого недостаточно. Следовательно, ты не готов к одиночному выходу.

— А чего это мне нельзя бегать волком? Даже в этой истории, что ты мне рассказал про ангелов и прочую фигню, ты говорил, что мы не собаками начинали. Так ведь? Не пуделями, не терьерами, не опоссумами какими-нибудь. Мы — волки! Я впервые в жизни знаю, кто я!

— Ты — вервольф. И если бы ты был внимателен на уроках, знал бы тогда, что это означает: человек-волк. Человек на первом месте, и выбор делает человек. Что он выберет, в то и превращается.

— Я пытался превратиться во что-нибудь другое, не получается.

— Продолжай пытаться. Тебе нужно выбрать облик, в котором тебе удобно. Фелисия чаще всего бегает в облике лабрадора, а у меня получается очень убедительный ньюфаундленд.

— Мне ни в одном облике не удобно, кроме волчьего.

— Значит, ты просто недостаточно сильно хочешь.

Джейк посмотрел Брайану прямо в глаза:

— Да, может быть, и не хочу. Может быть, мне хочется быть волком. Может быть, не хочется превращаться ни во что другое.

— Тогда в одиночный бег ты не пойдешь. Хочешь превращаться — пожалуйста, но тебе придется остаться дома.

— Как скажешь.

Будто он не будет ощущать себя в капкане, если станет волком. Будет даже хуже — чуять еще больше запахов внешнего мира, по которому он тоскует.

Он поплелся обратно в гостиную.

— И еще, Джейк, — догнал его голос Брайана. — Еще раз попробуй подслушивать мои разговоры с Фелисией, и ты до тридцати лет в одиночный бег не выйдешь!

Джейк не понял, голос вожака производил такое впечатление или его манеры, но он казался куда более волком, чем любой член стаи в самое полнолуние.

Вот же зараза! Как он узнал?

Джейк плюхнулся на диван в гостиной, злобно глядя на экран, где идиотский олень стонал о том, какой он урод. Надо бы попробовать быть в стае единственным чужаком.

Джейк привык, пока его перебрасывали из одной приемной семьи в другую, что он всюду новичок, но тогда ему было плевать. А сейчас он нашел наконец место, где хотел бы остаться, хотел бы стать своим, но нет — он и здесь будет вечно новенький. И оттого, что не сможет он за рождественским столом рассказать о своем беге, становилось еще горше. Может, еще что-то можно будет придумать.

Он усмехнулся, представив себе, как гонится за Рудольфом и делает ему красным не только нос.

Единственное, что в этот вечер было хорошего — это что Брайан не обращал на него внимания. Брайан и Руби смеялись, смотрели рождественские представления, ели пряничных человечков и взаправду вывесили кучу чулок для подарков возле камина. Фелисия еще не вернулась, и хотя они с Дэйвом пару раз звонили, Джейк не стал спрашивать, как они там, и уж точно не стал подслушивать.

Ускользнув наконец в комнату для гостей, Джейк решил не смотреть на толстую луну, висящую в ночном в небе. Что толку перекидываться в доме? Что ему потом делать — сворачиваться клубочком, как щенок на девчачьем постере? Может, у Брайана найдется шляпа Санты и он сделает пару фотографий для рождественских открыток на следующий год? Вообще могли бы просто его связать.

В конце концов он не выдержал и убрал шторы, чтобы хоть посмотреть на луну — и одного взгляда ему хватило. Джейк знал, что каждый ощущает перемену по-своему, и для него это было как потянуться изо всей силы, всем телом, и потом чувствуешь, будто ты стал длиннее и свободнее. Через десять минут после этого, не то чтобы приняв решение, он слетел вниз по лестнице, толкнул специально сделанную дверь и вышел в ночь.

Быстрыми прыжками он умчался прочь, а когда уже не боялся, что его услышат, остановился и вздохнул полной грудью. Вот такую жизнь ему надо вести. На воле, слышать, видеть, обонять, пробовать на вкус такое, чего в человеческом образе даже не увидел бы. С чего бы ему хотеть принять любую другую форму, кроме волчьей? Ха! Да если бы не компьютерные игры и не «Макдональдс», он бы вообще из волчьей формы не вылезал!

Конечно, он все равно будет слушаться законов стаи — более или менее, а это значило, что от домов надо убраться подальше. К счастью, дома вдавались в безлюдную местность, и достаточно легко было скакать по лесу, уходя от домов, дорог и глаз людей. А потом он дал себе волю, пустился во весь дух, подвывая и гоняясь за кроликами. Ладно, ни одного не поймал, но ведь еще рано. Он покажет Брайану, что способен бегать в одиночку!

Джейк представлял себе, что будет говорить молодым волкам завтра на рождественской вечеринке, когда выбежал на поляну. И учуял людей.

Он затормозил, упершись лапами в листья, не удержался от щенячьего визга. Застыв неподвижно, он прислушался, присмотрелся, принюхался. Нет, его не засекли.

Странное место собираться людям в канун Рождества: какой-то старый сарай, даже электричество там вряд ли есть. И огня там не было, а ведь людям должно быть сейчас жутко холодно, хотя для волка такая погода в самый раз.

Автомобиль забарахлил? Но никого снаружи, никто в окна не выглядывает. Джейк прокрался на другую сторону лачуги: там на узкой проселочной дороге стоял новенький с виду внедорожник. Подобравшись ближе, Джейк отметил, что двигатель еще теплый и шины в порядке.

Какое ему вообще дело? Пусть люди сами решают свои проблемы.

Он уже готов был повернуть обратно в лес, когда учуял еще кое-что. У кого-то в этом сарае хорошо стоял.

Джейк когда-то сильно удивился, а смутился еще больше, узнав, что у стояния — собственный едва заметный запах. Но если учишься в школе с совместным обучением, где полно возбужденных подростков, ты этот запах волей-неволей будешь знать.

Джейк осклабился — волчий аналог улыбки. Он всегда слишком нервничал, чтобы пытаться шпионить за влюбленными парочками в «Догвартсе», но тут — дело другое. Сейчас будет картинка — никакого «ю-туба» не надо. А как парни будут завидовать, когда он им расскажет! Партнершу этого мужика он пока не учуял, но она точно здесь найдется. Никто не поедет так далеко в лес, чтобы самого себя удовлетворять.

А правила не нарушены, напомнил себе Джейк. Люди не знают, что он здесь, и никто его не увидит, если он будет осторожен. Да и наверняка они слишком заняты, чтобы обращать внимание на что-нибудь, кроме своего занятия.

Обойдя лачугу, он нашел кучу старых досок под окном, где еще немного осталось стекла, и осторожно поставил на него передние лапы, чтобы заглянуть внутрь. Люди предусмотрительно поставили пару керосиновых ламп, чтобы ему было легче их видеть, а им его — труднее. Но всмотревшись, Джейк чуть не гавкнул от смеха. Спиной к нему стоял человек в костюме Санта-Клауса! Шляпа, борода, все дела. Ага, будет на что посмотреть.

Тут Санта сдвинулся в сторону, и Джейк увидел, кто с ним.

Ребенок.

Девочка, с виду еще меньше, чем Руби. Большими карими глазами смотрела она на Санта-Клауса, а потом сказала:

— А я думала, что на Северном полюсе снег. И северные олени.

— Это все не важно, Синди, — сказал этот тип вкрадчиво. — Лучше иди сядь Санте на колени.

И этот сукин сын стал снимать штаны.

Педофила Джейк не мог не узнать. Он слишком их много видел в приемных семьях, куда его определяли, слишком много видел плачущих детей и ухмыляющихся старых козлов. Один такой и к нему клинья подбивал, но Брайан успел его вытащить. Этот педофил до сих пор ему снился в кошмарах.

Ну так черт его побери, если вот этому такое с рук сойдет.

Забыв все законы стаи, он с воем бросился вперед, рассыпая осколки оставшегося стекла из рамы, и обрушился извращенцу на спину. Челюсти рванули искусственный мех воротника, прихватив кожу и пустив кровь. Липовый Санта дико заорал, извернулся, сумел спихнуть с себя Джейка, потом схватил кусок сломанного стула и замахнулся. Джейк отпрянул, но готов был уже прыгнуть снова, когда почувствовал, что девочка изо всех сил вцепилась ему в хвост.

— Не трогай Санта-Клауса! — кричала девочка. — Ты плохая собака, плохая!

Санта уже вскочил, размахивая ножкой стула, и Джейк услышал острый запах — педофил со страху обмочился.

Как хотелось разорвать ему горло, а того лучше — пах разнести в клочья, чтобы никогда он больше детей не обижал. Но девочка держала его за хвост, не пуская к добыче, а он даже в виде волка не мог бы заставить себя ее укусить. Оставалось только рычать на человека, который пятился к двери.

Черт, улизнет же сейчас. Девочка тоже это поняла и захныкала:

— Санта, Санта, не оставляй меня!

Но этот гад пятился, не обращая внимания на мольбы ребенка. Она разрыдалась так, что руки у нее ослабели, и Джейк ринулся вперед, к Санте, но в последнюю секунду она снова схватила волка за хвост, и зубы Джейка сомкнулись на фальшивой бороде, чуть-чуть не достав до горла. Борода оторвалась.

А Санта сбежал, устремившись к своей машине, пока девочка оттягивала Джейка. Он только и мог, что завыть с досады, когда автомобиль умчался прочь.

Девочка продолжала все так же плакать. Отпустив наконец хвост Джейка, она свернулась в жалобный клубочек, накрыв голову руками, будто защищаясь от неизбежного нападения.

Джейк уставился на нее. И что, черт побери, ему теперь делать? Бросить ее нельзя — а вдруг педофил вернется? А даже если нет, как ребенок попадет домой?

Он лег на живот — как сделал бы перед высшим по рангу волком стаи — и пополз к ней. Она дернулась, когда он ее коснулся, но он не стал придвигаться ближе — лежал спокойно на выщербленных половицах, — и рыдания стали затихать. Наверное, поняла наконец, что не собирается он ее кусать, и села. Хотя она и отодвинулась, но не вопила и не пыталась его ударить. После долго молчания она сказала мрачно:

— Ты покусал Санту.

Джейк энергично замотал головой, жалея, что не умеет говорить в волчьей форме так, как это умеет Фелисия. Вдруг его осенило, и он, схватив зубами бороду, положил ее перед девочкой.

— Это его борода? — спросила она, беря мочалку в руки. Потом нашла тесемки, которыми борода прицеплялась к ушам. — Она не настоящая. — Девочка тихо ахнула. — Это был не настоящий Санта!

Закатывать глаза под лоб Джейк умел и в волчьем образе. После всего она еще верит в Санта-Клауса! Но он лишь покивал головой, подтверждая, что Санта был не настоящий.

— А тогда где я? И как мне попасть домой?

Снова потекли слезы, и на этот раз Джейку захотелось заплакать вместе с нею. Он тоже не знал ответов.

Он не очень себе представлял, где тут расположены ближайшие дома, но было ясно, что далеко девочка не уйдет. Хотя бы потому, что теперь, когда Санта со своим неприличным запахом убрался, стало ясно, что в запахе девочки есть какая-то странность, будто она одурманена чем-то. Джейк запоздало сообразил, что это и есть пропавший ребенок, на поиски которого ушла Фелисия, и он от всей души пожалел, что нашла девочку не она, а он.

Может быть, ее можно будет понести? Он лег перед нею, попытался показать мордой себе на спину, чтобы она поняла, чего он от нее хочет. Но она попятилась. Джейк мог ее понять: если бы он видел волка, нападающего на человека, пусть даже за дело, он бы тоже не стремился вскочить этому волку на спину. Потерев лапой морду, он сообразил, что у него шерсть измазана кровью Санты.

О’кей. Значит, осталось одно: со всех ног бежать за помощью и вернуться как можно быстрее.

Он успел на два фута высунуться за дверь, когда услышал, как она плачет и зовет маму с папой.

Джейк сел. Оставить ее одну он просто не мог. Оставить не мог, а оставаться им тут нельзя. Значит, она должна пойти с ним, но кроме как тащить ее за загривок, он ничего не мог придумать. Как ее убедить, что он безобиден?

Если бы он еще не выглядел таким страшным, таким… таким жутким ВОЛКОМ. Черт, да она же назвала его собакой — может, она и собак боится? Или теперь боится, не важно. Если бы он даже мог принять какой-то иной собачий вид, или сделать себе щенячьи глаза, все равно они тут застряли. Человек — это вряд ли было бы лучше: после этого Санты меньше всего девочке нужно видеть голого парня. Не говоря уже о том, что случится, если кто-нибудь увидит, как голый парень тащит на закорках маленькую девочку.

Если бы он хоть научился принимать другие обличия. Как там Брайан говорил? Что он может принять любой облик, который выберет. Все, что нужно — это выбрать такого зверя, который сможет везти ребенка, не напугав. Сообразив, что понравилось бы девочке возраста Руби, он не больше секунды думал, что выбрать. Черт побери, попытка — не пытка.

Ошибка. Это была именно что пытка. Ничего похожего на превращение из человека в волка и даже из волка в человека. А хуже всего была невозможность стонать и выть от боли, чтобы не напугать ребенка еще сильнее. На перемену ушло вдвое больше времени, чем надо было бы, и вдвое дольше, чтобы оправиться потом и вернуться в хижину на ватных ногах.

Синди снова ахнула:

— Ты настоящий?

Он кивнул.

— Ты пришел отвезти меня домой?

Он снова кивнул.

— Мы полетим?

Мотание головой.

— Почему?

Он изо всех сил попытался пожать плечами и фыркнул.

— Потому что ты один?

Он кивнул, радуясь, что она сама нашла объяснение.

Она радостно подбежала к нему, погладила его по голове. Потом стала залезать на спину. Джейк старался стоять как можно неподвижнее, чтобы ни за что ее не напугать. Когда он решил, что она уже хорошо на нем закрепилась, он вышел в двери и пошел по дороге.

Поначалу дело шло не так уж плохо — даже пусть он и не привык возить кого-нибудь, она была хотя бы тощая. Но через некоторое время он очень устал — дополнительный вес, настороженность, высматривание опасности, а Синди клонило в сон, и надо было смотреть, чтобы она со спины не соскользнула. И все это было еще труднее, потому что надо было сообразить, как должно это тело работать. Чья это была идея — делать такие длинные паучьи ноги? Зато хоть твердые подошвы — это было полезно. Не приходилось бояться за собственные ноги, что наступишь на битое стекло или острый камень.

Первые два дома, к которым они вышли, стояли темными, и Джейк не решился там ее оставить, не зная точно, когда придет к ней помощь. И только когда они дошли до ярко освещенного дома, где было припарковано достаточно много машин, а внутри были люди, разговоры и смех, только тогда Джейк донес ее до крыльца. Ему пришлось встать на колени, чтобы она могла слезть. Она встала, потирая сонные глаза, а он подтолкнул ее к двери. И не отошел, пока она не позвонила и не послышались за дверью шаги.

Он уже повернулся уходить, как она его окликнула:

— Постой? А ты который из них?

Ясно было, что до этого дойдет. И он принял окончательное решение: нос его заалел в лунном свете.

— А потом, — сказал он собранию стаи, — я пошел сюда. И меня поймала Фелисия.

— Ясно, — сказал Брайан. Все время рассказа он молчал, и выражение его лица не изменилось ни капли. — Фелисия, у тебя есть, что добавить?

— Он не пытался отрицать, что был на улице. Если ты об этом.

— Можешь ты объяснить, как он нашел ребенка, когда этого не смогла сделать такая опытная группа, как ты с Дэйвом?

Фелисия несколько смутилась — в другой ситуации Джейк был бы очень доволен, увидев такое.

— Мы проследили ее до дороги, но когда она села в машину с фальшивым Сантой, мы потеряли след. Мы пошли спиралью, пытаясь найти ее след, и тут пришла весть, что ее нашли невредимой у дома на окраине города. Она заснула сразу же, как за ней приехали родители, и никто не знает, что с ней было.

— Ясно. Дэйв, я правильно понимаю, что ты проверил рассказ Джейка?

Напарник Фелисии по поисковой группе встал.

— Я перекинулся и проследил путь Джейка и девочки до той лачуги. Все там было в точности как он говорил.

— Ты сможешь найти педофила по запаху?

— Без сомнения.

Брайан кивнул:

— Джейк, у тебя еще есть, что добавить?

Миллион вещей он еще мог бы добавить. Мог бы подчеркнуть, что девочку спас он, напомнить, что сейчас Рождество, сказать, что он в стае новенький. Или мог бы просто повиниться и отдать свою судьбу на их милость. Но все это застряло в глотке. Они знают, что случилось — а решать, что делать, будут они сами.

— Нет, сэр.

— Отлично. — Он повернулся к стае. — Джейк нарушил несколько законов стаи. В обычной ситуации любое из этих нарушений было бы достаточно, чтобы изгнать его из стаи, но так как он еще молод, то может остаться в стае, если кто-нибудь из ее членов возьмет на себя обязанность его перевоспитать. Кто готов поручиться за Джейка?

Джейк не хотел поднимать глаза, не хотел видеть лица членов стаи — в общем, они все для него чужие. А потом раздался голос:

— Я готова.

Это была Фелисия.

— И я тоже.

Низкий волчий голос Дэвида.

Вступили другие голоса хора — родители его школьных друзей, другие, чьи имена он едва ли помнил. Наконец Брайан показал руками, чтобы все замолчали.

— Как вожак стаи, я тоже ручаюсь за Дэйва, и отныне он будет жить у меня в семье, чтобы я мог курировать его обучение — и наказание — лично. Таким образом, вопрос решен, а собрание закрыто. — Он посмотрел на часы: — Советую всем спешить по домам, наполнять чулки. Счастливого Рождества!

Джейк был так ошеломлен, что едва мог отвечать на приветствия, объятия и рукопожатия уходящих членов стаи. И хорошо, что так, решил он потом. Если бы он мог говорить, пищал бы, как Крошка Тим, и наговорил бы такого, за что до конца времен было бы стыдно. Что-то совсем не крутое, если учесть, что он, кажется, какое-то время пробудет со стаей. Может быть, все же ему и хочется что-то получить на Рождество.

И отличное у него было самоощущение, пока Брайан не сказал:

— А теперь — о наказании.

Джейк кивнул. Каково бы оно ни было, он готов его принять.

Но Брайан просиял широкой улыбкой.

— Так вот, оно может подождать до после Рождества. Иди-ка ты к себе и поспи, сколько осталось времени. Через час-другой нас Руби потащит из постели смотреть, что ей Санта принес.

— С радостью, — ответил Джейк. — Не хочу портить Рождество больше, чем уже испортил.

— Ничего ты не испортил, Джейк. Нам повезло, что ты здесь — а особенно девчушке этой повезло, — сказала Фелисия — и вправду поцеловала его в щеку. На его недоуменный взгляд она показала пальцем вверх:

— Под омелой.

Он усмехнулся:

— Но Брайана я все равно целовать не буду.

— Возблагодарим Господа за мелкие подарки, — ответил Брайан. — А теперь — спать.

Перед тем как подняться наверх, Джейк остановился перед декорацией яслей и посмотрел на статуэтку собаки, или волка, или кто это там был. Потом взял и переместил зверя поближе к Младенцу Иисусу, чтобы присматривал за ребенком получше. Чтобы когда люди Ирода или кто бы то ни было вообще полезут к этому ребенку, выдать им хороший такой, мохнатый и жуткий рождественский сюрприз. Там, где есть стая, дети спят спокойно.

Примечания

1

Из серии Сьюки Стакхаус. Оригинальное название: Charlaine Harris «Gift Wrap».

2

Здесь — кавалер, поклонник (фр.).

3

Около +3° по Цельсию.

4

Оригинальное название: Donna Andrews «The Haire Of The Beast».

5

Съесть волосок укусившей тебя собаки — опохмелиться.

6

Оригинальное название: Simon R. Green «Lucy, at Christmastime».

7

Оригинальное название: Dana Cameron «The Night Things Changed».

8

Спайк — вампир, персонаж сериала «Баффи».

9

По Фаренгейту, около нуля по Цельсию.

10

Оригинальное название: Kat Richardson «The Werewolf Before Christmas».

11

Оригинальное название: Alan Gordon «Fresh Meat».

12

Из серии Китти Норвиль. Оригинальное название: Carrie Vaughn «Il Est Né».

13

Отсылка к словам песни «For each and every bell that rings / Another angel gets his wings» (От звона любого колокола отрастают крылья у ангела).

14

Kitty — котенок (англ.).

15

Оригинальное название: Dana Stabenow «The Perfect Gift».

16

Оригинальное название: Keri Arthur «Christmas Past».

17

Оригинальное название: Joe Konrath «SA».

18

По Фаренгейту. 38,1° по Цельсию.

19

Игра слов. Английское слово «fly» может означать и ширинку, и муху.

20

Игра слов: cheetah — гепард, cheater — мошенник (здесь — жульничающий на экзамене). Произносится примерно одинаково.

21

Игра слов: boar — кабан, bore — зануда. Произносится очень похоже.

22

В оригинале — Satan Claws (Сатан Клоз); на слух очень похоже на Santa Claus — Санта-Клаус.

23

Оригинальное название: Patricia Briggs «The Star Of David».

24

Оригинальное название: Nancy Pickard «You'd Better Not Pyout».

25

Оригинальное название: Karen Chance «Rogue Elements».

26

Оригинальное название: Rob Thurman «Milk And Cookies».

27

Оригинальное название: Toni L. P. Kelner «Keeping Watch Over His Flock».

Content

Волкогуб и омела
(Сборник)

Шарлин Харрис, Тони Л. П. Келнер Введение

Шарлин Харрис В подарочной упаковке

Донна Эндрюс Волосок зверя

Саймон Р. Грин Люси на Рождество

Дана Кэмерон Ночь перемены

Кэт Ричардсон Вервольф перед Рождеством

Алан Гордон Сырое мясо

Керри Вон Il est né

Дана Стейбнау Совершенный дар

Кери Артур Призрак прошлого Рождества

Дж. А. Конрат АС

Примечания автора

Патриция Бриггз Звезда Дэвида

Нэнси Пикар Здравствуй, Дедушка Мороз!

Карен Ченс Отщепенцы

Роб Терман Молоко и печенье

Тони Л. П. Келнер Пастырь стада своего

Примечания