Дарьяна Антипова

Козулька (рассказы)

Козулька

Большой бык стоял рядом с песочницей и смотрел на меня кровавыми глазами.

А я боялась смотреть на быка, который даже перестал жевать и обмахиваться хвостом.

Ну что, что он забыл в нашей песочнице?

А что в песочнице забыла я? Мне уже десять лет. И играть в песочнице как-то неприлично.

— Уйди, — тихо сказала я.

Но бык только заревел. Грязная шерсть затряслась вместе с ним.

Песочница огорожена старыми военными ракетами. Папа говорит, что их давным-давно разминировали и решили украсить детскую площадку.

За песочницей с накренившимися ракетами стоит наш серый трехэтажный дом. За ним начинается поле, за полем — взлетная полоса и самолеты, на которых летает папа. Дальше — лес и «проволока». «Проволока» — это граница нашего маленького военного города. Вчера вечером к нам приехали родственники. Мама не успела сделать пропуска, поэтому родственники с банками варенья пролезали под проволокой. Там должно быть электричество и вышки с пулеметами. Но на самом деле уже давно никого нет. Поэтому мы иногда ходим по ягоды, пролезая между двумя или тремя проволоками.

Бык оглянулся на стадо, бесцельно блуждающее у дома. А я встала от него подальше и стала чертить носком босоножки на песке карту местности.

Учитель на уроке говорил, что ближайшее бомбоубежище находится в Козульке.

— Повторите, дети! Ко-зу-лька!

— Ко-зууууу-лька! — сказал класс.

— Если американцы начнут бомбить нашу страну, то во вторую очередь, после Москвы, они будут бомбить нас, так как недалеко есть ядерный завод и ГЭС. И если они взорвут ГЭС, то нас всех затопит. Поэтому куда нужно идти?

— В Ко-зу-лькуууу! — повторили мы.

За день я узнала очень много о разных видах бомб. Особенно не понравилась мне одна, от которой прятаться нужно было в воде.

Я начала чертить новую карту. Вот школа, вот лес, вот лесное озеро. За сколько минут после предупреждения я смогу объяснить родителям, что нужно бежать в лес и прятаться в воде? Сколько нужно времени, чтобы ночью успеть схватить сестренку и перетащить коляску через проволоку? И можно ли спрятаться от такой бомбы в бомбоубежище в Козульке?

«Лес или Козулька?» — думала я и поглядывала на быка.

И смогут ли поместиться все жители нашего города в одном лесном озере? И сколько можно не дышать под водой, пока бомба уничтожает вокруг все живое?

Я подошла к высокой траве, которой заросла вся площадка, и сорвала прошлогоднюю пучку. Она была пустой изнутри, и через нее можно было бы дышать под водой.

Мимо прохромала соседка с большой клетчатой сумкой и поздоровалась со мной.

Бык замычал на нее, и соседка отпрыгнула в сторону. Она тоже боялась быков.

Ночью я не могла заснуть. Папа вернулся из командировки и сразу пошел спать. Родственники уехали. Сестренка была в комнате родителей. А я лежала и смотрела на бездонный потолок. Там кружились огромные пятна, похожие на планеты. Они то приближались, то отдалялись от меня, изгибались и пульсировали. И я все никак не могла понять, какого они размера. Некоторые из них подлетали совсем близко к моей кровати, и мне казалось, что если я прикоснусь к ним, то они засосут меня в свою космическую пучину.

За окном зашелестели тополя, и я поняла, что идет дождь. В руке под подушкой я сжимала свою сухую пучку, сквозь которую планировала дышать в озере.

И в этот момент кто-то прошел по коридору.

Это был точно не папа.

Мы въехали в эту квартиру почти месяц назад. Вещей у нас почти не было — мы привыкли к постоянным переездам. И коридоры оставались такими же длинными и голыми. Холодными и темными.

За окном подмигнул фонарь, и я снова увидела тень.

Она приближалась ко мне.

Тогда я беззвучно запищала и, схватив одеяло, побежала в комнату родителей через боковую дверь.

Я очень боялась разбудить уставшего отца и расстроить его своим поведением. Но все равно забралась на кровать и улеглась между родителями. Сначала я прижалась к мягкой маминой руке и уткнулась носом в подушку. Я пела про себя детские песенки из «Бременских музыкантов» и куталась в одеяло. Вскоре почувствовала, как что-то тяжелое и теплое опустилось на мои ноги. Я с ужасом открыла глаза и вылезла из-под маминой руки.

На кровати и моих ногах сидел большой Пан. С рожками и волосатой мордой. У него были точно такие же глаза, как у быка. Он поднес руку с длинными ногтями к своим губам и сказал: «Тсс».

А на следующий день к нам в школу привели попа в черной рясе, похожего на шар. И заявили, что он проведет несколько уроков по религии. Поп повесил на всю доску большую картину с изображением тощего мужчины и сказал: «Это Иисус».

Я не знаю, чего он от нас ждал. Но мы уже знали, что бывают бомбы химические, бактериологические, графитовые и электромагнитные. Мы запомнили, где находится ближайшее бомбоубежище. Мы все видели, что поп похож на бомбу. Но мы не знали, кто такой Иисус.

Потом поп скучно рассказывал о том, что мы должны во что-то верить, кому-то молиться. Тогда я спросила:

— А когда сбросят бомбу, нужно молиться или прятаться в озере?

— Какую бомбу? — спросил поп и не ответил на мой вопрос.

Затем поп повесил на доске другую большую картину. Там было уже много голых и худых мужчин.

— Куда они идут? — спросил нас поп.

— В Козульку? — прозвучал в тишине мой голос.

Меня выгнали с урока. Я медленно шла мимо серых домов и высокой дикой травы. Иногда стекла в окнах дрожали от взлетающих самолетов, а головки сухих цветов качались в разные стороны. Я увидела впереди стадо и решила обойти его через другой двор. Когда выскочила из травы, вся увешанная колючками, то снова увидела Его. Бык стоял у другой песочницы. И вновь пристально на меня смотрел.

Тогда я замахнулась на него портфелем и закричала:

— Не приходи ко мне больше, слышишь? Никогда больше ночью не приходи!

Дорога к храму

Яся, теряя по дороге вываливающиеся бумажки из папки, вышла из университета и, спустившись по рыхлому и грязному снегу к набережной, потопала по берегу к остановке автобуса. На работу в школе она катастрофически опаздывала. С таким трудом устроилась работать преподавателем с зарплатой в 4 тысячи в Красноярске, будучи еще студенткой в университете, без опыта работы — и опаздывала…

В наушниках играло что-то этническое, доброе и русское. В голове засел вчерашний разговор с сестрой. Танюшка предлагала сделать наконец-таки группу Славянской Этнической музыки, используя в ней такие редкие инструменты, которые делал ее новый знакомый парень Валера, как гудок, скифский рог, жалейка, гусли, барабаны…

Яся все шла, пиная ногой февральский снег. Нащупала в кармане кусочек бумажки — вчера она девочке-подготовишке дала задание — написать сочинение на свободную тему по картинкам на карточках, пока занималась с седьмым классом проблемами написания одной и двух «н» в прилагательных. И Леночка написала — «Жили-были казаки. Они жили на далеком-далеком севере». Потом Леночка устала и побежала играть с симпатичным мальчиком Васей. А Яся сохранила этот листок на память.

Сзади послышалось кряхтение. Яся обернулась и увидела, что на улицу, ведущую наверх, к храму, по асфальтированной дорожке с набережной пытается забраться женщина… Хотя это тело, вернее, кусок тела, женщиной назвать было очень сложно. Ног у нее не было. Тело стояло на тонкой дощечке, не толще двух сантиметров, на четырех колесиках от детской коляски. Обрубок тела был привязан к этой дощечке какими-то веревками. Женщина передвигалась, опираясь об землю двумя стертыми палочками — ножками от стула. На голове — темный платок, на теле — старое пальтишко. Женщина, кряхтя, по нескольку сантиметров передвигалась по земле за каждый толчок палочками. Яся беспомощно огляделась. Мимо женщины, обогнав ее и девушку, прошла влюбленная парочка, потом мужчина приличного вида поспешил быстро проскочить по делам, брезгливо, стараясь не смотреть в сторону ползущей старушки. Яся не выдержала. С тоской посмотрела на часы, представила часовую езду по пробкам до работы в школу, взгляд директрисы… «Уделает меня как бог черепаху». И, вдумавшись впервые в эту обыденную в ее лексиконе фразу, подошла к женщине.

— Позвольте, я вам помогу.

— Да, да! — Женщина быстро, будто боясь, что девушка передумает, начала доставать из-под тела веревку. Это оказался поясок от халатика, в подобных которому ходили когда-то по квартирам все советские женщины. — Возьмите, тяните! Может, вам тяжело? Мне надо наверх…

Ее испуганные и радостные глаза метались по Ясиной фигуре. Она еще сильнее начала перебирать руками по земле.

— Да нет… — Яся взглянула на крутую гору перед собой. От берега Енисея к улице Дубровинского наверху вела очень долгая лестница… Ярослава подтянула сумку на плече, запихала руку в пакет по самый локоть и обвязала другое запястье веревочкой. — Держитесь! Представьте, что вы в детстве на санках!

И потянула. Несколько раз поскользнулась на нечищеных ступеньках, постоянно направляя веревочку на относительно ровный асфальт слева от лестницы… Мокрая, выдохшаяся, она очень медленно залезала на вершину и смотрела на Дворец бракосочетания… Шаг — другой. Утопающие ноги в рыхлом снегу. Старушка кряхтела и из последних сил подтягивала свое тело на руках.

Небольшая деревянная церквушка одиноко стояла среди старинных разрушающихся домиков. Яся, задыхаясь, почти донесла женщину до разбухших от сырости дверей.

— Спасибо, девушка, дальше я сама… Тяжело тебе…

Ясе даже смешно стало от этих слов женщины.

— Да нет уж, я вас и за порог теперь дотащу!

— Спасибо, милая, да хранит тебя Господь! Остались еще христианские люди на земле!

Яся наклонилась поближе к женщине.

— Извините, что расстраиваю вас, но не христианский я человек, бабушка! — Яся аккуратно затащила женщину на порог храма. — Я вообще неверующая и некрещеная. Язычница я. Еще раз извините за эти слова.

Яся поцеловала женщину в лоб, распахнула перед нею дверь церкви и побежала на остановку.

Ты — моя луна…

Думала: горе — это когда мама

Сниться перестает. А бабушка плачет

И плачет. Думала: вырасту,

Улечу за море. Как иначе? —

Думала — это и дураку понятно:

Думала — легко. Вон на карте какие пятна

Пестрые, как чудно резвится глобус.

Вырасту и куплю билет на желтый автобус…

Наталья Санеева

Едва приглушенный, очень слабый голос проник под мое одеяло. Я укуталась сильнее, закрыв щель проходящего замораживающего воздуха. Сон, сон… Голос.

«Вы читаете мои мысли?.. Скажите…»

Что за бред. Нога моя вылезла на волю, обожглась о ледяную стену, выдерживающую натиск февральского ночного ветра, и начала снова греться внутри кокона. Второе одеяло слезло на пол, третье — горный спальник — было воткнуто между моим телом и стеной.

«Скажите… Много ли сил уходит на управление — лечение на расстоянии? Внушаете ли вы мне что-то?»

Я проснулась. Протянула руку к сумочке, лежащей около кровати, достала уже остывающими пальцами ручку с блокнотом и записала последние слова.

«Я постоянно слышу голоса… они говорят мне, что я не должна никому говорить о лечении, о вас… Правильно ли это?»

Я достала сотовый и набрала смс: «Мама с кем-то говорит по телефону в пять утра. Опять этот кармический бред. Ей точно прочистили мозги. Что делать?» Замерла, обдумывая, кому же это отправить. У кого просить помощи? Бабушка и без того уже плоха… Младшая сестра утром пойдет в музыкальную школу зарабатывать свои две тысячи в месяц. Я стерла сообщение.

«Я развелась с мужем, я дочери не верю… вы говорили, что ей верить нельзя, что она — крыса, которую я воспитала на своей груди. Помните? Да, она приехала…»

В детстве я всегда знала, что солнце, даже если его не видно, когда-нибудь взойдет из-за гор. У меня за окном было огромное поле одуванчиков, а дальше — горы. Большие, дикие и сказочные…

А мама была красивая, как Шахерезада…

И всегда была рядом. И мне казалось, что все идеальные мамы должны быть такими — с большими черными глазами и длинными волосами. Солнце должно каждый день всходить утром из-за гор и светить в окно весь день. Дома должен быть дворец, свой замок с подвалом, где держат заключенных, и башня, откуда можно, если дотянешься до каната, сбежать. Пролететь над морем и упасть на теплый берег — диван. Папа сидел по вечерам на диване, пытаясь читать исторические книги. Но мне нужен был конь, и папа был конем. Я забиралась к нему на шею и била пятками по бокам.

А когда родители сидели на кухне, можно было, подметая волосами пол, наклониться вниз головой и ходить так задом наперед по коридору. Так все меняется! А еще у меня была принцесса и разбойник. Среди цветов на подоконнике я расставляла шахматы, это было лесное царство. И принц спасал принцессу от злодея, который на самом деле был просто беден и добр, поэтому и жил в лесу. И, смешно, когда у меня разбойник похищал принцессу и уносил с собой на дерево, как Тарзан, я всегда ощущала странное покалывание в теле. А мама говорила: не раскидывайте шахматы по цветам, и так все фигурки уже растеряли!

Я уходила в морозную темноту, подтягивая ранец на спине, следуя за спинами взрослых дядь. Они провожали детей до поворота в школу. Мой отец уже давно уехал на работу, на другой конец города в старом желтом и вонючем автобусе, забитом сонными людьми. Над домом светила луна. А мама с грудной сестрой стояла в светящемся окне и взволнованно махала рукой вослед, будто передавая мне свою удачу.

Я натянула на себя под одеялом ватные штаны и шерстяные носки. Закуталась в покрывало и, натыкаясь на углы шкафа, пошла в другую комнату. Наш старый панельный дом всегда был самым холодным на планете. И, когда деревья засыпали на улице под тяжестью пятидесятиградусного мороза, мы, как животные, старались найти тепло под одеялами.

Мама, худая, как богомол, сидела на полу, положив голову с крашеными волосами на колени. По руке, держащей трубку у уха, можно было изучить все костяное строение человека.

— Мама… — хрипло выдавила я, подскочила к ней и, поскользнувшись на разбросанных по полу вещах и фотографиях, накинула свое покрывало на ее голое тело. — Мамочка, ты чего?!

Она мгновенно выключила телефон, резко подняла на меня свои огромные, какие-то впавшие уже глаза и попыталась скинуть руку.

— Нет-нет-нет, мамочка, ты чего? — в страхе бормотала я, пытаясь согреть руками ее холодные ноги. — Нет-нет-нет… Что же ты с собой творишь-то, господи, мама, ну…

Она вцепилась вдруг в меня, потерлась щекой о мои губы и прошептала прямо в самое ухо: «Если меня не станет… просто знай… Мама очень любит тебя».

Двенадцать часов в аэропорту. Двенадцать часов до самолета в Англию.

Шереметьево 2 — совсем небольшой аэропорт. Слева огромной неорганизованной кучей сидят ожидающие международных перелетов. Лада — между ними. Слева спят друг на друге негры. Справа сидят два щебечущих создания, они, очевидно, полетят на самолете в Лондон. Полноватые, в драных джинсах. Девушка практически залезает на него. Целуются они так громко, что Ладке даже сквозь наушники слышны их чмоканья. Лада выключает музыку и прислушивается к их акценту. Скоро ей придется предстать перед мамой будущего мужа, его бабушкой, которая обладает врожденной любовью к грамотности и дружит с королевой. Она заставляет Ладу говорить: «He, she and myself are going there». Бабушку явно раздражает ее речь с русским акцентом.

Входящий звонок. Лада отвечает: «Да, мам, да отстань ты, я все помню! Нет. Потом перезвоню».

Закрывает глаза. Но ей почему-то вспоминается не вылизанный Бристоль, а глаза мамы, пихающей Ладке в сумку какие-то старые платья и носки. Потом мама прижимает руки к груди и эхом в пустой квартире просит: «Не забывай меня».

Было очень много шагов в этой комнате. Слишком много шагов. На кухне плакала бабушка. Женщина из «Скорой помощи» все смотрела на меня, на маму и повторяла: «Их надо убивать, этих врачей сраных из этого сраного фонда! Кармическая медицина, блин! Физическое здоровье, блин!» Трое высоких мужчин в белых халатах сидели напротив меня и ждали ответа.

Я с каким-то тухлым запахом во рту начинаю говорить:

— Она очень болеет… Мы вызвали «Скорую», потому что она уже плакать не может, только держится за живот и изгибается на кровати. И уже три недели ничего не ест. И умирает медленно.

— Так увезите ее в больницу! Маленькая вы, что ли?

— Она двери закрывает, она не поедет, не силой же нам ее с бабушкой везти. Не управимся…

Один из врачей берет с фортепиано фотографию с танцующим силуэтом молодой мамы.

— Это она? — недоверчиво спрашивает он, глядя на нас.

— Да.

— Не похожа… Так-так… что же дальше?

Мама срывается вдруг с дивана, начинает хватать врачей за одежду и тащить в направлении выхода. «Это все ошибка, правда, доченька? Ты же не вызывала этих страшных людей? Все в порядке!» Она вдруг начинает смеяться. «Доченька, сделай же что-нибудь! Это ошибка! Вы не к нам!»

— Сядьте, женщина! — вдруг рявкнул старший из них. Я сглатываю. Мама испуганно садится со мной и прижимается всем телом к моим ногам, начинает их целовать. Я поднимаю ее, притягиваю к себе и глажу по волосам.

— Она работала на секретном заводе, создавала ядерные всякие бомбы…

Мама начинает нервно смеяться и целовать мне плечо.

— Она «невыездная» из России. Она мечтала уехать. Меня вот отправила… Потом — последние 20 лет сидела с нами, с детьми, водила по кружкам, в музыкальные и английские школы. Она вообще хотела с дельфинами работать! Биологом! А потом пошла за отцом в физику…

— Это относится к делу?

— Нет, наверное…

«Что же мы наделали!» — раздается истеричный бабушкин шепот с кухни. Все оборачиваются туда. А мама поднимает огромные свои глаза на меня: «Доченька, Ладушка моя милая… Прости меня за все, что я в жизни сделала. Они все равно меня убьют…»

— Кто убьет?! — вдруг проявляет заинтересованность старший врач.

— Я не поняла, то ли врач ее этот, который на расстоянии ею манипулирует, то ли с заводов тех… Их же хорошо там запугивали и обрабатывали… А потом — мы с сестрой разъехались, с отцом она развелась из-за этого врача… писать мне перестала… и осталась совсем одна.

Я все шла и шла по длинному полю от дома, стараясь найти вытоптанную в снеге тропу. На этом поле всегда по утрам сидели вороны и разрывали клювами тонкие лоскутки еды ближайшей помойки. Я оглянулась назад. Светящееся мамино окно с тряпичными бабушкиными шторами еще виднелось среди чужих нашего холодного панельного дома.

Я наклонилась к одной, своей любимой хромой вороне, вытащила из кармана завернутый завтрак и положила на снег. «Мама сегодня сделала», — пояснила я и пошла дальше в школу.

Мама была совсем маленькая. Завернутая в джинсовку, она неестественно двигалась в ночной темноте к машине, поддерживаемая с двух сторон медбратьями. Дернулась, попыталась бежать, ее сбили с ног, закрутили руки за спиной и потащили дальше. Она умудрилась изогнуться, посмотреть на наше окно, где стояла теперь я и соскребала со стекла сантиметровый слой льда.

Солнечный стрелок

Посвящается отцу, Виктору Антипову

Сёма плохо помнил свою бабушку. Он видел ее только на фотографиях.

Сейчас же она сидела на противоположной полке поезда, усмехалась одной верхней губой и, покашливая, ковырялась коричневым пальцем правой руки в зубах.

— Ну, хоть попрощайся с матерью, Сёмка!

Сёма отвернулся от окна и зажал голову между коленей. Отец постучал пальцем в стекло, мама стояла рядом, прижав руку к груди. Сёма не шелохнулся. Поезд затрясся легко и поехал.

Бабушка достала паспорт с билетами на стол и прилегла на свернутый матрас дожидаться проводницы.

— В жизни есть три испытания. В семнадцать — двадцать лет — испытание любовью. В сорок — свободой. В шестьдесят пять лет — старостью. А тебе еще даже до первого этапа далеко — не напрягайся так! Еще четыре дня ехать.

Сёма лег и отвернулся к стенке.

— Скажи, зачем ты на тренажерный уголок повесил куклу вверх ногами?

Сёма покраснел и, подумав немного, решил ответить:

— Это давно было…

— Не так уж и давно… Тебе сейчас двенадцать… Тогда было восемь… И еще бил ее и кричал: «Где клад!»

— Я маленький был!

Сёма подскочил на полке, вытер рукавом рубашки лицо и побежал по вагону, шатаясь, хватаясь за скользкие от жары поручни и незастеленные полки.

Люди улыбались, глядя на этого симпатичного мальчика с сердитыми и заплаканными глазами. Сёма уселся на возвышение напротив туалета и подставил лицо под открытое окно. Ему казалось, что ветер шуршит его светлыми волосами.

— Извините, можно я мусор выброшу? — Лысеющий мужчина приподнял вместе с мальчиком крышку Сёминого сиденья и бросил в отверстие уже три пустые бутылки из-под пива. — Один едешь?

Сёма хмуро соскочил с мусорки и, не ответив, вернулся к бабушке. Залез на верхнюю полку.

Радио в купе шипело, звук пропадал каждые полминуты. Сёма включил его погромче. Молодой и какой-то очень местный голос дозвонился московскому диджею и передавал традиционные приветствия. «Привет, Зверево! Я люблю наш город! У нас есть где погулять и большой магазин!» Сёма крутанул ручку приемника в обратную сторону и закутался в простынку.

В ритмичных вздохах поезда Сёма услышал вдруг голос мамы, рассказывающей ему сказку о родных местах его отца. Сёма знал сказку наизусть и теперь, моргая уставшими глазами от раннего утра, потихоньку напевал, вплетая ее как нитку в стуки колес. «И сотворил Род Ульгень по своему подобию людей, и имена им дал Алтай и Саяна. И поселил Ульгень их в священной земле Ирии на горе Самбыл. Когда будешь у той горы, Семён, что на границе Хакасии и Тувы, вспомни, что с нее спустились в долины люди, черты которых есть и в нас с тобой. Если ты светлокож и светловолос, то это сходство с Алтаем. Если же волосы твои черны и кожа смугла, то это тебе в наследство Саяны… Когда будешь ты у горы Борус в Хакасии, вспомни, что на ее вершине спасались люди от Великого Потопа, когда пришли к людям беды, и от слез людских тот Великий Потоп и случился. А потом ушла вода и пришел огонь. И послал Род Ульгень людям во спасение духа мороза, и наступила зима».

Сёма сидел, поджав коленки к подбородку, у запотевшего от ночного сна и холодного утреннего воздуха окна на высоком деревянном столе. После трех суток на поезде, а потом еще двух пересадок на автобусе его все еще мутило и покачивало. Во дворике нервничал на длинной цепи ободранный и вечно худой пес Дурак — Шарик. Бабушка только так его и называла. Потявкав минут десять, Шарик не выдержал и подполз под окно. Тявканье усиливалось, и вдруг, взвизгнув, Шарик подпрыгнул, увидев сонного Сёму в окне. В Хакасии время еще не дотянуло до пяти утра, в Москве же было чуть за полночь. Сёма тер глаза и пытался разглядеть туманные окрестности деревни. Окрестности эти казались желтыми из-за рассвета и бесконечных просторов степной травы.

Шарик скакал вверх-вниз, разнообразя Сёме панораму: вот сонная и покрытая росой улица деревни, вот улица с собачьей мордой, вот снова улица с земляной дорогой и изгородью, а вот опять улица с мордой.

Сёма все думал о чем-то…

Заскрипела за приоткрытой дверью тяжело кровать, бабушка закашлялась и перевернулась на другой бок.

— Бааб, а он так и будет скакать?

— Не смотри ему в глаза, — зевнула бабушка. — А то он оближет все окно.

— Бааб, а может, он есть хочет?

— Пока я не встану, не хочет, он же собака…

— А ты, бабушка… А далеко здесь Барсучий Лог?

— Недалеко…

— Папа тоже говорил, что недалеко…

Уши Шарика опять мелькнули над подоконником.

— Ладно, я пойду.

— На трассу не выбегай… А то понесет же лешего…

Тишина была вокруг. Петухи не пели, иногда только кто-то из них одиноко прочищал себе горло. Сёма прислушался, но не услышал кузнечиков. Почему-то ему казалось, что во всех деревнях по утрам и вечерам должны стрекотать кузнечики. Сёма наступал на землю очень осторожно, будто пробуя ее на вкус. Незнакомая земля должна была почувствовать его и принять. Сёме чудилось, что принес сюда неровное движение поезда.

Он подошел к соседней повалившейся деревянной ограде и, присев на корточки, протянул руку сквозь опоры к землянике. Сорвав, почистил ее об штаны, съел и увидел хакасов.

Хакасы сидели полукругом на двух лавочках и пили жуткий самогон. Сёма не разбирался в самогонах. Но так сказал папа. Он сказал, что хакасы пьют жуткий самогон. А папа тоже был хакасом и, значит, разбирался в этом.

— Молодой Кун Мирген, здравствуй! — проговорил первый хакас в черной куртке с желтым шарфом. — Как доехал?

— Есть сек-сек традиция! Давай? — Обветренные губы оторвались от краев алюминиевой чашки.

— Скажите, как дойти до раскопок кургана, который ведут немцы? — Сёма не подходил к ним ближе чем на два метра.

— Я там был!.. Не помню когда!.. Поминали предков! Сек-сек традиция! Поминать предков! Задабривать духов! Стеклоочиститель, ох, плох! Голова болел!.. У немцев бензин хорош! У нас со свинцом, а у них та-акой легкий!.. Когда вырастешь — поминай предков!

Забравшись на склон холма, упиравшегося в старую ферму, Сёмка посмотрел туда, где трасса заворачивала направо и сливалась в жаркой дымке с большой водой. Солнце за несколько минут взлетело над степью и бросилось грудью на холодный туман, поднимающийся от реки. Это был Енисей. Все здешние долины были овеяны для Сёмы сказками, легендами о кладах, великих степняках, тагарцах, кровавых битвах и чаатасах. А Сёма все стоял под давящим и будто незнакомым солнцем и не мог отойти ото сна. Казалось, закроет он сейчас глаза — и окажется опять в прохладной московской квартире с учебниками на столе.

Он сел на землю и взял в руки немного сухой земли. Сон. Голова болела от солнца, ноги в кроссовках были уже мокрые и грязные от просочившегося песка. Сёма хотел проснуться и не мог. Тогда он побежал подальше от деревни.

Он взобрался на небольшой курган и сел на один из четырех камней, торчащих из земли по краям. Он знал, что это могила и что она, скорее всего, уже разрыта, но все равно уселся в ее центре.

Здесь не было так любимого им леса с горящей на солнце паутиной между цветами и вековыми соснами. Здесь все всегда наслаждалось покоем и тишиной. Обернувшись на солнце, Сёма увидел сначала коров в поле, а потом и пастушку, сидящую в длинной темной юбке среди высокой травы. Ее черные длинные волосы склонились над коленями, на которых лежала то ли тетрадка, то ли книжка. «Ух ты!» — подумал Сёма и подошел поближе, очарованный девушкой. «Умная!» Она подняла голову, и спутанные волосы медленно поползли по ее щеке. Нетипичное для хакасов узкое лицо настороженно осматривало Сёму.

— Что читаешь? — спросил мальчик.

Она молча перевернула страницу рекламного буклета Oriflame и протянула ему зеленую от травы руку.

— Саяна.

Сёма присел рядышком прямо на землю и прищурился на солнце.

— Ты с деревни?

— Ну да. Ты Кун Мирген, я слышала, что ты приехал.

— Меня Сёма зовут.

— Сёма… Бабушка про тебя всегда рассказывала, называя хакасским именем. Как тебе наши края?

— Я думал, здесь все по-другому… А здесь люди такие же.

— Они везде одинаковые. — Саяна надкусила травинку и выплюнула зеленый кусочек на землю. — Какой-то ты оголтелый. Часа три по сопкам скакал. Я наблюдала. Больной, что ли?

— Я не больной. Я просто… хочу все почувствовать. И не могу. Как в кино все смотрю. Тебя тоже.

Саяна оглянулась по сторонам.

— Видишь этот склон? Спрыгни с него.

— Сама ты больная! Он же высокий.

— А ты прыгни.

Семён пожал плечами в пятнистой рубашке и подошел к краю.

— Прыгай-прыгай!

Сёма как-то по-дурацки поджал к груди руки и, рухнув на землю, прокатился кубарем еще метра три. Так и остался лежать в тени склона.

Саяна лениво поднялась со своего коврика и подошла к мальчику.

— Ну что, чувствуешь теперь?

У Сёмы прошла боль в голове. Теперь вся боль оттуда перебежала в подвернутую ногу и бедра, в которых будто что-то сдвинулось во время удара. Сёма увидел рядом со своим лицом муравьев, удивленно уставившихся на преграду на их привычной дороге, пробежавшего рядом мелкого зверька, нервно пискнувшего на лежащего человека. Сёма перевернулся на спину и улыбнулся Саяне.

— Ты не знаешь, где здесь немцы ведут раскопки царского кургана?

— Знаю… ты не туда повернул. От молодежного клуба идешь прямо до трассы, резко налево, мимо хутора, опять налево, за горой резко вправо, от больших нераскопанных курганов резко вправо, потом снова резко вправо и снова резко налево. — Саяна при этом размахивала руками с расставленными пальцами, как эквилибрист. — И от сенокоса снова вправо! Я туда еду возила! Они платили. Но они уже уехали…

— Давно?

— Осенью. Раскопали и уехали.

— Золото нашли?

— Говорят, что нет.

В степи вокруг кургана, ссыхаясь под солнцем, дрожали неясные зеленые и желтоватые блики незнакомых трав. Саяна подтолкнула Сёмку к высокой куче земли, заросшей полынью. Это была земля с раскопанного кургана. Сёма с какой-то жалостью взглянул на каменную стену и обнаженное поле с постаментом посередине.

— Как здесь теперь голо… Кто там лежал?

— Жрица, по-моему.

— Неужели этому кургану больше четырех тысяч лет?

Сёма подошел к входу. Слева и справа возвышались две стелы. От них к ярко-коричневой, свежей, разрытой земле вели ступеньки. Сёма поднял с камня забытые археологами перчатки. Потряс их в воздухе. Сухая земля облаком слетела с них в сторону постамента.

Размеры кургана показались Сёме большим детским футбольным полем у него во дворе. С четырех сторон из наложенных друг на друга камней выпирали покосившиеся и не укрепленные теперь землей стелы. Снаружи стены — чуть выше Сёминого роста — подпирались большими плоскими камнями.

— Смотри! — Саяна бродила вдоль кладки. — Здесь есть первобытные рисунки!

Сёма провел пальцем по выбитому в камне изображению человека. Рядом, поверх точек, был нарисован другой человечек, только линиями.

— Это разные рисунки?

— Ну да, наверное… Приходили новые народы и строили курганы из старых могил.

— Давай возьмем кусочек?

— Дурак ты. Это же могила.

— Но ведь немцы увезли отсюда все, что смогли.

— Ну… — Саяна взяла Сёму за руку и вывела наружу.

— Ложись на землю… Чувствуешь ее?

Сёма послушно лег, закрыл глаза, моргая от рыжих солнечных слезинок.

— Представь, что тело твое — тряпка. А ты — вода. Просочись сквозь тряпку!

Саяна помолчала немного. Сёма лежал.

— А теперь крикни. Крикни так, чтобы земля прошла через твое тело и вышла твоей водой в небо. Давай! Кричи!

Сёма покорно и нервно вздохнул и, выгнув талию дугой над травой, закричал. Ноги раздвинулись, руки сжались в кулаки и сгребли траву. Но голос получился таким слабым в этих просторах… Где-то в полях, будто издеваясь, начала в той же тональности мычать корова.

Тогда Сёма перевернулся на живот и положил голову на руки.

— Молодец! Потом получится… — Саяна, пританцовывая, начала обходить по каменному валуну курган.

— А почему здесь ничего не нашли?

— Ну… — протянула Саяна. — Не знаю. Видимо, ограбили курган еще давным-давно… Или соплеменники этого народа, или пришельцы, которым надо было утвердить свои права на новых территориях.

— Соплеменники?

— Вещи, побывавшие на том свете, становятся магическими, ты не знал? Вот за ними и лезли.

Сёма оглянулся вокруг. Если бы здесь были скифы… или остатки их городов…

Сёма попытался увидеть протянутую между курганными стелами блестящую паутинку. Сёма любил паутинки, особенно такие вот одинокие, первые. Из этих первых паутинок пауки потом сплетали свои большие летние, земные звезды. Иногда они походили на снежинки под увеличительным стеклом. Сёме иногда казалось, что вот так, стежок за стежком, строилась и вселенная. Звезды на ниточках притягивались друг к другу и охраняли Землю от летящих на нее комет. Кометы прилипали к космическим паутинкам, да так и оставались там, сияя по ночам.

Паутинка закачалась в беззвучном воздухе и порвалась.

Сёма сел на траву и посмотрел на Саяну.

— Мне нужно к чаатасу.

Саяна остановилась на камнях.

— Зачем?

— Там еще осталось золото, мне папа рассказывал.

— Копенский чаатас затопили.

Сёма серьезно посмотрел на Саяну.

— Я знаю, я видел — там остались стелы.

Около деревни, совсем недалеко от бабушкиного дома, лежало маленькое озеро, истоптанное коровами. Вдали, за трассой, были сопки с редким лесом по северной стороне. В сторону вместе с тянущимися вдоль асфальта столбами к Абакану уходило большое кладбище, на котором бабушка уже наметила себе место.

Сёма отпросился поиграть с мальчишками, а сам пошел в сторону засохшего водостока, где ждала его Саяна. По дороге он остановился около одноэтажного здания, на потертой табличке которого Сёма прочитал: «Московский клуб». Удивившись, Сёма отправился дальше.

— Пошли, — дернула Сёму за руку Саяна и, взмахнув длинной юбкой, сбила цветочную пыльцу.

— А как село называется?

— Московское. А что?

Сёма дернул цветок пижмы. Не поломался. Тогда он рванул ее на себя, оторвал корень с листьями и понес солнечные бутоны дальше.

— Куда мы идем?

— В Долину Царей…

Сёма почему-то вспомнил тот осенний вечер, когда экспедиция из немецкого университета ускоренно возвращалась с раскопок в Хакасии к себе на родину. В Москве один ученый забежал к Сёминому отцу перед отлетом, и они заперлись на кухне. Мама ушла в другой конец квартиры пылесосить, а Сёма подкрался к кухонной двери и сел там на пол.

— Ты знаешь, за сколько немцы выкупили лог?

— За много…

— За 5 миллионов евро.

— Это сколько?

— Много… Отец вырос в этой деревне. Он тоже хотел поехать. Но его не пускали. А их пустили. Они копали несколько лет, хотели найти в нем царские богатства. И ничего не нашли.

— Собаку они нашли там и тряпки какие-то.

— Вещи тагарцев?

— Наверное, тагарцев. Светловолосых людей. Как ты.

— У меня мама светлая. Она с Алтая. А папа хакас. И они с папой не любят тывинцев.

— Тывинцы после армий монголов добили хакасских кыргызов…

— А до монголов алтайские тюрки разбили жужаней и создали первый тюркский каганат?

Саяна с интересом посмотрела на Сёму, который еле доходил по росту ей до груди, и медленно ответила:

— Там много каганатов было…

— Но ведь тот был самым большим! От Китайской Великой стены до Боспора и Средней Азии!

Саяна остановилась:

— Ты откуда это все знаешь?

— Мы сейчас как мои родители. Они так спорят во время праздников, когда все расходятся по домам. Мама моет посуду. Мы с папой раздаем стулья. Я раньше засыпал рано, а потом начал слушать.

Саяна улыбнулась, поправила волосы и протянула руку вперед.

— Видишь камни на этом холме? Это древние ворота в Долину.

Перед Сёмой стояло одиноко два высоких менгира. Узкими гранями они были обращены на восток и на запад, будто все еще выпуская души умерших князей в иной мир.

Вечером солнце садилось за гору, всегда золотое и необыкновенное.

Бабушка, в яркой широкой юбке, с тюрбаном на голове, вышла на улице к забору. Сёма сразу узнавал свой дом по ее красному платку. Каждый вечер она останавливалась около калитки дома и разговаривала с соседями. У всех бабушкиных приятельниц были круглые лица цвета палящего солнца. Тень быстро шевелилась в их морщинах, когда соседки тяжело передвигали свои старые и плотные тела, расходились по своим домам.

Обычно после этих вечерних переговоров бабушка садилась на лавочку, обнимала Сёму и начинала говорить:

— Ты знаешь, мир можно познать и не гоняясь на самолете по континентам. У нас была в роду бабка — шаманка, так она через свою печную трубу в доме, через дым от огня, через черные фигуры на закате, по теням от холмов и камням могла тебе рассказать все об этом мире.

— Когда я поеду домой? Уже скоро? — в тот вечер с тоской спросил Сёма.

— Когда в августе начнутся бури. Так ты и поймешь, что тебе надо домой.

И она копошилась коричневой большой рукой в Сёминых светлых волосах. Иногда проводила шершавыми пальцами по его глазам. Раскосые, они казались ей глазами ее сына.

— Бабушка, отпустишь меня с Саяной в Троицкое?

— Саяна — хорошая девушка… Что ты там забыл? Как доберешься? У нас нет лошади, нет велосипеда.

— Мы сами доберемся и вернемся к вечеру. Отпустишь? — Сёма потерся щекой о бабушкино плечо.

— Саяна — хорошая девушка, — повторила бабушка

Этот день еще не отцвел желтыми отблесками сумеречного солнца на занавесках, когда Сёма уже лег спать. Надо было отдохнуть перед завтрашней поездкой.

Ночью от Енисея пошел туман, шипя в застрявших остатках зноя между травами.

На рассвете в тумане залаял Шарик.

Громко, как жалейка над языческими полями, пропела калитка. И Саяна постучалась в окно.

Сонная, она вышла на дорогу, потерла глаза и подняла руку перед проезжающей мимо «Нивой». Машина медленно остановилась. На задних сиденьях спали две девушки с длинными волосами, багажник был забит грудой рюкзаков. А на боку машины красовалась коричневая надпись «ВеданЪ КолодЪ». Сёма посмотрел на Саяну.

— Может, на другой поедем?

Саяна молча показала на пустую дорогу и залезла на заднее сиденье.

За всю дорогу она всего один раз спросила водителя, куда они едут. Парень односложно ответил: «На фестиваль».

В Троицком их высадили у колонки с водой.

— О! Рисунки! — Сёма бросился к стеле.

— Древние рисунки? — усмехнулась Саяна, трогая камень с ушедшего в землю кургана. — Видишь, о столбы коровы рогами чешутся? Так и появляются древние рисунки! Шутка. Давай попьем священной воды? Из нее люди минералку делают.

— Это колонка.

— Какая разница?! Пей!

— Эта минеральная вода такая вкусная! — выдохнул Сёма, захлебнувшись в ледяной струе. Он неправильно направил воду на себя и облился.

— Она вкусная из-за резинового шланга. — Саяна, усмехнувшись, перешагнула ручей и сплюнула, вытирая мокрую щеку рукавом рубашки.

От Троицкого пришлось несколько километров идти пешком по холмам и грязной дороге. И вдруг перед ними растеклось непонятной формы искусственное море Красноярского водохранилища. Когда-то распаханные поля и заводи ГЭС окончательно завоевали Енисей, оттеснив дикую природу далеко на юг, к горам. Земля исчезала под огромными желтоватыми неподвижными разливами. Из воды в некоторых местах торчали лишь верхушки деревьев и каких-то столбов, остатки домов без крыш. На глади неестественно расползшегося Енисея Сёма увидел будто кем-то нанесенный странный узор из этих загадочных предметов, стел, уходящих в зеркальную воду. У края большой воды еще виднелись и могильные курганы предков, на которых, сбившись в кучу, застыли неподвижно птицы. Казалось, будто сама земля здесь медленно поднимается из воды к солнцу.

— Саяна… Как здесь красиво…

— Ты че? — Саяну передернуло. — Это же кладбище! Здесь же люди, воины лежат. Смотри, сколько их… Чаатас — это каменный лес войны. Есть легенда, что у древних богатырей была игра — они бросали друг в друга огромные камни. Камни, падая, втыкались в землю и до сих пор стоят здесь…

Сёма наклонился над землей, поднял несколько ржавых железок на сломанном кургане — ненужные находки последних копателей.

— А рядом с каждым воином клали кусочек золота?

Столкнувшись с ее узким взглядом, Сёма быстро добавил:

— Да я просто так спросил!

И пошел подальше от нее между камней, не подходя к воде. Саяна грустно сидела на разрытом кургане и хмурилась, думая о чем-то своем, теребя косички, сплетенные на спине.

— Ты чего? — наконец вспомнил о ней Сёма.

— Мне нужна ступа. Иначе мать опять рассердится… — рассматривая свой ноготь, сказала Саяна.

— Зачем тебе ступа?

— Для благополучия и плодовитости семьи… Даже не ступа, а ее пестик.

— Тебе нужен пестик?

— Пестик — это обкатанный водой камень длиной около метра. Где мне такой найти? А ступа — это женская сила.

— А пестик — это?.. — вдруг понял Сёма и засмеялся.

— Да ну тебя! Это серьезно! Они передаются в роду только старшим дочерям! А я третья… Мне для счастья и нужен этот пестик.

— Откуда ты берешь эти истории, Саяна?

— Скоро засаливать буду!

— Поехали домой.

И опять длинной нитью изгибалась дорога в степи, ползла без начала и конца.

— А что такое сек-сек? — спросил Сёма у бабушки дома и устроился поудобнее на ее мягком плече.

— В красивых и священных местах хакасы совершают «сек-сек» — ритуальное кормление духа. В прежние времена во все стороны разбрызгивали молоко, айран, приносили еду, теперь водку или деньги. А чаще просто пьют. И оставляют цветные полоски ткани. Может, ты и видел их по дороге сюда…

Сёма устало вытянул ноги по лавке и потянулся. Он чувствовал каждое движение своего тела и был счастлив этим днем.

И тут бабушка зашептала:

— Сёёк, Сёёк! Иней тас хайрахан! Аттыг хыргыс аназызын! Синн алнына тура килдибис, Сини аарлап аалап килдибис, пазырынчабас, алданчабыс, хыргыс чоныбысха чабалланма… Хасха тистерибис сарганча хазых чорзин, Сёёк, Сёёк! Иней тас хайразан, хыргыстарнын улиибыс, амзабаан Астан нааниин пир турбыс!

Сёма снова приехал сюда. Копенский чаатас встретил его тоскливым ветром. Сёма в воде увидел яркий сплющенный шар солнца, исчезающий в глубоких речных травах, и проплыл взглядом с завитком воды от одной из травинок.

Саяна осталась дома. Она почему-то хмуро посмотрела на Сёму и молча пошла в огород. А Сёма достал из большой сумки лопату, что-то поискал в траве около повалившихся стел и начал копать. Иногда он морщился от неприятного скрежета металла о камень, иногда от стона деревьев, падающих в ямы разрытых могил. Сёма посидел несколько минут, глядя вдаль, и снова поднял лопату.

Ветер нес к нему запах Енисея. Сёма стал вспоминать песенки из детства, из московских дворов. А потом вспомнил и сказку о Енисее. Дедушкой Енисеем называли реку хакасы. «Давно люди жили в верховьях Енисея, хорошо жили, и славилась страна их богатством и миром. Но вот с далекого юга пришло племя невиданных, страшных богатырей-людоедов и напало на мирный народ. Тогда люди построили лодки и вручили судьбу свою Енисею. Быстро понес их великий дедушка, а богатыри-людоеды бросились догонять, но они боялись воды и не умели плавать, и потому ничего не могли сделать. Долго бежали людоеды, добежали до самого Туруханского края и здесь, собрав все силы, устроили крепкую преграду. Подошел Енисей к горам, попытался пробиться и не смог. Стал накапливать воды: большое озеро получилось, но горы и его удержали. Морем разлился Енисей — горы стоят. Высоко поднявшиеся воды стали стекать в долину чужой реки Оби. Заплакали люди».

Почему они заплакали и что же случилось дальше, Сёма вспомнить не мог.

Наступил прозрачный вечер. И хмурые стелы, казалось, стали надвигаться на Сёму. Сёма продолжал искать и копать.

Солнце закатывалось за далекие точки горных пик на горизонте, которые будто крупными стежками сшивали землю с небом. Таким золотым диском вставало и опускалось солнце каждый день. И Сёма сел ждать, ждать нового дня как новой жизни, когда травы и поля опять будут гореть желтым пожаром. Укутался в привезенное одеяло, обернулся полиэтиленом и застыл под березкой.

Ночью он проснулся от страшных криков неизвестной птицы. Сёма достал из кармана сотовый телефон и посветил им вокруг себя. В этих местах сотик мог служить только как фонарь. Но заряд с невероятной скоростью исчезал. Тьма будто сдавливала руки, ноги, голову. Сёма подтянул к себе упругую ветку дерева, закрывавшую его от ветра и неба, украшенного звездами. По полю ходили тени от трепещущих отсветов желтой луны. Где-то за шуршащим Енисеем гряда за грядой возвышались холмы. Сёма выключил телефон, прижал его к груди, как единственное родное существо, и снова заснул.

Утром Сёма стал копать около воды. Енисей от жары отступил немного назад, освобождая повалившиеся камни. Вода молчала. Сёма закрыл себе ладонями уши, сжал их, потом резко распахнул руки в стороны — вода запела. Зашелестела камушками, тонким голосом, изгибаясь у берега, всасываясь в чавкающие водовороты зеленых листьев.

Земля горела на жаре. А стелы стояли холодными и влажными монументами, будто пили воду из древних слоев земли. В этой жаре все пространство засыхало на ветру. Сёма облизал губы и принялся копать снова.

Он, конечно же, понимал, что этот чаатас был исхожен тысячелетиями. Здесь нельзя было ничего найти. Но и знал он, что никогда уже, наверное, не вернется в эти далекие хакасские земли. И хотел увезти к себе их часть.

К обеду Сёме показалось, что земля тоже вздрогнула от усталости, как и он. Сёма присел около ямы и задумался. Ветер легко прикоснулся к Сёминой щеке и улетел дальше. На поваленной недалеко стеле Сёма увидел сухие крылья бабочки. «Мертвая». И вдруг он представил, как эта бабочка рождается, видит этот мир, летает весь день — долгий и яркий день, а потом подлетает к огромному камню. Она садится на него, думая, что лежит он здесь всегда, что он рожден был с этим миром. И умирает к вечеру, наслаждаясь своей долгой и яркой жизнью. Так и люди. Его, Сёмин, мир — это его будущая жизнь. А через сто лет уже никто и не вспомнит о нем или о его родителях — археологах.

От этих грустных мыслей ему захотелось тоже выбить на стеле свое имя. Чтобы и от него, как и от древних кыргызов, что-нибудь да осталось в будущем. Чтобы сидел немецкий ученый над его именем и писал в компьютере: «Необычный рисунок — надпись „Сёма“ относится к более поздней цивилизации, проживавшей на территории Древней Сибири. Видимо, эта руна обозначала имя собственное».

Сёма снова взялся за лопату.

А что, если люди — такие же бабочки-однодневки? А Земля — это живое существо. Просто иное, непонятное для современного человека? И Земля растет, меняет свой облик. А вдруг Земля дышит? Да, Земля тоже дышит воздухом. Когда она выдыхает, получается ветер. Если ей хорошо, как вот сейчас, — ветер тихий. Если больно, то начинается гроза и буря. Сёма вспомнил сразу слова бабушки о том, что когда он будет уезжать — будет гроза. Сёма рухнул около воды на спину и закрыл глаза, тяжело вздыхая. Рукой нащупал он сырую, нетронутую еще тысячелетиями землю и начал перебирать ее пальцами, будто надеясь взять у нее последние силы копать еще и еще. Что-то застряло в руке среди гниющих трав и комочков земли. Сёма поднес руку к глазам и увидел маленький круглый кусочек темного желтого цвета.

За час до его отъезда на автобусе Сёма выбежал в поле. Оно гулко дышало и ждало дождя. Огромные тучи переступали по горам вдали. Гроза приближалась. Она несла с собой холод и осень. Кузнечики истерично перекрикивались и искали убежища. Сёма выбежал на курган и стал ждать порыва ветра. Земле сейчас было так же больно, как и ему.

Ударила молния где-то в районе Барсучьего Лога. Буря налетела на спешащие по трассе машины и взвила сухую пыль на дорогах деревни…

Через минуту молнии били в землю так часто, что, казалось, вокруг Сёмы стоят электрические стены, вырастая высоковольтными прутьями. И не сбежать, не спрятаться теперь было от воспаленного воздуха в степи. Гроза своим языком слизывала рабочих в полях и в деревне. Подпрыгивая, мимо Сёмы промчался трактор. Остановился. Оттуда выскочил хакас, которого Сёма видел в деревне в первое утро своего приезда, схватил мальчика на руки, закинул его в трактор, и, взревев, машина быстро поехала к домам.

Сёма не вырывался уже. Он стукнулся головой о стенку трактора и вцепился покрепче в сиденье.

Так он простился с летом.

Сёму встретили на Абаканском железнодорожном вокзале отцовские друзья. Они тоже ехали в Москву, и им было поручено доставить Сёму родителям. Эта молодая и болтливая пара все три дня пути играла в карты и спорила о политике.

А Сёма, забившись в угол верхней полки и закрывая глаза от бьющихся порывов ветра из открытого окна, сжимал в кулаке свой собственный кусочек солнца. «Сёёк, Сёёк! Владыка Иней-тас! Ты наша праматерь. Мы предстали пред тобою, мы пришли в гости, почитая тебя, мы молимся и кланяемся, не серчай на наш народ!.. Не заставляй страдать нашу черную голову, не ломай наши широкие кости, пусть будем мы здравствовать, пока наши черные головы не поседеют».

А соседи в соседнем купе, не зная национальных традиций Хакасии, делали «сек-сек» в каждом красивом месте, увиденном за окнами поезда…

Одно окно

Стон шин. Хлопок. Удар.

Ольга открыла глаза и потянулась за очками. Рука на тумбочке нащупала книжку, затем цветочный горшок и, наконец, тонкую пластиковую оправу. Посмотрела на часы у окна. Половина восьмого.

На улице крикнули, что-то зашипело, и вдруг завыла сигнализация.

— Выспалась, — пробормотала Ольга и потерла глаза, стараясь разогнать сонную пленку.

Она встала, машинально включила ноутбук и подошла к окну. Сдвинула груду цветных книг вбок, распахнула настежь раму.

Утренняя пробка тянулась по всему периметру ее дома. От магазина до автобусной остановки. А на перекрестке дымилась белая машина, в которой Ольга смутно могла опознать «Жигули». В ее боку торчала другая машина ярко-красного цвета, как окровавленная стрела. Обе машины подпирали качающийся фонарный столб. По форме белой машины, обнимающей его, было понятно, что внутри жизни не осталось.

Таксисты перебегали дорогу на красный. Где-то за домом, в алой, залитой восходом дали, распихивала пробку сирена «Скорой».

Ольга вздрогнула, будто стряхивая с себя налет неудачного утра, и отошла к столу.

«Джон бросил быстрый взгляд на Анну, сидящую во втором кресле рядом с ним. Она была одета очень изысканно. Новое черное платье, ожерелье, элегантно лежащее на груди, непрактичная шляпка, перчатки. Анна с выпрямленной осанкой, уравновешенная и спокойная, будто бы она сидела в офисе директора модного журнала каждый день. И почему бы ей не быть невозмутимой? Для нее, сидящей напротив массивного стола в комнате, наполненной мебелью из темного дерева и тенями. Окруженной полками, наполненными книгами, многочисленными артефактами здесь и там, случайными сувенирами из поездок. Анна поправила кончиком пальцев темные очки».

Нет, как все-таки странно, подумала Ольга. И так символично. Красная стрела в белом теле. Тут даже и думать не надо, кто виновен, а кто чист.

Она оторвалась от компьютера и снова подошла к окну. Почему-то ее тянуло смотреть в ту сторону. На занавесках прыгали отсветы от крутящейся мигалки пожарной машины. Улица наполнилась гулом. Около белого «жигуленка» собралась огромная толпа, обычно спешащая на завод на другой стороне улицы. Несколько мужчин с ярко-зелеными полосками пытались вытащить кого-то наружу.

Ольга накинула халат прямо на ночную рубашку и посмотрела в сторону ванной комнаты. Надо умыться.

Зачем?

Она никуда сегодня не пойдет. Она переведет за день две главы романа и снова ляжет спать. И уж точно она не пойдет в магазин на другой стороне дороги.

На улице зарыдала женщина. И у Ольги что-то закололо внутри. Она резко закрыла окно, задвинула шторы и плюхнулась в кресло, взвизгнувшее под ее тяжелым телом.

Неделю назад она тоже проснулась от криков. Тогда на этом же перекрестке иномарка переехала пожилую женщину. На красный. И тоже на красной машине.

Ольга подошла к шкафу и стала вытаскивать оттуда вещи.

Взяла одно платье, коричневое. Надела его, чтобы почувствовать изменение времени. Ночнушка — ночь, халат — утро. Платье — день. И подошла к столу.

«Ну как, Джон, тебе нравится? Конечно, нравится».

Ольга покрутила книжечку в руках. На обложке романа всем телом изгибалась навстречу загоревшему мужчине с широкими плечами Анна.

Сколько их уже было? Джон из Англии восемнадцатого века, Генри из Германии девятнадцатого, Людовиг из Франции, Аннабэль, Анна, Изабелла, Шотландия, Ирландия, рыцари, повозки.

Кто читает эти книги, кроме самого автора и его переводчика?

Книги?

Ольга хмыкнула, поправила короткие волосы и надела старый ободок.

Снова распахнула окно.

А когда-то под ним был сквер с яркими тюльпанами, и весна сияла над соседними домами. С тюльпанов по утрам свисали большие прозрачные капли. И под ними грелись на солнце дождевые червяки. И в один из таких весенних дней от нее ушел муж.

«— Почему, Джон? — Она притворилась, что ничего не понимает. — Вы пытаетесь заставить меня ответить на ваш флирт?

— Да, я пытаюсь, — улыбнулся Джон и затем снова стал серьезным. — У вас нет причин доверять мне, но… — Он замешкался. — Но возможно, я знаю, кому вы не должны доверять.

— И вы можете рассказать мне, кому именно?

— Ах, мисс. — Джон взял ее руку и поднял к губам, не отрываясь от нее взглядом. — Я мог бы рассказать вам что угодно, лишь бы вновь увидеть блеск в ваших прекрасных голубых глазах».

Шум с улицы мешал ей сосредоточиться.

Гудящие машины. Застрявшие в пробке комочки нервов. Они не доедут сегодня до работы. Поэтому Ольга хотела работать дома.

Хотела?

Она хотела ребенка, но муж не смог ей его дать. А потом оказалось, что причина была совсем не в нем. И она решила заработать денег на лечение.

Так в ее жизнь вошел Мэйсон. Затем Оливер.

Когда она запуталась в именах, то обнаружила, что ей стало тяжело подниматься на пятый этаж без лифта.

Она выглянула на улицу. Ее болезненно тянуло посмотреть вправо. Люди в зеленых одеждах суетились вокруг машины. На земле лежали приготовленные носилки. Ольге в лицо нежно подул весенний ветер. Ветер был везде. Он нес по земле оттаявшие обертки от шоколада. Они утыкались в носилки, делали круг и летели дальше.

Ольга оглянулась на комнату. Что-то странное было в том, что в комнате — темно, а на улице — красно. Будто тюльпаны вновь расцвели и заполонили своими лепестками все пространство между нею и небом. Лепестки эти были натянуты на невидимой ей паутине, опутавшей дома. Паутина тоже дрожала на ветру, и лепестки вспыхивали на солнце.

Ольга тяжело села у окна и отложила в сторону очки.

И опять. Как во сне. Визг колес. Хлопок. Удар.

Ольга подняла тело. Оперлась о подоконник пухлыми руками и посмотрела вниз.

На перекрестке, где безнадежно опоздавшие машины уже двигались и исчезали за заводом, было все по-прежнему. Зеленые люди доставали из машины человека. Один из них отдирал от машины капот. Другой распиливал крышу. Когда они наконец-то вытащили наружу мужчину, то Ольге на мгновение показалось, что он похож на Джона.

Карна

— Девушка, закройте окно!

— Нет.

Мама очень любит свежий воздух. Она не любит, когда рядом с нами садятся цыгане. Она не любит людей, которые только что курили. Она не любит электрички. Но без папы — мы ездим на них в город и обратно.

Люди всегда что-то кричат нам. Обычно разные грубости. Мама закрывает мне уши теплыми руками, но окно не закрывает.

Люди в электричках очень не любят маму. И меня. Я всегда молчу, хотя мне тоже нравится свежий воздух.

Мы долго идем по тонкой дорожке к нашему дому. С мамой идти здесь совсем не страшно. Иногда из-за высоких заборов видны огромные дома. Иногда оттуда кто-то кричит. Сначала нам нужно пройти между двух церквей. Одна — старая, мама говорит, что это самая старая церковь на много-много километров. Нам туда, за заросли папоротника и черемухи. Там — дома умных людей. Эти дома низкие, и на участках много травы.

Если пойти за новую церковь, то высота домов увеличивается. А иногда сложно пройти по узкой дачной дороге. Там стоят большие черные машины. Мама не любит там гулять. А я не люблю то же, что и мама.

Наша улица — у родника. На заборах висят таблички «Я живу здесь» с изображениями добрых собак. А за новой церковью — на заборах висят картинки злых собак. Там так и написано на калитках — «злая собака». Будто больше в домах никто не живет, кроме собак.

Но и на нашей улице есть такой страшный человек — это наш Сосед. Я никогда не хожу в его сторону. Он живет у леса. На его заборе написано по-английски «Приватное место — держитесь подальше». А чуть выше — «Не бойтесь собаки — бойтесь хозяина». И я его боюсь.

Потом нужно повернуть к ручью. И оттуда мы с мамой слышим радостный визг наших собак. Их четыре. Это борзые. Папа привез их в подарок маме из Казахстана несколько лет назад. Я не помню, как это произошло. Мне кажется, что Карна, Желя, Лесси и Эзра Паунд всегда жили с нами. Больше всех я люблю Карну. Это большая и черная собака. Мама назвала ее так в честь славянской богини. Она сказала, что если воин погибал вдали от дома, первой его оплакивала Карна. По преданиям, над полем битвы по ночам слышен плач. Это богиня Карна в черных длинных одеждах плачет за всех жен и матерей погибших воинов.

Желя — рыжая молодая сука. Она очень ревнует ко мне Карну. Лесси — белая, Эзра — серая. Но меня слушается только Карна. Я люблю по вечерам лежать у нее на животе и слушать, как мама рассказывает о поездках. Когда-то они с папой много путешествовали. Остальные собаки тоже лежат вместе с нами на диванах. Мы лежим на первом этаже дома и слушаем, что говорит мама. У Карны бок то поднимается, то опускается. Потом она вздрагивает и кладет мне на голову свою переднюю лапу. Это значит, что пора спать.

Мама смотрела зачем-то на деревья, на их верхушки и торопилась домой. На улице быстро темнело, а мама, как и я, боялась темноты.

Мы быстро пробежали мимо столба со страшным черепом, с надписью «Не влезать — убьет!». Завернули за угол и под жуткий лай собак открыли ворота нашей дачи.

Мы всегда живем на даче. Мама учит меня, а папа всегда путешествует. Иногда по два месяца, чаще — по полгода. Последний раз я видела его восемь месяцев назад. Я все пытаюсь вспомнить его лицо. Каждый вечер я закрываю глаза и представляю его усы, короткую бороду, широкие брови.

Я и сейчас повернулась на бок. Зажмурила глаза. Потом снова открыла их, соскочила с кровати, проверила, закрыта ли моя дверь. Задвинула занавески поплотнее, чтобы Сосед меня не увидел. И закуталась в спальник. Да, кстати, я всегда сплю под спальником. Как мама и папа.

Но как я ни терла глаза рукой, как ни ворочалась, я не могла вспомнить папиных глаз. Я видела перед собой только бороду, усы и брови. Вместо глаз были большие белые пятна.

Как у Эзры Паунд на спине.

* * *

Я проснулась очень рано. Только-только рассвело, я ежилась. Холод долетал из раскрытого окна. Но проснулась я не от холода. Я проснулась от непривычной тишины.

Ровно в четыре утра каждое утро меня будит попугай. Он живет в клетке. Клетка стоит на улице под моим окном. Попугая зовут Бронеслав. Я не знаю почему.

И каждое утро он говорит сам с собой.

А сегодня тихо.

Я соскочила с кровати, открыла первую дверь, прошла мимо бабушкиных полок с книгами. У бабушки было много книг. На русском, на французском и на английском языках. Мама говорит, что бабушка моя была самым умным человеком на земле.

Я живу в бабушкином кабинете на втором этаже. Раньше она здесь работала — писала свои научные работы. Теперь от нее остались только книги и пыльные письма.

По ночам я очень боюсь ее комнаты, в которой стоят книги. Мне кажется, что бабушка по-прежнему живет в них. В книгах много подчеркнутых фраз. Зачем она так делала? Может быть, она хотела, чтобы я прочитала какое-то тайное послание? Мама говорила, что бабушка очень любила меня и хотела научить меня всем языкам, которые знала.

Дальше идет гостевая комната. В ней две лестницы — наверх и вниз. Наверху — две комнаты моего отца. Там он ночует и проводит время, когда приезжает. Обычно на месяц или всего на несколько дней. Он очень не любит жить в городе. Мама постоянно говорит, что дача — не город, до нее на электричке ехать целый час. Но папе тесно даже на даче. Ему, как и мне, не нравятся соседи за деревьями и заборами. В его комнате есть балкон, на который опирается черемуха. Все, что связано с отцом, — здорово и необычно. Например, эта черемуха. Это не совсем нормальная черемуха. Папа привил к одной из веток ростки яблони. И теперь к нему на балкон свешивается большая ветка с яблоками. Да, кстати, о яблоках. Конец августа. И нужно собрать яблоки к приезду папы.

Я быстро спустилась вниз. Карна пошевелила тонким хвостом и зевнула. Все собаки лежали на диванах и креслах на первом этаже. Здесь была даже папина кровать. Дядя помог спустить вниз, чтобы собакам было где спать.

— Мама! — тихо позвала я.

Заскрипела кровать, но мама не проснулась. Мама спит за печкой — в своей маленькой комнате с тяжелыми шторами на окнах. Я не хожу к ней в комнату. Мама предлагала мне спать с ней, но я боюсь крыс. Они скребутся каждую ночь под полом. А еще больше я боюсь маминого шкафа. Шкаф стоит на входе в комнату. Он большой, до самого потолка. Я называю его «шкаф, в который нельзя смотреть». Там лежат кости птичек, скелеты разных мелких животных. Мама говорит, что ей жалко выкидывать все это добро. Оно напоминает ей молодость и папу.

— Мама! — снова позвала я. И вспомнила, что не поздоровалась с Княжной. Я побежала обратно на второй этаж, заскочила в свою комнату и подошла к картинке, приклеенной рядом с моей подушкой. Картинка вырезана из журнала. На ней — красивая женщина в красном платье. Она стоит на кровати, прижавшись к стене. Вся ее комната в воде, и крысы бегают по ее кровати. Мне не нравится ее фамилия. И я зову ее просто Княжной.

Я провела рукой по ее лицу.

— Доброе утро, Княжна! — прошептала я, и мне почему-то стало грустно.

Я каждое утро здороваюсь с Княжной. А мама — с Бронькой. А попугай молчит, значит, маме теперь будет не с кем разговаривать.

Я выглянула на улицу. Клетка была пустой. А дверца распахнула настежь.

— Алена! — раздался мамин голос. — Спускайся вниз, детка!

Я гладила Карну, а мама сонно сидела на кровати и теребила свои светлые волосы. Волосы у мамы, как солнышко, желтые и блестящие. Она похожа на одуванчик.

— Как тебе кажется, сегодня будет так же жарко, как вчера?

— И как всю неделю, — кивнула я. Нужно сказать ей про попугая.

— Тогда нужно полить сад, Аленушка. Пока солнце не выглянуло.

Я вскочила на ноги, собаки зашевелились и тоже попрыгали на пол.

— Мама, давай заведем котенка?

Мама удивленно посмотрела на меня, развела руками.

— Тебе не хватает животных в этом доме?

Я пожала плечами и умоляюще показала на пол.

— У нас крысы!

— И что? Я их не слышу… Лесси так храпит, что крысы разбегаются по соседям. Лучше еще одну собаку завести.

Мама улыбнулась, накинула халат — было видно, что сегодня ей лень заниматься собой.

Сначала мы покормили жаб — они живут у нас в бочке в ванне. Папа привез их из Вьетнама. Мама любит жаб и считает, что они приносят в дом деньги. Что, если бы не жабы, папе бы платили меньше. И маме пришлось бы работать. А меня бы отдали в жуткую школу.

Затем мы нарезали овощей, нарвали травы, положили их в тарелку и понесли к кустам смородины. Старая смородина от жары попадала на землю. Собаки давили ее, и вся тропинка от кустов у бани до крыльца была черная от смородины.

Мама протягивала шланг и пыталась включить воду, а затем направить струю на кусты и на яблоню одновременно. А я осторожно открыла дверцу загона. У бани, которую никто никогда не использовал, стоял огромный загон-сетка. Здесь жили две ящерицы из Таджикистана и три черепахи из Лаоса.

Я осторожно закрыла за собой дверцу, пытаясь не наступить на сонных черепах. Поставила тарелку с овощами на пол и оглянулась. Ящерицы — опасные животные. Они любят ползать по стенам и иногда падать на голову. А они — тяжелые и толстые.

Точнее, толстыми они были, когда папа привез их из Лаоса. Мне и маме было их очень жалко. Мама долго кричала, что папа снова уедет, а ей придется все лето кормить их в одиночку. Но потом папа что-то тихо сказал ей на ухо, и мама стала кормить ящериц и черепах.

Итак, я не увидела ящериц. Ни одной.

Мама бросила шланг на землю и посмотрела на меня.

Почему-то я удивилась ее взгляду. Она смотрела сквозь меня.

Наверное, она поняла, что папины ящерицы сбежали. Я никак не могла взять в толк, как им это удалось. С другой стороны, на это они и ящерицы, чтобы просачиваться сквозь сетку. К тому же они теперь были не такими толстыми, как в первые дни приезда.

Я подумала, что ящерицы решили убежать на родину. И теперь они умрут в лесу.

— Ай! Бронька!

Мама заметила пустую клетку. Теперь ей нельзя говорить про ящериц, иначе она совсем расстроится.

— Алена! Вылезай, иди сюда! Смотри!

Мама выглядела очень уставшей, хотя было раннее утро. Иногда мама напоминает мне наш пруд у дороги. Там много густых елей, прозрачная вода и спутанные водоросли на дне. Пруд мелкий, но очень красивый. А еще теплый.

— Нет, я так больше не могу…. — Она, забыв про шланг с водой, ушла в дом. А я решила во что бы то ни было найти ящериц.

Сначала я обошла вокруг весь дом. А вдруг они греются на солнышке? Но на крыльце лежала только Карна и довольно почесывалась. И тут я поняла, что нужно спешить. Борзые — охотники. Они могу сожрать ящериц. И тогда папа на меня рассердится. А еще он рассердится на маминых собак. А затем на маму.

Это была ужасная мысль. О том, что папа мог на нас рассердиться. И наша с ним жизнь зависит от ящериц.

Папа всегда мне говорил, что с животными можно разговаривать. И что животные могут отвечать. И они мне отвечают. Я вернулась к черепахам, присела на корточки и внимательно посмотрела в глаза одной из них.

— Привет, — прошептала я.

Черепаха медленно повернула голову и приоткрыла рот.

— Мама ушла, мне нужно найти ящериц. Вы не знаете, куда они могут уйти?

Черепаха задумчиво поползла ко мне. Остановилась.

— В лес?

Черепаха наклонила голову и наступила на листок капусты, который мы нарезали с мамой утром.

— Так куда же? — взмолилась я.

И черепаха показала на соседский забор.

Мама распечатала объявления. В них говорилось о пропаже Броньки. И ушла развешивать их на чужие дачи.

Я же забралась к ней в шкаф и достала самый любимый мамин костюм. Точнее, не весь костюм, а только его верх. Для моего роста — как раз как короткое платье. Его рукава мне до локтей. Я посмотрела на себя в большое мамино зеркало. Бисер на этой накидке мне к лицу. Хотя…

У меня самое обычное лицо на свете. Веснушки и коричневые волосы. Я вообще вся какая-то коричневая. И волосы, и веснушки, и глаза. Только кожа белая. Но если поставить всех девочек с дач в один ряд — меня среди них никогда никто не найдет. Я просто сольюсь с остальными.

На голову я положила венок со свисающими с него травами. Особенно много я нарвала крапивы. Мне нужно было слиться с зеленью. Так, чтобы ящерицы меня не испугались. И чтобы Сосед меня не увидел на своем участке.

Я снова взглянула на себя в зеркало и почувствовала себя страшно загадочной. Не удержалась и надела мамино зеленое ожерелье. Написала сообщение на листке бумаги: «Ушла искать Броню. Не волнуйся. Скоро вернусь». Потом подумала немного и дописала: «А еще исчезли ящерицы. Их я тоже буду искать».

Я вышла из дома как на тропу войны.

Для начала я обошла весь забор, поросший вьюном. Снизу доверху. Наш участок находится на холме. Весь участок зарос лесом — это дача папиного папы, которого я никогда не видела. Он умер до моего рождения. Еще раньше моей бабушки. Он тоже был ученым-зоологом. А у мамы есть в городе квартира. Но мы там никогда не жили. Потому что папа и мама решили, что мое раннее домашнее обучение пойдет мне на пользу.

Наверное, они правы. Я умнее всех сверстников, которых я встречала. И в свои восемь лет я знаю два языка.

Я дошла до угла забора, оглянулась вокруг и полезла на него.

На даче у страшного Соседа не оказалось страшной собаки, о которой он писал на стене забора. И правда, я никогда не слышала лая.

Я по земле пробралась к кустику смородины, пробежала к облепихе и застыла там. Соседский дом хранил молчание. Я провела рукой по лбу и затаила дыхание. Дверь в доме хлопнула, и я услышала мамин голос.

— Спасибо огромное! Вы не представляете себе, как я вам благодарна!

— Простите, что мы не познакомились раньше, как-то недосуг было. Вы же знаете, что в больших городах не принято знакомиться с соседями.

— Как вам удалось его поймать?

— О, попугай просто сидел на ветке, Альгис пытался его поймать, но тот ему чуть не откусил палец…

— О господи! Какой ужас, да, Броня очень нервный, он никогда не улетал дальше комнаты в доме! Простите моего попугая!

— Не нервничайте, у Альгиса остался кусочек пальца, мы накинули на дерево сетку, теперь попугай не улетит.

Я услышала нервный смех мамы. Броня тоже засмеялся, как закаркал. Звучало жутко.

Пока мама и Сосед громко разговаривали и смеялись, я тихо позвала ящериц. Мне казалось, что они должны услышать, как мне плохо. Они должны понять, как папе будет плохо, когда он приедет. Они должны вернуться.

И тут я увидела, что к облепихе идет Альгис. Альгис — сын Соседа. И этим все сказано. Ему уже девять. Я грохнулась в траву, перекатилась по земле к кустам крыжовника, подняла камень и бросила его в забор. Я чувствовала себя настоящим шпионом.

Альгис посмотрел в мою сторону, хмыкнул и повернул к забору.

А я побежала в противоположную сторону сада к сливе. Не удержалась, сорвала несколько ягод и съела их. На нашем участке нет слив. На нашем участке вообще ничего не растет. Мама совершенно не умеет ухаживать за растениями. Она любит только собак. И папу.

Альгис скрылся за домом, и я наконец-то спокойно оглянулась.

Вдоль забора стояли скамеечки и спортивный уголок. За забором возвышался лес. Грядок не было. У Соседа была такая же заросшая лесом и кустами дача, как у нас с мамой. Неподалеку я заметила небольшой искусственный пруд. Ящерицы могут быть там. Я подошла туда, заглянула под траву. И вдруг меня кто-то толкнул так, что я упала в воду.

Из воды выбираться было страшно. Из воды я видела, кто это сделал. Это был Альгис.

Он сидел на корточках у воды и улыбался.

Меня поймали. Меня опозорили. Надо выбираться отсюда.

Мокрая трава прилипла к лицу. Я пыталась выбраться на берег, а Альгис внимательно смотрел, как я цепляюсь на водоросли.

— Твое лицо мне знакомо, — сказал он и протянул руку.

Нет уж. Сама выберусь.

— Ты откуда? Ты местная?

Я помотала головой и показала на лес.

— Ты в лесу живешь? Маугли, что ли? Говорить можешь?

Вот дурак.

— Я… в Камбодже живу. С папой.

— А… — сказал Альгис и посмотрел на дом. — Пап!

— Не кричи! — Сейчас с Соседом придет мама, и мне конец. Она расскажет об этом всем своим подругам. Те разнесут эту новость по всем своим подругам… А когда приедет папа, он подумает, что его дочка сошла с ума. — Ты не видел здесь ящериц?

— Не-е… — усмехнулся Альгис. — Я видел только попугая. Он мне чуть палец не откусил. Во!

Альгис снова протянул мне свою руку и показал палец в пластыре.

Я вежливо улыбнулась.

Надо убегать.

И я побежала к лесу. Но у меня ничего не вышло. Альгис схватил меня за плечи и больно развернул к себе.

— Не… Так не пойдет. Сначала я покажу тебя папе. И дам полотенце. А то увидят пацаны такое чучело мокрое в моем доме, и все… Придется школу менять!

И он повел меня в дом. Мама с Соседом куда-то ушли. С дороги доносилось ворчание Броньки.

Если у нас дом деревянный и старый, то у Альгиса — кирпичный и совсем новый. Во дворе вода бьется из земли и поливает короткую траву. Дом большой, хотя в нем всего два этажа, поэтому из-за деревьев его не видно с дороги.

Альгис кинул мне большое полотенце. На стене в гостиной висело много оружия. Винтовки, карабины, револьверы… Может быть, что-то еще висело, но я в оружии не разбираюсь. Папа говорит, что люди, у которых есть оружие, плохие. Потому что они ездят в лес и убивают животных.

А Сосед еще хуже, чем я думала.

В дверь постучались. В гостиную вошли два мальчика того же возраста, что и Альгис. Я думала, они будут надо мной смеяться. Альгис тоже напрягся. Он сидел напротив меня на деревянном стуле. Я сушила полотенцем волосы, вытаскивая из них траву.

Но мальчишки не смеялись. Они сели на диван и посмотрели на Альгиса.

— Что у вас?

— Можно мы снова у тебя переночуем?

Альгис пожал плечами.

— Думаю, отец будет не против. А что у вас случилось?

И тут они сказали что-то странное. Они будут ночевать у Альгиса потому, что их «папа пьет и бьет ногами холодильник».

Я подумала, что лучше, если папа далеко. Наверное, это ужасно, когда он близко и бьет ногами холодильник.

Я почему-то вспомнила, как год назад папа вернулся из поездки больной, с поломанной ногой. Он месяц лежал в городе. В больнице. Мама говорила, что это какая-то странная восточная болезнь. И ее не могут опознать. Но он выздоровел. А потом снова уехал в горы. Или в степь. Там, где чистый воздух и нет людей. Зато есть животные. Папа занимается разными змеями, ящерицами, черепахами и их поведением. Он написал по ним докторскую.

— А я папу уже год не видела, — вдруг сказала я.

Мальчики и Альгис обратили на меня внимание.

— Он остался в Камбодже. И не хочет возвращаться ко мне.

Мне казалось, что мальчикам стало немного легче. Я поджала ноги и укуталась в полотенце. Дом Соседа теперь не казался таким уж страшным. А Альгис был не таким уж дураком. Хотя, наверное, он пишет с трудом. И делает много ошибок.

— А ты тоже жила в Камбодже? — спросил один из мальчиков.

— Нет, я была однажды в Киргизии. И в Лаосе. Но я этого не помню. Это было давно. Когда мама еще меня ждала.

— Ты родилась в Лаосе?

— Нет, здесь. Но папа остался в Лаосе, и меня родили без него.

Мне почему-то хотелось, чтобы Альгис меня пожалел. Но вместо этого он спросил:

— Так это был твой попугай?

— Нет, это мамин попугай. Она с ним разговаривает, — ответила я и вздохнула.

Я увидела, что Альгис ничего не понял. Это и хорошо.

— А где твоя мама? — спросила я.

Мальчики смотрели то на меня, то на стену. Они о чем-то думали.

А Альгис на меня не смотрел. Потом сказал:

— Она умерла.

И я поняла, что мне пора уходить.

Я показала в сторону своего дома.

— Если хочешь, забегай к нам. У нас редко гости бывают.

— И ты приходи, — сказал Альгис и забрал полотенце.

Когда я, наконец, перелезла через забор и открыла дверь в нашем доме, то увидела маму. Она стояла посреди комнаты. И у нее были черные волосы.

* * *

Когда я просыпаюсь, уже жарко. И солнце пробивает тяжелые шторы насквозь. Я слышу, что мама с кем-то разговаривает и смеется. Мама смеется? Я скидываю одеяло, невнятно здороваюсь с Княжной и бегу к лестнице. Слышу, как бабушкины книги шепчутся друг с другом. Как будто они тоже чувствуют, что скоро что-то случится.

Мама в ярком красном платье стояла у забора и улыбалась Соседу. Он высокий, у него очень светлые, почти желтые волосы. Как у мамы раньше. Я и раньше встречала его у магазина, но я никогда не смотрела ему в лицо. Всегда отворачивалась и закрывала глаза. А его глаза похожи на сливы.

— А вы никогда не думали отдать Алену в нормальную школу?

— Нет, что вы. Мы с Лешей всегда считали, что для нее будет лучше учиться дома.

— Но как же вы одна справляетесь со всем?

Мама улыбалась, но ее спина напряженно пошевелилась. Но Сосед этого, конечно, не заметил. К нему-то она стояла лицом. Мама просто откинула волосы с голых плеч.

— Вы знаете, я решила даже имя поменять. Я больше не могу так…

— Волосы, теперь имя… Вы скоро всю свою жизнь поменяете?

— Как вы думаете, какое имя мне подойдет больше?

— Вам нужно что-то… экзотическое!

— О, нет, хватит с меня экзотического… — И мама вновь засмеялась.

Это так странно. Обычно мама по утрам говорит с попугаем. А я говорю с Княжной. А по вечерам мы говорим друг с другом. А теперь все изменилось.

Я разозлилась и пошла кормить жаб и разговаривать с черепахами.

— А ты знаешь, что наш сосед — киллер?

Мама довольно ежится, когда видит мои глаза. Я так и думала, что с ним не все нормально.

— С чего ты так решила? — спрашиваю я и сцепляю руки.

— Все сходится! — Мама вытаскивает из холодильника курицу и уходит на кухню.

Я молчу. Я знаю, что мама не выдержит и расскажет все, что она знает.

Так и есть. Мама выглядывает из-за угла, ее странные черные волосы свешиваются вниз. Ее руки в соли и в выжатом лимоне.

— Ну… — Она прислоняется спиной к печке и задумывается. — Он не ездит каждый день в город. Значит, не офисный служащий. Он говорит, что работает этим… как его… — мама взмахивает руками. — В тире! Да! У него собственный тир!

Я вспоминаю стену с револьверами в его доме. И во рту появляется противный вкус, будто я облизала собственную царапину, чтобы из нее не шла кровь.

— И — ву-а-ля! Я — гений! Он скрытный, следит за собой, у него почти никогда не бывает дома гостей. Он ничем не выделяется. Но у него всегда много денег.

— У него есть противный сын, — говорю резко я, хотя понимаю, что мое мнение сейчас ничего не стоит. И разве я сама вчера не пригласила Альгиса в гости?

— И что? — мама засовывает курицу в печку. — Все мужчины такие. Вспомни папу, когда он живет в городе больше двух суток! Ррр…

Мама умолкает и уходит к себе в комнату.

Я чувствую, что начинается гроза. Ветер бьется к нам в окно. К нам снова заходил Сосед. Его зовут Лев. Дурацкое имя. Он сказал, что огромное дерево упало в овраг, и его корни разрыли асфальт. И дорога обрушилась вместе со старым мостом. Там, где родник. И теперь к нам никто не сможет проехать на машине. Потом он ушел.

Когда папы нет — все рушится и ломается. Если бы он был здесь, то закопал бы дерево, выгнал всех собак, кроме Карны, из дома. Забрал бы к себе наверх свой диван. Он бы отремонтировал дорогу и нашел ящериц.

Мама сидит у шкафа, разбирает черепа, засушенных мышей. Когда-то она училась в университете и даже закончила аспирантуру. И ездила с папой по всему свету. Но появилась я. И мама решила сидеть дома. А папа должен был ездить по свету с их общими друзьями и зарабатывать деньги.

Вдруг моргнул и потух свет. Мы зажгли свечи. Мама выскочила на улицу, чтобы занести Броньку в дом, и вымокла. Она распустила волосы и снова села разбирать свои старые сокровища.

Крыша гудела. Крысы бегали под полом. Собаки лаяли на каждый удар грома.

Я со страхом посмотрела в окно. В нашем дворе, на склоне, растет столетнее, почти тысячелетнее дерево. Собаки каждый день играют — роют под ним норы.

Мама подумала о том же, о чем и я.

— Боюсь, дерево упадет, — сказала вдруг мама, отрываясь от коробок с мышами.

— Куда? — спрашиваю я, откинувшись в кресле.

— На туалет. — Одна из коробок падает у мамы из рук, и оттуда вываливаются чьи-то длинные тонкие хвосты.

— А мне кажется, что дерево упадет на мой второй этаж и ночью придавит меня.

Мама удивленно выглядывает из-за шкафа и смеется. Что-то она сегодня много смеется.

— Тогда спи внизу, на диване.

— Здесь спят собаки. — Я протягиваю руку за яблоком, половину съедаю сама, а другую половину кидаю Карне.

Мама вдруг мрачнеет, устало кладет голову на руки и замирает.

Я спрашиваю то, о чем боялась ее спросить весь день.

— Зачем ты покрасила волосы?

Мама издает глухой и непонятный звук.

— Я еще и имя поменяю.

— А если… А если папа тебя не узнает, когда приедет?

Мама долго молчит, потом тихо говорит.

— Он и так нас не узнает.

Я чувствую, что у меня дрожит голос, но я все равно продолжаю спрашивать ее.

— Когда он вернется?

— Я не знаю… Но мы должны это выяснить. А вообще… — Она разводит руками и смотрит на собак. — У нас нет места для папы, — говорит она со вздохом. — Тогда негде будет спать собакам.

— Какие собаки? — Я вдруг понимаю, что кричу. — Когда папа вернется? Мама, когда вернется папа?

Мама так громко шуршит костями животных, что я все понимаю. Она не хочет отвечать. На улице грохочет гром.

— Я нашла! — Мама вдруг радостно бросает что-то мне на диван. Это — белая плоская косточка.

— Белка?

— Ты что? — Мама сгребает оставшихся мышей в большой пакет и вытаскивает их за дверь. — Дочь зоолога путает белку с зайцем? Скоро гроза кончится, и мы пойдем на холм.

* * *

Гроза кончилась только под утро.

Весь день дул ветер и что-то рассказывал нам с черепахами. Я сидела рядом с ними. Весь день мне было очень грустно.

А вечером мама подняла руки к небу, постояла так немного и кивнула мне.

— Пора!

Мы взяли с собой только Карну и Желю. Мы долго шли по тропинкам на холм. Это старый холм. Мама говорит, что это самый высокий холм на реке. И когда-то люди совершали на нем обряды.

— Что они делали?

— Вызывали духов. — И засмеялась.

Ветер постепенно стихал. Но он все еще дул на нас с мамой.

— Для чего вообще нужны папы? — спросила она меня. Ее волосы развивались на ветру. И я увидела, что у мамы темные глаза. Когда у нее были светлые волосы, у нее были рыжеватые глаза, как у кошки.

Ее красное платье тоже развевалось. Оно металось то в бок, то оплетало маме ноги.

— Алена, скажи, для чего нужны папы?

— Чтобы зарабатывать деньги?

Я не знаю, почему я так ответила ей. Я боялась ее темных глаз и того, что солнце такое красное, а ветер так внезапно стих.

Ветра не было совсем. Он улетел с холма и оставил нас в покое. Была только красная поволока над деревьями, поднимающийся над полем туман. Куда делся ветер?

Когда есть ветер, не хочется думать ни о чем, кроме него.

А в тишине становится очень одиноко. И холодно.

Мама подняла лопатку зайца и посмотрела сквозь нее на солнце.

— Смотри, Аленушка. И загадывай желание. Пусть нам позвонит папа. Пусть он найдет спутниковый телефон и позвонит нам с гор. Пусть он вернется к нам.

Я молчала. И чувствовала, что сейчас заплачу. Я обняла маму и прижалась к ее животу.

Я видела, какой красивой была мама в этом красном платье. Закат обнимал ее, делал ее кожу бархатной. И папа должен увидеть красное солнце и вспомнить о нас и о доме.

Я посмотрела вниз, на поле.

Карна и Желя мчались к реке. Они кого-то увидели. Они охотились. Я дернула маму за руку и показала пальцем вниз.

В этот момент они кого-то поймали. Мама побежала к ним, размахивая руками. Заячья лопатка упала в траву. Я подняла ее и положила в карман. Я поняла, что случилось что-то страшное.

Потом мама сказала мне, что они убили кошку. Они приняли ее за дичь.

* * *

«Бронька — хороший! Бронька, доброе утро!»

Я потянулась в кровати, открыла глаза и посмотрела на Княжну. Сняла ее со стены и положила на подушку. Распахнула дверь и увидела маму.

Она сидела на полу и собирала в большие чемоданы бабушкины книги. На них были даты — 1892, 1901, 1928. Но они теперь лежали молча. Наверное, мама сильно связала их веревками.

Я поднялась на третий этаж. Посмотрела на карты Казахстана и Киргизии на стене. На оленьи рога в углу. На гитару, забытую на кровати. На чучело хорька.

Я села на ступеньки и обняла перила.

Чучело хорька. Вот и все, что останется в этом доме от папы.

Я вышла на улицу. Я подошла к черепахам. И спросила их, что же будет дальше? Вернется ли папа? Будет ли мне хорошо в городе? Примут ли меня в школе? Но черепахи не ответили мне. Они жевали помидоры и смотрели в другую сторону.

Я подошла к большой сосне, которая так и не упала на меня во сне. Погладила ей кору и спросила, вернется ли папа? Или он решил остаться в Китае? Но сосна молчала. И даже ветви теперь не разговаривали со мной.

Еще через несколько дней мы уехали с дачи. Дорогу отремонтировали. И Лев вызвался нас отвезти, потому что мама отказывалась тащить жаб в электричку. Я сидела на заднем сиденье и крепко держала клетку. Бронька чесал клювом под крылом. Мама, сжав руки, смотрела на дорогу. Лесси ворочалась под ее сиденьем. Эзра Паунд лизала морду Желе. И только Карна смотрела на меня так, будто все понимала.

— Оля, закрой окно! — попросил маму Лев.

И мама молча закрыла окно.

Черный музыкант

Я так много уже забыл.

Мы так много забыли.

Так много нужно еще забыть.

Как только идея чистоты родилась,

Все уже было потеряно безвозвратно.

Черный Музыкант в доме на холме.

Джим Моррисон

Глава 1

Голуби стучали клювами о стекло и зазывающе смотрели на Яну. Мол, открой окно и дай нам поесть. Яна вздохнула, набрала горсть крошек от пирожных и кинула в форточку. Голуби вспорхнули, в классе на мгновение стало темно, а по стенам заметались серые тени.

Погода на улице стояла отвратительная. Быстро холодало, и у Янки от этого болела голова. В классе было очень душно, но когда Яна пыталась открыть форточку, кто-нибудь из девчонок кричал о том, что замерзает. Поэтому Яна психовала весь день и ни с кем не разговаривала.

Янкина лучшая подруга, Катя, сегодня была веселее, чем обычно. Она рассказывала девчонкам из класса о новых фильмах и о том, как хочет сходить на фильм, сложное название которого Яна так и не смогла запомнить. Его показывали только в одном маленьком кинотеатре на краю города. В их литературном классе считалось почему-то позорным смотреть популярные у других подростков фильмы.

Они учились не в обычной школе. Они учились в Школе, которую привычно всегда писали с заглавной буквы. Здесь полгода назад их, Янку, Руслана, Катю и других ее новых друзей, посвящал в литераторы очень известный во всей России писатель. И они чувствовали себя талантливыми и особенными. Самыми особенными детьми во всем их маленьком городке. Да что там городке — во всей Вселенной. Как же это было красиво и удивительно! Единственный в мире класс, где их научат быть писателями. Где выполнению домашнего задания может помочь только вдохновение! Каждый месяц проходят встречи с известными людьми города, и Янка уже начала привыкать к свету кинокамер, направленных ей в лицо.

А сегодня утром у Яны было странное настроение. Ей казалось, что должно что-то произойти. Но утром мама, как всегда, молча накормила ее завтраком, папа уехал на работу задолго до того, как Янка проснулась. На зимней, морозной улице было еще очень темно, когда она вышла из дома и пошла в Школу. Около Школы толпились одиннадцатиклассники из параллели, курили и, таинственно оглядываясь, рисовали на стене что-то неприличное. На входе висел всеми забытый поздравительный плакат со Дня учителя.

В отличие от других школьников, ей и ее друзьям нравилось ходить на занятия. В их классе было пятнадцать человек. И всего три мальчика. Это было очень грустно. В четырнадцать лет хочется, чтобы в классе было мальчиков побольше. И чтобы можно было выбрать, в кого ты хочешь влюбиться. А влюбиться очень хотелось.

Но Стас был очень странным и прыщавым. Он только ел свои бутерброды и всегда читал какие-то непонятные книги. Олег был ниже Яны на целую голову, он очень боялся ее и даже не здоровался. А чувствовать себя жирафом не хотелось. И был Руслан. Он хорошо рисовал странные картинки по краям тетрадок, приходил на занятия всегда раньше всех и пил кофе за столиком, стараясь вступить во все разговоры.

За этим круглым столиком пил на большой перемене чай и кофе весь класс. Каждый считал своим долгом принести немного печенья и положить его на стол. Больше всех приносил Олег, поэтому девочки с ним разговаривали чаще всего. Яна всегда за обедом сидела около большого шкафа с книгами и ела яблоки. Большой круглый стол стоял около стены между шкафами с книгами классиков и большими папками, в которых директор их класса планировала хранить все вырезки из газет про успехи учеников.

Янка долго смотрела на яблоки. Потом на печенья на столе. Ее мама почему-то считала, что в день нужно съедать по три яблока и три огурца, тогда будешь здоровой и стройной. Наверное, мама была права, но Янка уже видеть не могла эти яблоки. Она отрезала тонкие кусочки ножиком, долго держала их в руке и только потом клала их в рот. Она много читала на выходных, много времени проводила за партой. И от постоянного сидения у нее очень болела шея. Яна незаметно от других повела плечами и откинулась на стену.

Круглый стол был напротив двери в коридор. И Янке нравилось смотреть, кто, куда и зачем выходит из класса. Она положила ногу на ногу, отмахнулась от Руслана, который хотел показать ей какие-то рисунки из немецкого издания Кафки. Не ответила Кате на вопрос о Лермонтове и вдруг увидела, что в класс зашел кто-то новый.

Это была странная девочка. С огромными глазами и ангельским лицом, в ней было что-то мужское. Даже не то, что одета она была в потертые джинсы и мужскую рубашку. И не то, что ее волосы были подстрижены под каре, какие делали себе парни из школьной панк-группы. Все не то…

Девочка незаметно прошла в учительскую, где пили чай преподаватели их литературного класса, и провела там около десяти минут. Яна подумала про себя, что никогда еще не видела такого красивого человека. Пока незнакомка негромко разговаривала с их завучем, Яна успела съесть два яблока из трех, посмотреться в зеркало, очередной раз отказаться смотреть иллюстрации с Русланом и даже полистать учебник по английскому языку. Домашнюю работу она, как всегда, не успела выполнить. Весь вечер она слушала по телефону Катины рассказы о литературных образах мальчиков в «Повелителе мух» и о разнице между двумя киноверсиями этой, конечно, замечательной книги. Но Катя была слишком умной, и зачастую Яне приходилось притворяться, что она понимает все термины, которые употребляет в своей обыденной речи ее лучшая подруга.

Наконец новенькая девочка вышла из учительской, за ней шла Надежда Васильевна в своем длинном бордовом платье. Они обе подошли к обеденному столу, и все школьники разом замолчали. Яна незаметно ото всех выдвинула рядом с собой стул в надежде на то, что новенькая сядет рядом с ней, если, конечно, решится сразу сесть в «логово» их класса. Тогда можно будет первой узнать, откуда она пришла, за какие заслуги ее приняли в литературный класс, в который попасть было очень сложно. Янке это удалось с легкостью, потому что к моменту объявления конкурса у нее уже была целая подборка рассказов, пусть и написанных от руки в красивом блокноте, и даже одна публикация в школьной газете.

Надежда Васильевна улыбнулась всем, как умела это делать только она, наклонив голову направо и откинув с плеча темные волосы.

— Позвольте представить вам, ребята, нового человека в нашем дружном коллективе. Будьте к нему добры, ведь всегда сложно переходить в новый класс.

Надежда Васильевна снова улыбнулась. А новенькая стояла, опустив глаза в пол, и хмуро засовывала руки поглубже в карманы джинсов. «А с ней не так легко будет подружиться, — подумала Янка. — Зато она выглядит умнее и таинственней многих в нашем классе».

Она открыла рот, чтобы спросить имя новенькой, но противная Ирка ее опередила. Ира сидела ближе к выходу, но для того, чтобы спросить первой, она даже подскочила на своем стуле и облокотилась на стол.

— А тебя как зовут? — спросила Ира, и Яна обреченно начала придумывать следующие вопросы.

— Дима, — произнесла новенькая низким, с хрипотцой, голосом. Яна громко поперхнулась яблоком, Руслан, оказавшийся откуда ни возьмись рядом, хлопнул ее по спине, отчего Яна поперхнулась еще сильнее и начала кашлять.

Дима с каким-то презрением посмотрел на нее и сел на стул рядом с Ирой.

Яна отвернулась ото всех, чувствуя, как яблоко встало глубоко в горле и медленно двигается куда-то вниз и даже вбок. На глазах появились слезы от кашля. Она, не глядя, взяла со стола кружку с чаем, чтобы запить весь этот кошмар, и тут же в придачу ко всему обожглась.

— А ты еще более неуклюжая, чем Белла, — усмехнулась рядом Ира и замолчала под пристальным взглядом Надежды Васильевны.

— Девочки, мы с вами разве не договаривались не упоминать эти… вульгарные вещи… у нас в классе? — строго спросила она Иру. В этот момент Яна была благодарна ей. — Здесь нужно говорить о высоких материях! О литературе! Ты слышишь меня, Ира? О литературе! Читая эту вульгарную книгу, ты навсегда испортишь себе художественный язык, который, как мне казалось, у тебя был!

Янка наконец осмелилась посмотреть на Диму.

Тот сидел, прикусив нижнюю губу, и, казалось, не замечал того, что происходит вокруг. Оля налила ему чая, Олег подвинул пакет с «наполеонами». Яна вдруг подумала, что у них замечательный класс. Нигде на свете так душевно не принимают новеньких.

Пока Дима задумчиво глядел на вафли, Янке удалось рассмотреть его поближе. Глаза у него и правда были волшебные, огромные и серые. Нежная бледная кожа и тонкие губы. Роста он был не очень высокого, как и многие мальчики в их возрасте. Худой, даже, наверное, слишком худой. Будто вырос всего за одно лето и еще сам не понял, что с ним произошло.

Прозвенел звонок, и девчонки стали лениво подниматься из-за стола, чтобы успеть забежать перед уроком в туалет. Уроки у них, как в институте, длились по полтора часа. Сначала это было утомительно, но потом все привыкли, потому что преподаватели были заинтересованные в предметах и давали материала столько, сколько, наверное, другие классы и за четверть не проходят. Надежда Васильевна тоже поспешила зайти в учительскую, Ира тут же воскликнула, обращаясь ко всем:

— Нет, ну вы слышали, да?

Кто-то хмыкнул, Катя пожала плечами с таким видом, мол, ты попалась, ты и не жалуйся теперь.

А Яна начала пододвигать к себе чашки, чтобы помыть их. Есть любили все, но как только дело доходило до посуды и окончания чаепития, все сразу испарялись. Обычно Яна тоже убегала в класс, но иногда мыла за всеми кружки, когда сталкивалась с умоляющим взглядом Надежды Васильевны. К тому же, пока ты моешь чашки и занимаешься общественным делом, можно задерживаться и приходить на урок попозже.

А сегодня чашки почему-то валились из рук, одна опрокинулась на стол и разлилась. Яна чертыхнулась и посмотрела на Диму. Он сидел на прежнем месте, будто звонки его не касались, и, прищурившись, пил чай.

— И ты собираешься все это в одиночку утащить в раковину? — вдруг спросил он своим низким голосом, от которого у Яны почему-то закружилась голова. Стараясь не касаться Диминых тонких рук, она выхватила кружку, пробормотала что-то нечленораздельное и пошла в туалет.

«Вот я дура!» — оперлась она о раковину обеими руками, когда поставила шесть чашек под струю воды. И посмотрела на себя в зеркало. Лицо пылало.

Сначала она принимает мальчика за девочку, потом неадекватно реагирует на его имя, моет за всех кружки. Что он должен о ней подумать? Что она подрабатывает уборщицей? Или что ей больше всех надо? Что она кому-то что-то проспорила?

А она просто хотела познакомиться, и так глупо пропустила подходящий момент.

Она снова посмотрела на себя в зеркало. Да, она страшная. С таким толстым носом и широкими скулами, длинными и не уложенными в прическу волосами. Придется ей гулять с прыщавым Стасом или состариться в одиночестве, накручивая на палец волосы и пересматривая банальные романтические комедии, как другим страшным девочкам.

Янка домыла наконец-то эти несчастные шесть чашек и вышла из туалета.

Димы за столом уже не было. Зато там стояло еще много таких же грязных чашек. Яна всхлипнула, схватила свою сумку и пошла в класс.

Глава 2

Дима так и не обратил на нее никакого внимания. Он занял крайнюю парту около двери, за которой никто не сидел. На всех занятиях у него была всегда одна тетрадка, в которой он ничего не записывал. Он смотрел в окно, в которое от ветра бились обледеневшие ветви деревьев. Он подпирал подбородок рукой и стучал пальцами по щеке, когда открывал тетрадку. На тетрадке было нарисовано что-то черное и мрачное. Видно было, что он не особо следит за современной модой. Хотя кто из мальчишек из их класса за ней следил? Стас носил серый костюм и иногда даже носил галстуки. Он давно разочаровался в литературе и хотел быть оператором на телевидении. Олег год назад был эмо, но теперь об этом напоминали только дразнилки, которыми его до сих пор потчевали девочки, и небольшая красная прядь волос. Надевал он какие-то обтягивающие модные брюки, но они настолько не шли ему, особенно под цветные рубашки, которые он носил, что лучше бы он вообще ходил в джинсах. Как Дима. Руслан не вылазил из свитеров, связанных его мамой. И, казалось, даже причесывал редко свои кудрявые волосы.

В их Школе очень следили за одеждой учеников. Девочки должны были всегда носить юбки, не выше колена. А мальчики — рубашки. Несколько месяцев назад хотели ввести школьную форму, но до сих пор так и не ввели.

Но зимой, когда температура опускалась до минус тридцати, все надевали свитера и штаны на синтепоне. Даже Янка. В этих штанах на улице было тепло, но в классе приходилось либо переодеваться, либо париться весь день.

У ее родителей было мало денег, поэтому Яна подолгу могла носить одну юбку. До тех пор, пока окончательно из нее не вырастала.

Но сейчас, глядя на Диму, ей захотелось попросить у мамы ее черную короткую юбку и купить туфли на каблуке.

На одном уроке им рассказывали про Данте и его «Божественную комедию», показывали фильм. На другом им пришлось идти в правый корпус школы, чтобы посидеть на уроке английского вместе с нормальными учениками из общеобразовательного класса. За окном быстро темнело, низкие тучи блуждали над зданием школы. И вскоре повалил снег.

Янка поежилась. Руслан заметил это и протянул ей шарф. Яна поблагодарила его улыбкой. Ее тут же вызвали к доске, и она не смогла перевести текст. Получив выговор за рассеянность, Яна снова села за парту.

Катя толкнула ее локтем.

— Ты чего такая?

— Какая такая? — проворчала Яна. Ей не хотелось говорить о своем странном состоянии. Опять начала болеть голова. Наверное, это погода.

— Какая… Случилось что-нибудь? — Катя хорошая подруга. Но пока рассказывать было нечего.

— Не знаю. Одиноко как-то. И кушать хочется — надоели яблоки и печенья.

Катя хмыкнула и отодвинулась. До конца дня Янка так с ней и не поговорила. Зато она видела, что Руслан подошел к Диме, и тот дал ему сигарету. Значит, они оба курят. Странно, она никогда за Русланом этого не замечала.

После уроков Яна молча одевалась в стороне от подруг. Потом вышла на улицу и стала ждать Катьку, чтобы поговорить с ней. На улице было очень холодно. Наверное, завтра температура опустится до минус сорока, и можно будет не идти на учебу. Тогда она сядет за фортепиано и будет целый день играть на нем, готовиться к конкурсу. Всегда под Новый год в филармонии проходят конкурсы джаза. Вряд ли она что-то выиграет, но нужно постараться. Да, точно, завтра она целый день будет сидеть, укутавшись в плед, дома. Играть на фортепиано, смотреть любимые детские фильмы, пить теплый чай с медом, который папе привозят его друзья с Дальнего Востока. И не будет думать ни о чем, кроме конкурса.

Яна поморщилась от запаха сигарет. Рядом стоял Дима. Пальцы замерзли и покраснели. Он смотрел куда-то в сторону. На улице начиналась метель. Снег извивался по-змеиному по земле и ложился в форме муравейников. Янка потянулась в сумку за карандашом, чтобы записать это сравнение, но побоялась снять рукавицы и окончательно замерзнуть.

— Привет, — не выдержала Янка и почувствовала, как в животе у нее что-то заболело. Тут же налетел странный порыв ветра, и метель ладошками подтолкнула Янку сзади прямо к Диме.

Дима медленно оглянулся и опустил сигарету. Он молчал. Молчал так долго, что Яна сглотнула обиду и снова заговорила.

— Ты далеко отсюда живешь?

— Не очень.

— Понятно. — Яна разозлилась. И отошла в сторону. К ней тут же подскочила Катя.

— Ну как ты? Отошла? Готова общаться? Может, в кино сходим? — У Кати было отличное настроение.

Яна краем глаза увидела, что к Диме подошли два парня. Они пожали друг другу руки, потом отдали Диме гитару и стали удаляться в противоположную от остановки сторону.

— В кино… не хочу… — ответила Яна, но очнулась только тогда, когда Катя дернула ее за руку.

— Ты чего? Полдня как зомби ходишь!

— Пошли…

Какая же глупость! Яна ненавидела себя в эту секунду, но обида и злость до сих пор сдавливали ей сердце. Она пошла за Димой и его друзьями. Катька охнула и поспешила за подругой.

— Ты сумасшедшая, Яна? Зачем мы туда идем? Это просто неприлично! — Катя натянула модную шапочку на уши и поежилась. — Ты его даже не знаешь. Человек только пришел к нам в класс, может, он не приживется, может, вылетит скоро. Ты помнишь, что у нас скоро промежуточный экзамен?

— Может, перестанешь тараторить?

— А ты, может, обратишь, наконец, на меня внимание?

Дима с друзьями скрылся за серой девятиэтажкой. Подул сильный ветер, и Янка обернулась к подруге.

— Катюш, я не знаю, что делаю…

Катя поджала губы и положила руку в варежке Янке на плечо.

— Я устала… Эти экзамены зимние, конкурс джазовый… Я не справлюсь со всем этим.

— Конечно, не справишься, кроме яблок нужно еще что-то есть.

Янка безнадежно махнула рукой. И снова пошла за Димой.

— Зачем мы туда идем?

— Они же там…

— И что? — Катя дернула Янку за руку. Янка даже не ожидала, что Катя такая сильная. Она была очень худенькой, миниатюрной девочкой. Как большинство девочек в классе. От этого Яна очень комплексовала. За лето она вытянулась и стала выше всех своих подруг. И как теперь носить каблуки?

Катя не любила музыку, как Яна, она много читала о политике, перелистывала с пренебрежением глянцевые журналы и часами смотрела кино. Особенно она любила непонятный и скучный артхаус. Катя пыталась доказать Янке, что это оригинально и интересно, но подруге быстро надоело смотреть на длинноносых испанских актрис, которые часами говорят о том, как их братья сбежали из тюрьмы. Еще были трехчасовые фильмы, где люди ходили по пустыне и разговаривали. Или сидели в одной комнате, курили и снова разговаривали. Катя говорила, что Яна еще не повзрослела и многого не понимает.

Катя жила в соседнем микрорайоне, на горе. Оттуда из высоких домов были видны голые поля и холмы. А еще заброшенный горнолыжный курорт. Туда девочки убегали с занятий и часами мечтали о будущем, когда учились в нормальной школе. Яна хотела стать пианисткой. И в музыкальной школе ей постоянно говорили, чтобы она поступала в музыкальное училище после девятого класса. Но, уставая от многочасовых репетиций, она думала о литературной карьере. Наверное, она слишком много думала о будущем.

И вот будущее настало. И они вдвоем с Катей стоят под промозглым ветром, и Янка не может объяснить своей подруге, для чего они идут в противоположную от остановки сторону.

— Катя, ты потом поймешь, ладно?

Янка побежала за поворот дома. И резко присела на корточки за машину. Дима с друзьями стояли совсем рядом у подъезда, с крыши которого свешивались вкусные на вид сосульки, и смеялись.

Значит, он нормальный и умеет смеяться, подумала Янка. За весь день Дима даже ни разу не улыбнулся.

— Ты чего, а? — Катя вышла из-за угла, увидела ребят. Как в замедленной съемке Катькиного артхауса, Дима обернулся к ним, а Яна схватила Катю за куртку и дернула к себе. Катя с воплем упала на лед, а Дима опустил руку с догоревшей сигаретой и выбросил ее в мусорку у подъезда.

В это время из дома вышла красивая девушка с распущенными темными волосами из-под меховой шапки. Она чмокнула Диму в щеку и взяла его под руку.

Пока они удалялись от подъезда, на высоком крыльце которого висела надпись известного в городе косметического салона, Дима еще раз обернулся на машину. Яна сидела на корточках, и ей было стыдно смотреть в сторону подруги.

Наконец они обе поднялись с грязного льда, и Катя, отряхнувшись, молча пошла обратно к школе. Яна следовала за ней.

Как объяснить подруге, что с ней происходит? Она и сама ничего не понимала.

Между ними никогда не было никаких тайн и разногласий. Они всегда ходили вместе в школу. Потом вместе пошли в литературный класс. Катя даже пыталась ходить в ту же самую музыкальную школу, что и Янка. Но у нее ничего не получилось. И вообще Яне всегда казалось, что она ей немного завидует. Поэтому и пытается быть умнее.

К чему бы ни прикасалась Яна — все у нее выходило хорошо. Написала две статьи в школьную газету — и ее заметила директор литературного класса. Сыграла один раз джазовую композицию «с листа» — и ее отправили на джазовый конкурс. Но почему-то теперь ее это совсем не радовало.

Они так же молча ехали вдвоем в автобусе. Был вечерний час пик, они еле влезли в автобус № 85, который проезжал мимо дома Кати, а потом мимо гаражей еще минут десять ехал до Янкиной остановки. Автобус даже со стороны казался совершенно замороженным изнутри. Катя хмуро кивнула на прощание головой.

На улице было уже совсем темно. Сильный ветер раскачивал деревья и тусклые подвешенные фонари. А Янке было страшно. Хотелось, чтобы с ней рядом шел кто-нибудь. И чтобы он молчал, а Янка говорила. Говорила о школе, о джазовом конкурсе и о том, как ей не хочется на нем выступать. А еще она спросила бы этого человека, кем была та девушка, явно старше Димы, которая так нежно его поцеловала.

Но только ветер выл в проводах и снежная метель будто толстыми шерстяными рукавицами хлестала по лицу. Иногда она подталкивала Яну вперед по дорожке, а иногда заносила ее в сугробы. Метель явно была сильнее.

Яна вспомнила о сотовом телефоне, включила звук и увидела пять пропущенных звонков от мамы. Мама всегда слишком волнуется, когда становится темно. Да, между остановкой и их домом — почти десять минут ходьбы мимо гаражей и подвалов. Это очень неприятно, если не знать всех бывших одноклассников ее родной школы, которая стоит около дома. А у этих одноклассников есть старшие братья и сестры, которые и сидят сейчас в подъездах и греются, и щелкают семечки. Их встретить не страшно.

Яна быстро забежала на четвертый этаж и позвонила в дверь.

Глава 3

На следующий день Дима не пришел на занятия. Катя с Яной не разговаривала. И Яна сидела в классе, слушала про Одиссея, а пальцы ее автоматически бегали по столу и вспоминали самый сложный пассаж в этюде.

История про Одиссея была очень грустной. Всем ученикам задали до завтра посмотреть фильм. Катя радостно кивнула. Наверное, фильм про Одиссея относится к артхаусу, и она его уже видела.

Как сквозь сон Яна слышала Катькин ответ на уроке по русской литературе: «Меня волнует вопрос, почему, почему же все-таки Островский не сохранил жизнь Катерине, ведь ее страданий было достаточно, чтобы показать сущность окружающих Катерину людей? Я думаю, что Островский сам не мог противостоять року, висящему над Катериной. Рок оказался сильнее Островского».

А потом с места начал говорить Руслан: «Кудряш и Варвара делают вид, что не происходит ничего особенного. Как дождевые черви… они становятся только активней после обильного дождя. А молнии, гром грозовой их не пугают! Привычное дело».

На третий урок к ним привели маленьких детей и предложили провести целый творческий час наедине. Руслан хмыкнул и уткнулся в тетрадь. По Катьке явно было видно, что она не знает, как обращаться с детьми.

Яна отложила в сторону «Обыкновенную историю» Гончарова и вышла вперед.

— Дорогие… мальчики и девочки! — произнесла Яна громким голосом. — Вы ведь любите сказки?

— Да! — робко произнес мальчик в широких и почему-то фиолетовых штанах.

— Герои сказок как инопланетяне, — кивнула девочка с белым бантиком.

— А мне кажется, что сказка… — Янка откинула от себя все лишние мысли. — Это… Это Мы! Ведь когда кто-то берет книжку, ее очень сложно положить на место. Потому что сказка притягивает и начинает командовать нами. Книжка светится, и она заставляет себя читать. А герои сказок ждут, когда же их освободят. Да?

Еще одна девочка потянула руку с листиком.

— Смотрите! Я нарисовала. Солнце вместе со звездами у домика Кощея Бессмертного — а у него усы и глазки…

В класс вошла и села за крайнюю парту директриса. Надежда Васильевна каждый день меняла платье. А еще она любила красный цвет, и на ней всегда было что-то красное. Либо помада, либо ногти с красным лаком, либо серьги. Сегодня красными были туфли на высоком каблуке.

Яна тоже вырядилась. Да, видимо, перестаралась. Она никогда не красилась в школе. Только на концерты или мероприятия в музыкалке.

Она очень боялась выйти перед детьми и своими одноклассниками. Казалось, что сейчас все будут тыкать в нее пальцами и обсуждать. Вечером у нее был конкурс в консерватории, и ей некогда было возвращаться домой и переодеваться. Жаль только, что Дима не оценит ее черную юбку и блузку с вырезом. Завтра она придет, как обычно, в синтепоновых штанах и теплой кофте.

— Яночка, прекрасно выглядишь, милая! Не зайдешь ко мне на минутку в кабинет, когда закончишь? — Надежда Васильевна мило улыбнулась и пошла к себе.

Яна быстро раздала вырванные листики из тетради детям и попросила нарисовать их любимых сказочных героев. Затем под взглядами одноклассниц тоже поднялась и подкинула яблоко. Не поймала. Яблоко покатилось куда-то под стол. Дети засмеялись. Яна вздохнула грустно и не стала его поднимать.

Директриса, Надежда Васильевна, сидела за рабочим столом. Преподаватели вышли куда-то. Кабинет был не очень большой, учителя на переменах ютились здесь же, в кабинете директора. И во время занятий все называли этот кабинет директорским, а во время перемен — учительской. Здесь стояло всего два стола и большой шкаф с учебниками. Ремонт еще не был завершен, и на окнах еще даже не висели занавески.

— Яночка, хочу тебе сказать, что ты — единственная девочка в классе, которая когда-либо занималась журналистикой…

Надежда Васильевна замолчала.

Яна взмахнула руками и быстро зажала их между ног.

— Ну… я бы так громко не стала об этом говорить… Это всего-то две глупые статьи… и темы там были банальные…

— И все же… — Надежда Васильевна аккуратно сложила книги на столе в стопочку и отодвинула в сторону. Казалось, она никуда не спешила, и разговор должен был затянуться. — Мы всегда хотели, чтобы наш специализированный класс стал не просто грантовым проектом на один год. Мы хотим воспитать целую плеяду талантливой молодежи, которая когда-нибудь будет заведовать и нашим телевидением, и газетами. Я хочу, чтобы вы стали редакторами наших газет. Чтобы уехали учиться в Москву, а затем вернулись и наполнили наш город культурой и настоящей, свободной, творческой атмосферой. Но для того чтобы нас спонсировали и дальше, нужно вас раскрутить. Ты меня понимаешь?

Яна понимала только, что вскоре она не будет мыть чашки и что ей предлагают что-то более интересное, чем просто сидеть на уроках. А Надежда Васильевна переложила книги на одну из полок шкафа.

— Вы мне больше напоминаете пушкинский Лицей… Да! И это — не громкие слова! Я хочу, чтобы и ваши книги когда-нибудь стояли на почетном месте на этой полке. К вам будут постоянно приезжать известные писатели. Но… писатели писателями, а мне хотелось бы работать со СМИ. В общем… в вашем классе, на мой взгляд, всего два человека, которых уже можно вовлекать в рабочий процесс. Это ты и Руслан.

У Яны на губах застыла странная улыбка. Ей было приятно, что ее выделяют из остальных учеников. Но Руслан… Он-то чем проявил себя?

— Зря ты сделала такое лицо, — строго произнесла Надежда Васильевна. — Он очень талантливый мальчик, и словарный запас, и начитанность у него лучше, чем у тебя. Уж не обижайся.

Яна насупилась.

— В любом случае, сейчас мы предлагаем тебе начать писать для одной маленькой газеты. А затем, если все получится, мы будем выходить на телевидение с новым молодежным проектом, и я хочу, чтобы вы с Русланом им занялись. Но об этом позже. А пока — вот тебе телефон редакции. Позвони и узнай, что им нужно. А вообще — никому пока об этом не говори. И еще… нарисуйте новогоднюю поздравительную газету, пожалуйста. Украсьте класс!

Надежда Васильевна что-то размашисто написала на чистом листе А4 и указала им на дверь. Яна кивнула и вышла.

А там вновь пили чай. Катя неловко гладила по голове девочку с бантом на прощание. Увидев Янку, Стас спросил:

— Ну что, живая? Все в порядке?

Катя подошла, прислонилась спиной к стене рядом и протянула яблоко. Другое яблоко.

— Не стала с полу подбирать? — улыбнулась Яна.

— О чем спрашивали? — Катя изучающе смотрела на подругу.

— Да так… Надо с Русланом газету будет к Новому году нарисовать.

— Да-а-а… — протянула Катя и почему-то отвела глаза в сторону. Яна не обратила на это никакого внимания. В окна пробивался солнечный свет, значит, на улице было очень холодно.

Руслан тоже встал рядом. На солнце Яна заметила, что у него яркие карие глаза.

— О чем разговор? Тебя учили играть с жизнью?

«Как же сложно с ним общаться и понимать эти странные метафоры», — подумала Яна.

— О новогодней газете. Начальство думает, что ты здорово рисуешь, и мне без тебя никак не справиться. — Яна жевала свое яблоко и смотрела на Руслана. Он только с виду был такой простой и приветливый. Почему-то ей казалось, что они с Димой полные противоположности. Руслан — постоянно смеется и шутит, рассказывает анекдоты про блондинок, чем очень бесит Аню. А Дима молчит и хмурится.

— Янка, не слушай никого. Скомкай мир в комок и выброси в мусор.

Вдруг в класс вошел Дима. От него еще шли клубы морозного пара. Он поздоровался за руку с Русланом. На Янку даже не взглянул. Затем ушел в дальний угол класса и сел в большое глубокое кресло.

К нему тут же подскочила Ирка и стала что-то щебетать про домашние задания.

Руслан отвлек Яну от созерцания новичка.

— Ну так что, потратим большую перемену на задание сверху? Ты чего такая бледная и насупленная?

Янка пожала плечами.

Они отошли к другому круглому столу, разложили на нем ватман, взяли карандаши и краски. Руслан профессионально выводил широкими взмахами рук что-то невообразимое и драконообразное.

Катя сидела рядом на высоком стуле и болтала ногами.

— А к чему такая спешка? — спросила она. — Ведь до Нового года еще куча времени!

— Не такая уж и куча… — пробормотал Руслан и наклонил голову, оценивая получившийся набросок.

— Слишком готично. — Яна взглянула на Диму. Он тоже из другого угла комнаты смотрел на нее.

Тогда Яна обернулась к Руслану и улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой, на которую только была способна.

— Хотя… Прекрасно! Пусть будет очень мрачный Новый год. Все с ума сходят по готике. Скоро будут переслушивать «Лакримозу». Очень модно и своевременно.

— Модно? — с недоверием спросил Руслан. Казалось, что он сейчас разорвет весь рисунок только из-за слова «мода», и тогда Яне придется еще задержаться здесь на час для того, чтобы дорисовать газету в одиночестве и дописать поздравительные речи. Она хотела еще наклеить фотографии их класса с веселыми надписями. Но, раз газета получается готичной, тогда впору будет искать анекдоты с «черным юмором». Она положила руку Руслану на плечо и сказала:

— Все в порядке, я пошутила. Это вы с Катей любите готику, но не я. Но нарисовал ты отлично.

Она отдернула руку, потому что Руслан покраснел. Катя же побледнела и вцепилась руками в стул.

Тогда Янка на всякий случай молча отошла от них подальше и присела на край стола.

Дима по-прежнему смотрел на нее. Но когда они опять встретились взглядами, быстро обратил внимание на болтавшую рядом Иру. Ира уже не просто стояла у кресла. Она села на его подлокотник и по-свойски «прилегла».

Вот зараза, подумала Яна и наклонилась над ватманом.

Остальная часть дня прошла без происшествий. Дима посидел всего на одном уроке, потом прикинулся больным и отпросился домой. Наверное, чтобы погулять под солнцем.

А Яна поехала на джазовый конкурс, который не выиграла. Было много зрителей, красивых прожекторов. Организаторы даже поставили искусственные свечи по всему периметру сцены. Яна сыграла блестяще. Но в ее номинации первое место отдали девочке, младше ее года на четыре. Из соседней музыкальной школы. Программа у нее была слабее. Зато она так бодро подпрыгивала за роялем, так радостно махала судьям и зрителям рукой, что Яна сразу поняла, что шансов у нее не остается. Она здесь — как то странное привидение в черном, нарисованное Русланом на газете. Странное, красивое, но очень одинокое. А может быть, мешал Дима. Когда Яна вышла на сцену, ей показалось, что один человек в первом ряду очень похож на него. Она вздрогнула и долго не могла сосредоточиться. Руки дрожали и отказывались играть. Яна не выдержала и посмотрела на первый ряд снова. Но теперь поняла, что это точно был не он. Дрожь в руках утихла, но Яне отчего-то стало очень и очень грустно.

И там же, на сцене, Яна вдруг поняла, что, раз будущее так быстро наступило, нужно выбирать что-то одно. Либо музыку. Либо литературу.

Глава 4

— А где ты живешь, Дима? — спрашивала громко Ира. Так громко спрашивают либо глухие люди, либо люди, которые очень хотят, чтобы их вопросы долетали до самых окраин комнаты. Для того, чтобы Яна поняла, что ее место — сидеть рисовать поздравительную газету, а Ира единственная из всех, кто напрямую общается с новичком, а не обсуждает его за столиком.

— Бедный Дима… — прошептала Яна, и Руслан, сидевший рядом, фыркнул. — Может, пойдешь и спасешь его?

— Да ладно тебе, он не маленький, сам справится.

Катя тоже сидела рядом с ними. Она глянула на полюбившийся Диме диван с креслом и пожала плечами.

— И чего только Ира в нем нашла? Вид очень глупый и какой-то обкуренный.

— Ты хотела сказать — таинственный? — перебила ее Яна.

— Нет, Руслан, хоть ты скажи ей!

Но все замолчали, потому что заговорил Дима. Он говорил очень тихо. Иногда так тихо, что даже сидевшая рядом Ира переспрашивала его. Но сейчас почему-то замолчал весь класс. И его голос прозвенел в тишине.

— Я живу недалеко отсюда, три остановки на автобусе.

— Вниз или вверх? — не унималась Ира. Вверх — означало, что он живет в микрорайоне около университета, где много студенческих корпусов, а вниз — в центре города.

— Вверх. — Дима встал и пошел к дверям, оставив Ирку дуться и демонстративно копаться в своем телефоне.

Он прошел мимо Яны, она стояла в узком проходе между столом и коридором. Он слегка коснулся ее руки, и Яна почувствовала, как ее ноги становятся ватными. Она прекратила рисовать и посмотрела на Катю. Она надеялась, что Катя наконец все поймет. И если Яна не ошибается, то на ее лице должно появиться чувство облегчения.

Дима кивнул Руслану.

— Как дела продвигаются?

Руслан нервно подскочил и откинул от себя краски. Яна с Катей переглянулись.

— Да… Мы тут… плюшками балуемся.

И засмеялся.

Янка скривилась. Дима странно приподнял брови, потом кивнул молча и, накинув черную куртку, вышел на улицу. Их класс находился на первом этаже небольшой школьной пристройки и имел как дверь в общий коридор школы, так и отдельный, выходящий к забору.

Руслан покрутил пальцем у виска.

— Странный он какой-то.

— На себя посмотри… — буркнула Яна и вновь склонилась над рисунком.

Ее вдруг начал раздражать Руслан с его глупыми и устаревшими шуточками, Катя, которая непрерывно сидела рядом с ними. И почему Дима позволяет себе так спокойно прогуливать уроки? Приходить — уходить, когда ему вздумается?

Нужно было все разузнать.

Поэтому после уроков она быстро попрощалась с Катей и пошла в сторону того серого дома, где в прошлый раз Дима встретился с девушкой. Ее догнал Руслан.

— Ты не домой? — спросил он, заворачиваясь в широкий шарф. И пошел рядом.

— Нет. — Только его тут не хватало.

— А куда тогда? — И, не дожидаясь ответа, заговорил о своем. — Я домой не спешу. Идти туда не хочу. У меня отец с дежурства сегодня рано вернется, лучше ему под руку не попадаться. Я вообще удивляюсь, как он разрешил меня в наш класс отдать.

— Ты о чем? — Янка чувствовала, что замерзает. На улице температура явно опустилась до минус двадцати пяти. Тонкая вязаная шапочка не спасала, Яна засунула руки в рукава поглубже. Два раза чуть не поскользнулась на льду. И все думала, правильно ли она поступает.

— Ты меня слушаешь? — Руслан вытер рукавицами иней с ресниц. — А как у тебя отношения с родителями?

— Отлично, — ответила Яна. Она даже не знала, что смогла бы рассказать о родителях. Все было хорошо. — Папа и мама работают инженерами. Я все время провожу то здесь, то в музыкальной школе. Мы видимся по вечерам. А иногда не видимся, так как папа уже спит или играет на гитаре. И тогда ему лучше не мешать, иначе он собьется и начнет играть свою длиннющую сонату заново.

— У тебя отец не пьет? — удивился Руслан.

— Нет, а с чего бы ему вдруг пить? — пожала плечами Яна. — И мама не пьет. Даже бабушки и дедушки не пьют. Ну, может, разве иногда вино по праздникам. Друг отца всегда привозит его из Крыма.

— А вы где летом отдыхаете? — Вот привязался. Обычно ей нравилось с ним разговаривать «ни о чем», но он никогда не начинал говорить о семьях.

Янка повернулась к Руслану.

— А если я к друзьям иду? Или в больницу? Или с отцом встречаюсь по делам? Чего ты ко мне прилип?

— Давно не общался с тобой, что с того? — Руслан растерянно оглянулся по сторонам. — Что с тобой происходит последние дни? Как одурманенная ходишь. Почему ты избегаешь меня?

Яна что-то промямлила в ответ, потом положила ему обе руки на плечи, пристально посмотрела в глаза.

— Мне очень нужно сейчас зайти в магазин, потом на почту, а затем в одну редакцию. Я не против того, что ты пойдешь со мной, но я не знаю, насколько задержусь. И тем более редакция находится на Строителе, оттуда уже в восемь вечера сложно будет добраться до твоего дома, так как не ходят автобусы. Думаю, мне нужно дальше пойти одной.

— Ты похожа сейчас на серый кусок нервов.

Яна помахала Руслану голубой варежкой и быстро потопала по льду прочь, надеясь, что Руслан не пойдет следом.

Пока Янка огибала почти весь микрорайон по кругу, она задумалась о том, почему и правда так изменилась. Дело же совсем не в Диме, и не в джазовом конкурсе. Просто ей хочется чего-то совсем нового и постоянного. Четырнадцать лет у нее было все не как у людей. Она ходила в детский сад всего год, а потом все оставшиеся до первого класса года с ней дома сидели бабушка и мама. С первого по четвертый класс она меняла школы. Родителям не нравилась то сама школа, стоящая по соседству, то учителя. Янке удалось поучиться и в лицеях, и в гимназиях, и в обычных бесплатных школах. А теперь несколько месяцев она учится в литературном классе Школы № 5. И здесь ей нравится больше всего. Лишь здесь она почувствовала себя как дома. И не только потому, что ребята подобрались все общительные и интересные, и все они хотели чего-то добиться в жизни, никто не отсиживал уроки просто так. А потому, что Яна наконец начала понимать, что ей нравится больше всего. А нравилось ей писать.

С такими мыслями она дошла до косметического салона и поднялась по ступенькам наверх.

Дверь тяжело открылась, и Янка оказалась в тепле.

Девушка за столиком брезгливо оглядела ее и вопросительно приподняла брови.

— Я… я бы хотела… — начала Яна и сделала несколько шагов к комнате, в которой было очень светло. Что бы такое сказать, чтобы было правдоподобно? — Мне мамины подруги посоветовали в ваш салон сходить… у меня вот… — Янка взглянула на себя в зеркало в поисках прыщей. — Они прошли, но мама говорит, что лицо у меня жирное, и с ногтями нужно что-то делать…

Яна вытянула вперед руки, потом неловко улыбнулась, стянула с них варежки.

— И мне посоветовали обратиться к вашей сотруднице… Ее зовут… Ой, то ли Аня, то ли Катя. У меня на имена память плохая, даже подруги говорят. Но у нее длинные темные волосы, и она… в общем… ходит в темно-красной шубе.

Девушка за столиком откинулась назад, на стул, и по-прежнему молча смотрела на Яну.

— Я могу зайти и показать, я ее узнаю, — Яна быстро подошла к двери и заглянула вовнутрь.

Она еще никогда не была в косметических салонах. Да и вышеупомянутых проблем с кожей и руками пока тоже не было.

Но Яна сразу поняла, что той девушки здесь нет. Она разочарованно оглянулась назад.

— Она сегодня не работает?

— Она вчера уволилась. — Девушка откинула назад свои крашеные-перекрашеные кудри, которые выглядели очень безжизненно, и поднялась со стула.

— А… А как ее можно найти? — Яна почувствовала разочарование. — Дело в том, что мама попросила меня кое-что ей вернуть.

— Я не знаю! — резко произнесла девушка и сложила на груди руки. У нее были отвратительно-длинные ногти с ядовито-красным лаком. — Она где-то учится и у нас только подрабатывала по вечерам. А живет она в каком-то старом доме на горе, у них еще в подвале вчера канализационную трубу прорвало. Вот отстой.

— Спасибо, — пробормотала Яна и выскочила обратно на мороз.

— Эй, ты! — услышала она сзади за собой крик. — Вчера за ней брат заходил! Может, твоя мама его знает?

«Брат…» — как во сне прошептала Янка. Значит, все не так уж плохо складывается в этом мире. У Димы есть сестра и несколько друзей. И пока ни одной девушки рядом. Кроме Иры, разумеется.

Довольная, Яна соскочила с крыльца прямо в сугроб и в полете увидела перед собой Руслана.

От неожиданности она не удержалась на ногах и упала в снег.

— Ты чего? Следишь за мной? — вдруг закричала она, а хорошее настроение испарилось.

— У тебя из сумки кое-что выпало, — сердито произнес Руслан, отдал Яне ее любимый блокнот с записями и пошел обратно к школе.

Яне стало стыдно. Она засунула блокнот поглубже в сумку и подбежала к человеку, который еще несколько дней назад был ее другом.

— Прости меня, у меня просто дни какие-то дурные идут. Вопросы, вопросы, вопросы. Понимаешь, темная полоса в жизни… — быстро заговорила она, пытаясь заглянуть Руслану в глаза. — Разве у тебя такого не бывает?

Руслан шел так быстро, что Яна удивленно подумала о том, что он никогда так быстро еще с ней рядом не ходил.

— Я завалила конкурс, мне дали кучу заданий в школе. Надежда Васильевна не говорила тебе о телевизионном проекте?

Она попала в точку. Руслан обратил на нее внимание.

— Мы вместе будем писать сценарии для молодежной передачи. Давай не будем друг на друга обижаться по пустякам?

Руслан хмыкнул и поправил за плечами рюкзак с книжками.

— Так ты сейчас в редакцию?

— Нет, — опустила голову Яна. — Мне заниматься надо. Я в музыкальную школу поеду.

— Я тебя провожу? — Руслан спросил таким тоном, что Яна поняла, что не сможет отказаться.

Глава 5

Янка сидела за фортепиано и смотрела в ноты, расползающиеся по высокой тетради. Это был ее приговор на ближайший месяц. До академического экзамена в декабре. Она слишком поздно приступила к обязательной программе, и у нее практически не оставалось времени для того, чтобы отлично ее выучить. Сонет, ноктюрн и этюд. И все из-за этого джазового конкурса. Если бы она только победила в нем… Тогда академический экзамен ей бы перезачли за то, что она принесла в их музыкальную школу награды. Но все учителя и замдиректора смотрели на нее с осуждением. Как будто она халтурила и поэтому не выиграла. Будто от тренировок зависит все в жизни. Если бы все в жизни зависело только от старательности…

Но Янка сегодня вечером плохо соображала. И играла еще хуже.

— А теперь мы послушаем тишину… — сказала ее учительница, Нина Николаевна. Нина Николаевна была очень доброй женщиной, но она знала, как будет Яне сложно за несколько недель выучить новую программу.

— И ра-а-аз!!! И два-а-а! — взревело за стенкой. Полурычание с шумными вздохами. Яне сразу представились закатившиеся глаза Любови Дмитриевны, ее открытый мощный рот. Подбородок, нависший над бледным ребенком, над его дрожащими пальцами, вылупленным в ноты личиком.

Янка вздрогнула, перестала играть. Мягко положила тонкие руки на колени в пятнистых колготках и испуганно посмотрела на Нину Николаевну.

— Я не могу так…

Ну, что она еще могла сказать?

Казалось, что даже фортепиано фирмы «Прелюдия» вжималось от крика в стенку. Нина Николаевна ласково закрыла ноты.

Неловко как-то стало. За таких учителей, как Любовь Дмитриевна в соседнем классе? Нина Николаевна ее не нанимала, и вообще, от них с Яной здесь ничего не зависело, даже класс директор хотел отдать ей. Конечно, у нее муж — замдиректора какой-то фирмы и дарит дорогие подарки для их школы.

— Можно я пойду?

Яна уже топталась у ободранной двери кабинета и скидывала в пакет ноты. Домой идти не хотелось. А хотелось под уважительным предлогом прогуляться с Ниной Николаевной по замерзшим улицам и неспешно смотреть, как люди спешат после работы по домам.

— Выучи этюд, хорошо, а то академ через…

— Можно я с вами до дома пойду? — Янка открыла дверь и резко ее отпустила. Дверь с нудным визгом закрылась.

— И ра-а-аз!!! Болван! У меня уже рука устала ритм на плече отбивать!

Даже Яна почувствовала, как ей на плечо падает огромная рука с золотым кольцом. Все падает и падает. И она, как в детстве, боится споткнуться, промахнуться клавишей и дать себя смять… За стенкой грохнуло — ЭлДе свалилась на стул.

— Я устала! Болван…

Противно было слушать дальше. Нина Николаевна тоже начала собираться домой. За темным окном под фонарями отсветами падал снег.

— Можно я у вас дома порепетирую? У меня родители придут поздно, а ключи я забыла…

Нина Николаевна, подумав, кивнула и села на стул, чтобы переобуться.

Как часто бывает в Сибири, погода мгновенно сменилась. И если весь день было очень холодно, то к вечеру потеплело и повалил снег.

Яна и Нина Николаевна шли по улице, обходя новые сугробы. Яна любила снег. Он обычно снимал с нее озлобленность на мир и укутывал каким-то пустым безразличием к окружающему пространству. В такие мгновения она переставала волноваться о том, что ничего не успевает.

Ничего не ждешь, ничего не понимаешь, ничего не слышишь. Идешь до дому пять километров мимо проезжающих автобусов и улыбаешься контролерам, презрительно и удивленно поглядывающим на тебя из-за грязных стекол.

Поднялись по крутым и заплеванным ступенькам на шестой этаж кирпичной девятиэтажки. Янка была здесь впервые. Нина Николаевна долго открывала дверь, будто решая в последний момент, пускать ученицу к себе в дом или нет.

Дениска радостно бросился Нине Николаевне на шею, потом без спроса чмокнул в мокрую щеку Яну. Грустно и очень щекотно стало от его юных усиков. Посмотрел в пустые глаза Нины Николаевны и сказал:

— Мамочка, давай послушаем сегодня тишину.

— Давай, — Нина Николаевна стягивала мокрые от снега демисезонные сапоги. Яна давно заметила, что у ее преподавательницы нет теплых сапог. — Что ты здесь делаешь так рано?

— Тетя Аля меня привела домой.

Янка огляделась. Затопталась в смущении в узкой прихожей. Она представляла Дениску совсем маленьким. А перед ней стоял парень на голову выше ее с мокрой вытянутой нижней губой.

Нина Николаевна смотрела на себя в зеркало. Дениска уже сел вырезать картинки из журналов «Вокруг света», которые вчера отдала преподавательнице Янка. Там очень красочные картинки, поэтому Дениска не выдержал, Яна знала, что он их очень любит. Он вообще любил все цветное. Нина Николаевна хотела извиниться перед Яной, но, взглянув на нее, увидела, что слов не нужно, и та все понимает.

Они сели за большой черный рояль около окна. Нина Николаевна смотрела на снег. В комнате было мало света, только настольная лампа со старинным абажуром освещала ноты.

Яна второй, третий раз старательно играла пассаж. Этюд был очень надрывным, совсем не похожим на обычный технический этюд. Слишком много эмоций. Это именно то, чего так Янке недоставало. Через пальцы задавать клавишам свои вопросы. И через звук получать на них ответы. Ей казалось, что все ее тело дрожит и горит, излучая странную электрическую энергию, заряжая ею рояль.

На кульминации Нина Николаевна клала свою мягкую руку Яне на спину и слегка придавливала ее к роялю.

— Ты хорошо играешь… — наконец вздохнула она и облокотилась о край рояля. — Но ты боишься выпустить эмоции. Ты боишься показать их публике и людям, ты слишком скрытная. Ты общаешься со звуком и самим инструментом. Но дальше твоя энергия не уходит. И жюри на конкурсе тоже это почувствовало.

— Что вы… — улыбнулась Яна.

— Нет, не спорь со мной. — Нина Николаевна поджала губы и задумалась. — Тебе сложно выражаться, сложно признаваться, хотя ты по натуре — очень общительный человек. Так?

— Так… — опустила голову Яна.

— Тогда покажи мне это! Покажи! — Нина Николаевна снова перевернула ноты на первую страницу. — Твоя музыка должна рыдать вместе с тобой!

Яна кивнула, выждала несколько секунд и подняла руки.

— Мам, там опять от мужчины письмо пришло, — раздался голос Дениски.

Яна поняла, что больше занятия не будет. Нина Николаевна мягко взяла на рояле аккорд в верхней октаве.

— Он забыл, — пояснила она. И Яна поняла, что ее впервые вводят в страшную семейную драму. — Он снова забыл о том, что это его отец! Ладно, мужчина — более понятно.

Дениска подошел к роялю и протянул письма матери. Внимательно посмотрел на Янку, отчего ей стало жутко. Нина Николаевна взяла конверт и вложила его в книгу о Шостаковиче.

— Я всегда так делаю. Есть у меня одно болезненное желание — лет через двадцать открыть все эти конверты и прочитать, и посмеяться над своей глупостью и безумием. А потом поехать к Дениске в приют, а он тогда будет жить в приюте, и сказать: «Видишь, какая у тебя мать! Из-за своей дурацкой гордости она погубила тебя!»

Нина Николаевна засмеялась вновь и ласково нажала несколько клавиш.

— Но он и тогда ничего не поймет. Он только улыбнется.

Яна села на скрипучий диван и оглянулась по сторонам. Эта однокомнатная квартира для Денискиного шестнадцатилетнего возраста и его матери была слишком маленькой. Родительский шкаф с книгами, поломанный телевизор, фортепиано и белые ноты. Они лежали везде. Звали к своим звукам, чтобы поговорить — дать возможность выговориться, крикнуть… Только сейчас Янка поняла, что музыка — это тоже жизнь, как и литература. Не только академические экзамены, сольфеджио и муштра для районных и городских конкурсов. Иногда музыка спасает жизни.

Нина Николаевна села за фортепиано и заиграла Глиэра так, как Янка никогда не сыграла бы. Надрывно. Так, как она хотела, чтобы играла Яна. Дениска, вернувшийся к своему занятию, оторвался от картинок, заплакал вдруг по чему-то неизведанному в его жизни. Соседи, не любящие крики и фортепиано по вечерам, начали стучать по батареям.

И это было красиво. Как целый оркестр, и Нина Николаевна — во главе.

Она остановилась на пониженной терции…

Дениска слушал тишину. Приоткрыв рот и тяжело вдыхая песню снега за окном. Так он отдыхал, потому что спать ему больно. Он не закрывал глаза из-за страха не выползти из темноты.

Яна смотрела на него и видела, как в черно-белом кинематографе, что ночью он пытается Нину Николаевну разговорить. Он ничего не понимает, когда она уходит от него на работу и возвращается мокрая от дождя и снега вечером. На столе лежала вырезанная из сотенной купюры картинка с лошадкой. Наверное, это были деньги, оставшиеся им на ужин. На столе валялись новенькие и еще не распечатанные ноты Шопена.

И, наверное, скоро Нина Николаевна отвезет Дениску в приют, сядет за фортепиано и сломает эту тишину, которую возненавидела за последние годы…

— Давайте я чай поставлю, — предложила Яна.

Глава 6

Морозы победили. Занятия хотели отменить на целую неделю. На улице стояли сорокаградусные морозы. Но, как всегда, не отменили. В школу все равно никто не ходил. Многие решили не мерзнуть в старых «Икарусах».

Дома приходилось надевать две пары шерстяных носков и старый папин свитер. Янка плохо засыпала под пятью шерстяными одеялами, в которые укутывалась, как в кокон. Панельный дом не справлялся с морозами. На улице прорвало канализацию, отключили горячую воду. А потом и на целый день отопление. Яна слышала, как надрывается один на всю квартиру обогреватель, как кашляет отец. Она чувствовала, как холод постепенно забирается к ней под кожу. Она терла ноги друг об друга, но ничего не помогало. Если бы только была горячая вода, она бы полежала в горячей ванне с час, а затем запрыгнула в свой кокон, и тепла бы хватило на несколько часов.

Янка отодвинулась от ледяной стены, отгородилась от нее игрушками и погрузилась в мучительный полусон. Для того чтобы заснуть, она представила себя маленькой нищенкой из французской деревни. Средние века, у нее никого нет, как в книжке «Без семьи». Она ходит с бродячими актерами и музыкантами по селам и засыпает у костра, на снегу, на шкуре, завернутая лишь в одну тряпку. Янка поежилась, превратилась в клубок, накрылась с головой одеялом и заснула.

В среду Янка приехала в школу. Больше для того, чтобы погреться. Зашла в кабинет и поняла, что там никого нет. Она поставила чайник и вытащила из сумки печенье.

Не слышно было шагов на втором этаже школы. В соседнем крыле, где обычно по утрам тренировалась баскетбольная команда, отчего в их классе тряслись стекла, тоже стояла тишина.

Стекла были замороженными и сияли на солнце ледяными цветами.

Яна любила такое одиночество в классе. Директор куда-то вышла. Преподаватели опаздывали из-за пробок на дорогах.

Яна постучала пальцами по столу, будто сыграла гамму соль минор. Потом открыла ноутбук, создала новый файл и задумалась. Ей нужно было нести сегодня первую главу романа для газеты и показывать, что она умеет писать. Умеет ли? Сможет ли осилить по главе в неделю?

Рядом заскрипел стул, и подсел Дима.

Янка покраснела и уткнулась в монитор.

— Чай горячий? — спросил вдруг Дима своим низким ломающимся голосом и, не дожидаясь ответа, взял чайник, чтобы налить себе в кружку кипятка. — Занятий, я так понимаю, сегодня не будет?

Он пристально посмотрел на Янку. Она пожала плечами.

— Ты можешь повторить свое «привет», — улыбнулся он.

Лучше бы он не улыбался такой невероятно обольстительной улыбкой. Яна закрыла свои пылающие щеки распущенными локонами и кружкой с чаем.

— По-моему, ты еще не кинула в воду пакетик, — снова улыбнулся Дима и протянул ей коробочку.

Яна поперхнулась кипятком и взяла чайный пакетик у него из рук.

— Так ты здесь уже давно? — спросил снова он после минуты молчания.

— Да, — ответила Яна и, подумав, что это невежливо, добавила: — Мне очень нравится здесь. Правда, задают много. Плюс к обычной программе — еще и погружение в литературу, несколько спецкурсов на выбор по журналистике и драматургии, по зарубежной литературе, по средневековой литературе… и по многим другим литературам. Я так объясняю… потому что ты… редко тут появляешься.

Дима кивнул, снял с шеи наушники, выключил маленький черный плеер и положил его в «шмотник» с изображением знакомого лица. Яна долго не могла понять, кого же ей напоминает эта фотография. Длинные светлые волосы, с прищуром глаза. Так ведь… самого Диму и напоминает!

Она с ужасом посмотрела на него.

— Это ты? — откашлявшись, осмелела и спросила она наконец.

— Где? — удивился Дима.

— На сумке твоей! — Яна приподняла брови и показала пальцем на фотографию.

И тут Дима засмеялся. Он посмотрел на Яну, затем на «шмотник» и, все еще смеясь, ушел в туалет. Он включил воду и стал мыть и греть руки под горячей водой.

Когда он вышел, Яна снова смотрела в ноутбук и чуть не плакала.

— Ты не знаешь Курта? — Дима плюхнулся обратно на стул.

Яна покачала головой.

— А ты знаешь Глиэра? — спросила она злобно в ответ.

— Нет, — весело ответил он. — Но не знать Курта… Это…

Дима развел руками.

— Все знают Курта!

Яне хотелось вскочить на ноги и крикнуть ему, что это не грех — не знать, кто такой Курт, и почему он так похож на Диму. Что у людей бывают разные сферы общения и разные жизни. И что все люди непохожи, все думают по-разному, и, если кто-то чего-то не знает или не понимает, не признает — это не ущербность, это просто…

В кабинет ввалился Руслан. Он бросил свою сумку около стола, поздоровался за руку с Димой, подошел к Янке и потрепал ее по плечу.

— Ты чего такая расстроенная сегодня? — усмехнулся он. — Жалеешь, что уроки отменили? А я рассказ новый написал, тебе прочитать?

— Какие же вы дураки! — воскликнула Яна, схватила ноутбук и быстро пошла в другой класс.

Она слышала сзади, как Дима спросил Руслана.

— Ты-то хоть знаешь, что такое «Нирвана»?

— Старье, но прикольное, — ответил Руслан. — У меня все их песни где-то залиты.

— О, чувак, хоть ты здесь адекватный!

«Да пошли вы оба», — повторила Яна и села в одиночестве за парту. Она положила голову на руки и лежала так, закрывшись ото всего мира. Когда сердце перестало так сильно биться, она поняла, что осталась совсем одна. Мальчишки, очевидно, ушли на улицу курить.

Тогда она вытащила ноты из бежевой сумки и подошла к фортепиано, которое подарила их классу какая-то известная фирма. Может быть, фирма того же известного мужа Любови Дмитриевны из музыкальной школы.

Яна открыла крышку и провела рукой по клавишам.

Еще вчера она хотела бросить музыкальную школу и заниматься только литературой. Но теперь она почувствовала теплую руку Нины Николаевны на спине, наклонилась к клавишам и заиграла.

Она не понимала, отчего ей так больно. И казалось, что каждая клавиша, к которой она прикасается, чувствует эту боль и облегчает ее. И еще она поняла, насколько грустную и трагическую мелодию выбрала для нее Нина Николаевна. Она перелистнула страницу, не обрывая партии, и вдруг увидела в отражении на фортепиано фигуру в дверном проеме.

Яна резко оборвалась и посмотрела назад.

Там стояли Руслан и Дима. Они прислонились по разные стороны двери, и оба смотрели на нее.

Руслан заговорил первым, пока Яна собирала ноты обратно в сумку.

— А ты не говорила, что так хорошо играешь.

— А ты думал, что я плохо играю? — Получилось резковато, но Яна все никак не могла справиться с бурлившими внутри нее эмоциями, хотя во время игры немного и успокоилась.

— Ты просто никогда не говоришь о своих уроках, вот я и подумал… Мы услышали с улицы, как ты играешь, и поспорили, что это играешь именно ты, а не магнитофон. — Руслан сел рядом с ней на парту и положил ноги на соседний стол.

— Здесь Ира сидит, — сказала Яна.

— Вот именно, — хихикнул Дима и подошел к полкам с музыкальными дисками. — Вы только Мендельсона тут слушаете? Бах, Чайковский… Жуть.

— Только вот их, в отличие от твоего Курта, все знают, — огрызнулась Яна. Это были диски ее мамы, которая подарила их классу еще три месяца назад.

Руслан посмотрел на нее, потом на Диму.

— Ребят, вы чего? Давайте жить дружно! Давайте я вам свой рассказ все-таки прочитаю? Вот начало: «Летят испуганные птицы по горящему небу, и опаленные перья их…»

Яна махнула рукой. Она хотела, чтобы ее оставили в покое. Ей нужно было еще напечатать три страницы хорошего текста. А вечером снова учить этюд и несколько стихотворений к экзамену. И опять она ляжет за полночь и завтра точно на учебу не проснется. Придется звонить бабушке и просить ее выписать ей справку на всю неделю. Зато за неделю она в тишине выучит все стихи к школе и всю музыкальную программу к академическому экзамену.

Дима в это время поставил в музыкальный центр один диск. И заиграла очень грустная мелодия. Янка помнила ее еще со странной детской сказки про Пико — Хрустальное Горлышко. В конце, когда он говорил заповеди про скрижаль, играла эта мелодия.

— И кто это? — спросил Дима, не поворачиваясь к Янке, но она знала, что этот вопрос адресован именно ей.

— Бах, Ария из сюиты номер три.

— Ок… — пробормотал Дима и переключил на следующий трек. — А это?

Послушав несколько секунд, Яна улыбнулась и ответила:

— А это Моцарт, пьеса для фортепиано.

— Ага… — Дима снова переключил композицию. Руслан удивленно смотрел на Яну.

— Шуман из «Детских сцен». Дебюсси, «Танец снежинок». Равель, «Болеро».

Дима глубоко вздохнул и развел руками.

— Ну что ж, мои соболезнования.

— По поводу чего это? — почти шепотом произнесла Яна.

— По поводу того, что ты не умеешь общаться с людьми, зато знаешь всю классику.

Янка вздернула подбородок, снова схватила сумку и вылетела из класса. Она накинула на себя шубу, переобулась, кинула босоножки куда-то под вешалку и выскочила на холод.

Какой же он дурак! Идиот!

Янка всхлипнула и чуть не поскользнулась.

И зачем он вообще пришел в их класс? Ей так было хорошо там без него. Она даже подружилась с ребятами. Впервые в жизни у нее появились настоящие друзья, а не только соперники по литературным конкурсам или джазовым фестивалям!

Яна заскочила в автобус и поехала на улицу Копылова. Народу на улицах было мало. В автобусе — очень холодно, и из-за окон с толстым слоем грязного льда ничего не было видно.

Она чуть не проехала нужную остановку и подбежала к большому серому офисному зданию. На проходной показала паспорт, который получила год назад, и поднялась на десятый этаж. Яна долго шла вдоль длинного узкого коридора со стенами цвета спелых персиков и с табличками почти всех газет и журналов, которые продавались у них в газетных киосках.

Мимо нее пробегали женщины с толстыми пачками бумаг, какие-то мужчины ходили с важным видом из кабинета в кабинет, аккуратно неся перед собой горячие чашки с кофе.

Наконец Яна нашла нужную ей дверь в конце коридора. Она несколько раз вздохнула, настраиваясь на серьезный разговор. Но боялась постучаться. Чтобы не казаться глупой, Янка медленно прошла из одного конца коридора в другой. Наконец поправила волосы, как перед концертом, и постучалась.

Глава 7

— Яночка, назначаю тебя старостой нашего класса, — сказала Надежда Васильевна и приобняла ее за плечи. — Лучше поздно, чем никогда. Надеюсь, что ты не подведешь нас и будешь старательно выполнять все поручения.

Яна кивнула. Она сидела на первой парте и спиной чувствовала Димин взгляд, который дырявил ее. Она пошевелила лопатками и выпрямилась. Она никогда еще не выполняла общественных поручений, кроме этой новогодней газеты, которую они так и не дорисовали с Русланом.

Яна оглянулась и поняла, что Руслана нет на занятиях.

Она подняла руку и, когда директриса вновь обратила на нее внимание, спросила:

— А вы не знаете, где Похильченко? Он второй день не приходит.

Надежда Васильевна развела руками:

— Зайди ко мне, я дам тебе его домашний номер и адрес. Ты теперь староста, тебе и выяснить, куда он запропал.

Она почувствовала, что Димин взгляд стал еще более колючим. Поэтому она повернулась к Стасу и наклонилась к нему поближе.

Стас от этого даже как-то растерялся. Яна никогда не обращала на него внимания, хотя они и сидели за соседними партами.

— Ты не помнишь, что нам задали по репортажам?

— Нет, — сказал Стас, а Яна поморщилась. Он блеял, как баран.

Она снова подняла руку и отпросилась с урока якобы в туалет.

Выйдя, вздохнула спокойно и постучалась в кабинет к директору.

Надежда Васильевна разговаривала с кем-то по телефону. Она знаком попросила Яну сесть и подождать.

— Да, да, — говорила она в трубку и довольно поглаживала себя по руке. — Мы уже обо всем договорились с ним. Через несколько дней мы ждем ваших людей, чтобы они обучили наших мальчиков съемке на профессиональной аппаратуре. Да, у нас есть ведущие. Яна и Руслан, они прекрасно смотрятся вместе и являются нашими лучшими учениками. — Надежда Васильевна подмигнула Янке. — У нас необычное учебное заведение. Во-первых, к его рождению прямо причастен литературный журнал. Смысл обучения — воспитание читателей, а главный метод — открытие и понимание авторства, чужого и собственного. Что? Да? Ха-ха-ха, отлично сказано…

Янка взяла со стола книгу и сделала вид, что рассматривает ее.

— Необычные? Может быть. Нам, честно говоря, порой кажется, что наши ученики необыкновенно, потрясающе талантливы! Но существует мнение, знаете ли, что дети, все дети вообще — особый народ, «младое незнакомое» племя гениев… просто мы, взрослые, далеко не всегда с этой гениальностью умеем сосуществовать, и она увядает и гибнет, встречая к себе равнодушное, если не враждебное, отношение. Поэтому можно считать, что наши ребята — обычные школьники. Да? Ну, ждем вас! — Итак? — спросила Надежда Васильевна, когда, наконец, положила трубку.

— В общем… Я была в газете.

— Прекрасно! — воскликнула директриса. Иногда Яна удивлялась, откуда у нее столько оптимизма и активности. — Давай, давай, рассказывай!

— Денег платить будут мало, они поэтому и обратились к нам, чтобы сэкономить бюджет. Но Игорь… как его… забыла! Вот голова… Он сказал, что для меня это неплохой шанс научиться работать в строгие сроки. Он подготовил договор, я попросила его себе, чтобы показать вам перед тем, как…

— Умница! — Надежда Васильевна развернула к себе бумаги, которые Яна неуклюже достала из сумки, полной записей и книг. — Ага, ага… понятно…

Прочитав, она подняла на Яну голову.

— Честно говоря, я ожидала немного другого. Я надеялась, что платить тебе будут больше. И что это будет отдельная рубрика литературная, а не обратная сторона телепрограммы…

Яна скривилась.

— Телепрограмму как раз все и читают… Я не думаю, что эти публикации сделают мне какое-то имя в литературе или журналистике. С другой стороны… надо начинать что-то делать, и я вам благодарна за предоставленную возможность. — Яна с трудом выдавила заранее заготовленную речь.

— Хорошо, подписывай, это типичный договор, я не вижу в нем никаких сложностей, кроме того, что тебе придется писать три страницы текста к каждому понедельнику в течение года и держать весь текст на высоком уровне. И я рада, что после окончания публикаций все права на роман перейдут к тебе. Думаю, мы сможем опубликовать твою работу отдельной книгой. Главное… пиши!

Яна кивнула.

— Можно я позвоню Руслану от вас?

— Конечно, не стесняйся. — Надежда Васильевна взяла чайник и пошла в туалетную комнату.

У Руслана никто не поднял трубку. Яна еще посидела несколько минут для приличия и до звонка с урока в кабинете директора, а потом поехала к Руслану.

Лифт не работал — пришлось подниматься до восьмого этажа по ободранной лестнице пешком, обходя курящих парней.

Яна позвонила в дверь. И долго ждала ответа.

Мама Руслана спросила, не открывая:

— Кто там?

— Яна.

— Руслан, это к тебе!

Но дверь так и не открыла. Через некоторое время вышел сам Руслан. Яна впервые увидела его в «неофициальном» виде. На нем были лишь джинсы и облегающая майка. А в школу он всегда ходил в свитерах. Майка облегала его тренированный и накачанный торс. И почему Яна никогда этого не замечала?

Руслан был хмурый и злой. Жестом приказал не заходить в квартиру. Яна удивленно прислонилась к грязной стене подъезда. Но ей удалось заметить в щелку, когда Руслан прикрывал дверь, что в комнате на полу лежат осколки, вместо стекла в шкафу — темная пустота. Она чувствовала себя очень неуютно. Каждый раз, встречаясь с Русланом, она понимала, в какой благополучной семье живет она сама.

— Привет. Как ты? Почему вчера пропал?

— Не важно.

— Важно, Руслан! — Яна снова посмотрела на его грудь.

— Нет, не настаивай, я потом объясню…

Он замолчал. Даже странно, обычно он так много говорил. Яна не знала, с чего начать. Его так постоянно расхваливает Надежда Васильевна. И Яна тоже знает, что Руслан очень умный. И говорит всегда странно, по-взрослому.

— Ты знаешь, я вчера ходила в газету.

— Ты пришла о газете поговорить?

Оказывается, Руслан тоже бывает злым.

— Я пришла, потому что беспокоилась о тебе! Меня сделали старостой и попросили заниматься общественной деятельностью. — Яна посмотрела себе под ноги. — Кажется, это так называется. Я убедилась, что ты здоров и в порядке, и сейчас уйду, не волнуйся.

— Постой… — Руслан нервничал. Он схватил Яну за руку, когда она развернулась к лестнице. — Прости…

— Ты знаешь, я так и думала, что это плохая идея была — прийти к тебе.

— Да нет, что ты. Просто у нас дома тарарам сплошной, не хочу, чтобы ты это видела. — Он все еще держал ее руку в своей. Яна покраснела. Руки у Руслана были очень горячими. А еще почему-то в одном месте рука была туго перевязана бинтом.

— Я хотела тебе еще работу предложить, — сказала Яна в конце концов. — В газете редактор предложил найти художника из моих знакомых, чтобы за небольшую денежку делать иллюстрации к моему… роману, так сказать. Я, конечно, не уверена, что роман получится…

— Я согласен, — сказал Руслан.

— Ох, а я так боялась, что ты откажешься, боялась тебя об этом просить… — Янка сняла шапку и почувствовала облегчение.

— Да уж… От скромности лечиться надо…

— Знаешь, что мне однажды одна девочка когда-то сказала? Что я умру старой девой, так как я забитая… А я подумала: «Ну и ладно, ничего страшного…»

— Идиотки с тобой учились… — буркнул Руслан, потом прислушался к чему-то в комнате. — Слушай, давай я тебе кое-какие рисунки дам, ты разберись сама, что тебе нужно, а что нет. Я в школу еще несколько дней не приду, скажи, что заболел, ладно?

Не дожидаясь ответа, он побежал за рисунками. Яна увидела его маму с веником в руках и его сестру Лену, тупо дергающую одну струну на гитаре…

— В общем, держи, — сказал он, когда вернулся и плотно закрыл за собой дверь.

— Что у тебя происходит? — Яне стало его очень жаль.

— Знаешь, когда уроды пожирают наших любимых, когда уроды превращают нашу жизнь в помойную яму, почему-то мы не мстим, не превращаем их в кровавое месиво из костей и кишок. Наверное, потому, что мы хорошие?

Яна промолчала. Она не знала, что ответить.

Глава 8

Яна вернулась домой пешком и сильно замерзла.

Мама смотрела телевизор, сидя на диване. Мама работала тренером по аэробике и ела только свежие фрукты и овощи. Она называла это «сыроедением», а папа — «безумием». Из-за этого они иногда ссорились. Но никогда после этого мама не ходила по комнате с веником, чтобы подмести выбитые зеркала, как у Руслана.

— Привет, мама! — крикнула Янка и пошла к себе в комнату.

Она долго пересматривала рисунки Руслана, пытаясь выбрать хоть что-то оптимистичное. Хотя требования редактора тоже были странными. Он считал, что современного романа без убийства не бывает. Яна не любила смотреть ужасы или криминал, она вообще не любила смотреть телевизор. Тем более страшилки.

Но раз редактору нужна чернуха — будет ему чернуха. И иллюстрации Руслана прекрасно к этому подойдут.

Янка подняла голову и посмотрела на компьютер. Залезла в Интернет и набрала в поисковике: «Курт».

Да, Курт Кобейн был очень похож на Диму. Или Дима похож на Курта? Курт — это Дима в будущем. В любом случае Диминой фотографии у нее нет. Поэтому Янка скачала фотографию Курта и поставила себе на рабочий стол.

На следующий день Руслан все-таки пришел в школу. Он рассказал Янке в стороне ото всех, что вчера отец пришел пьяный домой, начал орать, что дети у него подонки, жена и того хуже. Разбил зачем-то все стекла и зеркала в квартире. А денег на новое стекло в балконную дверь пока нет, дома холодно. Залепили скотчем и пакетами.

На перемене Яне не хотелось встречаться с Димой, она боялась его колкостей и взгляда. По широким ступеням она поднялась на третий этаж Школы. Там в самом закутке была старая дверь с плохим замком. Намучившись, Яна вскрыла ее и попала в старый спортзал. В темноте, среди стен без известки, на грязном полу — забытый стол для тенниса.

— Тише! Ты чего топаешь, как китайский мандарин? — раздался сзади голос Руслана.

— А ты зачем за мной ходишь? — на мгновение рассердилась Янка. — Может быть, я хотела здесь одна побыть?

Она села на теннисный стол и стала смотреть в большие окна на падающий снег.

— Давай завтра пойдем в кино? — спросил вдруг Руслан, который обнаружил в зале турник и теперь подтягивался на нем. — Пятнадцать, двадцать…

— Давай… Я как раз деньги получила авансом за первый выпуск в газете.

— Ты что, я заплачу, не думай об этом. — Руслан спрыгнул на пол. — А ты знаешь, у тебя зимой почему-то волосы становятся рыжими.

— А осенью они какого цвета были?

— Каштановые! А теперь с каким-то рыжим отливом. Ты похожа на хомячка.

— Чего? — завопила Янка и даже подскочила на столе. — Ты сам-то понял, что мне сейчас сказал?

— Это был комплимент, — засмеялся Руслан. — Покрасся хной и станешь рыжим хомячком.

Янка откинулась назад и легла на стол.

— Меня так шум постоянный достал. На улице, в школе, в музыкалке. Иногда даже непонятно, кто играет — ты фальшивишь или в соседнем кабинете. Я очень ото всего к середине года устала. Очень хочу Новый год и немного волшебства. Мне не хватает волшебства в жизни. Думаю, и тебе тоже.

Руслан присел на стол рядом. И Яна слегка отодвинулась от него, чтобы не прикасаться.

— Волшебство уходит?

— Я понимаю, что мы растем и уходим из детства. Казалось, мы… ну, мы должны были из него еще лет в двенадцать выйти, когда перестали верить в Деда Мороза. А на самом деле — только сейчас.

— Я вообще в Деда Мороза не верил. Ты просто сильно устаешь, — произнес странным голосом Руслан и тоже отодвинулся подальше.

— А мне кажется, я в Деда Мороза и сейчас верю, — настойчиво повторила Янка. — Мне иногда кажется, что я все делаю в своей жизни неправильно. Например, что я должна быть в какой-то момент совсем не там, где я нахожусь, и я сделала неправильный выбор. Это же так сложно — сделать правильный выбор. Как в каком-то дурацком Катькином фильме.

— А мне кажется, что ты не знаешь себе цену, — сказал Руслан. От него сильно пахло мужским телом и мускатом, от которого у Яны кружилась голова.

— Недостаточно знать себе цену, надо еще пользоваться спросом, Руслан, — сказала Яна и тут же пожалела об этом. Вдруг он воспримет это на свой счет? Янка соскочила со стола и пошла к двери. — Вот я вроде такая начитанная. Я в восемь лет перечитала все книжки по психологии, которые лежали у мамы. В девять я интересовалась тем, какие у подростков бывают проблемы и как с этим бороться. А теперь у меня в голове столько разных умных мыслей. Но к моей жизни применить я никак их не могу. Я даже ответить на вопрос о том, что мне нравится, не могу. Желтая кофта или зеленая? И я стою в ступоре.

— Так что это за газета и что за роман? — перебил ее Руслан. Янка посмотрела на него с благодарностью.

— Газетка! Маленькая и с крохотным тиражом. Только не смейся, редактор хочет, чтобы я написала роман про девушек. Они закончили школу, вступают во взрослую жизнь. Не знаю, хорошо ли получится, придется писать быстро, к каждому номеру. Я еще не придумала героинь. Только одну. Она будет слишком религиозна и этим испортит себе и своему близкому жизнь… Ты веришь в бога, Руслан?

— Нет. Но мне интересно Библию читать. И научные работы о религии. А еще я вчера Борхеса купил. А в планах — Маркес, Джойс, о психологии самоубийств.

— Тогда понятно, почему Надежда Васильевна считает тебя самым умным в классе. — Яна осторожно посмотрела на реакцию Руслана на явную лесть. — Только сильно это все не воспринимай на свой счет, так и с ума сойти можно.

Она замолчала. Но заметила, как Руслан гордо выпрямился. Значит, мальчики любят, чтобы их хвалили. Он даже повеселел, сидел на столе и болтал ногами.

— А мне всегда кажется, что мне уже около тридцати лет, а не шестнадцать.

Руслан молчал и что-то обдумывал.

Яна решила уйти.

— Жаль, что сквозь эти стекла снег плохо виден. Мне пора. Спасибо, что составил компанию.

Руслан вскочил вдруг на стол, взмахнул рукой, как Маяковский, и громко произнес:

— Ты шла рядом и глядела в одну со мной точку за полыхающим от стыда горизонтом. В глухой пучине неба тонуло изумленное солнце. А мы шли, ослепленные светом его. Шли к нему и простирали руки в благодарности.

В кабинете около самого чайного стола, у которого все снова сидели и ели печенья, Янка оглянулась назад. Иногда Руслан пугал ее своими выходками.

— Яна, иди к нам. — Катя радостно подвинула к себе еще один стул. — Ты куда пропала?

Яна поспешно села к стене. Аня что-то говорила о Новом годе. Они с Катькой предлагали всем сделать открытый творческий вечер для родителей.

— Давайте напишем сценку какую-нибудь смешную! И Яна нам что-нибудь сыграет на фортепиано, — возбужденно говорила Ира. — Она же вроде умеет что-то играть на фортепиано! Да, Яна?

Яна вяло улыбнулась. Она опять вспомнила о новогодней стенгазете и Руслане.

— Нет, вы меня послушайте! — громко проговорила Катя прямо Янке в ухо. — У меня есть сценарий, давайте я вам раздам роли. Вот, например, нам нужен главный герой всего этого безумия, давайте им будет… им будет…

В эту секунду в комнату вошел хмурый Руслан.

— Руслан будет главным героем! — Катя подлетела к нему и пожала руку. — Все, выбран единогласно!

Янка взглянула на Диму. Он сидел в стороне ото всех и слушал что-то в наушниках. На вопли Кати он даже поднял взгляд от своих ботинок и тоже посмотрел на Янку. Хмыкнул.

Яна тоже сделала вид, что ей очень интересно обсуждать праздник со Стасом, который разомлел от такого количества внимания с ее стороны.

Весь вечер они наряжали кабинеты праздничной мишурой, Яна с Катькой крутились вокруг елки и развешивали игрушки. Надежда Васильевна разговаривала с преподавателем по истории журналистики и иногда протирала с полок пыль.

— …от Державина и Пушкина до поэзии Серебряного века, а также и «свинцового» века!

— Да, как же в Сибири не вспомнить о блистательных, малоизвестных, растоптанных Красным колесом поэтах? — поддакивала преподавательница.

— Мы вслушиваемся в музыку стиха, — продолжала вдохновленно вещать Надежда Васильевна, — разбираем композиционный строй прозы и драмы, пишем хитроумные диалоги, посвященные современной школьной жизни, сочиняем — для веселья — всем классом буриме и акростихи… Разве это не прекрасно?

Стас, Дима и Руслан ушли в дальний класс и ставили поочередно там какую-то тяжелую музыку.

Янка поглядывала в их сторону, но подойти не решалась. Катя аккуратно накидывала дождик на елку.

— Смотри, как красиво… — прошептала она. — Мне кажется, что в этом году произойдет что-то особенное.

— Да, нам всем исполнится шестнадцать. — Янка обняла подругу и положила ей голову на плечо. — Хочу волшебства…

— Тогда наколдуй его себе, — сказала весело Катя и крикнула: — Эй, все, идите к елке! Нужен общественный совет по поводу праздника, пока вы не разошлись по домам!

Одноклассники стали лениво подходить к елке. Дима тоже вышел наружу, а из того класса, который они наряжали, слышались слова: «Мою песню услышат тысячи глаз, мое фото раскупят сотни рук… А не спеть ли мне песню о любви».

Яна медленно подошла к Диме сзади. Он был так близко, что можно было коснуться его рубашки в клеточку. Светлые локоны сбились на голове. Она закрыла глаза, прикусила слегка язык и зашептала слова, которым когда-то ее научила бабушка: «Сама себя кусаю, раба Диму к себе приделываю. Чтоб Дима скучал, от тоски отдыха не знал ни днем светлым, ни ночью темной. Все чтоб обо мне мыслил. Я стою перед тобой. Создал ты солнце, звезды, человека, дал ему тень на каждый день. Создал ты море, землю, дом и дал мне сень, фигуру, тень. Прошу ее, приказ даю: „Исполни просьбу ты мою!“»

Потом подумала и добавила: «Аминь».

В ту же секунду Дима обернулся, и она натолкнулась на его грудь.

— Прости… — прошептала Яна и отбежала в сторону.

Янка не хотела участвовать в постановке. Она прочитала Катин сценарий и фыркнула. Слишком много пафоса и красивых цитат, которые будут непонятны всем, кроме самого автора, то есть Кати.

Катька любила все многозначное. А Яне хотелось простоты. Поэтому она взяла всего одну фразу в конце спектакля.

Она сидела в своей немного потеплевшей квартире, а на столе валялись листики с различными записями, размножавшиеся на глазах. Яна все никак не могла начать писать первую главу. Всего-то на страничку. Зачин. Что-то такое, отчего люди захотят читать этот текст дальше. Будут читать именно роман, а не программу.

Янка тоскливо водила ручкой по листику. Она даже начала делать зарисовки со своих подруг. Пересматривала детские фотографии. В конце концов легла на стол и застонала.

Мама зашла в комнату и спросила:

— Ты чего воешь?

Яна простонала еще раз.

— Тебя обнять или молча выйти?

Яна застонала сильнее, призывая маму к вниманию. Мама намек поняла, подошла и поцеловала дочку в затылок.

Янка нащупала на столе один из листков и так же, без слов, подвывая, не глядя, подняла его маме, чуть не ткнув им в нос.

Мама бумажку взяла и вслух прочитала:

— «Три девочки лет шести сидели за столиком на балконе и вежливо ждали, пока тетя Лена, мама одной из них, накроет на стол и уйдет. Мама уже начинала чувствовать себя лишней и, наконец, потрепала дочку по щеке и вышла. „У меня мама — прелесть“, — сказала одна из девочек». И что я должна тебе сказать?

— Это можно вообще читать? Можно ТАК начинать роман? Мама, это РОМАН! Я должна его писать весь год.

— Но ты же справишься?

— А ты сомневаешься?

— Но ты же сама попросила отдать тебя в литературный класс.

Янка промычала что-то и подняла голову со стола. В щелочку между геранью и занавеской она видела очень замерзшую улицу и соседа, пытающегося попасть в подъезд под жуткими порывами грязно-снежного ветра.

Яна забрала у матери один листик, потрогала остальные записки на столе и протянула обратно вырванный из тетради лист. Мама покорно прочитала и это.

— «На веранде пахло чем-то сладковатым, по-летнему душен был сиреневый закат, отражающийся на всем. Деревья обступали небольшую дачу, где занимались своими делами несколько моложавых, не потерявших свою гордую уверенность и красоту женщин. Одна, в красном халате с темными цветами, морщилась перед маленьким зеркальцем, производя ежедневное священнодействие — выщипывание бровей. „Девчонки, вы не представляете, как мне не хочется мыть эту дурацкую посуду. Когда дети справляют — нас не существует. Зато после… Родительский комитет! Звучит-то как. Не улавливаете связи в созвучии со словом „кандидат“? Нет? Очень зря. Он стремится к миллионам, а мы к безвестной смерти. Или это у меня до сих пор шок после выборов? Лен, ты скоро с пирогом закончишь, а то мы проголодались“». Это продолжение?

— Я не знаю, — хныкнула Янка. Она прижалась к маминому теплому плечу и замерла. Лежать бы так всегда и ни о чем не думать. Только чувствовать, как мамины длинные волосы щекочут щеку, а рука гладит спину. Мама начала медленно раскачиваться из сторону в сторону, обнимая дочку, как в детстве. Потом тихо запела любимую Янкину колыбельную.

Праздник поставили за несколько дней до ее академического концерта, и Яна нервничала. Девочки нарядились как могли. Катя была в простом и сером облегающем платьице, Аня — в длинной черной юбке и кофточке с вырезом. Яна долго стояла у своего шкафа и перебирала вещи. Наконец пришла мама, отобрала у нее джинсы и дала короткое и очень простое черное платье. Она же подобрала ей почти невидимые бусы и даже разрешила накрасить глаза темнее, чем обычно.

Дима с Русланом, как всегда, пришли в джинсах и обычных рубашках. Они стояли отдельно и усмехались, разглядывая девчонок из их класса. И когда Руслан превратился в такого сноба?

Надежда Васильевна долго говорила что-то со сцены. Но Яна ничего не слышала и не понимала. Она теребила край своего платья и поглядывала в сторону Димы. А тот сидел, откинувшись на своем любимом кресле, и смотрел в потолок.

— А откроет наш сегодняшний вечер наша Яна Ларионова с джазовой композицией «Звезды на небе». Музыка Бориса Борисова. Слова Елизаветы Дитерихс.

Как во сне Яна услышала аплодисменты и поняла, что идет к фортепиано, которое специально вытащили из маленького класса в зал. Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Не помогло. Она видела, что ее руки дрожат от волнения, а ноги стали ватными.

«Да что же это такое? — в ужасе думала она и пыталась сосредоточиться на клавишах. — Это даже не международный конкурс, это обычный концерт для „своих“. Успокойся… Тихо… Ты справишься, ты справишься, ты — лучшая в музыкальной школе…»

В зале кто-то покашлял, Яна посмотрела в ужасе на толпу и встретилась с Диминым взглядом. Он смотрел на нее без обычного ехидства, а скорее с какой-то надеждой. И от его взгляда все волнения и тревоги тут же ушли. Яна благодарно улыбнулась ему и склонилась над фортепиано.

Старалась отключить мозг, не думать о нотах и бегающих пальцах. Главное, не зациклиться на том, что она может сбиться или забыть, куда ставить палец в следующую секунду. Просто отключить мозг и смотреть на себя будто со стороны.

Вдруг чья-то мама начала подпевать красивым тихим голосом:

Тени ночные плывут на просторе,

Счастье и радость разлиты кругом.

Звезды на небе, звезды на море,

Звезды и в сердце моем.

Даже Яна не знала этих слов.

Аплодисменты.

Яна встала, слегка поклонилась гостям и вернулась на свой стул у стены. Катя ободряюще толкнула ее плечом. У нее было очень хорошее настроение. А Яна чувствовала, как краска спадает с ее лица и способность соображать возвращается к ней.

Она снова посмотрела на Диму. Он тоже задумчиво бросал на нее взгляды и прикусывал губу.

Объявили спектакль, весь класс дружно поднялся. Кто-то один выходил в середину и что-то декламировал, но Яна облокотилась о подоконник и увидела, что Дима стоит рядом.

— Привет, — сказал он, и Яна почувствовала, что ей тяжело дышать. — Хорошо сыграла. Мне понравилось.

— Спасибо, — сказала она хриплым голосом и откашлялась. Оглянулась вокруг, надеясь, что никто не заметил ее смущения. А у Димы на его красивом лице не было ничего написано. Он стоял как каменный, со строгим выражением лица.

— Я тут… — Дима замешкался и вытащил из-за спины сверток. — Я решил на Новый год подарить тебе это.

— Это? — улыбнулась Янка и протянула руку за подарком. Робко коснулась кончиками пальцев его руки. Дима вздрогнул. Янка отдернула руку и посмотрела на сверток. — По форме напоминает толстый диск.

— Да, это подарочный комплект альбомов «Нирваны». Думаю, что ты так и не послушаешь их, но все-таки это ценный подарок для многих коллекционеров, я в Америке купил, когда мы туда ездили с сестрой. Не понравится — продашь в Интернете и купишь себе что-нибудь из Шостаковича.

— С ума сошел, — Яна низко опустила голову, чтобы Дима не увидел ее реакции. — Прости, у меня как-то… ничего для тебя нет…

— Так и Новый год еще не наступил, — таинственным голосом сказал Дима. Яна посмотрела в зал и поняла, что никто не замечает их разговора у подоконника. Вот так всегда — это самый лучший момент в ее жизни, и никто этого не видит. Потому и останется Димин запах одеколона, снег за окном и аккуратно запечатанный сверток в ее руках только между ними. Между ними…

— Янка, эй, тс, иди сюда! — Это была неугомонная Катя. Она махала рукой, призывая Яну выйти к остальным участникам короткого спектакля. Яна вышла на середину, вцепившись обеими руками в подарок. Странно, но Дима шел за нею.

Оказалось, что ее слова были сразу после его слов. И тут она поняла, что происходит и кому она будет говорить этот странный текст, который автоматически заучила накануне.

— Ты — моя Муза, мой танец, любовь… — произнесла она дрожащим голосом последние строки своего стихотворения, обращаясь к Диме. Он улыбался ей одними только кончиками губ. А потом они отступили назад, в толпу, и хором сказали три раза: «Открылась бездна, звезд полна. Звездам числа нет, бездне — дна».

Яна почувствовала, как от всех этих голосов у нее побежали мурашки по коже.

Дима стоял так близко, что они касались плечами друг друга. Яна опустила вниз руки, которые до этого держали на уровне груди подарок, и Дима пальцами тронул ее раскрытую ладонь. От этого прикосновения Яна чуть не упала в обморок. Она и не думала, что бывает так приятно.

Дима нежно трогал ее пальцы, один за другим, а Янка сжимала все сильнее и сильнее подарок. Она уже обожала Курта Кобейна и его дурацкую группу, которая совсем не умела играть. И тут Дима взял ее за руку, и Яна поняла, что счастье наполняет ее всю. До самой макушки. Она хотела бы, чтобы этот момент продолжался вечно.

Но гости захлопали, Янке пришлось поклониться вместе со всеми. Рядом улыбалась Катя, Аня делала странные реверансы, а Дима отпустил ее руку и тоже снисходительно похлопал за компанию.

После этого к Яне подошел ее редактор из газеты и стал расспрашивать о сроках сдачи следующей главы. Потом протянул ей несколько экземпляров газеты с ее первой публикацией в настоящей периодике. Он что-то говорил об откликах читателей, об иллюстрациях, а Яна оглядывалась по сторонам. Дима испарился.

Глава 9

Им объявили о начале экзаменов в четверг. Должна была прийти какая-то комиссия, чтобы проверить знания учеников экспериментального класса. А у Яны из головы не уходил Новый год и Дима. Она сидела дома за столом и смотрела, как возвышаются в ее комнате груды книг. Они уже загородили половину монитора. Русская классика собирала пыль на полочке для косметики, учебники Белошапковой, Панова и Горшкова с укором выглядывали из-под подушки. Янка уже третий день спала на них. Так, на всякий случай. Катька говорила, что иногда это помогает.

Наступил очередной вечер после репетиции в музыкальной школе и общения в редакции по поводу каких-то не подходящих для газеты сюжетных линий в романе.

Янка села за стол, отодвинув грязную посуду на подоконник. Принюхалась. Из маленькой белой кастрюли чем-то кисло пахло. Яна распахнула форточку и выставила кастрюлю на улицу. Туда, где весной в кормушке обитали воробьи. Мама третий день была на стажировке в другом городе. Там проходил международный слет по аэробике. А папе было некогда заниматься Янкиной комнатой. По утрам он варил суп из макарон и молока. Получалось очень вкусно.

Папа слипшимися глазами смотрел на кружку с кофе и уходил на работу.

Морфология… Их активно готовили к поступлению в вузы, хотя до этого момента было еще очень далеко.

Современный русский язык и морфология. От этих слов среди прочих вопросов тоже несло чем-то кислым, как и от кастрюли из-под макарон и молока. Яна вдохнула этот запах поглубже и откинулась на стуле. Что же она помнила из курса морфологии… Яна взяла сотовый телефон и набрала сообщение Диме. Включила и выключила настольную лампу. Подошла к компьютеру и проверила почту ВКонтакте. Никто, кроме Руслана и Кати, ей не писал. Смахнула пыль с книг. И снова откинулась на стуле.

Да… Это было почти месяц назад. Сразу после праздника и Диминого подарка. К ним привели на замену заболевшей Лидии Павловны странного преподавателя по фамилии Ким. Янка провела почти три вечера в краевой библиотеке, конспектируя очередную монографию по истории зарубежной литературы. За полчаса до закрытия библиотеки она и другие «ботаники» их класса собирались в подземном кафе библиотеки и молча пили дешевый кофе, от которого потом весь вечер болел живот.

Так что же тогда произошло?.. Ах да…

За несколько дней до Нового года преподаватели иностранных языков решили устроить очередной новогодний праздник для школьников. Пан Томаш разучивал польские сказки с параллельным, нормальным, классом, Хосе запирался с 9-м «А» по вечерам в кабинете и пел испанские песни. Стас должен был изображать новогоднюю елочку и искал по знакомым зеленые штаны. Янкина же группа английского языка, чувствуя свою ущербность, согласилась на разучивание стихотворения «Дом, который построил Джек». Они встретились на третьем этаже школы для того, чтобы отпраздновать зачем-то католическое Рождество.

Ким, их преподаватель морфологии, тоже был там. Он с немецкой группой отплясывал какой-то баварский танец с бокалом пива.

К вечеру Янке стало хуже. Мама с папой ушли спать, а Янка в каком-то бреду залезла в ванну и пролежала в ней около двух часов… Мама проснулась от ее крика и своими глазами убедилась, что на ее дочери растут настоящие волдыри. Так, в пятнадцать лет, прямо под Новый год, Янка заболела ветрянкой. И на следующий день, когда она так хотела увидеть Диму, она не пошла в школу. От нее заразилась двоюродная сестра, Катька, еще две подруги со старой школы и друзья их друзей.

Яну срочно перевезли к бабушке на другой конец города и закрыли в комнате. Бабушка долго кричала, что все хотят ее смерти, что она не помнит, болела ли ветрянкой в детстве, а в шестьдесят лет эта гадость прилипает лучше, чем в пятнадцать. Но бабушку никто не слушал.

Но и там по пути на второй этаж Яна успела заразить соседскую девочку, которая когда-то каталась на лыжах с президентом и до сих пор гордилась этим.

Новогодние каникулы Яна провела одна. Ну, почти одна… Приехал Дима, и, пока она стояла перед зеркалом, он раскрашивал ее зеленкой. Руки и лицо. Макал в зеленку ушные палочки и затем аккуратно водил по Янкиной коже, отчего она дрожала. Они почти не говорили. Янка очень стеснялась своего зеленого вида и волдырей, говорила, что она уродина. А Дима молча улыбался и рисовал на ее руках елочные игрушки.

Яна подарила ему на Новый год большую игрушку серой мыши с сердечком. Перед этим она полила ее духами и одеколоном, надеясь, что это поможет Диме или его сестре не заразиться ветрянкой.

Все каникулы Янка провалялась в кровати. Два раза звонил Руслан и хотел приехать. По его тону Яна поняла, что Дима ему ничего не рассказал. Наверное, это хорошо, потому что она боялась, что Руслан психанет и перестанет рисовать для романа картинки. И придется искать другого художника. Да и не хотела она с ним ссориться. Из-за чего ссориться-то? Они просто хорошие друзья.

Все тело болело и ныло. Вода в ванне сделала свое злое дело и разнесла инфекцию даже в самые труднодоступные места. Яна не спала, потому что волдыри подсыхали и чесались на спине. Яна не учила морфологию и классику девятнадцатого века, потому что из-за волдырей с трудом могла открыть глаза. Единственной ее радостью было то, что снова и снова приходил Дима и рисовал на ней елочные ветви. А потом по вечерам бабушка подрисовывала елочные игрушки. Яна стояла и сдерживалась, чтобы не застонать от наслаждения. Все тело чесалось. А чесаться было нельзя.

Почему-то в школе, особенно на общеобразовательных предметах, уже в январе, никто не поверил тому, что Янка так сильно болела ветрянкой. Преподаватели, которые всегда относились к ней дружелюбно и даже с какой-то нежностью, теперь отсылали ее на пересдачи. И Яна сдала. Восемь контрольных работ и три экзамена за четыре дня, нахватав первые в своей жизни тройки. Морфологию Яна сдавала в последний день. Почему-то директор школы наговорил грубостей Надежде Васильевне и заявил, что, если Янка не сдаст все вовремя, ее отчислят из литературного класса и ей придется ходить в нормальную школу. Яна ничего не понимала. Почему люди в один момент стали так агрессивно к ней относиться?

Она сидела за столом, перелистывала конспекты и с тоской думала о том, что же она помнит из морфологии?

Целый месяц Ким читал им лекции по морфологии. Невысокого роста, скромный кореец, выходя к доске, становился поэтом и ораторствующим философом. Он рисовал какие-то странные схемы, соединяя морфологию со строением вселенной, он видел в морфологии то, что им, обычным школьникам, не проучившимся по этой особой программе и половины года, было невозможно понять. Ким преподавал в университете, а в школу его пригласили только для того, чтобы придать высокий статус их обучению.

Яна слушала его с открытым ртом, ничего не понимая, а ряды за нею стремительно редели. Даже Дима прогулял несколько занятий. К злосчастному декабрю со злосчастным иностранным праздником, где Янка подхватила ветрянку, их в аудитории осталось человек шесть. Шесть влюбленных в Кима девочек. Особенно его любила Катька. Наверное, за то, что Ким был похож на героев из ее артхауса. Она тоже ничего не понимала, но сама причастность к Киму поднимала ее в собственных глазах. Руслан и Дима под разными предлогами убегали на улицу, Стас постоянно в этот день отпрашивался к зубному врачу. Одна Катя решила издать лекции Кима, как когда-то студенты какого-то языковеда Фердинанда де Соссюра издали его лекции. А иначе от него ничего бы и не осталось в науке.

Соссюр… Смешная фамилия!

Тринадцатого января Яна подошла к Киму и робко спросила, можно ли ей завтра сдать экзамен по морфологии. Он, очевидно, не узнал свою ученицу с первой парты сквозь остатки зеленки на лице, выдал список из пятидесяти вопросов и добавил: «Вам еще нужно было к экзамену сдать семь работ с морфологическими разборами. Надеюсь, они у вас есть».

Семь работ по морфологии никак не вязались с тем романтическим «пред-зеленочным» образом Кима, который грел Янке душу. Она села напротив учительского кабинета на пол и поняла, что ляжет ночевать прямо здесь.

К ней подошел Дима. Он присел рядом, откинув назад челку, и посмотрел Янке в лицо.

— Дима, это ужасно, — прошептала Яна. — Разве так можно поступать с людьми? Я училась больше всех, и вот. Из-за ветрянки и только из-за того, что я не смогла сдать вовремя и вместе со всеми эти несчастные экзамены, которые по большому счету нужны только для отчетности, я превратилась в тупого изгоя.

Яна хныкнула. Дима положил руку ей на плечи и приобнял.

— Не убирай руки… — тихо произнесла Яна и замерла. Дима легко погладил ее шею тонкими пальцами. — Почему твоей страницы нет ВКонтакте?

Дима пожал плечами и усмехнулся.

— Не люблю социальные сети. Без Интернета появляется так много свободного времени! — Дима прижал ее к себе сильнее, и Яна переложила голову ему на плечо.

— А на что тебе свободное время? — пробормотала Яна и вдохнула поглубже его запах. Дима пах совершенно по-особенному. Смесь лаванды, мужского одеколона и сигарет. Яна не любила запах табака и всегда от него чихала. Но даже этот запах, исходя от Диминой рубашки, был ей приятен. — Чем ты занимаешься в свободное от учебы время?

— Играю в группе.

Яна уже поняла, что Дима не любит говорить о себе.

— В какой группе? Ты не думай, что я отстану, — усмехнулась она. — Я должна узнать про тебя побольше.

— Побольше? — удивился Дима. — Зачем? Во мне нет ничего необычного.

«В тебе все необычно», — подумала Яна, но ничего вслух не произнесла.

— А время мне нужно хотя бы для того, чтобы помочь тебе не вылететь отсюда.

Яна приподняла подбородок и посмотрела на него. Прямо перед глазами свисали его волосы, прикрывающие ухо. Самое красивое ухо на свете. С маленькой сережкой. Яна слегка подула туда, и Дима фыркнул.

— Не знаю, согласишься ли ты на мое предложение, но мы можем поехать ко мне, ты выспишься, а я постараюсь сделать тебе эти контрольные работы, о которых Ким так громко кричал из-за двери.

Яна покачала головой, хотя очень хотела посмотреть, где он живет.

— Меня мама не отпустит.

Дима удивленно посмотрел на нее.

— Ты же говорила, что она уехала в другой город.

— Точно… — Яна улыбнулась. — Хорошо, скажу папе, что пойду к Кате…

— Он не позвонит? — спросил Дима.

— Не позвонит, он слишком уставший после работы. А я после восьми зачетов и трех экзаменов, сданных за три дня, не способна думать и разговаривать.

Дима взял ее лицо за подбородок и поцеловал в нос.

Почему-то они поехали не к нему домой, а к его бабушке. Ее дом находился на краю города между двумя пустырями и около леса. Зимняя пурга билась в одинокий дом, мечтая снести его и виться по полям в одиночестве.

В бабушкиной квартире у Димы была собственная комната. Яна задумчиво ходила вдоль книжных полок, на которых стояли новые Димины приобретения — полные собрания сочинений зарубежных классиков двадцатого века, Ницше, Гессе, Кропоткин, Декарт, Лао Цзы, Чанышев, Сенека и Фромм.

«Кто такой Фромм?» — подумала Яна, хотя о существовании других имен она тоже слышала немного.

Дима крикнул с кухни.

— Ты какой чай любишь?

— Только не смейся! Зеленый с молоком.

В дверном проеме показалось удивленное Димино лицо. Яна чувствовала себя совершенно опустошенной. У нее не было даже сил, чтобы порадоваться тому, что она увидела одну часть жизни Димки. Она присела на диван и в следующий момент уже спала. Около трех ночи Дима ее разбудил, дал какую-то пижаму, на что Яна пробормотала что-то нечленораздельное. Она машинально сходила с пижамой в туалет, переоделась и вернулась обратно. Димка укутал ее одеялом, а сам снова сел за компьютер. Янка только успела подумать о том, что в этой квартире намного теплее, чем у нее.

Проснулась Яна от сильного толчка. Кто-то над ее головой громко произнес: «Шлюха!» Яна открыла глаза. Димка спал рядом, одетый. Его голова лежала у Янки на груди, а руки он сложил, как ангелочек, под щеку.

Перед кроватью стояла какая-то пожилая женщина с трясущейся нижней губой.

— Здравствуйте, — сказала Яна. Наверное, это и была Димкина бабушка, которая должна была ночевать у своей второй дочери.

— Встать, — прошипела женщина.

Яна нехотя вылезла из-под одеяла.

— Шлюха в моей пижаме! — вдруг вскрикнула женщина, потом зачем-то подняла с пола какие-то вещи Димы и швырнула их в Яну. — Убирайся!

Димка тоже проснулся. Бабушка быстро вышла из комнаты, окинув внука презрительным взглядом. Яна стояла посреди комнаты в пижаме с розовыми рюшечками.

— Какая ты прикольная в бабушкиной пижаме, — сказал Дима и улыбнулся. — Твои работы на столе. Ты опоздаешь. Тебя проводить?

Яна посмотрела на его сонное лицо, по которому было видно, что спать он лег только под утро, и помотала головой.

— На бабушку не обращай внимания. В целом она хорошая.

Яна кивнула, посмотрела на часы и поняла, что на обиды просто нет времени. Через несколько минут она уже бежала по морозной улице к остановке. В двенадцать дня все пересдачи в школе заканчивались, и она могла просто не успеть увидеть Кима, который поедет на занятия к себе в университет.

В холодном автобусе она развернула пакет Димы и увидела там семь идеально выполненных работ по морфологическому разбору каких-то слов. Сразу вспомнила Димкину утреннюю улыбку и тоже улыбнулась пробивающемуся сквозь толстую наледь окна солнцу.

Пробка начиналась от микрорайона Северный и тянулась до самого центра. Казалось, стоит весь город. Люди начали возмущаться, кто-то выходил и шел пешком. Яна спросила кондуктора, почему они стоят уже полчаса. Она проворчала: «Кто-то из Москвы приперся… Еще часа два стоять будем, пока он не проедет из аэропорта».

Янка выскочила из автобуса и побежала.

Наверное, не важно, как быстро она бежала через весь центр города к Школе и к родной пристройке на первом этаже, которую студенты называли «аппендиксом». Янка впервые заметила, что их школа длинная, серая и похожа на кишку. Вдоль забора к дырке напротив входа в их класс, последние метры, бежать было тяжелее всего.

Янка ввалилась в учительскую к Киму, когда тот уже надевал шапку. Ким холодно смотрел на нее сквозь узкие щелки своих глаз, потом сел за стол и протянул руку. Яна не поняла. «Работы. Дайте ваши работы». «Конечно, конечно», — забормотала она. И вдруг поняла, нет, даже не так, морозом, поднимающимся от низа живота, почувствовала, что у нее с собой пакета с работами нет.

«Конечно, конечно», — снова сказала Янка. И отупела. В какой-то темноте перед нею прыгал Ким с немцами и баварским пивом, крутилась новогодняя мишура, улыбался Дима и что-то злобно шипела кондукторша. Автобус с работами остался на другом конце города.

Из расступившейся темноты клочками проступало лицо Кима. То глаз, то впалые щеки, то подбородок.

— Может быть, я становлюсь старым и романтичным… — сказал Ким, рисуя что-то в своем журнале. — Встретимся в новом учебном году. Вы хорошо изобразили безрогую корову на празднике. Очень драматично.

И снова надел шапку.

А это корова безрогая,

Лягнувшая старого пса без хвоста,

Который за шиворот треплет кота,

Который пугает и ловит синицу,

Которая ловко ворует пшеницу,

Которая в темном чулане хранится

В доме,

Который построил Джек.

Яна открыла кисло пахнувший учебник по современному русскому языку, полистала оглавление и вспомнила Димину бабушку, с которой ей предстояло познакомиться еще раз на дне рождении Диминой сестры. И прочитала от Димы сообщение: «На что сдала морфологию?» И смайлик.

Глава 10

Катька радостно прыгала рядом и показывала Янке диски с новыми фильмами, которые Руслан помог скачать ей с торрента. Катя не разбиралась в компьютерах. Яна слушала подругу и рисовала что-то в тетрадке. Получались только огромные глаза, свисающая на них челка и строгие правильные брови. Руслан хмуро посматривал на нее со своей парты.

Все опять пошло своим чередом. Дни тянулись бесконечно, наполненные огромным количеством работы. Начались занятия, Яне дали новую программу в музыкальной школе. В газете уже вышли четыре главы романа. Надежда Васильевна гордо выкладывала на сайте Школы отсканированные страницы газеты. Яна с ужасом ждала разгромной критики, но ее не последовало. Янка так и не поняла — хорошо она пишет или ей все прощается из-за ее возраста.

В любом случае, приближался страшный день первого выпуска телевизионного шоу для подростков. Казалось, Руслану все дается очень легко. Он выдавал идеи так, будто они просто высыпались из его головы.

На музыку совсем не оставалось времени. По вечерам, когда приходил отец, Янка совсем не хотела расстраивать его еще и своей плохой игрой. Ее музыкальный талант, о котором все так много и часто говорили в музыкальной школе, стал испаряться. Нужно было усердно работать. Усерднее, чем обычно. Но не могла же Яна бросить музыку? Не могла. Семь лет учебы собаке под хвост.

После уроков ей нужно было бежать домой, чтобы успеть хоть что-то.

Но они с Димой брели до автобусной остановки, и Яна чувствовала, что он держит ее за руку, и улыбалась, спрятавшись в большой вязаный шарф.

Иногда с ними увязывался обиженный Руслан. За Русланом всегда следовала как тень еще более обиженная Катька. И тогда они разбивались по парам. Впереди шли мальчики, а сзади Катя с Янкой.

Однажды Катя не выдержала и спросила:

— Тебе нравится Руслан?

— Нет! — мгновенно откликнулась Яна. — Ну… то есть он мой лучший друг. Как и ты. Но… Он тяжелый такой, с ним весело, но очень сложно…

— Да? Мне так не кажется, — грустно ответила подруга. — Я вчера попросила его принести мне книгу почитать. Он принес Пастернака. А я Пастернака наизусть знаю, но я все равно была рада. Он меня совсем не замечает.

— Неправда… — ответила Яна, чтобы успокоить Катьку, но она знала, что Катя говорила все верно.

— Поначалу мне казалось, что здесь все будет по-другому, знаешь… — Катя вздохнула и посмотрела на спины их спутников. — Я так завидую тебе, как ты радуешься нашему классу и всему, что здесь происходит. Ты такая оптимистичная. Не замечаешь ничего вокруг. А я не умею так искренне веселиться. Я во всем вижу дно… Однажды учительница в моей прошлой школе задала тему для сочинения. Я написала. А учительница мне потом говорит: «Что-то мудрёно… не надо выкаблучиваться… Пиши как надо». И я написала «как надо» и получила пятерку. Но мне стало скучно в школе. И мне казалось, что у нас в классе такое просто невозможно. Мы можем говорить обо всем о чем угодно, читать любые книги и рассуждать о них. Казалось, что мы как мафия. Или как заговорщики. Правда?

— А разве это не так? — спросила Янка. Она понимала, почему у Руслана и Кати никогда ничего не получится. Они оба — пессимисты. И видят только грязное дно. А Янка пытается увидеть на дне сияющие монетки. — Как вчера Руслан сказал о наших бывших школах? Наше прокисшее прошлое?

— Помнишь, как из рук твоих горячих томик Пастернака я брала…

Янка покосилась на подругу.

— Ты начала стихи писать?

Катя молча покачала головой.

— Смотри, какие снежинки становятся толстые, — рассмеялась Янка. — В декабре они такие тонкие-тонкие. А к весне становятся все пухлее. Правда?

На замерзшей остановке около школы они стояли дольше обычного. Наконец девчонки разъехались по домам. Катя залезла в автобус с Русланом. На улице было очень темно, и Янка любовалась новогодними украшениями в окнах домов. В их городе не принято было снимать их до середины февраля. Зима всегда стояла длинная и холодная.

Димка дул на красные Янкины ладошки, и на них оставался его запах. Этот запах казался Янке волшебным.

— Я хочу послушать, как ты поешь, — прошептала Яна, и Дима обнял ее крепче.

— Еще услышишь, — сказал он, потом ловко столкнулся с ней носами, потерся щекотно о ее ухо только появившимися усами и поцеловал в губы.

Яна замерла. Она долго думала, что ей нужно будет делать, когда она впервые в жизни поцелуется. Но Дима осторожно касался ее губ, и Яна почувствовала, что все будет в порядке. Она закинула ему руки на шею и провела пальцами по замерзшей щеке.

Казалось, они стояли так, прижавшись друг к другу, целую вечность.

— Тебе точно нужно домой? — спросил ее шепотом Дима.

— Еще много времени… — ответила Яна и коснулась губами его волос, выбившихся из-под шапки. Надо было ехать домой и делать уроки. Надо было писать новую главу в газету. Садиться за фортепиано.

Подошел автобус, Дима оглянулся и потянул Яну к толпе жаждущих уехать по домам. И Янка покорно пошла за ним.

Дима жил на высоком холме в частном доме. К его дому вела длинная дорога вверх. Сначала они шли, прикрываясь от ветра, которого здесь, на холме, было больше, чем на остановке, вдоль длинного серого забора. Здесь строился новый многоэтажный дом. Затем дорога вела мимо частных домов и коттеджей. Яна держалась за Димину руку и почему-то очень боялась ее отпустить. Казалось, что это волшебство может растаять, а Дима — испариться в морозном воздухе.

Дом стоял посреди участка, окруженный невысоким забором. Это был большой деревянный дом, который когда-то поделили между тремя семьями.

Дима постучался, а потом толкнул дверь вовнутрь.

— У тебя кто сейчас дома? — осторожно спросила Яна.

— Сестра с мамой, наверное.

Дима казался совершенно спокойным. Он посадил Яну на табурет в тесном коридоре, присел рядом и начал помогать ей снимать зимние сапоги. Потом провел ее за руку в свою комнату.

— Дима, это ты? — послышался женский голос из соседней комнаты. Там что-то громко говорил диктор новостей. Янка с ужасом узнала бабушкин голос и поспешила пробежать в Димкину комнату побыстрее.

— Да, баб! Мы с Яной посидим у меня, а потом я ее провожу до остановки!

Через секунду в комнате появилась чья-то голова с длинными волосами, уже знакомыми Янке.

— Привет, я Маша, сестра! — Девушка помахала Янке рукой и, хитро улыбнувшись, закрыла дверь.

Дима прошел к письменному столу и сел на него. Яна присела на диван.

— Вот здесь я и живу.

Яна оглянулась и поджала под себя ноги. Все стены были завешаны плакатами. На левой стене Яна узнала Мэрилина Мэнсона, которого в школе, наверное, уже никто не слушал. На правой — русские панк— и рок-звезды, их Яна тоже не сильно различала друг от друга. Одинаково глупые лица. На полке около кровати стоял музыкальный центр и валялось очень много дисков. Почти все — с черными обложками.

— Ты тоже почти всегда в черном ходишь, — улыбнулась Яна и посмотрела на Диму. Почему-то у нее дрожал голос. Она снова уткнулась в диски. Прочитала названия: «Гражданская оборона», «Черный Лукич», «Дорз», «Элизиум».

Дима пожал плечами и взял гитару.

— Слушай, я тебе написал песню. Ты будешь слушать? — Он внимательно посмотрел на нее. — Только я стесняюсь…

— Давай! — Яна заметила единственный женский плакат, висящий над зеркалом.

— Дима, — перебила она его, — можно вопрос? А это кто?

— Мадонна, ты и ее не знаешь?

Яна нахмурилась.

— Ты часто будешь этот вопрос задавать? Мадонну любят панки?

— Да не…

— Да, представляю, ты встаешь каждое утро, подходишь к зеркалу: ах, какой я красивый, ах, какой замечательный. И любимое лицо видишь над собой!

— Ты это к чему сказала? — Дима хмыкнул и провел пальцами по струнам. По звучанию это был ля минор. — Ты же не знаешь, кто такая Мадонна.

— У тебя гитара расстроенная, — не выдержала Яна. Дима приподнял брови и протянул ей гитару.

— На, настрой. У меня слух плохой.

— А я настраивать гитары не умею. Я вообще никогда их в руках не держала.

— Это легко, — Дима подошел к ней и сел рядом. Положил ей на колени гитару и поднял руки на струны. Он прижал ее пальцы к каким-то двум струнам и поцеловал в шею. — Вот здесь должна быть октава…

Янка закрыла глаза, дернула две струны и в ужасе открыла глаза. От фальши у нее совсем пропало романтическое настроение.

— Нет, давай настроим нормально, это убийственно для моего слуха.

Она быстро подкрутила колки и удовлетворенно провела рукой по струнам. Дима же откинулся на стену и гладил ей спину. Яна снова расслабилась, но тут раздался звонок телефона.

Дима подскочил, вытащил сотовый из кармана джинсов и ответил.

— Да? — спросил он в трубку. И Янка отчетливо услышала девичий голос. Дима посмотрел на Яну и отошел с трубкой к окну. — Прости! — сказал он Яне.

А Яна тяжело вздохнула и снова взглянула на Мадонну, а потом на Диму.

— Нет, я сегодня не смогу прийти… Ну, что ж теперь, давай завтра?

Яна взяла в руки сумку и почувствовала странную злость. Почему-то Яну начали раздражать девушки, звонящие Диме. Да и вообще все девушки. Независимо от того, были ли они знакомы с Димой или нет. Из его прошлой школы. Даже из их нынешней параллели, с которыми Дима курил на улице. Все они, толстые, худые, с кривыми зубами, — все они, казалось ей, смотрели на него и хотели с ним встречаться. Даже Мадонна. Яна совсем не похожа на Мадонну. И значит, у Димы другие идеалы красоты. Бабушка говорит, что есть два признака того, что девочка влюбилась по уши и с первого взгляда: трястись при каждой встрече с ним и ненавидеть всех своих подруг. Всех, кроме Катьки. Потому что ей нравится Руслан.

Дима перестал говорить и обернулся к Янке.

Он хотел снова сесть рядом, но Яна протянула ему гитару и отошла в сторону к компьютерному столу.

— Что с тобой? — спросил Дима.

— Ты обещал мне сыграть новую песню, — с трудом произнесла Яна. Она не понимала, почему ей хочется заплакать. — Давай, Черный музыкант, не стесняйся.

— «Я сочинил тебе уже столько песен… Я хотел тебя удивить… И не важно, когда мы будем вместе…»

Дима пел хриплым низким голосом, а Янка любовалась его губами и думала, что она превращается в жалкое существо. Она узнала этот голос. Это была Ира. Разве Дима продолжает общаться с ней? Яна знала, что девушки любят превращаться в жертву. Бабушка говорит, что именно женщины начинают истерить по пустякам. Так было почти во всех семьях, которые она знала. Стоит только найти повод. Только в Янкиной семье все были настолько уставшими по вечерам, что договорились срываться вне дома, а не внутри.

Яна слушала Димин голос. Он закрыл глаза и пел очень нежно. А Яна оглядывалась вокруг. В доме было очень тепло. Намного теплее, чем в их квартире в панельном доме. Она с некоторых пор сравнивала все дома по тому, где было теплее зимой. Еще ей нравилось, что Димина мама и сестра сидят в соседней комнате и не заходят каждую минуту, чтобы проверить, чем дети занимаются. А его бабушке, скорее всего, объяснили, что она не просто кто-то там. И совсем не то ужасное слово.

Яна поняла, что ей все больше и больше нравится этот старый дом, который когда-то строили не то пленные японцы, не то поляки.

Она закрыла глаза и села на стол.

Дима закончил петь.

— Ну как тебе? — спросил он.

Яна смотрела на него, а из головы никак не выходила Ирка.

— Ты очень хорошо поешь, только фальшивишь иногда, — засмеялась она, а Дима подлетел к ней, прижался к ее телу, обнял за талию и начал целовать шею. Яна зарылась руками в его волосы и поцеловала в висок.

— Ты сводишь меня с ума, — пробормотал Дима и посмотрел на нее какими-то безумными глазами. — И сводишь меня с ума с первого дня, как я тебя увидел.

Яна провела рукой по его рубашке, по груди, а потом по животу. Она посмотрела на часы.

— Черт! — воскликнула Яна. — Я домой опаздываю!

Она вырвалась из Диминых рук и быстро побежала к выходу. На кухне столкнулась с Машей, которая распахнула глаза так, будто в чем-то ее заподозрила. Маша с вопросительной улыбкой посмотрела на брата, который выскочил следом.

Дима помог Янке надеть дубленку.

— До завтра? — спросил он и поцеловал ее.

— Да, до завтра… Не провожай меня, я сама добегу до остановки, в следующий раз… — пробормотала Яна и выскочила на улицу, где, наглотавшись холодного воздуха, закашлялась. Она долго шла одиноко по дорожке и пинала снег.

Яна ехала в автобусе и накидывала какие-то строки в блокноте. Мысли путались. Она могла думать только о Димкиных глазах и о его губах, блуждающих по ее шее. А рука писала: «Дом умел разговаривать. Он скрипел дверьми, жаловался в непогоду на боль в костях. Трубы почти все сгнили. Деревянные стены были съедены насекомыми.

Дом всегда знал, что произойдет этим вечером, и иногда забывал о прошедших днях. Люди ему об этом напоминали. Они возвращались в заброшенные квартиры своих дедов, брали вещи и выбрасывали их. Хлопали со всей силы дверьми, ковыряли замки.

Люди умирали в этом доме, забытые всеми. И дом долго еще хранил их запах.

Он стоял на холме и смотрел с испугом вокруг, когда просыпался. Леса застраивались дачами. Остальные дома медленно сносились, и вместо них уже возвышался торговый центр. Дом дрожал на ветру и поглядывал на город через потемневшие окна».

Глава 11

— Чем занята? — Димин голос в трубке звучал очень странно. Яна утащила длинный шнур провода к себе в комнату. Мама многозначительно посмотрела на нее, показала на фортепиано и ушла на кухню.

— Сижу, ковыряю ногу… Там опухоль какая-то. Что делать? — Янке было очень весело говорить с Димкой по телефону. И это было легче, чем при личных встречах, когда какая-то магия его взгляда и голоса просто гипнотизировали ее.

— У нас же в городе хороших врачей нет, ты же так говоришь?

— Это моя мама так говорит.

— Вот сиди и ковыряй дальше.

— А я чем занята?!

Дима глухо засмеялся на другом конце провода.

— …Что еще хорошего скажешь?

— Завтра мы в кино идем — это хорошо.

— Да, это хорошо… У тебя голос испуганный, рассказывай.

— Сегодня утром случилось что-то страшное, Дим… Я шла на остановку, чтобы поехать в школу. Ты же знаешь, там дорожка огибает угол серого и огромного дома…

— Нет, Ян, не знаю, я у тебя еще никогда в гостях не был.

— Да? Ну ладно… — Яна укуталась в одеяло и включила на ноутбуке тихую музыку.

— Что там у тебя играет?

— Чайковский… — Янка смутилась. — Ты не перебивай, в общем… я никогда не обращала внимания на этот дом и тем более на окна первого этажа. А тут почему-то обратила. Потому что издалека увидела куклу.

— Куклу? — Дима чем-то щелкнул у себя в комнате.

— Что это было?

— Это я свой «нойз», как ты говоришь, выключил. Мне приятно сидеть и представлять тебя с книжкой, рядом свечи стоят, и ты слушаешь Чайковского… Извини, опять перебил. Так что кукла?

— Кукла как большая вязаная матрешка. Стояла, прислонившись к стеклу. Даже с платочком на голове. Метров за десять мне стало понятно — это не кукла. Это старушка с закрытыми глазами, приоткрытым ртом, с желтым цветом лица. Видимо, она сидела перед окошком, смотрела на проходящих мимо людей и упала на стекло.

— Ты переучилась? — Дима явно веселился там, у себя дома. А Яне было очень плохо. Целый день после этого случая ее морозило. И теперь снова стало мутно и тошнотворно. Она все никак не могла собраться с мыслями и приступить к домашним заданиям. Мама просила помыть пол в квартире, да где там…

— Дима… Фигура в окне была не живая. Бабушка умерла, может быть, звала кого-то… А люди шли мимо, никто не поднимал глаза на окна. Только я остановилась, оглянулась, у меня совсем весь воздух пропал. Подбежала к мужчине, идущему впереди, и…

— И?..

— И спросила, видит ли он ее.

— Кого?

— Старушку в окне! Кого же еще?

— И что он ответил?

— «Девушка, отвалите от меня!»

— Что, прям так и ответил? Вот урод! Давай я к тебе приеду!

— Подожди, это не все… Я встала на остановке. Пойти обратно и проверить еще раз, подойти поближе? НЕТ! Меня бы стошнило там же. — Яна замолчала, вспоминая дневные переживания. — Я села в автобус. Позвонила Кате.

— Ну, не думаю, что Катя помчалась тебя спасать.

— Нет.

— А почему ты не позвонила мне?

— Я хотела тебе в школе все рассказать, а ты не пришел.

— Да я с температурой лежу — вчера на репетиции орал много. Так что, это же, я подозреваю, не конец истории?

— Нет… — Янка включила погромче музыку и легла на подушку. — Я окольными путями дошла до своего дома. Километра за два обошла серый дом на остановке. Весь вечер я лежала. У меня глаза очень устали — я сегодня Данте наконец осилила, но передо мной стояла эта мертвая старушка, прислонившаяся к окну. Желтая, начинающая разлагаться…

— Я выезжаю…

— Подожди, Дим… И тут я подумала, как в кошмаре, а что, если сегодня опять пойти и проверить? А если не будет ее в окне? Она могла упасть и лежать там, под батареей.

— Яна… — обеспокоенный Димин голос раздался в трубке.

— Я даже в милицию позвонила, но мне посоветовали поменьше курить и по всякой ерунде не звонить.

— Поэтому ты мне звонишь?

— Дима! Я пошла туда снова! Ты не представляешь, как я боялась! Ноги не слушались. А старушка стояла там же. Еще более желтая. Я очень боюсь мертвых. И я подошла поближе к окну. Думала, может, позвонить с соседями в дверь? Нельзя же человека оставлять вот так! Вот у Диккенса был такой случай в… Помнишь «Посмертные записки Пиквикского клуба»? Нет? Ну ладно. И тут, представляешь, старушка моргнула. Открыла глаза, вылупилась на меня под окнами. Знаешь, как я быстро бежала домой?

— Так… — произнес Дима. Его голос не предвещал ничего хорошего. — Наверное, я все же приеду.

— Тебя мама не пустит, на ночь-то глядя. — Яне очень хотелось, чтобы он приехал. Но сказала она это очень робко. — Подожди, я у своих кое-что спрошу.

Янка поднялась с кровати и пошла в другую комнату. Мама с папой сидели за круглым деревянным столом, пили чай и о чем-то спорили.

— Мам, — произнесла Яна, замотавшись еще сильнее в одеяло. — Можно мне к Кате поехать в гости? А завтра мы с ней вместе в школу пойдем.

Мама с папой одновременно подняли головы и переглянулись. Они несколько секунд так изучали друг друга, будто мысленно общались.

— Ты на часы смотрела? — сказал наконец отец.

— Она близко живет, а до остановки уж я сама доберусь, а там ее отец меня встретит. В общем, как всегда.

Янка постаралась сделать лицо попроще.

— Лучше пусть она к нам приезжает, — вдруг сказала мама и встала из-за стола. Она всегда очень элегантно двигалась и была похожа на большую гибкую кошку. — Нам нужно к бабушке уехать на ночь, и мы как раз говорили о том, что делать с тобой. От бабушки слишком далеко ехать в школу.

Яна быстро закивала головой и побежала в комнату обратно.

— Дим, приезжай через два часа, — прошептала она в трубку. — Я тебе в окне просигналю, что мама с папой ушли.

— Скоро буду.

Всю ночь Янке снились кошмары и сны с таким бешеным ритмом, что она не успела за ночь отдохнуть, а утром нужно было вставать. Накануне Янка сходила с классом на фестиваль «Алексей Баталов и русская литературная классика» на фильм «Три толстяка». Вечером перед сном Димка включил телевизор и зачем-то смотрел новости. Мелочи жизни. Да еще и эта история с мертвой старушкой в окне.

Янке приснилось, что ей уже семнадцать лет, она почему-то высокая стройная брюнетка с короткой стрижкой, учится в университете Иллинойса. И прямо напротив ее университетского общежития стоит Белый дом президента США. И говорят им, студентам филологического факультета, что президент объявил конкурс: кто найдет в других языках самое длинное по написанию слово «солнце», тому дадут приз — одну тысячу долларов. Яна во сне подумала — явно какая-то ерунда. И не стала участвовать. А потом смотрит, бегут девчонки американские с бумажками в кассу и деньги получают. И ей стало так обидно! Написала Яна «солнце» по-алтайски (так ей во сне показалось), подумала, все равно никто не поймет и проверять не будет, и подписала еще несколько слогов. И отдала в кассу. А ей кассирша говорит: денег дать не могу, так как президент должен лично на вашей бумажке со словом свою печать поставить. И Янка побежала в Белый дом. Нырнув в толпу журналистов, увидела президента и протянула ему бумажку. Он так мило на нее посмотрел и говорит, что-то вы, девушка, припозднились, я уже печать свою в кабинете оставил и очень спешу. Но раз вы такая красивая, я попрошу моего сына вынести вам ее. И выходит его сын. И сразу прям Яна в него влюбилась, а он в нее (во сне это сразу было понятно!), и они вместе пошли с ним к кассе, а потом куда-то гулять. Сына звали то ли Боб, то ли Мэйсон.

Вечером приходят к нему домой (пока отца нет), только хотели поговорить наедине, и тут заходит девушка. То ли кузина, то ли сводная сестра этого парня. Начинает его к Янке ревновать. Они с ней ссорятся и уезжают подальше, в самый высокий в Америке небоскреб, где сидят секретные люди с документами. По лестнице они ушли на самый верх, а сын президента Янке рассказал о том, что сестра его Дженни (кузина сводная) питает к нему отнюдь не сестринские чувства.

Они проходят по тайному лазу на чердак, только-только собираются поцеловаться… и снова заходит Дженни. А сын президента куда-то вышел по президентским делам. И пока Яна с кузиной друг на друга кричали, Дженни села на подоконник и отвернулась к стонущим в пробках машинам, где-то там, далеко внизу. В платьице светлом, с кудряшками… И тут Яна сделала то, что в фильме военные делают с куклой наследника Толстяков. Кидают ее вниз. Яна тоже подошла к Дженни — и выкинула за ноги за окно!

Входит сын президента. Спрашивает, что за шум, а Янка начинает на него кричать, что, мол, куда это он пропал? А он ей: «Ты, наверное, приезжая?!» А она ему: я не приезжая, а самая настоящая иллинойская девушка. Во сне Яна так расстроилась, что спустилась пешком с небоскреба на улицу и побежала к своей машине. Во сне это оказался «уазик» «Simbir». Приблизилась к машине, а сын президента Боб-Мэйсон мчится за ней, что-то говорит в оправдание, а глаза злые-злые, какие иногда бывают у Димы. И тут Яна увидела на лобовом стекле машины записку. Мол, я не умерла, буду мстить страшно и долго, и все равно сын президента будет моим…

Тут Яна проснулась.

Димка тряс ее за плечо. Янка смотрела на него так, будто вместо Димы рядом сидел Орландо Блум в образе Леголаса, сына Трандуила. И спросил:

— Вовремя я тебя из Матрицы вытащил?

— Уф… — выдохнула Яна и легла на спину. Пора было просыпаться. — У меня мозг даже во сне работает.

Димка лежал на диване, едва прикрытый теплым одеялом. Лучи солнца из единственного в комнате окна причудливо падали сквозь рисунки изморози на окне и ложились ему на живот. Узкая грудь поднималась и опускалась. А родинка на плече по форме напоминала крохотный листок дерева.

А Яна лежала рядом, боясь прикоснуться к нему.

— Давай не пойдем в школу… — Дима лениво потянулся. Янка проследила за его взглядом, но так и не поняла, на какую именно фотографию на стене он смотрит.

Она не понимала своих чувств. Пока она лежала здесь, не в силах оторваться взглядом от любимого человека, ей хотелось убежать в школу и с чувством наслаждения понять, что мозги еще в состоянии что-нибудь соображать. Но над книгами в школьной библиотеке она только и думала, что об этой родинке на плече, и, закрывая глаза, хотела залезть под одеяло с головой и положить голову Диме на плечо.

— Это первая наша ночь вместе, — прошептала Яна, а Дима фыркнул.

— Это не считается, ничего же не было. Я не хотел тебя заражать этой гадостью. Чувствуешь, как у меня горло горит? Болеть гриппом отвратительно.

— Как я могу чувствовать, что у тебя что-то болит?

— Я просто стараюсь на тебя не дышать.

Яна потеребила пряди его волос. Димка взглянул на нее слипшимися глазами, и Янка подумала, что это самые чудесные слипшиеся глаза в мире.

— Не бойся, я не заболею, я на удивление здоровая. А это что у тебя?

Димка повернулся, и Яна случайно увидела на его теле синяк. Дима дернулся и отвернулся к стене.

Янка присела, укуталась в одеяло, так как дома утром было прохладно.

— Не хочешь рассказывать?

— Не хочу.

Яна почувствовала, как между ними встает та же самая стена, какая была в первый день знакомства. Молчание длилось несколько минут. Дима неровно дышал и смотрел в стену, а Янка — в замерзшее окно и быстро моргала. Она поняла, что плачет, только когда ледяные цветы на стеклах запрыгали как лягушки.

— Ну… я шел мимо старой школы… опаздывал к нам, и мне было наплевать, выгонят меня с урока или нет. Мне даже было наплевать, какую оценку я получу на творчестве, я писать не умею, не то что ты… и… один чувак попросил у меня сигарету. Я сказал, что у меня только одна. И тогда Макс, ну, так зовут того чувака, сказал, что найдет меня, выследит мою мать, что я ему теперь денег должен. Я сказал, что я ему ничего не должен, что он ничего не сделает, а он требовал сигарету, я снова сказал, что у меня одна…

Яна даже забыла, что только что плакала.

— Ты это хотела услышать?

— Я… я…

— Ну, он меня вчера вечером на остановке встретил. Я-то один, а их трое. Я сбежал в конце концов. И к тебе приехал. У нас райончик тот еще.

Прозвонил будильник.

— Может, не пойдем никуда? Фильмы посмотрим, кофе попьем… — Димка боялся смотреть Янке в глаза.

— Нам все равно нужно уходить, вдруг родители вернутся до работы? Им-то не объяснишь ничего. Ты выспался?

— Абсолютно. Тебе кто-то звонит. Ответь!

Яна подняла из-под кровати сотовый.

— Да, Катя? — Яна встала голыми ногами на ледяной пол, поежилась и пошла с телефоном в ванную комнату, чтобы почистить зубы. — Чего хотела?

— Ты где? Почему у тебя «Алиса» играет?

— Я не знаю, что это у меня играет. Но я дома, — многозначно произнесла Яна.

— Значит… ты с ума сошла? — Яна почувствовала в Катином голосе панику. — Вы там оба с ума сошли? Тебе сколько лет вообще?

— Скоро будет шестнадцать, между прочим! И ничего не было.

— Вот именно! Когда исполнится, тогда и поговорим, а до этого времени даже не смей!

— Катя, ты чего кидаешься с утра пораньше? — Яна взглянула на себя в зеркало и впервые понравилась себе. Стройная фигурка, и даже лицо было красивым. Не зря она занималась художественной гимнастикой почти восемь лет. И как здорово, что ей разрешили бросить танцы ради литературного класса. — Давай в школе поговорим?

— Ладно, не о том я, я вообще насчет твоего дня рождения тебе звоню. Потом поговорим, ты права…

Глава 12

— С днем рождения, солнышко!

Мама и папа стояли у Янкиной кровати, а на стуле лежало несколько цветных коробок с подарками.

— К тебе сегодня придут друзья? — спросила мама и автоматически начала прибираться у Яны на столе — там валялось несколько учебников вперемежку с нотами.

— Мам, не надо, я проснусь и сама все сделаю. Да, мы хотим днем собраться, до того, как приедут родственники. Посидим немного, хочу с девочками встретиться из музыкалки и с прошлого класса. Мне даже интересно, кто меня еще не забыл.

— Тебя невозможно забыть, солнышко, — уверенно сказал папа.

Яна повернулась к нему.

— Вопрос на засыпку — сколько мне сейчас лет?

Это был традиционный праздничный юмор в их семье. Однажды в детстве папа забыл, сколько исполнилось лет его дочке, и теперь Яна постоянно его об этом спрашивала.

Отец развел руками и с сыгранным ужасом посмотрел на маму.

— Шестнадцать? Двадцать?

Яна кинула в папу подушкой, а он поймал ее, быстро подлетел к Яне и слегка придавил подушкой ей лицо. Янка завизжала, как резаная, и со смехом выползла из кровати.

— Ты даже не подумала, чем будешь кормить гостей.

— Точно. — Янка потащила за собой в ванную одеяло. — Как-то руки не дошли.

— И голова тоже? — Отец потряс один из подарков. — Что тут? — спросил он, обращаясь к маме. Та со смехом пошла на кухню.

— Яночка, торт и несколько салатов в холодильнике. Надеюсь, ты не собираешься приводить весь свой класс, а для десяти человек еды и питья вполне должно хватить. Ты уверена, что не хочешь с друзьями в кафе сходить?

— Нет! — Яна сделала таинственный вид и заперлась в ванной.

— А Руслан придет? — крикнула мама за дверью. — Об это спрашивала Катина мама почему-то. Говорила, что ты с ним сурово как-то обходишься. Ты же помнишь главное правило?

Яна выплюнула зубную пасту.

— Да! Я помню! Вежливость!

— Умница моя! Не надо обижать понапрасну людей, которые к тебе хорошо относятся. Их мало на свете.

— Я помню! Можете идти! — Яна помахала из-за двери рукой.

Отец приобнял маму за плечи, и они засобирались в гости к своим собственным друзьям.

А Янка радостно порхала по комнатам, расставила на столе приборы для еды, включила радио и с предвкушением посмотрела на улицу.

Первой, как всегда, пришла Катя. Она протянула большой сверток в серебряной обертке.

— Диски? — спросила Яна, прекрасно зная ответ.

— Ты должна посмотреть этот фильм! Это «Фонтан»!

— В смысле — очень клевый?

— В смысле… — Катя так посмотрела на Яну, будто та была подопытным тараканом в лаборатории. — Ты понимаешь, это как клубок с цветными нитками, которые запутались между собой и образовали новый клубок с оттенками красного и золотого цвета. Золотой — жизнь, «внеземная» любовь, а красный — кровь, смерть, нечто плотское. И…

Но тут в дверь снова позвонили. И Яна, чмокнув Катю в щеку, поскакала открывать.

— Его нужно пересмотреть раза три, чтобы понять! — крикнула Катя вдогонку.

Пришла Надя, девочка, которая очень хорошо играла на скрипке, и их однажды заставили играть дуэтом на каком-то конкурсе. Надя была очень высокой для своего возраста и очень красивой. Она подарила ноты с романтическими пьесами для фортепиано.

Как Янка и думала, пришло восемь человек. Девчонки не знали друг друга, и Яне пришлось всех знакомить и даже играть за столом в игру, название которой она постоянно забывала. Каждый по очереди говорил свое имя, место, где они с Яной познакомились, и одну вещь, которую любят больше всего.

Это было очень весело.

Ленка из бывшей школы включила детские песенки, а Муся вытащила из большого рюкзака кучу тряпок и бросила их на стул.

— Это мама вчера из театра принесла, ей нужно их перешить. Это — костюмы!

— Ура! — завопила Надя и тут же влезла в красивое средневековое платье. — Сейчас накрашусь!

— Какая ты молодец, Мусенька! — Янка выбрала себе зеленое одеяние. — Это чье?

— Робин Гуда? Я не знаю.

— Круто. — И Яна тоже побежала переодеваться. Когда она вышла из комнаты, девчонки уже были в различных платьях и костюмах. Катя достала фотоаппарат и начала всех фотографировать.

Кто-то позвонил в дверь, Катя пошла открывать, а Яна с Надей раскладывали карты, чтобы поиграть в мафию.

— Хей! — в дверном проеме появился Дима. Весь облаченный в черное, он стоял с огромным букетом из красных роз. Он оглядел гостей, и на лице у него появилось выражение типа «что за дурдом». Яна выглянула из-за стола и помахала рукой.

— Э… — только и произнес Дима. — Выйдем на кухню?

Девчонки захихикали, а Яна, смутившись, вышла из комнаты. Дима взял ее за руку и поцеловал в губы.

— Я первый раз целуюсь с Робин Гудом, — честно признался он и протянул букет. — Розы!

Янка обняла Димку за шею и пошла ставить цветы в вазу. Это были первые в ее жизни розы. Первый букет, подаренный мальчиком.

— Я надеюсь, меня не будут наряжать? — шепотом спросил Димка и подтолкнул Яну вперед.

— Познакомьтесь, это Дима. Мой… друг. А это — ты уже знаешь, Катя и Аня. И Надя, Оля, Света, Муся, Нина и Юля. В общем, разберешься.

— Точно, разберусь! — Дима сел за стол, и в комнате возникла пауза. Катя с Янкой переглянулись.

— Дима, а ты сегодня в образе кого? — спросила громко Катя и налила Диме в кружку сока. — Прости, твоего любимого пива нет.

Яна знала, что Катя его недолюбливает, но надеялась, что подруга сумеет сдержаться и не наговорит грубостей.

— Рано еще для пива, — ответил Дима и наложил в тарелку салата с картошкой. — Ты всю ночь готовила? — спросил он Яну.

— Ой, ты что! — Янка замахала руками. — Если бы я это приготовила, то вы бы и кусочка не съели.

— Ты же у нас все умеешь делать, — усмехнулся Дима и пододвинул к себе тарелку.

Яна дружелюбно посмотрела на него.

— Я поняла! — воскликнула Катя. — Ты сегодня в образе вампира! Не хватает только серого цвета лица.

— Нет, он — Черный музыкант… — тихо проговорила Яна.

— Вы все с ума сошли по этим вампирам? — удивился Дима и выпил сока.

— Наверное. — Катя кокетливо ушла на кухню за печеньем.

— Хотя я понимаю, почему девочкам это все так нравится.

— И почему? — Янка подошла к нему и положила руки на плечи.

— Щас покажу. — Дима вытер рот салфеткой, встал, подошел к Яне, резко наклонил ее вниз и впился губами в ее шею.

Янка вырвалась и со смехом упорхнула к другому концу стола.

— Засос ничем не отличается от вампирского поцелуя по сути. Поэтому вам и кажется, что это эротично. — Дима деловито сел на свое место и набил рот салатом. Яна никогда не видела его таким веселым. Чтобы Дима общался с людьми?

— Эротично, — хихикнула Света. Дима хмыкнул и продолжил жевать салат.

— Так… — Катя вернулась с большим подносом печенья. — А перед тем как всем, кроме одного опоздавшего, можно перейти к чаю… — Яна с Димой, переглянувшись, улыбнулись. — Прошу выйти всех из-за стола — хватит жрать, не для этого сюда приехали.

Дима поднял палец вверх и покачал им.

— Хорошо, даже те, кто приехал сюда пожрать, встаем к роялю и фотографируемся. Робин Гуд встает в центре, Белоснежка слева, мне оставьте место посередине. Вампир найдет себе место сам. Итак…

Дима медленно подошел к Янке, но Нина, усевшаяся на крышку рояля, впихнула между ними свои ноги, и Дима встал рядом так, что Яна даже не смогла бы обнять его. Все улыбнулись, и фотоаппарат сделал кадр.

— А теперь, — не унималась Катя, — повторите мне тот самый поцелуй, который Дима назвал эротичным. А потом пощелкаемся в разных тематических сценках. Ну же, вперед!

Через два часа позвонила мама и предупредила, что они уже едут с бабушкой и дедушкой домой с кучей еды. Тетя и двоюродный брат тоже были на подходе.

Янка, уставшая и довольная, провожала девчонок и ждала, когда уйдет Катя. Но та была на кухне и прибирала посуду на место к приходу родителей. Дима подошел последним. Провел пальцами по Янкиным губам. Потом поцеловал в висок и открыл входную дверь, чтобы выйти. Там стоял Руслан.

Яна сложила губы трубочкой и поняла, что забыла пригласить его на день рождения.

Руслан поздоровался с Димой за руку и проводил его взглядом до поворота к лифту.

— Привет, что у вас тут происходит? Прикольно выглядишь.

— Спасибо. А ты чего пришел? — Яна чувствовала пристальный взгляд Кати из кухни.

— Ну… типа просто в гости зашел, нельзя?

— Прямо сейчас — нет. Сейчас родители придут, много родственников, у нас тут вроде как праздник. Так что…. До завтра, ладно? Прости.

И Яна, не дожидаясь его ответа, закрыла дверь. Выдохнула и прошла на кухню.

Села напротив подруги и грустно вздохнула.

— Спасибо тебе огромное за помощь. И вообще… за все.

— Что это было? — сухо спросила Катя.

— Ты про Руслана? Не знаю, я его не приглашала.

— Мне все это не нравится… — Катя покачала головой. — Плохо, что Дима его видел. Плохо, что ты Руслану не сказала о дне рождения. Вообще, все плохо.

— Только что было все хорошо. — Яна поправила свое нарядное платье и облокотилась о подоконник. — Жаль, что костюм Робин Гуда уже едет обратно домой.

— Послушай… — Катя села рядом и взяла Яну за руку. — Я тебе подарила еще второй диск. С фильмом, который тебе нужно осилить и понять. Посмотри его. Пожалуйста. Это «Мистер Никто». Это не фильм — это рассказ о судьбе, об эффекте бабочки, о выборе, который мы делаем каждый день. О том, что же такое судьба. О выборе, который мы делаем. Я хочу, чтобы ты не наделала глупостей.

— Ты говоришь, как моя бабушка.

— Не ты же одна у нас умная, — сказала Катя и протянула Янке мокрые тарелки и полотенце.

Глава 13

Улица была серой, как стена, протянувшаяся на километр вверх по холму. Вечер тоже был серый, без заката, с обвисшими тучами и каким-то гнусным цветом уставшего лица. Дима опять шел молча — он вообще в последнее время не любил говорить. Хотя Янка, наверное, это тоже придумала, накрутила. И молчала. Он взял ее за руку, отобрал тяжелый пакет. Далеко за мрачной стеной виднелись частные дома, и только за ними — Димин домик.

Яна начинала бояться его, когда он часами молчал. На следующий день после дня рождения он снова не пришел в школу. И ничего не рассказывал.

Звонок. Спасительный стон в этом безразличии. Янка недавно поменяла звонок от Руслана и теперь не узнавала его. Посмотрела на Диму. Дима на нее. Звонок казался глупым и слишком громким.

— Ответь! — Дима приготовился слушать.

Яна ткнула на зеленую кнопку и с вызовом посмотрела Диме в глаза.

— Привет, — выдохнула она в трубку.

— Привет, — с надеждой в голосе произнес Руслан. — Как ты?

— Ничего, — сказала Яна и покосилась на Диму. Все это казалось странным.

— Я хотел бы с тобой поболтать где-нибудь в центре, побродить по улицам.

— Холодно сейчас по улицам бродить. — Яна откашлялась. Дима явно прислушивался к тому, что говорил Руслан.

— А ты… Я не совсем понял, что это такое было с твоим днем рождения. Но хотел тебя поздравить сейчас. Ты где? — неловко спросил Руслан и замолчал. — Я как раз насчет всего этого… насчет Димы и хотел поговорить. Не хочу, чтобы ты разочаровывалась потом и тебе было больно.

— Да? — с наигранным безразличием спросила Яна. О чем может с ней говорить Руслан? Да еще и о Диме? Зачем он вообще вмешивается? С другой стороны, мама просила ее быть с ним вежливой. — Ну, хорошо. Завтра в школе поговорим.

— Давай сегодня… Вечером, часов в семь, встречаемся у памятника Горькому.

И Руслан отключился. Яна хмуро посмотрела на телефон.

— И чего ему нужно было? — сухо спросил Дима.

— Не знаю… — призналась Яна. — О чем-то поговорить хочет.

— Не встречайся с ним, — вдруг тихо и с вызовом произнес Дима. — Я не хочу тебе запрещать общаться с другими людьми. Но сейчас прошу об этом. Зачем он пришел к тебе тогда в гости?

— Как пришел, так и ушел. Он вообще-то мой лучший друг. — Яна неожиданно для себя поняла, что сейчас заплачет. — Он по крайней мере со мной общается! А почему ты со мной не разговариваешь? С самого дня рождения, всю неделю молчишь! Я что-то сделала не так?

— Все в порядке. — Дима смотрел в другую сторону.

— Нет, не в порядке! — воскликнула Янка. — У тебя что-то происходит в жизни, а я ничего не знаю! Почему ты мне не доверяешь? Для того чтобы было все хорошо, нужно общаться! Го-во-рить! Я не умею читать мысли!

— А стихи умеешь на ходу сочинять? — вдруг улыбнулся Дима и на секунду стал таким же, как и раньше.

— Да уж, про твою ревность можно стихи складывать, на ходу!

— Ну и?

— «Глазами тебя поедают все девушки жадно.

Неверный, отвергну тебя беспощадно!»

— «Люблю больше всех!» — однажды воскликнул… Мрачна.

— Кого это — всех? — спросила Яна.

— «Пытался утешить тебя — только повод для ссоры.

„Ты всех утешаешь, — Яна твердит, — без разбора“.

Взглянул на тебя — вновь обида и слезы рекой:

„Меня ты сравнил, наверное, с другой“».

Янка улыбнулась и с ходу вспомнила чьи-то стихи:

— «Любовь лишь повинна, что сердцу желанней всего та женщина, что его истомила»… Помнишь, мы писали сегодня глупое упражнение на риторические вопросы. Когда ты куда-то вышел, а Людмила Аркадьевна зачем-то пошла за тобой…

— Им не нравится, что я курю…

— Да? Ну ладно, вот Стас и спрашивает всех: что такое «дьявольская усмешка»? Это у него такая фраза в тексте попалась. Мы отвечаем: метафора. Он: а разве дьявол не может смеяться? Мы: а ты видел дьявола? А тут кто-то с задней парты подсказывает: тасманский дьявол может смеяться! И кто-то еще: заткнитесь! Наступает тишина, и тут Олег по телефону так громко говорит, продолжая и не замечая тишины: «Да, сижу на уроке, где препод дает задание и сваливает».

Яна замолчала.

— Ты скажи, где смеяться нужно было, — проговорил Дима.

Яна закусила губу.

— Я просто хотела что-нибудь рассказать, а в голову ничего не приходит. Это лучше, чем идти и постоянно молчать.

— А… — протянул Дима и отвернулся.

Несколько дней подряд шел снег, и дорога была очень скользкая. Вслед уползающей туче, похожей на те, что несут в себе американские смерчи, подул холодный и сильный ветер. Зашумели и задергались неровно голые тополя за серой стеной. Мимо пролетела по колдобинам машина и, рухнув в яму, которую не было видно из-за снега, обдала стену мелким и грязным снегом. Яна еле успела отпрыгнуть. Дима больше не улыбался, закурил на ходу и два раза выпустил в холодный воздух дым.

Яна недолго сидела у Димы. Его мама вернулась с работы уставшая и расстроенная. Видимо, настроение в их семье передавалось по воздуху. Или что-то случилось такое, во что Яну решили не посвящать. В каждой семье есть свои тайны. И Яна впервые почувствовала себя чужой в этом доме.

Она молча попила чай. Дима сидел на кухне на подоконнике, прижав к груди колено.

Тихо урчал холодильник, где-то на улице выясняли отношения собаки. Дома у Димы было, как всегда, тепло и уютно.

Но в этот раз что-то разваливалось. Когда Дима с мамой вышли поговорить в гостиную, Яна прошла в комнату и села на стол. А вдруг они с Димой сейчас поссорятся?

Бабушка всегда говорила что-то про тех, кто бранится и тут же мирится. А если помириться не удастся? Дима вообще с трудом говорит о своих чувствах и мыслях. Яна же будет ждать что-то от него. Или…

Янка помотала головой и вдруг заплакала. Ей не хотелось уходить сегодня от Димы и встречаться где-то на морозной улице с Русланом. Она вообще никогда не хотела уходить или уезжать от Димы. Его нужно было держать за руку и не отпускать, чтобы не потерять. А потерять его казалось так легко. Он появился в ее жизни так неожиданно и внес столько прекрасных минут, много снега, холодных поцелуев на улице и своего теплого дыхания. Нужно держать его за руку до того момента, как он оттает и расскажет, что случилось у него в семье.

Дима вошел хмурый и сел на диван. Вытащил из-под дивана бутылку с пивом и покрутил в руках.

— Мне лучше уйти? — спросила Яна, а ее голос задрожал.

— Прости, да. — Дима сидел, понурив голову и обняв гитару одной рукой, а пиво другой.

— Хорошо. — Яна взяла сумку и пошла к двери. Не выдержала и обернулась. — Не знала, что ты пьешь пиво.

— Тебя это напрягает? — Яна никогда не думала, что у него бывают такие жестокие глаза.

— Да. У нас в семье не пьют. Я не понимаю, зачем люди курят. И зачем пьют.

— Поэтому ты лучше всех знаешь, как людям стоит правильно жить?

Яна вышла из комнаты.

Руслан радостно распахнул руки, но Яна увернулась от объятий. Тогда он потрепал ее по шапке и знаком предложил взяться за его руку. Яна сомкнутыми губами улыбнулась впервые за день. Она ухватилась за его локоть и поежилась.

— Какая холодная и длинная зима. Так ты о чем хотел поговорить?

— Да там… не, обычная зима. Еще только конец февраля. Кстати, с днем рождения.

Яна покачала головой.

— Шестнадцать лет — это разве хорошо? Что-то средне-промежуточное.

— Ну да…

— А у тебя когда день рождения?

— Летом.

— Так ты меня младше? — Яна почему-то расстроилась.

— Нет, старше. Я поздно в школу пошел. А потом попал в больницу и пропустил еще полгода. Мне летом семнадцать исполнится.

— Ого, — уважительно сказала Яна и засмеялась. — А почему я об этом никогда не слышала?

— Ну да! — Руслан довольно засмеялся. — Я старше, и поэтому я лучше тебя знаю, что происходит в этом мире.

— Так мы куда-то идем? — Яне нравилось, что она не думает о каждом слове и о его последствиях. Ей и правда хотелось погулять по центру города.

— Да нет… — Руслан смутился. — Думал пройтись. Не устала еще учиться после каникул и экзаменов? Слышал, они тебя чуть не запороли.

— Ужас какой-то был, правда, — Яна начала говорить все быстрее и быстрее. Они шли по центральной улице города, было очень шумно. Машины стояли в пробке на светофоре, молодежь вывалила на улицу погулять под снегом. Все светилось и сияло, как в новогоднюю ночь. — Любят у нас праздники!

Руслан оглянулся кругом.

— О, да, теперь для двадцать третьего февраля все украсят и оставят до восьмого марта.

— Пусть висит, красиво же. Так ты расскажи, что интересного случается в школе за моей спиной? А то в последнее время я ничего не вижу и не слышу.

Руслан покосился на нее.

— Ну, что ж… Катя, как всегда, странно себя ведет, вчера вдруг позвонила, представляешь? Она редко звонит, больше письма пишет. Связь плохая была, ее голос так хлюпал, что я ничегошеньки не понял. Потом связь стала еще хуже, она заговорила буквенным кодом, морзянкой. Я ничего не понял.

— И что сказала?

— Да ничего толком, про рисунки мои спрашивала и о передаче, которую мы с тобой вести будем. — Руслан толкнул Янку слегка локтем. — А я какой-то растаращенный был, отвечал невпопад, какую-то чушь нес. По-моему, она подумала, что я обкуренный.

— А ты бываешь обкуренным? — в шоке спросила Яна.

— Не придирайся к словам. Осторожно, — Руслан подхватил Янку под руку. — Здесь скользко, лед похож на мраморную слизь в центре города. Стас, мне так кажется, влюбился в Катю. Олег от нас уходит.

— Ну и не велика потеря. — Яна посмотрела на большую украшенную елку, стоящую около администрации города. Если прищуриться, казалось, что у елки есть большой клоунский нос. — Ты чего такой довольный?

— А чего горевать? Жизнь-то, конечно, сложная штука, иногда хоть вены режь. Но с другой стороны — порезал, а очнулся живым, и вроде снова все хорошо на время. Жизнь, она же по календарю скачет, страницы перелистывает… Столько всего удивительного происходит вокруг. Ирка, например, влюбилась в Диму, они вчера после репы куда-то ходили.

У Яны заболела голова. Затем сдавило желудок, и она почувствовала, как кровь отливает от щек.

«Главное, никуда не упасть», — подумала она и пошатнулась.

— Я же говорю — скользко, держись за меня крепче. Ты же знаешь, что я к Димычу на репу ходил? У них там клёво. От них ушел басист, поэтому я предложил Димычу научиться играть на басу и войти к ним в группу. Они должны скоро выступать на панк-концерте в ДК «Металлург», а тут такая лажа. В общем, остались у них Дима на соло и вокале, Мерк на барабанах, и вот…

Яна смотрела, как перед ней расплываются лица прохожих, а фонари образуют одну длинную светящуюся полосу. Почему прежде ей не было так больно? Даже когда она упала с большой бетонной стройки и сломала ногу три года назад? Или когда проиграла джазовый конкурс. Никогда она не чувствовала, чтобы дома начинали надвигаться на нее и голоса людей просто исчезали из головы.

— Димыч, конечно, туповат. Да, ему не хватает начитанности и своих выводов в голове. Он многие вещи делает, не продумав их до конца.

Янка смотрела себе под ноги, чтобы не упасть. Ей казалось, что в воздухе запахло нашатырем, как в кабинете у зубного врача, когда Янка рухнула в обморок после укола.

— А еще Катя пригласила меня в театр завтра, вот думаю, идти или нет. А ты с нами?

— А? — Яна увидела, что они подошли к Пушкинскому театру. — Не, я не люблю театры. Что-то я замерзла, поехали домой?

Губы Руслана нервно сжались, но потом он посмотрел на Янкино лицо и кивнул довольно.

— Как хочешь. Может, посидим все же в кафе, не зря же так далеко ехали в центр. Еще поговорим?

— Хватит с меня разговоров, — прошептала Яна. — Уж лучше бы мы всегда молчали.

— Чего говоришь? Не слышу! — Мимо проехала машина, и Руслан наклонился к Яне поближе.

— Ничего, ты проводишь меня до дома?

Глава 14

Яна подошла к Диме. Она очень хотела поговорить с ним. Поговорить об Ире — вдруг Руслан все выдумал? Ведь кто не знает Иры — она просто общительная девочка.

Яна хотела поговорить о передаче и предложить Диме работать с ней вместе. Хотела поцеловать его… Дима подставил губы, погладил Яну по голове и ушел курить. От него сильно пахло пивом.

На уроках Яна ничего не соображала. Она кусала губы, читала под столом «Джен Эйр», перелистывая по сто раз одну и ту же страницу. Надежда Васильевна говорила с ней о передаче, Руслан — о газете, Катя — о походе в театр с Русланом, даже Стас произнес несколько глубокомысленных слов об операторской работе и о том, что Яне и Руслану будут выдавать специальную модную одежду для ведущих. Только Дима ничего не говорил. И когда Яна подходила к нему, он всегда находил поводы для того, чтобы испариться. Он держал руки в карманах джинсов и напряженно слушал что-то в плеере.

В конце дня он привычно подождал Яну на улице, и они пошли к остановке. Руслан с Катей тащились позади, затем обогнали их, помахали руками и побежали в кино, чтобы не мерзнуть на улице и убить время до вечернего представления в театре.

Дима подпрыгивал на снегу и старался не смотреть на Яну. Они молча прошли от школы до остановки, он не помогал ей перебираться через сугробы. Он не отодвинул от нее ветки, когда пролазил в дырку в заборе школы, чтобы сократить путь. И одна из веток сильно ударила Янку по лицу.

Яна шла и чувствовала, как слезы текут по щекам. Она так хотела поговорить с Димой, но боялась того, что услышит. Боялась, что Руслан окажется прав.

— Дима, давай остановимся…

Дима посмотрел на нее. У него был очень холодный, черный взгляд. Черный от темноты, окутавшей их, и от гнева. Боль это или гнев? Яна не могла понять. В рюкзаке у нее лежал для него подарок. Просто так, без повода.

— О чем поговорить? — спросил Дима каким-то гортанным голосом и откашлялся.

Яне опять стало очень больно где-то глубоко внутри. Она посмотрела ему в глаза, но, наткнувшись на его холодный взгляд, способный заморозить на месте, как Снежная королева, все поняла. Что она сделала? Почему она должна каждый день унижаться перед ним? Почему именно она? Она никогда его не обижала. Не хотела ничем обидеть.

— Ты хочешь быть со мной?

— А ты? — Дима снова закурил. Яна никогда не думала, что он так много курит.

— Я не понимаю, что происходит.

— Так ты мне ответишь?

— А ты?

— Глупости какие-то.

— Почему мы даже поговорить с тобой нормально не можем? — вдруг закричала она и схватила Диму за руку.

— А может, не о чем говорить? — Дима сплюнул в снег, посмотрел Янке в лицо и быстро пошел к остановке. А Янка осталась одна.

Она оглянулась. Она стояла около школьной помойки с копошащимися в ней крысами и рядом с грязным бомжом, перегнувшимся наполовину в бак. Бомж подозрительно посмотрел сначала на Янку, потом на Димину спину и снова нагнулся.

Как во сне, она увидела удаляющуюся Димину фигуру. Согнутую от ветра, заметавшего следы. Яна смотрела, пока Димка не исчез за соседним домом у остановки.

Тогда Яна побежала. Она бежала, запинаясь о сугробы, падая и вставая. Из сумки у нее вывалился сценарий первого выпуска передачи, который написал Руслан, но она даже не подняла его.

Она увидела только, как Дима запрыгнул в автобус и исчез за закрывшимися дверями. Она долго ждала той же маршрутки и залезла в тепло. Люди странно смотрели на ее заплаканное лицо. Но ей было все равно. Еще пятнадцать минут в автобусе. И пятнадцать минут пешком до его дома на холме.

Дима открыл дверь и пропустил ее вовнутрь.

— Ты не успеешь на последний автобус.

— Ну и пусть.

Дима пожал плечами и пошел в комнату. Яна поняла, что Дима с каждой секундой все меньше и меньше похож на принца, каким он ей казался вначале. Но он становится более человечным, сложным, непредсказуемым и… родным. Несмотря ни на что.

Как всегда, Дима не хотел говорить. Ни о чем не хотел говорить.

Полоска тонкого света от работающего магнитофона. Кассета кончилась и хлопнула в тишине. Во всем мире люди уже пользовались дисками, а Димка до сих пор иногда включал по вечерам кассеты с «Нирваной».

Янка сидела на кресле, подобрав ноги, и смотрела, как Дима разбирается в своих многочисленных дисках.

Янка вдруг поняла, что задремала, пока Дима выгуливал собаку. Темнота расступалась перед глазами, пока она терла их и откидывала волосы на спину. От приоткрытой форточки холод пробирался по шторам и ложился на плед, в который она укуталась. Янке хотелось провести по Димкиному лицу пальцем. Завитки волос, нос, щеки… Светлыми оттенками, как маска, лицо выделялось на темной стене.

— Дима… — вдруг поняла Яна. — Дима, милый, мне такие плохие сны снятся в последнее время… Будто ты меня бросаешь. Бросаешь меня непонятно почему. Мы с тобой так мало говорили это время. Дима. Я люблю тебя! Но мне кажется, что ты мне не веришь, ни одному моему слову не веришь.

Яна снова мысленно нежно провела по волосам пальцами. По лицу, шее. Дима не отвечал и по-прежнему сидел к ней спиной. Повернулся. И она увидела глаза — огромные, черные, полные презрения. Дима взял стопку дисков и аккуратно поставил их на место. По его худой спине было понятно, что диски свои он любит больше, чем ее.

Янка, уже не сдерживаясь, не успевая стирать руками и пледом слезы, заревела.

— Ты раньше не могла это сделать?! Маму разбудишь… Она уже давно спит.

— Дима, Димочка, ты не представляешь, как я с ума схожу. Почему мы с тобой даже поговорить не можем? Спаси меня. Ты меня не любишь?

— Не любил бы — ты бы здесь не сидела!

Как пощечина.

Янка слетела с кровати, запнулась о тапочки, которые она оставила около кресла. Голова разламывалась, разлеталась на куски, сердце бешено стучало и рвалось из груди. Бухало как барабан на похоронах. В темноте еле нащупала собственную дубленку и сумку. А глаза метались по стенам. Там в темноте висят шарики еще с ее дня рождения, так и не сдулись. Дима выпросил их на следующий день после праздника. На столе, как всегда, стоит мышка с сердечком, которую она купила на занятые у подруг деньги буквально месяц назад. Где-то в столе — ее диски, ее картинка, которую она ему нарисовала на уроке, ее дневник, пачка фотографий. Так ради чего все это было?

— Яна, ты с ума сошла! Сядь! На улице мороз под сорок и поздно уже! Ты долго спала!

Но Яна уже застегивала куртку в прихожей.

— Я устала. Я выдохлась. Разочарована. — Повторила она фразу из любимого фильма. — Ты меня бросил вчера, не помнишь?

— Это ты меня бросила!!!

Яна не заметила этой фразы.

— А я притащилась! Надо исправлять свои ошибки! Извини за все! За хорошее и плохое! За то, что не сумели!

Она вылетела в коридор, сбежала по ступенькам, не оглядываясь. Казалось, он сейчас побежит следом, в одних джинсах и тапочках. Будет просить вернуться. Но он не побежал. И даже когда она обернулась на его темные окна, там кто-то задергивал шторы… Сугробы, пять часов сорок минут утра… Двадцать седьмое февраля. Куда? Зачем? Что это было?

Первая безумная любовь, которая не всем выпадает в жизни? Которую упустили?

Янка разгребла снег, скинула самый грязный верхний пласт. Зачерпнула острые ледяшки и обожгла ими лицо и глаза, красные от этой длинной ночи и слез. Поежилась и, уткнувшись в мокрый платок, пошла к остановке.

Кто-то однажды написал в длинной умной книжке, которую им задали законспектировать в Школе: «Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к этим людям состоит в том, что они делают им зло… И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими».

Яна долго думала над этой фразой, стоя у заплеванной и затоптанной скамейки, пока не подошел автобус. Смотрела на противоположную сторону улицы, где на темном холме стоял дом и спал ее музыкант. И дорога эта, как темная волшебная река, преграждала обратный путь. Слева она начинала освещаться неоновым светом восхода. Фонари гасли. Солнце куталось от мороза в пуховое одеяло облаков и нехотя просыпалось. Ледяная корка на дороге медленно покрывалась бликами, как крупой. Будто боги рассыпали свое золото, и оно покатилось вниз по холму навстречу Янке.

Глава 15

Мама в синем халате стояла у плиты и устало мешала что-то в кастрюле. Ее черные густые волосы были собраны в длинную косу. В квартире казалось очень тихо. И только ветер, взвизгивая, бился в стекла. Мама взглянула на дочь. Медленно и тяжело.

— Мам, я вернулась. Извини, что так…

— Рано? — Мама посмотрела на дочку и опустила поварешку. — Ты же понимаешь, что одной твоей смс недостаточно? Ты пишешь сообщение, что не будешь ночевать дома, а потом отключаешь телефон! А сейчас сколько времени? Семь утра? Ты где была?

— Мама, мне так плохо… — Яна, расстегнув дубленку, села на пол в коридоре.

— Что случилось? Ты же умная девочка, мы с отцом тебе доверяем и всегда отпускам туда, куда тебя нужно! Но ты… У тебя глаза опухшие. Плакала?

— Нет, только собираюсь…

И Яна пошла в ванную. Мама подошла к двери, хотела постучаться, но потом передумала и облокотилась о дверную ручку.

— Яна, что случилось?

— Не знаю.

— Ты на чем приехала?

— Я пешком шла… от школы…

— С ума сошла?

Яна включила воду в раковине погромче, села на кучу нестираного белья и оперлась спиной о стенку ванны.

Она закрыла глаза.

Ей теперь казалось, что дни зимой всегда будут начинаться мутно-розовым, а кончаться черной мглою за замерзшими окнами. И что Янка еще много раз будет врать маме о том, где ночует и почему пропускает занятия в школе.

— Мам… — позвала она.

— Что с тобой, доченька?

— Я хочу сегодня остаться дома и просто поспать.

— Хорошо.

Яна нашла в себе силы выйти из ванной, промелькнуть мимо кухни незамеченной и упасть под одеяло. Комната расплывалась от вытекающих из глаз слез. Цветы на подоконнике, ноутбук на стуле, старая наклейка с Винни-Пухом на тумбочке. Под подушкой лежала Димина фотография. Яна, всхлипывая, кинула ее под кровать. Потом соскочила, сорвала со стены плакат с Куртом Кобейном, смяла и тоже швырнула на пол.

Бросилась на подушку и зарыдала.

В этот день она в школу не пошла.

Яна долго не могла проснуться. Ей снилось, что ее целуют. Долго-долго длился этот поцелуй, Яна чувствовала, что обнимает кого-то, поднимает руку и проводит ею по волосам.

«Я люблю тебя, люблю», — прошептала Яна и проснулась.

— Родина, Мать и Отец вас зовут! Яна, подъем! Уже обед!

Это был отец. Он тоже не пошел сегодня на работу.

Сон сжался в комок, поднялся над Яниной головой и испарился под потолком. Яна открыла глаза и снова увидела этого глупого Винни-Пуха на тумбочке. Когда она была маленькая и лежала как кокон в пеленках, она, наверное, тоже видела этого Винни-Пуха. Но только при пробуждении ей не было так больно. И зачем Дима случился в ее жизни? Без него было так легко и все понятно. Она всегда знала, что хорошо, а что плохо. И она никогда не врала маме.

Но Яна была собой и получила только этот день, когда нужно заставить себя встать и умыться.

Отец уселся рядом и похлопал Яну по ноге. Морщинки у глаз не улыбались как обычно, а были взволнованны. Ну вот. Все-таки на работу он не поехал из-за нее.

— Папа, извини меня. Я больше так не буду.

— У тебя все в порядке? — отец знал, что не получит правдивый ответ. Яна поняла, что наступил тот момент, когда она не сможет ему рассказать ничего внятного.

— Будет… будет все в порядке.

— Хорошо. — Отец еще раз неловко похлопал ее по ноге и пошел на кухню.

Яна посмотрела на потолок — там еле виднелись давно выцветшие звезды — они с отцом несколько лет назад налепили несколько созвездий. Сами составили их. Созвездия Близнецов, Весов, Северной Короны и Южного Креста.

А еще Дима родился в один день с ее папой. Осенью. Глупое совпадение.

Яна перевернулась на живот, поцеловала в голову Мишутку. Как глупо — страдать из-за Димы и по-прежнему спать с детскими игрушками. Вот что значит — шестнадцать лет. Глупое переходное состояние.

Но Димы теперь нет, поэтому и игрушки она не выбросит — они ее защищали всю жизнь и сейчас останутся лучшими друзьями. Пусть они теперь и не разговаривают с ней, как прежде, и вообще стали довольно потрепанными. Но разве это важно? В детстве Яна считала, что ночью они оберегают ее, а днем отдыхают.

Яна разложила Мишутку, Умку и Бабу-ягу на кровати в привычном порядке и потянулась. Она впервые заметила, что у Мишутки нет носа, а место, где, ей казалось в детстве, был его рот, очень грязное. В детстве она его кормила кашей.

Затем провела Яна рукой по карте, которая висела рядом с кроватью. Ее края теперь были прикрыты какими-то Димиными плакатами, которые она у него выпросила. Надо будет сегодня снять. Все-таки «Гражданскую оборону» она слушала только у него.

Отец чертыхнулся на кухне. Видимо, обжегся чаем. Или макаронами, сваренными в молоке.

Яна стянула со стула в углу — отец с мамой называют его помойкой — мятую футболку. «Буду ходить как бич», — решила Яна и злорадно усмехнулась.

Яна голыми ногами встала на пол и вздрогнула от холода. Посмотрела на себя в зеркало. Глаза опухшие, прямые волосы еле прикрывают плечи. Умная и красивая. Дима — дурак. Бабушка всегда так говорит, когда ей плохо. Что мужчины дураки. Какая же у нее умная бабушка!

Яна опять прокралась мимо кухни и закрылась в ванной комнате. Около пятнадцати минут она проторчала под горячей водой. В дверь постучался отец.

— Я ухожу, раз уж ты живая и можешь самостоятельно ходить! Обед на столе! С тебя — приготовленный ужин, раз уж ты себе выходные устроила. И не забудь, что завтра вы идете с мамой в театр!

— Хорошо! — крикнула ему Яна и легла в ванну. Заткнула пяткой слив и смотрела, как ванна медленно наполняется водой.

Мечтать было не о чем. Пока не о чем.

Нельзя позволить себе мечтать.

Нельзя думать о Диме.

Надо выйти отсюда и окунуться в работу. Надо быстро дописать этот роман. И написать несколько сценариев для телепередачи, чтобы выбрать из них лучшие для съемок. А то Руслан написал какую-то «чернушную муть», как выразилась Катя. А Яна эту «муть» даже не открывала. И вроде даже потеряла вчера где-то в снегу.

Да, не сошелся же свет клином на Диме! Есть другие Димы, в конце концов. Стасы, Олеги, Русланы, Саши, Паши разные… У них другие глаза и другая кожа. И пахнут они иначе.

Да, надо писать, садиться за фортепиано. Надо съездить к Кате в гости, напроситься к маме на аэробику. Яна так давно не танцевала!

Яна облилась напоследок холодной водой, чтобы окончательно проснуться, выключила воду и вышла голая в комнату, обернувшись длинным полотенцем. Постояла посреди коридора и вошла в кухню. Все на своих местах: разноцветные тумбочки для посуды, цветы на подоконнике и уже холодный суп на столе.

Яна развернулась и пошла к себе в комнату. Ей казалось, что она блуждает по странной квартирной траектории. По нарисованным линиям на полу. Как шахматная фигура из набоковской «Защиты Лужина».

Ткнула магнитофон, и там тут же заорал «Элизиум». «Все острова давным-давно открыты». Яна нажала на паузу, поменяла диск и врубила «Раммштайн». Пусть долбит по голове, чтобы глупые мысли не лезли в голову. Яна сделала погромче, чтобы посуда на столе позвякивала, и снова пошла на кухню. Механически поела. Попила теплого молока и легла в кровать.

И тут раздался звонок в дверь.

Яна вздрогнула, соскочила с кровати и поняла, что ее трясет. Соседи не любят «Раммштайн»?

А что, если? А что, если это Он?

Яна быстро заскочила в тапочки, накинула мамин халат и посмотрела в глазок. От волнения она сначала ничего не поняла, а потом разочарование навалило как огромное черное пятно на глаза. Ничего не видя от горя, Яна открыла дверь. Там стоял Руслан.

Яна поняла, что у нее по щеке течет слеза. Она растерянно взмахнула рукой и пошла обратно в комнату.

Сзади раздался голос.

— Так мне можно войти?

— Кто ж тебе запретит, — прошептала она и, укутавшись в одеяло, плюхнулась на кровать. Только Руслана ей сейчас не хватает для полного счастья.

Руслан прошел в комнату, сел на стул и неловко покачнулся на нем.

— Ты в порядке? — спросил он, а Яна глянула на свое отражение в зеркале. Разве, глядя на ее лицо, можно задавать такие глупые вопросы?

— Зачем пришел? — недружелюбно спросила она.

Руслан замешкался и покраснел.

— Ну… Ты же навещала меня, когда я исчез. Я тоже о тебе волнуюсь.

Яна промычала в ответ что-то нечленораздельное и посмотрела в окно. Там опять шел снег. Когда он, наконец, завалит все вокруг и не нужно будет вообще никуда выходить из дома?

Руслан вздохнул.

— Ты не пришла в школу, Димыч тоже не пришел, а еще Катя и Ира. Я как дурак просидел несколько уроков и поехал к тебе. У вас эпидемия, или…

Неужели он и правда ничего не понимает? Яна внимательно посмотрела на Руслана, и тот вновь покраснел. Потом порылся в сумке и достал пачку рисунков.

— Держи. На весь год вперед хватит.

— Спасибо.

Яне было неловко за свою грубость. Она для приличия перелистнула несколько страниц и ткнула пальцем в какой-то символ над головой главного героя.

— Вас ист дас?

Руслан встрепенулся, подсел к Яне на кровать, отчего она еще сильнее укуталась в одеяло.

— Смотри, я здесь использовал несколько обозначений… Это известный тебе «пацифик», это «анархия», а это «анк» — в египетской мифологии ключ, символ вечной жизни…

Яна смотрела на шкаф, на Винни-Пуха и на всякий случай кивала. Ей не хотелось сейчас слушать про какие-то международные обозначения. Руслан хотел казаться умным. Да, она поняла. Он умный.

— Ладно, ты устало выглядишь. Можно я завтра утром за тобой зайду и мы вместе пойдем в школу?

Яна по привычке кивнула головой и обняла под одеялом колени.

Глава 16

— Ты не куришь? — Яна пристально посмотрела на Руслана.

— Тебе же это не нравится.

Яна удивленно покачала головой.

— Ну, молодец, что бросил. Может, цвет лица станет нормальным.

— А у меня ненормальный цвет лица?

— Он у тебя странный.

Они шли с остановки в Школу.

Яна любовалась светом зари, падающей сквозь дома на дорогу. Вдоль коричнево-серых линий гаражей и заиндевелых троллейбусов, застрявших от мороза еще сутки назад посреди дороги.

— Ты знаешь, — говорила Янка Руслану, подтягивая на плече сумку, — в детстве я всегда знала, что солнце, даже если его не видно, когда-нибудь взойдет из-за гор. У меня за окном было огромное поле одуванчиков, а дальше — горы. Большие, дикие и сказочные…

— Где ты нашла в нашем городе сказочные горы?

— Замолчи. Мама была всегда красивая, как Шахерезада…

— Она и сейчас красивая…

— Да… Она всегда была рядом. И мне казалось, что все идеальные мамы должны быть такие — с большими черными глазами, с длинными волосами. Солнце должно каждый день всходить утром из-за гор и светить в окно весь день.

Янка вздохнула. Она очень боялась идти сегодня в класс.

Перед дверьми Руслан спросил оживленно:

— Ян, давай ты сегодня домой одна поедешь?

— Что случилось?

— Мы с Димычем решили поиграть у Масела.

Яна вздрогнула. Дима как ни в чем не бывало играет в группе с Русланом!

— Ты же еще не умеешь играть на гитаре!

— Я учусь.

— А ты разве с Димычем нормально общаешься? Ты же говорил, что он болван.

— Ну и что, что болван. Зато у него есть группа. И я буду там петь.

— Ты уже хвастался… Так ты и петь не умеешь! Воешь только!

— Да что ты привязалась? — Руслан стал на ходу быстро запихивать в рюкзак тетрадки со стихами, которые до этого зачем-то нес в руке. — Я буду им песни писать!

— Ммм… ну ладно. И все равно не понимаю, что ты с Димычем связался? То не нравится он тебе, то нравится… — Яна пожала плечами и накинула Руслану свалившийся с его шеи бежевый шарф. Руслан нервно повел плечами.

Класс встретил сонных школьников плакатом «Осень — бяка». Кто-то повесил его прямо над входом. Лиза смеялась и как-то демонстративно закатывала глаза. Аня опять рассказывала анекдоты. Кате сказали, что она похожа на Вирджинию Вульф, и она терла тени под глазами перед зеркалом, стоя к толпе спиной. Кто-то сквозь шум громко декламировал строки Набокова: «Нас мало — юных, окрыленных, не задохнувшихся в пыли, еще простых, еще влюбленных в улыбку детскую земли». По стенам были развешаны новогодние рисунки Руслана с депрессивными драконами и готическими девочками. Когда его спросили, почему он всегда рисует такие страшные иллюстрации с высунутыми и скрученными языками или лужами крови, он ляпнул: «Я немного Достоевский». Кто-то старался включить старенький граммофон пультом от кондиционера.

Весь класс сегодня пораньше собрался в Красной аудитории, рассевшись на большом диване и на деревянных стульчиках около круглого стола. На чайный столик уже вываливались коробки с печеньем, и сильно пахло заваренным «Ройбушем». Около стен стояли стеллажи с книгами и толстыми фотоальбомами, которые быстро заполнялись творческими работами и фотографиями с мероприятий. Надежда Васильевна заказала стилизованные под старину длинные подсвечники. Теперь Янке эта комната напоминала литературную гостиную девятнадцатого века, в которых читали свои произведения Пушкин с друзьями-лицеистами.

Все как всегда. Только Димы пока не было.

— Ребята, — не здороваясь, начала Надежда Васильевна, едва войдя в комнату. На этот раз у нее были красные длинные серьги. — У нас на носу день рождения школы! Не могли бы вы дружной компанией написать и разыграть какую-нибудь сценку. Пусть там участвуют музы! Да, музы! Отличная идея. — Надежда Васильевна гордо приподняла подбородок. — Алена, ты будешь музой любви, хорошо, ребята? А Руслан — Аполлоном! Все согласны?

Яна критически осмотрела Руслана и подумала, что уж на кого-кого, а на бога он никак внешне не тянет. Маленькие глаза, прижатые к длинному носу с горбинкой. Низкий рост и кривые передние зубы. Да, сильные ноги, сильные и накачанные руки! Но ведь кроме Яны никто этого не видел. И то, в темном коридоре его подъезда.

Надежда Васильевна вещала дальше:

— Я вам подсказывать больше не буду, думайте сами! Пусть этот вечер станет самым незабываемым вашим праздником! Янка, ты могла бы опять сыграть нам на фортепиано на вечере! Согласна?

Яна покорно кивнула и оглядела одноклассников, не обращавших на нее никакого внимания. Руслан раскладывал тетради на столе, Катя шептала что-то на ухо Аньке.

— Ребята, приготовьтесь к тому, что весна у нас будет очень напряженной! — воскликнула Надежда Васильевна. — Нам грозит очередная аттестация. К нам регулярно будут приезжать телевизионщики. Фактически мы превратимся месяца на два в шоу. Вас совсем немного. У каждого возьмут интервью. Каждый будет читать свои произведения на радио и на телевидении. Мы проведем два больших литературных конкурса, в которых вы, конечно, должны участвовать. Презентация литературного сборника. Подготовка к первой публикации в литературном журнале! Придется поехать и читать свои тексты детям в другую школу. Скоро к нам приедет мэр города!

И вдруг в класс вбежал Дима, радостно всем улыбнулся и уселся на стул напротив Яны. А та забыла, как дышать, вцепилась пальцами в стул и опустила лицо. На ее счастье, Катя обернулась и спросила про какую-то контрольную работу по русскому языку. Фонетические разборы.

Надежда Васильевна сердито посмотрела в их сторону и продолжила.

— Одним словом… Мы должны будем постараться, чтобы нас продолжили финансировать. Мы должны превратиться в одну большую, крепкую семью. В большой клубок. Мы…

Кто-то ткнул Янку в ногу. Это была большая нога в черной лаковой туфле. Яна посмотрела на Диму. Он сделал вид, что ничего не было.

«Вот как странно, — подумала она, — такая здоровая нога и лицо такое… такое…» Яна прищурилась. Лицо ангела. Немного отросшие золотые волосы под каре. Тонкое лицо. Именно тонкое и хрупкое, как цветок. Яна не выдержала, открыла блокнот и стала его зарисовывать. Она не хотела этого делать и обычно не рисовала никого с натуры. Тем более людей, которые ее бросили. Янка обвила ногами стул, чтобы больше не прикасаться к Диме, и грустно вздохнула. После позапрошлой ночи Янка не хотела ничего слушать про крепкую семью и какие-то клубки. Она видела по скучающим лицам одноклассников, что вся ответственность опять упадет на ее плечи.

Надежда Васильевна тоже перевела дыхание.

Вошел Ильдар Романович, их главный мастер по творчеству, и, поприветствовав лицеистов папкой каких-то бумаг, сел на свое почетное место. Янкина бабушка говорила постоянно, что Ильдар Романович — очень известный в городе человек. Одно время даже был помощником мэра, редактором толстого московского журнала. Ему до сих пор звонили директора золотопромышленных заводов, а губернатор области ездил к нему на дачу попариться в бане. Но для Янки он был просто Учителем. С раскосыми сибирскими глазами и черной шевелюрой. Он вызвался помогать Яне с публикацией в газете.

— У меня для вас сюрприз! — Ушедшая было Надежда Васильевна вернулась в класс и опять вышла к доске. — Извините, Ильдар Романович, я буквально на одно слово.

Мимолетно провела рукой по книгам на правом стеллаже. Янка подумала о том, что когда-нибудь на нем будут стоять и ее книги.

— Ребята, у нас через месяц еще и награждение лауреатов журнала «Парнас». Получат одобрение несколько человек из города, из наших ребят — Яна и Руслан. Надеюсь, специально приглашать никого не надо? — Она улыбнулась.

— Не надо! — рявкнули все. А Ирка с завистью глянула на Янку. Ирка была на голову ниже ее. Очень симпатичная и миниатюрная девочка.

Руслан оторвался от своих стихов и посмотрел на Яну.

— Что рисуешь? — шепотом спросил он и потянулся за ее блокнотом. Янка вдруг дернула блокнот на себя и покраснела.

— Не покажу, чего ты лезешь?

Руслан не отпускал блокнот. Пальцы у него тоже были сильные. Не только ноги. Послышался противный хрип рвущейся бумаги.

— Хорошо, начнем… — Ильдар Романович потеребил очки, перелистывая тетради. — Руслан, Яна, прекращайте свою возню!

Руслан обиженно откинулся на стуле. Яна быстро засунула мятый блокнот в сумку.

— Яна, ты принесла тексты на обсуждение? Где они?

— Они — везде… Интернет — всемирная паутина. — Яна, переведя дыхание, молча поблагодарила Ильдара Романовича за спасенный рисунок.

— Дошутишься ты у меня… Ты принесла распечатку?

— Принесла. — Яна пошарила рукой в своей сумке и достала толстую пачку бумаг.

Ильдар Романович хмыкнул и, просматривая текст, стал вытаскивать из Янкиной повести чистые, не пропечатанные листы.

— Яна, у тебя в тексте слишком много белых пятен.

Все засмеялись, а Яна набросила на краснеющие уши волосы.

— Ладно. Начну с задания. Напишите к следующей неделе… (все взяли ручки и прислушались к нему) пародию друг на друга. Должно быть интересно. Дима на Дашу, Яна на Руслана, Рита на Катю и так далее… Ян, почему у тебя такое лицо? Ты чего-то не поняла? Смотрите все. Примитивно и на ходу пародия на нашу Яну, на ее попытки написать роман для газеты, чтобы был понятен принцип. Все читали ее роман? Они шли и шли, шли вверх, потом вниз, потом снова вверх, потом снова вниз. Слева была гора. И справа была гора. Устали, поговорили, кого-то встретили и опять пошли…

— Сказка про белого бычка, — ляпнул кто-то сзади. Яна зло повернулась назад. Димка смотрел нагло ей в лицо и улыбался. Но весь оставшийся день они делали с Димой вид, что не замечают друг друга, и даже не разговаривали. Когда Яна столкнулась с ним в общем туалете, то Дима ловко увернулся и пошел в класс.

Янка надевала старое черное пальто в небольшой прихожей школы. Почему-то молча и в стороне от подруг. Вышла в одиночестве на улицу, наступила на тонкий лед и провалилась в лужу. Подошел Дима.

— Ты со своим «немного Достоевским» сейчас домой? Пешком?

— Нет, мы на концерт. А ты хотел с нами до дома?

— Да, подумывал… ладно, тогда завтра. — Дым от сигареты попытался окутать ему волосы, но порывом ветра его отнесло и запутало в голых ветках деревьев. Дима широко зашагал к арке, недовольно поправляя длинный воротник куртки. Яна хотела окликнуть его, поговорить о том, как им быть дальше. О таявшей земле и заходящем солнце. Но сзади хлопнула дверь, и Руслан примирительно обнял Янку за плечи.

На улице было по-прежнему очень холодно.

— Ты рукавицы дома забыла? — спросил Руслан и без предупреждения взял Яну за руку. Он грел ее пальцы, хотя его рука тоже была красной и замерзшей. Блестящие шары отсвечивались в окнах на другой стороне улицы. Утомительные подмигивающие гирлянды в сияющих бутиках вдоль всего тротуара сливались в одну карусель. Прохожие шли медленно, улыбаясь друг другу и тем, кто шел навстречу. Янка тоже улыбалась. Она выдернула наконец руки у Руслана, засунула их поглубже в пальто, запихнула нос в белый шарф и улыбалась сама себе, согреваясь дыханием. Мороз все равно пробирался к лицу, строил ледяные стены на внутренней стороне шарфа. Ресницы слипались от инея. И от этого мир становился радужно-новогодним.

В колонках городского радио на всю улицу играло что-то праздничное и иностранное. Краевая библиотека возвышалась над светящимися надписями и уходила вершиной в темноту, будто напоминая о том, что учебный год, несмотря на мартовский холод, еще продолжается. И нет ему конца.

Янка очень любила их маленький центр города. Исторические четырехэтажные дома были раскрашены в разные цвета, балконы обрамлены лепниной восемнадцатого века. Надо было просто поднять голову и заметить их красоту. Самый красивый город на земле. Кто-то считал их городок маленьким. Кто-то говорил о том, что он разросся за последние пять лет и превратился в настоящую краевую столицу. Яна всегда чувствовала, что ее родной город, за пределы которого она еще никогда не выезжала, — затерян среди бесконечных гор со снежными пиками. Его окружает тайга, вьющиеся среди гор реки. Будто и не было самолетов, поездов, соединяющих их город с остальным миром. Земля Санникова.

Занятые горожане, конечно, мало интересовались архитектурой своего города. Несколько тысяч людей ежедневно пробегали по улицам мимо памятников двухсотлетней давности, проходили по своим делам, на работу, в офисы. Да и неловко было даже разглядывать эти фигурки ангелов, богатырей и витиеватые грозди винограда, когда все спешат по своим делам, сбивая с ног зазевавшегося пешехода. Если кто-то остановился и посмотрел наверх, значит, он — деревенщина из области или иностранец. Таких обычно гордо обходили и бежали дальше.

— Как холодно, Руслан… — пробормотала Янка. Ей было грустно. Она заставляла себя улыбаться Руслану, но чувствовала себя не в своей тарелке. Как будто она шла по чужой дороге с чужим ей человеком. Если бы здесь был Дима… — А до филармонии еще час топать по центральному мосту и центру… Мне бы сейчас укутаться в одеяло, теплое-теплое…

— Да, в одеяло с крокодиловой кожей…

— На оленьем пуху…

— С оленьими рогами, пантами…

Янка глухо засмеялась и толкнула Руслана плечом. Снег валил хлопьями, город расцветал перед ночной жизнью. Янка вздрогнула от затянувшегося молчания и этого странного чужого ощущения.

— Что ты сейчас читаешь?

— Блока. ПСС.

— Чего? — И почему Руслан на элементарный вопрос не может по-человечески ответить?

— Полное собрание сочинений. Я не понимаю, как такой умный человек мог жениться на этой… Любови Дмитриевне Менделеевой.

— Обычно такие вопросы себе задают девочки! — Янка засмеялась. — Она так похожа на своего отца. Волосы темные, глаза… Кстати! — Янка даже подпрыгнула от неожиданной мысли. — Тебе не кажется, что она похожа на нашего Ильдара Романовича?

Руслан поморщился. Ему не нравилось, когда кто-то другой делал гениальные открытия вместо него. А Яна продолжала:

— Менделеев из Тобольска! Ильдар Романович тоже из Тобольска! А кто жил в Тобольске? Татары. Вот тебе и вывод, почему Любовь Дмитриевна Менделеева тоже похожа на Ильдара Романовича. Не удивлюсь, если они дальние родственники. А интересно было бы их родословные сравнить.

— Тебе своих занятий не хватает? — проворчал Руслан.

— Как круто! Мне хочется сделать что-нибудь глупое… Например, закричать. Можно?

— Давай. — Руслан засмеялся.

— Я ВСЕХ ЛЮБЛЮ!!!

Люди обернулись, кто-то покрутил пальцем, одна женщина сказала грубо: «Дура тупая».

— Ты чего кричишь, как лосиха во время весеннего гона! — Руслан все еще смеялся.

— Я не виновата, мне весело!

— А, ну да, конечно, весна ведь…

— Глупый! Ты знаешь, когда я дома нахожусь, то так себе нравлюсь! Так нравлюсь! Такая красивая! А как прихожу в школу, взгляну в зеркало — так такая страшная, даже хочется спрятаться в капюшон и исчезнуть. И платье это глупое.

— Ян, так ты не ходи мимо зеркал!

— Да ты знаешь, не получается… там везде в школе зеркала! Идешь по коридору, а там все стены в зеркалах! И в кабинетах! Перед каждой партой! И даже в туалете зеркала!

— Мне бы твои проблемы…

Яна поняла, что несет чушь, и замолчала. Ей иногда казалось, что Руслан любит слушать только себя.

Они дошли до филармонии. Мама, замерзшая, обняла Яну, дала по бесцветному билету, и они зашли в тепло. В антракт, схватив Янку за руку, Руслан потянул ее к какой-то двери, оставив маму одну. После третьего звонка Руслан сказал:

— Больше туда не пойдем.

— А мама? — Янке стало стыдно. Хотелось вернуться обратно и дослушать Моцарта до конца.

— Значит, пойдем попозже. Ты здесь все закоулки знаешь, веди! Сколько раз ты уже здесь выступала? Хочу за сцену и в подвал! И не ковыряй в носу — мозги поцарапаешь…

— Я не ковыряю! Это пыль…

Яна чихнула и потащилась за Русланом. Плотные старые занавесы, декорации от каких-то спектаклей, сломанный рояль. Все это было волшебно и таинственно. В этом концертном зале она несколько раз выступала на джазовых музыкальных конкурсах. И много раз выигрывала. Поэтому чувствовала себя тут как дома. Она прыгнула на стол, заваленный костюмами.

— Вот тут я люблю бывать.

Руслан огляделся.

— А почему ты меня пригласила на концерт?

— Потому что папа пойти не смог, и пропадал билет.

— А Дима?

Яна села на стол.

— А что Дима? У Димы, наверное, другие планы. Давай о чем-нибудь еще поговорим?

— Давай.

Яна заметила, что Руслан очень доволен.

— Расскажи самое ужасное, что с тобой произошло в последнее время?

— Ну… — Руслан замешкался. — Мой отец нашел котенка. Он ждал маму из магазина, и котенок заскочил к нему в машину. Отец не любит животных. Но тут он даже не раздавил его со злости, а взял домой.

— У тебя очень злой отец?

— Он… не знаю. В общем, у нас никогда не было животных в доме. И вдруг — котенок. Мама с папой отвезли его в деревню — вроде как на свободу, на волю. Мы прозвали его Апельсином. Он ластился, прыгал по стенам, гордо приносил мышей. Я люблю нашу деревню. И могу много о ней рассказывать. Например, однажды в деревенском колодце утонул пьяница, а никто об этом не знал, все пили эту воду около года, пока тело, почти нетронутое в холоде, не достали оттуда.

— Ужас. — Яну передернуло.

— Так вот, о котенке… Вчера отец сказал, что нашел Апельсина мертвым на крыльце. Оказалось, он бегал по огороду соседей, а они подманили его, задушили и перекинули через забор. Даже не оправдывались: «Не фиг вашему рыжему бегать по нашему участку!» Так сказали, и все. Люди вообще добрые.

Глава 17

Так незаметно прошел месяц, и наступили последние дни марта, а с ними — и первые съемки.

С Димой они не разговаривали. И с Катей тоже не разговаривали.

Катя однажды позвонила Янке домой в час ночи и стала кричать, что она ее ненавидит. Что Яне не нравится Руслан, а Кате, наоборот, нравится, и что Яна — сволочь. И что Катя просила подумать ее о выборе, а Яна плывет по течению и вообще не способна мыслить. И положила трубку.

Зато у Яны без личной жизни появилось много времени на работу.

Яна за две недели написала тексты на восемь ближайших выпусков газеты и на полученные деньги купила маме с папой подарки. А себе — три новых коротких платья.

Яна решила не заваливать академический экзамен в музыкальной школе. Даже если она не связывает свою будущую жизнь с музыкой, это не значит, что она может подвести Нину Николаевну и забыть о собственном труде в течение последних шести лет. После Школы Яна два часа честно сидела за фортепиано и смотрела, как ее руки автоматически заучивают пассажи. А сама в это время думала о том, как закрутить сюжет в романе.

Когда-то она думала, что ее роман в малотиражной газете родного города сможет как-то повлиять на ее жизнь. Что в мгновение ока Янка станет известной. Но… ничего подобного не произошло. Правда, за три месяца публикаций газета увеличила тираж. Но редактор никак не связывал это с Янкиной литературной деятельностью. В редакцию стали приходить странные письма от женщин, которые рекомендовали автору, как лучше писать и как повернуть сюжетную линию трех главных героинь. Редактор очень радовался подобным откликам и звонил в Школу, чтобы дать совет Янке. Иногда ей казалось, что он забывал о ее возрасте и предлагал написать вещи совсем уж недопустимые в шестнадцать лет.

Янке от этого становилось грустно. Иначе она представляла себе свой первый литературный труд. Поэтому и корпела над текстом несколько вечеров подряд. Чтобы отдать редактору готовое продолжение и поставить его перед фактом.

Затем редактор повел себя совсем уж странно. Он решил уменьшить Янкин гонорар под предлогом, что откликов на ее роман приходит слишком мало. Подумав немного, Яна усадила всю семью за письма. Она продиктовала маме, папе и бабушке все самое лучшее, что она могла сказать о своем литературном детище. Дважды проверила их письма и заставила переписать то же самое, но с ошибками, которые могли бы сделать домохозяйки, читающие романы с продолжением на оборотах телепрограмм и искренне сочувствующие их героиням.

Затем Яна прошла с Русланом по соседним почтовым отделениям и купила три разных конверта.

На один она поставила стакан с кофе, на второй побрызгала отцовским одеколоном, а третий разрисовала сердечками. Отправлять их она тоже решила с разных концов города, чтобы штампы ее не выдали.

Пока она таким образом пыталась хоть немного отойти от усталости, в Школе Ильдар Романович разнес ее короткий рассказ. Он возмущенно говорил, что халтура халтурой, но Яна должна в свои шестнадцать лет различать хорошую литературу и заработок. Он ругался с Надеждой Васильевной из-за того, что та отправила его лучшую ученицу писать глупый роман для дешевой газеты вместо того, чтобы Яна тратила свободное время на чтение классики. А Яна хлопала глазами и не могла понять, чью же сторону она принимает.

Но рассказ пришлось переписать трижды, прежде чем Ильдар Романович молча принял его к печати. Он нещадно перечеркивал целые фразы, выделял отдельные слова, заставлял чистить текст, заново перестраивать композицию, вводить второй план.

Теперь Янке уже некогда было мыть за классом чашки. Этим занималась новенькая девочка, странное имя которой Яна постоянно забывала. На перемене Яну вызывала то Надежда Васильевна, то звонил назойливый редактор.

Однажды на творческом семинаре, сразу после того, как весь класс освободили от математики и Ильдар Романович решил провести два дополнительных занятия по драматургии, вошла Надежда Васильевна и грустно подошла к мастеру. Она положила ему стопку распечатанных текстов на стол.

— Посмотрите, мне кажется или он издевается? КАК я могу это опубликовать в журнале?

Так как класс уже пребывал в катарсисе от трехчасового творческого мозгового штурма, Ильдар Романович радушно отпустил всех погулять пять минут. В классе остались только преподаватели, Катька и Яна.

— Нам нужна эта публикация. Но разве это похоже на литературу?

Ильдар Романович покосился на Янку, которая сделала вид, что ничего не слышит и не видит, и забубнил:

— «Я не вижу его, я не вижу ее, я никого не вижу. А все потому, что здесь никого нет. Я здесь один. И не скоро сюда кто-нибудь придет». Ну, что ж…

— Вы дальше читайте! Там пять страниц ТАКОГО!

— «Я не люблю его, я не люблю ее, я никого не люблю. Хотя нет! Я обожаю одну красавицу. Она сидит прямо в углу. Она ослепила меня своим личиком, а глаза! В них видна жизнь, радость и мучения. Я сижу и просто восхищаюсь ею… жаль, что она меня не замечает. И я тоже не замечаю его, я не замечаю ее, я не замечаю никого, сидя в своем кресле с гитарой». Ну что вы нервничаете, они же подростки! По-моему, неплохо.

— Ильдар Романович, вы, как всегда, прочитали самое лучшее. И вы слишком добры!

Яна сжала в руках ручку. Она нервно скручивала и закручивала обратно колпачок до тех пор, пока он не выпал из ее рук и не покатился куда-то под парту.

— Пусть дети экспериментируют! Зато здесь нет ни одной грамматической ошибки!

Янка поняла, как она любит Ильдара Романовича. И то, как он щурится, и эти морщинки, и чувство юмора, которым он всегда успокаивал усталых преподавательниц их Школы.

Вдруг у Надежды Васильевны зазвонил телефон. Она нервно выхватила его из красной сумочки, и через секунду ее глаза округлились.

— Какой кошмар… да… Да!.. А как же…

Когда она выключила телефон, то еще несколько секунд смотрела в стену, а потом закричала:

— Яна! Руслан! Стас!

Ильдар Романович поморщился.

— Ну что же вы, сударыня. Яна прекрасно вас слышит!

Надежда Васильевна схватила Янку за руку и потащила вон из класса.

По дороге в студию, куда они летели в такси, Надежда Васильевна старалась все объяснить. Оказывается, телеканал, на котором они так долго планировали снимать собственную подростковую передачу, сделанную самими же подростками, давал им студию и аппаратуру для съемок пилотного выпуска только на два часа. И только через двадцать минут.

Яна сидела между Русланом и Стасом на заднем сиденье маленькой машины, и ее колотило. Она начинала понимать, что роман романом. Но телевидение — это нечто совсем другое и страшное. За газетой и телепрограммой можно спрятаться. Но здесь она будет стоять перед камерой. Не будет даже рояля, которым можно загородиться от зрителей. Там будет только она, заикающийся Руслан и Стас за камерой. Зачем же она согласилась?

Яна в ужасе закрыла глаза и почувствовала, что ее тошнит.

В студии все кричали и не могли разобраться, что же происходит. Надежда Васильевна, как курица-наседка, что-то бурно выясняла с продюсером телеканала. Двое мужчин быстро меняли декорации и вытаскивали на середину студии какие-то вещи, которые, очевидно, создавались по рисункам Руслана. И почему Яна это не проконтролировала?

На столике у камер, а в студии было очень много камер, свисающих с потолка, катающихся по полу, стояли две грязные чашки из-под кофе. Янке вдруг захотелось уйти с ними в туалет и помыть. Спрятаться, закрыться. Только чтобы не стоять перед камерой и несколькими тысячами людей. Она совершенно не помнила текста. Пальцы бегали по ноге и нервно вспоминали выученные для академического экзамена ноты. Какая-то девушка подошла к Янке, хмыкнула и бесцеремонно приподняла ее волосы на затылок. Стилист? Парикмахер? Местная сумасшедшая?

Мимо прошла ведущая утренних новостей и, сонно попрощавшись, удалилась.

Кричала продюсер, указывая на ужасные декорации. Кричала Надежда Васильевна, тыкая в продюсера каким-то договором. Стас с дрожащими руками стоял рядом с местным оператором и кивал головой. Руслан куда-то исчез.

Как-то в этой суматохе Янка оказалась в новом платье, совершенно ослепленная прожекторами, напротив тумбы. Шум вокруг постепенно стих. Надежда Васильевна ушла. Вместо нее посреди темной студии стояла невысокая блондинка в длинном голубом свитере и стучала указательным пальцем с длинным ногтем по щеке.

— Меня зовут Света. Теперь я ваш продюсер. Думаю, сегодня за два часа мы только научимся держаться перед камерой, не комкать слова, не торопиться и улыбаться. Главное — улыбаться. Улыбнись!

Яна вдруг поняла, что девушка обращается к ней. И улыбнулась.

— Так ты будешь улыбаться, когда твой друг вернется из туалета. Самое ужасное, когда от паники люди бегают в туалет. Еще раз улыбнись. Расслабь руки. Не держи их перед собой. Не тереби платье, оно дешевое, но мое. Смотри на меня. Теперь смотри в камеру. В левую камеру. В правую камеру. Снова переводим взгляд на меня. Ты когда-нибудь выступала перед людьми?

Янка сглотнула. Она ничего не видела перед собой.

— У тебя профессиональный уверенный вид. Главное — не упасть в обморок. Сейчас — записи передачи. Со временем, если твой друг вернется из туалета, мы выйдем в прямой эфир, так как аренда студии очень дорогая. А запись еще дороже.

Когда людей много — выступать легче. Можно смотреть им в глаза, чувствовать настроение. Но когда перед тобой никого нет, но нужно улыбаться, говорить и вести самой с собой диалог, то это полное сумасшествие. Мама всегда запрещала Янке крутиться перед зеркалом и общаться сама с собой. Теперь бы этот навык очень пригодился.

В дверях, как человек в черном, появился Руслан. Янка никогда не видела его таким испуганным. По просьбе Светланы он улыбнулся еще хуже, чем Яна.

Прошли первые три заранее записанных выпуска передачи по местному каналу. И Яну стали узнавать в школе. Кто бы знал, сколько дублей пришлось им сделать, чтобы на экране это выглядело более-менее естественно. И сколько пота стекло с Яны под этими прожекторами в течение записи.

В субботний апрельский день Янка сидела перед студией, волновалась и поедала сладкую булочку за десять рублей. Джинсы были запачканы тушью — пролила на занятиях по рисунку. Ее волосы отросли еще сильнее и, когда она наклонялась, чтобы дотянуться до лежащего рядом пакета, доставали до колен.

Из офиса телеканала был виден правый берег города и горы, которые считались почему-то заповедником, хотя все школьники проводили там с учителями выходные и учились пить. После этого они демонстрировали друг другу чудеса скалолазания по самым легким горам и иногда насмерть падали вниз. Но даже несмотря на это, горы были местом самого активного паломничества горожан.

Янка же там была всего раз. Однажды отец взял ее с собой и оставил ненадолго в домике профессиональных скалолазов, пока сам с друзьями ушел покорять очередную вершину. Янка знала, что надо молчать. И об этом походе, и о том, что отец оставил ребенка одного в зимнем доме посреди леса. Маме не стоило об этом знать. За эти пять часов шестилетняя Янка изучила весь дом, выспалась, обожглась о горячую печку (на улице стоял январь с тридцатиградусными морозами) и нашла интересный журнал с непонятными картинками под подушкой у одного из хозяев. В ней рассказывалось о голой женщине, привязанной к кровати, которую спас такой же голый летающий мужчина.

Сейчас в заповеднике уже не то. Множество надписей «Леха был тут» и бутылок под деревьями.

Подскочил Руслан и свалился на стул рядом.

— Нет, слушай, я все равно боюсь камеры! Я начинаю волноваться за несколько дней до записи! А сейчас у меня просто все струны выпали и все дела! А ты как? Боевой Чижик, доложи обстановку! — Руслан откинулся назад и чуть не упал вместе со стулом. От его коричневой куртки невкусно пахло нагретой солнцем искусственной кожей. Он отращивал волосы. Видимо, чтобы не отставать от Димкиного имиджа. Яне это очень не нравилось. Сначала гитара, потом внешность. Все равно ему не удастся стать таким же красивым, как Дима. Он — умный. Дима — красивый. Это закон природы.

— Знаешь, я вчера учила лекции к экзамену по зарубежной литературе. К концу дня начала лаять и биться головой об стенки.

— Чижик, это не этично! — Руслан покачал головой и снял куртку. Подошел к зеркалу и поправил волосы. — Когда нас в гримерку пустят?

— Попросили минутку подождать… А еще экзамен по поэзии двадцатого века. Это же с ума сойти можно! Но я не могу в таком объеме все воспринимать! Я знаю наизусть восемь стихотворений Есенина, двенадцать Ахматовой, семь Маяковского…

— О, Маяковский!!! — Руслан понюхал огромные лилии в белой вазе на столе. Чихнул пыльцой. — Аллергены!

— И много других стихов знаю! Но мне это не поможет! Хочу прийти на экзамен и увидеть объявление: «Все билеты проданы. Экзамен отменяется». Сегодня буду грызть плинтус.

— А Дима вчера новую девочку на репу приводил. Очень милая.

Янка замерла, задохнулась и запястьями с разноцветными фенечками незаметно протерла глаза.

Хотелось со всей силы двинуть Руслану по лицу рукой и бежать, бежать прочь от видимой идиллии. Пролететь над этими горами за окном и остаться абсолютно одной. Вернуть свои пятнадцать лет, вернуться и отмотать назад, и никогда не слышать таких слов. И все сделать по-другому. Поговорить с Димой. И не чувствовать два месяца этой пустоты и одиночества.

Тишина ужалила в уши.

Янка вытащила из вазы лилию и положила на грудь. Прислушалась к себе, и ей показалось, что сердце бьется сосущими, как насос, толчками.

— Ладно, пошли, — выдохнула наконец Яна и направилась к гримерке.

— Возьми вот диск, послушай! — Руслан протянул Яне какую-то коробочку. Яна обреченно вздохнула.

К ее несчастью, Руслан считал себя меломаном. Панком, рокером, джазменом, поэтом, философом он себя тоже считал. Но больше всего — меломаном.

В их городе быть рокером было круто. Все цепляли черные балахоны с центрального рынка, где они продавались только у одного бородатого мужика, закупавшего их в далекой Москве. Менялись напульсниками, не мыли неделями голову и дышали друг на друга нечищеными зубами. Ухаживать за собой считалось позорным. Руслан с некоторых пор расчесывался только перед записями для передачи.

В «шмотниках» за спинами все носили по двадцать — тридцать кассет самого крутого «говнопанка» всех времен и народов. И делали вид, что понимают, о чем поют «Ramones». Учиться играть на музыкальных инструментах в музыкальной школе было равносильно учебе в Оксфорде. Круто было не уметь играть вообще, но копить на самую дешевую гитару, микрофон и записывать на кассетный магнитофон «лабуду», придуманную ночью под столом.

Утром доставались грязные скомканные листочки с гениальными творениями из чужих джинсов и «пелись» с такими одухотворенными лицами, которые наверняка бы отбили пару тысяч фанатов у «Скорпионс».

Они, друзья Руслана, думали, что панк — это субкультура.

А из панка и рока они находили самые депрессивные и плохо сыгранные группы. То есть легенд мировой рок-музыки слушать можно было, но говорить нужно было только о неизвестных группах.

Руслан каждый день брал у друзей по нескольку новых дисков, скачивал гигабайты музыки на флешку и передавал их Янке. А на следующее утро спрашивал, что она обо всем этом думает. Янка ничего не думала. Она любила из всей этой коллекции только Александра Башлачева и «Зоопарк».

Приходя в гости, Руслан ставил диск какого-нибудь индуса, решившего, что он — новый Шаляпин. Иногда Руслан врубал на всю катушку звуки, напоминавшие хлопанье крышек от кастрюль. Где-то в середине «произведения», когда Янкины очумевшие родители забивались на кухню и захлопывали дверь, Руслан восторженно кричал: «А здесь, слушай, здесь он крышкой давит помидоры!»

Яна намекала ему, что есть на свете еще и другая, более мелодичная музыка, но Руслан мотал головой и принимал такой обиженный вид, будто Яна была буржуем, а он — рабочим с завода, которому зачем-то дарят клавесин. И на следующий день снова ставил «нойз», кислотный джаз, японский фольклор.

Однажды Яна слышала, как ее отец говорит маме: «Он же псих!» А мама успокаивала его словами, что дети перебесятся и, дай бог, расстанутся. Или он Янку бросит, если уж их девочке в художественных, музыкальных, танцевальных и английских школах так и не привили вкус к качеству и культуре. А обучение в литературном специализированном классе не прибавило мозгов…

— Прости, не будет у меня времени слушать твою музыку, — ответила Яна. — У меня вот другие проблемы. Например, иногда мне кажется, что здесь меня всегда будут воспринимать как талантливую девочку-самородок, не замечая того, что эта девочка уже скоро вырастет и будет готова работать, продолжать то дело, которому ее учили. Но ведь никто не заметит и не пригласит! «Ах, как твои дела, Яночка? Ах, как же сложно стало учить детей! Ох, работать за такие гроши некому в нашей школе! Что грустишь, Яночка, денег на жизнь не хватает? Так иди в газету какую-нибудь, напиши про гидроэлектростанцию. Или вторую часть женского романа». Тьфу, как же надоели эти псевдолитературные изыски, сил нет! Сюсюканья сплошные. Ах, ребятенок написал новый стишок, давайте дадим ему премию мэра города! Ты помнишь, что было на прошлой неделе? У меня теперь есть фотографии с мэром! Но премию нам с тобой так и не дали. А дали денег девятилетней девочке. Значит, мы с тобой вроде как вышли из гениального детского возраста.

— Нам с тобой совсем недавно такую же премию давали.

— Да! Это была взрослая премия. И мы им казались гениальными детьми!

— Кстати, девочка очень хорошие стихи пишет.

— У нее имя хорошее. Запоминающееся. Лучия. А стихи… как же, как же там… Помню только последние строки!

«Про то, как — автобусы, холод и лед,

И каждое утро в школу

Девочка шла».

— А мне казалось — это очень хорошее стихотворение? Что ты опять завелась? — Руслан обиженно смотрел на нее со своего стула. А Яну раздражал его взгляд и куртка, пахнущая собаками.

— Может быть, и хорошо, раз я запомнила. Но грань между хорошим и плохим у меня давно уже размылась. Розовые очочки, стихи на крышах. Премии за каждый недоработанный рассказ. А потом Ильдар Романович говорит: чисти текст, чисти! А зачем чистить, если ВСЕМУ нашему классу должны дать премии. В разных конкурсах. И все это давно поняли.

Яна, не оглядываясь, вошла в гримерку. Через некоторое время Руслан вошел следом.

— Вот скажи как скороговорку много раз фразу: «Тетя чуть чего — Тютчева читает». Вдруг полегчает? — Руслан скрылся за занавеской, чтобы переодеться.

В гримерке было тесно. В одном углу стоял зачем-то железный тренажер, сломанный и занимающий половину пространства. На нем обычно висели приготовленные вещи для ведущих утренних передач. Рядом на стене болтался одним краем портрет Велимира Хлебникова. На противоположной стене на него сердито смотрел Владимир Маяковский.

Дожидаясь, когда Руслан переоденется, Янка вышла на балкон и стала рассматривать прохожих. Иногда они шли из гаражей в соседний район. Иногда на длинной деревянной лестнице, ведущей из района Черемушки к офису телеканала, собирались старшеклассники трех соседних школ и выясняли отношения. Кастеты, дубинки всегда проносились с собой, но никогда еще не применялись. Криков не было. Иногда сдавленные слова обрывками доносил ветер. Толпа, рассредоточившись по лестнице в триста ступенек, ходила ходуном. Мальчишки мяли друг друга руками, до ссадин и взбухших глаз, пока кто-то с соседнего этажа не кричал: «Шухер!» — и вся толпа в двести человек за несколько секунд умудрялась растаять и размазаться по грязным кустам, оврагам и гаражам, которых было несчетное количество. Гаражи — как символ дикого детства. Прыжки по их крышам, лабиринты грязных, железных и бетонных коробок. И когда Янка последний раз просто так гуляла по городу?

Яна вошла обратно в гримерку и вдруг упала на пол. Двенадцатиэтажный дом на холме будто лихорадило и выворачивало наизнанку, как после отравления. Качалась люстра. Скрипя, топтался у стенки большой шкаф с пленками. А Руслан выпрыгнул на балкон и радостно заорал:

— Смотри! Тут люди выскакивают на улицу в ночнушках!

— Ты с ума сошел! Это же землетрясение! — Яна тоже выскочила на балкон и схватила Руслана за его глупую старую куртку. — Пошли вовнутрь!

В гримерке со стола упали бутылки с духами, и сильно запахло розой. И тогда Руслан подтянул Яну к себе и поцеловал.

Но из-за нового толчка он промахнулся, и его губы смазанно прошлись по ее щеке. Яна выдернулась из его рук, и тут все встало на свои места.

Яна перед зеркалом причесала волосы, попыталась их уложить в некое подобие прически. Руслан тяжело дышал и стоял около дверного проема на балкон. Яна как ни в чем не бывало махнула на себя в зеркале рукой.

— Как я выгляжу?

— Нормально.

— На себя посмотри!.. Хотя… Помнишь картины Пикассо? Так я ему, видимо, позировала…

— Знаешь, какая самая некрасивая часть тела у людей?

— Лицо?

— Голые ноги!

— У некоторых все же лицо!

— А если еще и босиком…

Они помолчали. Потом Яна сказала:

— Ни фига себе… у нас бывают землетрясения! Никогда бы об этом не подумала…

Руслан грустно спросил:

— Когда мы, наконец, снова вместе погуляем? Я так соскучился по нашим прогулкам!

— Когда у нас записей на телевидении не будет.

Тогда Руслан снова подошел к ней и поцеловал в губы. А Янка окунула руки в его кудрявые волосы, а потом, резко оторвавшись, вышла в коридор.

Глава 18

Яна бросила на пол к креслам поближе дедову шубу мехом вверх. Поставила рядом чайник и конфеты. Рядом села бабушка, взяла чашки, и они уселись на эту шубу, глядя попеременно то друг на друга, то на старый растрепанный фотоальбом, который они медленно листали. Это была вторая годовщина дедушкиной смерти, и бабушка просила Янку переехать жить в опустевшую трехкомнатную квартиру.

Они пили чай в полутьме — лишь дедушкин ночник освещал его картины, висящие на стене, и две фигуры, склоненные над фотографиями почти шестидесятилетней давности.

— Почему у вас нет фотографий, на которых вы целуетесь? — удивленно спросила Янка.

Бабушка усмехнулась.

— Мы целовались… И фотографировались… Но однажды дед пришел уставший с работы, взревновав меня к одному генералу, и порезал все наши общие фотографии. Обидно.

Яна пододвинулась к бабушке поближе, прижалась к теплой и пухлой руке, положила голову ей на плечо. Все последние дни в душе жило чувство этой необъяснимой потери, а теперь тихое бормотание возвращало ее к жизни.

— Бабуль, Руслан зовет замуж, когда мне будет 18 лет… Он такой глупый. Мы с ним толком и не встречались еще, а он уже зовет замуж… Ты бы это одобрила?

Бабушка улыбнулась. Она редко искренне улыбалась. Но Янке иногда казалось, что ее она любит больше всех остальных людей на свете.

— Не мне тебе советовать, Яночка… Я в 17 лет первый раз поехала в гости на другой берег Катуни, в Ильинку. Родственникам некогда было со мной возиться вечерами, и они отправили меня на вечерку в клуб.

И бабушкин голос замурлыкал историю о том, что после частушек она увидела Янкиного будущего дедушку. Красивого. Высокого. Алтайское лицо, прикрытое черной копной волос, и расстегнутая рубаха почти до пояса. О том, что все девчонки юлили перед ним, старались заигрывать, приглашали танцевать. А он как бог стоял выше всех остальных. И тут бабушку будто кольнуло что-то. Она запела громче всех. Пошла в пляс. И через полчаса он уже провожал ее домой.

— И вы поцеловались? — зачем-то привязалась Янка к ней с этим вопросом.

— Да что ты! — Бабушка поерзала под Яниной лежащей головой. — Не те времена были! Но я чувствовала себя самой счастливой. Победительницей. Под взглядами завистниц.

А Яна посмотрела на часы. Дедушка любил все яркое. Купил где-то огромные, позолоченные часы на стену, которые ни к чему в комнате не подходили.

Казалось, кто-то прошел мимо них в эту секунду. Из темной спальни в туалет. Там что-то грохнуло, и Яна с бабушкой одновременно подпрыгнули на шубе. Переглянулись.

— Что это?

— Кошка… Муська… — И бабушка вдруг тихо заплакала. Положила левую руку на фотографию, на которой еще молодой дедушка помогал забраться на дерево Янкиному тоненькому пятилетнему отцу, и осторожно гладила дедушкину фигуру, размазывая по ней слезы.

Позолоченные часы, как метроном, раскладывали ритм на синкопы, ударами этими подчиняя себе бабушкины бесшумные всхлипы. Съедали секунды, потом минуты. А Яна смотрела на диван, на котором он умер. Рано-рано утром. Обвел прощальным взглядом комнату, спящие у дивана фигуры жены и дочери, свои картины, вздохнул судорожно и умер. А Яна в этот день после известия о его смерти сдавала экзамены по зарубежной литературе. Пока он лежал здесь. На этом диване. С откинутыми с лица седыми густыми волосами, которыми гордился даже во время болезни. Тетя Маша весь день простояла у дивана на коленях, уткнувшись лбом ему в руки. А бабушка? Что делала в тот день бабушка? Яна не знала. Яна сдавала экзамены…

— А дальше… Дальше все было очень быстро. Я была старшей дочерью в нашей знаменитой родове с левой стороны Катуни. Он — в своей… Как сейчас помню. Речка тогда наша глубока была, не то что сейчас, насосами все выкачали. Вышла я из клуба, времени часов двенадцать доходило. Иду к дому тетки через лес, иду — не боюсь. А чего бояться-то? Весело мне! А там как раз эта речка протекает, и нужно по мостку проходить. Иду я, и вот как с мостика-то этого сходить, смотрю — сидит она, спиной сидит.

— Кто она?

— Ты слушай, не перебивай. Меня как в сердце стукнуло — русалка! В такое-то время, да в полнолуние, они как раз и показываются. Волосы у нее как у лошади, черные, густые. По плечам спущены в две стороны. Она сидит, а волосы на берегу лежат. Я так и подумала: то ли баба, то ли лошадь! Но хвоста-то нет, и ноги, как у человека. Только уж больно здорова. Вот бывают такие бабы здо-о-оровые! Тут она как вскочила, увидела меня, ноги кверху, а головой-то туда, вниз, и поплыла. А я как заору: «А!» И побежала. Бегу и ору. Прибежала к теткиному дому, дверь дергаю. Девчонки, что там были, услыхали, что я кричу, подумали, что за мной парни из соседней деревни гонятся, и заперлись, гадины такие. А я стучусь, стучусь. Пока тетка не проснулась и не открыла мне дверь. А потом все не верили мне. Даже смеялись. И в деревне все не верили, но потом ее еще несколько раз видели…

— Да ладно, бабушка! Откуда же в алтайской деревне русалки?

— Как откуда… Они же везде живут! В жизни таких глупых вопросов не слышала!

— Ты о вас с дедушкой рассказывала!

— Да… Нас решили поженить. А мы, конечно, были не против, хотя знали друг друга всего час. Через два дня нам сделали настоящую русскую свадьбу с уводом, песнями, выкупом и тройкой лошадей… — Вспоминая свадьбу, бабушка опять улыбнулась. — И там только, на свадьбе, под пьяные крики «Горько!» — мы впервые поцеловались…

Она поднялась на минуту зачем-то, погладила дедушкину картину с алтайскими горами, выглянула в окно и сипло сказала:

— Деревья под окнами быстро выросли. А тебе уже шестнадцать.

Яна тоже привстала и посмотрела в темноту за окном.

Комната погрузилась в тишину, и, чтобы разбить ее, Янка спросила:

— А ты когда-нибудь гадала на деда? Он у тебя выходил или кто-то другой?

Бабушка очнулась от своих мыслей.

— Да, гадала. Тогда все гадали. В двенадцать часов открыла я в подполье западню, села к столу, говорю: «Суженый-ряженый, выйди ко мне». Смотрю в зеркало — вышел парень с темными волосами, в полушубке. Я когда его в клубе увидала — дед в таком же полушубке был. А у одной нашей девчонки другая история была. У нее жених в армии был. На святки задала в бане. А у нас почему-то считалось плохой приметой гадать в бане. В двенадцать часов, как положено, увидала в зеркале его в военной форме. Испугалась. Убежала. А потом нашла в бане ружье, фуражку. И спрятала зачем-то их. Когда пришел с армии жених — свадьбу сыграли. И уже лет через пять показывает она ему ружье его и фуражку. «Где взяла?» Она ему и рассказала про гадание. А он ее из этого ружья и застрелил. Потому что в армии за них под трибунал попал, что ли… Вот так-то гадать.

— Ужас какой-то. — Янка содрогнулась и отошла к окнам. Она вспомнила, как стояла у Димы за спиной и шептала глупые заговоры. Не работает это. Не в современном мире.

Когда бабушка и дед только приехали сюда и после нескольких лет работы им наконец-то выдали эту квартиру, за окнами, говорят, ходили коровы. Около горы протекала небольшая речушка, в которой купалась вся местная ребятня. А бабушка, которой тогда было всего тридцать лет, посмотрела в это окно и сказала мужу: «Вот и чего мы из деревни сюда ехали? Что там коровы, что здесь коровы». Дедушка говорил, что коровы тогда обиженно посмотрели в их сторону и принялись жевать траву дальше. На горе стояло несколько деревенских домиков, а длинные деревянные лестницы спускались оттуда к самой воде. А теперь за темными окнами серели бесконечные девятиэтажки, линии электропередач и местная АТС. Ни речки, ни коров. Крестьянские домики превратились в заброшенные дачи. На деревенском кладбище построили гаражи.

Но Янке хотелось сейчас видеть только то, что видел ее дед, когда только приехал в город. Ей вдруг стало очень уютно. Показалось, что дедушка поднялся с дивана и стоит сзади и тоже смотрит в это окно на деревья и далекие горы, на которые они так часто ходили втроем. Бабушка, дедушка и Янка.

Глава 19

— Ну как же ты не понимаешь, что я тебя не люблю!

— Тише, тише…

Яна стояла у двери квартиры Руслана и плакала. Не разуваясь, не раздеваясь. Села на стульчик у входа и плакала от бессилия, после целого дня учебы и вечерней домашней и недомашней работы. Опять пришлось сидеть в ночном дворе и ждать, пока его отец уедет на вечернюю смену, чтобы повидаться с Русланом. Он позвонил ей и попросил приехать.

Яна очень устала. Вот уже и середина апреля. И ничего хорошего в ее жизни не происходит. Она бы отдала газету, и премии, и телевидение только за один нежный взгляд того, кто на нее никогда не смотрит. Ей постоянно казалось, что Руслан ей врет. Он был таким милым. Он читал ей стихи по телефону и постоянно был рядом. Да, ее раздражало, что он всегда был рядом. Везде. И она зависела от его настроения, от рисунков, от его ужасной музыки.

А еще она не понимала, зачем он тогда ей сказал про Иру. За все два с половиной месяца Дима ни разу не подошел к Ире. А сегодня Ира заявила всем, что хочет уйти из литературного класса в театральный. В соседний лицей. Так для чего тогда Дима ушел с ней? Уходил ли?

Почему Яна все это время чувствует только боль? Ее все раздражает, она забросила музыку и чувствует себя самой страшной на свете. Почему?

— Почему я должна ждать, когда твой отец уйдет? На улице поздний вечер, мне надо домой! Я летела сюда по твоему зову для того, чтобы ждать, когда уйдет твой отец? Почему?

Яна сжала руку в кулак, подняла взгляд на Руслана. У того от злости пошли странные морщинки по лбу, и он стал похож на старика. Янка помолчала и прошла в коридор. В комнате Руслана светилась настольная лампа. А на столе лежала очередная умная книга. Черепашка плавала в аквариуме. Недавно ей запустили несколько рыбок и улиток, очищающих огромные пространства «черепашкиного» домика. Яна заметила, что одной красивой рыбы уже нет. Видимо, черепашка ее уже съела, проохотившись целый день. Яна примирительно, но с дрожью в голосе произнесла:

— Руслан, она же ночью будет их кушать! А они будут кричать, умолять о помощи, эти ультразвуки помешают сну. Ужас… Ночью произойдет убийство. У тебя такая чавкающая черепашка…

— Ты перетрудилась.

Янка взяла учебник по старославянскому языку со стола и открыла на середине. Почему она никогда не чувствовала себя здесь как дома? Она всегда была чужой у Руслана. У Димы было тепло даже в декабре, и сестра Маша иногда заглядывала и улыбалась из-за двери. А у Руслана холодно даже в апреле.

Руслан протянул руки к гитаре. Он всегда ее брал, когда у него было плохое настроение и он не хотел разговаривать. А в последнее время это случалось все чаще и чаще. Почти каждый раз, когда они виделись.

— Я тебе спою несколько новых песенок…

— Покойся с миром, мой дорогой сигматический старославянский аорист. Не выучу я тебя… Может, завтра споешь? Я устала… если нет ничего серьезного, я лучше поеду домой.

— Неужели ты за шесть часов не выспишься?

— Кто рано встает, тот весь день ходит невыспавшийся — это закон. А мне еще на фортепиано завтра после школы, опять допоздна.

— Уже от своей учебы пухнешь… Ты так говоришь с укором об усталости, будто я не работаю!

— Ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем. Смотри, какая замечательная весна на улице. Деревья расцветают. Ночной ветер шелестит. А ты в депрессии постоянно. Каждый день в депрессии! Ты радоваться жизни умеешь?

Яна присела на край стола. Все было каким-то неудобным. Она повернулась к Руслану и задала самый любимый женский вопрос:

— О чем ты думаешь?

— Могла бы придумать что-нибудь пооригинальнее. У меня болит голова. У меня всегда весной болит голова.

Яна хмыкнула и надела шапку.

— Поздравляю тебя с прошедшим вчерашним праздником!

— Каким? — огрызнулся Руслан, почесывая ногу.

— Веры, Надежды, Любви и матери их Софьи!

— Подумай хорошенько над этими своими словами… — Руслан выговаривал каждое слово. — А знаешь, что самое ужасное? Что в конце концов, мы запомним из наших отношений только хорошие моменты!

— И не надейся!

Янка схватила сумку и хотела хлопнуть дверью, но Руслан сорвался с места и перегородил ей дорогу. Он обнял ее и прошептал:

— Не уходи, прошу тебя.

Яна помотала головой.

— Ты будешь отмечать свой день рождения, Руслан? Все-таки семнадцатилетие.

— Буду. С тобой посидим где-нибудь. А потом с друзьями.

— А я в их числе буду?

— Зачем? Там одни парни, пить будут, как без этого… Ты ведь постоянно говоришь, что все мои друзья пьют дни напролет, что они тупые и не могут нормально развлекаться, пока трезвые. Ты мне потом все мозги промоешь.

Яна осторожно спросила:

— Дима будет?

— Димыч с Ваней гитары принесут. Как же без гитар?

Янка судорожно вздохнула и снова села на край стола. Руслан предложил выпить чая. Он зажег по всей комнате индийские благовония, и их дым стелился по комнате. Форточки были закрыты, спасая от ночных выхлопов ближайшего завода. Руслан что-то говорил про Кафку, а Янка смотрела на его горбинку носа, на кудри, на черепашку в аквариуме — и не могла поверить, что хочет больше этого не видеть. Она сидела в углу комнаты на столе, поджав ноги. И так же, как у Димы дома, она чувствовала, что это «перемирие» случилось в последний раз. И не знала, радоваться ей или горевать по этому поводу. Дрожь облегчения пробежала по ней, от ног до плеч. Так бывает, когда после долгого напряжения понимаешь, что все позади, и откидываешься назад в умиротворении. Хотелось почему-то выйти отсюда в ночь, зайти в ближайшую больницу и попросить перелить ей всю кровь. Поменять со старой на новую, не испорченную, свежую. Способную дать новые силы и веру в себя.

И в то же время она боялась потерять его. Руслан был ее лучшим другом. Даже если он думал иначе.

Яна вспомнила, как он ей запретил покупать платье с декольте. Оно ей безумно нравилось, а знакомая продавщица даже сказала, что так, наверное, выглядела Мэрилин Монро в свои шестнадцать лет. А Руслан был против. Сказал, что не подобает девушке ходить как проститутке. Что, может, ей как монашке ходить? И они опять поссорились… Черт с ним, с платьем этим.

— Останься у меня… — попросил вдруг Руслан.

Яна покачала головой.

— Останься… — повторил он шепотом, подошел к Яне, встал на колени и положил голову ей на руки. Яна вздохнула. Она очень боялась его обидеть. Она хотела уехать домой. Но на улице было холодно.

Яна посмотрела на Руслана, тот целовал ей руку, а потом снял одной рукой ее куртку. Яна замерла и провела рукой по его щеке.

Янка лежала под кроватью, под низкой и душной кроватью. Руслан еще специально прикрыл низ покрывалом. Как же хочется в туалет! Ужин его отца явно длится уже больше двух часов.

Руслан ворвался в комнату, наклонился к полу:

— Чижик, ты как там?

— Что я должна тебе ответить? — Она натянуто улыбнулась. — Здорово. Просто здорово!

— Я вижу, ты книжку взяла?

— Да. У тебя замечательная библиотека. Когда он уйдет, Руслан?

У него болезненно искривилось лицо.

— Я не знаю… Он заехал поужинать, что-то забыл еще… Теперь фильм смотрит…

— Давай я выйду! Скажешь — я спала! Я не хочу больше прятаться под кроватью!

— Нет!!! Ни в коем случае! Он расскажет всем! И тогда прощай все! Ну, потерпи, прошу тебя, Чижик!

— Принеси горшок! У тебя дома есть горшок?

— Только цветочный.

— Черт…

— РУСЛАН!

— Он тебя зовет! Иди!

Но отец уже вошел в комнату. Руслан выхватил у Яны книгу и как ни в чем не бывало сел на кровать. Отец плюхнулся рядом.

Его зад провалился почти до ее лица. Прижал еще ближе к полу. Яна ненавидела в этот момент старые кровати, отцов-военных, ужины, пыль и Руслана… Не так она представляла себе свой «первый раз»!

— Что, книгу уронил?

— Да, пап.

— Слушай, дай я посплю… мне еще можно отдохнуть с полчасика.

— А дежурство?

— Подождет, куда солдаты денутся?

Он заржал, похлопывая себя по толстому животу, поворочался над Янкиной головой, вздохнул судорожно и приказал сыну:

— Пошел вон. Помой посуду.

Руслан вышел на кухню. Янка слышала, как он включил воду. Тело сверху отяжелело, и вскоре раздался храп. Яна понемногу начала выбираться из-под кровати. Сантиметр за сантиметром. А как хотелось приподняться, столкнуть его на пол и заорать: «Почему? Почему вы меня так ненавидите??? Что я вам сделала?!»

Осторожно освободив ноги, она поползла в другую комнату. Руслан стоял и смотрел. Помог встать. Зашептал:

— Ты чего?! Он же не спит!

Она молча пошла к туалету. Вышла и протянула руку.

— Руслан, дай мне одежду, я поехала домой.

Янка стояла посреди комнаты в платье. Куртка, сумка и обувь лежали в комнате родителей, тоже под кроватью. Руслан закинул их туда при первом звонке отца в дверь. Когда тот начал открывать своими ключами замок, засунул туда еще и Яну.

— Руслан, ты с кем разговариваешь?!

Стукнули об пол ноги. Отец вставал, поправлялся, кряхтел, хрипел как больной.

Одним движением Руслан запихнул девушку в «темнушку», туда, где стоял только холодильник да висели старые вещи. Янка огляделась. Ей было холодно, противно за себя. «Боже, дожить до шестнадцати лет, чтобы так унижаться…» От мыслей этих по телу расползался странный холод, будто она перепила чая с мятой. Моль пролетела в тонком луче света из комнаты. Янка взяла какую-то ткань, обернулась ею. Интуиция подсказывала ей — отец сейчас решит что-нибудь взять себе из холодильника. Ему обязательно приспичит достать сало, или варенье, или яблоки! Все, что угодно! Поэтому она, стараясь не шуметь, подтянулась на руках, уселась на ворчащий холодильник, обняла коленки, укуталась тканью и старым пальто. Так когда-то она пряталась в детстве от подруг на Новый год. Было темно. В двухкомнатной квартире спрятаться было сложно, все девчонки просто менялись известными к концу вечера местами. А Янка подскочила к мешкам со старыми вещами, приготовленными дальним родственникам, и вжалась в них, оставив на свету только круглую спину с тряпочкой, которая до этого момента изображала плащ. Ее искали минут десять, стали волноваться. Пинали мешки, думая, что она в них зарылась, пнули и ее спину… А она молчала, молчала, пока мама не заволновалась всерьез…

— Все, я поехал на работу! Утром чтоб был в школе! Мать с сестрой вернутся из деревни завтра.

Стукнула входная дверь.

Яна вышла на свет и прошла в родительскую комнату. Там она быстро оделась и молча смотрела, как одевается Руслан. Оставаться в чужой квартире с постоянной угрозой приезда отца было страшно и неприятно.

Крепко обняв Янку, Руслан молчал. Иногда только целовал ее волосы, выбившиеся из-под вязаной шапки, чуть дышал ей в ухо. Шапка становилась влажной от его дыхания. Они дошли до остановки и сели в автобус. Наверное, последний автобус до ее района.

Примерно через двадцать минут в автобус зашла красивая девушка с черными волосами, с пирсингом в брови и гитарой за плечом. Она, увидев Руслана, радостно засмеялась и подсела к ним, спихнув Янку к холодному окну со слоем пушистого, как сикоз, снега.

— Руслан, привет, как дела? — спросила она, не замечая Янку.

— Прекрасно. Вчера купил диски, у тебя их точно нет.

Они разболтались о рок-поэзии, о каких-то репетиционных и музыкальных делах, а Янку начало вдруг бить как в лихорадке. Она терла ногтем с черным лаком лед на автобусном окне и делала вид, что ей интересно разглядывать обгоняющие автобус машины и заиндевелые фонари. Улицы были белыми от снега и огромной слепой луны. Луна мутным и туманным пятном застыла над темным девятиэтажным домом. Яна чувствовала, что она, еще недавно лежащая под кроватью и мечтающая только о туалете, теперь потеряла любую таинственность в глазах Руслана. Никакой пирсинг не поможет. И рыжая шапочка стала казаться старой, и всклоченные волосы, свисающие на глаза, — отвратительного цвета. «Да как он может? — думала она в полубредовой панике. — Он даже их не представил. В такой вечер!» Янка поморщилась, положила руку на низ живота, который иногда пульсировал, когда автобус колесом попадал в ямы на асфальте. От девчонки на пол автобуса легла противная серая тень. Янка отвернулась и прижалась лбом к стеклу, чувствуя, как лед колет ее кожу и проникает далеко вовнутрь головы. Вот замерзнуть бы так и перестать думать о Руслане, о Диме и о боли внизу живота. Апрельский ветер припадал к земле и потом бешено бросался на автобус, раскачивая его. Еще было холодно, но через неделю обещали уже плюсовую температуру и первые цветы. Сегодня снег — завтра цветы.

Девушка вышла только через десять минут. Янка смотрела на кондукторшу. Руслан тоже. Автобус медленно тащился, пробиваясь сквозь ветер и гололед, по пустынной улице. «Наверное, опять до минус десяти температура опустилась», — подумала Яна. Руслан, переведя взгляд на заплеванный пол, сказал:

— Это Лена. Я тебе рассказывал.

— Да, вы с ней возвращались домой. Несколько раз… Я помню.

— Да.

— Ты сказал, что она маленькая девочка из 7-го класса… А ей как нам… Зачем ты мне врал?!.

— Чтоб ты не ревновала. Ты же у меня ревнивая.

Приговор.

Они вышли из автобуса на конечной остановке. Справа — лес, слева — несколько бетонных домов на окраине города. Они уныло гудели на ветру, сливаясь с невидимым небом. Янка пошла вперед, против ветра, к своему дому. Ветер преследовал ее. Он огибал бесконечные ряды гаражей, выл тоскливо и, запутавшись, бился в проводах и качал столбы. Руслан держал Янку за талию, иногда прикрывая глаза от острых льдинок, поднимаемых бураном с земли. Но она не замечала этого. Она смотрела на одинокий замерзший фонарный столб, от которого ползало по земле туда и сюда пятно света. И ей казалось, что она во всем мире одна с этим скрипящим на ветру фонарем и деревьями, политыми густым серебром. Янка хотела развернуться и попросить Руслана больше не идти за ней, но потом вспомнила о том, что им сидеть за одной партой в школе еще целый год, ездить на одном автобусе домой, и ничего не сказала.

Они шли молча вдоль гаражей, а Янка пыталась избавиться от детской привычки высчитывать четное количество проходящих гаражей и столбов. Нужно было идти так, чтобы, вступая напротив фонарного столба левой ногой, оказаться этой же ногой напротив следующего. Или чтобы опор в витиеватой изгороди было десять, двадцать, тридцать. Но ни в коем случае не пятнадцать или двадцать три. Тогда забор браковался и вызывал внутреннюю досаду. Янка знала, что это бред или психическое нарушение, как и желание некоторых людей обходить трещинки в асфальте или пересчитывать ступеньки в родном доме, но ничего поделать с этим не могла. От остановки до поворота на улицу — семьдесят шесть гаражей, сорок фонарей и сто тридцать тополей.

Она поцеловала Руслана на прощание в щеку и без слов вошла к себе в квартиру.

Глава 20

Яна стояла у рояля в холле издательства и водила мизинцем по черной изогнутой крышке. Она несколько раз хотела бросить музыкальную школу, и каждый раз у нее не хватало на это мужества. Яна вспомнила, что уже две недели не садилась за фортепиано.

Когда Янка открывала крышку и произносила вслух первые ноты, у нее оживало сердце.

Оно размокало, стенки его становились мягче. И оно снова начинало пульсировать так, как осенью. Нервно, болезненно и в ожидании чудес.

И потом требовалось время, чтобы засушить его до прежнего состояния и укутать тканями. Чтобы не мешало и не напоминало о себе.

Янка водила ладонью по спине рояля.

И снова думала о том, чтобы открыть. Заиграть. Снова захотеть чудес и вспомнить о том вечере перед Новым годом и глаза Димы. И его подарок. Но ее позвали, и Яна пошла в студию.

Прожектора кинокамер были направлены Янке в лицо. Утренний эфир. Семь утра. Май. Глаза, похожие на щелочки, не раскрывались даже на ярком свете. Экраны на стенах прямого эфира транслировали запись на весь край. Какая она молодец, какой замечательный вышел у нее роман, и какой успех приобретает подростковая передача. Ведущая на шпильках что-то говорила о высоких рейтингах, о презентации на московском фестивале СМИ. Янка устало смотрела на микрофоны и думала о том, как бы не забыть улыбаться. Еще ей показалось на огромном экране, что она сильно похудела, и щеки выглядят очень впавшими. А глаза — бесцветными. Конечно, сидячая учебная жизнь никому не приносит красоты.

Руслан стоял за дверью студии. Он в очередной раз хотел помириться. За несколько минут до эфира подарил Янке огромный букет белых лилий — и как вспомнил, что это единственные цветы, на которые у нее аллергия?

— Мы слышали, что тебе предложили место редактора нового детского приложения в той газете, с которой вы сотрудничаете всего пару месяцев? — задавала ведущая вопросы. А Янка почему-то думала о том моменте, когда через много лет она станет известной журналисткой и вернется в родной город из… Англии, например, и нечаянно встретит на центральной улице Диму… Она слышала, что Дима хочет уйти из их класса в другую школу. На другом берегу реки. Его семья переезжала. А другой берег реки для них — это дальше, чем Англия.

— Мы знаем, что ваш литературный класс закрывают. Он многое тебе дал?

В городе по-прежнему будет три центральные улицы, по которым будут гулять школьники. Взад-вперед, взад-вперед. Люди так же будут мерзнуть зимними вечерами на остановках, потому что в их городе никогда не построят метро. Дома будут вкусно пахнуть воспоминаниями о первом годе в их литературном классе, об уроках и свешивающихся над книгами Димкиных волос. Каким он будет? Успешным музыкантом или юристом? Вспомнит ли о ней когда-нибудь? О том, что была у него девочка, которая всего боялась. Она писала всеми забытый роман. Выходила перед камерами и говорила что-то о приехавших в город музыкантах, о моде и новинках литературы.

А может быть, он просто не узнает ее и пройдет мимо?

Янка не знала, хорошо это или плохо, что он уже месяц не ходит к ним в школу. Что он садистски не появляется в ее районе. Не пытается с ней дружить, как все. Они не встречались даже на этих трех улицах. И Яна заставляла себя ходить на запись передачи для того, чтобы он увидел ее по телевизору. Или чтобы его мама видела ее по телевизору.

Нельзя воспринимать мир таким, со всеми его острыми углами и страшными чужими картинами по стенам, говорит Янкина бабушка. Надо уметь ставить барьеры, иначе можно сойти с ума. Яна поставила первый в жизни барьер между собою и Димой. Барьер из бездушных камер.

Вспомнила Янка во время эфира, глядя в глаза незнакомым ей людям с экрана, как осталась вчера вечером в классе. Она медленно ходила по кабинетам. По стенам — рисунки детей и никаких новогодних плакатов. Второй этаж, откуда зимой было видно звезды и снег. Здесь стоял грязный теннисный стол, а теперь Надежда Васильевна сделала ремонт и красивый конференц-зал. Вспомнила Янка, как пели они с Димой: «Далекая Офелия смеялась во сне, усталый бес, ракитовый куст. Дареные лошадки разбрелись на заре на все четыре стороны, попробуй поймай». Они прогуливали уроки под предлогом похода в библиотеку, говорили о музыке. И столько недоцелованного и недосказанного вспомнится на тех улицах через десять лет. И вспоминается сейчас. А ведь было всего два месяца. Всего два месяца счастья и теплого дома на холме.

Яна шла по улице Мира и вдруг увидела Диму. Он стоял около неработающего фонтана и курил. Как всегда, весь в черном. С гитарой за спиной.

Яна остановилась как вкопанная. На улице было очень тепло в эти майские праздники. И Яна шла в кино, где они собирались встретиться с Катькой. Уроки в школе должны были начаться лишь через три дня. Класс решили сохранить до окончания учебного года. А летом Надежда Васильевна мечтала выиграть новый грант.

— Хай! — послышался Димкин голос, и его наглая искрящаяся улыбка появилась прямо перед ее лицом.

Яна подняла глаза и почувствовала, как сердце ухает глубоко внутри. И опять это ужасное ощущение в животе.

— Привет, — ответила Яна и сжала за спиной руки. Это помогало ей сосредоточиться.

— Ну и где твой ненаглядный? — спросил Дима издевательским голосом. — У нас репа вчера была, скоро концерт, запись сингла. У него телефон отключен.

Он встряхнул над ней своими пушистыми длинными волосами. Янка промолчала. Дима вел себя так, будто он никогда не целовал ее. Никогда не был ее Черным музыкантом.

Она пожала плечами и, чтобы не смотреть Димке в глаза, достала сотовый телефон и нажала на вызов номера Руслана. Звонок сорвался.

Яна огляделась. Около университета, на небольшой полянке, заваленной желтыми березовыми листьями, бегали за мячом два парня в черных кепках. Они смеялись, кричали друг на друга шутливо. Солнце перевалило зенит и светило за городским парком между по-весеннему воздушных сосен. Димка подошел к Яне и встал рядом. У нее почему-то вспыхнуло лицо, она дернулась и наступила ему на ногу. Его огромные серо-зеленые глаза сияли совсем близко, так близко, что перехватывало горло. Янка сглотнула и прислонилась спиной к решетке забора.

— Может, сходим к нему домой? — предложил Димка. Яна, не поднимая глаз, кивнула.

Они молча сели в автобус и через полчаса приехали к Руслану домой, постояли у его двери в подъезде, пока Димка курил.

— Может, он у тебя под домом сидит? — спросил сквозь дым Дима, и Янка пожала плечами.

Они накручивали километры по району, мимо гаражей и складов, где между бетонных плит приютился скользкий юный мох и крапива. На окнах противоположных домов — массивные решетки.

И шли они все медленнее и медленнее. Янка лихорадочно думала о том, что она в джинсах и гадкой фланелевой рубашке, что она уже давно не подравнивала волосы и у нее пожеванные губы. Такие губы никого не привлекут.

Они постоянно сталкивались у светофоров, Дима элегантно предлагал руку, чтобы перейти по залитому водой тротуару или вместе перепрыгнуть заросшие открытые колодцы.

— Так как поживаешь? — спросила наконец Яна.

— Ничего. В новой школе не хватает прежнего «литературного» безумия, а так… все в порядке, — ответил Дима.

Яна облизала засохшие губы.

— Ты же знаешь, что нас закрывают? — Яна осмелилась посмотреть Диме в глаза.

Он пах горячим асфальтом и сигаретами, его загоревшие руки с мозолями от гитары подкидывали сумку с тетрадками и медиаторами. А выглаженная рубашка потемнела от пота.

Янке хотелось сделать что-нибудь очень хорошее для него. Прийти к нему домой и накормить его. Или расчесать его длинные волосы, помыть пол в доме и даже выгулять собаку! Почему-то кроме этих странных вещей в голову ничего больше не приходило.

— Не закроют, — засмеялся Дима. — Сестра сказала, что я буду теперь жить с ней в старом доме и вернусь к вам.

— А… — только и произнесла Яна.

— А… ты… ты бы хотела, чтобы я вернулся? — вдруг спросил Дима, и его голос сорвался.

Яна кивнула и сильнее вцепилась руками в свою сумку.

— Может, Руслан к себе в деревню поехал? — как ни в чем не бывало спросил Дима.

— Может… — согласилась Яна. Ей было все равно, куда идти или ехать. Главное, что Дима был рядом. И что он пах теплым асфальтом.

Не дожидаясь электрички, которая ходила в тот день всего два раза в сутки, они пошли пешком до деревни Руслана. Ветер ерошил сухую траву. Димка ругался, вытаскивая из налакированных ботинок камушки, щурился на солнце и начинал понемногу оттаивать. Пел на ходу:

Она — маленькая девочка,

потерявшаяся в собственном мире.

Она выглядит такой счастливой,

но ей та-ак плохо!

А-а-а! Е-о-о! Э-э-эй!

Я так хотел бы помочь ей!

Она говорит с птицами и ангелами,

она говорит с деревьями и пчелами,

но она не говорит со мной!

А-а-а! Е-о-о-ой!

Она не говорит со мной!

Яна никогда еще не видела его таким. Таким… счастливым. Обычно он молчал, а сейчас рассказывал возбужденно о новых песнях, изображал преподавателей в новой школе, пел рок-н-ролл, улыбался так открыто и наивно, что Янка им залюбовалась. Она никогда не могла понять, что творится там, у него в голове. Казалось, что Димка звенел. Звенел, как звенела, качаясь в тени шарами, деревенская мошкара над древними курганами. Звенела и тишина, а горячие дневные краски уходили за горизонт. И не хотелось уже идти к Руслану, к его депрессии и повалившемуся забору деревенского дома. И впервые почувствовала Янка, что счастлива, что этот звон и мошкара, и глупая песенка пройдут сквозь нее насквозь и пустят там свои корни. Печать уходящего учебного года. Такого сложного и запутанного.

— А я музыкальную школу так и не бросила, хотя хотела, — призналась Яна.

— Ну и молодец, что не бросила. Ты замечательно играешь. А еще пишешь и глупости перед камерами говоришь. — Дима захохотал. — Я смотрел ваши передачи. Большей глупости никогда не видел. Кто вам тексты писал?

Яна многозначительно посмотрела на него, и Дима засмеялся еще громче.

— Ну да, как же я сразу не понял. Такой бред мало кому в голову приходит! Руслан вообще шизик. — Дима усмехнулся — И как ты с ним вообще решила встречаться?

— Я?.. — Яна растерялась. Она не готова была сегодня говорить о своей жизни без Димы. — Да ты же меня бросил! Не помнишь?

— Я хотел, чтобы ты меня ненавидела. Так легче забывать людей.

— Ты — дурак! — И вдруг Яна заплакала. Дима протянул руку к ней, а потом отдернул.

— А ты — девушка моего «одногруппника» и отвратительного басиста.

— Я, я… — Яна вытерла слезы и остановилась в поле. — Он сказал, что ты встречаешься с Ирой. Что он видел вас вместе. А я тогда в тот день была с тобой! И ты целовал меня! А потом не хотел со мной об этом говорить!

— О чем говорить, Янка? — воскликнул Дима и развел руками. — У меня были в семье проблемы, я вообще хотел, чтобы меня оставили все в покое! Да при чем тут Ира? Мы с ней и говорили всего несколько раз в жизни!

Яна глубоко вздохнула и взмахнула руками.

— То есть ты с ней не встречался?

— Это ты с Русланом встречалась и хотела от меня отделаться! Я мешал вашему безоблачному и литературному счастью! Вы с ним и в газете, и на телевидении! Вы везде с ним вместе были! Вы же такие оба гениальные, куда уж мне…

— Ты думаешь, мне это нравилось? — заорала Яна и удивилась тому, что она умеет так кричать. Из травы испуганно вылетела птица и понеслась с воплями над землей. — Он сказал, что ты гуляешь с Ирой!

— А мне сказал, что ты гуляешь с ним, и я вам мешаю, и у тебя нет сил со мной расстаться… — Димины глаза были такими огромными, что Яна испугалась. Она покачнулась и пошла по дороге. Где-то впереди уже виднелись деревенские домики.

Руслан очень удивился этому неожиданному появлению, но был раздражен. Дождавшись вечера, они втроем решили пойти в лес. Пока Дима с Русланом что-то выясняли в доме, Янка вышла за ограду, к холмам. Зеленая и по-весеннему яркая листва деревьев на склонах холмов едва шевелилась, как рыба в воде. Почему-то Яне было очень тепло в этот вечер и постоянно вспоминались Димкины волосы и улыбка. Этот ласковый солнечный день уходил в прошлое, и лениво двигались по траве и пятнышкам трав узорные тени от деревьев.

Дима и Руслан наконец-то вышли из дома, взяли гитары, какие-то тексты, купили еды в смешном деревенском магазине. В сумерках становился призрачным этот вечер с оранжевыми деревьями и струйками дыма, уходившего в небо. Призрачной стала деревня с покосившимися заборами и голыми грядками.

Как только стемнело, они отправились к темному лесу, видневшемуся недалеко от деревни. Шли по утоптанной земляной дороге, огибая коровьи следы. По краям невозможно густо росла молодая полынь, и после жаркого дня запах ее струился по еле слышному ветру, огибал озеро, последние домики деревни в закатной тишине. Яна впервые почувствовала наступающее лето. После холодной зимы она хотела впитать в себя все тепло, которое только могла дать ей природа. Заканчивались экзамены в Школе. Вышла последняя в этом году передача. Яна хорошо сдала академический экзамен по фортепиано, и Нина Николаевна была за нее рада. Правда, взяла с нее слово, что Яна не будет поступать в музыкальное училище.

Они прошли пустые поля картошки и остановились перед красотой гаснущих лугов. Руслан крепко держал Янку за руку и мягко направлял ее по нужной тропе, а Димка прыгал по полю и кричал что-то про коноплю.

Долго у костра сидеть оказалось скучно. Поели, попели песни.

Димка перебирал гитарные струны, а его позолоченные костром волосы спускались на лоб и плечи. В тот момент он был очень красивый. Янка, прислонившись спиной к дереву, стараясь не мешать, смотрела на небо и удивлялась тому, что хочет встать, перейти на другую сторону костра и положить голову Димке на колени. А потом возвращала себя к действительности, ругала и повторяла себе, что Руслан такой умный! Он цитирует Маяковского и Кафку. И знает наизусть все песни Петра Мамонова. И надо напрямую спросить его о том, что он натворил зимой. И надо кричать на него, влепить ему пощечину. Яна смотрела на кроны деревьев, подбрасывала в костер ветки и потихоньку, без слов грустно подпевала словам Башлачева.

Прозвенит стекло на сквозном ветру,

Да прокиснет звон в вязкой копоти,

Да подернется молодым ледком!

Проплывет луна в черном маслице,

В зимних сумерках,

В волчьих праздниках

Темной гибелью

Сгинет всякое.

Там, где без суда все наказаны,

Там, где все одним жиром мазаны,

Там, где все одним миром травлены.

Около четырех утра пошли домой, в деревню, в тепло.

Дима сидел на заборе и смотрел на ночное поле. Руслан раздраженно складывал остатки еды в пакет. Яна набралась храбрости и подошла к нему.

— Зачем ты зимой сказал, что Дима встречается с Ирой?

— Я не помню, — буркнул Руслан и положил пакет в холодильник, который почему-то у них стоял в сарае. — Я вообще не понимаю, зачем ты его сюда притащила.

— А ему наврал, что я люблю только тебя. Мы же с тобой были просто друзьями!

Руслан осклабился:

— Потому что жизнь — это сделка. Кто ее лучше провернет, тому и достанется приз. А что?

Яна задохнулась. Она сжала руки, посмотрела на Диму и вместо ответа, глядя в землю, произнесла:

— Мне пора…

Пока Янка шла к калитке, она все вспоминала, как Дима вытряхивал дорожный песок из начищенных ботинок, жмурился на солнце, а его волосы развевались по ветру.

Она очень долго шла к забору.

Яна просто проплыла мимо Димы и вышла в калитку, в ночь. Руслан не пытался ее остановить. А Яна услышала сзади, как Дима спрыгнул с забора, схватил в охапку свою ветровку и пошел следом.

Когда Яна оглянулась, его огромные глаза горели на худом лице, длинные волосы в кучу сбились под капюшоном на голове. Он вдруг бросился на колени перед Янкой, прямо на землю, и прижался лицом к ее ногам…

— Дима, ты чего? Димочка? Ну…

— Ты теперь будешь со мной? Ты ведь хочешь еще быть со мной?

— Какой же ты глупый, Дима…

— Ты сама глупая, — хихикнул Дима, и Яна увидела, как засветились в темноте его глаза.

Димка подпрыгнул, сделал какое-то странное па в воздухе и упал со счастливой улыбкой на землю. Янка подошла к нему. Села рядом.

Дима обнял ее и прижал к себе.

Рядом стоял чей-то забор, а за ним рос большой куст сирени с остатками засохших цветов. В его ветвях сидел большой толстый кот и одним прищуренным глазом, будто улыбаясь, поглядывал на Янку, которая не знала, смеется она или плачет.

Content

Дарьяна Антипова
Козулька (рассказы)

Козулька

Дорога к храму

Ты — моя луна…

Солнечный стрелок

Одно окно

Карна

Черный музыкант

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20