Алексей Вилков

Infernal

По ту сторону добра и зла,

Ангелам и демонам посвящается…

Глава первая

СЛАДКАЯ ДЕВОЧКА

Острый вкус имбиря щекочет алые дёсны. Палочки не слушаются пальцев, то и дело роняя влажные роллы. Сегодня я ошибся с выбором. Восточный лоцман явно не удался, и никакой васаби его не исправит. От янтарной пепельницы струится тонкое веретено дыма. В ней покоится доживающая свой век сигарета. Сейчас не до сигарет.

На сцене ускользающим фоном мелькают атласные тени. Грациозные женские силуэты бросают в зал порцию сладострастных флюидов. Их плавные, но с надрывом движения всем хорошо знакомы, и ничего нового они уже не придумают. Всё придумано за них тысячу лет назад. В эпоху древних цивилизаций. Во времена фараонов и римлян. Ничего не изменилось. Лишь внешний колорит и количество возбуждающих огоньков. Танец же не меняется. Это что-то вечное. Навсегда. Но в стереотипной повторяемости движений особая красота, особая манящая ценность, что заставляет лицезреть его вновь и вновь, посещать одни и те же клубы и усаживаться за центральными столиками или вовсе прокрадываться к сцене, дабы уловить счастливый момент. И дождаться встречи с красавицей, когда она, как золотая рыбка на живца, подползёт к тебе тонкой талией, чтоб заполучить под резинку влажных стрингов несколько блестящих купюр. Долларов пятьдесят – максимум. Большего она и не стоит.

Перед глазами мелькают несколько мерцающих звёзд. Первая танцует в центре. Ничего примечательного. Универсальная эрекционная машина. Полный боекомплект. Всё при ней. Идеальные формы, идеальные взгляды, идеальная отточенность линий. Высший пилотаж. Огненно-рыжие волосы рьяно колышутся, закрывая безликое лицо. Её черты неразличимы, а взгляд поймать невозможно. Его просто нет, как нет и никакого подобия глаз. На их месте лишь встроенные линзы томного лунного цвета, дающие понять о чём угодно, кроме внутренних качеств их обладательницы. Красотка уже успела стянуть стесняющий лифчик. Он ей ни к чему. Он ей совершенно не нужен. Так гораздо естественней. Её молочные груди с кисельными берегами стоят сами по себе, не требуя внешней поддержки, разве что крепких мужских ладоней, но это уже не входит в прайс-лист заведения. Красотка обволакивает фиолетовый шест и изгибается в изящных акробатических па.

Отвожу взгляд в сторону. Я не любитель художественной гимнастики.

Меня привлекает худенькая блондинка слева. Совсем юная. До крайности. Дай Бог, ей исполнилось восемнадцать. И не полгода назад, а буквально вчера. Это иллюзия? Галлюцинация? Миф? Возможно. Восемнадцать с натяжкой. Она совсем еще нимфетка. Приторная нимфетка, не собирающаяся взрослеть. В её движениях привлекательное несовершенство. Она брызжет сахаром, словно из сита. Девочка ещё учится. Не мастерица. Пока набирается опыта у более изощрённых коллег. Ей суждено стать благодарной ученицей. Сначала на подтанцовке в лузерах, а потом девица превратится в салонную королеву стриптиза с перспективой махнуть за кордон, подцепить долгоиграющего папика, чтоб потом лёгким движением бёдер остановить его заевшую шарманку. В общем, милашку оценят. Серьёзно, очень симпатичная милашка. А сегодня ей гарантирован приз зрительских симпатий. Большая часть мужских пенисов устремлена на неё. Прелесть цветущих нимфеток ещё никто не отменял.

Справа начинает свой показательный танец не в меру высокая шатенка с не в меру маленькой грудью. Непропорционально. Слишком непропорционально. Девочка-переросток кончиками взъерошенных волос почти догоняет макушку шеста. Недостатки хореографии. Так и хочется воскликнуть: «Таких не берут в космонавты!» Но это не космос, и Гагариных здесь гораздо больше, чем можно себе представить. И каждая бестия по-своему призывает: «Поехали!», заставляя взлетать блёклые прежде ракеты-торпедоносцы развалившихся в партерах толстосумов. И не только их. Её смуглые коричневые соски на тоненьких ореолах похожи на бусинки и нарочито оттопырены в разные стороны. Это компенсирует недостаток объёмов. Бедняжка. Похоже, ещё не скопила несколько тысяч на пластику. Всё впереди.

Тонкие китайские палочки автоматически берут роллы. На сей раз без промаха. Инстинктивно. Извивающиеся женские прелести вызывают аппетит. Проще утолить голод, чем плоть.

За столиком я не один. Ещё не настолько свихнулся, чтоб в одиночестве глазеть на кукольных стриптизёрш, теребя под столом брюки. Меня пригласили в клуб. Это совершенно не моя инициатива. Умалять себя созерцанием сказочных фантазий я не привык. Слишком иллюзорно. Постучу по дереву, но в ближайшей перспективе, хочется верить, импотенция мне не грозит, и, не в пример половине собравшихся завсегдатаев клуба, с личной жизнью у меня всё в ажуре, по крайней мере, пока, но и то не совсем.

– Герман?! – громко окликает меня распоясавшийся сосед. – Отличные девочки, да? Я готов раскошелиться!

– Ничего. Закажем еще бакарди?! – отвечаю я, не разделяя его дутого оптимизма.

– Да ну тебя! – дуется он. – Ни черта ты не понимаешь в искусстве!

Страстным наитием мне хочется вспылить и отрезать колким словцом в адрес обидчика. Но невыносимым усилием я сдерживаю себя. Как это я ничего не понимаю в искусстве?! Ведь я непосредственный его носитель, я продвигаю его в массы и даю возможность зрителю наслаждаться его грандиозными творениями и плодами. Как раз я-то и понимаю, а уж он точно ни хрена в нём не смыслит, разве только в стриптизёршах в дорогих клубах, но и то без подсказки не отличит третий размер от второго. И уж точно не даст исчерпывающий ответ, в чем типичные различия в строении бёдер у представительниц европейской и монголоидной рас. Он даже не разберётся, что это, собственно, значит. Для Белкина это запредельная информация.

– Ластов?! – словно читая мысли, Влад позволяет себе небрежно назвать меня по фамилии.

Я не обижаюсь. Люблю свою фамилию. Но в столь приватной обстановке это звучит чересчур официально, претенциозно, пошло и даже как-то гротескно. Мы не в общественной палате на приёме в Кремле, а в суперзлачном стриптиз-клубе на Тверской. Хочется добавить, в порноклубе, но до порно здесь как до Америки, хотя я бы не зарекался.

Влад никогда раньше не позволял себе подобных оплошностей. Видимо, сегодня старпёр перебрал с горячительными коктейлями. «Мохито» никогда не доводит до добра, а Белкин трескает его с полудня. Немудрено.

– Что? – отвечаю я нарочито недовольным тоном, огрызаясь про себя. – Ластов, блин! Я тридцать два года Ластов. Только не сейчас и только не здесь! Понятно, Белкин?!

– Ты забыл, зачем мы сюда пришли? – спрашивает вечный недотёпа. – Нам бы успеть обсудить пару проектов.

Крейзи мен! Проектов! А я был о нём худшего мнения. В свете ослепляющих софитов и силиконовых сисек Влад вспомнил о делах насущных. О мазефакинг работе! Феноменально. Иногда не перестаёшь удивляться неординарности твоей творческой команды.

– Не время, Влад! – выходит из гипнотического транса Секир, за последний час умудрившийся не проронить ни звука. – Ты портишь атмосферу!

Настоящее его имя Михаил Дынин. Давным-давно, когда деревья были большими, он работал рядовым вышибалой в частном охранном агентстве и носил на спине чёрной синтетической майки недвусмысленную надпись «Секьюрити». С юных лет Миха крутился в спортзалах, занимаясь культурой тела, и к совершеннолетию нарастил убойные бицепсы. Без проволочек его взяли охранять десяток попсовых звёзд на лужниковских концертах и провинциальных площадках. Так он приноровился к эстраде. Случилось это давно, в конце девяностых. С тех пор Дынин забросил спортзал, стероиды и бицепсы, немного поумнел, кое-как получил диплом стилиста и визажиста, не отличая первого от второго, и подался из секьюрити вон, но остался в родной стихии. Дальше карьера развивалась муторно и глухо. Тёмных пятен было не счесть, собственно, никто и не собирался в них разбираться, полоская его грязное бельё. У каждого своего белья хватает. И обычно оно очень грязное. Ну а прозвище в память о славных летах осталось. Дынин не возражал, считая свой ник вполне респектабельным и удачным. В нашей среде концертно-клубных промоутеров многие склонны давать себе красноречивые псевдонимы. У кого-то они получаются весьма приличные. У кого-то требуют пересмотра или полного аннулирования. У кого-то фантазии не хватает самую малость.

Тот же Белкин почему-то без псевдонима. Справедливости ради, он и не промоутер, а всего лишь технический организатор разного рода праздников и выступлений. Полупродюсер, полутехнарь, полумудрец, полуневежда… Должности не найти ни в одном справочнике профессий. Её просто не существует. Он занимается всем, чем может, и нигде особо не преуспел. И фрилансером его не назвать, если только с натяжкой. Он почти официально зачислен в штат нашей конторы, хотя никто не заречётся утверждать, что Белкин не колымит где-то на стороне. Получать неплохой кеш в свободное время норовит каждый. И Белкин не исключение. В мире шоу-бизнеса не бывает исключений. Тогда это уже не шоу-бизнес, а массовый и затейный колхоз, коим, по мнению ряда уважаемых критиков, наш шоу-бизнес и является. Однако я по натуре реалист, а местами даже осторожный оптимист. Верю в лучшее, но с натяжкой. Осторожно смотрю вперёд, в голубые дали, закрывая глаза на недостатки, стараясь выделять позитив. Позитив – это лейтмотив современной музыкальной индустрии. Никакого негатива. Positive! Only! No negatives!

But this is an ideal… Многое действительно бесит и будоражит кровь. Многое. Но не всё. И пока есть креатив и стабильный доход, не стоит протирать задницу в подобных местах, а лучше трудиться над чем угодно, над любой маломальской фигнёй, лишь бы как-нибудь убить время, иначе время убьёт тебя.

К нам подкатывает безликая официантка и ставит на столик бакарди с колой. Каждому. Зря я напросился на новую выпивку. Совсем не хочется, а вечер только набирает обороты. Мне ещё надо созвониться с кучей нужных людей, обсудить кое-какие детали, но и Лиза не будет рада нарваться на до смерти накачанного обалдуя. Я никогда не напивался перед ней и не выглядел в её глазах в неприглядном свете. Ну, почти никогда, не считая пары вечеринок на Ибице и тот незабываемый амстердамский вояж. Его не забыть никогда. Похоже, и всё. Нет! Я точно не напивался в хлам. И чуваки мне свидетели. Что это вдруг меня стала волновать пьянящая перспектива? В глазах ни стёклышка, кровь не заполнили до отказа промилле, и я бы сдал все пробы Раппопорта, если бы любой мент догадался об этом спросить. Легко. Уж не переоцениваю ли свои возможности? Отвязность и утрата критики? Возможно. Но она иного происхождения. Я часто склонен переоценивать себя, но с алкоголем это никак не связано. Проверено.

Прерывая мои размышления, Белкин предлагает осушить бокалы с бакарди.

– Ты чего призадумался? – спрашивает он, протягивая мне бокал. – Придумал что? Так давай обсудим! Мысли вслух, Герман! Уловил месседж? Никаких тайн и недомолвок. Один ты не справишься. По-любому.

– Не задумался, а слегка задремал, – отвечаю я невпопад. – Устал пялиться в одну и ту же точку.

– Бывает! А я никогда не устану любоваться девчонками! – заявил Белкин и пригубил вина. – Тебе простительно. Домашний очаг за спиной.

На что он намекает, подлец? Я свободный человек, не имеющий штампа в паспорте и в ближайшие годы не собирающийся портить документы. Только печать о московской прописке увековечивает его священные белые страницы. Но как знать, если ради Лизы…

– Какой очаг? Я же не семейный человек. Так… Живу не один. Ну, это же не повод? Верно? Кто из нас не приглашал на постоянное проживание безотказных фанаток легендарных рок-групп, готовых отдать тебе всё самое сокровенное? Ради пропуска за кулисы, чтоб получить кривую роспись задрипанного рокера?!

– Не всем с этим везёт, – обиженно замечает Белкин.

Он прав. Ему не везёт. Почти всегда, если не постоянно, особенно в течение последнего полугода. Белкин не похвастался ни одним казановским успехом. Прошлой осенью он встречался с какой-то медийной пигалицей. Дура она была редкостная и на редкость несимпатичная, да и Белкин не Ален Делон. Много было между ними общего, что-то их сближало, отчего подошли друг другу, как пазлы. Так и склеились моментально. Наташка Синицына, так её звали номинально, Сергеевна – по батюшке (а папа у неё, по слухам, чуть ли не медийный магнат), Натали – так называл её на людях (и наверняка тет-а-тет) Белкин, Синька – так прозвали её недоброжелатели (и мы с Секиром). Уж больно цианотична была её кожа: никакого поцелуя солнца, никакого золотистого румянца, как будто девочка принимала ледяной солярий в центральном морге и натирала себя нежным формалиновым кремом, лёжа на кушетке по соседству с Витьком с перерезанным горлом и подгнившим таксистом, которого месяц не может опознать ни родня, ни сотрудники уголовного розыска, ни супер-пупер волновая ДНК-экспертиза. Бывает же находка для криминалистики! Белкин талдычил ей постоянно, как юный пионер, о присяге и ленинской клятве. В каких-нибудь «Б-52», «30/7» и «33/666» и ещё с полсотни неисчислимых числовых выражений. Неужели так модно нарекать кабаки арифметическим сумасбродьем? Модно. Скоро и детей начнут называть по образу и подобию. Прецеденты уже были. Масс-медиа бурно сообщали об этом. А у Наташки Владик был первым серьёзным увлечением (если не считать десяток несерьёзных). Но между ними всё закрутилось и помчалось вверх американскими горками со скоростью света, что Влад думал (если мы ему льстим) даже потащить её в загс под марш Мендельсона. Секир бросился его отговаривать, охлаждая его пыл джин-тоником с водкой. Ни в какую. «Это любовь!» – голосил вещий Влад, и точка! Точно околдовала его эта Синька, как босоногого мальчика. И зачем он ей сдался? Чем зацепил её наш малосольный огурчик? Неведомо. Влад часто влюблялся без оглядки.

Знал бы папа-магнат о проделках и движениях неприкаянного сердца дочери, то не обрадовался бы неожиданному повороту сюжета. Но папа чаще заседал в Лондоне, а с дочкой перекидывался эсэмэс на Т9 по её редкой инициативе. Влад же не мог похвастаться выгодным семейным положением. Сам он, как водится, не коренной москвич. Припёрся откуда-то с юга, оставив куковать мать – училку начальных классов и отца – ведущего механизатора совхоза имени Брежнева или стёртого с карты засекреченного краснодарского завода по переработке урана (примерно так и есть, но Белкин об этом не распространялся, а молчал, как суслик, когда речь заходила о его папаше). Следуя народным традициям, не было бы счастья, да несчастье помогло. Не довёл он Наташку до венца и не надел обручальное колечко. Не успел. Невесть откуда пришла дурная весть. Бывшего уже в летах папочку-магната, а Синька была поздним (очень поздним) ребёнком, свалил мозговой удар. Инсульт приковал его к постели на второй родине – туманном Альбионе. И из Наташки любовь как ветром сдуло. Тотчас позабыла обо всём, включая Белкина, устроила многочасовую истерику с сюжетом собственной вины. Уверяла себя, что недоглядела, не навещала папочку. А после и вовсе обвинила себя, что не раскрыла отцу их телесно-платонических отношений, якобы от этого он чуть не скончался в лондонском госпитале. Просто дура, чего же более! С данным фактом согласился даже сам Белкин спустя месяц после расставания.

А Синька тем временем покончила со всеми работодателями, заявив Белкину, что их отношения до добра не доведут, а довели лишь до папочкиного приступа. И вообще, он ей не пара, раз не поддерживает её в столь сложный момент и не рвётся с ней на Oxford Street, не вытирает её слёзы и не таскает за ней горшок. В общем, обвинила она Владика во всех смертных грехах, а Влад, как мог, отнекивался и оправдывался. Умолял, вставал на колени, пытался и слёзы ей утереть, и горшок поднести, и готов был помчаться на знакомство с родителями, но это уже было чересчур, что, возможно, окончательно отправило бы папочку на тот свет (Белкин на это и рассчитывал), но воспалённое сознание Синьки уловило невыгодность данной идеи. К её чести, девочка не окончательно выжила из ума. Перевернув всё вверх дном, Синька вспомнила старые обиды, вдруг обвинила его в мнимой неверности, намекнув на измены, коих за Белкиным не водилось (он был моногамен, что достойно восхищения и научного изучения), и рванула в Лондон, разрушив последние мосты погибающей любви.

Следуя вековым славянским традициям, Белкин отправился в глубокий запой. Забросил работу и пил, не просыхая, круглые сутки: сначала выходные, а затем и будни предавался Бахусу, но когда деньги закончились и последняя капля вина была допита, Белкин пришёл в себя, поняв, что зря так убивался. Пересмотрел всю коллизию задом наперёд и понял, что эта лондонская Синька и мизинца его не стоит, а он такой замечательный, такой верный и постоянный, что найдёт себе ещё одну, а может и не одну, но только единственную и ненаглядную, чтоб на века, чтоб на всю жизнь, чтоб без разборок и без скандалов. Возвысившись над ней в собственных глазах и в глазах окружающих, Белкин вышел из состояния утраченной любви, спустившись с небес на землю. Бросил неуёмно пить, восстановился в деле, пытался познакомиться с новой суженой. Неудачно. Но он и не проводил отчаянно и бесповоротно свой план «Перехват», а после трёх-четырёх неудачных love story перешёл к самому простому варианту – снятию средненьких проституток, чтоб без разборок, без скандалов и без истерик…

От Секира же не дождаться подобных романтических искушений. Он – человек-машина. Титановый сплав по накачке брезентовых труб оргазмом. Воистину секс-машина. Сопли и слёзы для него – невстречаемый атавизм. Как гусар, он бравирует и клянётся, что никогда не любил, а только трахал цыпочек налево и направо. И чёрт его разбёрет, лжёт он, как последний хач на черкизовском рынке, или доля правды в его словах есть. Сам дьявол его не разберёт. Судя по внушительному списку тёлок в мобильнике, который Секир для понта иногда демонстрирует, желающих накачаться оргазмом изрядное количество. Что ж, если здоровье позволяет, почему бы и нет?! На то он и Секир, чтоб беспощадно и до последнего вздоха рубить своей титановой секирой…

Тройной номер стриптиза подходит к концу.

Белкин так и не успел вложить своей фаворитке бабла под стринги. Здесь нет его вины. Девочка не соизволила подойти поближе, а лезть кубарем на сцену, чтоб стянуть с девочки трусики, ни одна вменяемая администрация не позволит. Нокаутируют на месте, и пиши кривые больничные письма, сидя в инвалидной коляске.

Бакарди больше не лез в глотку. Это значит, я дошёл до кондиции, но это совсем не значит, что я пьян. Не лезет и всё. Чего нельзя сказать о Секире: он выпивает ещё три порции, зачем-то заказывает шампанское «Crystal» и начинает высматривать себе цыпочку на ночь, что совершенно бесполезно в этом злосчастном клубе старых онанистов и облезлых клерков с дешёвыми содержанками. Приличные цыпочки здесь отсутствуют, а шалав везде хватает. И здесь их не меньше, чем на Красной площади на массовые гулянья. Но шалавы, по молчаливому согласию, достаются Белкину. Секиру они не интересны. Он ещё тот мачо! И халява для него расценивается как поражение, как удар ниже пояса. Это ниже его достоинства, как будто он думает, что склеенная им лохушка за пару коктейлей вперемежку с порядочным виски и возможностью прокатиться по ночному Садовому кольцу на клёвой тачиле чем-то отличается от белкинских проституток?! Разве что мотивацией и осознанностью, но это уже высшая математика. Для Секира она запредельна.

Друзья теребят воротники сорочек: то ли от скопившейся духоты, то ли от предвкушения нового номера, слепо надеясь, что их что-то может ещё удивить. Серьёзно? И этот чёртов клуб умудряется выполнить их желания. Вместо очередного номера с несколькими завшивевшими танцовщицами на сцене появляется целый кордебалет. Клуб словно перевоплощается в кабаре. Поистине «Мулен Руж» в миниатюре. С той же легендарной атмосферой, хотя я там не бывал, и с теми же возгласами.

В клуб подкатывает очередная порция народа. Десять отборных клубничек под развесёлый музон с привкусом начала двадцатого века начинают лихо отплясывать, задирая разрезанные подолы вверх и поднимая длинные, но не всегда стройные ножки. Но позвольте, у кого они были стройными в оригинале? Разве что у Николь Кидман, с большой натяжкой и под грифом грима и спецэффектов. Вуаля! И настроение идёт вверх. Мужчины отставляют недопитый коньяк, убирают ладони с бёдер собеседниц, и всё внимание устремляется на танцовщиц. Кто-то встаёт со стула и пританцовывает в такт. Зрелище грандиозное. Мы словно окунаемся в атмосферу раннего Чикаго, безбашенных гангстеров и первого мюзикла, успевшего уже потерять невинность.

– Вау! Шоугёлз! – искренне радуется Белкин, позабыв о всех куртизанках на свете или наивно думая, что они в полном составе телепортировались на сцену. Бывает.

Моя рука вновь тянется к бокалу, но волею судеб я останавливаю себя. Глупо отвлекаться от зрелища.

Секир хлопает в ладоши. Словно ребёнок на утреннике, он разевает рот до ушей перед белоснежной, в просвечивающем сарафане, снегурочкой в предвкушении новогоднего подарка. Это на него не похоже. Он никогда не открывался со столь неожиданной стороны.

– Супер! Девчонки! У-у-е-е..! – громко присвистывает он в зал, как былинный соловушка.

– Банзай! – подхватывает Белкин.

И если б он был послушником старого монастыря Шаолинь, то наверняка бы изобразил несколько кувырков на столе и показал пару приёмов ушу громоздким причиндалам-охранникам.

– Ластов?! – окликает Секир.

– А?

– Ты тормоз!

– Почему?

– Полный дзен вокруг, а тебя не вставляет!

– А… – меланхолично отвечаю я.

Не знаю, почему, но меня точно не вставляет. Или вставляет, но не до такой степени, чтоб пускать слюни и оглушать пьяными воплями соседей. Или я не привык так яростно выражать эмоции, выплёскивая их в толпу. Не на публику. Не здесь. Не при столпотворении у десятка каблуков муленружного кабаре.

Не медля, Секир встаёт из-за стола и присоединяется к собравшимся любителям ретро. Девочки протягивают ножки и даже разрешают дотронуться до них. К лодыжкам привязаны специальные кружевные узелки, чтоб особо расчувствовавшийся любитель грациозных форм мог всучить туда сотенку-другую. Некоторые так и делают на радость танцовщицам и арт-директору клуба. Вот долгожданный бенефис Белкина. Последний шанс, чтоб расстаться с честно заработанным баблом. Но Белкин не отрывает зад от стула. Я осторожно спрашиваю, что же он медлит. Белкин отвечает, что этот танец не увлекает его, как предыдущий. Теперь я начинаю втирать ему, что он ничего не понимает в стриптизе, и чуть ли не прочитываю ему лекцию об истории кабаре и славных традициях этого фееричного ремесла, упоминая примеры из кинематографа, глянцевых журналов и немного привирая – не без этого. Мои увещевания играют важную роль. Белкин соглашается, берёт свои слова обратно, отрывает зад от стула, скрипя ножками по паркету, и идёт на линию фронта. Танец почти в финале.

Девочки собираются уходить, а Белкин протискивается сквозь толпу, неудачно оттолкнув двух ротозеев, и последним движением вытянутой руки успевает просунуть сквозь узелок пятьсот рублей. Купюра не удерживается и падает на пол. Смекалистая танцовщица успевает виртуозно наклониться, обнажив полные, но обвисшие груди, и приподнимает его кровные, приводя в изумление самого Белкина. Эпатажный танец заканчивается поклоном и победоносным хоровым подъёмом ножек. Невесть откуда опускается кружевной бордовый занавес. Он быстро падает вниз, чуть не накрывая голову Владика. Тот быстро выпутывается из паутины и с сияющим блеском в глазницах возвращается к столику.

Секир давно сидит рядом. Все до сих пор возбуждены и требуют продолжения, но ведущий вечера сообщает, что это апофеоз программы. Из динамиков звучит печальная сонливая мелодия, напоминая собравшимся, что клуб скоро закрывается, значит, пора убирать отсюда свои толстые задницы.

Потной ладонью Белкин протирает не менее мокрый лоб. Секир достаёт из груди платок (откуда – ему самому неизвестно) и прижимает им нос, будто останавливает кровотечение. Похоже, все парни получили порцию удовольствия, и наверняка в зале кто-то реально кончил. Но мне параллельны эти подробности. Я смотрю на серебристые «ролексы» и, к огорчению, понимаю, что идёт четвёртый час ночи или утра. Где грань между ночью и утром, где грань между небом и землёй – мне не ведомо. Подобные философские дискурсы совершенно не волнуют Секира и Белкина. Оба никак не справятся с градом пота. Я подзываю бежавшего мимо официанта, заказываю по тонику, и прошу счёт. Тот понимающе оскаливается и устремляется выполнять заказ.

Секир шмыгает носом и чихает в платок.

– Тьфу! За живое взяли старого жеребца. Намечался разговор о важном, а получилась привычная Калигула. Ничего толком не решили, только в который раз денег просрали, а в семь снова вставать! Хоть внеочередной выходной бери или отпуск. Хрень! Групповуха, мать её! Групповуха!

– Бывает, – с созерцательным видом говорю я, делая вид, что мне абсолютно наплевать на его выжатое, как лимон, душевное состояние. Собственно, так и есть. С чего я должен сочувствовать старому жеребцу, который ещё и льстит себе, и у которого в мобильнике десяток отборных тёлочек. Тьфу! Словно подражая Секиру, сплёвываю внутрь. Это зависть? Возможно. Иногда мне кажется, что я очень завистливый человек. Разве что Белкину завидовать нечего. Все его никчёмные варианты успели разбежаться, кто с клиентами, кто ни с чем, кто по съёмным квартирам.

– Завтра, то есть уже сегодня, встреча с Моховским, – неожиданно вклинивается Белкин.

– По поводу? – оттаскивает от красного носа платок Секир.

– По поводу! Дурень! Намечается корпоратив. Иглесиаса заказали. Кучка взбалмошных нефтетрейдеров. Можно оторвать неплохой куш, и аванс приличный. То ли пять, то ли десять кусков.

– Это принципиально! – оживаю я. – Так пять или десять?

– Сколько точно? – подхватывает Секир.

– Моховской скажет! – разочаровывает Белкин. – Не прогадаем.

– А Иглесиаса какого?

– Чего?

– Младшего или старшего?

– Энрике, конечно! Старшего даром никому не впаришь.

– Ладно-ка! – устало говорю я. – Помнишь прошлое Рождество? Загородный закрытый пансионат «Полёт»? Там наша компания организовала для общины старых дев-феминисток выступление Хулио. И ничего – сработал на ура и много не просил. И старушки довольны. Все в доле. Короче, полный Мери Кристмас!

– Этот пример не катит. С таким же успехом мы могли подкатить двойника – так же бы спел. Договорились бы с Пенкиным, отвалили ему неустойку, так сказать, за маленький подвох. Старым девам всё равно, кого слушать и смотреть. Старые девы и видят плохо, и со слухом у них проблемы. До сих пор я не уверен, что Хулио был настоящий, как не уверен, что феминистки бывают старыми девами.

– Он вживую пел!

– Серьёзно?

– Верняк! – утверждал Секир. – Моя банда ему звук ставила. Предлагали под фанеру, так он ни в какую – это, говорит, «противоречит моей артистической концепции». И гнал нам эту пургу, пока мы его в самолёт не посадили. Принципиальный оказался. Думаю, с Энрике меньше проблем будет. Рекорд-компании говорят, что он посговористей.

– Ну и славно! – вздохнул Белкин. – Ну их всех в Олимпийский..! Голова кружится. Спать, спать, спать…

– Скажешь тоже! – хмыкнул Секир. – В Олимпийский! Мы специализируемся на корпоративах. Чтоб тот же Хулио отработал хоть в Кремлёвском, он такой райдер предложит – чёрта с два угодишь! А для компании толстосумов спеть за четыреста тысяч – рад стараться. Экономия. Всё по Карлу Марксу. Закон производственных отношений.

Получив очередной урок марксизма-ленинизма в молодой капиталистической державе, мы удаляемся из клуба. Парни остались скупы на чаевые, оставив большую часть гонораров в стрингах стриптизёрш. Пришлось отдуваться за троих. Но что не сделаешь ради компаньонов. И я бы отдал не одну сотку, чтоб ещё раз увидеть, как они радовались, как дети. Забавное зрелище. Забавней не придумаешь. Отёкший мозг осенила идея: а не устроить ли шоу-кабаре гастроли по стране? Не обязательно срывать аншлаги в концертных залах, но охватить лучшие российские клубы, покатать девочек по регионам, объездить Урал, Поволжье, заглянуть в Сибирь и махнуть ножкой во Владивостоке – вполне реальное коммерческое предприятие. Не забыть бы обсудить эту идею с парнями. Только бы не забыть. Утром обычно мало что помнишь, а отличные идеи, как водится, приходят перед сном или на волне помрачения сознания. Нет – это определённо привлекательная идея. Осталось придумать название, шоу-программу и гастрольный тур. С этим проблем не будет. Задействуем нужных людей. Всех возьмём в долю, и, как обещал легендарный персонаж: «Командовать парадом буду я!» – мне авторские за создание нового бренда. Но! Ни слова Моховскому. Он тот еще подонок! Украдёт проект, и будь здоров. Ищи ветра в поле. На этом он собаку съел, да и не одну, так что цыц! Моховскому ни слова! Подберём другого продюсера, почистоплотней. Но где взять на Руси-матушке чистоплотных продюсеров, тем более в нашей испорченной первопрестольной?! Нигде. Разве что в аду. Но мы и так живём в аду и в аду работаем. Жизнь плюс работа равно ад. Лишь иногда и мельком сквозь нас пробегают лучики солнца, как сегодня в клубе. Но это я загнул. Что ж, придётся договариваться. Как всегда.

Дома меня ждёт Лиза – моя сладкая девочка.

Ждёт. Меня. Странно, но она мне даже не позвонила. Немудрено – сам же предупреждал её, что сегодня задержусь. Буду поздно. Хм… Отчёт, словно за плечами десять лет счастливой совместной жизни. Как – то это сухо звучит. По-совковому как-то.

Слишком несовременно.

В небе появлялись первые проблески утра. Звёзды еще напоминали об уходящей ночи, но как таковой тьмы не было и в помине. Привычная картина середины июля.

У парапета клуба лицо обдувает свежий дорожный ветерок. Я вышел первым, а компаньоны задержались, чтоб привести себя в порядок и подрочить в сортире. Рядом толпится смутный народ, раскачиваясь из стороны в сторону. Кто-то успел заказать такси, кто-то пользуется услугами частников. Все выглядят мерзко, устало. От двух господ слева разит перегаром. Они что-то напевают себе под нос и чокаются «Hennessy». Рядом курят их проводницы с очень незадачливым видом. То ли им до предела обрыдли их господа, то ли самим так тошно, что скоро каждой подавай пакетик. Взор останавливается на них, словно вот-вот ожидая увидеть фонтан последних эмоций в виде неукротимой рвоты. Не получается. Заметив нескромный взгляд, девицы демонстративно отворачиваются, сплёвывая себе под ноги, попадая на платье. Ту же возникает пискливая ругань, переходящая в визг и слёзы. Липкая слюна растекается по ткани, как и другие последствия вечера: слева чернеет кривое пятно, а по бокам ползёт жирная полоса размазанного суши. А шмотки-то от кутюр. В следующий раз будут внимательнее.

Девицы бросают сигареты и достают из сумочек салфетки, старательно протирая тугой шёлк, надеясь, что, будто превратившись в мистера Пропера, сведут пятна одним лёгким движением. Увидев старания незадачливых пассий, господа устремляются на подмогу, дружелюбно смеясь над туповатыми подругами и отвешивая каждой по крепкому словцу. Те отвечают взаимностью. Вечеринка удалась. Платья испорчены. Склока заканчивается в невесть откуда подъехавшем лимузине. Большие мальчики пихают девочек в салон и протискиваются рядом. Писк стихает, и лимузин, мигая ослепительным блеском, сворачивает за угол.

Сзади незаметно показались приятели. От их призывающих реплик я обернулся. Приятели стояли не одни. Между ними, обхватив их за талии, обнаружилась невысокая рыжая профурсетка на высоких каблуках. Узкие джинсы с заниженной талией, чёрная крокодиловая сумочка и глубокое декольте однозначно намекали о многом. Она с любопытством оглядывала меня, словно предвкушая разделить остаток ночи на троих.

– Ты с нами? – нехотя спросил Секир, соблюдая приличие.

Я саркастично улыбнулся и помотал головой.

– Как знаешь, – не без удовлетворения заключил Белкин. – Давай мы тебя подбросим? Не бросим же одного.

Пришлось кивнуть утвердительно. Добираться до хаты самому тошно и омерзительно.

Спереди промычала подержанная тачила. Поморщившись, мне так и не удалось определить её марку. На капоте не было никаких опознавательных знаков, или я так устал, что не отличаю «Ладу Калину» от «Лансера».

Следуя молчаливому призыву железного коня, мы поспешили к авто. Белкин влетел в салон первым. Ожидаемо второй проскользнула дамочка и кое-как третьим, скрипя бицепсами и накопившимся под брюхом жирком, уместился Секир. В тесноте, да не в обиде, и с говорящей упругой попкой посередине. Мне посчастливилось сесть спереди.

– Как зовут очаровательную незнакомку? – ухмыльнулся я, не оборачиваясь.

– Мери! – проскрипела дурочка. – А вас?

– Мефистофель, – ответил я, не подумав, чем вызвал конское ржание компаньонов.

На этот раз я негодующе обернулся, и смех тут же стих. Приятели смотрели на меня ничего не различающими зрачками, словно обкурившись анашой в клубном сортире. Круглые широкие зрачки застыли на месте, как у кошки перед прыжком. Но приятели пусть коты, но не кошки, и они не охотятся на мышей, но охотятся на цыпочек, а для этого не обязательно уметь прыгать. Наверняка они поверили, что это и есть моё настоящее имя.

Мери сидела посередине, гладя их бёдра. То же самое проделывали Влад и Секир, только более рьяно и старательно. Над её губами я разглядел тонкую чёрную полоску. Это были усики. Очень заметные усики. Не красиво и не эстетично. Мне никогда не нравились усатые женщины, даже такие, как Мери. И будь я даже Печориным, то никогда не поддался бы искушению. Хотя почти на сто процентов уверен, что лермонтовская княжна носила точно такие усы, как, впрочем, и украденная им Бэла.

– Мефистофель?! Никогда не слышала, – призналась Мери. – Редкое имя. Это как Гвидон или Робеспьер.

– Очень редкое, – согласился я, пристально уставившись в лобовое стекло и отмечая недюжинный интеллект куртизанки.

– Но красивое.

– Очень красивое, – не разочаровывал я Мери.

Дальше инициативу перехватили друзья, принявшись по очереди посыпать Мери дурацкими анекдотами в стиле ню. Девочка смеялась, играла грудью, вальяжно подмигивала и делала вид, что слышит их в первый раз. Затем она попросила угостить её сигареткой. Сразу же двое услужливых кобелей потянули к ней мятые пачки и золотистые зажигалки. Чтоб не обижать любого из них, Мери отказала обоим, мудро достав своё пластмассовое огниво и закурив. Салон заполнил пьянящий дым. Водитель включил кондиционер, который не справлялся, тогда он приспустил окна и вздохнул свободно. Водитель явно был из числа противников курения и состоял в общественном движении против лоббирования табачных компаний. Как назло агитатору антитабачного комитета, Секир тут же закурил и вновь почувствовал себя героем и истинным продолжателем традиций несравненного поручика Ржевского. Он даже забыл, что девочки подобного рода давно не входят в его прайс-лист, но то ли он был слишком пьян, то ли обкурен до полнейшего одурения, то ли просто не понимал, что делает, не разглядев в княжне Мери явной порочности и бирки с надписью «Sale».

Кто был действительно счастлив, так это Влад Белкин. Не на седьмом небе, но где-то неподалёку. Видно, ему давненько не удавалось подцепить столь аппетитную крошку. Метр шестьдесят два плюс каблуки. А выше ни к чему. Так удобней. С моделями иногда приходится туго. Их ноги-ходули хороши на подиумах, а в постели они мешаются, так и норовят всё испортить, и не то чтобы Камасутру с ними пройти затруднительно, даже классика становится неудобной, за исключением пары позиций, если приноровиться. С коротышкой Мери у Белкина не возникнет подобных проблем. Неизвестно, догадывается ли Владик, что Секир неспроста к ним присоединился?! Возможно, догадывается. Впрочем, наверняка ему не впервой делиться добычей.

– Мальчики, а вы чем занимаетесь? – спросила вдруг Мери, выбросив окурок в окно.

– А вы? – подумал я, но не озвучил эту фривольную мысль. Но этот вопрос послужил для Секира красной тореадорской тряпкой, если бы он родился разъярённым быком.

Зарядившись хмельным красноречием, с трудом подбирая слова, он принялся объяснять крошке, чем они занимаются. Секир был хреновый артист и тот ещё балабол. Он открывал все подробности старых и свежих проектов, успев доходчиво объяснить ополоумевшей куртизанке, что они работают исключительно со звёздами, зажигают звёзды, проводят их по небесному небосклону и гасят их собственноручно по одному единственному взмаху.

Девичьи глазки сделались шире, чем лупы амазонской жабы.

– Вы продюсеры?! – выпалила она. Вцепившись лакированными ногтями в бедро Белкину, от чего он чуть вскрикнул и отодвинул её шаловливую ладошку себе на ширинку. – Как же мне повезло! А у меня приятный голос. Мамочка считала, что я очень талантлива.

– Да, детка! Талантлива! Сейчас приедем в студию и отпродюсируем тебя, – пообещал Белкин. – Ты узнаешь, из чего состоят настоящие продюсеры, и увидишь, как загорается новая звезда. Раньше была одна звезда – по имени Солнце. Отныне загорится звезда по имени Мери!

От его патетической фразы я невольно улыбнулся. Красиво вещает, подлец! Жаль, записать не на чем. Соблазн велик – украду фразу и постараюсь запомнить. При случае непременно воспользуюсь. Добавлю свои интонации, свои ноты, свой тембр, свой музыкальный ключ и воспользуюсь – Лизе понравится. Лиза! Догадывалась бы ты, чем я сейчас занимаюсь?! А чем занимаешься ты?

Лиза должна быть дома. Должна давно вернуться, принять ванну, выпить что-нибудь на ночь, нечто прохладительное, слабенькое, например, тропический коктейль, и лечь в постель. Ждать меня или уснуть. Как получится. Лиза всегда поступает по-своему. У меня никогда не получалось влиять на неё. Никогда. Иногда мне кажется, что именно она на меня влияет. Чаще в хорошую, но иногда и в плохую сторону.

Мы летим, как Магеллан, по отшлифованному шоссе. Белкин почти присосался к Мери, а Секир с завистью раздевает их своими глазищами.

Мне всё равно. Меня дома ждёт Лиза.

Смелый водила нарушает правила почти на каждом перекрёстке. На спидометре зашкаливает за все возможные допустимые скоростные лимиты. Мне всё равно. Меня ждёт она, а значит, ничего катастрофического с нами не случится. Точнее, со мной, а на тех двоих полудурков и княжну Мери мне наплевать, как, впрочем, и на водителя. И он мне совершенно не симпатичен: овальный хмырь с грязной щетиной, из ноздрей потягивает дешёвыми папиросами, а из рубахи трёхдневным потом. Вот и вся лепота. Благо кондиционер в этой тачке исправный.

Между тем, Секир напоминает водиле, чтоб тот не забыл подбросить меня. Я указываю точный адрес, несколько раз повторяя его, чтоб бдительная память водителя не дала осечки. Кружить несколько часов по кольцевой и вбирать в себя запахи пьяных в хлам компаньонов, острый шанель номер пять проститутки и перегар командира мне не доставит никакого кайфа. Поэтому я тороплю водилу, указывая пьяными жестами, как быстрее добраться. Водитель – хороший мальчик, прислушивается к моим советам. Не перечит и не указывает, кто здесь король дороги. Похвально. Беру свои слова обратно. Всё-таки неплохой малый этот метр баранки. Я спросил его имя и узнал, что его зовут Тёмыч. Так просто. Ни имени, ни фамилии. Ни клички. Тёмыч он и есть Тёмыч – одно безымянное отчество. Не приходится напрягать извилины для запоминания. С какой стати мне помнить его?! Кретинизм. Все они Тёмычи, Михалычи и Коляны. Редко кто представится полностью, а я никогда и не спрашивал, никогда не испытывая симпатии к этим сомнительным людям, но на фоне Белкина и Секира этот трезвый осанистый жердяй становился примером для подражания. В наше сложное время – большая редкость. И за что я так идеализирую его? Ни за что. Просто убиваю время.

Следом я обещаю премию Тёмычу, если мы уложимся в полчаса. Тот широко улыбается, поднимая монгольские скулы, и давит на газ. Условный рефлекс в действии. Предусмотрительно проверяю карманы. Счётчик в этом говнолимузине отсутствует. Но я и раньше недолюбливал счётчики и на заказных драндулетах ездил редко. Всё больше на своей. Моя новенькая Маздочка ждёт меня на стоянке. Завтра я навещу мою девочку. Я очень люблю её, почти как Лизу, но Лизу всё-таки больше, хоть она старше и выглядит не так чудесно и не так убедительно, как моя юная «Mazda 6».

В Лизе это не главное. Что я испытываю к ней, нельзя объяснить словами. Лизу необходимо чувствовать. Каждый день, каждый час, каждую минуту, секунду за секундой проглатывая её. Проглатывая целиком, как невесомые мыльные пузыри. Невыносимо. Я снова думаю о ней – это невыносимое колдовство, это наваждение. Я думаю о ней, а думает ли она? Обо мне? Она любит меня? Конечно. Изменяла ли она мне? Думаю, нет. Изменял ли я ей – нет! Но трахал фанаток Билана в концертных гримёрках? Да!

Медленно сознание погружается в лёгкий транс. Уже не смущают дурные запахи. Веки смыкаются дружным хороводом, и я ничего не чувствую. Только её одну.

– Ластов! Очнись!

От дерзкого прикосновения в плечо я поднимаю липкие ресницы.

Чья-то тяжёлая ладонь продолжает хлопать меня по спине.

– Домчались, – с трудом узнаю голос Секира. – Ты наш должник. Такой крюк пропороли. В следующий раз добирайся сам. Белкин почти уснул, а Мери хочется по нужде.

– Хотелось. Уже перехотелось, – доносится раздражительный писк.

Нехотя поднимая туловище, со скрипом выкатываюсь из салона нару ж у.

– Спасибо, ребят. Созваниваемся днём и кровь из носу встречаемся с Моховским. Лады? Не загуляйте там, чтоб не пришлось за вас краснеть, – призываю я, нравоучительно уставившись на Мери.

– Катись! – раздражённо вещает Секир и обнимает княжну за талию.

Махнув, как пушистым хвостом, выхлопной трубой, говнолимузин отчаливает.

Застыв минуты на три, я пытался вспомнить трёхзначный код от подъезда. Одновременно, как слепой старец, оглядывался по сторонам. Заметил, как стало светлее. Рядом на стоянке дремали машины, среди которых красовалась и Маздочка. Её не заметил. Моя невинная девочка неприлично заставлена плохими парнями с подвеской, тонированными стёклами и не по сезону шипованной резиной. О чём это я? Оборачиваюсь на цифровое табло. Память не пропьёшь. Вспомнил. Ровно в два пятьдесят.

– Лиза? От этих придурков сложно отделаться, – говорю я, закрывая за собой дверь. – Как всё осточертело! Вечные корпоративы! Чёрт бы их побрал! Лиз?

Никто не отвечает. Неужели её нет?

Её терпение лопнуло, и она просто послала меня куда подальше? Вздор! Я часто позволяю себе подобные экзерсисы. Отзовись, любимая? В квартире темно и нет признаков жизни. Квартира пуста. Именно с такой обстановкой я прощался днём. Лиза не приходила?

Стянув ботинки и скинув пиджак с разболтанным галстуком, я первым делом плюхаюсь на диван. Невероятная тяжесть и усталость пронизывают тело. Но от пустого одиночества даже хмель уходит на задний план, уступая первенство одним и тем же вопросам. Что? Где? Когда?

Пожалуй, всё относится к ней. В любой последовательности и под любым соусом.

Вопросы остаются без ответа.

Судорожно пытаюсь сообразить, где бы она могла быть? Не предупреждала ли, что задержится, гадаю я, перебирая все возможные варианты. Пошла с подружками в караоке? Почему бы и нет. Чем она хуже?! У нас вполне либеральные отношения, и Лиза не раз поступала так, но предупреждала заранее. Предупредила ли сейчас? Не помню. Провал. Предупреждала, естественно, но я ничего не соображаю.

Перебираюсь на кухню и достаю из холодильника недопитое пиво. Не думая о последствиях, допиваю его с первого залпа и отставляю бутылку в сторону. Сразу легчает на душе, и возвращается память. Чёрт возьми! Она предупреждала меня. Она всегда ставит меня в известность, если что-то случается. Я же позволяю себе не быть столь порядочным и пунктуальным.

С обескураженной улыбкой я вспоминаю про телефон. Возвращаюсь в прихожую и долго шарю по карманам, коря себя за неосмотрительность. Терять мобильник – никуда не годится. Тем более, если его спёрла та потаскушка или прикарманил небритый водила. На дне пиджака нащупываю что-то твёрдое. Зря грешил на людей. Телефон на месте, но Лиза не отвечает. Что-то со связью.

Со второго захода ложусь на диван, телефон кладу рядом и представляю себе её. Мы знакомы почти тысячу лет, и почти тысячу лет мы вместе. Пусть слегка загнул, но вот-вот будет первый год отношений, но что это значит по сравнению с вечностью? Для кого-то и год – каторга. Для других пятьдесят лет пролетают как один день вечного медового месяца. Но наш медовый месяц давно прошёл. Мы давно не летаем в облаках. Начинается кризис. Типичное развёртывание сюжета любого романа. И я не раз это проходил и не раз давал себе возможность не выдержать этого кризиса. И не выдерживал. Уходил. Завязывал сомнительные интрижки, а иногда позволял себе окунуться в новый мир под названием: «Настоящая вечная любовь!». Чаще получалась любовь не вечная, часто не настоящая, а очередная, с прелюдией, процессом и планомерным завершением. В среднем год – не больше. Магическое число моей жизни. Мало кто задерживался дольше, если только год выходил високосным. Тогда на нём я протянул до двух безумно безумных лет. Но дело всё равно кончилось плохо. Или хорошо? Ведь иначе я бы не встретил Лизу, а с ней мне особенно сладостно. Несмотря на скорые предвестники краеугольного юбилея, никак не хочется завершения, как не хочется предуготованного финала. Серьёзно, не хочется.

А ей? Не спрашивал. Нет! И ей нужно остаться со мной. Лиза дорожит отношениями в десятки раз сильнее, чем я. Лиза – оплот наших чувств, она их творец, но она и судья их. И куда склонится чаша весов, решать не мне, но ей.

Будь же гуманна, Лиза…

В замочной скважине осторожно пробирается ключ. Это Лиза! Прислушиваюсь, пытаясь поймать её шаги, шорох и дыхание. Замок поддаётся, и приоткрывается дверь. До меня доходит её ускользающий пряный запах. Встать и идти к ней лень, но тело неприподъёмно. Затаившись, я жду, чтоб она сама увидела меня первой.

Как же удачно, что я очутился в квартире раньше. Получится притвориться, что я полночи жду её здесь и никак не могу не заснуть. И это действительно так. Никто не разубедит её в обратном. Я словно и не тусил в стриптизклубах, а как верный семьянин дожидался беглую жёнушку у домашнего очага. Но мы не женаты. И никто из нас даже не зарекался.

– Милый?! – сладкий звук нарушил безмятежную тишину.

Не удержавшись, я раскрываю себя, выходя из тени.

– Ты пришла? Уж не надеялся, что дождусь тебя этой ночью.

– Уже почти утро, – как ни в чём не бывало отвечает Лиза.

Она проходит в гостиную и застаёт меня неприлично развалившимся, задёрнув ноги на спинку дивана.

– Уже почти утро, – передразниваю я. – И где ты была?

– А ты где?

– С двумя раздолбаями пьянствовал и смотрел стриптиз, – говорю я, опуская ноги.

Я старался всегда быть честным и не скрывать от неё лишнего. В разумных пределах, естественно. Но что такого, если я поглазел на трёх роскошных, но призрачных девочек топлес? И что такого в том, что прокатился в компании с лермонтовской куртизанкой? Ничего плохого. Я чист. Всё честно. Честно и чисто. Как законы Мёрфи. И может в этом и есть успех наших отношений. Мы стараемся ничего не утаивать, давая волю эмоциям, а иногда и желаниям. Но это пока не к месту.

– В каком клубе? – начинает она допрос.

– Не помню.

– Разве?

– Не важно. Какая, на фиг, разница?! А ты решила немного прогуляться?

– Да так… – кинула она сумочку в кресло. – Адель пригласила развеяться. Угадай, куда? Не напрягай извилины. Ты не поверишь, я тоже ходила на стриптиз. Мужской. К женщинам я не испытываю столько страсти. Получился девичник: Адель, я и ещё две необязательные знакомые. Одна – стерва с работы, а вторая – приятельница Адель. Весело провели время. Я звонила тебе, пыталась предупредить, чтоб ты не волновался, но ты был так занят разглядыванием пышных попок, что не соизволил ответить любимой. А я набирала тебя раз пять!

– Не помню, чтоб ты звонила. Я бы ответил. Постой! Я сам звонил тебе! И ты не отвечала!

– Батарейка сдохла! – злорадно усмехнулась Лиза. – Не будем раздувать из мухи слона. Боже! Как я устала! Выпью воды и приму душ.

Я пересилил себя и приподнялся с дивана.

– Мне уже не до душа. Я полагал, что ты рассталась с Адель? Ещё совсем недавно вы посылали друг другу гневные тирады. Как она поживает?

– Так себе.

– То есть?

– Да ну её, Герман! Сходить в стрипклуб – ещё не повод делиться своими успехами. И вообще, она меня мало интересует.

Лиза договорила последнюю фразу, выйдя из комнаты.

Адель… Никогда бы не подумал, что они снова станут общаться. Вот так сюрприз. Эта бездарная поэтесса Адель – не псевдоним и не прозвище, а самое настоящее её имя. Как ни крути, звучит поэтично. Она словно родилась для стихосложения. Само её имя, как рифма. Но в голову приходит только бордель. И я бы не удивился, если б она имела к нему отношение. И прямое, и косвенное. Адель была известной стихоплёткой в своих кругах, имела несколько неизданных сборников и иногда лишь отрывками публиковалась в малотиражных литературных изданиях. Всё больше читала свои творения в кругу себе подобных на поэтических сборищах и фестивалях. Особенно она любила участвовать в поэтических конкурсах, не пропуская все столичные и региональные тусовки. Нигде ей не удавалось победить. Нигде не удавалось попасть в номинанты и получить премию. Но Адель не сдавалась, и поражения нисколько её не смущали. Для неё важен сам процесс и возможность быть услышанной, возможность выступить и почитать на публику свои стихи, коих у Адель накопилось порядочное количество. Когда-то она читала их и нам с Лизой. Давно, когда я только с ней познакомился. Но авторские выступления продолжалось недолго. Адель почему-то прекратила читать нам, и мы не могли в полной мере оценить её выдающиеся способности. То ли она стала чересчур скромной, то ли решила не тратить времени на бездарностей вроде нас – неизвестно. Прекратила, и всё тут. Никто не расстроился. Мне сложно даже припомнить несколько строчек. Стихи пролетели сквозь уши, не оставив никаких отпечатков – слишком ветреные были её строки.

Адель – удобное имя, но мне не известна её фамилия. И вряд ли она кому-то знакома, кроме неё самой. Я знаю лишь, что та имела хорошую должность в маркетинговой компании, прилично зарабатывала на хлеб насущный и вполне разумно хранила в тайне свои таланты, предусмотрительно не раскрывая свой дар. И только вечерами, обычно ближе к выходным или по субботам, она отправлялась в любимое поэтическое общество где-нибудь на Чистых прудах или Новокузнецкой и открывалась публике в своей музе.

Адель любила писать про любовь, чаще несчастную и страдальческую. Любовь мазохистскую и местами садистскую. В мире суетном и светском её считали феминисткой. Она отстаивала свои права, борясь с мужским угнетением. И даже писала разоблачительные статьи про мужские пороки в гламурные журналы, но безуспешно и недолго. В глянцевых колонках она не задержалась, а в обществе поэтов-неудачников и непризнанных гениев Адель чувствовала себя, как рыба в воде. Иногда она приводила своих дружков – именно дружков, не любовников. Такие недоноски на любовников не сгодятся. Они преданны исключительно платоническому амуру, кто-то из них наверняка евнух, а кто-то никогда не лазил себе под штаны. Но четверостишия они строчили закадычные и даже отражали дух времени, поэтому Лиза просила Адель познакомить нас с новоиспечёнными Блоками и Маяковскими. Один из непризнанных гениев учился в аспирантуре безымянного универа, наподобие Бауманки. Второй подрабатывал консультантом в «Евросети», а третий просто вкалывал кабельщиком, читая по ночам Гёте и Шопенгауэра. Кто-то из них стопудово числился в психоневрологическом диспансере, а другие, возможно, попадут туда в будущем, если не пролетят мимо учёта.

В один заснеженный зимний вечер Адель пригласила нас на квартирные чтения, проходившие в её завидной трёхкомнатной лаборатории дореволюционной постройки. Кроме нас с Лизой в поэтической тусовке затесались два бородача в шерстяных джемперах и задрипанных джинсах. Они внаглую наливали себе армянского коньяка и почтительно слушали выступающих. Первый поэт по фамилии Блудин жадно курил импозантную трубку, а затем шарахнул двести грамм водки и вышел на сцену. Стихи его оказались псевдоцерковной ересью с явным подражанием Хлебникову. Об этом нам пояснила специально приглашённая на тусовку редактор литературного журнала «Высь» и, по совместительству, младший библиотекарь МГУ, некая Антонина. Она любила всё комментировать и совершенно не любила пить: ни водку, ни коньяк, ни даже джин-тоник, что было совершенно странно на фоне спивавшихся литераторов, но что приносило недосягаемое очко в её пользу. Вторым выступал некто Никита Зяжских с метафизической утопией, по комментарию той же Антонины, в духе англосаксонских мудаков типа Байрона. Третий, словно хедлайнер, выступал Самуэль-Аймо Кротов с короткими миниатюрами в стиле японских поэтических изысканий: та же рифма и тот же слог, да и сам Кротов предусмотрительно принёс с собой графинчик саке. Его короткое выступление понравилось больше всех. Разумеется, в первую очередь Адель. Самуэль стал её любимчиком. Почти фаворитом. В завершение программы выступала сама новоиспечённая примадонна, с забвением читая свои творения. На этот раз наизусть, отбросив все листки и подсказки, будто специально выучила стихи в честь грандиозного события. Ей аплодировали долго, особенно упорно хлопали в ладоши Антонина и Самуэль. Её бенефис удался. Публика получила порцию эстетического бикмака, а мы с Лизой поклялись никогда не посещать эти полоумные тусовки. Либо мы с Лизой слишком чопорны, тугодумны и невежественны и ни черта не понимаем в высокой беллетристике, либо сборище писак было настолько убогим, что кроме отвращения на душе мало что оставалось. Глас народа – глас Божий, а мы с Лизой всё-таки к нему относились.

Все остальные обитатели лаборатории были весьма ангажированны и не могли посмотреть на всю эту вакханалию под живым углом, то есть объективно и непредвзято. Но мы не монстры и не стали в открытую хаить талант Адель и её приспешников. Напротив, пытались даже придумать некое подобие комплиментов и сочинить что-то типа похвального эссе. Однако тонкую натуру не обманешь. Адель раскусила нас, как грецкий орех, обвинила в чёрствости и всех земных грехах, а под конец разорвала с нами, а точнее, с Лизой, все отношения. Так они и расстались из-за концептуальных различий. Не считая того, что Адель пару раз открыто пыталась со мной переспать, что изрядно нервировало Лизу. И скорые меры последовали сами собой. Но это уже другие воспоминания…

Вспомнив странную поэтессу, я потерял интерес ко сну. Отбило всякое желание. Я пошарил в холодильние в надежде наткнуться на баночку пива, но наткнулся только на колу, пусть и баночку.

Слушая, как шипит душ в ванной, и представляя себя рядом с Лизой, я медленно охлаждался газировкой, сидя за столом. Присоединиться к ней не было никакой возможности. Я не в форме, чертовски устал, грязен, ободран и вонюч, как бы это трагикомично ни звучало. И, чтобы не потерпеть фиаско, я отбросил эту невозможную возможность, допил колу, смял банку, выбросил её в мусорное ведро и вернулся на диван, чтоб принять привычное положение.

Тяга ко сну на удивление возобновилась. Кофеин подействовал обратным образом. Шум воды стихал, уже не так шипел и напрягался, а это значит, что её омовение подходило к финалу. Я приготовился встретить её – такую чистую, заново непорочную, свежую, пахнущую нежным клубничным мылом.

Собрав остатки сил, я включил настольную лампу и убавил свет до минимума, чтоб он слегка отбрасывал тени и не раздражал глаз. Рядом нащупал «Ведомости» и пару журналов из жизни поп-индустрии, так сказать, профессиональная литература, всё равно что учебники по финансам и кредитам для будущих коммерсантов. Ладонь соскользнула со стола, и журналы скатились вниз, издав лёгкий шелест.

Ванна приоткрылась, и повеяло влагой, словно морским бризом, и тем самым клубничным мылом.

– Ты собираешься принимать душ? – первым делом спросила Лиза.

– Нет, – лениво ответил я, перевернувшись на бок.

– А что так?

– Устал.

– Ты думаешь, я буду спать рядом с грязнулей?! И не смей подниматься с дивана. Мне придётся разделить постель одной. Сам виноват.

– Как хочешь.

– Ну и замечательно.

Вот и поговорили, вздохнул я и перевернулся обратно.

– Ты не такой, как был раньше, – говорила она за стенкой. – И я не такая. Ты не замечаешь, что нам пора что-то менять. Мы остываем. Нам необходим какой-то ресурс, драйв, от чего закипела бы кровь. Помнишь, я предлагала тебе кое-что месяц назад? Должен помнить! Такие предложения кому попало не делают – только любимому человеку. Лишь доверяя ему, как себе. Что молчишь? Уснул? Герман?! Зря ты несерьёзно отнёсся к моему предложению. Подумай хорошенько! Это нечто новое для тебя и для меня. Новый опыт всегда уникален. Вся наша жизнь – опыты. Монтень прав. Опыты на себе и на людях. Главное, чтобы опыт был не горьким. Сладкий опыт – это кайф. И я предлагала тебе очень сладкий опыт. Не знаю, изменял ли ты мне раньше? Я не спрашивала у тебя. Спросить сейчас? Ты ухмыльнёшься и не ответишь. Притворишься спящим, высмеешь меня, как дурочку. Герман?! Но мы даже перестали ревновать друг друга. Я не замечаю твоей ревности! Ты не устраиваешь скандалов! Где я сегодня была? В клубе? Глазела на загорелых мачо с переливающимся маслом и кубиками на животах?! Каких у тебя и в помине нет и не было никогда, разве что в подростковых фантазиях. А если я была у любовника? Вдруг! Ты снова рассмеёшься и ответишь, что мы с тобой любовники – это верно! Мы любовники! Мы просто спим вместе, и нас объединяет только постель. Но я не забуду, как ты признавался мне в любви, Герман! Мы не просто любовники. Мы любимые и близкие люди. Ты любишь меня, а я – тебя. Это говорит о многом, но это не значит, что любимые люди перестают быть любовниками. Кошмар! Я совсем запуталась! Всё равно – это нечто другое, чем просто секс. Правда? Ты опять молчишь, уткнулся в подушку и делаешь вид, что не слышишь. Знаю я твои мерзкие привычки. Эта самая мерзкая, Герман! Намного омерзительней, чем твои вечерние носки на стиральной машинке! Ответь же мне!

Лиза не выдерживает и заходит в комнату.

Я прищуриваюсь и протягиваю руки, намереваясь обнять её. Мне достаются горячие, но ещё не высохшие ножки.

– О чём ты? – неразборчиво шепчу я, подтягивая ножки к себе.

Сначала они упираются, а потом поддаются. Это нежное клубничное мыло! И почему оно несъедобно? Ужасно несправедливо.

Сверху на меня падают холодные капли. Это качаются её распущенные волосы, награждая меня гроздями винограда.

– Ты не слышал? Повторить?

– Утром, детка. Я ничего не соображаю.

– Отпусти меня. Ты липкий, как слизняк.

– О чём ты?

– А где фен?

– О чём ты..?

Скользкие ножки вырываются из моих объятий и покидают зал. На мне капли с её локонов, отпечатки кожи и запах клубничного мыла…

На самом деле, я всё слышал. И я помню её предложение. Но сейчас меня уже ничто не волнует, даже оно… Это потрясающее предложение в прямом и переносном смысле…. Потрясающе…

Глава вторая

СТРЕЛКА

Как испаряются капли росы на стеблях цветов, так испарилась наутро и Лиза.

На сей раз без удивления и истеричных дозвонов. Она всего лишь поднимается раньше меня, чтоб позавтракать вчерашним круассаном с кареглазым чаем и упорхать на работу. Лиза мается в офисе. Встаёт по будильнику. Жёсткий график. Опоздание смерти подобно.

Я же позволяю себе безнаказанно долго помять наши простыни, иногда увлекаясь и до полудня. Но не сегодня.

На трезвый рассудок изучив себя в зеркале, я со стыдом и горечью во рту иду в душ и тянусь за зубной щёткой. Смывая ночные синяки и прочищая зубы, постепенно просыпаюсь и прихожу в себя. По радио звучит привычное утреннее шоу. Значит я окончательно проснулся, и мазефакинг встреча не за горами. Есть смысл в рекордные сроки привести себя в порядок и полакомиться недоеденным круассаном.

В порядок себя привёл, но круассан мне не достался. Лиза оставила только крошки и чашку с засохшим пакетиком. Обычно она ограничивалась половинкой, но сегодня умяла целую булочку. Это на неё не похоже. Когда успела так проголодаться?

Ещё раз, с полотенцем на поясе, заценив себя перед зеркалом, я со второй попытки узнал себя. Вот он – Герман Ластов, собственной персоной. Попрошу любить и жаловать! И не поминайте лихом. Но это после, а пока я заливаю чайник в лизин пакетик (у нас экономия в лучших шведских традициях) и, найдя в хлебнице помятый сухарик, завтракаю. Жарить яичницу мне в облом, поэтому ограничиваюсь диетической трапезой. После бурной ночи это весьма кстати. Голова не болит и рассола не требуется. Мой организм крепок и бодр. Одно но: ужасно хочется курить, что я и делаю, заканчивая с чаем (кофе у нас вчера кончился).

Я не москвич, как многие могли подумать, а типичный искатель лучшей доли. Между прочим, нашедший её, раз позволяю себе снимать приличную квартирку в Хамовниках с охраняемой парковкой. Я – рождённый в СССР, а родом из Свердловска, но прилетел в столицу уже из Екатеринбурга, оставив домочадцев прозябать на Урале. Напрасно я слукавил. Семья моя вполне успешна. Мой папа, Евгений Анатольевич Ластов, как, впрочем, и дядя, тоже весьма честных правил, защитил кандидатскую диссертацию в местном технаре, а в девяностые годы променял науку на бизнес, и в настоящий момент – успешный акционер ряда крупных региональных компаний. Мама, Мария Петровна Ластова (по-девичьи – Скорогорова), успешно преподавала латынь (О, Tempora! O, Mores!) в гуманитарном институте (и мне она прививала любовь к языкам, и пользоваться языком я умею, по крайней мере, при близком общении с женщинами, так что никто не жаловался), а по мере роста благосостояния отца мамочка не менее успешно перешла в домохозяйки. К тому времени мне довелось заканчивать десятый класс. Но начнём по порядку.

Родился я вторым ребёнком. Мой старший брат стал археологом и копает себе могилу на просторах Сибири, изучая быт и нравы коренных обитателей бурных рек, а младшая сестра трудится в подведомственной папе конторе в покинутом Екатеринбурге дизайнером или даже экономистом (к её судьбе я не испытывал особого интереса, как и к судьбе брата). Рос и развивался я превосходно. Ничем особенным не страдал и, по словам драгоценной мамочки, был очень замечательным ребёнком. Мамочка любила меня сильнее всех. Пуще сестрички и точно гораздо сильнее сумасбродного братика, со школьных лет пропадавшего в таёжных экспедициях и редко появляющегося дома. Я знал, что любовь к прошлому, сомнительные раскопки и вскрытие гробниц не доведёт до добра (не раз предупреждал его, но безрезультатно). Возможно, только я и помню о нём, а родители давно успели забыть. Не знаю, жив он ещё или уже нет, но приглашение на похороны по электронке не приходило (я регулярно проверяю свой ящик). Не в пример брату, сестричка оставалась домашней курочкой. Марусю не тянуло в голубые дали, и только Федька не вылезал из очередной экспедиции. Бог ему судья.

Учиться я любил. Читал умные книжки, смотрел видик и записывал все взрослые передачи. Навалом имел друзей и ходил в бассейн. Не дрался, не балбесничал, сидел до вечера в продлёнке, а после полуночи зависал в бродилках на компе. Естественно, лет в двенадцать всё моё существование изменилось. К учёбе я успел остыть. В голове мелькали только бесконечные имена школьных и уличных девочек. Я часто влюблялся и часто получал отказы, а иногда мне доставалось по шее от более успешных и старших товарищей. Тогда я часто замыкался в себе, неделями не выходил из комнаты, проходил все игрушки от начала до конца, лишь бы забыть очередную Машку и Ленку, что пудрили мне мозги и волновали мои созревающие, но уже изнывающие члены. Мне было хреново, как бывает каждому подростку, которого никто не понимает, не хочет понять, и кому некуда деться от мук. Машка, Ленка, Наташка дразнят тебя на переменах, и ты хочешь их, но ещё не знаешь, как, но уже представляешь их в грёзоподобных фантазиях и снах. Девчонки снятся тебе, оказываясь рядом, и позволяют тебе всё, ведь ты уже не маленький мальчик, мечтающий заглянуть под юбку.

Всё это было и прошло. Хотелось большего. Намного большего. Скоро ты узнаешь, чего именно. Но между тобой и Машей дистанция, такой колоссальный разрыв, какой тебе никогда не преодолеть. Она кажется взрослее, она выше тебя и умнее, у неё другие интересы, и она предпочитает заросшего Власова из одиннадцатого класса или Толика Колчана из седьмого ПТУ. И тебе нечего им противопоставить. Ты слабее их, без щетины, и тебя не пускают гулять до утра. Мерзкий возраст. Даже жить иногда не хотелось. Самое время уйти из жизни. Так и поступали некоторые, прыгая с моста или с крыши пятиэтажки. Кончали с собой обычно парами. Два друга. Две подружки. Какие-нибудь Слава и Ваня или Юля и Соня. Оставляли прощальные записки с просьбой никого не винить в их смерти или винить Мишку из 7 «Б» за то, что он, сукин сын, всю жизнь отравил своим безразличием, но жизнь без него теряет смысл, и лучше свернуть себе шею, и дело с концом. Прощайте, родители! Здравствуй, загробная сюрреальность!

Интерес к потустороннему миру поддерживался компьютерными играми. Многие временно западали, а некоторые повторяли судьбы героев. До нас доходили слухи, что в непримечательном уездном городе две фанатки компклуба покончили с собой по сценарию всем известной саги. Мы пытались достать эту игру, вычислить, пройти её и последовать примеру героинь, но на последний шаг далеко не у всех хватало духу. Тут решимость требуется, нечто роковое и безумное – внешний дьявольский толчок. Дети и самоубийство – близкие понятия, идущие рядом, почти бок о бок, но в разных направлениях. Чем ты становишься старше, тем быстрее госпожа смерть отклоняется от тебя. Не навсегда. До следующей ступени переходного возраста. Всё по спирали: гегелевских открытий не отменить. Но законы мироздания вечны, как само мироздание, и законы философии – это вечная мудрость. Получается замкнутый круг – сirculus vitiosus. Смерть делает круг и застаёт тебя врасплох, когда ты уже не в состоянии ей что-то противопоставить. Она сильнее тебя. Манит. Она заставляет. Давит. Приказывает. И остаётся исполнить её волю. Всё это было. И будет ли? Поживём – увидим.

Circilus vitiosus….

В шестнадцать-семнадцать тебе наплевать на смерть. Ты уже понимаешь, что жизнь не так уж плоха. Есть в ней место и удовольствию. Надо только уметь найти его. Взять и использовать. И если не в себе, то снаружи. Так появилось пристрастие к курению, а иногда не грех выпить в честной компании. Продвинутые дяди соблазняли купить траву. Мы покупали и курили. Но потом дяди исчезли, когда кого-то поймали, а кого-то убили. Мы поняли, что дурь, гашиш, крек, винт и прочая хрень – это плохо, а точнее опасно, а для многих опасно и плохо одновременно, поэтому многие завязали.

Буквально через полгода в районе появился другой дядя, намного злее и внушительнее. Дядя предлагал штучку под названием «героин». По наветам бывалых, очень крутая штучка. Для «золотой молодёжи» в то время предназначался кокаин, но он не пользовался особым спросом. Стараниями педагогов и социальных работников мы были подкованы в наркотической терминологии. Профилактическая работа в школах велась на пять баллов. Завучи и специально приглашённые гегемоны в белых халатах в сопровождении суровых милицейских чинов, доходчиво объясняли на внеклассных занятиях и по телевидению, чем это всё грозит. У многих парней крышу сносило реально. То, что старательно запрещалось, очень хотелось попробовать. Некоторые не сдерживались и пробовали, меняясь на глазах, и, сами того не желая, превращались в таких же зеленовато-серых злых дядей, за которыми приходили копы с наручниками, либо они подыхали на кушетках в задрипанных палатах с протекающими потолками под изучающим взглядом медсестёр.

В общем, последние классы я учился навеселе. Я успел познать тайну женских тел. И эта самая главная тайна того времени. Это круче, чем план, даже круче, чем героин, а кокаин по сравнению с ней – шаловливая забава, не более.

В познании страшно притягательной тайны подсобили родители, сами того не желая, когда отправили меня на две смены в культовый лагерь продвинутой молодёжи «Артек». Там можно всё, и всё было не банально. Моей первой грешной любовью стала не перезрелая вожатая-акселератка с надутыми губами и неприподъёмным бюстом, не старшая смены, безвозмездно дарящая сорванцам плотские уроки, не баба-повариха из общепита, делающая засос бесплатно и вручающая в придачу банку сгущёнки (для восстановления силы и скорейшего появления за добавкой) – нет! Это была реальная любовь. Первая и по-настоящему настоящая, чёрт возьми! Строить ничего не придётся. Всё готово. Только люби.

Мою принцессу звали Маргарита. И она не числилась ни у нас в отряде, ни в смене, ни вообще в лагере, находясь за бортом лагерной жизни. Плевать ей на «Артек» и на всех нас вместе взятых. Она отдыхала в солидном номере в крутой гостинице, приехав на море с родителями – это минус, но предоставленная сама себе – это плюс. И её тянуло к задорному и творческому общению, какое бывает только на слёте авангарда интернациональной молодёжи до шестнадцати – не старше. Посему она умело пользовалась этой уникальной возможностью. Её папа, известный чиновник из столичного министерства, развлекался самостоятельно, а мамы у Маргариты не было. Мы познакомились на пляже, сооружая замки из песка. Когда целую неделю бродили по аллеям, я узнал вкус первого солёного поцелуя. Мы практиковались в кустах и пляжных кабинках. Будучи на целый год старше, Маргарита была истинной мастерицей флирта. Я многому у неё научился, но опыта с мужчинами ей недоставало, а она очень того желала. Как настоящий кавалер и джентльмен, я не мог разочаровать даму сердца. На самом деле, просто не мог устоять, и если бы она первая не намекнула об этом, я бы не выдержал мук и овладел бы ею насильно в тех же кустах, наплевав на запреты и папу-чиновника. Правда, кусты – это слишком грязно, нехорошо это как-то. Маргарита ни за что бы не согласилась. Взяв инициативу на себя, девушка моей мечты любила выдумывать разные штучки-дрючки, и пригласила меня в свой номер. Желанная спальня в пятизвёздочном отеле на берегу Чёрного моря. Об этом не мечтал ни один лагерный мажор. Все мои фантазии сбывались благодаря божественной Маргарите. Вскоре назначен день, и назначен час. Папочки рядом нет и в помине.

Я долго готовился морально. О соответствующих правилах, о резиновых шариках, жестковатых и пресных на вкус, я не думал – чушь собачья! Какие резинки на фоне такой неземной любви?!

Был полдень. Отель выгорал в тридцатиградусной жаре. Как младшего братика, она легко провела меня через ресепшн. Никто не заметил, как мы, несовершеннолетние организмы, подобно пылким Ромео и Джульетте, идём предаваться страсти. Предаваться всерьёз и по-взрослому. В номере она достала из-под подушки два зелёных пакетика, признавшись, что у папы их полная тумбочка на любой вкус и цвет: забавные, с усиками и уздечками на концах, пахнущие, каждый по-своему, как «патбом» или «риглес сперминт». На любой вкус. Я сказал, что на вкус резинки не очень и по назначению использовать их нам вредно, а раньше двадцати просто губительно для здоровья. Я был очень убедителен и красноречив, и Маргарита поверила. В теории она не отличалась особым познанием от меня, и считалась таким же профаном, как и я.

Не теряя драгоценных минут, мы приступили к предварительным ласкам. Поцелуи оставались солёными, а засосы на шее блестели душераздирающей краснотой. Я неуверенно быстро стянул с неё всю одежду (всего-то юбочка и купальник), а она осторожно спустила с меня бельё. Мною овладел дьявол, и я не отдавал отчёта в происходящем. Накинулся на неё и прижал к постели, ощутив под собой её кругленький животик с выступающим вперёд пупком. Мне стало тесно и захотелось пространства. Не сразу, но инстинктивно я обнаружил его. В первый миг почувствовал тяжкую резь и колкую боль, сменившуюся приятной истомой. Маргарита вскрикивала. Ей больнее, чем мне. На её глаза наворачивались блестящие слезинки, а я верил, что слезинки от счастья, и прижимался к ней сильнее. Дальше мы слились в единое целое. Меня торкнуло, и я потерял сознание.

Очнулся я на полу. Маргарита сидела на постели и грызла ногти, дрожа и шмыгая курносым носиком. Казалась такой маленькой беззащитной девочкой, очаровашкой и такой милой, что мне захотелось повторить действо ещё раз, но уже более осознанно и основательно. На простыне выпячивались красные пятна и липкие белые следы. Я попросил разрешения повторить, но получил отказ. Маргарита жаловалась, как ей было больно, и она почти ничего не почувствовала. Ничего, кроме боли. Я обнял её и погладил по мокрым волосам. «И я ничего не почувствовал» – поддакивал я, вспоминая, как всё произошло, а она успокаивалась и пообещала никогда больше этим не заниматься. Расскажет подружкам, как всё это несуразно и совсем не так, как в кино. Я не согласился, заметив, что кино бывает разное, хорошее и не очень, а совершенству нет предела. Ведь я в паху и под сердцем чувствовал, как достиг желаемого результата. Что с того, что Ритке не повезло?! Значит, она не готова, значит, она меня не любила, в ней что-то не то, а я совершенно ни при чём – рассуждал я тогда. А у того, кто любит, всё получается.

Уже в те юные годы я догадывался, что всё на свете – ради любви. Любовь и боль часто вещи неразделимые. После рокового свидания мы общались заметно иначе. Постепенно меня охватывало чувство вины. Похожие ощущения прокрадывались и в Риту. Я пытался с ней поговорить, загладить всё, но прицельного разговора не получалось. Я стеснялся выражать свои чувства. Рита отдалялась от меня, а поцелуи казались пресными и почти без соли. Но я любил её и поклялся не расставаться, в будущем женившись на ней. Почему бы и нет?! Я ощущал ответственность, и она ценила это.

В конце смены настала пора прощаться. Я пообещал приехать в Москву, бросить Екатеринбург, чтоб мы были вместе. Ритка верила, но плакала, как бы догадываясь, что моим обещаниям не так скоро суждено сбыться. Мы обменялись контактами и зареклись писать письма. Так и расстались на взводе. С послевкусием недосказанного и гримасой недоумения. Спустя неделю я написал ей длинное, откровенное, с кучей грамматических ошибок, но живое, чувственное письмо, где любил, верил, ненавидел, обещал, лелеял, обожал и мечтал о встрече. Через месяц я получил ответ. Её письмо сотворено в слезах – по потрёпанной клетчатой бумаге я понял это. Рита сообщала в нём о своей беременности. Папа рвал на себе волосы и не знал, что делать с будущим внуком. Мучил её расспросами и даже ударил её по щеке, а она лишь разводила руками и просила прощения. Но меня она не выдала, а закончила письмо послесловием, в котором сообщала ужасную весть: папу переводят за океан, и она должна лететь с ним, вместе с нашим будущим первенцем. Адрес она обещает выслать. Обязательно. Как только приедет. Обещала, но не выслала. Я запомнил её фамилию, имя, отчество: Генте Маргарита Павловна. Моя ненаглядная Рита…

История на этом не закончилась. Через три года я всеми правдами и неправдами перетряхнул весь Интернет, искал её по поисковикам, задействуя «Одноклассники» и «Love planet», не считая кучи англоязычных сайтов. Чудо произошло – Маргарита нашлась. Мне удалось определить её местоположение. Недолго думая, я рискнул и послал ей электронное послание. Почти формальное, лишённое былых чувств и страсти, скорее даже из любопытства, чем от былой любви. Честно, я не надеялся получить ответ, но был уверен в том, что она обязательно прочтёт и вспомнит меня. Не ошибся. Рита вспомнила и даже ответила.

Оказалось, что живёт она в штате Нью-Мексико и она замужем за добропорядочным янки по имени Пол Редфорд. Моя Рита Генте превратилась в Маргарет Редфорд (по девичьей фамилии я смог её найти). И она воспитывает чудесную дочку по имени Сьюзен. Рита выслала её фотку – малышка похожа на меня. Чёрт возьми! Реально моя дочка! Я не поверил своим глазам, а потом убедился и собрался лететь в Нью-Мексико, чтоб повидаться с дочерью. Мой порыв тут же угас, когда я прочитал следующий абзац. Рита не отрицала, что Сьюзен принадлежит мне, точнее, принадлежала, но теперь её папа – долговязый Пол, соучредитель строительной корпорации и будущий сенатор штата от республиканцев. Он её настоящий папа, а я всего лишь блудливый кот, оставивший о себе вечное напоминание.

В шестнадцать лет стать отцом – это потрясающе. Но понимать, что тебе никогда не суждено пообщаться с собственной дочерью – невыносимо. Утешает одно – на противоположном полушарии планеты по земле ходит моя кровинушка, пусть и американка, пусть она не увидит настоящего папу, но я уже оставил свой след в истории.

Дальше Рита сообщала, что в будущем не напишет мне, и попросила стереть её из контактов и забыть навсегда – ради её счастья и ради счастья дочери. Естественно, Полу Редфорду вряд ли понравится, если к ним в гости заедет молодой лоботряс из России, предъявляющий права на его ненаглядную дочь. И я смирился с поражением. Старая любовь дала о себе знать, я скачал фотку Сьюзен вместе с целым альбомом мамочки, распечатал и положил в нижний ящик в толстую папку. Напоследок я написал Рите ответ: «Спасибо за дочь! Ты прелесть, как и наша дочурка. Это плод нашей любви. Ты меня не забудешь. Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь ей правду о далёком русском отце. С уважением, Герман Ластов».

Новые письма не приходили. Жизнь неумолимо двигалась вперёд.

Закончив среднюю школу, по завету отца я поступаю в Московский Технический Университет. Папа желал, чтобы я пошёл по физико-математическим специальностям. Мама настаивала, чтобы я изучал языки. В итоге папина воля одержала победу. Маме я пообещал обязательно заняться английским и французским. О латыни речь уже не шла. На папины деньги я переехал в Москву. Как говорится, сбылась мечта идиота. Я выполнил свою клятву, но несколько поздно. Сдал экзамены и был зачислен на первый курс. Мне выделили комнату в общежитии с двумя ботаниками в широких лупах. Началась беззаботная студенческая жизнь с чистого листа, а вся школьная репутация, вся биография с тёмными пятнами осталась позади. Отныне я просто Герман, а все другие ники, клички и прозвища стёрлись с лица земли. Уже тогда я решил не возвращаться назад. Не для этого я бросил родные пенаты и улетел за тысячу километров.

Я люблю свою фамилию, но многие любили коверкать её, нарекая меня странными прозвищами. Сначала друзья называли меня Ластик. Неплохая кликуха: «Ластик, айда гулять?» «Ластик, сотри чернила?!» Смешно было и очень невинно. Позже меня называли «Ласточка» – за мою лёгкость, ветреность, юркость и редкую прозорливость. А в институтские годы моим ником стал «Ласт», что есть производное от глагола «last» – прошлый. Этот ник мне нравился особенно и представлялся довольно серьёзным. Даже сейчас старые однокашники позволяют себе былое панибратство и окликают меня: «Здорово, Ласт! Всё ещё продвигаешь поп-лузеров?» Чуваки помнят мои кафедральные концерты, когда я впервые отдалился от техники и увлёкся музыкой, точнее, её организацией. Ботаны в общаге слушали классику, тусили в заумных сообществах на Facebook, зубрили пособия по ядерной физике и методички по программированию. Я же каждый вечер, через наушники, дабы не сбивать конченных заучек, слушал диски «Rolling Stones», «Scorpions», «A-ha» и много чего ещё из нашего доморощенного репертуара. Короче, я был меломаном, почти музыкальным критиком, и многие однокурсницы обращались ко мне за советом и даже предлагали вести музыкальную рубрику в факультетской газете «Транзистор». Из скромности я отказался (никогда не любил писать), но когда мне сделали предложение организовать выступление местных рок-групп в факультетском актовом зале, я согласился. Затем были межинститутские промоушны, фестивали, начались выезды в область и мини-гастроли в автобусах с рокерами и панками. Финансированием занималось руководство вузов, поощрявшее самодеятельность в любых её проявлениях, в том числе явную альтернативу и андерграунд. Мне было наплевать, что организовывать. Я болел за процесс и совершенно не огорчался, когда узнавал, что моя продвигаемая группа после первого же официального выступления распадалась или вовсе передумывала выступать. На их место приходили новые перспективные коллективы. С самодеятельностью проблем не возникало. Русь талантами славилась всегда.

На четвёртом курсе я окончательно перестал различать отличие материнской платы от съёмного диска и полностью забил на карьеру инженера в заштатном НИИ или в папином предприятии. Но выполнил обещание, данное маме: время от времени почитывал английские хрестоматии и даже посещал факультативы, где больше занимался склеиванием филологичек, чем изучением языка. Моя дипломная работа была написана коллективом лучших умов института, добрая половина которых ютилась у меня в комнате. В знак признательности я устроил им свидание с ботаниками противоположного пола в нашей фундаментальной библиотеке и подарил по билету в филармонию и оперный театр – лучшее вознаграждение двум заброшенным очкарикам. Они строчили мне диплом на энтузиазме, ради научно-просветительского прогресса, и, как мне хотелось верить, из-за глубокого уважения ко мне (всё-таки за пять лет мы сдружились и притёрлись друг к другу). Денег ботаники не просили – не знали, что это такое. Даже свои стипендии и президентские гранды они снимали только тогда, когда их матери или бабушки просили добавить на новую мебель или когда ломался их персональный компьютер. Они даже питались радиосхемами, передвигаясь по коридорам, как прямое наследие Бухенвальда. Но светила науки были на удивление добрые ребята в самом что ни на есть прямом смысле этого слова, за что я их сердечно благодарю, особенно за в срок подготовленный диплом. Для них это пара пустяков, а для меня билет в жизнь с законченным высшим образованием. Спасибо, Юрик (Диоптрий) и Глеб (Лысый катод)! Век не забуду.

В конце девяностых с трудоустройством возникали проблемы. В большом шоу-бизнесе я был никому не нужен – таких разгильдяев, как я, повсюду пруд пруди. Хотелось что-то эксклюзивное и ценное. Суровая реальность бренькала по мозгам и заставляла устраиваться не по специальности и не по призванию. У папы тогда кипели проблемы. Вновь он только поднимался на ноги после дефолта и не горел желанием оказывать посильную спонсорскую помощь, называл меня шалопаем и почти проклял за то, что сынок не пошёл по его стопам. Вскоре одумался, обратил внимание на себя и заметил бесперспективность нашей науки, когда лучшие технари прозябают в ремонтных цехах по сбору подержанных мониторов и переделке ворованных телефонов стандарта GSM. И я не миновал участи побатрачить во благо высшего разума, собирая компьютеры в мелкой фирме, затем прошёл через салоны связи и сервисные центры крупных брендов электроники. В один момент плюнул, выбросил из окна все жестянки и подался в свободное плавание. Подрабатывал в клубах, вспомнил старые связи, поучаствовал в ряде постановок нескольких шоу-программ и закрутился в любимом бизнесе, где весьма преуспел, и даже полностью отказался от папиных ассигнаций, став полноценным независимым человеком.

Дальше всё покатилось как по накатанной колее, со взлётами и падениями, но с неминуемым развитием и удовлетворением. Появлялись лишние деньги. Я позволял себе многое. Временами устраивал личную жизнь, но беззаветно не влюблялся. Помнил прошлые уроки и не собирался повторять ошибок молодости. Так я рос, развивался и набирался мудрости. Моё положение росло, а вместе с ним рос и я, не заметив, как перешагнул тридцатилетний рубеж. Ещё пару лет, и я приближусь к возрасту Христа. Мистический возраст. Многие не доживают и не перешагивают этот барьер. Суждено ли мне перепрыгнуть данную планку? Возможно, суждено, а возможно, и нет – я не заморачиваюсь.

Впервые за несколько лет в моей жизни появилась любовь. Имя ей – Лиза. С ней я не думаю о возрасте, а просто живу, растворяясь в пространстве и времени. Вместе с Лизой…

Пробегая по страницам своей биографии, я параллельно собирался на деловую стрелку с Моховским. Термометры зашкаливали за двадцать пять, но, следуя дресс-коду, я нацепил светлый костюм из последней коллекции Valentino и подобрал заранее приготовленный галстук от Gucci. Под цвет галстука оказались подобраны и носки. Надушившись Hugo Boss, я поправил перед зеркалом прическу – вполне довольный собой, за исключением толстого прыща над левой бровью, но замазывать его совершенно нечем. И когда он успел появиться?! Прихватив кейс, мобильник и портмоне, я вырулил из квартиры. Спускаясь вниз, получил важную эсемес от Секира, сообщавшего, что встреча назначена в ресторане «Круаж». Неохота переться в такую даль, и к дорогим ланчам я не питаю большой симпатии, но дело есть дело. От нечего делать послал Секиру удовлетворительный смайлик.

Моя Маздочка светилась на опустевшей парковке. Совсем новая и чистенькая, недавно вернувшаяся с автомойки. Я нежно погладил её по капоту, обнаружив свежую пыль. Протёр руки и уселся за руль. Она снова принадлежит мне. Пора объездить безотказную кобылку. Путь предстоит дальний.

В «Круаж» сегодня на редкость свободно, и играла непринуждённая музыка. Я успел привыкнуть к однотипным ненавязчивым мелодиям. С безымянным аккордом, с безымянным автором и с такой же безымянной судьбой. Поразительно, но я приехал первым. Мне суждено занять выгодный столик и сделать заказ. По старинке я присел в уголке, чтоб не привлекать лишних глаз и никого не смущать. В нашем деле конспирация не помешает, ведь некоторые промоутеры сами не меньшие звёзды, чем их протеже, но до подобного статуса мне как до Пекина. Хотя, кто знает. Может, дистанция неминуемо сокращается.

Пробуя португальский эспрессо с мороженым шариком, я не заметил, как появился Секир, долго бродивший по залу, пока не заметил меня. Даже Секир выполнил дресс – код. Костюм его немного узок и наверняка сжимал плечи, но Секир стеснялся одеваться в салонах ХХL. Широкая чёрная майка с надписью на спине «Big Boy» была его любимым аксессуаром. В строгом костюме он тяжело дышал и потел. Бедный гигант Секир…

– Вот ты где! – гаркнул он, присаживаясь напротив.

– Добрый день, Миш.

– Чего такой серьёзный?

– Скажи спасибо, что я не называю тебя Потапычем. Сейчас ты на него очень похож.

Но я вовремя отставил прозвища в сторону, чтоб господин Моховской не подумал, что мы банда полоумных придурков.

– А что у тебя на лбу? Звезда?

– Звёздочка, – глажу я бровь, символически скрывая дефект. – А где Белкин?

– Опаздывает. Скинул сообщение. У него проблемы.

– Вы разве не вместе..?

– Я послал эту сучку и двинул спать.

– Ты не изменил себе. Поздравляю!

– Уподобляться Белкину – всё равно, что стрелять в тире в упор из гранатомёта и выбивать десять очков. Гнилая она какая-то попалась и тощая как цапля. Знаешь, я люблю женщин в теле, чтоб было за что взять. С широкими бёдрами. Бёдра – это главное, понимаешь? Бёдра меня заводят.

Мне в облом слушать его предпочтения, поэтому я попытался сменить тему и перевести разговор в конструктивное русло, заговорив о проектах и Моховском. Эта была крупная рыба, доселе не заплывавшая к нам. Секир сам удивлялся, что Моховской обратился к нашим скромным услугам, и никак не мог объяснить этот беспрецедентный факт, и не предполагал, кто рискнул подкинуть нам этого ядрёного перца.

Секир закурил, от чего мне пришлось повторить его слабость. Некурящие поодаль не попадались.

На входе показался Белкин. Я невольно улыбнулся. Выглядел он ещё хуже. Над той же бровью нависал приклеенный пластырь. Неужели у него тоже вскочил красный прыщ?! Вот подлец!

– Ты опоздал, – выпустил я клубок дыма. – Что с тобой стряслось? Тебя изнасиловали?

Секир стряхнул пепел и ухмыльнулся:

– Да ты, брат, порезан, будь здоров. Кто тебе шею исцарапал? Мери любит садо-мазо?

Белкин присел и выдохнул. На его шее красовались свежие царапины от острых ногтей, а пластырь на вид оказался больше, чем я ожидал. Так не замазывают прыщи. Это ещё сильнее привлекало внимание и выглядело куда менее эстетично.

– Сучка эта потаскуха! – выпалил он, ёрзая на стуле.

– Прозрел, – съёрничал Секир. – Хорошо, что я оставил вас наедине.

– Зря, – сказал Белкин, потирая затылок. – Ты бы прикончил её! Она решила отыметь меня по полной. Подсыпала мне дерьма в шампанское, какую-то дурь, от чего голова кружится и ноги подкашиваются. Решила усыпить и обчистить как последнего лоха. Я чуть не опрокинулся, но что-то не сработало. То ли с дозой напутала, то ли массу мою не рассчитала. В общем, я коньки не отбросил. Очнулся, а она шмонает в моём пиджаке. Я приподнялся и дёрнул её за руку. Та не ожидала, отскочила – шерсть дыбом, как у бешеной кошки, и ударила меня в лоб. Рассекла кожу, хлынула кровь. Я взревел и пошёл на неё горой, схватил за плечо, а она вцепилась в меня когтями. Больно, бля! Я второй рукой втащил ей в нос, но удар получился слабым. Слабость всё же мешает, и мошки перед глазами прыгают в ритме сальсы. Та схватила бутылку – и в меня. На редкость удачно увернулся. Та блядь к выходу, а я за ней, но проворная оказалась баба. Махнула хвостом и за порог, а меня реально подкосило. Подполз до порога, а за ним пусто. Скатилась, видимо, кубарем вниз и наутёк. Я облокотился на стену и вытирал кровь с лица. Зверски саданула, но швы наклыдывать не пришлось. Примочил остатками шампанского. Кровь свернулась. Ссадина есть, её заклеил. Скажу, что ударился об косяк или в аварию влетел. Отмазки придумал. Стыдно, ей-Богу, что так попал. Никогда раньше не нарывался!

Белкин выглядел жалко и виновато. Ему было тошно и не по-детски стрёмно. Точно не по себе. Мы старались поддержать его, и кое-как у нас это получалось.

– Типичный случай, с одной стороны, – заключал я. – Легко отделался. Но с другой стороны, не типично. С чего она на тебя вышла? Это клофелинщица, их в городе пруд пруди. Но они охотятся на женатиков, а ты парень холостой, не обременён семейными узами.

Рисковала! Или заранее не планировала тебя усыплять. Позарилась на твои шмотки. Подумала – пора брать от жизни всё и сваливать.

– А мне думается, план был. Она непривычно холодно на меня озиралась. Я был лишним и оставил её Белкину. Я не жлоб. Думал, им вдвойне комфортней будет.

– Ты как в воду глядел, – зло усмехнулся Белкин. – А ведь мне не до шуток.

– Не парься ты. Благодари небо, что отделался лёгким испугом.

– И незначительными телесными повреждениями, – угрюмо добавил пострадавший.

– Похоже, девчонка была не профессионалка, – размышлял я, выступая в роли эксперта. – Решила на тебе потренироваться. С лихвой. Действовала она коряво, поэтому тебе и повезло. Но были случаи, когда мужики погибали. Передоз, давление на нуле, и привет, архангелы!

– В натуре?

– Верняк.

– Вот, гнида! – прорычал Белкин. – Ещё встречу – убью!

– Вряд ли, – вставил Секир. – Девочка залегла на дно. И наверняка работала под прикрытием. На выходе сутенёр поджидал. Крыша нужна. Хорошо, что вышибалы не вернулись и тебя не прикончили. Эх, жалко меня рядом не оказалось! Я б им устроил финскую баню. Ты, похоже, успел ей вмазать?

– Успел. Синячище будет.

– Тогда точно залегла. Как ей в таком виде трудовую вахту нести? Зализывает раны.

– Здравствуйте, господа! – эхом донеслось сзади.

Мы одновременно обернулись, ожидая увидеть банду сутенёров с бейсбольными битами и лермонтовскую пигалицу в центре с острыми коготками. Но вместо банды долговязых ублюдков на нас непонимающе косился господин Моховской.

Первую секунду мы приходили в себя, а во вторую секунду неуверенно произнесли:

– Добрый вечер! Мы все в сборе.

– Что? Бандитская пуля? – спросил Моховской, усаживаясь за последний свободный стул.

– Один чайник взади влетел, а я не пристёгнут был и ударился об руль, – правдиво оправдывался Белкин. – Всё предельно просто, и никакой романтики.

На этой заключительной ноте допрос был исчерпан.

Выглядел Моховской как типичный столичный продюсер. Мы встречались с ним и раньше, но впервые на официальных переговорах. Мне удавалось видеть его за кулисами, в светской хронике (очень редко), в слухах и сплетнях корпоративной тусовки. Моховской представлял собой теневую сторону поп-индустрии, не любившей показываться на публике. У него это замечательно получалось. Он не носил лавры светского персонажа, избегал журналистов, вечеринки и пресс-конференции. Большую часть дня он проводил либо в студии, записывая альбомы восходящих идолов сцены, либо пыхтел на концертных площадках или возился в компаниях, подобным нашим. Короче, он был очень занятым человеком, и время его стоило дорого.

Как большой босс, он позволил себе придти без галстука. Это мы стесняли шеи, давясь от недостатка кислорода, а Моховской дышал полной грудью. На то он и известный продюсер и совладелец нескольких рекорд-компаний и много чего ещё. Всех регалий не перечислишь.

Начинал он в конце восьмидесятых, в эпоху становления отечественной эстрады. В эпоху облезлой и голой романтики, зачатков фанерной системы и клонирования провинциальных бойз-бэндов. Он имел косвенное отношение к раскрутке «Ласкового мая», но в самом дебюте их славы отошёл от дел, а в начале девяностых сотрудничал с Айзеншписом и Алибасовым. Постепенно их творческие пути разошлись. На одной арене нет места нескольким гладиаторам. В продюсерском цеху как у горцев: в конце должен остаться только один. В девяностые он сколотил приличное состояние, а после миллениума в три прихлопа обогнал старых конкурентов. Последним горцем он не стал, но ещё и не конец битвы. Апокалипсис не надвигается, а старые прогнозы Нострадамуса не сбылись.

Конкуренция ушедших девяностых стиралась. Сейчас все крутились в одной центрифуге и умели делить бизнес, как делили территорию братки в эпоху становления дикого капитализма. Отныне всё стало намного цивилизованнее и спокойнее. Несколько раз на заре девяносто пятого в него даже стреляли, и неоднократно, но Моховской уцелел. Он был хитрый лис с паутиной связей и редким талантом выходить сухим из воды. Недоброжелатели считали его чуть ли не родственником Мавроди и идейным раскрутчиком финансовых пирамид. Но это всего лишь слухи. Сам он вряд ли занимался подобными махинациями в таком масштабе, как его наречённый родственник. Когда пирамида рухнула, а Мавроди ударился в бега, кровную связь стали забывать, а когда Мавроди поймали и посадили, и даже когда выпустили на свободу, о былых недомолвках никто и не вспомнил. Былое ушло в неисчерпаемые анналы истории. Моховской по-прежнему был у руля, пожиная лавры виднейшего патриарха российской эстрады. Её отца-основателя и пророка.

С двадцать первого века Моховской занимался раскруткой на территории постсоветского пространства западных исполнителей. Отечественный продукт ему изрядно поднадоел, и прибыли с него он получал гораздо меньше, чем с европейских и американских брендов. Фактически, он превратился в западника, когда-то начиная с типичного славянофильства. Столь коренное перерождение могло произойти лишь на смене эпох. И Моховской стал его символом, продвигая в массы идеалы «Евровидения» и нигерских R’n’B.

Последние годы его дела пошли на спад. Дул ветер перемен. На небосклоне продюсерского мастерства появлялись талантливые молодые наглецы, очень агрессивно настроенные, по-спортивному злые и напористые. Они не щадили ни себя, ни других. Новые посланцы времён плодились как на дрожжах, отвоёвывая прежние активы, а старые проверенные волки уходили в небытие: кто на пенсию, покупая себе особняк в Беверли Хиллз и живя на полученные гонорары, кто буквально уходил в мир иной, оставляя после себя целые империи, кто спивался, вспоминая славное прошлое, а кто полностью продавал свой бизнес, приобретал яхту а-ля Абрамович и укатывал в кругосветку, бороздя просторы Тихого океана. Мне не довелось стать поклонником его таланта. Но доля заслуженного уважения к позабытым магистрам поп-индустрии у всех нас присутствовала. У меня тем паче.

Моховской положил перед собой телефон, словно ожидая ежесекундно получать важные сообщения. Так и получалось: ему часто звонили разные зануды и отвлекали нас от важного разговора. Ответив на парочку вызовов, он предусмотрительно отключил мобильник и убрал его с глаз долой.

Секир и Белкин облегчённо вздохнули.

– Мы уже размышляли над вашим предложением, – говорил Секир, тщательно подбирая слова. – Оно показалось нам выгодным.

– Ещё бы, – отмечал Моховской. – Я единственный серьёзный человек в этом балагане. Кто ещё в состоянии привезти сюда таких экземпляров?

– Ну, это ты загнул, старичок! – подумал я и утвердительно кивнул ему в знак согласия.

– Помните, сколько дерьма пришлось разгребать, чтоб привезти Иглесиаса?

– Хулио? – осенило Белкина. – Мы недавно о нём вспоминали. Славно мы тогда провернули его приезд на один корпоратив. Райдер так себе: морепродукты, свежие соки, меню с виллы в Пунта Кана – справились. Потом он вдруг согласился на гастроли в провинции, прихватя с собой Миранду с детьми. Сколько у него отпрысков – пять или шесть? Бабник тот ещё. Вспомните Сидни Ром, Исабель, Марию Кончиту Алонсо – какие имена! Видите ли, решил познакомиться с русской культурой. Подавай ему Казань, Екатеринбург и ещё Бог знает чего.

– Попрошу не выражаться на счет Екатеринбурга, – вставил я не в тему. – Я родом оттуда.

– Да я знаю, – отмахнулся Белкин. – Все мы давным – давно понаехали.

Его недвусмысленный вид явно показывал, что Белкин не пришёл в себя. И думами он находился в той роковой ночи, когда схватился насмерть с коварной хищницей панельного ремесла.

– Вернёмся к насущному вопросу, – предложил Моховской. – Иглесиас старший – легендарный певец – идол! Можно долго петь дифирамбы. Семьдесят альбомов – это сильно! Плюс пять детей. Один лишний. Но оставим Хулио в покое – ему давно проторена «Аллея славы» в Голливуде. Мы планируем привезти в Москву Мадонну.

– Круто! – взвизгнул Секир.

Когда-то ему довелось быть на её питерском выступлении и даже охранять поп-диву от назойливых папарацци и толпы находящихся в экстазе фанатов. Бедолага, Секир, когда это было…

– Вот-вот у неё начнётся мировое турне. Новая программа. Вроде бы Москва в списке не значится, но это и к лучшему. Наша задача – привезти её на закрытое выступление. Есть уже несколько десятков клиентов, готовых раскошелиться и собрать солидный гонорар. Мадонна, конечно, не Иглесиас, но заехать на денёк согласится. Наши западные менеджеры работают с ней. Диалог идёт конструктивный. Уломаем её в два счета. Помните сенсационный визит Пэрис Хилтон? Наша работа. Похвалила показ Пластининой и пополнила счёт на миллион долларов.

– Ну, Мадонна – не Пэрис Хилтон, – вставил раздосадованный Белкин.

– И Пэрис Хилтон – не Мадонна, – добавляю я, набирая очки. – И не с такими тузами справлялись.

– Вы, Герман, понимаете, о чём я толкую, – улыбается Моховской. – Тут почти дело в шляпе. В перспективе привезём Тимберлейка. Удобней бы заодно с Мадонной. У них и хиты есть совместные, но это дороже выйдет. Слишком они капризные на пару. Обойдёмся. И совсем забыл про Энрике. Давайте! Это дело уже в процессе. Кстати, на ваш счёт уже начислена хорошая сумма.

– Как мы и договаривались? – уточняет Секир.

– Именно так. Передайте вашему боссу, что мне нужно подписать кое-какие бумаги. Нет! Не передавайте! Лично ему позвоню.

– Фридман позитивно оценил этот проект и рад нашему взаимовыгодному сотрудничеству, – добавляю я, отрываясь на недосягаемую высоту от незадачливых компаньонов.

– Отлично! Я же сказал – дело в шляпе! – хитро улыбается Моховской. – Отметим? Вы до сих пор ничего не заказали?

Секир в темпе подзывает обслугу.

В считанные минуты нам приносят бутылку «Villa Antinori». Белкин приподнимается и наполняет бокалы. Я забываю, что за рулём, и позволяю Белкину наполнить свой бокал.

Неожиданно встаёт Секир и предлагает тост, что-то типа «за продолжение сотрудничества и открывание новых звёзд». Его поддерживает Моховской, говоря о неосвоенных рынках. Он упоминает азиатский регион и в торжественном тоне сообщает, что пора устремлять свои взоры именно туда. Я киваю головой и вспоминаю первопроходцев. Кажется, это были «Мумий Тролль», раскрутившие свои альбомы в Китае и за компанию залетевшие на расколбас в Токио. Но Лагутенко сам по себе неравнодушен к востоку. Если Захар Прилепин всем толковал, что Славчук должен был родиться негром, то Лагутенко должен был родиться японцем. Он стопроцентный японец в душе, и глаза у него слегка узковатые, или он специально их щурит. Затем вспомнился феноменальный успех Витаса в Китае. Я озвучиваю его вслух и улавливаю одобрительный блеск в глазах Моховского, знавшего толк в успехе. Как раз там его обскочили молодые продюсеры. Но китайская публика привередлива как незамужняя купеческая барышня. Не каждый проект там удался. Те же «Тролли» не получили, чего хотели.

Мои рассуждения прерываются, и звон бокалов остужает атмосферу «Круаж». Осушив бокал до дна, я сажусь первым.

Моховского прорывает на воспоминания. Видимо, он пришёл уже поддатым. Он активно вешает нам лапшу, как сейчас всё сложно, и так далее. Соблазняет нас переходить в его штат или драпануть в западные рекорд-лейблы. Мы сидим и саркастически улыбаемся. Не перечим. Не ввязываемся в спор. Пусть седина у него не только в висках, но этот хрыч пока большая шишка, поэтому опускать его нам в голову не приходит. За всё отвечает наш шеф – господин Фридман. Мы всего лишь исполнители, хоть и не находимся под его прямым руководством. То есть кэш мы получаем из разных источников, и вольны пахать, на кого заблагорассудится. Но это не отменяет сложившегося правила подконтрольности конторе Фридмана. Она наш главный работодатель и благодетель, за что ему отдельное и большое человеческое спасибо.

Моховской не унимается и переходит на далёкие перспективы, когда наши доморощенные звёзды начнут покорять Америку и будут увозить «Grammy» походными сумками, когда наши смазливые четвёрки будут продавать миллионы копий, а их альбомы становиться платиновыми. И не далёк тот день, когда мы будем оставлять свои отпечатки на аллеях славы, вставляя ладони в жидкий цемент. Знала бы Лиза, каким мозговым онанизмом я занимаюсь, выслушивая этот бред, то упала бы со смеху (я не падаю лишь потому, что за моей спиной находится несущая стенка). Её работа более приземлённая, но без блефа и глупых иллюзий. Где же она числится? Я так до конца и не представляю. Иногда забываю спросить, и она всё время отвечает слишком неопределённо, но точное место её работы я к греху своему так и не знаю. Это не означает, что мне наплевать и совершенно не важно?! Напротив! Но как-то не получается, а Лиза об этом не любит распространяться. Постойте, она вроде даже озвучивала свой бренд – «ВТБ 24», «GE money Bank», или «British petroleum». Кто она там? Ведущий менеджер? Топ-менеджер? Специалист по связям с общественностью? Не помню. Там точно есть слово «ведущий». Лиза всегда ведущая. И в наших отношениях не исключение.

Тирада Моховского сходит на нет. Белкин протирает лоб, задевая пластырь, и корчится от боли. На него косится Секир и довольно ухмыляется. Тоже мне, оскорблённый мальчик: страдает от мелкой ссадины, не в силах справиться с коротышкой в юбке. Но позвольте, господа, он же был одурманен. Это меняет дело. Извини, дорогой Владик. У коротышки было неоспоримое преимущество.

Мне же хочется поскорей свалить. Глазеть на седеющую легенду и двух чурбанов в тугих костюмах окончательно утомило. Пора замазать мой прыщик, чтоб Лиза не заметила его ненароком. Прыщик не герпес, он не заразен и получился не на губе, но тоже противно, особенно если он ноет, а мой прыщик ноет и почти плачет. Ему одиноко, ему не по себе, так же как мне сейчас. Я хочу Лизу. Скучаю по ней. И очень хочу обсудить её предложение.

Предложение Лизоньки… Что может быть заманчивее…?

Только она сама…. Моя сладкая девочка…

– Ну, на прощание? – предлагает Секир.

– Можно, – соглашается Моховской, доливая себе остатки «Villa Antinori». – Вы – толковые ребята. Я даже не предполагал, что в этом городе ещё остались настоящие профессионалы, спецы в своём ремесле. У нас это редкость. Кругом одни дилетанты и мошенники. Это же невозможно! Мошенники везде: на сцене-то ладно – это всегда было, но появилось мошенничество и за сценой. Сколько раз меня кидали и проставляли на бабки. Ещё семь лет назад это считалось рядовым событием. Времена изменились. Стало скучней, и нет того азарта, нет страха перед неизвестностью. Всё приелось, всё одно и то же. Все насытились: и мы, и народ – его не удивишь, а если удивишь, то ненадолго. Звёзды быстро загораются, но ещё быстрее гаснут. И кто их вспомнит? Никто. Вот возьмите навскидку, кто был в полном ажуре, скажем, два года назад? Не помните? Были весьма успешные проекты, но все канули в Лету. Я-то их помню, как хранитель традиций, как господин Борщевский в клубе знатоков. Но я вам не скажу. Отгадайте сами?! Думайте, ребятки, думайте. Это вам блиц-вопрос. Не вспоминается, да? И нечего вспоминать. Недавно ужинаю я с примадонной и спрашиваю её, словно ясновидящую, будет ли у нас новая эпоха? Будет ли новый кумир с большой буквы, чтоб на века, чтоб в наследие человечества? «Будет, – говорит она, – но нам с тобой до этого дня не дожить». Воистину мудрая женщина! – он выпивает бокал и продолжает. – Подлинной мудрости в наше время дефицит, такой простой, самобытной мудрости, чтоб просто так, но как топором по полену, извините за холуйские сравнения. Вы знаете, в Лондоне мода на Россию. Модно всё русское. Я хоть и еврей по матушке, но это мне близко. Наши театры, наши песни, осталось им зазвучать в хит-парадах, и примеры уже были. Ведь я сам уже далёк от страны. А с вами – сами видите – ностальгирую. Ладно. Расчувствовались, и хватит. Не всё вас развлекать. Вы, наверно, думаете, что я спятил?

– Что вы?! – зарекается Белкин. – Всё по существу. Так сколько вы нам заплатили?

– По двадцать, – твёрдо заявляет Моховской.

– Это гораздо больше, чем мы рассчитывали.

– И попахать придётся не меньше, – загадочно добавил он. – Мы просто так деньгами не разбрасываемся.

Ещё минута, и моя башня разлетелась бы к чертям собачьим. Очень кстати Белкин вернул Моховского в реальность. По двадцать кусков аванса – отличная новость. За это можно ещё выпить, но я вспоминаю, что за рулём, а лимит давно зашкаливает. Плевать на сухой закон. День только начинается. Впереди куча дел – целое непаханное поле. Придётся расслабиться вечером.

Обязательно приглашу поужинать Лизу. Есть повод отпраздновать предстоящий успех. На ум приходит мысль подарить ей что-нибудь. Просто так, в знак моей верности и любви. Нужно доказывать свою преданность не только в постели, но и материально. Я не спонсирую Лизу – она на редкость самостоятельна и содержит себя сама, но иногда дарить подарки люблю. Лиза неравнодушна к золоту и тает перед драгоценными камушками. На милый бриллиантик я б не скупился. Любимая будет в восторге. Это останется в воспоминаниях и на долгую память. Наверно, это здорово перебирать подаренные безделушки и отождествлять их с тем или иным человеком, с такой-то памятной датой – сверхромантично, а Лиза – отъявленный последний романтик. И если купить ей жемчужное ожерелье или колье, она повесит его на шею, и это колье навсегда останется с ней и будет напоминать обо мне каждую секунду, невзирая на расстояния. Колье прикасается к её коже так же нежно, как прикасаюсь к ней я. И оно станет нашим фетишем. Фетишем для неё. Для Лизы. Решено. Снимаю лаве и покупаю колье. Ещё до ужина успею заскочить к ювелиру.

– Не смеем вас больше задерживать, – говорю я Моховскому, представляя, как буду надевать колье на тонкую Лизину шейку. – Фридман будет в курсе дела незамедлительно.

Моховской прикусил губу, достал телефон и включил его. Тут же посыпался шквал звонков. Из нас никто не может похвастаться такой круглосуточной востребованностью. Есть к чему стремиться.

Седой волосатой ладонью он приложил трубку к уху, небрежно кивнул нам троим и заголосил на весь ресторан, отдавая команды. Некоторые оборачивались в его сторону, но старый проверенный волк просчитал обстановку и поспешил незамедлительно удалиться.

Утомлённые компаньоны резко сдулись и вытянулись на стульях. Белкин содрал галстук и положил его рядом на стол, а Секир потянулся за сигаретой.

– Дело в шляпе, слыхали? Каков подлец, а? – подводил я итог нашей стрелки.

– За какие такие заслуги навалил нам столько бабла? – не понимал Белкин, говоря это с лейтмотивом приятного удивления.

– Он же сказал, что придётся отработать.

– Само собой. Но эту премию как отрабатывать? Батрачить на него до нового года? Щас!

– Фридман наверняка при делах. Ещё заставит раскошелиться.

– Щас! – скривил недовольную мину Белкин. – Я вольный агент. Никакому Фридману ни копейки. Пошёл он в жопу!

– Какой же ты, жлоб, Влад! Ещё не снял кэш, а уже торгуешься!

– Иди ты! – машет Белкин, стаскивая со стола галстук.

– Нормальный аванс, – подключился Секир, дымя мне в лицо. – Если такие артисты задействованы, он-то, сукин сын, точняк имеет в пять раз больше, а то и в десять!? Думаете, разорится? Сто пудов, что продешевил и думает, что надул нас.

– Загнул, Миха! – не верю я. – Фридман не допустит такого развода.

– Не зарекайся, Ласт! Этот урод и не таких мерзавцев, как мы, накручивал. Ты видел его глаза? У меня до сих пор ощущение, что они просканировали меня насквозь. И тебя, Влад! Всех просканировал, каждого! Насквозь! И плюёт каждому в душу! Дьявол, ей Богу! Он ещё нас переживёт и на наших спинах покатается.

– Ты сдрейфил, Секир? Так выходи из игры? – провоцирую я не в тему разошедшегося Миху. – Мы не последние лохи, чтоб нас разводить как мальчиков. Да что мы, впервые с ним работаем?

– Лично общались впервые.

– Отлично посидели. Старпёр много сказок наболтал, а вы уши развесили. С примадонной он ужинал! Он не Галкин, чтоб с ней ужинать. На фига ей этот седовласый хрыч? Пусть и живая легенда. А ты наложил в штаны, как первоклассник у доски. Зря! Всё будет путём.

– Серьёзно, и что ты в панику вдарился? – поддержал Белкин. – Но глазища у него рентгеновские. Пронизывают. Спору нет. И дьявольщиной попахивает. Что-то адское и в то же время притягивающее есть. Так же пахла та сука, а я поддался искушению.

– Не сравнивай! – остановил я. – Нет! Вы все будто обмочились. Просто не привыкли к большим деньгам. Деньги-то – фуфло. Рано вам ещё быть миллионерами, раз трясётесь из-за двадцатки. Сколько он обещал после завершения проекта?

– Плюс еще пятьдесят, – осторожно процедил Белкин.

– Каждому! – рявкнул Секир.

– Разве плохо? – воодушевлял я ребят. – Купите себе приличные тачки. Влад, ты же уж год, как собирался пересесть со своего, как ты его ласкающе называл, засранного «Форда» на новый «Вольво»? Через пару месяцев пересядешь. А ты, Секир?

– На «Lamborgini Diablo» не хватает.

– Добавишь.

– Ага! – саркастически усмехнулся он, – а жить на что буду? Перловка и манка не вставляет. Я мясо люблю и под хорошим соусом.

И я перестал развивать их серые фантазии, тем более это пустое и неблагодарное занятие. Я представлял себе, что накопить можно на что угодно, достаточно лишь жить по средствам, разумно экономить, но в меру, без аскетизма, чтоб не на воде и хлебе, но каждый день в «Метрополь» не обедать. И пусть пока я не накопил на «Lamborgini», но кое-что позволить себе мог. Все мы копили на квартиры. Это первоочередная задача номер один, почти невыполнимая миссия. Цены растут с каждым днём, а зарплаты подтягиваются с трудом. Жильё удаляется в геометрической прогрессии, а авансы увеличиваются на десяток процентов в квартал. Брать ипотеку рискованно и не модно, но многие знакомые шутники так и делают, а затем маются, выплачивая раз за разом внушительные суммы. Это чуть дороже выплаты за съёмную хату не в центре, но жилплощадь типа своя, а это совершенно иная психология. Психология собственника, не арендатора. Но случись что с твоей карьерой, и ты вечно в долговой яме, и тебе уже не расплатиться, и прощайся с собственным жильём, отданным в залог (если оно есть, что вряд ли). И привет, Казанский вокзал. Потеснитесь, братцы! Нехитрая арифметика. И кто-то в неё обязательно попадёт. Лично я не встречал таких неудачников, но я и не общаюсь с бомжами, даже с бомжами-младенцами.

Не имело смысла развивать наши посиделки. Я утомился от пылающих речей легендарного продюсера. Белкин и без того чувствовал себя погано, а Секиру просто тупо надоело сидеть на одном месте. Мы скинулись на счёт, вспомнив крепким словцом Моховского, пожали друг другу руки, что случается редко и по серьёзным поводам, а повод сегодня, как никогда, подходящий, и разбежались. Перед уходом я успел пожелать Белкину скорее прийти в норму. Он обещал постараться и всё равно не собирался писать никаких заявлений. «Пусть живет!» – изрёк он на прощание и послал всё к такой – то матери. Секир сочувственно почесал затылок, а я похлопал Белкина по плечу. Не знаю, как это получилось, но странное проявление нежности к побратиму охватило меня в тот момент, как иногда бывает в ночных кинотеатрах, когда смотришь старую мелодраму, и крокодиловы слёзы наворачиваются на глаза. Но у меня слёзы не наворачивались, ибо я не настолько сентиментален, чтоб поддаваться на провокации синема, а у моих очаровательных спутниц слёзы лились ручьём всегда, что приводило меня в состояние дивного умиления. Почти как сейчас. И как же так Белкин запал мне в душу? Вопрос на засыпку. Будет возможность, непременно займусь анализом.

Пока я размышлял, компаньоны успели оставить меня наедине со счётом. Не давая возможности перевести дух, позвонил сам Фридман – наш генеральный директор и фактически основатель вышеупомянутой империи. Он спросил, что да как? Я с не меньшим энтузиазмом ответил, что дело в шляпе. Удачное выражение прицепилось ко мне, как банный лист. Принадлежит оно товарищу Моховскому, и я почти процитировал его реплику. Фридман остался доволен. Как я и предполагал, наш босс был в курсе и полностью осведомлён о наших успехах. То ли Моховской успел ему позвонить, то ли он предрекает наперёд, предугадывая наши ходы и позиции, но почти всё, за что он брался, Фридман доводил до конца – ценное качество в нашей обесцененной жизни. Босс проговорился, что сегодня встречается с Моховским в гольф-клубе, где утрясёт оставшиеся нюансы. Я пожелал им почаще попадать в лунку и не промахнуться мимо нашей. Фридман поржал и пообещал постараться.

Славный малый этот продолжатель традиций Ротшильда. Его точно не разведёшь, даже если разводилой будет сам король Моховской. Сам я не любитель гольфа. Для меня это весьма скучная и примитивная затея. Порождение тучной аристократии, дитя подагры и малоподвижного образа жизни. В начале июня парочка бизнесменов из нашего цеха пригласила меня принять участие в турнире. Я играть отказался, но согласился присутствовать и поболеть за нашу команду. Из компаньонов только Секир рискнул взять в руки клюшку и не прогадал. Мы умирали со смеху, когда этот увалень пытался запустить шарик в лунку на короткой дистанции. Кроме него за нас отдувались малознакомые мне три отчаянных и угарных хлопца, одинаковые с лица и одетые в костюмы гольф-клуба. Их хохловские фамилии я не запомнил (чуваки продвигали наши проекты в Киеве, а сюда заглянули случайно, попав в центр тусовки). Стальные парни приложили максимум усилий и чудом вырвали победу у конкурентов. Даже увальню Секиру не удалось им помешать. Растроганный Фридман ещё целый месяц приводил их в пример на пятничных конференциях как истинных вдохновителей корпоративного духа. Хлопцы молодцы, особенно в том, что снова укатили в Киев. Терпеть их здесь не позволила вся наша группировка. Секир даже намеревался набить одному морду за то, что тот играет лучше него, но, к великому сожалению, москалю не удалось совершить задуманное – не успел. Хлопцу повезло – улетел первым продвигать на восточную Украину новый альбом Сердючки. Расстроенный Секир отправился в «Петровка-спорт» тренироваться на грушах. А меня вся эта история забавляла дней пять. Гольф я так и не полюбил, относился к нему с юмором и даже с безобидной иронией, вспоминая братьев славян и косые замахи Секира.

В чувства меня привел телефонный звонок. Моментально забыв о гольфе, я раздвинул слайдер, и зрачки расширились как у кролика Роджера после того, как ему оттянули уши цепкой прищепкой.

Лиза!

Моя сладкая девочка…

За время нашего диспута в «Круаж» прибавилось посетителей. Чтобы насладиться каждым звуком, выпавшим из уст моей королевы, я выбежал на улицу и спрятался в салоне авто. Здесь тихо, и ничто не отвлекает.

Лиза предлагала встретиться, читая мои мысли. Это я хотел предложить ей первым. Лиза опередила. Она всегда впереди и даёт мне фору. Вспомнив про колье, я прикинул, скольким количеством времени располагаю, и договорился с ней на семь вечера. Лиза читает мои мысли. Именно этот час, и ни минутой позже, хотела предложить и она. Я опередил – 1:10 в её пользу, но я урвал это очко, как Майкл Джордан забивал трёхочковые на последних секундах матча. Я последний герой, но это ничего не меняет в сравнении с Лизой. Я закрываю глаза на её недостатки, на то, что у нас многое не ладится и прочие недомолвки. Может, её предложение способно перевернуть нас. Я намекаю об этом Лизе, а она смущается, делая вид, что не понимает, о чём я. Я намекаю снова, но уже более сдержанно. Лиза щебечет в трубку, но я догадываюсь, что она озвучит его ближе к вечеру, а я сегодня же подарю ей колье. То даже не предложение руки и сердца – это намного приятней. И она не устоит от соблазна….

Всё бы потрясающе, отлично и здорово, но Лиза рушит мои грандиозные планы. Любимая приведёт с собой поэтессу. Адель! За что мне эта кара Господня? Как я её ненавижу! Только не в этот день! При свидетелях не дарят колье. Придётся отложить, дождаться её ухода? Бесспорно, я сделаю это наедине, когда поэтесса свалит, когда нам никто не сможет помешать. Она ревновала бы, затаила лютую зависть, прокалывала б мою тряпичную куклу острыми иглами, заговорила бы меня у ведуньи и наслала порчу на смерть. На что же способна эта бестия? Иногда мне кажется, что она сама ведьма и всего лишь прикрывается стихоплётством, а на самом деле варит в котле лягушек с черепами младенцев и буровит заклинания, заколдовывая сказочных принцев. Завести любовный приворот на меня ей не удастся, как бы она ни старалась! Как бы сдержаться, чтоб не задушить эту барахолку нетрадиционной силлаботоники, верлибров и прочей поэтической хрени?!

Лиза поможет мне. Ради неё я готов на всё.

Прижимая слайдер к уху, почти оглушая барабанную перепонку, я посылаю ей пламенный поцелуй. Он летит со скоростью света и впитывается в ее бархатные губы. Лиза посылает мне в ответ улыбку и привкус мятной помады. Он доходит ещё быстрее, и я ощущаю приятное жжение внутри.

Мы прощаемся, но ненадолго.

Завершив несколько запланированных мероприятий и проверив счёт, я убедился, что Моховской перевёл нам наличность. Ровно двадцать тысяч евро. Как и обещал. Честность, как и точность, вежливость королей. Моховской – король, спору нет.

Следом я заехал в ювелирную лавку «Akropol», собрав возле себя всех скучающих консультантов. Требовалось определиться с выбором, а глаза разбегались. Золото и бриллианты ласкали взгляд. Я бы скупил всю лавочку, если б мог себе это позволить. Когда-нибудь это свершится, пообещал я себе и перешёл к выбору подарка.

Сообразительная девушка-консультант понимала меня с полуслова. Ей не приходилось долго объяснять, что мне нужно. Она показала мне несколько вариантов. Каждый вариант был хорош и по качеству, и в цене. Я уже затруднялся с выбором и без внешней поддержки девушки так и стоял бы у витрины, как осёл перед двумя стогами сена. Консультант помогла определиться, примерив колье на себе. Девушка оказалась умничкой. У неё почти такая же грациозная шея. Если б не родинка у ключицы и темный загар, я не отличил бы ее шейку от Лизиной. Всё выглядело превосходно. Милашка намекала на третий, наиболее дорогой вариант, особенно подходящий Лизе, а значит, и мне. Спорить с ней бесполезно. Не ломаясь, я согласился. Мелочиться не стоит. Не та ситуация и не то настроение. Подарок приобретён.

Лиза будет на седьмом небе от счастья.

Я же попросту улетел в космос, когда снял с «MasterCard» пять тысяч евро.

Лиза бесценна…

В ресторан «Золотой» на Кутузовском я примчался на полчаса раньше назначенного свидания. Вторая стрелка за день – далеко не рекорд, но из-за Лизы – самая долгожданная и приятная. Мне хотелось привыкнуть к новой обстановке, смириться с обществом Адель, продумать речь и тактику холодной войны, чтоб она не переросла в горячую, и не пришлось бомбить поэтессу ядерными боеголовками. Второй Хиросима устраивать ни к чему, тем паче в приличном заведении, ведь атомное облако распространится на весь Москва-сити.

Смирившись лично с Адель, я не смирился лишь с тем, что придётся оплачивать её счёт. Жуткое расточительство при моих теперешних затратах. Платить за катастрофически неприятного человека неприятно неисчислимым образом. Многие не зря считают меня жадным.

Раньше времени в ресторане появилась и Лиза. Рядом волочилась Адель. Вместе! Какая червоточина. И я сглотнул приступ ревности. Она же проводит с ней чересчур много времени! С чего вдруг? Как они вообще успели помириться? Женская дружба – таинственная и непонятная вещь. Без женской логики в ней не разобраться, а я и обычную логику с трудом понимал, предпочитая жить на ощущениях и интуиции.

Моя ладонь взметнулась вверх, напоминая кассира из ресторанов быстрого обслуживания.

Девушки заметили её и ускорили шаг.

– Вы на удивление пунктуальны, – сказал я, поднимаясь из-за стола и усаживая Лизу.

Ради приличия я помог устроиться и Адель.

– Спасибо. А ты, как всегда, самый галантный кавалер, – мило ответила Лиза.

Адель кисло оскалилась и молча села, не проронив ни звука. Обманчивое впечатление. Она ещё успеет наговориться всласть. Хитрая пигалица не упускает возможности потрепаться о высоком искусстве.

Поэтесса уселась подальше от меня, но поближе к Лизе, вызвав во мне противоречивые чувства. С одной стороны, это вполне устраивало меня, я не ощущал её чавканье и смрадное дыхание, но её близость к моей женщине повторило приступ ревности с силой в десять балов по шкале Рихтера.

Я вытряс из себя последние капли толерантности и человеколюбия, чтоб подавить антипатию. В самом деле, мне нечего на неё злиться, и она пока не сделала ничего плохого. Напротив, Адель даже хотела меня – и пусть. Это только ласкает моё самолюбие. Я не спал с ней и не собираюсь. Её вина в том, что Адель портит интимный и незабываемый вечер с Лизой. Утешает одно – она не останется с нами до утра, а так я не имею особых претензий. Самоубеждение и рациональное объяснение своих мыслей остудили оголённые нервы. Адель уже не так сильно раздражала, выглядела терпимо и вела себя пристойно. Пока. И всё ещё хотела меня…

Её чёрные, как у ворона, волосы были заплетены в чёрствую косу. Тушь на ресницах аккуратно подобрана, и зелёный маникюр на ногтях смотрелся не дико, а привычно. С тех пор, как я её видел последний раз, Адель немного поправилась. Жир отложился в неправильных местах, и она совершенно его не скрывала, скорее, не замечала вовсе, или, наоборот, выставляла всем напоказ, но я не любитель пышных форм, особенно если это формы Адель. По ней плачут все фитнес-центры столицы. Ей придётся покупать годовую карту на семь посещений в неделю, чтобы сбросить к следующему пляжному сезону пять или семь килограмм. Но это вряд ли что-то изменит. Адель есть Адель, банальная московская поэтесса, раба правильной поэзии и точности художественных образов. Макияж макияжем, и пусть она даже с натяжкой выглядела прилично, но всё равно походила на вредную ведьмочку из детских американских страшилок. Взрослого она не могла напугать, а ребятишек в яслях легко. Достаточно появиться в тихий час и пожелать деткам спокойной ночи. Энурез и плач до утра обеспечен.

Мой взгляд не отрывался от Лизы, а её лик завораживал и открывал нечто бесценное.

Выглядела она чудесно: лёгкое летнее платье со скромным вырезом, достаточным для примерки моего неожиданного сюрприза. Та же грациозная шея, тот же остренький носик с налётом стирающихся веснушек и огненно-карие глазки. Вдумчивые и вечно загадочные, поэтому особенно притягательные. Её формы вдохновляли и будоражили кровь. Спинным мозгом я чувствовал, как лица пижонов с соседних столиков разглядывают мою сладкую девочку. Ни намёка ревности я не испытывал. Ревность относится лишь к Адель. Я гордился Лизой.

Первой к меню прикоснулась поэтесса, быстро листая папку, как старую записную книжку.

– Мы заскочили в «Ереван Plaza», – улыбалась довольная Лиза. – Там я присмотрела себе пару симпатичных костюмчиков. Почти купила, но вовремя передумала. Неудобно будет тащить их сюда. Славные были вещички.

– Заедем на обратном пути, – пообещал я. – Ты попросила их отложить?

– Не помню, – рассеянно ответила Лиза. К шмоткам она была куда равнодушнее подруг.

– Я тоже присмотрела сумочку, – не отрываясь от меню, выпендрилась Адель. – Захватите меня с собой? Сумочка ждёт меня.

Подобная перспектива не вдохновляла, и я передумал кататься с ними по магазинам.

– Не знаю, успеем ли мы, – сказал я, давая понять подруге, чтоб не рассчитывала на меня. – Задержимся здесь надолго и сразу махнём домой. Никуда ваши сумочки не денутся.

– Без разницы. Захвачу её завтра, – пожала плечами Адель.

– Завтра мы собирались в солярий, – напомнила Лиза.

– Успеем. Лишний час нас не спасёт.

– Верно. Завтра я раньше освобождаюсь.

Тогда я распахнул меню и первый выбрал несколько блюд. На улице слишком жарко, чтоб испытывать чувство голода, поэтому я ограничился жареным стейком на гриле и грейпфрутовым соком. Лиза заказала греческий салат, выпечку и непонятный коктейль с труднопроизносимым названием. Не помню, что заказала Адель. Бубня себе под нос, она долго терзала официанта расспросами о содержании йода в морской капусте. Логично предположить, что морская капуста явно часто присутствовала в её рационе. Невинная блажь поэта…

Ожидая заказ, Лиза принялась делиться впечатлениями дня. Моя сладкая девочка сообщила, что её тоже ждёт премия. Выходит, я не один кую железо, пока горячо. Похвастаться успехами могла и моя расторопная скво. Я искренне радовался её успехам и прочил ей блестящую карьеру. Лизу же мало волновали подобные перспективы, она птица вольная, и готова заниматься исключительно тем, что ей интересно, а интересы её легко меняются. И в этом она права на сто процентов. Чем только не занималась она в свои неполные двадцать семь, и каких увлечений не пробовала. Её сезонные занятия дайвингом на Мальте меня давно не удивляют, а когда она записалась в спелеологи, так я чуть не поперхнулся собственной слюной. Насилу уговорил её повременить с поспешным решением. Лиза повременила и, слава Богу, успела забыть о столь экстремальной затее. Постучим по дереву. Лиза – неудержимая экстремалка, и готова покорять вершины Гималаев, прорываться с саблей сквозь дебри амазонских джунглей, кормить пираний кровавыми куриными крылышками и отправиться в подводную Одиссею на дно Атлантики – всё это если пока не было в её жизни, то намечается в грядущей перспективе. И я не представляю, как мне придётся с этим справиться, и как вообще терпеть её выходки, но я люблю её и поэтому разрешаю ей почти всё. А на какие эксперименты она готова в постели – об этом даже язык не поворачивается намекнуть. Но всему своё время…

Будни Адель не отдавали духом альпинизма и кладоискательства. Последние годы она чистокровная домоседка. Когда-то она состояла в комитете «Гринпис» и ездила с группой полоумных фанатиков атаковать торговые суда в районе Южных Курил под эгидой запрещения китобойного промысла. Невозможно представить, как она размахивала зелёным флагом и покрывала браконьеров отбойным матом, читая им своё раннее творчество. Но после десантного штурма судна и нескольких ответных оплеух от японских моряков (Адель полезла в драку первой и до сих пор гордится своим чистосердечным порывом) её порыв подутих. Активистка «Гринпис» поняла, что её крик о помощи – капля в море, и ничего не изменится, а друзья её – безмозглые шуты, живущие на дармовщину и готовые отстаивать любые идеалы, за которые хорошо платят и, до кучи, отмазывают за хулиганское поведение. Адель замкнулась в себе и ушла в творчество, написав несколько печальных поэм, обличая нравы «Гринпис» и стыдя охотников за китовым мясом. Её мигом исключили из числа добровольцев. Адель гордо махнула хвостом и написала следующую гневную тираду. Даже её очередной неизданный сборник назывался «Мёртвый голубой кит» или «Туши на пляже». Стихи прослушали в поэтической лаборатории и дружно хвалили, добавив в заключение, что чего-то не хватает, но в целом очень даже ничего. В тему и честно, а это есть настоящая поэзия.

Её старались не критиковать, ибо критику Адель не переносила. Литераторы это знали и не теребили её безнадёжную душу. Но любовь к животным в Адель не остыла. Она купила себе кролика в позолоченной клетке и нарекла его «Санчо», до сих пор живёт с ним в одной квартире, если не в одной спальне. Кролик часто линяет, гадит и насилует клетку. У него всегда стоит, когда Адель возвращается поздними вечерами. Кролик видит в ней самку, и ещё неизвестно, что Адель делает с кроликом. По слухам, она всё-таки собирается привести ему молоденькую крольчиху, хотя в зоомагазине ей советуют кастрировать бедное животное и оставить его в покое. Адель не соглашается, так как против насилия и пыток. Считает, что это бесчеловечно, и предлагает ветеринарам кастрировать себя и посмотреть, что из этого выйдет. В зоомагазине понимающе улыбаются, а когда она уходит, крутят у виска и представляют, как отчаянный кролик прогрызет клетку и набросится на хозяйку, и никакая межвидовая несовместимость ей не поможет. Смех из зоомагазина доносится на соседние перекрёстки. Адель не слышит его, спускаясь в метро и сочиняя животрепещущее стихотворение. Неизвестно, что сейчас с её питомцем, но признаков насилия на Адель нет, и никто не жалуется – ни Адель, ни немой кролик, то есть, они находят общий язык, и это не может не радовать.

Ей первой приносят блюдо, непонятное и несуразное, как сама Адель. Она начинает пробовать, не дожидаясь нас.

Мы с Лизой понимающе смотрим ей в тарелку и облизываемся.

– Как это называется? – интересуется Лиза, осторожно подмигивая мне.

– Я не дочитала название, – отвечает Адель, вынимая изо рта вилку.

– Там содержится морская капуста? – спрашиваю я, словно ни на что не намекая.

– Пока не распробовала.

– А что там есть? – подмигиваю я в ответ Лизе.

– Базилик, перец, много уксуса и репчатого лука, – серьёзно отвечает поэтесса. – Островато на вкус. Как лирика раннего Мандельштама.

Меня пробирает на ха-ха, но я закрываю рот ладонью, как бы предотвращая приступ зевоты или икоты.

Лиза предлагает заказать мне воды, но я шаркаю пальцем по её ладони и сообщаю, что всё в порядке.

Мне приносят стейк в последнюю очередь. Немудрено, его ещё успеть приготовить и заправить как следует – не диетический салат и галиматья с привкусом базилика. От вида стейка просыпается волчий аппетит. Отныне не до смеха. Беру нож и разделываю его на куски, уподобляясь Джеку Потрошителю.

Не выходя из образа, Адель продолжает нести искусство в массы.

– У меня сейчас глубокий личностный кризис, – просветляет она, как будто когда-то было иначе. – Особенно болезненно я остро чувствую одиночество. Оно пронизывает меня остриём шпаги. Я почти заколота, словно мушкетёр, сражённый на дуэли беспощадным гвардейцем. Как больно колет тонкое остриё. Это вам не нож, не копьё – это шпага. Колкая стальная шпага. Но она не может проколоть меня полностью. И потому мне очень тягостно и не хочется жить.

– Что ты такое говоришь? Как это не хочется жить? – возмущается Лиза. – У нас у всех бывают периоды, когда на душе больно, но не у всех до такой степени, как у тебя.

– Именно.

– Разберись в себе!

– Разбираюсь. Выводы неутешительны.

– Посмотри под другим углом.

– Думаешь, это может стать источником вдохновения? Возможно. Я сейчас пишу новый сборник. Он в самом начале и только загорается, вот-вот зачат. Мой младенец уже бьётся в истерике и требует продолжения.

– Откуда он?

– Кто?

– Твой младенец, – поясняю я, жадно проглатывая стейк.

– Он рождён одиночеством.

– Это как?

– Непорочно. Одиночество всегда непорочно – как божественная благодать. И я ощущаю биение его сердца. Строки рождаются сами собой. На счёт три. Четверостишие! Я могу прочитать. Хотите?

– В другой раз. Не та обстановка.

– Верно. Обстановка неподходящая. Предпочитаю читать в поэтической лаборатории, на лоне природы, в сумраке уходящего солнца, на склоне коралловых рифов, на островах Индонезии – вот сакраментальные локусы земли. Там бы устраивать наши вечера. Это точки энергетической паранахвы.

– И чакры открываются, – добавляю я.

– И чакры. Между прочим, у настоящих поэтов чакры всегда на высоте. Ахматова тому яркий пример, а про Цветаеву уж молчу. Чего только стоит: я перчатку надела с правой на левую руку… Не помню дословно, но гениально! Браво, маэстро! Но в современном мире это не актуально. В моде брутальные формы, суррогатный коктейль неприподъёмных метафор. Вот настоящая поэзия двадцать первого века.

– Довольно о поэзии, – останавливаю я, не выдержав накала страстей.

– Мы с Германом ещё не отойдём от твоего последнего бенефиса, – смягчает Лиза, как прирождённая дипломатка. И откуда у неё столько талантов? Немыслимо. – Нам бы дозированно давать информацию. Мы не успеваем за полётом твоих мыслей. Они столь быстры и остроумны.

– Куда нам до непризнанных гениев… – кисло выдавливаю я.

– Спасибо. Я не стою подобных оваций. Я солдат невидимого фронта. – причитает Адель. – Мой командир – слово, мой адмирал – слог, мой Бог – муза, и служу я не по контракту, а по призванию.

– Браво! Это тоже поэзия, – хлопает Лиза. – Ты не перестаёшь меня удивлять, и я не в силах перестать с тобой общаться. Ты вносишь интеллектуальную волну, обдаёшь нас горячим душем постмодернистской беллетристики, – и с чего она заговорила на языке литераттрегеров? – Ты не даёшь нам отупеть в реальности дня. Мы ещё чего-то стоим. Мои сотрудницы мечтают с тобой познакомиться. Я же хвастаюсь, что вожусь с будущей иконой рифмы. Им не терпится пообщаться, они мечтают услышать твои шедевры, а я их успела заинтриговать и прочитала пару строчек. Надеюсь, ты не обидишься. Из старого, что давно стало классикой, про «колено ветра», «зыбкость отчаяния» и «песенку о море», ну и «чётки на крови». По-моему, удачная подборка.

– Им понравилось?

– Ещё бы! Читала на бис! К сожалению, лучше автора не прочитаешь – лишь он может передать все неуловимые интонации, явственный смысл и подводные течения. В общем, придётся тебе пригласить их на твоё ближайшее выступление. Они даже готовы купить приглашения.

– Я не коммерческий проект и не продаюсь за никчёмные шершавые бумажки.

– Извини, я не хотела тебя обидеть. Воспринимай это просто как знак благодарности.

– Настоящий поэт должен быть голоден, – гордо выпендривалась Адель, – но это не значит, что он должен подыхать от недоедания и истощения. Так и приходится брать мзду.

Адель вещала так, словно её сборники разносились по стране миллионными тиражами. На моей памяти так продавался только Евтушенко в свои лучшие годы, когда он как раз почти ничего не поимел. Не то было время и не те нравы. Адель действительно не пахла коммерцией, и на её стишках денег не заработаешь. Справедливости ради, на любом современном поэте особого тиража не собьёшь. Поэзия давно не пользуется спросом, оставаясь уделом кучки вшивых интеллигентов и кафедральных филологических крыс. Неизвестно, каким образом Адель так и не окончила литературного института, как не окончила институт благородных девиц при полном пансионе. Похоже, настоящий поэт не куётся в кузнице. Она самородок и кроется из негранёного камня. Нечто талантливое было и в Адель. Талантлива в упрямстве, идеалах, творчестве. Многих за это уже уважают. И мне бы не помешало уважать её, исключительно когда она на расстоянии и не докапывается до моей сладкой девочки. Очень сладкой девочки Лизы Миндаль.

Колоссальными усилиями нам удалось повернуть крен разговора в иную плоскость. Поэзия осталась за бортом. Подружки переключились на обыденные бабские темы: понтоваться ни к чему, и не стоит вставлять кучу неологизмов, давя интеллектом. Периодически я вставлял незначительные фразы, давая возможность девчонкам наговориться от души, наивно предполагая, что им когда-нибудь это наскучит и надоест. Слепая наивность! Девочки трепались без конца. И у меня даже заложило уши. Они обсосали косточки всем знакомым, пробежались по современному театру, кинематографу и восточной кухне, обвинив меня, что я не пригласил их в японский ресторан.

Лиза и раньше трепетно относилась к дарам страны восходящего солнца. Кто её приучил к этому? Частенько она любила поиграть в гейшу. В нашей ванной пылились пёстрые халаты с японской символикой и с соцветием оригами. Она и меня заставляла иногда подмечать тонкий вкус разных начинок суши. Признаться, я пробовал их и раньше, но не заморачивался до такой степени, чтоб разбирать их ингредиенты микроскопически. Лиза так и не проговорилась, кто был вдохновителем её увлечений. Что это за сэнсэй с полуметровой бородкой, так привлёкший её вкусы и сознание?

Слава Богу, Лиза не была настоящей фанаткой в полном смысле этого слова. Совсем нет. Лиза очень эклектична. Вечный полиглот. Она не расставляла безделушки и мебель в традиции фен-шуй и не напивалась до упаду вонючим чаем из провинции Шень-Хуань, не играла деревянными палочками на нервах и не раскуривала по вечерам омерзительные священные благовония для соединения истоков инь и ян. Но кое-какая пикантная штучка имелась на её теле. И мне она очень нравилась. Та штучка – моя слабость, располагавшаяся на спине в области поясницы, чуть выше копчика. Красивая тату – роскошная змея с обведённым иероглифом над головой. Таким пышным и непонятным, как и все остальные знаки. А под змеёй – замысловатая латиница «LINI». Что она означает – мне непонятно.

Расспросы ни к чему не привели. Лиза уверяла, что это безобидное духовное слово, а иероглиф – его перевод, то есть оригинальное выражение. А может это и не иероглиф совсем, а просто неизвестный рисунок. «Змея – символ мудрости» – говорила любимая. И с этим нельзя не согласиться. Символ древний, качественно намного древнее, чем символ Софии. Лиза и мудрость – синонимы. И нечто змеиное в Лизе было – та же мудрость, наверно, и жалила она дико приятно, а от её яда я умирал каждую ночь. Смертельный сладострастный яд. Как у королевской кобры. Ещё одно подтверждение: Лиза – моя королева – моя мудрость и моя королевская кобра.

Сначала я предполагал, что «LINI» – это перевод её имени на ветхий забытый язык. Суфийский или вавилонский, или пропавший язык Атлантиды. Лиза загадочно улыбалась и не разочаровывала меня. Пусть, мол, думает так и не задаёт лишних вопросов, ведь ему всё равно не постичь высшего смысла этой загадочной надписи, думала она, когда я ломал голову над головоломкой. Я смирился и уверил себя, что так примерно и есть. Тату я полюбил беззаветно. Почти как Лизу. Ласкам и поцелуям моим не было предела. Тату – любимая эрогенная зона Лизы. И я не мыслил себе представить другую истину. Пусть не самая возбуждаюшая эрогенная зона, но определённо самая пикантная, исключительно для меня, самая трепетная, и всем напоказ. Зазнайка любила покрасоваться своей нарисованной прелестью, разгуливая в коротких шортиках или загорая на пляже. А я любил гладить её и сдувать пылинки.

Мой первый нательный фетиш.

Фетиш навсегда.

От скуки девушки заметили мою отстранённость.

– Герман, а ты чем похвастаешься? – спросила Лиза.

Как она умудряется читать меня как книгу?

Легко, ведь я её Библия – это суперкнига.

Откладываю остатки стейка и торжественно отвечаю:

– Дела в ажуре! Сегодня пополнил свой банковский счёт. Сумму не назову – коммерческая тайна, но неплохой презент. Поживиться хватит. Я уже потратил немного. Но это останется между нами.

– Ты приготовил мне сюрприз? – спрашивает Лиза, как провидец.

– Ни слова! – я начинаю краснеть и теряться. – Не заставляй меня признаваться. Ты же догадываешься, что я не выношу допросов.

– Может, мне оставить вас, и Герман признается, – разумно предложила Адель.

– Что ты! Сюрприз подождёт. Так мило сидим.

– Да уж, – соглашаюсь я.

Вкусный ужин даже поэзия Адель не испортит.

– А я собираюсь махнуть отдохнуть, – говорит Адель.

Её чудо-салат давно покоится в желудке. Нелёгкая задача для её желчи, хотя она и не с таким хламом справлялась. Выдержит.

– Куда? – спрашивает Лиза, навострив стройные ушки.

– Сложно определиться, – отвечает Адель.

Уши её неприлично кривые. И если б не скрывающие их волосы, то она походила бы на орка из толкиенистских эпосов. Вопрос спорный. Иногда мне представляется, что она настоящий крокодил Гена, только без крокодильей шкуры и хвоста. Но с этим ещё можно поспорить. Ведьма-крокодил – у подобных мутантов должен быть хвост. Тут допущена стратегическая ошибка. Крокодил – это вид, а ведьма – профессия. Попрошу не путать.

– Между чем ты колеблешься? – не унимается Лиза.

– Я даже не составила свой шорт-лист.

И здесь она в излюбленной теме.

– Ну, какие варианты на скидку?

– Хорватия, Черногория и Непал.

– В Молдавии тоже мило, – вставляю я, зарабатывая неодобрительный взгляд любимой.

– В Молдавию не едут, а уезжают оттуда, – ловит меня Адель. – Вот ещё! Румыния! Хочу побывать в Трансильвании. Всегда мечтала взглянуть на места графа Дракулы – очень поэтично. Если есть на свете достойный мужчина, кому я готова отдаться в первую ночь – это он. Беспощадный граф Дракула. Он проколет меня сексуальными клыками и высосет всю мою голубую кровь.

– А ты что высосешь у него? – спрашиваю я, не отвлекаясь на сморщенный лоб Лизы.

– Я бы стала вампиршей и осталась бы в его графстве навсегда. Инфернально! – не обращает внимания на мои пошлости Адель.

– Тебя прельщает эта участь? – морщинки на лбу Лизы выстраиваются в карусель.

– Вполне. Бессмертие даровано не каждому.

– Попахивает садомазохизмом, – отмечаю я, пододвигая к себе недоеденный стейк. – Или возможным экзорцизмом. Смотря что за чем идёт. У Мэрилина Мэнсона подобная философия. Тебе бы с ним подружиться, пока он жив. Даруй ему бессмертие. Он неплохой проект, а в Россию его не заманишь. Православная церковь предаст анафеме.

Лиза распрямляет карусель и сжимает ладошки в кулак.

– Бессмертие – это высшая благодать. Бессмертие даровано и нам. Знаете, в чём мы его постигаем?

Я не решался ответить, чтоб не ударить лицом в грязь, а Адель пока не покинула графство Дракулы.

– В сексе! В совокуплении. В вечном оргазме. Вот оно – настоящее бессмертие. Бессмертие с большой буквы. И каждый постигает его в меру своих возможностей. «Оргонная» терапия Райха тому научное доказательство, но создать аппарат вечного оргазма ему так и не удалось. Оргазм – подарок Господа, достояние человека.

Подобного экзерсиса я от любимой не ожидал. Моя чудная фантазёрка частенько отвешивала гениальные прозрения, достойные Будды и Иисуса Христа. А её подкованность в психоанализе меня давно не смущала. И я давно понял, что она не от мира сего, как не от мира сего и Адель, поэтому они и не торопятся расставаться, а ссоры не длятся долго. Но если от Адель пахло приторным душком злословия и вычурным резонёрством, основанным на врождённой поломке её скисшего мозга, то от моей сладкой девочки веяло гениальностью и божеством. Вы скажете, каждый влюблённый по уши боготворит свою половинку и делает из мухи слона, канонизируя любое слово любимой?! Но это не просто мои злоключения – это правда жизни.

– В этом что-то есть, – задумчиво произнесла Адель. – Но секс – вещь тёмная, многие в нём не ведают. Человек сам по себе есть секс. Неспроста у англичан «sex» – пол, значит, сам по себе занимается сексом. Он и есть секс, и ему не нужны партнёры.

– Не переноси свой опыт на всё человечество, – открыто говорю я, и даже Лиза не простреливает меня огненным взглядом.

– Я не исключаю, что меня хотят многие, – развивает тему Адель. – Даже вот тот тип за дальним столиком. Азиат! Пухлый, с чёрными усиками и с круглыми бычьими ноздрями. В шляпе! Видите? Он за твоей спиной, Герман! Не оборачивайся – это неприлично. Но тот тип не спускает с меня глаз. Иногда и на Лизоньку поглядывает, сравнивает что ли? Тот тип. Точно. И сейчас не опускает глаз. Его заводит, что я заметила его. Он уже заряжается! Тот ещё тип. Уставился. С чего бы это? Я не так уж и привлекательна. Красота здесь ни при чём. Во мне зажжён секс, и он уловил мой светоч.

Светоч секса – вот вам новая философия. Получите и распишитесь на флейте водосточных труб, помяни его грешную душу. Светоч загорелся, и мне достаточно. А много экстаза мне ни к чему. Я очень чувствительная натура.

Меня так и тянет обернуться, чтоб посмотреть на этого идиота, разглядывающего Адель. Как он умудрился запасть на адепта живых мертвецов?!

Волевым движением я разворачиваюсь на девяносто градусов. Делая вид, что поправляю брюки, приподнимаю голову и краем глаза оглядываю зал, выпучивая зрачки. Никакого азиата нет и в помине. На краю пустой столик с початой бутылкой вина.

– Опоздал! – язвит Адель. – Тот ещё тип! Вышел. Не терпится подрочить в сортире! Я и не такие зажигаю светочи.

– Я тоже его не заметила, а сижу сбоку, – говорит Лиза. – Здесь нет никаких азиатов, уж я бы разглядела. Он пялился на меня? Это я быстро замечаю. Любая женщина ловит на себе мужской взгляд. Не волнуйся, Герман! Если он появится, я тебе покажу. Повернись к нам!

– Его точно не было?

– Я не заметила.

– Кончит и вернётся, – уверяет Адель. – Тот ещё тип!

Я готов заломить ей руки и отправить в сортир к азиату, чтоб он кончил в неё, а не в унитаз. Разворачиваясь назад, одновременно беру грейпфрутовый сок, чтобы остудить пыл. Откровенные разговоры завели меня. Есть во мне что-то животное, и я очень чувствительный. Чувствительней, чем Адель.

Достаю носовой платок и вытираю мокрый лоб. В ресторане не жарко, но плоть горит, словно в жерновах дьявола. Адский котлован бурлит так, что одного стакана мне не хватает. Я подзываю официанта и повторяю заказ. Если бы я был буддийским монахом, то принялся бы читать мантры, но я не монах и мантры не входят в мой лексикон. И если бы я был буддийским монахом, то адский огонь не поджаривал бы мою плоть. Монахи сохраняют хладнокровие в любой ситуации. Им неведом порок. Сосредоточенность, сознание, целомудрие. Такой вот, понимаешь, полный дзен.

Но я не монах…

По прохладительному, но крепкому коктейлю повторили и разжигательницы греха.

– С вами не соскучишься, – говорю я, справляясь с потом.

– Азиат должен давно кончить!

– Прекрати!

– Но не возвращается.

– Ему достаточно, – предполагает Лиза. – Отправился проветриться.

– Сменим тему? – предлагаю я, и девушки соглашаются.

Я не нашел ничего лучшего, чем рассказать, в какую неприятную историю попал Владик Белкин. Кое-что приврал, кое-что приукрасил, насытив его похождение пикантными подробностями, но передал историю вполне талантливо и со вкусом, почти как прозаик. История получилась смешная, но я не намеревался позорить приятеля – так получилось само собой. Не моя в том вина, а вина комичности его ситуации. Девушки задорно смеялись. Им понравилась поучительная басня. Именно басня – так и Крылов позавидовал бы, отвесив мне подзатыльник лишь за то, что в басне не появилось ни одного животного. И что с того? Белкин сам ведёт себя как животное. И фамилия у него звериная. И кто заречётся утверждать, что человек – не выходец из животного мира? Крылов не прав. И его подзатыльник я отправляю ему обратно, давая пендель впридачу. В следующий раз будет думать, прежде чем распускать руки на Германа Ластова. Мне ещё рано склеивать ласты. Пусть он и великий баснописец, а я всего лишь дилетант, но хороший промоутер. Иногда льщу себе, но в наших кругах кто не грешен в сием словоблудии, поэтому, ни перед кем не извиняясь, заканчиваю свой назидательный рассказ.

Девочки в восторге.

– Лихая наездница, – томно прикусывает губки Лиза. – Владик получил по орешкам.

Лиза рада особенно. Рада за меня, как я здорово всё изложил. У меня талант. Эта басня для тебя, детка. Всё только для тебя…

Они ещё изредка посмеиваются, представляя Белкина с разодранной кожей и пластырем на лбу. Никто бы и не подумал, как он так задорно развеселит их. Чёрный юмор всегда в цене. Чтоб полностью не уничтожить приятеля, я стараюсь не развивать тему, и она плавно сходит на нет. Лиза спрашивает, нет ли у меня в запасе еще басен? Я отвечаю, что это редкость, и на моей памяти случались они нечасто, тем более с давним приятелем. Девушки соглашаются, а Адель приводит пару комментариев из собственного опыта. В её кладовой имелось несколько похожих историй. Адель изложила их не так красноречиво и забавно, как я, но по-своему притягательно, отчего мне удалось даже посмеяться. Не всё ржать над Белкиным – он это не заслужил.

Ужин затягивается. Всё чаще пробегают официанты, намекая, что нам пора либо заказывать дальше, либо пора сваливать. Бронь столика стоит недёшево, и простой сказывается на окупаемости. Достаточно потратив сегодня, мы спешим покинуть «Золотой». Я достаю бумажник, готовясь раскошелиться за троих, но Адель сама раскрывает сумочку, доставая из кошелька приличную сумму. Ровно столько, сколько она должна плюс щедрые чаевые. Я проникаюсь к Адель секундным уважением – она уже не так мне противна. Остальную сумму покрываю сам (ни за что не позволив бы расплатиться Лизе) и веду подружек проветриться.

– Благодарю за приятный вечер, – говорит Адель. – Давно так от души не смеялась.

– Не за что. Мы редко видимся, – отвечаю я, ни на что не намекая.

– А мы с Адель стали часто общаться, – устало произносит Лиза.

Бедняжка утомилась и устала смеяться. Ей давно пора в кроватку, видеть чудесные сны.

Приличия ради я предлагаю Адель подвезти её, а она гордо отказывается. Что ни говори – настоящая феминистка, и в том её неподражаемый плюс. Довольный этим обстоятельством, я тороплю Лизу. Она ещё о чём-то треплется с поэтессой, затем долго прощается, придерживая её за локоть. В ход идут поцелуйчики и обнималки. Ритуал выполнен с безукоризненной чистотой. Я говорю Адель: «До свидания!», словно выговаривая про себя: «Прощай!» и усаживаю Лизу в машину. В ту же минуту поэтесса ловко ловит такси и скрывается за её тонированными стёклами.

Наконец-то мы от неё отделались.

Сев за руль, я завожу двигатель. Лиза сидит рядом и копается в сумочке.

– Домой? – спрашиваю я, предвкушая продолжение вечера.

– Ага, – кивает любимая, не отрываясь от сумочки.

– Твоя подруга наговорила сегодня до фига несусветицы, – подмечаю я, выезжая на проезжую часть.

– А когда она говорила что-то дельное? – отвечает Лиза, повернувшись ко мне. – В этом её прелесть. И я иногда говорю странности. Ты не замечаешь?

– Замечаю.

– Ну вот. Чем я хуже Адель? Мы два сапога пара. Когда-то расстались, а отныне вновь вместе. Где ещё удастся сойтись двум взбалмошным сумасбродкам.

– Ты же не сумасбродка. Адель – да, но не ты.

– Шучу.

– Смешно, – улыбаюсь я.

Мне действительно хочется улыбаться, и улыбка не слезает с губ до приезда к дому. Лиза даже напуганно спрашивала, не перекосило ли меня по дороге – так я нелепо выглядел. Просто я счастлив, и меня точно перекосило, но от любви.

Не успев зайти за порог, я достал из кармана потаённую коробочку. Не удержался. Она терзала мне сердце весь путь. И я чуть не подарил ей колье в машине, остановившись на светофоре. Насилу себя сдержал. Томительное ожидание всегда тяготит. Сегодня вдвойне.

– Что это? – спросила Лиза, сверкнув глазками.

Бьюсь об заклад, любимая знала, что там внутри. Лиза всё знает наперёд. Но я выдерживал паузу.

– Сюрприз, милая.

– Сюрприз? Как трогательно. Я не ожидала.

– Угадай, что там?

– Ума не приложу.

– Держи.

Я протягиваю футлярчик, и Лиза резко вырывает его из рук. Она в яростном нетерпении. Не решается открыть, изучает с разных сторон, чуть потряхивает. Футляр красиво завёрнут в праздничную обёртку, и догадаться сложно, разве что предположить, что в столь маленькую коробочку уместится лишь нечто дорогое и миниатюрное.

– Открывай! – тороплю я, сам загораясь волнением.

Меня охватывает детская неуверенность, понравится ей или нет, сочтёт ли она подарок банальным, или он станет для неё откровением. Конечно, она отнесётся к нему с радостью, поблагодарит меня, обнимет и поцелует, но мне хочется чего-то большего, чего-то ранее не виданного. Сам не знаю, чего! Это пустая блажь. Лиза рядом, и этого вполне достаточно. Всё остальное – суета сует.

Неловкими, но выверенными движениями Лиза срывает обёртку и открывает крышку. Поднимает глаза, полные удивления, и достаёт колье, увенчанное россыпью драгоценных камней.

– Герман! Ты… Мне… За что такие сокровища? – путается она в словах. У моей девочки перехватывает дыхание, и она чуть покачивается, переминаясь с ноги на ногу. – Супер! Я люблю тебя! Герман, это же безумно дорогая вещь.

– Всё для тебя!

– Ты прелесть! Помоги мне надеть?

Я перехватываю колье и осторожно завожу его за шею, становясь сзади. Не с первой попытки справляюсь с дрожью в пальцах. Застёгиваю его и целую шею. Лиза оборачивается и дарит мне чувственный поцелуй. Мы долго стоим у зеркала, прижимаясь друг к другу.

Ей понравился подарок. И она не просто делала вид, не притворялась. Я знаю, когда она радуется от души. Я прошу подольше не снимать его. Лиза не соглашается, уверяя, что подобные украшения носят по торжественным случаям. И сегодня она уже его носила, но обещает надевать колье время от времени. Я настаиваю на обратном. Лиза пытается отвертеться, но ради меня идёт на уступку и обещает носить его, не снимая, в ближайшие дни, чтоб привыкнуть. Колье достаточно скромное и не особо привлекает внимание. Но Лиза уверяет, что офисные приятельницы изойдут до посинения в приступе зависти. Пусть так, рассуждаю я, но они будут знать, как дорого её ценят. Лиза снова бросается в мои объятия, а затем идёт к бару, чтоб отметить вечер изящным вином.

Не имея ничего против, я открываю бутылку «Moёt&Chandon», а Лиза подносит бокалы. Обычные счастливые моменты.

Сидя на диване и допивая вино, Лиза вернулась к старым проблемам. Они не решались сами по себе. И никакие безделушки их не решат.

– Помнишь, я предлагала тебе?

– Ты о вчерашнем предложении?

– Да.

– Я хотел его услышать.

Лиза вновь заметно волнуется. Ей тяжело дышать. Она держит в руке бокал – он колышется. Непонятное предвкушение и жжение под ложечкой охватывает и меня. Что-то должно случиться.

– Помнишь, я предлагала тебе внести в нашу жизнь нечто новое? – робко начинает Лиза.

С каким трудом ей даются слова. Смелее, детка. Смелее. Я почти догадываюсь, о чём ты.

– В нас нет былой страсти. То есть, конечно, есть, но это не то. Страсть угасает со временем. Здесь нет виноватых. Естественный процесс, когда люди живут вместе постоянно. Скоро исполнится ровно год нашей совместной жизни. Ты сделал меня счастливой, Герман! Но я хочу, чтобы наше счастье не заканчивалось. Я хочу, чтобы оно развивалось. Я догадываюсь, что тебе нужны новые ощущения. Ты заглядываешься на других женщин. Многие тебе симпатичны. Я боюсь за тебя, Герман! Я жутко ревную! Даже на Адель ты смотрел по-особому!

– На Адель? Брось! Я терпеть её не могу.

– Внешне, возможно, но сигналы твоего тела говорили об обратном. Женщину в таких ситуациях не обманешь. Любая женщина тонко улавливает скрытые мужские пассажи.

– Но я..!

– Не оправдывайся, ты не виноват. Это природа.

– Адель мне противна!

– Дело не в Адель. На её месте окажется любая другая. Не сегодня, так завтра. Твои вечные походы по стриптиз-клубам – что это? Развлечение? Нет. Это поиск новой партнёрши.

– А твои? – я начинаю нервничать.

Волнение сменилось нервозностью. Лиза задела меня за живое. За что так жестоко? Она отчасти права. Лиза всегда права.

– Мои – как раз развлечение. Женщины ходят в клубы пофантазировать, а мужчины попрактиковаться.

– Любимая! С тобой бесполезно спорить.

– Воспринимай меня серьёзно, пожалуйста?!

– О чём ты?! Ты права: мне самому неловко, что у нас не всё гладко. Погас былой огонёк. Не потух, но пылает не так феерично. Мы притёрлись друг к другу, всё попробовали. Наши эксперименты наскучили и закончились, всё немного поднадоело. Поверь, это не повод, чтоб бросаться в загул. Я и не думал об этом. Давай попробуем открыть другое?

– Об этом я и хотела поговорить. Знаешь, для того, чтобы вернуться к истокам нашей любви, чтоб разжечь угасающий костёр чувств, я предлагаю… В общем, я предлагаю нам найти семейную пару.

– Что?

– Ты не ослышался.

– Ты серьёзно? Я даже не знаю…

– Это единственный выход, Герман! Найти семейную пару. Мужчину и женщину. Если изменять друг другу, то на виду. Так честнее и меньше вины. Это мой подарок тебе! Но я хочу равноправия. Проще было пригласить девочку и заняться любовью втроём, но я не любительница девочек, Герман. Я всегда предпочитала мужчин.

К чему-то подобному я готовился и взвешивал все варианты. Лиза опять вычислила меня – я грезил об утехах втроём, намекая ей раньше. Хотел пригласить подружку, не сам, конечно, давал карт-бланш Лизе, чтоб она сама обо всём позаботилась. И я не давал конкретных рекомендаций, зная, как она любит эксперименты. Чего она только не вытворяет в постели. И я испробовал с ней всё или почти всё. Почти всё – вдвоём. И только. Наше развитие требовало других участников. Я думал об этом, но стеснялся открыто признаться. Чёрт побери! Лучше просиживать в стриптиз-барах, чем открыто сказать любимой: «А не перепихнуться ли нам втроём, дорогая? Парочку раз, а если понравится, можно и чаще. Без обязательств». Любимая в очередной раз шокировала меня. Ну как, шокировала? Я привык, что от моей хулиганки можно ожидать многого. Но такого? Пригласить пару?!

Немыслимо, но звучит вызывающе. Заманчиво вызывающе. Я никогда не размышлял, как это – делить свою любовь с кем-то другим? Как это переживать? Как это происходит, когда твою женщину трахает чужой, посторонний мужчина. Видеть, как он ласкает её, как осыпает поцелуями, как он входит в неё. Что более захватывающе? На глазах у любимой иметь другую, такую же чужую, такую же постороннюю женщину? Запредельные ощущения, требующие максимальной свободы и максимального доверия. Свободы и доверия. И отречения в себе и через себя. На этот шаг не каждый решится. Решусь ли я? Maybe, my bеautiful wоmen… I love my babу, this is my life… Just for you…

My sweet girl…

– Это есть то, чего нам сейчас не хватает, – продолжала Лиза. – Поверь, я испытала с тобой всё. Герман, я уже месяц не получала оргазма, и я не виню тебя. Ты стараешься, ты делаешь всё, что можешь. Дело во мне. Мне всё слишком быстро надоедает. И я предупреждала, что со мной будет сложно. Ты согласился, не думая о последствиях, ты даже не представлял, насколько всё будет сложно. Я предупреждала, Герман, я предупреждала. Теперь отвечай за свои слова.

– Не торопи. Не так это просто. Хм… Я словно идиот, не способный решить дважды два. Не так это просто. Семейная пара… Женщина ещё куда ни шло, но…

– Не будь эгоистом!

– Но мужчина… Я эгоист. Наверно, так и есть. Семейная пара… Да, если мы пообещали честность, открытость и доверие, то это было бы выходом… Но как я смирюсь, что кто-то будет с тобой.

– А я? Ты начинаешь вводить двойные стандарты.

– О! Это сложно! А если я не соглашусь?

– Тогда у нас нет будущего! – безапелляционно прозвучала Лиза.

Это слишком жестоко. Я не ожидал от неё. О, боги! Я всегда мало что ожидаю. Лиза разъедает меня, уничтожает, а я сгораю в своей любви. Как ей отказать? Как сохранить наши отношения?! Но как согласиться с подобным хаосом, не разрушив их? Дилемма не из лёгких. Дилемма на все сто. В такой безвыходной ловушке мне не приходилось быть. Но я раб любви. Раб бесчеловечной любви к Лизе…

– Очень щекотливая ситуация, – осторожно говорю я. – Отдаться кому-то… Отдать тебя… Первому встречному. Соберусь с мыслями, нужно хотя бы присмотреться, познакомиться с этими людьми. Здесь как-никак требуется симпатия… и нечто большее. Правильно? Ты ставишь меня в ножницы, и у меня просто нет выбора. Нет выбора. Никакого. Острые ножницы – можно порезаться. Ты шантажируешь меня, Лиза!

– То есть, согласен? – резко смотрит она в глаза.

– Можно рискнуть, – капитулирую я, испытывая облегчение. – Так мы узнаем, насколько любим. Без иллюзий. Без стыда. Без оглядки. У тебя был опыт?

– Нет.

– Это хорошо. Как и у меня.

– Я люблю тебя, – шепчет Лиза и падает ко мне на колени.

Она целует мои бёдра и прижимается всё сильней и сильней, а я испытываю прилив неисчерпаемой нежности, как в лучшие периоды нашей любви. Как тогда, в первый раз… Лиза продолжает ласкать мои бёдра. Её ладонь проникает под брюки. Я чувствую её горячее дыхание и юркий змеиный язык. Лиза не даёт мне никаких шансов. Змеиный язык щекочет плоть. Я погружаюсь всё глубже. Лиза не задыхается. Её движения размеренны, плавны, и волосы колышутся, прижимаясь к животу. Я не выдерживаю и, после глубокого вдоха, кончаю. Лиза держит паузу, просто так не отпуская и продлевая моё блаженство. Затем резко откидывается на спину, и я отвечаю ей взаимностью, но сначала переворачиваю её на живот и прилипаю к её шаловливой змейке. Здесь сокрыта Лизина сущность. Придётся отблагодарить это воплощение мудрости. Я провожу языком по змее слева направо, справа налево, задевая росписи иероглифа. Опускаюсь ниже, вылизываю каждую букву: L… I… N… I… и снова L… I… N… I… Моя девочка тихо стонет и требует меня на бис. Она снова ложится на спину, и я продолжаю отвечать ей взаимностью. Только чуточку ниже… Так же неистово, так же без шансов, так же нежно…

За ночь мы повторили три раза.

Лиза так и не кончила.

Мне немного грустно, ведь я старался изо всех сил и превзошёл сам себя.

Лиза благодарна и преданна, но она не достигла пика блаженства.

Моя сладкая девочка права. Ей требуются новые ощущения. И ради неё я готов переступить через себя, расстаться с ревностью, эгоизмом и собственничеством.

Лиза хотела этого, и она получит сполна…

Глава третья

ЕВРОТУР

Я нашёл её в Амстердаме.

Не самое удачное место для обретения настоящей любви. Напротив, этот город погряз в грехе. Какая уж тут любовь?! Столица продажных наслаждений и всемирного порока не предрасполагает к романтическим отношениям. Как я очутился в этом незабываемом месте? Не как секс-турист и не как ценитель жёлтых тюльпанов и причудливой архитектуры исторических улиц, за исключением квартала красных фонарей. Но почему же за исключением? Там тоже есть, что оценить, и есть, что попробовать.

Вышестоящее руководство направило меня на недельку в Европу. Это случилось почти год назад, когда я продвигал танцевальные клубные проекты. Я должен был объездить несколько европейских столиц и заглянуть на Ибицу в поисках лучших диджеев. В то время назревал новый проект а-ля «water dance» с сумасшедшими гастролями по стране, охватывающими все города-милионники от Москвы до Новосибирска, и мельком заходя в городишки помельче. Наших приличных диджеев не хватало, и требовалось запастись иноземным братством. Денег в проект вложено немерено, раскрутка шла полным ходом на радио и тв, а подписать контракты с диджеями ещё только предстояло. На кону стоял большой кос, но его ещё следовало накосить. С группой энтузиастов меня и забросили в стан врага, чтоб я смолотил там отряд танцевального фронта. В амстердамских клубах мы отлавливали диджеев и всучивали им договоры. Как водится у артистов, диджеи имели безвылазный график, а отыскать их можно разве что за вертушками. Днём они отсыпаются и не отвечают на звонки, и лишь ночью их можно выловить, чем мы и занимались с переменным успехом. В нашем шорт-листе оставалось десять диджеев. Требовалось найти семь, а с тремя договорились заранее. Те уже готовили концертную программу, чтоб поразить Москву мегаваттами звука и самыми потрясными сетами. Пятерых пришлось вычеркнуть, так как два из них пропали без вести, один лечился в наркологической клинике, а третьего не устраивал гонорар. Таким образом, оставалось семь. Два диск-жокея ждали меня в Амстердаме, один в Будапеште, а другой крутил пластинки в Берлине. И последняя дружная парочка отрабатывала на Ибице.

В моей команде числились три придурка. Целая делегация для такого нехитрого дела. Два стажёра, поехавших с нами больше поклубиться, нежели заняться делом, и один опытный клаббер Плутон, выступающий в роли путеводителя, ибо для меня клубный мир был чем-то фантастическим. До этой аферы я никогда тесно не общался с подобной публикой. Плутон помогал мне во всём, выискивал прятавшихся диджеев или вычислял их номера. Настоящее имя он не раскрывал, и только паспортные данные знали, как его величать по батюшке, но на Плутона всегда можно было положиться. В отличие от двух других раздолбаев-стажёров, Митюхи и Гендальфа, вечно прокуривающих мозги в амстердамских конопляных салонах, Плутон отрабатывал вложенный в него щедрый аванс.

Времени не хватало, и из-за непредвиденных обстоятельств я не успевал объехать Будапешт и Берлин. Поэтому, чтоб жизнь стажёрам не казалась излишне сладкой, с ведома начальства мы решили отправить их в вышеназванные столицы, чтобы они лично откопали там недостающих диджеев. Выбора у них не было: или они соглашаются, или с позором возвращаются в Москву выплачивать неустойку Фридману за неоправдание надежд. Без капризов остолопы согласились. Молодчик по кличке Гендальф даже высказал желание первым отбыть в Будапешт до решения амстердамских проблем. Плутон посоветовал выехать из Голландии всем скопом, чтоб никого ненароком не потерять. Раскинув мозгами, я согласился, так как доверял Плутону, но не доверял Гендальфу. Второй раздолбай, Митюха, вёл себя как истинный пофигист. Ему вообще было наплевать, куда ехать и чем заниматься. Его торкало от всего на свете, и он соглашался с чем угодно, выполняя функцию полукурьера-полушестёрки.

На вечеринке в полуподпольном клубе «Dzad» нам требовалось обработать двух залётных голландцев – dj Svinch и dj Milena – девочку, чёрт возьми.

Клуб «Dzad» кишел кислотной молодёжью как червями в навозной куче. Дым ходил сизым облаком, как в кобзоновском шлягере, и вызывал резь в глазах. Плутон отправился на поиски Свинча, а Милена должна появиться ближе к середине вечеринки.

В клубе часто слышалась немецкая речь. Наших было на удивление мало, почти никого, но даже знакомое матерное словцо на чужбине всегда приятно. Я сидел в уголке, подальше от динамиков. Возле меня лежала папка с контрактами и список музыкантов с галочками напротив. Свинч нужен нам по зарез, так как считался модным и шибко продвинутым диджеем, бывая гвоздём программы на любых дэнс-марафонах. Я же впервые слышал его имя, как и все другие имена вместе взятые, и я не отличал их ни по концепции сетов, ни по выдвигаемой ими танцевальной идеологии. Несколько раз мне пришлось отогнать от себя парочку проституток в малиновых юбках и шиповатых браслетах на шеях. Девки попались липкие и не собирались сдаваться. Нутром чуя иностранца с недельным воздержанием, они зареклись срубить на мне бабла, но девочки были изрядно потасканными и обкуренные анашой. Выглядели они дохло и вызывали презрение, но не желание, посему я, изъясняясь красноречивыми жестами, послал их на три советские буквы. Девочки показали мне пёстрые, проколотые кольцами, язычки и смылись, обнажив в кулачке третий палец. Я предпочёл не отвечать грубостью. Митюха и Гендальф, а по слухам они ходили всё время вместе (Гендальф явно походил на актива), успели где-то затеряться, так что я скучал один и ждал Плутона со Свинчом. Успел обозвать диджея Свинча Свищом, что позабавило меня от души, отчего я даже забыл неприятный разговор с проститутками.

Будучи первый раз в цитадели порока, я посчитал своим долгом посетить квартал красных фонарей и воочию прочувствовать остроту этого легендарного места. Я не собирался пользоваться услугами путан (это было не по карману, да и времени не хватало). В другой раз, успокаивал я себя. Постоянной подружки на тот момент у меня не водилось. Тоскливо было и на душе, и физически, но, как истинный «руссо туристо, облико морале», я сдерживал себя, обещая разрядиться по приезду в родные пенаты. Дома и стены помогают.

Прогуливаясь по оживлённой улице, я глазел, как блудливый кот, в окна, за которыми в призывающих позах издевались надо мной кружевные бестии. Тёк и тянуло зайти внутрь или хотя бы прикоснуться к стеклу, провести по нему пальчиком и послать потусторонним дьяволицам воздушный поцелуй.

Улица длинная и никак не собиралась кончаться. Куда ни глянь – бордель или секс – театр. Всё креативно и со вкусом. Дивный пейзаж, причудливая архитектура, а памятники напоминали демонов. Где-то за углом отдаётся похоти Маркиз де Сад, а по крышам скачет Казанова. Старые привычки не дают ему осознать, что скакать по черепице здесь вовсе не обязательно. Убегать не от кого, разве что от самого себя. Но именно для этого сюда и съезжаются как в Мекку. Публичные дома поражают роскошью. Окупаемость стопроцентная. Только Берлин может конкурировать, но в него нужно еще попасть, а уезжать отсюда совершенно не возникнет желания. Вот настоящий рай для неверных мужей, холостяков и порнорежиссёров. Ловишь себя на мысли, что на слуху не появлялась голландская клубничка. И сам отвечаешь себе: здесь и так всё в клубничке, поэтому клубничка на видео не пользуется спросом. Другое дело Германия, где всё сурово: и нравы, и законы.

За стёклами кружатся лесбиянки, привлекая туристов. Всё в типичном ажуре – светят те самые красные фонари. Вверху красное небо, освещаемое красной луной. Только звёзды не красные, что совершено неважно. Неважно. И всё…

Мои отвлечённые размышления прервала тонкая тень, промелькнувшая мимо. Очнувшись, я уставился вперёд. Спиной ко мне стояла симпатичная девушка в топике и чуть спущенных джинсах. Из-под них выделялся красивый нательный рисунок, привлекающий и останавливающий внимание.

Словно почуя мой тяжёлый взгляд, девушка обернулась. Я позволил себе не опускать глаз, и продолжал смотреть в одну точку, узрев её проколотый пупок. Животик чуть выдавался вперёд, но по бокам просматривались бугорки таза.

Неожиданно девушка сделала шаг вперёд, затем второй, третий и остановилась напротив.

– Sorry, why do you watch to me? – спросила она с нехитрым акцентом, отчего я сразу распознал земляка.

– Не заставляйте себя напрягаться, – приветливо ответил я, развернув скулы.

– Вы русский? Я так и думала.

– Почему?

– Только вы можете так пялиться на мой зад и нисколько не смущаться.

– Я смутился. Даже очень.

На моих щеках действительно появился румянец. Но девушка, напротив, не смущалась. На её зад пялились многие, в том числе на её тату.

– Мне понравился ваш рисунок, – признался я.

– И только?

– И вы тоже.

– Ещё показать? – предложила она, сразу повернувшись ко мне спиной.

Я разглядел тату, но всё же остановил взгляд на сочных округлых ягодицах.

– Достаточно? – спросила она, не оборачиваясь.

– Сложно оторваться, – по-прежнему честно отвечал я.

– А вы мне нравитесь, – ответила незнакомка и присела рядом. – Лиза! – протянула она загорелую потную ручку. – Вы здесь какими судьбами?

– Герман, – пожал я её невесомую ладонь. – Я по работе.

– Герман?! Странное имя.

– И вы необычная туристка. В Амстердаме одна и в столь злачном месте. Где ваш спутник или друзья? Неужто вы бродите по ночному городу одна? Говорят, здесь самый криминальный район. Нужно быть начеку.

Лиза ответила, что всерьёз здесь одна. Я опешил и не поверил. Это казалось совершенно невозможным, и как она на меня наткнулась? Точнее, я наткнулся на её попку. Очень приятное столкновение. Так часто родные души находят друг друга в толпе иноземцев.

– Я вообще девочка с причудами, – сообщила она, покрутив у виска.

Широкая улыбка отразилась на лице. Она сама по себе причудливая девушка. И я не ошибся.

Лиза сказала, что родом из Москвы. Я обрадовался, добавив, что мы ближе, чем думаем. Здесь она развлекается недавно. Сейчас каникулы, и они решили с подружками (по её словам, такими же жёсткими экстремалками) совершить европейское турне. Вместе оформили визы и пересекли границу, а дальше – разбежались. Условились мчаться автостопом, кому как по кайфу, и встречаться в строго определённых местах для обмена впечатлениями. Выбрали внушительный список остановок, где им предстояло встретиться, и путешествуют так уже без малого две недели. Половина отпуска позади. Осталась вторая половина, и провести её следует не менее экстремально и задорно. Пока всё идет по плану. Связь они поддерживают редко, действуя согласно заранее приготовленному сценарию. Чистой воды превосходная авантюра. Ярких эмоций хоть отбавляй, и опасностей пруд пруди.

В Праге одну из подруг посадили в участок за мелкое правонарушение. На венской трассе другую чуть не изнасиловал австрийский дальнобойщик. В результате подруга отделалась лёгким испугом, успев дать дальнобойщику между ног. Как говорится, знай наших и не протягивай лапы к недоступным русским барышням. Приключений море и они только разгорались. Накануне в Амстердаме закончилась последняя сходка. Девочки демонстрировали фотки на экранах смартфонов, расположившись в уютной кафешке на Вармусерат, а затем сами по себе отправились осматривать достопримечательности, чтоб с утра вновь рвануть по маршруту, и так до следующей остановки. Конечной целью должен стать Лиссабон. Оттуда девчонки, полные усталости и запаса выплеснувшегося адреналина, на самолёте вернутся в Москву.

– Кто это всё придумал? – спрашиваю я, поражённый их авантюрными выдумками.

– Как кто? Я! – радостно светилась Лиза.

Уже тогда я отметил всю сладость её имени. Такое же сладкое имя, как она сама, как её фамилия – сладкая Лиза Миндаль…

– Ты идейная вдохновительница?

– Ага!

– Круто! Я бы тысячу раз подумал, прежде чем соглашаться. Вам флаг в руки и ордена почёта.

Так мы пропустили по шампанскому, и ещё по одному, отметив наше знакомство и славное продолжение петровских традиций первооткрывателей. Девочки сами прорубили своё окно в Европу.

Чем больше я узнавал о Лизе, тем вернее привязывался к ней. Если верить в любовь с первого взгляда – это она. Без сомнения.

Удивительно, мы даже жили почти по соседству, в одном районе, и разница между нашими улицами сводилась к нескольким станциям метро. Угораздило же пересечься в Европе в самом одиозном клубе не менее одиозного города.

Fatum non invеnient.

Поведав о своей сфере занятости, Лиза сообщила, что трудится финансовым аналитиком в консалтинговой компании, подконтрольной большой корпорации. Она не стала называть её имя, уверяя, что оно покажется мне незнакомым. Я не настаивал, увлечённый и поражённый её острым умом и пленительной красотой. Она не гнушалась острым словцом, смело и чертовски задорно прошлась по достопримечательностям Амстердама, высмеяв его пафос, клубы и бордели, как будто сама прошла через них. Я поражался её знанием особенностей местных нравов. Она же считала, что в этом нет ничего удивительного – просто она внимательна к людям и увлекается психологией. Я готов был преклониться перед её талантом – так она запала в душу. С того момента Лиза стала моей.

Моей сладкой девочкой…

Лиза любила поговорить и открыла мне многие привычки и пристрастия. Оказалось, она любит экстрим во всем: в отдыхе, в путешествиях и, конечно, в сексе. Как можно упустить и не затронуть сей вопрос в одноимённой столице?! Лиза затронула его так легко и естественно, без единой тени смущения. Признаться, она чем-то напоминала путану из элитного краснофонарного дома терпимости. Но путану особенную, королевскую, которая лишь кажется ей и притягивает мужские взоры, но отдаётся достойному и обязательно по любви. По любви и согласию. Безвозмездно.

К другим её пристрастиям относились слабость к молочным коктейлям, глинтвейну с корицей, шотландскому бренди, большому теннису и аналитическим компьютерным головоломкам. Она же финансовый аналитик, чёрт побери! Все бы были такими аналитиками, но чем чёрт не шутит?! Во многое не верилось. Во многое верилось с трудом, в кое-что с натяжкой, но Лиза умела убеждать, и я сдавался под натиском её воли. Я сдавался и выбрасывал белый флаг. Лиза покорила меня, но мне предстояло сделать то же самое, что гораздо сложнее.

– А куда ты направляешься после? – спросила она, изучая мою ладонь.

Она зареклась, что прекрасно гадает по линиям жизни – фартовый ход, достойный восхищения. На самом деле, ей не терпелось попробовать на ощупь мою кожу. Слава Господу, что я успел сделать маникюр и не имел на ладонях бородавок (последнюю вывел зимой лазером) и мозолей (к ручному труду не склонен), поэтому ладони мои на ощупь лоснящиеся и ласковые. Их можно всласть тереть и наслаждаться, чем Лиза с моего позволения и занималась.

– Нам предстоит заскочить на Ибицу, – ответил я, сосредоточиваясь на её шаловливых пальчиках.

– На Ибицу? И я туда же! – вскочила она, выпустив ладонь.

Что же ты делаешь, Лиза?! Не останавливайся.

– Как? Вот это фантастика! Значит, это наша не последняя встреча.

Мне следовало сказать, что мы не расстанемся, но столь явная смелость смотрелась бы сейчас не к месту. Но я готов взять её с собой и избавиться от двух педерастов, заперев их в этой клоаке, и рвануть с Лизой на Ибицу. Стажёры вдоволь попрактикуются в Содоме, а я попрактикуюсь с Лизой в любви. Уже в тот момент я был влюблён и влюблён бесповоротно, как младенец в мать.

Наивно и чисто. Вот так.

– Давай поиграем в игру?

– В какую?

Она собиралась играть со мной?! Я ей интересен. Я нужен ей. Воистину заманчивое предложение.

– Я беру тебя в команду. Встречаемся на Ибице. Даю подсказку: клуб с гигантской круглой вывеской в форме круга с разрезом посередине – он же вход. Запомнил? Второй этаж, пенная дискотека, барная стойка слева с голубым прожектором. Второй стул от бармена в синих панталонах и колпаком Санта-Клауса на голове. Я буду там послезавтра ровно в полночь. Жду пятнадцать минут и растворяюсь в толпе. Запомнил? Если ты не придёшь, то проиграл. Навсегда. Идёт?

– Так… Подожди… Подожди, – мысли путались, но я был не сильно пьян. – Послезавтра в полночь. В каком клубе? Чёрт, это же подсказка, да? Разберёмся! – уже тогда я просчитывал все варианты и надеялся на помощь Плутона (тот наизусть знал все заведения кислотного острова) – Я согласен. Если я найду тебя, мы уже не расстанемся до самой смерти, – по-пацански выпалил я, проглатывая слова.

– Идёт! – Лиза хлопнула меня по колену.

– По рукам?

– По рукам!

После заключения пари я попытался приобнять её и чмокнуть в щечку. Прогулки по возбуждающему кварталу не прошли даром. Но Лиза ловко увернулась. Она испытывала меня. Я предложил ещё шампанского, а она остановилась в нерешительности.

– Ласт?! Вот и мы!

Как не вовремя припёрся мудила Плутон. Он всё испортил, блядь! Всё испортил! Он ещё заплатит за испорченный вечер!

Я обернулся, чтоб послать его на хер, но, ослеплённый мерцанием ламп, никого не заметил. Обернувшись обратно, я обнаружил, как Лиза исчезла. Как призрак. Она и есть призрак. Призрак моих желаний… Кошмар… Настоящий кошмар… Как много я не успел сказать ей, но пари в действии.

Пари! И я зарёкся победить во что бы то ни стало.

– Ласт! Познакомьтесь! – в мой бок врезался увесистый кулак.

Это Плутон привёл Свища для подписания протокола. Ублюдок! Не мог чуть подзадержаться?!

Hi! I am German Lastov, the promoter of Moscow City company.

– Не парься! Свищ хреново базарит. Он родом из провинции Бордо. Но гражданство имеет голландское.

Диджей Свищ показался славным малым. Ростом он не отличался, и в башмаках на высокой подошве а-ля Сергей Зверев достигал метра семидесяти. Синяя бородка освещала его проколотый подбородок. От него жутко пахло марихуаной, а сам он походил на конченного наркомана, если б не увесистые наушники по бокам и бейджик на груди с надписью: Svinch.

Паренёк реально с трудом изъяснялся. Как с ним нашёл общий язык Плутон, не понятно до сих пор, но Свищ был смекалистый, и когда речь зашла о деньгах и гастролях, сразу отошёл от кумара и прикинулся дельным человеком, показав, что не все мозги прокурил и пока не надорвал барабанные перепонки.

Свищ кивал на вольный перевод Плутона и бегал широкими зрачками, довольно косясь то на меня, то на моего переводчика. Пару раз он обронил несколько незначительных фраз типа «Я люблю вас!», «Москва – это круто!», и «Зажжём, как под Нормандией!». Забавный экземпляр, одним словом. На боку он держал специальную сумку с виниловыми пластинками. Свищ попытался вытащить из неё пару шедевров и принялся объяснять нам, что это его главные хиты, на которых он и прославился. Как ярый фанат клубной культуры, Плутон с восхищением осматривал трофеи Свища, а я готовил бумаги на подпись.

После того, как Плутон насмотрелся на виниловые архаизмы, я сунул Свищу под нос договор. Плутон перевёл и вручил ему ручку. Тот пробежался по тексту, как будто знакомился с содержанием и, не глядя, поставил свой крестик (роспись, без смеха, походила на могильный крест).

Согласно подписанным формальностям, он обязался кровь из носа принять участие в фестивале, а при нарушении контракта нарывался на серьёзный штраф и аннулирование всех финансовых обязательств со стороны нашей компании. Вопрос закрыт, и я потерял к нему интерес, тактично поздравив с успешной сделкой, а Плутон обнял его по-братски и станцевал несколько вертушек, чуть не разбив голову о скользкий пол. Обошлось. Свищ посетовал на дефицит времени и, подобно Лизе, растворился в сумраке.

Свищ на крючке, но как быть с Лизой? Я должен был выполнить пари.

– Когда мы будем на Ибице? – спросил я раскумаренного от общения с супер диджеем Плутона.

– Через два дня, – огорошил он. – Не раньше!

– Мне срочно нужно быть там послезавтра!

– Но у нас дела. Не успеем!

– Плевать! Там решается моя судьба!

– Чего?

Плутон не подозревал, что такое судьба, и не ведал настоящей любви. Он любил рейв, а я любил женщин, а точнее, одну женщину – Лизу. Я популярно объяснил ему суть моего предприятия. Плутон почесал свой лысеющий от передозировки кислоты жбан и развёл плечами.

– Езжай, а я догоню.

– И присмотри за стажёрами.

– А где они?

– Понятия не имею.

Словно почуяв неладное, стажёры выплыли из дымовой завесы. Выглядели они почти так же, как Свищ, но ещё более обкуренными и менее солидными, чем прославленный нидерландский король винила.

– Где вас носит? – рявкнул я на молокососов. – Вы пропустили подписание контракта. Как вас в штат брать, если вы ничему не научились?

Я был бы более жёсток в оценках практики малолетних ублюдков, если б все мои мысли не думали об одном. Им повезло, но не так, как мне. Я находился на грани экстаза – послезавтра буду на Ибице.

– Извините, мы заблудились, – взял на себя ответственность Гендальф (актив, что и говорить) – зашли в чилаут, а выбраться не смогли.

– Бывает, – не серчал Плутон. – Опыт приходит с годами.

Ещё недавно Плутон был один из них, такой же зелёный и прыщавый шкет. И хоть сейчас он почти легенда кислотной молодёжи двух столиц, имеет все причитающиеся регалии, уважуху, почёт и славу, но, к его чести, он помнит молодость: косяки, закидоны и прочие глупости, поэтому списывает грешки практикантов на дурь и неопытность. Отныне они его должники. И мне не резон травить их. Давно пора ставить на придурках крест, такой же кривой, как поставил Свищ на бумаге, и выкидывать их из компании, ибо они ни хрена не умеют делать, а всего-навсего просирают казённые деньги. Отметив про себя, обязательно сообщить про их поведение боссу, я сменил гнев на милость.

– Ну хорошо, что выбрались из чилаута. Нам бы ещё Милену обработать. Плутон?

– Диджей Милена будет через час. Скверная чика, но чертовски талантлива. Потрясные сеты крутит. Казантип умирал от её выкрутасов. У меня до сих пор нет её автографа и дарственной надписи на пластинке. Милена даже диск выпускает и планирует запустить собственный лейбл. Талантливая девочка, очень талантливая, но настаивает на увеличении гонорара. Иначе встанет в позу и откажется участвовать в марафоне. Ты бы, Ласт, пообещал ей премиальных? Может, ещё забудет или проштрафится, но зато контракт подпишет. Только так её уломать. Она и языком владеет. Её не проведёшь, как Свинча. Будь уверен.

На правах партийного председателя я вальяжно сложил руки на поясе.

– Уговорил. Посмотрим, что за перечница. Ей в самый раз для раскрутки альбома даже бесплатно участвовать в гастролях. И не фига понтоваться.

– Да, Ласт! Мы её сделаем! Мы её ещё чпокнем! Не фига понтоваться! – отозвался Митюха, проскулив, как борзый щенок.

В назначенный интервал появилась Милена. Плутон сообразил не вести её в шумный зал, а она предложила встретиться в vip-кабинете на третьем этаже, что-то наподобие её личной комнаты отдыха. Помещений в подвале на всех не хватало, и каждый уважающий себя музыкант требовал отдельные апартаменты.

Милена была недурна собой. Не Лиза, даже в подмётки ей не годится, но практикантам понравилась. Молодчики кинулись брать автографы с заранее припасёнными дисками (сукины дети привезли их из отчего дома).

На вид ей примерно тридцать пять. Немолода, согласитесь?! Милена жевала жвачку, и голос её не отличался звонкой тональностью. Наоборот, Милена хрипела, как Джо Кокер. Пустые пачки сигарет, раскиданные повсюду, объясняли причину её незабываемого тембра (сам я тогда пересаживался на пластыри). У неё слегка пучились бедра, и живот выползал из ремня. Попа была что надо, но груди почти отсутствовали. Самый серьёзный её недостаток, и к пластическому хирургу Милена не собиралась – даже лифчика не носила. Вшивая красная маечка скрывала плоские соски, и если б не они, то грудь походила бы на гладильную доску. В остальном в престарелой чике не было чего-то особенного.

Поздоровавшись на почти безупречном английском, она театрально выдавила изо рта жвачку и в том же духе приклеила её на декорационный бордюр, словно нарочно оставляя себе её про запас, по окончании переговоров отлепить и засунуть обратно. Неизвестно, что она ещё любила класть в рот, но он у неё был большим, как у Кракена, и каким-то полуразорванным, как у предпенсионных адвокатов от частого произношения защитных речей в оправдание подсудимых.

Получалась на редкость дивная картина: три мужика и одна женщина-рыба. Полотно, достойное Репина или Сальвадора Дали. Скорее, Дали, потому как костюмы собравшихся и отличительный внешний вид, за исключением моего, отдавал крамольным сюрреализмом.

Не мешкая, я развернул папку и подготовил бумаги.

– Hi, boys! – причмокивала Милена. – Wow! This men is my favourite. Cool boy! – и разражалась старушечьим смехом.

– Ты не пожалеешь, что поедешь в Россию. Это страна контрастов. Москва – столица клубного движения, – разводил Плутон. – Ты же не была в России?

– No.

– Вот. Уникальный шанс добраться, к примеру, до Сибири. Ты слышала о Сибири? Суровый край.

Милена не переставала хохотать. Плутон забавлял её как маленькая лысая собачонка (он и в самом деле не мог похвастаться шевелюрой). Плутон не догадывался, что тур в перспективе планировался до Сахалина, иначе пополнил бы географические познания виниловой бестии.

Когда я протянул ей листок и ручку, Милена прекратила хохотать и приняла реально серьёзный вид. Внимательно вчитываясь в договор, напечатанный с примесью незначительных опечаток, она то прищуривалась, то выпучивала зенки, словно увидела на бумаге мадагаскарского таракана.

Мы с Плутоном сидели молча, готовясь отражать удар и предлагать ей премиальные. Стажёры пялились на её целлюлитный зад, прикрытый шортиками с разрезом, и не думали об общем деле. Педерасты! Их карьера давно накрылась медным тазом. Но расстраивать их до обратного приезда было бы слишком жестоко – пусть пока радуются жизни. Всё же они – будущее страны, её молодая гвардия. Вступать в противоречие с политикой государства никто бы из нас не рискнул, даже Фридман.

Изучив договор вдоль и поперёк, Милена, как мы и предполагали, стала намекать о бабле. Мы изобразили непонимающий вид, мы донт андерстенд, что эта старая грымза от нас добивается. Милена популярно объяснила, потирая указательный и большой пальчики. Даже стажёры поняли, что дела наши плохи. Плутон перевёл мне, чтоб я что-то предпринял. И я рискнул её уговорить, но всё бесполезно. В итоге мы пошли на уступки. Милена потребовала другой договор, но составлять его в полевых условиях невозможно. Это даже она понимала, старая амстердамская грымза. Все мы позавидовали её коммерческой жилке. Девочка знала себе цену. Слово «Money» было её любимым слоганом, и она не отвязалась от меня, пока я не всучил ей расписку, где обязался увеличить её гонорар на кровные пятьдесят процентов. Короче, мы попали на бабки, точнее, не я, а Фридман и наша контора. Мне не хотелось вычитать её гонорар из своей зарплаты. Но риск – дело молодых. И я рискнул. Договор подписан. Довольный Плутон гладил себя по пузу. Не удивлюсь, если его вклинит сопровождать всех диджеев от начала тура до несчастного Сахалина. На таких фанатиках и держится рейв-культура в стране. Я же зарёкся отныне не связываться с клабберами и решил перевестись в другое звено по организации корпоративов, что доходнее, не так муторно, и никакой кислоты, а артисты гораздо круче. Иной раз сам автограф попросишь. Там, на самом деле, звёзды так звёзды, а не дешёвый колхозный ширпотреб.

– Без вас этот проект теряет смысл, – промычал Плутон, следя за тем, как Милена ставит подпись.

– Ok! – согласилась она.

Ещё бы. Над ней мы торговались до упаду. Дорогая штучка эта Милена, как все приличные женщины этого затхлого грешного города.

– Fine! – воскликнул я и выхватил листок, пока девка не передумала, но уже поздно. Листок в папке. Печать шлёпнем после.

Вспомнив о профессиональных обязанностях, практиканты готовы были плясать перед ней вприсядку, как бы завлекая Милену на Русь. Даже я победоносно постучал по папке, думая, что и она отныне на крючке, а с её-то образом жизни и пафосом обязательно нарвётся на штрафы и ещё скажет спасибо, что мы не оставим её без гроша. Рашен шоу-бизнес, Милена. Знай наших! Ты ещё окажешься должна Фридману.

– Вы хедлайнер тура, – предостерёг её Плутон. – Не подведите.

– No problem. I have the best music, – хвасталась подданная Голландии.

– Кто ещё на сегодня? – спросил я, забыв про хозяйку вип-кабинета.

– Никого.

– Отлично. Так… Завтра вы, – обращаюсь я к конченным педерастам, – как дети капитана Гранта отправляетесь на поиски, но не пропавшего папаши, а вверенных вам диджеев. Ясно?

– Не вопрос. Сделаем, – обещал Гендальф.

– Одни? – струсил второй стажёр. – А лаве?

– Дам свои кровные, но учтите, что если провалите сделку – не видать вам работы в компании. И запомните, вы – конкуренты! Должность достанется только одному!

Стажёры кивнули, но одновременно скисли. Слабаки были не готовы к самостоятельным заданиям. Поделом им. Пора брать инициативу на себя, а не отсиживаться за нашими задницами. Это хоть чему-то научит молодчиков, и они смогут доказать свою состоятельность, несмотря на предрешённую участь. Чем чёрт не шутит?! И я отправил стажёров на реальную практику, а сам собрал вещи и укатил на Ибицу выигрывать пари, оставив недовольного Плутона возиться с документами и завершать все оставшиеся формальности.

Плутон согласился, ведь главный здесь – я, и он также полностью подчиняется мне, как те молокососы. Плутон человек послушный, и выпендриваться не стал (я выписал ему премию по приезду).

А на Ибице туса ходила ходуном, когда я примчался на остров как угорелый. Приплыл днём на моторном катере. Предприимчивый марокканский негр ещё на пристани на плохом французском предлагал домчаться до острова экстра-классом. Он просил неприличную сумму, и желающие не появлялись. Негру повезло, что появился я. Цена не волновала меня. Всё включено, и пари свершалось на моих глазах. Я обязательно должен победить. Приплыв на Ибицу как на остров Свободы, негр бонусом вручил мне памятку по местным клубам. Этакую green-карту, позволяющую не заблудиться и разузнать, что к чему. Долго радоваться я не успел, так как вскоре негр одумался и попросил доплатить. Спорить не имело смысла, и я удовлетворил его блажь, благо негр показался мне привлекательным, докатил меня до острова в два счёта, не отвлекая от мечты и не приставая. И я очутился на суше первым!

Я высадился на пляжной пристани. Рядом стояли на якорях дорогие яхты. Песчаный пляж прожигало безжалостное солнце, ударяя пеклом в шарахавшихся сонных гуляк. Не так уж и много, но добрая половина обитателей Ибицы дремала в бунгало, клубилась на author partу или готовилась к очередному рейв-отрыву. Песчаный пляж – не самое фартовое место на этом курорте.

Осталось разгадать загадку, где же находится обозначенное место встречи. И тут я не подкачал, успев спросить у Плутона перед отъездом про то самое заведение. Плутон знает всё, тем более клубы Ибицы. Он широко оскалил кривую ухмылку и сообщил, что то место, о чём я толковал, скорее всего, легендарный клуб «Ecstasy». Как опытный клаббер, я молча кивнул, мол, и так догадался, если б напряг извилины. Плутон стал описывать его достоинства и упомянул, что наружный вход его высечен в форме внушительной таблетки. Это первое, что приходит в голову, когда оглядываешь его с порядочного расстояния. Прямой намёк, и бабки в кошелёк. Виват кислоте! Мне снова пришлось благодарить Плутона. Он вновь пришёлся очень кстати, но я бы и сам нашёл злосчастное заведение – здесь его знает каждый, и Лиза придумала самую простую подсказку, чтоб я точно не ошибся и не ломал в догадках голову.

Спасибо, моя сладкая девочка… Уже тогда я не сомневался в её безупречной мудрости.

До судьбоносной встречи оставался целый день, и я решил заранее лично удостовериться в правильности догадок. По карте и наветам прохожих я отыскал «Ecstasy». Та же самая кислотная гримаса громоздилась на меня сверху, как описывала Лиза. Я вздохнул с облегчением – самый приятный выдох за весь евротур, если не за всю жизнь.

После я вернулся на пляж. Выдалось время понежиться в шезлонге и позагорать. Очень удачно я прихватил с собой плавки. В наше расписание не входило время на отдых, но я надеялся скоротать часок, урвав его между странствий, и позаботился о необходимых аксессуарах. Повезло. Плавки пригодились.

Шумный народ на пляже не раздражал. Искупавшись в море, я посвежел и тут же высох. Вновь потянуло в воду, но я предпочёл примоститься в прибрежной забегаловке, заказать по холодному коктейлю и слегка перекусить. Из колонок доносился привычный саунд. Вдалеке слышались мегаватты танцпола. Дискотеки шли круглые сутки, и двадцать четыре часа танец не заканчивался.

Welсome to Ибица, господа!

Рядом сидели молчаливые парочки, сосали сок через трубочки и редко мигали ресницами, находясь в трансе. Их явно утомила здешняя обстановка, и они приводили себя в чувства. За стойкой бармен показывал фокусы с бутылками и огнём, а рядом две пигалицы выгуливали йоркширских терьеров. Даже собаки здесь особенные, подобраны и подстрижены в стиле рейв. Их шерсть была выкрашена в яркие цвета, и совершенно непонятно, как псины ещё не облезли, но выглядели они чересчур эпатажно, как и сами пигалицы в грязно-сиреневых сетчатых купальниках и дырявых бейсболках. Их матовые бёдра переливались на солнце и уводили собак с глаз долой. Сердце ослепляла разбуженная любовь. Как некстати, солнечных очков я не прихватил, и глаза постоянно щурились. Солнце стояло в зените, и единственным спасением было кафе под крышей, тенёк и наступление ночи, которая не заставила себя ждать.

В одиннадцать я стоял у порога «Ecstasy». Толпа просачивалась внутрь. Рейверы забегали как тараканы, собиравшиеся на гигантскую помойку. Яркие, цветастые тараканы. Некоторые кричали, свистели и пели, некоторые шарахались из стороны в сторону и падали в кустах, выблёвывая на себя обед, некоторые дрыгались на месте, начиная вечеринку у входа. В толпе слышались русские голоса, что меня уже совершенно не удивляло. Я не устоял от соблазна и стал искать в толпе Лизу. Хотелось быть уверенным, что она именно здесь, хотелось всё предугадать и проверить.

Через полчаса ожидания я так ничего и не увидел. Несколько похожих на неё милашек протиснулись в клуб, но они всего лишь бедные намёки на её первозданную красоту. До Лизы им не достать. Жалкое подобие совершенства.

Стоять рядом наскучило. Слепо я ринулся вперёд и почти в яростном порыве повалил с толпой в щель таблетки. Никто б не смог меня удержать, иначе я любому откручу башню. Усилия не потребовались. Вход свободный, куда бы ты не намылился.

– Go-go! – раздавалось внутри.

Мощный звук из замаскированных под пеньки динамиков оглушал. Антураж впечатлял. Дымовая завеса клубилась под потолком, но там же же висели специальные поливальные установки для охлаждения очумелой публики. Перспектива попасть под душ меня не порадовала, но ради почти свершившейся встречи душ показался бы безобидным развлечением.

Без понятия, где местные рейверы затаривались кислотой, но вид у них был особенно ошалелый. Они не замечали никого вокруг и колбасились сами по себе. Чуть не запутавшись в толпе, я отклонился и прошаркал по стене в другой зал. Здесь курили кальян и прочую дурь. Вдруг я вспомнил, что пора найти ту самую барную стойку с барменом в костюме Санты и тот самый стул, возле которого объявится Лиза. Взглянув на часы, понял, как ещё рановато. В запасе десять минут, и торопиться не стоит. Упаси меня Бог придти туда первым – Лиза решит, что я нарушил правила, и сочтёт пари проигранным, лишит меня счастья лицезреть её вновь, чего мне не перенести! Это немыслимо!

Без пяти двенадцать я отправился на поиски бара с Сантой. Я метался, как бешеный гепард, отталкивая раскумаренных доходяг, обошёл весь клуб, опрокинул поднос с липким лимонадом, вызвав бурю кислотных эмоций у раскрашенной в индейца толстухи. Тётка протянула мне трубку мира, я выхватил её и ринулся дальше. Просчитав все варианты, наткнулся на тот самый бар. На часах полночь. Под потолком загремела дикая музыка. Всколыхнулись живые огни, и с неба посыпалось конфетти.

На мгновение я прищурился, протёр заспанные виски, но когда очнулся, за стойкой сидела она.

Моя неуловимая девочка.

Моя Лиза…

Размахивая локтями как конькобежец, я пустился вперёд. Не замечая меня, она лениво пританцовывала, хлопая подошвой по паркету.

– Лиза!

Моя сладкая девочка неуловимо обернулась.

– Лиза! Я здесь!

– Герман?!

– Я нашёл тебя!

Подбежав, я старался отдышаться. Казалось, Лиза не была изумлена. И не была взволнованна, будто была уверена, что я обязательно отыщу её, где бы она ни пряталась.

– Как дела? – размеренно спросила она. – Хочешь потанцевать?

– Нет, – хрипло произнёс я. – Хочу постоять с тобой.

На её лице проскользнула странная улыбочка, тихая и почти неуловимая. Сегодня она была гораздо загадочнее, и совсем не такая, как в Амстердаме. Что-то в ней появилось новое, что-то особенно увлекающее за собой, и лишь безымянная тату прежним образом отражалась в свете огней. Её таинственная змеиная тату. Лиза не скрывала её. Змея радовала глаз, то есть я не ошибся – это она, моё вновь обретённое счастье.

– Ты давно здесь?

– Сегодня приехала.

– А где подружки?

– Мы успели расстаться.

– Неужели? До новых встреч?

– Да. Следующая остановка… Впрочем, какая разница? Я толком не думала… Здесь хорошо. Вот он рай. Это не Амстердам. Здесь царит гармония, а там… я ещё толком не думала.

– Не думай, – предостерегал я. – Перед тобой стоит победитель. Я примчался к тебе, позабыв о работе. Помнишь наш уговор?

– Какой уговор? – удивлённо спросила Лиза.

– Мы зареклись отныне не расставаться, если я отыщу тебя.

– А… Ну да. Так давай не будем расставаться. Хочешь выпить? Закажи мне мохито?

Санта-Клаус прятался за спиной. Бармен в колпаке всегда стоит рядом, когда речь заходит о выпивке. Я попросил мохито, а себе джина со льдом. Такую победу не грех отметить.

Лиза развернулась ко мне и улыбнулась широко-широко – без тайн и недомолвок. Присасываясь к трубочке, она стала делиться впечатлениями об Ибице. Мы оба тусовались здесь впервые. Лиза ощущала себя как дома. Впервые? Я не желал ей верить, уж больно резво она ориентировалась на местности, а у неё не было подсказок в виде карты. Марокканец уступил карту только мне.

– Ты куришь? – спросила она с подковыркой.

– Да, – честно ответил я.

– Много?

– Как придётся. Пачку в день – максимум. Но пытаюсь бросить.

– Я бросила.

– Умница.

– Но хочу начать снова.

– Начнём. Я угощу тебя?

– Валяй, – играла она хитрыми ужимками, а глазки переливались как радуга: то серебристо-зелёные, то пурпурно-малиновые. В них отражалась игра теней, глаза становились то тигровыми, то отливали ядовитой желтизной. Словно ручной хамелеон, Лиза смотрела на меня панорамой красок.

Достав пачку «LM» лайт и попросив у бармена зажигалку (свою я успел посеять), первой угостил Лизу. Она затянулась и немного покашляла, видимо, давно не курила. А мне, мерзавцу, пришлось научить её снова.

– Может, не стоит? – спросил я, пытаясь отговорить её. – Бросила, и всё насмарку? Нехорошо получается.

– Одну. Больше не буду, – пообещала Лиза. – Для настроения. Сегодня незабываемое настроение. Начинается новая история. Наша история. И я по-новому позволяю себе выкурить сигарету. Одну. Больше не буду.

– Помни, ты обещала – мы не расстанемся. Уговор дороже денег.

– Помню. Обещаю, – сказала она так искренне, что у меня чуть не потекли слёзы.

Не ожидал. Думал, что Лиза начнёт ломаться, придумывать разные отговорки, начнёт вытворять комедию, что всё это шутки, и она не давала никаких обещаний, а если и давала, то была не в себе, и вообще, она девушка ветреная и обещания не выполняет. Или, наоборот, слишком серьёзная, чтоб доверять незнакомому мужлану, да ещё встреченному около амстердамского притона. Всё было бы логично, и у меня не получилось бы оправдаться. Как иначе? Да – я подозрительный мужлан, малознакомый тип с дурными наклонностями, и я нашёл её в амстердамском притоне – самое романтичное место для незабываемых встреч! Кто будет спорить? Никто.

Но Лиза другая. Она ответила просто и понятно, как я мечтал. Следствием её обещания стал домашний номер, домашний адрес, электронка и мобильный телефон – верх желаний. И чем я угодил ей, что её во мне зацепило – останется тайной на века. Она всерьёз не намеревалась расставаться.

Следом мы залпом поговорили о жизни. О том, как тяжело живётся нынче в большом городе, о том, как нелегко прилично заработать, о вечных пробках, о наших хобби, днях рождениях и друзьях. Мы уже не удивлялись, когда выяснилось, что родились мы рядом. Я – 27 марта. Она – 31. Не апреля и не июня – марта. Да, да! Мы две сошедшиеся в ритме танца огненные стихии. Два овна, попавшие в одну упряжку. Плохо это или хорошо – судить астрологам, но мне по кайфу, и Лизе тоже. Мы даже зареклись вместе отмечать дни рождения. Подумать страшно, Лиза соглашалась со всем, что я предлагал. Такое и в кино не покажут. То кино, а это жизнь – уникальная и непередаваемая.

Половину ночи мы провели в клубе, а когда в ушах загудел бас, сбежали вон и потянулись на пляж. Там в сыпучих песках занялись любовью. С трепетом и лоском. Сначала – на песке, плавно переместившись в море.

И это было неописуемо. Лиза раскрылась в непознанной ипостаси. Нас чуть не накрыло волной. Сам Посейдон завидовал нашей страсти, и мы чуть не утонули, оставшись в пучине его владений. Лиза почти не умела плавать, а барахталась в воде, как птенец, но я страховал её. Плавал я превосходно, почти как Ихтиандр. Всерьез, я чуть не дотягивал до спортивного разряда, так что она без страха могла на меня полностью положиться. И если бы у меня была маска и жабры, а с неба не падал лунный блеск, я б подарил ей весь жемчуг с недоступного дна. Даже без жабр и даже без маски, но обязательно подарил.

Ночь закончилась. Лиза собиралась в путь. Но я уже не опасался расставания. Уговорил её не затягивать с путешествием. Моя малышка послушно кивала головой и смахивала с меня вчерашние песчинки. Лиза пообещала сделать парочку остановок, а затем транзитом домчаться до Лиссабона и первым рейсом вылететь в Москву. К тому времени я буду уже там. И наше последнее расставание завершится. Но это уже не расставание – всего лишь лёгкая разминка. В кармане хранился её телефон – Лиза на связи. Я даже опасливо проверил её номер, вызвав у Лизы приступ дикого смеха. Номер правильный. Иначе невозможно.

На прощание последовал долгий сыпучий поцелуй в отблесках туманного рассвета. Протянутые руки и взаимные клятвы. И моя девочка так же растворилась, заставив меня считать до ста с закрытыми ресницами. Я не смел ослушаться и считал. Считал и считал. Без лукавства. Закрытыми глазами.

До ста…

Так закончилась сказка.

Впереди другая, но уже не сказка, а быль…

Вечером подоспел Плутон, принеся караван историй и отличную новость – наш вояж в расцвете, и даже юные сорванцы справились с возложенной миссией. Чего я не ожидал, но искренне порадовался за парнишек, то бишь у них есть шанс. Не у нас, так в другой конторе.

Плутон отчитался по делу, даже рискнул обнять меня и почти объясниться в любви, а затем отправился кутить по острову, так как благодаря стараниям стажёров у нас осталось свободное время.

Я же снова сидел в пустом пляжном кафе и пил холодный ананасовый сок со льдом через трубочку, живя воспоминаниями…

Воспоминаниями о ней…

Глава четвертая

ПАРА

Потрясающее предложение реализовывалось быстрее, чем я предполагал. Настал тот роковой день, когда я должен лично увидеть предстоящие нам испытания.

И где Лиза успела найти их? Найти так сиюминутно, будучи полностью в них уверенной – уму непостижимо. Но Лиза непостижима сама по себе, а я ей преданно доверял, верил и надеялся…

– Что-то запаздывают, – волновалась она, сидя в зале «Марио».

– Страшно как-то.

– Не бойся. Ну, что ты? Я с тобой, – подбадривала она, гладя мою влажную ладонь.

– А вдруг они не придут?

– И не мечтай! Солидные люди. Я сама их нашла. Семейные пары, между прочим, на дороге не валяются.

– А где?

– Не задавай лишних вопросов. Позже объясню.

И я не навязывался. Сердце трепетно билось. В горло не лезли ни бефстроганов, ни вино. Лёгкий костюм превратился в потную каторгу, и чуть спущенный галстук казался удавкой. Несмотря на заметное волнение, Лиза держалась уверенней. Я же выглядел мудаком, то и дело ёрзал на диване и чесал за ухом, поглядывая на часы, теребил пуговицу на пиджаке. Не в пример мне Лиза вальяжно пригубляла «Шато» и облизывалась. Отважные семьянины так и не появлялись.

Наконец, Лиза повернулась ко мне и что-то шепнула. Я не разобрал, но заметно приосанился, оторвался от пуговицы и старался не чесать за ухом.

– Они уже рядом.

– Кто они такие?

– Сейчас сам всё узнаешь. Всё увидишь своими глазами.

– Им можно доверять?

– Абсолютно.

– Репутация?

– Безупречна.

– А наша?

– Всё конфиденциально.

Гости не подвели. Как всегда неожиданно на горизонте появилась пара. Не молодая, но и не старая. Мужчине за тридцать пять, его спутнице навскидку – двадцать три, но с натяжкой. Возможно, зрительный обман, ручаться не стану. Как и подобает мужчине, моё внимание сперва привлекла спутница. Издалека она не отталкивала и представлялась даже симпатичной. Что-то милое в ней было и, причём, в приличном количестве. В паре не чувствовалось ужимок и фальши, наоборот, чувствовалось, что они профессионалы и не первый раз этим занимаются. Проскользнула мысль, не принадлежат ли они к службе элитного эскорта, эдакие представители досуга для изощрённых клиентов, но я тут же отбросил ханжескую мысль. Лиза уважала себя и ни за что не опустилась бы ниже разумных рамок.

В паре виднелась спесь и некое подобие аристократизма. Как водится, мужчина был поуверенней, а в девушке проглядывалась лёгкая дрожь, очень смутная, почти незаметная, но она определённо имела место быть. Она часто поправляла длинные чёрные волосы за ушко и два раза чуть не запнулась: один раз по вине пробегавшего официанта, а второй – сама по себе. Слишком много ошибок за пару мгновений. Партнёрша заметно волнуется, или мне суждено переносить на неё собственный трепет? Возможно, я всего-навсего наделяю её свойственными мне качествами. Может быть. Но мы разузнаем сегодня, что они из себя представляют и из какого теста слеплены.

На лице отразилось изумление, когда они как по указательным стрелкам подошли к нашему столику. Как они догадались? Я предположил, что они знали Лизу и виделись с ней ранее. Сам я встречал этих господ впервые.

– Здравствуйте, – первая произнесла Лиза.

Гости поздоровались в ответ и расположились на противоположенном диване. Расстояние между нами приличное и не сковывало ни наши мысли, ни движения. От других столиков нас скрывала бордовая ширма, и когда гости уселись, кто-то предусмотрительно закрыл её почти наглухо, только в оставшуюся щёлочку можно наблюдать за происходящим в соседнем зале.

На расстоянии метра они оба смотрелись иначе.

Мужчина мне не понравился. Много отталкивающего я обнаружил в нём в тот момент. Крепыш средних лет в светлом широком костюме, так же без галстука, но с на редкость вычурным шарфиком, с эстеской миниатюрной бородкой и тяжёлым перстнем на безымянном пальце. Крепыш походил на дона Капоне или старого нового русского, если б не отсутствие малинового пиджака и метровой мобилы. Но взгляд у него осмысленный, с хитринкой. Этот человек умел думать, и ему часто приходилось напрягать извилины. Извилистые морщины поперёк лба ярко доказывали мои утверждения. Крепыш был коротко пострижен, и за макушкой красовалась лысина, настоящая лысина, требовавшая необходимых мер. Многие лысеющие мужики нравятся женщинам, но не моей Лизе. Ей он точно не должен был приглянуться. Полированные чурбаны не в её вкусе, но кто знает, какие потаённые желания скрываются в глубинах её души.

Крепыш отливал бронзовым загаром и пах душистым парфюмом. Видно, следил за собой, если не относил себя к метросекусалам, то наверняка завидовал их достоинствам и стремился к большему, но крепыш не метросексуал, не дотягивает. Его маникюр выполнен совершенно неэстетично, и чёрные ажурные волосы из ноздрей не давали ему никакого шанса. Скорее, типичный уберсекс – вот его доскональное определение. На гея он абсолютно не тянул. Но лучше был бы геем, тогда б я не так сильно волновался и не тряс коленками.

Пора отвлечься и перейти к его спутнице. Вблизи она открывалась калейдоскопом недостатков. Первое, что бросалось в глаза – мелкие шрамики на щеках, остатки былых проблем с кожей. Тёмный загар и пудра недостаточно эффективно скрывали дефекты кожи, но их не скрыть, и неизвестно, что ей поможет. Девочка a la Chica latina – очень смуглая. Телосложение радовало меня: подтянута, с формами, отсутствие лишнего – это придавало оптимизм. Несомненно, она следила за собой и посещала всевозможные SPA, каждый день заглядывая в солярий. Что ей оставалось делать, иначе она смотрелась бы дохлой курицей. Чересчур много макияжа на лице, чересчур большая работа проделана с бровями, губами, и даже нос отливал ринопластикой (слишком острый и подтянутый, почти как у Pinocchio). Само собой, пальцы увенчаны кольцами и маникюр изящней, чем у друга. Грудь не так, чтобы ах, но есть за что подержаться, слегка припущена книзу, как у рожавшей мамочки, но под защитой бюстгальтера смотрится терпимо (сравним, как смотрится без него). Шея такая тонкая, прозрачная, почти как у Лизы, но на ней лёгкие белые полосы вдоль и поперёк. Их не так много, но они есть. Но о чём они говорят? Неизвестно. Вдруг её поцарапала кошка или она подралась с соперницей, и та наследила на ней когтями – неважно. Вдруг я вспомнил, что две или три полоски есть и на шее Лизы, но те очень маленькие, почти незаметные, и располагались сзади, под прикрытием густой копны волос (я очень любил ласкать их), а у этой пигалицы – спереди, что одновременно притягивало и отталкивало. Слишком много обнаружилось сходства, слишком много…

– Я Роман, а это Настя, – огласил имена крепыш.

– Герман, – отозвался я, – а с Лизой вы, наверно, знакомы.

– Да, очень приятная у вас спутница, – промурлыкала Настя.

– Вина? – предложила Лиза.

– Почему бы и нет, – не отказалась Настя.

На правах приглашающей стороны я принялся ухаживать за гостями.

Они внимательно следили за мной, предвкушая каждое нелепое движение. Пристально изучали меня, мои повадки, внешность, будто пытались заглянуть под кожу, а потом в душу. Утешало лишь то, что я изучил их первым.

Лиза начала издалека, говорила, какая прелестная здесь кухня, какая не менее прелестная стоит погода, спрашивая у пары, какая кухня и какая погода им нравятся. Банальное начало диалога.

Инициативу перехватил Роман. Тщательно взвешивая каждое слово, он сумел грамотно наболтать и про погоду, и про кухню. Мерзавец знал толк в хорошем вине и дорогих ресторанах, и я был удивлён, когда он перечислил пятёрку лучших заведений города. К моей чести, я успел везде побывать, и мне не было стыдно. Лиза почтительно кивала и давала лестные комментарии по каждому оглашённому заведению. Про погоду крепыш мало распространялся. Настя старалась много не говорить, но поддерживала во всём Романа. Видимо, они счастливая пара, думалось мне, раз занимаются подобными игрушками, но тут же взял свои слова обратно, сделав вывод, что им многого не хватает, как и нам с Лизой. Иначе не встретились бы. Подобное притягивает подобное.

Дальше я заметил, что они не так уж подходят друг другу. При пристальном рассмотрении Настенька представлялась простоватой. Роман на дюжину чаще говорил, и чем дольше, тем всё рьяней напоминал эстета. Он явный интеллектуал-извращенец, а она – просто дурочка, но тоже извращенка. Впрочем, для отличного времяпрепровождения, тем более, для страстных утех, интеллект – не самое главное, но нечто привлекало и в Насте. Чего-чего, а похоти в ней водилось как в артезианской впадине. Мне стало не по себе, когда я заметил, что возбуждаюсь, и возбуждает меня не Лиза, а Настя. Взглядом возбуждает, запахом, плотью, и она даже ничего не делала и, на первый взгляд, не посылала мне никаких условных сигналов, но я уже находился в седле, а конь требовал бешеных скачек. Осталось ткнуть его хлёсткой плетью.

После обсуждения безобидных вещей мы перешли к дружеской и местами интимной беседе.

– Вы опытная пара? – спросила Настя, недвусмысленно просверлив меня колкими глазками.

– Как сказать, – задумчиво ответила Лиза.

Другого ответа я не ожидал. Сколько в ней таится неизведанного, и чем она занималась до нашей встречи, даже боюсь предположить. Лиза оставалась тайной и здесь, не собираясь раскрываться.

– Вы, Герман, кого предпочитаете? – обратилась Настя, приподняв квадратный подбородок.

– Я? В смысле?

– Герман предпочитает меня, – опередила Лиза.

Настя взглянула на крепыша.

– Достойный ответ.

– Достойный, – потёр нос Роман. – И всё же у каждого свои предпочтения. Не буду лукавить – Лиза мне очень симпатична. Во всех смыслах. Не каждый раз так везёт. Мы с Настенькой месяц не выходили из Интернета, ища подходящую пару. Как это сложно, поверьте! На одно серьёзное предложение приходится сотня обманов, афер и розыгрышей. На одного солидного человека – пятьдесят подростков и хулиганов. Про спам, фейков и ботов я уж молчу. Последнее время я перешёл на онлайн-знакомства по скайпу, где собеседник виден во всей красе. Фото ещё ни о чём не говорит. И пусть их целая галерея – фигня! Поверьте, вам мы поверили без видео, очень рискуя… Лиза предупредила, что вы делаете это впервые. Очень хорошо. Мы каждый раз делаем это, как в первый, и поэтому свидание становится незабываемым. Мы любим лишать девственности новые пары. Поверьте, мы очень опытная пара, и у нас есть, чему поучиться.

– Очень опытная, – подтвердила Настя, не отрываясь от меня. – И очень ненасытная.

Не хотя, я смущался. Фата сорвана, и говорим начистоту. Так я убедился, что Лиза откопала их в грёбаном Интернете. Но как она выбрала их среди тысяч безымянных страниц и глупых розыгрышей? Лиза найдёт любого, стоит лишь захотеть. Право, способности моей девочки феноменальны. Сам крепыш это подтверждает. Он тот ещё негодяй. Кичится опытом и начинает вести себя надменно. Неужели Лиза не могла найти кого-нибудь поскромнее? Чушь! О чём я? Слово «скромность» здесь неуместно. Как долг, честь и совесть. Здесь правят другие законы, а может и вовсе царит беззаконие – настоящее беззаконие страсти.

– Вы льстите мне, – отвечала Лиза. – Нам повезло – не скрою. Не ожидала, что найду настолько приятных собеседников. Мы тоже опытны и ещё покажем вам, на что способны!

– Интригуете? – не унималась Настя. – Хм… Ну, ну…

Лиза забивает гол престижа. В пустые ворота. Это её хитрик. Она не посмеет убедить их, что мы простаки и полные лохи в их безобразии. Наше искушение ничуть не меньше, а с нашим желанием сложно что-либо сравнить. Вы в этом убедитесь. Я покажу этой бестии, кто у нас в доме хозяин. Спасибо, любимая! Ты моя настоящая прелесть. И с тобой никто не сравнится. Единственная прелесть! В этом предстоит убедиться нам обоим.

Эстет Роман не походил на идеал, явно поднимаясь в своих глазах с завышенной самооценкой. По крайней мере, я смотрелся подтянутей и моложе. В самом деле, преимуществ у меня много. Что с того, что он корифей полового разврата? А я, может даже, гигант в постели, и мы ещё померимся нашими причиндалами, и ещё посмотрим, кто одержит верх. Бьюсь об заклад, его жировые складки не дадут ему уйти от поражения. Подлый эстет падёт перед безжалостной реальностью натуры.

– Ещё вина? – предлагает Роман и берёт обязанности хозяина на себя.

Никто не отказывается. Беседа увлекательна, и дистанция меду нами сокращается до предела.

– Вы предпочитате в одной комнате или в разных? – спрашивает он, наливая мне полный бокал.

– Как получится, – вновь забивает гол Лиза.

– Спонтанность – ценное качество, – добавляю я.

– Согласна, – прикусывает губки Настя. – Иногда кое-что выгоднее обсудить заранее, чтоб не было неприятных неожиданностей. У нас был случай, когда мы не проговорили всё досконально, а в процессе игры мой партнёр вдруг дико заревновал свою жену. Ещё бы! Как дико она стонала в объятиях Ромы – это непостижимо! Он не выдержал и прекратил. Вышел из игры. Набросился на свою жёнушку, влепил ей пощёчину, да и Ромику чуть не досталось.

– Нет, Ромику ничего не угрожало, – покачал он головой. – Тот обломщик занялся женой. Я успел доставить ей удовольствие, но так и не кончил. Вечер был испорчен. Но это наше единственное недоразумение. Мы же не можем все контролировать, тем более разных слабаков и недоносков. Осечки случаются, поэтому лучше заранее всё обсудить и обойти острые углы.

– Прийти к пониманию.

– И заключить соглашение.

– Какое соглашение? – не удержался я. – Что вы имеете в виду?

– Соглашение в отсутствии любых претензий. Всё происходит по доброй воле и согласию, чтоб никто никого не обвинял и не преследовал при любом исходе. Мы называем это игрой, потому что вся жизнь – игра, а любовь тем более.

– Письменное соглашение?

– Увольте, мы не юристы. Достаточно ваших слов.

– Это не так страшно, – сказала Лиза, крепко вцепившись в мою ладонь.

– Страх возбуждает, – прозвучал Роман. – На страхе основывается много удовольствий. Страх не удовлетворить партнёршу, страх за свою состоятельность, но самый трепетный страх возникает, когда в дело вступают милые вещицы: плеть, наручники, расплавленный воск, кандалы, заточение в клетку. Существует много дивных штучек.

– И вы планируете нас к этому приучить? – увлечённо спросила Лиза.

Я не поверил, что она фанатка подобных проказ. Нам многое довелось повидать и многое довелось проделать на собственном опыте, но мы не сторонники садо-мазо приколов. Разные примбамбасы всегда отвлекали от главного – от любви.

– На ваше усмотрение, – прозвучал Роман. – Но это перспектива. Я, как и Настя, предпочитаю всего одну милую безделицу. Милую – до течки, но очень опасную – до смерти. На грани иного бытия приходит ни с чем не сравнимое сладострастие. Это потрясающе, ты попадаешь в иной мир, из которого никогда не хочется возвращаться, а иногда просто невозможно, если слишком увлечься.

– О чём вы? – не выдержал я гнёта намёков.

– Что это за вещичка? – прямо спросила Лиза.

– Ремешок, – тихо пролепетала Настя. – Тонкий кожаный ремешок. Лёгкий и невесомый, но сжимающий шейку так откровенно и так божественно, что …

– Это не передать словами, – добавил Роман.

– Как сладко вы соблазняете, – задумчиво произнесла Лиза. – Герман, наверно, не согласится?

– По-моему, это чересчур, – опасливо выдавил я.

Всему есть предел. Я слышал об этой забаве. Нечасто наткнёшься на прирождённых извращенцев с мировым именем. Роман и Настя как раз из таких любителей. Не с мировым, но с именем. Разновидность фетиша – самая опасная, но и самая приятная. Hypoxiphylia – как бы звучало на любимой латыни моей образованной матушки. Хорошее словечко, но реализовывать его на практике? Душить себя, дабы усилить оргазм? Это уж слишком. Оргазма мне и так хватает. А перетянуть лямку не хочется, так и ласты склеить недолго. Цель не оправдывает средства. Оставим…

– Мы всего лишь поделились соображениями, – сказал Роман. – И стали чуточку ближе. Решать вам. Мы не навязываемся.

– Нам в принципе достаточно обычного опыта, – добавила Настя. – Без заморочек. Но с заморочками намного приятнее.

– Как получится, – глубокомысленно изрекла Лиза.

От волнения я почесал затылок и поперхнулся:

– Ни к чему загадывать. Обычный опыт сам по себе не так прост.

Семейная пара согласилась. И мы оставили на редкость интимную тему в покое, перейдя на более обыденные сведения. Нас интересовали подробности их жизни, ведь мы ничего так и не узнали. Расспрашивать не пришлось, так как они сами, словно спохватившись, решили о себе рассказать.

Роман сообщил о своей творческой натуре. Чем ему только не приходилось заниматься, а в настоящий момент он вольный художник – пишет картины маслом, и кое-что ему удаётся продать. Он даже имел выставку собственных картин в одном доме искусств, но его фамилия – Ливенсон, как и его работы, мне совершенно неизвестны, но я и не увлекаюсь живописью. Лиза аналогично равнодушна к натюрмортам и портретам, но Роман предпочитает рисовать пейзажи, что совершенно не меняет сущности нашего отношения. На скупые плоды творческой жизни неизвестного художника не проживешь. Ливенсон не второй Сафронов, отчего Роману приходится вкалывать не по специальности. Так, он якобы числится администратором в захудалом баре (название этого кабака также мне неизвестно) и иногда спекулирует на фондовой бирже. (Тоже мне, брокер!) Из увлечений – творчество Эдгара По, Стаут и Чейз, Камасутра (кто бы мог подумать!) и шахматы, не считая, конечно, свинг, но это образ жизни. В целом, он предстал занятным малым, произведя неплохое впечатление, и Лиза осталась им довольна. В то, что он не уличный мужлан, я поверил сразу, но отдать ему Лизу – я даже не представлял, как это возможно?! Зато успел пофантазировать и представить себя в постели с Настасьей, благо она, как мне представлялась, была вполне к этому готова. И здесь я точно не ошибался.

О ней известно довольно мало: девушка скупа на свою биографию. Как и её бойфренд, Настя представилась творческим человеком (два сапога пара) – ничем особенным она не занимается, недавно закончила экономический институт и даже умудрилась получить диплом бакалавра, но по стопам экономики не пошла, решив коренным образом сменить профессию, точнее, вовсе остаться без неё. Иногда она любит порисовать. Неизвестно, рисуют ли они вместе одни и те же картины, но свои шедевры имеются и у Насти, однако до выставок пока дело не доходило. Известно, что она любит вязать шерстяные свитеры, ходить в Большой Театр и читать Робски, а в перерывах полистывать «Cosmo». Ещё год назад она предпочитала Дашкову, но повзрослела и перешла к реализму и гламуру. Роман удачно заметил, что до Донцовой ей пока рановато. О кулинарных предпочтениях Настя не заикалась, а с сексуальными предпочтениями всё ясно – кошечка готова на всё и всегда. Палец в рот ей не клади – лучше что-нибудь другое, но она возьмёт все и попросит добавки – такая вот незатейливая и прожорливая Настенька. В целом – девочка ничего, под пиво потянет. Не под «Heineken», но «Балтика» семёрка сгодится. Без бирки. Настенька всегда доставляется к пиву.

Лиза вкратце открылась о себе. Все её описания я уже тысячу раз слышал и тёмных пятен из её биографии не извлёк. Слушать её паре было скучновато. Меня не покидало ощущение, что они и раньше встречались и, определённо, были знакомы. Уж нарочито приятельскими были их интонации, и как-то вычурно, панибратски они развалились на диване, а когда речь заходила обо мне, когда мне давалось слово, они словно сжимались в пружине и закрывались, доверяя значительно меньше, если можно назвать наш разговор проверкой на прочность.

Лиза держалась уверенно и логично, не позволяла себе разных вольностей и странностей, что находило на неё иногда, а вещала по делу. И не разочаровала меня, не открывшись с неожиданной стороны. Всё та же любимая сладкая девочка.

Эстафетную палочку передали мне. Сперва запинаясь, но выправя положение, я начал докладывать о себе: официально, а по мере сил и без галстука. Я старался казаться интересным, немного шутил, выкинул парочку смешных аллегорий, но никто не заметил, и получился реальный выкидыш. Спонтанно поведал о своём бизнесе, вызвав признаки любопытства у Настеньки. Оказалось, она считает себя меломанкой и следит за всем происходящим на отечественной эстраде, регулярно смотря музыкальные каналы и голосуя на всевозможных хитпарадах и форумах. Её интерес придал живость разговору, что придало мне сил. Я ощутил себя в своей тарелке и немного увлёкся. Когда Лиза остановила меня, я подобно легендарному Моховскому, голосил о неминуемой славе российского шоу-бизнеса. Спасибо Лизе – вовремя спохватился, но, собственно, никто особо и не заметил. Когда красноречие иссякло, я допил «Шато» пятилетней выдержки и подытожил, дескать, всё – такой я человек, Герман Ластов. Прошу любить и жаловать. Роман иронично нахмурился, а Настенька была приятно удивлена. Судя по сигналам моей интуиции, девочка явно заинтригована и почти у меня в кармане, точнее, в другом надёжном месте, но всё ещё впереди.

Свидание затягивалось, и вино иссякало. Лишь на донышке бутылки полуовалом застыла последняя пьянящая капля.

Другие темы не собирались завязываться, и наши интимные приятели засобирались в дорогу.

– Отличный вечер, – говорила Настенька. – Нам вы очень понравились. Ничто не заменит живое общение. Пока не поговоришь, пока не посмотришь человеку в глаза, ничего не понятно. Вы клёвые, ребят! Я довольна.

– Да, было даже увлекательно. – согласился Роман.

Впервые за вечер он изобразил некое подобие улыбки. Всё остальное время он то ухмылялся, то сидел с собранным и сосредоточенным видом. Мерзавец! То ли это «Шато» подействовало, то ли эстет снизошёл и расчувствовался.

– Взаимно, – твердила Лиза. – Роман – вы очень загадочная персона. Настя – вы очаровательны, Ой! Что это я на вы?! Переходим на ты! Окончательно!

– И бесповоротно, – примазался я. – Так когда мы перейдём к главному? – подобной прыти я от себя не ожидал, но не сдержался (проклятое вино). – К чему тянуть? Пока есть кураж?!

– Вот так, Герман? Вот так удружил! – удивлялась Лиза. – Сидел, сидел, как бука, а тут разошёлся. Видите, какой у меня мальчик? Настоящий тигр внутри!

– Тигр! Я обожаю зверей. Особенно тигров, – дерзко произнесла Настя.

Мне следовало промолчать, чтоб не ответить взаимностью. Моя выходка без того залила щёки краской.

Инициатива оказалась весьма кстати. По моим соображениям, они не собирались тянуть. И я только передал их желание.

– Завтра вас устроит?

– Завтра? – переспросила Лиза.

– Да, пока есть порыв души и сердца? – соблазнял Роман, убедив нас, что он настоящий профи и знает, как добиться своего.

Паскуда! – он так откровенно взглянул на Лизу холостым раздевающим взглядом, что моя девочка заводилась. Я видел, как желание загоралось в ней. Слепец! Желание имелось и раньше, но я почему-то не хотел замечать его. Крепыш ей больше чем симпатичен. Это она выбирала пару. Это она всё придумала, но это она пригласила для меня Настю. Но Настя – тёлка крепыша. Это блеф и подлый обман. У эстетов-извращенцев не бывает постоянных женщин. Сегодня Настенька, завтра – Машенька, послезавтра – Володька. Не удивлюсь, если крепыш и нашим и вашим. В сущности, ему наплевать, когда и с кем – он готов с любыми прямоходящими тварями. А Настенька – всего лишь игрушка для его отмороженного чучела. Ей подавай острых ощущений и удушающий ремешок, она притворяется и играет в любовь. Ей неведомы истинные чувства – такие, как у нас с Лизой. Но и эта пара любителей удавок нам не особо сдалась. Они помогут нам пережить встряску, и мы поймём, как любим по-настоящему. Этот порыв взбодрит нас, вывернет наизнанку и охладит, вернёт прежний лоск, прежнюю щедрость и новизну.

Я очень на это надеюсь…

– Завтра? Мы согласны, – подытоживает Лиза.

Любимая позволила себе не спросить моего мнения, всё решив за меня. Но я не спорю. Всё, что решает Лиза, идёт на пользу. Опыт подтверждает, и я повинуюсь…

– Но где? – опомнилась она. – Мы так и не условились.

– Мы обсуждали с тобой, – чуть сбавляет тон Роман.

– Там?

– Да. Нам никто не помешает. Там всё создано для таких искусителей, как мы. А завтра там никого не будет. Мы одни.

– Удобно, – констатирует Лиза.

– Очень, – развязно ухмыляется Ливенсон.

Я замечаю, как он начинает заметно нервничать. Странно – в конце свидания. Неужто он предвкушает скорое буйство плоти? Если даже он позволяет себе слабинку, что уж говорить обо мне… Я справлюсь, буду молодцом и буду держаться достойно… Настеньке мало не покажется, и крепышу тоже….

– Мы встречаемся в клубе свингеров? – делаю я ход конём, собираясь поставить мат.

– Не в обычном клубе, – поясняет Ливенсон. – Не в попсовом и раскрученном, что у всех на слуху, где не предаться подлинным наслаждениям. Мы будем в эксклюзивном месте. Это даже не клуб – это тайные комнаты.

– А как туда попасть?

– Лиза тебе покажет.

– Лиза?

– Не успела тебе сообщить, – виновато отвечает она. – Мы заранее обсудили с Романом и Настей детали. Мы же вместе туда отправимся. Не потеряемся. Тайные комнаты почти в центре.

Я молчаливо киваю. Когда Лиза успела все продумать? Каков серьёзный подход к делу?! Нам предстоит удивительное завтра. И потрясающее предложение осуществится…

Пара начинает разворачиваться. Настенька подмигивает мне, а Ливенсон уходит по-английски: молча, не прощаясь.

Мы остаёмся с любимой наедине, и я не знаю, с чего начать. Накопилось море впечатлений и небольшая обида за то, что Лиза всё провернула самостоятельно. На её фоне я чувствовал себя идиотом и простаком. Пусть это ложное впечатление, но оно до сих пор меня не покидало.

Лиза заметила моё замешательство и взялась меня успокаивать.

– Герман? Что ты застыл? О чём задумался? Завтра наши желания осуществятся. Осталось пережить эту ночь. Сегодня объявляю ночь целомудрия. Тебе предстоит подкопить силы. Я старалась ради нас и сама всё проверила. Поверь, эти люди – самое приличное общество из всего того, на что я натыкалась. Добрая половина свингеров бывшие уголовники, алкоголики или наркоманы, а это – достойные люди, не правда ли?

– Правда, – холодно отвечаю я. Мне становится вдвойне грустнее от того, что Лиза общалась с подобной братией. – Скажи, а они всерьёз семейная пара? Расписаны?

– Они? – на её устах появляется саркастическая ухмылка. – Не думаю, чтоб штамп в паспорте, но они готовы на всё – других не найти. Нам с ними повезло. Я уж потеряла надежду, что отыщу нечто стоящее. Поверь, Роман и Настя – самый подходящий вариант.

– Надеюсь, они не притащат нам никакой заразы?

– Герман! Ты разве не собираешься предохраняться?

– Прости! Бдительность. Даю палец на отсечение, что тот прохвост недавно с ней связался. Настенька всего лишь кукла, а он кукловод.

– Тебе без разницы?! – Лиза начинает хмуриться. – А я заметила, что она тебя зажгла. Не отнекивайся! И ты ещё утверждал, что ни на кого не обращаешь внимания!

– А Роман? Этот постмодернистский эскулап? – перехожу я в наступление. – Ты тоже захотела его?

– Честно? Да! Захотела! Давай играть честно. Когда женщину не устраивает что-то в одном мужчине, она ищет другого.

– Но!

– Не будем начинать снова! Мы достаточно все обсудили!

– Прости!

– Перестать извиняться! Будь мужчиной! Оттрахай эту стерву завтра на моих глазах и я поверю, что ты мужчина.

– А ты?

– А я оттарахаю этого эскулапа! Да! Ты не ослышался! Не он меня, а я его! И ты убедишься в этом!

Мгновенно представив немую сцену, я сморщился, как слизняк, и сглотнул вязкую слюну. Невыносимое зрелище, но мне предстоит всё увидеть воочию. Придётся закрывать глаза, отвернуться, задёрнуть шторы, спрятаться, сбежать в другие комнаты, лишь бы не видеть Лизу в объятиях конченного мерзавца. Но как же я? Я буду иметь похотливую сучку! Как дикое голодное животное, секунду за секундой она пускала мне слюни, и я их смачно проглатывал. Глотал её слюни, а завтра она будет глотать меня, а я буду глотать её. То же самое будет твориться с Лизой и её подлым мерзавцем. Завтра произойдёт непоправимое, и всё перевернётся вверх тормашками, либо начнётся что-то обновлённое, либо все закончится навсегда. Умрёт любовь или возродится – проверка назначена, а время пошло.

Время пошло. Момент истины. Любовь умрёт или возродится.

Завтра…

– И я не позволю тебе отворачиваться, – как всегда прозорливо заметила Лиза. Как всегда в точку! Она не перестанет читать меня. Никогда не признается, что видит меня насквозь. Видит абсолютно обнажённым, видит мои сомнения, слабости, пороки и грехи.

Пороки и грехи…

– Я отымею тебя вместе с ним, – хладнокровно выдавил я слова чистого безумия.

Любовь умрёт или возродится….

В тот вечер мы предпочли не добираться вместе домой. Каждому захотелось побыть в одиночестве. Специально в этом никто не признавался. Я посетовал на занятость, а Лиза вдруг вспомнила, что договорилась пересечься с Адель. Мы не держали в себе зла, а смогли выговориться и взглянуть правде в глаза. Настоящей леденящей правде.

Мне и вправду позвонил Белкин и потребовал срочной аудиенции, не объясняя, к чему такая спешка, и что стряслось. Он повесил трубку, но выдавил у меня обещание подъехать в «Турандот».

Вновь я каждой клеточкой тела ощутил нестерпимую тягу к Лизе. Это порыв старой нежности. Лиза кинулась ко мне в объятия, словно предвкушая скорую беду. В тот момент я не понимал, зачем нам все эти бесконечные эксперименты и эта дурная история, куда мы успели влипнуть, когда есть на свете такие моменты всепоглощающей старой нежности? Но выбор сделан, и пути назад нет. После долгого объятия я подвёз её до метро и помчался на вызов к Белкину.

Изрядно опоздав, благодаря привычным заторам, я застал Белкина в хилом расположении духа. Тот резался в телефон и не замечал меня, пока я громко его не окликнул. Пластырь поверх густых бровей отсутствовал, но ссадина до сих пор краснела и напоминала о себе, а царапины на шее покрылись корочками – постепенно Владик отходит от бабских побоев.

– Что снова стряслось? – сразу спросил я, стараясь особо не задерживаться.

– Проблемы.

– У тебя? Какая на этот раз?

Но проблемы случались не только у Белкина.

– Секир в аварию попал. Лежит в больнице, в реанимации.

– Жив? – опешил я от нежданной новости.

– Раз в реанимации, значит пока жив. Состояние средней тяжести.

– Мать его! – выругался я, саданув кулаком по столу. Я и так был на взводе, а тут потрясающая новость. День открытий и день впечатлений со знаком минус.

– Ты чего? Чего злой какой? Миха не специально, – обиженно прозвучал Белкин. – Пёрся к Фридману по своей полосе, но одна сволочь выехала на встречку и прямиком в Секира. Не угадаешь – все под Богом ходим. Разнесло его тачку вдребезги. Хорошо, спасательные подушки сработали, но удар получился сильный. Поломался Секир, как трансформер. Спасатели распиливали железо, чтоб его достать.

– Зато точно купит новую тачку – это плюс, – отрешённо сказал я, глядя в пустоту.

– Ты рехнулся? Секир помирает, а ты шутишь?! – негодовал Белкин.

С ним Белкин общался чаще, дружили они давно, и время проводили больше, я же не испытывал к Михе особых эмоций. Формально – нет, но авария потрясла меня. Мозг раздвоился: одна половина думала о Лизе, а вторая о Секире. Первая половина побеждала – Лиза важнее, и с ней всё в порядке. Секиру, так сказать, нездоровится, но он живучий жучище, так что выкрутится. Его лошадиное здоровье не подкачает. Мне бы стоило быть этичнее и проявить каплю сострадания. Проблем он нам всем подкинул. Набирает обороты проект – Иглесиас, Мадонна, а ключевой компаньон выбывает из строя, сваливая из игры.

Игры? Снова непонятные игры… Прав был Ливенсон, что вся наша жизнь игра, кого ни возьми? И я начинаю проигрывать.

– Секир поправится, – говорю я, утешая Белкина. – Он и не в такие переделки попадал, а сил у него немерено – сам знаешь. Кто может его заменить?

– Никто. Все при делах, да не при наших.

– Вдвоём рулить будем?

– Придётся, – пожимал плечами Белкин. – Садись, угощайся. Что встал? Охлади мотор. Сам сижу, пью за двоих. Литр вылакал, как пивной бочонок.

– Брось ты пить ещё?! – призвал я к ответственности Белкина. – Сопьёшься с горя.

Белкина не остановить. Бедняга переживает и места себе не находит. Какая тут рабочая атмосфера, когда закадычный приятель на грани.

– Секира жалко. Садись? Выпей? Не ломайся как целка.

– Что за дешёвое разводилово? – вновь накатывала злость.

Если от любви до ненависти один шаг, то я уже протопал километр ненависти к этому простофиле и ко всему миру! Я готов был возненавидеть весь мир! Как всё достало! И никакого покоя! И мне неважно, что Белкин здесь совершенно не при чём.

– Ты всерьёз пьян? – повторяю я. – Возьми такси, гони к себе и проспись. Наутро придумай, что наплести боссу. А если ты плачешь о Михе, так езжай в больницу и сиди у его постели, а не распускай нюни подшофе. Ты слышишь меня? Дуй домой или в реанимацию? Да тебя не пустят в таком виде, болван! Давай, шагом марш отсыпаться? И к себе в машину тебя не посадишь – провоняет всё! Вставай, Влад! Я поймаю тебе такси.

Долго уговаривать Белкина не пришлось. Компаньон повиновался, и здравый смысл возобладал. Владик чуть-чуть покачивался, но достойно держался на ногах. Почти под руки я вывел его из кабака. Белкин начинал засыпать на ходу. Похлопав его по щекам, удалось привести его в сознание. Через пять минут подкатило такси. Я достал его бумажник и отсчитал бабла таксисту, оставив бумажник себе, чтоб у водилы не возникло соблазна обчистить Белкина – второй прокол за одну неделю он точно не перенесёт. Посоветовав таксисту довезти приятеля по образцовому порядку (номер машины записал в телефон), я сунул ему ещё штуку и распрощался с Владиком. Такси тронулось, а меня охватила гордость. Возможно, именно я предотвратил следующую напасть Белкина. И Секира всё еще жаль, и где – то рядом затаилась прежняя ненависть.

Всё перемешалось, и я не представлял, какому чувству предстоит отдаться. Поразмыслив, я пришел к выводу, что гораздо безопаснее потушить их все, отпустив ситуацию, как учили на мастер-классах бизнес-тренеры. Гуру коучинга знали толк в расслабухе и пофигизме. Я позавидовал их великому спокойствию и попытался последовать их примеру. Неожиданно получилось – ситуация отпускалась, а ненависть уходила. Вместе с ней уходила и гордость за помощь Белкину и жалость к Секиру. Я оставил одну нежность.

Нежность к моей потрясающей девочке.

Сеанс медитации проходил в машине. Моя Маздочка покорно замерла в ожидании чуда. И оно свершилось, когда я с собранным и почти благоухающим видом тронулся в направлении дома. Нирвана длилась недолго. Езда по столичным пробкам вернула прежние эмоции, но в гораздо меньшем эквиваленте. В целом ситуация ушла и стала более-менее безболезненной. Слава прославленным мастерам. Коучинг не пропал даром, как не зря заплачены тысячи долларов.

В квартиру я добрался через час и застал Лизу в спальне. Как давно это не происходило, что я даже искренне удивился, чуть не расплакавшись.

Удивилась и Лиза.

– Мы снова вместе. Ты непривычно рано, – оценила она, лёжа на диване с помятым журналом.

– Да и ты дождалась, – иронично пробурчал я.

– Где ты был?

– На Фонтанке водку пил, – сумбурно обронил я и виновато поправился: – Точнее, не я, а Влад. Он в стельку наквасился. Отправил его спать, – сообщал я, стараясь опустить ненужные подробности.

– По поводу?

– Секир разбился.

– Насмерть? – равнодушно спросила она.

– Нет. Наполовину.

– Иногда лучше насмерть, чем наполовину. Если смерть приходит к тебе, выгодней взять её полностью.

Вот и наши странности приплыли, с горечью подумал я. Снова под вечер, но бывали и в другое время суток. Мне не хотелось развивать эту тему, но Лиза продолжала сама.

– Для кого-то смерть – подарок. Для кого-то – наказание, но половинчатая смерть – морока для каждого. Посуди сам. Он же может стать инвалидом. Он может не оправиться. Будет как растение. Будет лежать и дышать через маску, вроде и жив, но как бы и нет. Мозг посылает сигналы, но души в сердце уже нет. Что это? Жизнь? Смерть? Половинчатое состояние. И я об этом. Ты слышишь меня?

– Лиз, давай, не будем увлекаться? Секир не мышонок. Он мне приятель. Мы сидим в одной упряжке. Его некому заменить.

– Извини. Навеяло. Я разобралась. Вспышка! У меня часто бывают вспышки…

– Не начинай выражаться как Адель – это мне не нравится. Кстати, как она? Жива? Или наполовину?

– Наполовину.

– Её тоже сбили? – зло спросил я. – Фура с комбикормом?

– Адель сама по себе живёт наполовину. Многие люди половинчатые. Но немногим избранным достаётся полнота. А завтра мы станем полными. Да мы и не были нарочитыми половинками.

– Иногда я теряю ход твоих мыслей.

– Не пытайся его искать. Его наверняка нет, и ты его не отыщешь, – уходила в словесные дебри Лиза, как будто какой-то неудержимый приступ спустился на неё и не отпускал.

Обычно поветрие странностей проходило само – налетало и отпускало. То же самое должно произойти и сейчас. С минуты на минуту. Я ждал и ускорял время. Но не отпускало. Лизу не отпускало.

Надев пушистые тапочки, я прошёл в туалет. Затем в ванную. На кухне открыл банку свежего пива.

Меня отпустило.

– Иногда я сама себя не понимаю, – глубокомысленно произнесла она, выкинув журнал.

По смене интонации и пронзительному выдоху, я понял, что отпустило и Лизу.

Вернувшись на кухню, я достал вторую банку. Предложил Лизе, а она отказалась, то есть мне достанется две.

Напившись, я отправился в душ. Под потоком горячей воды окончательно отпустило, и я вернулся к Лизе почти обновлённым.

По привычке она уже лежала у стенки. Крылатое выражение: «Не могу я спать у стенки, у меня дрожат коленки» к Лизе не относится. Я же предпочитал спать с краю. У стенки всегда тесно, я часто ворочаюсь, стаскивая одеяло. Лиза лежит, как мышка, исключительно когда спит. В остальное время, как обычно…

Мне требуется много пространства, люблю расставлять руки взад-вперёд, а иногда и ноги, чем вызываю возмущение любимой. Иногда нам кажется, что постель слишком мала. Мы намеревались купить другую и катались по мебельным салонам, подбирая подходящий вариант. Лиза даже специально измерила длину и ширину нашего ложа. Неожиданно обнаружила, что все остальные кровати почти идентичны – среднестатистический размер, что поделаешь? И тогда мы задумали сколотить постель на заказ, но быстро передумали. Она занимала бы много места, придётся переставлять остальную мебель, а то и вовсе ломать стенку, делать перепланировку, а лучше просто решить все проблемы, переехав в квартирку попросторней. Лизе подходил лишь дворец. Посетовав и повздыхав, мы смирились. Приспособились к старой спальне. Я пообещал не размахивать конечностями, не храпеть и не пукать. Последнее обещание относилось и к Лизе, чем и она грешила. Обещания выполнялись с переменным успехом, но ногами я старался не дрыгать. Так и свыклись.

Погладив её по плечу, я заметил, как Лиза уснула. Немудрено, ведь она очень устала. Но я ошибся.

От моих прикосновений любимая зашевелилась и неразборчиво прошептала:

– Ты чего?

– Ничего. Спокойной ночи, – прошептал я, ругая себя за содеянное.

– Что?

– Ничего.

– Отстань тогда! Дай поспать.

– Извини.

– Спокойной ночи.

– Угу…

Лиза сладостно засопела. Иногда мне доводилось слышать её храп: тихий, осторожный, иногда музыкальный и волнующий, как баллады Стинга. Я прислушивался и не толкал её. Пусть поёт. Лизе можно всё. Но мой храп она не переносила, и когда я позволял себе эту пакость, Лиза мгновенно будила меня, заставляя перевернуться на другой бок, а чаще прогоняла в гостиную. К счастью, данные инциденты случались редко. Последний раз в мае. С весны много воды утекло. И мы забыли о том, точнее, делали вид, что забыли. Тогда я проспал до утра на диване и вынужден был встречать рассвет в одиночестве. Переходить утром в спальню невыносимо лень, и я прозябал до обеда один, благо была суббота. По выходным я тружусь редко, в типичных случаях соблюдая классическую пятидневку. Лиза тоже не любит задерживаться в офисе, особенно во внеурочные часы. И очень ругается, когда её заставляют выходить по субботам, а иногда и по воскресеньям, но за трудовыми загулами следует приличная премия. Выходные оплачиваются по двойному тарифу. К сожалению, у нас в компании так не принято, и я завидую Лизе, хотя и получаю в несколько раз больше. Сколько зарабатывает Лиза – до сих пор точно не представляю. И она не называет точную сумму, стесняясь обозначить даже примерный оклад. Правильно делает, так как я поступаю аналогичным образом, сохраняя финансовую независимость, что очень ценно и приветствуется в современном обществе, соответствует духу времени и является прогрессивным моментом совместной жизни. Почти по фен-шуй.

А что я ещё не знаю о Лизе? Много чего.

Взять, к примеру, её родителей. Мы до сих пор не знакомы, как не знакомы и с моими предками, а между тем, мама интересовалась, звонила и спрашивала: «Как у тебя дела? Не надумал жениться?» Я отвечал: «Дела потихоньку, но жениться не надумал». Матушка спрашивала: «Есть кто на примете?». Я отвечал: «Есть!», но не проговаривался, а мама настаивала: «Обещай скоро познакомить?» «Обещаю!» – уверял я, и обещание придётся выполнять.

А что мне известно о её родичах? Скудная информация. Лиза успела обмолвиться, что не сирота. Родители вроде имеются где-то в пределах области. Значит, даже ближе, чем мои, что радовало и пугало одновременно. Лиза не торопилась приглашать меня в отчий дом. Как я успел заметить, она не очень-то жаловала своих предков. Формально не в ссоре, но и не душа в душу. Папаша в постоянных разъездах и с матерью не живёт. По её словам, родители развелись, когда ей исполнилось семь или восемь лет.

Трудный возраст. Вспоминаю себя, каких дел тогда накуролесил, а девочке вдвойне тяжелее, тем более, учитывая развод. Для ребёнка особенно глубокая травма, но Лиза её верно пережила. Она не считалась папенькиной дочкой и к уходу отца из семьи отнеслась степенно, если не равнодушно – без паники и истерики. По привычке осталась с мамой, имевшей неплохую пенсию от «Газпрома» или «Сибнефти», жила себе без особых проблем, а отец исправно платил алименты и иногда наведывался проведать дочь. Коренным образом мало что изменилось. Только подарков больше, как и поздравительных открыток на Новый год, а в остальном та же скука. Не фонтан. Лиза быстро стала самостоятельной. Училась, зарабатывала и постепенно отдалялась от предков. Настолько, что почти забыла о них, вспоминая, когда я ей напоминал – парадоксально. А когда вспоминала, то удивлялась: что с ними? Живы ли? И зачем вспомнила? Думается мне, Лиза обижена на них сильно, вот и дуется до сих пор, а простить не может, стирает их ластиком, а стереть не получается, потому что невозможно стереть родителей, даже когда их нет на белом свете. Родители – навсегда. К сожалению, их не выбирают…

Глава пятая

ТАЙНЫЕ КОМНАТЫ

Белые полосы асфальтной разметки вели нас к неизведанным впечатлениям.

За рулём сидела Лиза. Я плохо представлял, куда она катит Маздочку. Узнавал лишь знакомые очертания проспектов и несколько площадей. Постепенно сбился с пути, прекратив попытки запомнить маршрут. Лиза предпочитала сохранять молчание. Уже с утра она была не особо разговорчива, как будто экономила себя к чему-то очень важному – очень важное случится непременно. Осталось совсем чуть-чуть – домчаться до цитадели порока.

Я не понимал, как Лиза так легко ориентируется во всех спрятанных от широкого обозрения второстепенных улочках и проездах, будто катается по ним каждый насущный день. Любимая спокойно вела авто и ни разу не просила о помощи. Очередной повод для удивления, но я давно привык удивляться, и потому только восхищался. К восхищению привыкнуть нельзя.

Мы вырулили на узкую улицу и увидели дворы с обшарпанными стенами и разваливающимся парапетом. Слева и справа громоздились каменные высотки советской постройки. Рядом примостились чудом сохранившиеся ветхие дворянские гнёзда, скорее, превратившиеся в музеи, охраняемые законом. Почему – то предприимчивые дельцы не скупали их. И это можно легко объяснить, так как не каждая нога ступала в эти подмостья. Мне думалось, что с той стороны затерянных домов открывается какой-нибудь магистральный проспект, и Лиза специально, чтоб сохранить интригу и запутать меня, поехала окольными путями. Но я чересчур придирался. Достаточно перейти через арку, и я бы раскрыл тайну. Всего одну из сотни загадок тайных комнат.

Во дворах нас приветствовали невидимые псы. Голоса доносились из подвала, но их обладателей не было видно. У домов теснились худые тополя с обветшалой листвой. На земле прыгали сороки и облезлые воробьи.

Приехали. Лиза заглушила двигатель.

Осмотревшись, я понял, что мы зайдём внутрь с чёрного входа. Так и получилось.

Лиза повела меня за собой к фасаду невзрачной серой высотки, подведя к чугунной лестнице. Когда мы забрались на второй этаж, я увидел металлическую дверь с узорной ручкой в форме розочки и вывеску:

«Частная собственность. Посторонним вход воспрещён».

Вход закрыт, но дверь оказалась открытой.

Лиза зашла первая.

Поначалу глаза ослепли – тёмный коридор, но под ногами лежало что-то мягкое наподобие паласа или ковра – значит, гости захаживали сюда часто, если им выстилали ковровую дорожку. Замаячил тусклый свет – это блёклые лампы в форме свечей не давали заблудиться в темноте. Зрение перешло в сумеречный диапазон, и я разглядел картины в рамках, криво висевшие на стенах. Очень сюрреалистичные изображения с резкими углами и очертаниями обнажённых женских и мужских тел.

Вновь появилась скрипучая лестница. На это раз она вела вниз. Лиза шла твёрдой поступью, я же неуверенно плёлся сзади. Мы прошли один этаж, затем, как я и предполагал, спустились в полуподвальное помещение, где нас встретила ещё одна дверь – деревянная, покрытая красной осыпающейся краской. Посередине блестел глазок, а слева мигал звонок.

Лиза протянула ручку и нажала кнопку.

– Странное место, – опасливо произнёс я.

– Ещё в начале двадцатого века здесь собирались пары, чтобы предаться запретным утехам любви, – вдруг объяснила Лиза, – это был секретный отель вроде номеров. Любовники приходили сюда и снимали комнаты на несколько часов или на всю ночь. Здесь не было ни мужей, ни жён, ни полиции – никаких сдерживающих обстоятельств, и любовники предавались страсти сутками напролёт. Правда, здорово?

– А ты откуда знаешь?

– Роман с Настей рассказывали. Это же их идея.

– Тайные комнаты до сих пор действуют как номера?

– Не знаю. Какое это имеет значение?

– Никакого, – подтвердил я и услышал шорох приближающихся шагов, шаркающий, медленный и осторожный.

Замочный механизм щёлкнул, приоткрыв вход в тайные комнаты. Я взялся за ручку и распахнул дверь.

Перед нами предстала сумасбродная мадам лет шестидесяти в старинном аристократичном наряде. Её волосы подобраны в копну и успели насквозь поседеть, как и сама она. Мадам смотрела на нас через толстые круглые очки – слегка слеповата, или её внешний вид соответствовал всеобщей конспирации и сохранял интригу. Очки были древние, и старуха пахла рухлядью и отзвуками кровавой революции 1905 года. Если бы мне сказали, что она привидение, я бы поверил без доказательств.

– Вы к кому? – проскрежетала она шепелявым голосом.

– Мы… У нас назначена встреча.

– Встреча? У всех здесь назначены встречи. К кому вы, молодые люди? – казалось, вот-вот старуха развалится на части. Песок так и сыпался из-под её подола, а она была горбатая и хромая. Шея, не переставая, дёргалась влево, а костлявые пальцы дрожали. Ей не шестьдесят – все девяносто с хвостиком. Присмотревшись внимательней, я исправил хронографическую ошибку.

– Мы к Роману Ливенсону и его спутнице.

– Роман Аркадьевич ждёт вас, – неожиданно выдавила старуха. – Уж заждались, я собиралась уходить. Покидаю вас, дети мои. Вам никто не помешает. Идите прямо и заверните в спальню номер четыре. Ключи вам не дам. Всё открыто. И ключей не осталось. Всё давно потеряно.

Лиза поблагодарила старуху. Меня обнадёжило лишь то, что старуха смоется и не придёт продлевать наш плотский праздник. Ещё раз нарваться на допотопную мумию я совершенно не желал. Неэстетичное это зрелище.

Старуха пропустила нас вперёд, но я опасливо обернулся и заметил, как она вышла наружу и громко захлопнула за собой дверь. Я подошёл к двери и толкнул вперёд – дверь не поддалась.

– Испугался? – усмехнулась Лиза. – Она закрыта изнутри. Видишь замок?

– А замок-то новый.

– Ну так… – таинственно изрекла Лиза. – Идём. Нас ждут.

Мы двинулись по навету старухи и добрались до четвёртой спальни. Старушка не обманула – всё нараспашку. Лиза зашла первой, я следом.

В комнате нас ждали.

Роман и Настя сидели в музейных ободранных креслах и курили сигары. Почему-то от них пахло не дымом, а ванилью.

Комната представляла собой просторную залу с двумя широкими кроватями посередине и увешанную коричневыми пунцовыми занавесками, как бы разделяющими одну залу от другой. Это даже не комната, а целая серия комнат. Несколько узких проходов уводили в другие отдельные кабинеты. Пол устелен мягким ковром с причудливым восточным орнаментом. На столиках в вазах цвели свежие розы. Рядом стояли пара бутылок сухого вина, мартини бьянко, шампанское «Ruinart» и водка, не считая двух громоздких пепельниц. На отдельном подносе громоздились фрукты и сладости. Кто-то специально позаботился обо всём. Боюсь, это Роман. Он же притащил сюда и старуху, да ещё наверняка приплачивал ей за содержание музейных номеров. Настоящие тайные комнаты.

– Как добрались? – спросил Роман, вальяжно отложив сигару.

– Хорошо, – ответила Лиза, – как здесь романтично! И обстановка, и люди, и общая атмосфера.

– А наша хранительница традиций понравилась вам?

– Та чокнутая старуха? – переспросил я.

– Это мадам Тюссон, хранительница тайных комнат. Ей почти столько же лет, как этому зданию. Даже несколько больше.

– Эксцентричная дама, – улыбалась Лиза. Ей нравилось всё. И я был шокирован антуражем и театральностью постановки.

– Мы так и думали, что вы оцените наши хлопоты, – заметила Настя.

На ней сверкал аппетитный малиновый халатик, под которым, как я уверял себя, ничего не было. Обнажённые ножки украшали чёрные каблуки, волосы распущены и заканчивались притягательными кудряшками, а на тонких губах блестела вызывающим цветом ярко розовая помада. Густая тушь подчёркивала ее пошлый, но неподдельно манящий взгляд, и она смотрелась потусторонне, как старинное салонное приведение с вечеринок Анны Павловны Шерер. Всё здесь отдавало прошлым, как будто мы на машине времени переместились на полтора столетия назад.

Сам Роман сидел в пышном фраке с чёрной бабочкой. Чересчур экстравагантно и чересчур театрально, но, видимо, для него – привычный ритуал. Творческие личности могут позволить себе любые проделки. Наш будничный прикид смотрелся неуместно. Но Лиза, как всегда, выглядела великолепно: её экстравагантный костюм с тонкими пуговицами на спине отливал нарочитой современностью, а мои узкие брюки и короткая рубашка Paul Smith делали меня белой вороной в обществе завсегдатаев тайных комнат. В общем, я снова попал впросак, но в наших играх – это далеко не главное. В конце концов, всем суждено расстаться с одеждой, иначе она будет мешать и стеснять простые движения, поэтому я не расстраивался.

Чтоб избавиться от робости и привыкнуть к необычной обстановке, мы выпили Ruinart. На правах хозяина ухаживал Роман, не без помощи Насти. Незаметно мы расположились парами. Я сидел рядом с Настей. Лиза непривычно близко подсела к Роману.

Ливенсон включил редкостный граммофон с настоящими пыльными пластинками, и послышалась тихая релаксирующая музыка. Музыка не пахла сыростью и плесенью прошлого. Я уверял себя, что она современная, но автора определить не получилось. Слишком искусственными казались звуки и инструменты, их издающие.

Настя пригласила меня на танец.

Было глупо отказываться. Очаровательная соблазнительница положила мне руки на плечи и маняще улыбалась, спрашивая, как она выглядит. Я осыпал её несуразными комплиментами, придерживая за талию. Постепенно она почти обвила мою шею, а моя ладонь спускалась вниз. Иногда я отрывался от Насти и пытался подглядеть за Лизой. Сумеречное освещение красных настольных ламп не мешало рассмотреть её в призрачном свете. Лиза сидела на диване и в лёгком флёре общалась с Романом. Крепыш уже гладил её колено – недобрый знак, но и я не прохлаждаюсь с его похотливой кошечкой. Отличие между нами в том, что Настя – одна из многих, а Лиза – единственная и неповторимая. Кое-что неравноценное свершается на моих глазах, но я этому не противостою, а сам рублю сук, на котором сижу.

Да будет так.

Любовь умрёт и ли возродится… Любовь умрёт или возродится….

Настя прижималась ко мне сильнее – я не отставал и позволял ей всё. Музыка из граммофона расслабляла, но мы решили присесть и выпить вина.

Наше место заняли Роман с Лизой. Лиза обнимала его спину – он же гладил её ягодицы, но меня это уже почти не волновало. Я уже чувствовал себя абсолютно свободным, и ревность к Лизе уходила на задний план. Роман уже задирал её платье, а моя девочка лишь сверкала зубками и чуть отстранялась.

Словно в ответ, я прикоснулся к колену Настеньки и провёл ладонью выше, скользя в её шёлке. Она лишь томно улыбалась и сладко дышала. Губы, повинуясь неведомой силе, потянулись к ней и сомкнулись в жарком слиянии. Я закрыл глаза и лишь внимал, как наши языки щекочут друг другу кончики. Настя была смелее и уже расстёгивала мне брюки. Я стянул с неё халатик, под ним действительно открывалось обнажённое тело, смуглая кожа, полные пунцовые груди и пурпурные выдающиеся соски.

Взглянув на Лизу, я увидел, как в её шею давно впился Ливенсон и не собирался её отпускать. Лизе по-настоящему хорошо, и, возможно, намного лучше, чем со мной, а мне было удивительно хорошо с Настей. Но всё не так, как с Лизой – она единственная, кто удовлетворяет меня без остатка.

Мы упали на постель, и Настя раскрылась. Я прислонился к её животу и прошёлся вдоль и поперёк, а она извивалась как ящерица, и громко стонала, требовала меня, требовала, чтоб я растворился в ней. Она обжигала огнём как дивным пламенем. Я же вёл себя как послушный раб, исполняя любое её желание. Она резко перевернулась на спину и заставила меня ласкать её спину. Сверху вниз я играл с её позвоночником, обводя каждый позвонок, каждую мышцу её загорелой спинки. Медленно я спускался ниже пояса и поглаживал её копчик. Словно от острого пряного аромата, я приоткрыл глаза и увидел до боли знакомый орнамент. Это моя тату, мои неразгаданные иероглифы, моя прежняя змейка обнажала в меня ядовитое жало. Настя превратилась в Лизу, и стала для меня прежней и первозданной. Не отрываясь от любимой тату, я не отвлекался на стоны позади. Там отдавалась Настя, а со мной вновь была Лиза – верная, чистая, божественная.

Партнёрша наклонила меня к себе. Лиза снова превратилась в Настеньку, поменявшись местами, но что Настя, что Лиза – теперь всё равно. Я вошёл в неё собственным жалом и накрыл до основания. Птичка трепыхалась подо мной, как извергающийся вулкан, а я придавливал, не давая ей ни единой возможности увернуться. Страсть нагнеталась, и мы оба ощущали приливы внеземной энергии. Чакры раскрывались, и основание позвоночника заряжалось, чтоб извергнуть живительную лаву. Пташка превратилась в кобру и вырывалась из моих объятий. Она оседлала меня, и я ощутил над собой её кипящее лоно. Всё получилось наоборот. Я продолжал её раззадоривать. Королева змей высасывала мой яд, запуская внутрь свой умелый просторный ротик. Цикл повторялся вновь и вновь, и я уже ничего не понимал, что со мной происходит. Летал в поднебесной, открывал неведомые ощущения и непременно возвращался в объятия кобры, повинуясь змеиным чарам. И я заражён её ядом, а она заражена моим. Мы обменялись кровью, сливаясь в едином порыве.

Не помню, как я оказался на спине, но вдруг ощутил смертельную духоту – что-то стягивало мне грудь, что-то душило меня, но усиливало сладострастные ощущения. Если совокупление бывает смертельным – это тот самый случай. От боли и экстаза я очнулся и увидел, как женщина со змеиной головой стягивает на мне удавку. Но я не сопротивлялся – выше моих сил. Я испытывал внеземное наслаждение и божественную благодать, улетая на край вселенной. В кулаке вдруг заёрзало что-то твёрдое и кожаное.

– Тяни! – послышалось мне на краю света, и я резко отдёрнул руку.

Помрачение усиливалось.

– Тяни! Тяни же! – призывал внеземной разум, и я выполнял приказ.

Вновь пришло сознание. Выпучив зрачки из орбит, я увидел, как стягиваю её горло. Страстно захотелось задушить змею, чтоб она освободила меня из плена. Я дёрнул удавку ещё сильнее – змея забилась в невыносимом исступлении и потянула свою удавку к себе. От запредельного экстаза я отпустился, полностью улетев в небытие.

Что происходило дальше, описанию не поддаётся: я посетил несколько измерений, вспомнил рождение, как находился в утробе матери, как рвался на свет по её родовому каналу, вспомнил свой первый крик, видел плачущую мать. Мигом пролетела вся жизнь, а затем я погрузился в узкий тоннель с диким ветром и манящей полосой света впереди. Я последовал за ним, и свет увеличивался. Что-то тянуло меня вперёд, а когда я вырвался на свободу, свет ослепил меня, и я очутился в абсолютной чистоте, познав абсолют, а затем я приземлился на белые облака, и они понесли меня по белому небу. Облака несли в даль, в которой я затерялся и забыл дорогу назад…

Белые облака по белому небу…

Несли меня…

Но я забыл дорогу назад…

…А дальше – вечный сон, вечное спокойствие в ином мире, в ином бытии, из которого невозможно вернуться и невозможно ничего захотеть……

Белые облака по белому небу…

Первозданное счастье…

…Очнулся я на полу, от кожного жжения. Первые мгновения я лежал неподвижно и не различал разницы между сном и явью.

Ладони немели и были полностью обездвижены. Воля не собиралась возвращаться. Я лежал как прикованный к полу инвалид. Постепенно рассудок сжалился надо мной и вступил в свои законные права. Я моргнул заворожёнными глазами и ощутил биение сердца. Я жив и лежу на полу… Ничего не слышу… Приступ мучительного одиночества пронёсся по внутренностям глубоким эхом.

Онемение в конечностях исчезло, но жжение не проходило. Я поднял руку и погладил шею – на мне надет кожаный ремень, и кожа ноет от раздражения. Осторожно я развязал его и с облегчением вздохнул.

Приподнялся, но рядом пустота. Постепенно стал вспоминать, как здесь оказался, и понял, что был не один, но сейчас никого рядом нет. Повернулся на бок, затем привстал на колени и обнаружил, что совершенно гол, не считая сдавливающего ремня. Рядом валялись брюки, трусы и рубашка. Подобрав вещи, я сумбурно нацепил на себя одежду, застегнул ширинку, а рубашку оставил незастегнутой. На полу нащупал брелок с ключами от машины.

Но никого рядом не было.

Встав на ноги, меня подкосило головокружение, отчего я вновь рухнул вниз. Отдышался и поднялся снова, когда головокружение сникло. Напротив меня почти в полный рост стояло зеркало. В нём я увидел почти неизвестного мне человека с взъерошенными локонами и красной полосой, окаймляющей середину шеи. Я провёл по полосе ладонью, и жжение усилилось, но ненадолго и не так остро. Через секунду оно прошло. Подошёл ближе и рассмотрел след внимательней. Ничего страшного, решил я, скоро исчезнет. Ссадин и кровоподтёков не видно – один временный красный след.

Тут до меня дошло, какому эксперименту я подвергся, и чему я не противостоял, находясь под властью дьявола и посланного им сокрушительного дурмана. Но куда исчезли все остальные? Этот вопрос приобретал острую актуальность, а ответы не напрашивались сами собой. Очевидно, мне одному удалось вернуться с того света, но почему одному? За что?!

Лиза?!

Лиза должна была остаться со мной.

Я не желал её терять, но любовь… Умерла или возродилась?

Пока непонятно, но особого возрождения не чувствовалось. Последействие было мерзкое, и начинала болеть голова, в затхлом воздухе не хватало кислорода. В свете ламп отражалась вековая пыль, летающая в необузданном вихре. Ни одной форточки рядом не наблюдалось. Настоящий подвальный карцер.

– Лиза? – прохрипел я, испугавшись собственного голоса. – Настя? Роман?

Даже затхлое эхо не отразилось от каменных стен.

Вечная пустота.

Говорил я с трудом, проглатывая звуки, хрипло кашлял, брызгая слюной. Голос возвращался слишком медленно.

– Что за глупые шутки?! С меня довольно! Лиза? Мы уезжаем!

Но с кем ехать, когда любимой нет рядом. Я начинал гадать, что подлые извращенцы похитили мою королеву. Тишина пугала и заставляла искать выход. Мне оставалось проверить все дьявольские спальни, так как дорогу к выходу хоть смутно, но помнил.

Срывая пошлую вуаль, как паутину, я заходил в отдельные кабинеты, но там никого не находил – даже красных ламп. Проверив первый и второй кабинет, наткнулся на ещё один проход, из которого проскальзывал слабый свет. Дверь в него приоткрыта, и слышался треск разбивавшихся капель – так ударяется вода, падая из крана. Это, должно быть, ванная или душевая. Она притягивала и манила. Я ощутил приступ жажды и готов был напиться любой, самой ржавой жидкостью.

Рванувшись вперёд, я разнёс эту дверь в пух и прах.

Комната действительно оказалась ванной, а над ванной висела Лиза. В петле, сотканной из ремня. Лиза была мертва…

Мёртвая обнажённая Лиза…

Я замер в оцепенении, не веря душераздирающей сцене. Но это не сон, а явь. Беспощадный плеск капель заставлял верить – мёртвая обнажённая Лиза.

На кафеле рядом с ванной лежала её сумочка, опрокинутая на бок, а Лиза всё ещё грузно висела сверху, и никто не выглядывал из-за угла с букетом цветов и криком: «Розыгрыш!», а Лиза не собирались воскресать.

Лиза была мертва…

И я не в силах был закричать, и не в силах прикоснуться к ней, как не в силах сорвать её из петли, надетой на ржавую канализационную трубу.

Мне уже ничего не поделать. Любовь умерла и не возродилась. Потрясающий эксперимент завершился.

Это не Лиза, а труп. И он совсем не похож на прежнюю любовь и мою сладкую девочку. Лизы здесь не было. Её душа не вернулась из удушающего объятия, оставив мне её бренное тело: скользкое и холодное, синее и тяжёлое.

Безжизненный кусок мяса.

Терзаемый дух подвёл меня к раковине, я открыл кран и умылся, облив себя затхлой вонючей жидкостью. Она растекалась по лицу, отбрасывая брызги на одежду и пол. Заметил у раковины колье – Лиза сняла его и оставила мне на память. Я сгрёб колье и засунул в брюки. Взглянув в зеркало, я отстранился, чуть не поскользнувшись и не ударившись об край ванной.

На нём намалёвана гнусавая надпись:

FLESH

Я узнал её почерк – писала Лиза, она что-то хотела сказать, что-то донести до меня, и я не сразу сообразил, что надпись значит.

FLESH… Может быть, флешка… Да… Что же ещё?

Слово намазано её помадой. Помада должна быть в сумочке, то есть, в сумочке есть что-то ещё. Нагнулся, присев на корточки, и вывернул содержимое сумочки наизнанку. Сверху посыпались зеркальце, тушь, салфетки, та же помада, зажигалка и пачка дамских сигарет (не знал, что Лиза вновь курит) и флешка.

Оловянная флешка. Маленький хранитель бесценной информации.

Там содержится нечто важное. Всё то, что хотела она сказать, и всё то, что скрывала перед смертью… Лиза хотела остаться честной…

Подобрав флешку, я засунул её в задний карман и предусмотрительно застегнул пуговицу.

Это убийство? – подумал я вскоре, но вскоре отбросил – не похоже.

Самоубийство чистой воды…

Следом я аккуратно собрал содержимое сумочки и положил её аккуратно, наклонив вбок, как раньше. Взглянул вверх и отвёл лицо в сторону. Наконец, прослезился. На труп Лизы невозможно смотреть без слёз. Срочно позвать на помощь и вызвать ментов – пусть разбираются, пусть находят эту проклятую шайку уродов, что довели мою любимую до последнего шага, до успешного суицида.

Но они заподозрят меня! Я не дамся!

Замести следы – вот, что следует сделать. Оставалось стереть последнюю Лизину надпись. Я включил кран, смочил руки и вытер помаду. В паутинном углу нашел сухую тряпку, намочил и протёр зеркало, от чего оно стало вызывающе блестящим в этом анклаве смерти, но я без остатка стёр её надпись – флешка предназначалась исключительно мне. И никто о ней не узнает.

В животе начинало бурлить. Дав взглянуть последний раз ей в лицо, ноги сами выволокли меня из ванной.

Никаких следов пропавшей пары обнаружить не удалось. Лишь разлитое в бокалы вино, пустые покрывала, молчащий граммофон и бабочка… Бабочка крепыша. Она барахталась на полу и не могла взлететь, даже если б имела крылья. Из склепа не улетишь, а крепыш забыл её, значит, он был здесь – это реальность, а не моё больное воображение. И это точно не я повесил Лизу – как такое вообще возможно? Вздор! Мне нужны свидетели, и я вспомнил о хранительнице тайных комнат мадам Тюссон. Но эта кошёлка сбежала первой, как будто предчувствовала, чем закончится оргия. Но она под крышей Ливенсона, работает на него, и отыскать её – дело чести. Пусть следователи займутся ею. Но Лизу не вернуть…

Почему она умерла? Почему я даже не подозревал неладное? Нет, я подозревал, веяло приближающейся пропастью, но кто знал, что всё так закончится?! Я остался один в цитадели порока с собственной страшной тайной.

Тайна смерти моей сладкой девочки…

Отчаяние разваливало меня на части, и я рвался к выходу. Чёрный вход, за которым скрылась призрачная старуха, оказался открытым. Должен быть и запасной выход? Я решил отыскать его и стал бродить по коридорам. Обнаружил скрывавшуюся за разорванной ширмой лестницу, ведущую вверх. Я поднялся и попал в пустое помещение, пахнувшее побелкой и свежей краской. Впереди сиял уличный свет, но не манил, а пугал. Пройдя вперёд, я попал в просторную, заваленную строительным хламом, комнату с окнами, выходившими на проспект. Парадный вход заперт изнутри. Эти твари были посланниками ада. И я сам стал их кровным приспешником – потустороннее ощущение.

Всё здесь инфернально…

Я открыл дверь и вышел на улицу. Вой машин и людской поток пронзили сознание, оглушив обескураженный разум. Я стоял перед цокольным этажом, взглянул вверх и увидел вывеску: салон красоты «Vis – a-Vis». Под ней другая бренная надпись: «Скоро открытие!».

Не выдержав рёва турбин и безразличной толпы, я вернулся обратно и запер парадный вход. Снял с себя рубашку и тщательно вытер отпечатки пальцев. Затем вернулся в номера, стараясь не оставлять следов, и подгрёб к чёрному выходу. На удивление, двери оказались открыты. Но меня тянуло обратно, и я вернулся в наши покои. На столе замерло вино, фрукты, но бабочка… Я не заметил её на полу. Бабочка исчезла, бабочка улетела…

Проклятый ублюдок успел замести следы…

Проверять тело Лизы я не решился – слишком мучительно. Слёзы продолжали наворачиваться на глаза, но я последними усилиями старался взять себя в руки. Вместо этого я окончательно оделся, приведя себя в относительный порядок. В брючном кармане обнаружил мобильник. Поднялся к парадному входу и проверил связь. На вывеске я успел урвать точный адрес, а в салоне на тумбе заметил стационарный телефон. Я снял трубку – телефон подавал гудки. Чтоб не светить свой мобильный, я набрал «02» и хладнокровно назвал адрес салона, машинально добавив про обнаруженный в подвале труп женщины, предположительно покончившей с собой. Не дождавшись ответных вопросов, повесил трубку. Я не готов давать показания и не готов признаваться в оргиях, а надеялся только опознать и похоронить любимую.

Придумывая себе алиби, я выбрался через чёрный вход. На дворе ни души, и меня никто не заметил. Озираясь по сторонам, я мечтал нарваться на подлую старуху, чтоб скрутить её и привязать, как собаку, к перилам. Старуха не попалась. Все заранее сбежали, точно старались подставить меня.

В одиночку я боролся с адскими силами, но пока безумно далёк от победы.

В тихом дворике обнаружил машину. Маздочка не подвела, завелась с пол-оборота, и я двинул вон из адской утробы…

По пути позвонил Белкину. Признаться, я опасался, что он дрыхнул в запое, но Влад оказался трезв, и на этот раз не подвёл.

– Ты где?

– В студии, – ответил Белкин. Вчерашняя попойка отражалась в его хриплом голосе, но он ещё не знает, какая попойка предстоит мне.

– Если что, всем говори, что я целый день провозился с тобой и только недавно уехал по делам. Понял?

– А что стряслось?

Мы словно поменялись местами, и теперь уходить в запой предназначалось мне. Моё горе не сравнится ни с чем. Но Белкину этого не понять.

– Потом объясню.

– Влип?

– Хуже. Потерял близкого человека. Любовь умерла! В общем, я был с тобой! Запомнил?

– Не вопрос! Какая любовь? Прими мои соболезнования.

– Пошёл ты! Трепло! – вспылил я и повесил трубку.

Только соболезнований мне сейчас не хватало! Какие утешительные речи, когда такое творится. Мне бы самому отправиться на тот свет и догнать Лизу, пока она не затерялась в узком тоннеле.

Пока добирался до дома, я специально чуть не протаранил несколько столбов и силком не выехал на встречку, чтоб разбиться о проезжающие фургоны. Что-то останавливало – неведомая сила, естественно, адская, ведь я весь погряз в дьявольском искушении, и сам становился дьяволом…

Дорога не хотела заканчиваться. Как назло, кончался бензин. Я мечтал скорее добраться до компа и вставить флешку – единственное, что останавливало меня перед самоубийством. Когда я заехал на заправку, в карманах обнаружил наличные, а в бардачке лежали удостоверение и кредитки. Принимали безналичку. Я заказал полный бак, накричав на кассиршу за её медлительность и нежелание выписывать чек быстрее. Она молча посмотрела на меня, как на сумасшедшего, и вернула карту.

Вокруг Маздочки копошился подросток, готовый заправить её. Но я никому не позволю насиловать мою последнюю девочку и вырываю у него трубку, вставляя её в бензобак самостоятельно.

– Эй! Осторожней.

– Пошёл вон!

– Что с вами?

– Убью!

Подросток пугливо держится на расстоянии, но далеко не уходит. Ему любопытно, чем всё закончится. Таких психопатов как я он вряд ли часто встречал.

С заправкой я справился, но, вспомнив о мальчишке, кидаю ему косарь в знак извинения. Пацан радостно подбегает и поднимает с асфальта купюру.

– Не парься, я не в себе, – отвечаю я и сажусь за руль.

– Счастливого пути, придурок! – слышу краем уха и трогаюсь.

Пока я заливал бензин, немного успокоился. Вдаряться в беспредел и повторять злоключения героя блокбастера «С меня хватит!» слишком безрассудно. Привлекать внимание гаишников ни к чему. Сейчас полиция подоспела в тайные комнаты и уже осматривает застывшее тело любимой. Снова прокручивая в голове подробности моих злоключений, уверяю себя, что не оставил следов и старательно стёр все отпечатки. Но всё я не мог стереть?! Сколько там отпечатков, если каждый день в подвале трутся в экстазе десятки пар?! И если я повстречался с Сатаной, да ещё сам обретя сатанинскую сущность, то отпечатки пальцев мне не грозят. У приспешников Сатаны нет никаких отпечатков.

Кто бы ещё бился об заклад, что менты найдут труп и накроют этот притон, а не нарвутся на коммуналку со слепой бабкой в сизом пальто. Мадам Тюссон превратится в бабу Нину и покрутит перед ментурой костяшкой у виска. Но у неё найдут телефон, если он был земным порождением, и выпишут штраф за ложный вызов, а то и вовсе отправят старуху в дурдом, а потом в интернат для престарелых сумасбродок. Поделом ей – не будет хранить секреты векового борделя и покрывать дьявольские оргии.

Лизу не вернуть… И её последние душевные искры тлеют в моём кармане на оловянном носителе, а значит, она жива и мне ещё повезёт с ней встретиться.

С моей мёртвой, но вечно сладкой девочкой…

Так я и добрался к себе буквально наощупь, чуть не став виновником нескольких ДТП, но силой провидения оставшийся невредимым. Я думал о Лизе и представлял, как холёные рожи криминалистов разглядывают её голое тело и собирают с него улики, как её сняли с виселицы, уложили в клеёнчатый фартук и накрыли простынёй. А затем я представил, как её повезут в морг и подвергнут вскрытию, и этого мне не перенести! Я защитил от насилия тачку, но не в силах защитить от осквернения свою женщину. Мне остаётся лишь забрать её. Опознать и забрать…

Молнией влетев в квартиру, не разуваясь, я подбегаю к письменному столу и включаю ноутбук. Невыносимо ждать, пока он медленно загорается. На экране появляется заставка, но она ползёт как черепаха. После приветствия запрашивается пароль. Я забываю его и делаю несколько осечек. С третьей попытки удачно вкалываю правильную комбинацию.

Окна открыты, а я лезу карман и достаю флешку. Она затерялась на самом дне, но не потеряна. Нахожу отверстие для съёмного диска и вставляю гигабайт памяти. Небрежно двигаю мышкой и вскрываю флешку.

Во флешке письмо. Послание от Лизы. Ещё минуту я не решаюсь щёлкнуть клавишей, чтоб открыть его. Послание так и называется: «Тебе, Герман!».

Собираюсь с духом и щёлкаю мышкой.

На экране появляется текст, но я уже телепатически вижу, как его набирала любимая. Чувствую её дыхание, чувствую, как она сидела за столом и играла на клавиатуре, словно на фортепиано. Отрываюсь от иллюзорных воспоминаний и пробегаю по строчкам. Текст оживает, и слёзы набухают сами собой. В глазах появляется резь, и несколько слезинок падают на брюки – я снова сдался, закрыв её послание. В убитом состоянии не до чтения. Вздыхаю и давлю мышку, заставляя себя успокоиться. Получается. Успокаиваюсь и готов читать дальше.

Открываю файл снова.

Текст будоражит кровь…

…тебе, Герман..! …Я люблю тебя, Герман! Со мной всё в порядке и, наверно, гораздо лучше, чем тебе сейчас. Если ты плачешь, то вытри слёзы и попытайся сосредоточиться, но если второе у тебя не получится, то постарайся отвлечься и думай о том, чтобы просто прочитать моё письмо. Не думай, что я надсмехаюсь над тобой, и пойми меня правильно и не осуждай. Оставь скоропалительные выводы, ибо всё познается в сравнении. Время само расставляет акценты. Пожалуй, начнём..?

Ты думаешь, что жил с Лизой Миндаль? Скорее всего, ты прав, я действительно была Лиза, твоя ненаглядная, любимая и единственная, и я до сих пор верю, что у тебя никого не было кроме меня.

У тебя – нет. У меня – да.

…Я не просто та сладкая девочка, какую ты знал целый год.

Скоро состоится юбилей нашего знакомства. Жаль, что мы не дотянули и не отпраздновали счастливую дату. Уверена: ты предложил бы мне руку и сердце, предложил оформить наши отношения и скрепить наш союз брачными узами, но я девушка вольная и капризная, и не собиралась под венец, так и уйдя в мир иной бесприданницей… и ни капли не жалею об этом. Настал момент открыть тебе всё, что ты раньше не знал и о чём не имел ни малейшего представления. Лиза жила не обычной жизнью. Кроме тебя у меня была и другая жизнь – не менее драматичная, сложная, но дарящая ни с чем не сравнимое удовольствие. Почти такое же, какое дарил мне ты… Моя натура слишком тонка, чем ты можешь себе представить. Мои желания слишком порочны, чем ты можешь себе помыслить. Изменяла ли я тебе? Ты отвернёшься и скажешь – нет! И будешь тысячу раз не прав.

Я изменяла тебе, любимый! Я изменяла тебе, любя, но это не измены в моём понимании – это просто была моя жизнь, моя вторая настоящая сущность. Я изменяла тебе часто – в твоё отсутствие, в твоё присутствие, при тебе и без тебя. В грёзах, в фантазиях и на деле. Я изменяла себе сотню раз… Да. Наверно, так и вышло в среднем за год нашего бурного романа, в котором ты считал себя капитаном, но не ты, а я вела наш корабль любви. Я не трудилась никчёмной юнгой. На самом деле, я – капитан дальнего плавания. Женщина на корабле – к несчастью. Ты слышал об этой притче. И я сделала тебя несчастным, чрезмерно несчастным человеком. Ты бросишься проклинать меня, скажешь, что я тебя предала. Но всё, что я делала, было следствием моей безмерной любви, и я не смогла любить тебя вечно… Пришлось уйти. Ты видел меня в последний раз. Как тебе мое холодное безжизненное тело? Не возбуждает? Не волнует кровь? Трепет и похоть? Ведь теперь меня там нет, я где-то далеко-далеко… Там, где ты ещё не был, но уже успел заглянуть. Случайно. Неожиданно. Подсмотрел в замочную скважину и прикоснулся к прекрасному. И вышел – не справился с накатом неописуемых ощущений. А я там осталась, и мне не вернуться назад. Но, может, это лишь глупые домыслы? Может быть, я вернусь? Вдруг ты ошибся? И я никуда не уходила, а затерялась в иных мирах. И ты сможешь меня найти… Будешь искать? Что ж – это, видимо, сбудется. Признайся, ты не веришь в мою кончину и считаешь мой уход временным. Считай так. Так правильней и надёжней. И я помогу тебе обрести меня снова. Я есть, я где-то существую, но потеряла сама себя. Отыщем меня вместе, взявшись за руки.

Где я сейчас?

Тебе лучше знать, а я в раздумьях.

Всё, о чем я мечтала, сбылось. Помню наши невинные романтические свидания, как ты кружил меня в ритме сальсы и танго, помню твои спелые губы и горячий глинтвейн. Многое ты не знал обо мне, как не знал, что я любила собирать фиалки на раскосых полях и любила общаться с мёртвыми на воскресных кладбищах, а ещё я любила наблюдать за горящей свечёй в темноте заброшенных зданий, где сижу лишь я и груда усталых лампад – так приходит откровение, и с небес спускаются ангелы. Ты найдёшь меня… Следуй ходу печальных мыслей. Помню, ты любил называть меня змейкой. Я смеялась над тобой, но змея любила меня… Ты не разгадал многого. Что было на моем теле? Загадки остались, но не осталась лишь я. Где суждено нам увидеться? Решать не тебе. Я буду в волнах твоего света, в снах и за шторами. Я буду падать на тебя каплями дождя… И тебе не расстаться со мной, пока не обретёшь вновь. Будешь искать? Выбор за тобой, Герман! Я не в силах тебя заставить, но поиск будет долгий и, возможно, даже вечный. Благодарный поиск. Как тебе повезёт…

Я – не верная жена и не монашка, а сущий демон. И делила постель со многими счастливчиками. Я пережила много мужчин и с тобой, и до тебя, и после. И ночами я пропадала не в офисах и не на праздниках у подруг. Я отдавалась первым встречным в автомобилях, в тёмных подъездах и в интерьерах прокуренных клубов, на набережных с видом на Кремль и в тесных кабинках туалетов… Я отдавалась везде и кому хотела, и меня невозможно осудить, тем более, невозможно остановить. Такова моя демоническая сущность, Герман! Я хочу покаяться за обман. Я почти никогда не говорила тебе правды. Наше знакомство казалось тебе судьбоносным знамением – это правда. Знамением оно показалось и для меня, но я не устраивала беззаботные туры, а я работала амстердамской шлюхой и отдавалась каждому даром. Ни за кольца, ни за бриллианты, ни за шелест всесильных бумажек – я отдавалась по велению плоти, как настоящая её раба. Я всегда была шлюхой, Герман! Не дешёвой проституткой, но истинной искусительницей греха. Моя юность прошла в объятиях взрослых мужчин, и я будто родилась без девственных плев. Я появилась на свет, чтобы любить и делать мужчин счастливыми… Я есть второе пришествие Марии Магдалины, и тебе подтвердят это мои многочисленные любовники. Жаль, что ты их никогда не услышишь. Та поразительная встреча изменила нас. С первого взгляда ты мне очень понравился – твой кураж, твоя стать, распутство и в то же время неподдельная скромность и порядочность, но одновременно пылкий напор и секс – ты котлован чувственных откровений. Я же была девицей перекати-поле и всё во мне будто наоборот… Я поклялась сделать тебя счастливым. Когда-то я даже поклялась бороться с собой и изменить мир, изменяя себя – всё бесполезно. Невозможно, Герман! Себя не переделаешь, и я держалась стойко, но мало. Ты был моим спасением, одиноким айсбергом в пучине Ледовитого океана. А я была одиноким пингвином, вскарабкалась на твои заснеженные хребты, но долго сидеть на льдине не получилось. И я нырнула в похотливую пучину, откуда дождь превращался в снег, ныряла снова и снова, купаясь в океане порока и страсти. Такова моя демоническая сущность. Снег и дождь… Дождь и снег… Две ипостаси одной сущности, а моя сущность – первозданно дьявольская. И я даже изменила себе. Ты повёлся с плохой девочкой и постепенно сам стал плохишом. Ты попал в потустороннюю реальность, и сам стал потусторонним – безмерно инфернальным человеком, Герман! Отныне ты сам инфернал и инферналом останешься, как абсолютно инфернальной была я, и с этим ничего уже не поделать. Не пытайся покончить с собой – так ты меня точно не отыщешь. Мы на разных уровнях бытия. Неприкаянные души грешниц обитают в особом пространстве, куда вход другим духам воспрещён. Это как большой монастырь, но без окон и без дверей. И там не монашки, а последние бляди и распутницы. Но попасть туда невозможно. Я летаю рядом, я храню тебя, я к тебе привязалась. С тобой я не чувствовала себя одинокой. Ты единственный человек, с кем я прожила почти год. Целый год счастья. Ты единственная моя земная любовь в полном смысле этого слова. Но я не принадлежала тебе. И я не принадлежала себе. Как сходит весенний снег с апрельских полей, так с твоей жизни сошла и я, растаяв в бесконечности. Ты запомни меня такой светлой и бесконечной, как сама наша жизнь. И я останусь с тобою.

Хочешь, я назначу тебе свидание?

Выполни мои условия.

Ты должен похоронить меня. Не сомневаюсь, ты не бросишь меня на растерзание бездушным людишкам, а организуешь всё правильно, как подобает. Пригласи наших друзей. Пригласи любимую поэтессу. Она была мне единственной преданной подругой. Знаю твою нелюбовь к ней и понимаю, но ради меня ты простишь ей былые обиды. Поищи моих родственников. Где они? Мои мама и папа? Поищи, и увидишь, что я почти сирота. Тебе не найти их.

Я хочу лежать на Переделкинском кладбище – очень милое местечко, и название обнадёживает. Подальше от безнадёжного города, от склоки и ненависти. Покоиться за городом престижно. Там тепло и уютно, и моему молодому усопшему телу будет очень комфортно. Это воля покойника. Тело… Моё бренное тело… Оно доставило тебе много счастья, так что позаботься о нём и не отворачивайся, когда посмотришь в мои пустые закатанные глазки. В них ты увидишь себя, потому что я и есть ты, Герман. Поставь мне красивый надгробный камень и табличку с дарственной надписью. Может, ты даже высечешь мои черты? Как хочешь, решай сам, я не неволю и далека от любой меркантильности, но там действительно очень мило… Иногда поют соловьи… И мало прохожих… Тишина и покой… Что ещё нужно любому покойнику? Только там, Герман. Только там. Подальше от суетных улиц и тесных оград – это главная посмертная просьба…

На девятый день, ближе к закату, ты обязательно придёшь на мою могилку и принесёшь десять хризантем – чудодейственные траурные цветочки. Розы ни к чему. Только хризантемы. Не спрашивай, почему так поздно! Ты не мальчик, и не должен бояться. Я хочу, чтобы мы были одни. Люди спугнут меня, а я очень ранима, ведь ты понимаешь, о чём я, Герман? Понимаешь… Ты придёшь обязательно, я знаю… И я постараюсь открыться тебе. Случится чудо, и мы снова станем чуточку ближе?! Не пугайся, я не восстану из мёртвых. И не утащу тебя с собою в могилу.

Чтоб воскреснуть, для начала нужно умереть, а я жива. И помни: я приду к тебе в снах и грёзах. Ты услышишь мой голос, я приду к тебе разделять с тобою постель, и мы снова будем вместе…

Верь мне, как верил всегда.

До и после…

Я не обижу…

В ранние годы я любила собирать упавшие пожелтевшие листья и любила моменты осени. Скоро осень – одухотворённая пора, а значит, что-то новое свершится, Герман. Я предвкушала ее приход, золотистые будни, хмурые дожди. Грязь по колено и кожаные плащи. И пусть мне не дано писать стихи, но муза приходила и ко мне, и осенью я начинала жизнь заново. Скорая осень не будет исключением, и что-нибудь обязательно начнётся и в моей другой жизни. И в твоей. Скоро осень… Любимое время года, а на кладбище много листьев, и их некому собирать… Там уже начинается осень. Наша осень на двоих. Время собирать листья… Будет, чем заняться тоскливыми вечерами. Ты придёшь на девятый день и уйдёшь навсегда. Не хочу тебя больше видеть там. Ты увидишь знамение и поймёшь, что я услышала тебя, Герман. Не люблю посетителей, они отвлекают от сна. Будить усопших – грех, но ещё грешнее наведываться к ним, если они возражают. Так на свет появляются злобные призраки, ищущие себе покоя от посещений назойливых посетителей. Ты же мой посетитель и мой родственник, Герман. Мы прожили целую жизнь, но бродить по могилам в поисках укрытий я не хочу. Ты выполнишь мою волю. Волю усопшей…

Верю тебе и жду…

Согласись, ты всегда считал меня странной, сумасбродной и немного с приветом. Скажу тебе честно: я всегда была не в себе, и кто-то другой всегда был во мне. Я не переносила внутренней пустоты. Необузданная матка требовала запретного наслаждения. Мои странности сложно переплюнуть, и ты принял меня такой, и я тебя не разочаровала. В мире много странного, каждый миг странен и каждый час… Я – всего лишь порождение своего времени. И в целом мире я не одна. Где-то есть моё продолжение, вторая сущность, и ты обязательно об этом узнаешь. Но не сейчас… Ещё рано… Момент пока не настал. Ты не серчай, дорогой, и прости глупую, никчёмную дурочку. Иногда мне грезилось, что я не достойна тебя, издеваюсь, вечно придумываю чумовые загадки, а ты только и делал, что разгадывал вечный кубик-рубик и выводил ребусы на чистую воду зазря. Главная и последняя загадка оставалась неразгаданной, и ты ничего не мог поделать.

Загадка ушла, а ты остался. Но всё ещё можешь приблизиться к ней. Выбор за тобой. Выбор будет правильный.

По обе стороны бытия твоя несравненная сладкая девочка Лиза…

Р.S.: Люблю и жду… Мой милый сладенький мальчик…

Сердце колотилось тысячами ударов и лишь чудом не вырывалось из груди.

Мало чего разобрав, читаю письмо повторно. Но скрытый смысл вновь уходит, прячась за буквы. Я стараюсь читать между строк, стараюсь вчитываться в каждую реплику, с трудом разбирая смысл. Эмоции захлёстывают, а сердце клокочет. Я покрылся испариной и подо мной целая лужа пота.

С третьей попытки многое начинает проясняться. И многое расставлялось по местам. В письме она открывалась и в том, в чём я был не уверен, и в том, в чём я её подозревал, но боялся себе признаться. Всё лежало на поверхности беспощадным печатным словом – шестнадцатый шрифт Times New Roman.

И многое становилось ясным, но одновременно возникали тысячи вопросов.

Лиза жила двойной жизнью. Как слепец, я не желал этого замечать. Лиза не давала повода, не давала даже намёка, но я просто старательно отводил взор и считал себя образцовым героем, мужем, любовником, семьянином, но Лиза обводила меня искусно, проделывая ювелирные ходы на моей территории. Она знала, что скоро умрёт?! Она знала точное время и место? И она знала, что я стану последним свидетелем её триумфа! Без сомнения, для неё это был триумф, и Лиза не собиралась прощаться, а продолжала жить. Письмо об этом недвусмысленно намекало. Хорошо, если в моих снах и думах, но если в реальности? Как она всё просчитала заранее?

Бог ей судья. Пусть она изменяла мне с первым встречным, и пусть я ей изменял или нет – неважно. Мёртвых не судят! Но Лиза жива! Я был уверен, и она подтверждала мои догадки. Случилось не простое самоубийство – ритуал, и я принял в нём непосредственное участие. Он имеет высший смысл, о котором Лиза не говорит, но оставляет мне пищу для размышлений, посылая скрытые сигналы, которые мне предстоит распознать.

Это чёртово кладбище! Лиза продумала всё заранее. Похоронить её – дело чести, и положить букет хризантем на могилу – тем более. Чёртово кладбище в Переделкино. Странный выбор, как и вся её жизнь… Выполнить завещание – обязательно. Придти на кладбище – обязательно вдвойне. Я бы и так пришёл, можно не просить, я бы ходил каждый день, но любимая против – это больно. Но её воля священна, и я выполню всё…

Будь что будет…

Отрываюсь от письма и возвращаюсь к нему опять. Прочитываю его, заучивая текст, как стихотворение. Помню почти каждое слово, начинаю интерпретировать её предложения. Повторяю интонации, смысл – всё, что хотела сообщить Лиза. Понимаю главное – она снова придумала мудрёный ребус и пытается заключить пари. Но что за пари? Ведь я предан ей безвозмездно, и она не резвилась бы в пустяшные игры. Я единственный, кто её понимал, хоть немного, хоть самую малость, и она ценит это и общается со мной после смерти.

Смерть ли? Нет! Это исключено.

Будет пари… Будет скорая встреча. Как тогда, на безымянном острове… И я снова принимаю её условия, заключая сделку со смертью…

Продаю душу дьяволу! Но что продавать? Когда сам успел обрести дьявольское обличие…

Глава шестая

ПРОЩАНИЕ

Утром я обзвонил городские морги.

В одном из них сообщили, что ночью под утро привезли труп молодой женщины со следами насильственной смерти. Труп не опознан, и требуется помощь любых лиц, знавших покойную. В данный момент труп находится на экспертизе. Причина смерти понятна, но пока забрать тело нельзя, а опознать требуется как можно скорее. Поблагодарив за ценную информацию, я повесил трубку. Хочешь, не хочешь, а предстоит выполнить волю усопшей.

К обеду я примчался в дежурившую на тот момент анатомку. Пахло падалью, сыростью и дерьмом. У входа стоял грузовик. Двое рабочих загружали в него тяжёлый гроб. Рядом стояли тётки в тёмных платках и чуть слышно ревели, причитая. Их успокаивал усатый увалень в кожаном пиджаке.

Я прошёл внутрь и представился. Внутри так же отвратительно, как и снаружи. Возможно, это и есть пресловутый трупный запах, когда в одном месте перемешиваются сотни покойников.

– Вы к кому? – спросил меня случайный санитар, расслаблявшийся без работы.

– Вы хотите сказать, за кем?

– Ха! – ловко сплюнул он под ноги.

На полу и в углах нахламлено и наплёвано, так что для санитара это было в порядке вещей.

– Я для опознания.

– Кого ищите?

– Молодую женщину. Рано утром её доставили. Самоубийство.

– Привозили похожую. Айда за мной?

Одетый в байковую фуфайку и задрипанное дырявое трико, санитар спустился по лестнице, увлекая меня за собой. Он распахнул ветхую лакированную дверь, похожую на затычку, и пропустил меня вперёд. Неожиданно я оказался в самом эпицентре событий. Это и есть секционный зал, где весь пол усыпан неподвижными телами.

От неожиданности приступил комок к горлу, и чуть не вырвало.

– Стрёмно? – спросил санитар.

– С непривычки.

– Ты ж не баба, не скиснешь!

Я постарался не скиснуть.

– Выбирай, где твоя подопечная?

На полу валялись голые обезображенные старики, изнасилованные бабы, синие дети с искажёнными ликами. В углу я заметил труп висельника. Каждый труп был по-своему ужасен, и я с трудом удерживал взгляд, выбирая свой, как на базаре в поисках спелой черешни. На труп Лизы я так и не наткнулся.

– Нету?

– Не нахожу.

– Значит, она на столе.

– Где?

– Сюда.

Санитар провёл меня в другой зал, в котором проводились вскрытия. Здесь моё воображение дало сбой. Такого ужаса я не представлял себе ни в одном кошмаре. На столах лежали выпоторошенные тела. Внутренности лежали рядом, пахли свежестью и наливались соком. Черепная коробка у многих тел был вскрыта, некоторые лежали без мозгов, а у другого полностью отпилен череп. Рядом с трупами шумели открытые краны, из которых под сильным напором текла ледяная вода. Весь секционный стол залит кровью. В зале трудились медицинские эксперты и не обращали на меня ровным счётом никакого внимания, пока один из них, с позволения сказать, доктор, не окликнул моего поводыря.

– Серёга? Это кто?

– Пришёл на опознание.

– На хрена сюда привёл?

– А чо?

– Опознание после вскрытия. Труп зашит и ждёт очереди. Дубина ты, Серёга!

– Я почём знал!

– Дебил, бля..!

Я повернулся к санитару. Он выглядел убого: тощий, небритый, молодой, но уже седой. Под фуфайкой выглядывало голое волосатое тело, а штаны держались тугой резинкой. Трико провоняло насквозь, как и сам Серёга, а на босых ногах блестели рваные шлёпанцы. Для здешнего антуража он смотрелся довольно стильно, так сказать, полностью в теме. Взгляд у него был зловещий, и рот всё время не закрывался, выпячивая нижнюю обглоданную губу.

На собственном опыте убедившись, что он дебил, я сказал:

– Здесь тоже не нахожу.

Мне немыслимо представить, что среди груды мяса и растерзанных кишок я встречу любимую Лизу, такую же выпотрошенную и растерзанную, как те бедолаги на секционных столах. Но санитар меня обнадёжил, сказав, что моя девочка прохлаждается в другом специальном зале для опознания, а сюда мы зашли зря, только время теряем.

Он отвёл меня в сторону, а я вспомнил, что очень кстати оделся неброско и точно «без галстука». Старые поношенные джинсы и футболка с надписью «Х-Files» неплохо контрастировали с внутренней отделкой помещения. И это не считая людского фона. Но от запаха я не скрылся и весь пропах табаком и плесенью. Что ж, ради любимой готов и это терпеть.

Всё ради былой любви…

Покинув скопище эбонитовых туш, я ещё раз ощутил приступ неукротимого подташнивания. Пахло здесь не слаще гнилой мясобойни, как я прозвал секционную залу, но в ином помещении трупы были в целости и сохранности, уже выпотрошенные и зашитые. Некоторые даже были накрыты затхлыми простынями. В кино подобные заведения выглядят куда более респектабельно, а в жизни всё наоборот, даже морги.

Внезапно меня привлекла каталка у стены. Я поспешил поближе, чтоб рассмотреть.

Труп был накрыт серой простынёй, но из-под ткани виднелся её подбородок. Без сомнения, я узнал любимую Лизу.

– Опознал? – удивился санитар. – Быстро ты.

– Поднимите простынь.

– Сам поднимай, – огрызнулся он и закурил вонючий бычок.

Чуть касаясь ногтями ткани, я небрежно отодвинул забрало и чуть не упал.

На каталке лежала Лиза, а взгляд её был устремлён в пол.

– Труп № 58. Типичная странгуляционная борозда. Видите?

Я обернулся, но вместо санитара наткнулся на человека в белом, но просаленном и давно прокисшем халате. Передо мной стоял судебно – медицинский эксперт. Высокий громила с кудрявыми волосами и задранными рукавами. Настоящий мясник, на поясе у него висел клеёнчатый фартук, а от рук пахло хлоркой.

– Я опознал её. Это Лиза Миндаль. У меня есть все её документы.

С собой я притащил пакет, в котором держал всё необходимое: там барахтался паспорт и страховой медицинский полис. Вчера я нашёл это в столе в среднем ящике. Сразу на видном месте, будто Лиза знала, что мне обязательно придётся им воспользоваться.

Я достал из шершавого пакета паспорт и открыл первую страницу.

– Похожа? – пояснил я, ища в глазах верзилы поддержки.

– Вам лучше знать, – усмехнулся он, – не возражаю. А вы, собственно, кем приходитесь усопшей?

Чуть не сказав, что её муж, но будто уже уличенный во лжи, я осторожно произнёс:

– Друг. Самый близкий друг.

– А родственники где? – ухмылка верзилы не покидала его. – Мать, отец, муж?

– О них мне ничего не известно.

– Понятно. В общем, пока мы выдать её не можем. Заключение готово и сдано. К вам возникнут вопросы. Вам повезло, тут следователь неподалёку ошивается. Как я уже сообщил, мадам наложила на себя руки, и никто её не принуждал. Но вот что меня смущает: лёгкие маленькие следы удушения есть у неё и на других участках дельтовидной мышцы, очень малюсенькие, незаметные с первого взгляда. Или она раньше пыталась придушить себя, или любила поиграть со смертью – это, конечно, не борозды в полном смысле этого слова, но признак характерный – его я тоже описал в заключении. В остальном пациентка не представляет научного интереса. Молодая, здоровая, симпатичная, только анальное отверстие немного зияет, и различимы кровоподтёки на передней стенке влагалища, а остальные внутренние органы в норме.

– Спасибо за подробный комментарий, – вдруг отдёрнулся я, наливаясь острой неприязнью к эксперту.

– Всегда, пожалуйста, – гордо ответил тот. – Это не моё дело, но вы знали, чем занималась ваша подруга?

– Знал.

– Мне кажется, вы не всё знали. Она явно многое скрывала от вас. Подобные изменения ануса и стенок влагалища характерны для частых половых сношений и обычно имеются у проституток или порнозвёзд. Признаюсь, порнозвёзд мне не приходилось вскрывать, но проституток – каждую неделю. Их убивают ежедневно. А кто-то и сам накладывает на себя руки, подобно вашей подруге.

– Она не проститутка! Я не просил вас давать такие подробности! – резко парировал я. – Оставьте выводы следствию.

– Да, пожалуйста, – сохранял мёртвое спокойствие эксперт. – Хотел удружить, чтоб вы не особо расстраивались. Проверьтесь: сдайте анализы и живите спокойно. И в следующий раз тщательно проверяйте биографию подружек.

– Хватит! Вы разглашаете медицинскую тайну! И не надо меня учить. Это оне входит в вашу компетенцию.

– Да, пожалуйста, – повторял, как заведённая шарманка, этот мерзавец, – тоже мне, тайна. У мёртвых нет тайн. Вы же на вид интеллигентный человек, я и хотел вам помочь. Проституток редко кто наведывается опознать. Так и хороним их безымянными.

– Вы достаточно помогли. Мне придётся что-то подписать?

– Пройдёмте!

Сволочь! Он позволил себе глумиться над моей девочкой – это он вскрывал её и видел изнутри. Это он копался в ней, как те мясники. Он должен поплатиться за это. От порыва ненависти я чуть не схватил с тумбочки разделочный нож и не пырнул им в эксперта, но в зал вошёл третий тип – не эксперт, а следователь.

– Я пока принесу бумаги, – сказал трупный палач и вышел, закуривая сигарету.

Санитар Серёга поплёлся за ним.

Человек, показавшийся следователем, внимательно изучал меня. Он был уже не молод и явно не одно дело раскрыл. Высокий, с костлявыми пальцами, как у паука, подтянутый, как кремлёвский караул, хитрый и юркий, как мангуст, с точным собачьим нюхом.

Довольно справедливо я решил, что мне нелегко будет отделаться от его вопросов, но выдавать Лизины тайны я не собирался. Да и кто поверит в них? Меня примут за сумасшедшего и самого отправят на экспертизу, но уже не сюда, а в другой, более неприятный институт Сербского.

Следователь попросил снова опознать труп при нём, и я проделал ужасную процедуру на бис, в очередной раз развернув перед ним паспорт.

– Откуда у вас её документы? – лихо спросил он, грозно впиваясь в меня ментовскими зрачками.

– Мы жили вместе. В гражданском браке.

– Сожители?

– Типа того.

– Как долго?

– Около года.

– А где её родственники?

Я повторил привычную фразу, чем вверг следователя в замешательство.

– Я не представился. Звонарёв – старший следователь, – он сверкнул удостоверением так, что я не успел его рассмотреть. – Вы знаете, очень странное дело.

– Что странного? Человек покончил с собой. Разве это у вас впервые? – дал я волю эмоциям. – Мне очень тяжело. Не каждый день заходишь в морги, чтоб увидеть тело близкого человека, а тут ещё вы с расспросами. Понимаю, вам нужно во всём разобраться. Но время ли сейчас, уважаемый гражданин Звонарёв? Я чувствую себя скверно, и моя скверна будоражит мозг. Вы знаете, я до сих пор не верю, что Лиза умерла. Но факт остаётся фактом – её уже не вернуть. Скажите, где её нашли? Я ведь ничего об этом не слышал.

Следователь как будто прочитал мой вопрос наперёд.

– Это и есть одна из странностей. Нашли её недалеко от центра в заброшенном притоне, наподобие публичного дома, замаскированном под строящийся салон красоты. Никто из нас не догадывался, что под носом скрывается такое коварство. Через несколько улиц МУР, а под его глазами творится бессовестное беззаконие. И ведь кто-то предупредил нас, что обнаружил труп. Звонок был сделан из того дома.

– Вы намекаете на то, что её убили?

– Это исключено. Но был анонимный свидетель. Если бы не анонимный звонок, мы бы нескоро обнаружили тело. Кому в голову пришла бы идея прочистить эту нехорошую квартирку? Никого, кроме кучки гастарбайтеров мы бы не нашли. Так мы и считали.

– Но кто это мог быть? И вообще, не понимаю, что Лиза делала там?

– Мы должны понимать?

– Но…

– У нас накопилось много вопросов, гражданин…

– Герман Ластов.

– Документы при вас?

– Да.

– Покажите ваш паспорт?

Я предъявил. Следователь хмуро сверил мою фотографию с оригиналом. Сзади вернулся эксперт и вручил свёрток и гелевую ручку.

– Получите и распишитесь.

Убрав документы, я сунул под нос листок. Бегло пробежав по нему, я поставил подпись.

– Заключение готово?

– Как обычно. Никакого криминала, – пожал плечами эксперт.

– Уверены?

– Гистология будет завтра, но я с полной ответственностью заявляю, что эту женщину никто не убивал, даже пальцем не трогал. Ну, в момент смерти, естественно.

– Хорошо бы так, – задумчиво произнёс хмурый следователь и попросил меня выйти.

После подписания протокола меня отпустили, но Звонарёв предупредил, что у них ещё возникнут ко мне вопросы. Отпираться бесполезно, но главное – я забрал бедную Лизу.

Хлопот особых не представилось. Тут же подкатила гремучая каталажка – та самая, что я видел на входе, но я даже не успел заказать место на кладбище и сообщить родственникам и друзьям о безвременной кончине Лизы Миндаль.

Родственники? Я понятия не имел, где они находятся и как до них дозвониться. Мне думалось, что их вовсе нет, потому как Лиза – посланница дьявола, и у неё отсутствуют кровные братья и сёстры на этом свете, как нет ни отца, ни матери.

Родители так и не нашлись, но объявился потерянный и причудливый дядя. Неизвестно, как он прознал о её смерти, но самолично примчался с северо-запада города. Одновременно я обзвонил её офисных сотрудниц и сообщил трагическую новость Адель. Поэтесса восприняла её смерть выдержанно и, как мне почудилось, слишком спокойно, как будто Лиза не умерла, а слегка отравилась горьким кофе и прочищает желудок зондом, лёжа в больничной палате. Адель естественно поохала, сделала трагическую мину, но особо не растрогалась. Типа лучшая подруга, а я предполагал, что начнётся мировая истерика, паника с вскрытием вен, тягучие слёзы, и Адель последует по стопам искусительницы, наложив на себя руки. Не вышло. Поэтесса не собиралась кончать с собой.

Что ж… Всему своё время…

Дядя помог организовать похороны. Вместе с ним мы уладили все формальности. Я заказал уютное место на Переделкинском кладбище, как Лиза и просила. Дядя Игнат удивлялся, почему именно там, в глуши, на окраине города, а я не стал откровенничать и перечитывать ему послание Лизы, но убедил его, что это самое подходящее и смиренное место, а мертвецам, как известно, нужен покой – самое важное в их загробной жизни.

Дядя Игнат поворчал, но согласился. В целом, ему было всё равно. Оказалось, что он не видел родную племянницу несколько лет и даже не надеялся её встретить. Я спросил о её родителях, но он толком ничего не ответил – ни откуда Лиза родом, ни где поживают её матушка с батюшкой. Странный был этот дядя Игнат Петрович Миндаль, как и сама усопшая Лиза. Он был никому неизвестный кладовщик в одной вшивой заштатной торговой базе, и ещё пару лет не вылезал бы из кладовой, если б не это трагическое известие.

Я не нашёл в нём ни одной похожей черты, чтоб напомнило Лизу. Игнат Петрович был крепкого телосложения, очень сутулый и на лбу имел красное родимое пятно, как у Горбачёва, за что я и прозвал его «первый кладовщик СССР». Образования он был недалёкого и о высоких материях с ним не поговорить, но искренне проявлял свои чувства к усопшей и несколько раз предложил напиться в дешёвом кабаке. Разумеется, я отказался. Время пить пока не пришло, а в дешёвых кабаках я не напиваюсь. Там, где напиваюсь я, Игнату Петровичу вход заказан навсегда.

На днях случилась погребальная церемония. Участников пришло меньше, чем я ожидал. Всего-навсего пара штатных сотрудниц из офиса, где Лиза действительно числилась и каждый день трудилась в поте лица, плюс несколько дальних подруг, включая любимую поэтессу. Белкин вдруг согласился придти, и, конечно же, дядя Игнат Петрович. Вся честная компания проводила Лизу в последний путь, но я-то знал, что она жива, а её погребение – пустая формальность, уготованная свыше.

Лиза жива, и ей не требуется воскреснуть. Я знал, что она смотрит на нас, наблюдая, как мы прощаемся с ней, думает о будущем и совсем не собирается уходить. Глядя в хмурое небо, окатившее нас промозглым дождём после погребения, мне стало не так горестно и прискорбно. Лиза любила дождь, и это был её прощальный подарок и напоминание, что она меня слышит, видит, и довольна, как я всё устроил. Я старался, Лиза, очень старался.

Мы готовились засыпать Лизу землёй, и когда бросали вниз липкие горсти, я запомнил её закатанные глаза, в которые взглянул последний раз, чтоб зафиксировать навечно. Но это не Лиза, а растерзанный препарат.

Лизы там нет…

Погребальная церемония прошла гладко. Адель расчувствовалась и утирала скупые слезинки. Пафосные сотрудницы стояли молча в сторонке в позе истуканов с острова Пасхи, а дядя Игнат резво засыпал гроб, будто замыслил вручную закопать племянницу.

Сам я быстро отошёл в сторону, уступив место другим. Белкин даже не пачкал руки.

Лил дождь, и земля превращалась в слякоть. Дело довершили братки ритуальной службы. Сверху поставили надгробный камень без высеченных черт. Я уверял себя, что они не отобразят неуловимой Лизы и будут лишь безликой карикатурой на её совершенство. Надгробный мадригал имелся, как полагается. В нём написана простая фраза, что обычно пишут на обелисках: «Да будет земля тебе пухом, а ты останешься вечно молодой и вечно красивой в наших вечных воспоминаниях». Адель добавила специально написанное четверостишие, но я не стану его цитировать, так как оно мне чуждо, как и сама Адель. Но Лиза была бы не против услышать её стихи, ведь она их очень любила.

Поминки проводил каждый на своё усмотрение. После погребения дождь усилился – Лиза не хотела, чтоб мы задерживались, и нас как рукой смыло. Дядя Игнат набрал мужиков с ритуальной службы и отправился квасить на съёмных «жигулях». Сотрудницы педантично вернулись в офис, отпросившись на похороны до обеда. Я же с Белкиным и Адель подался в тихое безлюдное заведение, чтоб не отставать от дяди Игната.

В тихом и уютном, почти совковом, ресторанчике без пафоса и спеси, мы распивали с Белкиным водку и слушали причитания поэтессы. Но она, как полагается, была в трауре, и поэтому не очень многословна, и даже шарахнула пару рюмок водки, а затем погрузилась в транс и о чём – то думала… Скорее, о Лизе.

Когда мы с Белкиным выпили полбутылки, я позвонил в службу эвакуации, чтоб мою Маздочку припарковали, где мне удобней. Белкин проделал то же самое, чтоб не проштрафиться на своей тачке. Так Адель осталась без кареты, но это её не тревожило. Мы позабыли обо всём: о напортаченных проектах и быстро выздоравливающем Секире, которого уже успели перевести в отдельную палату. Но мы не забывали о Лизе и обсуждали её вслух и про себя, вспоминая всё хорошее, что было в ней, и чего мы так и не разглядели.

– Так бывает, – справедливо рассуждал Белкин. – Живёшь с человеком, а потом – бац! И нет его рядом. Слепой рок. Не угадаешь, где найдёшь, где потеряешь.

– Все предопределено, – вещала Адель, – и её уход имеет свой высший смысл. Мне не верится, что её нет. Вот думаю – открою сумочку, достану мобильник, наберу её номер, и она ответит. Попробуем?

– Стоит ли? – сомневался я. Её неуместные шутки начинали меня напрягать, но это соответствовало её духу. Всё же любопытно, ответит ли Лиза или пока занята.

– Позвоним, – решилась Адель и полезла под стол за телефоном.

Набрав её номер, она замерла в ожидании и прислушалась.

– Что там? – спросил я в нетерпении.

– Гудки, я слышу гудки. Лиза на связи.

– Дай-ка сюда телефон! – вырвал я его.

В ушах слышались длинные гудки. Вдруг связь оборвалась, и на экране отпечаталась надпись: «Абонент занят».

– Абонент занят, – повторил я, не веря в сказанное.

– Вот! Я же говорила. Лиза на связи, но пока занята, – утвердилась Адель, убирая мобильник, – я ещё поговорю с ней, а если не получится по телефону, то пойду к медиуму, и мы вызовем её на связь. Передать ей привет от тебя?

– Я с ней сам пообщаюсь, – хмуро ответил я и набрал Лизу в своём телефоне.

Послышались те же протяжные гудки, но связь не обрывалась, и гудки гудели, пока время ожидания не закончилось.

– Ну что, дозвонились? – скептически спросил Белкин. – Я бы на вашем месте не шутил с загробным миром. Думаете, ей приятно, что вы без конца ей трезвоните? На этом свете её доставали звонками, а вы хотите и на том свете достать. Вы случайно не додумались в гроб положить телефон?

– Нет! Что я, совсем сдурел? Я даже не представляю, где он сейчас находится.

Тут мне вспомнилось, что он должен был находиться в сумочке, а сумочка оставалась в тайных комнатах, в которых потом копошились криминалисты. То есть телефон где-то у них или бесследно затерялся во владениях непойманной мадам Тюссон. В общем, он тоже где-то на том свете, а значит, рядом с Лизой – это утешало и одновременно пугало. Как бы она не решилась мне позвонить?! И как бы я ни любил её, но ночной разговор с покойницей сведёт с ума, если я в нём ещё остался, в чём я лично сомневаюсь, особенно остро в свете последних событий.

Зачем подлая поэтесса устраивает фокусы и подзадоривает меня? Неужто и ей известно, что Лиза обещала вернуться? В письме об этом не сказано. Адель знает о существовании послания? С чего бы ей знать? Письмо предназначалось только мне. Адель просто старая дура с причудами, хоть и поэтесса, но дура однозначно.

Целую бутылку водки мы так и не осилили. Стыдно напиваться, зная, что Лиза рядом и наблюдает. Не потеряв человеческого облика, я предложил остановиться, и мои собутыльники согласились.

Белкина быстро развезло, и он рассуждал исключительно на философские темы.

– Время странно сжимается. Не находите? Мы будто вступили в чёрную полосу: сперва я влип в историю, затем Секира сбивает грузовик, и он попадает в реанимацию, наверняка заглянув на тот свет. А сейчас случилась совсем страшная новость: кончает с собой подруга моего старого друга. Оборвётся ли эта жуткая цепь? Вырвемся из чёрной полосы? Не хочется думать, как в том старом анекдоте: «Вы знаете, сэр?! Оказывается, это была ещё белая полоса, а чёрная впереди». Притча во языцех. Герману повезло меньше всех. Он потерял самого близкого человека. Вряд ли кто-то из нас может похвастаться подобным.

– Год назад у меня умерла собачка, – встряла Адель.

– Сравнила! Собачка! Ты бы ещё припомнила всех мух, которых ты шлёпнула мухобойкой. Наступила чёрная полоса. Великая депрессия…

– Я бы не связывал эти события, – говорил я.

Что может сравниться со смертью любимой? Даже если Секира и Белкина размажет по стенке «КамАЗ», я бы всё равно не поставил их в пятёрку самых значимых сцен из моей жизни. Мнимая смерть Лизы – единственное событие, достойное скорби и вселенского уныния, а на всё остальное плевать с самой высокой колокольни.

– Всё связано. Я фаталистка, – утверждала Адель.

Выслушивать её каббалистические заключения не было никакого желания.

– Смерть мухи и смерть человека связаны. Каждая живая тварь связана с другой живой тварью. Так и в Писании сказано, а Писанию надо верить. Чему же тогда верить, как не Писанию?

Так мне пришлось прекратить хождения по дебрям пьяных размышлений, покинув их утомительное общество, не прощаясь. Пусть Лиза поймёт меня и не обижается. Я думал лишь о ней и не собирался выслушивать бред двух напившихся маразматиков. Белкин тут же вскочил и, качаясь, но придерживаясь за стулья, попрыгал за мной. Наедине с Адель он боялся остаться. Чем-то и она его пугала, чем-то оттолкнула и повергла в смятение. В итоге Адель осталась наедине с собой. Нам всё равно.

На третий день, когда похмельный синдром угас и появился трезвый взгляд на прошедшие события и свою участь, мне позвонил следователь Звонарёв.

Признаться, я ждал его звонка. Сыскные псы так просто не отвяжутся, да и сам Цербер предупреждал, что у него длинный список вопросов. Я же безоговорочно решил, что начну вести собственное расследование её смерти, буду следовать оставленному посланию и обязательно разгадаю тайну. Два дня меня никто не беспокоил, и Лиза не выходила на связь, а Адель словно канула в Лету.

Я надеялся обрести свободу, но следователь вернул меня в суетный мир, назначив встречу, но не на допросе в прокуратуре. Формально ко мне не придерёшься, и о моем алиби Звонарёв был оповещён. Дело шло к закрытию. Никаких улик, кроме тайн и загадок – уголовное дело не заведёшь. А если и заведёшь, то пора закрывать – глухарь, как выражаются оперативники. Как мне удалось так чисто замести следы? Без влияния нечистой силы и помощи Лизы явно не обошлось.

Навязчивый и принципиальный следователь сдержал обещание и пригласил меня на очную ставку, от которой я не мог отказаться, что означало бы мою вину и чистосердечное признание. Не в убийстве, конечно, но в сопричастности и пособничестве, в сокрытии значимых фактов и улик. Мне предстояло во что бы то ни стало расставить со следователем все точки над i.

Звонарёв предложил отобедать в «Муму». Слишком попсовое место, но на оклад следователя не разгуляешься, а скорее, это для конспирации, и я представителю правосудия не перечил, иначе себе дороже выйдет. Где ещё общаться с нашим правосудием, как не в «Муму»? Символичное место и символичный бренд. Мне предстояло превратиться в Герасима и притвориться глухонемым или перевоплотиться в невинную собачонку и камнем залечь на дно. Одно из двух.

Пройдясь по стойке с узкоглазыми поварами, я вспомнил себя в далёкой школьной столовой, где покупал щи и гречневую кашу с котлетой. «Щи да каша – пища наша», «Поел – убери за собой», словно напоминали плакаты, соответствуя духу «Муму», но к их чести посуду убирали специально обученные люди, что есть несомненный плюс.

Напрасно я набрал полный поднос жратвы. Умный Звонарёв ограничился прохладительными напитками. Я же точно от волнения проголодался. Первый раз общаюсь со следователем в качестве свидетеля, а, возможно, и подозреваемого, но об этом он не заикнётся. Мне известно, как общаться с оперативниками и адвокатурой – говорить надо неопределённо, ни да, ни нет, всегда неточно, всегда с натяжкой: не помню, не знаю – лучший ответ в таких ситуациях. Всё сказанное может быть использовано против меня – об этом я также предупреждён и тактику выбрал правильную. И если не в идеале, то старался следовать выбранной линии поведения. Нутром чуял, что она самая верная, самая заковыристая. С волками жить – по-волчьи выть, и если следователи волки, то почему бы и мне не облачиться в их шкуры.

Звонарёв поджидал меня под карнизом, где приличное расстояние от соседей, но в шумном зале «Муму» нас и так никто не услышит. Неужели на это и рассчитывал старый волчище, используя проверенные методы?

– Вы не так уж удручённо выглядите после похорон, – заметил он, когда я раскладывал поднос на столе.

– Стараюсь. Жизнь продолжается. Но от депрессии мне не избавиться.

– Она очень была близка вам?

– Лиза? Наверно, раз мы жили вместе.

– Вы ничего странного не замечали в её поведении и поступках?

– Знаете, она сама была с прибамбахом. Это меня и увлекало.

– Вам нравятся странные женщины?

– И не странные тоже. Я вообще люблю женщин, но Лизу любил особенно. Собирался сделать ей предложение. На днях состоялся бы юбилей нашего знакомства. Но отпраздную юбилей я уже без возлюбленной.

– Вам не кажется, что и это весьма необычно?

– Стечение обстоятельств. Трагическая случайность.

– И только?

– Послушайте, уважаемый гражданин Звонарёв! Если вы обладаете ценной информацией, то поделитесь со мной! Я готов оказать посильную помощь следствию. Вы думаете, мне по фигу, когда любимая кончает с собой в преступном борделе? И я ещё сдерживаю себя и не рыдаю вам в жилетку. Поверьте, я очень чистоплотный и сентиментальный человек.

– А чем вы занимаетесь?

– Вам наверняка всё известно. Я занимаюсь музыкой.

– Вы музыкант?

– Я занимаюсь её раскруткой – промоутер. Организую концерты, гастрольные туры. А так у меня ни слуха, ни голоса. Но это сейчас далеко не главное. Опустим подробности.

– Судебно-медицинская экспертиза показала, что у вашей избранницы обнаружены…

– Прошу вас, не продолжайте. Уважаемый эксперт обо всём успел доложить. Я его за язык не тянул – это его сугубо личная инициатива.

– Значит, вы в курсе?

– В курсе чего?

– Что ваша девушка, скорей всего, занималась коммерческим сексом.

– Я не верю в это.

– Но как она оказалась в подпольном притоне?

– На этот вопрос должны ответить мне вы.

– А вы мне ничего не должны ответить?

– Если б я знал. Я был бы полным идиотом, если б предполагал, что моя Лиза была невинной бедной овечкой. И полнейший дурак понял бы, что она жила двойной жизнью. Но до вчерашнего дня я не имел об этом ни малейшего понятия. В каком-то смысле смерть – это расплата за её грехи. Я верующий человек и вижу некую предопределённость. Ничего просто так не бывает.

– Это схоластика.

– Это жизнь.

– Раз так, я открою один секрет. Её смерть – не первый казуистический случай. В Москве за последние полгода покончили с собой при весьма странных обстоятельствах больше десяти женщин. И половина из них были найдены в подобных злачных местах с похожим антуражем и стилем. Всё повторялось с примерной точностью. И все девушки были весьма недурны собой.

– Не так много для десятимиллионного города. Тот же ваш потрошитель хвастался большим числом самоубийц.

– Но и не мало.

– Возможно.

– А что это за татуировка была на спине вашей возлюбленной?

– Обычный рисунок. Непонятный иероглиф: змея – символ мудрости, и непонятный набор букв – тоже какой-то символ. Что-то из буддийской философии или нечто подобное.

– Она нанесла её при вас?

– Нет. При нашей встрече Лиза уже имела тату. А что?

– У нескольких самоубийц были точно такие рисунки.

– Это модно. Или теперь вы скажете, что это не случайно? Я отвечу – это схоластика. Вы скажите – это жизнь?

– Это голые факты.

– Возможно.

– Как же вы целый год прожили с женщиной, но так ничего о ней не узнали? Ни о её прошлом, ни о её родителях?

– Сам удивляюсь! Я слишком сильно её любил, что её прошлое меня не особенно волновало. Кстати, на похоронах объявился её дядя. Некто Игнат Миндаль. Может, он прольёт свет на её тёмное прошлое? Он оставил свои координаты. Запишите? А то я их удалю. Неприятный тип этот дядя. Несколько лет не видел племянницы, а живёт в соседнем округе. Вам не кажется это странным?

– Это нам решать, что кажется, а что нет. От его данных я не откажусь. Черкните?

– Я продиктую. Не ношу шариковых ручек.

Без стыда и угрызения совести я сдал дядю. Пусть отдувается за меня. Перевести стрелки – самый простой выход, но и дядя был очень причудливый, явно не от мира сего. Он Лизин родственник и пусть берёт ответственность, а следователь от меня отстанет. Дядя Игнат должен многое знать – следователь расколет его и покопается в прошлом Лизы. Сомневаюсь, что дядя знает больше, чем я, но это займёт время, а я успею исчезнуть.

Долгие разговоры ни о чём начинали угнетать. Я решил спрятаться, сменить телефон и не встречаться с занудным Звонарёвым повторно. И он допустил ошибку, сообщив о серии самоубийств женщин с похожими татуировками. Я всегда догадывался, что в её тату скрыт зловещий неуловимый смысл, но пусть эта серия самоубийств не доказана, и я не видел их нательных рисунков, но в том что-то есть, раз даже материалист и проповедник атеизма Звонарёв ухватился за данный факт, а оперирует он исключительно фактами.

Я же так и не сообщил следователю ничего нового, чем вводил его в амёбное состояние. Следователь скисал на глазах и напрягал свой усталый мозг, думая, что ещё выспросить и от чего оттолкнуться, но я вёл себя вполне естественно и косил под дурака и полного лоха, которого так безжалостно обманули и выставили на посмешище и всеобщее обозрение. Выступать в роли шута полезно – лучшая роль для игры в кошки-мышки со старшим следователем районной ментовки. Обед остывал, а следователь не спешил уходить. Он иногда попивал сок, а я не решался забивать щёки жареной картошкой, чтоб поражать блюстителя закона чавканьем и невоспитанностью. Мы же в «Муму». Что здесь ещё делать, как не набивать пустые желудки? Гастрит я успел заработать в школьной столовой, а при голодных допросах и язва не за горами. Кто за это ответит? Явно не следователь.

Мой борщ давно стал комнатной температуры, но неприятное общение продолжалось.

Звонарёва охватила вторая волна озарения.

– Скажите, она в последнее время впадала в депрессию?

– Нет. Мы жили вполне счастливо. Как обычно, нелепые ссоры по пустякам. Ничего серьёзного, что заставляло бы забить тревогу.

– Уверены?

– Я не психолог, чтоб подмечать любые нюансы её настроения. По-моему, всё было как обычно.

– Среди родственников никто не сидел в тюрьме и не кончал с собой?

– Я же говорил, что ничего не знаю об её родственниках. Только этот чудной дядя Игнат. Но об этом вы спросите у него. Поверьте, мне он показался скрытным человеком. Неспроста люди придумали массу пословиц, что сначала смотри в оба на тёщу, а потом на суженую или на других кровных родичей. Тёща – образец будущей жены, а яблоко от яблони недалеко падает. Дядя не тёща, но тому яркий пример, и если б мне повезло пообщаться с её мамашей, я бы еще тысячу раз зарёкся продолжать с Лизой отношения. Слепая любовь перекрыла мне кислород, что я забыл обо всём. Сейчас понимаю, какой я наивный глупец! Но поздно!

– Где вы познакомились?

– За границей.

– Где именно?

– В Амстердаме.

– Что она там делала?

– Путешествовала в компании друзей.

– А вы?

– Находился в командировке.

– То есть?

– Искал артистов для будущих гастролей. Такова моя профессия.

– Что за друзья у неё были в Амстердаме?

– Понятия не имею.

– Вы их не видели?

– Не помню. Честно, не довелось общаться. Мы сразу прониклись симпатией и обменялись контактами, а потом созвонились в Москве.

– Но она была точно не одна?

– Точно.

– Здесь она общалась с подозрительными людьми?

– Не припоминаю.

– Вы совершенно не интересовались, чем занимается ваша гражданская жена?

– Мы доверяли друг другу, и я не склонен к ревности. Лиза предупреждала меня, с кем общается и куда уходит. А иногда не предупреждала. Я не следил за ней сутками напролёт, и она делала то же самое. Доверие важно в любых отношениях, даже между нами.

– Кроме вас она с кем-то общалась?

– Конечно.

– Например?

– Больше всего с Адель.

– Кто это?

– Её лучшая подруга. Они были близки, и это меня напрягало.

– Вы ревновали?

– Немножко.

– Но сами же сейчас отреклись от ревности.

– От неё невозможно отречься.

– Лиза могла делиться с ней сокровенным?

– Не больше, чем со мной, но у подружек всегда есть девичьи тайны, к которым доступ мужчинам запрещён. Вы желаете связаться и с ней?

– После. Напомните мне.

– Хорошо.

– Что ещё спросить? Я, собственно, не получил никакой информации, уважаемый Ластов. Вы сам по себе престранный субъект. Мне до сих пор непонятно, как можно год прожить с женщиной и ничего о ней не знать.

– Вам не понять – мне тоже. Что ж дёт меня? Допросы продолжатся?

– Сложно сказать. Формально состава преступления нет, как нет причин для уголовного дела, если бы не складывающаяся система схожих обстоятельств. Впрочем, это домыслы следствия и к вам они не относятся. А дело будет, скорее всего, закрыто. Мне предстоит пообщаться с дядей и её подругой, как её?

– Адель.

– Вычурное имя.

– Она сама по себе вычурна. Вы убедитесь. Пишет стихи и считает себя наследием великой русской литературы.

– Но вы-то с ней не в ладах?

– Отчасти. Но после похорон вместе глушили водку по-чёрному. Всё относительно.

– Первый раз общаюсь со столь неординарной компанией. Боюсь, Адель переплюнет вас в своих выводах и странностях.

– Не сомневаюсь.

– Как её фамилия? Чем она занимается?

– Фамилию не знаю, чем занимается – тоже.

– Вы в своём духе.

– Стараюсь.

– Не смешно. Мне кажется, вы многого не договариваете. Но не к чему придраться, посему я оставлю вас. Спасибо за бесценную информацию. Вы очень интересный человек. И я бы с вами ещё потолковал, но время дорого.

– Вы очень привередливый следователь.

– А это уже не важно.

– Любите Акунина?

– Без комментариев. Рекомендую не покидать пределы города. Вы можете мне понадобиться.

– Я давал подписку о невыезде?

– Нет. В общем, делайте, что хотите. Всё равно от вас ничего не добьёшься.

– Я старался вам помочь.

– Всего доброго.

Раздражённый Звонарёв бодрой россыпью покинул кафе. Так я отделался от следствия лёгким испугом. В целом моё выступление пришлось по вкусу. Были прославленные учителя. Что Лиза, что Адель – все умели запутать собеседника и морочить всем головы, а я их достойный ученик. Но так я сдал и Адель. Пусть и она помается под допросом ветерана МУРа. И я не случайно спросил его про Акунина, ведь он напоминал легендарного сыщика при дворе. Нет, не внешностью, и Звонарёв даже не заикался, но меня не покидало смутное ощущение, что он стремится походить на Фандорина какими-то неуловимыми ужимками и остротой взгляда. Даже одет он очень строго, только фрака и шляпы не хватало для полного колорита. Почти эстет сыска. Но у него вряд ли имеется оруженосец и советник – верный азиат. Кто зарекнётся? Может и есть. Последнее время меня окружали одни эстеты: один исчезнувший Ливенсон чего стоит. Кругом одни эстеты – эстеты секса, эстеты сыска. Сыск и секс – однокоренные слова, имеющие одну цель, и процесс похож: и там, и там тебя имеют по полной. Кто-то обязательно получит удовольствие.

Чаще кто-то другой, но не ты.

Но Адель та ещё сучка! Нагородит Звонарёву всякой херни. Учитывая нашу взаимную симпатию, запросто накатает на меня телегу и ещё обязательно добавит, что именно я довёл Лизу до самоубийства. Следом я понял, какую допустил ошибку, как попал впросак, и чем это может мне обернуться. А подлая сучка Адель сдаст меня с потрохами, если она что-то знает. Но что именно? Если Лиза планировала смерть, то, возможно, проговорилась. Они и с Адель иногда любили поболтать о вечном, упоминая безликую женщину с косой и в капюшоне. Каюсь, господа, каюсь. Я совершил очень наивный поступок, направив сыскного пса в объятия полоумной литераторши.

Совесть заела, и я посчитал своим долгом предупредить Адель о надвигающейся угрозе, чтоб она не сболтнула лишнего и не нагородила несусветной ерунды. Я б предупредил, и она не стала бы мстить, а ерунды она наговорит сама по себе. Ерунда бывает разная: пустячная и не очень, опасная и смертельная, а Адель способна на многое, как и её буйственная фантазия.

Вечная фантазёрка, Адель…

К счастью, её номер высвечивался на табло, и я впервые по собственному желанию набрал его. Не дожидаясь кончины гудка, Адель ответила. Признаться, она не была удивлена, словно ждала целый день моего звонка. Поэтесса снова пустилась в воспоминания, не давая мне ни единого шанса начать разговор о насущном.

Она медленно причитала мне в ухо, как проплакала всю ночь напролёт и выбросила в урну целую упаковку салфеток. Ей снилась Лиза. Признаться, и мне она снилась, но только отрывками, мимолётно, ещё не собравшись в единый образ. Всё постепенно, уверял я себя и довольствовался малым. Но и Адель не хвасталась полной картиной. Ей Лиза приснилась в образе чудного лепестка, опавшего с вербы и медленно летящего по ветру. Оценив точность метафоры, я предложил написать новый стих. Адель отнеслась к предложению серьёзно, но посетовала, что находится в глубоком кризисе и скорби, отчего ей сейчас не до творчества.

Возникла горемычная пауза, и я перешёл в наступление. Виноватым голосом я сообщил, что со мной разговаривал следователь, но я ничего толком ему не сообщил, а он заставил меня под нажимом дать ему все сведения, касающиеся Лизы. В них попала и Адель. Я искренне извинялся, но Адель восприняла эту новость с прежним хладнокровием и стойкостью.

«Следователь так следователь, – отвечала она. – Прокатит». И не таких эскулапов она ломала и обводила вокруг пальца. Мне пришлось постыдиться, что я предупредил её и испортил сюрприз. Но чему суждено сбыться, того не миновать. Адель даже похвалила меня за проявленную чуткость и добавила, что многое в наших отношениях изменится, и мы станем чуточку ближе. Тактично промолчав, я пожелал ей не спешить в прогнозах наших отношений. Адель издала горький смешок и повесила трубку, а я ещё сильнее запутался.

Получалось, будто тот разговор был нужен больше ей, чем следователю. Пусть выговорится, обещал я себе, и доведёт Звонарёва до нервного срыва. Что мне беспокоиться? Если Адель хочет дружить, то пусть ведёт себя смирно. Девятый день ещё не прошёл, то есть Лиза находится рядом и следит за каждым нашим поступком. В такой момент Адель не станет её огорчать. Тем более, подлая сучка так же верит в её бессмертие, как верю в него я. Лиза ещё жива, в чём всем предстоит убедиться. Как я мечтал в это верить и верил, продолжая обманывать себя, основываясь на сакральном послании. Рукописи не горят и письма тоже. И пусть они написаны не на пергаменте, а набраны клавишами – не имеет определяющего значения. И если послания пишут, значит, это кому-нибудь нужно. Так же как и со звёздами – классика не обманешь, а я нужен Лизе, а Лиза нужна мне – просто необходима…

Одновременно я дал себе клятву раскрыть все обстоятельства её гибели, и в этом мне поможет Адель. Иначе я лично повешу её на первом суку, если она откажется. Всё кругом нечисто, а значит, Адель может многое рассказать. Она примешана к её гибели и прольёт свет, что делать с пропавшей парой?! Вопрос открыт. Ливенсоны исчезли. Найти их так же просто, как иголку в стогу сена. Можно попробовать перерыть Лизину почту и взломать все имеющиеся серверы, надеявшись на удачу, но и это вряд ли поможет. Как всё запущено! Я корил себя, что даже не догадался спросить их номера – всё произошло помимо моей воли, всё спланировали за меня, а я был лишь немым участником грандиозных событий с трагическим исходом. Лиза отрежиссировала всю постановку, став главной героиней, коей суждено умереть в финале и умереть без обмана.

Нежданно и негаданно мои думы прервал резвый звонок. Поначалу я не поверил цветной фотографии, но на меня глазела туповатая рожица Секира.

– Разве подлец идёт на поправку? – справедливо подумал я.

Голос Секира оставлял желать лучшего: хриплый, с покашливанием, надсадный, но трезвый. Первым делом я спросил, всё ли с ним в порядке. Как настоящий воин, он не жаловался, а пытался предупредить, что ещё не скоро вернётся в бой. Я не стал сообщать ему скорбную весть, подозревая, что это никак не пойдёт ему на пользу, но Секир для того и звонил, чтобы выразить соболезнование. Белкин успел предупредить его. Информация о смерти распространяется почти так же молниеносно, как нелепые доводы и пустые слухи. Пришлось поблагодарить компаньона за сочувствие, добавив, что я худо-бедно справляюсь с горем и желаю ему поскорее встать на ноги и вернуться в строй. Затем я посетовал на нехватку кадров, добавив, что его невозможно заменить, и нам придётся пахать за двоих. Секиру это польстило, он дико извинялся и поддерживал меня, а я сознался, что Белкин чуть не ушёл в запой, и тогда всему делу наступила бы крышка, но я вытащил его, как Мюнхгаузена, за волосы и поставил на место. Под конец я признался, что сам скоро сольюсь с бутылкой, ибо депрессняк накатывает по полной, и плохие мысли одуревают мозг. И дела наши пошли херово, как выразился Владик, наступила широкая чёрная полоса. Секир согласился с чёрной полосой и пообещал ускорить выздоровление. Я напутствовал его, чтоб он справился. Как-никак, жизнь продолжается, в том числе и моя, и я справлюсь. На оптимистичной ноте разговор внезапно смолк. Связь оборвалась, или у Секира села батарейка, что было очень кстати – выслушивать пресные соболезнования уже не хватало сил.

Сидя за компьютером, я пытался осуществить задуманное на практике. Мало что получалось. Пароля Лизиной почты я не знал, адреса сайтов, которые она посещала, были заранее стёрты. Никаких следов, будто всё старательно замели. Лиза потрудилась на славу. Открывались лишь рабочие сайты, на которые мы ходим вместе время от времени, не считая чатов, социальных сетей и поисковиков. Вскоре мне пришла идея поискать сайты свингеров, чтоб порыться среди подобных подонков и наткнуться там на Романа и его приспешницу Настеньку. Вдруг повезёт. Чем чёрт не шутит?!

Ни «Yandex», ни «Google», ни, тем более, «Mail» не собирались мне помогать, выдавая левые сайты с вирусными программами. С неимоверным усилием я отыскал несколько полезных ссылок, рискуя подцепить червей, троянов, ботов. На одной из них вышел на засекреченный чат, где знакомились разного рода извращенцы всех мастей, интернет-пикаперы и прочая виртуальная шваль. Тут же на экран выползла целая серия порноссылок. Ещё долго я стирал их, не успевая прочесть.

Победив порнографию, наткнулся на нужный сайт. Требовалось зарегистрироваться.

Что делать – я срочно выдумал логин, имя и пароль. Не придумав ничего приличнее, я назвался Джеком. Но Воробья не добавил, оставив подобные проказы малолетним придуркам. Джек звучит вполне по-извращенски и пахнет немецким порно. Так я способен завлечь несколько извращенцев в сети и пообщаться с ними начистоту, поспрашивая о Ливенсоне и ему подобных. К сожалению или к счастью, но у меня не вводились фотографии, отчего шанс завлечь собеседника уменьшался, зато мне открылась куча анкет с никами обитателей свингерского портала. Пришлось сориентироваться на оба пола, так как скорее сильный пол интересовал меня больше. Неспроста и не по симпатии, а из-за вышеназванных соображений. Ориентации я не менял. Всё ради Лизы и ради истины.

Навскидку я отправил приветственные сообщения Мазуру, Стальному Клинку, Lale Blond, Кочету и Старпёру-mat10$. Пока никто не отвечал, но я не отчаивался. Встретил более реальные имена: Дермидон, Джингер-плюс, Бледный Трёп, Astap, Аналка, Софья Ковалевская и Иван Яйцемёт. Самым забавным я отправил смайлик и приветствие.

В третью серию вошли пары: Маша – Растеряша и Лазер, Киса и Gold Сосок, Жанна и Коля Строгановы – им улетели аналогичные приветики и приглашение пообщаться.

Не успел я зевнуть, как первый контактёр клюнул. Им оказалась Аналка. Непонятно, что зацепило её в этом нике, но к аналу я относился с уважением, если не с трепетом. Иногда Лиза любила побаловаться им. Чаще по выходным.

Аналка: Скучаешь?

Джек: Есть срочное дело! Поможешь кое-кого найти?

Аналка: А тебе меня мало?

Джек: Ты не натыкалась на парочку Романа и Настю? Что-то не нахожу их в списке контактов.

Аналка: Ты с партнёршей или одинок?

Джек: Одинок. Так что насчёт той пары?

Аналка: Первый раз слышу. У тебя большой?

Джек: Думаю, да.

Аналка: Я хочу тебя трахнуть!!! У меня есть резиновый прутик. Меня заводит, когда я ввожу его в зад.

Джек: Когда тебе его вводят?

Аналка: Я хочу оттрахать тебя, птенчик! Согласен?

Джек: Счастливо, какашка!)

Аналка: Сам урод!

Аналка: Завёлся???))

Аналка: Ответь?

Аналка: Ты сучий потрох!! Трус!

Пришлось стереть грубиянку с экрана.

Следующим на контакт вышла Маша – Растеряша и Лазер. Я выбрал Машу.

Джек: Привет, как дела?

Маша-Растеряша: Нормалёк, а у тебя?)))

Джек: Не могу найти старых приятелей.

Маша-Растеряша: Подсказать?

Джек: Выручишь! Не встречалась с Ромкой Ливенсоном и Настей? Красивая пара, эстеты и в постели супер!))

Маша-Растеряша: Неа…(((Дай номерок или аську?

Джек: Сам ищу. Извини.

Маша – Растеряша: Удачи…

Снова неудача. Следом пролетели Иван Яйцемёт, Киса и Сосок – никто из них слыхом не слыхал ни о каких Ливенсонах. Как я и предполагал, затея оказалось гиблой. Мне довелось пообщаться с лучшими свингерами города, но все ни слуху, ни духу. Либо Ливенсоны не регистрировались на этих сайтах, либо Лиза откопала их в аду, либо я тупо ошибся адресом. Заведомо гиблая затея.

Уже почти выключил чат, как на меня вышел некто Дред. Инициатива наказуема, но не в моём случае.

Дред: Как делишки?

Джек: Потихоньку. Можно по делу?

Дред: У тебя есть партнёрша? Я би. Встретимся? Но на первом свидании мы только общаемся. Устраивает?

Джек: Вполне. Мы тоже. Слушай, ты не встречал Романа Ливенсона?

Дред: Откуда ты его знаешь?

Джек: Общались.

Дред: Давненько не контачил в чате. Я думал, он умер.

Джек: В смысле?

Дред: Стёр свой профайл. Ливенсон – известный чел. С ним всегда отпадные тёлочки со всего центрального округа, но ему сложно угодить, очень привередливый и сноб.

Джек: Это точно. Так когда он был последний раз?

Дред: В апреле))) Давненько…

Джек: Да уж! Какой у него ник? Есть телефон?

Дред: Рома-love, а телефон – нема! Мы ему не понравились! С но б!(((

Джек: Благодарю.

Дред: Так что насчёт встречи?

Джек: Извини.

Дред:?!!(((если что, пиши: Dreddi081@List.nеt

Сдался он мне, придурок!

Терпение иссякло, и я вышел из чата. Что ж… Повезло…

Если «Рома – love» тот, за кого себя выдаёт, то Ливенсон реальный человек, а не исчадие ада, и мне всё это не приснилось. Роман выходил в сеть, но какое это имеет значение? Контакты отсутствуют. Моя умница соблазнила его и соблазнит кого угодно. Последний раз Дред контачил с ним в апреле. Несколько месяцев прошло – устаревшая информация.

Ища иголку в стоге сена, я вновь зашёл на свингерский чат и принялся искать Ливенсона по нику. Администрация чата принялась выполнять заявку и с сожалением сообщила, что его профайл удален. Год и число не уточняется. Анкета заблокирована. Ливенсон подмёл все следы. Наверняка свингерское сообщество многолико, и он обитает на других сайтах, поэтому искать его бессмысленно. Лизу он не вернёт, но прольёт ли свет на обстоятельства её гибели? Без сомнения, но важнее первое обстоятельство – Лизу Миндаль он не вернёт.

Поиски закончились неудачей, но я не искал панацеи. Наступит девятый день, и я выполню поручение любимой.

Выключив компьютер, отправился к холодильнику. Пиво закончилось. Позабыв обо всём на свете, я не заехал в супермаркет. Меня осенило: за продуктами всегда следила любимая. Осознание этой мелочи стальным клинком вонзилось в грудь. Как же тяжело ночевать одному! Вместо пива наткнулся на пакет кефира, вскрыл его и приложил к носу – кефир просроченный и вонял брагой. Сморщившись, выбросил его в мусорку. Пить нечего, отчего поставил заварить кипятка. После третьей чашки крепкого чифиря активности не прибавилось, и стало клонить ко сну. Сопротивляться не стоило. День выдался тяжёлым.

Тяжёлым, как моя жизнь.

Засыпая, я прокручивал прошедшие события последних дней: опознание, следователь, Адель, свингеры, улыбка Лизы, снова улыбка Лизы, морг, опознание, Звонарёв, Секир, пьяный Белкин…

Вдруг заскрипело в ушах.

Я прислушался – будто женский стон… Тихий, прерывистый женский стон. Он то убывал, то возобновлялся. Стон отовсюду… Это Лизин стон… Стон блаженства, стон удовольствия.

Не открывая глаз, я прислушивался, а стон раздавался совсем близко: где-то в воздухе, подо мной или надо мной… Стон был повсюду… Я начинал погружаться в него и стонать в унисон, а стон перехватывал меня и заставлял остановиться…

Лизу нельзя обрывать… Стон, а следом – прерывистое дыхание. Потом снова стон…. Где-то поблизости, и очень родной… Я слышал его много раз. Лиза находилась рядом. Лиза не умирала, а жива и наслаждается жизнью.

Стон ясно напоминает об этом.

И мне даже не страшно. Немного жутко и непривычно, но не страшно. Оттого ли, что стон необычный? Так Лиза стонала, когда я ласкал её… Удивительный и неповторимый стон… Отражение её удивительной и неповторимой сущности…

Неповторимым звучанием Лиза словно пыталась что-то сказать, донести до меня новое послание, и я прислушивался, пытаясь расшифровать.

Но вместо смысла я обретал возбуждение. Простыня подо мной промокла, а я мечтал об одном: о своей сладкой девочке. Лиза превратилась в невидимку… Её не поймать, но возможно почувствовать, и я почти это сделал это. Сделал вместе с ней.

Лиза довела меня до оргазма.

Медленно и неминуемо стон затих: так же старательно, так же плавно, и более не возобновлялся.

Я расценил его окончание как сигнал ко сну.

Стон трансформируется в сон.

И я повиновался высшей воле.

Воле любимого призрака…

Глава седьмая

РАШИД

Следующий день проходил непривычно гладко. Без штормов и землетрясений. Никто особо не беспокоил, новых катастроф не случалось, а к старым невзгодам я начинал привыкать. Попробовал заняться проектами, вспомнил про Энрике и Мадонну, сделал уйму срочных звонков и объездил десяток точек.

Понял, что совершенно не в рабочей струе. То, чего опасался я сильнее всего, неминуемо свершалось: я медленно впадал в депрессию. И в депрессию не простую – бездеятельную, с отсутствием любых побуждений, с ликвидацией воли. Побуждения пропали ко всему, кроме одного – докопаться до истины и вернуть себе Лизу.

Как на зло, Фридман, словно Зевс-громовержец, метал в нас сокрушительные молнии. Я не увернулся от его точных разрядов. Фридману категорически наплевать, что мне пришлось пережить. Процесс простаивал. Моховской трепал нервы, а мы так и не организовали ни одно выступление. Продюсеры грозились забрать аванс, а я рисковал попасть на бабки. Фридман выставлял ультиматум, а я обещал подгрести огрехи в минимальный срок, но чём я думал, когда давал невыполнимые обещания? Глупец! Я уже ни черта не соображал и мечтал лишь о том, чтоб сегодня ночью ко мне вновь вернулся голос любимой…

Утешало одно: следователь подзабыл обо мне, не приглашал пропустить чашечку кофе и не задавал идиотских вопросов. Ему есть, чем заняться – обрабатывает Адель и дядю Игната. Занятное занятие, но проходит оно без меня, что утешает и даже капельку радует. Если б я ещё умел радоваться?! Я даже разучился улыбаться, а ходил хмурый, как Бирюк, и ёрзал вверх-вниз напущенными бровями.

Белкин был мне подстать, находясь на грани очередного запоя. Непонятно, что его удерживало от второго захода: страх за бабло или подпорченная печень, а может быть, и то, и другое, но мне уже наплевать, как он распорядится временем и здоровьем. Проект прогорал коту под хвост, а меня это совершенно не волновало, как и Белкина, и как Секира. Вдвойне наплевать на травматика. Тот зализывал раны в лечебнице, тискал за сиськи медсестер и давал потискать себя, соображая, как втихаря рассчитаться с боссом и свалить подальше из города. Раньше он так и поступал при надвигающемся кораблекрушении, как подлая крыса, первым сбегая с корабля.

Расхлёбывать все доводилось мне.

У Секира уважительная причина, а я сейчас в трауре. Просить отпуск за свой счёт – бесполезно. Трудиться в поте лица – невозможно, а позабыть обо всём – невозможно вдвойне.

И я поступил единственно правильным образом: забил на проект и погрузился в горькие думы и расследование Лизиной гибели. Именно гибели. Иначе я и не представлял себе её смерть. Тело её в земле, но душа летает рядом, и стон её так же реален, как истерики Фридмана. Но к чёрту его галимую контору. Пусть спускает собак и заряжает пушки. Белкин первым попадёт под расстрел, а мне велено уйти в тень.

Я забил на работу.

Никого не предупреждал. Просто вырубил телефон. Просто развернул «Мазду 6».

И помчался навстречу ветру. Слушать его песню, как стон потерянной любимой.

Вскоре пришлось включить телефон, чтоб провидать Адель. Накопились вопросы. Отныне я сам становился следователем, а все вокруг становились подозреваемыми. Я завёл на всех уголовное дело, и первая по списку подозреваемая – Адель.

Поэтесса снова ответила и сама предложила встретиться. Дурочка уже пообщалась со Звонарёвым, но приятная беседа никак не отразилась на её самочувствии, либо она старалась мужественно держаться.

– Звонарёв – герой нашего времени, – говорила она, делясь впечатлениями в «Курвуазье». – Очень внимательный и чуткий собеседник. Я представила себя настоящей звездой. Столько внимания к моей скромной персоне!

– О чём он спрашивал? – интересовался я, не давая ей возможности увлекаться.

– О тебе.

– Обо мне?

– Да. Ты ему очень приглянулся. Он подозревает тебя.

– В чём?

– В причастности к смерти Лизы, – не без трепета выпалила Адель.

Ей было всласть унижать меня, обвинять в смертных грехах, но мне известно, что это блеф. Ей известно гораздо больше, и она выдаст мне правду, иначе придётся ее придушить. Я всегда не любил зарвавшихся поэтесс.

– Но это же смешно! – отвечал я. – Звонарёв сам тебе это втолковал или у тебя другая информация?

– Возможно, – поддавала пару Адель, – но я выгораживала тебя. Ты невиновен. Виновна я, что не предостерегла Лизу от грозящей опасности, не остановила на пути злого рока!

– Что ты несёшь? Как не предостерегла?

– Накануне мне приснился сон!

– Стоп! Не начинай пороть ерунды!

– Как хочешь! Не ерунда! – вспылила Адель. – Это ты ерунда! Я не настаиваю, и нечего тебе говорить! Ты не заслужил. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимались? Ошибаешься! Лиза предупредила меня, что рискнула на бесшабашный и откровенный эксперимент, и я знаю, где вы были и чем всё закончилось. У Лизы не водилось от меня секретов, и у меня не водилось секретов от неё. Ты даже не представляешь, как мы близки?! Близки до сих пор. И мы до сих пор общаемся – я слышу её голос.

При упоминании о голосе чуть не остановилось сердце. Как она может слышать его, если голос Лизы слышу я?

Невозможно…

– Голос, похожий на стон, – продолжала Адель. – Он приходит по ночам. Трепетный… Безвозмездный… Лиза разговаривает, подавая тайные знаки. Но у меня пока не получилось расшифровать.

– С чего вдруг её голос приходит к тебе?

– А к тебе разве нет?

– Я не спятил! – рявкнул я.

Признаться в обратном – равносильно полному краху. Только мой голос настоящий, а Адель всего лишь склонна к видениям и слепому самовнушению, как типичная прогнившая истеричка. Если б искали в деревне кликуш, то Адель подошла бы первой, без кастинга. Голос – слишком интимно. И не говори ничего о Лизе! Девять дней еще не прошло. Она слышит.

Чтоб перекрыть нахлынувшие переживания, я повернул стрелки на следователя. Теперь поэтесса призналась, что Лиза раскрыла ей правду, а значит, она должна знать, где искать Ливенсона и убийц Лизы, ведь тогда я уже не сомневался, что её заставили надеть на себя петлю. Сама Лиза слишком сильно любила жизнь, ждала моего предложения, но не дождалась. И в этом моя вина.

Mea culpa, mea maksima culpa…

Вспомнив про допрос, Адель снова стала нести несусветную чушь. Неизвестно, что было ложью, но, со слов поэтессы, следователь уделил особое внимание её творчеству и попросил Адель почитать ему несколько отрывков. Адель согласилась – когда ещё найдётся столь благодарный слушатель?! А по окончании доложила, что следователь задавал типичные вопросы, а она следовала моей излюбленной тактике и запудрила Звонарёву мозги – уж в этом она мастерица. Клубок запутался окончательно, а Звонарёв явно задумал писать заявление по собственному желанию, или, как истиный офицер, давно застрелился на чердаке своей канцелярии, так как точно не распутает клубок противоречий – неосуществимая перспектива.

Позже Адель сообщила и благую весть. Вполне серьёзно и без ноты иронии:

– Тебе не стоит беспокоиться. Следователь больше не потревожит.

– Это почему?

– Достаточно. И так потрепал нервы, зараза! Я популярно объяснила копу, что не стоит совать нос в сакральные сущности, которые его никак не касаются.

– Ты шутишь?

– Серьёзно. Следователь отныне не проблема и не наша забота. Он во власти рока.

– Ты дала ему взятку?

– Детали тебя не волнуют.

– Славно, раз так. Всё равно, раз ты знаешь правду, то не наплетёшь ему, что я в чём-то виновен, – откровенно рассуждал я. – А теперь ответь мне? Кто эти люди? Семейка Ливенсонов? Лиза же открывалась тебе.

Но Адель заметно смутилась и напряглась. Либо она не хотела раскрываться, либо не знала, что эта за шпана, и где, собственно, собака зарыта.

Между тем, Адель призналась, что краем уха слышала, а слышала она то же самое, что и я – ничего нового. И вообще не понимает, зачем мне они сдались. Адель намекала, что Ливенсоны якобы ни при чём, и я иду совершенно в неправильном направлении.

Что ж, сменим ракурс и попробуем с другого захода.

– Ты заговорил как полицай, – догадалась она. – Те же вопросы, те же интонации.

– Я хочу докопаться до истины.

– И я очень хочу, – нежно пропела она, сложив ладони в позе тибетского ламы. – И хочу помочь тебе. Поверь!

Честно признаться, я не надеялся на её услуги, думая, что буду палкой выбивать показания. Отчего же Адель предложила помощь? Доверять ей нельзя, однозначно, но и отказываться от её услуг неразумно. Фильтровать информацию – единственный правильный выход. Отделять дурь от логики – вот, чем предстояло заняться, расшифровывая подводки Адель.

Это нелегко. И мне ничего не оставалось, как переходить в очередное наступление.

– Послушай! Последние недели, даже пару недель, ты общалась с Лизой гораздо чаще, чем я.

– Это твой недочёт.

– Подожди! Ты наверняка заметила что-то подозрительное. Вспомни, что изменилось в ней? Я не следователь, а её последняя любовь, и мне важно найти разгадку.

– Что-то не припомню! Старая стала! Забывчивая.

– Ну, пожалуйста!

– Уговаривай меня! Ещё, Ластов! У тебя это хорошо получается!

Нервы на пределе. Ещё одно её мерзкое слово, и я влеплю ей пощёчину, а потом задушу. Задушить было бы вернее, но терпи, Герман! Подлая тварь нам ещё пригодится… Она вспомнит… Она обязательно вспомнит. Подлая тварь тянет время и издевается надо мной…

– Ну же! Не заставляй меня применять силу!

– Ты убьёшь меня? – провоцировала она.

– Думаешь, не способен?

– В гневе ты страшен! Постараюсь вспомнить… Дум… Дум… Дум… Вспоминаю… Не отвлекай! Вспомнила! Та ещё старушка! Вспоминаю одного странного типа… Очень странного типа. Он кружился над Лизой. Она даже встречалась с ним.

– Что за тип?

Поэтесса начинала раскалываться. Я на верном пути.

– Очень странный.

– Детали! Кто это?

– Почём мне знать? Мужик какой-то. Азиат… Да, он был азиат… Японец… Точно!

– Не вешай лапшы! В ресторане ты порола то же самое!

– И там сидел азиат и очень на него походил… Я бы не удивилась, если это одно и то же лицо, но тогда я видела его мельком. Несколько секунд. Помню его комплекцию: упитанный, сальные щёки, остроконечная шляпа, строгий костюм. Настоящий потомок самураев. Вероятно, под поясом он носил меч, чтоб в любой момент совершить харакири. Очень странный и коварный японец.

– Опиши его подробнее?

– Это невозможно, – отвечала Адель. – Японец недолго ласкал мне взгляд и удалился, исчезнув вместе с Лизой. Из-за него она отменила традиционный вечерний шопинг в Крылатском. Я была зла на японца! Он сорвал нам весь кайф, но общались они недолго. Через час Лиза вернулась, и мы отправились на Киевский вокзал, а японец стал мне не интересен. И не расспрашивала о нём. Но Лиза будто ждала его, не удивилась его внезапному появлению. Отлучилась ненадолго и вернулась. На сим разрешите кончить. Подробности мне неизвестны.

– Когда они встречались?

– За три дня до скоропостижной кончины.

– Он точно связан с самоубийством!

– Подозрительный японец похож на мафиози. И проколотое ухо. Я вспомнила его проколотое ухо. Золотая серьга – опознавательный знак.

– Мелочи! Где он? Я хочу найти его?

– Спроси что полегче! Здесь тысячи японцев, и все на одно лицо. Боюсь, не опознаю. Помню: толстяк, шляпа, проколотое ухо. Повторюсь! Но Лиза общалась с ним без ужимок и жеманностей. Я подумала – деловая встреча, и не выпендривалась. Знакомиться с ним не было повода, и желания не возникало. Отталкивающий тип – посланник якудзы. Выгодней не иметь с ним дело, а Лиза имела. Я устала вспоминать, Герман! Не неволь меня, не тереби душу! Всё это больно! Ни к чему возвращаться к тому, чего не вернёшь. Лиза хотела так поступить и поступила. Но мы-то с тобой знаем, что она ушла ненадолго. Я слышу её голос и знаю, что Лиза придёт.

– Всё?

– Отвали!

– Если я что-то узнаю о тебе, если ты что-то недоговорила – пеняй на себя! Я за себя не ручаюсь.

– Отвали! Звонарёв был намного галантней, и если ты собрался поиграть в старики-разбойники, и тебе не дают покоя лавры героев Флеминга, то веди себя солидней, сыщик!

Я не слушал её причитания. В деле появился новый фигурант – мифический японец, с кем Лиза успела поговорить перед смертью. Вы справедливо скажете, мало ли тут японцев и прочих азиатских физиономий? Обсуждать они могли, что угодно – не обязательно ее предстоящую смерть. Но с японцами точно не разговаривают по пустякам. И японцы не пристают к незнакомым женщинам, а вёл он себя развязно и нагло. Кто же этот тип? Её любовник? Но у Лизы не столь дурной вкус, чтоб увлечься косоглазым толстяком. Но она же увлеклась толстозадым свингером – почему же не увлечься косоглазым и куда более толстозадым? Настоящим якудза, за поясом которого скрывается орудие смерти.

Домыслы… Бесплодные домыслы. Адель явно недоговаривает. Придётся задушить её… Придётся отправить её к праотцам, раз она скрывает правду… Ты не понимаешь, чем рискуешь, подлая тварь?! Преступная, слепая самонадеянность…

Но в её адрес я больше не посылал угроз. Не стоило пугать сумасбродку. Иначе она запросто может слиться в любой момент или повеситься. Почему бы и нет? Таким же нехитрым способом. От чокнутой литераторши можно ожидать что угодно, но она всё равно шокирует неожиданной выходкой. Почему бы ей не повеситься? Не пришлось бы марать свою репутацию. Идти на мокрое дело ради Адель – не самая манящая перспектива.

Адель невыносимо осточертела, надоела, достала. Её запах, звуки, шорохи, телодвижения, аура – всё вызывало отвращение. Отныне я зарёкся не видеть её, по крайней мере, не звонить и не доставать с расспросами. Требовалось всё взвесить и проанализировать. Связываться с ней опасно – запросто настучит ментам или даже настрочит на меня заяву за угрозы, и тому подобное. С другой стороны, Адель получала несказанное удовольствие, ведь я проявляю к ней недюжинный интерес, как будто привязан к ней толстыми серебряными нитями, и она руководит мной по своему усмотрению, держит всю власть надо мною. Разве придётся играть по её правилам? И кто дал ей карт-бланш? Кто позволил смеяться надо мною?

Неужели моя славная девочка….

С Адель давно пора кончать – это она могла довести Лизу до последнего трагического шага. Запросто! Зная её безумную биографию…

Ночь за ночью приближались к девятым лунным суткам. Я ждал их, и каждую полночь ко мне приходила Лиза. Явственно я слышал стон, уже позволял себе открывать глаза, пытаясь понять, откуда он доносится, но в ту ночь я услышал нечто особенное – её слабый призывающий голос.

Как всегда, я лежал, укутавшись простынёй, и пытался сосредоточиться, настроиться на её волну, как вдруг появилось шипение. Звук издавался в трёхмерном пространстве, и невозможно разобрать, откуда он исходит. Видимо, с неба, думал я, но небо находится близко-близко – на расстоянии метра, на расстоянии вытянутой руки. Лиза так близка, но я до сих пор не научился общаться с призраками.

Начиналось всё, как обычно – неизвестный тревожный шум… Слабый стон, то умолкающий, то усиливающий амплитуду. Неожиданно улавливались новые нотки – тоже стон, но уже мужской, крепкий, протяжный. Меня пробило в пот – я узнал в нём себя. Мой стон сливался с причитанием Лизы – так мы общались, когда занимались любовью.

Тело парализовало, придавив к постели. Простыню под спиной пора выжимать. Я прислушался в ожидании второго пришествия, но стон стихал, удалялся, исчезал за стену, и возник шёпот, неразличимый шёпот её губ. Лиза звала куда-то, произнося неуловимые фразы, но не получалось распознать смысл. Призыв умолкал и возобновлялся: те же звуки, те же интонации, а я научился предугадывать их. Лиза старательно повторяла свой текст, а я бессильно внимал её сладкому тембру. Уши горели огнём, но страха я не испытывал. Лиза доказывала, что не умирала, и доказывала, что находится рядом, выполняя обещание, даже будучи на том свете. По ту сторону добра и зла.

Призывы повторялись, и я различал её умоляющие фразы: «…Приди за мной… Приди за мной…», словно пыталась сказать пустота…

«…Приди за мной… Приди за мной… Найди меня в свете ночи… Я люблю огоньки посреди тьмы… Наш очаг… Огонёк посреди тьмы… Приди… Жду тебя…»

Потребовалось много времени, чтоб прислушаться к зашифрованным текстам, но слова старательно складывались в предложения. Что это? Больная фантазия, или я всерьёз рехнулся, испытывая реальные глюки. Я открывал и закрывал глаза, отталкивая дрёму, прислушивался и сосредоточился. Голоса стихали, но не покидали – это не сон! Откуда они? Из пустоты, проходящей сквозь стены… Так мне и грезилось, что со мной разговаривают стены. Им дано право быть посредниками…

Посредниками Лизы…

Прошли минуты вечности, и голос стих. Непонятное мистическое предчувствие не покидало. Готовясь к продолжению таинства, я лежал неподвижно, но вместо голоса слышал треск бегущей стрелки у настенных часов…

Прозвенел звонок.

Рассудок обдало пылающим жаром.

Она?

Пришла ко мне… Послания не были эфемерным бредом.

И меня охватил первобытный страх. Нет! Первобытный ужас! Ужас перед неизвестным. Перед неведомой силой, что ждёт тебя за дверью.

Снова звонок.

Вскочив с постели, я застыл в ожидании, а затем осторожно, на цыпочках подошёл к двери. Босиком и в боксерских трусах я стоял у порога и не решался пошелохнуться.

Третий перезвон.

Руки сами протянулись к затвору и, не спрашивая имени гостя, я открыл дверь, ожидая увидеть Лизу…

Передо мной стояла Адель.

– Ты слышал?

– Что?

– Её голоса?

– Слышал.

– Я тоже. Мне открылось её послание. Собирайся. Я покажу дорогу.

Впопыхах я натянул брюки, чистую рубашку и пиджак. Не понимая, что делаю, спустился с ней вниз и забрался в машину. Рядом присела Адель.

Выглядела она мрачно и отвратно: в сером сарафане и жилетке с меховым подбоем, с внушительным нательным крестом на груди, а губы её блестели погребальным готическим отражением. Адель похожа на сатанистку, готовую отправиться на жертвоприношение. Осталось лишь найти жертву, и, похоже, жертвой становился я сам.

– Откуда ты слышала? – спросил я, заводя двигатель.

– Так же, как ты.

– Что Лиза говорила тебе?

– Звала.

– И меня. Я знаю… Лиза любит огонёк в темноте… Ждёт ваш очаг… Я расшифровала…

Она цитировала её слова, и я поверил чокнутой поэтессе.

Адель пообещала указать путь. Придётся довериться. Выбора нет. Я мчался по её указаниям. Шоссе было почти пустым. Мы катили в далёкие жилые кварталы. Почти всё время Адель молчала и не произносила лишних слов, только указывала путь, говоря медленно, но резко. Я повиновался и слушался как смиренный раб и почти не отдавал себе отчёта, что подчинялся самой ненавистной женщине в мире.

В молчании мы промчались несколько десятков километров. Безликие дома, холодные тротуары, холостые станции метро, пустые автобусные остановки пролетали мимо, как и фонарные огни и тёмные силуэты, бродящие по ночному городу. Мрачные люди с раскрытыми пивными бутылками, молодёжные банды, смотрящие вслед, ослеплённые фарами – всё мелькало мимо. Я не понимал, куда еду, но это отчётливо понимала Адель. Двигался на Ясенево или Бирюлево – не замечал, отчего умотал от центра на приличное расстояние. Мы промчались сквозь пустой парк, окутанный тьмой, отчего представлялось, что мчимся мы по дороге в ад…

Адель приказала свернуть в укромные переулки, и я гнал по неизведанным улицам. В итоге мы заехали на заброшенную стройплощадку, где Адель приказала остановиться.

Впереди спали будки со сторожами, а вдалеке слышен злобный лай голодных собак. Сверху маячили фонарные столбы с разбитыми стёклами. Лишь один одинокий фонарь горел, отбрасывая тень на башенный кран, задевая заднюю часть бульдозера. Мы остановились вблизи стройки под кроной колыхающихся тополей. Старая потерянная стройка, каких сотни. И тут до меня дошло, что имела в виду Лиза, когда намекала на «наш очаг» – мы собирались приобрести собственное гнёздышко в ипотеку.

Пару минут мы молчали, глядя в темноту. Напротив возвышалась недостроенная высотка, этажей в двадцать пять, с застеклёнными окнами, но абсолютно пустая и молчащая. Я не решался спросить, что делать, а Адель не спешила подбрасывать подсказки.

Время остановилось.

– Видишь? – открылась Адель, глядя вдаль.

– Что?

– Огонёк.

– Где?

– В доме.

Прищурившись, я в который раз поверил поводырю.

На четвёртом этаже высотки горел мерцающий свет. Электричество в долгострой успели провести. Но всего один светящийся мотылёк посреди сотен потухших окон. Единственная комната озарялась непонятным светилом. Но ясно одно – кто-то там непременно есть, и этот кто-то ждёт меня. Знак говорил сам за себя, и комментарии неуместны.

Leave the comments!

– Я должен идти?

– Должен.

– Один?

– Один.

Проклятая Адель привела меня к цели. И я должен быть ей благодарен. Она медиум, открывший мне лазейку в потусторонний мир, и вход в него находился на четвёртом этаже кирпичной высотки. Мне суждено подняться и зайти в освещённую комнату, проникнув в иной мир, а дальше будь что будет….

– Иди же! – торопила Адель, уставившись в одну точку, не двигаясь.

Казалось, что она застыла в нескончаемом ступоре. Ни один мускул не вздрагивал на её лице, и ни один волосок не шелохнулся.

Глубоко выдохнув, я вылез из машины и осмотрелся: кругом правила тьма, несло пылью и наваленными невпопад кучами строительного мусора. Лай собак стих, но жалобное скуление продолжалось, будто они тоже приготовились к моему появлению и зазывали меня, напрягая голодные пасти.

Двинулся вперёд, стараясь идти незаметно вдоль забора, чтоб не привлекать внимание сторожей, но будка казалась забитой до основания. Глухо как в танке. На заборе маячила вывеска: «Капитал-строй». Земля под ногами была сухая, но вздымалась вверх пыль. Я подошёл к ржавой будке и удостоверился, что она заперта снаружи. Окон в ней не было. От будки уходили чёрные провода, заканчиваясь на фонарном столбе, который освещал каморку и часть кривых водосточных труб. Второй фонарь был разбит. Сама стройка казалась мёртвой: ни одного сторожа и рабочего, точно вымерли все, отчего недостроенный дом обречён остаться в полуразбитом состоянии.

За трубами возвышался второй забор. Я перелез через трубы, поскользнувшись и больно ударившись коленом об ограду. Рядом стояли колбы с гудроном, и валялись потрескавшиеся доски. Старательно обойдя их, приблизился к забору. Рядом нащупал узкий проход. Вошёл внутрь, оглянулся – машину уже не видно. Адель должна ждать меня. Вспомнил, что оставил ключи в зажигании, но прав у Адель не водилось, и удрать она не осмелится, разве что побредёт пешком навстречу парковским маньякам.

Запах гудрона и разведённых бетонных смесей не прекращался. За забором я наткнулся на похожие забитые будки. Стройка явно была заморожена или закрыта на неопределённый срок. В застывшей земле прощупывались окаменелые следы, как застывают следы динозавров или снежного человека, оставаясь на тысячелетия, чтоб потом учёные ломали головы над их истинным происхождением.

Я находился совсем близко к высотке, и достаточно поднять голову, чтоб увидеть слабый огонёк на четвёртом этаже. Он привлекал меня, как пчелу цветок, и я заставлял себя двигаться дальше. Зрение полностью привыкло к темноте, а я превратился в задиристого кота, сбежавшего от хозяйки, и лазил по сваям сам по себе, в поисках корма и диких кошечек. Но на стройплощадке не было ни еды, ни кисок – полная пустота. Внезапно послышался треск и скрежет металла. Я остановился, замерев в ожидании. Из подвала вылезла тощая облезлая псина, а за ней вторая и третья. Я не шевелился. Первая псина посмотрела на меня тоскующим взглядом и заскулила. Мне думалось, что бродячие псы не должны броситься на застывшую тень. Вид у них был голодный, но не злой. Я же успел пожалеть, что не захватил с собой докторской колбасы, подобно тому, как в Нью-Йорке хорошим тоном считается держать в надгрудном кармане десять баксов для мзды напавшим на тебя нигерам-наркоманам.

Собаки оправдали ожидание и пробежали мимо, скрывшись в темноте. Я снова вздохнул с облегчением. Расстояние до цели сокращалось, и я уже настиг подъезд. Вход свободен. Рядом громоздилась рабочая униформа, грязные оранжевые жилеты и пластиковые двухлитровые бутылки, видимо, из-под пива. Бетонная лестница поднималась вверх. Тьма правила пространством, а я шёл почти на ощупь, чтоб не разбить голову об дверные косяки и кирпичную кладку.

Достав телефон, я раскрыл дисплей, освещая им путь, как фонариком, и, держась за перила, продвигался наверх. По пути чуть не пнул вёдра с краской, распинал осколки стекла, жестяные каски и стопки помятых газет. На втором этаже пахло мочой, и мимо пробежала неопознанная мелкая тварь, напоминавшая крысу. Вздрогнув и выругавшись, вляпавшись во что-то слизкое, я вцеплялся в перила и бесстрашно поднимался дальше, думая о том, что раздавил ползающую тварь, отчего так противно было под левым ботинком. Подошва прилипала к ступеням и тащило тухлятиной.

Остался один лестничный пролёт. За ним оставалось найти комнату с огоньком. Мне приходилось надеяться, что я правильно выбрал подъезд и не ошибся, иначе придётся спускаться и искать новый – так до бесконечности. А спускаться гораздо опасней: легко поскользнуться, не заметить ступеньку, нырнуть вниз, разбить лоб и остаться здесь навсегда, на съедение крысам и голодным псам, если, конечно, собаки смогут сюда забраться.

На четвёртом этаже остановился и перевёл дух. Я считал каждый пройденный этаж, поэтому заблудиться сложно, а телефон-фонарь служил главным помощником. Стирая со стен побелку и пачкая руки, я двигался по коридору, откуда манил тусклый свет, становившийся всё ярче и ярче, и я почти приблизился. Оставалось завернуть за угол, а там ещё одна тайная комната, в которую мне снова доводилось попасть.

Ускорив шаг, я навернулся на камне и упал вниз, но, выставив руку вперёд, не поранился и не разбил носа. Телефон также не пострадал.

Добрался до освещённой комнаты, не решаясь зайти. Стоял боком, прислонившись к стене, весь грязный, в побелке и пыли. Прислушивался, но за стенкой не доносилось ни звука. Там ждали меня, но я привык к темноте, и меня пугал свет. И я не решался сделать последний шаг, не решался выйти из тьмы, сжился с ней, став невидимкой. Прирос к стенам, пропах краской, вымазавшись в гудроне, отчего изменился до неузнаваемости, будто проработал разнорабочим добрую сотню лет. Превратился в перворазрядного каменщика – только каски не хватало. Но её не помешало бы заиметь, чтоб обезопасить себя и не удариться, и чтобы новая скользкая тварь не прыгнула мне за шкирку.

Промедление смерти подобно. Внутренний голос приказал войти.

Держась за косяк, я протиснулся в комнату, зажмурился и ослеп, но от страха открыл глаза, привыкая к свету, ибо он был неяркий. Под потолком мерцала ртутная лампа, раздражая зрачки. Комната пуста. Ни живых людей, ни призраков, ни Лизы. Около окна стоял деревянный ящик, а на нём пыльная магнитола, от которой уходил чёрный шнур, заканчивающийся в розетке.

Кто здесь слушал музыку и устраивал вечеринки?

Я подошёл к магнитоле и стёр с неё пыль, коей налетело немного – магнитола новая. Неужели это комната отдыха? И сюда заходят развеяться усталые работяги? Подстрекаемый любопытством, я не оставлял магнитофон в покое. Его тень отражалась в прозрачном стекле, и в стекле отражалась и моя тень, если я ещё отбрасывал тени. Руки потянулись к круглым кнопкам. Если кто-то припёр её, значит, магнитола исправна. Проверим.

Нажав клавишу «play», мне послышался тихий шум, то стихающий, то усиливающийся, и я услышал тот же стон… Лизин шёпот… Он принадлежал ей…

И я узнал её голос, но уже более явный, без помех, почти чистый и почти настоящий, не испорченный ничем, кроме звуковой записи диска.

«…Наш очаг… Я люблю огоньки… Найди меня…»

Обман!

Я раскрыл ужасный обман подлой твари!

От сумасшедшего взрыва ненависти я схватил магнитолу, вырвал шнур вместе с розеткой и швырнул её в окно. Стекло разбилось по центру, прозияв кривой овальной дырой, и груда металла полетела вниз, скрывшись за карнизом. Обманщица должна была видеть это и радоваться, смеяться, надрываясь полным животом желчи, что так ловко издевалась надо мной. Лютая месть ей удалась, доведя меня до безумия! Она не уйдёт от возмездия. Ответная кара придёт неминуемо, быстрее, чем она ожидает.

– Чё шумишь?

Я застыл, вытянув руки, и перекрыл дыхание, ожидая схватку со зверем.

– Чё шумишь, говорю?!

– Обман, – произнёс я тембром оборотня. – Подлая тварь поплатится!

– Чё шумишь? Зачем стекло разбил?

– Убей меня, – процедил я, сдаваясь на откуп судьбе.

– Прыгать собрался? Не та высота. Заберись на крышу.

Мысль о самоубийстве отрезвила, и я обернулся. Передо мной возвышалась широкоплечая фигура. Ни оборотень, ни чёрт, но человек, отдалённо всё-таки напоминающий чёрта.

На нём висел типичный рабочий костюм. Каска отсутствовала, обнажая грязную курчавую шевелюру и морщинистый лоб, узкие глазные щели, вымазанный нос и обветренные губы, а на левой щеке сверкали два ярких шрама. Грязная загорелая шея в заросших ссадинах, а пахло от него гарью, перегаром и потом. Рядом стоял гастарбайтер – то ли киргиз, то ли турок, то ли таджик, но точно откуда-то с ближнего зарубежья.

Акцент человека без каски выдавал в нём приезжего, и если бы не характерная внешность хозяина стройки, я бы вычислил его по голосу.

– Зачем окно разбил? – повторил гастарбайтер, не двигаясь с места. Он не то чтобы был не рад меня видеть, но глазел на меня с любопытством, изучал как инопланетянина, прилетевшего из далёкой галактики Сириус и высаженного с космического корабля на крышу его новостройки.

– Ты сторож? – спросил я, отходя от шока, но всё ещё решительно думая, как расправиться с обманувшей меня поэтессой.

– Нет.

– А кто?

– А тебе не всё равно?

– Всё равно.

– Кто за стекло ответит?

– Я заплачу. С собой денег нет. В машине оставил.

– В какой машине?

– Рядом.

– Ты сюда приехал стёкла бить?

– Вроде того.

Нелепый разговор успокаивал. Всё же наткнуться на человека в царстве тьмы – это хорошая неожиданность. Никогда раньше не общался с гастарбайтерами и никогда раньше не оказывался на стройке, тем более ночью, посреди пустой комнаты с мерцающей ртутной лампой.

Человек отряхнулся и подошёл к окну, а я в опаске отошёл на метр подальше. Он взглянул вниз и помотал головой.

– Ай-яй-яй. Недавно стёкла вставили, хулиган!

– Что здесь делала магнитола?

– Какой магнитола?

– На ящике стояла, – уверял я, – её швырнул вниз.

– Ящик был, а магнитолы не был. Ты в своём уме, начальник?

– Я тебе не начальник. Прекрати делать из меня идиота!

– А?

– Тьфу!

– Говори медленней, я недопонимаю, – фыркнул строитель и отошёл от разбитого окна. Вид у него был страшный, напоминая узкоглазую гориллу. Но где бы мне довелось наткнуться на симпатичного киргиза или таджика?!

– Ты чем-то расстроен. Пойдём вниз. Рашид угостит тебя. Ты расстроен.

– Рашид? Ну, пойдём.

Мне всё равно: согласен квасить хоть с последним бомжом. После полного унижения всё стало безразличным. В тот миг я умер, когда нажал прощальную кнопку. Изощрённые фокусы приводили меня в экстаз. Я жил ими, верил, а они превратились в блеф. Меня разыграли, как мальчишку, как последнего недоноска из глухого села, а я поддался и верил. Подлая тварь всё расскажет. Ей суждено сегодня умереть. Пусть ждёт в машине, если уже не рискнула сбежать до моего возвращения.

Сбежать? Никуда не денется! Кругом беспроглядная тьма, а по городу бродят шатуны-гастарбайтеры: голодные, злые, страшные, без касок, с узкоглазыми расщелинами и острыми клыками. Безжалостные нелегалы. Тварь, верно, закрылась на все замки и притаилась как мышка, но ловушка рядом, и я зажму её хвостик в беспощадной мышеловке возмездия.

Рашид увлекал меня вниз, резво скача по ступеням, прихрамывая на правую ногу, а я еле-еле поспевал за его прытью. Что делать – это его родные пенаты, а я здесь случайный гость. С ним не так страшно, но стены вызывали прежние жуткие чувства. Что он тут делает? Охраняет окна? Так он не сторож и сам в том признался. Работает? Сейчас ночь. Я наслышан о зверстве наших прорабов, но почему один? Где его бригада? В одиночку на стройках не работают. Видимо, его собратья перебрались на другой объект или отсиживаются в соседнем здании. Почему он остался? Косит от служебных обязанностей? Решил устроить себе внеплановый выходной, так почему бродит по этажам? Это я разбудил его? Вопросы сыпались градом сами собой. Спросить прямо я не решался, и вопросы копились и забывались, а отказываться от приглашения Рашида опасно. Строитель запросто мог огреть меня арматурой и залить в бетон, и тогда мне не выбраться за спецзону.

Спуском до первого этажа мы не ограничились. Рашид уводил в подвал, а я притормозил, не решаясь идти. Тогда Рашид зловеще посмеялся, что-то побормотал на родном наречии и уставился на меня до тех пор, пока я не испугался его морщинистой рожи и не двинул за ним вниз. В тот момент я понял, что заблудился и напрочь забыл дорогу назад. Одному мне не выбраться из извилистых катакомб. Когда опасливо шагал по подвалу, освещаемому зажигалкой строителя, я понял, что один Рашид способен вывести меня на поверхность.

Посетители к Рашиду наведывались редко. Видимо, ему одиноко, и он затащил меня в свою берлогу скоротать пару часиков. Мы проникли в тесный отсек, и Рашид зажёг светильник на батарейках, с грехом пополам освещавший подземное убежище. Я же способен был разглядеть его неказистую фигуру и грубые черты лица.

Он указал, чтоб я присел на скамейку. На ощупь она была деревянная, сырая, покрытая трухлявым мохом и опилками.

– Это мой дом, – важно сказал он, наклоняясь к ящику.

– Понял, – ответил я, съёжившись как простуженный ёжик. Все мои волоски встали дыбом от мерзости этой дыры. – Ты сам-то откуда?

– Бишкек.

– А…

Догадки оправдались. Откуда же ему ещё быть?!

Рашид достал из ящика старый ободранный пакет, в котором хранилось что-то съедобное. Так решил я, когда Рашид разрезал этот предмет на куски и уложил на сковородку, а на другом ящике стояла электрическая плитка, естественно, работавшая не на солнечных батареях. Видимо, электричество сюда проведено, если Рашид не качал киловатты с надземного щита, подвергая опасности весь микрорайон и провоцируя перегрузку кабеля и короткое замыкание.

Шандарахнуть могло в любой момент, но Рашиду заведомо неизвестны законы физики. Он живёт в каменном веке, слепо пользуясь достижениями прогресса. Не заботясь о технике безопасности и совершенно не понимая законов Ома, как древний туземец, прообраз предков-кочевников, он водил хороводы, когда молния разжигала костёр, поддерживал пламя, прославлял бога огня и, как обезьяны на полинезийских островах, зачарованный смотрел на пламя, не двигаясь с места. Пламя действительно зачаровывало, а Рашида зачаровывала горелка – он так же упорно смотрел на неё и долго не решался зажечь, делая вид, что ему это предстоит впервые.

Рашид не спросил совета, но и я, к своему стыду, не помог бы, потому что никогда не пользовался горелками, фонарями, ящиками и подвальными казематами. Я совершенно из другого мира, и как мне довелось попасть сюда – одному дьяволу известно. В свою очередь, Адель не могла ожидать, что мне предстоит надолго тут задержаться. Пусть помучается, пусть трепещет в догадках. Проверить меня она не рискнёт. Ей остаётся ждать и бояться, прикидывая в уме разные, самые отчаянные варианты моего положения. Любопытно, она бы расстроилась, если б я по совету Рашида сбросился с крыши? Он бы проводил меня в последний путь и осветил мой прыжок своим фонарём и ещё посветил Адель, а она увидела бы настоящий светоч и прониклась священной благодатью. Истинный знак судьбы, уверилась бы она, не догадываясь, что под божественным светочем скрывается грязный фонарь подземного обитателя.

Мне пришлось открыть новый вид. Был человек пещерный, а стал человек подвальный. Никаких костных останков и следов – живой и довольно распространённый вид. Вся Москва кишит Рашидами и Ровшанами в подземных убежищах, а на поверхность они поднимаются ночью. И все об этом догадываются, как знают о крысах, но не понимают масштабов бедствия. Второе татарское нашествие процветает, но уже не татаро-монголами, а киргизо-таджиками. Если их вооружить и всучить немного мозгов, они составят миллионное войско и возьмут столицу империи.

Но что грезить? Они давно уже своё взяли. И наш стольный град покорён ими. Москвичи платят дань, выраженную в стоимости квадратного метра, а Рашиды и Ровшаны сидят по подвалам и охраняют свои несметные богатства – такова новейшая история и суровая реальность дня. И мне суждено сидеть рядом с ханом Рашидом, потчевать его яства и угощаться его выпивкой – это его мир, по-своему потусторонний и непременно адский, как и вся моя жизнь.

Конфорка горела голубым сиянием, когда Рашид достал два стакана, на дне которых плавала жилистая масса. Он выпрыснул её в стенку и всучил мне один стакан. Рукавом я вытер его, дунул и успокоился, не так боясь подхватить какую-нибудь заразу. Я предположил, что у Рашида есть вши или даже блохи, или он носитель тифа, холеры, чумы и прочей смертельной гадости. Неизвестно насчёт последних недугов, но вшей я уже подхватил, отчего навязчиво чесалась спина и затылок.

С потолка капала холодная вода, причём старательно на меня. Сырость и плесень выглядывали из каждых щелей. Зимой здесь не разживёшься. Отопления я не разглядел, но кривые некрашеные трубы уходили в проём. В подвале прохладно и вполне сносно, когда на улице пекло, но осенью здесь наступит холодрыга, однозначно. Я намеревался предложить Рашиду переехать и занять более пристойную квартирку, например, на четвёртом этаже, где я разгадал жестокий обман Адель, тщетно зализывая задницу уязвлённого самолюбия. Это она плюнула мне в душу, осквернив в памяти любовь. Для неё нет ничего святого. Бесчеловечное создание… Подлая тварь, как я всегда называл её. Для неё не существует любви, а есть только нетленные мёртвые рифмы и четверостишия.

Стакан требовал наполнения. Рашид достал открытую бутылку водки с порванной этикеткой и без акцизных знаков. Саданул мне полстакана, а оставшуюся часть вылил себе – последние остатки. Рашид экономил на спиртном. По моим сведениям, киргизы пьют мало и к алкоголизму не склонны, и если начинают лопать по-страшному, то когда наша братия их к тому приучит. Русский строитель – пьяный строитель, потому так часто у нас падают краны, задавливая хмельных мужичков как мух, рушатся аквапарки, разваливаются элитные коттеджи, а канализация считает своим долгом разрядиться фонтаном и затопить все нижние этажи каждый сезон, не реже. И какой наш строитель не пьёт на работе, а сколько он вливает в себя после – киргизам не снилось. Киргиз бережёт себя. Молдаванин – и тот априори спившийся, ведь такой же славянин, как-никак. А таджик или киргиз – другое дело, топить себя в бочке с вином не станет. Не по его масти и не по его вере.

Следуя вековым традициям, Рашид не злоупотреблял, а употреблял по праздникам. Нынче самый торжественный момент – посланник богемы и гламура пожаловал в гости и уже полностью уничтожил пиджак от Roberto Cavаlli и разорвал о прутья брюки от того же маэстро, а рубашка Brioni пропахла зловонием, которым пахло здесь всё. В жилище Рашида нос воротило от мочи и засохшего кала. Отхожее место не выделялось в отдельное помещение.

– Пьём? – резво спросил он.

– Пьём! – резво ответил я и привстал со скамьи.

Но Рашид махнул мне рукой, дескать, это лишнее. Условности ни к чему, он меня и так уважает и принимает со всеми почестями, свойственными восточному человеку. И его я уважаю и не отказываюсь. Мне бы надеть ханский наряд и постелить ковры, но это уже прошлое. Настоящий герой своего времени и кудесник каменного мастерства, Рашид потчевал меня в своём урбанистическом карцере.

– Ты местный? – спросил он, оставив глоток пойла на донышке.

Как все поняли, пойло представляло собой тёплую сорокаградусную водку. Свою, доморощенную, жгучую. Этикетка напоминала привычную «Столичную» – дешёвая водка, какую я никогда не пробовал, но дельная. Не самогон, не бормотуха, не самоделка и не метиловая отрава, уверял я себя, но хотелось закусить. От сковороды пахло подгоревшим мясом. Я бы не удивился, если Рашид приподнёс бы мне плов, но он завернул руки в тряпку и стащил горячую сковороду, поставив её на пару затесавшихся кирпичей.

– Я тоже, – важно сказал он, обнажив полубеззубую пасть.

Клыки у него имелись, иначе он перешёл бы на каши. Зубов двадцать осталось. Все жёлтые и гнилые. Рашид явно не догадывался о существовании щётки и зубной пасты.

– Земляки, – заключил я и поставил пустой стакан.

Рашид допил горькую, но не палёную водку, взял мой стакан и бережно убрал его на место. До следующего торжества, а когда оно будет, Рашид не знал, а я тем более.

– Ешь! – повелительно произнёс он.

– Что это?

– Попробуй!

– Мясо?

– Мясо.

– Говядина?

– Ешь. Не гневи небо.

Рашид протянул перочинный нож. Им следовало пользоваться вместо вилки – неудобно, и можно порезаться. Делать нечего, пришлось кольнуть ножом в поджаристый и прилипший к сковороде кусок и оторвать его вместе с поджаркой. Масла у Рашида не водилось, и он жарил свои котлеты в собственном соку, отчего сковорода была прожжена с обеих сторон, как печная сажа.

Кусок попался горячий, отдавал жаром и просился в рот. Опасливо понюхал его, но дерьмом не пахло. Кусок свежий, как только что заколотая корова. Самый сок.

Не удержавшись, я откусил. Ничего. Есть можно. Не бефстроганов, но и не бигмак. Сойдёт. В полевых условиях – ништяк. Настоящее мясо, напоминало говядину, но жестковато. Смотря как готовить, успокаивал я себя и откусил ещё.

До меня вдруг дошло, что подвальные обитатели, бомжи и прочая городская нечисть не гнушаются ничем и питаются собаками и кошками. Шутки про шаурму до сих пор на слуху, но я не ел шаурмы, даже обычной, как не ведал вкуса хорошей собачины и кошачины. Вероятно, Рашид забавлялся крысами. Сзади я ощущал мелкий шорох и еле слышный писк – под трубами кипела крысиная цивилизация.

Рашид умял свой кусок и отошёл к ящику, куда задумал убрать остатки сырого мяса.

Он нагнулся и раскрыл ящик, залез туда и стал что-то искать в нём, азартно ковыряясь. Одним куском не насытишься. Требовалась добавка. А Рашид был хоть невысокого роста, но коренастый и с мышцами, явно таскал много тяжестей и считался героем социалистического труда. В общем, работяга номер один – мечта любого прораба.

Рашид несуразно бормотал на киргизском. По грубым интонациям я догадывался, что ругался. По-нашему, по-мужицки. Я бы дал сто баллов, что он выучился и нашим крепким словцам. Так и вышло. С киргизской нецензурщины Рашид перешёл на славянский мат. Мне стало смешно, как он коверкал наши набившие оскомину ругательства. Смешнее некуда.

Затем он достал непонятный светлый предмет и отбросил назад. Я нагнулся и поднял предмет с пола, засыпанного гравием и песком. С тихим ужасом понял, что держу человеческую кисть, прижимая толстый и указательный пальцы. Глотка непроизвольно выплюнула остатки пережёванного куска, но большую часть я успел проглотить. Вот что за мясо Рашид жарил на сковородке.

От охватившего меня кошмара я отбросил отрезанную кисть в стену.

Рашид не отрывался от ящика. В мою сторону полетело запястье с канвой обветшалых волос.

Меня отклонило в сторону. Подползя в угол, я стал блевать на гравий, опорожняя нутро. От вида собственной тошнотворной массы рефлекс повторялся, и я извергал из себя всё содержимое, захватив начало кишечника. Так неудержимо и долго я никогда не блевал.

– Эй? Ты чего? – грозно обернулся Рашид. – Недожарено?

– Ты людей жрёшь, паскуда?! – хрипел я, задыхаясь в самопроизвольных испражнениях.

– А чо? Жалко?

– Людей жрёшь! И я? Людоед проклятый!

– Кого еще жрать?! Голод не тётка.

И в том он был прав.

По сути, что ему ещё остаётся? Чем питаться?

– Кто эти люди? – спросил я, отворачиваясь от блевотной массы и подползая за тряпкой, чтоб утереться. В горле саднило. Водка и человечина обжигали слизистые. Искал глазами воды.

– Местные все. Все мы местные, и они местные.

– Пить!

– У стены канистра.

Я подполз к стене и поднял первую попавшуюся, чуть не присосавшись.

– В этой бензин, шайтан! Мелкую бери!

Выбросив первую, присосался к мелкой канистре. Каннибал не обманул. Обожжённое горло остужала затхлая вода, как с прошлогодней весны, но приятная. Ни водка, ни брага, ни бензин – питьевая вода. Речная, дождевая, канализационный сток – неважно. Вода!

Оторвавшись от канистры, я, тяжело дыша, прислонился к стене. На ум приходили страшные мысли – я в логове пожирателя человечины. Гастарбайтер-людоед заманил в ловушку, зарежет ножом, разделает и поджарит. Подобного финала никто не ожидал. Людоед был любимым порождением тьмы, а оно само нашло меня и спустило в ад. Оставалось молиться и надеяться на чудо.

– Ты не съешь меня? – как обмочившийся мальчик, я спросил его жалобным и всё ещё хриплым голосом.

– Мяса навалом. Ты гость.

– Откуда столько мяса?

– Местные все, – равнодушно повторил Рашид, усевшись на корточки. – Зачем далеко ходить, когда еда рядом?

– Своих кромсаешь?

– Жрать чё-то надо. Денег не хватает.

И для подтверждения, так сказать, чтоб не быть голословным, прожорливый нелегал решил показать провизию лицом. Он содрал со стены лопатку и стал отгребать гравий и песок с пола. Снизу показался чей-то лысеющий жбан. Рашид подтянул его за макушку и вытащил, как репку, из-под земли.

В его лапах качалась узкоглазая голова с мученическим оскалом.

– Это был Хасан, – познакомил нас людоед, – а это, – выкопал он второго, – Юсуф! Жира меньше и слаще. Хасан – одни кости и хрящ пососать.

– Зачем ты их закопал?

– Чтоб никто не видел, – логично ответил он. – Наших много. Никто не вспомнит Хасана, никто не вспомнит Юсуфа. Кто сам помирает, на другого на башка кирпич упадёт. А кого я здесь завалю – так вернее, и тащить не придётся.

Рашид отвечал житейски, по-свойски, так хозяйственно и деловито, будто говорил о стаде баранов, пасущихся за околицей. В сущности, так и есть, но вместо пасущихся баранов по периметру стройки паслись его свояки. Рашид поступал логично, экономил средства, точнее сказать, жил по средствам, а потому до сих пор тянул свою нелёгкую гастарбайтерскую лямку, полнел и чувствовал себя вполне сносно. Деньги тратил на выпивку и одежду, а добрую часть отсылал в родной Бишкек. Так поступала добрая часть незаконных мигрантов. На родине оставались семьи, и их нужно было кормить, а у каждого за пазухой дети, чаще пять или шесть – многодетные и прожорливые семьи. Так предполагал я, но Рашид проникся ко мне диким людоедским доверием и, чтобы успокоить и вывести из шока, коряво поведал о своей жизни, с трудом подбирая слова. Рашид не оратор и не заканчивал школ, но смысл улавливался с полуслова. Смысл его истории общечеловеческий, а точнее выразиться, общегастарбайтерский – один на всех. Общий и понятный смысл.

Перебрался в Москву он пять лет назад. Бежал он с южных границ. Их было человек двадцать. Толпу запихнули в старый Икарус и перевезли по ухабам и долинам сквозь степи и реки в лихое русское царство. На половине пути автобус заглох. Пришлось добираться пешком до перевалочного пункта, а там младое и незнакомое племя встречала другая дружина. Братьев-киргизов посчитали по головам, накормили хлебом и неспелыми яблоками, посадили в грузовик, на котором они приехали в местный райцентр. Несколько дней ютились в частном амбаре под замком, а затем амбар открыли, и появился бригадир, записавший их трудиться в совхоз. Местная пьянь спилась и вымерла, а работать кому-то надо.

В поле вольготно, и воздух чист. Поля напоминали степи, но Рашид был парень городской, к полям и к степям не привыкший. Его непреодолимо тянуло в город. В большой город, где и заработки порядочнее, и жить вольготней, и спрятаться легче. У него не то, что паспорта – ничего не было, только портянки, старые варёные джинсы, брезентовая куртка и варежки. Шёл сентябрь, но не заметишь, как начнутся заморозки. Предстояло поторопиться. Стал зазывать Рашид банду, чтоб рвануть вместе в города. Человек пять созвал – таких же прирождённых романтиков. Остальные остались батрачить в поле в ведомстве совхоза.

Сбежали после первой зарплаты ночью, самоволкой. Шли сперва пешком, а после загрузились в рейсовый автобус. На проезд хватало – зарплата вышла щедрая. Добрались до Краснодара, где осели многие, но Рашиду Краснодар напомнил прежний совхоз. «Не мой город», – сетовал он и рванул с оставшимися кочевниками дальше. Они слились в массу себе подобных и урывками продвигались в центральный округ – там строили, а Рашид любил строить. В Бишкеке он считался прилежным каменщиком и умел класть плитку, а клеить обои умели все. Их записали в отряд добровольцев и привезли в Подмосковье, сначала в Раменское, затем в Химки, а там до Кремля рукой подать. Рашид надеялся осесть в Москве. Как-никак, он тоже считался столичным жителем, коренным уроженцем Бишкека.

Получилось. Мечта гастарбайтера сбывалась. Его взяли отделочником в стандартную десятиэтажку. Перезимовав в ней, он освоился, завёл дружков, заслужил уважение и почёт. Появились лишние деньги. Он откладывал, приоделся, стал выглядеть приличней. Копил основательно, чтоб отправить лишние средства на родину, где жена и четверо девочек, уже почти взрослых, кому в школу идти, а кого замуж выдавать, а приданого – кот наплакал. Но Рашида часто обворовывали свои же. Кто по зависти, кто просто от бедности. Несколько раз нападали и местные московские строители. Избивали и грабили. Били до крови, до судорог, до потери сознания. Но Рашид выживал, утирал нос, приговаривая: «Ничего, справимся, перезимуем…». Зимы он боялся, как шайтана. «Зима и есть шайтан, – говорил он, – шайтан мёртвый и холодный, и зима холодная, а снег всё убивает». «Снег кругом – это ли не ад? – вопрошал Рашид. – Губит и листву, и кустарники. Чем не мертвечина?» По нему выходило, что мертвечина и есть. Но лютые холода проводил в подсобках, в общежитиях и на складах, в амбарах, в гаражах частников, что заставляли клеить обои и заколачивать доски. Иногда не выплачивали деньги, иногда также избивали, разбивали бутылки об голову, привязывали к столбам и оставляли на волю Аллаха, но Рашид выживал. Люди добрые помогали, старухи и старички подходили, развязывали, а затем давали пинка под зад и гнали вон.

Так и жил Рашид, набираясь опыта и ума-разума. Однажды он взялся строить генеральские дачи на подмогу солдатам-срочникам. Солдат кормили, а ему ещё и доплачивали. Умный Рашид старался не работать в одиночку – это крах и погибель для настоящего нелегала. Обязательно со свояком, так вернее и не так страшно. Если бить будут – не убьют, если обманут – не так обидно. На строительстве дач им попадало от прорабов, от генералов и от солдат. Рядовые чуяли, что те слабее, и им можно вдуть, поглумиться, засунуть штырь в жопу и ржать до убоя, как ржут над ними деды, не давая спать в казармах. По образу и подобию молодняк издевался над гастарбайтерами. Киргизы жаловались и принимали меры. Прораб отчитывал солдат, а генералы посмеивались, но служивых наказывали, давая наряд вне очереди, так как они портили зря рабочую силу и строительный дух – такие вот неуставные дачные взаимоотношения. И солдат наказывали: на даче – генералы, в части – офицеры и прапорщики, а в казарме – деды. Были и те, кто жаловались Рашиду. И он сам узнал, как служится в армии, и как сопляки терпели. «Лучше батрачить на полковника, чем под пулями на Кавказе бродить», – рассуждали рядовые срочники. «Верно, – кивал Рашид, – так надежнёй. Перезимуем».

Время текло, как река… Появлялись свежие солдатики удачи, а дачи строились. Рашида кормили и иногда выдавали премию, чтоб не смылся. Один раз с ним хотели сбежать двое рядовых, совсем ещё зелёных малолеток. Каждому по восемнадцать, только со школьной скамьи, а уже на линии фронта под непосредственным руководством армейских чинов. Увязались за Рашидом и его приспешниками, предлагая рвануть в самоволку и дезертировать в Москву. Там легко скрыться, а работа всегда найдётся. Безработица не грозит. Его бригаде всё равно: «Хотите? Валим!» Им не важно, когда и с кем. Навалили с солдатами, но поймали их на первом посту. Рядовых на губу, а беглых киргизов ремнём отхлыстали, попугали, избили и отпустили. Повезло, что миграционной службе не сдали. Выгодней быть избитым, чем отправиться назад. Здесь еда и деньги, а там скукота, безработица и пять голодных ртов. О семье Рашид успел позабыть, но иногда снилась ему и жена, и дети, и тогда он плохо спал и ворочался, ругаясь киргизским матом. А наутро трудился плохо. Кирпич клал неровно, и брак наводил порядочный. Так и жил – не тужил. Учился великому и могучему.

В последний год он устроился разнорабочим на долгострой. На окраине, чтоб тихо и подальше от властей, регистрации и следовавшей за ней депортации. Возводил высотку с отрядом таких же, как он, простых парней и мужиков. Решал жилищный вопрос москвичей, который давно их испортил, но и столичная жизнь испортила Рашида. Его братьями стройка кишела, как в пчелином рою. Ни один местный алкаш не соглашался пыхтеть за копейки, а они коптели и в ус не дули. Ну и смекнул Рашид, что пора экономить и готовиться к зиме. «Перезимуем», – снова думал он, но не лишне бы жирком обрасти, чтоб не замёрзнуть, а зимы передавали холодными, но обычно царствовала слякоть и грязь промозглая, липкая, сырая. Рашид смекнул, что когда снег и морозы – это сухо, нос зудит, но зато зараза не пристаёт. Знай, грейся у печи и кидай хворостинки, разогреваясь разбавленным спиртом или настойкой боярышника. Но когда слякоть, лужи и небо в алмазных тучах – дурная погода, от которой захворать недолго и заразу подцепить запросто. Не раз Рашид маялся и болел. Перемалывали его грипп и простуда, а один раз чуть не загремел он в инфекционку, но за отсутствием полиса и страховки его выпихнули, и к счастью – прямая дорога за кордон, а он уже чинно обосновался и никуда уезжать не собирался категорически.

Однажды в конце рабочей недели распивал он с одним побратимом горькую. Тот сатанёныш требовал частенько по сто грамм, а горькая куплена на кровные Рашида. Разгорячилась восточная братия. Водки-то мало – экономия, и на каждое рыло не хватит, а пьёт он редко. Сатанёныш не понимал экономии и напрямую намекал: «Давай, уважь ещё старика!» Рашид и уважил: шандарахнул молотком по башке, отчего свояк и скончался. Что делать? Не к прорабу тащить?! Не съест же он его? Закуски у них не водилось, и пили всухую. «Почему бы и не вкусить обидчика?» – рассудил Рашид. Горелка горит, кастрюля ржавая, но не худая. Отварим свояка, срежем мясцо, а потроха и голову – в мешок и в погребальню. Сказано – сделано. Наварил тогда Рашид полную кастрюлю человеческих отрубей. На три дня хватило, но не по вкусу получилось – недосолил. В первый раз, всё же, но дружбанов угостил. Им понравилось, так что взяли обещание придти снова. Экспериментируя, он смекнул, что жареное мясо вкуснее и надёжней – обжарка плюс цвет здоровый, и вода не нужна. Водой удобнее спирт разбавлять. Здравая мысль прижилась, а того съеденного свояка никто не хватился. Свояков как в муравейнике: одного раздавишь – не жалко. Десяток других приедет. Каждую пятницу грузовик привозил молодняк из соседних регионов. Так и вёл Рашид свой бесчеловечный образ жизни и жил себе припеваючи. Сколько он закопал гостей за полгода, не помнит, но точно с целое кладбище, так что этот дом, подобно великой китайской стене, строился на костях. Даже, можно сказать, на мощах, но Рашид об этом не думал. Исключительно голод, смекалка и экономия заставляли его идти на охоту. Удовольствия от убийств он не получал – всё согласно закону целесообразности. Таков жестокий закон каменных джунглей – кодекс восточных охотников.

Финансирование стройки сокращалось. Долгострой он и есть долгострой. Рабочих посокращали, а на последний месяц взяли тайм-аут и распустили всех в бессрочный отпуск до возобновления работ. Через неделю обещали восстановиться, но всех не разгонишь. Куда им идти? Так и пришлось поселить в казармах, и вывезти половину за город, чтоб не разбежались, и держать всех на узде, а искать новую партию слишком хлопотно. Репутация застройщика хромает. Многие конкуренты знают, что стройка – беда, хозяин – жмот, дело – говно, а прежние работяги никуда не денутся. Проще тут докалымить, чем побираться и искать другого работодателя. Умный Рашид и остался. Человек пятьдесят каждый день что-то мастерили. Пища под боком ходит, и никто не навредит. Оно и спокойнее, и к телу ближе.

По ночам в каптёрках дремали охранники. Рашид не пробовал их на вкус. Боялся, ведь за это вдуть могут, заколоть стамеской или просверлить мозги перфоратором, чтоб неповадно было. Судить его всё равно некому, а за сторожей он в ответе. Желтокожего поел – никто не хватится, сгинул и сгинул. Куда ему ещё? Суровая реальность. Всё по закону охотников джунглей. Кому плов с маслом, кому шаурма из псин, а кому бифштекс в собственном соку, подгорелый, но сочный, витаминизированый и обогащённый радионуклеидами. Никаких генномодифицированых добавок. Часто солить даже забывал. Гастарбайтер гастарбайтеру опора и кусок сала. Как бы в своё оправдание, он многих приятелей на халяву кормил, и никто пока не возмущался. Шито-крыто, а зима на подходе, хоть консервы припасай. Ничего… Перезимуем, перезимуем….

Рашид дожевал все последние запасы на ужин и беспощадно рыгал, не прикрываясь ни рукой, ни тряпкой.

– Так и будешь здесь жить? – спросил я, переваривая его исповедь.

– А где же? – вопрошал он, – и что жрать? Здесь и жить, здесь и жрать. Воля наша.

– А когда стройку возобновят?

– Будем строить, – просто отвечал Рашид, изображая восточную мудрость в самом первобытном обличии и жестокости.

Сам того не желая, я вспомнил африканские племена, в том числе на Амазонии до сих пор сохранились каннибалы, не гнушавшиеся попробовать собственных братьев. Значит, это предусмотрено Создателем и не противоречит законам природы, раз есть негры и папуасы – людоеды, то почему бы не быть людоеду-Рашиду? Чем он хуже? Но что будет с ним дальше, и не перейдёт ли он с братьев по разуму на коренных горожан? Однообразие всякому рано или поздно надоедает, но надоест ли оно Рашиду? Спорный вопрос, и я побоялся спрашивать его лично, представляя, что сам пока нахожусь в его власти. Следом я поймал себя на мысли, не покуситься ли мне на Адель, раз я вкусил человечины. Убить, разорвать на части и сожрать её чёрствое от лжи сердце? И тут же зарёкся – ту дрянь есть слишком противно. Застрянет в горле. Плоть её полна яду, и любой кусок будет смертелен.

– Хорошо у тебя. Спокойно, – добавил я, свыкшись с обстановкой.

– Перезимуем, – по привычке произнёс Рашид. Зимы он боялся, что стало его крылатым выражением.

– Перезимуем, – подтвердил я.

– Ещё будешь? – навострился Рашид переползти к ящику, чтоб продолжить опустошение своих погребов.

– Спасибо. Сыт.

– Что?

– Сыт! Уважил. Накормил и напоил меня, брат. Пора мне, заждались…

– Уходишь? – нахмурился он, оскалившись наподобие австралийского папуаса.

– Ухожу.

– Иди.

– Проводи меня? Сам не выберусь.

– Собирайся.

Тяжело зевая поле сытного ужина, Рашид провёл меня по подвальным катакомбам, на этот раз двигаясь заметно медленнее. Я смотрел ему вслед и уверился, что приобрёл здесь бесценный опыт. Вспоминая своего брата, я понял, почему его так влекло в бесконечные странствия по миру. Отныне мне есть, чем гордиться. Брата я обскакал – предмет моей гордости. Самому довелось побывать в племени мумба-юмба и отведать деликатесного шашлыка. А если бы это было реальное африканское племя, то мне было бы не так тошно и противно, но наш мир суровее наших грёз.

Проведя до цокольного этажа, Рашид приобнял меня, как брата. И я похлопал его по плечам, мол, спасибо, век не забуду. Я пожелал ему перебраться повыше и извинился за разбитое стекло, вспомнив про магнитолу.

– Любишь музыку слушать?

– Мистера Кредо.

– Понимаю. Тут неподалёку валяется магнитофон. Возьми себе, если он не сломан, пока сторожа не спёрли, и слушай. Электричество у тебя есть. Включи диск и услышишь голос прекрасной женщины. Сладкий голос, как и она сама. Будет не так одиноко.

– Женщины – хорошо. Иногда ко мне ходят женщины, – хитро ухмыльнулся Рашид, как истинный homo sapiens.

Жаль, что он иногда вёл себя не очень разумно.

– Женщины ходят к тебе? И уходят?

– Не все.

– А я ухожу.

Рашид проводил меня до забора, не боясь разбудить сторожей и смеясь над их запойным храпом, отдававшим глухим эхом по ржавым каморкам.

Попрощались мы молча. По-мужски. Рашид скуп на эмоции. Я тоже.

На четвёртом этаже все так же мерцала лампа, но стекло разбито, как разбито и моё сердце от чудовищной лжи. Лиза поймёт меня.

Как перебродившее тесто в кастрюле, мой мозг наливался ненавистью. Опустив голову, я двинулся дальше от стройки, пиная камни.

Машина стояла на месте. Я дёрнул дверцу – заперто. С размаху я кулаком саданул по капоту, отчего замок щёлкнул, и все открылось.

Адель протирала заспанные глаза и не соображала, что происходит. Сучка уснула, когда я прохлаждался в логове людоеда! Сейчас она у меня попляшет!

С размаху я вдарил ей кулаком в нос. Кулак проскользил по переносице, приложившись косо и неудачно. Адель вскрикнула, а я схватил её за волосы и, чуть не выдрав скальп, выволок её из машины.

Подлая тварь продолжала кричать, а я ударил её повторно – на этот раз точно в губы.

Проступила первая кровь.

– Ты с ума сошёл! Отпусти! – успела она промычать, когда я залепил ей под дых коленом.

– Сука! Это ты сошла с ума, когда родилась! Ты ответишь! Сдохни! Сумасшедшая сука!

Плашмя Адель рухнула на щебёнку. Барахтаясь в пыли, она пыталась подняться, но я пнул её в живот остриём ботинка. Жалкая поэтесса продолжала мычать и издавать нечленораздельные завывания. Пусть мычит, пусть ноет, пусть зовёт на помощь. Здесь её никто не услышит – самое подходящее место для мести. Адель отомстила – наступала моя очередь. И слепое возмездие в действии.

Никто и не думал идти ей на помощь. Пришёл бы один Рашид, но он на моей стороне, повинуясь закону городских джунглей. Кровная месть – как это сладко звучит.

Адель трепыхалась под ногами как подыхающая курица, а я безжалостно смотрел на неё, а когда она поднималась на колени, пинал её в пах. Адель опрокидывалась на спину, вымазываясь в гравии. Не понимая, что творю, я поднял увесистый булыжник и опрокинул его на Адель. Не попал. Булыжник рухнул в миллиметре от её носа, придавив слипшиеся в песке и крови волосы. Я задумал отнести её к Рашиду в знак ответного уважения и подарить ему эту курицу, устроив пир на весь мир. Сожрать её вместе, разбудить сторожей и напиться до посинения! С них выпивка!

Замахнувшись, чтоб ударить её в живот, я промазал, когда вдруг лопнула подошва, и ботинок улетел в кусты. Это охладило пыл, и я на одной ноге попрыгал за ботинком, как заяц, но зачем? Всё равно был по уши в грязи.

Адель лежала на животе и молчала.

Неужели я убил её?

Честно, я не желал её убивать. Это наваждение. Кровью залило душу. Снасильничал, чуть не отправив девку в ад! Стало страшно. Лиза не простила бы мне. Во все времена к юродивым относились гуманно. Надсмехались над ними, но руки не распускали. Я же оступился и отдубасил кошёлку. Грешник, но что делать, если нам всем суждено отправиться в ад?!

Залез в кусты и бултыхался в канаве, в которой плавал ботинок. Достал его, вылил помои и надел, но тут же снял оба и выбросил их в канаву. В мокрых носках, обходя острые камни, вернулся к Адель.

Сучка была живучей. Сучка жива, дрыгая бледной ладошкой.

– Герман! Не убивай… Прошу тебя, не убивай… Я виновата… Герман…

– Вышла дурь? – нагнулся я над ней, как палач перед гильотиной.

– Прости… Ты же знал, что я любила тебя…

– Кого ты любила? Ты посмеялась над мёртвыми!

– Прости…

Юродивых не трогают.

Взяв поэтессу за плечи, поднял её с щебёнки и дотащил до машины. Дальше Адель смогла самостоятельно приподняться.

Избиение не носило фатальный характер. Жива, но мне определённо грозила статья.

– Прости, – давилась в крови Адель. – Я люблю тебя!

В бардачке я достал аптечку. Первый раз в жизни она пригодилась, первый раз в жизни я пользовался ей, оказывая кому-то помощь. Кому? Недругу номер один. Чуть не отправив её на тот свет, я уже испытывал сострадание и вину. Не стоило так разряжаться над полоумным созданием. Психи вроде Адель даже в тюрьмах не сидят, а лечатся в спецлечебницах. Да и мне до лечебницы недолго осталось. Сколько же из меня вышло злости, сколько мести и сколько коварства, будто я присосался ко всем серийным убийцам планеты и высосал у них по литру крови с каждого. Ужасное ощущение. Как я не лопнул от чужой крови и злости?! Потому что резиновый.

Перед лечением пришлось стащить с неё грязную одежонку. В расход пошел её сарафан, обнажив грязное худощавое тело.

Мне следовало скинуть пиджак и закатать рукава рубашки. Полная Луна освещала мои деяния, и со стройки завыли псы, требуя прикончить поэтессу. Но я не слуга собакам, и никого кончать не собирался.

Посадив Адель на заднее сидение, а она силилась присесть в полувертикальное положение, упираясь мокрой спиной. Я открыл капот – там валялась пластиковая фляга с дистиллированной водой. Вымыв руки, я полез в аптечку. Бинт, вата, перекись – пойдёт, а шприцы и ампулу анальгетика выкинул за ненадобностью. По уколам я не мастак, ни в вену, ни в задницу ничего себе не вводил. Пусть терпит, ка к я терпел, ведь мои мучения не сравнить с несколькими синяками и ссадинами.

– Воды! – доносилось из салона.

Протянул ей флягу. Адель присосалась к горлышку, впрыснув внутрь струю ядовитой крови. Подняв её над собой, она выпила четверть. Вода стала розовой. Я отнял пойло и выкинул в кусты – непригодно. Затем смочил перекисью вату и стал протирать залитое кровью лицо. Адель морщилась и шипела в такт перекиси, как умирающая гадюка, но терпела и не мешала. С каким рвением я счищал с неё грязь и кровь, словно замаливал собственные грехи. Когда она немного очухалась, я вручил ей бинт. Она прислонила его к рассечённым губам, и кровотечение останавливалось. К животу я не прикасался. Адель не жаловалась, сидела молча и не двигалась. Лай бешеных псов не стихал. Пора сваливать. Чудеса в решете закончились.

Отъехав на пятьсот метров, на безлюдном шоссе я остановился, не приглушая мотор.

– Зачем ты это..?

– Я объясняла – старые счёты, – несуразно давилась Адель, прижимая бинт.

– Ты прости. Погорячился.

– Ты садист. Испортил причёску.

– Дура! – сказал я и двинул Маздочку дальше. – Причёска! Мы квиты?

– Садист! – огрызалась она. – Где вода?

– В канаве.

Её выдумке позавидовал бы сам Хичкок. Но допрашивать поэтессу невозможно. Ей больно телесно, а мне морально, что не уменьшает ни мою, ни её тяжесть.

Ехали молча. И я не оглядывался в стекло, чтоб проверить, как она себя чувствует. Оголенные нервы покрывались корочками, но я продолжал корить себя за взрыв ярости. Меня не волновало, как Адель провернула эту аферу. Дело техники, но неужели все голоса Лизы были искусственной выдумкой её воспалённого воображения? Не может быть, и страшно в это поверить. Её голоса – её голоса, а выдумка Адель – это выдумка. Меня не разведёшь так подло, и я не настолько глуп, чтобы верить в подобные цирковые номера.

Это провокация Лизы? Они действуют сообща? Лиза смеётся. Зачем? Что я сделал плохого?! В этом есть некий смысл. Для неё? Для меня? Для Адель?

Как всё сложно, но я разберусь обязательно – слишком далеко всё зашло.

Придёт девятый день, и я сдержу данное обещание – всё, как Лиза просила. Если это её жестокие шутки, то я заслужил их, а Адель всего лишь посредник в их осуществлении. Она действительно медиум между мной и Лизой – в том её важная и одновременно жалкая роль. Я общаюсь с Лизой напрямик – без посредников и Адель. Она хочет испортить наши отношения, ведь мы продолжаем любить и продолжаем верить. У Адель не получится загубить любовь. Как когда-то получилось у меня.

Не получится…

Глава восьмая

ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ

От причинённых побоев Адель оклемалась как кошка с девятью жизнями.

Синяки и царапины заживали неприлично быстро. Адель простила меня. Похоже, что любит. До сих пор. Мазохистка. Не стала мстить, не стала писать заявление прокурору, не побежала доносить следователям, как я жестоко избил её накануне. Неизвестно, было ли ей хоть капельку стыдно за игру со смертью, но она старалась об этом не вспоминать. В ту садистскую ночь я довез её до дома, и она молча вылезла из машины. На следующий день созвонился, спросив про самочувствие. Адель отвечала, что всё в порядке, как будто давно ждала, чтоб кто-нибудь её изувечил, словно боль заменяла ей секс. Скорее всего, так и есть. Адель получила незабываемое мазохистское удовольствие. Неспроста многие женщины в русских селениях терпят, когда их регулярно бьют. Терпят, ждут и верят. Бьёт – значит, любит. Верила ли в это Адель? Слишком сложно разобраться в её душевных потёмках. Слишком сложно…

На работе я так и не появлялся и не отвечал на звонки, периодически выключая телефон, не боясь, что меня уволят или вычтут штраф из зарплаты. Абсолютная пустота в голове не занималась подобными мелочами – банальные неурядицы, и точка. Что они значат по сравнению с игрой со смертью?

Несколько раз на связь выходил Белкин, сменивший номер. По глупости я взял трубку. Белкин искал меня, как искало всё начальство.

– Ты где? – спрашивал он. – Жив?

– Ни жив, ни мёртв, – отвечал я сердито, – чего тебе?

– Ты куда пропал? Фридман на меня всех собак спустил.

– Передай ему, что я улетел на Ямайку курить дурь и посвящаться в растаманы! Передай ему, что у меня крупные неприятности! Скажи, что проблемы с родственниками, что я сбежал далеко-далеко. Махнул на Урал, слышал?

– Снова проблемы? Ты пока не начал пить?

– Похоже?

– Голос трезвый. Не заплетается.

– Пока не начал.

– Планируешь?

– Отстань! Ты-то как?

– Нормально. Получаю подзатыльники от шефа. Нас уже лишили премии, а тебя, похоже, и зарплаты.

– Неважно. Мне давно всё по барабану. Как Секир?

– Лечится, но приступил к работе. Ему позарез нужны деньги, так что батрачит за двоих.

– Кончилась медицинская страховка?

– Кто его разберёт! Бери трубку, когда тебе звонят!

– Не обещаю. На чужие номера не отвечаю. Не звони. Если будет нужно, я сам найду тебя. Фридману привет!

Разговор прекратился. Пусть батрачат Белкин с Секиром.

Закончилась целая неделя. Я отсиживался на дне и думал о привычных вещах: жизни, смерти и Лизе. Прожил семь дней с хвостиком, и скоро грядёт девятый. Девятый день – самый важный после смерти Лизы. День, когда мне предстояло выполнить волю покойницы.

На закате я отправлюсь на кладбище.

Настроение с утра было приподнятым. Странно: мне идти на могилу, а я слегка навеселе. Ощущения, словно перед свиданием, не перед первым, конечно, но волнения не меньше. После подгорелой яичницы и кофе перечитывал её послание, ища в нём новые скрытые смыслы. Перечитал пять раз, не найдя ничего нового, но текст повторял и проговаривал про себя. Память в порядке, особенно механическая.

Пошарил в гардеробе, вспомнив аромат её одежды. Вещей накопилось уйма, так что пора сдавать в секонд-хенд. Так поступил бы любой вдовец-скупердяй, но не я.

Память не отдают и не продают – её помнят. Вещи Лизы стали мои единственным фетишем, а я превратился в последнего фетишиста. То, чего опасался и чего отстранялся, стало моей любимой привычкой. Я перебрал все её чулки, трусики и лифчики, модные платья, бижутерию, и меня не покидало её колье, старательно возвращённое в день её ухода. Вечное напоминание. Колье передавало её запах и молодость, но вызывало ненужные всплески эмоций. Фетишизм сам по себе, в принципе, вызывал эмоции и заменял Лизу, но я вскоре одумался и спрятал колье в верхний ящик письменного стола, её вещи аккуратно разложил по полочкам, а платья повесил в шкаф. Эмоции заряжали меня как громоотвод от удара молнии. Напряжение готово перевалить за разумные пределы. Следовало снова на кого-то наброситься, но Адель рядом не было. К сожалению, она не груша для битья, а больная слабая женщина. В этом я уверился окончательно, чуть-чуть пожалев её, но без трагизма.

Предугадывая возможные сюрпризы, я не сообщал ей о предстоящем походе на кладбище. Если Адель знакома с посланием, то наверняка знала, что меня сегодня ждёт. Мне представлялось, что они вместе писали прощальное послание. Сидели в каком-нибудь интернет-кафе под чашечку капучино и строчили мне письмецо.

Лиза придумывала текст, а Адель редактировала. Удобно и просто, чтоб запудрить мозги. Стоп! Я начинаю грешить на Лизу, что вдвойне грешно на девятый день, и я старательно прекращаю.

Звать Адель с собой невозможно. Захочет, объявится сама, а на свидании третий всегда лишний, и оно предназначено мне одному. Без свидетелей, без Адель. И Лиза даже не намекала. Она любит уединение и не любит толпу. Два гостя – уже толпа. Так, наверно, считает и Лиза.

До обеда время тянулось мучительно долго. Склочные облака, заполонившие с утра небо, к полудню рассеялись, оставив перистые следы, и солнце озаряло город лучезарным оптимизмом, как бы предвкушая чьё-то неминуемое воскрешение.

Телефон пока я не выключал, но никто не тревожил. Все подсознательно понимали, что доставать меня бесполезно, и я не отвечу. Важный день предстоит, значительный, и партнёры успели забить на меня. Забить и забыть – их полное право. Лишних людей я не осуждал и относился к ним индифферентно.

После полудня настроение выровнялось.

Лёгкая эйфория улетучилась вместе с облаками, и наступило ровное ожидание предстоящей встречи. Кое-что я не сделал, а оставил на последний момент. Речь шла о невинных хризантемах, на которых остановилась в выборе искусительница. Странный выбор, странные цветы с волнующим послевкусием. Что она нашла в них? Неизвестно. Раньше я никогда не дарил их, и Лиза не держала их в руках, при мне – точно. Или это были любимые цветы её детства, и она вспоминала о них когда-то? Ничего в них не было экзотического и наносного: ни шика, ни блеска, ни намёка, ни упрёка… Банальные цветы для рядовой женщины.

Видимо, хризантемы очень соответствовали духу теперешней Лизиной прописки. Возможно. В этом имелась особая и заковыристая женская логика. А Лизина логика вдвойне женская и втройне заковыристая. Даже заковыристее не бывает. Лиза далеко? Вряд ли. Логика её рядом. Логика жива и терзает мозг, но там, где логика, там и Лиза, то бишь Лиза жива и рядом – вот рациональное объяснение, и никакой схоластики.

Критика чистого разума. Сам Кант позавидует и обязательно пригласит к себе пообедать. Хоть он и любил обедать в весёлой компании, мне сейчас не до веселья, и Канта я развлекать не стану, но о жизни мы бы поговорили, а скорее, о смерти. Если б наш разговор состоялся, то обязательно вдохновил бы старика на новый философский трактат, принёсший ему не меньше славы и почёта, чем все остальные. И мне бы досталось от общего пирога. Своя минута славы.

Оторвавшись от философии, я вернулся к земным реалиям и вспомнил Рашида. Что он делает сейчас? Таскает кирпичи на четвёртый этаж? Посыпает песком головы съеденных собратьев? Время обеда, значит трапеза в полном разгаре. Кого пригласил он на этот раз? И, точнее, кем он трапезничает? Сторожами?

Холодок пробежал по спине, и кожа стала гусиной. Б-р-р…

Поёжился и выдохнул через ноздри. Провести уйму времени в копании пожирателя людской плоти – не самое привычное занятие. Это круче прыжка в пропасть с одним парашютом, который, чтоб выпендриться, раскрывается у самой земли. Ощущения похлеще, но с парашютом я не прыгал ни в пропасть, ни с самолёта.

Внешние обстоятельства будто провалились и расплавились в земном кратере. Никто не мешал, и это здорово. Адель снова как в воду глядела – настоящая ведьма. Пообещала, что менты отстанут, и Звонарёв не приглашал на очную ставку. Я поверил Адель и выбросил всех сыщиков вместе взятых из головы. В ту же пропасть, но без парашюта. Поделом. Всё равно от них никакого толка.

Когда-то, когда я любил рассекать по асфальту на горном велосипеде, меня остановила чудная девочка и попросила прокатиться. Лично её я не знал, но отказывать очаровашке не стал. «Бери! – сказал я, – прокатись взад-вперёд!» Девочка была очень очаровательна. Велосипед отличный, только что купленный лично мною – не прокат, не аренда, а частная собственность. Многим на него три зарплаты откладывать, а мне подарен на тринадцатилетие. Довольная девочка села на мой вел, прокатила круг – и с концами. Домой я шёл на своих двоих. Отец долго капал на мозги, подсчитывая убытки, а мать перешла на латынь, осыпая меня нравоучительными афоризмами. Пропал велик, а девчонка-дрянь рассекает на нём по улицам, но ко мне в район уже не заедет. Папа накатал заяву в милиции. Естественно, искать мой горный байк никто и не собирался. С тех пор я заточил зуб на всю ментовскую шайку.

Через год у отца вскрыли гараж и украли подержанную «Мицубиши», которую он еле-еле перегнал из Владивостока. Отец лично летал на край света, чтоб сопроводить её до Екатеринбурга. Копил долго. В тот год он оставил науку и пробовал себя в качестве частного предпринимателя. Автомобиль – не байк, и стоил дороже. А отец терзался, как я тогда, даже сильнее, и мать уже не находила латинских мудростей и гладила его по седеющим расщелинам. Папа написал второе заявление, а оно также кануло в Лету. Лишь спустя два года на дне пригородного озера водолазы-любители случайно наткнулись на странный предмет. Думали, что подводная барокамера или неопознанный плавающий объект. Присмотрелись, и обросшая ракушками и водорослями подводная лодка оказалась автомобилем. Водолазы позвали спасателей, заставив их очень засуетиться.

Какой непорядок – машина на дне озера, в котором купаются дети. Страсть! Вдруг там скрывается преступление, хранящее в себе сгнившие останки убитых когда-то жертв. Приехали доблестные сотрудники на грузовике, протянули трос, благо авто покоилось недалеко от берега, и вытянули папину радость буксиром на поверхность. На тачке сохранились номера – опознавательные знаки для нас и крутых оперов. Та самая машина числилась в угоне и принадлежала моему бате. Мусора позвонили и сообщили диковинную новость. Мы же видели эти кадры на нашем канале, но не предполагали, что тачка окажется нашей. Отец давно успел обзавестись другой, но все ещё тосковал по прежней машине, как по первой любви. Дотосковался: возлюбленная утопленница вернулась из водяного плена. Но восстановлению машина не подлежала, и отец похоронил её, сдав на металлолом. Долго он не горевал, построив гараж с неприступными стенами и крутыми замками, а спустя полгода и вовсе ставил свои авто на охраняемые стоянки. Купил он тоже «Мицубиши», только более современную модель. Её спёрли ровно через год, но папа так сильно не переживал, понимая, что с японским автопромом ему не везёт, и перешёл на немецкого производителя.

Осенью того же года у соседа пропала дочь. Типичная ситуация – ушла из дома и не вернулась. Как принято по субботам, отправилась на дискотеку. Разумеется, не одна, а с шумной компанией. Ничего не предвещало беды. Возвращалась обычно к семи утра, но в то эпохальное воскресенье не вернулась. Сосед не придал этому значения, но его жена обзвонила всех её подруг, которые пожимали плечами, убеждая, что дискотека прошла без неё. Соседская дочь сгинула – чем не повод обратиться в районное отделение. Начался поиск – обзвонили все морги, прошарились по старым притонам, задержав несколько наркоманов, дилеров с анашой и стушевавшихся зеков, находившихся в федеральном розыске. Прочистили микрорайон по полной и повысили план раскрываемости процентов на пятьдесят, только вся раскрываемость была случайной. Между прочим, искали не злодеев, а пропавшую девочку: школьницу, медалистку, надежду и опору семьи. Будущим летом ей поступать в медицинский институт. Девочка всю жизнь мечтала людей лечить, а теперь крах всем её помыслам. Соседи были люди набожные и частенько общались с Богом. Сколько свечек поставили в церквах, сколько молитв прочитали, а всё без толку. Но сосед в своё время начитался научной фантастики, верил в далёкие межгалактические миры, в полтергейста и лешего. Он отметил, что в день пропажи дочери над районом пролетал неопознанный летающий объект. Сводки газет, по словам очевидцев, зафиксировали это событие. Зеваки уверяли, что видели свечение, исходящее из круглого, переливающегося разными цветами, шара. Тот кружился над их домами и спускал светящийся луч, наподобие лазера. Одному обывателю посчастливилось сфотографировать НЛО на «Полароид», и фото инопланетного корабля появилось во всех газетах, даже попав в Москву на обложку культового журнала «Чудеса и приключения». Мой старший товарищ Димка, носитель взрослых усов и грязных ногтей, выписывал его с пятого класса и приносил мне полистать, когда выискивал там что-то особенно впечатляющее. После школы Димку призвали служить в Чечню, где он погиб, подорвавшись на мине в спецоперации. Груз-200 родители так и не получили. Одно утешительное письмо по военной корреспонденции. В тот день он предположил, что дочь соседа похитили гуманоиды. Неизвестно, каким Макаром, но сосед, словно участвуя в телепатии, сам поверил в межпланетную версию. Димка тут ни при чём. Сосед сам себе напридумывал лишнего. Фантазёр был страшный, похлеще братьев Стругацких, но безграмотный. Его младший брат протирал штаны в гидрометеорологической станции, а в свободное время общался с уфологами, которые использовали станцию в корыстных целях, но без ведома руководства. Брат рисковал, но приобщался к неведомым мирам. Сосед объяснил ситуацию брату, тот связался с уфологической братией, и к расследованию подключились ещё одни мозголомы. Брат звонил зря: уфологи давно в курсе и собирались и так проверить их микрорайон на инопланетную вшивость. Они традиционно связали пропажу ребёнка с прилётом пришельцев, обозвав девочку контактёршей второй или третьей степени, отчего сосед пришёл в ужас и наглотался валидола, а мать не снимала платка и молилась перед образами Пресвятой Богородицы. Уфологи взялись за дело смело, подключив к поискам культовую группу «Космопоиск».

Ментам было любопытно наблюдать в стороне, отдав пропажу девочки на откуп межпланетным силам, не входившим в их компетенцию. Незаметно они ушли в тень, формально продолжая поиски. Уфологи притащили груду металла, именуемого поисковым оборудованием, выставили антенны, побродили по подвалам с металлоискателем, распугав всех бомжей и спровоцировав приступы белой горячки у заштатных алкашей проверяемых жилых зданий. Не получив ответа, уфологи подались ввысь и забрались на крышу, где установили радиопередатчик. Они сияли энтузиазмом и посылали радиосигнал в космос, уверяя, что тарелка точно нависала над крышами, а луч упал где-то рядом, о чём свидетельствовал повышенный радиационный фон и скверная голограмма на непонятном простому люду чудо-приборе под названием «Спектромер-Б1».

За происками уфологов следила вся пресса. Сосед с женой стали звёздами вечерних новостей, а их дочь успела превратиться в легенду. Район становился меккой псевдонаучной братии. За три дня сюда съехались маразматики со всего Урала. От радийной аппаратуры плохо показывали каналы, что бесило местных дедов, и накрывало электрические щиты, что бесило дедов и их старух, да и всех жильцов вместе взятых. Злоба к уфологам нарастала, а слава утомляла соседа, отчего все стали постепенно подгонять уфологов. К делу подключилась районная администрация. От уфологов ждали заключение, а они следили за антеннами и глушили водяру с коллегами из соседних регионов. Терпение иссякло. Сосед потребовал объяснений. Самый видный уфолог собрал всех интересующихся и прочитал данные досье, из которых следовало, что неопознанный летающий объект действительно пролетал над районом, зависал в воздухе, выбрасывал луч, и, что весьма вероятно, подхватил кого-то на борт корабля, предположительно – того, кто попал в поле действия излучателя, что доказывают показания вышеназванных приборов. Ниже он приводил их список с полной технической характеристикой и сроком годности каждого, но цены приборов не приводил – постеснялся. Заключительным выводом была осторожная гипотеза о том, что контактёры обычно возвращаются. Остаётся ждать и верить. В подтверждение своих слов он привёл несколько историй, в которых возвращённые контактёры делились впечатлениями о полётах с гуманоидами. Уфолог даже предположил их расу, отнеся похитителей к виду «зелёных человечков» – самых коварных тварей по сравнению с другими пришельцами. Доклад окончен, и публика разбрелась, переваривая услышанное. Сосед остался недоволен, желая услышать более детальные выводы: когда, кто и с кем? Где конкретно находится его дочь? Уфолог саркастически улыбался и ссылался на несовершенство нашей науки и низкий уровень земной цивилизации. На десерт уфолог обмолвился, что «зелёные человечки» обожают генетические эксперименты и частенько ищут самок для оплодотворения. Сосед налился помидорным блеском и заехал уфологу по морде. Уфологи обиделись, свернули аппаратуру и двинулись в направлении новых открытий. Желание отомстить за удар по роже и за плевок в истинных учёных не обошли брата стороной. Уфологи настучали начальнику метеостанции. Брата уволили, и он запил, счищая чешую с воблы на помятых газетных страницах про НЛО. Сосед же вовсе перестал верить в пришельцев. Все события уместились в пятидневку. Менты вовсю занимались розыском пропавшей, пока в одно утро девочка сама не вернулась с повинной. Инопланетяне сжалились над ней и вернули родителям. Сосед снова стал верить в чудеса, от радости чуть не убив дочку, а мать рассекла лоб о пол, молясь святым старцам. Девочку не похищал маньяк и не забирали инопланетяне, но она точно предавалась генетическим опытам с залётным байкером Федором, рискнувшим украсть её на недельку, увезя её покататься на крутом байке. Девочка просто решила отвлечься, так как устала от комплекса отличницы, бесконечных назиданий матери, проверок отца и подготовки в вуз в воскресной школе, так что отдалась желаниям вольного байкера и на пять дней превратилась в безотказную девочку, предавшись свальному греху и пьянству. Байкер научил дочь плохому, покатал на мотоцикле, доставил в целости и сохранности и помчался на поиски приключений. Девочку заперли и урезали карманные расходы, запретив выход из дома, но она не плакала, а продолжала готовиться в вуз, погуляв на пять лет вперёд. С тех пор сосед никогда не избавился от репутации полного лоха. Но поначалу требовал реванша, ведь девочка – несовершеннолетняя, а, по слухам, байкеру стукнуло за тридцать. Сосед настаивал на поиске лихача и возбуждении уголовного дела за совращение малолетней. Менты снова пожимали плечами, но были не прочь принять заявление.

«Снова заявление! – ругался сосед, – достали своими идиотскими заявлениями!». Служители закона популярно объяснили: не хочешь строчить телег – катись. Сосед прогремел трёхэтажным матом и отныне никогда не писал никаких заяв, тем более в РУВД.

Мне бы не узнать этой истории в подробностях, если бы не вездесущий покойный Димка. После положительного опыта с байкером девочке захотелось продолжения, а Димка жил напротив и не зря носил шикарные усы, совсем как у байкера. Через неделю она стала тайком заглядывать к нему в гости, миновав лестничный пролёт, и даже ждала его со службы, штудируя учебники анатомии в областном МЕДе. Вездесущий Димка-усач так и не вернулся со службы. Соседка вышла замуж за офицера ВДВ и родила ему двойню. По распределению переехала с мужем служить далеко на север. Но Димку-усача наверняка частенько вспоминала, дожидаясь мужа с учений, как и мимолётного байкера, что научил её плохому…

Сосед постепенно возвращался к старым взглядам и заставил брата помирить его с задетым уфологом. Брат к тому времени устроился в институт, где недавно пахал батя, и даже попал на его кафедру, пару раз прибегал к отцу за советом, как увлекательнее читать лекции и где набрать материал на предстоящую диссертацию. Он не возвращался к той истории, но отец рассказывал её нам, что-то пропуская, немного привирая, и постепенно история становилась легендой. В нашем квартале не было ни одной семьи, не знавшей о проделках дочки-отличницы из дома № 18. Неспроста она смылась с десантником. Офицерская честь не могла потерпеть порочных слухов и домыслов. И родители не открывали вояке своей маленькой тайны, благо появлялся он у них только на заслуженном отпуске – раз в год, ненадолго, так как тут же улетал с женой в Крым, где трясли деньги с туристов его родители. А сосед помирился с уфологом, выпив с ним на брудершафт, а уфолог предложил стать членом его команды. Сосед обещал подумать, сообщив, как кончилось дело с похищением. Уфолог не верил, доказывая, что байкер этот не настоящий, а липовый, так его вроде никто и не видел, и не байкер он вовсе, а переодетый гуманоид, не зелёный человечек, а представитель другой расы, очень напоминающей земную, но выше, осанистее, с ослепительно-белыми шевелюрами. Байкер – это прикрытие, конспирация, и не на мотоцикле дочка каталась, а летала на звездолёте по просторам галактики. Силой мысли уфолог убедил соседа, а после сосед сам стал уфологом. Нетипичным, необразованным, но истинно верующим в НЛО и переодетого байкера-гуманоида, кто так лихо когда-то обесчестил его прилежную дочурку. Милиции же он всю жизнь не верил и предпочитал с ними не связываться. Как от всех этих историй не верил ментам и я.

Но верил в свои силы, в силу Провидения и Высший Разум.

И, конечно, я верил Лизе…

Одевшись во все тёмное, согласно предстоящей церемонии и дресс-коду, я выехал в свет. Машина была заляпана грязью. В салоне пахло песком, щебёнкой и вчерашними баталиями. На диване подмигивали засохшие пятна крови. Пора обязательно что-то предпринять, заменить сиденье и сдать покрывала в химчистку. Отвратительно было сидеть в салоне, напоминавшем о прошлой ночи. Отвратительно, несмотря на всю привязанность к моей верной Маздочке. Верность верностью, но присутствие Адель не исчезало. Пятна крови на заднем сиденье – прямое тому подтверждение. Я пообещал, что завтра займусь общим тюнингом. Завтра, а сегодня предстоят дела поважнее.

В цветочном салоне на Большой Дмитровке я купил букет хризантем – ровно столько, сколько просила Лиза. Продавцы удивлялись моему выбору, как и моему виду. Хризантемы не пользовались популярностью, и покупали их разве что старые интеллигенты первой волны, заводчане из рабочих кварталов и старушки из сельских окраин, приехавшие навестить внучек.

Я купил хризантем и не жалею об этом. С того момента хризантемы стали моими любимыми цветами.

Промотавшись до назначенного часа по городу, семеня выхлопными газами, будто метя территорию, я рванул на Переделкинское кладбище. Ехал осторожно и плавно и скорость не превышал. Ничто не должно помешать предстоящей встрече: ни гаишники, ни пробки, ни поломка Маздочки.

Машина не подводила меня. Бензина хватало надолго. Светило неутомимо скрывалось за горизонт, а я мчался за ним вдогонку. Встречные автомобили ломились в сторону города. Я же бежал от него, как заяц-русак от охотника. Вчера успел побывать и в роли пугливого зайца, и в роли охотника, вместо двустволки орудуя кулаками и каблуками ботинок от «Ferre». Кто помянет былое, тому глаз вон. Я настраивался на правильную волну.

По пути включил «Наше радио». Старый добрый рок-н-ролл подзадоривал, заставляя давить на газ, но я не давил и не поддавался на рок-н-рольные провокации. Заунывные хиты «Алисы» и угарная баллада «Короля и Шута» отражались в моих колонках особенным смыслом. Собственное воспоминание о былой любви несло меня вдаль летучим голландцем. Встречных машин становилось всё меньше, и меня обгоняли редко, в основном, холёные внедорожники и одна спортивная потаскушка, напомнившая мне «Ламборджини Диабло», о какой мечтал Секир, и какую точно планировал приобрести я, когда смогу себе это позволить. Но точно кулю первым, заставляя Секира кусать локти от зависти и умолять меня погладить её по капоту. Посидеть внутри и прокатиться по ночному Садовому кольцу я бы точно не разрешил. Детка принадлежала бы только мне. Пришлось бы изменить Маздочке. Хорошо, что она всего этого не слышит.

Но на полпути забарахлил мотор. Внутри забурчало, сбросились стрелки скорости, и машина неминуемо должна остановиться. Я давил на педаль, передёргивая сцепление, а Маздочка словно предупреждала меня, что не одна Лиза способна читать мои мысли. Я испугался и выкинул хульные мысли про измену из головы. Измена не состоялась, и Маздочка перестала сопротивляться. Я не рискнул тормозить и заглушать двигатель. Капризная девочка могла выкинуть любой номер. Или она ревновала меня к Лизе и советовала не приближаться к кладбищу? Она, определенно, говорила со мной, как иногда собаки лают на хозяина, предупреждая об опасности. Почему бы и машине не предупреждать владельца? С ней мы очень близки, так что всё реально.

В подтверждение моих мыслей Голливуд даже выпустил фильм, где машинам придали душу, вселив в них разум и чувства. Почему бы и нет? На примере Маздочки и стиральной машины, которая также барахлит и капризничает, когда я в дурном настроении, я готов в это поверить без доказательств. Их и так хватало. Определенно, машины имеют тонкую душевную организацию, не говоря уж о роботах, с которыми лично мне общаться не доводилось. На ум вспомнился старый культовый фильм, в котором сюжет шёл про робота, променявшего механическое бессмертие на смертную душу, отчего я ещё страстнее и безнадёжнее убеждался в своих выводах.

Между тем, Переделкино приближалось, как и сумерки. Уходящее солнце светило полумесяцем. Вдалеке плавали дымки тумана. Разлучница-Луна давно закарабкалась на небо освежиться.

Когда я подъехал к центральным воротам, последняя иномарка со стариками собиралась в дорогу, а рядом заводилась «Газель», битком набитая убитыми горем пассажирами. Все сматывали удочки.

Очень удачно, подумал я, как того и хотела Лиза. Никаких свидетелей и случайных зевак. Я, она, и вечность между нами. Как в сказке.

Душещипательного трепета перед могилами я не испытывал. Был здесь второй раз в жизни, успел освоиться, помять кусты с крапивой и подорожником и побродить по околице. Рядом с воротами стояло здание филиала ритуальной службы, где должен был находиться сторож или группа кладбищенских сторожей, охранявших покой мёртвых. В сторожевом отсеке действительно кто-то дежурил, о чём свидетельствовали свет, открытая форточка и задёрнутые шторы.

Дождавшись, когда иномарки и «Газель» отчалят, я вышел из машины.

Сумерки захватывали территорию. Другой бы на моём месте испугался перешагнуть ограду, но я уверял себя, что бояться нечего. Особой тревоги не испытывал, ощущая себя вполне сносно. Приготовился пройти в ворота, но вспомнил, что забыл цветы. Какая неосмотрительность! Вернулся и прихватил букет.

Маздочку поставил подальше от сторожки, рядом с трассой. Специально, чтоб из окна её не было видно, дабы не привлекать внимание персонала, и чтоб им не вздумалось проверить её и меня в придачу на сигналку, нарушив наше уединение с Лизой. Я не решался сказать себе с полной уверенностью, обходят ли сторожа кладбище по ночам или отсыпаются на топчане до утра, выходя исключительно по необходимости. Вопрос не в моей компетенции, да и не очень-то актуальный. Кому придёт мысль бродить средь могильных крестов? Только мёртвым и мне – по особому важному поручению.

Со второй попытки перешагнул ворота. Осмотрелся, вспоминая тропинку к Лизиной усыпальнице. Точно не вспомнил и пошел на ощупь, собирая репейники и обходя разрытые кротами кочки. Дорога относительно твёрдая. Асфальта я не приметил, хоть он и должен был виднеться местами. Кладбище в полном запустении: глухое, заросшее. Это вам не Ваганьковское в центре, где усыпальное место стоит как несколько квадратных метров жилья. Тихое, размеренное кладбище. То, что нужно, чтобы разложить остатки косточек по ложбинкам. Красивое место.

Из кустов стрекотали кузнечики, а в кустарниках поскрипывали птички – никакой мёртвой тишины. Жизнь есть везде. Пахло свежестью и полынью, коей здесь всё заросло, не считая крапивы и прочих колючих сорняков.

Обходя могилы, я замечал, что многие довольно ухоженны, но две трети пребывали в полном запустении и разрухе. Лиза покоилась в центре. Подальше от входа – так надёжней и спокойней, как она и требовала, а я не упустил ни малейшего нюанса. Всё по феншуй, если эта программа занимается месторасположением могил на кладбищах. Скорее всего, ведь традиция древняя, а императоров тоже требовалось хоронить. Как же без фен-шуй? Без фен-шуй не годится. Ну, а в Швеции фен-шуй заменяют советы «IKEA». Есть могила – есть «IKEA». И всё по фен-шуй.

Тропа уходила вглубь, а у меня появилось сильное беспокойство. Ещё бы – один среди мертвецов – я смельчак. Оборачиваясь назад, я натыкался на темноту: ни ворот, ни света из окна, ни машины – единая темнота, но тропинку я кое-как разглядывал, и назад доберусь, если потороплюсь и не буду сильно задерживаться. Кустарники росли Гулливерами. Могилы зарастали до вершин крестов и скрывали друг друга, образовывая дополнительный саркофаг словно плащ-палатку. Жужжали комары и вонзались мне в шею, посему приходилось постоянно отмахиваться. С комарами кружилась наглая мошкара, так и норовящая залететь в нос и повыпендриваться перед глазами, отчего нужно было прищуриваться. Мёртвые с косами не вставали, что утешало.

Инстинктивно я приметил искомую могилку. Оставалось пройти три креста.

К цели добрался живой и невредимый. Лизина могилка совсем юная, не заросшая полыньёй, но кустарники и полынь приближались к ней. Свежая земля покрылась газоном. С соседней могилы устремлял свои дебри размашистый репейник. Если не ухаживать и не полоть землю, через месяц могила зарастёт безвозвратно и покроется инеем.

Передо мной возвышался обелиск со старыми добрыми строчками. Величие момента охватывало внутренности. В кулаке дрожали хризантемы. Настал момент оставить их здесь по воле усопшей. Мысленно поздоровался с Лизой, приблизился, присел на корточки и возложил к монументу прощальные хризантемы.

Смотрелось очень красиво. Я чего-то ждал. Чего именно?

Ждал, когда из тьмы выйдет Лиза, и мы отправимся гулять по тропинкам, а она отведёт меня в чащу, где я останусь с ней навсегда. Я не слышал ни стрекотания, ни жужжания насекомых – всё смолкло, и ничто не мешало насладиться близостью с любимой женщиной. А она буквально лежала рядом, подо мной – под землёй. Я стоял над ней и мысленно призывал появиться. По лицу пробежал лёгкий ветерок. Я уловил его смысл – это точно её поцелуй, настоящий и воздушный. Ветер же – невесомое колебание воздуха. Щёки наполнились жаром и покраснели.

Лиза не спешила воскреснуть из могилы. Спала? Дремала? Тянула время? Дразнила меня, или ей не понравились хризантемы? Они смотрелись восхитительно, наклоняя головки к земле, чтоб Лиза могла пристальнее их рассмотреть.

Не удержавшись, я погладил её монумент, стряхивая опавшие листья. Чуть не обнял его, не расцеловал, представляя в нём Лизу. Тишина не кончалась, а комары улетели, оставив меня наедине с прекрасным.

Я выполнил её волю. Исполнил всё честно и безвозмездно. Страх пропал, и, наверно, Лиза уже побывала со мной. Наверно, душа её спустилась вниз – новых поцелуев не прилетало. Полный покой. Вечное смирение.

Сзади хрустнула ветка – я вздрогнул и обернулся. Из кустов взлетела серая птичка и взметнулась ввысь. По губам промелькнула догадливая ухмылка. Должно быть, та птичка и есть Лиза – это добрый знак. Так она напоминает, что я свободен и волен идти, и она не берёт обещания вернуться.

Я свободен, как птица.

Если бы…

Позади снова треск веток. Затем ещё. Появился отчётливый шорох и сопение.

Я присел и притаился, ожидая увидеть невообразимое. Шорох усиливался. Я сидел у её могилы, ища в ней спасение. Если это Лиза, то она не станет меня пугать. Спину пробило в пот. Весь в чёрном, я смотрелся как ворон.

Хризантемы лежали смирно, начиная увядать слишком быстро.

Рядом покачивались репейники, но ничто не вылетало из-под них. Что-то шебуршало за кустами и не желало появляться. Видимо, стеснялось, предполагал я, набиралось сил, но тревога нарастала, и затекали коленки. Мне пришлось приподняться и осторожно сделать первый шаг. Затем я замер, прислушиваясь. Нечто непонятное происходило в десяти метрах от меня. Послышалось чужое дыхание – звук, напоминающий рычание заунывных псов.

Я оглянулся на Лизин монумент. Наступала пора прощаться. Если там кто-то есть, он должен был появиться, и если это мёртвые поднимаются из могил, то пора уходить. Путь один, через единственную тропинку. Встреча неминуема. Прыгать в кусты и пробираться через заросли гораздо опаснее и равносильно гибели. Из кустов мне не выпутаться до утра, а ночь только вступила в свои права.

– Я всё сделал, Лиза, – прошептал я. – Целую. Люблю.

Лёгкий ветерок повторился, заставляя полыхать мои щёки.

– До свидания.

Развернувшись, я пошёл в гущу шороха по тропинке, стараясь не спотыкаться и не задевать высокие стебли растений. Осторожно прошёл могилу, следом ещё одну. Рычание усиливалось. Из кустов посыпались горсти земли.

– Матерь Божья, – прошептал я. – Мертвецы.

Бежать некуда. И любимой было бы за меня очень стыдно. Если суждено сражаться с мёртвыми – самый подходящий момент. Сражаться беспощадно, голыми руками за честь дамы моего сердца.

Решено.

Резким разворотом я прыгаю через куст к могиле, натыкаясь на скользкий хвощ, и падаю кубарем, перелетев через чьё-то тело. Яростно встаю, гремя ноздрями, и замираю.

Напротив меня застыл, сидя на коленях, сущий чёрт. Мужик – живой и злобный. Лет под сорок. Под ним лежит труп женщины с разведёнными ляжками. Рядом – выпотрошенный гроб, слева – лопата, справа – погасший фонарь; всё в земле и порванной одежде.

Мужик сидит у неё между ног со спущенными штанами и дикими от страха и ужаса чумовыми шарами. Изо рта свисает застывшая слюна. Но у чертей есть рога, а мужик в кепке, значит рогов у этого типа нет. Ему явно стрёмно, а мне страшно и тошно. Оба мы непонимающе глазеем в пустоту в поисках выхода.

Вдруг мужик собрал горсть земли и кидает мне в лицо. Я зажмуриваюсь и теряю равновесие, но не выпускаю его из вида. Он выпрыгивает из ямы и хватает лопату, норовит ударить меня, поднимает её над собой и со спущенными штанами и чернеющим стоячим членом опускает лопату на меня. Я перехватываю лопату и вырываю её из рук чёрта. Противник заплетается в широких штанах и падает, соскальзывая в выпотрошенную могилу. В глазах режет земля, и я выковыриваю её. Мужик лихо выпрыгивает из могилы и пускается наутёк, а я беру лопату и мчусь вдогонку.

– Стой! – кричу я, чтоб успеть запустить в него остриём лопаты, как копьём.

С большим трудом я различаю бежавшего упыря, но по помятому следу, шороху и дикому сопению дикаря бегу следом. Земля в глазницах режет и мешает продолжать погоню. Я кидаю лопату наудачу, отправляя её в кусты, и останавливаюсь. Дыхание перехватило. Сдираю лист подорожника и протираю глазные щели. Песок прилипает к влажному листку, и зрение проясняется. Упырь успел скрыться и затаиться.

Вижу, что пробежал половину тропы. Оставалась вторая часть, и ворота рядом. Ускорив шаг, двигаюсь дальше, разгребая траву, как косой. Мне уже не страшно, раз боролся с сущим чёртом, да ещё увернулся от его клинка. Добегаю до ворот весь в репьях и ожогах крапивы. Чуток отдышавшись, подбегаю к дому и стучу, что есть мочи, в дверь.

– Эй?! Открывай! Есть кто?!

– Проваливай! – спустя время слышу в ответ. – Убью!

– Открывай! У вас… Это… На кладбище… Мародёры!

– А ты кто?

– Открывай, говорю!

– Иди ты в баню!

– Открывай! – взмолился я, раздирая кулаки по ржавчине.

Изнутри медленно приближались. Резанул засов, и на меня спросонья щурился старпёр с двустволкой, целя мне прямо в нос.

– Рехнулся? Проваливай, пока я тебя дробью не шарахнул!

Укрываясь от дула, я отступил на шаг назад.

Дуло приблизилось.

– Глухой?

– Там… На кладбище у вас какой-то урод мародёрствует, – силился объяснить я суть явления, – распахал могилу, вытащил тело, одежду сорвал.

– Мародёры? – щурился старпёр. – А ты кто такой?

– Я? На могилку приходил, цветы приносил.

– За дурака меня держишь? – не верил сторож. – На часы – то глядел? Кладбище закрыто! Приём посетителей окончен.

– Где вывеска? Я думал, вход свободный круглосуточно.

– Тьфу! Ядрить-те в корень! – опустил ружьё сторож. – Нарожает страна дураков, а нам расхлёбывай. Ты что какой грязный? От чёрта бежал?

– Да! – нагнулся я, прислонив руки к коленям. Одышка не давала возможности говорить ясно, заставляя то и дело сбиваться и и заикаться. – Там… В общем…. Надо идти, проверить! Он и другие могилы вскопает, сволочь! Чуть лопатой меня не огрел!

– Лопатой? – почесал бороду сторож. – Никак Могилыч объявился? Срам! Добрался, всё ж.

– Кто?

– Дед пыхто через пальто! Пойдёшь со мной!

– Куда?

– По бабам, дуралей! Проверять! Покажешь, где могила разграблена. Мне одному боязно.

Сторож вернулся в дом и вытащил военный фонарь. Светил он ярко, как прожектор, и на дальнее расстояние. С ним хоть в море выходи, не пропадёшь.

– Держи! – вручил он мне светило. – Веди. Да резвей, я спать хочу. Разбудил ты меня на самом приятном месте.

В будке сторож успел нацепить походную зелёную куртку с капюшоном. На ногах надеты кирзачи, а борода отсвечивалась сединой – типичный кладбищенский хранитель. Вояка на пенсии.

Не дойдя ворот, он уже дымил дешёвыми папиросами.

– Будешь?

Но сейчас я не прочь покурить что угодно. Ночь выдалась прохладная, а я мёрз в одной рубашке и фланелевых брюках. Дорогие вещи придётся выкидывать. Поход на кладбище разорвал рукава, а ширинка лопнула. Непроглядная тьма спасала меня от смущения и позора.

– Ты откуда взялся? – допрашивал он, пока мы брели по истоптанной тропе.

– Приехал недавно. Моя машина стоит неподалёку. Здесь похоронен один близкий мне человек. Сегодня девятый день – я и решил проведать, как полагается.

– Хоронят каждый день по десятку. Девятый день, говоришь? Помню, понаехало тогда буржуев. Думал, авторитета какого спалили.

– Нет. Девушку.

– Разбилась где?

– Нет. Повесилась.

Сторож промолчал, не став комментировать моё откровение. Говорил он нарочито просто, но былая спесь и закалка оставались. Не из простых он деревенских обывателей. И не простой сам по себе. Предположительно, отставной майор или бывший сотрудник вневедомственной охраны. Прикидывался простачком и Ванькой-встанькой, но глаз у меня намётан. Прыть в стороже ещё будет.

– А меня Николаич звать, – протянул он руку. – Для своих просто Никола.

– Николай Николаевич?

– Именно.

– А я Герман.

– Герман? Артист что ли?

Неспроста я накручивал ему чины. Старпёр раскусил меня в два счёта – вот тебе простачок Николаич. Я стал подозревать в нём агента ФСБ или шпиона иностранной разведки.

– Почти угадали. Я занимаюсь организацией концертов и тому подобной лажей.

– Точно лажа! А я в настоящее время здесь могилки окучиваю. Лажа?

– Лажа, – кивнул я, освещая путь воинским фонарём.

Шлось проще и быстрее. Кустарники примяты. Никаких подонков не попадалось. Прохвост успел сбежать, но был ли он здесь один? Мародёрить ходят бандами, а этот подлец рискнул в одиночку? Не верилось. Николаич называл мародёра по имени, будто давно знал его. Значит, поведает о нём, раз знаком с ним заочно. В личных связях он вряд ли был с ним замечен.

Мы доплелись до разрытой могилы. Свою тайну я ни за что не собирался раскрывать. Пусть покой любимой останется нетронутым, если она до сих пор не ведает, что творится в её владениях, но я намеревался оградить её от опасностей, чтоб ни одна гнида к ней не приближалась.

Освещая фонарём злодеяния, сам я отводил взор. Сторож приблизился и оглядывал место происшествия с выдержкой и былым профессионализмом.

– Посвети-ка?! – указал он на труп.

Я направил фонарь ей в лицо: омерзительная синяя кожа ещё при жизни некрасивой женщины, но виновата ли она в том, что превратилась в вурдалака и распластана на холодной земле?

– Не сюда! Ниже! – поправил меня Николаич и перехватил фонарь. – Смотри? Между ног кровь.

Я нагнулся и зажмурился в отвратительной гримасе.

– Точно кровь? Что это значит? Он лопатой её пырнул.

– Лопатой, бля! Дрочилой своей усадил ей в очко.

– Чего?

– Что слышал!

– Зачем?

– У него спроси!

С первого раза до меня не дошёл весь глубокий смысл его вывода.

– Он её… – прошептал я и высморкался в сторону.

– Могилыч добрался и до нашего кладбища.

Я не переспрашивал. Что сомневаться и восклицать, когда голые факты налицо в своей омерзительной естественности и простоте. Голые и мёртвые факты. Но зачем он сделал это? Это никак не укладывалось в сознании. То же самое он мог сотворить с Лизой. Убереглась, не далась маньяку – я уберёг и спас. Лиза не зря просила принести хризантем, предотвратив надругательство. От понимания своей сопричастности к сохранению гробницы любимой, стало чуточку легче. Я даже был особым образом благодарен той мёртвой тётке, что она уберегла собой Лизу. И я даже был благодарен той сволочи, появившейся именно в этот день и час, что остановила свой выбор на три гробницы дальше. Я был благодарен небу и Николаичу, что помог мне справиться со страхом и открыл каморку. Благодарности не было предела.

Та сволочь есть воплощение ада, что прокатилось передо мной в смертоносном обличии, и я стал свидетелем новых ужасов бренной жизни, ведь не сатана он, а из плоти и крови, но по той же статье чёрт, пусть и в человеческом облике. Потерял он облик людской, и под кепкой явно росли рога, а если не рога, то рожки, подпилить которые я бы не отказался.

– Хорош светить ей в очко, – остановил сторож и перевёл фонарь на разрытую яму. – Ого! – присвистнул, – лихо работал. Как не терпелось Могилычу. Видать, за пять минут управился. Смотри, сколько земли накидал по периметру? За троих копал. Вот, понимаешь, мотивация. Гроб вскрыл, как арахис. Мастак! За что мне эта канитель в мою смену?

– Не знаю, – промычал я, – а мне за что?

– Верно, – вздохнул Николай Николаевич. – Грязно здесь! Ты как его застал-то?

Я принялся объяснять, придумав басню, что возвращался с противоположного конца и услышал шум. Думал, что чудится, и топал напролом по тропе, а там и возник мужик перед трупом, а дальше я передал все подробности, не привирая своего подвига, которого, по большому счету, не получилось. Не догнал урода, позволил сбежать, но от лопаты увернулся удачно. Иначе сам бы здесь распластался, подобно той женщине, но в одежде.

– Повезло тебе, Герман! Застукал Могилыча и спугнул. Не дал совершить прелюбодеяние! Не повезло ему. Злой он сейчас, ой, как злой. Недовольный… Что делать ему? Снова трупак откапывать?

– Думаете, рискнёт?

– Где уж ему! Обосрался, пока от тебя бежал. Он пугливый, не сунется сюда больше.

– Уверены?

– Не сунется. За другие могилушки не беспокойся. Здесь у него, так сказать, рефлекс не сработал. Осечка, понимаешь, обломился он, и Гитлер капут. Как же нагадил, паскуда? И всё в мою смену! Едрить её в корень!

– Может, прибраться здесь как-то?

– Того? – поднял он ружьё вверх, – утром менты приедут. Оцепят всё. Пробы возьмут, отпечатки. Засветился Могилыч по-крупному. Не верил и не ждал. Не ждёшь лихо, так оно само появляется, и тогда – полный Гитлер капут. Ядрен батон! И всё в мою смену!

– Оставим всё так?

– Да. Если не терпится, приберись. Собери землю. Я тебе фонарь оставлю. Ай, нет, дружок. Так до хаты не доберусь. Я не кошак, чтоб по кладбищам ночью лазить. А если ты с ним за компанию? Может, сам грешен? Арестовать тебя, наручники нацепить и завтра сдать! Пусть менты с тобой разбираются, что ты здесь делал.

– У тебя наручники есть?

– Нет.

– Тогда не арестуешь.

– А пушка?

– Стреляй! Мне всё равно.

– Ай да, парень! Не зря на кладбище припёрся. Не покончить ли с собой пытался? Тянет к мёртвым? Да? Могилыча тоже тянет, но он на тот свет не собирается. Он мёртвыми подзаряжается – такая вот аномалия.

– Откуда ты его знаешь?

– Опосля объясню, – хмуро пробурчал Николаич. – Хреново здесь. С мёртвыми – то общаться всегда хреново! Назад? Мне полагается округу прочесать для проформы. Могилыч может в кустах затаиться. Ох, если поймаем его, в историю войдём.

– Я бы не хотел светиться, – признался я.

Который раз общаться с оперативниками и попадать на полосы газет и выпуски новостей в такой грязной истории – крест на моей карьере и личной жизни.

– Проблемы с законом?

– Повод ни ахти какой.

– Верно. Всё в мою смену! – занудно повторял сторож, покрывая кладбище отборной матерщиной.

Но свои установочные правила он исполнял. Предстояло проверить кладбище и обойти его целиком. Мы двинулись не в направлении моей девочки, а назад, по пути сбежавшего Могилыча, чтоб двигаться по его следу, как настоящие следопыты. Вернулись к воротам и пошли по центральной дороге, прислушиваясь к шорохам. Мне чудилось, что из кустов выпрыгнет следующий могильный подонок и пустится наутёк, а сторож подстрелит его из двустволки, став героем в глазах общественности и покоящихся здесь мертвецов, но антигероем в колонках СМИ. Другие Могилычи не выпрыгивали, а шорохи были слышны. Хором квакали невидимые жабы. На одну квакушу я чуть не наступил, когда пузатая дура перепрыгивала через тропку, преградив путь. Николаич пнул её сапогом, отправив её, как лягушку-путешественницу, полетать до ближайшего репейника. Чего-чего, а репейников в округе хватало.

Николаича не смущало комарьё и колючие травы. Весь в спецодежде, и ни одной щёлочки на его теле не проглядывало. Я же одет по-пижонски и совершено не смотрелся в диких зарослях. Даже жабы провожали меня ошарашенными зенками и насмешливо квакали. Я же не понимал, откуда здесь столько жаб, а Николаич объяснил, что за кладбищем есть глубокое, с трясиной и мутной тиной, болото, откуда и приползают квакуши, устраивая себе романтические свидания, а под утро прыгают обратно в воду метать икру. На глаза Могилыч не попадался, и сторож предположил, что он пал навзничь, прислонившись к траве, и выжидает утра, чтоб втихаря смыться, когда мы оставим его в покое, либо он уже давно ускакал на своих двоих.

Обойдя кладбище вдоль и поперёк, искусанные и сонные, мы вернулись к воротам. Ни одного растерзанного мертвеца по пути не попалось. Николаич выглядел уставшим и сонным.

– Сгинул, паскуда, – прокомментировал он наш поход.

– Куда? – спросил я, размышляя, что кругом гиблые места, и некуда сгинуть. Если только Могилыч сам мертвец и убежал на болото, укрывшись в трясине.

– Мне почём знать, – разочаровал сторож. – Но сюда не сунется. Утром перед начальством отчитываться. Как репутацию кладбища держать? Случай-то экстренный. Позвонить ему придётся. Дай сотовый? Есть?

– Был, – неуверенно произнёс я, проверяя карманы. Телефон смиренно лежал в брюках. – Дать?

– Ладно. Утром позвоним. Ещё думаю, как ему мягче всё изложить. Ситуация пахнет дерьмом.

– Всё в дерьме.

– Правда! И мы с тобой по самые уши.

Вдруг нас осветило огненное зарево. За воротами пылало кострище. Огни пламени возвышались за калитку и грозно трещали.

– Что за..? – прорычал сторож.

– Это где горит?

– Где? Рядом с будкой!

– Машина! Там моя машина!

– Герман! До пожарных, как до ярмарки.

– Моя машина! – орал я и кинулся к воротам, оставив сторожа.

Сзади послышались ругательства и короткие шажки. Ему страшно брести с кладбища одному, но я не оборачивался и нёсся, как угорелый, вперёд. Не добежав до ворот, сокращая путь, я перелез через ограду, окончательно порвав рубаху, и рванул к пламени.

Моя Маздочка объята огнём. Пламя неслось вверх, задевая кроны деревьев, а я прыгал вокруг машины, не зная, что предпринять. От отчаяния схватил длинную ветку и стал долбасить по крыше, пытаясь сбить пламя. Отчаяние нарастало, как взлетал ввысь разгорающийся огонь.

– Уйди! Громыхнёт! – кричал сзади сторож.

Я не верил ему и продолжал тушить сгорающую Маздочку, а ведь она предупреждала меня, а я не верил, но она верно служила и не встала на полпути. Так я терял не только любимую женщину, но и любимую машину.

Прощай, «Mazda 6»!

Подоспевший Николаич оттащил меня в сторону.

– Уйди! Сам спалишься! Шибануть может.

Уже выбросив горящую ветку, я не сопротивлялся ему. Из глаз катились слёзы, и нетерпелось сгореть вместе с машиной, но Николаич крепко держал меня за пояс.

Внутри машины хлопнул бензобак, прибавив гари и пламени.

– Слабо шибануло, – оценил сторож и отпустил меня. – Воля тебе! Порезвись.

Поздно. Куда мне идти резвиться? Машина сгорела.

– Вода?

– На фига?

– Потухнет сама. Собрался в ремонт сдать? Не смеши.

Так же быстро огонь угасал, превратив автомобиль в жестяное капище. Я снова приблизился к ней и вдыхал запах тлеющих шин.

– Могилыч мстит. Сучонок! Отодрать его мало!

– Могилыч! – кричал я, раздирая глотку. – Могилыч, бля! Могилыч..!

Старпёра прорвало на смех, но я не останавливался и кричал, вызывая сволоту на честный бой, но Могилыч не отзывался на эхо моего крика, которое доносилось далёко в поле, пугая перелётных птиц, как и самого виновника адского пламени.

Маздочка догорала, отбрасывая в темноту копоть и гарь, освещая кирпичную ограду. Огонь не разжёг деревья, и кроны потухли на ветру. Смрад шин и металла отравлял воздух, но, распространяясь по округе, быстро растворялся в воздушном потоке. Глаза слезились от едкого дыма, а руки покрывались сажей, будто пришлось разгрузить без рукавиц не один грузовик с углем.

Николаич торопил меня в будку, когда ему надоело стоять в сторонке и наблюдать, как я совершаю языческие обряды около догорающего кострища. Как верховный жрец вуду, я пытался оживить прежние механизмы и заставить их завестись. Жрец из меня вышел никудышный. Николаич устал ждать и силой потащил меня к будке. А Могилыч так и не объявился.

Перед тем как захлопнуть дверь, он оглядел темноту и для профилактики пальнул в небо двустволкой, спугнув стаю стрижей. Выстрел посвящался всем бродячим тварям, чтоб те не появлялись, иначе следующий выстрел будет не предупредительным, а на убой.

Сплюнув, он громко щёлкнул засовом. Сторожевая оказалась просторной. В ней вполне умещались несколько человек. Не знаю, как положено по ГОСТу и технике безопасности, но Николаич почему-то дежурил в одиночку. Он посадил меня на стул у вешалки с тёплой шерстяной одеждой. Взявшись за голову, я сидел, как подсудимый в ожидании приговора на смертную казнь. Отложив ружьё в угол и не проверив окна, Николаич поправил задвинутые шторыё и отошёл к тумбочке.

Подумаешь, жестянка сгорела?! Всему виной мои грешные мысли о гоночных бестиях, уверял я себя, вытирая грязные пальцы о волосы. Запах гари и дыма заполнили сторожевую. Воняло больше от меня, но Николаич не затыкал нос и не делал пустых замечаний.

Я окончательно убедился – машины читают мысли. Не измени я Маздочке, никто не стал бы её поджигать. Или она сама покончила с собой, решив отомстить, повторив участь Лизы?! Таким же кощунственным способом, чтоб мне было противно и отвратно. У неё не спросишь, и она толком и не объяснит, как обстояло дело. Машина – не человек, а глухонемое порождение автопрома.

Прокашлявшись, Николаич не удержался и вновь взглянул в окно, выпятив потрёпанные армейские шаровары.

– Догорает, – он выпрямился и достал с тумбочки кружки. – Выпьешь?

– Нет, – неуверенно ответил я.

– Легче станет.

– И так пьян. Свалюсь навзничь.

– Как хочешь. Дело хозяйское.

И я неспроста отказался залить горе в вине. Впечатления от Переделкинского кладбища и страсти-мордасти с исполинским извращенцем подействовали на меня сильнее любого рома. Переделка в Переделкино! Нехило. Стопроцентный спирт не дал бы мне столько впечатлений, как осквернённые на моих глазах покойники, Могилычи и сожжёные автомобили. Я и так пьян – куда более? Если б не крепкий стул, я валялся бы у порога. Спасибо гостеприимному Николаичу.

– Чаю выпьешь?

– Можно.

В горле першило, и гарь разъедала лёгкие. Жажда пролезала сквозь трахею. Если б не его предложение, я бы долго сидел без всяких желаний. Раз предложил, так и отвечай.

Сторож за словом в карман не полез и подал кружку коричневого кипятка.

– Сахара нет.

– Ничего.

Облезлый и измождённый, я принял жестяную кружку и прислонил её к носу. Пар обдал меня жаром, но уже гораздо приятнее. Ручка нагревалась стремительно, и пальцы быстро обжигались. Отхлебнув глоток, я поставил кружку на пол и дунул на пальцы. Оставалось получить ожог. Как я не получил его на пепелище – необъяснимо.

– Садись за стол, – потребовал Николаич, – что ты как бедный родственник?!

Натужившись, я отдёрнул от стула зад и с поникшей головой доплёлся до сторожа, присев рядом на ветхую табуретку. Голова кружилась. Табуретка качалась, но держалась, не трескалась. Я удерживал равновесие и остановил её колебания, найдя выгодную точку опоры. Вспомнил, что забыл про чай. Николаич прокряхтел, подобрал чарку с пола и поставил под нос, заботясь обо мне как отец. По возрасту подходил, но по содержанию вряд ли.

– Дорогая была?

– Не важно.

– Избавиться собирался?

– Типа того.

– Вот и избавился. Поздравляю! – усмехнулся он, отхлёбывая чай. – И я пить не хочу. Нет хорошего пойла, оттого чаи и гоняем. Кипяток знойной ночью – лучшее угощение. Ты не серчай на Могилыча. Он существо помешанное, за поступки свои не отвечает. Тянет его на кладбище, что не может устоять. Борется с собой, ненавидит себя, но влечение охватывает так, что мама не горюй. Невозможно устоять, вот он и идёт. Да не идёт, а летит – ноги сами несут, руки сами копают, зубы сами сгрызают крышки гробов. Несчастное создание. Не стесняйся, бери печенье, хлеб. Хочешь, масло достану?

От масла я отказался. Печенья и хлеба хватало. Попробовал – печенье вкусное, песочное, а хлеб ржаной и свежий, недавно из булочной. Всё вкусно, когда впроголодь и после потрясения, но дикого голода я не ощущал. Скорей заедал тревогу, точнее, её последствие. Вся тревога выгорела в месте с кострищем, улетучившись смрадным дымом. Радовало одно: Лизу я сохранил, не допустив эксгумации и насилия.

Приходится чем-то жертвовать. И жертва нашлась сама.

– Обозлился он, что ли? – развивал тему Николаич. – Как поджёг? Не припёр же он с собой канистру бензина? Или заранее знал, что полуночный гонщик приедет, чтоб средь могил прогуляться? Для такого славного случая Могилыч канистру и захватил – не укладывается как-то. Всполыхнула ярко, за одну секунду, словно по злому умыслу. Пироман он, что ли? Два в одном. Чего не бывает в жизни?!

Не секрет – волна поджогов авто захлестнула города. Я не опасался, держа свою тачку на платной парковке. Но переживал, старался обезопасить и на окраинах не оставлял, заодно усилив сигнализацию. А у одного приятеля из конторы сожгли внедорожник. Влип паренёк и только утешал себя возможной страховкой. Тут я нехотя улыбнулся, вспомнив, что успел застраховать Маздочку, то есть выплаты предназначались и мне. Писать заявление и унизительно плестись в страховую компанию, вызывать агента сюда – немыслимо. Мороки пурга, а полученная компенсация не удовлетворит мои притязания. Что уж рассуждать о моральном возмещении – оно не поддаётся восстановлению, вследствие чего я отбросил мысль о страховке. Гори оно все огнём. Кому суждено сгореть, тот не утонет. Деньги сейчас волновали меньше всего.

– Пироманов расплодилось как тараканов. Целая эпидемия, – вещал Николаич. – В моём Бутовском районе сгорело машин семь, не меньше. Гипотезы оперативников банальны: полоумная молодёжь резвится, жители взбунтовались от скопления груды железа или маньяк-пироман. Больше я доверял последней версии, но последовала цепная реакция. В других районах и по провинции возникли аналогичные незначительные эпизоды. В отдельных случаях сдуру могли жахнуть и квартиранты. Представь, каждую ночь воет под ухом сигнализация. Как людям уснуть? День, другой, а если несколько автомобилей залпом завоют?! Честно, сам бы не выдержал и спалил бы все к чёртовой бабушке. Лихо! Никакого терпения не хватает. Ты новости-то смотришь?

– Нет.

– А что так?

– Некогда.

– Не представляешь, что в мире творится?

– Отдалённо представляю. Не в горах живу, – огрызнулся я, присасываясь к алюминиевой чарке. – Вы здесь один? Не страшно? Напарник вам полагается. В ночь – то струхнули без меня идти.

– Ты бы не струхнул? – оправдывался Николаич. – Заболел мой напарник и пропустил маскарад. Жалеть будет. Раньше ничего такого не случалось. Всё тихо, мирно, как в цинковом гробу. А тут на тебе – пиршество с фейерверком. Удачно ты объявился, иначе я б не сообразил утром проверить, что ночью меж могилок творилось. Приходят посетители с цветочками к праотцам, прополоть, протяпать, пообщаться с усопшими, а там кошмар на улице Вязов. Ты представляешь, что было бы? Меня на хрен уволят и ещё к ответственности приставят, а так я как бы предотвратил глумление. Обману слегка – ты предотвратил, но тебе светиться западло, значит, формально я помешал вредителю, а тебя как бы и вовсе не было.

– А тачка?

– Допустим, твой ненаглядный мародёр на ней и приехал, а после побега замёл следы. Номер твой погляди и подбери его, чтоб не опознали. Пустое. Похоже, от него мало что осталось. Всполыхнуло грандиозно, будто изнутри ядерным запалом. Чертовщина какая-то.

– У меня вся жизнь чертовщина.

– Ты и сам как чёрт – весь чёрный: одежда и рожа. Умойся! Вода есть. Холодная, но в порядок приведёт. Такой грязнуля, а за столом.

Предложение здравое. Допив чай, я пошёл стирать с себя сажу. Болтающийся кран поливал в раковину тонкую прозрачную струйку. Я намылил руки и лицо, захватив шею, и сполоснулся, отчего на душе полегчало. Вытерся мокрой тряпкой, подобрав её возле нагревателя, и вернулся за стол.

Николаичу понравился мой новый облик.

– Даже на чёрта не похож, – заключил он, – но тоски в тебе немерено. Повязан ты в чём-то дьявольском одной раскалённой цепью.

Не начинал бы снова. Сам я не раз утверждал то же самое.

Сидели долго. Выпили ещё по одной. Николаич любил чифирь, чтоб почти половину пачки заварить в маленький чайник и осторожно отхлёбывать кипяток. Или шибануть заварку сразу в чашку. Чайник в сторожевой считался непозволительной роскошью, да и так удобно, но заварка поднимается кверху и щекочет губы, прилипает к дёснам – противно, а цедить её ложкой – муторно. Всем не угодишь, но от мелочных артефактов никуда не денешься.

До сих пор не представлялось ясно, как попал он в эту дыру. Сомнения не покидали – Николаич с образованием и матёрую прыть свою прикрывает, многое скрывает, живёт прошлым и от кого-то скрывается. Знал, видимо, много, за это и пострадал.

– Чем раньше-то занимался? – спросил я, предрасполагая к неспешной беседе.

– А чего спрашиваешь? Не похож я на сторожа?

– Не похож.

– Опер я бывший. В отставке. Уволился по собственному желанию.

– Так и думал, – кивал я, хваля себя за догадку. – Что же маешься здесь? Скучно? Пенсия у тебя приличная. Нужда?

Николаич начал объяснять подробно и вязко. Видимо, никому в том не открывался, а мне, чужому, но одновременно близкому человеку, решил довериться. С ним мы за ночь огонь, воду и медные трубы вместе прошли. Со мной хоть в разведку. С Николаичем я бы рискнул – надёжный чел и честный, не увиливает, как я, и на вопросы отвечает по существу, угощая чаем с хрустящим печеньем. Душа-человек. И не скажешь, что городской.

Фамилию он носил военную – Полевой. И воевал по-настоящему, но не на войне с неприятелем, а в миру с преступниками. Был начальником важного отдела, но какого, не раскрыл – секретная информация. Секреты он обязан хранить вечно, как обязан унести их с собой в могилу. Оперов, как и ФСБшников, бывших не бывает – всё в могилу. Боролся он с организованной преступностью ловко, получал грамоты и повышение по службе. Но ненароком вышел на своих сотрудников, а то и на напарников, что сами занимались запретными делами и сами составляли преступность очень даже организованную. Полевой доложил, куда следует. «Не спеши! – предупреждали высшие чины. – Займёмся расследованием. Доказательств пока не хватает». «Так точно, – обещал Полевой. – Найдём доказательства!». И работал упорно своим среди чужих, находя мощные улики, показания очевидцев, свидетелей и осуждённых уголовников. Дело набирало обороты, и по плану готовилась спецоперация для обезвреживания банды ментовских головорезов. Занимались бандиты всем подряд: шантажировали бизнесменов, беря солидную мзду, а кто отказывался платить – подставляли, подкидывая наркоту, устраивали проверки, подделывали документы. В общем, что-то вроде милицейского рейдерства – того термина тогда в обиходе не было. Чаще же они требовали деньги с преступников и приостанавливали уголовное преследование.

Полевой собрал массу данных. К расследованию подключился отдел собственной безопасности. Но сверху тормозили процесс, не давали ему раскрыться, не ставили точку и не выдавали ордера на арест. Полевой старался ускорить процесс. На него давили и уверяли, что всё идёт своим чередом. Полевой ждал, но злодеи творили своё ремесло, не опасаясь преследования Фемиды. Какое им дело до закона, когда они сами закон? Полевой понял, что верхи сознательно противостоят расследованию, ибо завязаны в нём многие высокие имена, идёт откат и круговая порука – основа процветающей коррупции. Не прошло и полгода, как явились к нему господа в тёмных очках и штатском и прямо так намекают: «Пиши заявление по собственному желанию и исчезни, иначе сам окажешься на скамье подсудимых!» Кто эти люди и кто их послал? – одни догадки. Зато Полевой понял, что совать нос дальше рискованно, и жизнь его висит на волоске. Сыпались телефонные угрозы, и давление нарастало, а скоро вовсе прямой приказ: вали и спасай свою задницу! Своя рубашка к телу ближе. Без промедления Полевой написал рапорт и ушёл в полном забвении. Перед увольнением на него повесили несколько глухих дел, к которым он имел отдалённое отношение, обвинили в лени и разгильдяйстве, чуть не уличив в получении взятки в особо крупных размерах, и с позором вышвырнули на улицу, намекая, чтоб духу его в следственных органах больше не было, и чтоб навсегда забыл, чем занимался, иначе пожалеет об этом.

Будучи человеком разумным, Полевой с системой в противоречие не вступал. Ушёл, лишённый регалий, затаился в пригороде, отрастил бороду, а когда деньги кончились, устроился на Переделкинское кладбище, придумав себе биографию ветерана Афганистана. Какая там биография, когда в сторожей брали всякого отщепенца, был бы на вид непьющий и не склонный к воровству. Однако Полевого сразу заметили, назначив старшим, и зарплату повысили на две штуки – славное прошлое давало о себе знать. Полевой затаился и охранял покой мёртвых, сросся с новой должностью, нахватался просторечий и обжился, превративший в деревенского деда с придурью. Так и жил без претензий, педантично следя за выпусками новостей.

Рычаги правосудия всё-таки были приведены в исполнение. Милицейскую банду поймали и показали на всю страну, окрестив «Оборотнями в погонах». Шумная получилась история, а начинал её Николай Полевой. Страна не помнила своих героев. Понял Николаич, что плясал под чужую дудку, но возмездие восторжествовало, пусть уже без него. Рано он тогда рыпался, не чувствуя политической ситуации. Вскоре оборотней посадили. Одно утешение, что пахал Полевой не зря, но в органах не вспоминали его славное имя. Забыли и не реабилитировали. Кто рванёт искать беглого офицера? Тот давно сменил прописку и себя, превратившись в человека без паспорта. Он и не печалился, свыкшись с реальностью – простой, без геройства, но безопасной…

– Не бойся, не выдам тебя, – обещал Полевой, хрустя последним печеньем. – До утра побудешь, а часов в шесть мотай на остановку. Здесь рейсовый «Лиаз» ходит. Или лови попутку. Деньги – то есть?

– Немного, – отвечал я, жалея, что водительская карточка и половина бабла сгорели.

Случайно в кармане рубашки затесался косарь, а в брюках барахтались ключи. Я давно привык носить их в заднем кармане. В машине их оставлять опасно. Даже мои расхлябанные знакомые перед уходом выдирали магнитолы, пряча их в бардачок, чтоб не привлекать взоры воришек. Тонированные стёкла отпугивали шпану, но это не выход. Многих так и тянет заглянуть внутрь.

У голой стены располагался топчан Полевого. Мне же предстояло разместиться на матрасе, сложенном у окна – место заболевшего сторожа. Тепло и без сквозняков – вполне вольготно, и никаких простыней не надо. Я уже не понимал, что происходит. Горький чифирь клонил в сон. Всё расплывалось и двоилось, как после поллитра, поэтому я с трудом держался, чтоб не рухнуть на пол. Николаич указал на матрас, и я завалился головой к подоконнику. Форточка оставалась открытой, заткнутая марлей. Сторож ещё сидел за столом и чистил ногти, когда я расположился на матрасе и глазел в потолок, засыпая с вытаращенными глазами как смиренный покойник. Николаич громко кряхтел, раскуривая добротные папиросы, а я вдыхал дым ртом и забитыми ноздрями, раскуривая себя. Ноги перестали зудеть и растаяли от усталости. Ресницы захлопнулись, и я отключился в сон.

Проснулся я от зловещего гула. Повернувшись на бок, видел, как Полевой подравнивал бороду электробритвой, готовясь к объяснению с начальством и оперативниками. Старая выправка не позволяла показываться на люди с бородой деда Мазая. Вспомнив про ночные бдения, я представил, как сейчас выглядит вскрытая могила при дневном свете – зрелище ужаснее ночного, но проверить сию картину и пройтись по проторенной тропке невозможно. Навсегда я зарёкся не бродить по ночным кладбищам, даже если Лиза лично меня попросит – только через мой труп.

Необычно резво сжималось время, осыпая меня помойным ведром зла – строителем-людоедом и ожившими мертвецами с до сих пор непонятным Могилычем. Был ли он существом из плоти и крови, оборотнем или вурдалаком – вопрос отчётливо стоял на повестке дня. И Николаич должен ответить перед моим уходом.

– Встал? – повернулся Полевой. – Рано. Ещё пяти нет.

– Не спится, – привстал я, ощутив, как раскалывается затёкший затылок.

– И мне не спится, – признался Полевой. – Тебе-то чего? Смоешься, а мне отвечать за всех. Так и не подремал часок. Газеты читал, ружье чистил и патроны считал. Ну, вставай, коли проснулся. Садись чай пить.

– Мне бы воды простой.

– Глянь в чайнике. Я пока не грел.

Но сперва я вылез из будки, чтоб подышать утренним воздухом и отлить. Начинался сонный рассвет. Туман прощался с крестами и оградами. От влажных кустов меня потащило к пепелищу. От Маздочки остался изувеченный каркас, походивший на «Запорожец» или «Оку». Узнать её невозможно. Всё успело остыть. Я порылся в груде обломков в поисках номерных знаков, но все сгорело дотла.

Не о чем беспокоиться.

Вернувшись в будку, я налил стакан кипячёной воды и уселся за стол закусить почерствевшим хлебом. Николаич сидел на топчане и собирался прилечь, чтоб немного покемарить перед предстоящей разборкой.

Я же набросился к нему с расспросами, вспомнив, что он обещал рассказать про Могилыча, но не успел, вдаваясь в подробности своей биографии, а потом я заснул на рваном просаленном матрасе.

– Так что за Могилыч? – спросил я, отряхивая ладони от крошек.

– Мерзкий тип, – оскалился Николаич.

– Это я понял. Откуда он взялся?

– Не устал вчера?

– Интересно.

Он покряхтел табачной отрыжкой, облокотившись спиной о стену.

– Давно это было. Мне стукнуло сорок. Занимался я тогда кровавыми глупостями: серийными убийцами, маньяками – всем тем, что долго раскрывается. Общаться приходилось с прирождёнными отморозками. Таким гнильём, какого ты и не видывал.

Часто это гнильё оказывалось больным, помешанным чуть ли не с рождения. Проводились экспертизы, и в ту счастливую пору я общался с разными докторами, чаще с патологоанатомами и судебными психиатрами. Пылилось тогда у нас несколько дел, по материалам которых один ненормальный тип любил зверски насиловать женские трупы. Неслабо, правда? Никаких улик, и кто будет его искать? Он же не человека убил. Тоже незаконно, но рвения у нашего брата меньше. Кому сдался любитель мертвечины? Маньяки занимали нас чаще – от них вреда в десятки раз больше, а про эту заразу никто не хотел базарить. Нам пришлось общаться с одним уважаемым доктором Байерманом, объяснявшим нам мотивы этих подонков, их движущие силы, стремления и особенности. В общем, читал лекции по психологии прирождённых убийц. Частенько ради отступления про разных извращенцев истории рассказывал, так сказать, из личного опыта. Байерман был юморной, любил колкие остроты, но ещё больше любил смущать нас разными баснями, что даже у матёрых оперов краснели уши. Воздействовал на нас психологически, подвергая гипнозу. Многие на самом деле впадали в транс, а кто и сбегал, не выдерживая накала. Так вот, тот доктор поведал несколько забавных историй.

Маялся на свете некий тип из рабочего люда. Как-то прогуливался он по кладбищу, как и ты, и наткнулся на эксгумацию. Такое бывает иногда, когда появляются новые вещественные доказательства, требуется следственный эксперимент и прочая байда. Увидел этот тип обнажённый труп женщины и ощутил неземное влечение к нему, к этой убиенной бабе. Раскопал её в ту же ночь и совершил с ней насилие. Понимаешь? С тех пор и маялся. Влечение никуда не девалось, отчего лазил он по местным кладбищам и насильничал, пока его прохожие не спугнули. Как ты того, понял? Тем невдомёк, чем он занимается. Думали, мародёр, как ты? А уродец сбежал, но время от времени напоминал о себе подобными деяниями. Неизвестно, как он попал к этому доктору, но тот занимался его лечением, долго лечил, старательно, год или два, и якобы вылечил, мозги вправил, и обрёл тот рабочий нормальную, понимаешь, живую ориентацию. Смекаешь? И сгинул с потрохами. Байерман уверял, что полностью его вылечил. Мы свято в это верили, а доктор прозвал того типа Могилычем – точная кликуха, чтоб запомнился. И добавил, что подобные случаи редки, но случаются. Некрофилия, кажется, но я в медицине не спец. Больше в уголовном розыске, а кликуху запомнил. Вдолбил в нас её Байерман. Лет пять затишье было, а позже поползли сводки о новых изнасилованных покойниках. Я и смекнул, что новый Могилыч объявился. Он орудовал на противоположной стороне, в Андреевке, на Ваганьковском, на Головинском, а здесь не объявлялся. Вот гадай: то ли новый этот уродец, то ли старый? Всё одно – Могилыч ему имя. Могилычем он и останется.

История потрясла меня. То есть Могилыч – живой. Поймать его можно и даже застрелить не серебряными пулями, а обычными, заколоть не колом, а любыми вилами.

– Средних лет на вид, – добавил я. – Убегал ловко. Ещё сыпанул в меня землёй, оттого и скрылся.

– Вот прохвост!

– Не старик он – точно.

– Видать, другой объявился. Цикл повторяется, – заключил Николай Николаевич. – Странно бывает, когда поймаешь маньяка, на счету которого до двадцати душ, судишь и на электрический стул сажаешь, думая, что избавился мир от злодея, но нет! Проходит год-два, и появляется новый. Где они берутся, бесы? Какие силы ими овладевают? Тот же Байерман говорил, что убивать их нельзя, пусть пожизненно отбывают срок и сидят до ста лет и маются – в том есть смысл. Помню, когда отправили на тот свет Чикатило, не прошло и года, как появился его последователь. И так всегда. Помнишь Битцевского?

– Так его вроде поймали.

– Да. Жди следующего. Не заметишь, как появится, но этим занимаются другие, а я давно не при делах. Всех маньяков объединяет одно – непреодолимое влечение к смерти, к убийству. В сущности, они и есть некрофилы, а Могилыч по сравнению с ними безобидный чудак. Шум один, и страху нагоняет. Байерман говорил, что получают они сексуальное удовольствие – убьют жертву, и как в экстазе, а дальше следующую подавай, и поколесило. Могилыч не исключение. Только способы у них разные, но всё одно адское порождение. Так что ты давай по кладбищам не шастай, а то станешь новым Могилычем или превратишься в Битцевского маньяка, пока место его вакантно. Будь лучше артистом. Таков мой наказ. И сходи причастись, поставь свечку, ведь и креста на тебе не вижу. Крещёный?

– Вроде, – неуверенно бросил я.

– Причастись. Легче станет, чтоб в подобные передряги не попадать. Что здесь делал, а?

– Сказал же! Девушка здесь моя лежит. Навещал.

– Забудь её. Мертва она, и служит царству мёртвых, а ты живи и найди другую. Чего тебе стоит? Молодой, красивый парень. И бабу новую заведёшь, и машину. Уговор?

– Уговор, – не перечил я.

Но какая церковь и какой крест, когда я сам давно встал на сторону сатаны. В церковь нельзя, да и ноги туда не потащат – застынут в параличе, как вкопанные, и точка. Нельзя. А расстаться с Лизой – немыслимо. Я все ещё верил, что обрету её, но не здесь, не на Переделкинском кладбище. В одном Николаич прав – нечего по могилам шляться, не считая его замечания о машине. Вылезу из долговой ямы и куплю другую. Забыть бы сначала эту. Все женщины покидают меня, а я продолжаю искать их, общаясь с нечистой силой. Совсем как проклятый Могилыч. И тут Полевой прав – не суждено ли мне в него превратиться? Не встретился ли я там сам с собой? Со своей будущей сущностью и судьбой?

Не накручивай, Герман, не накручивай…

– Автобус с шести ходит?

– Ну да.

– Собираться надо.

– Рано ещё, – останавливал Николаич, собираясь навешать ещё парочку страшных баек.

– На воздухе легче и вольготней! Спасибо! Спас ты меня, иначе сам бы стал Могилычем.

– Да уж! Оглушил бы тебя лопатой, так ты бы до утра не очухался, а проснулся – вокруг наша братия. На тебе наручники, и тебя обвиняют в разбое гробов и в осквернении усопших. Смекаешь? Повезло тебе, артист, ядрён батон! Настоящий артист, ей-Богу.

– Хм… – кивнул я, – в натуре мог подставить меня уродец.

– А то!

– Повезло. Значит, я не полностью конченный человек. Или потому и спасся, что сам оттуда. Ты не слушай, что я несу – бред.

Но Николаич не комментировал, думая о своём. И я знал, о чём именно. Мне же предстояло слиться. Собравшись и проверив своё добро, я крепко пожал руку сторожу, поблагодарив за хлеб и соль. Погладил его ружьё, похвалив его боевые качества, и свалил.

Николаич не вышел меня провожать.

Туман рассеялся, и я побрёл по шоссе в направлении остановки.

Идти близко. Остановка в форме кривого прямоугольника с разломанной пополам скамейкой ждала меня давно. Я успел продрогнуть и обомлел, когда увидел возле скамьи карликовую старушку в махровом платочке. Она стояла как истукан и грызла семечки, аккуратно сплёвывая шелуху. Куда в такую рань собралась? В церковь – тут же нашелся ответ.

Бабка явно не ожидала увидеть разбойника с большой дороги. Оглянувшись, я заметил вдали треугольные крыши изб. Видно, старушка сама оттуда протопала к остановке. Скорее всего, и до той деревушки доносились разборки ушедшей ночи. А высота пламени явно доставала до жилых окраин, но мне не хотелось спрашивать, а тем более делиться с ней пережитыми впечатлениями. Озяб я серьёзно, и почти готов прыгать на скамье.

Бабка равнодушно медитировала, щёлкая вставной челюстью.

– Милок, сколько времени?

Я вновь обомлел, не ожидая, как она подаст голос.

Взглянув на часы, я ответил.

– Шесть тридцать.

– Опаздывает.

– Во сколько должен?

– В двадцать, – ответила старушка, неуклюже обернувшись.

Неприглядная морщинистая физиономия, да и сама старушка, как большая морщинка, опиралась на трость, прихрамывая. Я рискнул подойти поближе, а бабка отвесила мне семян. На вкус они показались слаще любых десертных изысков.

– Вы куда собрались?

– В церковь, милок. Свечки поставить.

Так я и предполагал. Куда ей ещё ехать: смену сдавать на вахте? Старушке навскидку шёл восьмой десяток. Я убедил себя, что раньше особо не общался с столь древними долгожителями и не находил с ними общего языка и даже не стоял рядом, особенно на пустой дороге у автобусной остановки. Дико и одновременно трогательно. Добрая подмосковная старушка с кульком жареных семечек.

Вспомнив, что в святые места мне вход заказан, меня осенила мысль. Я достал из кармана последний косарь и сунул его бабке. Та подняла голову, и её морщины на мгновение слегка разгладились, как после живительного бальзама.

– Чего тебе?

– Поставь и за меня.

– Много ли?

– Одну, две.

– Сдачи нет. Богач какой!

– Поставь за всех, за всю деревню. За всех православных христиан, – выдавил я на её лексиконе.

Бабке фраза понравилась.

– Поехали со мной? Чай, и не каялся никогда.

– Ты права, бабуль. Но ты помолись за меня, помолись обязательно!

Подъехал пустой автобус. Я помог бабке подняться, придерживая её трость, и усадил ближе к кондуктору, а сам забрался в самый зад.

– Прощай, мать!

– Как Бог даст.

Остановка безропотно опустела…

Глава девятая

ЛЕТОПИСЬ

Отсыпался я долго, пока не проголодался. Набил живот последним содержимым холодильника и повалился на боковую. Никаких снов не видел. События прошедшего дня сами по себе походили на сны. Есть выражение: сны наяву – это про меня. Несколько раз принял душ: два или три, до и после. Испорченную одежду, как и положено, выбросил в ведро. Ещё несколько вылазок, и пора заправлять гардероб.

Одному было плохо, дико и неестественно. Хотелось выговориться кому угодно, лишь бы не держать в себе пережитое. В телефоне пусто, как в холодильнике, и почти как в гардеробе. Скоро пусто станет и в жизни.

Поднялся и достал в баре непочатый коньяк, вылакав полбутылки через горлышко.

Облегчения не испытал, только жгло внутри, как вчера, в остальном без изменений. Допил до дна, забросив тару под диван. Незаметно полегчало. Заметил, что понадобилось больше пойла, или этот коньяк долго действовал. Ни одно объяснение не успокаивало. Подтянулся к компьютеру и отвернулся – тошно. Обманчивое облегчение улетучилось с первым походом в туалет, где я долго сидел на толчке, а потом блевал на полу, опираясь руками о крышку – армянское пойло вылетело наружу. Коньяк не усвоился. Мерзкий коньяк.

Как зомби, снова пялился на послание, проверяя, всё ли я сделал так, как хотела виновница моих злоключений. Понял, что всё провернул правильно. То ли от неукротимой рвоты, что опорожнила желудок и очистила меня изнутри, то ли от прочитанного в сотый раз текста, но всерьёз полегчало. Рассудок просиял, а мысли протрезвели.

Выполнил я всё, и Лизе ничего не должен. Как минимум до новых посланий.

Повалялся на диване, грызя валик – никаких снов и никаких голосов. Неужели Лиза всерьёз решила оставить меня в покое? Но моё расследование на окончено. Я осуществил её поручение, но так ничего и не узнал о причинах её ухода. Ничего не приходило на ум. Кто-нибудь должен помочь. Тот, кто ведает больше, но выудить информацию силой не было ни сил, ни желания – довольно насилия.

От пережитого ужаса я охладел к насилию навсегда, и сам оказался смиренным, безобидным созданием, чья ярость и ненависть выплеснулась вместе с рвотой. Пардон! Но если быть честным – её тогда уже не осталось. После пережитой ночи на кладбище всё сдуло, и вдогонку не тянуло.

То ли бабушкины свечки действовали, догорая последними каплями воска, то ли на очередные буйственные стремления банально не было сил, но меня не дёргало на поиски, и даже никого не хотелось ударить. Взял ли я бабушку количеством подаяния, или одной свечки достаточно, если она поставлена искренне и с правильной молитвой – мне неведомо, но она постаралась, за что я ей благодарен. Даже в делах поднебесных приходится платить, а бабушке я заплатил, на что она купит не одну сотню свечек или несколько килограмм семечек, хлеба и масляные иконы – так было бы правильней. В сотне свечей необходимости нет. Церковь и так заставлена ими, как Лужники фанатами на финал лиги чемпионов.

С чем я сравниваю? Не всё во мне ещё чисто.

Будь что будет. И появилось то, что появилось.

Ко мне заглянула Адель…

Без предупреждающего звонка, без приглашения, без лоска и спеси. Без видимой причины. Она заглянула без группы захвата с собаками и без наручников, без ножа за пазухой и без киллера за углом, даже без банды злых гопников, готовых разломать меня на части.

Адель пришла одна. Я впустил её, как бродячую кошку, не посмотрев в её сторону, и поплёлся в гостиную. Она долго стояла в прихожей, не решаясь войти, посему я вернулся за ней. Откуда такая нерешительность? Явно не от меня.

Лицо поэтессы заживало от моих тумаков. Корочки на губах становились меньше, и никаких синяков я не обнаружил. Всё замазано весьма чистенько, как в гримёрной «Мосфильма».

Я усадил её в кресло.

– Извини, коньяк кончился. Тебе не досталось.

– Я не пью коньяк, – ответила Адель смиренным голосом.

Ни обиды, ни злости, ни признательности, ни радости – ничего. Одно пустое смирение. Она не похожа сама на себя, как и я.

– Скучно?

– Очень.

– И мне, – плюхнулся я на диван и полез за пустой бутылкой. – Смотри, я вылакал целый пузырь. Круто? Осталось пройтись по карнизу на спор и не упасть. Даю руку на отсечение, пари будет за мной. Гусар Долохов был ещё круче. Он пил ром, стоя на карнизе. И выиграл, и с тех пор с ним боялись спорить, но я не пил ром. И я не Долохов. Я Ластов.

– Ты пьян, – сделала открытие Адель. – Я вчера пила испанское вино. Много выпила. Сегодня не тянет. Перебрала.

– Правильно. Вот и я не буду. И ни фига я не пьян. Проблевался в толчке, не веришь? Я не успел смыть.

– Фу! Какая гадость, – сморщилась Адель.

Я поразил её поэтическое воображение. И раньше я любил поражать людей, но сумасбродную поэтессу поразить не получалось, а недавно я чуть не убил её. Просто взял и чуть не убил. Как просто… Мимолётные дни…

– Зачем ты пришла?

– К тебе.

– Ну?

– Ты хочешь докопаться до правды. За этим я и пришла. Собирайся! Я отвезу тебя к одной увлекательной собеседнице.

– Снова розыгрыш? Ты знаешь, я уже вышел из возраста, когда клюют на тот же фокус после разоблачения. Дважды в одну реку не входят. Ты не представляешь, что я пережил в эти два дня, а что пережил раньше, и как буду переживать в будущем – ты вообще ничего не представляешь! Ты живёшь в нереальном пространстве и не видишь ничего дальше своих бездонных сборников.

– Не хочешь знать правды? Тогда я уйду.

– О чём ты? Снова слышала голоса?

– Если бы… – промычала Адель, – забудь эту историю. Я о ней не помню.

– Как ты всё устроила?

– Не буду подробно объяснять: стереосистема, диски, трёхмерный зуммер в твоей квартире и за стенкой. Там я сняла комнату и посылала тебе сигналы, прислонив колонки к розетке. Получалось эффектно.

– Ты сама это придумала?

– Не важно. Одна или с Лизой. Спросишь у неё лично, если повезёт.

– Ты не видела её? Вчера – голоса, сегодня – образа, – переходил я к издевательствам, но, заметив печальную тенденцию, остановился. – Мы колесим по кругу. Забудем. Ты права, тебе досталось. Я не спрашиваю, как ты всё устроила – достаточно. Так я и предполагал. Моё воспалённое воображение верило тогда во что угодно. Оставим!

Послушавшись, Адель прекратила теоретические объяснения. Ей было в тягость сидеть у меня. Из туалета несло несмытой рвотой. Форточки закрыты, окна занавешены. От меня несло коньяком и свежим перегаром. Ни одной лампочки не горело на потолке. Как в карцере. К темноте я привык – темнота спасала меня.

Чтобы не отвратить Адель, мне пришлось открыть окно и включить свет. Тучи закрыли небо, и моросил грибной дождь. Обнаружил, что сижу перед ней в трусах – это волновало меньше всего, и если б Адель пришла ко мне голая, я бы этого не заметил – так я был равнодушен к ней.

Несостоявшаяся иллюзионистка торопила. Кривляясь, я наспех напялил последние джинсы и джемпер. Адель оделась по погоде – длинная юбка и серая водолазка, закрывавшая половину подбородка (там есть, что скрывать).

Причёсываясь у зеркала, я сказал, что мою машину сожгли. Адель отнеслась к новости хладнокровно, не сочувствуя, и не улыбнулась злорадно, как будто заранее гадала на кофейной гуще или картах Таро, предрекая кончину Маздочки, либо лично наблюдала, как горит она ярким пламенем через золотой куб или в волшебное зеркало. У ведьмы должны быть какие-то причиндалы, если ведьма настоящая. Но ведьминских удостоверений у Адель я не проверял, если таковые существуют в реальности. Должны быть корочки, ведь как в песне поётся: «Просто я работаю волшебником», а перефразировав её на Адель, песня звучала бы иначе: «Просто я работаю ведьмой!». Ничего личного…

Дождь моросил, поливая нас, как грибы. Адель пряталась под зонтиком, а я мочил макушку и свитер. Ни за что не встал бы с ней под одну крышу. Ни за что.

Такси проезжали мимо и не желали останавливаться. Я попросил Адель прочесть заклинание. Вместо него она прочитала стихотворение. Как я и предполагал, все её шедевры являлись заклинаниями, в чём Адель никогда не признавалась, но я успел её вычислить, и она не отпиралась. После озвученного текста первое же такси притормозило, чуть не окатив нас брызгами водостока. Сложив зонты, мы уселись каждый сам по себе. Я спереди, Адель сзади, командуя парадом. Я понятия не имел, куда мы мчимся, а такси двигалось в сторону области.

«За город», – заключил я и поёжился, – «Недавно вернулся оттуда».

Но даже до пригорода такси не доехало. Адель попросила сбавить обороты и внимательно глазела в окна. Дождь прекратился, оставив на память запотевшие стёкла.

Таксист попался молчаливый, неказистый, побритый дешёвой пеной, как очищенный огурец, не произносил лишнего, но послушно выполнял все её приказания. Хороший муж, покладистый, верный – мечта любой домохозяйки. Гораздо лучше любого моряка: уходит из семейного очага ненадолго, но зато регулярно возвращается с выручкой.

Таксист был славянской внешности, в коричневой кепке и замшевой куртке. Счётчик у него имелся, успевая насчитать мне приличную сумму. Платить за разъезды ведьмы я не собирался. Меня с ней вообще и нет – я где-то глубоко-глубоко в себе. Кружились мы долго, пока Адель не приказала остановиться у невзрачной заправки. Рядом располагались одинокий минимаркет и придорожная забегаловка. Зачем мы приперлись в эту дыру – одной Адель известно, если это не очередной поэтический прикол. Я ненавидел её приколы.

– Выходим! – вздохнула она и дёрнула ручку, увлекая меня в сторону забегаловки.

– Где мы?

– Тебя носом ткнуть в карту?

Я не ответил. Адель сама не представляла, как припёрлась сюда, по велению сердца, на ощупь, как поисковая собака в поисках наркоты.

Пройдя мимо бензоколонки, мы зашли в кафе «Бриз». Внутри парились несколько дальнобойщиков из припаркованных вдоль дороги закопчённых фур. Дальнобойщики раскуривали «Приму» и хлебали украинский борщ. Не шумели, увлечённые ужином, но дымили по-страшному. Не болтали, но злорадно сопели и шмыгали забитыми ноздрями.

Адель завела меня в угол, подальше от посетителей, и усадила за круглый стол.

Из бара выглядывали лукавые чернобровые глазки, которые я приметил ещё со входа. Глазки изучали меня, не решаясь показаться во всей красе. Эти тайные очи принадлежали официантке. Когда она показалась из-за угла, я приоткрыл рот – слишком красивая девочка для придорожного кафе. Что она забыла в этом захолустье? С её данными легко устроиться в приличном месте или штурмовать подиумы Парижа. Иногда я не понимал, почему многие люди так слабо верят в себя и довольствуются малым, когда способны на большее. Когда чужие дяди видят в них гигантские перспективы, а они не замечают в себе ничего примечательного, ограничиваются пустяшными поручениями, сидят в конурах, не высовываясь, стесняясь, боясь и культивируя заниженную самооценку. В шоубизе бездарности сплошь и рядом пробирались на пьедестал, сметая всех на своём пути, а таланты скромничают по медвежьим углам, и их приходится долго уговаривать, влияя психологически, чтобы хоть чуточку раскрепостить и заставить поверить в себя. К их числу относилась и эта девушка, на мой первый, скромный, но профессиональный взгляд. Когда она подошла, я уверился в обратном. Она не была скромняшкой. Напротив – чрезмерно похотливый взгляд, возбуждающий и одновременно пугающий. Меня давно напрягали почти все женщины, и я боялся любой юбки, что смотрела мне ниже пояса, а эта стерва смотрела и на меня, и ниже пояса. Я засуетился и зашаркал кроссовками «Nike», подходящим к джинсам «Armani».

– Мы опоздали? – угрюмо спросила Адель.

Как же я не догадался, что они знакомы. Вот к кому мы добирались столько времени. Но зачем мне общаться с нахальной стервой в пустой забегаловке? Безвкусным дальнобойщикам здесь вполне вольготно, но я терпеть не мог прокуренные хибары с девочками в грязных передниках. Передо мной стояла та же девчонка, и передник у неё был грязный, как я себе и представлял. Стирать форму считалось плохим тоном – гораздо фартовее выглядеть под цвет немытых водил. Всё кругом здесь в грязи. Уборка не входила в обязанности кафе. Давно ли я сам хожу чистюлей? И мне стало стыдно. Очень стыдно.

– Что закажете? – официантка обратилась лично ко мне.

– У вас есть меню?

– Меню у нас не предусмотрено, – просверлила она меня заведённой дрелью.

– Тогда на ваш вкус, – отмахнулся я.

Прошедший насквозь коньяк напоминал о себе, желудок ворчал, и до признаков голода далеко.

– Предложу стандартный бизенс-ланч, если вы не желаете борща?

– Увольте! Давайте ваш бизнес-ланч, – покосился я на чавкающих дальнобойщиков. – Что угодно, но не борщ с варёными мухами. Что угодно…

– Илон, нам бы выпить чего – нибудь, – назвала Адель её имя.

– Пива?

– Газировки, – перебил я. – Так вы знакомы?

Стёртым карандашом Илона записала мой заказ, вероятно, чтобы не забыть три слова, и оставила мой вопрос без ответа. Подмигнув и убрав грифель от клетчатого блокнота, она удалилась.

– Илона может многое тебе открыть, – пояснила Адель. – Многое, если не всё. Нам повезло: в кафе почти пусто, и она уделит нам много времени. Знаешь, её очень сложно найти. Днём она тут, если попасть в её смену, а так её не найдёшь – ни адреса, ни телефона. Работает она в разных местах, много и по разным специальностям мастерица. Что я болтаю за неё? Илона сама всё расскажет.

– Она не та, за кого себя выдает, – удачно заметил я. – У неё отличный маникюр. С такими ногтями не работают в грязных пивнушках. Девочка следит за собой, у неё пристальный, изучающий взгляд. Либо она скрывается здесь, либо живет двойной жизнью. Двойная жизнь – вот, что объединяет её с Лизой.

– Ты на удивление прозорлив и раскусил её, – вздохнула Адель, – а я надеялась сохранить интригу. Ты гораздо умней, чем я представляла. А если по-чесноку, ты жестокое существо, Герман. В этом я убедилась на своей шкуре.

– В следующий раз не будешь будить во мне зверя.

– Боже упаси, – съязвила Адель, но оборвалась на полуслове.

Неожиданно быстро Илона принесла газировку.

– Ланч пока не готов.

Адель попросила её присесть, а я опасливо поглядывал по сторонам, ища третьих лиц и проверяя обстановку, но никого не увидел. Кроме второй сотрудницы, посудомойки или уборщицы, на которой отсутствовал фартук, как и признаки интеллекта. Широкоплечая дылда тупо глазела то на нас, то на сытых водил, и напевала песню, доносившуюся из приёмника. Звучал Робби Уильямс, и дылда бездарно пыталась ухватиться за припев, но ничего у бурёнки не получалось. Вытирать тарелки и раскладывать ложки по ящикам удавалось ей куда легче.

– А Герман довольно мил, как ты его и описывала, – сразу огорошила Илона, заставив в очередной раз смутиться.

– Бедолага никак не выйдет из траура. Лопает коньяк и блюёт, – проскрипела Адель.

Еле-еле я удержался, чтоб не влепить ей пощёчину. Бабушкины свечки помогли выстоять, но если и дальше диалог будет развиваться по прежней схеме, Адель схлопочет, и Илона вместе с ней – все окажутся растерзанными в это придорожном сортире. Удачные примеры я видел совсем недавно, и мне есть, к чему стремиться.

– Ты знакома с Лизой? – не стал я размениваться на прелюдии.

– Немного. Давно её не видела. Сочувствую, – грустно произнесла Илона. – Нам всем суждено уйти, но в разное время и разными способами. Хочешь, я покажу кое-что пикантное?

– Покажи, – хмуро ответил я, не представляя, чем она может похвастаться.

Разве что распахнёт блузку и покажет мне и застывшим водилам свои забродившие смуглые сиськи. Мне всё равно, я видел и не такое. А водители поперхнутся борщом, и кого-то придётся увозить на скорой, а кого-то даже не придётся откачивать – он уже никогда не встанет. Но пока водилы не увлекались нами и скребли алюминиевыми ложками по дну тарелок. Им пора валить по маршруту, и мы останемся с Илоной наедине за вычетом Адель и безмозглой дылды.

Илона встала и отвернулась.

Я предположил, что она покажет нам свою натёртую от кружевной резинки попку, но она всего лишь приподняла блузку (блузка была приспущена, выставляя на всеобщее обозрение край бордовых стрингов), и я выпучил глазища от удивления, как Скуби-Ду, по которому шарахнули отбойной кувалдой. На спине Илоны играла украденная тату – Лизин шедевр – в таком же орнаменте, в том же сокровенном месте, где я преданно ласкал его язычком, и сейчас бы бросился целовать тату официантки, если бы не приклеился к стулу. Змея околдовала меня, шипела и раздувала невидимый капюшон. Иероглифы ползали вверх и вниз, а я угадывал многое, но сам текст не угадывал вовсе. Он казался другим. Сморщившись, попытался прочитать буквы: К… U… Но их скрывали опускающаяся блузка и трусики: N… D… A…

Успел. Перед тем, как Илона опустила блузку и развернулась.

Водилы чесали животы и подтягивали ширинки, а девочка-олигофрен куда-то запропастилась с тарелками.

– Змея, – прошипел я, запоминая буквы, – KUNDA… Что это значит?

– Прочитал? – зверски улыбалась Илона. – Умница, Герман! Ставлю пять по технике чтения. Как тебе моя прелесть? Правда, очень пикантно?

– Очень, – повторял в уме буквы, но почему «KUNDA», когда у Лизы имелась «LINI».

Адель не вмешивалась, делая вид, что ей всё равно, чем закончатся наши дебаты.

Илона присела на край стола и поправила вывалившийся локон волос, оглядываясь на входную вывеску. Ни одного посетителя в кафешке уже не осталось.

– Разгадаешь загадку, я тебя поцелую, – увиливала она. – Нас объединяет с Лизой многое, если не всё. И я, и она очень любим мужчин, таких как ты, и других. Мы обе очень впечатлительны, и любим разные пакости, разные удовольствия, но объединяет нас одно – мы обе без ума от секса. Мы его рабыни. И не в силах устоять ни дня, чтоб не отдаться священному фаллосу. Догадался ли ты, что я не простая барная девчонка? Догадался. Я не простая… Я простая придорожная проститутка, Герман! Но простая на первый взгляд. Не отдаю себе отчета, зачем я делаю это. Но иначе я не представляю свою жизнь – это моё влечение, это моя неизлечимая болезнь. И я бы удружила тебе даже бесплатно, если ты не против.

– Он мой! – вдруг прозвучала Адель. – Извини, Илон. Нам, рабыням музы, редко достаётся откусить лакомый кусочек.

– Забирай. По ночам вас, чеширских котов, хватает.

– Он пока не даётся, – бурчала задетая поэтесса. – Чуть не убил меня, но это было так приятно, что я не прочь повторить.

Мне лестно слышать, как две психопатки млеют передо мною. Лестно, что я нравлюсь обеим, но Илона такая же полоумная сучка, а Адель – конченная мазохистка, и нисколько не отрицает этого. Повезло – я снова оказался в дурной компании. Вспомнилась бабка на остановке, и захотелось к ней, чтоб вручить ей тысячу на свечки, чтоб не видеть рядом этих змей с подлыми языками и ядовитыми клыками. Яда хватало своего. В чужом не нуждался.

– Лиза общалась с японцем? – спросила Илона, заставив меня напрячься.

– Вроде того.

– Вот дерьмо! Он займётся мной.

– Ты надёжно спряталась.

– Лиза думала так же.

Опять неуловимый японец! Кто он такой и зачем ему сдалась эта проститутка? Почему его так боятся? А Лиза не пряталась и встречалась с ним. Почему японец так их пугает? Не он ли виновен в её гибели? Он – кто же кроме него?!

Ritual Assasin… Проклятый неуловимый японец.

– Он убил её? – прямо спросил я Илону.

– Нет. Японец не убивает, но напоминает исполнить свой долг.

– Какой долг?

– Долг смерти.

– Это секта?

– Как сказать. Мы стали жертвой собственных неукротимых влечений, но в отличие от Лизы, я не собираюсь умирать. Я предупреждена, что японец рядом, но пока с ним не общалась. Надо бы рвать когти. Ты не видел его?

– Кто его вообще видел? – взвинчивался я на пустом месте. – Адель? Лиза? Покажите мне, где он обитает, и если он связан с её смертью, то я убью его.

– Он не делает ничего предосудительного.

– Но..!

– Не суди его. Он просто выполняет свой долг.

– Как его найти?

– Обычно он сам всех находит.

– Бред! – громко рявкнул я, напугав возвратившуюся на пост слабоумную дылду, шире распахнувшую рот, прислонившись к тарелкам. Какая потеха! Но я сбавил тон. – Вы все здесь сошли с ума! Объясните во всех подробностях! Илона? Ты же доброе создание, и я тебе симпатичен. С чего ты стала светиться? Ты веришь ей? Если Адель общается с косоглазым ублюдком, то сдаст тебя. Ей нельзя доверять. Знаешь, как она успела поиздеваться надо мной? Забавная и поучительная история, а я чуть не размазал ей башню кирпичом, а она сидит и хвастается, что получила удовольствие. Не бред ли? Или мне снова её изувечить? Или отодрать так, чтоб дух испустила?

Мои слова подействовали, и Илона немного размякла. Весть о неуловимом японце вызвала в ней волну сокрушительного волнения. Илона сбавила пафоса и стала более разговорчива.

– Для этого я здесь сижу, трачу время напрасно, – сказала она и достала из фартука книжицу, потрёпанную, почти как пергамент, ветхую, как история человечества.

Илона положила её на стол.

– Почитай на досуге.

Я прикоснулся к книге двумя пальцами и подтащил к себе. Книжица крохотная. Без сафьянового переплета и золотого тиснения. Пожухлая и ободранная. Почти музейный экспонат. Илона предупредила обращаться с ней осторожнее, иначе брошюрка рассыплется, как песок. Не удержавшись, я раскрыл её жёлтые страницы. Книжечка распахнулась, как записной блокнот. Мелкий шрифт, латинский алфавит, рукопись написана на английском вперемежку с иероглифами и рисунками змей-татуировок. На обложке надпись: KUNDALINI.

Постепенно прояснялось многое. Всё как бы расстанавливалось по местам, но я даже не читал книжицу, а разгадка сама приходила в руки. Подобного подарка я не ожидал от придорожной проститутки, пусть она и носит татуировки Лизы. Но Лизы рядом нет, а Илона жива и скрывается от карателя и возмездия. Почему же Лиза не пряталась от него? Я завистливо пожелал японцу удачи, а Илоне скорой встречи с ним.

Адель права – я жестокий человек.

– Очень старое издание, – тихо говорила Илона. – не хватает несколько страниц, но и без них ты почерпнёшь много познавательных вещей.

– Что было написано на выдранных страницах? – опережал я время.

– Какой борзый жеребец! Узнаешь сам, когда придёт время. Тебе вполне достаточно – это раритетный экземпляр. Может стоить целое состояние, а я отдаю тебе безвозмездно. Отдаю и не жалею. Лиза просила меня.

– Лиза?! – потемнело в глазах.

Значит, она в курсе, и подсказки продолжаются. Лиза играет со мной, как с котёнком, и сюда приложила руку. Как она всё успела? Заговор… В заговор вовлечены многие, и с чем предстоит столкнуться, что прочитать, во что поверить – немыслимо.

– Когда ты общалась с ней?

– Когда она была жива, – ответила Илона, выбросив из слов смысл.

– Почему она умерла?

– Цыц! Разбежался… Читай книжку. Знание – сила. О смерти ни слова. Я хочу жить. В отличие от Лизы, я не собираюсь умирать, и потому смерть моя будет не такая сладкая, как у Лизы. Ей повезло, а мне вряд ли посчастливится пережить её ощущения. Я не так талантлива, а всего лишь шоссейная проститутка за две штуки – классика и минет. Что с меня взять? Банальная дура, каких в Москве тысячи. Я попробовала раствориться, чтоб меня никто не нашёл, чтобы я могла жить, как хочу, чтоб никто мне не указывал. Мне… Обычной шоссейной проститутке. Вам несказанно повезло. Я сижу здесь последнюю смену. На панели вы меня не найдёте – видимся в последний раз. Надо менять точку. Договориться с крышей и бежать, бежать, бежать… Далеко-далеко по трассе – дальше от предначертанной участи, на которую я когда-то подписалась, но которую теперь так боюсь и стараюсь спрятаться от себя. Японец объявился – очень дурной знак.

Под потолком зазвенели бубенчики. В кафе зашли посетители: дед в спортивном костюме, и хилый шкет в потёртой джинсе с перевязанной в гипсе лапой. Рядом скулила на поводке жирная овчарка в наморднике. Бродяжки уселись в середине зала.

Илона спохватилась. На неё злым взглядом косилась олигофреничка.

– Мне пора. Книжицу оставь себе – подарок Лизы.

– Как… – промычал я, но Илона уже обслуживала соседний столик.

Псина легла подле хозяев и дружелюбно виляла хвостом. Дед заказывал борщ, а шкет гладил гипс и пялился в груди продажной официантки.

Записав заказ, Илона скрылась на кухне.

Адель встала первой. Прихватив книжечку, я подчинился ей. Сидеть в компании голодранцев не имело смысла. Мы так и остались без бизнес-ланча.

Когда мы вернулись к авто, таксист храпел во всю глотку, устав ждать нас возле бензоколонки. Мы шумно уселись, и от неожиданно резкого хлопка дверцы он ударился носом в руль, чуть не расквасив свой хрюльник, но оставил царапину. На обратном пути Адель разговорилась и доложила мне всё, что знала о закамуфлированной девчонке или всё то, что разрешила ей открыть Лиза. Подружки следовали сценарию, делая со мной всё, что заблагорассудится. Что ж, ради Лизы это простительно.

Выяснилось, что Лиза общалась с Илоной с европейского турне, где они провели много времени вместе. Чем они занимались, Адель не распространялась, чтоб не причинять мне боль, но я и не спрашивал. Поймал себя на мысли, что Лиза не обманывала меня, а слегка увиливала – подружки были на самом деле, и они точно путешествовали до Лиссабона. Илона тому живое подтверждение. Жаль, что нам так мало удалось с ней поговорить. Второго шанса не видать. Илона меняет точку. Лиза рассталась с ней в Лиссабоне и не видела её около полугода, а затем они встретились в Москве. Инициатором была Лиза (как же иначе). Они созвонились и договорились пробежаться по магазинам, а рядом крутилась Адель – свидетельница их отношений, став молчаливым наблюдателем и спутником Лизы. Илона уговорила Адель почитать свои стихи – та была в восторге. Неужели я сам натыкался на Илону в лаборатории на литературном вечере поэтессы – подозрительная дамочка без кавалера, но не придал ей подобающего значения. Напрасно. Тогда Илона выглядела иначе: культурнее и ухоженнее. Какое это сейчас имеет значение?! Лиза встречалась с ней при Адель и успела договориться о передаче потёртой книжки. Уже тогда Лиза намекала про проблемы Илоны и уговаривала её убраться из города, предлагала купить билет на Мальорку, но та не собиралась уезжать, ощущая себя в безопасности, оставила всё как есть, и после исчезла. Через какое-то время Адель заметила Лизу с японцем – то же самое я слышал не раз.

Помолчав минуту, Адель вернулась к рассказу об официантке, добавив, что когда-то она переехала из Мордовии и училась в гуманитарном институте на историка или филолога – отсюда нездоровый интерес к литературным блужданиям поэтессы. В институте Илона не удержалась, любила попадать в дурные истории и дурные компании (она сама пояснила причину). Умудрилась даже отсидеть в КПЗ по обвинению в мошенничестве. Схема проста – она знакомилась с иностранцами по Интернету и соблазняла их, обещая совместный отдых на море и скорую взаимность, но просила, буквально, умоляла выслать немного денег на билет, на материальную поддержку, прикидывалась бедной овечкой. Некоторые чудаки верили и велись на развод мордовской красавицы, высылая наличные или пополняя её счет, но Илона теряла контакты и оставляла недотёп с носом. Думала, далеко лететь, не догонят. Не рассчитала. Один уязвлённый и особенно педантичный немец заявил, куда следует. Подключился Интерпол, и на неё вышли, но не нашли ни денег, ни контактов. Авантюристка всё успела подчистить.

Лиза гордилась криминальным талантом Илоны, но сама не решалась на подобные развлечения, будучи гораздо порядочней и добрее. К тому времени репутация Илоны промокла насквозь, и она подалась туда, о чём Адель умалчивает. Про подаренный мне ветхий папирус Адель не слышала или притворялась, зная её коварство, но и не просила почитать, что весьма странно, ведь она до мозга костей литераторша, и полистать раритетные издания для неё в порядке вещей. Я же уверялся в одном: ведьма знает, о чём там речь, и перечитывать по сто раз известные факты ей ни к чему. Она и не пересказывала её содержание, будто намекая – узнаешь сам и ответишь на все вопросы.

Вырванные страницы смущали. От них избавились специально, чтоб я кое о чём не догадывался. Восхитительная любимая позаботилась обо всём…

Пока мы возвращались, я не читал книжицу, но несколько раз доставал её из кармана и трепал, перелистывая. Книжка нервировала меня, требуя пробежаться по страницам. Дорожная тряска и свидетели отвлекали. В свободной от чужих людей обстановке я изучу её, а пока отложу раскрытие тайны.

Путь назад пролетел быстрее, как бывает чаще всего. Адель попросила высадить её на Новодевичьей набережной. Первая исчезает, значит, платить снова мне. Что ж, за бесценные сведения денег не жалко.

– Хочешь заехать ко мне? – спросила она, держась за дверную ручку.

– К тебе?

– Ты не представляешь, как мне тяжело.

– Ты сама сказала, что я в трауре.

– Неужели?

– Адель! От нашего общения ты не получишь удовольствия, как не получу его я. Если только мне придётся тебя избить, как тогда, чтоб твоя душенька осталась довольна?

– Хочешь повторить?

– В другой раз.

– Следующего раза не будет, – грозно протараторила поэтесса и громко хлопнула дверкой.

Я не смотрел ей вслед, зная, что она всегда появится, если захочет. Одинокая кошка бродит сама по себе, но иногда вспоминает о тех, кто может её приласкать, накормить и избить. Как в моём случае. Адель жаждала избиения, но играть в садо-мазо я не привык. Если кого и бить, то по-настоящему, как в тот злополучный час. Никаких игрушек! По-взрослому! Как она не понимает, что я чуть не убил её? Как не понимал я, что она жаждала этого, и в том её самое сокровенное желание. Разгребать её дерьмо не входило в планы, и я указал таксисту, чтоб мы проваливали отсюда.

Книжица чесала кожу сквозь брюки. Чесались и пальцы, чтоб её просмотреть. Когда я оказался в абсолютном покое, усевшись за письменный стол, достал её и раскрыл. Сложно в ней разобраться. Трактат написан на английском, но я кое-что разбирал, раз когда-то по настоянию моей лингвистически одарённой матушки увлекался переводами.

Текст читался тяжело. Некоторые абзацы приходилось перечитывать, некоторые оставлять. Не выходило исчерпывающего смысла, но нить повествования не терялась. Основной лейтмотив я улавливал. То, что нужно, чего я не знал, но в глубине души догадывался. Через час я осилил её целиком. Перевёл и составил полное мнение за вычетом выдранных страниц. Книжица составляла около двадцати листов, как памятка, как шпаргалка, легко умещаясь в ладони. Записав кое-что на черновик, сложил переведённые части, и теперь страшный смысл прочитанного виднелся особенно отчётливо.

Из древней рукописи я вычитал многое. Получилась целая летопись. Как я и догадывался, без секты не обошлось. Настоящая секта: с уставом, кодексом, правилами, членами, взносами, обязанностями и строгими законами. Лиза была её участником. Больше того, но всё по порядку. Формально не секта, а закрытый клуб «KUNDALINI» с вековой историей, основанный в начале девятнадцатого века. Где бы вы думали? Конечно, в Голландии. Неким графом и особо приближённым ко двору господином Ван-Богартом, тайным почитателем таланта маркиза де Сада и прочих мастеров разврата. Клуб организовывал элитные публичные дома для избранных и высшей знати: придворные мужи, купцы и дворяне, чиновничество. Клуб считался почётным и элитным борделем, куда простым мещанам, не говоря о других сословиях, вход строго-настрого воспрещён за любые монеты. В клуб записывали исключительно по заслугам. Одной Голландии Ван-Богарту было мало. Клуб распространялся по Европе, открывая филиалы по всем столицам, и при покровительстве двора добрался и до Москвы. Преклоняясь перед всем новым, заведение Ван-Богарта было принято столицей на ура. Генерал-губернаторы, помещики и вся королевская знать готовы были мчаться из любых уголков страны, чтоб всего одну ночь провести в знаменитом клубе. Ван-Богарт предлагал разнообразные услуги: секс на любой вкус, с любым продолжением, мальчики и девочки, скромные пажи и развязные фрейлины, нимфетки и перезрелые перечницы. Уже в те времена появились первые трансвеститы, пляшущие в женских нарядах перед зачарованной публикой, и порочные мальчики, отливающие голубизной и виляющие попами для содомных дворян. Любые утехи удовлетворялись на месте. Цепи и наручники, клетки и плётки считались самым привычным делом. Ван-Богарт привозил лучших рабынь плотской любви, самых отчаянных и изобретательных проституток Европы. Женщинам платили дорого, но они готовы были трудиться бесплатно – такова их участь, такова их жизнь.

Постепенно клуб обрастал идеологией. Ван-Богарт чаще колесил по Европе, а раз в год общался с буддийскими монахами в Тибете. «KUNDALINI» – не просто удачный набор букв, а первое название клуба, ставшее культовым для тёмного европейца. Непонятное слово, имеющее сакральный смысл. Кундалини – священная энергия, таящаяся в основании позвоночника и вырывающаяся из тела в момент священного совокупления. Символ Кундалини – шикарная змея, поражающая мудростью и неукротимой спесью. Вот откуда пошло тату, а отчасти клеймо, выдававшее наложницу клуба. Постепенно у клуба появлялись сторонники, и он обогащался влиянием разных культур. Однажды граф посетил Японию – неизведанную цивилизацию с жестокими авторитарными традициями. Голландские купцы часто плавали на острова, а Япония торговала лишь с немногими странами, но залётные голландцы – почти единственные, кто входил в круг избранных. Там Ван-Богарт познакомился с господином Махимара, который был влиятельным сёгуном и держал под контролем большую часть островов. Махимара предложил Ван-Богарту много новых сексуальных утех. Граф принял его в клуб на равных правах. Сам Ван-Богарт с неописуемым сладострастием занимался групповыми оргиями с обменом партнёров. Махимара предложил самую пикантную вещичку – самурайский пояс, удушающий шею и сдавливающий горлышко участников оргии, отчего они достигали высшего оргазма. Графу пришлась по душе новинка. Вместо пояса самураев он использовал кожаный ремень, оказавшийся ещё действенней и надёжней. Согласно философии клуба, только путём оргазма можно достичь бессмертия – это есть высшее наслаждение, обновляющее и посылающее душу в небеса, где мы черпаем молодость и здоровье. Графу перевалило за семьдесят, но он по – прежнему не уступал молодым в сноровке и удивлял своей половой энергией, словно черпая силы с небес.

За несколько лет у него появлялись верные последователи. Ван-Богарт старел и отходил от дел. Не справляясь со всеми подопечными клубами, он назначал в нём своих людей. В одну зимнюю ночь, увлечённый желанием, граф слишком тесно пережал себе кислород и умер в вечном оргазме – священная смерть. Последователи канонизировали Ван-Богарта, добавили в его философию несколько примечательных постулатов. Высшим почётом считалось умереть подобно отцу-основателю. Отправиться на небеса в оргазме – высшая благодать, дарованная Богом, и Ван-Богарт удостоился её первым. Многие дворяне и молодые нигилисты сознательно перетягивали себе шею, чтоб отправиться в мир иной. Высшим пилотажем считался совместный и одновременный уход в рай партнёра и партнёрши, достигшей запредельного экстаза. Не все жрицы любви соглашались умирать по первому зову клиента. Тогда Махимара, главный хранитель и преемник Ван – Богарта, написал особый кодекс, согласно которому любая раба любви должна по первому же приказу хранителей клуба отправить душу на небеса, накинув на себя петлю – это единственный путь в рай, а любая благоверная женщина мечтала попасть туда. Тем, кто отказывался совершать священный обряд, полагалось повешение. Добровольное, но под нажимом, и уже без оргазма. Суицид – прямая дорога в ад. Удушение с оргазмом – путь в рай. В уставе всё логично и просто, и многие верили японцу, соглашаясь подписаться на жестокие традиции, вливаясь в некогда европейский клуб. Махимара заставлял ставить клеймо на каждых вливавшихся в клуб женщинах, согласившихся жить по уставу. Центр клуба перекочевал далеко за пределы Европы, но подобные заведения некогда существовавшей империи Ван-Богарта встречались везде: как на островах, окружённых шальным океаном, так и на континенте.

Многие филиалы хирели и умирали, многие превращались в обычные публичные дома для простолюдинов, но кое-где до сих пор жили традиции Kundalini. Так, в салонной Москве, славная память о всемогущем Ван-Богарте сохранялась, и некоторые почитатели поднебесного оргазма основывали собственные клубы, уподобляясь талантливому создателю. Они не платили дань Махимаре, и многие даже не знали о его существовании. Контактов с Российской империей Япония тогда почти не имела. Постепенно секс и смерть разделялись, отбросив первую ветвь на дома любви. Вторая ветвь превратилась в клубы самоубийц, бывшие в моде в конце девятнадцатого и начале двадцатого века. Подлинные традиции Kundalini соблюдались лишь в Петербурге, но к ним доступ был закрыт. Клуб стал подобием ложи масонов. Возможно, только масоны и могли позволить себе настоящее смертельное удовольствие. Упоминается лишь имя графа Песчикова, тайного предводителя общества «разменных пар» Петербурга и по совместительству совладельца нескольких публичных домов на Невском, куда частенько любили наведываться камер-юнкеры, гусары и литераторы, особенно Пушкин. По тексту книги он был прирождённым любителем тайных смертельных удовольствий, зазывая туда многих скучающих дворян. Графу Песчикову были доступны первичные труды Ван-Богарта, которые он свято хранил и продолжал первозданные традиции основателя. Песчиков даже выходил на японских держателей клуба, но будущая война надолго разрушила зарождающиеся связи с метрополией. Следом прокатилась череда кровавых революций и первая мировая война. Последние хранители традиции Kundalini перебрались за границу. Кто-то пал жертвой красной стрелы, кто-то канул в Лету, пропав без вести, но на том история Kundalini в России закончилась. Большевикам не до старых традиций и ловли оргазма. Отдельные островки «общества разменных пар» развеялись по европейским столицам, центр которых, как и прежде, оставался в Амстердаме. Клуб часто менял название, приобретая легендарную славу, но диктатура пролетариата, железный занавес с полным отсутствием достоверной информации с запада не давали никаких сведений о его судьбе. В Японии традиции были живы, но развивались уже по своим ортодоксальным законам…

Так излагалось содержание книжицы в вольном переводе. Что-то я упустил, что-то не перевёл, но главный смысл оставался следующим: элитный клуб с почитаемыми традициями и жестоким укладом. Секта, в которую так легко попасть любой красивой девушке, но из которой невозможно выйти. Лиза была членом клуба, что соответствовало её порочной сущности. Она неукоснительно следовала его законам, а потом пыталась освободиться, но клеймо змеи на спине не сотрёшь. И неуловимый японец, дух легендарного сёгуна Махимары, напомнил ей, заставив совершить страшный ритуал. Хочется верить, что Лизе удалось получить в тот вечер оргазм бессмертия…

Мне не удалось перевести всё…

Вырванные страницы утаивали нечто важное. По вводным предложениям, предшествующим разрыву, говорилось об особых условиях отбора девушек, какими качествами должны были они обладать, и кто пользовался особым преимуществом. Страниц не хватает, и ещё предстоит кое в чём разобраться… Но главная тайна раскрыта, и Адель сдержала слово – на сей раз не подвела. Бедная мазохистка действительно любит меня. Бедная мазохистка мне безразлична.

Ясно одно: Лизу заставили умереть, как она ни пыталась спасти свою грешную душу. И я не успел помешать, получив щедрую порцию удушающего оргазма.

Многое возвращалось на свои места – Амстердам, тусовки, ночные прогулки, дни рождения и стриптиз-клубы, турне по Европе – всё подчинялось одной цели, и со мной она проделала талантливый обводной реверанс. Но прожила со мной целый год, значит, любила меня! Лиза на самом деле любила меня. Может быть, даже сильнее, чем я. А я любил её погребальную татуировку, которой суждено было превратиться в предвестники разлуки.

Отвратно…

Я сожалел лишь об одном, что партнёрша в тайных комнатах не перетянула мой ремешок, не дав шанс обрести райское бессмертие.

Отвратно…

Глава десятая

БЕСЫ

Тяжело нести этот крест. Невыносимо обладать тайными знаниями и никому их не раскрывать. Есть на свете один человек, готовый выслушать любую ахинею. Естественно, я имел в виду Белкина.

До конца недели я лежал в ступоре, смотря в потолок, надеясь увидеть там счастливую петлю, в которую смогу просунуть свою неразумную голову, но на потолке висела хрустальная люстра, а петля задерживалась и не стремилась прекращать мои муки. Соорудить собственноручно виселицу и идти на эшафот мне представлялось затруднительным. Апатия грызла тело, не давая шанса подняться.

Молчать надоело. Язык требовал долгого хмельного разговора. Пришлось отложить апатию и связаться с Белкиным. На мой телефон давно уже никто не звонил. Наверно, меня уволили, а друзья забыли. Даже Адель не приходила навестить. Исчезли все. Остался я и сакральная книжица. Подобрав книгу с пола, я поднес её к плите, зажёг конфорку и положил сверху рукопись. Жёлтая бумага мгновенно вспыхнула – так я уничтожил последние позабытые знания, мгновенно превратившиеся в пепел, который развеялся по кухне и вылетел в раскрытую форточку. Книжица мешала жить. В ней отражалась долгая история Лизы, и священный текст был тому виной. В нём всё зло и вся смертельная сладость, а для кого он напечатан – неизвестно. Я просто сжёг бесценный раритет, как валентинку от навязчивой поклонницы.

Просто сжёг…

…В «Мюнхенской пивнушке» Белкин выслушивал мои откровения с очумелым видом. Бьюсь об заклад, он подобного отродясь не слышал. По его виду можно было предположить, что Владик поражён до костного мозга от моих потусторонних блужданий.

– Ластов! Ну, ты и попал! – дивился он, давясь крепким тёмным пивом.

– Это ещё не всё, – интриговал я и продолжал плакаться в жилетку.

Чего только не наплёл ему, а он верил каждому слову, да я и не врал. Зачем обманывать, когда каждое слово кажется вымыслом, и самое противное, что это и есть правда. И всё произошло на самом деле, ибо тому есть свидетели и мой рассудок, иногда напоминавший, что я всё ещё не выжил из ума и отвечаю за свои мысли и деяния.

Белкин захлёбывался пивом, выпив литра два, пока я вещал, как римский оратор. Я же не успевал промочить горло, и моя кружка оставалась полной. Пить времени не оставалось, так как я полностью поглощён процессом.

– Вот такие дела, брат, – заканчивал я на полуслове. – Что делать? Я типа изменился, иногда кажется, что изменился до неузнаваемости. Я потерял всё: женщину, тачку, любимое дело. Как там Фридман?

– Перевёл наш проект другим соискателям. Моховской хочет расторгнуть контракт. Фридман попал на деньги, и на деньги попал ты, Ласт. Извини, не хотел тебя расстраивать.

– Пустяки. По сравнению с моей жизнью – пыль в глаза.

– Ты проштрафился на кругленькую сумму, а босс не может тебя найти.

– Передай ему, что я расплачусь, когда разбогатею. Сам на мели.

Белкин виновато развёл плечами:

– Дружище. Я и сам в полном дерьме. Штраф висит на всех. Я бы не хотел лишний раз с ним пересекаться.

Я ещё раз убедился в несостоятельности своих компаньонов.

– Фигня! Созвонюсь с ним, если не покончу с собой от безысходности. Как Секир?

– Так себе. Окончательному восстановлению не подлежит.

– Он тоже в полном дерьме? – предположил я со стопроцентной уверенностью.

Белкин и здесь не удивил:

– Ага. Моховской всех подставил.

На сей раз Белкин слегка загнул. Хитрый лис Моховской просто делал свое дело, а подставили мы сами себя, особенно я. Чёрная полоса до сих пор не собиралась светлеть, и тут Белкин прав. Он иногда казался мудрым человеком, но не замечал своей мудрости, не прислушивался к ней, поэтому часто ходил в дураках. Незадачливые попались компаньоны, а сам я тот ещё кадр. Последний охотник за привидениями.

– Не при чём он здесь! Мы просрали проект! Гастроли пройдут без нас.

– Думаешь?

– А что, разве Фридман не сможет найти более умных придурков, чем мы? Чуял я, что нельзя брать такие деньги – испортят они нас, и отдадим в разы больше. Так и вышло. Чем не злой рок?

– Как и вся твоя жизнь за последний месяц, – точно заметил Белкин. – И ты ещё говоришь о работе в твоём упадническом состоянии?

– Какая работа, когда еле-еле концы с концами свожу! – не кончал жаловаться я.

– Я бы на твоём месте давно свихнулся! Ты подумай – висельники, людоеды, мертвецы – это же уму непостижимо.

– Что делать, – саркастически ухмыльнулся я. Недобрая ухмылка, но другую я сотворить не в состоянии.

Белкин глотнул пива и заключил:

– Да на тебе порча!

– Рехнулся?

– Порча. Самая натуральная.

В его словах проглядывался смысл. Как-то и я подумывал о том же, но развить эту тему боялся.

– Сглазили тебя! И знаю кто, но не буду называть имён. Привычное дело – порча на смерть. Слышал? Самая страшная порча. От неё просто так не отделаться. Изматывает она человека, подсылая ему разных адских созданий. Пугают они, мучают, не дают жить спокойно, давят на душу, а сильнее жертва сама себя изъедает. Копается в себе, ищет, сам не зная чего, и настроение хуже некуда. Как у тебя сейчас. И ни с чем не клеится – ни бабы нет, ни работы, ни денег – типичная порча на смерть. Только мысли ходуном ходят – как бы поскорей соскочить с неё, и поглядываешь на сучья деревьев, где бы вольготней тесёмочку завязать и нырнуть в петлю.

Говорливый Белкин огорошил меня своими рассуждениями. Я обомлел и прислушивался, впитывая каждую фразу. Он прав, как бы дико и средневеково это ни звучало. Всё, о чём он говорил, я находил в себе. Он сам прочитал меня, как книгу, как когда-то читала меня покойная избранница, а теперь читает он – слева направо, как положено, почти между строк.

– Порча? Звучит старомодно, – пижонски ответил я.

Согласиться, что меня сглазили, было очень болезненно.

– Старомодно, но порча была во все времена. Как не называй – сущность не изменится. Кто-то жрёт твою энергетику, дружбан! И сосёт твою кровь. Вспомни, с какими ведьмами ты общался последнее время.

Ведьмами?! Общался и не раз, и весьма продолжительно, а одной ведьмой чуть не стало меньше, когда я приложил к этому недюжинные усилия. Неужели Адель так пытается отомстить? Затаилась, спряталась, не летает, не кукарекает, а сидит в лаборатории и читает заклинания, пишет оды и баллады, записывая их в потрёпанный блокнот. Если навести порчу, то она одна на такое способна, и не зря я окрестил её ведьмой. Белкин со мной согласится, раз не зря заговорил о порче. Порча, сглаз, энергетика – пережитки средних веков, но ведьмы существуют и в наше время. Они никуда не делись, то есть, живы и их заклинания, жива и порча, и на меня точно наведена зараза на смерть. Поэтесса жаждет моей смерти, раз я не достанусь ей живым, то пусть достанусь мёртвым, и тогда она будет приходить на могилу и класть на надгробный камень хризантемы, или раскопает меня, отворит крышку гроба и сольётся со мной в загробном экстазе, превратившись в Ведьму – Могилыча. И тогда я действительно останусь с ней навечно. Навсегда. От заката до рассвета принадлежать Адель. Порча на смерть сработает. Рассуждения Белкина обретали зловещий смысл.

– Влад, ты говоришь, будто на своём примере знал, что это такое? – проверял я его на прочность. Болтать каждый мастер, но необходимо проверить, как сам Белкин избавился от недуга, в чём я сомневался.

Но Белкина мой вопрос врасплох не застал.

– Ещё спрашиваешь! Конечно, всё испытал. Помню как вчера. Такое не забывается, и чувствовал я себя намного хреновей, если здесь возможны сравнения. У каждого от своего горя сердце колет, как сварливым змеиным жалом.

– Не надо про змей! Колоть начнёт.

– Не обессудь. Я пережил то, что многим не дано и вышел, очистился, обновился. Последствия и отпечатки пережитых страстей остались, но, как видишь, я жив. И до наступления чёрной полосы более-менее шаркался по белому свету. То ли порча твоя особая, что меня задела и Секира, то ли снова она начинается у нас вместе взятых, но бороться с ней нужно. Срочно бороться, пока она не разрослась и не окрепла. Мы полностью в её власти. Как мне не хотелось бы повторять её вновь, но, боюсь, не справлюсь, не переживу, а пожить ещё хочется. Умирать рановато.

– Так как от неё избавиться?

– К бабке нужно идти. Очиститься. Установить отворот и покаяться.

– К ещё одной ведьме? Не смеши! На мне же не приворот!

– Кто их разберёт?! Ведьма ведьме рознь. Одна порчу наведёт, а другая с глаз долой. Одна – сатане служит, другая – под крыльями ангелов покровительствует. Но мы к знахарке пойдём.

– Когда ты успел стать подкованным в этих делах? Раньше я за тобой не замечал, – сомневался я, забыв про пиво.

Белкина задели мои слова.

– Что ты знал обо мне? Мы даже по душам никогда не базарили. Одни корпоративы, бабло, Хулио да Моховские, не считая подлеца Фридмана. А душа – то моя изувеченная. Деньги не нужны, я жить хочу нормально и свободно, чтоб ни одна скотина потусторонняя не мешала.

– Что с тобой было? – начинал злиться я.

Как он молчал, когда я перед ним раскрылся, обнажившись, не утаил ничего, а он лишь сейчас намекает про свои дьявольские знаки. Зрачки его округлились, и нос заострился. Мне даже стало страшно сидеть с ним, и пиво не помогало. Белкин перебрал, и его реально раскручивало на больные воспоминания, о которых никак не хотелось думать, а тем более делиться, пусть и со мной. Но я твёрдо решил выпытать всего приключения, раз всё равно мы видимся редко и когда ещё пропустим вместе по кружке горького хмеля?!

– Что ж ты раньше молчал? Колись! Жду от тебя откровения!

– Всерьёз?

– Давай и не отпирайся! Раз мою порчу нашёл, так и о своей говори – не стесняйся! Кому ещё откроешься, как не мне. Мы с тобой роднее стали.

Белкин допил пиво и успел заказать ещё парочку, не боясь превратиться в бочку с мочой.

– Давненько это было, лет пять назад. Молодой ещё был. Был другим: жизнерадостнее, любознательней, читать любил Бредбери, а слушать – заунывный нигерский блюз. Начинал тогда карьеру, подрабатывая, где придётся, и верил в счастливое будущее. И подружка имелась – красавица-модель. Встречались полгода. Не часто. Ей то в Милан на показ, то в Мадрид. Приезжала ко мне редко. Я ревновал дико, а она терпела, почти не устраивая скандалов. Чаще скандалы устраивал я, но не реальные истерики и мордобитие, а так – пошумели для вида, помирились и успокоились. Прощал я всё, каялся. Тогда я был мягче, не злопамятный, и подружка принимала меня таким, прощая все слабости. Она была с придурью – вечно следила за весом. В идеал ставила Кейт Мосс – эту ходячую скелетину. Видел? Худела, худела, какую-то дрянь пила, но организм её не слушал и с весом расставаться не собирался. Куда ещё сбавлять, когда одни рёбрышки, но грудь была что надо. Я протестовал против её худобы. Приятно взять девушку за талию и погладить по мягкой попе. Когда одни рожки да ножки – разве это девушка? Манекен. И укатила моя Анька в очередной показ в тот же Милан – любимый город шмоток и старых хрычей-модельеров, да не возвращается. Сначала строчит эсемес, что задерживается. «Показ продлили, не беспокойся! Целую! Твоя Аннушка». Ждал. Писал. Иногда звонил – не отвечала. Вечером скидывал сообщения, желая спокойной ночи, а сам начинал тосковать. Вскоре начинал волноваться, мало ли что с ней приключится?! Предчувствие не обмануло. Прислала карательную эсемес: «Извини. Я тебя разлюбила! Не звони мне. Прощай!» И ни строчки более. Я звонить – Анька сменила номер. Непонятно, что с ней, как? За что? Почему я? Полный хаос. Спустя время я понимал, что связался с легкомысленной блядью, но тогда молодость и слепая любовь затмевали рассудок. Сперва пережил полный апгрейд – как сквозь землю провалился. Что? Почему? Не понимаю, а затем накатили смутные, неприятные ощущения.

Вечерами раскалывалась голова, щемило в висках, пробивало затылок, лоб хрустел, как чипсы, вот-вот готовый покрошиться в мел. Ночью держались ужасные мучения. Утром болел желудок, и выкручивало наизнанку. Не курил, не вводил ничего, но будто реальная ломка – все суставы хрустели, как в мясорубке. Выкручивало. Не передать словами. Через пару дней полегчало. Пил анальгетики и но-шпу, глотал аспирин и какую-то хрень от болей в суставах. К врачам не ходил, сам отоваривался в аптеке по советам приятелей. Боль пропала, но затем наступил жуткий депрессняк. Настроение скатывалось вниз, особенно по утрам, а сон исчез. Лежишь и думаешь, а зачем живу? Тянет выброситься в окно, а сил нет. Вообще ничего нет: ни сил, ни желания. И одновременно бессонница, но со снами. Сновидения гложут: Анька в модных шмотках по подиуму идёт и тычет в меня пальцами: «Недоносок! Что ты уставился на меня? Я предупреждала: не звони, не пиши! Разлюбила тебя!» Останавливается, стягивает каблук и запускает со всей дури в меня – я просыпаюсь весь в слюнях и соплях. Страшно, и сна не видать. Приятели звонят, спрашивают, как я? «Никак!» – отвечаю я, но с депрессией справляюсь. К вечеру легче. Выхожу прогуляться, еду в метро и чувствую – кто-то на меня подозрительно смотрит. Кажется, что следят за мной воры, мошенники, что-то хотят совершить со мной, обокрасть, убить, или они посланы Анькой, чтоб отыметь меня?! Вроде я не пристаю к ней, да и как приставать? Телефон другой, номер не вычислить. Поднимаюсь по эскалатору и оглядываюсь, справляясь со слежкой. Иду по улице и озираюсь – нет ли кого за мной? Вижу подозрительных прохожих. Думается, что они специально подосланы. Ускоряю шаг, бегу, прячусь в подъездах, урывками добираясь до квартиры. Сменил замки, затворил все окна, а в перспективе собирался переехать подальше, чтоб меня никто не нашёл, не ограбил и не убил. Страшно – жуть, но что делать… Надо было как-то предохраняться.

Так и подозревал я каждого примерно с неделю, а затем почувствовал облегчение, словно смахнул всё с себя, понял важное, сокровенное, доступное только мне. Всё это касалось Аньки – догадался тогда я методом озарения, что она не по своей воле осталась на чужбине. Держат её похитители – алчные кутюрье. Задумали продать Аньку в рабство, а на меня наслали киллеров. Я же защитник её любимый, и мне суждено спасти Аньку из плена, выкрасть, разобраться с Гуччи, Армани и их приспешниками, но и самому не мешало бы спасти задницу. Охота началась. С той ночи я навсегда потерял покой. Чудилось, что скребутся ко мне в окошко, скребутся когтями, стучат по стеклу, как клювом или дулом браунинга, а под дверью столпились убийцы и исследуют подъезд. Вычисляют, где я, поджидают, оцепляют территорию и готовятся к штурму. Поймать хотят меня и застрелить в постели. Слышу оклики, ворчание – их много. Атаковать первым, застать их врасплох – идея. Достаю кухонный нож и в одних трусах подхожу к двери, прислушиваясь. Киллеры затаились. Нож сжимаю крепко, чтоб успеть хоть одного заколоть. С десятком справиться проблематично. Их целая гвардия, а я один-одинёшенек. Не по силам тягаться в сокрушительном численном преимуществе. Выхода нет. Отворяю засов и с ножом выстреливаю в подъезд с криком: «Убью, сволочи!»

Никого. Исчезли убийцы: только я с ножом и исписанные руганью стены. Смекаю, что они в квартире – пробрались через окно, ведь не зря по нему колошматили, вычисляя слабое место, чтоб вырезать круг и без шума проникнуть внутрь. С ножом спускаюсь по лестнице. На улицу выбегать страшно – окружили, суки! Не скроешься. Спускаюсь ниже, выламываю подвальную дверь и укрываюсь во тьме. Не видать ничего – здесь не найдут. Нож при мне. Кровь пустить успею. Так и просидел до утра, пока дворник не пришёл за метлами. Дворник – переодетый убийца – конспирация. Увидел меня, посинел, схватился за метлу и прикинулся простачком. Я же вычислил гниду и с ножом на него. Прижимая его к стене, говорю: «Убирайся! Передай вашим, чтоб оставили меня в покое, а Аньку освободили немедленно». Чудом не перерезал дворнику глотку. Побежал к себе наверх, накинул куртку и напялил джинсы. Деньги все выгреб и наутёк, понимая, что переодетый дворник отомстит. Садануть ему ему ножом, чтоб не доложил ничего, но поздно. Отчего-то жалко его стало, чуть не прослезился, он же всего лишь винтик в бездушной машине безжалостных кутюрье – главные злодеи, с кем придётся бороться всерьёз и надолго. Моя миссия на земле – освободить Анечку. Так с ножом и рванул из дома, бегал по улицам, спасаясь от преследователей. Забрёл в парк, бродил по траве, облазил кусты, ища логово киллеров. Без еды и воды шатался между деревьями, измотался и сел под дуб. Опёрся о ствол, отдышался, прижимая к груди нож. Стал накрапывать дождь, и я понял, что это слёзы пленённой Аннушки. Разревелся в ответ, понимая собственное бессилие.

Дождь усиливался – это Аннушка плачет сильнее, а я чувствовал каждую упавшую с её глаз слезинку, тыкал себя ножом в грудь, пуская кровь, вымазывая ею лицо. Я сидел неподвижно, а краски играли перед глазами. Цвета менялись, листва переливалась как радуга. Облака вымазались фиолетовой гуашью, а листва переливалась серебристой акварелью. Изменялось окружающее, изменялся и я. Мысли погружались в меня набегами: то вскруживали в вихре, то пропадали, рассыпаясь вдребезги, то снова атаковали, то снова провал. Нескончаемая путаница усиливалась. Под гнетущим небом светились солнечные зайчики. В траве я видел колыхающиеся тени. Киллеры будто окружали со всех сторон. Дождь прошёл. Темнело. Но краски переливались ярче. Вдруг впереди пробежали облезлые лисы и проскочил, обдав меня знойным ветром, белый единорог. Я не успел его рассмотреть, не успел поверить, что это именно он, ни зебра, ни лошадь и ни прочая парнокопытная тварь. С веток спустился расфуфыренный филин. Гордая птица проскакала вокруг меня важной россыпью, остановилась напротив и уставилась, выпучив круглые иллюминаторы. Филин о чём-то предупреждал, взмахивал крыльями, и я уловил его послание – филин предупреждал об опасности.

С отвращением я ощутил, как руки мои покрылись шерстью. Я обрастал густой щетиной – сначала ладони, грудь и живот. Мех нарастал, и росла могучая шершавая борода, а мои прежние волосы выпадали. Я сидел и покрывался снежным покровом, но рост шерсти остановился, и шкура посыпалась вниз, как в линьке. Филин к тому времени уже улетел, оставив меня с грудой осыпавшихся волос. Неожиданно из кустов выпрыгнули нимфы. Они резвились в сторонке и водили дружные хороводы, а за ними устремился сатир, отпугивая их, отчего нимфы разбежались. Сатир заметил меня и прискакал ближе. Я не вставал. Сатир так сатир, чего необычного? Я же в лесу, а лес волшебный. Сатир изучал меня с головы до пяток и издал чёрствый бас, спрашивая, где нимфы. Я кивал в сторону, указывая на кусты. Доверчивый сатир поверил и перед уходом сгрёб в охапку всю мою шерсть, утаща с собой. За кустами заискрилось пунцовое зарево – это горели мои волосы, точно ощутил я. Сатир сжёг их, повелевая нимфам водить вокруг них хороводы.

Из-под кроны дерева спустились эльфы, маленькие доброжелательные существа с крыльями как у стрекозы. Они прыгали по телу и стреляли в меня мелкими камушками, щекоча. Я отмахивался от них, как от мух, но эльфы окружили со всех сторон, забрасывали, как в тире, попадая точно в цель, чаще целились в бровь и в нос, отчего я зажмуривался и чихал, сбивая их с прицела. В небе разразилась молния, и сквозь облака на меня устремлялся космический корабль. Он летел навстречу и падал, как тунгусский метеорит. Я испугался и прижался к стволу столетнего дуба, ожидая, как меня накроет литой диск и разрежет на части, но я не пытался пошелохнуться. Эльфы улетели, спасая прозрачные крылышки, а я не спасался и ждал своей участи. Диск налетал косо, его окружили ангелы с бархатными перистыми крыльями. Диск налетел на меня и прошёл сквозь тело, вылетев через дерево, и умчался вдаль. Ангелы полетели за ним, но меня уже несло в космос. Один ангел остановился подле меня и сказал, что я избранный хранитель Земли и скоро тоже стану ангелом, а сейчас мне предстоит покружить по земной орбите. Я принципиально соглашался. Он провёл меня по орбите, показывая свои владения. От кого защищать Землю, я не представлял, и ангел хранил молчание.

Тут я понял, что это, должно быть, мировое зло, а я совершаю кругосветный полёт по земной орбите, как Гагарин, и первый полёт посвящаю ему, в честь надвигающегося дня космонавтики. Не покидало ощущение полной двойной реальности. Не отходя от дерева, я сижу на земле под пушистой кроной и одновременно изучаю космос, общаюсь с добрыми ангелами, уверявшими меня, что я сам теперь ангел – хранитель. Судьба планеты под моим покровительством, и зачем мне потерянная подружка и алчные кутюрье, когда предстоит эпохальная миссия, где мне отведена главная роль. И затем я погрузился в прошлое, перелетев сквозь время, и попал на поля древних сражений. Я отчётливо видел, как бесстрашные воины брали Александрию, видел усыпальницу Клеопатры, как она спала чудным сном, а её охраняли два могучих негра, похожие на раскрашенных обезьян. Около царицы стояла чаша с вином, вдоль которой ползала сиреневая кобра. Мне хотелось прилечь рядом и пощекотать Клеопатре пятки. Но я снова взмылся вверх и перелетел через время, попав на Чудское озеро, где славяне громили ливонских рыцарей. Их было немного. Не так я представлял себе битву. Человек сто с обеих сторон. Я опустился на озеро, и под моими ногами лёд треснул. Колонисты и завоеватели проваливались в ледяную воду. Их охватила паника, а я раздвигал льдины и топил рыцарей в воде, запуская их под лёд, чтоб те не смогли выбраться. Рыцари тонули и опускались на дно, примерзая к русской земле.

А затем я посетил Бородинскую битву и видел, как драгуны гонят наших солдат по полю, уловил довольный оскал Бонапарта, наблюдавшего в подзорную трубу бегство неприятеля, но помочь нашим мне не удалось – такова история, и я не вмешивался в её неисчислимый ход. Сюжет великой баталии промелькал величественной картиной. Сзади меня обгоняли всадники, я слышал рёв солдат, залпы орудий и громыхание пушек. Ядра пролетали мимо меня, и я понял, что абсолютно неуязвим и абсолютно бессмертен. Я же борюсь со злом, представляя все силы добра. Я пытался рвануть в атаку, но тело не двигалось, я сидел, разложив ноги, и спокойно наблюдал за сражением. Французы не пытались взять меня в плен, уважительно и слепо обегая стороной.

Космос-земля, земля-космос – курсировал я по наречённой орбите, беря на себя наследство истории и участвуя в разделении мира. Бумерангом диск возвращался и снова проходил сквозь меня, придав мне энергии. Я устремился за диском вдогонку, прорубая ядра планет, и мне пришлось обгонять кометы и пролетать мимо пояса астероидов, на которых сидели эльфы и кидали в меня мелкие камушки. Пролетев солнечную систему, я забрался так далеко, что попал в чужую галактику и спустился на разумную планету, населённую удивительными существами, похожими на оживших динозавров, но там я не задержался и вернулся на Землю, вновь очутившись под могучим дубом, будто бы никуда и не улетал. Ангел спустился следом и сказал, что я выполнил свою первую миссию, но пожелал мне не расслабляться и готовиться к следующим полётам. Я попросил его взглянуть на Бога. Очень мечтал познакомиться с ним, так как никогда прежде не видел, а ангел сказал, что Бог дал силу и находится во мне, а чтобы его увидеть, не обязательно пускаться на небеса, а достаточно заглянуть в себя. Я поверил ангелу, заглянул в себя и увидел там Бога в ослепляющей пустоте. Бог смотрел на меня, но не произносил ни слова, и я не разжимал губы, вмещая в себе Создателя. Понял, что я сам есть Создатель или наместник Божий. Рядом появился ангел и приказал открыть глаза и покинуть Бога. Я повиновался и вновь очутился в парке. Была белая ночь. Ангел чистил пёрышки. Я спросил, когда у меня будут крылья? Ангел взмахнул перьями и ответил, что крылья у меня уже есть, иначе, как же я летал в космос, но они невидимые, и смотрелись бы они несуразно, а под деревом я бы их давно смял и испортил. Ангел пожелал мне скорой встречи и исчез, улетев в небеса. Я погладил себя по спине, но крыльев не нащупал. «Обманул меня!» – подумал я с горечью. Крыльев нет, но есть великая сила, способная гнать на край Вселенной по одному моему зову, а затем я провалился под землю и бродил по подземным цивилизациям, общаясь с реликтовыми народами, которые показали мне много разных чудес. Под землёй я потерял свой нож и потерял крылья, так как они мешали мне пробираться по крутым, но узким норам. Но тогда я не думал об этом. Неведомые силы сами подняли меня на поверхность, вернув под волшебное дерево…

Очнулся я в чьём-то сыром спаханном огороде, уткнувшись в колючий куст малины. Высокий человек с мотыгой подошёл и пнул меня резиновым сапогом. Я поднял голову: ни ангелов, ни крыльев, ни неведомых миров. Не было и таинственного дерева, под которым я получил силу, став хранителем земли. Не осталось ничего, и только мужик с мотыгой опасливо косился на мои разодранные в кровь руки. Рядом в земле отражался в лучах солнца воткнутый кухонный нож. Человек оказался дедом, а огород принадлежал ему. Он поднял меня за шкирку и приволок к себе в хлев, бросив на сено. Стал расспрашивать, как же я очутился в его владении? Дед успел изъять нож и спрятать. Я не мог толком ответить, только вещал о далёких мирах и ангелах-хранителях. Дед глазел на меня с сочувствием, а потом с забавой, думая, сколько же я смогу наговорить чепухи?! Предложил хлебнуть самогона, но я наотрез отказался. Тогда дед почуял неладное, перекрестился, накинул старый тулуп, дал попить ключевой воды и отвёл меня через весь порядок в чёрный дом к таинственной бабке, которая уложила меня под печь в холодной бане и стала что-то бубнить под нос. Дед успел выйти и ждал в предбаннике. Сварила она густой отвар и всё крестилась, и молилась не несуразном шёпоте. Я же сидел и боялся пошелохнуться, уж больно бабка была зловещая, и несло от неё навозом. Она налила в ковшик отвара и заставила выпить. Очень горьким был отвар, но я не перечил ей и выпил до дна. Отдышался и ощутил небывалый жар, а затем вошёл дед и повёл меня к себе, толкнул на сеновал и запер. И я не сопротивлялся, как подкошенный, лежал на сене, грыз соломинки и уснул, обессиленный.

Долго спал, до пролежней, а когда проснулся, стал стучать в запертую дверь, разбудив деда и перепугав его до смерти. Тот вошёл с вилами, но отложил их к стенке и повёл меня в избу. Один жил дед – без старухи. Налил мне того самого самогона, и я выпил. Во рту горечь страшная, а от самогона и горечь стала кислятиной. Лёг на пол и прокемарил до утра, когда дед поднял меня и сказал, что специально водил меня в чёрный дом. В нём бабка особая и привела в чувства. Говорил дед, как дьявол меня попутал, и привёл примеры, о чём я ему куролесил. Сам я смутно помнил в мельчайших подробностях, но ещё долго собирал фрагменты, как пазлы, чтоб составить дельный рассказ. Пошли мы снова к той бабке, которая объяснила, что сглазили меня сильно. Сглазила женщина одна окаянная, и я догадался, что речь шла об Аньке. Кивал бабке и слушался во всём, а она продолжала поить отварами, молиться, окропляя святой водой. На третий день я был как огурчик, но словно другой. Многое изменилось во мне, ощутил некий сдвиг в личности, но назад пути не было. Завален он камнями, что когда-то бросали в меня эльфы. Память постепенно восстанавливалась. Бабка уверила, что я чист и свободен, посему делать мне у деда нечего. Что правда, то правда – дед устал со мной маяться – весь самогон выдули на пару, а еды у него – один хлеб, солонина и вода. Похудел изрядно, но очистился. Спасибо знахарке, что вывела меня из дурного сглаза. С тех пор никаких видений, но будто стал другим человеком – верно, плата за одержимость.

Спустя месяц я заехал в ту деревушку, располагавшуюся совсем рядом с пригородом, и отблагодарил деда и целительницу. Привёз деду провианта, ящик водки, чтоб самогоном не травился, и наличных отвесил на годовую пенсию. Дед за гармонь и в пляс, а я к бабуле. Подарил ей пышный торт, хотел всучить премиальные, но она не взяла, приговаривая: «Деньгами не расплатишься. Деньги – грех большой. До добра не доведут. Иди с миром и обходи дьявола околицей». Я и ушёл. До сих пор вроде как должен ей, а вроде и нет. Настоящие целители мзду не берут, а очищают души безвозмездно. Бабуля не шарлатанка, раз на путь правильный меня выправила. Благодарен я ей, но вновь в деревню не заезжал. Боялся наплыва воспоминаний…

Так закончил Белкин свою эпохальную исповедь, а я не знал, что на это ответить. Верить или не верить? Как-то сказочно он вещал, как легенду, и почему приключилась эта оказия именно с ним. Почему именно он стал хранителем планеты? Такой маленький человек Белкин… Не из-за комплекса неполноценности ли все эти бредни произошли? Верить надо. Он же поверил, а чем его похождения отличаются от моих? По сути – ничем. Но всё это похоже на сон, а у меня куда страшнее – реальность. Ощутить силу, власть и великую миссию куда приятнее, чем общаться с людоедами и застукать врасплох некрофилов. Белкину довелось попасть в сказку, а мне – в преисподнюю. В этом принципиальное различие наших видений. На нас определённо висела порча, и с ней следовало бороться, иначе неизвестно, чем всё закончится. Повторять полёты Белкина во сне и наяву не особенно хотелось.

– Как ты всё это помнишь? – спросил я, глядя на его обветренные губы.

Пока делился пережитым, он ни разу не притронулся к скисающим кружкам, а сейчас навёрстывал упущенное.

– Забудешь такое! Собирал по частицам. Что-то возвращалось во снах, что-то по утрам или к вечеру. Я старался вспомнить! Когда ещё облетишь земную орбиту?

– Ты будто жалеешь, что твой полёт прервался?

– Уходить от реальности иногда очень приятно.

– Реальность бывает разная.

– Не спорю.

– Но ты справился с порчей?

– Похоже.

– Поможешь мне очиститься?

Белкин согласился удружить и предложил навестить ту бабку, если она жива. Что мне оставалось делать? Я согласился. Ещё с полчаса мы глушили пиво, а потом сообразили, что зря. Белкин не сядет за руль, и я предложил добраться по старинке. Почти каждый день я разбрасывался деньгами на извозчиков. Ничего предосудительного – перемещаться как-то нужно, а я в долгах, как в шелках, и новой тачки мне в ближайшей перспективе не видать. Для меня она теперь не средство передвижения, а недоступная роскошь, но на таксистов я ещё позволял себе раскошелиться. Последние сбережения, и скоро придётся ошиваться в метро. Всему виной наведённая порча, с которой мы зареклись бороться.

– Едем сейчас? – смело предложил я.

– В таком состоянии?

– А что? Пока домчимся, протрезвеем.

– Едем! Чего тянуть? Показывай, где прячется чёрный дом.

Не допив пиво, мы расплатились, выбрались из трактира и остановили первого затесавшегося рядом бомбилу. Специально без опознавательных знаков, чтоб без проклятого счётчика. Я до сих пор подсчитывал убытки после вояжа с Адель к придорожной жрице любви.

Ехали медленно, часто останавливались, чтобы отлить, ибо пиво напоминало о себе, а мы просчитались. Бомбила слушал радио. Белкин засыпал, облокачиваясь на меня, а я толкал его в плечо и не давал захрапеть, ведь он должен доставить меня к бабке, а не наоборот. Поэтому Владик кое-как сохранял бодрствование, но он и так не уснул бы с полным животом пива. Остановки по требованию случались каждые полчаса. Небесная канцелярия не прекращала пасмурность, и ни одной прожилки света мы так и не увидели.

– Куда теперь? – останавливался он на каждых поворотах.

Белкин не знал, как объяснить, и показывал маршрут на пальцах. Сам не запомнил местоположение той деревушки – всего-то несколько домов в два порядка, а за холмами уже возвышались десятиэтажки, а неподалеку расположилось кладбище. Украдкой я спросил, как оно называется, а Белкин ответил: «Переделкино», что заставило меня демонстративно перекреститься. Приятель посудачил на подставу судьбы, и в том действительно есть высший смысл.

Я подозревал, на какую именно деревушку мы можем нарваться. Белкин отшучивался и говорил, что давно там не был, и надеялся, что бабка не умерла. Я успокаивал его тем, что подобные бабки живут долго и даже нас ещё переживут. Часто они питаются энергетикой своих пациентов, и он зря не расплатился с целительницей. Какой она сегодня предъявит счёт? Белкин испугался и попросил меня замолчать. Необъяснимая тревога нарастала в нём сильнее, чем во мне. Я же будто ехал на потеху – не верилось, что бабка может прекратить наши неудачи и содрать с нас чёрную полосу. Лучше бы она воскрешала людей из мёртвых и вернула далёкую, но не забытую сладкую девочку…

Так и есть. Мы мчались по знакомой трассе, протаранив Мичуринский проспект, но с другого направления, и свернули по просёлочным объездным путям.

Белкин лично направлял водителя, державшего в зубах сигарету и иронично поглядывавшего вперёд, в такую глушь ему суждено заехать. Перед отъездом мы выкурили по одной, когда угощал Белкин. У меня даже на сигареты средств не хватало – так я потихоньку избавлялся от вредной привычки.

Приехали, встали на порядке напротив полуразрушенного чёрного дома. На порядке пусто. Деревня как вымерла – типичная картина средней полосы. В обветшалых избушках одни старожилы. Всем по сто лет, и ни одной девки. Ни скотины, ни зверья – только пустой огород, яблони, вишни и зелёная картошка цветет – типичное вымирающее поселение.

– Всё по-старому, – заключил Белкин, глядя в лобовое стекло.

– Веди, – сказал я и приказал водителю ждать.

Он долго стучал в дубовую дверь. Окна с пожелтевшими стёклами отдавали вековой стариной. Избушка на первый взгляд пустовала, стояла набекрень и косилась влево – того и гляди, развалится, как карточный треугольник. Рядом калитка, ведущая в огород, засеянный редькой и морковью с распускающимися ромашками. Видимо, жили здесь хозяева, и не все ещё вымерли. Мимо ног проскользнула чёрная кошка с белым пятном на спине и просунулась в дырку у порога. Видимо, её здесь кормили, если кошка выглядела упитанной и пушистой.

– Есть кто? – голосил Белкин. – Открывайте! – продолжал он тарабанить по дереву. – Нам срочно!

Заскрипели половицы, и кто-то медленно приближался.

– Ага, жива. – негромко пролепетал Белкин. – Узнаю походку.

– Чуешь?

– Чую.

– Ну ты зверь, – пробубнил я сквозь зубы.

За гнилым деревом слабо дернулась ручка, отчего образовалась узкая щёлочка. Белкин поднатужился и надавил снаружи – дверь приоткрылась.

Перед нами стояло карликовое создание в платке, с невыразительным, хмурым, но очень обеспокоенным видом. В высушенных мозолистых руках она держала ту самую зеленоглазую кошку, а та урчала и послушно виляла хвостом. Загадочная бабуся гладила её и неодобрительно косилась на нас, играя суровыми морщинами, как гармошкой.

Старуха ошарашила меня. Та самая, кого я встретил на остановке! Может ли быть такое, или я обознался? Похожа, как её отражение. Чести ради, мало кто упрекнёт в том, что все столетние старушки похожи, когда предстают в платках и бесформенных халатах. Не удивлюсь, если я ошибался, и ручаться не буду. Ведь тогда я даже не взглянул толком ей в лицо, испугавшись морщин, а особенно её недоброго взгляда, когда она заметила меня, верзилу в разодранных одеждах, но семян тогда я успел попросить, и она не отказала. Мирная попалась старушка, а эта знахарка хоть и очень похожа на неё, но выглядела слишком хмуро и подозрительно.

– Чего надо? – открыла она круглый обветшалый рот.

Я отметил, как голос её слегка изменился, но общие интонации совпадали, как у всех бабушек на Руси. Да я и не спец в геронтологии.

– Помните меня? – обратился Белкин, – вы помогли мне очиститься. Давно это было. Я жил рядом у деда. Смешной такой дед был, кислым самогоном угощал.

– Все старики умерли давно. Одни бабы остались. Чего вам сда лось?

– Умер? Земля ему пухом, – приспособился к ее гонору Белкин, – а меня помните? Гостил я у вас. Вы лечили меня?! Травами поили.

– Не помню. С чего ты взял, окаянный, что я кого-то лечу? Что я, лекарь?

– Ты целительница, а я до сих пор живу – не тужу, значит, есть толк в твоём целительстве.

– Не помню, – повторяла бабка, – последний десяток лет мало что помню. Старая стала! Брысь, Машка! – бросила она кошку, – Иди мышей полови! Весь погреб прогрызли!

– Помоги, бабуль! – уламывал Белкин. – Меня не помнишь, может, и хорошо, но проблема есть. Не у меня, но у друга. Порча на нём. Ты разве не видишь?

– Порча? – пристально уставилась на меня бабка. – Ну, заходь. Щас проверим.

Когда мы зашли во двор, Белкин сразу намылился в баню. Помнил, зараза, куда следует идти, но старуха остановила его и указала на лестницу, ведущую в избу. Развернувшись, Белкин повёл меня вверх, скрипя половицами. Задвинув засов, бабка коряво карабкалась следом. Передвигаться ей было сложно – кривые ноги в тапочках еле ворочались. Вспомогательными причиндалами она не пользовалась, но я заметил знакомую клюшку в прихожей у вешалки, ещё раз убедившись в их сходстве.

Старуха махнула рукой, и с её позволения мы прошли в тёмную комнату, увешанную иконами. Под потолком горели лампады со свечками. Иконы святых смотрели на нас с прискорбием, словно видя в нас демонов. В доме пахло жареным луком и прокисшим молоком. У кухни я заметил ведро с помоями и растресканный веник. Обстановка нарочито бедная. У стены заправлена войлоком низкая кровать с тремя перинами, на которую уже успела забраться зеленоглазая кошка, чудом опередив нас, словно протиснувшись сквозь стены. На потолке висела одиночная и без обрамления лампочка, выключенная или перегоревшая. Даже выключателя я не обнаружил. В центре комнаты стоял чудной стул с просиженным дном и хохломским узором на ножках. Старуха указала на него, и я послушно сел. Становилось жутко. Начинался колдовской обряд.

– Порча, говоришь. Щас проверим, – грозно произнесла она, подходя к иконам.

Прислонилась ладонью ко лбу и замерла. Белкин притих, а старуха начинала молиться. Лампада горела ярче, и божественный лик видоизменялся, красноречиво бросая на нас недовольный взор. Грешники, мы старые грешники, что поделаешь?! Молилась старуха до одурения, а мы ворочали в такт губами, пытаясь повторить её заунывное пение. И лик Божий чуть расслабился и взглянул не так предосудительно, словно милость Господа снизошла на нас. Но мы рано радовались.

После молитвы знахарка подошла ко мне, положив неприятные и узкие ладони мне на голову. Сморщившись, я нахмурил брови. Противно и дурно, одним словом. Ярче ощутил её ветхую вонь, просоленный запах спёртого пота и гнилого чеснока. Верно, так пахнут все столетние бабки, но я раньше не находился с ними так близко, буквально на расстоянии сантиметра. Мозолистые пальцы гладили мою макушку, взъерошивая волосы. Отвратительный массаж, но я силился и терпел. Промассировав мою грешную голову, бабка подняла руки и опустила их на меня повторно, повторно принявшись молиться. Минут пять, максимум.

– Порча есть, – констатировала она. – Тяжёлая порча.

– На смерть? – спросил Белкин, вмешавшись в бабкину диагностику.

– Тяжелая порча, милок, – кивала она. – И на смерть, и на жизнь. Давно в церкви-то не был?

– Давно, – солгал я. Храмы я никогда не посещал.

– Плохо. Захирел совсем. Члены твои покаяния просят, а ты держишься, как боишься воли Господа услышать?

– Чего?

– И не слышишь ничего, и не хочешь видеть. Затмился рассудок твой – тяжёлая порча. Носишь её давно и маешься, а причастился бы, так и легче станет. Поздно. Одним причастием не избавишься. Отчитать тебя надо с силой.

– Это как?

– Узнаешь, – проскрипела бабка, – а ты, мил человек, – обратилась она к Белкину, – затопи пока баню. Дрова на дворе. Спички в подвале возьми и ступай! Не мешай. Постой! Человека вашего отпустите! Пусть не ждёт.

Бабка ведала всё: и про то, что мне давно пора покаяться, и про то, что нас за околицей ждал терпеливый водитель. Белкин беспрекословно двинулся выполнять её волю, а я остался сидеть на корявом стуле в ожидании очистительного ритуала.

– Не вставай и молись, как умеешь, – твёрдо приказала знахарка и ушла.

Остался я в пустой спальне с образами, свечами и чёрной кошкой на покрывале кровати. Котяра сопела и переливалась длинными усами. Я не соображал, чем заняться, и стал просить прощения: у себя, у Лизы, друзей и Господа…

Просидел я довольно долго, пока не почуял запах гари – это топил баню Белкин. Я ни разу не держал в руках ни топора, ни полена, и баню, разумеется, не готовил. Белкин тоже делал это впервые и изрядно надымил по всему двору. Похоже, банька топилась по-чёрному, отражая дух самой тёмной избы.

Полоумная старуха вернулась с круглым блюдом в руках. Поставила его поодаль на захламлённый столик, заставленный банками с разной травянистой всячиной и спичечными коробками. Принялась готовить отвар, а в блюде дымился паром кипяток, но вода плескалась тёмно-синяя, как морское дно. Столовой ложкой знахарка мешала зелье. Взяла сыпучую горсть высушенной травы со дна литровой банки и бросила в блюдо, затем использовала другую горсть из соседней банки. После посыпала всё солью из спичечного коробка. Добавила чьи-то мелкие кости и какую-то вонючую гадость, похожую на раздавленные внутренности лягушек, и взялась потихоньку перемешивать, приговаривая непонятные заклинания и заговорённые молитвы. Похожим способом, вероятно, действовала и Адель, если она действительно ведьма, в чём я уже не сомневался, но успел простить её и чувствовал к ней смиренную жалость. Ей предстояло многому научиться у знахарки.

Перемешав отвар, старуха процедила его в чашу, достав варёные кости, налила чайную ложку и поднесла к моему носу.

– Нюхай, как?

Я нюхнул. Ничем особым не пахло, но отдавало полевой травой и дёгтем.

– Рано, – прошипела знахарка, – не готово.

Снова возобновились приготовления. Я же утомился сидеть на жёстком стуле и уже не успевал следить за её передвижениями. Дышать становилось тяжелее и жарче.

Старуха вновь поднесла ложку к носу.

– Фу! – отворачивал я лицо. Несло хуже нашатыря. И какой гадости она добавила, даже предположить невозможно – сущая отрава. Явно без спирта не обошлось.

– Готово, – пробубнила бабка. – Устал сидеть?

– Устал.

– Потерпи ещё чуток. Скоро банька будет готова.

Вбежал суетливый Белкин и предупредил старуху, что вода в котле начинает закипать. Он был потный и липкий, а нос вымазан сажей.

Знахарка суетливо заёрзала и заметно заторопилась.

– Бабуль, а можно я потом веником попарюсь? – умолял Белкин, как маленький мальчик.

– Это не веник, и не для тебя.

– А что?

– Розги!

– Зачем?

– Чтоб друга твоего очищать и выводить бесов.

– Ого! – вспылил Владик.

– И ты будь осторожней, а то порча перекинуться может. Все вы грешники – не боитесь ни Бога, ни чёрта, а ведь он всё видит. Вы же, супостаты, хоть бы задумались над своими деяниями. Эх, мало пороли вас!

Бабка приказала мне встать и тут же заставила раздеться. Без тени смущения я скинул одежду, и абсолютно голый поплёлся за ней, мимолётно взглянув на Белкина, как бы ища поддержки и благословения. Он отвернулся, то ли от смущения, то ли от брезгливости. Я осторожно спустился вниз. Переваливаясь с боку на бок, бабка шла впереди, а я старался не упасть и не проколоть босые ступни. Шероховатый пол устелен камнями с досками и гвоздями, отчего можно легко пораниться. Баня располагалась в подвале, до которого долго топать босиком.

Вид у меня тухловатый и убитый. Нарастало ожидание неизведанного.

Осторожно неся поднос, бабка устремлялась в баню.

Спустившись в подвал и пройдя мимо предбанника, я заметил сухие закоптевшие веники, но на них почти отсутствовали листья – розги, и как Белкин разглядел в них веники – непонятно. Видно, не парился раньше, а я в детстве частенько ходил с отцом в парилку и знаю, что такое настоящий берёзовый лист. Помню, как это кайфово – пройтись душистым веником по растопленному телу. Но то – веник, а бабкины прутья – розги. Будет больно. Старушка точно выжила из ума.

Поманив пальцем, бабка приказала подойти к скамье.

Вода в котле кипела, сверкая обжигающими брызгами, а тело обдавало жаром, и оно вмиг становилось мокрым и тлеющим.

– Отвернись и облокотись на скамью.

– Раком, что ли?

– Давай.

Перед банной отчиткой я ещё сумел оглянуться и увидеть, как старуха скинула халат, обнажив чёрствое медвежье тело, прожившее целый век, обрюзгшее, со втянутыми грудями и безнадёжно отталкивающее. Придётся париться вместе с ней. И не зря говорят, что ведьмы питаются соками беззащитных людей. Старуха – знахарка, пусть не ведьма, но тоже чем-то питается. Она налила в таз кипятка, чуток разбавила и брызнула мне на спину. Кожа обожглась, покрывшись краснотой, и старуха добавила холодненькой, а затем подняла таз и окатила меня сущим кипятком с головы до пяток. Не удержавшись, я что есть мочи вскрикнул.

Старуха хлопнула по спине своей жилистой лапой и приказала заткнуться.

– Бесстыдник! Воды испугался?!

Тело горело, и тянуло сбежать, но я силился и стоял неподвижно.

Старуха подложила сбоку блюдо с зельем и налила полный ковш.

– Пей! – подсунула его. – Ну!

От оглушительного приказа я присосался к ковшу. Вонючий яд густой лавой поплыл в горло.

– Пей до дна, – прижимала она ковш, не давая шанса выплюнуть пахучую гадость. В ней откуда-то появилась недюжинная сила и спесь. По-молодецки крепко она держала ковш и жёстко придавливала к губам, чуть не порвав мне пасть. Когда я вылакал целый ковш, знахарка взяла розги и промочила их в кипятке, а затем плюхнула парочку розг в таз с отваром и принялась громко молиться. Я исходил потом, а живот выворачивало наизнанку. Зелье вырывалось наружу. Неизвестно, что держало его внутри, ведь оно прикипело к внутренностям и расплавляло их.

Старуха выхватила из таза прут и с размаху ударила по спине.

Я вскрикнул и заскулил.

– Терпи, сучонок! Чёрт?! Выходи! – вскрикнула она хлеще, чем я, и ударила снова. Серия беспощадных ударов прошлась по спине, ягодицам и бёдрам. Била больно, рассекая кожу. На спине просвечивались красные прожилки и выступала крапинками кровь, смываемая потом и кипятком.

Целебная банщица продолжала тарабанить меня, а я не прекращал самозабвенно орать, забывая мать родную. После нескольких десятков ударов она вновь окатила меня кипятком. Промочила прутья в тазу, где растворялись мои пот и кровь, и налила полный ковш, чтоб я его выпил. Второй ковш я выхлебал со страстью, будто это не зелье, а сладкий кисель. Ещё не раз старуха повторила эту нехитрую, но верную процедуру. От серии жестоких ударов я не сдержался и рухнул вниз, чуть не завалившись на печь, но не достал до нее пары сантиметров.

Я почти умирал. Старуха прошлась по моему животу, члену и бёдрам, так и не поднимая меня с неотёсанных досок. Напоследок взяла остатки зловонного зелья и вылила мне на голову.

– Выходи, чёрт! – неистово призывала она в забвении.

Открыв глаза, я увидел раздутое пузо, надутый комок в паху и блёклые, коричневые, но всё ещё оттопыренные соски, разветвляющиеся по периметру груди, словно опухоль. Старуха сидела на скамье – мокрая, красная, но силищи в ней немерено.

Ресницы упали под тяжестью её взгляда.

– Сынок! Забирай паренька! – рявкнула она в за стенку.

Очнулся я на её кровати, когда старуха снова пыталась что-то влить в меня, и я лакал мутный солёный раствор, как щенок молоко матери.

– Это поможет, – приговаривала она. – Бесы ушли. Тяжело было гнать их. Устала я. Семь потов изошло, а ты не желал с ними расставаться. Привык. Как ошпаренный, сопротивлялся. Не одна розга ушла. Ух, утомил бабушку…

– Жить будет? – спросил Белкин, нагнувшись надо мной.

– Будет. Все еще поживёте. Завари мне чайку, сынок!

Я же всем измождённым телом ощущал пылающий жар. Избитая спина горела. Лики икон не отпускали меня из виду.

Бабка сперва сидела рядом, перекрещивая меня, а потом согнала с кровати.

– Будет. Ступай во двор, освежись. А я пока полежу. Ух, развалился, как барин! Супостат!

На коленях я дополз до чулана и облокотился на скользкую стену. Дышать становилось легче. Рядом примостился Белкин со стаканом холодной воды. Я выхватил стакан и присосался мёртвой хваткой. Чертей, и правда, в себе не чуял. С уважением и немного завистливо приятель косился на меня, ведь ему такой баньки повидать не удастся.

Заночевали мы там же – на полу во дворе. Не жрамши, не пивши. Уснули оба наотмашь. Сама бабка вылёживалась под образами.

Выехали рано утром с первыми петухами. На окраине порядка прокукарекал последний краснобородый пенсионер. Усталая знахарка разбудила нас, уверив, что мы чисты, и выпроводила вон, отказавшись от любой благодарности.

До города добирались мы так же, на первом рейсовом. Белкин дремал у меня на плече, я а чесал зудящую спину между лопаток и мучительно вспоминал, как отчитывался от бесов…

Глава одиннадцатая

ЧЕРЕПА СОЛНЦА

Судьба дала последний шанс, заставив Фридмана услышать её позывы.

Так я полетел на просмотры одной модной, никому не известной команды в Токио. Недолго думая, я уже спускался с трапа самолёта в аэропорту «Ханэда», воочию убеждаясь, что я на крошечном острове под названием: «Страна восходящего солнца». Но солнца я не увидел – ни восходящего, ни какого-либо другого. Вереницы кочующих облаков мигрировали на запад, охватив весь архипелаг точечным кольцом. Что ж, пусть без солнца, но всё равно я в Японии.

Фридман вручил мне финальный аванс – раскручивать новую рок-группу. Теперь мы занимались поиском иностранных талантов. Устав от суперзвёзд, занялись открытием негранёных камней. Группа «Skull of sun» относилась к их числу. «Черепа солнца» или «Солнечные черепа» – кому как угодно. Мне же доверили лично познакомиться с парнями, пообщаться с их менеджерами и пригласить в Россию. Запустить их дебютный альбом и просмотреть команду в действии по столичным, а, возможно, и по региональным клубам. Как получится, как пойдёт, уверенности не было, что японская рок-музыка кого-то интересует, но успехи течения Эмо и других восточных команд воодушевляли. Подлец Фридман чувствовал, где найти золотую рыбку.

Босс отправил меня одного. Без помощников и без личной секретарши. Наверно, в отместку, наверно, пытался сэкономить, а я и так батрачил за долги. В случае успеха он обещал списать с меня все штрафные санкции, а я был бы рад и бесплатно провернуть это нехилое дельце. И без лишних поводов я хотел здесь побывать, ведь что я знал о далёких островах? Древние традиции, кимоно, синтоизм, долгая изоляция, принцы и императоры – сыны неба, скромные худосочные девушки, оказывающиеся в постели неутомимыми гейшами, вечно покладистые и вечно неотказные. Что ещё? Со времён наследия клана Фудзивара мало что изменилось. И ещё я помнил, что где-то там существуют продолжатели традиций Кундалини, но я вряд ли стремился найти их и обнаружить того неуловимого японца, но чувствовал, что он где-то здесь. Но я, по большому счёту, не желал мести. Время прошло сполна. Я успел многое пересмотреть в своей жизни: стал терпимее, страсть улеглась, но под сердцем я по-прежнему носил её имя – Лиза Миндаль, а в портмоне хранил её старую фотографию, где она была молода, красива, желанна и жива. И я всё ещё верил, что она просто ненадолго отлучилась, как Цой, вышла покурить, или отправилась в кругосветное путешествие и обязательно вернётся. Не все тайны были разгаданы, копаться в которых я уже не собирался, просто примчался в Японию по службе, без личных амбиций, без мести. Без лжи.

Так получилось по воле случая – Фридман направил суровой волей. Не будь его поручения, когда бы я ещё выбрался в далёкую Азию. Он выкопал меня из грязи, где я утопал месяца полтора. Ничего не делая, я валялся в собственной шелухе и жил прошлым. Но я принижаю себя – что-то я всё-таки делал, но как-то приторно, изрядно лениво и меланхолично – без мотивации. Босс же отвесил настоящую мотивацию – такую, что равносильна для меня отменой крепостного права. И чтоб получить вольную, я уговорил себя постараться и не опростоволоситься.

Высадился я один, что и к лучшему. К чему эти бесполезные стажёры, партнёры и прочая мишура? Толку от них – ноль, но мороки на все сто. Выгодней справиться с делом одному, без шума и пыли. Я набил в этом деле оскомину, всё ж когда-то входил в пятёрку самых известных промоутеров столицы. То были славные времена, а теперь призовые места заняли новые волки, а я чувствовал себя в шкуре Моховского. Да, таким же старым и ободранным, седым, но по-прежнему рычащим волком. Хотелось бы верить, что хитрым и чуточку мудрым, ведь должен я чему-то научиться у моей канувшей в Лету возлюбленной.

Страсть с к ней утихла, легла на дно, превратившись в слой лёгкого ила. И главное – не будоражит, ил не будет вздыматься вверх, чтоб не стоять пеленой, закрывая видимость. Как водится, страсти лучше не беспокоить. Страсть заменила нежность, безропотная, великодушная, смиренная нежность и вечная добрая память. Я простил ей всё или почти всё, кроме последних неразгаданных тайн. Где-то они всё ещё клубились и ещё дадут о себе знать – я уверен. Где им ещё быть, как ни здесь – вот откуда всё начиналось и, может, здесь и закончится, но, возможно, уже не со мной. Ныне и я как бы не при делах. Но Лизину фотографию я просматривал регулярно.

Признаться, судьбы моих знакомых сложились не так счастливо и оптимистично. Как знать, может, для них всё наоборот, и они считают меня неудачником и лузером, а сами находятся на гребне успеха.

Что сказать об Адель? Я не видел давно. Она отчаялась обрести во мне взаимность, перестала плестись за мной, перестала звонить, прекратила тыкать иголками мою тряпичную куклу. В день нашей последней встречи она просила у всех прощения и сообщила, что у неё открылось невиданное вдохновение. За ночь она пишет по десятку стихов, ни капли не устаёт, полна сил и новых стремлений и собирается улетать на новый поэтический фестиваль в Прибалтику. Это не её прихоть – Адель выбрали из числа прочих конкурентов. Впервые она прошла конкурсный отбор и будет представлять саму себя на широком международном форуме. Очевидно, просто тусовка посолидней, включающая в себя стихоплётов из разных стран, никакого отличия от московской публики с кучкой бездельников – лишь толпа многочисленней и бездельников хоть отбавляй. Пусть едет, раз хочет покорить Европу. Пусть оставит меня в покое. И Адель оставила меня. Впредь никаких контактов. Как сложилась её жизнь после форума, мне неведомо, и я не собираюсь это выяснять. Исчезла, и с концами. Забыть её – вот задача номер один.

С бедолагой Секиром произошла более мрачная история. После окончания лечения он продолжал хромать на одну ногу. Перелом неудачно сросся – сопоставить обломки у хирургов не получилось, или его кости чудным образом не собирались зарастать, но он был обречён продолжать наблюдаться в госпитале и даже готовился на повторную операцию, а во всём остальном Секир оклемался – будь здоров. Зенки смотрели, рот широко открывался, как и прежде, он мог смачно выругаться, и от фанаток не было отбоя. На его хромую ногу никто не обращал внимания, а если и обращали, то Секир мог прямо сказать, что пал жертвой крутой бандитской разборки, и его «Ламборджини» (он всё ещё грезил ей) взлетела на воздух на Кремлёвской набережной, а он чудом остался жив. Причислять себя к мафии фартово, а сопливые девчонки без ума от крутых парней, а ещё от крутых подонков – без ума вдвойне. Мазохисток всегда хватало, и свободные места в кинотеатре имени идола убийственного мазохизма Адель редко оставались свободными.

Как и все мы, Секир тоже должен был кругленькую сумму – половину Фридману за простой, половину Моховскому за просранное дельце. Он обещал отдать, но после расплаты с выписанным из клиники чеком Секир понял, что сидит на мели. Даже клинике он остался должен, а здоровье дороже. Как и я, он очутился тогда в полной жопе. Устроился работать, но не в шоубиз, где его репутация опустилась ниже плинтуса, а по старой части – секьюрити в не самый модный клуб с не самым модным названием, и пахал себе потихоньку. Не взвинчиваясь и без особых нагрузок, благо напрягаться после лечения врачи запрещали. В осеннюю смену случилась в клубе оказия – распоясался один идиот, напился и стал приставать к местным тёлкам. Те подняли визг и гам на весь зал, просили убрать этого нахала, чтоб не домогался. Как настоящий супермен, Секир подлетел, махая плащом, на помощь, чтоб уладить конфликт и вышвырнуть эту нажравшуюся скотину вон, но скотина не собиралась никуда убираться. Завязался неприятный разговор. Скотина – крупный бык, тоже с бицепсами, лысый, загорелый детина, но разговор долго не продлился и верно перешёл в рукопашную.

Дрался Секир самозабвенно, но придерживал дух, чтоб по известным наветам не перенапрячься, но и тот детина не собирался сдаваться. Другие остолопы не вмешивались – Секир был у них в авторитете, как боевой офицер с орденом красного знамени за заслуги перед отечеством, отчего они и прохлаждались в сторонке, следя, как Секир показывает мастер-класс, дожидаясь окончания первого раунда, где Секир должен был отправить детину в нокаут. Поначалу Секир оправдывал ожидания, мял детину в гармошку и вот-вот разбивал его лоб об стойку, даже несколько бутылок «Мартини» успел раздубасить об его ломовой жбан, но детина вытащил охотничий нож и стал угрожать холодным оружием, что привело нашего побратима в бешенство. Детина взмахнул клинком и распахал Секиру руку чуть выше локтя. Тут Секир потерял контроль и кубарем налетел на обидчика, выхватил нож парой каратистких приёмов и от злости саданул проклятому гаду его же ножом в печень. Парниша мгновенно остыл и взорвался фонтаном крови.

Секир вышел победителем, а безмозглого идиота на скорой увезли в реанимацию. Администрация клуба вызвала патруль для разборки в последствиях происшествия. Охранникам влетело по первое число за некачественный осмотр посетителей: сегодня нож протащили, а завтра гексоген – и пиши пропало. Детина почивал в реанимации, а Секира с его дружиной под шумок уволили. Не должен был он доводить дело до крови и как-то базаром договориться с клиентом. А на следующий день детина дал свечку. Секир прознал об этом и понял, что теперь ему светит срок. Собрал манатки, подсчитал последние деньги и ударился в бега, напоследок сообщив приятелям, чтобы никто не искал и всем отвечали, что не знают, где он и что с ним. Рванул он куда-то за тридевять земель автостопом в направлении Сибири и до сих пор скрывается от правосудия, но где именно – неизвестно. Секир официально в розыске, но нам уж точно не придёт в голову разыскивать сбежавшего остолопа. Так его жизнь круто переменилась и превратилась в вечные бега и скитания из-за одной, перебравшей водяры, сволочи. Попутного ветра тебе, Секир, и удачи!

С первым компаньоном всё ясно. Как же поживает Влад Белкин? С ним дела куда интересней и загадочней. После похода к знахарке мы оба странно переменились, особенно он. Я-то разве что стал чуточку веселее, чаще улыбался, особенно, когда зудели нательные следы от хлыста. Белкин же изменялся день ото дня, как будто он, а не я прошёл очистительную церемонию, и бабка порола розгами его грешный зад, вытряхивая оттуда горы дерьма и засидевшейся нечести. Проштрафился Белкин не меньше, чем мы с Секиром, но воспринимал это парадоксально спокойно, гладко, с полным покаянием и принятием. Он перестал трудоустраиваться, часто бродил по ночному городу и о чём-то сосредоточенно думал, затем увлекся каббалистикой, читал священные книги, изучал буддизм, индусские ереси, брошюры про ясновидение и телепатию. А потом забросил всё это разом и перешёл к йоге – экспериментировал на себе, выучивая разные позы, пытался садиться на шпагат, растягивая связки, замирал в позе лотоса, повторяя священные мантры, постригся налысо и отращивал бороду. Мало кто узнавал в нём старого Белкина, да и я не узнал, когда увидел его, сидящего с томиком учения Кришны на поляне в Измайловском лесопарке, куда он пригласил меня поучаствовать в упражнениях. От упражнений мне пришлось отказаться, и Белкину я пожелал, чтоб тот вернул прежний облик, иначе ни одна продажная тёлка не отдастся ему, если он предстанет перед ней в просветлённом виде. Белкину же давно по барабану на женщин. Похоже, он даже завязал с рукоблудством и только читал мантры, погружаясь в медитацию, но до нирваны Белкин так и не дотянул. Будда с грехом пополам отвечал на его вопросы, а главный вопрос так и остался неразрешённым – Белкин искал смысл жизни и навострился обрести его в разных учениях и религиях, но нигде обрести его не получалось.

Каждое учение объясняло законы мироздания по-своему, но для Белкина эти объяснения не подходили. Многое не устраивало его в тех верах и писаниях. Что-то определённое не устраивало, но что конкретно, он объяснить затруднялся. Путём проб и ошибок ему ничего не оставалось, как обратиться в традиционное православное христианство. Бороду он слегка подравнял, но оставил, но шевелюру на голове отрастил густую и уже не походил на Кришну, а на среднеславянского мужичка а-ля молодой Гришка Распутин или Ермак вместе взятые. Но до Распутина ему далеко – не та потенция и не те возможности и связи. Скорее, походил на Емельяна, на того самого Пугачёва, за десять лет до восстания – это самое то. Обыденный крестьянский имидж – таким и стал Белкин. Даже одеваться стал проще: забросил «Армани» и «Гуччи» и перешёл на свободные одежды, штаны и свитеры, а когда непогода, носил старенькие, без лоска, плащи. Совсем забыл он о моде, как и о женщинах. Стал читать Библию и Евангелие, научился молиться и посещал воскресную службу. И всё говорил, что все мы под Богом ходим, всё по воле Господа и всё предрешено. И замаливал он сам грехи, а я думал, что на него наводится новая порча. Но удивительно особенная, так что до помешательства было недалеко. И пусть к Белкину не прилетали посланники неба и не нарекали его ангелом-хранителем, и он не бороздил космос, как просторы большого театра, но что-то не то в нём чувствовалось: он не отвечал прямо на вопросы, то и дело бросался в отвлечённые рассуждения о предназначении человека и зарождении матушки-Земли – всё заканчивалось выводом о внеземном разуме и нашем всеобщем покаянии.

Я решил, что крыша у бедолаги съехала окончательно, и поверил в старушечьи заклинания, что это она его повернула лицом к Богу, но слишком увлеклась. Боялся сам заразиться религией, старался меньше общаться с ним, отбрасывал от себя любые намёки религиозного фанатизма, ушёл в развратный загул, навлекая на себя новых чертей и всю прежнюю нечистую силу. Не даром, но спасся от заклинаний старухи. Бороды не отрастил, крестов не носил и воскресную службу не посещал – был вроде прежним земным грешником, но Белкина остановить не пытался. Убедился, что не справлюсь – не того полёта птица. Что давить на мировоззрение просветлённого?!

Вскоре произошёл самый загадочный поступок Белкина. Впрочем, этого следовало ожидать. Однажды, встретившись с ним за ланчем на Преображенке, он сообщил важную новость, что собрался уходить в монастырь, надумал постричься в монахи, сначала в кандидаты, а потом и в настоящего послушника. Собрался оставить с концами этот грешный мир, будет молиться в кельях за нас, грешников: за меня, разумеется, и за Секира, чтоб Господь прощал наши души и давал нам шанс на спасение. Не стараясь отговорить его, я всего лишь несколько раз переспрашивал, всё ли он хорошенько обдумал. Он отвечал слепо, твёрдо, без колебаний, как и подобает настоящему монаху. Точно Белкин переродился, и я даже почуял в нём верную святость. Точно монах, если не помазанник Божий. Я ощутил себя тварью дрожащей по сравнению с волевым и самоуверенным Белкиным. Кто знал, что так всё обернётся. В ту последнюю встречу он долго напутствовал меня, учил жизни, цитировал апостола Петра, читал отрывки из Евангелия от Матфея, а я слушал и не перечил, но не обещал следовать его учениям – я вообще ничего не обещал. Белкин отдалялся от меня безвозвратно, уплывая на белом корабле в небо, а я оставался на причале, врастая босыми ногами в мокрую землю, словно утопая в болотной трясине. И он сдержал обещание – постригся в монахи, уйдя в мужской монастырь на Валаамские острова. Там и обосновался, жил в смирении и полнейшем ограничении, но под Богом. Звонил в колокола, нёс службу, молился день и ночь, испытывая себя на прочность, а я потерял последнего компаньона.

Оставшись в одиночестве, мне задумалось тоже куда-то податься – то ли в бега, то ли в монастырь, но не в мужской, а в женский, то ли вовсе на необитаемый остров, где бы жил – не тужил, скрываясь от племени туземцев и подыскивая себе в жёны загорелую мулатку, чтоб общаться с ней на языке жестов. Но отрывать задницу с дивана равносильно полёту на Луну, и я предпочёл удариться в бутылку, благо бар был наполнен разными алкогольными изысками, и начал бы осуществлять этот нехитрый проект, если бы не спасительный звонок Фридмана. Он предотвратил меня от глубокого запоя и дал мне последнюю возможность зацепиться за этот мир. Спасибо прорицательному начальнику моей прежней конторы. Я всегда буду его нескончаемым должником.

Размышляя о прошлом и будущем, я добрался до своего отеля «Marth Moon» в престижном районе Гиндза. По пути я не наткнулся ни на одну достопримечательность и памятник архитектуры, по которому можно было догадаться, что я путешествую по легендарной восточной стране. Все было построено в жёстком урбанизированном стиле, чрезмерно по-западному, чрезмерно по-американски. Я как будто высадился в Нью-Йорке. И только узкоглазые улыбчивые лица и непонятные иероглифы на рекламных проспектах напоминали мне, что я ошибаюсь.

Отель «Marth Moon» представлял собой высокое здание, модное и современное пятизвёздное строение. От обилия шумной рекламы уставали глаза. На ресепшене низенькая японка долго проверяла мои документы, копошась в загранпаспорте и сверяя визу. Я успел предупредить её, что номер давно забронирован на моё имя. Само собой, по-английски, и само собой, милая японка изъяснялась на нём прилично, так что даже я разбирал. От моего пристального взгляда девушка смущалась и продолжала тормозить. Я спросил, долго ли мне здесь прохлаждаться? Она ответила, что не заставит меня ждать, и я продолжал стоять на месте с небольшим багажом: один чемодан да кейс – ничего такого, чтоб заставило меня остаться надолго.

Тур на острова предполагал завершиться за неделю – вот срок, в течение которого я обязан был уложиться. Иначе Фридман отправит меня на съедение австралийским крокодилам. По слухам, в его загородном особняке он держал целый бассейн кровожадных тварей, и когда наши сотрудники бесследно исчезали, кто-то пустил мысль, что они отданы в жертву зубастым аллигаторам, которых приходилось чем-то кормить, а Фридман, как настоящий еврей, экономил на чём угодно, в том числе на корме для безобидных зверушек. Отдаться в пасть рептилий – не самая приятная перспектива, то бишь придётся уложиться в срок и уломать новых токийских рокеров расписаться в контракте, чего бы мне это ни стоило.

Между тем, девушка проверила документы и даже успела ввести меня в базу данных. В забронированных файлах моё имя значилось согласно алфавиту.

– Извините за ожидание, – сказала она, сверкнув настоящей японской улыбкой, скромной и непорочной.

Я вспомнил про искусных гейш, что приходили ко мне в снах, и улыбнулся ей в ответ. Она смутилась пуще прежнего и опустила накладные ресницы. Я ощутил себя туристом-извращенцем, приехавшим в пуританский лагерь для совращения малолетних, и смутился сам. Взял вещи и без помощи швейцаров и носильщиков поднялся на лифте на тридцать шестой этаж отеля, где располагался мой номер, снятый ровно на семь дней со всеми задержками и непредвиденными обстоятельствами.

Пять звёзд – первое, о чём я подумал, расположившись на водяном матрасе.

Сервис обещал быть отличным. Первый раз мне довелось расположиться в гостинице экстра-класса. По раскрученным фильмам и литературе, я знал, что в Токио много средних гостиниц а-ля Love Hotel, где кочующие любовники без крыши над головой могли провести пару часиков и заняться отбойным сексом. Конфиденциально и недорого. Ни один фильм, что я пересмотрел, будучи далеко не фанатом японского кинематографа, не обходился без постельных сцен в постельных отелях, но мой номер не походил на отель любви. Но и сюда можно было заказать девочек, в этом я не сомневался, и мне уже было тошно и скучно, хотелось немного ласки, а ещё больше хотелось попробовать настоящую гейшу, что я и обещал себе ещё перед отлётом. Японок у меня никогда не было. Только негритянка из университета Патриса Лумумбы – и то по пьяни и давным-давно, что я даже не ощутил никакой разницы – это всё беззаботные студенческие загулы. Что негритянка, что молдаванка – анатомия одна и та же, и ощущения одинаковые. Видимо, я был тогда сильно пьян и не уловил различий, а они точно были, но я их не раскусил. Исправиться должен был здесь, за тысячи километров от дома. Как человеку свободному, мне можно всё, и я успел пофантазировать о грядущих наслаждениях в объятии двух узкобёдрых красоток с маленькими грудями и пухлыми щёчками, но изнывающе-ноющим лоном.

Однако делу время, а потехе час. И я оставил пустые фантазии. Повалялся на кровати, побродил по комнате, проверил исправность душа. Разложил кейс, достал бумаги и прочитал условия договора, телефоны, электронку партнёров и прочую лабуду. Затем разложил вещи из чемодана – сперва вытряхнул всё на кровать, а затем, не спеша, убрал в ящик и кое-что запихнул в шкаф.

Включил телевизор. В ушах зазвенела японская тарабарщина, и замелькали быстрые картинки и с сурдопереводом. Сбавил громкость, разделся, оставшись в одних боксерских трусах. В номере душновато, и я нащупал кондиционер, включив его на полную мощность. Полчаса наслаждался прохладой, пощёлкал каналы и вырубил ящик на фиг – всё равно ничего путного там не шло, а я ни хрена не разбирал, ни единого слова.

После горячего душа мне следовало позвонить местному продюсеру и доложить, что я прибыл к ним в расположение собственной персоной. Непонятно, почему они не удосужились встретить меня в аэропорту, как дорогого далёкого гостя, и не вручили мне не хлеб и соль, а рюмку саке и суши на палочках. Но я не собирался обижаться, так как не обидчивый и не подписывался, чтоб меня встречали у трапа самолёта, сажали в чёрный лимузин и с кортежем увозили на банкет в честь моего долгожданного появления.

Что я знал о японском шоубизе? Ровным счётом ничего. Собственно, я даже название группы никак не мог запомнить. «Scull sun» – черепа солнца. Кто придумал это тупое название? Назвать группу так – всё равно, что похоронить заживо. Удачно бедолаги выбрали английское имя, чем грешат и наши команды, наивно полагая, что назовись они на западный манер, качество их саунда увеличится – полная дурь и блажь. Название америкосовское, а звучание наше, допотопное – полнейший отстой, какой никаким программированием не исправишь. То ли дело японские исполнители? Сравнить было не с чем, и я почитал заметку, что-то типа релиза на японских рокеров. Получилось весьма занятно.

Группа «солнечных черепов» считалась молодым талантливым коллективом, завоёвавшим славу в японских городах в течение последних двух лет. За плечами у них два альбома: один, разумеется, дебютный и широкого успеха не принёс, а второй – англоязычный, настроенный на покорение материков и всего «Дикого Запада» (не хило раздули губы). Группа играла поп-рок (в духе рокопопса Мумий Тролля – видимо, у него и научились), собирали лилипутские стадионы и считались самой перспективной командой за последнюю пятилетку, но на западные рынки они ещё не выходили, а продюсеры не видели в них толстого сундука с долларами (Фридман увидел и рискнул) и не спешили предлагать контракты и выпускать альбомы сумасшедшим тиражом. Поп-рокеры не отчаивались и продолжали довольствоваться местной популярностью. Фанатки не давали покоя, ведь они именовались локальными суперзвёздами, но до настоящего успеха им ещё пахать и пахать. Их продюсер, господин Реке Мисима, смотрел на вещи более трезво и согласился на попытку (утопическую, на мой взгляд) раскрутиться хотя бы в России, а там как попрёт. Их самый забойный хит вовсю крутился на центральных музыкальных каналах в Токио и в Москве.

К раскрутке подходили серьёзно. Фридман успел вложить в них много бабла, так что привезти их нужно обязательно. Да и уважаемый господин Мисима соглашался на любые условия, а все проблемы были улажены ещё до моего вылета (иначе босс не доверил бы мне эту затею). В общем, по релизу – ребята многообещающие и талантливые, в чём мне предстояло убедиться или опровергнуть лично. Звучит глупо, но я даже не видел ни одной рокерской физиономии, как не видел и Мисиму и даже ни разу не разговаривал с ним по телефону. Загадочная японская группа в загадочной стране – что может быть любопытнее?! Мне предстояло привезти их в Россию. И я торжественно почувствовал себя Мессией, а точнее, Калифом на час. Что может быть приятней?!

Корявым английским Мисима владел. Об этом зарекался и Фридман, почему и оставил меня без желанного переводчика, а я представлял образ голодной очкастой бестии с красным дипломом ин-яза, за плечами которой годы спального одиночества и тонны нерасплёснутой страсти. И в этом Фридман подкачал, а я так надеялся на служебный роман без обязательств и последствий, отчего и грезил впоследствии сырыми худосочными гейшами.

Я набрал его офисный номер, лениво нажимая на кнопки гостиничного телефона. Гудки долго усыпляли слух, но типично писклявый тембр всё равно ответил. Я представился и попросил к телефону господина Мисиму. Со мной разговаривала секретарша. Подражая автоответчику, она автоматически попросила меня подождать. Мисима появился внезапно, с тем же писклявым тембром, как у автоответчика. Его хвалёный английский оставлял желать трёхгодичного обучения с начальной программы, и я изрядно поднапрягся, чтоб разобрать приветственные речи и похвалу. К его чести, моё произношение аналогично не особо отдавало оригиналом, и Мисима, точняк, напрягался не меньше меня. Но мы не собирались ссориться и заказывать переводчиков, а мило и учтиво побеседовали.

Услужливый Мисима пригласил меня к себе в студию, на что я тут же согласился и записал его контакты, но Мисима согласился заехать в отель и лично отвезти меня в свою музыкальную цитадель. Восточное гостеприимство в действии. Фридман снова не подкачал. Мисима обещался подчалить к восьми. Свободного времени навалом, и я навострил лыжи, чтоб побродить по центру Токио и устроить себе мини-экскурсию в свободном стиле без навязчивых гидов и советников, чтоб быть предоставленным самому себе.

Я собрался, оделся в спокойные выдержанные тона и отправился прогуляться. На ресепшене принимала гостей другая девушка, но она тоже проводила меня причудливым взглядом, улыбнувшись почти как та первая, а я вышел на улицу и гадал, как японки научились так одинаково улыбаться.

Улицы города встретили меня оглушающим гулом машин, шумом автострады и нескончаемым потоком толпы. Я и раньше представлял, что город переполнен, но не представлял себе, чтоб настолько. Пошёл по Гиндза пешком, наудачу, натыкаясь на прохожих и витрины магазинов и административных зданий, косился вверх, заглядывая в вершины небоскрёбов, рискуя свернуть себе шею, в лучшем случае – пару шейных позвонков.

Мимо мелькали разные причудливые персонажи. С накопившимися проблемами, увлечениями, обыденностью и надоевшей теснотой. На обочинах тусили молодые хиппи с ирокезами на башнях и с проколотыми носами – типичные фанаты моих подопечных, только они и слушают такую фигню, и я бы не удивился, если бы из их наушников звучали хиты «солнечных черепов» – как я давно умудрился их прозвать. Всё смотрелось предсказуемо. Вкусы урбанизированных тинейджеров мало чем отличались по всему миру, а вкусы токийской молодёжи тем паче. Молодёжь во всём мире одинакова, воспитанная американским фастфудом и поп-культурой. И пусть детишки казались рокерами, но от рокеров на них всего-навсего кожаная куртка, кастет, банка Вермута и парочка дешёвых причиндалов, а дети – они и есть дети. И слушают по ночам чокнутую Бритни Спирс и Пусикет Доллс, как бы не зарекались в обратном.

Пройдя несколько километров, я заметно устал. Небоскрёбы не кончались, давя на меня размерами. Вглядывался в толпу и заметил, что офисные здания заканчивались. Спустился в метро и промчался вихрем, минуя Мегуро, Одзаки и десяток труднопроизносимых станций. Поднялся на поверхность и попал в шумный торговый квартал. Женщин стало заметно больше, и они пролетали мимо, как тополиный пух в начале июля, и они были симпатичнее офисных крыс и модниц. Что и говорить: следят за собой и пытаются понравиться окружающим, особенно мужчинам. Мимо мелькало много европейских лиц, и я ощутил себя космополитом в гостях у древней метрополии, почти не различая японскую речь. Мимо меня проскальзывали приветливые американцы и сердобольные французы, и задорные латиносы, а где-то слышались и русские оклики. Я стал частенько оборачиваться и обличать ядерную смесь французского с нижегородским.

Остановился у входа в торговый центр, купив себе в палатке дорогой по столичным меркам хот-дог с кетчупом и острой корейской морковкой. Озираясь, как голодный пёс, на огни билбордов, я всматривался в лица спешащих дам. Некоторые из них опасливо оглядывались, а я посылал им скрытые мимические сигналы и почти всегда успешно старался угадать, кто из них никогда не испытывал на себе телесного мужского общения, кто давно скучал, кто прозябал в замужестве, а кто совсем ничего не хотел, удовлетворяя себя в ванной или вовсе посылая миру ледяную фригидность. От подобных женщин я привередливо отворачивался, ведь они обжигали меня холодностью и скукой.

Как в кадрах киноплёнки, мелькало много европеек. Кудрявые блондинки и брюнетки, стриженные под каре, как будто десант Старого Света высадился на острова, чтобы колонизировать всех узкоглазых аборигенов.

Внезапно сердце торкнуло, чуть не вырвавшись из груди.

Я увидел её, те самые черты, что хранились в глубине моих снов и запечатлелись на хранимой в портмоне фотографии.

Я наткнулся на неё.

Я увидел Лизу…

Отбрасывая все грани разумного, мой взгляд привлекла девушка в невесомом оранжевом платьице, бесстыдно похожая на потерянную любимую.

Я всё ещё верил в призраков, а призраки преследовали меня и здесь.

Это была она…

Выбросил хот-дог на мостовую и, рискуя быть пойманным за невежество и угрозу окружающей среде, как невоспитанный рашен мен, захламляющий не без этого грязный город, я побежал за призраком… Призрак удалялся в потустороннюю реальность, скрываясь за ближайшим углом.

Я перебежал дорогу на красный свет, отпрыгивая от предупреждающих гудков. Японцы останавливались, а некоторые особо впечатлительные зеваки фотографировали мои скачки и удачные извороты. Ни одна машина меня так и не сбила, и я заслужил аплодисменты группы скучающих туристов с цифровиками. Вечная национальная особенность – фотографировать всё, что ни попадя, а я как раз оказался примечательным экземпляром, словно редкий вид в тропичесикх зарослях или музейный экспонат в рубрике «наследие эволюции». Человек неразумный – хомо сапиенс. Вольный перевод в японских иероглифах.

Мне плевать.

Продолжаю бег с препятствиями, чтоб остановить мгновение и догнать исчезающий призрак Лизы. Врываюсь за угол – впереди единственный коридор, и где-то там за ним скрывается моя сбежавшая мечта. Рвусь туда, перепрыгивая через мусорные баки, не боясь упасть и заблудиться. Люди расходятся, прижимаясь к стенам, чтоб не сбить меня и чтоб не покалечиться случаем о мои ревущие ноги-скороходы.

– Осторожней! – кричат мне вслед зеваки.

– Сумасшедший! – пищат другие.

– Он похож на вора!

– Вызовите полицию!

Но я не останавливаюсь и мчусь дальше. Мне чудится, что я задеваю краем глаз её ускользающее платье и локон волос, значит, надежда ещё есть, и я бегу дальше. Пробегаю каменный коридор между двух зданий со спящими бомжами, затем крытый тоннель и оказываюсь на противоположной стороне площади.

Свет прожекторов ослепляет. Шум машин оглушает. Никаких признаков сбежавшего призрака, никаких подсказок от Лизы. Потерял или обознался? Она скрылась в толпе, оставив меня в раздумьях и приступе нескончаемой отдышки. Сердце вырывалось из груди, а пульс бился в двести ударов, когда я облокотился на стену и слился с монументами зданий, чтоб так же раствориться в городе, как мгновением раньше растворилась в нем Лиза…

Меня никто не замечал, словно я никому не нужен. Так и есть. Полицию так никто и не вызвал, да и зачем? Я всего лишь пробежался по-спринтерски и никого не тронул, а брошенный хот-дог – всякое бывает. Кто докажет, что он попросту не выпал из моих рук, а урны поблизости не оказалось. Я не заметил, как он упал – так был заворожён красотой города, а на самом деле – заворожён красотой потерянной возлюбленной.

Не приходя в себя, ещё как следует не отдышавшись, я достал её фотографию и сверил с памятным ликом. Нечто совпадало, нечто нет, но что-то объединяло два лика и связывало – некая общая судьба, некая общая сущность, что связывала обоих.

Без сомнения – это была она. Или я сошёл с ума и рехнулся рассудком на улицах города в районе Адзабу. Одно из двух. Нам выбирать не приходится. Одно другому не мешает. А с ума я сошёл давно, и никакая старуха не смогла вытрясти из меня эту силу. Та сила крепче. От неё не избавиться, каким бы зловонным ни ощущался отвар, и как сильно ни хлестать кровавыми розгами – всё бессильно по сравнению с судьбоносным и самозабвенным появлением моей сладкой девочки. И с таким же фатальным исчезновением.

Все бессильно…

Убрав фото обратно, осмотрелся кругом и не придумал ничего разумнее, чем посидеть в тихом кафе и утолить жажду, что появилась самым естественным образом после колоссальной пробежки. Следуя за привлекающими вывесками, я остановился на одном непритязательном заведении, где можно выпить зелёного чаю и полистать газеты.

Семейная обстановка с релаксирующей музыкой убаюкивали мой пульс. Я уселся у окна и стал прилизывать ладонью волосы, что успели взъерошиться как у токийского панка. Платком я вытер лицо, наблюдая как с него капал пот. Не хватало лишь чего-нибудь выпить.

Очень кстати подошла пухленькая деточка лет шестнадцати от роду, в мини-шортиках, обнажающих её неповоротливые и бледные бёдра. А на устах та же фирменная улыбка, но я уже не одаривал её в ответ. Дурацкая церемония начинала надоедать. Попросив холодного чая и бенто, я отпустил её с миром. Долго задерживать эти жирные бёдра не имело особого смысла. Пусть идёт в фитнес-клуб или продолжает увлекаться пончиками. Мне пришла идея оставить запись в жалобную книгу, посетовав на некачественный персонал, но я отбросил эту затею, посчитав её слишком дерзкой, тем более для гостя Токио, прогуливавшегося по центральным кварталам всего первый день.

Толстушка появилась незамедлительно, а я даже не поднял на неё глаз.

– Пожалуйста! Приятного аппетита, – промямлила она, безошибочно разглядывая во мне заблудившегося туриста.

– Аригато, – ответил я, смотря себе под ноги.

– Что-нибудь ещё?

– Нет.

– Приятного аппетита, – навязчиво повторила деточка и, наверно, вновь сверкнула круглой попкой, но я уже её не рассматривал.

В зелёном чае плавали исчезающие льдинки.

Я налил себе полную до краёв чашку и опустошил её одним залпом, а затем повторил процедуру. От моего усердия даже льдинки не успели растаять. Пришлось звать на помощь. На сей раз ко мне подошла другая, что было необычно, ведь клиента держит одна и та же пигалица, а тут, верно, всё наоборот, или администрация кафешки вняла моим мольбам, и, пока я пил чай, успела уволить ту жирдяйку, сделав поучительную запись в её трудовой книжке. Новая девочка так же отличалась особой молодостью и выглядела приличней, если б не подростковые прыщики на её желтоватом лице.

Мне оставалось лишь повторить заказ и добавить пару пирожных. Девочка меня вновь не удовлетворила. И она не походила на гейшу. Ни одну я бы не соизволил пригласить на свидание. Всё не то. Всё не то. Обеим девчонкам учиться и ещё раз учиться, как напутствовал вечный вождь. И я даже не сравнивал их с Лизой.

Ad Сalendas…

Куда им до подобных сравнений, пустые девчонки…

Рядом пылились блестящие рекламные журналы. Чтоб отвлечься и позабыть страшненьких сумасбродок, я взял пару экземпляров и принялся перелистывать их в такт умиротворяющей музыке. Закусывал сладкими пирожными и даже несколько успокоился. Пульс был ровным, и я его не ощущал, а сердце взяло передышку и отложило отрыв от груди, дав мне возможность пожить неопределённое время в целости и сохранности и, может быть, завершить задуманное. Умирать до подписания контракта с Мисима было бы совсем глупо. Неприлично думать потом, что Фридман до конца своих дней будет считать меня тупицей и последним московским лузером. Я жаждал исправиться и показать зарвавшемуся старпёру, на что я ещё способен, чтоб поднять репутацию. Жить-то нужно потихоньку, и неприкаянное сердце сжалилось надо мной. Как же иначе?..

Листаю журнал, наслаждаясь чаем и распакованным бенто. На глянцевых страницах разукрашенные японки в традиционных кимоно с намалёванными щеками и острыми спицами в завитых волосах – красиво. Вот превосходные гейши, которых я так искал. Но они – порождение японского гламура, а где же настоящие? Листаю дальше. Появляются европейские личики – модели с разных стран на разворотах одного токийского глянца. Интересно. Рекламируют бижутерию и летние сумочки. Перелистываю, задерживая взгляд на идеальных формах манекенщиц, касаюсь краем пальца угла страницы и задерживаю взгляд, впиваясь в девятый листок.

Что это? Невообразимо. Мой ошеломлённый взгляд приковывают её глаза…

Вижу её. Снова она очаровывает меня пристальными зрачками, и я, как под гипнозом, не в силах оторваться. Немыслимо и невообразимо.

На девятой странице я вижу Лизу – она стоит в полный рост в импозантной позе. Зажмуриваю глаза и вновь широко поднимаю брови – она!

Santa sanаtoria! Застывшая в печальной улыбке, она зовёт к себе!..

Как когда-то. Но это не обман – это настоящий журнал, почти что живой. Нет! Это поистине живые страницы с моей ненаглядной Лизой. Я поражён, а она стоит в голубом жакете и весенней юбочке по колено – скромненько, но со вкусом. И только глаза выдают её существо, её очи подмигивают мне невидимым касанием ресниц, а я подмигиваю в ответ, но уже в реальности.

Слеза накатывается в ложбинку. Мне одновременно хорошо и плохо. Я одновременно в раю и в аду. Всё перемешалось. Всё переплеталось в моём сознании, заставив впиться в токийскую картинку. Я вцепился в неё, как рысь в поверженную лань, ни за что не собираясь отпускать. Я не думал, что призраки могут фотографироваться, да так чистенько и гламурно выходить на снимках. Но Лиза не простой призрак – уникальный, вездесущий и настоящий, как этот самый журнал. И она снова права, она жива и где-то здесь, рядом, в пространстве миллионного города.

Ждёт меня, хочет, чтоб я обрёл её… Хочет меня…. Моя чудесная Лиза.

Наглядевшись вдоволь до рези в глазах, складываю журнал пополам и убираю в карман. Отныне я с ним не расстанусь. Как много потусторонних явлений – её взгляд в толпе, журнальная фотка с грустной, призывающей улыбкой – и это уже не артефакты. Это целый лейтмотив моего путешествия. И я отчаянно решаюсь идти на поиски, но с чего начать? Неизвестно. Готов вновь забросить дело и наплевать Фридману в душу. Пусть катится со своими япошками и деньгами куда подальше, когда здесь возрождается моя голубая мечта в образе Лизы в прекрасном голубом жакете. Моя старая сладкая девочка как прежде сверкнула новизной и запечатлела себя на рекламной обложке. Чудесам никогда не суждено завершиться. Вот её лучший подарок, её открытие, её дар, с которым мне не суждено расстаться. Я буду спать с ней, положу рядом или под подушку, или гораздо приятней – подложу под себя. Мы проведём столько дней и ночей, что они станут новым медовым месяцем, миновав давнюю пропасть, и сотрут полосу поиска и безнадёги.

Здравствуй, Лиза! Я пришёл за тобой.

Журнал хранился в кармане, а я оживился и одновременно заволновался. Выход один – настроиться на её появление и ждать.

Воскрешение непременно случится.

Отядзукэ – рис с чаем, на последний десерт, пришёлся по вкусу. Проглотил его, не заметив, но зато разобрал впечатляющий вкус. Сегодня мне особенно нравилась японская кухня. И даже несуразные малолетки смотрелись на удивление симпатично, будто я не замечал прежних недостатков.

Не следя за часами, я умудрился отстать от времени. Давно следовало быть в номере и готовиться к приезду Мисимы. В два счёта я собрался, оставив щедрые чаевые девчонкам, как бы благодаря их за бесценный подарок. Остановился и схватил ещё несколько журнальчиков, чтоб на всякий случай, чтоб прозапас, чтоб уникальные снимки любимой никогда не старели и не утрачивали первоначального блеска.

Пешком добираться назад чрезвычайно рискованно. На метро шумно и обыденно, и я влетел в первую попавшуюся легковушку, что донесла меня вихрем до отеля. Но я опаздывал и пробежал, как заяц, мимо ресепшена, не ответив дежурной улыбкой.

В номере вытряхнул все журналы, содрал её фотку и спрятал в пиджак, нырнул в душ, чтоб не опоздать и не выглядеть перед Мисимой придурковатым зарвавшимся парнем из далёкой России. Нужно быть начеку и подать себя в выгодном свете, чтоб он не посчитал меня за простачка, и мы в итоге не продешевили. Я был уже в форме и готов воротить горы. Никто бы не отважился мне мешать. Какой там продюсер Мисима? Я раздавлю его одним пальцем, как блоху из бедных кварталов. Я чувствовал себя великаном и человеком с большими возможностями типа Спайдермена или Хэнкока, но совершать глупости, как второй герой, я не собирался, потом у предпочёл превратиться в человека-паука – так надёжней.

…Разодетый тип, похожий на продюсера Мисиму, встречал меня у парадного входа, когда я ещё не успел покинуть фойе отеля. Я выбежал, не успев толком завязать галстук, но не забыл прихватить портфель и добытые снимки – на удачу.

– Приветствую, – чуть наклонился усатый японец, одетый с иголочки.

– Добрый вечер, – ответил я, внимательно оглядев токийского стилягу.

Великолепный костюм светлого металлического оттенка и золотой галстук сидели на Мисиме отлично, даже слегка вызывающе. Шикарный вид – ничего лишнего. Вызывающе, но это ему не мешало. Тонко выбритые усики и пряный солярный загар говорили, что японец очень следит за собой. Иначе невозможно.

За его спиной нас ждал автомобиль. Дорогая «Toyota», за рулём которой сидел его личный немой водитель.

– Как добрались? – спрашивал он меня в салоне.

– Хорошо! Успел осмотреться, – говорил я, привыкая к холодному кожаному покрытию заднего сиденья.

Сам господин Мисима уселся спереди, и это меня немного раздражало, что он не хотел поговорить со мной с глазу на глаз, но я уверял себя, что и он немного волнуется, оттого-то он часто оборачивался и улыбался. Но не так, как улыбались девушки. Улыбка Мисимы была слегка виноватая и кривая, что означало, что он не справляется с волнением, либо что-то скрывает. Для меня предпочтительней первый вариант, да и скрывать ему, собственно, нечего. Его остолопов из «Scull sun» мне предстояло увидеть лично, организовав им внеочередное прослушивание.

Напыщенный и навороченный Мисима не удержался и включил диск подопечных. Сразу так резко, что оглушил! Рискнул, но японцы вообще рисковый народ, раз любили поиграть с харакири, да и Мисима походил на Якудзу. Я бы предпочёл увидеть в салоне меч или прочую атрибутику славной японской мафии. Даже если бы Мисима сделал себе харакири и забрызгал кровью салон, я бы глазом не моргнул, а только похлопал в ладоши и добавил: «Как классно у тебя получилось, Мисима, совсем как в кино!» Но Мисима не спешил разрезать себе пузо по средней линии остриём меча, и пузо у него не казалось тощим на вид. Молодой – лет тридцать (даже я старше), и меча в салоне не наблюдалось, то есть трюк с харакири не полагается.

Жаль…

Зазвучали позывы его подопечных. Я прислушался: начинался отбойный рок в стиле «Sex Pistols», а потом он стал похож на ранних «Cardigans», или даже где-то даже намечались мотивы Кипелова, а местами «Би-2». В общем, полная эклектика – ничего не разобрать. Чего-то нового, первозданного, стильного не услышал, но я и не Троицкий, чтоб скрупулёзно препарировать музыкальный продукт. Не критик, не музыковед, а всего лишь промоутер, поэтому не озвучивал свои претензии и соображения, а слушал, не фыркая. Почти завывал в такт саунду и сам кивал в такт Мисиме, который затейливо припевал их хиты и продолжал оборачиваться, как будто умоляя меня сказать несколько благодарственных слов и поощрить подопечных, то бишь и его самого, ведь это его стопроцентный проект. Мисима сам вырастил этих оглоедов и является их отцом-основателем. До Моховского Мисиме далеко: молод, не так образован, местами смешон, напыщен, как петух, но чертовски обаятелен. Он нравился мне всё сильнее. Моховского же никому не суждено переплюнуть.

Прослушав пять песен, Мисима выключил диск и обернулся.

– Ну, как? – спросил он, ожидая услышать комплименты, но никак не критику.

– Недурно, – отозвался я, – особенно гитарное соло. И вокал хороший. В общем – гуд! – успокаивал я его, и Мисима начинал светиться сияющим нимбом.

Ну что ж, пусть порадуется. Неизвестно, что ждёт его на материке, а япошкам эта музыка явно нравилась.

– А аранжировки? – продолжал расспрашивать Мисима.

– Пойдёт. Не разбираю каждую ноту, но нашим понравится. Есть что-то вольное, дух свободы. Знаете, наши рокеры любят свободу. И кого ни возьми, каждый отыщет в ваших парнях этот дух – он точно есть. У нас какие мотивы? Бескрайние поля и дороги, не говоря о дураках (но это он явно не оценил). Мне сложно рассуждать, как ваши музыканты ухватили этот дух, ведь вы живёте на маленькой территории.

– Да, тесновато, а куда расширяться? Со времён императора Тэнно и принца Сётоку мы не расширялись. Вот если бы ещё парочку островов, – намекал жадный японец про курильскую гряду, но я вовремя остановился.

Разговор переходил на политическую тематику, и я не шёл на обострение конфликта. Пришлось быстро прекратить прения про дальние дали и национальные особенности.

– Качественная музыка, – уверял я. – Не терпится познакомиться с группой лично.

– Славно! Знакомство близится, – обещал Мисима. – Два года я возился с ребятами. Столько денег вложил. Столько сил! Мы не раз побывали на вершине национального чарта – сразу два наших хита взлетели на пьедестал почёта и оставались там сравнительно долго. Первый хит – три недели, а второй почти месяц. Нас знают в каждой квартире. Спроси любого подростка, и он ответит: «Scull of sun – мои идолы». И именно я приложил к этому руку как никто другой. Повторюсь – нам тесно на островах, тут мы вдоволь срубили бабла и хотим попытать счастья на Западе. В России большой рынок – отличная идея объединить усилия. Мы пробовали в Китае, но там потерпели провал. Там царит жестокая конкуренция – мы не пускаем китайских артистов, они не пускают наших. Сначала не верил в это, думал, что своя группа прокатит?! Нисколечко. Политическая воля и цензура задушили мой проект. С Китаем мы провалили, а на серьезные рынки Европы и Америки мы пока не готовы. Нам есть, к чему стремиться, а Россия – это тоже наша мечта.

– Дело за малым, подпишем договор, и добро пожаловать, – говорил я, уверяясь, что группа этого балабола полная фигня. – Новым проектам у нас сложно, уйдёт время на раскрутку и пиар. А в Китае только Витасу повезло, если вы о нём слышали. У него есть жабры, и он умеет гипнотически действовать на зал своим уникальным голосом. Кстати, вы в курсе, что ваше видео уже ротируется на двух музыкальных каналах нашей страны?

– В курсе! Я оплатил половину эфирного времени, а вторую половину – господин Фридман. Не слышал, чтоб она попала в хитпарады, а Витаса я слышал – это неформат.

– Всё постепенно, – обещал я, предполагая, что этому видео не суждено даже затесаться на последнее место.

Откровенно дурацкий клип получился: четверо молокососов стоят на вершине горы и выплясывают там отбойный рок-н-ролл.

На второй нарезке много облезлых японских сучек, измазанных в грязи. Они купаются в глубокой луже, борясь друг с другом как на ринге в боях без правил, но вместо арены – куча дерьма. Мальчики поют, надрывая глотки, а девочки тискаются внизу, утопая в жиже – жёсткое видео, по-рокерски так, а потом мальчики и девочки меняются местами – типа как перевёртыш. Девочки устремляются вверх и бренькают на гитарах и барабане, но уже чистенькие в стильных кожаных куртках, а мальчики вваливаются в грязь и начинают гасить друг друга, а потом все перемешиваются, и видео подходит к финалу.

Какой здесь сюжет и какая мораль – судить зрителю. Но лично мне показалось, что суть клипа в том, что всё может поменяться в жизни. Сегодня ты у руля и оторвался высоко вверх, а завтра в полном дерьме и снова начинаешь бороться за место под солнцем. Клип примерно об этом, да и песня, судя по тексту, не отличается от сюжета видео, так и называясь «Успех и провал» – в моём вольном гоблинском переводе. Но после двух просмотров интерес к клипу пропадал, многим хотелось переключить кнопку, а в целом забавно. Для молодой команды терпимо.

Сами уродцы из великолепной токийской четвёрки были смешные: косые, страшненькие, совсем как забитые и затюканные рэперы из бедных чёрных кварталов. Им бы ещё читать речитатив или убойный гангста-рэп, но чуваки считали себя рокерами, а рэперов презирали и вели с ними информационную войну. Ну а клип так себе – под пиво потянет, но до хит-парада далеко. Требовался новый шлягер – не менее забойный, но снятый более солидным и дальновидным клипмейкером. Я даже готов был предложить японским коллегам пару наших имён. На языке даже крутился Бондарчук, но следом вспомнил, что он давно перешёл на полнометражные высокобюджетные картины. Так сказать, ударился в большое искусство и снимает блокбастеры, а клипы – это как бы так, в эпоху безденежья, как необязательный калым. Но точно он бы им снял клёвое видео с запоминающимся сюжетом, с потрясными тёлками или даже без тёлок, и тому подобное, который бы хотелось смотреть ещё (что без тёлок весьма сомнительно), и от которого сложно устать, и точно не мозолил глаза – вот такое видео требовалось от «черепов солнца», а не байда про скалы и грязь – это банально, не для зажравшейся российской публики.

Мисима уже не оборачивался. Шея давно затекла от частых поворотов на девяносто градусов. Дальше физиологические барьеры не позволяли.

– Как вам Токио?

– Отлично. Очень современно.

– После реформ Мэйдзи всё стало современным.

Но я понятия не имел, кто такой Мэйдзи, и чем он знаменит.

– А у вас кто в лидерах в музыкальном плане? – спросил Мисима, застав меня врасплох.

Я не готовился к подобным расспросам, не следил за сводками чартов, еле-еле выйдя из запоя, и отправился в рейс, допивая в самолёте огуречный рассол. Требовалось что-то брякнуть. И ничего не ответить Мисиме нельзя – знак полного невежества и непрофессионализма.

– У нас всё меняется каждый день, – начал я неопределённо, – сегодня один, завтра другие. Постоянства нет. Боюсь, имена вам ничего не скажут. Ну, кого вы сами назовёте?

Мисима не стал оригиналом.

– Так… – задумался он, – Тату, Билан…

– Угу, но они уже старые проекты. Ими никого особо не удивить, – вальяжно высказался я.

Так я и предполагал, что Мисима назовёт эти бренды. С первым всё понятно, а последний недавно вошёл в историю, привезя в Москву «Евровидение». По-настоящему крутых проектов Мисима не обозначил. Честно признаться, я их особенно и не знал. Фридман не прочитал мне урок о развитии современной поп-индустрии, а я последние годы занимался корпоративами с западными звёздами. Куда мне, небожителю, следить за развитием отсталой отечественной эстрады.

– У нас по тв редко крутят российские клипы.

– Разве?

– Ага.

– Мы можем изменить ситуацию.

– Постараемся! Уважаемый, господин Ластов, вы точно не разочаруетесь в моих парнях. Рокеры они что надо!

– Как вы это определили?

– Настоящего рокера видишь издалека. Поверьте, когда-то я тоже играл подобную музыку.

– Вот откуда ваши предпочтения.

– Да, все из детства.

– Что же передумали?

– Не настолько талантлив. Понял, что выгодней заняться другими, чем собой. Критика к себе есть, а мои парни гораздо талантливее меня. Последние романтики рок-н-ролла. Настоящие алмазы…

Студия Мисимы располагалась на юге Токио. Я легко затерялся и не соображал, куда катит его «Toyota». Мы остановились около трёхэтажного особняка среди частных владений. От центра далековато. Мы притормозили, и Мисима первый выпрыгнул из машины и учтиво помог мне выбраться. Нас никто не встречал. Ребятки тренировались в студии, оттачивая свои райские голоса. Машина двинула дальше, скрывшись за воротами гаража, а Мисима повёл меня внутрь особняка.

Не успев разглядеть гостиную, мы сразу спустились в подвал, где и располагалась просторная студия, а жилые убранства располагались наверху.

«Мой дом – всё, что я сумел заработать» – говорил Мисима, точно лукавил. Привычки и напущенная псевдоскромность всех продюсеров одинаковы.

Его банда записывала свеженький трек, находясь на репетиции. Мисима, не раздумывая, познакомил нас, отключив им звук.

– Эй, парни! Стоп! Принимайте – это господин Ластов, прилетел из Москвы, чтобы пригласить нас открыть нашу музыку на просторах России.

– Круто! – прозвучал один паренёк из четвёрки, долговязый, небритый и слегка побитый чувак весь в зелёных татуировках.

– Привет, парни! – я поднял вверх ладонь.

Мой жест понравился им, ведь и я поздоровался искренне. Ребятки меня забавляли.

О первом долговязом перце по имени Хако я обмолвился. Другие так же смотрелись весьма интересно. Второй – самый толстый, был, разумеется, барабанщиком. На что-то другое не годился изначально и однозначно, а петь ему никак нельзя. Он высиживал яйца с голым толстенным животом и тарабанил палочками. Звали его Чак. Почему так – он не распространялся. Третий рокер по кличке Акула считался солистом, а я вспомнил его по клипу – это он надрывал связки, крича с вершины горы, как подобает солисту. Самый симпатичный из всей братии, но сутулый и неуклюжий – не артист, господа, не артист. «Прирожденный рокер» – вспомнил я уверения Мисимы. Четвёртый обормот называл себя Юка, самый флегматичный и невзбудораженный тип из всей четвёрки: то ли обкуренный, то ли с рождения тормоз. На нём меньше татуировок и одет проще, без рок-н-рольного налёта и андерграунда сальности. Но волосы отрастил длинные, заплетённые в косу и окрашенные в сине-розовый цвет. Юка бас-гитарист, но по клипу я его не вычислил. Дело в том, что он недавно влился в коллектив – новичок, а прежний участник бойз-бенда, как сообщил Мисима, лечился в наркологической клинике. Его успели выгнать из группы за вечные прогулы и непрофессиональное поведение. Чего вы возьмёте с подлинного рокера? Где рокер – там пойло, наркотики и шлюхи. С наркотой тот чувак явно переборщил, ну и хрен с ним. Нашлась замена. Флегматик Юка не торопился повторять ошибки первого собрата, на что и рассчитывал продюсер.

Им всем пора подлечиться, подумал я. Впечатление парни оставляли нечёткое, непонятное. Кроме забавы и насмешки – почти никакое, но для токийских подростков сгодится. Пришлось взять половину слов обратно, поймав себя на мысли, что слишком строг к дитям рок-н-ролла. Все артисты, когда они без грима и напущенного пафоса, выглядят невзрачно, так что я желал от них невозможного. Чуваки как чуваки – таких много. В любой неформальной компании и в метро подобных фриков навалом. Мисима постарался и отобрал самых достойных и преданных рокеров.

Это его проект, и он за него отвечает, а наша задача – двинуть их на необъезженный рынок, а уж как они там покатят – зависит исключительно от их мастерства. Если, конечно, он имеется, и имеет смысл употреблять это слово в подобной компании. Уместно или нет? Пока неизвестно. Поживём – увидим: ловкий пиар и умелая ротация ещё и не таких дебилов раскручивали. София Ротару одна на миллион, а кушать хлеб с маслом хочется многим, как и группе ультрамодных кислотных поп-рокеров «Scull sun». Почему бы и не т..?

– Нравятся? – спросил Мисима, скрестив руки за спиной. – А как поют! Как соловьи!

– Посмотрел бы вживую, – предложил я.

Мисима отвечал за базар.

Беспрекословно ребята расселись за инструменты, а мы с продюсером уселись в студии за стеклом. Реке Мисима махнул им рукой, и перцы заиграли привычные хиты. Первая песня мне не известна, а вторую я угадал по тому же незабываемому видео и даже разбирал кое-какие словечки. Парни играли самозабвенно, давая живой звук. В старании и искренности им не откажешь, но частенько фальшивили, но делать из парней вторых Монтсеррат Кабалье с Басковым никто не собирался. Для них вполне удовлетворительно, пели же не под фанеру и даже заставляли биться сердца. Звук отличный, а вокал удовлетворительный. Музыка ребят оставляла более приятное впечатление, чем они сами, и я немного покорил себя, что так по-плебейски отнёсся к ним в первый момент. Просто так Фридман не сорит деньгами, в чём я снова убедился. Парни в Москве зажгут – без сомнений.

Исполнив лучшие баллады, ребята остановились и переводили дух.

– Ну? – намекал Мисима. – Достаточно?

– Да, сильно. Попрёт! – одарил я парней скупыми комплиментами.

– Парни и не так могут.

– Нашим понравится.

– Их ждёт успех?

– При правильном промоушне – да, – хитро ответил я, так как снижать собственную значимость не собирался.

Таланты талантами, но без серьёзных организаторов этим перцам нечего делать в первопрестольной. Их никто не воспримет всерьёз, и они организуют себе сольное выступление лишь в переходах метро или в парке Горького.

После озвученных хитов мы познакомились поближе. Ребята много шутили, кичились мнимыми достижениями, задавали сотню вопросов, а мне приходилось на всё отвечать. Потрясно, но некоторые из них вообще не представляли, куда им придётся податься в поисках славы и какую публику покорять. Гитарист не знал, где находится моя страна, а я, зная о них не больше, чем тупые американские туристы, честно подумал бы, что с их культурой дела обстоят неважно – это недочёт Мисимы. Он должен был объяснить, куда они полетят и провести поучительные лекции на тему в целях собственной безопасности, но продюсер не успел это сделать, то ли не собирался, то ли не видел смысла в подобных уроках. Что ж, придётся его научить и преподать урок продюсерского мастерства, раз он сам не догоняет. Отсталый ты продюсер, Мисима, если до сих пор не научил Акулу и Юку хоть несколько слов произносить по-русски. Их потенциальные фанатки балдели бы до потери сознания, когда сквозь их рты пролезали: «Спасибо!», «Мы любим вас!», «Калинка-малинка!» и «До свидания, раша!». Ему ещё многому придётся учиться – не у меня, но у Фридмана.

Пока я не собирался указывать горе-продюсеру на ошибки, и уж тем более не собирался учить его уму-разуму. Это выглядело бы слишком высокомерно, не тактично и, как говорят, «внаглую». Мисима же считал себя крутым и где-то навешивал на себя лавры основателя новых «Битлов», ибо и этих отморозков было четверо – но это единственное, что объединяло их с легендарной четвёркой. Старичок Маккартни съел бы собственную гитару, увидя их за кулисами, а если бы ему довелось услышать их на сцене, да ещё в исполнении собственных хитов, типа «Yellow submarine» или «Back in the USSR», то он точно не ограничился бы гитарой, а сожрал бы и радиомикрофон, подавился им и умер с горя. Так закончилась бы эпохальная эпопея «Битлов» в лице последнего британского героя. В том, что остальная троица уже успела отдать швартовые, я был уверен.

Но Мисима не читал моих мыслей, а пригласил меня отпраздновать приезд. Нас ждал накрытый стол, Мисима готовился, и ранний звонок не пропал даром. Изысканные кушанья в традиционном меню вызывали слюнотечение и покалывание в желудке.

Когда мы расселись за стол, Реке Мисима вместе со своими благоверными приподнялся. Мне стало неловко, и я тоже привстал. Он готовился толкнуть речь, начал по-японски, и я тупо смотрел то на него, то на рокеров, ища смысл в их беспокойных глазах. Смысла я не находил, а некоторые рокеры сидели за столом в чёрных очках, вероятно, для имиджа и колорита. Напоследок Мисима вспомнил, что я ничего не разбираю и сижу с обескураженным видом, и добавил уже переводом, что пьёт саке за сотрудничество и крепкую дружбу двух государств. К моей радости, он не переходил к политике и ни на что не намекал, а просто предложил выпить. Отказаться – равносильно преступлению, а я считал себя законопослушным гражданином.

Мы выпили и закусили. Палочки не слушались, и роллы вываливались в соус, но именно здесь я попробовал настоящие и удивительные свежие продукты, поняв, что в Москве подают полную дрянь или не умеют эту дрянь правильно приготовить. В особняке Мисимы всё выглядело и вкушалось великолепно, и я почти ощутил себя настоящим самураем.

Насытившись ролами до прошения о помиловании в желудке, я предложил им поговорить о деле и объяснил чувакам, что за условия контракта им готов предложить. Я специально выбрал подходящий момент, когда они в хорошем настроении, а я ещё не так сильно пьян, чтоб идти на уступки и сбавлять нашу ценовую политику, но японцы сдерживали обещания. Чего-чего, а они люди слова и чтят традиции сёгунов. За это можно было не беспокоиться, и никакого обмана не ожидалось. Это же не голландцы со скользкими итальянцами, да и они – группа посолидней – не диджеи с «Love Parade», и я трудился один без надоедливых советчиков.

Всё в моих руках – это здорово.

Интерес парней к контракту возрастал постепенно, когда они вчитывались в текст договора.

– Так когда мы полетим в Москву? – спрашивал Акула, самый активный член четвёрки.

– Когда уладим все формальности, – отвечал я. – Ваше видео уже в ротации. Поклонники ждут-не дождутся, когда ваш самолёт приземлится в Домодедово.

– У нас много поклонников?

– Достаточно, чтобы расписываться в блокнотах, – пошутил я, но никто шутку не оценил. Тогда я исправился: – Поклонников много не бывает. Всё зависит от вас, парни. Видео идёт, но ничто не заменит живые выступления.

– Нам не терпится, – вмешался барабанщик. – Мы обязательно покорим вашу страну.

– Увидим. Нам бы отработать запланированные концерты, – скромно отвечал я, – на Лужники пока рассчитывать не придётся, но прочистить топовые клубы – дело чести. А если дело пойдёт, то прокатимся по регионам.

– Я мечтал побывать в Петербурге, – заговорил молчаливый флегматик, – рванём туда? Там красиво…

– Возможно. Почитайте внимательно условия тура. Питер, по-моему, входит в список.

– Входит, – подтвердил Акула. – Круто!

– Мои родители летали в Петербург, привезли много фотографий и впечатлений. И мне предлагали съездить за компанию, но я тогда маленький был, глупый, думал – это не по-рокерски. А сейчас жалею. С годами тянет изучать другие культуры. Отец сказал, что там прикольный мавзолей и площадь красная. Интересно, она на самом деле красная? Залита кровью революционеров? – и флегматик разразился диким смехом.

Мне пришлось объяснить сорванцу, что он малость попутал. Красная площадь и Мавзолей в столице, куда мы прямиком и отправимся. Он увидит её раньше, чем думает, а площадь красная из-за крови рокеров, которые умирали на концертах, даваемых в Кремле, и у них тоже есть шанс оставить там свои отпечатки. Мне приходилось сохранять интригу, поэтому до конца разочаровывать парней я не собирался. Пусть живут мифами и легендами, всё равно ни хрена не запомнят из моих пространных объяснений. Почему же Красная площадь действительно красная, я сам объяснить затруднялся даже самому себе.

– Мы довольны условиями договора, – причитал Мисима, ознакомившись с контрактами, – вы ничего не упустили.

– У вас есть время познакомиться внимательнее и всё взвесить, – вторил я, – не тороплю. Есть пара дней подумать.

– А чего думать?! Летим! – воодушевлялся Акула.

– Далековато, – говорил Юка, – как пол-планеты облететь. Я буду скучать.

Третий рокер добавлял:

– Как сложно начинать всё заново. Здесь нас любят все, а там – никто. Сложно это – завоёвывать новых фанатов.

– А что вы хотели? Для того мы и создавались, чтоб покорять всю планету! В вас колоссальный потенциал. Мы ещё и Америку достанем, и «Grammy» вам будут вручать Тимберлейк с Мэрайя Кэри. Вот увидите! – воодушевлял их продюсер.

– А если не получится?

– Как это?

– Если прогорим?

– Ты не веришь в свой успех?

– Мало ли?

– Отбрось сомнения, рокер! Ты же прирождён быть нигилистом. Тебе всё равно, где играть. Главное – голос и дух свободы!

– Позориться не хотелось бы.

– Что за кислый настрой? – серчал Мисима. – Вы же моя бригада. Ну? Я за вас отвечаю. Зажжём Москву!

Мне пришлось вступиться и успокоить напуганных молодых корифеев рока:

– Не волнуйтесь. Отыграем программу в полном объёме. Мы гарантируем! Что вы получите заработанные проценты – тоже гарантируем, ну а постигнет ли вас слава «Led Zeppelin» или вы войдёте в умы девчонок, как «Тokio Hotel» – это предсказать невозможно. Как будите выступать.

– Ненавижу этих пидоров! – съязвил барабанщик, – они же буквально спёрли наше первоначальное название.

– Так чего же не проследили?

– Не успели.

Сам Мисима не терял оптимизма.

– «Тоkio Hotel» – однодневка. Мы же долгосрочный продукт. Помните, кем вы были и кем стали? За дело? Пишем новый англоязычный альбом. Вы видите, господин Ластов, как мои парни разговаривают на чистом произношении? Им ставили акцент лучшие педагоги города.

– Неплохо.

Только тут я обнаружил, что молодчики парили мне на англицком наречии, и я даже не удивился, почему их терпимо понимал. Выучка была, и дисциплина тоже железная. Мисима смотрелся авторитарным диктатором и держал свою банду в ежовых рукавицах. По-другому с бандитами нельзя – сбегут, посадятся на иглу или башню снесёт от звёздной болезни. Дальше крах – и рассыпется группа, повторив участь их многочисленных предшественников.

– Учите русский, – добавил я, вызвав недовольные и озабоченные мины.

– Я приобрёл им словари и самоучители, – похвастался Мисима, – учат ночью. И когда встают на рассвете, тоже учат. После у нас репетиции, запись в студии, перерыв и снова обучение. Парни знают толк в хорошем руководстве.

– Не сомневаюсь, – отчеканил я. Плясать под дудку такого зверя я бы не пожелал никому.

Но на этом мой вечер в особняке Мисимы не закончился. Он намекнул, что это только начало. Мы ещё час проболтали с парнями о музыке, вспомнив лучших исполнителей всех времён и народов. Я поделился своими вкусами, а ребята поделились своими. Мисима поразил меня широтой мысли и образованностью. Он знал и классических исполнителей, и современных, а я обрёл много нового.

После он повёл меня в сауну, располагавшуюся в его же апартаментах, но сначала были дубовые бочки с обжигающим паром, куда мне предстояло погрузиться. Довольно долго я нежился в них, растворяя усталость. Удовольствия предназначались лишь мне и Мисиме. Ребят он отправил репетировать, а мы, как настоящие боссы, расслаблялись в недетское время.

После парной бочки последовала прохладная сауна. Мисима пригласил массажисток – это был самый лучший сюрприз. Гейши оживали в реальности. Массажисток пришло достаточное количество – пять или шесть (некоторые за компанию). Каждая специализировалась на своём: одна на массаже спины, другая – массировала голени, пятки и всё остальное телё.

Я лежал на ядрёной деревянной кушетке и блаженствовал. Мисима располагался рядом и сопел, как белый медведь. Гейши массировали моё изнывающее от полнейшего забвения тело, а я засыпал в нирване – вот оно настоящее блаженство и настоящая медитация без псевдоокультных заклинаний, мантр и истязаний. Достаточно было пригласить парочку настоящих гейш. Наконец-то я дождался своего. И гейши пришли ко мне сами – удивительно! За это продюсеру отдельное спасибо. Массаж получился на любой вкус, и если бы я попросил подарить мне тантрические изыски, гейши бы согласились, ведь они всегда безотказные.

По окончании массажа мы продолжили расслабляться в бассейне. Элегантные гейши бултыхались в прозрачной воде и поили нас сладкими коктейлями, а я продолжал хмелеть и курил кубинские сигары, специально подготовленные Мисимой, а когда девочки отработали свой тариф и, к моему великому сожалению, не остались на ночь, Мисима ещё долго трепался о своей жизни, а я предложил ему перейти на родной язык, заставляя запомнить несколько слов.

Мисима корчил рожу и произносил банальные приветствия и дежурные фразы. Продюсер тормозил с произношением, и я разрешил ему перейти на международный. Парни давно разбрелись по домам. Мисима не разрешал им ночевать в студии. Ещё бы, если он устраивает такой гудёж каждую ночь, когда-нибудь мальчики сорвутся и порвут гейш, как гитарные струны.

Дальновидный этот господин, Мисима, почти как Фридман, вот потому они и спелись. Рыбак рыбака видит издалека – гласит народная пословица, как и продюсер продюсера – гласит московская байка. Переговоры запомнятся надолго, я развеялся, даже немного расслабился. Подарок Мисимы стоил самых лестных отзывов. Я сыт и пьян. Моё тело ноет от блаженства. Чего же боле? Осталось добраться до гостиницы, и когда Мисима усаживал меня в приготовленный лимузин, мы уже вместе напевали бессмертные баллады «Scorpions», и были готовы лобызать друг другу щёки, обжигаясь сигарами.

Но всё закончилось без последствий. Меня доставили к парадному входу гостиницы без увечий и сонного, еле державшегося на своих двоих. В зубах тлела кубинская сигара, а я был не в состоянии подняться на свой этаж. Молоденький швейцар со стрижкой под ёжика, любезно согласился отнести меня на своих жилистых ручонках, ухватив за подмышки. Швейцар и закрыл меня в номере, когда я, не добравшись до кровати, рухнул навзничь в метре от неё. Поднимать меня жилистый ёжик не собирался. Кишка тонка…

Глава двенадцатая

СЮРПРИЗ

Ни одна заказанная минералка в номер не помогала избавиться от жуткой головной боли, что я испытывал, справляясь с последствиями вчерашнего кутежа. Неужели японцы так всегда встречают партнёров, или это просто Мисима изрядно постарался, решив поразить меня широтой размаха?! Возможно, придётся и в Москве ответить ему взаимностью и шибануть его так, что лиха беда начало! Забавник Фридман устроит ему русские горки!

С мокрым полотенцем на лбу я провалялся до полудня, а потом ещё два часа без полотенца, но в удручающем положении, свесив голые ноги вниз. Вставать впадло, но лежать тяжко, и голова уже раскалывалась от лежачего образа жизни. Пойти прогуляться – самый полезный рецепт, а минералку и все антипохмелины можно с лёгким сердцем выбрасывать в урну. Стоп. Минералку можно оставить, а антипохмелина здесь нет, как нет и других средств лечения утреннего похмелья. И что это я вчера разошёлся?!

Но и Мисима не желал оставлять меня в покое, позвонив и спросив, как я поживаю, и всё ли у меня в порядке? Заботливый какой попался продюсер. Везёт его парням, в беде не оставит. И я артистично выдал, что всё нормально, и нет поводов для беспокойства. В разговоре Мисима казался бодрым, стойким и здоровым собеседником – по сравнению со мной, а я до сих пор не выправился из вчерашнего нокдауна. Он сообщил, что они до обеда изучат оставшиеся бумаги и будут готовы подписать предварительное согласие. Все условия их устраивают, дескать, я вчера их убедил, и они грезят российской славой в Олимпийском. Я же скромно отвечал, что здесь мало моей заслуги, ибо они сами сделали свой выбор, и отдельное спасибо господину Фридману, что приметил их и решил открыть западной публике.

Мисима вновь пожелал встретиться. От его предложения застучало в висках, но он обнадёжил меня, что это будет исключительно деловое свидание и не у него дома, что меня крайне утешило, а в безобидном кафетерии. Продюсер предложил адрес, на который я, не раздумывая, согласился. Ехать в особняк и ещё раз общаться с его отморозками – я бы не перенёс этого подарка, тем более, если он продолжится полюбившимися мне гейшами, сауной и массажем, а пересечься за чашечкой кофе – всегда пожалуйста. Прорицательный Мисима тонко чувствовал обстановку и точно пронюхал моё бедственное положение, иначе снова заехал бы за мной и отвёз кутить в казино или дорогой бордель, что было бы весьма накладно, ведь и то, и другое есть в его шикарном особняке.

Не помню, сколько времени ушло на прочистку мозгов, но около четырёх я все же удерживал равновесие и смахивал удвоение в глазах. Дела налаживались. Я принял душ, не грохнувшись на плитку, вытерся, просушил волосы ревущим гостиничным феном, заказал завтрак или ранний обед и включил телевизор. Специально отыскал там западный музыкальный канал, где крутились клипы всем известных исполнителей, а я ожидал увидеть доморощенных «Черепов солнца», с которыми давно свыкся, но виджеи не торопились ставить их в эфир. Я подождал полчаса, убедившись, что японский шоу-бизнес существует – за это время прокрутили несколько местных поп-команд и одну певичку, поющую в стиле Селин Дион, но «Черепов солнца» динамили. Почему? Я так и не понял, и, не дождавшись появления их клипа, выключил телевизор. Красные глаза устали наблюдать за мерцающими картинками.

Кафетерий, в котором предлагал увидеться Мисима, был мне знаком. Я проходил вчера мимо, старательно запоминая все названия и вывески, чтобы не заблудиться и, в случае чего, самостоятельно найти дорогу назад. Мне не впервой, и я не обращался к помощи полицейских, находясь в любом городе мира. Привык в одиночку бродить по неизвестным кварталам, осматривая причудливые достопримечательности и невиданные строительные шедевры. Возможно, в прошлой жизни я был путешественником или даже мореплавателем, изучал просторы мирового океана или отправлялся в сухопутные вояжи, скажем, через всю Европу, в Гималаи, а потом прямиком к Индийскому океану и обратно. При одной мысли об этом закружилась голова, и пришлось оставить смелые планы. На секунду показалось, что я готов к подвигам Геракла, но я сразу отбросил эту нелепую затею. Настолько она была слишком фантастической для меня и уж точно не осуществимой.

Находясь в состоянии гнилого баклажана, я отчётливо помнил все сюрреалистичные события вчерашнего дня. Призраки за ночь не появлялись, и голоса не посещали, но смутное ощущение предстоящей роковой встречи с чем-то или с кем-то неизвестным не покидало, а появилось оно как раз ночью, когда я в полном угаре храпел на весь отель и дышал перегаром на целое крыло, заставляя постояльцев запирать двери плотнее.

Я полез в карман брюк и вытащил помятый листок с изображением Лизы. Как обычно, она грустно улыбалась, а голубой жакет был измят, но это нисколько не уменьшало её красоты. Подобрав новый журнал, я проверил дату его выхода. Выпуск вышел недавно – две недели назад, а за этим следовало, что Лиза теоретически уже не могла в нём сняться. По крайней мере, её физическая сущность к тому моменту уже покоилась в земле. Но снимки могли быть сделаны задолго до того, как вышел журнал – так, наверно, и есть. И уж точно фото пошли во многие издания, разлетевшись по всему свету. Неужели съёмки для модного глянца были ещё одним тайным, но не таким шокирующим увлечением, о котором я не подозревал.

Может быть.

С Лизой возможно всё. Вероятно, снимки делались задолго до моего появления здесь и хранились в ящике или в камере счастливчика-фотографа, которому удалось остановить мгновение и поймать её потустороннюю улыбку. Я готов был найти этого счастливчика и выкупить все негативы за любые деньги, а если он откажется, – не каждый легко расстанется с внеземной красотой, – заставить сделать мне сотни экземпляров всех её фотографий. На это он должен согласиться, ведь Лиза для него – всего лишь модель, а для меня – целая жизнь, длиною в вечность.

Жаль, что наш юбилей я встречал в унынии и уже без неё. Всё по её сокрушительной воле. И меня не нужно убеждать, чтоб я опять осознал, что живу лишь ею одной, а она так никуда и не уходила. На время приглушила свои чары, а её фотка в моём бумажнике прямое тому доказательство. В целом, это вполне прилично – хранить памятные атрибуты – так делают многие. Чего же тут предосудительного и необычного? Никто бы не стал корить меня и обвинять в фетишизме. Всё как обычно – как у любого нормального человека. Отличие в том, что нормальным людям не являются призраки средь бела дня, и не подбрасываются рекламные буклеты с фантомами на обложках – а так – ничего необычного. Жизнь как жизнь.

Чего вы ещё хотите?

Будь что будет – не раз повторял себе эту сакраментальную фразу и жил, руководствуясь исключительно ей, и поэтому до сих пор передвигал свою задницу и даже чего-то там собирался делать.

И чтобы окончательно придти в норму, я отправился в город. До кафетерия тарабанить пешком долго. Я взял фору и вышел за час, чтоб заодно принять былую форму, чтобы не выглядеть сизокрылым пингвином, на которого я походил, глядя на себя в зеркало. В безжалостном отражении на меня косился отёчный, синюшный, с торчащими на затылке клубками волос чурбан, не понимающий, где находится, будто его всю ночь скрещивали продвинутые гуманоиды с самками африканских гиббонов. Похоже, что между ними что-то получилось – на гиббона я отчасти походил, но больше на сизокрылого пингвина, особенно одним местом.

До места встречи путь пролетел незаметно. Новые виды, новые ощущения. Токийские пейзажи выглядели впечатляюще. Отчего-то казалось, что небоскрёбы вот-вот рухнут на меня и задавят, вбивая на километры в бетон, а затем утащат сквозь метро и канализацию далеко-далеко вниз в неизведанные подземелья. Начиналось дежавю наподобие падения башен-близнецов всемирного торгового центра. Я предчувствовал, как старая Ванга, новую катастрофу, и ощущение неминуемого падения небоскрёбов не покидало. Я уяснил себе, что к тому времени мне обязательно следует покинуть острова, а там пусть хоть вся метрополия рушится – мне, как говорится, по барабану, даже если небоскрёбы упадут точнёхонько на особняк Мисимы, где он репетирует со своей бездарной шайкой. По барабану!

Не обязательно должен произойти теракт. После газовой атаки «Аум Сенрике» в Токио не применялись средства массового поражения. Скорее, не теракт, а землетрясение с цунами, что случается и так довольно регулярно, но небоскрёбы почему-то не падают. Я знал, что они построены по особой технологии и удерживают до десятка баллов по шкале Рихтера, но должно было так протрясти землю, что самые крепкие домины не выдержат и рухнут – вот это настоящий апокалипсис, который и Голливуду не снился. Фильм-катастрофа, но только в реальности. Но пока это сугубо порождение моих нездоровых фантазий, а что во мне оставалось здорового? Разве что соображалка не подводила. Самых близких людей я не забывал – они вколачивались в меня генетической памятью. Высотки не кончались, но я уже не обращал на них внимания: рухнут так рухнут – я такого в жизни навидался, что бояться каких-то бетонных мумий было бы нелепым мальчишеским вздором.

Когда добрался до знаменитой кофейни, поздравил себя с тем, что нашёл её с первой попытки. Милый классический антураж, ничто не раздражает, и обслуга приличная. Не та, что вчера, но и выделять кого-то не хотелось. Я настроился на деловой лад, заказал снова рис с чаем (он пришёлся мне по душе) и сидел, прокручивая разные варианты диалога с Мисимой.

Погода в Токио менялась, как в Питере: то солнце и знойный ветерок, то сваи туч и холодный дождь. К счастью, цунами не ожидалось. Специально я не следил за погодой, но об этом трещали все сводки новостей, и Мисима любил обмолвиться на сей счёт словечком. Когда я выходил, над высотками обнажалось чистое небо, но теперь из окон кофейни веяло пасмурностью.

Некоторые клерки распускали накрахмаленные зонты. Сейчас противно накрапывало. По окнам барабанили крупные капли. Я огорчился, что не прихватил зонтик, вспомнив, что не сообразил привезти его с собой. Решил спросить у администрации отеля, если они выдают зонты напрокат – это было бы очень удобно и не накладно. Таскать с собой тяжёлые металлические прутья с обшивкой мне всегда было лень, и они занимали много места, а руки от зонта уставали, когда тащишь его целый день как бейсбольную биту или полицейскую дубинку, а некоторые зонты и на электрошокер похожи. Разные попадаются.

Рис с чаем остывал, а я отвлекался от бесплодных раздумий и отхлебнул немного. На сей раз его вкус не пришёлся по душе как вчерашний. Кафе другое, повара и обстановка, и настроение, поэтому и ощущения разные. На вкус рис слегка пересоленный и пресный, но я не гурман, чтоб улавливать мельчайшие нюансы его обработки, но есть можно. Тем более, я почти всеядный.

На столиках аналогичным образом лежали рекламные флаеры, и я воспользовался случаем и перелистал их все в надежде отыскать новые снимки Лизы – не получилось. Фотки попались неинтересные, только с японскими моделями. И брать с собой несколько штук в качестве сувениров не стал. Японок везде хватало. Даже в моём отеле особо не попадались иностранцы – одни японские буржуа и несколько многодетных семей с маленькими детёнышами, приехавшими из дальних провинций в большой город – зачем? А иностранцев не намечалось, и становилось грустно. Скучные японцы надоедали. Хотелось поболтать с любым дальновидным греком или разгорячённым испанцем, а встретить нашего человека считалось большой удачей, но наших не попадалось. Или мне просто не везло. Ностальгия по соотечественникам нарастала, и я запивал её чаем, что отчасти помогало. Экзотика выходила на передний план.

Я осмотрелся кругом, оторвавшись от пития и булавочных официанток. Внимание привлёк субъект напротив – европеец, поэтому и выделялся из окружающих. Он кого-то напоминал, но я пытался его рассмотреть и разоблачить. Где-то я с ним общался, или это просто прежняя ностальгия делала любых европейцев кровными братьями?!

Через мгновение я разгадал сложный ребус. Память на лица не подвела – мы встречались! Причём при весьма пикантных обстоятельствах.

Я сгрёб своё добро, приподнялся и направился к нему, благо он куковал, как и я, в одиночестве. Он пообщается со мной, иначе живым я не выпущу его из кофейни. Получилось подойти незаметно. Знакомый тип листал «New York Times» и не обращал на меня внимания. Я поставил свои приборы на его столик и присел напротив, не спрашивая разрешения.

Мужчина оторвался от газеты и поднял глаза.

– Мир тесен, – произнёс я с презрительной ухмылкой.

– Вы? – он словно с первого взгляда узнал меня.

– Здравствуй, Ливенсон!

– Право, не ожидал. Рад вас видеть! Кажется, Герман? Признаться, заскучал по привычной речи. Даже язык закостенел.

– Нам есть, о чём поговорить. Правда?

– Вы думаете? Ну, я не против. А вы изменились!

– А вы – нет.

– Стараюсь, – ухмылялся в ответ Ливенсон.

Ничто его не волновало. Он особо не напрягся, не ёрзал на стуле, как будто ничего между нами не произошло. Ну, нашёл я его в далёкой стране, в захудалом кафе, за чтением деловой прессы, что с того? Ничего особенного, бывает. Подумаешь, мало ли таких негаданных встреч? Неужели ему отрезало воспоминания по части наших прошедших оргий, или он не хотел ворошить их, ведь для него это было пустым рядовым событием. Верен последний вариант. Ливенсон и с газетой смотрелся прежним эстетом. Я даже позавидовал его хладнокровию. Человек-машина – не иначе.

Ливенсон отложил хрустящую газету, сложив её пополам, и полностью переключился на мою скромную персону.

– Вы по делам здесь или сами по себе?

– По делам, а вы?

– Я вольная птица. Лечу, куда захочу! Сегодня Токио, завтра – Сидней, послезавтра – Рио.

– Везёт вам, а я сегодня мечтал быть путешественником.

– Так что вам мешает?

Старый крепыш застал меня врасплох. Что мне мешает? Ничего особенного – всего-навсего груз прошлого. У Ливенсона него нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее, проходящее в погоне за наслаждениями. На первый взгляд, мы разные, но что-то нас объединяет. Конечно же – Лиза.

– Может и мне отправиться куда-нибудь, – предположил я, – но для этого придётся сколотить состояние. Путешествия нынче дороги.

– Начните с самого малого. Прокатитесь по стране. Какие в глубинках красоты! А какие женщины? Не то, что здесь! И если я когда-нибудь скажу себе: решено – женюсь, то обязательно выберу невесту не из погрязшей в грязи Москве и не из мрачного Петербурга, не из пышных мировых столиц, а из нашей допотопной провинции. Там до сих пор сохранились чистые и неиспорченные женщины, как реликтовые драгоценности, и у них часто на первом месте – душа, а не тело и кошелёк. Поверьте, душа мне гораздо важнее, и часто можно всё это совместить! Уверяю вас! Там вы найдёте избранницу на любой вкус и не разочаруетесь.

– А где же ваша спутница?

– Какая именно?

– У вас их несколько?

– Случается. Я часто устаю колесить в одной компании и меняю колесницы на переправах!

– Я говорю о Насте.

– Хм… Я уж забыл о ней. Не могу утверждать однозначно, где она находится в данный момент, но точно не со мной.

– Она жива?

– Возможно, – задумчиво предположил Ливенсон, крутя в блюдце недопитую чашку капучино, – я не слежу за ней, и мы давно не общаемся. Но я не вижу никаких причин для её смерти.

– Вам на неё наплевать?

– Не больше, чем вам, – сказал он и был прав, попав в десятку.

Какое мне дело до той смазливой сучки? И какое ему дело до неё? Но сравнивать нас нельзя. Мы слишком разные порождения природы.

Но я не останавливался в расспросах и продолжал:

– Настенька явно не из глубинки, ведь так?

– Верно, тут вы не ошиблись. Москвичка, хоть я и познакомился с ней за границей, а вернулись мы уже вместе.

– Звучит похоже. Я с Лизой познакомился в Амстердаме.

– О! Сумасшедший город! Но встречаться там опасно, тем более с продолжением. У Амстердама плохая репутация и дурная слава. Вы успели в этом убедиться, не правда ли?

На что намекает этот тип? Он всё знает, что со мной произошло? Кому же знать, как не ему? Он последний, кто видел Лизу живой. Что там рассуждать – он последний, кто занимался с ней любовью, но была ли эта любовь? Бред! Обычный животный секс, как у меня с Настей, но Настя просто исчезла вместе с ним, а Лиза осталась и умерла, и Ливенсон явно имеет к этому отношение. Он последний имел мою сладкую девочку – в этом он навсегда опередил меня, а я снова остался позади. Ливенсон – победитель, а я безнадёжный лузер и вечный аутсайдер. Мне захотелось поделиться впечатлениями. Поразительно, но я не испытывал к нему ревности – глупо ревновать призраков, не испытывал злости – не находил повода, но я и не испытывал к нему сожаления. За что жалеть подонков? Я не испытывал к нему ровным счётом ничего, кроме слабого интереса. И тот угасал, не оставляя следов. Ливенсон оставался прежним.

Проклятый эстет!

– Как тебе Лиза? – вдруг спросил я.

– Хороша. Я редко получал столько удовольствия одновременно.

– Понравилось?

– Очень, – закатывал он глазные яблоки.

Ещё бы моя малышка ему не пришлась по вкусу! Это ведь она выбрала его и постаралась ублажить на все сто. Бедный Роман, ты так и не понял, на что она способна на самом деле. Ты был с ней всего несколько часов, а я провёл целую вечность. Тут ты проиграл, искуситель! А я обрёл вечное счастье, превратившееся в воспоминание.

Но Ливенсон имел её последним – и это дорого стоит!

– Почему она умерла?

– Разве? – изумился он. – Лиза умерла?

– Так ты ничего не знаешь? – не верил я.

Он лжёт, как обычно. И я отбрасывал все его слова, кроме причитаний о Лизе – здесь он не лгал, паскуда! Не лгал.

– Ты должен знать! Мне нет до этого никакого дела, – ответил он, продолжая крутить чашку, как барабан.

– А что я должен знать?

– Разве Лиза ничего тебе не говорила?

Они сговорились! Свингер появился, как подсказка. Он должен был озвучить вырванные страницы или рассказать мне что-то новое. Я решил не отпускать его до тех пор, пока он не откроет то, чего я не знаю. Эстет был на краю гибели, и я готов был задушить его собственными руками, если он рискнёт молчать и отпираться. Пусть он имел мою девочку – это я готов простить, раз сама Лиза пожелала ему отдаться, но скрывать правду? Этого я не прощу!

– Не прикидывайся идиотом! Ты член секты «Кundalini» и совращаешь молоденьких девочек, чтоб потом отправить их в ад.

– В рай! – прошипел Ливенсон, – я отправляю исключительно в рай!

– Расскажи, что ты знал о Лизе? Я не причиню тебе зла, но ты всё скажешь! Иначе! Ты знаешь, на что я способен?!

– Без проблем! Лиза? Хм… Да ты слышал всю эту историю. Илона? Помнишь? Тебе давала кое-что почитать.

– Ты и с ней знаком?

– Илона та ещё сучка! Говорят, её уж нет в живых. Она плохо себя вела.

– Кто говорит?

– Один уважаемый господин.

– Японец?

– Здесь все японцы! И коль уж мы находимся здесь, то логично предположить, что ты прав. Японцев тут хватает. Послушай, Герман?! Зачем ты так привязался к этим потаскухам? Твоя Лиза была прирождённой блядью! Блядью была и Илона, и моя маленькая Настенька! Одно призвание! Получай удовольствие от жизни – она даётся всего один раз. Ты сам на себя не похож: весь в синяках и морщинах. Зачем ты ухватился за косу смерти и не отпускаешь её? Приближаешь свой час? Тебе это надо? Живи и радуйся! Посмотри на меня? Чем я плох? И я тут совершенно ни при чём! Во всей этой истории я только пешка, случайный свидетель. И я никого не убивал. Тем более – Лизу! Я всего лишь клиент «Kundalini», старый проверенный клиент, любитель волшебства тайных комнат, раб удушающего оргазма и ловец смертельного наслаждения! Я раб – да! Но я именно в этом рабстве обретаю свободу. Мы все несвободны, Герман, но я кое-как свожу концы с концами, бегая за оргазмом, а ты бегаешь за своей Лизонькой, как за мечтой. Лиза тебе уже не поможет. Очнись! На кого ты похож? Благодаря её стараниям ты сам стал членом клуба! И для тебя двери открыты. Могу предложить тебе кое-что любопытное. Хочешь? Для членов клуба – эксклюзив. В клуб попасть сложно, там не важны деньги и статус – вход исключительно для избранных – политики, звёзды, мировая элита, а ты стал избранным, Герман! А усопшая ныне Лиза тебя посвятила, и в этом её, пожалуй, единственное благое дело в твоей судьбе. Кончай себя кошмарить! Начинай ловить смертельный оргазм, ну? Я же вижу, как загорается твоя похоть! Герман, ау?

Ливенсон член клуба – немудрено. И появился здесь неспроста. В рукописи написано, что именно здесь столица «Kundalini». И эстет предлагает мне мировую, идя на уступки.

Боже! Сам я – член клуба свингеров и прочих мутантов, превратился в подобную тварь, и все извращенцы клеятся ко мне, как банные листы. Что ж, я достоин своей избранницы и даже достоин Ливенсона. Ему мои похождения и не снились. Подлец никогда не купался в грязи, а выходил чистеньким. И сегодня его белый костюм в пасмурной реальности города смотрится вычурно и совершенно не по погоде.

Почему бы и не принять его льстивое предложение? Он предлагает расслабиться? Льстец и подхалимажник. Это мне не помешает, а выгляжу я хреново, и напоминать мне об этом неприлично – даже самому отъявленному негодяю и рабу смертельного удушающего удовольствия.

– Так что ты собираешься предложить?

– Ничего криминального. Отдохнуть немного, – спокойно сказал Ливенсон, словно на самом деле хотел удружить, и точно представлял как вручает мне волшебное лекарство.

– Ну?

– Давай я закажу тебе девочку? Или двух? Ты не пожалеешь. Это в знак компенсации. Ты же считаешь меня в чём-то виноватым?! Повторюсь: я не виноват, но чтоб не оставалось неприятного осадка, а? Спасибо за Лизу! Она была чудесна, но я в долгу не останусь. Предлагать тебе совместное времяпрепровождение было бы глупо, согласись? Меня ты не жалуешь. В каком отеле ты остановился?

– В «Marth Moon».

– Удобно. Туда без проблем доставляются любые сюрпризы.

– Ты работаешь на клуб?

– Нет же! Я самый преданный ценитель его удовольствий – не более. Но к моему мнению прислушиваются, так как я vip-клиент, иногда подгоняю клубу новых девочек, но только по их согласию. Я не сутенёр! Не подумай! Это делается само собой, если малышки сами захотят, а я никому не могу отказать, Герман! Я очень добрый и безобидный человек и тебе предлагаю удружить? Что ты какой бука? Смотри на вещи проще?!

– Я согласен. Давай свой сюрприз, – ответил я.

Ни одна гейша до сих пор не побывала в моих объятиях. Вчерашний массаж не закончился разумным продолжением, и я остался не у дел. Напряжение оставалось. Короче, хотелось любую тёлку. Даже от вчерашних толстушек не отказался бы и взял бы их двоих в свой продажный отель, где оттрахал бы бесплатно взамен чаевых. Толстушки остались бы довольны, а я б немного отдался сексу.

Если гостить в Токио, то заказывать исключительно гейш – первые сакраментальные фантазии не покидали меня. Удручающе, что я не в силах пригласить Лизу, но призраки всё ещё здесь, и она до сих пор в служителях клуба. Делиться сокровенными видениями с Ливенсоном я не решался, ведь Лиза – исключительно для меня, а показывать ему журнальную фотку тем более невозможно. Ливенсон не достоин её улыбки, а достоин плетей и семи кругов ада. Я же достоин своей любимой и пущусь во все тяжкие.

Не стоило особо догадываться, чтоб понять одну вещь: Ливенсон на дружеской ноге с неуловимым японцем, значит, тот явно неподалёку. В сознании взращивался план – отыскать его и вспороть ему брюхо – уничтожить мерзавца так же, как он покусился на наше счастье и забрал с собой мою несравненную Лизу. Дерзкий план, возможно, неосуществимый. Ливенсон не расколется и не поведёт меня в цитадель зла, но верёвочка начинает виться, и потому шанс есть. Лиза до сих пор со мной и помогает добиться возмездия и справедливости, а я сердцем чувствую её незримую поддержку и вдохновение.

– Так кого ты хочешь? – краснел Ливенсон. – Для тебя, старичок, всё, что угодно! В «Ameuke» есть всё, что пожелаешь.

– Как ты назвал его? Разве клуб не именуется «Kundalini»?

– Это в Европе, старичок. Амэ и Юке – снег и дождь – изящное название, покрытое ореолом тайны.

– Снег и дождь? – повторил я, а в сознании пронеслись отпечатки Лизиного послания.

Она подсказывала мне и тогда: Лиза любила снег, Лиза любила дождь.

Снег и дождь – как банально и просто. И кто бы знал, что это на самом деле значило. Она предсказывала, что объявится здесь, и я её видел. Ты со мной, моя несравненная мечта!

– Да. «Ameuke»! – повторил Ливенсон. – Существует древняя традиция. Снег и дождь всегда были священными японскими символами и объектами любования – это как слёзы, чисто и непорочно, а где порочность, там обязательно появляется грех. Удовольствия наши чисты и непорочны, они за пределами греха, и когда ты достигаешь пика сладострастия, на тебя обрушивается настоящий дождь, ливень, шквал, цунами… Помнишь? А потом он вдруг резко превращается в снег, следом всё будто замерзает, а потом снова разряжается ливнем. Одно состояние переходит в другое – тебе знакомы эти ощущения, старичок. Сосредоточься и улови, что ты переживал в мгновения нашего соития? Получается? Потренируйся в номере, и обязательно получится. Но ты так и не сказал, кто тебе сейчас сладок?

– Хочу обычную девушку.

– Одну?

– Боюсь, сегодня не в форме! Давай одну. Без экспериментов. Бледную, тощую японку – настоящую гейшу.

– Понимаю. Я бы заказал то же самое, – сладко и с завистью произнёс Ливенсон.

И я ещё раз убедился, что мы с ним похожи во многом, но не во всём. Не зря же мы члены одного запретного клуба.

Наконец, Ливенсон отодвинул блюдце.

– И всё? Никаких особых примет?

– Пусть будет сюрприз, как ты и обещал, – ответил я.

Зачем мне напрягаться и создавать вымученный образ? Японки слишком похожи. Даже вчерашние массажистки напоминали клонов.

– Запомнил. Забыл тебе сказать! Сегодня этот подарок будет бесплатным, а впредь, если ты захочешь повторить, придётся платить. Сам знаешь, клуб должен на что-то состоять – это не благотворительность. Членские взносы и всё такое!

– А я думал, вы живёте одними смертельными удовольствиями и не думаете о деньгах.

– На дворе двадцать первый век, старичок! О чём ты говоришь!

– Не называй меня старичком! Ладно?

– Ок, приятель! Но сегодня ты и вправду походишь на старичка! Пора тряхнуть стариной, ну?

– Тряхнём, – пообещал я. – Когда гейша придёт ко мне?

– Ближе к полуночи – лучшее время для ловли оргазма. Только представь, сколько в тот момент совокупляется пар? Представил? Думаешь, много? Ого-го, как много?! И все объединяются в одном сумасшедшем запредельном экстазе. Это есть трансценденция. Нашу планету нужно было назвать не Землёй, а Оргазмом. Мы – планета вечного оргазма, который охватывает все полушария, и оргазмом Земля меняет свою орбиту. Именно вселенский оргазм заставляет её кружиться вокруг всех осей. Он и никто иной заводит её, как юлу. Вот о чём я, дружище! Так что не кисни! И не будь старичком! Живи и лови свой смертельный оргазм. Однако не увлекайся. Иногда он становится смертельным всерьёз. Как видишь, я пока жив, и отправляться в вечный рай не собираюсь. И здесь неплохо!

– А тебе суждено?

– Скажу по секрету, каждому члену суждено рано или поздно, но я планирую максимально отдалить этот краеугольный момент, а вдруг получится перехитрить судьбу, а?

– Вряд ли. Судьбу не перехитришь.

– Значит, сдохну в постели с красоткой! Эта же вечная запретная мечта! Но кому я говорю? Ты владеешь всей информацией! Почему многие старики или папики женятся на толстогрудых сучках с пластмассовыми мозгами? Думаешь, они сбрендили и ни хрена не соображают? Напротив – папики понимают, что те сучки позаботятся, чтобы они ушли в рай в полном оргазме. Отчпокают их до посинения, а папики им за это наследство и всё состояние. Помнишь бедняжку Анну Николь? Не так давно скончалась при странных обстоятельствах, а прежде отправила своего папика на тот свет. И ей мы когда-то предлагали стать членом клуба, но она отказалась, вкусив наши запретные удовольствия, и поплатилась за это. Но и тут я ни при чём – слухами земля полнится. Верить или не верить – дело ваше, господин Ластов. Я предпочитаю верить, но ни один слух не возникает на пустом месте. Всегда есть к тому предрасположение и чья-то добрая воля. Ещё помянете меня, господин Ластов. Я же вольная перелётная птица – многое повидал за свой век и тонко чувствую флюиды нашей эпохи.

– Да уж. Вы весьма изящный человек – эстет. Многих женщин ты отправил на тот свет? Не ты лично, а кто в постели с тобой перешагнул последнюю черту?

Ливенсон задумался:

– Не считал! Хороший вопрос. Ты спроси лучше, сколько я отправил в рай? Вот это меняет дело: десятка полтора – не меньше. Это случается не так часто, как тебе представляется, иначе избранных жриц не напасёшься. Всё по законам природы, всё происходит тогда, когда избранный сам готов. Это его воля, но иногда можно и перебрать – петля, иной раз, затягивается не по твоей воле, а тягаться с высшими материями я не уполномочен. Это не мой удел. Я всего лишь раб своих желаний и фанатик неисчерпаемой энергии Кундалини. Но кто из нас не раб своих желаний? Только мёртвые, коим место в земле, а не на белом свете.

И я соглашался со всем, что он говорил, часто думая так же. Ливенсон словно изъяснялся моими мыслями, и если я многое утаивал, то он крал мои мысли и не стеснялся их озвучить. Ливенсон будто был моей тенью, следуя по пятам, позволял себе то, что не мог позволить себе я, и только своей тени я уступил Лизу собственноручно, и никому другому я бы просто так её не отдал! А ему отдал в безвозмездное пользование, чтоб он слился с ней, как сливался я, и ощущал её божественную благодать.

Свою тень мы обычно ненавидим, скрываем или боремся с ней. Отрицаем, кидаемся с ней в схватку, но она живёт, покуда мы живём, и никуда не спешит уходить. Этот постулат придуман давно, и ещё многие философы выделяли похожие архетипы, но, тем не менее, тень существует, и она есть у каждого человека. Наверно, тень Лизы, если не она сама, и преследует меня. Но тень жива, покуда жив её обладатель, значит, жива и Лиза – такая получается аксиома, такие нынче законы логики, больше похожие на схоластику.

С логикой я давно не дружил, погрузившись в мистическое созерцание бытия. Так проще и не требуется ничего объяснять, когда случается совершенно необъяснимое и инфернальное. По её словам, я давно превратился в инфернала – потустороннее существо, пребывающее на разделе миров и только и делающее, что запускающее разных потусторонних тварей на свободу. Выходит, что я был тенью Ливенсона, но менее удачной, забитой, никому не нужной, от которой он давно избавился и считал, что не найдёт меня вновь. Тем более, не надеялся встретить здесь во владениях «Ameuki». Но нашёл не он меня, а я его.

Для меня всё было наоборот. Путаница несусветная, и без горькой не разобраться, но похмелье до сих пор давало о себе знать, и пить с Ливенсоном я бы не согласился. Он начинал меня утомлять. Встречи с собственной тенью не могут продолжаться долго, иначе она поглотит тебя насовсем, как чёрная дыра. Что в ней – неизвестно, разве что ведомо самому создателю мироздания.

Отвлекшись, Ливенсон что-то записывал в электронную записную книжку. Когда он успел достать её, я не заметил, погруженный в потусторонние размышления. Вероятно, он записывал мой заказ, чего же ещё?

– Будут еще пожелания? – спросил он, оторвавшись от записей.

– Нет.

– Поверь, я не подкачаю. Ты мне и Насте понравился. Есть в тебе изюминка и искра. Настеньке редко кто нравился – только я да ты.

– Передай ей привет и благодарность.

– Боюсь, что не получится.

– Ах, да! – вспомнил я. – Ваши тропки разошлись.

– Увы! – вздохнул Роман.

Искренне так вздохнул, с неподдельной гримасой горечи. Как вдовец, потерявший жёнушку. Без налёта лицемерия и лжи. На артиста Ливенсон не тянул. Эстет плюс артист – это чересчур. Достаточно чего-то одного, без этого многовато регалий. И я, нехотя, проникся к нему сочувствием, каким когда-то проникался к Адель. Он по-своему ненормален, этот фанатик смертельных оргий. Как ненормален и я, как и всякий человек, живущий по нашему образу и подобию, но в том и есть особенная прелесть.

Нормальные люди никому не интересны и никак себя не проявляют. Муза к ним не является, как бы выразилась далёкая душка Адель, а я бы ей поаплодировал – редкая фраза, что ей удавалась. А мне она не удавалась никогда, за что я тогда себя ненавидел и называл бездарностью. Теперь же сам придумал эту фразу, не оспаривая оригинальное авторство. Ливенсон по-своему талантлив, остроумен и умён, у него точно нет никаких банальностей и клише. Ничего он не ждёт, и его никто не ждёт. Человек вне времени и пространства, переходящий из одной точки в другую, как неуловимый квантум энергии, справляясь со скоростью света – так передвигаются только ангелы и демоны, до которых мне ещё далеко.

– А какие у тебя планы? – спросил я, доедая остатки высохшего риса.

– Планы? Двину дальше. Моя виза заканчивается. Завтра улетаю.

– Не решил, куда?

– Ты плохо слушал меня, Герман! Сегодня Токио, а завтра – Сидней, послезавтра…

– Ты ничего просто так не говоришь.

– Ну так…

– В поисках новых ощущений?

– Поверь, я всё испытал, но ценю, что уже испытано.

– Мудро, – кивнул я, причмокнув влажными губами. – Очень даже мудро.

– Я давний любитель мудрости и красоты.

– Это не ново. Что-то я слышал подобное, – сказал я, отодвигая тарелку. – Бывай, Роман! Буду ждать сюрприз. Надеюсь, он сбудется.

– Непременно. Я человек слова, если иногда позволяю себе эту слабость.

– Мм… – поднял я узкие брови, но даже не нашлось, что ему ответить.

Что пожелать ему напоследок? Что добавить? Всё равно тень от меня никуда не денется. Да и Ливенсон не прощался. Оставив около блюдца несколько йен, он исчез молчаливо и горделиво, сверкнув белизной шёлкового пиджака по моим утомленным зрачкам.

Долго думать над его исчезновением не пришлось. Появился запыхавшийся Мисима, неприлично опоздавший. Какая расточительная непунктуальность, но мне это на руку. Впервые я радовался опозданию партнёра, ведь появись он раньше, то помешал бы разговору с тенью, спугнул бы её. В такие сакральные минуты свидетели не нужны.

Мисима уселся на место Ливенсона и принёс свои извинения, а я ответил, что тоже припозднился. Господин Мисима сразу успокоился, но назад извинений не взял и даже удивился моему обескураженному виду, заметив, что я летаю в облаках и мысленно там, на прошедшем торжестве в его роскошном особняке. Я не стал разубеждать продюсера. Пусть думает, что хочет. Что мне с того? Посвящать его в потусторонние события невозможно. Он вряд ли сойдёт за избранного.

Счастливый Реке Мисима принёс благую весть: парни согласились на все условия и готовы были подписать контракт. Мисима захватил вчерашние бумаги, и мы могли решить все дела сейчас. Запасливо я припёрся в кафе с полезными атрибутами – напечатанными файлами и гелевыми ручками. Предстояло подписать контракт. За всю братию при мне расписывался один Мисима. Рокеры имели право голоса, но в данный момент их не было, тем более, у них свои контракты и обязательства перед продюсером, который несёт полную ответственность за происходящее, посему их мнение особо не важно. Накануне я убедился, как они полны энтузиазма и желания, даже несмотря на отдельный скепсис, который я легко преодолел не без поддержки Мисимы. Я подвернул ему контрольную бумажку, а Мисима, не перечитывая в сотый раз договор, подписался, черкнув уродливый иероглиф, а я поставил свою шикарную подпись и оставил место для подписи Фридмана, затем жахнул печать. Сделка с Германом Ластовым свершилась.

Не успели мы облегчённо вздохнуть, как Мисима вновь озаботился моим здоровьем.

– С вами всё в порядке? Я бы вас угостил вечерком?

– Я в норме, господин Мисима, – мы вновь перешли на деловой тон. Встреча всё-таки официальная, но выпить за подписание контракта стоило, а в кафе угощали спиртным, и я предложил отметить договор.

Тот без промедления согласился, но пили мы не саке, а шотландский виски «J&B». Как он затесался здесь – не нам решать, но Мисима остался довольным. Виски крепче, а наша дружба и взаимовыгодное сотрудничество крепчали вдвойне. Никаких разногласий и противоречий. Осталось обрадовать «солнечных черепов», но они явно чуяли, чем дело пахнет.

Мисима звякнул им и поздравил, милостиво разрешив прекратить на полчасика репетицию и выпить шампанского. Я похвалил его за гуманный поступок и по-отечески потрепал по плечу. Мисима в долгу не остался. После крепкого рукопожатия мы обнялись уже как родные братья. Чего не сделаешь ради призрачной прибыли и укрепления отношений между двумя державами.

– Приглашаю вас продолжить победу рок-н-ролла! – голосил Мисима, будучи уверенным, что я не устою от соблазна.

Но меня ожидал куда более трогательный соблазн. Райское искушение – точно не устоять. И я попробовал отказаться.

– Извините, этим вечером никак. Знаете, дела, дела, хлопоты. И выгляжу я неважно – диагноз на лице.

– Тогда отложим?

– Отложим, – кивнул я, – вы пока улаживайте все формальности. Через несколько дней нам предстоит долгий перелёт. Собирайте визы, загранки, и что вам там ещё прилагается. Настройте ребят и проведите психологическое айкидо. Позанимайтесь, как следует, чтоб репетировали и не ударили в грязь лицом. Господин Фридман будет нас ждать.

– Но обещаете, что мы успеем вместе это отметить? – старался не сдаваться Мисима.

Пришлось пообещать. Что сделаешь, когда он так пристально на тебя смотрит? Любой бы сдался. Если бы Мисима не был продюсером, из него получился бы неплохой пытарь в органах самого кровожадного диктатора, и он явно был им в прошлой реинкарнации, если она возможна. Служил императорам и засовывал крыс государственным преступникам в задницы, пока пленники не сдавались, и не сдавали военные и политические тайны, если, конечно, эту крамольную пытку не придумали вездесущие китайцы? Хотя, какая к чёрту разница! Что китайцы, что японцы – одна узкоглазая сатана, но я даже успел проникнуться к ним симпатией. Не уверен, что взаимной – по их хитрым и невыдающимся лицам я мало что разбирал. Всё-таки неважный из меня психолог – одно дилетантство и самонадеянность, а когда-то я был в себе очень уверен… Когда-то…

Следом я настоял, что провожу Мисиму до машины. На этот раз нас поджидала другая тачила – не «Тoyota», а непонятной принадлежности плоское гоночное авто. Не разобрал марку, но не «Ferrari» точно и не «Porsсhe». В спортивных машинах я капельку разбирался и отличал знойных красавиц друг от друга. Тачила была ничуть не хуже классики и смотрелась изящно. На ней Мисима прикатил лично, и ему предстояло катить дальше, будучи изрядно накачанным виски – его проблемы. Особенности местного законодательства по вождению в нетрезвом виде для меня далеки. Откупится. Продюсер хитёр, и он не в Америке, где полисмена проще застрелить, чем дать взятку, а в Токио, наивно полагал я, дела обстоят иначе, но я не пробовал местных полицейских на вкус. Да и своим конём после гибели Маздочки я так и не обзавёлся.

Мисима похвастался своей роскошью, так и не назвав её имя, махнул папками с контрактами и помчался на встречную полосу, чуть не сбив старика с собакой. Старик остановился, а его верная псина предупредительно гавкнула, но продюсера уже след простыл, продолжая гнать свой форсаж на другом перекрёстке. А я постоял немного, провожая с тупой ухмылкой ошалелого старика, и заметил, что он слепой, а собака служила поводырём, ведя деда по зебре, соблюдая все правила. Что ж, многим сегодня везёт: и Мисиме, что не сбил слепца, и слепцу, что остался жив и не попал под колёса гоночного болида. Пусть он и не видел белого света, но мог просто так ковылять по тротуарам, подчиняясь собачьей воле.

Обратной дороги в кафе не предусмотрено, посему я решил прогуляться по токийским торговым центрам и прикупить памятные сувениры. Зашёл в самый громадный и внушительный, в тысячи татами, имени Токугава Иэясу. Что это за перец, я не представлял, но от центра завораживающе пестрела сверкающая реклама, от которой я не отделался и не устоял.

С цокольного этажа я прокатился на прозрачных лифтах. Кругом царил кошмарный ажиотаж, как на распродаже в сток-центрах. Коренные жители столицы и гости метрополии шарахались за скидками, как за оазисом в пустыне, но я искал не скидки, а местные погремушки, но почему-то не находил. Вероятно, забрёл не в тот центр – кругом одни шмотки, стразы и прочая ерунда, сложенная ящиками и блоками во всех точках. Я же надеялся приобрести фарфоровых статуэток, причудливой реликтовой утвари, храм величиной с кулак или самурайский меч, чтоб зарезать неуловимого японца. Та голубая мечта все таилась во мне и не пропадала.

Таким образом, я наткнулся на салон древнего оружия, какое встретишь лишь в закрытом музее или у нелегальных торговцев. Я не устоял и зашёл поглазеть, чем резали друг друга кровопийцы древности, а резались они изящно, красиво и стремительно. Острые самурайские мечи выглядели на витринах очень сексуально, почти как автомобили. Мне приглянулись сразу несколько экземпляров, но когда я увидел их стоимость, с горечью понял, что сегодня мечи мне не по карману: средняя стоимость острой безделушки превышала все мои командировочные. А если учесть, что я на нуле, всех моих сбережений хватало разве что на рукоятку меча, и то самого игрушечного, что для детей и запугивания домохозяек. Настоящий меч мне купить не удастся. Придётся душить японца голыми руками. Это по-нашему, и не обучиться мне искусству владения мечом в столь короткий срок, да и неуловимого японца в шляпе найти вряд ли удастся. А я так много о нём слышал и ни разу не встречал.

Обидно. И руки чешутся…

Разочарованный, я так и ушёл из салона старинных причиндалов. Что глазеть на витрины, когда ничего не можешь себе позволить? Я давно вышел из этого возраста.

Долго побродив по этажам торгового центра, мне повезло наткнуться на лавку антиквариата и сувениров. В лавке толпились иностранцы, и я поймал русскую речь – два заштатных пенсионера, счастливая пара сумасбродных стариканов, покупали себе стеклянную куклу, украшенную резными премудростями. Я зарёкся, что они пенсионеры-миллионеры, раз позволяют себе раскидываться деньгами и приобретать сувениры за тысячу долларов. Я же ограничился малым: взял миниатюрный храм безымянного усопшего императора, три фарфоровые статуэтки печальных дев, и на том ограничился.

Отныне никто не сможет меня упрекнуть, что я не был в достопочтимой стране восходящего солнца. Сувениры со мной, но что они значат? Сейчас в моде агентства, которые сделают для тебя всё: скопируют фотки и надарят презентов, лишь бы твоя благоверная думала, что ты отдыхал на Сейшелах или на острове Фиджи с делегацией занудных бизнесменов, а не развлекался с её близкой подругой всю неделю на даче. Всё можно подделать и почти всё можно купить, кроме любви и бессмертия. Даже самому Гробовому не удалось воскрешать мёртвых, а куда уж нам, простым смертным. И если Лиза бессмертна – это чудо, но мне до сих пор верилось, что она никуда не уходила, а живёт где-то здесь в токийских кварталах и летает рядом, как преданный ангел-хранитель.

В фойе торгового центра я купил несколько букетов декоративных цветов, но не потащил их охапкой, а заказал в номер. Цветы предназначались обещанному сюрпризу, ибо я уже ждал его и уговаривал время идти чуточку быстрее. Делать мне нечего, посему пообщаться с гейшей тет-а-тет было бы очень кстати, особенно без шаловливого и шального Мисимы и его чокнутой банды рокеров. Только гейша – что может быть слаще? Только… Но вы сами знаете, кто…

…Незаметно я очутился в отеле.

Неслышно к двери мне доставили заказанные цветы с конвертом, в котором иероглифами была вымазана благодарственная надпись, как мы рады вам за покупки, всего доброго и приходите ещё – законы маркетинга одинаково вешали лапшу покупателям во всём мире. И сама страна походила на Запад, давно став Западом. Исконно японского в ней оставалось мало, разве что древняя столица Нара в районе Кансай, традиционная песенная баллада «Энка», декоративные цветочки типа «Канна», тёмное пиво «Карин», Конняку и другие национальные блюда, не считая цвета кожи, широты глаз и прочих фенотипических особенностей.

Космополитизм захватывал всё вокруг. Самым ярким его выражением представлял собой Токио – мир новейших технологий, стальных роботов и суперпрогрессивных тенденций. Да здравствует научно-технический прогресс в рамках одной потрясающей метрополии. Другим странам до неё далеко, но японцам больше делать нечего, как закупать природные ресурсы и мастерить бесполезные автоматы за колоссальные материальные вложения, выставлять достижения прогресса на выставках, поражать воображение общественности и делать вид, что они приносят пользу, хотя на самом деле занимаются полнейшей фигнёй. Между тем, я знал, что уровень жизни на островах отличается от других – он заметно выше, и неспроста по миру колесят одни старики – делать им точно нечего – уже наработали своё и теперь прожигают накопленные состояния в туристических автобусах по всему свету. И никто их не упрекнёт, и никто не тычет пальцем. Что ещё делать, чтоб убить время? Иначе время убьёт тебя…

Старость пришла, а жизнь не кончается. Проказница-смерть приходит избирательно, и не угадаешь, когда она заглянет в твой огород. Так и японцы, следуя неисповедимым законам, многие умирают в дороге: дохнут в своих «Мерседесах» с биотуалетами. У них отказывает сердце, мозги поражает инсульт, отказывают конечности, кого-то сжирает последняя стадия рака, прогрызая желудок и заполняя полные животы крови. Гибнут старики с радостью и умилением, так как многое повидали и где только не были. Всю жизнь им было тесно на мизерном острове, вот-вот они только научились привыкать к неописуемым просторам, а жизнь обрывается. Словом, увидеть Париж и умереть – одна из голубых мечт среднестатистического пенсионера.

Ле Манифик!

Мне не представлялось, есть ли у них реальная пенсия или нет, или они тратили накопленные состояния?! А наши пенсионеры отправлялись по миру лишь с «Непутёвыми заметками» или с журналом «Вокруг света». Такие вот национальные особенности ареала. Ничего не попишешь. Перо не подымется…

Так я и уснул после душа: мокрый, липкий и холодный, как только что пойманный кальмар или разрезанный на тарелке белый кит. А когда проснулся, с ужасом посмотрел на часы – приближалась неминуемая полночь. В дверь должны были постучать, и говорящий сюрприз со сладким голоском должен пропеть: «Я к вам, господин Ластов! Ваша преданная наложница!»

Не успел я причесаться и натянуть свежую рубашку, как почуял, что за порогом кто-то не решается дать о себе знать. Застегнув привередливую ширинку, подошёл к двери и прислушался: там определённо стояло трепетное создание. Как всемогущий рентген, я узрел её сквозь стены.

Послышался лёгкий стук – так стучат маленькие пони, когда на них скачут дети. Стук усилился – так стучат борзые скакуны перед скачками на титул её величества Елизаветы на туманном альбионе.

Я расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы выглядеть раскрепощённей и привлекательней, и приоткрыл дверь.

Передо мной появился тот самый презент, как я и заказывал. Точь-в-точь и один к одному. Респект Ливенсону – славный чел, хоть и последняя сволочь. Одно другому не мешает, как водится, но сюрприз меня откровенно порадовал.

Я замер: хрупкая девушка метр шестьдесят пять на высоких каблуках, что прибавляло к ней ещё пять сантиметров. Волосы её убраны в пучок и увенчаны традиционными причиндалами. Пухлые щёчки слегка отдавали белизной, носик напудрен, тонкие губки подведены под цвет спелой вишни. Пухленькое личико, но чем ниже спускались глаза, тем девушка становилась стройнее – она была очень худосочной, впрочем, как я и грезил, не ожидая подобной точности и совпадения ожиданий с реальностью – In medias res.

Вместо кимоно на ней сверкало длинное платье, тоже напоминавшее кимоно, но гораздо изящней. Девочка выглядела аристократично и чинно. Слишком дорога для меня. И я ощутил себя Рокфеллером или основателем империи «Хилтон» – только они могли позволить себе приглашать в свой отель таких бесценных бабочек. Но у меня не было сачка, а у неё – крыльев, но зато было нечто другое, что гораздо приятней, чем мне и придётся сегодня воспользоваться, и чем мне придётся её приручить и задобрить.

Но эта бабочка была ручная и готовая на любые полёты в пределах спальни.

Она даже владела английским. Настоящая аристократка. Ну полный all inclusive! Ле Манифик… Великолепно…

– Господин Ластов! – покорно спросила она. – Здравствуйте! Я старалась не опоздать.

Ласковый тоненький голосок возбудил во мне особую трогательность. Хотелось прижать маленькую гейшу и погладить по бархатным волосам. Настоящая трогательность и ничего более.

– Ты очень красивая, – сумел я произнести, забыв другие мудрёные фразы, но на басурманском наречии нелепо и несуразно говорить о женщинах. Это язык информации, но не чувств и эмоций, – вы не говорите по-русски? – спросил я, надеясь на удачу.

– Что? Очень плохо, – пела девочка, – спасибо, пожалуйста, спокойной ночи – блеснула маленькими зубками гейша. На этом её словарный запас рашен вордс был исчерпан.

Какая разница?! Я же не о высокой литературе собирался с ней толковать.

– Как зовут тебя?

– Мики.

– Мики?

– Да, господин, – поклонилась она, играя по привычному сценарию.

Но я не желал быть господином. Мы не в феодальное время живём, и давно царило равноправие, поэтому я попросил её называть меня исключительно Германом. Мики вновь сотворила поклон, но согласилась.

Её имя – Мики – походило на Микки Мауса. Носик курносый и с пупырышком на боку, а ушки нескромно оттопырены вперёд, что меня очень привлекало – редкая особенность настоящих японок. Из всех ушей, что я видел в районах Гиндза и Адзаба, путешествуя пешком и на метро, только Мики могла похвастаться такими прелестными ушками. Остальные девушки имели стройные ушки, прилизанные к вискам. Мики же походила на Микки Мауса (даже носик показался мне характерным), но слегка отдавало и нашим Чебурашкой. Если Чебурашка и Микки Маус снимались в порно и были, разумеется, женщинами с азиатскими чертами, то выглядеть они должны были непременно так, и не иначе – этот фильм пользовался бы небывалым успехом в прокате. И я был бы самым преданным его поклонником.

– Проходи, Мики! Забавное имя!

– У вас трудное: Гер-ман, Гер-ман, язык сломаешь, – позволяла себе вольности Мики.

– Так назвали, что поделаешь. Я приготовил тебе подарок. Эти цветы – тебе! – вручил я заказанный букет – декоративные Канны.

– Как трогательно! Мне никто не дарил столько красивых цветов, – сияла Мики. – И у вас очень мило.

– Что ты! Бардак, а сам я выгляжу растрёпанным гориллой.

– Это привлекает.

– Да?

– Угу.

– Ты мне всё больше нравишься.

Я пододвинул к ней кресло, и Мики присела. Достал из бара вина и налил ей полный бокал. Мики выпила, ведя себя естественно: много улыбалась и много шутила, позволяла себе разные колкости в мой адрес, а я подшучивал над ней и над её оттопыренными ушками, на которых переливались зелёным пасьянсом дорогие серьги.

Мики не пила много, и я ограничился одним бокалом, ведь она не напиваться сюда пришла. Я предложил ей пройтись по комнате, чтоб разглядеть её полностью – в движении и застывших позах, и Мики доставила мне это счастье.

Неожиданно она начала плавно раздеваться. Мне не пришлось намекать и уговаривать. Молния на платье застёгивалась на спине, но она не просила расстегнуть её, а акробатическим движением извернулась, как сиамская кошка, и расстегнула молнию сама, обнажив платье сначала до плеч, а потом до пояса. И я увидел её маленькие груди с ладошку величиной и крепкие блестящие соски, чуть выдающиеся из коричневых ареол.

Даже здесь мне угодили, как будто соорудили Мики особым способом – настоящая ручная работа мастера. Он постарался и не схалтурил ни разу – вот превосходный антиквариат, достойный подражания, и он точно бесценен, как любая женская жизнь…

Я не останавливал Мики, и она ловко рассталась со второй половиной платья, оставшись в прозрачных трусиках, чуть скрывающих её чёрный пушок. Я попросил её повернуться, что Мики моментально сделала, нагнувшись и почти ткнув мне в лицо свою овальную детскую попку – бледную, как Луна. На её спине поднималась старая знакомая – вечная спутница моих эротических снов – разгаданная татуировка – змея, под которой отпечатана надпись LINI – совсем как на моей девочке. И я уже не сдержался, когда по моей щеке пробежала первая стеклянная слезинка, а затем не выдержала и вторая.

Мики всё ещё стояла ко мне спиной, когда я подошёл к ней и прикоснулся к её тату, сперва убрав скатившуюся слезинку, и вытер её об ее тату.

– Что с вами? – спросила она, не оборачиваясь, но ощущая моё смущение. – Я вам не нравлюсь?

– LINI… – сказал я, – та же надпись была у моей девушки.

– У вас была девушка?

– Да, недавно, но её уже нет.

– С такой же надписью?

– Да.

– И она была..?

– Да. Она была такой же, как ты, и я её очень любил, – уже не сдерживая нахлынувших чувств, прошептал я, – я любил её, Мики! Но она до сих пор рядом со мною.

– Вы встречаетесь? – не решалась обернуться Мики, а я продолжал разговаривать, но не с ней, а с её змеей, как бы умоляя вернуть мне потерянную любимую.

– Нет. Она покинула меня и играет в прятки.

– В прятки?

– Дурацкая игра. Я натыкаюсь на неё иногда, но так и не могу поймать. Может, ты мне поможешь, Мики?

– Я? Как?

– Ты совсем как она, и я должен тебя полюбить. Давай попробуем? Повернись ко мне и поцелуй меня?

Не стоило произносить лишнего. Мики знала, что делала – как настоящая искусительница и королева своего нехитрого дела. Милашка повернулась и стала прикасаться к моему телу, осыпая его горстью поцелуев. Она вылизывала мне щёки и вылизывала слёзы, пробуя их солёный вкус. Язык у неё был змеиный, как будто раздвоенный, а кожа походила на чешую, но была горячая, плавная и липкая, и должна была волновать меня, но отчего-то не волновала. Мики старалась, старалась максимально, и она сделала всё, чтоб я весь покрылся горячим потом. Но у меня не получалось пробудить желание. Мики прошлась языком по груди, вылизала всё от ключицы до бёдер, а после она опустилась ниже и стянула с меня брюки – рывком и стремительно, чуть не содрав с меня кожу.

– Ты волнуешься?

– Нет. Стараюсь расслабиться. Извини, я устал.

– Не напрягайся, и я сделаю всё сама.

– Постараюсь.

– Не старайся. Отпусти себя.

Она распустила волосы, выбросив в угол заколку, и я ощутил биение её пульса. Она содрогалась надо мной, погружая меня глубоко, как когда-то погружала Лиза, и я отвечал ей взаимностью, но на большее я не способен. Мики не сдавалась, ускоряла темп, рискуя прокусить меня насквозь, и царапала ногтями мошонку. Всё закончилось естественно, но несколько дольше, чем обычно. Мики не торопилась выпускать меня, не проронив ни капли. Аккуратная баловница мелочно, как настоящая хозяйка, вылизала всё подчистую.

– Видишь, всё получилось, – говорила она, облизываясь. – Теперь ты?

Баловница поднялась с пола и легла на кровать, сначала на живот, выпучив бурлящее лоно. Я привстал и подполз к ней, уткнулся в неё лицом и долго набирался смелости. Мики тихонько вскрикивала и рвала ногтями простыню. Простыня приходила в негодность, но я не оправдывал её ожиданий, будто сам был как тряпка.

– Не могу, – сказал я, гладя её бледные ягодицы, – не могу.

– Устал? Давай отдохнём.

– Ты красавица, Мики, но я не могу. Ты слишком похожа на мою девушку.

– Разве это плохо?

– Но ты не она.

– Она лучше? – с упрёком спросила Мики, перевернувшись на спину.

Ей стало отчего-то неловко, и она окуталась разодранной простынёй. Ночь уже испорчена, а я ни на что не способен. Мики проделала всё, что от неё требовалось, но я думал об одном: как она похожа на Лизу. И змея сводила меня с ума, а LINI отталкивала и притягивала одновременно, но это была не змея любимой – это всего-навсего Мики.

Я уже зарёкся начинать ласкать Мики снова – ночь испорчена, но Мики сумела довести меня до разрядки. Потлеть удалось лишь отчасти. Полностью сгореть мне вряд ли удастся – не здесь и не с Мики. Сейчас она напоминала ребёнка, которого сильно обидели, надув липкие губки, словно требовала новую соску.

– Не обижайся, – погладил я её по щеке. – Ты ни при чём.

– У меня не получилось тебя возбудить – это моя вина. В следующий раз я исправлюсь.

– Ты превосходна, но я серьезно не в ладах с самим собой.

– Ты любишь её?

– Люблю! Как в первый раз, – признался я.

И меня никогда и никто об этом не спрашивал, а сейчас спросили, и кто? – реликтовая проститутка Мики интересуется, любил ли я её? Конечно! A как же?! Наверно и её кто-то любит, какой-нибудь не знакомый мне Герман, кого она оставила с носом ради ублажения случайных мужчин, выполняя давнюю традицию, подчиняясь природе и служа ордену клуба.

– Хочешь, покажу тебе фото? – предложил я, чтоб как-то развеселить Мики.

Не до веселья сейчас, но поделиться можно. Ревности к ней я не испытывал. Мики – потрясающая гейша, каких у меня не было, и я уже познал её на вкус и насытился, хоть и дал маху, подведя в самый важный момент. Мики оценит моё сокровище, не обманет. Я доверяю ей, ведь не зря она носит змею на спине и потрясную надпись LINI. Вспомнив, как целовал каждую буковку, я мысленно пообещал себе сделать то же самое с Мики, если она оценит мои откровения, если вообще возникнет хоть какое-то желание это делать.

Не надевая брюк, я сполз с постели и стал рыться в вещах, ища, куда положил свой бумажник и куда забросил журналы. Выглядел я курьёзно и смешно: на мне висела расстёгнутая рубашка, а ступни покрывались коричневыми носками – лишь малинового галстука не хватало для полноты картины.

Нашёл любимые снимки и закарабкался на кровать.

– Смотри! Вот она! Ничего? – показал я сперва фотку из бумажника, старую, потрёпанную, но особенно дорогую и бесценную.

Без лишних эмоций Мики взяла фотку и поднесла к носу. То ли она была близорука, то ли освещение в номере не очень, ведь мы занимались любовью, не выключая ламп, но ей так легче разобраться.

– Ну, как? – спросил я, ожидая услышать похвалу и рукоплескание. Уж Мики должна оценить красоту моей избранницы.

– Интересно, – тихо произнесла она, – а там что?

И я дал ей обрывок журнала, где в голубом жакете грустно улыбалась Лиза. Мики внимательно разглядывала глянец и на её пухленьком личике появлялась причудливая гримаса. Сначала она еле выползала по краешках губ, а затем занимала всё больше пространства, и Мики просияла лучезарной прелестью, став ещё сильнее походить на глупенького ребёнка.

– Она не покидает меня никогда, – говорил я, давая Мики сравнить обе фотографии. – Видишь, та сделана раньше, а здесь, – указывал я на журнал, – они как две капли воды? Она рядом со мной до сих пор, преследует, давая знать, что помнит. И сейчас я боюсь, что она наблюдает за нами и смотрит на нас, как змея. Осуждает, а может, и нет, раз она вольных нравов. Но я не могу, Мики, понимаешь? Она превратилась в призрака, от которого мне не скрыться – такие дела, а ты говоришь: расслабься!

– Расслабься, – повторила она, не скрывая восторга, – кого-то эта фотка мне напоминает. Что же ты сразу не сказал, что встречался с нашими девочками. Я знаю её!

– Уверена?

– Да! Она живёт у нас в клубе.

– Я люблю её! – и моей радости не было предела.

Лиза жива. И пусть она призрак, но её видят другие. Она воскресла – воскресла здесь, когда мне суждено сюда примчаться. Я должен её видеть, а Мики должна помочь! Ведь она так похожа на Лизу!

Мики вернула фотки, вдоволь насмотревшись на идеал. Конечно, она стала понимать, что уступает ей во многом. Какая нормальная женщина будет долго пялиться на первородное совершенство? Так и ослепнуть недолго. Мики обычная девушка со своими недостатками и плюсами. Безусловно, она прирожденная гейша, но с Лизой Миндаль ей не сравниться.

– Ты должна помочь мне! – я крепко взял её руку.

– Как?

– Пусть она придёт ко мне?

– Но это невозможно! Жрицы «Амэюке» не ходят просто так на свидания.

– Пожалуйста! Я умоляю тебя! Ты же сделаешь это ради меня! Я же видел её в городе! Она рядом! Мики! – и я сжимал её кисть сильнее, что от боли Мики резко отдёрнула ручку.

– Вы что? Вы так сильно её любите?

– До безумия!

– Вы точно не в себе!

– Я видел её в городе!

– Наши девочки иногда прогуливаются по магазинам. И я не сижу целыми днями в запертой клетке.

– Мики! Мики! – бил я в грудь кулаками, как раззадоренный карапуз. – Мики! Ну пойми же, что я не могу без неё жить!

Чертовка должна была войти в моё положение, как ранее входила в меня, и Мики – добрая душа, я чувствовал, что она сжалится надо мною.

И чертовка пошла на уступки:

– Нам запрещено просто так общаться, но… нас можно заказать… Так же как сегодня меня. Ясно? Вы же член клуба?

– Да, я член клуба! Самый новоиспечённый член! В этом плане я почти девственник! Я хочу её, Мики!

– Хорошо! Я виновата перед вами, что не смогла вас удовлетворить. Вы кончили только с помощью моих трепетных усилий, но я не возбудила вас. Я виновата, и чтоб искупить вину, чтобы это исправить, согласна помочь. Если не я, то пусть она сделает вас счастливым. Вы были в резиденции?

– Где? В клубе? Нет, пока не успел. Меня приняли в клуб буквально сегодня.

– Тогда вам можно посетить её, раз вы в списках, – справедливо рассуждала Мики. – Думаю, господин Накато не будет против. Он вообще поощряет любую инициативу с нашей стороны. В принципе, мы вольны приглашать членов клуба к себе, если они того пожелают.

– Детка! Солнышко моё! – терял я рассудок. – Отвези меня к ней! Ты сделаешь меня счастливым! Я одарю тебя любовью! Вселенской любовью счастья! Мики! Мики! – неистово повторял её имя, оглушая девушку. – Ну же! Это мой последний шанс! Я на днях улетаю навсегда. И мне не суждено вернуться! Пожалуйста!

– Не давите так сильно, господин Ластов! – перешла она на официальный тон. – Я не обманываю. Вы понравились мне, и я завидую той, кто сделает вас счастливым, и если я буду сопричастна к этому даже косвенно, то я согласна.

Не сдержавшись, я кинулся в объятия, уронив малышку на постель. И я прижимался к ней и награждал её поцелуями, оставляя круглые синяки и кусая её соски. Мики вздрагивала, но не вырывалась. Она сделает меня счастливым. Потрясающая гейша, Мики!

– Вы чокнутый – точно! – забыла она все ругательства, – подождите! Я не та, кто вам нужен! – хихикала она так задорно, как в японских мультиках. – Вы сами как малое дитя!

– Мики! Мики! Ты моя маленькая дочурка! – почти прыгал я на надувном матрасе, рискуя лопнуть его и затопить постояльцев этажом ниже.

– Завтра вы приедете к станции Акихабара, где я поймаю вас, мигнув фарами. И мы поедем в резиденцию клуба. Каждый член клуба должен побывать там. Обычно инициация происходит там, и я не понимаю, как вам удалось получить членство иначе? У вас, русских, всё наоборот! В этом вас не переиграешь! Завтра, господин Герман! Потерпите!

– Ты чудо!

– Я всего лишь выполняю волю своего господина, – подмигнула она и соскользнула с постели.

Настало время прощаться, но не навсегда, а до назначенного часа. Мы договорились обо всём, ведь она – последняя надежда. Я не порывался выкрасть её номер телефона, так как доверял ей, как Лизе, а она и не дала бы его, но я верил Мики – девочка с личиком младенца не подведёт.

Одевалась она медленно, слащаво и аккуратно, будто демонстрируя стриптиз наоборот. Теперь я не удержался и помог ей застегнуть молнию. Мики радовалась, словно получила самый яркий оргазм, ведь она любила ловить смертельные оргазмы не меньше, чем Лиза – в этом я был уверен. Я налил ей ещё вина – самому ужасно хотелось пить. Мы чокнулись победоносным звоном, и я уже забыл, что потерпел фиаско, возможно, впервые в жизни. Но это поражение помогло мне растопить её сердце, вызвав в ней островок жалости и чувство вины. В том и прелесть японских женщин, что они слишком много берут на себя ответственности за процесс, так и норовят подчиняться и искуплять вину, чем я умело воспользовался, сам того не желая.

Отныне я настоящий член «Ameuke» – и поэтому стоит посетить резиденцию, ринуться в тёмную клоаку и главное царство потусторонней секты. Там случится нечто важное, и я обрету свою потерянную мечту.

Воскрешение Лизы неумолимо приближалось…

Глава тринадцатая

РЕЗИДЕНЦИЯ

Коленки дрожали, а язык немел, когда я ждал Мики на станции Акихабара.

Денёк выдался погожий. От вчерашней облачности и смога не осталось следа. Дух захватывало от волнения, а я стоял и ждал, слепо веря, что чудо свершится: Мики подъедет и заберёт меня к Лизе.

Секунды бежали, стараясь поставить новый олимпийский рекорд, заглушая волнение, и оно чуть притихло, а дрожь в коленях превратилась в тик. Но я не отчаивался, выискивая глазами опознавательные знаки.

Дождался. Через дорогу сверкнула фарами смуглая, грязноватая «Мицубиши», и я поймал перст судьбы – это чертовка Мики. Подбежав к ней, как по невидимой зебре, заставляя проезжающих останавливаться, я поймал пернатую хищницу. Самое главное я не упустил.

– Долго ждёте?

– Знал, что приедешь.

– Даже не сомневались?

– Я доверяю добрым подружкам.

Мики оценила мой пассаж и погладила по щеке, снова добавив, что рада поучаствовать в моём счастье. Подчинила себе машину и двинула вперёд.

Весь путь жрица запретной любви трепалась о своём сакральном предназначении и о своей второй сущности. У Мики даже не наклёвывалось никакой второй жизни, – лишь одна жизнь рабыни в «Амэюки», что её вполне устраивало. Ей нечего скрывать от других – обыкновенная честная грешница – ловчиха смертельного удовольствия.

По пути Мики упрямо расспрашивала меня о жизни. Отвечать не хотелось, как и снова ворошить былые воспоминания, но многое я позволял себе ей открыть. Вкратце я обрисовал, чем занимаюсь, и проговорился о «Солнечных черепах». Мики знала эту группу, отчего заинтересовалась мной ещё сильнее и попросила у них автограф. А затем вовсе обнаглела, став просить организовать ей встречу с «черепами», будто намекая на субботник. Я же отшучивался, говоря, что вряд ли получится, а потом прямо спросил, чем она будет заниматься в компании долговязых, длинноволосых придурков. Не тем ли самым сакральным действием? Мики не поняла юмора, но и не обижалась. Втайне она точно мечтала отдаться «Солнечным черепам» – всем сразу, чтоб три на одну и один в запасе – это наверняка её голубая мечта. Что ж, у каждого свои притязания, и незачем корить чудесную и светлую куртизанку, но я уже успел пожалеть о том, что когда-нибудь ей крепко-накрепко перетянут шею. Или она сама сделает последний смертельный ритуал, и ей придётся улететь в рай. Как всегда небо забирает самых лучших и самых красивых женщин.

Тем временем мы стремительно выезжали за город. Новостройки и небоскрёбы остались позади. Мелькали промышленные районы и надземное метро, когда то и дело по рельсам нас обгоняли суперскоростные поезда. Мики давила на педаль газа, пытаясь прикоснуться к прекрасному и догнать мчащийся поезд, как свою ускользающую жизнь, но у неё ничего не выходило. По её лицу пробегали нотки неудовольствия, а я старался поддержать, говоря ей, как здорово, что можно так лихо прокатиться из одной части острова в другую, сравнивая поездки в скоростных поездах с маршрутом от Москвы до Калининграда. Или вовсе с рекордным рейсом на Дальний Восток, что нельзя сопоставить по расстоянию, но Мики не понимала, что я имею в виду, но и не возражала.

Одновременно я думал о неминуемой встрече. Как она встретит меня? Готова ли? Знает ли, что я мчусь на всех парусах? Чтоб вернуть нашу любовь, изменить жизнь и открыться в ней новым артезианским источником. Уверен, Лиза всё предвосхитила, и никаким сюрпризом для неё лично наше воссоединение не окажется. Я всего лишь промчался бегом с препятствиями, и получился долгий марафон. Пусть немного опоздал и испытал ещё больше ужаса и гнева, чуть не оступился и много нагрешил, потерял почти всех друзей и близких, как будто рассыпал виноградные грозди любви, успевшие перебродить и превратиться в сладкое вино.

Как много сделано и прочувствовано. Как ещё доказать ей мою преданность? Что сделать? Достать Луну с небосклона? Зажечь звёзды? Всё это я проделывал не раз, и Лиза помнит об этом. Моя сладкая девочка помнит, как я старался, как мучился, как тысячу раз сходил с ума, думая лишь о ней. Она оценит, поймёт, примет, простит и не допустит расставания. Миллиарды оттенков сладострастного предвкушения накопились в моём чреве, и я готов был разорваться и поднять эту тачку в воздух до самой поднебесной радуги.

Невозможно держать в себе всё – и от взрыва мы бы отправились ввысь, и Мики полетела бы вместе со мной, пробивая оболочки замешкавшихся облаков и утрачивая гравитацию. Миллионеры готовы платить сумасшедшие деньги за минуты невесомости. Я же от вселенского взрыва давал всем желающим невесомость бесплатно. Достаточно лишь находиться рядом и попасть под вырывающиеся осколки моих необузданных чувств.

Где-то на севере мимо нас прошла туча, не задев даже краем. Над горизонтом появилась высокая пёстрая радуга. Я расценил её появление, как знамение. И Мики увидела её, а улыбка её стала ещё чище и наивней, будто она никогда раньше не видела это чудо. Она не спрашивала, что это за небесное тело, и смело вела машину вперёд, и я не выпендривался и просто следил за мультифруктовым полукругом, пока треугольные крыши частных владений не скрыли её из поля зрения.

Пригород Токио смотрелся изящнее и целомудреннее центральных улиц. В нём чувствовалась история и традиции. Мимо нас проезжали школьные автобусы, набитые покемонами с толстыми рюкзаками, и мелькали десятки мальчишек в бейсболках и с породистыми псами на поводках. Я видел рощи с каштанами и мостики, окаймляющие речки-невидимки.

Мы въехали в пышную жёлто-зелёную рощу, но, не успев привыкнуть к её давящей, утихающей желтизне, выехали в мелко постриженный луг, за которым виднелся настоящий императорский дворец – так я его себе представлял, потому что раньше не видел ничего подобного вживую – лишь на картинках, в ознакомительных пособиях и в сувенирных лавках. Этот царственный монолит напоминал купленный мною сувенир, но я по привычке не захватил его с собою, поэтому сравнить не удалось. Шикарные и могучие здания. Я бы, скорей, согласился, что это национальный музей или восьмое чудо света. Дом Мисимы по сравнению с этим шедевром смотрелся убогим сараем.

Великолепное зрелище, но это не памятник архитектуры. Весь периметр дворца огорожен. На вывесках чёткими латинским буквами отмечено, что эта частная собственность. Территория владений не такая громадная, как показалось на первый взгляд. Это не барские усадьбы шириной в сотни вёрст. Земли не хватало. Заметно чувствовался её дефицит. И всё было собрано как бы в кучу – наглядно и компактно.

На стоянке около высоченной арки Мики остановилась. Рядом стояли несколько кадиллаков и три внедорожника. Незримый самурай в строгом тугом костюме с мобилой и затмевающих небо очках следил за нашим появлением, но виду не подавал, что я даже слегка напрягся, но Мики-то знала, что делает. Ей привычно парковать здесь свою машинку.

Нас окружали величественные и массивные деревья. Их размашистая пушистая крона закрывала дворец от любопытных глаз. Всё выдержано в традиционном историческом стиле, и с секунды на секунду должен был появиться гид или, на худой конец, местный краевед, чтоб начать экскурсию. Но никто не появлялся, никто не ждал нашего появления и не приглашал внутрь. У арки пусто: ни других жриц любви, ни зловещего и неуловимого японца, ни Лизы.

Лиза никуда не денется, или я перекопаю этот город собственноручно, вспахивая каждый клочок земли, чтоб найти сбежавшую хулиганку. Но от известного мне господина Накато я отказываться не собирался. Если удастся уговорить Лизу бежать, мы махнём в любой кадиллак и помчимся быстрее ветра. Ни одна самурайская рать не догонит нас. Месть якудзы сильна, но она не встречалась с подлинной страстью, и никто нас не сможет остановить, а любым преследователям не поздоровится.

Я чувствовал в себе великую силу и готовность к любым подвигам – так компенсаторно я затворял в себе страх перед неизвестностью, потому что на самом деле не представлял, что меня здесь ждет, и чем всё закончится.

– Что встали? – озорски вопрошала Мики, – идите, господин Ластов!

– Куда?

– Прогуляйтесь по парку, и она сама вас найдёт.

– Как это?

– Вы же с ней связаны?

– Я понял. Спасибо, Мики.

– Не за что.

– А ты куда?

– Меня ждут постояльцы.

Плутовка нырнула в кусты и побежала по противоположной аллее, скрывшись навсегда. Навечно. А я двинулся по первой полосе, осторожно вступая на выложенную несколько веков назад каменную брусчатку.

Ожидая нарваться на неприятеля, я озирался, надумано предугадывая, откуда выпрыгнут несколько саблезубых ниндзя, и как придется с ними бороться. Оружия я так и не приобрёл, а у них есть острые мечи, колкие звездочки и мастерство боевых искусств. Не выйдет – всё бессильно по сравнению со слепой любовью и безответной преданностью, какой я забью неприятеля в землю голыми руками, как гвозди отбойным молотком.

Мне чудилось, что из гладко подстриженных кустов кто-то подглядывает за мной. Я ускорил шаг, чтоб обогнуть аллею, и вышел на открытую лужайку. До подножия дворца оставалось метров сто. Он уже возвышался довольно высоко, выглядев примерно с пятиэтажку. Величие его покоряло и принижало, отчего точные размеры громадины определить было довольно сложно, а я и не старался.

На лужайке громоздились пышные фигуры древних воинов и обнажённые женские силуэты: кто из белого камня, кто из мрамора – все впечатляли воображение. Мимо скульптур мелькали жрицы любви в традиционных одеяниях – вот куда стоило отправиться, чтобы прикоснуться к искусству. Жрицы щебетали, как дивные сказочные птицы, озаряя воздух озорным смехом, и пропадали в тени кустарников.

Пройдя дальше, я увидел беседку в форме взлетающего дракона.

Внутри неё замерла в ожидании немая тень.

Меня пронзило насквозь. Я бросился к ней навстречу, перепрыгивая через цветы и обегая исполинские статуи. Она не исчезала, и это был настоящий призрак в белых одеждах, колыхающихся на ветру. Застывшая фигура не оборачивалась на меня, показывая лишь тонкую спину и грозди распущенных волос.

По её грациозности и талии я угадывал в ней потерянную любовь. Очень осторожно, сдерживая порыв, я приблизился к беседке. Женщина стояла напротив и не замечала меня, что-то тихо и трогательно напевая.

Я не решался подойди ближе, боясь спугнуть призрака, и мечтал остановить время, чтоб замереть с ней в едином порыве и всегда смотреть на неё, упиваясь взглядом. Ещё сильнее я мечтал, чтобы мы оба превратились в вечные золотые скульптуры, соединённые единым основанием, чтоб нас ничто не могло разлучить, и мы держались рядом сквозь пелену времён.

Женщина-призрак почувствовала мой пристальный взгляд, вздрогнула и обернулась.

Её черты ослепили меня, как тогда, когда я впервые имел счастье её увидеть.

– Лиза! – дрожащим голосом, но довольно громко произнёс я.

– Что? – испуганно спросила она, оступившись назад и облокотившись талией о край беседки.

– Я нашёл тебя!

– Меня?

Ног и сами понесли мен я вперёд, но прикоснуться до неё, а тем более обнять, я не решался. Страх потерять её вновь не давал волю эмоциям, и я переживал восторг и гнев, экстаз и уныние вперемежку со злостью. Я точно не в силах, как когда-то, прижать её всем телом и не отпускать.

– Кто вы? – удивлённо спросила она, играя со мной в детские шалости.

– Ты не узнала меня, детка?! Как ты успела забыть Германа! Ну, же! Только не исчезай! Призраки любят исчезать, но подожди ещё мгновение! Я к тебе привыкну.

– Разве я похожа на призрака?

– Ты не призрак?

– Нет.

– Значит, ты жива?

– Вполне.

– Спасибо! Ты воскресла! Я верил, Лиза!

Она отступила от края беседки и сделала шаг мне навстречу. Я даже отстранился от ослепляющего трепета. Её смуглое лицо совсем не отдавало болезненной белизной и туманом, и она прочно стояла в прозрачных туфельках, не возвышаясь над землёй. Какой же она призрак? Нет. Мечта давно успела возродиться.

Она сделала второй, самый смелый шаг.

– Я не Лиза.

Но я не верил ей. Кто же тогда? Пусть она нарекает себя любыми именами, но меня уже не обманешь! Никто не заставит поверить в чудеса, кроме неё. Но чудеса – не обман, и меня не обманешь! Не обманешь!

– Я не Лиза, – повторила она настойчиво.

– Кто же ты?

– Луиза.

– Луиза? Нет, ты Лиза!

– Вероятно, я ослышалась, или вы сознательно коверкайте моё имя? – начинала меняться в лице моя королева. – Вы впервые здесь? Раньше я вас не замечала. Неужели вы ко мне?

– К тебе.

– Вам угодно перейти на ты?

– Перестань смеяться! Что же ты делаешь со мной! – самозабвенно произносил я.

«Меня не обманешь!» – крутилось в висках, но эта фраза потихоньку скатывалась в бездну. Неужели ты обманешь меня?! Обманешь! Обманешь! Я начинал разрушаться от основания. Меня обманешь! Меня обманули! Или я сам себя обманул!

Женщина, стоящая напротив – чужая! Чужая Лиза – так безумно похожая на мою прежнюю девочку! Как это возможно? И что вообще происходит?! Как возможно так измениться? Похоже, она воскресла совсем другим человеком – словно память её стёрлась, не оставив ничего из прошлой жизни.

– Лиза! Лиза! Почему ты так жестока! Кто превратил тебя в статую?!

– Лиза? Так звали мою сестру! – невинно произнесла она. – Вы знакомы?

– Сестру? – я словно врос сквозь дощатый пол.

– Да. Что в этом удивительного? Вы могли нас перепутать. С самого детства нас мало кто различал с первого взгляда. Мы давно привыкли.

Если возможно представить, как мозг взрывается миллиардами серых клеточек и исчезает как сахарная пудра, то нечто подобное происходило сейчас в моей голове. Колени подкосились, и я упал навзничь, разбив их о доски, закрыв горящее лицо руками. Мне не хотелось жить. Одновременно я ощутил, каким необъяснимым и парадоксальным может быть этот мир, и как легко потерять всё, что имел, и найти снова, но это уже будет совсем другое, а прежнему не суждено вернуться. Мёртвые так и не воскреснут! И с бездоказательной аксиомой не суждено совладать никому. Даже Лизе.

Их было две – вот главная тайна! Вот вырванные страницы в её биографии, что она скрывала до самого конца. Чтоб я сам нашёл её, чтоб я снова прикоснулся к прекрасному, и понял, как она была неповторима и гениальна, моя незабвенная озорница…

Её копия приблизилась ко мне и присела рядом, осторожно погладив меня по спине.

– Ну, что вы? Вставайте. Всё хорошо. Не место здесь плакать. Вы общались с Лизой?

– Я любил её – сопел я, давясь от безжалостных слёз.

– Как сильно?

– Больше жизни.

– Любовь – это всегда восхитительно. Мы все здесь занимаемся одной любовью.

– Ты не понимаешь! Я любил её по-настоящему, я гнался за ней! Надеялся, что она воскреснет! Я был уверен, что Лиза до сих пор жива!

– Как воскреснет?! Она разве мертва?

– Мертва! – безжалостно прошипел я, раскрыв зверское страдальческое лицо, и поднялся, отвернувшись, чтоб скрыть свой позор и слёзы.

– Я ничего об этом не знала, – изменилась в голосе девушка. – Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Наверно, и Лиза этого очень хотела. Когда она умерла?

– Давно или недавно – как будто тысяча лет прошло, а как будто вчера?! Какое это имеет значение? Её больше нет! Слышите?! Нет! Нет! Нет! Её не вернуть.

– Но есть я, – спокойно произнесла Луиза.

– Ты?

– Я смогу заменить её, – продолжала сестра, – Лиза привела вас ко мне. Вы искали её, а наткнулись на её продолжение. На её вторую сущность, на её половинку. Чем я хуже? Мы одно целое. И если Лиза любила вас, в чём я уверена, то и я должна полюбить! Ты мне уже нравишься, – взяла она мою руку, – веришь? Словно чистое откровение. Как знамение, ночью мне приснилась Лиза, и она выглядела счастливой. Мы резвились на лужайке и прыгали под дождём. Мы были вместе. Рядом! Мне давно не снились счастливые сны.

– Но ты не Лиза, а Луиза, – произнёс я её настоящее имя, – как мы можем быть вместе? Это напоминает ещё одну иллюзию. Меня так часто водили за нос, что я уже не верю в чудеса.

– Но Лизе ты верил?

– Ей до сих пор. Как слепец. Как дурак.

– Так поверишь и мне! – будто приказала Луиза.

Неведомой силой я вновь решился на отчаянный шаг. Чем пристальней я вглядывался в неё, тем красноречивей убеждался, что сама Лиза послала мне этот прощальный подарок. Я поразился её неоспоримой мудрости, прозорливости и поразительной гениальности. Лиза – истинный гений, каких отныне нет на свете, но у неё есть сестра, есть Луиза, её вторая половинка-близняшка – родная кровь. В её жилах бурлят те же реки, что бурлили в Лизе. Имена их почти совпадают. Что значит одна прелестная буковка – она, как родинка, у одной есть, а у другой нет. Во всём остальном – два трепещущих равноценных создания. Лиза желала мне счастья и подарила свою сестричку, будучи уверенной, что она мне, а значит и ей, никогда не откажет.

Луиза заставила меня покинуть беседку, ставшую для меня откровением.

Ей не терпелось многое узнать обо мне, но ещё трепетнее и сильнее она желала узнать о Лизе. Сестра повела меня по цветущим аллеям, и я уже ничего не опасался, придерживая её за ладошку, ведь она точно не привидение, не ускользающий полтергейст, и не вырвется – я не допущу. Нас никто не останавливал, и никто не мешал. Все остальные словно растворились в небытии, дав нам уникальную возможность наслаждаться тишиной и интимным обществом. Всему, о чём я когда-то мечтал, однажды суждено осуществиться.

Луиза спрашивала о смерти Лизы. Спрашивала вежливо и осторожно, чтоб не вскрывать незажившие раны. Но в подробностях, дабы ничего не упустить, и я передал всё в мельчайших нюансах. Как всё начиналось, и как всё закончилось. Затем она осведомилась о нашем знакомстве: кто сделал первый шаг, как всё разворачивалось, что было ценного в наших отношениях, и так далее… Луизу интересовали абсолютно любые детали.

– Зачем тебе это? – спрашивал я, погружаясь в её глаза, такие же бездонные и уже безмятежно родные.

– Я должна знать всё! Слышишь? Я стану для тебя Лизой!

– Мы начнем всё сначала?

– Мы уже начали.

И я пустился в воспоминания.

Когда есть благодарный слушатель, изливать душу – одно удовольствие, и я уже не различал, кто идёт рядом. Луиза превратилась в Лизу, а Лиза в Луизу. Мистическая трансформация прошла естественно и гладко, подчиняясь потусторонним силам.

Постепенно я начинал любить её – огонь загорался. Крепче сжималась ладонь, и рядом со мной шла прежняя воскрешенная любовь. Я наполнялся беспечным блаженством и умиротворением. Не думал ни о чём горестном и не думал о будущем.

Безумно любопытно узнать об их прошлом. Лиза так мало распространялась о нём, но теперь нет места загадкам. Устами Луизы она не скрывала прежних тайн, коих уже почти не водилось.

Почти всю жизнь сёстры провели вместе. Росли, рано потеряв отца, исчезнувшего неожиданно, оставив малолетних дочурок на плечах матери-одиночки, но сёстры помнили его, и он оставался для них идеалом. Нечто подобное я слышал от Лизы, но подлинные факты отныне не волновали. Любая правда – ложь, а любая ложь – правда. Сёстры мечтали найти и соединиться с отцом, но его не вернуть, а куда он исчез – неизвестно.

Сёстры всё делали вместе, и желания их совпадали один к одному. Вместе вошли в этот клуб, так как обе желали райского бытия и не выносили жизни без ежедневных запретных удовольствий, будто в каждом мужчине ища потерянного отца, и сливались в оргазме, будто сливались с ним, ища потерянную нежность и поддержку. Они служили пороку на далёком острове, не расставаясь, а разлучились лишь однажды, когда Лиза оказалась в Европе, а Луиза осталась в Токио. Дальше всё развивалось по проторенному сценарию. В её жизни появился Герман Ластов.

– Лиза пыталась уйти от себя, – делилась воспоминаниями Луиза. – Пыталась справиться с собственной природой и в тебе искала убежище. Но её хватило ненадолго. Ты умница, ты очень хороший человек, и я успела полюбить тебя, но природа – вещь стойкая, и она не хочет меняться. Лиза же взялась за неосуществимое, не понимая, что природу не изменить… Мне больно, что я осталась одна. Ты же понимаешь?! Я долго ощущала боль в груди и смутное предчувствие потери. Как гонец, ты донёс мне весть, что Лизы больше нет. Так и подобает ей. Того и требовала её сущность. Ничего страшного, Герман, ничего страшного! Природу не обмануть и не переделать. Мы её несовершенные создания, которым ещё многому предстоит научиться и многое вынести. Ты разумный человек, и не станешь ничему препятствовать. Знаешь, что бы Лиза хотела больше всего?

– Чего? – спрашивал я, заранее угадывая, что она мне ответит.

– Чтобы мы вспомнили о ней и предались друг другу – лучшая дань памяти сестрице. Это её последняя воля, Герман! Я чувствую…

– Тогда не будем откладывать?

– Не будем. Иди за мной. Нам не помешают! Для этого я и живу.

Луиза взяла меня за руку и повела в сторону дворца.

Мимо мелькали старые гейши. Среди них были и азиатки, и раскованные мулатки, гуляющие в саду топлес. Клуб вобрал в себя многих. Несколько раз попадались мужчины: толстые мешки и стройные черноволосые мачо, престарелые старики и совсем ещё юные жиголо. Они тоже прогуливались не одни, а в обнимку с роскошными барышнями. Среди них я заметил несколько двойняшек – это был самый шик.

По пути Луиза открылась мне, что слиться в экстазе с двумя сёстрами, связанными невидимой нитью, считалось самым высшим блаженством. Близняшки ценились превыше всего, их холили и лелеяли, и Лиза никуда бы не делась, если б не переступила запретную черту, за которой её ожидало неминуемое возмездие.

– Вот, что скрывалось в вырванных страницах? – спросил я, подходя к дворцу.

– Возможно. Лиза вела тебя к себе постепенно, чтоб ты не испугался её и не развернулся.

– Это немыслимо.

– Сестра всегда была немного проказницей и не от мира сего. Я такая же! Ты ещё не замечаешь во мне странностей?

– Пока нет.

– Ты просто привык к странностям Лизы.

Затем она повела меня во дворец – монументальный и сакральный, наполненный духом чарующих благовоний. Пол дворца выстлан мягкими шёлковыми коврами. На стенах висели картины крамольных сцен, рядом скульптуры соития и фигуры безликих женщин в объятиях безликих мужчин. Луиза повела меня дальше, за лампасные шторы, в представительства тайных комнат. Увы и ах, но это были не комнаты, а роскошные палаты. Никаких свидетелей – мы одни. Что может быть прекраснее? После мы снова спускались вниз по широкой лестнице, не спотыкаясь, освещаясь круглыми решётчатыми фонарями, а потом было подземелье, разрисованное летящими драконами, указывающими, как стрелками, что мы движемся в правильном направлении. Вдоль стен горели десятки свечей, на которые смотрели суровые лица покоящихся здесь императоров, ублажаемых покорными наложницами.

Всё казалось потусторонним, но никаких гробниц с мумиями не попадалось. Мимо нас проскальзывали обнажённые тела, когда мы проходили мимо спален. Я слышал сладострастные вздохи, взывания, храп, замечал многоликие тени, голосящие о наступлении пика сладострастия. Но Луиза вела меня дальше. Клуб жил, клуб дотягивался до неба и ослеплял мир полосой вечного удовольствия. А мы просто направлялись в свою поднебесную комнату, в свою уединённую усыпальню. Слева и справа мерцали рисунки лотосов и диких орхидей, и я оборачивался на разные непередаваемые звуки, но нас не остановить.

Луиза обогнала меня, добралась до конца узкого коридора и распахнула ставни. Я зашёл следом.

Фиолетовая обитель пахла сиренью, жасмином и лаймом. В центре – аккуратно застеленная постель. На высоком потолке – широкая решётка металлических прутьев, над которой свешивался, покачиваясь, чудодейственный сад диких цветов. И если это не рай, то наверняка его резиденция.

Луиза хлопнула дверью, завесила шторы и толкнула меня на кровать. Я упал, как бревно, и подмял под себя две расписные подушки. На сей раз я полон сил и решительности. Ведь передо мной родная и проверенная женщина – никаких сюрпризов и новых неразгаданных книг.

Первым я бросился к ней в объятия, срывая с неё одежду, как опавшую листву, но осторожно, нежно, как в старые добрые времена.

Лиза отдавалась. Лиза трепыхалась. Лиза отзеркаливала каждое прикосновение. Тело её прежнее, где я угадывал каждый миллиметр. Каждую проторенную точечку. И ничего не нужно было искать.

Она легла на живот и выпрямилась. Вздохнула. Я знал, что делать. Прильнув к её позвоночнику, опускаюсь вдоль основания, замечая любимые, уже разгаданные иероглифы и стройную змейку. Знаки призывали к себе. Иероглифы теряли смысл, но у второй половинки своя потаённая надпись – KUNDA. Свершилось – я обрёл их обеих. KUNDA плюс LINI равно KUNDALINI.

Окутанный любовным веянием, я ощущал в себе зарево божественной энергии и сам наполнялся Кундалини, как наполнялся когда-то очень давно – вдоль копчика и поперёк самых низших чакр вверх по позвоночнику в третий глаз.

И я просиял.

Лиза протяжно вздыхала и требовала моего присутствия. Я слился с ней, погрузившись в неё, как в утробу матери, и ощутил вселенскую теплоту, пробежавшись по зачаткам мироздания. В ней был покой и умиление. Ни страсти, ни рокота, ни огня – только тихое сияние и вечная нетленная благодать. И я не спешил, и она отзывалась покорно и медленно. И мы плыли вниз по течению, скользя каждой клеточкой наших тел.

Лиза изгибалась подо мной, как покорная река. Я слышал её журчание, и кое-где течение струилось водоворотами, а кое-где я вставал на мель, а где-то бурлила нескончаемая стихия, но всё это отражалось в её природе, и я не спешил… Я плыл по течению вниз вглубь от её истоков до впадения в запретный спрятанный рай под названием Жизнь.

Не спешил…

Река была полноводной, не кончалась и разветвлялась, как многоликая сеть, а я захаживал в каждую бухту и даровал всё своей первозданной и нескончаемой радости – беззаветной, вольной, разгульной. С ней я ощутил второе рождение. Точнее, перерождение.

И вдруг я почувствовал стесняющую сладость и головокружение. На горле снова заскрипела защёлка, но я не сопротивлялся и потянул веретено на себя, а оно покорялось. Мы сливались во вселенской музыке и благодати. Я тянул нить на себя, а сверху меня притягивала Лиза, и мы были счастливы… Вновь позволили себе всё… а дальше и смерть не страшна.

Мы обрели бессмертие….

Всё повторилось вновь. Мы обменялись ролями, и как в первый раз, как и прежде, но по-своему восхитительно и первозданно. Я вошел в неё досконально, полностью, до упора и отдал ей всего себя. Моя энергия внедрилась в неё без остатка, и тогда она ощутила, как капает дождь – это были мои слёзы, лившиеся полноценной струёй в её маленькие ложбинки. Я ощутил её дождь – золотой дождь её распятия, а потом дождь превратился в снег, и нас обожгло трепетным холодом. И всё повторялось по кругу.

Мы перерождались, пронизывали свои сущности, гибли и возрождались заново. Бессмертие пронизывало нас, а мы пронизывали бессмертие. И мы словно общались с Богом, но, в общем, нам было наплевать на него – гораздо важнее наше общение.

Снег и дождь.

Дождь и снег.

Кундалини…

Кундалини отдала себя сполна.

Вечная змеиная мудрость проникла в нас, озарив откровением…

…Вечное ощущение жизни…

Веки распахнулись сами собой: ни пылающих огней, ни удушающих змей, ни сладострастного яда – ничего.

Пустота.

Снизу вверх я уставился на цветущий лотос, спускающийся с потолка. Лотос не напугал меня, не удивил, не расстроил – он означал, что я до сих пор пребываю в запредельных странствиях.

Я лежал на растерзанной постели, а лотос манил к себе, распуская задиристые алчные стебли. С лотоса падали капли росы. Так цветок, сквозь прутья ограды, послал мне поцелуй. Капля скатилась с носа, и я поймал её губами.

Сладкая капля бессмертия…

Я ощутил нотку приходящего одиночества и вселенской пустоты.

Медленно повернулся на бок и увидел повторяющийся сон – тот, что захватил меня с прежней основательностью, но с новой трогательностью и принятием. Не закрывая глаз, не морщась, не улыбаясь, я увидел свисающие ножки, колыхающиеся в сумраке фиолетовых ламп.

Чик-чик… Чик-чик… Чик-чик, – колыхались её лодыжки, словно маятник, гипнотизировавший меня, так что я не мог от него оторваться.

Но я оторвался, беспечно, одним усилием, и взглянул вверх.

С погнутых прутьев свисало её мертвое тело в скрупулезно свитой кожаной петле.

Но меня не охватывал ужас, не поражало отчаяние. Словно так должно и быть, но ничего не осталось. Пустота… Пустота… Чик-чик… Чик-чик… Чик-чик…

…Гипнотический маятник…

Лиза вновь погрузилась по ту сторону бытия.

К ней отправилась и Луиза.

Смерти нет… Есть только вечность и переход количества в качество.

А моё изможденное бессмертием тело на шёлковых простынях давилось пустотой.

Священный Лотос проливает слёзы, а я глотаю их, как бальзам, заживляющий раны, но не плачу.

Слёз больше нет…

Смысл есть во всём – достаточно призадуматься, но он одарил меня откровением – одна жизнь, одна сущность, одно тело, одна судьба на двоих… Так должно и закончиться.

Всё свершилось, как подобает, словно по целесообразности священным писаниям, как хочет того Создатель, ибо законы Его вечны.

Я приподнялся и обнял её свисающие лодыжки. Теперь меня ничего не удерживало, и я медленно целовал её остывающую кожу, мысленно оплакивая грешную душу, но без слёз…

Слёз больше нет…

В усыпальнице появился третий.

Я не обращал на него внимания и продолжал церемониальное прощание. Кожа холодела, останавливая пушковый налёт, но в ней зиждилось тепло. Так улетала душа. И я посылал ей прощальные поцелуи. Мне не отвечали, и даже Священный Лотос не плакал.

В усыпальнице появился третий.

Высокий исполин, пахнущий магнолией и властью. В остроконечной фетровой шляпе, с бронзовыми усами и золотой серьгой. Полнокровная, горячая, великая человеческая фигура – это открылся, выйдя из тени, неуловимый японец.

Исполин стоял молча, не двигаясь, наблюдая за мной и не мешая прощанию.

Холодным блеском стеклянных склер и шипящим дыханием он тоже прощался с сёстрами – с Лизой и Луизой – как молоды они были, но как старчески мудры и наивно невинны…

Последний раз я прикоснулся губами к её колену и присел на кровать. Опустил взгляд и замер в ожидании.

– Ты обрел её, – проскрежетал императорский исполин, сотрясая воздух. – Но она не твоя. Ангелы любви принадлежат вечности.

– Знаю.

– Ты хотел поквитаться со мной?

– Уже нет.

– Правильно. Ты постиг её мудрость.

Я отстранённо уставился на японца, но не разглядел его сумеречных зрачков. Вместо них – чернота и шляпа. Вот откуда берутся призраки – он один из них.

Японец вытащил револьвер, взметнул барабан и навёл его мне в лицо, заведя курок.

Я уловил его надменный оскал и взметнувшиеся адские огоньки под шляпой.

Он прислонился ближе и осторожно положил револьвер на постель, по мою правую руку, а затем, сверкнув шляпой, растворился в бездне…

Фиолетовые фонари прощально гасли, погружая меня по ту сторону…

Бессмертного бытия…

© А. Вилков, 2012

© ООО «Написано пером», 2012

Content

Алексей Вилков
Infernal

Глава первая СЛАДКАЯ ДЕВОЧКА

Глава вторая СТРЕЛКА

Глава третья ЕВРОТУР

Глава четвертая ПАРА

Глава пятая ТАЙНЫЕ КОМНАТЫ

Глава шестая ПРОЩАНИЕ

Глава седьмая РАШИД

Глава восьмая ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ

Глава девятая ЛЕТОПИСЬ

Глава десятая БЕСЫ

Глава одиннадцатая ЧЕРЕПА СОЛНЦА

Глава двенадцатая СЮРПРИЗ

Глава тринадцатая РЕЗИДЕНЦИЯ