Жеромский Стефан

В сетях злосчастья

Вернувшись домой часов в десять вечера из Лазенковского парка, где он долго бродил, Якуб Улевич остановился на пороге своей комнаты и весь содрогнулся: его как‑то сразу охватило острое ощущение царившей там грязи и отчаянной нищеты. Он сел на кровать и долго вспоминал давно умерших отца и мать, безбедную жизнь под родительским кровом, чудесные летние вечера, когда он вместе со своими дорогими родителями сидел на балконе старого дома. Он размышлял так до двух часов ночи, поглядывая при этом на свою огромную пустую комнату, где стояла кровать на кривых ножках с грязной простыней и дырявым тюфяком, из которого торчала солома, покоробленный стол, который осрамил бы любую кухню, да разбитая лампа, валялась куча коробок из‑под спичек и гильз и разило помоями, которых он не выносил уже целых три недели. Когда на улице утих бесконечный шум извозчичьих дрожек и на лестнице прикрутили газовые рожки, он вынес с четвертого этажа два полных до краев ведра помоев и выплеснул их в сливную яму. У него ушло на это много времени, потому что надо было идти осторожно, чтобы его не заметил дворник Виктор и не встретил утром насмешливой улыбкой.

Затем Якуб пошел с кувшином за водой. Сколько он пережил за ту мучительно долгую минуту, пока открывал кран водопровода рядом с окном дворника! Как презирал себя, слушая шум воды, которая лилась в пустой кувшин! Шум этот наполнял гулом, треском и грохотом не только весь закрытый двор, но, казалось, даже сени, коридоры, лестницу и квартиры во всех этажах, пробуждая от сна и заставляя вскакивать с постели всех жильцов, в том числе ехидного дворника и прелестную блондинку со второго этажа.

К счастью, это был всего лишь неприятный обман чувств.

Весь дом спал, как обычно, когда Кубусь с кувшином, полным воды, мчался к себе наверх, перескакивая сразу через четыре ступеньки. Очутившись, наконец, у себя, он замертво свалился на кровать. Позднее, немного отдохнув, он зажег лампу и занялся полной перестановкой в комнате. Передвинул кровать ближе к окну, возле нее поставил столик так, чтобы, сидя на кровати, можно было писать на нем и обойтись, таким образом, без стула, которого, кстати, в комнате и не было. Под столик задвинул сундучок, ветхий сундучок, знавший лучшие времена, когда его привязывали сзади к экипажу старших господ Улевичей!.. Молодой Улевич разместил возле печки жестяные ведра для помоев, керосинку, грошовый тазик — в сущности это была просто уродливая глиняная миска, — затем стакан и фаянсовый чайник. У самой большой стены в комнате не требовалось никаких улучшений, так как ни под нею, ни на ней ничего не было, кроме маленькой резной полочки, покрытой сравнительно небольшим слоем пыли. На третьей стене висели различные предметы, среди них особенно выделялся весьма примитивный шкаф для книг. В свое время это был ящик для мыла. Якуб Улевич отодрал крышку, а то, что осталось, прибил большим железным костылем к стене. В этом шкафу лежало несколько книжек из разных стран света. Были здесь и обрывки польско — немецкого словаря рядом с «Историей английской литературы» Ипполита Тэна [1] и несколько литографированных листов курса фармакологии рядом с томом стихотворений Марии Конопницкой, застрявшим в змеиных объятиях двух неровных кусков рваных подтяжек. По соседству с этой полкой торчал гвоздь, который вбили в стенку еще в незапамятные времена и потому вместе со всей комнатой неоднократно белили и красили. На нем висело нечто, весьма отдаленно напоминавшее пальто. Это подобие пальто принадлежало бывшему сожителю Кубуся, студенту — медику, который оставил его Улевичу не на память, а с просьбой подарить какому‑нибудь живому существу на земле, если, разумеется, это существо пожелает принять в подарок такую вещь. На следующих двух гвоздях висели еще два предмета: на первом — светло — серый пиджак, а на втором — засаленное полотенце, которое скорее можно было принять за тряпку. На окне стояли чернильницы и кривая, точно впавшая в отчаяние, лампа с разбитым и закоптелым стеклом, тут же можно было заметить ржавый складной ножик, чайную ложечку и пузырек с высохшим на дне йодом. За печкой валялись пустые баночки из‑под горчицы, богатая коллекция разбитых трубочек, склянок, колб, реторт, горелок и банок и вытертая до последнего волоса щетка для обуви. На печке покоилась целая груда передовых еженедельников, заимствованных у разных лиц в разных местах Варшавы, по всей вероятности, с обещанием быстро их прочесть и не менее быстро возвратить. Больше в этой комнате не было ничего, кроме зловонного воздуха от помойки, который, словно таинственный призрак, проникал со двора через открытое окно, да лежавшей на всем печати нищеты. Именно от этой нищеты все предметы приобретали загадочный и зловещий характер, который так терзал Кубуся. Горькая нужда вселила в нем неосознанную уверенность, скорее даже нервный страх, что во всем мире и даже в его мозгу, в его мыслях, во всем его существе нет точки опоры, что он ничем не может обладать и нет у него никакого права собственности, что он отдан в жертву стихийным случайностям, из которых одни бьют, как палка, другие жгут, как горящая головня, третьи марают, как грязь, или нападают, как враги, но в минуту, когда им овладевает смертельный ужас, с хихиканьем проходят мимо, оставляя его в полном изнеможении. Он глубоко страдал, чувствуя, что человек не знает на земле, что ждет его завтра, что из‑за постоянных лишений, которые с неумолимой последовательностью неустанно воздействуют на организм, он может неожиданно потерять зрение, слух, способность двигаться, любить женщин, усваивать пищу, логично рассуждать, но при этом останется самим собой и не избавится от главного корня всех своих несчастий — от сопоставлений и размышлений. Только в области воспоминаний он чувствовал себя иногда полновластным хозяином, как чувствовал себя хозяином своего мозга и желудка. Но бывало это лишь тогда, когда он не впадал в мрачное безысходное отчаяние и когда благодетельная сила памяти, точно ангел с распростертыми крыльями, скрывала от него действительность.

Такие минуты наступали все реже и делались все короче. Но как раз в эту ночь он лежал на постели во власти воспоминаний. Он размышлял о том, что прошел уже долгий жизненный путь, а прожил всего только двадцать четыре года! Ему мерещилось, что события, которые возникали сейчас в его памяти, как призраки на экране, происходили за много веков до рождества Христова. Вот его вызвали отвечать по Овидию, ответил он вполне удовлетворительно, затем уложил свой ранец и, вспомнив, что наступили последние дни масленицы, возымел дурацкое намерение отправиться вместе с тремя товарищами в кабак, настоящий кабак, полный пьяных сапожников и всяких лиц неопределенных занятий. Ему казалось, что он и сейчас принимает участие в пирушке, состоящей из трех кружек скверного пива, что он все еще переживает наслаждение пятиклассника, напивающегося впервые в жизни, и он вновь почувствовал такую же острую боль в сердце и дрожь, как в ту минуту, когда на пороге этого грязного кабака вдруг увидел усмехающуюся физиономию инспектора гимназии. Целых восемь лет вспоминался ему этот случай, — сн никак не мог вычеркнуть его из своей памяти. Эх, если бы не эти три отвратительные кружки пива… Его выгнали из гимназии как лодыря, «испорченного до мозга костей».

Два его сообщника были сыновья состоятельных лиц, и это послужило доказательством того, что «мозг их костей» лучшего качества, ввиду чего им было разрешено поступить в другие гимназии и успешно их окончить. А бедняку — ветер всегда в лицо! И очутился он, бедняга, на улице, брошенный всеми; предусмотрительные отцы семейств показывали на него пальцем пятиклассникам, как на презренного субъекта и на «некий пример». Он долгое время служил таким примером. Дальние родственники, по — видимому только для того существующие на земном шаре, чтобы подавать признаки жизни, когда нужно ругать дальних и бедных родичей, выполнили свой долг. Они изругали «выродка» устно и письменно, исписав большие листы бумаги и наделав при этом множество орфографических ошибок, после чего занялись своими неотложными делами. Сколько ему пришлось тогда выстрадать! Не только тетушки, двоюродные сестры, учителя, товарищи, ханжи и беспутники, но даже пьяницы, явные и тайные потребители этого самого пива и других, во сто раз более крепких спиртных напитков, считали своим долгом оскорблять его если не словом, то хотя бы презрительным взглядом. Он не мог сделать ни шагу по улице, чтобы не услышать за спиной приблизительно такого разговора:

— Этот молодой человек, говорят, уже здорово хлещет пиво. Даже нос у него начинает приобретать соответствующую окраску! Хорошие времена настали! На усы и намека нет, а полиция, говорят, вытащила его за ноги из‑под лавки в кабаке у Центкевича! Вот как он пристрастился к пиву. Выгнали шельму из гимназии, и поделом! Паршивая овца… Ведь он мог приохотить всех школьников к пьянству!

Презрение, которым заклеймили его люди, придавило его, как груда камней. Сколько раз пытался он сбросить с себя эту тяжесть, но неизменно убеждался, что не может освободиться от нее, и снова падал. Сейчас он вновь переживал прежнюю горечь и то, чего, наверное, добивались законодатели, блюстители закона и общество, то есть раскаяние и сожаление. Но теперь это не причиняло уже ему такой боли. Все давно миновало, и самые глубокие раны от самых тяжелых ударов судьбы зажили. Только последствия, таившиеся где‑то глубоко, давали о себе знать до сих пор. Самым чувствительным из них была беспомощность.

Впрочем, возможно, что беспомощность его была врожденной и что только опека людей приглушала и держала в состоянии оцепенения это дурное свойство. Ведь только с момента исключения из гимназии он стал воплощенной осторожностью, делавшей его трусом даже в тех случаях, когда ему не угрожало проявление людской ненависти. В этой осторожности было очень много от суеверия и мистического сопоставления прошедших событий. Как бы то ни было, вскоре после случившейся с ним катастрофы он пошел к председателю казенной палаты и подал прошение о приеме его на должность канцелярского писца. Он прекрасно знал, что председатель, опытный царский чиновник, был осведомлен о его моральных качествах, о волчьем билете исключенного из гимназии ученика, на которого пальцем показывал весь город, о провинности семнадцатилетнего пьяницы, вытащенного за ноги из кабака какого‑то Центкевича. Не знал он лишь того, что председатель принял его на службу в канцелярию и назначил пятнадцать рублей жалованья в месяц из «патриотических» побуждений. Вытянуть за уши утопающего из омута нищеты, пригреть сироту, оказать ему поддержку и хотя бы немного ободрить его, всеми посрамленного, означало для этого «патриота» завербовать «человека», создать одного из тех нравственных уродов, каких размножало и вскармливало русское самодержавие, одного из глупых и ничтожных подхалимов, холодных, ядовитых и мерзких, как жабы. Если бы не крупица знаний, приобретенных Кубой в школе, и не капля врожденного самолюбия, председатель наверно достиг бы своей цели, так как в свое время ни одна родная душа не поддержала Кубуся ни единым добрым словом. Любой юноша с его знаниями, не лишенный смелости и ловкости, мог бы, даже не перейдя в православие, за четыре года добиться в канцелярии сносного заработка. Улевич не добился ничего, ибо его снедала тоска. О чем? О чем‑то, что, вероятно, таилось в его душе, но о чем именно, он и сам не знал.

Он мог быть хорошим гражданином на любом поприще, если бы ему не приходилось завоевывать право на существование, бороться и пробивать себе дорогу.

Домогаться карьеры любыми средствами ему было противно, к тому же он всего боялся.

Он, как вьюнок или анютины глазки, нуждался в хорошей, плодородной почве, ярком свете и заботливом уходе, а из‑за отсутствия всего этого вынужден был уподобиться ничтожному плющу, который впивается даже в каменную стену и высасывает из нее соки. И все же его любили в палате за трудолюбие и, как это ни удивительно, за известную благовоспитанность. Но настало время, когда Кубусь не мог дольше жить в родном городе. Товарищи, с которыми он иногда встречался, окончили гимназию и уехали в Варшаву. Он почувствовал себя таким одиноким и покинутым, будто потерял самых близких друзей в этих людях, едва терпевших его в своем обществе. Его замучили воспоминания и мысли о том, что за три кружки пива он загубил свою жизнь. Ну можно ли было назвать жизнью прозябание в его родном городе Влоцке? Половину дня он торчал в канцелярии, выводя каллиграфические завитушки, в двенадцать часов съедал обед за сорок копеек, а после службы, в хорошую погоду, скитался по городу, бродил по улицам без цели, без всякого дела, — и эти скучные скитания были невыносимы, убийственны, ужасны, — в ненастные же дни сидел в закоптелом кафе, прочитывал три — четыре консервативные газеты, — и это было стократ скучнее, чем гранить мостовую. Иногда он играл на бильярде, если это развлечение было ему по карману. Так проходила длинная вереница однообразных дней в стоячем болоте, каким является (для чиновников палаты) губернский город.

Беднейший человек в Европе может за свой двугривенный купить номер либерального или юмористического журнала и посмеяться, позлословить, кому‑то погрозить или хотя бы развлечься какой‑нибудь заметкой о занимательных вопросах. В губернских городах «Привислинской Азии» [2]чиновники казенной палаты ведут тусклую жизнь, там не случается ничего интересного, ибо все интересное подавляет полиция. Чиновники палаты похожи на больших послушных детей, которые ничего не требуют, ничем не увлекаются, быть может потому, что и не представляют себе существование чего — либо

5 С. Жеромский, т. 1.

65

интересного. Единственная проблема, занимающая их s течение целого года, — это новогодние наградные. Перепадет ли человеку десять рублей, или не перепадет — вот все, что треаожит чиновника палаты. Помимо этой приятной перспективы — никаких больше волнений! Даже молодость не может скрасить эту унылую жизнь более радостными впечатлениями. Даже любовь чиновника такая же безжизненная, застывшая, как и все остальные чувства и мысли. И в самом деле, разве настоящая любовь не была бы истинным несчастьем для человека, получающего двадцать рублей жалованья в месяц? Такой молодой человек может жениться только на старой и уродливой, но богатой женщине, и тогда он, значит, дурак; или на молодой, красивой и любимой, но швее, и в таком случае, согласно мудрым утверждениям всех тетушек на белом свете, он тоже дурак.

В душе Кубуся вспыхнуло неодолимое желание; в Варшаву! Хотя бы пришлось там подметать улицы или колоть дрова, зато будет больше консервативных газет для чтения, больше новых лиц и больше улиц для прогулок. И вот чудо совершилось! Один из товарищей Улевича, в то время уже студент — медик Варшавского университета, давал уроки в доме важного начальника в отделении Государственного банка. В минуты, свободные от занятий в учреждении и от обязанностей в различных общественных, явно или скрыто русификаторских комитетах, чиновная особа бывала либерально настроена. Тогда она охотно философствовала с молодым студентом о существовании бога, спорила о «душе», о «правде» и вообще о разных «неразгаданных вопросах».

Однажды студенту в удобную минуту удалось замолвить словечко о Якубе, с которым он иногда переписывался. Случилось это в то время, когда молодых поляков еще не выбрасывали пачками из учреждений; не такое уж отдаленное, оно отличалось от современности так, как отличается наша эпоха от третичного периода. Чиновная особа велела студенту сообщить Якубу, чтобы тот подал прошение, так называемую «докладную записку», и вскоре после этого его приняли на службу в банк с жалованьем в тридцать пять рублей в месяц. С радостно бьющимся от волнения сердцем поехал Улевич в Варшаву. А теперь, неподвижно лежа на кровати, он со скрежетом зубовным проклинал эту минуту!

Образцово проработав в банке полтора года, он приобрел дружеское расположение своих сослуживцев и даже благосклонные улыбки начальства.

И вдруг над ним, как удар грома, разразилось несчастье.

Он давно уже заметил, что один из начальников, злобный и коварный, наблюдает за ним.

Когда бы они ни встретились в коридоре, Якуб чувствовал на себе его холодный и безжалостный взгляд. Постепенно к нему в душу стал закрадываться страх перед этим человеком. Не раз во время работы или веселой беседы ему неожиданно представлялось, как в тумане, тощее лицо, покрытое редкой седеющей щетиной, с жуткой и грозной улыбкой на тонких губах. Этот затаенный страх, перешедший в ненависть, породил в нем неотвязное, мрачное предчувствие. И оно оправдалось… Как впоследствии выяснилось, этот чиновник был смертельным врагом покровителя Якуба. Улевичу пришлось однажды на службе столкнуться лицом к лицу со своим врагом, который обошелся с ним так грубо, что Якуб не мог сдержаться и вспылил. За дерзкие слова, вырвавшиеся в минуту унижения и досады, он потерял службу. Этот удар сразил его окончательно. В погоне за новым местом, в поисках случайных заработков все его старания были совершенно тщетны. Прежнее терпение и остатки мужества сменились суеверным страхом, подавившим все его душевные силы. Ежедневно Якуб, вместе с толпой безработных, просиживал в конторе газеты «Курьер», чтобы тотчас же по выходе очередного номера единым духом пробежать глазами отдел предложения труда, стремглав помчаться по какому‑то адресу и явиться слишком поздно. Он не знал, что по прошествии некоторого времени поиски работы становятся смехотворной глупостью. В этой борьбе службу удавалось захватить сильнейшему, и, конечно, у Кубуся не было никакой надежды получить работу потому, что под бременем нищеты он стал похож не то на помешанного, не то на сентиментального злодея.

Взгляд его от голода и безнадежности сделался каким‑то полубезумным, даже вовсе бессмысленным, лицо стало землистым, одежда болталась на нем, как на вешалке. На грязном теле, потном от постоянного нервного возбуждения, последняя рубашка истлела и издавала отвратительный запах. Когда он продал все до последней нитки, единственным средством к существованию осталось в буквальном смысле слова выпрашивать взаймы. Подыскивать источники этого «кредита» ему помогал студент — медик, его товарищ по гимназии и сожитель по комнате. Вскоре, однако, он уехал на лето репетитором. После него разъехались и другие молодые люди, знавшие Якуба. И вот в случае жестокой необходимости ему приходилось теперь обращаться к малознакомым людям. Иногда он почти терял сознание от стыда, встречая на улице едва знакомого человека, к которому надо было подойти, завести разговор о вещах, совершенно посторонних, абсолютно безразличных, и закончить его небрежным вопросом.

— Не можете ли вы дать мне взаймы на некоторое время двадцать копеек?

Иногда он одерживал над собой невероятную победу: не приставал к людям, которые наверное дали бы ему взаймы и двадцать пять копеек. За комнату он не платил уже три месяца, но выехать из нее не мог, хотя она была для него чрезмерно дорога: куда же ему было податься, да и как это сделать? В течение нескольких последних недель он совершенно не ел горячей пищи, не пил даже противного напитка, называемого чаем, так как не на что было купить керосина. Он съедал только хлебец за двенадцать грошей, если, конечно, ему удавалось достать у кого‑нибудь денег. А сколько раз ему приходилось обегать чуть ли не полгорода, чтобы раздобыть эти двенадцать грошей! И сколько раз нехватка двух грошей разбивала все его мечты о покупке хлеба, об огромных кусках его, которые он проглотил бы с такой жадностью.

Обычно он сидел в Лазенках на одной и той же скамейке в самом отдаленном уголке парка. Иногда по этой пустынной аллее прогуливались солдаты с проститутками, но вообще там было тихо и уединенно. Якуб вытягивался во весь рост на скамейке, проглатывал своц.

хлебец, плакал целыми часами, если был в лирическом настроении, или впадал в состояние цинического равнодушия. Приспособиться к тяжелой действительности, где он нередко блуждал ощупью, подвергаясь моральным потрясениям и ударам, мешали прочно засевшие в нем беспомощность и даже боязнь впасть в грех. Он дышал, как после трахеотомии, искусственно введенным воздухом. Часто вскакивал вдруг со скамейки и широкими шагами направлялся… воровать. Дойдя до конца аллеи, он возвращался — не потому, что в его измученном существе просыпалась совесть, а потому что это противоречило его понятиям о чиновничьей добропорядочности. Иногда он срывался с места, чтобы идти работать. Колоть дрова, чистить канавы, убирать нечистоты, развозить уголь!.. Но он возвращался на свою скамейку еще быстрее, ибо твердо знал, что не в состоянии приняться за такую работу. Знал он и то, что его на такую работу не примут. Его учили ut consecutivum’y [3], ставить букву «ять» там, где ей быть полагается, учили немного алгебре, внушали, что одежда является символом человеческого достоинства, — и ничему больше. Одежда была тем внешним признаком, который ставил его выше подонков общества. Он ни единой нитью не был связан с миром трудящихся и эксплуатируемых, а безраздельно принадлежал к миру людей, разъезжающих в экипажах. Теперь же он должен был отречься от самого себя, перестать быть «интеллигентом» и затеряться в массе рабочих и дворников — словом, как бы навсегда погрузиться с головой в болото… И вот он изо дня в день бродил грязный, покрытый вшами, изнуряемый лихорадкой, преследуемый и днем и ночью злым роком.

А в эту ночь в довершение всех бед он не мог даже уснуть. В городе царила полнейшая тишина. Никакие звуки с улицы, никакие шорохи не заглушали звона, стоявшего в ушах и мозгу Якуба. А звон этот все усиливался и был страшен, как грохот воды, ниспадающей по тесным расселинам в бездонную пропасть. Шумные улицы, дворы, каменные стены, неумолчный гул и от-

звуки шагов на тротуарах, дома, где ключом кипела жизнь, — весь этот мир из камня и железа, видимый из открытого окна, вдруг замер, застыл и онемел. Куба чувствовал себя как бы совершенно оторванным от земли, брошенным куда‑то в пространство, ему казалось, что он стоит на огромном кладбище, усеянном странными гробницами. Страх охватывал его, словно ледяная воздушная струя, в его душе росла жалость к самому себе. При тусклых проблесках рассвета он отворачивал рукава рубашки, рассматривал исхудалые руки, щупал запавший живот, с грустью думал о том, что желудку нечего переваривать, и плакал горькими слезами над своим отощавшим телом. С глубокой жалостью гладил он свои руки, прощупывал движение крови в венах и со стоном молил: «Ну же, шевелись быстрее, двигайся, действуй!» Ужасное предчувствие смерти пронизало его мозг, как молния прорезает тучу. Он стал с ожесточением ходить по комнате, чтобы заглушить звон в ушах и придать себе мужества. К счастью, где‑то вдалеке загромыхала телега по мостовой, послышался стук колес первого извозчика, прозвучал колокольный звон, долетел по росе откуда‑то из дальних лесов гудок паровоза. Звон в ушах как‑то сразу утих, но не исчезли ни страшные мысли, ни фантастические видения. Около восьми часов утра, после бессонной ночи, голодный Кубусь вышел из дому, намереваясь расположиться в парке раньше обычного. Он хотел быстро прошмыгнуть через сени, чтобы избежать встречи с дворником, но неожиданно услыхал женский голос, принадлежавший особе высокого роста, с лицом, украшенным большим красным носом, стоявшей на первой площадке лестницы:

— Эй вы, пан, как вас там зовут?.. Послушайте! Почему вы не платите мне за квартиру?

— Почему я не плачу за квартиру? — переспросил смущенно Улевич. — За квартиру? Да, конечно… Почему, в самом деле, я не плачу за квартиру?

— Что вы за ерунду плетете? Царица небесная!

— А то, что я заплачу первого числа.

— Какого?

— Первого.

— Но какого первого?

— Какого первого? Я не понимаю, пани, что вы говорите?

— Вы что же, уберетесь наконец отсюда первого или нет?

— Уберусь непременно.

— Так я вам и поверила. Вздор какой!

— Такой вздор, что первого расплачусь с вами.

— Смотрите же, не забудьте!

— Не забуду.

Отделавшись от хозяйки дома, он вышел на улицу и направился прямо в Лазенки. Брюки его совершенно изорвались, а материя от времени так истлела, что расползалась под иглой. Якуб ежедневно кое‑как сшивал штанину со штаниной, и в конце концов так называемый шаг его брюк оказался чуть повыше колен. Поэтому, когда Якуб торопился, он проделывал удивительно забавные движения. Он уже совсем привык к своему костюму, но сегодня чувствовал какую‑то неприятную усталость и холод, словно по его душе ползла отвратительная скользкая улитка. Всем своим существом он содрогался и невыносимо страдал от этих ощущений. На углу Вспольной улицы и Александровской площади Якуб случайно бросил взгляд на противоположный тротуар и позабыл о своих мучениях.

По другой стороне улицы медленно шел молодой человек с таким загорелым лицом, что в нем сразу можно было узнать деревенского жителя. Кубусь перешел улицу и последовал за этим шляхтичем. Он испытывал чувство, какое должен переживать рабочий, когда он на канате спускается с отвесной скалы, повисая над пропастью, чтобы укрепить тросы над Сен — Готардской железной дорогой. Если его товарищ выпустит из рук конец каната, переброшенный через блок, ну, тогда поминай как звали… Ведь часто человек не может спасти себя сам, и жизнь его всецело зависит от другого человека. Вздохнув еще раз, он догнал загорелого человека.

— Простите… — произнес он, тронув его за рукав, — мне кажется… вы Шина… Валерий…

— Кубусь! Клянусь богом… Кубусь! — вскричал тот.

— Я только сейчас увидел тебя… Я шел по той стороне… увидел тебя, Валерий… как только вышел из дому, — одним духом выпалил Улевич.

— Ты что, болен? Какой ты худой!

— Да так, голова у меня немного болит…

Шина искоса оглядел с ног до головы своего кузена и что‑то смекнул. Он взял его под руку и повел в первое попавшееся кафе. Когда они уселись за столиком в уголке и кокетливая официантка, отвернув кран огромной посудины, наполнила два стакана так называемым кофе со сливками, а на самом деле кофейной гущей, разведенной молоком, и плеснула в каждый стакан какой‑то гадости, которую выдавали за пенки, Шина нагнулся и спросил шепотом:

— Кубусь, может быть, ты потерял службу?

— О, уже давно…

— Как же ты теперь живешь? Прости, что я спрашиваю, но ты… понимаешь…

— Теперь… — начал молодой человек и умолк. У него задрожали губы, и слезы ручьем потекли по лицу.

— Послушай, но это ведь немыслимо. Почему ты не писал? Нельзя же так! Вот что, поедем со мной в деревню! Поживешь там, поправишься. Потом подумаем и о работе для тебя.

Улевич закрыл глаза, вцепился руками в своего родственника и долго, очень долго не был в состоянии разжать пальцы.

Лишь запах кофе и булок вызвал в нем иные ощущения. Они быстро выпили поданный им напиток и расстались, назначив друг другу свидание на Привислинском вокзале. Кубусь вернулся к себе домой, убрал мусор, связал все тряпье в узел и вместе с кроватью и тюфяком преподнес в подарок ехидному дворнику в знак дружеского расположения. После этого он отправился на квартиру к хозяйке дома и вручил ей следуемые за квартиру деньги, только что взятые взаймы у кузена. Весь день он блуждал по городу, как пьяный. Перед глазами у него мелькали люди, лошади, мчавшиеся экипажи, дома, деревья, но он как бы не замечал всего этого пестрого калейдоскопа. Весь этот мир был ему сейчас безразличен, как убогие картинки лубочных изданий. Что они изображают? О чем стараются напомнить? Он потерял способность мыслить и сознавать. Он помнил только об одном, что в семь часов должен быть на вокзале. Одержимый этой мыслью, он бродил по улицам и, отдохнув немного, снова куда‑то шагал. Несколько раз в течение дня им овладевало страстное желание упасть ничком на улице среди людского потока, зарыдать и выплакаться так, чтобы сухие камни намокли от слез и разжались тиски, сдавившие его мозг. Он съел мясной обед, позднее выпил в кондитерской чашку черного кофе с ликером, часа в четыре снова закусил и в шесть часов был уже на вокзале. Когда он очутился там, все еще испытывая ту же гнетущую и безнадежную неизвестность, в которой он постоянно находился, его как электрический ток стала минутами пронизывать ужасная мысль: а вдруг Валерий не придет, — может быть, он хотел таким образом лишь избавиться от него? Однако около семи часов Шина появился в зале ожидания и сердечно расцеловал Кубуся.

— Вот увидишь, старина, — воскликнул он, — все будет хорошо! Ты любишь щи? Я помню, что твой отец обожал щи со свининой.

— Щи я люблю, но до сих пор не знаю, где ты живешь?

— Как не знаешь? Да в Скакавках! Я управляющий у графа Гвилкен — Пардвица. Должен тебе сказать, работы у меня по горло. Четыре фольварка, винокурня, семенная свекла, конный завод — словом, что‑то страшное! А сейчас эта старая шельма уволил кассира и всю работу взвалил на меня.

Весело и громко рассказывая о работе и делах имения, Шина посадил Кубуся в вагон третьего класса и расположился напротив него, заняв целую скамейку. Вскоре поезд тронулся и через мост на Висле пошел по направлению к Млаве. Пока было светло, Шина без умолку болтал, а когда стемнело, сразу захрапел. Кубусь сидел прямо, неподвижно, положив руки на колени, и смотрел на мелькавшие за окном пейзажи. Прежнее удрученное состояние все еще не покидало его. В воображении теснились странные видения, похожие на безжалост ные призраки смерти с закрытыми лицами. Он никак не мог постигнуть умом, что с ним происходило до сих пор, почему он впал в такое отчаяние, а главное почему еще сегодня утром был так несчастлив… Недоумевая и дивясь, он уже не мог представить себе, как голодал, и от этого в душе его царил полный сумбур. Кубусь все еще ощущал невероятную тяжесть, точно его придавили огромные дубовые бревна, очертаний которых он не мог З'ловить, словно это были только тени, неопределенные силуэты или снопы света. С невыразимым отвращением вспоминал он все перенесенные им бедствия и злоключения, приступы бессмысленного отчаяния из‑за нехватки двух грошей; все это вызывало в нем тягостное чувство стыда. Шина безмятежно храпел.

В вагоне зажгли фонарь, и свет его упал на плотную шею, на давно не бритое, красное от загара, как обожженный кирпич, лицо спящего. Кубусь, поглядывая на здоровяка шляхтича, проникался к нему глубоким уважением. «Ведь от его доброй воли и желания, — думал он, — даже от его прихоти зависит моя жизнь. Если ему будет угодно, он мне поможет, если же ему вся эта история надоест, придется вернуться в Варшаву». Эта мысль вывела Кубуся из состояния летаргии, пронзив его такой болью, точно кто‑то всадил ему острие ножа в открытую рану.

Месяц мягко золотил поля, леса, нивы, широкие, далеко раскинувшиеся луга. Т ень поезда бежала по светлым равнинам, ежеминутно изгибалась под углом во рвах, прыгала по оврагам, пашням, нивам и хатам, мелькала на изгородях и березовых рощах, принимая самые причудливые формы. Клубы дыма, постоянно поднимаясь над этой фантастической картиной, стремительно уносились вперед, в бескрайний простор. Эти картины наполнили душу Кубуся диким восторгом, сознанием того, что он мчится вместе с поездом, мчится вперед, и Варшава уже далеко, далеко, далеко…

При спуске с пологой горы по дороге, обсаженной каштанами, взору открылся в низине на фоне лугов большой ольховый лес, в глубине которого виднелись кроны других деревьев и крыши строений поместья Ска-

кавки. На невысоком холме стоял дом, окруженный со всех сторон зацветшими прудами. Искусственные каналы и мощеные дорожки пересекали парк во всех направлениях, причем каналы являлись не только украшением, но и очагом малярии в этой местности. За последней купой деревьев, у самого подножия холма, стоял каменный дом управляющего, носивший название «Монбиж» (очевидно, в прежнее время «mon bijou»[4]). Большие высокие сени разделяли дом на две половины. Одна из них была нежилая. Там стояли винокуренные чаны и валялись всякие негодные части молотилок, плугов и т, п. Само жилище Валерия Шины состояло из двух больших, высоких и чисто побеленных комнат с зарешеченными окнами. В этих двух комнатах находились две железные кровати, два стола, три табуретки, пять кнутов, двустволка, несколько приходо — расходных книг и несколько таких заржавленных перьев, что они скорее походили на найденные при раскопках предметы дохристианской эры, чем на современные приспособления, которыми пользуются для того, чтобы в ведомостях на выдачу заработной платы в письменной форме подтвердить, что норма прибавочной стоимости выжата действительно самая высокая. Сам хозяин этой квартиры был человек чрезвычайно приятный. Когда он гарцевал на коне в круглой мягкой шляпе, в короткой куртке и сапогах с отворотами, на него нередко заглядывались дамы, хотя он и не был красив. Отсутствие специального или, вернее, всякого образования успешно искупалось энергией, поистине железной выдержкой, а также знаниями, почерпнутыми из разговоров или усвоенными в так называемой школе жизни. В сущности эта школа совсем неплохое научное учреждение, если может похвалиться такими питомцами, как Шина. Он довольно хорошо разбирался в любом вопросе, понимал сущность любого явления, несмотря на то, что в книжки заглядывал редко. Владелец Скакавок в управление имением не вмешивался. Граф принадлежал к той довольно распространенной породе аристократов, которые совершенно поглощены светской жизнью и только дергают своих управляю — щнх. Поэтому и руководство сельским хозяйством, и управление, а нередко и непосредственный надзор за полевыми работами лежали всецело на плечах Шины.

Урожаи были хорошие, и доходы от имения неуклонно возрастали. Правда, и рабочая сила была дешевая, особенно благодаря тому, что Шина очень ловко ею пользовался, то есть умел согнать с рабочего семь потов. Винокурня тоже исправно работала, инвентарь был в прекрасном состоянии, и граф из Скакавок не только прославился как отличный знаток сельского хозяйства, но иной раз, когда после обеда в нем просыпалась любовь к ближнему, подумывал о модной в то время затее — постройке в своем владении небольшой богадельни. Таков был и есть счастливый и завидный во все времена удел графов, впрочем вполне ими заслуженный, как это доказал когда‑то достопочтенный Ламанчский рыцарь, сказав: «Знай, друг мой Санчо, что господа пользуются тем большим уважением, чем добропорядочнее и благовоспитаннее их слуги, и что одно из главных достоинств, коими принц отличается от остальных людей, состоит в том, что слуги его так же хороши, как и он сам».

Когда они приехали в Скакавки и Куба Улевич, намереваясь лечь спать, снял сюртучок, Шина, увидев белье своего гостя, был просто ошеломлен. Он тут же поделился с Кубой рубашками, сюртуками, пальто, шапками, обувью и т. д. На следующее утро Якуб искупался в реке, причесался, надел чистое белье и приличный костюм. Правда, надев пальто с широких плеч Шины, которое смастерил еврейчик из соседнего маленького местечка, этот изголодавшийся чиновник на тонких ножках стал похож на огородное чучело; но зато как же он наслаждался свежим бельем. На первых порах это было для него верхом физического и морального блаженства. Не менее сильным было непрерывное, ежечасное, почти осязаемое чувство возрождения тела и духа. Это было как бы торжество природных сил его организма, которые таились в нем где‑то глубоко и сразу преодолели душевный надлом и упадочное состояние — первые признаки вырождения. Кубусь только теперь начал постигать, что в душе его живут такие понятия и чувства, которых он раньше не испытывал. День ото дня его умственный кругозор расширялся. Так еще недавно и земля и весь род людской с неисчислимыми плодами его трудов были для него настоящей пустыней, руинами, где безнаказанно властвовала подлость. А теперь он не только стал питать искренние братские чувства к Шине и ко многим другим обитателям усадьбы, но, к своему удивлению, заметил, что в сердце у него пробуждается возвышенное, радостное чувство по всякому, казалось бы, незначительному поводу: то вербы растут так привольно, впитывая влагу из топкой почвы вокруг прудов, то пчелы в полдневный зной так усердно трудятся на верхушках лип, то темная зелень овсяных всходов поднялась тут же около крыльца, и в упругих, жестких и крепких стеблях скрыт какой‑то боевой задор, какая‑то неистовая жажда расти, набираться сил, жить. Когда в глубокой тишине он одиноко бродил в тени могучих деревьев или полеживал в густой траве на берегу реки, он становился так беззаботен, что мог даже вспоминать Варшаву, ее гул, раскаленные тротуары и стены, тлетворный воздух. Чаще всего ему представлялось деревцо в маленьком дворике шляпной фабрики, принадлежавшей еврею. Он видел это деревцо ежедневно из окна своей комнаты, но только сейчас стал о нем думать. Оно одиноко росло на залитой асфальтом площадке и всеми силами старалось укрепиться своими изуродованными корнями на клочке окружавшей его земли. Верхушку этого молодого каштана через определенные промежутки времени обдавал пар из трубы убогой фабрики — обожженные листья опадали. В этом воспоминании было много общего с его мыслями о самом себе, о том непроглядном мраке, который в ясный день обрушивается на человека, о тех «сынах человеческих», которым негде голову приклонить…

В такие минуты душа Якуба делалась болезненно чувствительной, способной к проявлению беспредметной благодарности, к состраданию, к сочувствию, такому глубоко человечному, что чувствительность эта граничила почти с мудростью. Но ведь он ел теперь мясной суп, солонину, борщ, а главное свежий молодой картофель с еще более свежим маслом! Случалось иногда, что, про глотив весь обед и закусив караваем хлеба, они вдвсем с Шиной начинали истошным голосом кричать:

— Бабушка, мало!

Случалось даже, что их нельзя было ублаготворить миской земляники со сливками или корзинкой груш. И тогда они заставляли старую кухарку снова подкапывать на огороде молодой картофель и варить им еще целый чугун. После обеда Шина уезжал верхом в поле, а Улееич отправлялся гулять по лесам и лугам и мечтать. Иной раз, когда приходили кабатчики, он в отсутствие двоюродного брата отмерял и выдавал им водку, или принимал акцизных чиновников, ревизовавших винокурню, или выписывал квитанции и вел учет рабочих. Не прошло и месяца, как Якуб здорово отъелся, загорел, стал строен и сверх ожидания похорошел. Он был теперь ловким, изящным, остроумным и веселым. Только в глазах его все еще сквозило какое‑то смутное беспокойство, и это огорчало Шину. Так обстояли дела, когда дальние родственники Кубуся, жившие в этих краях, проведали о его пребывании в Скакавках. Валерий Шина навещал их редко, отчасти потому, что был очень занят, но также и потому, что был не ко двору своим родичам, давним владельцам собственных или пожалованных имений. И вот совершенно неожиданно пришло письмо от некоей тетки Каролины, которую Куба успел совсем забыть, а Валерий эту высокую особу в чепце и очках представлял себе весьма смутно. В письме тетушка настойчиво приглашала Кубу немедленно приехать к ней и сообщала, что все родственники — а их в округе было полным — полно — приглашают его с искренним радушием, каждый лично к себе в дом.

С горечью вспомнил Куба ругательные письма всех этих тетушек, присланные в то время, когда ему больше всего необходим был совет и хоть какая‑нибудь помощь, но махнул на все рукой и заявил Шине, что хочет познакомиться с родней. Тщательно взвесив все обстоятельства, они решили поехать вместе в ближайшее время, накануне двух праздничных дней. Эти праздники предшествовали жатве во всех фольварках и являлись как бы затишьем перед бурей. В день отъезда Шина с помощью Кубуся выплатил всем недельный заработок, объехал фольварки, отдал необходимые распоряжения и велел заложить пару лошадей в маленькую бричку. Сзади, в кузове брички, устроился низенького роста паренек; Шина, усевшись с Кубусем на переднем сиденье, правил сам. Выехали они уже под вечер. День был необычайно погожий, все вокруг озарялось таким мягким светом, что казалось, будто лучится сама земля. От Скакавок до Вжецион, где проживал Винцентий Взоркевич, двоюродный брат Кубы, по кратчайшей дороге было шесть миль; по ней и поехал Валерий, оставив в стороне шоссе. Бричка подскакивала на ухабах, а иногда и на межах, трясясь по ужасной польской дороге. Миновав еврейское местечко, они въехали в лес, потом попали в пески, которые тянулись на протяжении нескольких миль. Песок был такой глубокий, что сильные лошади брели шагом. Бричка еле — еле подвигалась вперед, качаясь из стороны в сторону и убаюкивая путников, точно в колыбели. Ночь застигла их в глухом лесу. Кругом стояла густая чаща, над серой лентой дороги пихты и ели простирали свои черные ветви. На темном небосводе засияли звезды, излучая удивительно мягкий бледный свет. Ни ветерка, ни шелеста не доносилось из глубины леса, все спало в ночной тишине. Оба путника были в том необычайном настроении, которое редко приходится испытывать человеку. Ничто их не беспокоило, ни позади, ни впереди не было у них ничего такого, о чем нужно было бы крепко помнить, а главное не было никаких забот и тревог. Невозмутимым покоем, таким же, как и окружавшая их природа, объяты были их души. Только по временам лес и чарующая ночь вызывали в умиленном воображении Улевича фантастические видения. Распростертые ветви и мрак, дерзко окутавший их, принимали самые разнообразные, причудливые формы. То появлялся вдруг сгорбленный парень огромного роста с вытянутой рукой, похожей на трубу паровоза, то вырастало чудовище вроде мандриллы, почему‑то украшенное забавно изогнутым клювом, то как будто торчали кверху ноги изуродованного тела или во мраке вырисовывалось вдруг лицо необыкновенной, неземной, чудной красоты, такое бледное и прозрачное, словно оно было соткано из мглы, и вместе с тем живое и страшное, словно воплощенная мысль о смерти. Это лицо с опущенными веками плавно плыло по воздуху прямо навстречу Якубу, но всякий раз, когда он, объятый ужасом, готов уже был закричать и броситься на грудь Валерию, оно исчезало, как и все другие видения.

От этих галлюцинаций в мозгу Якуба проносились образы пережитого, вплоть до позабытых впечатлений детства, вплоть до хаоса смутных воспоминаний о том времени, когда сказки няни доставляют истинное художественное наслаждение.

Тем временем Шина рассказывал о близких и дальних родственниках, о людях, известных Кубусю только понаслышке и по давно забытым семейным преданиям. Шина рассказывал очень живо и образно, дополняя свою речь интонациями и жестами, к чему он привык, находясь постоянно на свежем воздухе и в поле. Он изображал разных дедушек, которых видел, будучи еще мальчишкой. Почти каждый из них служил в уланах, а в тридцатом году, если не был в польской кавалерии то имел хотя бы какое‑нибудь столкновение с Константином [5]. В мозгу Кубуся эти рассказы сливались с мимолетной игрою теней и слабых проблесков света в лесу. В искаженных и переиначенных простодушным Шиной преданиях о блестящих подвигах доблестных и отважных воинов, отличившихся в больших сражениях, в рассказах о их гордости и тщеславии весь этот отживший, овеянный легендою мир виделся Кубусю словно в экстазе или в мимолетных прекрасных снах.

Наконец около полуночи они выбрались из лесу на обширные поля. Дорога была здесь укатанная, и лошади побежали крупной рысью. По обе стороны поблизости и вдалеке мерцали огоньки в деревнях и усадьбах. Вскоре равнину сменили небольшие холмы и овраги. Бричка то и дело поднималась на крутые пригорки и тут же спускалась в долины, дышавшие прохладой и сыростью и окутанные дымкой ночного тумана. Временами по обочинам дороги вырастали силуэты усадебных построек и высоких, похожих на остроконечные столбы тополей или маячило длинное, густо застроенное селение. Наконец за поворотом дорога стала подниматься вверх по дну оврага, на левом склоне которого темнел окруженный изгородью густой сад. Наверху среди деревьев сияли огни в окнах и виднелись многочисленные постройки. Самая большая из них была, по — видимому, господским домом, так как из больших окон падал яркий свет и слышны были звуки фортепиано. Из стеклянной широкой двери, открытой в эту минуту, вырывался сноп света на балкон, нависший над дорогой. В комнате рядом с балконом кто‑то энергично наяривал зажигательный вальс.

В поле, объятом в полночь глубоким, холодным безмолвием, этот вальс вызвал у путешественников приподнятое, бодрое настроение.

— Кто здесь живет? — спросил Куба.

— Тут?.. Знаешь, что‑то никак не соображу. Постой‑ка…

Валерий невольно остановил лошадей и стал всматриваться в дом. Музыка вдруг прекратилась, и кто‑то быстро выбежал, вернее, выскочил на балкон. Улевич успел рассмотреть голову этой особы в тот момент, когда она выбегала из двери. Это была, как ему показалось, молодая девушка. Она оперлась обеими руками на балюстраду балкона и низко наклонила голову, как бы стараясь разгадать или рассмотреть, чем вызван шум в овраге. Ему послышалось, будто она сказала что‑то вполголоса. Но вот голова ее снова очутилась в яркой полосе света и волосы чудесно заблестели.

— Никак не припомню… Уж не Радостов ли это?.. — сказал Шина.

Он чмокнул, понукая лошадей, и они вскоре выехали из оврага на обширное плоскогорье.

Кубусь не мог оторвать глаз от фигуры на балконе, она так поразила его, так приковала его внимание, словно перед ним мелькнуло новое фантастическое лесное диво, которое в мгновение ока могло обернуться в какую‑нибудь ветвь или тень. Он почти не сомневался, что это попросту игра ночных чар.

Бричка покатила по липовой аллее, где было темно, как в подземелье. Усадьба с освещенными окнами сразу исчезла во мраке. В конце аллеи дорога расходилась в разные стороны. Они пустились наугад по первой

6 С. Жеромский, т. 1. 81

попавшейся, напевая и перебрасываясь двусмысленными остротами. По обеим сторонам дороги стояли высокие хлеба. Когда бричка спускалась в пыльные овражки, над головой Кубы темнели стебли и колосья ржи склонялись, как бы заглядывая ему в глаза, и что‑то шептали, непрерывно и плавно покачиваясь. Медленно поднимаясь в гору, путники слышали шелест зрелых колосьев, мелодический, как звуки церковных песнопений.

Франек, сидя в кузове брички, таращил глаза, стараясь не уснуть, но его высокая шапка то и дело качалась во все стороны. Вот снова замаячили какие‑то строения и деревья.

— Что это за деревня, отец? — спросил Шина у мужика в белой рубахе, который проходил в эту минуту мимо них.

— Вжеционы, пан…

— Вот здорово! — вскричал Валерий. — Представь себе, мы таки добрались до цели. Тут как раз и жявет Взоркевич.

Он въехал во двор усадьбы и повернул лошадей к увитой диким виноградом террасе, где еще светился огонек.

— Кто там? — раздался возглас.

— Свои! — ответил Шина. — Из Скакавок.

— Добро пожаловать… — радушно отозвался чей‑то голос.

Кубусь очутился в объятиях людей, которых никогда в жизни не видел. Первым обнял его коренастый шляхтич с солидным брюшком, усатый, плешивый и с такой толстой шеей и маленькой головой, что напоминал выдру. Затем молодая еще дама с вздернутым носиком подставила ему с кокетливой улыбкой напудренную щечку для поцелуя.

Это и были господа Взоркевичи; они поженились три года назад и арендовали имение Вжеционы. Сразу же подали ужин — блюдо прекрасной телятины с картофелем, и гости позабыли обо всех разговорах, занявшись едой. После ужина, за чаем, завязалась довольно сдержанная и неискренняя беседа, и вскоре все отправились на покой. Якуб и Шина ночевали в столовой. В этой большой комнате им приготовили постели на двух широких диванах. Якуб был весь под обаянием путевых впечатлений.

Он долго не мог уснуть. Подложив руки под голову, он лежал неподвижно на постели и смотрел в открытое окно; в непроницаемой тьме оно казалось серым прямоугольным пятном. Снаружи доносились шорохи и неясные звуки деревенской летней ночи, которые так располагают к мечтаниям, когда человек молод и всем своим существом страстно хочет жить. Поездка эта после всех перенесенных в Варшаве несчастий была для Улевича чем‑то совсем новым и восхитительным. Он заснул, погруженный в несбыточные, сумбурные мечты, охваченный пылкими неясными желаниями, которые являются как бы ощутимыми признаками духовного роста человека.

Взоркевичи с необыкновенным радушием предложили Якубу погостить у них столько, сколько ему вздумается. Шина на следующий вечер отправился один обратно в Скакавки.

Не успел он уехать, как Кубусь загрустил по холостяцкой жизни, к которой успел привыкнуть, живя у Валерия. Во Вжеционах ему приходилось стеснять себя и даже с притворно любезной улыбкой переносить заигрывания хозяйки дома. Это была очень несчастная женщина, как, впрочем, и большинство шляхтянок в той местности. Они, бедняжки, подражают светским дамам, ничего не делают и томятся, как затворницы гаремов, потому что не пользуются никакими развлечениями, которые для подлинных светских дам составляют главный смысл жизни. Сам Взоркевич не бывал даже у ближайших соседей и у себя никого не принимал, как и все его соседи. Он пахал, сеял, молотил и говорить мог только о сеялках, молотилках, вальцовках, мотыгах, конных граблях, жеребятах, тельных коровах и т. д. Пани Наталью все это не занимало. Она часами просиживала у окна и смотрела вдаль. Сидела она, заложив ногу на ногу, так, что видны были ее чулки (обычно спущенные) и колени. Она любила, игриво раскинувшись, валяться на диване или в шезлонге. Ее супруг, от которого, по

6*

83

его словам, пахло ветром, а на самом деле потом и конским навозом, уверял с некоторой иронией, что этот шезлонг она заказала с целью свести с ума своими смелыми позами местного ксендза, человека аскетического образа жизни, единственного мужчину, на котором она могла каждое воскресенье проверять обольстительное действие своих столь откровенно спущенных чулок. С появлением Улевича пани Наталья окончательно оставила в покое целомудренного ксендза. По мере того как возрастало кокетство дамы, Куба терял к ней всякую симпатию. Он жаждал деревенской тишины и покоя, душевных бесед и усиленно избегал всяких волнений, а она тянула его в затхлый мирок, в котором все было смешной пародией на испорченные городские нравы. Взоркевич чуть свет спокойно уезжал на жатву и забирал с собой всех своих слуг до последней горничной включительно. В усадьбе оставались только они вдвоем. Очевидно, жара до крайнего предела возбуждала чувственность пани Натальи, ибо она иной раз совсем не отдавала себе отчета в своих поступках. Она надевала такие прозрачные и открытые платья, что Кубе в конце концов опротивели ее прыщеватая спина и некрасивые плечи. Уже через неделю ему неудержимо захотелось сбежать оттуда. Он даже подумать боялся, что легкомысленные туалеты пани Взоркевич могут лишить его самообладания, и не хотел таким низменным способом обмануть доверие двоюродного брата. Куба стал обдумывать план бегства, а тут как раз подоспел день отпущения грехов в соседнем приходе, самый торжественный праздник в это время года во всей округе. Этот праздник приходился в самый разгар жатвы и для измученных тяжелым трудом людей являлся поэтому настоящим днем отдыха и веселья. Это был праздник обожженных солнцем батраков, которые уже много дней работали не разгибая спины, праздник бедноты, которая, заработав несколько злотых, могла хоть раз в году повеселиться напропалую. В этот день с самого рассвета во всех деревушках, на всех дорогах, тропинках и межах слышны были музыка и пение. Среди тихих полей, немых лугов и пастбищ двигались пестрые толпы людей и звенело эхо литаний.

На дороге в облаках пыли мелькали яркие краски. На солнце алели кашемировые платки старух, светлые, любовно вышитые фартуки девушек и рыжие сермяги мужиков, а в воздухе реяли и сверкали пурпурные хоругви, обшитые золотой тесьмою и бахромой. Дорога проходила по берегу реки в широкой долине между холмами. Часов около десяти утра по ней медленно подвигалась коляска господ Взоркевичей. Лошади в этой давке шли шагом, мотая головами и отмахиваясь хвостами от назойливых мух и слепней. Куба сидел на передней скамейке спиной к лошадям и лицом к пани Наталье. Это обстоятельство позволяло пани Наталье ногой незаметно касаться его ноги, что она и проделывала со стойкостью, достойной лучшего применения. В конце концов на лице потерявшего терпение Улевича «застыла адская усмешка»[6]. Он смотрел по сторонам, стараясь хоть чем‑нибудь отвлечь внимание донимавшей его дамы и прекратить ее шалости, которым он невольно и с отвращением вынужден был покоряться.

Среди празднично одетой толпы, семеня ногами, торопливо пробирался Абрам Махтингер, толкая перед собой ручную двухколесную тележку с ярмарочным товаром, то есть с бочкой соленых огурцов и корзиной груш — гнилушек. Его деревянные башмаки стучали по утоптанной дорожке, лопнувший по швам кафтанишко, из‑под которого торчали «цицес», развевался, открывая ветхую и довольно грязную ситцевую рубашку. Абрам дошел уже до полного изнеможения. Он все еще шагал и толкал вперед свою тележку, но делал это уже из последних сил. По исхудалому лицу еврея текли струйки пота, а возможно, и слез. Взглянув на этого еврея, когда нарядная коляска медленно проезжала мимо него, Куба понял, что видит перед собой глубоко несчастного нищего. Его поразило землистое, несмотря на жару, лицо еврея, его заостренный нос, запекшиеся губы, обвисшие плечи и эти глаза, этот взгляд!.. Когда еврей оказался за спиной Взоркевича и его жены, которые удобно расположились на заднем сиденье, он поднял голову и начал подобострастно, порывистыми жестами и таинственными знаками умолять о чем‑то Кубуся. Это он пытался объяснить, что хочет тайком прицепить дышло тележки к коляске, и очень просит не выдавать его. Вся душа Улевича встрепенулась. Ему вдруг показалось, что это он сам идет за коляской, толкая тележку, что это у него самого болят ноги, спина и сердце и что это он сам изнемогает от тяжести бочки огурцов с рассолом и от ужасного бремени жизни. От жалости у Кубы искривилось лицо и глаза затуманились слезами. Он поднял руки и пробормотал еврею какие‑то бессвязные, бессмысленные слова. Взоркевичи, заметив его забавную мимику, прыснули со смеху. Куба сразу опомнился, смутился и покраснел до ушей. Он попытался объяснить им причину своего волнения, обратить их внимание на изнемогшего от усталости нищего, но в результате всего этого широкоплечий кучер вытянул Абрама Махтингера кнутом по спине. Коляска как ни в чем не бывало покатила дальше.

Вдали за последним холмом уже показался костел. Среди высоких деревьев сверкала его красная крыша и виднелись белые стены. У каменной ограды кладбища, пестрея яркими красками, сновала и гудела огромная людская толпа. Над нею, то распускаясь, то опадая, развевались на ветру хоругви, похожие на взвивающиеся вверх огненные языки. В воздухе стоял гул от колокольного звона.

Когда коляска Взоркевичей остановилась у костела, как раз началась процессия.

На тесном кладбище, между окружающей его оградой и стенами костела, словно поршень в цилиндре, с трудом подвигалась густая масса людей. За балдахином, который несли четверо мужчин в сюртуках, шагали, расставив руки, высокие и плечистые мужики и старались сдержать натиск толпы, подобно плотине, преграждающей путь бурному течению реки. Перед ксендзом носились облачка благовонного дыма от ладана, пышно разодетые девочки, дочки шляхтичей, разбрасывали цветы, женщины в молитвенном экстазе падали ниц. Толпа пела согласно, от всего сердца, во весь голос. В однообразные протяжные звуки торжественной мелодии врывался со строгими ритмичными паузами мощный колокольный звон. Удары колокола наполняли восторгом крестьянские сердца и звучали в вышине, как биение единого, охваченного волнением сердца. На старой колокольне парни в рубахах, с потными лицами и свесившимися на лоб чубами изо всех сил дергали веревки. Когда процессия обошла вокруг костела и все протиснулись через узкие двери внутрь, парни бросили веревки и, вытирая рукавами вспотевшие шеи, последовали за остальными в ризницу. Тощий церковный служитель с хитрыми глазами сновал теперь по примятой траве и расставлял в тени стулья для ксендзов — исповедников. Еще слышен был мелодичный колокольный звон, но все тише, все реже, все жалобней.

Вокруг костела стало пусто. В тени, на выступе ограды уселись старики, достали огромные четки и, отсчитывая бусинку за бусинкой, начали усердно читать молитвы, как дети, заучивающие трудный урок. Большие ветви лип защищали это тихое место от солнечных лучей, не спасая, однако, от жара, которым веяло от каменной ограды. По лицам мужиков, по их обожженным солнцем до черноты морщинистым шеям ручьем стекал грязный пот и растопившееся от зноя свиное сало, которым по случаю такого большого праздника они смазали себе волосы. В костеле раздавались уже звуки органа, благоговейные возгласы молящихся при возношении даров, пронзительный звон колокольчиков, а также старческий, сиплый и невнятный голос каноника, служившего литургию. Ксендзы — исповедники, облаченные в подризники, выходили поодиночке из ризницы и усаживались на стулья, расставленные в тени. Это были пожилые или совсем старые ксендзы из соседних приходов. Самым древним из них был старикашка с изогнутой в дугу спиной, отвислой нижней губой и лохматыми бровями. Он суетливо топтался по траве, подыскивая удобное местечко, машинально вытирал красным платком длинный нос, засовывал платок в рукав потертой сутаны, снова вытаскивал, скручивал и забавно потирал им свою морщинистую лысину. Перед великим выходом воцарилась благоговейная тишина. Даже орган не смел прервать ее. Он звучал теперь скорбными полутонами и так тихо, что слышно было гудение пчел на липах, жужжание ос и мух и даже шорох зрелых колосьев ржи, которые, колыхаясь, бились о кладбищенскую ограду.

Кругом народ тихо шептал молитвы и, казалось, будто это осенью в березовом лесу все погружено в немое молчание и только листья шелестят, словно шепотом возвещая дивные истины, которые будят тревогу в сердце.

В это время из открытых окон церковного дома послышался голос сварливой хозяйки:

— Я тебя, дрянь этакая, так стукну по зубам, что ты у меня кувырком полетишь и отучишься кастрюли вылизывать! Ну, беги за салатом, живо!..

Куба стоял на кладбище рядом с Взоркевичами, изящно выставив вперед левую ногу. Он давно не был в деревенском костеле, но отнюдь не чувствовал себя неловко в роли шляхтича. Когда в тишине зазвенели колокольчики и весь народ, стоя на коленях, склонил головы к земле, Куба тоже слегка склонился. Как раз в этот момент раздался стук подъезжающего экипажа. Через минуту на кладбище появилось несколько новых лиц. Впереди с сознанием собственного достоинства чинно шествовал толстый лысый шляхтич в старомодном сюртуке, с притворно набожным рвением расталкивая ногами коленопреклоненных мужиков, а руками молящихся баб. За ним следовала дама в черной вуали и черной накидке, затем шагал молодой человек в элегантном английском пальто, с поднятой вверх головой и необыкновенно замысловатой прической. Последней выступала молодая девица, расфранченная по последней моде со столичным шиком. Лицо ее было закрыто белой вуалью. Вся эта компания, заметив Взоркевичей, подошла к ним и стала здороваться, причем старый пан едва коснулся кончиками пальцев руки Взоркевича, а Якуба смерил строгим взглядом и, сразу же отвернувшись, стал, сопя, усердно молиться. Дама, девица и молодой человек, все время бессмысленно улыбавшийся, задержались около пани Натальи и начали перешептываться. Молодая девица сразу же опустилась на колени на траве, рядом с матерью, вынула молитвенник в бархатном переплете и, раскрыв его, стала мерно и довольно быстро покачивать головой, что почти во всех губерниях Привислинского края означает сосредоточенную и усердную молитву.

Куба обратил внимание не только на движения головки девицы, но и на ее необыкновенную красоту.

Больше всего поразила его изящная внешность незнакомки, так резко отличавшейся от грубых, уродливо одетых деревенских девок и пани Натальи, у которой в углублениях около носа густым слоем лежала пудра. Закрыв молитвенник раньше, чем можно было ожидать, прекрасная незнакомка подняла вуаль и взглянула на Кубу так, точно хотела сказать: «Я хорошо знаю, что бы еще не видели моих глаз, — так вот они, пожалуйста…»

Увидев эти прекрасные, голубые, с живым блеском глаза, оттененные длинными ресницами, этот взор наивный и в то же время чувственный, это прелестное белое лицо едва развившейся, но уже полной страсти девушки, Куба тут же влюбился. Ему казалось, что какой‑то самый высокий, самый тонкий и нежный звук органа проник в его сердце и заронил в нем навеки лучезарное чувство счастья. Когда он, как завороженный, глядел на незнакомку, в голове у него молнией промелькнула мысль, что это она стояла тогда на балконе, что это ее он любил уже несколько дней, по ней тосковал и грустил. Неописуемая радость овладела им, когда он это понял… То было затаенное, всепоглощающее счастье, мимолетное, как легкий вздох.

Обедня кончилась. Народ, громко разговаривая, толпой повалил к выходу. В это время Взоркевич представил Якуба даме в накидке, ее дочери и сыну с шутовской физиономией. Выяснилось, что дама — мать, а девица — сестра пани Натальи. Они все вместе отправились в церковный дом, где ксендзы с викариями начали уже «прикладываться к водочке». В низких комнатах дома было невероятно тесно и душно. На диване и в креслах расселись пожилые дамы и каноники, а остальные гости переминались с ноги на ногу, горя желанием как можно скорее вырваться из этой атмосферы, насыщенной запахом кушаний и семинарскими остротами.

Кубусь и панна Тереза случайно очутились у открытого окна, выходившего в сад. В этом саду на грядках росли чудесные белые лилии, которыми каждое воскресенье украшали алтарь костела. Улевич, набравшись смелости, намеревался начать разговор с изысканного комплимента, сравнив панну Терезу с одной из этих лилий, но никак не мог подобрать нужных слов. Он стоял возле нее в замешательстве, краснея самым неприличным образом. Когда Кубусь решился наконец взглянуть на нее, то заметил, что и она чувствует какую‑то неловкость, что и ее щеки покрылись легким румянцем, а на губах играет робкая улыбка. Тут голова у Кубы так затуманилась, что он перестал уже соображать, стоит ли он на своих, несколько стоптанных каблуках, или же витает в облаках, где‑то высоко, в воздушном пространстве над земной юдолью.

Однако вскоре его начали осаждать мысли, что ему придется как можно скорее освободиться от чар этого прелестного создания, позабыть обо всех впечатлениях, которые, как капли живительной влаги, помимо его воли и желания проникали в его окаменевшее сердце. Они вели натянутый разговор о совершенно безразличных вещах, прислушиваясь больше к интонациям, чем к содержанию слов. Но вот настал момент отъезда. Пани Заброцкая подошла к Якубу и пригласила его на обед к ним в Радостов. Взоркевич под предлогом необходимости выплатить жалованье уехал домой. В Радостов на обед поехали его жена и Кубусь. Все три дамы заняли места в огромном рыдване, который местные жители окрестили «Ноевым ковчегом» или «дрожками № 464», а трое мужчин уселись в коляску. Кубуся усадили на заднем сиденье. Рядом развалился пан Заброцкий. Рыдван ехал впереди, и когда он спускался под гору, в облаках пыли иногда мелькало личико панны Терезы и ее очаровательная головка в маленькой шляпке и через мгновение снова исчезали.

Старый пан Заброцкий принадлежал к числу помещиков, которые на все дела, да и на весь мир смотрят со своей колокольни. Вести с ним любезный разговор очень трудно, особенно таким бесприютным беднякам, как Кубусь. Заброцкий с нарочитым подобострастием спросил Кубуся об его общественном положении и роде занятий, но как только услышал, что тот потерял службу, сразу переменил тон и, пренебрежительно посапывая, — от чего перед тем он не без труда удерживался, — учинил ему уже форменный допрос.

— Что же вы намерены предпринять в дальнейшем?.. Ведь найти заработок сейчас чертовски трудно… Эхе — хе, молодой человек!

Кубусь совершенно не представлял себе, что он намерен предпринять не только в дальнейшем, но и в самое ближайшее время, однако храбро сказал:

— Я, сударь, найду еще лучшую службу!

— Вот как… Тоже в банке?

— Нет. Думаю перейти на железную дорогу.

— Хорошая мысль, прекрасная мысль… По нынешним временам место начальника станции — это не шутка. Никакая служба в имении не даст вам такого заработка, как должность начальника станции или, еще лучше, кассира, особенно на товарной станции.

Молодой Заброцкий не принимал никакого участия в разговоре. Он надменно хмурил брови, раздувал ноздри и рассматривал костюм Кубы.

— Разве на железной дороге так легко получить работу? — опросил старик. — Ах, боже мой! Уж эти русские, скажу я вам… Если бы мне для моего балбеса удалось раздобыть местечко хоть какого‑нибудь помощника кондуктора в товарном поезде, я бы дорого дал за это…

При этом он даже не смотрел на сына, так что Кубусь мог только догадываться, что речь идет о молодом франте.

— Вы, отец, снова взялись за меня, — вспыхнул пан Зигмунт. — Черт возьми! Сколько раз я вам говорил, чтобы вы меня не трогали, оставили наконец в покое!

— Ведь этот оболтус, сударь, уже лысеть начинает, — невозмутимо продолжал пан Заброцкий. — Бегает за девками по всему селу, понимаете, по всему селу, и с тех пор, как его вышвырнули из третьего класса, он и в ус не дует…

— Не надо было жалеть денег на взятку Шульцу, он бы меня тогда не срезал по латыни! — закричал пан Зигмунт. — Вы сами, отец, виноваты!

— Позвольте спросить, сударь, где же вы думаете устроиться на службу, на какой дороге?

— На петербургской, — брякнул Куба наобум.

— Похвальное намерение, очень похвальное…

Коляска стала подниматься в гору и подъехала к крыльцу дома в Радостове. Навстречу выбежала маленькая тощая женщина, некрасивая и пожилая. Кубусь вскоре узнал, что это панна Тугенд, бывшая гувернантка, а теперь компаньонка панны Терезы. Она‑то главным образом вместе с пани Взоркевич и старалась занимать Кубуся, а прекрасная панна почему‑то не принимала участия в разговоре. Сидя под окном, она украдкой посматривала на Кубуся, следя за каждым его движением. Ч^рез некоторое время из кабинета выкатился папаша Заброцкий, в туфлях и в старом сюртуке. Тут все сразу умолкли, и заговорил старик. Все его монологи были непрерывной, безжалостной и бестактной издевкой над сыном, зятем, женой и панной Тугенд. Последнюю он допекал больше всех и при этом самым грубым и бесцеремонным образом захлебывался от смеха над собственными плоскими и всем надоевшими шутками.

— Почему это Тугендка вырядилась сегодня в такую коротенькую юбочку? Не слишком ли она спереди коротка? Ой — ой — сй… Хорошо, если меня глаза обманывают… — изрекал он однообразно, пока гувернантка вертелась около стола, разливая суп…

Злополучная старая дева густо покраснела и проглотила набежавшую слезу. После нее старикашка взял в оборот своего зятя.

— Что это, — обратился он к пани Наталье, — говорят, Вицусь обижен на меня, грешного, за то, что я не выплачиваю ему твоего приданого. Не ездит ко мне, брезгует, наглец, моим хлебом — солью. Ну, пусть брезгует, пусть… Чем я виноват? У меня у самого нет ни гроша за душой. Что я ему дам? Вот эти туфли? Оба пожертвовать не могу, но один… с удовольствием… Вот этот похуже, с оторванным задником…

При этих словах он снял с ноги туфель и протянул его дочери в тот момент, когда она поднесла ко рту первую ложку супа.

— Вицусь, мой почтительный зятек, всюду болтает, будто я скряга, скопидом, все свое добро хочу унести с собой в могилу. Хорош гусь! Передай ему, пожалуй ста, от моего имени, чтобы он зря не чесал язык, все это напрасно. Умирать я еще не собираюсь, да и нет у меня ничего такого, что стоило бы захватить с собой, когда отправлюсь к праотцам. Ты сама, Наталочка, можешь ему подтвердить, какая у нас сегодня на обед жалкая похлебка. Не правда ли, пан Улевич?

— Ну, что вы, сударь!

— Значит, по — вашему, это хорошая похлебка? Удивляюсь вашему вкусу, очень удивляюсь. Нет, дорогой мой! Это самый скверный суп в мире. Обратите внимание, как он застревает в глотке у этого болвана!

Кубусь понял, о ком идет речь, но не подал виду.

— Это я, дорогой пан, называю болваном своего сына, своего родного сына Зигмуся… — продолжал безжалостный брюзга.

На лицах у всех присутствующих изображалось глубокое, покорное терпение. Сразу было видно, что они привыкли к этим разговорам.

— А ты что это сегодня так расфуфырилась? — обратился пан Заброцкий к панне Терезе. Но как только он начал говорить, она вскочила и с плачем убежала в соседнюю комнату.

Панна Тугенд завела с Кубусем оживленный разговор о литературе, о газетах, театре, политике и т. д., стараясь хоть как‑нибудь прервать болтовню старика. Но, увы, все было тщетно!

— Та — та — та, вот это штука, баба метко бьет из лука! — вскричал он. — Зачем вам попусту терять время с этой сентиментальной старухой? Она еще, пожалуй, начнет вам декламировать стихи. А уж если начнет, тогда пиши пропало! Приведите‑ка, сударь, лучше из соседней комнаты мою дочку. Уверен, что она только вас, как гостя, послушает…

Кубусь самым плачевным образом растерялся. Он комкал в руках салфетку и глупо улыбался.

— Я еще раз прошу вас, окажите мне такую любезность, иначе эта коза ни за что не выйдет оттуда.

Улевич встал и робко подошел к двери соседней комнаты. В сущности он был старику очень благодарен. Увидев панну Терезу, которая сидела у окна, опустив голову на руки, он совсем забыл о комичности всей этой сцены, вошел в комнату и, наклонившись над плачущей молодой девушкой, произнес:

— Перестаньте, пожалуйста, плакать… Ведь это не поможет… Умоляю вас…

Она подняла голову и взглянула на него заплаканными глазами.

— Ах, как это неприятно, как неприятно! — вздохнула она. — Как вас принял противный старик!.. Это он назло… я знаю… Что вы теперь подумаете обо мне? Пожалуй, еще осудите.

— Что я могу подумать о вас и за что могу осуждать? — сказал он шепотом, еще ниже наклоняя голову. — Как можно обращать на это внимание! Вернитесь, сударыня, в столовую…

— Но ведь он снова начнет…

— Ну и что же! Пускай… Зато мы на целых полчаса дольше…

Это вырвалось у него так просто, от всего сердца, что ему едва удалось сдержаться и не закончить свою столь смелую мысль.

Панна Тереза покорно встала, попросила Кубу посмотреть, не заметны ли следы обильных слез у нее на лице, и вернулась к столу.

Старик в это время издевался над паном Зигмунтом и не обратил внимания на вошедшую пару. До самого конца обеда все присутствующие испытывали на себе тяжесть деспотического характера главы семейства. Даже Кубусь уже стал это чувствовать. После черного кофе, когда деспот закурил сигару и, шлепая туфлями, поплелся к себе в кабинет, всех сразу охватило веселое настроение. Панна Тереза очень хитро придумала для каждого какое‑нибудь важное или приятное занятие и разогнала, таким образом, всю компанию. Брату она помогла украсть из кабинета спящего папаши ключи от амбара и тем самым дала ему возможность продать тайком несколько мешков зерна; мать свела с пани Натальей, а сама, взяв с собой в компанию панну Тугенд, отправилась с Кубой в сад. Сад этот спускался по крутому склону оврага. С вершины открывался широкий горизонт. Ближе всего лежала ровная долина с разбросанными на ней деревушками и тонувшими в густой зелени усадьбами. За нею тянулись невысокие холмы, которые таяли в голубоватой дали. Всюду, насколько хватает глаз, раскинулись колосистые нивы, нивы без конца… Солнце еще жгло, и казалось — зноем дышит не только безоблачное темно — фиолетовое небо, но и стены строений, мостики, крыши, старые заборы и садовые скамьи. Весь сад погружен был в тишину и пылал жаром. На высокую траву вдоль заросших дорожек падали чудные темно — зеленые густые тени.

— Посмотрите вон туда, на эту усадьбу с тополями, — показала Кубе рукой панна Тереза, — это Мостовицы, там дальше — Яблоновая гора, а на самом верху — Цепелювек…

Кубусь не только не был в состоянии разобрать, где Цепелювек и где Мостовицы, но и отличить правую сторону от левой. Он смотрел совсем не туда, куда ему показывали. Откровенно говоря, сама панна Тереза была причиной того, что он не мог направить свой взгляд в сторону Яблоновой горы. Они глядели друг другу в глаза и так пристально всматривались в губы, как будто хотели навсегда запомнить их изгиб, цвет и легкий трепет. Когда из приличия они отводили глаза, то начинали бояться, что все это забудут, и снова смотрели друг на друга.

Якуб тихо произнес:

— Это вы были на балконе как‑то вечером, дней десять назад, когда мы проезжали мимо вашего дома с моим двоюродным братом?

Услышав это, панна Тереза вздрогнула и сразу побледнела. Она опустила глаза и несколько раз взволнованно повторила одни и те же слова:

— Вы меня видели, вы меня видели?..

— Одно только мгновение… Вы облокотились о перила. Я только успел заметить, что у вас светлые, очень светлые волосы. Я не видел тогда ни ваших глаз, ни губ, ни бровей, ни ресниц…

Панна Тугенд сидела в это время на лавочке в тени большой ели и как будто предавалась мечтам и размышлениям. Но, присмотревшись ближе, можно было заметить, что она погружена в самый настоящий сон и по временам даже похрапывает. Тихо разговаривая, Улевич и панна Тереза прогуливались по аллее. Никому еще никогда этот бывший чиновник не рассказывал так откровенно о своей жизни. Он говорил обо всем, что ему пришлось пережить, даже о днях нищеты и голода. Какое‑то необъяснимое побуждение заставило его излить свою душу. Эти излияния доставили ему облегчение и глубокую радость, потому что он чувствовал, что каждое событие его жизни и самый рассказ о ней воспринимаются слушательницей так, как если бы это была история ее собственной жизни, изложенная впервые кем‑то другим. Эти широко раскрытые божественные глаза словно заглядывали в самые тайники его души, стараясь увидеть то, чего он не в состоянии был выразить словами. В свою очередь и она рассказала ему много о себе. Он узнал, что она никогда еще не бывала не только в Варшаве, но вообще ни в одном большом городе. Прожила в деревне, в этой усадьбе, ровным счетом девятнадцать лет с минуты своего появления на свет и по сегодняшний день. Единственной ее «подругой» была и есть панна Тугенд.

— Ого, — добавила она, — Тугендка немало помучилась со мной…

— Неужели?

— Да, да. Ей удалось вдолбить мне в голову несколько сот вокабул, но что касается географии и всяких математик, тут уж, извините, ничего не вышло… Впрочем, пан Якуб, ведь все это такая скучища… Учишься, читаешь всякие книжки для того, чтобы в конце концов выйти замуж, потом выходишь замуж…

— Так что же, можно ведь и тогда читать и даже продолжать учиться, — робко возразил Куба.

— А зачем? Ведь жена не будет с мужем читать книжки!

При этих словах она залилась ярким румянцем и на минуту умолкла. Затем снова заговорила:

— А теперь бедная Тугендка так состарилась, что даже сплетни перестали ее занимать.

— Как же вы все проводите тут время, например, зимой?

— Так же, как и летом: ничего не делаем. Мама занимается домашним хозяйством, садом, столом для нас и для прислуги, погребом, варкой варенья, ну а мне иной раз велит вынимать косточки из вишен. Но это, скажу я вам, самое скучное занятие…

— Но зато вы, наверное, зачитываетесь романами…

— Эх… Неужели вы думаете, что у нас есть какие‑нибудь романы. Те, что привезла с собой Тугендка, когда я была еще маленькой девочкой, читаны и перечитаны столько раз, что я даже вспомнить не могу о них без отвращения. Отец выписывает газеты, но я не поклонница этого чтения. Оно подходит скорей мужчинам, которые уже не стесняются появляться при дамах в домашних туфлях. Может быть, и вы уже почитываете газеты?

— Да, изредка, хотя до домашних туфель мне еще далеко.

На аллее показалась пани Наталья, позвала панну

1 ереню и пошла с нею в дом. Куба стал прохаживаться по самой тенистой дорожке. Дойдя до конца, он очутился у края оврага. Оттуда виднелся балкон, на котором он в первый раз увидел панну Тереню. Улевич остановился и задумался. Когда в доме Шины он в первый раз надел свежее белье и сбросил свои лохмотья, то испытал лишь подобие того нравственного возрождения, какое почувствовал сейчас. Тогда это была только тень… Теперь он понял, что действительно стряхнул с себя старые лохмотья, отшвырнул их с величайшим отвращением, сознавая, что возврата к ним уже быть не может. Его присутствие среди этих деревьев, этих полей, где благоухали согретые солнцем прекрасные цветы, необъятный простор, который открывался перед ним — все, что он с подлинным наслаждением и горячей любовью охватывал взором, казалось ему таким необычайным, таким непостижимым, таким чудесным! Ни одна избитая истина, ни одно объяснение, ни один ответ не могли бы удовлетворить его страстного желания познать, в чем же смысл всего того, что его окружает, и он напрягал все силы своей души, пытаясь сам проникнуть в удивительную тайну бытия.

В это время на балконе появилась панна Тереня. Заметив Кубу, она кивнула ему головой и сейчас же вернулась в дом. Через несколько минут она уже была

7 С. Жеромский, т. 1. 97

в саду. Когда она подходила к Якубу, на губах ее играла такая откровенная, невинно кокетливая улыбка, точно это была первая ложь, осквернившая ее уста. Только когда Тереня очутилась на той же дорожке, Куба заметил, что на ней другое платье из блестящей изумрудного цвета материи, которая переливалась, как прозрачная вода, всевозможными мягкими оттенками. В этом новом наряде с открытой шеей еще более отчетливо выделялась удивительная гармония линий ее плеч, груди и стройного стана. Чем ближе она подходила, тем сильнее обуревало Кубуся чувство страстного восхищения. Если бы кто‑нибудь в эту минуту заставил его отвернуться и лишил возможности следить за каждым ее движением, малейшим поворотом ее головки — он такого человека готов был бы убить на месте. Ему казалось, что, когда она идет, за нею плывут ароматы всех цветов сада, что вся ее прелестная фигура озарена золотистыми лучами заходящего солнца, что целый сонм кузнечиков исполняет в такт ее поступи свою полную нежных и мелодичных звуков симфонию. Идя рядом с нею с опущенной головой, Кубусь не мог удержать громкого биения своего сердца, заставить себя произнести хотя бы одно слово и только наслаждался едва слышным шелестом шелка.

— Нужно идти домой, — тихо произнесла она. — Наталья хочет уезжать…

Они повернули к дому. Лошади уже стояли у крыльца. Вскоре из дома вышла пани Взоркевич, одетая в дорожный парусиновый костюм. Куба помог ей сесть в коляску, отвесил поклон панне Терене и ее родителям, уселся рядом с пани Натальей и погрузился в мрачное молчание. В таком настроении, не перекинувшись и двумя словами со своей спутницей, приехал он в Вжеционы. Уже надвигались сумерки. На террасу подали картофель со шкварками и простоквашу.

Взоркевич с жадностью набросился на еду. Он расспрашивал, между прочим, Кубуся, какое впечатление произвел на него тесть, теща и Радостов. Кубусь отделывался односложными вялыми ответами.

— Ну как, мой дорогой тестюшка был в хорошем настроении?

— Да, да.

— Много болтал?

— Изрядно.

— Обо мне тоже?

— И о тебе.

— Предупреждаю тебя, Кубусь, — сказал шляхтич, вытирая усы, — этот Заброцкий — старый негодяй! Ни одному его слову нельзя верить. Он всегда льнет к тому, кто сулит ему хоть на рубль больше, и делается особенно словоохотлив за блюдом жареных цыплят с салатом. Обещал за Наталкой дать четыре тысячи приданого, а дал шиш с маслом. Это настоящий мошенник! Имей в виду, он ловко умеет морочить людей. И меня тоже здорово провел. Я так ему верил раньше, что ради него дал бы руку себе отрубить…

При этом Взоркевич наклонился к Кубе и шепнул ему на ухо:

— Денег у него — ого — го! Но никому медного гроша не даст, если бы даже у него на пороге человек умирал с голоду. А ты не помнишь, что он обо мне болтал?

Куба со смертельной ненавистью смотрел на него застывшими глазами. Он стал мучительно вспоминать и повторять Взоркевичу слова старого Забрсцкого.

С момента посещения Радостова прошло пять дней, но Кубе казалось, что прошло целых пять столетий. Пан Взоркевич объезжал поля, пани Наталья дремала на своем шезлонге. Мимо террасы по твердой, засохшей дороге то и дело проезжали со скрипом и грохотом высокие возы со снопами; тучи комаров столбом колыхались в воздухе, кружась в ярких лучах солнца, стаи воробьев громко чирикали на тополях.

Куба лежал на скамье на террасе и предавался хандре. Жизнь не сулила ему никаких надежд, никаких радостей, ему нечего было ждать. Чего он мог тут добиваться, чего желать, на что надеяться? Он все время внушал себе, что только отъезд и какие‑нибудь жестокие страдания могли бы его исцелить. Ах, забыть обо всем! Избавиться от мучительного, незнакомого ему чувства, в котором страсть и сладкие мечты, как в горниле, перемешивались с внезапными приступами иронии, сожале ниями, неизведанным волнением и надеждами, такими же лживыми, как и весь человеческий род. Но как только он начинал всерьез думать об отъезде, его просто бросало в холодный пот. Перенесенный голод уже не оставил в его памяти никакого следа, однако само воспоминание о Варшаве пробуждало в нем болезненное чувство.

Огромный воз, шурша сухими стеблями и колосьями ржи, медленно проезжал мимо террасы. Улевич закрыл глаза, выжидая, пока стихнет этот неприятный шум, нарушивший течение его мыслей. Не успел воз скрыться за густой зеленью дикого винограда, как неожиданно показались две лошадиные морды, ноги, крупы, хвосты, передок экипажа с глупой физиономией кучера и, наконец, пани Заброцкая, панна Тереня и Тугендка.

Они подъехали так тихо потому, что на узкой дороге им трудно было разминуться с возом, нагруженным снопами.

Пока Улевич на террасе развлекал разговором мамашу Заброцкую, обе девицы побежали в будуар пани Натальи, чтобы привести в порядок свои прически. Вскоре вернулся с поля Взоркевич и очень радушно, без тени обиды приветствовал свою тещу. Все собрались на террасе, куда подали кофе. Пани Заброцкая с тысячью извинений сообщила Взоркевичу о своем намерении подбросить ему «сорванца» (так она называла панну Терезу) и Тугендку на весь следующий день, так как обе девицы хотели воспользоваться пребыванием здесь пана Улевича, чтобы всем вместе осмотреть развалины замка в Кшивасно. Так как «старик» заявил, что ни за что не даст лошадей дальше, чем до Вжецион, она решила попросить у пана Взсркевича хоть самую плохонькую телегу. Обе девицы и даже пани Наталья начали лебезить перед бедным Взоркевичем, и он вскоре согласился дать запряженную целой четверкой большую телегу. Таким образом, девицы должны были остаться ночевать в Вжеционах. Под вечер мать семейства уехала, поручив дочку заботам пани Натальи. Не успел радостовский экипаж скрыться за поворотом дороги, как всех, кроме Взоркевича, обуяло безрассудное веселье. Для Кубы это были самые упоительные минуты. До позднего вечера он гулял с панной Терезой в саду и рассыпался в комплиментах; все шумели и веселились, как дети.

Но вот наступила трагическая минута — надо было расставаться, идти спать. Панне Терезе и ее компаньонке приготовили постели в гостиной — одной на кушетке, другой на большом диване. Кубусь обычно спал в столовой, рядом с гостиной. Однако на этот раз ему приготовили постель в другом конце дома, в кабинете Взоркевича, служившем ему и спальней. Когда Кубусь пришел туда, Взоркевич уже лежал на кровати и ждал его. Молодой человек быстро разделся и нырнул в постель. Он упорно закрывал глаза, стараясь уснуть. Он жаждал, чтобы ночь, которая похитила у него до утра любимую девушку, промчалась мгновенно. Сердце его трепетало от нетерпения и тоски. Какой бесконечно долгой казалась ему эта ночь! Несмотря на все усилия, он убедился, что уснуть не может. Он медленно считал про себя, повторял таблицу умножения, делил в уме многозначные числа. Сознание, что она здесь, в доме, где он столько ночей думал о ней, где столько раз мечтал хотя бы чудом увидеть ее, наполняло его неизъяснимым блаженством. Сейчас он вновь напрягал всю силу воображения, чтобы мысленно представить себе ее, увидеть хотя бы ее улыбку…

Время шло. Часы пробили одиннадцать, затем четверть, половину, три четверти двенадцатого… Как только погасили свечу, Взоркевич сразу уснул. Дверь в соседнюю комнату, где спала пани Наталья, была приоткрыта, и оттуда слышно было ровное дыхание спящей.

Куба присел на кровати, накинул на плечи пиджак и долго сидел неподвижно. Им овладела безумная мысль: пройти на цыпочках через комнату пани Взоркевич в гостиную, наклониться над спящей Тереней и тихонько — тихонько поцеловать ее волосы, которые длинными прядями рассыпались на подушке. Страстные порывы бушевали в его душе и туманили рассудок. Слезы счастья текли по его лицу, а вместе с тем крепло решение, которому он не в силах был противиться. Куба встал и босиком, в одном ночном белье, подошел на цыпочках к двери. Он слегка толкнул ее и долго прислушивался, крепко ли спит пани Наталья. Услышав ее дыхание и храп Взоркевича, он быстро прошел через комнату, нажал ручку двери, ведшей в гостиную, и, тихонько открыв эту дверь, остановился и снова прислушался. Только сейчас ему пришло в голову, что он не знает, на каком диване спит панна Тереня. Он боялся пошевельнуться, так как не совсем ясно различал дыхание спящих из‑за громкого биения собственного сердца и звона в ушах. Его охватил ужас при одной мысли о том, что Тугендка, быть может, не спит и видит его. Он замер и стал как вкопанный. Спустя некоторое время Куба уловил дыхание обеих женщин. Тщетно силился он узнать, на какой же из двух постелей лежит панна Тереня. Он изо всех сил напрягал зрение, прислушивался к дыханию… Вдруг его осенило. Он вспомнил, что Тереня приехала в туфельках, а панна Тугенд в кожаных ботинках. Недолго думая, он подошел к стоявшему ближе к нему дивану, стиснул зубы и нагнулся возле постели. Шаря рукой по полу, он наткнулся на легкую туфельку. Сердце его безумно заколотилось в груди.

В то время когда он стоял, наклонившись, панна Тереня присела на постели. Он протянул руки и обнял ее голые плечи.

— Это ты? — едва слышно прошептала она. Коснулась его волос и, охватив руками его шею, откинулась на подушки.

Бледное осеннее солнце, казалось, уже не согревало, а только озаряло своим слабым светом лишенную красок землю. Шесть двухлемешных плугов заканчивали вспашку полей. Каждый плуг тащили две пары огромных волов. Ярма собирали у волов в складки кожу на подгрудках, врезались в шею и впивались в позвонки. Когда плуг на восемь дюймов уходил в проросшую корнями землю, глаза у волов буквально вылезали на лоб. Длинные темные пласты блестящей влажной земли ровными рядами ложились за плугом. Вслед за пахарями шествовали вороны, клюя белых червей. На еще не вспаханном жнивье толпились стада жирных гусей.

Куба сидел в стороне и внимательно следил за пахотой, невольно сравнивая свою жизнь с тяжкой участью этих волов. По иронии судьбы и ему пришлось попасть в ярмо подневольного труда, и с тех пор он все сильнее чувствовал его гнетущую тяжесть. В нем снова проснулось чувство отвращения к жизни, безразличия и презрения ко всем ее проявлениям. Прошло уже больше трех недель со времени его отъезда из Вжецион, а он все еще торчал в Скакавках. Уехал он с тем, чтобы немедленно отправиться в Варшаву и подыскать службу, так как Тереня могла стать его женой только в том случае, если ему удастся получить хорошее место. Это было безоговорочное условие пана Заброцкого. Терене было все равно, совершенно все равно: после той упоительной ночи она сразу согласилась выйти за него замуж и втайне от всех заручилась разрешением матери. Старик слышать ни о чем не хотел до тех пор, пока Куба не устроится на службу. Собственно говоря, он мог ставить любые условия, так как все отлично видели, что Куба влюблен по уши. Сама Тереня советовала жениху поскорее отправиться в Варшаву — вот он и уехал в Скакавки, не повидавшись даже с теткой Каролиной, которая письмом пригласила его в гости. Когда он в середине сентября покидал Радостов, то был уверен, что сразу поедет в Варшаву… А меж тем застрял вот в Скакавках на несколько недель…

Причиной этой задержки был страх! Одна мысль о возвращении в Варшаву, одно воспоминание о некоторых улицах и площадях приводили Кубу в такой ужас, внушали ему такое омерзение, словно ему угрожала опасность навеки поселиться в мертвецкой. Сколько раз в Скакавках, воодушевляемый любовью, он пытался собрать все свое мужество, проявить силу воли, сколько раз плачевно падал духом! Он часто воображал себя удачливым молодым женихом, который едет в Варшаву не на авось, чтобы снова оказаться в рваных брюках или обивать пороги редакции «Курьера», а с твердыми планами и с уверенностью в том, что в этом проклятом городе он может опереться на влиятельную поддержку двух — трех власть имущих особ и в течение двух — трех дней создать прочную основу своего будущего счастья. По целым дням и ночам он обдумывал подробности своего плана. Все эти размышления были по сути дела лишь поводом для мечтаний и одним из проявлений бесконечной печали и тоски по любимой, составлявших единственный смысл его жизни. Эта тоска носила характер такой же болезни, как например, воспаление легких или мозга. Изо дня в день Куба блуждал по огромному парку, по узким аллеям, похожим на корабль готического костела. На вековых деревьях этого необъятного леса едва держались светло — желтые и оранжевые листья. При малейшем дуновении ветерка они падали в лужи и покрытые плесенью пруды. Шорох листьев, громкий скрип ветвей, постоянный туман — все в этой долине настраивало Кубу на похоронный лад, все растравляло его душу, и он мысленно уносился в те края, где была она. Как одержимый, он без конца перечитывал единственное полученное в Скакавках письмо от невесты и упивался каждым его словом.

«Как жаль, — писала панна Тереня, — что все кончилось! Так бы хотелось, чтобы мы все время, всегда были вместе! В пятницу я буду в Вжеционах, и как же мне будет тоскливо в этом доме, где мы провели с тобой несколько таких упоительных часов! У меня свежо в памяти все, что ты мне тогда говорил, будто это было только вчера, а ведь с тех пор прошло уже много дней, помнишь, мой любимый… Я больше жизни люблю тебя, мой дорогой, мой единственный! Ах, все это было так восхитительно, что я с радостью думаю о нашем будущем. Постарайся поскорее получить службу и оставайся мне верен… О, как же я люблю тебя!..»

Слова этого письма, точно звуки, услышанные в счастливые минуты жизни, обладали чудодейственной силой и не только возрождали в памяти все пережитое с нею, но стократ усиливали те чувства, которые он тогда испытал, с той только разницей, что теперь эти чувства причиняли ему боль, а воспоминания жгли, как тернии. По временам Куба сомневался, да было ли все это на самом деле, неужели эта богиня, прекрасный облик которой не могла бы воспроизвести самая пылкая фантазия, в самом деле столько раз была его страстной и покорной любовницей? Не были ли эти любовные встречи обманчивыми грезами, привидевшимися в минуту безумия. Все обстояло по — прежнему: то, что случилось до его отъезда из Варшавы, и то, что должно было случиться после его возвращения туда, представлялось ему двумя звеньями железной цепи, тяжелой, как кандалы, и неизбежно причиняющей одинаковые страдания. А между этими двумя звеньями он видел те поистине неземные радости, то высшее блаженство, которое не омрачается ни единой каплей горечи, ни единым печальным вздохом, словом, ту любовь, без которой жизнь превратилась бы в бессмысленное прозябание.

За парком, среди обнаженных полей и лугов, была хорошо видна дорога в Вжеционы. Улевич не раз отмеривал по этой дороге несколько верст, надеясь прогулкой в ту сторону, где жила его Тереня, хоть немного рассеять безысходную тоску. После этих прогулок он поздно возвращался в усадьбу и, избегая разговоров, искал уединения или просто притворялся спящим, целыми часами неподвижно лежа на постели. Шине, видимо, не нравилась эта перемена его настроения. Он уезжал на фольварк или в соседний городок, играл в карты с акцизными чиновниками или же рыскал верхом по полям.

Однажды в послеполуденный час, когда Куба бродил по парку и смотрел, как пашут, а Шина был на винокурне, к дому подъехал пан Взоркевич. Сойдя с брички, он долго отряхивал на крыльце свой забрызганный грязью плащ, ожидая, что кто‑нибудь встретит его, потом открыл дверь в кабинет, прошел по всей квартире и попал наконец в кухню. От старухи, которая в ату минуту тайком сбивала масло, он узнал, что хозяина нет дома, а молодой человек «шляется» по графскому саду. Предполагая, что Куба давным — давно обретается в Варшаве, Взоркевич никак не мог догадаться, какой же это молодой человек может «шляться» по саду. Он был весьма удивлен, когда служанка привела в кабинет Кубу. Тот несказанно обрадовался, увидев лошадей из Вжецион, и вздохнул с таким облегчением, точно струя воздуха долетела сюда из тех заветных мест и проникла в его грудь.

— Что за чудеса? Кубусь здесь! — вскричал Взоркевич.

— Да… так получилось… — пробормотал молодой жених.

— Но почему же? Уж не заболел ли ты?

— Нет, но, видите ли, до станции целых двенадцать миль. Нанять возницу стоит здесь больших денег, а Валерий никак не мог до сих пор дать мне лошадей. В ближайшие дни собираются ехать дети винокура, и я тогда вместе с ними… Они должны были уехать раньше, но почему‑то задержались…

Куба бессовестно лгал, ибо за все время ни разу не заикнулся Шине о лошадях. Правда, денег у Кубы было мало, всего рублей двадцать, взятых в долг все у того же Шины, но от того, что он отсиживался в Скакавках, положение не улучшалось. Просить у Шины нового подкрепления было неудобно, так как большую часть своего заработка тот посылал двум сестрам. Обе они были в губернском городе портнихами, шили плохо, но держались с подлинно шляхетским достоинством. Улевич толком не мог объяснить Взоркевичу истинную причину своей задержки и для того, чтобы избежать лишних вопросов, брякнул первое, что взбрело ему на ум.

Взоркевич с большой готовностью предложил Кубе своих лошадей, объяснив ему, что он дня на два может задержаться в Скакавках, лишь бы дать Кубе возможность поскорее уехать. Он признался откровенно, что приехал к Шине не только с визитом, что ему хочется немного ознакомиться с большим хозяйством и заодно проветриться. Эта жертва со стороны Взоркевича как громом поразила Кубу. Надо было ехать и притом не позднее завтрашнего утра! Надо было вернуться в ненавистный город и опять очутиться на каменной мостовой, где так легко можно умереть и где среди тысячной толпы никто, кроме городового и газетного репортера, не полюбопытствует, кто же это умер. И что ужаснее всего — от Терени его будет отделять такое огромное расстояние! Все же в нем еще раз заговорила врожденная порядочность, он еще раз уверил себя, что Те — реня его жертва и он обязан жениться на ней. Кубусь заставил себя радостно улыбнуться и принялся укладывать свои пожитки. Как раз в это время приехал Шина и, как водится у мелких шляхтичей, с подчеркнутым радушием встретил гостя. За чаем Взоркевич заговорил об отъезде Кубы.

— Как? Разве ты уезжаешь? — воскликнул Шина.

— Да… завтра…

— Почему ты так торопишься? Ничего ведь важного нет? Поживи еще у меня…

— Ну, у него есть важные дела, — произнес с усмешкой Взоркевич. — Удивительно, как он до сих пор выдержал и не уехал.

— Почему?

— Да потому, что ему до зарезу нужно подыскать себе службу.

— Это успеется… — мягко проронил Шина.

— Влюбленные женихи всегда торопятся, — вполголоса, как бы несколько стесняясь своих слов, изрек Взоркевич.

— Женихи? А разве Куба жених? Чей?

— Ну да… почти… — быстро произнес Улевич. — Панна Заброцкая дала согласие выйти за меня замуж, если я сумею устроиться.

— Ах, вот оно что… А я понятия об этом не имел, — процедил Шина сквозь зубы, бросив на Взоркевича насмешливо — пренебрежительный взгляд, и умолк.

Куба заметил этот взгляд и истолковал его как новое доказательство недовольства Шины. Разговор на эту тему оборвался и принял другой оборот. Весь вечер Шина был молчалив и рассеян. Он одинаково холодно поглядывал то на Кубу, то на Взоркевича, как бы выражая этим свое недружелюбие. Несколько раз он менялся в лице под влиянием каких‑то переживаний или волнения. Взоркевич, поняв, о чем думает Валерий, затеял разговор о вещах посторонних. Так они просидели до позднего вечера. На следующее утро чуть свет Куба уехал.

В полях стояла легкая, прозрачная дымка, которая обычно тает к полудню. На открытых местах ранним утром тянуло холодом, от которого желтели травы и увядали последние листья. По обеим сторонам дороги из тумана выплывали уже вспаханные жнивья и черные картофельные поля, подернутые тонким ледком. Крупные капли воды, точно шарики ртути, лепились на нитях осенней паутины. Вдоль дороги тянулись местами ряды стройных березок с белой корой и оголенными ветвями, на которых еле держались последние жалкие пожелтевшие листочки; вдали на деревцах рябины ягоды краснели кое — где, как кораллы, а на ветвях щебетали стайки свиристелей с розоватыми зобами. Шум подъезжающей брички вспугивал птичек, и они с жалобным криком исчезали во мгле. Улевич каждый раз смотрел им вслед задумчивым взором, и в голове его теснились грустные мысли, похожие на размеренные поэтические строфы.

«Летите, — думал он, — розовые пташки, летите далеко, далеко, далеко… Под окном у нее растет чудесная рябина… Быть может, моя любимая, увидев вас, розовые пташки, догадается, что это я послал вас к ней… Пусть же ваш щебет прозвучит как голос моей любви к ней и моей тоски…»

Лошади бежали резво, легкая бричка быстро катилась по сухой дороге. От непрерывного движения, стука копыт и тряски Якуб все больше погружался в мысли, чуждые реальной действительности, уносился в воображении далеко, к образу милой. На козлах брички восседал степенный кучер. Это был рослый мужик с серьезным и красивым лицом. Он давно служил у Взоркевичей и пользовался уважением всей их родни. Он не раз возил Кубу из Вжецион в Радостов и сейчас живо напоминал ему пережитые там минуты. Галуны на его ливрее, шапка, цвет волос, голова, улыбка — все будило у Кубы сладкие воспоминания, от которых он не мог освободиться. Каждую минуту влюбленный, трезвея, убеждал себя, что он едет не к Терене и что из‑за тумана не появится дом его возлюбленной.

— Что нового, Юзеф, слышно в Радостове? — спросил он, желая как‑нибудь завязать разговор и незаметно повернуть его так, чтобы выудить хоть какую‑нибудь весточку о Терене.

— В Радостове? Что же там могло случиться нового… — ответил кучер, повернувшись боком к Улевичу.

— Не случилось ли вам за это время бывать там? Может, возили туда хозяйку?

— Как же, два раза возил.

— Все ли там здоровы? Не знаете?

— Да ничего… слава богу.

— Пани Заброцкая здорова? — спросил Куба, стараясь издалека подойти к цели.

— Должно быть, здорова. Пани Заброцкую мне не пришлось видеть, а пана Зигмунта я как‑то встретил на гумне.

Куба стеснялся выспрашивать кучера. Он ни за что не хотел обнажить перед этим мужиком свои сокровенные чувства и в то же время страстно желал узнать хоть что‑нибудь о невесте или хотя бы услышать произнесенное вслух ее имя. Потому‑то он задал вдруг кучеру довольно нелепый вопрос:

— А вы не слышали, Юзеф, панна Тереза не собирается замуж?

Кучер помолчал, потом уселся поплотнее и буркнул:

— Нет, не слышал.

Кубусь умолк, поняв, что ничего не добьется. Его стал пробирать холод. Он впал в какое‑то тревожное состояние. Засунул руки в рукава, поднял воротник пальто, поджал ноги под сиденье и спрятал их поглубже в сено. После долгого молчания кучер снова повернулся к Кубе боком, кашлянул и сказал:

— Ведь не выйдет же панна Тереза замуж за этого Вузовского…

— За какого Вузовского? — спросил Куба.

— В Цепелювеке есть эконом, зовут его пан Вузовский. У него сын — у парня уже усы растут. Служит младшим писарем в канцелярии у войта. Так вот он все бегает к ней, только вряд ли господа отдадут ее за него, не может быть…

— То есть… как это… бегает к ней?

— А мне уж давно, с год уж, должно быть, сторож из Радостова рассказывал, что заметил как‑то ночью человека, который пробирался межами к усадьбе. «Я, — говорил он мне, — решил, что это жулик, и пошел издалека следом за ним. Человек дошел до усадьбы, но не полез к конюшням, а перепрыгнул через забор прямо в сад». Ну, сторож тоже полез за ним в сад. Вузовский подошел к самому окну панны Терезы и постучал пальцем в стекло. Она будто бы сразу выскочила к нему через окно, и они чуть не всю ночь провели в кустах.

— И что же, этот писарь часто к ней приходил? — спросил Куба.

— Вавжинец говорил, что он все время бегает к ней. Сейчас, после жатвы, ему труднее, а когда стояли хлеба, он незаметно подкрадывался к самому саду. Теперь, чтобы подобраться к дому, ему приходится идти в обход по лугам и переходить через овраг.

— Так он и сейчас ходит к ней?

— А как же? В воскресенье сторож говорил нам, что на той неделе видел его два раза. Я ему советовал поймать его и отвести к пану, но он не хочет. С этим писарем не стоит связываться, а пан Заброцкий сам хорошо все понимает. Пускай, говорит, себе шляется, не мое это дело…

— Пускай себе шляется… — повторил Улевич.

— Не такая уж она порядочная, эта панна Терезка. К ней ходит этот писарь, да еще молодой кучер, тот, что возит пана Зигмунта, похвалялся, что спал с нею. А сам старый пан как‑то накрыл ее вдвоем с садовником. Уж если попадется баба дрянь, так упаси боже…

Юзеф оглянулся и замолчал. Лицо Улевича было бледно, как гипсовая маска мертвеца. Он сидел по — прежнему прямо и внимательно слушал. Несмотря на то, что кучер уже давно молчал, в ушах Кубы все еще звенели его слова. В течение нескольких минут он трезво обдумыва, не говорит ли этот человек нарочно, по чьей‑нибудь указке, не повторяет ли он, наконец, досужих сплетен. Но ему сразу вспомнилась вчерашняя усмешка Шины. Да и кучер говорил правду, Куба это сразу почувствовал, когда она, словно пуля, острой болью пронзила его сердце.

«Как же это могло не прийти мне в голову? — А ведь это правда, правда… правда… Я был тогда немного удивлен… а это вот почему… Да, вот оно в чем дело… Вот оно в чем дело…»

Внезапно он встал в бричке во весь рост, сжал оба кулака и со всего размаха ударил кучера по затылку.

От неожиданного удара Юзеф свалился с сиденья и чуть было не попал головой под колеса. К счастью, ему удалось удержаться за валек и спастись от беды. Улевич яростно стал колотить его кулаками по спине, по шее и по голове. Он уперся коленями в переднее сиденье, схватил Юзефа за горло и впился ему ногтями в шею. Юзеф, однако, сохранил равновесие, дернулся раз, другой и вырвался из рук Кубы; но тут оба они вылетели из брички и упали на землю. Перепуганные лошади бросились в сторону и опрокинули бричку на груду камней.

Первым вскочил кучер и сразу схватил Улевича за руки.

— Ты что это, пан, с ума спятил, что ли, господи боже мой? На что это похоже, скажи на милость!

— Пусти… — прошептал Куба.

— Чего тебе нужно?

— Оставь меня в покое.

Юзеф отпустил руки Улевича, отошел и, почистив испачканную одежду, поднял бричку и стал приводить в порядок спутанную упряжь. Куба сидел на куче камней и бессмысленно смотрел назад, на светлую ленту дороги, по которой они уже проехали. Так прошло довольно много времени.

— Ну, а теперь, мы дальше поедем или вернемся назад? — спросил Юзеф.

— Дальше, брат.

— Ну, так садитесь.

Улевич послушно сел в бричку.

— Вы, наверно, подумали, что я соврал…

— Отстань… садись… — сухо отрезал Куба.

Бричка двинулась дальше и с проселка выехала на шоссе. Там уже встречались люди, попадались возы с гонтом и лесом, телеги с картофелем, брички, коляски…

Где‑то по дороге с деревца рябины снова вспорхнула стайка свиристелей и, улетая, промелькнула перед глазами Якуба Улевича…

Примечания

1

Тэн, Ипполит (1828–1893) — известный французский искусствовед, литературовед, философ, историк позитивистского направления. Многочисленные труды Тэна, в том числе написанная им в 1863–1864 гг. четырехтомная «История английской литературы», были очень популярны в Польше.

2

В 80–е гг. в период усилившейся русификации польских земель наименование Королевство Польское заменяется термином «Привислинский край», что долженствовало подчеркнуть упразднение самого названия Польши и оскорбляло национальное чувство польского народа. Употребляя название «Привислинская Азия», Жеромский издевается над этим искусственным термином, отражавшим реакционную русификаторскую политику царского правительства.

3

В латинском языке — грамматическая форма, требующая сослагательного наклонения.

4

Моя драгоценность (франц.).

5

В 1830 году в Королевстве Польском вспыхнуло национально — освободительное восстание, направленное против царизма. Польские кавалерийские части (Королевство Польское было в то время автономным государством и имело свою армию), рекрутировавшиеся в основном из мелкой шляхты, были главной военной силой восстания.

Константин Павлович (1779–1831) — великий князь, брат императора Александра I. В 1815 году Константин был назначен главнокомандующим польской армией и фактически играл роль представителя царя в Королевстве Польском.

6

Реминисценция из поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод» (1828).

Content

Жеромский Стефан В сетях злосчастья

Примечания