Елена Богатырева

Беглянка

Глава первая

1

Он проснулся в шесть утра и почувствовал: что-то не так. Чего-то не хватает. Вздохнул и сразу понял. Ну конечно же, она все-таки закрыла форточку. Черт бы ее побр… Вот что значит — женщина в доме. Вот так все и начинается. Сначала она закрывает форточку, когда тебе позарез нужен свежайший весенний воздух, потом выключает телевизор, когда Деми Мур-мур начинает расстегивать блузку, и пытается проделать тот же трюк кустарным способом в домашних условиях. А потом вообще заводит в доме свои порядки.

Ему стало не по себе. Он открыл форточку и подставил лицо ветру, который тут же ворвался в комнату и закружился, как щенок, допущенный наконец к хозяину. Там, за окном, стояла весна. Она бесстыдно выставляла напоказ асфальт, выбивавшийся местами из-под снега, вела себя как девушка, скинувшая теплое бесформенное пальто и оказавшаяся непозволительно юной, тоненькой, в прозрачных чулочках… Он чувствовал, что совсем не по возрасту ему эта девочка, что она выберет и закружит кого-нибудь помоложе, с кем интереснее, но каждый день сердце его сжималось, когда он выходил из подъезда и сталкивался с ней лицом к лицу. С каждым днем девочка взрослела, становилась все женственней, и таинство любви вот-вот должно было ей приоткрыться. Он следил за ней, как заботливый отец, нет, уже как старший брат, нет, все-таки как друг старшего брата.

В разгар зимы, когда от девочки-весны еще не было даже вестей, он решил, что пора обзавестись семьей: тридцать пять — это уже последний шанс, когда одной ногой стоишь в шеренге бобылей, а другой метишь в ряды тех лысоватых граждан, которым девушки улыбаются только за деньги. Поэтому он репетировал с Таней их будущую совместную жизнь. Позволял ей иногда готовить и открывать дверь его квартиры собственными ключами.

В принципе она не злоупотребляла его доверием. Не рвалась на кухню, как это случается с женщинами, мечтающими о замужестве, не капризничала и не впадала в разные женские настроения в зависимости от фаз луны или направления ветра.

Но все-таки Ка не спешил делать ей предложение. (Странным именем Ка прозвала его в детстве Галка. Николай класса до пятого был толстоват, и поэтому его часто дразнили. Однако Галка к его недостатку отнеслась уважительно: «Он же питон! — радостно разъясняла она одноклассникам. — Настоящий питон. Как в „Маугли“, помните — Ка-а-а».) Жены друзей, за которыми он наблюдал, в одном были парадоксально похожи: они старательно прибирали мужей к рукам. Способы были разные — цель одна. Исподволь, ласково или требовательно и напористо, но они неуклонно шли к своей цели. И друзья сдавались. Кто-то сразу, кто-то через несколько лет, устав от бесполезной борьбы. А после этого их взгляд становился отрешенным и у каждого появлялась одна и та же дурацкая привычка: они смотрели в окно. Они смотрели в окно бесцельно и вряд ли сами сознавали это. Замечая такой взгляд, Ка понимал, что вот и в этой душе уже укоренилась женщина… Это было похоже на смертельную болезнь. Поэтому он не торопился умирать…

Он посмотрел на Таню, та только поежилась во сне и закуталась в одеяло чуть ли не с головой. И тогда ему стало страшно. Вот так она войдет в его дом, и больше никогда не будет весны в прозрачных чулочках. Она устроит здесь душный семейный очаг и заставит его дышать подпаленной свободой, которую станет сжигать в камине вместе с дровами. И так день за днем, день за днем…

Ну нет, спать больше не хотелось. Вчера вечером он обнимал ее, представляя, что это и есть девочка-весна, манящая, притягательная, сладкая. В комнате кружился запах черемухи, а когда он засыпал, щеки поглаживал ласковый ветерок. А она, выходит, встала ночью и перекрыла ему кислород… Нет, спать не хотелось. Он потихоньку оделся и, украдкой поглядывая на Таню, вышел. У подъезда постоял немного и задумался: куда? Девушка-весна уже была тут как тут, и внутри что-то сладко заныло. На природу, решил он, поближе к юной особе. И отправился к стоянке.

2

Ветер метался в машине. Ка вспоминал спящую Таню и думал о том, расстроится ли она, когда проснется, или не расстроится? Он не любил эмоциональных женщин. Громкий голос, слезы, смех — все его раздражало. Он вообще довольно брезгливо относился к женщинам. Лучший друг Артем, смеясь, говорил, что Ка требует от женщин полной стерильности: тела, души, мыслей. И наверно, был прав, потому что любое отступление от этого правила тут же рождало в нем неприязнь, граничащую с отвращением. Его раздражали феминистки, рвущиеся к свободе, с которой совсем не знали что делать. Была у него такая подружка. Он терпел ее ровно три дня, которые она умудрилась превратить в вереницу бесконечных споров ни о чем, демонстрацию своих обкусанных ногтей и драных домашних джинсов. Воздух его комнаты навеки пропитался табачным дымом и вибрировал от одного воспоминания о ее напористых речах. Ка раздражали и домашние кошечки, которые после первой же совместно проведенной ночи давали всем предметам уменьшительно-ласкательные имена, наряжались в халатики и тут же строили совместные планы на будущее.

Таня ничего такого не делала, не цеплялась за него из последних сил, не обижалась, если он отменял встречу, честно признаваясь, что хочет побыть дома один. У нее были длинные светлые волосы, она всегда держалась ровно и двигалась плавно, не делая резких движений. Ка приглядывался к ней, пытаясь понять, что она чувствует или о чем думает. Есть ли вообще у нее душа? Но потом вспоминал о тех сюрпризах, которые преподносили ему бывшие душевные подруги, и выбрасывал эти мысли из головы. Есть, нет — какая разница? В доме должно быть тихо, женщина не должна путаться под ногами.

Он мчался по Выборгскому шоссе со скоростью сто километров в час. Девочка-весна сидела рядом, не пристегнув ремня, и смотрела, как навстречу им бегут деревья. Он очень остро чувствовал ее присутствие. Внутри что-то барахталось, что-то детское, непозволительно мягкое, готовое непристойно всхлипнуть в любой момент. Нет, никакая Таня не сравнится с этой девочкой. Реальные женщины такими не бывают. Каждая из них прячет какой-нибудь изъян, каждая в своей душе таит этакий бездонный провал, куда со временем канет и ее любовь, и твоя душа, если ты не будешь благоразумен и осторожен.

Он ехал к деду. После смерти бабушки тот вот уже лет пятнадцать жил за городом. Сначала прикупил там ветхую избушку, а чуть позже Ка выстроил ему рядом двухэтажные хоромы со всеми удобствами. Каждый раз, приезжая, он выслушивал дежурный вопрос: «Где правнуки?» и так же дежурно отвечал: «Не родилась еще та женщина». Хотя вопрос этот деда действительно беспокоил, он не досаждал Ка советами, как все прочие. Дед вообще был необыкновенным. Он все время что-то читал, чем-то занимался, воспитывал трех собак, брошенных на произвол судьбы беспечными дачниками, перебирающимися к осени в город. Ка решил сказать ему про Таню. Интересно, обрадуется?

Все эти мысли не давали ему покоя вот еще почему. В жизни часто случается так, что кем-то сказанные слова оказываются пророческими. И самое смешное, что слова эти чаще слетают с уст наших врагов, чем друзей. Предсказание кружится в нашей голове до тех пор, пока не обретает плоть и кровь, пока уже нет никакой возможности избавиться от него.

Месяц назад у них в фирме произошла революция. Настоящая революция, со знаменами и лозунгами, закончившаяся полным переворотом. Стройные ряды революционеров в лице бывших одноклассников Артема и Галки собирались у него дома целую неделю, обсуждая детали «дворцового переворота». Все они работали в одной фирме вот уже десять лет. И все были ненормальными, считала жена Артема, потому что болели своей работой, как чумой. И если Артем при этом каким-то чудом успел обзавестись женой и двумя детишками, то только потому, что его соседке взбрело в голову выйти за него замуж. Посмотреть куда-то за пределы своего дома у него времени не было. Галка куковала в старых девах, но у нее всегда «был человек», которым никто из деликатности не интересовался.

И вот эти трое помешанных на своей работе написали заявления об уходе и ожидали решения высшей инстанции, то есть владельцев фирмы, которых никто почти никогда не видел. Хозяева жили за границей и в офисе появлялись раз в несколько лет. У руля фирмы стоял Старик. Годы его правления были наполнены сложнейшими интригами и постоянным напряжением. Он заставлял всех «держать ухо востро», относиться друг к другу с подозрением и разгадывать его сложные ребусы-распоряжения.

Старик был не то чтобы хитер, он обладал какой-то неприятно давящей силой, и Ка потребовалось десять лет, чтобы проникнуться отвращением к методам его правления и ведения дел. А методы были просты: «разделяй и властвуй». Он ведь даже их, закадычных друзей, пытался стравить. Они вспоминали, как Лиля, жена Артема, неожиданно перестала разговаривать с Галкой, и никто долго ничего не мог понять. Оказалось, Старик что-то такое сказал ей про Галку с Артемом, что-то неопределенное и вроде бы безобидное. Только вот Лиля после этого всю ночь рыдала, а потом целый месяц старательно избегала Галку. В конце концов они все выяснили, поревели вместе, расцеловались, но не успокоились. У всех осталось ощущение, что кто-то непозволительно и жестоко играет на их чувствах. Вскоре дело дошло до Ка с Артемом. Правда, их дружба выстояла, но неприятные объяснения друг с другом они все-таки пережили. В конце концов терпение их лопнуло, они собрались в холостяцкой квартире Ка обсудить свои дальнейшие совместные действия и решили заявить протест.

Неожиданно невидимые заморские хозяева (Как в «Аленьком цветочке», — смеялась Галка) пошли им навстречу. Еще бы: они вдруг лишались руководителей центральных отделов и главного бухгалтера. Старика списали и вместо него временно назначили Ка. Ка разводил руками, а Артем с Галкой совсем обалдели от счастья.

И вот, когда Старик собирал вещи и тихо шипел, Ка все-таки сказал ему напоследок что-то вроде «ваши методы устарели», а Старик метнул в него огненный свой взгляд, не погасший от времени:

— Вы еще слишком молоды, Николай.

— Мне тридцать пять.

— Годы мужчины исчисляются не прожитым временем, а пережитым. Думаете, вы сумеете быть принципиальным, честным, да?

— Я хочу быть объективным, как минимум.

— Весь мир держится на чувствах, на личных отношениях. Человеческое сознание — футбольный мяч, нужно только научиться играть им.

— Со своими сотрудниками?

— Сотрудниками… Это просто мужчины и женщины, плавающие в безбрежном океане собственных чувств. Найдите слабое место, сыграйте… Неужели вы думаете, что девочки из отдела сбыта перестанут быть женщинами, мечтающими о любви, только потому, что вы одели их в строгие деловые костюмы? Под этими пиджачками бьются сердца, жаждущие страстей и страданий… Вот энергия, которая будет работать на вас…

— Вы все это серьезно?

— А вы этого не понимаете, не видите?

— Меня это не интересует.

— Ах да, совсем забыл, извините…

Старик помолчал, а потом сказал то, что Ка теперь никак не мог забыть:

— Вам чуть больше повезло в жизни…

— В чем? Я вас не понимаю.

— Вы еще не встретили женщину.

— Ну, — усмехнулся было Ка.

Но Старик перебил его:

— Настоящую женщину. Вашу женщину. Да не ту, которую осмотрительно выберете сами, а ту, которую неосмотрительно выберет для вас судьба. И вот тогда, тогда ваша броня приобретет мягкость воска, и вы начнете проигрывать…

Старик замолчал, и Ка тоже ничего ему не ответил. Он действительно не встретил… А Старик, выходит, встречал? И что такое там вспыхнуло в его глазах?..

И тут он резко затормозил. На обочине лежал человек. Сердце куда-то ухнуло, машина остановилась.

Он уже практически подъехал к дому. Дорожка вилась в лесу, соседей у них было мало, да и не приехали они еще, не сезон.

Сердце лихорадочно барабанило. Труп или пьяный? А может быть, сердечный приступ? Он вышел из машины и на ватных ногах подошел ближе. Женщина. Молодая. Он наклонился пощупать пульс, коснулся ее руки, и в этот момент она открыла глаза.

3

Любовь — это копия мироздания. Никто не знает, где она начинается и приходит ли ей когда-нибудь конец. Маленький мир имеет свой маленький рай, в кущах его влюбленные дышат счастьем, которого нет в большом нашем мире. Но есть там и маленький ад, куда непременно попадает только кто-то один. Никто не знает, когда ему предстоит попасть туда. И сколько бы раз там ни бывал, все равно как впервые…

Есть бедолаги, попадающие туда навечно. В какой-то момент обрушивается мост сознания, и ты тонешь, и воды смыкаются над головой. Это ад не огня, но — воды. Душа утомилась от мук и печали. Ты тонешь, ты тонешь, ты бесконечно тонешь. Но все еще живешь, все еще чувствуешь, хотя нет больше сил. Мозг все еще мечется в поисках выхода. Сначала лихорадочно и настойчиво, хватаясь за иллюзорные соломинки, оказывающиеся на поверку солнечными лучами в соленой воде. Потом вяло вздрагивая, уповая на подводные течения.

Но тих и недвижим этот маленький ад. Гаснет солнце над головой, и воды мутнеют. Ты больше не можешь ни вымолвить слова, ни вздохнуть, ни согреться. Руки вскинуты вверх, словно в замысловатом танце. И ты безвольно опускаешься на дно, куда-то на самое дно, до которого почему-то никак невозможно добраться, — чтобы сердце умолкло, чтобы биться перестало в ритме одного только имени, которое произносить все равно бесполезно.

Но неожиданно воды начинают выталкивать безвольную душу, и ум, словно после наркоза, не сразу в состоянии уловить переход из одного мира в другой. Воды над головой расступаются, и в сером утреннем свете мерещится чье-то лицо.

— Я жива?

— Вот и я хотел поинтересоваться…

— Мы где?

— В лесу.

— Навсегда?

— Ты что, под наркотой?

Женщина поворачивает голову, словно собака, услышавшая незнакомую команду. Ка берет ее руку и смотрит вены. Нет, следов от уколов не видно. Спиртным тоже не пахнет. А женщина между тем смотрит на него, словно новорожденный ребенок на мать. На щеке прилипшая травинка. Он еще думает, кто она — пьяница, наркоманка, — но почему-то неубедительно звучат в голове эти слова, он не чувствует отвращения. А внутри разливается что-то теплое, как будто спас ребенка, но, черт побери, нормальные женщины не валяются в лесу у чужих домов.

— Ты куда-то шла?

И с какой стати они вдруг на «ты»?..

— Нет.

— А откуда взялась?

— Из ада.

Совсем дурочка! Плюнуть и уйти. Но он не уходит. А она все смотрит, как будто раньше вовсе не видела людей. И вдруг ему стало смешно. Смех щекотал, царапал тихонько сердце.

— Пошли.

И он подал ей руку. Она встала и посмотрела на машину.

— Твоя?

— Моя.

— Белый мерседес, как белый пароход, — она вся дрожала и говорила теперь сквозь зубы, а зубы стучали.

— Держи, — он бросил ей на колени одеяло, и они отчалили от страшной пристани.

Она оглянулась: там, за спиной, оставался маленький ад. Но ее оттуда увозят.

4

— Дед! — закричал Ка с порога. — Смотри, что я тебе привез.

А дед уже бежал по ступенькам вниз, мягко шлепая тапочками, поправляя очки на носу. Спустился и замер.

— Здравствуйте!

И дед смотрел на нее так, будто никогда не видел людей. Это было уморительно. Ка вдруг подумал, что они втроем как с луны свалились, нет, с трех разных лун, — и встретились.

Дед не спросил, кто она, откуда и почему в одеяле… Дед ничего не спросил. И почему у нее травинки в волосах. Дед посадил их за стол на веранде, поставил большой самовар, поджег березовые лучины, принес в прозрачной вазочке мед, где застыла оса, словно в янтаре. И она посмотрела, и во взгляде скользнуло что-то, будто узнала, но тут же погасло.

— Как тебя зовут?

— Неля.

Ну что с ней поделаешь? Ей наливают чай. Руки у нее дрожат. На дымящийся дедов напиток, с душицей, с бергамотом, смотрит — словно впервые. Инопланетянка — не меньше. Потом пьет. Зажимая зубами краешек чашки, закрывая глаза, глотая. Как будто никогда этого раньше не делала. А потом опять смотрит, удивляясь, что осталась жива после этого глотка. И улыбается. Снова глоток, и уже чуть не смеется. Ненормальная? Черт побери, как же он сразу не подумал об этом? Нужно поговорить с ней еще, наверняка сумасшедшая, ведет себя как…

— Что думаешь делать дальше? — спросил он тихонько, как заговорщик, пока дед шлепал в погреб за малиновым вареньем.

— Ничего.

— Куда пойдешь?

— Никуда.

— У тебя родные есть?

— Нет.

— Но ты ведь где-то жила раньше?

— Да.

— Хочешь вернуться туда? — осторожно спрашивает Ка, уже отчетливо представляя зарешеченные окна психиатрической лечебницы.

— Нет!

Это что там, мольба в ее взгляде? Ужас? Стихийное бедствие?

— Ну и хорошо, и не надо, — быстренько отвечает он, пока взгляд ее не разросся, пока этот ужас не захлестнул всю веранду.

Точно сумасшедшая! Нужно сообщить куда следует.

— Я сейчас, — он идет к деду.

…А у деда глаза сияют, как в престольный праздник. Дед кряхтя выбирается из погреба с маленькой заветной баночкой. И Ка понимает, что дед ему уже не помощник. У деда цель — накормить ее вареньем, а не сдать врачам в голубых халатах.

— Дед, я ее нашел.

— Ага.

— У дома нашел.

— Угу.

— Думал, мертвая…

— Нет, она живая.

— Сам вижу. И что теперь?

— Пусть чайку попьет, отогреется, — дед спешит на веранду, но пятится и закрывает двери, выталкивая внука.

— Спит.

— Ну?

— Пусть поспит.

— А дальше?

— Как захочет.

— Дед, она странная…

— Все мы странные.

— Может, позвонить куда следует?

— А куда следует? — дед сдвигает брови.

— Хорошо, что нам с ней делать?

— Ничего не надо с ней делать. Она ведь живая.

— Слушай, а ты тоже странный.

Дед идет на веранду, подтыкает Неле одеяло, укрывает вторым. И возвращается просветленный.

— Значит, нашел, говоришь? — лукаво смотрит на внука.

— Нашел.

— Прямо как в сказке.

— Как в дурном сне.

— Значит, она твоя находка…

— Что ты говоришь?

Неля вскрикивает во сне громко и протяжно, как птица, дед и Ка врываются в дверь, словно два рыцаря расправляют плечи, оглядывают пристально веранду. Но ничего не находят. Она не проснулась, только брови сошлись на переносице, только крепче стиснуты зубы и скрюченные пальцы рук вцепились в одеяло. Дед подходит к ней, садится и гладит по голове.

— Ничего, все пройдет.

И проходит. Разжимаются пальцы, разглаживаются складки между бровей. И что теперь? Она улыбается тихонько, почти незаметно.

Она живет! Мутные воды схлынули, янтарь раскололся, и пчелка вылетела из него цела и невредима. Она кружится над цветами черемухи, ее мед еще не собран…

Ка ехал домой молча. Его практичный ум не подавал реплик, не советовал, как поступить с этой странной находкой. «Пусть живет, — решил он уезжая. — Это полная ерунда, но пусть живет». И всю дорогу с ним была тишина. Тихо было внутри. Все смолкло и не желало обдумывать происшедшее. Он желал, а оно — там, внутри, — не желало. Тогда он решил, что так оно разумней. А потом подумал, что с ним тоже творятся странные вещи…

5

— А вот и виновник! — захохотал Артем, встречая его на пороге. — Ты уж извини, мы нагрянули, а тебя нет, нас Татьяна впустила.

Вышла Таня, робко улыбаясь, и Ка, прорывая внутреннее молчание, спросил:

— Что-то случилось?

— Ты теперь наш директор, а не просто и. о. Вчера вечером пришла телеграмма от хозяев невидимых. Обмыть не мешало бы!

По комнате скакали дети Артема, а жена хлопотала на кухне. Галка на балконе курила, Лиля ее к кухне близко никогда не подпускала, потому что Галка все только портила.

Таня сервировала стол под Лилиным руководством, улыбалась и заглядывала Ка в глаза.

Наконец он обрадовался всем и их затее, расслабился, присел и собрался рассказать о своей находке:

— А я тут…

Но внутри вздрогнуло что-то. И он потерял над голосом власть. Он хотел рассказать, а внутри что-то сдавило. «Не смей, — говорило оно. — Это только мое. И ничье больше».

— …к деду смотался с утра пораньше, давно не навещал старика.

Потом пировали, говорили о работе, дети скакали вокруг и трещали без умолку. Было не разобрать. Только Лиля как-то понимала их и совала бананы, сок, бутерброды. И дети на минуточку смолкали, а потом опять принимались шуметь, как голодные скворчата. Ка вдруг заметил, что у девочки чудный взгляд, и у мальчика тоже. Где он видел такой? Он ведь сегодня такой уже видел…

Когда все разошлись, они остались с Таней вдвоем. Она была милой, очень милой, и он погладил ее по щеке. И она посмотрела удивленно. И они потом целовались, и кружил их весенний ветер. Жаль, что форточку не открыть было шире. Ка было мало воздуха, ведь где-то был целый океан воздуха. И он уснул, крепко прижав к себе Таню, словно девочку-весну, которую так боялся потерять. Ведь весна всегда сменяется летом, а потом идут холодные скучные осенние дожди…

Глава вторая

1

«Как растение, — думал дед. — Как растение». Сначала спала несколько дней. И к еде не притрагивалась. Дед стал варить бульоны, наливал понемногу, и она понемногу ела. И тоже — как будто впервые. Так ест человек, отвыкший от еды. Который — чем же питался? Своими слезами? Потом она стала выходить из дома. Выйдет и смотрит на березы, на травы, росой блестящие, на дедовы грядки. Сядет на лавочку, зажмурится на солнце.

Точно как жена его после больницы, после той операции, которая все равно не спасла ее, но было какое-то время, когда надеялись, что все обернется хорошо. Полина выходила, садилась на ту же лавочку, щурясь на солнце. Пока солнце ее, да и его не закатилось вместе с ней. Чем же ты, девочка, болела? И обернется ли все для тебя хорошо, когда наберешься ты сил? А может, и тебя сломит неведомый недуг, совсем другой, возможно, но такой же, должно быть, страшный, раз ты сейчас учишься заново жить.

На плечо деда легла легкая рука. Полина. Нет, конечно же, Неля. Но такая же легкая была рука. Почти невесомая.

— Можно, и я?

Можно, конечно. Дед встал с грядки и принес ей лопатку, и вместе они стали зарывать зерна редиски в землю. Чтобы там обогрелись, напитались силой и проклюнулись нежными всходами. Неле нравилось, словно игра детская. Ведь когда ты живешь, все равно во что играть.

Пусть живет, думал дед. Вот и Полина жила бы, если бы… Но ее невозможно было спасти, Полину. Рак сжигает человека быстро. А эта девочка так молода. Дед уже не видел разницы, что шестнадцать, что тридцать шесть. Все равно — так молода, сколько бы лет ей еще ни было. Пусть живет.

Неля плавала поначалу, будто тень, вдоль ограды, никогда не заглядывая за забор. Раз взглянула и отшатнулась: там стояли темные ели стеной, свет не пробивался сквозь их мохнатые лапы. Сыростью пахло оттуда, и темное что-то клубилось у самой земли. И лоб снова избороздили морщинки. Дед взял за руку ее тогда, повел к березкам. Сделал надрез на коре и вставил трубочку. Через несколько секунд закапал прозрачный сок. Он Неле протянул трубочку; засмеялась, припала губами…

А то сядет на лавочку вечером, смотрит в косматые ели и задумается. Уже без страха, без отчаяния смотрит на черный, клубящийся в их изножье туман. И во взгляде сквозит что-то вспомнившееся из прошлой жизни. А какая у нее была жизнь?

Не все ли равно, думал дед… Хоть какая — пускай. Главное, что кончилась, прошла. «Но вот только прошла ли?» — думал он. Так приглядывается она к черным елям, словно это враги, словно месть она вынашивает, строит зловещие планы.

Через неделю вся выпрямилась, как прибитая к земле трава выпрямляется после грозы. Выпрямилась, наливаясь неведомой силой. Стала выходить гулять в лес. Дед брал с собой. А потом — и одна. Только темные ели все время стороной обходила. Что-то еще пугало ее, какие-то воспоминания пробуждало.

Прибирать стала в доме, за водой родниковой с дедом бегала, а по вечерам играла с ним в карты. Он рассказывал ей про свою очень долгую жизнь, где и как, что и много ли, только все про Полину выходило, все про Полину. И глаза у деда тогда сияли, как молодые. А портрет со стены улыбался ему, словно в ответ…

2

Ка не мог рассказать никому про свою находку. Да и сам вроде бы забыл о ней. Так ему сначала казалось. Захлестнула работа, реальность. Даже ездил однажды к деду, продукты возил, — видел Нелю лишь вскользь.

— Все живет?

— Пусть живет, мне веселей.

— А кто она? Откуда? Узнал?

— Да не все ли равно.

— Дед, ты же не будешь за ней всю жизнь ухаживать?

— Долго ли мне жить-то еще…

— Может, ее домой отвезти? Дом у нее есть?

— Захочет — сама уйдет.

Уйдет. Действительно, не навеки же с дедом останется. Уйдет когда-нибудь. Если помнит, куда ей идти.

Времени не было дольше беседовать с дедом, разглядывать Нелю. Что-то в ней изменилось, он заметил, другой она стала. Но лучше ли? Стала более будничной. Не находкой, но кем?

— В два у меня встреча, я поехал.

Ехал назад и думал о том, как это все странно. У него в загородном доме живет незнакомая женщина. Он сам привез ее туда, и она там живет. Получается, что она теперь его немножко. Смешно.

Целый день он крутился, люди мелькали, работа переполняла азартом, и все получалось. А вечером позвонила Таня, она заболела, не придет. Он спросил, не нужно ли чего? Не приехать ли к ней?

— Нет, нет, нет, еще заразишься. Потом позвоню. Не скучай.

И он остался один. И как-то само собой так получилось, что сел и задумался, глядя в вечеревшее небо. Да нет, не задумался, просто смотрел, как заходит солнце, как небо темнеет, и ни о чем не думал.

А когда очнулся, то понял, что бессмысленно смотрит в окно вот уже полчаса, и в холодный пот его бросило. Все, хватит. Это наваждение какое-то…

Наваждением было и то, что Неля поселилась в его снах. Он не думал о ней, а она являлась каждую ночь в его сны. Он не знал ее, а она вела себя там так, словно целый век с ним знакома. Бред, просто бред. Снова он поехал к деду, присмотрелся к ней. Ничего особенного. Это не та Неля, не Неля из его снов. Она понятия не имеет, где каждую ночь блуждает ее слабая тень. Она не участвует в этом колдовском наваждении. Мысли на расстоянии не передаются, не может один человек влезть в сны другого вот так, без всякого желания и предупреждения. Вокруг — реальный мир, и нужно смотреть на него трезвым взглядом. И оценивать трезвым умом. Вон она ходит между грядок, реальная женщина между грядок с реальной редиской, с прозаической дурацкой редиской. Вот она оборачивается. И скользит по нему невидящим взглядом, и снова продолжает свой обход участка. Все бы ничего, если бы он не видел уже этого взгляда во сне. Точно такого же взгляда.

Он уехал и снова не знал: сны или явь колдовская преследуют его по ночам. А Неля приходила, как только он закрывал глаза. Стояла рядом, и жарко становилось от этого. И сердце умирало, не слышно его было совсем, а потом вдруг летело куда-то вниз, будто в пропасть.

Просыпаясь, он чертыхался, лез под холодный душ, никак не мог привыкнуть к этим дурацким снам. Да и кто она такая? У него есть Таня. Таня будет его женой. Таня была всегда рядом. Но Таня ему почему-то не снилась…

3

Ведь все равно, где ты и как, — главное, что ты живешь. Главное — воды расступились мутные и можно дышать безболезненно и легко. Но темные ели там, за оградой, напоминали обо всем, что с ней случилось. И вскрикивала она по ночам, и просыпалась на мокрой от слез подушке. И оживая, она стала все чаще и чаще задумываться, кто же виноват во всем, что с ней случалось?

Сама виновата. Конечно, сама. Но вот только… Темные ели… Как будто существует где-то на свете зло. Страшное зло, которое правит миром.

Но вот есть же дед, он из другого мира. Он из мира добра. Ей не повезло, она не в тот мир попала сначала… Только как же теперь ей выбраться?

Она ведь давно попала туда, и сколько зла сотворила сама, сколько принесла его другим. Нет, она все время чувствовала, что чья-то жесткая рука направляет ее, что она лишь марионетка. И не отпустила ее до сих пор эта жесткая рука. Значит, она и теперь может причинить боль. Кому? Деду? Внуку?

«Ни за что!» — думала она, и кулаки ее сжимались, и зубы сжимались до боли. Ни за что! Она освободится от жесткой руки, зло должно быть наказано. Но кто знает о нем, кроме нее? Кто накажет?

Сама, сама. Нужно только набраться сил и за все рассчитаться, за все! Но не сейчас, иначе она снова попадет за зарешеченные окна. Нужна твердая рука, ясное сознание, четкий план. Она станет сильной. И вот тогда, тогда… Он заплатит за все!

Неля начала бегать по утрам по лесным тропинкам. Останавливалась в самой чаще и дышала воздухом, который разливался от хвои в сосновом бору. Ей казалось, что с каждым вздохом она набирается мужества, становится чуточку сильнее. Но каждую ночь мутные воды все-таки захлестывали ее, все еще было живо в душе: безобразие ада и бесполезность молитв. Зло должно умереть! И пусть даже вместе с ней, если нужно. Пусть никто не посмеет ломать чью-то жизнь в угоду… чему? Капризам своим? Желаниям близких? Сыновней прихоти? Она еще была слишком слаба, чтобы раздумывать об этом спокойно. А может быть, прав был Старик и место ей за зарешеченными окнами? Может быть, в ней поселилось то самое зло? Но тогда почему же так больно ей вспоминать о том дне, когда телефонный звонок убил в ней… Нет, нет! Зло в Старике! И она заплатит ему за все.

Неля вдруг почувствовала страшную слабость и упала на мхом заросшую землю. Ей не выбраться из этой паутины. Липкая паутина обволакивала ее мозг, словно Старик снова плел ее, и Неля билась бессильно, готовая сдаться. И снова почудились воды, смыкающиеся над головой. И тогда она вспомнила, как они расступились и показалось лицо. Обычное человеческое лицо. И просветлело небо.

Где-то около дома скрипнули тормоза. А вот и он. Когда он здесь, она успокаивается. Буря смиряется в ее душе. Становится тихо вокруг. Нет, она еще не сломлена. И снова бежит Неля, а ветки хлещут по лицу. Спокойно, спокойно. Медленно идет, стараясь отдышаться. Она не подходит к нему. Она не хочет утащить его в свой омут. Пусть живет. Она только побудет немножко рядом. Напитается этим покоем и этой силой. А потом она уйдет и, может быть, никогда уже никуда не вернется. Ни в этот тихий дом, ни в дом с зарешеченными окнами…

4

Таня выздоровела, и они снова проводили вместе вечера. Только Ка стал поглядывать в вечереющее небо, а так все было по-прежнему.

— Ты как будто куда-то хочешь пойти и раздумываешь, не поздно ли.

— Что? — он очнулся.

— На работе сложности?

— У меня?

— Ты меня вообще слышишь?

— Да, родная, да…

Говорил слишком мягко, на себя не похоже, прятал голову у Тани на груди, пытаясь отделаться от своих снов, укрыться, спастись. Только взгляд уплывал все куда-то к окну. Что-то там как будто манило, смеялось, убегало, зазывало броситься вслед.

— Извини, я, наверное, просто устал.

И она понимающе кивала, и не оставалась у него, уходила. А потом не спешила звонить. А он проводил каждую ночь в удивительных снах, над которыми больше был не властен. Но ему не нравились вещи, над которыми он был не властен. И тогда он взял чистый лист и написал сверху: «Неля — кто она?». И задумался. Неуравновешенная? Да. Красивая? Нет. Странная? Да. Сумасшедшая? Похоже. Он поставил вопрос в скобочках. Она нежная, добрая? Да. Агрессивная? Мухи не обидит. Сколько ей лет? Тридцать, плюс-минус. Так и запишем. Что с ней случилось? Сбежала от мужа? Тогда каким же он должен быть зверем? Напали на нее?

Он посмотрел на листок, скомкал его и стал собираться. Хватит! Хватит этих дурацких вопросов, на которые нет ответов. Нужно все выяснить: «Дед из ума выжил, и я туда же! Вот приеду и заставлю все рассказать. А то надо же: загадочная какая! Снится, понимаете ли, каждую ночь. Когда все прояснится, станет как все. Перестанет бродить по ночам в чужих снах». Он собрался и хлопнул входной дверью. А в квартире осталась тишина, и за окном — вечереющее небо, почти совсем темное…

5

— Эй, не спите еще?

Вышла Неля.

— Дед к соседу ушел. (Какой он тебе дед?)

— Ну что, поговорим?

Вот и кончились тихие деньки. Полетела волна, захлестнула.

— Садись-ка. И давай рассказывай, кто ты? Откуда? И как в лесу оказалась?

Смотрит, только смотрит, дико, затравленно. Отступает в комнату. Он за ней.

— Ну, хватит! Почему бы не поговорить по-человечески?

Заметалась, ищет выход…

— Ну нет.

Он берет ее за руку, сажает на стул.

— Все, рассказывай. Хватит играть…

И не договаривает. Потому что Неля начинает кричать. Взгляд ее теряет ясность, пальцы рук скрючены, крик переходит в хрипы, она хватает ртом воздух, но его все равно не хватает ей. Тьма от елей за забором распространяется быстро в доме, становится темно, нечем дышать, Неля падает, липкая паутина накрывает ее, и она не в силах пошевелиться, неужели это конец?

— Что такое?

Прибегает дед.

— Отойди, — кричит он внуку, — отойди!

Бежит на веранду за водой. Возвращается, расплескав полстакана.

— Тише, Неличка, тише, родная.

И к стучащим зубам стакан прижимает. Пытается разжать зубы.

— Неличка…

Ка становится страшно. Никогда он такого раньше не видел. А дед? Выходит, с ней уже были эти приступы. Он, кажется, знает, как помочь. Значит, все-таки — сумасшедшая. И мысли его уже где-то завертелись, где-то вокруг врача знакомого, точно — Тамара Петровна поможет, только вот она сейчас на конференции в Москве, вернется, кажется… Да что это с ним? С какой такой стати он эту дурочку будет лечить? Кто она ему? Это ведь все только сон, наваждение… Но другой голос все бормочет и бормочет у него внутри про Тамару Петровну, про книжку по психиатрии, что стоит у него на полке, которую в руки ни разу не брал, почитать нужно, Достоевского перечитать, у него все такие, может, обойдется, бывает же, мало ли что…

— Уезжай, — говорит дед. — Не надо тебе тут, когда она проснется.

Ка выходит из оцепенения, а Неля уже спит на руке у деда, вздрагивая, всхлипывая. И он уезжает.

Вдоль дороги бегут фонари все быстрее и быстрее. Начинается дождь, где-то гром ухнул, рядом совсем, крупные капли упали. Три тяжелые капли не удержала разбухшая дождевая туча. Сорваны ее легкие туманные запоры и потекли вниз потоки воды. Он включил дворники, и те запели: тише, тише… Он отогнал машину на стоянку и вернулся домой весь промокший. И еще долго сидел и смотрел, как шумит дождь и как схлынули куда-то, провалились белые ночи, самые первые белые ночи…

Среди ночи он проснулся, там, во сне, еще гнался за ним Нелин крик по пятам. Она снова кричала, а потом задыхалась задушенно, и глаза становились стеклянными. Что с ней? Ну не может же быть, чтобы таким человек родился. Вот родился и кричит ни с того ни с сего диким голосом. Или может? Он взял с полки справочник по психиатрии, устроился поудобней в кровати, закурил и стал читать…

Глава третья

1

Ка всегда был дотошным, чего бы ни касался. Вот и теперь. Он изучал психиатрию как студент, которому завтра сдавать экзамен. В ворохе психических заболеваний, симптомов и синдромов он выбирал что-нибудь подходящее для Нели. Так привередливо женщины порой выбирают платье, перемерив все, что есть в магазине, и каждый раз придирчиво качая головой: не то! Что им надо — сам черт не разберет. Они этого не знают.

Только им кажется, что, примерив, они тут же узнают. А потом им кажется, что так же они узнают и свою любовь, стоит ей показаться на горизонте, и своего ребенка из тысячи новорожденных младенцев. Но ведь у многих женщин, как известно, нет вкуса. Не значит ли это, что не узнают они никогда ни то самое платье в супермаркете, ни свою любовь, ни розовощекого младенца, когда их приведут в комнатку с десятком совершенно одинаковых орущих малышей.

Ка штудировал текст, листал страницу за страницей и в примерах, вместо слов «пациентка Л., 45 лет», вставлял «пациентка Н., 30 лет». Читал и понимал, что не про нее это. В какой-то момент чтение опротивело ему, и он перешел на Достоевского. Там, в учебнике по психиатрии, все выглядело так, будто люди рождаются для того, чтобы сходить с ума, тупо и жутко выставляя напоказ проявления своей болезни. А Достоевский показывал, как жизнь ломала людей и какие страсти разбивали их психику вдребезги. Больше всего в учебнике психиатрии Ка поразил случай, когда пациентка «в тридцать лет неожиданно стала проявлять странную склонность: крала конфеты у маленьких детей». «Как это возможно? — думал Ка. — Она что, прокрадывалась тайком на детские дни рождения, пикники, терлась у стола и воровала сладости? Или дежурила у прилавка школьного буфета, сопровождая потом каждого ребенка, купившего шоколадку, до… Глупость какая! Это не Неля, совсем не Неля. В ее глазах стоит такой ужас…»

Достоевский тоже мало чем помогал. У его сумасшедших было так много на это причин, что трудно было определить, с чего все началось. А уж кончалось все совсем неинтересно…

Ка долго курил и бесцельно шатался по комнате. Майские праздники, на несколько дней лишившие его работы, были успешно провалены. Таня куда-то укатила с подругами, к Артему он не пошел, к деду не поехал. А собственно, почему он не пошел к Артему? Вот дурак! Еще успею, решил Ка, забираясь под душ. Потом он оделся и, непростительно громко напевая, отправился на стоянку.

Что едет он в сторону загородного дома, а вовсе не к Артему, он обнаружил не сразу. Там, где нужно было повернуть вправо, повернул влево. А когда положение еще можно было исправить на следующем повороте, он уверенно выбрал снова не то направление. Ему было немного страшно, немного неловко перед Нелей за свой допрос. Но его тянуло туда необыкновенно. Ведь Неля его снов была так дивно хороша. Даже нет. Она была самая обыкновенная. Но его, Ка, почему-то тянуло теперь к ней как магнитом. Как только память услужливо вырисовывала ее портрет, а делала она это слишком уж часто, сердце начинало кувыркаться в груди, а потом долго не могло успокоиться. Он испытывал к Неле страстное желание. Это так по-человечески называется. Но по-человечески в этом процессе должны быть задействованы еще и мысли, планы, сознание. А у него было задействовано только странное внутреннее существо, о котором он лишь недавно узнал. Поэтому выходило, что желает он ее неосознанно, то есть не сам, а как-то навязанно со стороны. Кто же ему навязал это наваждение? Да неужели она?

2

— Ты извини меня…

— Да, я понимаю. (Понимает!)

— Хотелось хоть что-нибудь о тебе узнать.

Опускает глаза.

— Может, что-нибудь скажешь?

Он опускает голову, пытаясь заглянуть ей в лицо. Чтобы заметить чуть теплящийся в ней кошмар, закипающий страхом от его слов.

— Ты хочешь выгнать меня? (Ага! Выгнать! Значит, сама она уходить не собирается…)

— Нет, нет!

— Тогда что?

— Я хочу помочь тебе.

Сказал и удивился. Неужели это он сказал? И как искренне! Сам же и поверил! Как будто это шло изнутри. Опять изнутри!

Начинавший клубиться черный туман вдруг замер и пополз назад. «Помочь» — слово упало в давно приготовленное гнездо ее сердца. Вот что ей нужно. Помощь. Нет, не там, где она будет разделываться со злом. Здесь и сейчас, чтобы встать наконец на ноги, чтобы перестать бояться за свой рассудок, за свою жизнь. Вот он стоит и ничего не боится. Не боится, потому что не знает. Сильный, потому что его это не коснулось. Она тоже когда-то считала себя сильной. Но ведь ей нужна помощь. Даже если для того, чтобы истребить окончательно зло, требуются сразу две жизни. Пусть будет маленький ад для двоих, но пусть не будет больше зла.

— Я была замужем, — сказала она. — Но муж — он сумасшедший. Но это давно и неважно. Моему сыну сейчас полтора года, и он живет у бабушки в другом городе. Я жила в Токсово, Комендантская гора, дом 1. А зло поселилось в Песочном…

Эта скороговорка запомнилась ему как молитва. Неля замолчала, и, откуда ни возьмись, спешит уже дед. Глянул на внука из-под нахмуренных бровей, посмотрел на Нелю и, уловив в ней что-то, позвал к столу.

— Я сейчас, сумку из машины достану, — пообещал Ка.

В машине он достал блокнот и судорожно записал все, что сказала ему Неля. Он принес продукты, пили чай, болтали о погоде. Неля почти не смотрела на него и не разговаривала с ним. А вот когда дед к ней обращался, даже смеялась. Удивительно она смеялась. Только какая-то трещинка была в ее смехе. Едва заметная, но если заметить и задуматься — такая тягостная. Когда Ка прощался, Неля посмотрела ему прямо в глаза и протянула руку. От ее руки не било током, как в его сумасбродных снах, но ее руку совсем не хотелось отпускать, хотелось притянуть ее к себе и сказать: «Ну хватит валять дурака, мы ведь тысячу лет знакомы. Мы еще с той, прежней жизни знакомы. Ну расскажи, что с тобой стряслось, пока мы были в разлуке, пока не нашли друг друга…»

А она смотрела на него, словно они заговорщики. Словно нельзя произносить вслух тех слов, которые они говорили друг другу в снах, или там, в другой жизни. Словно надо таиться до времени, а потом только окажется, что это действительно она, та Неля, из его снов и из его предыдущей жизни.

3

Он поднимался по лестнице, не дождавшись лифта, и держал в руках записочку, написанную самому себе: «Была замужем… зло поселилось в Песочном».

В принципе, конечно, можно рассматривать это как бред сумасшедшей. Но он почему-то рассматривал как шифровку резидента, он должен был подобрать шифр, он должен был понять смысл и прийти на помощь. Но ведь если это показать какому-нибудь психиатру, например, Тамаре Петровне, тот безусловно решит, что Нелю необходимо госпитализировать. И его вместе с ней заодно. Тут он расхохотался, полез за ключами, а дверь вдруг распахнулась: на пороге стояла Таня.

Трудно сказать, какой у Ка при этом был вид. Очевидно такой, словно его накрыли с поличным. Таня стояла и грустно улыбалась.

— Ты совсем забыл обо мне.

— Ну как ты могла подумать? Я просто… Просто я…

— Не придумывай. Ты просто забыл.

— Да не о тебе я забыл, — все еще пытался оправдаться Ка. — Я про все на свете забыл…

Ну и сказал! Еще хуже стало.

— Таня, прости, я же никогда раньше…

— Раньше — никогда.

— Это случайность.

— Ты уверен?

Таня все-таки оставляла ему шанс.

— Ну конечно! — ухватился он за него. — Еще не поздно все исправить!

Он говорил, а сам прятал записку куда-то за спину, да так неловко, что вряд ли это ускользнуло от ее внимания, от ее шарящих глаз… Нет, она не обнаружила в нем ничего такого, что подтверждало бы его слова про случайность, про то, что он не забыл о ней. А потом подтверждало бы этот долгий поцелуй, начавший долгую певучую ночь, его желание, его ненасытность…

4

Ночь была долгой. Ему казалось, что конца ей не будет. Таня спала рядом, он ворочался с боку на бок, а ночь затягивала каждую минуту в вечность. Завтра — последний выходной. Потом — работа. Значит, только завтра он сумеет проверить… Что там она такое наговорила?

Он потихоньку встал, пытаясь не разбудить Таню, вышел на кухню и включил свет. Вот она — шифровка. И что мы имеем? Ненормальный муж? Чтобы проверить, нужна фамилия. Желательно — его. Значит, пока не выйдет. Сын очень маленький и почему-то у мамы. Лишили родительских прав? Или как? Жила в Токсово! Вот это уже теплее.

— Таня, — сказал он, как только она открыла утром глаза, — это кофе.

— В постель? — в ужасе воскликнула Таня.

— А что? — он заглянул в чашку. — Мечта каждой женщины…

— Каждой женщины, которая не любит чистить зубы! Ни за что! Допинг принес, чтобы я скорее пришла в себя и убиралась? — спросила она то ли в шутку, то ли всерьез.

— Нет, нет, нет, — он был готов ко всему. С таким азартом он обычно вел самые сложные переговоры на работе. — Я собираюсь провести весь день, помогая ближним своим. И тебя бы с удовольствием приобщил. Звонил Артем. Он интересуется дачами. Хочет снять на лето. Сегодня они с детьми едут в Белоостров, а мы двинем в Токсово.

— Зачем?

— Чтобы сэкономить им время. За один день убьем сразу несколько зайцев в разных местах. Поедем?

5

Он ехал со скоростью сто километров в час, но ему казалось, что они не успеют. Что, как только подъедут к дому номер 1, его образ задрожит в воздухе и медленно растает.

Ровная дорога понеслась с горы на гору, что и означало — Токсово. Лыжи, трамплины, что-то еще такое снежное и деревянно-палочное. По обе стороны дороги стояли группками игольчатые деревья: сосново-еловые. Мелькнула мысль: «А почему бы Артему действительно не снять здесь дачу? Места чудесные, хвои — сколько хочешь, детям полезно».

Он несколько раз выходил из машины и расспрашивал прохожих, какая из здешних гор будет Комендантская. Никто ничего не знал. Прохожие оказывались такими же дачниками, рыскающими в поисках уютного гнездышка на лето. А местные жители объясняли все настолько путанно, что Ка несколько раз заезжал в тупики. У озера какой-то рыбак ткнул пальцем в гору и вдруг задумался:

— Да вроде нет там первого дома…

И действительно. На Комендантской горе первого дома не было. Вот так! И выходной пропал. Понимал же — бред! Но на всякий случай он вышел, прогулялся по улице. Таня тоже вышла и спрашивала теперь у женщины из соседнего дома, где здесь поблизости сдают дачи.

«Значит, девушка бредила. Просто бредила, — решил он. — Или издевалась? Сумасшедшие не издеваются, они живут и ежечасно бредят…»

Когда ехали обратно, Таня спросила:

— Ты недоволен? Мы ведь им пять адресов нашли. И места красивые, и цены смешные.

— Доволен.

— Устал?

— Да, наверно. Я уже весь целиком в завтрашнем дне.

— А кто дал тебе тот первый адрес на Комендантской горе?

— Какая разница. Пошутили люди.

— Может быть, они давно здесь не были? — спросила Таня.

— Что значит «давно не были»?

— Мне соседка рассказала, что первый дом еще два года назад существовал…

Он сильнее сжал руль и сосредоточился, чтобы не повернуть вот так сразу назад, а сначала придумать для Тани какое-нибудь более-менее убедительное объяснение. А Таня между тем продолжала:

— В этом доме жила семья. Хозяин умер лет пять назад. Остались мать и дочь. Дочь через какое-то время вышла замуж, а мать не захотела жить одна, бросила все и уехала к сестре в Подмосковье. А рядом в то время решили больницу строить и, представляешь, по ошибке начали ломать не старый домик, где фельдшер помещался, а этот, первый. Как разнесли крышу и стены да увидели, что там еще мебель кое-какая осталась, так и поняли, что ошиблись.

— Да, у нас такое случается, — буркнул Ка, сделав вид, что слушает вполуха. — Ну?

— Что?

— А дальше?

— Все. Вещи разворовали. Адреса мать никому не оставила. А дочь, по слухам, жила в городе у мужа. Только никто не знал где. Вот такая глупая история.

Таня замолчала, а Ка все еще хотелось узнать… Но как спросить? А вот так, взять и спросить:

— Таня, а имена этих бедолаг соседка не называла?

— Нет.

Ну конечно, он, собственно, так и думал. С какой стати?

— Нет, только фамилию.

— Какую?

— Поехали.

— Какую фамилию?

— Поехали!

Только тогда он заметил, что давно горит зеленый и машины рядом тронулись с места.

— Зимины.

— Как?

— Зи-ми-ны. Тебе это что-нибудь говорит?

— Нет.

— Тогда внимательно смотри на дорогу.

6

Среди рабочего дня он отыскал в телефонном справочнике адрес своего давнишнего приятеля Ильи. Когда-то они вместе учились в институте. То есть Ка учился, а Илья бил баклуши, совращал девушек и бесконечно пил пиво и даже, кажется, спал с бутылкой «Мартовского». Однажды его заснял в таком положении негр Фрэд, сосед по общаге, и фотография обошла весь факультет, осев на столе у декана. Там ее наконец оценили по достоинству и вывесили в студенческой «молнии» с подписью: «мартовский кот». Однако успеваемость Ильи никогда ниже троек не падала, поэтому его все пять лет никак не могли отчислить и в конце концов выдали диплом инженера. Илья за дипломом даже не пришел.

— «Тебе освобождение от военной службы выдали?» — спросил он Ка. — «Какое освобождение?» — не понял тот. — «Синенькое такое, с гербом. Ах, извини, у тебя, наверно, красненькое…» — «Ты про диплом?» — «Про освобождение!..»

Когда началась перестройка, Илья тут же включился в нее и начал все перестраивать. Сначала он взялся перестраивать бизнес какого-то южного магната, торговавшего в наших краях фруктами. И перестроил! Предприятие магната росло так же зримо, как и его живот. Магнат постепенно, усилиями Ильи, становился монополистом по персикам. И вот, когда до полного монополизма оставались какие-то там две малюсенькие сделочки, магнату всадили пулю в затылок на центральном рынке города. И никто ничего не видел. И никого так и не нашли. Илья переживал при этом даже больше его жены, или жен, как у них там полагается. Потому что жен теперь брали на содержание родственники магната, а у Ильи дело всей его жизни шло прахом. Он остался у разбитого корыта. Другие магнаты не хотели брать его на работу и становиться монополистами по персикам. И по вишням тоже не хотели. Их устраивал небольшой барыш, гарантирующий сохранность жизни.

Тогда Илья решил создать свой бизнес. Он грохнул все свои деньги на оргтехнику и решил издавать книги. Книг тогда в Ленинграде было еще меньше, чем персиков. Это сейчас на лотках по соседству мирно гниет и то и другое. Так вот, помещение под офис ему было не по карману, поэтому он устроился в собственной квартире. И автор у него нашелся. Седенький такой старичок, ас в математике. Когда же математический справочник был сверстан, в квартиру заявились пятеро громил. Они наставили на Илью пистолет и начали выносить из комнаты оргтехнику, а также «бомбить» по дороге все, что попадалось под руку.

Пока четверо из них грузили компьютеры, Илья прикинул, что он никак не меньше ростом громилы, который стоял с пистолетом, и стукнул того чем-то по голове, схватил первое, что попалось под руки, и дал деру.

Под руки ему, надо сказать, попался процессор от Макинтоша. По тем временам — вещь ценная. Он его загнал потом очкарику-компьютерщику, у которого руки тряслись и слюнки бежали от такой вещицы, полученной в полцены. А на вырученные деньги Илья приобрел пистолет.

Теперь он знал, что в бизнесе самое главное — защита. Поэтому решил вовсе не заниматься бизнесом, а заниматься защитой тех, кто им занимается. Парень он был до крайности ловкий и через несколько лет стал директором процветающего охранного предприятия. Ка слышал, что он занимается и частным сыском, но по телефону Илья завопил:

— Старик, ты что?! Сбрендил? У меня охрана! Только охрана. А у тебя что?

— У меня маленькое, но хорошо оплачиваемое дело по частному сыску.

— Уголовное?

— Гражданское.

— Не-е, я не занимаюсь, — сказал Илья, но уже не так уверенно. — Давненько не встречались. Может, пообедаем вместе?

— Скажи только где.

Они встретились в каком-то маленьком безликом кафе при магазинчике, без названия, каких развелось сотни.

— Это твое любимое место?

— Работа не позволяет иметь привязанностей. В большие рестораны вообще не люблю соваться — одни знакомые. Тусуюсь по забегаловкам. Так что там у тебя?

— Ты же не занимаешься…

— По телефону не занимаюсь. Это точно. Что нужно?

— Нужна биография девушки по фамилии Зимина, проживавшей в Токсово на Комендантской горе в доме номер один, ныне разрушенном.

— А сама она кто? В бизнесе или чья-то?

— Сама она не знаю кто, а живет у меня сейчас и очень смахивает на сумасшедшую.

— Как у тебя? — Илья поперхнулся. — А раньше, помнится, ты после самых сверхнормальных дам руки по два раза мыл…

— Ну, не совсем у меня, — смутился Ка. — У деда. Я ее нашел. Понимаешь, около дома, в лесу, без сознания. Зовут Неля. По крайней мере так говорит. Ведет себя странно, ничего не рассказывает. Вот только адрес назвала, а дома-то уже и нет.

— Так сдай ее куда следует, чего мучаться! — удивился Илья. — Девушка, нам бы пивка, — поймал он официантку за локоток. — Только безалкогольного. Новые времена — старые нравы, — сообщил он, оборачиваясь к Ка. — Так, значит, сдавать ты ее не собираешься, — это он уже сам с собой разговаривал. — Значит, что-то такое там есть. Какой-то криминал. Заложницей держишь?

— Да нет же…

— Насколько я тебя знаю, — сказал Илья, — ты с женщинами в бессознательном состоянии ничего общего иметь не можешь. Значит, интрига уходит корнями в бизнес. А это стоит дороже.

Ка, краснея и не зная, как объяснить ему, решил не выпендриваться и говорить на понятном для Ильи языке:

— Может быть, и в бизнес. Пусть дороже. Мне многого не надо. Хотя бы какую-нибудь информацию. Любую!

— Это все так говорят сначала. А потом оказывается, что нужно еще одну информацию, потом еще одну, а потом начинают требовать услуги нелегальные оказывать…

— А ты?

— А я не оказываю!

— По телефону?

— Ни по телефону, никак! Я нелегальщиной не занимаюсь. Я охранник.

— Понятно.

— Завтра позвоню.

— Уже завтра? — немного испугался Ка.

— А у меня все быстро. На том стоим.

7

После обеда Ка вернулся на работу. Надвигался традиционный летний застой в делах. Телефон звонил не так часто, встречи с партнерами становились все реже, они стайками отлетали в южные края к берегам теплых морей. У Ка было время посидеть и подумать. И думал он о том, что вот завтра зазвонит телефон, вот именно этот его белый офисный телефон, и Неля перестанет быть загадочной и таинственной. Она больше не будет являться в его сны с такой непонятной настойчивостью. Завтра он узнает, в каком институте или техникуме она училась, где работала, как звали ее мужа и как зовут сынишку. Он узнает наверняка, что у нее есть своя жизнь, и она уйдет от него в эту свою жизнь рано или поздно. Он поймет, наконец, что его находка — случайность, просто у судьбы чуть дрожала рука, когда та выводила маршруты их жизненных тропинок, и эта дрожь была причиной тому, что две тропинки, не имеющие никакого отношения друг к другу, неожиданно пересеклись. Завтра все встанет на места. Каждый из них пойдет своей дорогой.

А Неля с каждым днем выпрямлялась, душа ее окрепла, только вот никак еще не могла оторваться от земли. Крепко были связаны ее крылья. По вечерам, совершая очередную пробежку (ведь она должна стать сильной!), Неля останавливалась теперь у темных елей и без страха пристально разглядывала их. В корнях лежала белая пена, а лапы были покрыты чем-то вроде плесени. Страх ушел. Если заглянуть страху в самую душу, он оказывается старым заплесневелым детским сном. «Я иду, Старик! — шептала Неля. — Ты ждешь меня? Я иду!»

Она стала следить за собой. Нет, к косметике не притрагивалась. Натирала лицо клубникой, умывалась козьим молоком, пила какие-то травы. От этих ухищрений ее загоревшая кожа стала бархатной. Неля сидела на лавочке под кустом сирени, подставив лицо солнцу, и не видела, как во двор вошла красивая девушка с распущенными золотыми волосами. Девушка сразу заметила Нелю, но направилась к деду.

«Что она затевает?» — думал дед. Последнее время он слегка нервничал. Он знал, что настанет пора расставаться, и вычислил по невинным приготовлениям, что пора эта приближается. Неля словно готовила себя к какой-то миссии. Что она затевает?

— Здравствуйте, — откуда ни возьмись вынырнула белокурая девица.

— Здравствуй, ты к кому?

— К вам. Ка просил передать продукты, не уверен, заедет ли сегодня.

— А записочки нет? — насторожился дед, потому что девица все посматривала на Нелю.

— Он ведь никогда не пишет записок, — со знанием дела сказала белокурая.

— А откуда вы знаете? — не унимался дед.

— Я уже много лет работаю у него секретарем. Только он не сказал мне, что у вас гости. Может быть, я привезла бы что-нибудь вкусненькое… — белокурая так и шныряла глазами в Нелину сторону.

— Это не гости, — почему-то обозлился дед. — Это невеста внука.

— Ах, вот как…

Ка провел вечер в полном одиночестве. Таня почему-то не пришла. Телефон у нее не отвечал. Да он и позвонил-то только один раз. Ему не хотелось, чтобы она сегодня приходила. Он был совершенно выбит из колеи. Он сидел и смотрел, как садится солнце. Золото, светящееся в окнах соседнего дома, потихоньку линяло, сползало вниз, растворялось в наступающих сумерках…

Глава четвертая

1

Есть тот, кто носит в себе зло, и есть тот, кто когда-нибудь придет с ним сразиться. Их дороги пересекутся в какой-то момент, и один из них перестанет существовать. Вот только кто — это всегда вопрос. Но задолго до этой встречи их жизни текут параллельно. Они еще не знакомы, быть может, друг с другом, но находятся под взаимным влиянием. И если один из них что-то замышляет, то другой не находит себе места, сам не зная отчего…

Сколько он себя помнил — он всегда был стариком. Даже в двадцать пять был стариком. И совсем не помнил, родился ли он таким или что-то однажды состарило его. Он всегда был мудр. Он всегда все знал наперед…

Когда появилась Ольга, он чуточку помолодел. Ему так казалось тогда. Он чуточку поверил в эту жизнь, в то, что есть в ней светлая сторона. Ольга была младше на семь лет, ей было всего восемнадцать, и она с трепетом приняла его предложение. Потом долгие годы он никак не мог разобраться, был ли то любовный трепет или жест человека обреченного, загипнотизированного его силой. Любила ли она его когда-нибудь?

В его жизни было много женщин, но ни одна из них не оставила в душе никакого следа. Были умные, были красавицы, но для него они все были на одно лицо. И только лицо Ольги, ее глаза загнанного оленя он никогда не мог забыть, хотя прошло уже столько лет.

Ольга была хохотушкой, она радовалась жизни как ребенок, любила людей… Может быть, именно это их и разделяло? То, что она любила людей, а он слишком хорошо знал их. И использовал. Они поженились, и она стала реже смеяться. Собственно, чему тут было смеяться? Старик никогда не шутил. В гости никто не заглядывал. Друзей у них не было. Иногда звонили подруги Ольги и робкими голосами просили ее к телефону. Но звонки эти вскоре прекратились. Друзья Старика давно перебрались в Америку, и им нельзя было даже писать в то время.

Они жили в замкнутом пространстве большого дома в Песочном, и Ольга редко выходила за ворота. Ее как будто что-то тяготило все время. Она неуверенно двигалась по дому, пугливо вздрагивала, если он неожиданно появлялся рядом, и косилась на него глазами затравленного оленя. Он любил наблюдать за ней, когда она копалась в саду или когда читала книгу в плетеном кресле на веранде, когда она спала или ела, когда смотрела телевизор. Его сердце переполнялось чувствами, но когда, не выдержав их напора, он подходил, чтобы обнять ее, видел только испуганные оленьи глаза…

Почему она никогда не радовалась? Никогда не принимала его неожиданных порывов? Пугалась, словно просила пощады… Старик решил уже, что она его не любит, как однажды Ольга, отвернувшись к кусту сирени, выдохнула:

— Ты любишь детей?

Она спросила тихо, совсем тихо, но в пустынных залах его души эти слова прокатились, многократно усиленные эхом, и оглушили его. Он поднял ее и закружил, а она обняла его за шею и спрятала лицо на груди. И потом эти их дикие ночи! Они не выматывали, они давали ему силы. Он строил свою империю, скоро у него появится наследник. Жена любит его! Но в душе были лишь пустынные залы, только пыльные портьеры, и очень редко посторонние звуки проникали туда. Там стояла тишина. Мертвая тишина.

Эти пустынные залы снились ему ночами. Он открывал одну дверь за другой, но — ничего, кроме пустоты, кроме багряных портьер, через которые не проникал солнечный свет, кроме гобеленов по стенам. На всех гобеленах была одна и та же сцена. Олень, дико озираясь, взвивался в прыжке, а охотничья стрела уже пронзала его шею… тоненькая струйка крови и ужас отчаяния в глазах. А где-то на заднем плане из-за кустов виднелись скачущие всадники и охотничьи рожки, и он порой даже слышал, как истошно лают собаки…

Ольга таяла от их диких ночей. Силы покидали ее. Нет, она не заболела. Просто перестала смеяться, перестала радоваться жизни, энтузиазм ее схлынул, как отступают воды моря во время отлива, оставляя после себя только голый песок, только камни и тину, щепки и гниющие коряги.

Через месяц она объявила, что беременна, и он тут же сел в машину и уехал, а когда вернулся, завалил ее цветами — белыми хризантемами, которые роняли лепестки на ковер, на кровать, где сидела Ольга, а потом таскал еще минут десять из машины свертки и сверточки с детским кружевным бельем, с диковинными бутылочками, с книжками о детях на все случаи жизни. Может быть, ему показалось, — или она действительно тихонько смеялась. Совсем тихонько. Это был лучший день в их жизни, последний их лучший день.

Сын родился в срок, как положено, и был удивительно похож на мать. Старик не смел шелохнуться, когда в больнице ему вручили необыкновенно маленький живой сверток. Он стоял, и ему казалось, что ноги подкосятся, что он сейчас упадет, что, не дай Бог, выронит свою драгоценную ношу. Подошла Ольга и уверенно взяла сверток на руки. Она еще никогда не испытывала такого превосходства над ним…

Дом утопал в цветах. Они стояли в напольных вазах, в хрустале, в трехлитровых банках, в стаканах и даже в рюмках. Она вошла и удивленно огляделась. Он не позвал гостей, не накрыл стол. Он не хотел ни с кем делиться своей радостью. Он был жаден.

Ольга после рождения сына повзрослела. Больше не было оленьего взгляда, она не вздрагивала, когда он, подкравшись, неожиданно обнимал ее. «Это ты?» — спрашивала. Словно кого-то еще ждала в их большом пустом доме.

Старик теперь зарабатывал деньги. Он брался за все, что подворачивалось. Его сын должен получить все. Все! И он проводил на работе целые дни, а по вечерам садился к кроватке с крохотным маленьким существом и умирал от счастья.

Ольга выросла, из девушки превратилась в женщину. Муки материнства из каждой девочки делают женщину. В чем тут разница? Женщины более жестоки. Превозмогая немыслимую боль, они потом смотрят на мир по-другому, и совсем уж по-другому немного снисходительно смотрят на мужчин. Женщины хладнокровнее. Они легче переносят житейские драмы. На пороге между жизнью и смертью им открывается какая-то недоступная мужчинам тайна жизни, отчего они смотрят на тех потом свысока. Всегда — немного свысока.

Пока Старик возился по вечерам у детской кроватки, Ольга хандрила. Порядок в большом пустом доме наводила сухопарая дама средних лет, которая хозяйничала у Старика еще до его женитьбы. Поговорить с ней не удавалось. На любое обращенное к ней слово она поджимала губы и прятала глаза. Буркнет что-нибудь в ответ — и след простыл. Пошла шуршать по лестницам чистым бельем, пахнущим лавандой, щеткой тихонько двигать, перьями сметать пыль с диковинных растений. В саду крутился садовник — глухонемой. Он все время улыбался Ольге, но разговаривать с ним можно было только знаками. А сухопарая дама, готовя обед, запиралась на кухне.

Старик пытался увлечь чем-нибудь жену. Но ей все было не интересно. Она умирала от скуки. А однажды, когда он, придя с работы, занял свой пост у детской кроватки, сбежала.

Старик был тогда слишком ослеплен своим счастьем. Гуканье малыша, его такой удивительно сообразительный взгляд, то, что он так похож на Ольгу, а самое главное то, что в этом крохотном создании течет его кровь, — все это завораживало, заставляя на долгие часы забывать обо всем на свете. Он понял, что Ольга куда-то уходила, только когда она вернулась. И понял не потому, что она стояла в плаще и в шапочке, а по ее взгляду. Взгляд был совсем чужой. Она притащила за собой в дом тот враждебный, отвратительный мир, который лежал за глухим забором.

— Я была у подруги, — сказала она, излучая жестокую радость, и вопросительно посмотрела на него.

Он не ответил, и она вышла в другую комнату. Когда он обернулся к детской кроватке, то понял, что счастье покинуло его раз и навсегда и вряд ли вернется когда-нибудь. Мыльный пузырь его лопнул и рассыпался разноцветными брызгами. Старик посмотрел на сына и решил, что, кроме этого маленького мальчика, у него в мире нет ни души. Нет и никогда не будет. Но эта душа — его.

…Дальше началась тягучая полоса существования, которое не так-то легко сбросить с плеч. Ольги уже не было. Несмотря на то, что она по-прежнему ходила из комнаты в комнату, копалась иногда в саду и учила во дворе двухлетнего малыша ездить в огромной детской машинке, которую сделали на заказ. Это было время, когда они говорили друг другу совсем не то, что думали, а прямо противоположное. Если один внутренне взрывался: «Черт побери! Да сколько же можно?», то вслух говорил: «Ничего, родная» или «Ты устал, дорогой?». Это была жуткая игра, от которой и впрямь можно было свихнуться.

Однажды, вернувшись с работы, он увидел собранные чемоданы.

— Я ухожу.

— Да, ты уходишь, — сказал он ей.

— Я ухожу с Алькой.

— Нет, Алька остается дома. Ты уходишь одна.

На что он надеялся? Что она испугается, останется? А о чем думала она? Что сможет пойти в милицию и написать на мужа донос: «Мой муж, гражданин С., не отдает мне сына…» Нет, она не смогла.

Он узнавал потом, где она и с кем. Что-то такое бродило в нем, похожее на мужское пресловутое самолюбие, на ревность. Оказалось — инженер, жалкий и убогий. Из тех, которые жгут костры не для того, чтобы посмотреть, как горят города, а только для того, чтобы петь около них под гитару глупые песни про несуществующее счастье. У которых порыв души выливается в хриплое петушиное кукареканье, и только. Она предпочла такого. Ну что ж! Ей с ним жить. А он будет жить с Алькой. Самолюбие его больше не беспокоило, ревность испарилась. Он понял, что ушла она не к другому, а просто сбежала от него. Но как тесен бывает мир, когда в нем только два человека и один маленький ребенок. В этом мире некуда бежать.

Инженера сократили на службе в тот же год. Не зная, что же теперь делать, а точнее — ничего вообще не умея, он подался в прапорщики и неожиданно получил назначение куда-то далеко на Камчатку. Обещали деньги, он и поехал. Говорили, на три года, он и поверил. Ольга приходила к Альке, плакала потом в саду, поседела как-то сразу, совсем перестала следить за собой. Металась, сердце ее рвалось на части, но все-таки уехала вместе со своим прапорщиком.

Денег на Камчатке платили ровно столько же, сколько и везде. В основном давали продуктовые пайки. И если инженера это радовало, то Ольгу — совсем нет. Она мечтала съездить к сыну, в Ленинград. Но все не получалось. А потом она заболела. Неожиданно и страшно. Рак груди. Старик узнал о ее смерти только несколько лет спустя, когда инженер вдруг явился в его дом за глухим забором, засаленный и потрепанный, с початой бутылкой водки, и, вытирая кулаком под носом, все пытался передать какие-то ее слова, но то ли язык у него заплетался, то ли он эти слова не очень хорошо помнил, воспроизвести, что же она такое сказала, умирая, — а она что-то точно просила передать Старику, — не мог.

Старик стоял и смотрел, как по небритым щекам инженера-прапорщика катятся слезы. И, кажется, считал их и думал о том, когда же тот уберется… В конце концов, так и не дождавшись ясного слова от пьяного замусоленного человека, Старик захлопнул перед его носом дверь, а тот стал стучать по ней кулаками и орать что-то уж совершенно бессвязное.

Из дома выбежал шестилетний Алька и испуганно прижался к отцу:

— Кто это?

— Это клоун из цирка, — успокоил он сына. — Слышишь, как смешно кричит.

— Хочу клоуна, хочу клоуна, — забарабанил по отцовской груди мальчик.

— Ну нет! Этот клоун позабыл надеть яркий костюм и нос не приклеил. Вот я и отправил его домой переодеваться.

А в дверь все барабанили и кричали, и Алька все повторял: «Хочу клоуна, хочу клоуна!» Так Старик и запомнил день, когда узнал о смерти Ольги.

2

Старик больше не женился. Были у него женщины, разные, но — за глухим забором. А внутри было Алькино царство. Он и представить себе не мог, что какая-нибудь женщина однажды переступит его порог. Эта мысль была ему ненавистна. Сухопарая дама оказалась еще и прекрасной гувернанткой, так что новые лица в доме не появились. Она взяла на себя заботу и о Старике, и о мальчике. Старость упорно сгибала ее спину, но она непреклонно распрямляла плечи, продолжая везти на себе весь дом. За утроенную теперь плату.

Ольга умерла, когда Старику было тридцать три года, но он и теперь, в свои шестьдесят, не мог выбросить из головы этот бессмысленный эпизод своей жизни. С каждым прожитым годом он смотрел на свою семейную жизнь под новым углом, разглядывал Ольгу в ином ракурсе, но так и не мог понять, как же все-таки случилось то, что случилось. И главное — как же он допустил это? Вот если бы Ольга появилась теперь в его жизни, все бы у них могло сложиться по-другому. Или нет, не могло?

Последнее время Старик не находил себе места. И сам не мог понять, отчего же это происходит, в чем источник беспокойства?

Алик наконец был пристроен, почивал в умиротворении на груди Жанны. С работы Старик ушел. Не так, правда, как хотелось бы, но все равно — к лучшему. Есть время добраться до любимых книг, понежиться под солнышком у бассейна, побаловать внука. Чего еще желать стареющему мужчине? Женщины? С этим у него тоже проблем не было. Телефон по пятницам разливался трелью, и нежный женский голос интересовался его самочувствием и планами на вечер.

Вот только Неля пропала. Но, может быть, оно и к лучшему? До их отъезда осталось совсем немного. Только почему же неспокойно на душе? Он вспомнил, как она кричала в последний раз, какими сумасшедшими были ее глаза. Нет, наверно, это погода. Вон как почернело небо. Он поймал себя на том, что рассуждает, как заяц. Теперь он не любил грозу, теперь ему хотелось покоя. Покоя и мирного неба над головой. Но тучи клубились над самой крышей его дома, черные тучи, и каждую минуту становились все чернее и чернее…

3

Неля бежала по лесной дорожке, когда неожиданно стало темно, словно ночью. Она остановилась, замерла, а потом резко вскинула голову к небу. И тут же в лицо ей ударил дождь. Неля подняла руки и так и осталась стоять посреди леса, словно языческое изваяние. Сверкнула молния, и ей показалось, что она явственно увидела перед собой Старика. Он был не страшный. Он стоял в халате и в тапочках, в старческих тапочках где-то внутри своего особняка, тревожно поглядывая на окно, за которым билась черная гроза. Ударил гром, и видение схлынуло. Неля готова была поклясться, что только что побывала совсем в другом месте. Нет, нет, не в воображении своем, а реально. Она разглядела многочисленные морщинки на лице Старика, она даже угадала тревогу, притаившуюся в краешках его глаз. Но самое главное — она больше не боялась его. А точнее — не боялась за свой рассудок. Он не столкнет ее больше с моста сознания. Он будет наказан, этот Старик. И Неля позаботится об этом.

4

В следующие три дня происходили совсем странные вещи. Стоило Неле подумать о Старике, как она тут же живо представляла его: в саду на скамейке с книжкой в руках, в машине за рулем, за столом с чашкой кофе.

А Старик чувствовал себя все хуже и хуже. Нет, сердце, которое периодически давало о себе знать, не болело, а только иногда вдруг сжималось непонятно отчего и замирало. Это случалось без всякой причины: читал ли он в саду, сидел за рулем или пил кофе на веранде.

Некоторое время ему даже казалось, что он не один, что кто-то незаметно следит за ним, — и он озирался по сторонам. Дом его по-прежнему был пуст. Теперь уже окончательно пуст: домохозяйка умерла еще десять лет назад, ей тогда было семьдесят пять, а садовник два года спустя попал под машину. Так он и остался один. Обеды заказывал в ресторане, разогревал в микроволновке. А сад его превратился в непроходимые заросли. Соседские дети, шумевшие за забором, никогда ненароком не забрасывали сюда мяч, никогда не стучали и не звонили, как в другие двери, из озорства.

Старик пытался завести собаку. Выбрал самую дорогую по тем временам породу, но щенок у него не прижился. Он ходил вялый и смотрел на Старика грустными глазами, а через месяц у него началась чумка, и короткая трехдневная агония подвела итог этой затеи. Старик облегченно вздохнул, когда собаки не стало. Слишком уж ее тоскливый взгляд напоминал ему пыльные гобелены, где по-прежнему взвивался в прыжке олень с таким же взглядом, по-прежнему настигала его стрела, и струйка крови причудливо вилась по шее.

5

Люди связаны не только общими делами и словами. Гораздо прочнее их связывают незримые нити судьбы. Она незаметно вмешивается в жизнь людей: удивительными снами, беспричинным волнением, вспышками необъяснимых чувств. И потом трудно бывает объяснить, почему, например, тот или иной человек поступил именно так, как он поступил, а не так, как все ожидали.

Судьба порой ставит крест на самых интересных наших начинаниях. Решительно и бесповоротно. Или она подталкивает нас к людям, которых мы вовсе знать не желаем, а потом хохочет нам в спину: ах, какие же вы слабые, поддались, не устояли!

Бороться с судьбой под силу лишь немногим. Редкие счастливчики могут похвастаться, что выиграли поединок с нею. Да и то остается ощущение, что она все-таки играла в поддавки. И еще труднее разобраться, не подталкивает ли нас судьба в спину, когда мы решаемся противостоять ей, решаемся свернуть с проторенной дорожки…

Глава пятая

1

Илья действительно позвонил на следующий день, и как бы Ка ни ждал его звонка, он все-таки оказался неожиданным, потому что раздался во время совещания.

— Привет, — сказал Илья, — информации пока мало. Значит так, записывай.

— Да, да, записываю, — скороговоркой заговорил Ка под пристальными взглядами своих подчиненных.

— Зимина Неля — это ее девичья фамилия. По мужу она Вегина. Муж живет на Васильевском, линия 16, дом… квартира 23. Пока все. Маму с ребенком отыскать несколько сложнее. И насчет ребенка… Ты уверен, что он у нее есть? Выйду на связь сегодня к вечеру или к вечеру завтра.

— Спасибо, жду, — сказал Ка и повесил трубку.

Он повесил трубку и уставился в стену, а коллектив, полный невостребованного еще утреннего энтузиазма, ждал, когда же босс переварит услышанное. «Интересно, что ему такое там сказали? — думала Галка. — Я-то была уверена, что Ка у нас не имеет в своем арсенале такого взгляда: как у ягненка перед закланием…»

— Сегодня в шесть вечера мне нужно отбыть по важному делу, — соврал он рвущемуся в бой коллективу, — поэтому давайте коротко…

Он думал только о том, что в шесть вечера ему предстоит побеседовать с мужем Нели. Он так решил. Ему это было необходимо. С бывшим, правда, мужем, но все-таки…

2

В шесть вечера Ка как дурак стоял на лестничной клетке перед квартирой 23 и тревожно всматривался в огромный список жильцов. «Ага! Вегин!» Он нажал звонок около указанной фамилии. Никто не ответил. Ка снова позвонил. Результат тот же. Тогда он нажал звонок и решил не отпускать его до тех пор, пока дверь не откроют. Через некоторое время палец его онемел, а за дверью по-прежнему стояла тишина.

«Ну а почему ему, собственно, нужно дома сидеть? Он ведь не ждет меня. Да и вряд ли ждал бы, если бы наверняка знал, что я приду». Ка тяжело вздохнул и побрел вниз по лестнице, навстречу старушке с болонкой. Знакомство не состоялось, может, так оно и лучше. Может быть, Нелины загадки стоят того, чтобы не проливать на них свет. Ка теперь точно знал, что никакая информация о том, что и когда с ней происходило, не повлияет на его к ней отношение, на ее еженощные визиты в его сны. Он убеждал себя, что пальцы у судьбы никогда не дрожат и не может один человек найти другого случайно, без ее на то снисходительного дозволения…

Лязг ключей раздался пролетом выше, и Ка кинулся назад. Старушка с болонкой вставляла ключ в дверь квартиры 23.

— Подождите, пожалуйста, — крикнул он, и она замерла. — Вы не бойтесь меня.

— А ты меня не бойся, — враждебно сказала старушка, оглядываясь.

Ка несколько опешил, а потом подумал, что действительно его слова прозвучали глупо, с какой стати ей его бояться. Но было не до рассуждений.

— Вы не подскажете мне, как найти Вегина?

— Юрку, что ли? Ой, — прищурилась старушка, — не разглядела я тебя впотьмах. Думала, человек приличный. А ты, видать, тоже алкаш? — ее голос походил на металлический лязг.

— Нет, нет, нет, я вообще не пью. Даже по праздникам, — пытался успокоить старушку Ка. — Мне ему кое-что передать нужно от его жены…

— От той самой?

Брови старушки поползли вверх. У нее была удивительная мимика. Выражение лица менялось по несколько раз в минуту, поэтому трудно было догадаться, что из сказанного она одобряет, а к чему относится с предубеждением.

— Да, — сказал Ка.

— Значит, поймали, — сама себе объяснила что-то старушка и тихо спросила: — Вы оттуда?

— Оттуда, — на всякий случай ответил Ка, чтобы не было разночтений.

— Юрка, как она пропала, пьет теперь все больше. Да не дома, в пивбаре. Где-то ближе к заливу.

— Я бы поискал его, только вот беда — не видел его ни разу. Опишите мне, как он выглядит.

— Да его найти просто. Во! — Старушка встала на цыпочки и подняла руки вверх, очевидно определяя рост Юрия. — Высокий, темный. Глаза серые. А вот тут, — она ткнула пальцем себе в середину щеки, — родинка.

— Спасибо, — крикнул Ка, сбегая по ступенькам вниз.

— Не за что, — буркнула старушка, захлопывая за собой дверь.

3

В третьем баре он все-таки нашел его. Юра оказался мрачным, огромных размеров мужиком. Мужик он был, что называется, видный. Лицо красивое, хотя и простоватое. Этакий огромный медведь с нежной душой. Нежная душа сквозила из влажных глаз, кажется, даже капала в кружку с пивом…

— Можно? — спросил Ка.

— Садись, — равнодушно ответил Юра.

Ка заказал пива и предложил соседу. Юра на мгновение оживился, блеснул влажными глазами, кивнул с благодарностью.

Ка развлекался в таких местах только во времена студенчества, но все-таки вспомнил, как и о чем здесь говорили подобные типы.

— Жизнь не ладится, — начал он.

Юра вынырнул на минуту из своих размышлений, кивнул головой в знак понимания и снова канул где-то в тяжелых своих думах.

И тут Ка совершил ошибку. И не потому, что не смог бы раскрутить этого понурого мужика на рассказ о его горемычной жизни через час после бутылки водки, а потому, что слишком ценил свое время и привык за последние годы решать все вопросы быстро и четко.

— Вы давно видели Нелю? — спросил он.

Юра моментально напрягся и, казалось, даже несколько протрезвел. Зато взгляд его утратил влажность и засветился безумием. Взгляд метался по лицу Ка, и Юра что-то лихорадочно соображал. Вдруг он резко нагнулся вперед и схватил Ка за грудки.

— Так это ты, что ли? — заревел он так, что весь зал моментально замолчал и обернулся в их сторону.

— Нет, мы не знакомы, — попытался остановить его Ка.

Но Юра уже вставал, выпрямляясь и оказываясь выше, чем Ка предполагал, крича что-то и размахивая кружкой. Его схватили за руки два молоденьких морячка, сидевшие за соседним столиком:

— Мужик, все путем, успокойся, — миролюбиво уговаривали они.

Но Юра успокаиваться не собирался, он что-то ревел и ревел, клубок людей вокруг него становился все плотнее, а пожилая официантка жарко шептала Ка на ухо:

— Ты бы шел отсюда, шел бы, а? Юрка он такой, он если разошелся, то его никто уже не удержит, больной он, понимаешь, несчастный. Ну заберут бедолагу в вытрезвитель, ну зачем это тебе, а? Иди…

И потихоньку тащила Ка к выходу. А он все еще оглядывался, все еще ловил обрывки рева огромного раненого зверя, все еще не мог прийти в себя от потрясения.

На улице, садясь в машину, подумал: «Значит, она ради тебя сбежала оттуда… вот ты, значит, какой… действительно сумасшедший. И пьяница к тому же. Бедная Неля, бедная, бедная моя девочка». Подумал и страшно самому стало. Как он про нее подумал? Кто она ему?

4

Ка свернул к парку и остановил машину. Девочка-весна, похоже, обрела наконец лицо и стояла перед его глазами в обличие Нели, двигалась Нелиной походкой, точно так же смахивала челку со лба.

«Нет, — подумал Ка. — Не может быть». Это все безумное летнее цветение. Это все вечерние соловьи в доме деда. Он просто сошел с ума. А внутри уже разливалось умиротворение…

Ка полюбил Нелю? Нет, нет, нет, она ему просто нравится, как и другие женщины весной. Он еще пытался уговорить себя, пытался защититься. Но что-то сладкое, как мед, уже разливалось внутри, не оставляя пространства сопротивлению. Да, наконец устало признался себе Ка, Неля действительно царит в его сердце уже несколько дней. Несколько дней? Или с той поры, как он нашел ее? Или это не имеет значения?

«А как же Таня?» — спохватился вдруг он. Он ведь чуть не сделал ей предложение. «Слава Богу, не сделал…» Но что он теперь ей скажет? Извини, я встретил другую? Другую, которая непонятно даже, кто такая, и непонятно, ходит ли она еще по дедову дому или ее уже там нет и он никогда ее больше не увидит.

От этой мысли по телу поползли мурашки. Что это он тут сидит в машине и размышляет, словно Неля у него навсегда. А может быть, ее уже нет? Вот он сейчас приедет к деду, а тот скажет, грустно пожав плечами: ушла. Ка рванул с места, а в голове была только одна мысль: побудь еще немного, пожалуйста, еще чуть-чуть…

Что он теперь знал о ней? Настрадалась бедняга, сначала отец умер, потом вышла замуж, а муж оказался чокнутым. Скорее всего, от него-то она и скрывается. Ребенка пришлось отправить к маме. Он защитит ее, с ним она может ничего не бояться. А ребенка они заберут. Вот дед-то обрадуется! А что, разве он будет плохим отцом, лихорадочно думал Ка, сжимая руль, да он отличным отцом будет. Еще каким! Из его кабинета они сделают детскую… Господи! О чем он думает?! Какие дурацкие фанфары звучат в его голове. «Ты, главное, оставайся там, ты дождись меня», — пело в груди.

Глава шестая

1

Он приехал к деду часов в десять вечера. Бросил машину и вбежал в дом. Неля убирала со стола. Дед медленно поднимался по лестнице к себе на второй этаж. Похоже, их день уже подходил к концу.

— Это я, — сказал Ка так, словно проясняя что-то для каждого из них.

Галстук у него съехал набок, волосы растрепались.

— Вижу, — сказал дед. — Только поздновато. Я уже на боковую собрался. Неля, с самоваром без меня справишься? — спросил он.

— Да, — ответила Неля.

Дед еще постоял на верхней ступеньке, оценивая обстановку, и пробормотал:

— Ты тут не шуми, внук. Я спать пошел.

И через секунду дверь за ним закрылась.

А Ка и Неля стояли и смотрели друг на друга.

— Чай? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Какой тут чай?

И продолжал стоять и смотреть. Ему казалось, что, как только он двинется с места, земля уйдет из-под ног, и тогда он… Что он тогда сделает? Одному Богу известно. Он никогда не был в плену такого нереального и удивительно прекрасного наваждения. Но стоять вот так тоже было невыносимо, внутри что-то лопнуло и затопило все страшным жаром. И тогда он сделал шаг к ней…

И опомнился, когда она шептала уже долго: «Подожди, не надо…» Жар его схлынул немного от ее прохладной кожи, растекаясь теперь по ее шее, по щекам, по влажному рту… Он не мог остановиться. Но она просила. И он упал головой на ее колени, а она уже сидела на диване. Он умирал от внутреннего жара на ее коленях, а она перебирала его волосы, гладила по голове и говорила что-то… Наконец она что-то говорила.

— Ты ничего про меня не знаешь, — говорила она.

— Я все знаю, — твердил он.

— Нет, ты ничего про меня не знаешь, совсем ничего. И я должна рассказать тебе это сейчас, пока ты не наделал глупостей, пока я не утащила тебя в омут, откуда не выбраться… Но я не хочу… Слишком многих я утащила. Тебя — не хочу. Ужасно смешно, что вот так поздно встречаешь такого хорошего человека. Но — слишком поздно. Как это глупо! Ведь если бы я знала, что ты есть на свете, если бы я только знала, я обязательно дождалась бы тебя. Обязательно… Ты меня не знаешь, ты ничего не знаешь обо мне, а вот когда узнаешь…

— Я не хочу ничего знать, — твердил он, не в силах оторваться от ее рук, целуя ее пальцы, вдыхая ее запах.

— В том-то и дело, — говорила она, — ты должен узнать все сейчас. Ты обязательно должен узнать…

— Мне все равно, — твердил он, уже выпрямляясь, уже отпуская ее нежные руки.

— Это не может быть все равно, — уговаривала она, отнимая руки, отодвигаясь к другому концу дивана. — Это только в ту минуту тебе было все равно, а потом ты чуть-чуть подумаешь и поймешь…

— Нет…

— Послушай, а то ведь я тоже раздумаю и рассказывать ничего не буду.

Он посмотрел на нее с надеждой.

— Послушай, — сказала она еще раз, и он смирился.

Он смирился с неизбежностью ее прошлой жизни, с неизбежностью того, что у его девочки, черт побери, есть память, что эта память не покинет ее так вдруг, раз и навсегда.

— Я слушаю, — сказал он грустно, — я слушаю…

2

Неля увидела Алика в очереди, где все они стояли за студенческими билетами. Она увидела его, и все было решено для нее раз и навсегда.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела ему в затылок. А он только один раз повернулся и посмотрел поверх нее, что-то кому-то крикнул, кому-то махнул рукой. А у Нели все плыло перед глазами. Ее стопроцентное зрение подводило. Над его затылком плавали радужные круги, вокруг повисло марево… Маленький коридорчик, в котором столпились студенты, становился все меньше и меньше, а марево все жарче и жарче…

А когда она очнулась, то он уже нес ее на руках.

— Мы где? — спросила она его.

— О! — удивился он. — Заговорила. Быстро же ты! Мы на полпути в медпункт.

— А зачем ты меня несешь?

— А ты идти можешь?

— Разумеется, — удивилась она.

Но когда он осторожно поставил ее на ноги, чуть покачнулась, и он снова поднял ее.

— Нет уж, — сказал он. — Не выйдет. Ты и так всех перепугала. Хватит.

В медпункте ей совали в нос ваточку с нашатырем. Запах был отвратительный, и она морщилась, пытаясь отвернуться. А Алик стоял рядом и смеялся.

Их роман начался не сразу, не в тот же день. Они потеряли друг друга на несколько месяцев и повстречались на новогоднем вечере. Точнее, это не они потеряли друг друга из виду, а он не обратил сначала никакого внимания на Нелю. Что касается ее, то она с тех пор только о нем и думала. Это была настоящая любовь, та самая, от которой никому никогда не избавиться, как от хронической болезни. Алик был единственным в своем роде лекарством от этой напасти. Только он, он один, он — и никто другой.

Алик действительно был не таким, как другие. Он вырос словно на иной планете. И это сразу бросалось в глаза. Потом только, гораздо позже, она узнала, что его мать умерла при родах и вырастила его гувернантка, которую он всю жизнь считал своей настоящей бабушкой. В их доме никогда не было гостей, дети смолкали под взглядом высокой седой старухи с прямой спиной, им не хотелось там бегать или кричать. Они пятились, уходя, и никто из них не появлялся в заколдованном Алькином доме дважды. Неприязнь к большому, совсем не такому, как у них, дому дети переносили на Алика, поэтому друзей у него не было. Был только отец…

Но отец не был другом. Он был крылатым богом-покровителем. Он был всемогущ и всеведущ. Алька смотрел, как он в халате расхаживает вдоль бассейна, и ему казалось, что если отец скинет халат, то он явственно увидит крылья за его спиной. Он боготворил отца. И отец обожал его.

Алик так и не сошелся с ребятами на курсе, поэтому, может быть, остановил свой выбор на Неле. После новогодней вечеринки на факультете они долго бродили под снегом на улице, рассказывая друг другу о своем детстве, забавляясь мечтами о будущем.

Неля уже изнемогала от любви к нему, когда он наконец проникся к ней чем-то похожим на это чувство. Их первая попытка близости была неудачной, они оба были неопытны и совсем не знали, что же делать со своими телами, так же как и с обуревавшими их чувствами. К первой неудаче Неля отнеслась с женским пониманием, а Алик занервничал и несколько дней избегал Нелю на факультете и не отвечал на телефонные звонки.

Через неделю они снова встретились, теперь уже на квартире знакомого. Алик дирижировал их действиями с уверенностью профессионала, и с Нелей случилась истерика, после того как все закончилось и он отошел от нее со словами:

— Вот так это все и делается!

Ей хотелось умереть. Тут же, на этом чужом пыльном диване. От избытка чувств, перенапряжения и боли, от того, что Алик вел себя совсем не так, как она ожидала, Неля разрыдалась.

Алик никак не мог прийти в себя от неожиданности, а потом вдруг выпалил:

— А вот той, которая меня всему этому научила, очень даже понравилось!..

И эта фраза оглушила Нелю. Она сидела и смотрела на него молча, без слез. И он не выдержал этого взгляда, он оделся и ушел, предоставив Неле в одиночестве дожидаться их сокурсника, чтобы передать ему ключи и выдержать его скользкие взгляды и ухмылки. Вот тогда первый раз что-то надломилось в их отношениях, и никогда больше этот надлом не исчезал.

Потом эта любовь, перерастая из восторга в мучение, так и тянулась все пять лет, вплоть до окончания института. Расстаться уже было невозможно, а быть вместе не всегда получалось. Они встречались то каждый день, то редко, пробовали даже жить вместе и каждый раз через месяц разбегались по домам. Но не приходило в голову поискать себе кого-нибудь другого, с кем жизнь была бы проще и спокойнее, а может быть и счастливее.

В конце пятого курса у Нели неожиданно умер отец. Ей еще никогда в жизни не было так тяжело, и она мужественно училась справляться с горем. Алик заметил, что она опустошенная и подавленная, еще и сильная, необыкновенно сильная. Вот тогда-то их отношения и приняли серьезный оттенок. Он любовался ею, зачарованный этой силой. Он стал заботливым. Жизнь налаживалась. Казалось, вот-вот она обернется счастьем. Он рисовал для нее чертежи перед защитой диплома. Неля повзрослела за несколько дней, стала женщиной, и он, окрыленный, сделал ей предложение. Она согласилась, но, разумеется, о свадьбе речь идти пока не могла. «Только через год, — говорила ее мама, — не раньше».

Они и не спорили. Они мечтали о том, какой выстроят дом, как заживут, сколько детей у них будет. Он рассказал обо всем своему отцу, тот открыл бутылку шампанского и похлопал сына по плечу. Потом состоялась защита диплома. Потом…

А потом он неожиданно пропал. Исчез без всякого предупреждения. Вчера еще они сидели с Нелей в ее комнате, она клала голову ему на плечо, он целовал ее волосы, а сегодня его и след простыл. Дня три Неля пыталась ему дозвониться, но никто не брал трубку. Она поехала к нему домой, но заколдованный дом был мертв, и звонок ее эхом разносился в пустых комнатах. Она ездила туда каждый день. Ездила по утрам и звонила по телефону вечерами. И все безрезультатно. Так прошло дней десять, а потом трубку снял отец Алика и сказал ей весело:

— Как, вы разве не знаете? Он в Америке.

— Что вы говорите, — обрадовалась сначала Неля. — Он там надолго?

— У него есть вид на жительство, поэтому вряд ли в ближайшее десятилетие вы его увидите…

И повесил трубку. А Неля не могла разжать пальцы. Матери пришлось через полчаса буквально выдирать у нее из рук телефонную трубку.

— Тогда меня не стало, — рассказывала Неля. — Я была уничтожена раз и навсегда. Сначала не могла выйти из дома, лежала на кровати и никуда не ходила. Я бы, наверно, так и не встала никогда, если бы не Юра. Он появился месяца через два. Мама пригласила его чинить телевизор. Пришел незнакомый человек — лежать было как-то неудобно. Пришлось встать. Он починил телевизор очень быстро. Скорее всего, там и не было никакой поломки. Это все мама придумала: попросила помочь племянника своей подруги. Потом мама пригласила его пить чай, и пришлось пить чай. Юра позвал в кино, пришлось идти. Мне было все равно, что делать, кто со мной рядом. А ему, похоже, все равно не было…

Они стали бродить с ним по улицам, как две тени. Ходили и молчали, как две молчаливые тени. Неле ничего не хотелось говорить, а Юра говорить не мог от восторга: рядом с ним шла теперь принцесса из сказки, богиня, спустившаяся на землю. Он знал, что у нее какая-то там несчастная любовь, но у кого ее не было в двадцать три года? Он был всего на пять лет старше, но уже совсем не помнил, сколько любовей было у него и были ли они вообще. Сейчас ему казалось, что нет, не было, такой вот отчаянной и фантастической — никогда. Однажды он положил ей руку на плечо. «Алик, — подумала Неля, — Алик вернулся». Она резко обернулась и встретилась с Юрой взглядом. Он смотрел на нее как сумасшедший. Взгляд был молящий, один из тех последних взглядов, которые успевает бросить моряк с потерпевшего крушение судна в поисках обетованного берега. Бросить на всякий случай, отчетливо сознавая, что берега нет, а есть только черная холодная пасть морской пучины, и предчувствуя скорый и неминуемый свой конец. «Боже мой, — в ужасе подумала Неля, — а нас ведь теперь двое таких…» Ей не хотелось причинять ему боль. Тем более что если немного забыться, то может показаться, что это вернулся ее Алик, вернулся смысл жизни, вернулась сама жизнь…

Больше всего на свете Юра боялся потерять ее. Он торопился со свадьбой, с приездом стареньких родителей из Воронежа, с тратой денег на подарки, на устройство маленького семейного праздника. Когда они с Нелей вернулись из загса, на пороге их поджидали родители. Вряд ли кто-то из них был рад этому браку. Мама Нели поджимала губы и совсем не надеялась на то, что все будет хорошо. А родители Юры — простые люди — стояли и хлопали глазами на непонятную им заморскую какую-то Нелю, бледную и тонкую, в отличие от розовощеких круглолицых девчат, с которыми раньше гулял их Юрик. Трое его друзей выстроились как на параде — все в черных костюмах, под руку со своими женами — быстро вянущими толстушками с невеселыми и хитрыми глазками. Все это напоминало Неле полузабытую детскую сказку, только чуть-чуть переиначенную. Ту, в которой Дюймовочка все-таки вышла замуж за крота. Где не было никакой ласточки, никакого счастливого конца, никаких эльфов. Она поняла, что не увидеть ей больше солнышка. Но ведь солнышка и не было больше… Так какая разница.

Во время их первой брачной ночи, да и всех последующих за этой в течение двух лет ночей Неля крепко зажмуривалась и, отвечая на ласки мужа, думала потерянно: «Алик, это мой Алик…»

Она говорила, а Ка снова не в силах был сидеть рядом, не в силах слушать.

— Бедная моя девочка, — шептал он, и Неля оказывалась уже в его в объятиях, он целовал ее бледный лоб.

Неля замолчала, она подставляла ему губы и закрывала глаза…

— Открой глаза, — говорил он, — немедленно открой глаза. Это я, и больше никого никогда не будет. Ты хочешь, чтобы это был я?

— Да, — шептала она, — теперь все по-другому, теперь там все кончилось, осталось только…

Но Ка не слышал и не слушал, что она говорит. Он задыхался от незнакомого чувства, от такого странного и совершенно незнакомого…

Дверь, ведущая на веранду, осталась открыта. Там, возле дома, тоже творилось что-то немыслимое. Распускалась сирень, цвели нарциссы, а жимолость по обеим сторонам садовой дорожки расплескивала приторный медовый аромат. И — ни звука. Только соловей разливался на все лады, призывая свою возлюбленную, свою единственную возлюбленную, приманивая фантастическим пением, рассыпал в воздухе свои волшебные трели, а потом замолчал на минутку, наверно, она все-таки прилетела к нему, зачарованная его песней, и он снова запел, но совсем уже по-другому, словно умирая от счастья в этом медвяном раю…

3

На следующий день Ка явился на работу несколько помятый. И без галстука. И что-то глупое светилось в его глазах. И работать совсем не хотелось. А хотелось снова к ней, в медвяный этот рай, в соловьиные трели…

— Да, — сказал он Галке, пока та с удивлением несколько минут разглядывала его. — Я не ночевал дома…

— А ползал по-пластунски по кольцевой дороге, — отозвалась Галка.

— Что, так плохо выгляжу?

Он с ужасом стал разглядывать свои брюки и пиджак.

— Не бойся, народ не догадается, а я не выдам, — и Галка снова принялась его разглядывать.

— Я ночевал у деда, а там нет утюга, — оправдывался Ка.

— Там есть утюг, — со знанием дела объявила Галка, не прекращая своей ревизии. — Я им как-то раз даже пользовалась.

— Значит, там отключили электричество. В пригороде такое часто случается, — предположил Ка.

— Это уже лучше, — сказала Галка, — так и объясним народу. Только ты должен сделать недовольный вид, мол, черт побери, отключили…

— Так? — спросил Ка, старательно хмуря брови, и Галка покатилась со смеху.

— Да ну тебя! Я вас, мужчина, не знаю. Где наш Ка? Куда вы его дели?

И он тоже засмеялся, как будто его поздравляли с праздником, с днем рождения… Ну конечно с днем рождения, потому что он вчера родился заново. Нет, не вчера, а недавно, совсем недавно, только он точно не помнит когда именно…

Их смех прервал телефонный звонок. Ка снял трубку и радостно представился.

— Привет, — заговорил Илья. — Ну и путаница эта твоя девчонка.

Сердце у Ка упало. А поскольку падало оно с очень большой высоты, то на минутку даже остановилось.

— Что ты имеешь в виду? — медленно, прислушиваясь, стучит оно или нет, спросил Ка.

— Ребенка у нее никакого нет. Мама уехала одна. Вот так. И потом, зря ты меня уверял, что она не имеет никакого отношения к твоему бизнесу. Я птица стреляная, меня не проведешь…

Ка машинально положил трубку. Он бросил ее непроизвольно, гремучую змею, от которой нужно было поскорее избавиться, хотя она уже и выплеснула весь свой яд. За те несколько секунд, пока под пальцами его снова не раздался звонок, он сообразил, что ничего не хочет слышать и знать. Но звонок трещал не переставая, и он снова поднял трубку:

— Нас разъединили…

4

Старик обожал сына. Он не смог удержать рядом с собой Ольгу, но сын, сын безраздельно принадлежал ему. Смущало только его сходство с матерью, но Старик уверял себя в том, что сходство было чисто внешним.

— Он двигается точно так же, как Ольга. И даже волосы со лба убирает совсем как она, — сказала как-то сухопарая дама.

И он сорвался. Впервые за всю жизнь. Он кричал ей, что не хочет ничего такого слышать, что все это совсем не так, и чтобы она никогда больше («слышите, никогда больше!») не смела этого говорить. А потом, на кухне, через несколько минут, извинялся: «Не знаю, что со мной…»

Но она, похоже, не обиделась, а только сказала: «Я понимаю». Он посмотрел на нее и увидел, что она действительно понимает. Но понимает что-то такое, что ему понимать совсем не хотелось, то, что ему не хотелось признавать.

Сын рос, и Старик постарался, чтобы у него было все. Все, чего он только ни пожелает. Но вот подарить ему друзей он не мог. Маленькие мальчики и девочки приходили к ним домой, затравленно озираясь, им было не по себе от садовых дорожек, проложенных красивыми петлями и усыпанных лепестками роз, цветущих вдоль них. Им было неловко ступать по бухарским коврам ручной работы, которые он привозил из Средней Азии, пить лимонад из хрустальных бокалов, похожих на большие льдинки, которые, казалось, одно неловкое движение и рассыплются в руках радужной крошкой. Они уходили подавленные, а потом, возвращаясь в свой обшарпанный дом, с кипящими кастрюлями на кухне, с пьяным отцом, храпящим вечно на диване, начинали тихо ненавидеть Альку.

Если бы у него был только самый лучший велосипед или, скажем, самый крутой видик, они бы завидовали ему и держались рядышком. Но у него была совсем другая жизнь, и чутье подсказывало детям, что им не по дороге, что такой жизни у них никогда не будет. Ни у них, ни у их детей. Потому что они не привыкли ступать по лепесткам роз, потому что отец их читает не Аристотеля, а бульварную газетенку, потому что у них, в конце концов, слишком широкие скулы и их матери слишком быстро старятся, сгорбившись над корытом для стирки… И они ненавидели Алика по-детски: изо всех сил.

И Алик рос один. Могли бы быть, конечно, рядом сыновья друзей отца, только все они давно уже жили в Америке. Он пытался как-то восстановить справедливость. Он сам (сам!) играл с Алькой в детские игры, в те, в которые играют обычно мальчики вместе. Но Альке не очень нравились такие игры, они казались ему немножко грубыми, немножко смешными и совсем-совсем не интересными.

Прошло лет десять, и, выйдя однажды на крыльцо, Старик пережил сильнейшее потрясение. У куста сирени, повернувшись к нему спиной, стояла Ольга. Она пыталась отломить цветущую ветку. Давно прошедшие времена налетели на него как ураган, и в эту минуту он понял, что Ольга так и не ушла из его жизни. Он так и носит ее с собой, как загадку Сфинкса, которую не в силах решить. Как головоломку, над которой будет биться всю жизнь. Почему все у них так сложилось? Любила ли она его? Хоть одну минуточку? Если бы он знал ответ, жизнь его была бы совершенно другой. Он не знал какой, но… А Ольга тем временем сломала ветку и медленно начала поворачиваться. Ему казалось, что он сходит с ума, когда над плечом блеснули влажные оленьи глаза, он едва не закричал, ему хотелось…

— Папа?

Конечно же, Ольга уже не придет сюда ломать его сирень. Но как права была старая дама, пусть земля ей будет пухом, как права была…

С этих пор Старик стал приглядываться к сыну внимательней. Да, он был повторением матери, ее точной копией. Он, казалось, не думал ни о чем, а жил только чувствами, только мимолетными впечатлениями, и этих впечатлений ему всегда недоставало. В университете у него появилась девушка. Сначала Старик не принял всерьез его рассказ о ней, но время шло, а они продолжали встречаться. Тогда он сел в машину как-то утром и поехал посмотреть на нее.

Неля с Аликом неторопливо шли по набережной. Она что-то рассказывала ему, и они вместе смеялись. Наверно, это был один из их лучших дней. Старик сидел в машине и разглядывал девушку. Маленькая, тоненькая, совсем неопытная. Но когда-нибудь она повзрослеет. И станет сильной. Что-то такое сквозит в ее движениях. Старику не нужно было разговаривать с человеком, чтобы понять его. Достаточно было увидеть.

И он увидел в Неле нечто такое, что испугало его. Он никак не мог подобрать названия этому. Это было как огненный шар, искрящийся удивительный шар чистого огня, в пламени которого можно было сгореть заживо. Нет, не каждому. Но в Алике было нечто, что могло сгореть в этих лучах. «Он ей не нужен, — с грустью подумал Старик. — И она очень скоро поймет это. И тогда…»

Неля была слишком сильной. Она была гораздо сильнее Алика. А раз так, значит, как только она повзрослеет и увидит его беспросветную слабость, то уйдет от него. Возьмет и уйдет.

Старик хорошо знал людей. Ради сделки ему даже пришлось как-то внушить такое же вот чувство превосходства некой бизнес-леди. Она одна была против подписания контракта с его фирмой, и он восхищался ее мужеством, ее силой. Он внушал ей, что они птицы одного полета. Он откровенно обольщал ее. И через несколько дней дама уже другими глазами смотрела на своего беднягу-мужа, и совсем, совсем другими глазами — на него. Вскоре она появилась на пороге его дома, глядя на глухой забор и сама не понимая, зачем ей все это нужно. И Старик вышел к ней, чтобы оценить, насколько его внушение удалось и как ярко горят ее глаза. «Подпишет», — решил он и увез куда-то в пригородную гостиницу, заставив пережить неповторимые сумбурные минуты грубой страсти, а потом, оставив ее дрожать от желания на простынях не первой свежести, переводить дух и ждать продолжения, ушел в душ. Оттуда он незаметно вышел и спустился вниз, позвонил ей в номер и посоветовал возвращаться к мужу.

— Он хоть и слабый, но навсегда ваш, а сильным нужна свобода…

Дама сидела на кровати голая с телефонной трубкой в руке и хватала ртом воздух, не понимая, что же происходит. Как только в трубке раздались гудки, дверь без стука отворилась и вошел коридорный.

— Вы уже закончили? — спросил он. — Номер был снят на полчаса.

Она смотрела на коридорного и понимала только, что это все — дурной сон, но никак не ее респектабельная жизнь. А когда парень ухмыльнулся и спросил: «Я могу вам чем-нибудь помочь?» — она завизжала: «Вон! Вон!», и он кубарем скатился с лестницы. Внизу Старик отсчитал ему несколько купюр.

Через полчаса дама пришла в себя и уехала, а на следующий день подписала контракт.

Сильным нужна свобода, Неля не будет ходить за Аликом, словно нянька. Она потребует от него, чтобы он вел себя как мужчина, а он… Он младенец с испуганными оленьими глазами, который уверен, что лепестки роз под ногами — самое обычное дело.

Глава седьмая

1

Ка стоял, ошеломленный, с телефонной трубкой в руке, и записывал адреса, фамилии.

— Спасибо, Илья.

— Это все?

— Ты про оплату?

— Нет, я про информацию. Больше ты ничего не хочешь знать?

— Нет.

— Но ведь я сказал уже, что кое-какие ниточки можно зацепить за твою фирму…

— Это не важно.

— Старик, ты что, не выспался сегодня? Как это не важно? Похоже, тебе ее подставили…

— Чушь!

— Ты, по-моему, чего-то не понимаешь, — не унимался Илья. — Сейчас все вокруг занимаются промышленным шпионажем. Я уже несколько дел таких раскрутил. И твой случай…

— Мой случай совсем другой.

— Это тебе так кажется. Ты думаешь, тот, кто захочет тебе насолить, бомбу в твой «мерседес» подложит? Зачем? Все гораздо проще. Можно и с помощью тонкого психологического расчета тебя грохнуть. Жить ты будешь, но жизнь эта тебе покажется не в жизнь, извини за тавтологию.

Ка молчал.

— Ну, ты подумай денек-другой, а потом дай знать.

— Хорошо.

— Что случилось? — спросила Галка. — И вообще, что происходит?

— Это личное, — ответил Ка.

— Ты это кому говоришь? — не успокоилась Галка. — Мне? Я все твое личное с пеленок помню. Кстати, где Таня? Ее уже неделю нигде не видно, не слышно…

В этот момент дверь отворилась и на пороге появился Старик.

— Можно?

— Да, конечно.

— Я тут с документами пришел разбираться. Пенсию оформляю. Дай, думаю, зайду, посмотрю, как у вас тут…

— У нас все нормально, — ответил Ка.

А Старик засмеялся:

— Вижу, вижу. Только вот с вами что-то творится странное. Уж не влюбились ли вы?

— С чего вы взяли?

— Вид у вас такой… рассеянный. Но что это я? Какое, собственно, мне, старому пенсионеру, до этого дело? Мое дело теперь на солнышке греться. Подпишите вот здесь…

Ка подписал, Старик раскланялся и ушел, а Галка таращилась на него во все глаза.

— Как же я раньше не догадалась! — сказала она и подвинула свой стул к Ка поближе. — Значит, и тебя угораздило?

— Ты о чем?

— Да ладно тебе! Забыл, с кем разговариваешь? Я же тебя как облупленного знаю, но такого не ожидала…

— Чего ты не ожидала? — вяло отбился Ка.

— Так, значит, ты на Тане не женишься…

— Кто тебе сказал, что я собирался?

— Твой дурацкий вид сказал. Ходил важный, как идиот последний. А теперь хоть на человека стал похож. По кольцевой дороге по-пластунски ползаешь. Так кто она, твоя волшебница?

Можно было бы еще поотпираться, но Ка хорошо знал Галку — не отстанет. И к тому же ему самому очень хотелось с кем-нибудь поговорить о своей находке. Давно уже хотелось.

— Моя волшебница — то ли сумасшедшая, то ли интриганка, еще не разобрался.

— И несмотря на это ты в нее влюбился…

— Это ужасно, — сказал Ка.

— Не знаю, — ответила Галка, — но со стороны смотреть на тебя одно удовольствие. А где Таня? Она знает?

— Я как-то забыл о ней в последнее время. Может быть…

— Хорошо. Я встречусь с ней и поговорю.

— Это ужасно, я теряю человеческий облик. Я веду себя подло. Ну в чем, скажи на милость, виновата Таня?

— Не усложняй. Ты ведь ей не делал предложения? Кстати, может, не торопиться? Твоя новенькая — это надолго?

— Не знаю. Но после нее никакие Тани невозможны.

Галка встала, театрально выпрямилась и заявила:

— Все мужики одинаковые. Единственное, чем они заняты, — бросают женщин. — Потом засмеялась и добавила: — Но иногда они очень правы. Побежала звонить твоей Тане.

2

Вечером Ка снова поехал к деду. В душе его метался страх — там ли еще Неля? И что делать теперь, когда он знает, что она говорит ему неправду. И зачем она ее говорит? Единственное, что он понимал: ему все равно. Ему абсолютно безразлично, говорит ли она правду или врет. Для него было куда важнее, чтобы она не исчезала, чтобы все время была рядом. Какое ему дело до ее прошлого? Он зачеркивает его раз и навсегда. Он зачеркивает. А она?

Неля с дедом развлекались, стреляя по консервным банкам, вывешенным на заборе. Когда Ка шел к ним, Неля стояла и целилась. Интересно, попадет? Хлопок — и банка слетела с забора.

— Получилось, — выдохнула Неля и обернулась к нему.

Обернулась и попыталась спрятать лихорадочно горящий взгляд.

— Вот видишь, я же говорил, — сказал дед, подходя к ней. — С самого утра, неугомонная, тренируется. Ты собираешься ко мне на лето перебираться? — повернулся он к внуку. — Пора уже.

— Собираюсь.

Хитрый у него дед. Ка никогда не жил с ним летом. Навещал, часто приезжал — но не жил.

— Ну, я с собаками в лес пойду. А то засиделось мое зверье.

Когда дед ушел, они двинулись навстречу друг другу. Медленно, словно под водой. А когда она оказалась совсем близко, его снова накрыла вчерашняя волна безумия, и все поплыло перед глазами…

— Неля…

Очнулся он потом уже в ее комнате, среди разбросанной одежды.

— Поехали гулять?

— Куда? — удивилась она.

— В город.

И они поехали. Он ехал куда глаза глядят, кружил по городу, они покупали все подряд: колу, пирожки, пирожные, воздушные шарики. Но где-то у Исаакиевского Неля вдруг затормошила его:

— Подожди, тут у меня подруга живет. Останови. Хочу забежать к ней на минутку.

Он остановил машину, и она легко выпрыгнула на тротуар:

— Я сейчас!

Следующие полчаса были для него полным кошмаром. Он был уверен, что она не вернется. Надо же быть таким идиотом, чтобы не спросить… Адрес? «Девушка, а телефончик ваш можно?» Где теперь ее искать? И зачем он, черт возьми, привез ее сюда? Сам ведь привез! Он вдруг оказался в пустоте. Вся его жизнь теперь летела в этой пустоте, и все вокруг потеряло значение.

— Извини, сто лет ее не видела, — пропела Неля в окошко. — Открой мне дверь.

Руки не слушались, пока он возился с кнопкой. Она села в машину.

— Куда дальше?

Он посмотрел на нее почти уже с того света, взял за руку и сказал:

— Ты не представляешь себе, как это здорово, что ты вернулась…

— Я долго? — не поняла Неля.

— Ужасно долго. Я чуть не сошел с ума.

И она поцеловала его, не закрывая глаз. Она улыбалась.

— Поехали…

3

Вечером он все-таки уехал домой, чтобы собрать вещи и в выходные перебраться на дачу. «Завтра не приеду», — предупредил он Нелю. Завтра поздно вечером прилетают немцы — нужно встретить. С одним из них он учился, поэтому поселит его у себя.

— Два дня, Неличка, ты только не пропадай.

— Куда же я денусь?

Он ходил по комнатам, собираясь. Решил сменить костюм и вытряхнул из карманов мелочь, бумажки… Под руку попался листок, где он записал информацию Ильи. Адрес мамы — не то. Какая-то Лена, телефон, адрес… И тут он понял, что стоял уже сегодня у этого дома. Подруга. Старая подруга, которая все знает про Нелю. Ка посмотрел на часы, почти десять, поздновато, но уже снимал трубку и набирал номер…

— Я хотел бы встретиться с вами и поговорить о Неле.

— Кто вы?

— Она живет сейчас у меня…

— Приезжайте, — сказали в трубке и дали отбой.

4

— Почему вы решили встретиться с незнакомым человеком? — спросил Ка.

— Она сегодня была у меня. Совсем как новенькая, — сказала Лена. — Сто лет ее такой не видела.

И Ка стал рассказывать незнакомой женщине о том, как он нашел Нелю, как долго не мог понять, кто она и откуда, про Илью, про то, что рассказала сама Неля, про то, как ездил встречаться с Юрой.

— Вы, кстати, его знаете? — поинтересовался Ка.

— Да, конечно, — отозвалась Лена. — Прекрасный человек. Только не повезло ему.

— Но ведь он сумасшедший? — не понял Ка.

— Что вы! Он абсолютно нормальный. Ничего похожего. Он даже слишком нормальный. А то, что пить стал, не удивительно. Но ведь пьяный — это еще не сумасшедший, правда?

— А Алика вы знали? — спросил Ка, и сердце его сжалось.

— Да. Тот больше был на ненормального похож. Он из Нельки всю душу вытянул. Я никак ее понять не могла: до того дурацкая была эта связь. Мы с ней даже поссорились тогда и встретились только потом, когда она замуж вышла. Алик этот уехал в Америку сразу же после того, как собрался на Нельке жениться. Она, дурочка, ему поверила. Он ее сто раз обманывал, а она на сто первый поверила. Ну не ненормальная ли?

— А она нормальная? — осторожно спросил Ка.

— Теперь уже трудно судить.

Лена заглянула Ка в глаза и поняла наконец страх его и суть его вопроса.

— Знаете, все бабы, влюбленные в негодяев, — ненормальные. Дуры набитые, если не видят…

— А вы?

— А я слишком осторожная, поэтому и слишком одинокая, — засмеялась Лена.

Ка молчал и не знал, что еще спросить, но Лена сама сказала:

— Вы осторожнее с ней, слишком много на нее свалилось за последнее время.

Он посмотрел на Лену с надеждой.

— Но, — помолчав, сказала Лена, — свое прошлое она, похоже, не забыла. Вы бы за ней приглядывали. Мало ли что она натворить может…

5

Ка поднимался по лестнице. А навстречу — Тамара Петровна с мусорным ведром:

— Здравствуйте Коленька!

Он остановился, уставился на нее.

— Что с вами?

И уже через десять минут, несмотря на то что давно за полночь, он поил Тамару Петровну чаем и рассказывал ей про странную свою находку, про свои бессонные ночи, про ее сумасшедшие крики. Тамара Петровна задавала вопросы, профессиональные, сухие вопросы, от которых не по себе становилось, и кивала головой. А на следующий день он привез ее к деду.

— Тамарочка, — обрадовался тот сначала, но тут же смекнул. — Вы осторожнее, — засуетился дед. — Я прошу вас, очень осторожно. Не говорите, кто вы.

Неля ходила за водой, пришла раскрасневшаяся, с ведрами. Дед угощал всех чаем, пек блины, шутил, но разговор как-то не клеился. Неля тревожно смотрела на гостью, на Ка, на деда. Ка не выдержал и увел ее в соседнюю комнату.

— Неля, это наша старинная знакомая. Она очень хороший человек, очень хороший. Ты поговори с ней немножко, она может помочь. Ты не бойся ее, она не обидит. И никто тебя не обидит теперь. Только поговори, ладно?

А Неля сидела и смотрела на него широко открытыми глазами и все не отпускала руку его, когда он уже встал и звал Тамару Петровну.

— Не волнуйся, — упрашивал Ка, — все будет хорошо.

Женщины остались вдвоем и дверь закрыли. Нет, не две женщины в одной комнате, а несчастная странная женщина и опытный врач-психиатр. Они полчаса беседовали, а потом позвали Ка, и Тамара Петровна выписала какие-то лекарства. Два рецепта с красной полосочкой. Такие лекарства не выдают без рецепта. Значит, сильнодействующие. Значит, нужно сильное воздействие. Значит, все, что с ней происходит, — не пустяки.

— Все не так страшно. Но если хотите окончательно успокоиться, я могу вас положить в свою клинику на обследование…

И не договорила, потому что Неля закричала и забилась в нервном припадке. Дед подхватил ее, Ка пытался что-то говорить ей, но Тамара Петровна оттолкнула его и, достав из сумочки шприц, сделала Неле укол, и та быстро затихла.

— Она теперь проспит часа два-три. Не тревожьте ее.

— Что с ней?

— Нервы. Похоже, нервы у нее расшатаны до предела. Но она не шизофреничка, хотя и странная немного. Что-то у нее случилось. Нужно выяснить — что. Нужно помочь исправить это или забыть, а может быть, объяснить, что не все так плохо. Только нужно точно знать, что ее гнетет, что у нее за спиной.

Тамара Петровна вопросительно посмотрела на Ка, а он подумал, что ничего про Нелю так и не знает.

— Не похоже, чтобы это была несчастная любовь, как вы рассказывали. Нет, тут что-то серьезнее. Что-то такое, что еще не прошло, о чем она постоянно думает…

Глава восьмая

1

Когда Алик сообщил отцу, что сделал Неле предложение, Старик с ужасом понял, что это серьезно. Сын не отступится.

— Это замечательно, — сказал Старик и достал из бара бутылку шампанского.

— Правда? — обрадовался Алик и расслабился, взяв бокал.

Он расслабился, он поверил, что отец рад и теперь его можно было брать голыми руками.

— Кольца закажу я, у меня есть знакомый ювелир. А платье? Думаю, нужно что-нибудь оригинальное.

И Алик не заметил зловещих желтых огоньков в глазах отца, он был слишком рад, что тот не возражал ему.

— Хотелось бы.

— Мы устроим сюрприз. Я через две недели еду в Штаты в командировку, может быть, там… Кстати, могу взять тебя с собой! Сам и выберешь.

— Папа!

— Только давай раньше времени девушку не беспокой. Мало ли — не получится, сорвется командировка, она расстроится. Скажешь перед самым отъездом, когда билеты будут на руках…

Билеты оказались «на руках» за четыре часа до вылета. Почему-то не работал телефон, кто бы мог подумать, что его отключат в самый ответственный момент.

А подумал об этом Старик. Он позаботился о телефоне…

В Америке их встретили его старые друзья. Каждый день — походы в гости, пышные застолья, новые лица. Алик считался великолепной партией, и друзья отца наперебой знакомили его с дочерьми. Нравы были весьма свободные, и Алик глазом не успел моргнуть, как у него образовалось сразу две подруги, не дающие ему шагу ступить в одиночестве.

Отец посмеивался, а Алик еще какое-то время думал о платье, о кольцах, но все откладывал покупки со дня на день, все было не до того… Когда отец собрался уезжать, подружки Алика взвыли и чуть ли не в ноги Старику кинулись: оставьте нам сына. Тот смеялся:

— Это не ко мне, дорогуши, это к нему…

— Так он сам хочет, только сказать вам не решается.

— Правда? — отец посмотрел на сына.

Тот стоял с опущенной головой, так и не решив, как ему поступить: то ли остаться и продолжать развлекаться с новыми подружками, то ли платье искать подвенечное для Нели.

— Оставайся, — сказал отец. — Когда захочешь — вернешься. Михаил Семенович все устроит.

Но когда месяца через три, устав от надоедливых подруг, Алик пришел к Михаилу Семеновичу, оказалось, что вернуться не так-то просто. Нужны документы, денег отец недостаточно оставил, нужно звонить ему, а он в длительной командировке где-то под Томском, куда не дозвониться… Михаил Семенович предложил работу у себя в фирме:

— Так, безделица…

И Алик согласился. Работа действительно оказалась безделицей, денег на развлечения хватало, и он, чтобы забыть о своей вине, о бедной девочке Неле, пустился в разгульную жизнь, обрастая новыми друзьями и подружками, как снежный ком…

2

Алику было сложно разобраться, чего же он все-таки хочет. Так весело, как в этом Новом свете, ему еще нигде не было. Никогда он не пользовался таким успехом у девушек. Они рвали его друг у друга из рук. Никто из них не отказывался встретиться или пообедать с ним, и чуть ли не каждая сама тянула его в постель.

Но когда он наконец разобрался, чем и как здесь живут люди, когда новизна превратилась в обыденность, ему вдруг стало грустно, он вспоминал Нелю, ходил к Михаилу Семеновичу. Но у того всегда наготове была какая-нибудь отговорка, какой-нибудь очень серьезный резон, по которому Алику уезжать именно сейчас не было никакой нужды.

Год пробежал быстро. И вот тогда позвонил отец и сообщил ему, что Неля вышла замуж. И Алик понял, что возвращаться ему не имеет смысла. Впрочем, его жизнь уже давно не имела никакого смысла. Он чувствовал себя пленником. Попытка к бегству не удалась. Неля — единственная зацепка за где-то далеко существующую реальность — больше не существует. «Нужно привыкать», — твердил он себе. Привыкать вот так, как они, весело смеяться ни от чего — от того, что погода хорошая. Но у него не очень получалось.

Он чувствовал, что какой-то камень тащит его вниз, на дно. Нужно только сбросить его, и ему станет так же легко, как и всем им. Как тем девушкам, что звонили ему наперебой. Как молодым людям с пустыми глазами. Он изо всех сил старался теперь жить веселее. А поскольку веселья в жизни не прибавилось, он создавал его искусственно. Украшал жизнь. Но он оказался плохим декоратором. Все его представления о радостях сводились теперь к шампанскому и крабам по утрам, к водке и девушкам — вечерами.

В какой-то момент он перестал смотреться в зеркало. Решил отпустить бороду. Бросил как-то вечером на зеркало рубашку, да там она и осталась на месяц. Ему не хотелось больше себя видеть. Он был очень плохим декоратором.

А вот Джон оказался прекрасным декоратором. Гениальным. Джон — высокий белый парень, которого он повстречал как-то в баре. Стопроцентный американец. Именно он понял Алика лучше других. Лучше своих — русских. Его абсолютная интуиция подсказала, что Алик — маленький мальчик, заблудившийся в этом мире. Маленький мальчик, которому нужны опора и руководство. И Джон стал его руководителем. Он говорил Алику, когда нужно просыпаться и когда — завтракать. Он поселился у него, не спрашивая разрешения. Просто пришел однажды, и как был — в шортах, без вещей, — так и остался жить. Он снял рубашку Алика с зеркала и швырнул в корзину для грязного белья.

— Беспорядок, никуда не годится, — сказал он.

И с тех пор жизнь стала яркой, как мультипликация. Солнце светило, как никогда. Марево листвы было необыкновенно зеленым. И Алик хохотал время от времени точно так же, как и все в этом веселом цветном мире. Так декорировал его жизнь Джон с помощью белого порошка…

Джон нравился всем его друзьям и подружкам из русских. Девушки висели на нем гроздьями. Ребята хорохорились. Только Михаилу Семеновичу почему-то Джон сразу не понравился.

— Он у тебя живет? — вытаращил он глаза на Алика.

— Да, вдвоем веселее.

— Вот и я вижу, что повеселел ты необыкновенно.

— А разве это плохо?

— Почему плохо, Алик? Почему плохо? Была бы на то причина.

— Хорошо живем — вот и причина…

Но Михаилу Семеновичу такой ответ не понравился. Сначала из их дружной компании исчезла Стела — его дочь. Ее отправили к какой-то тетушке на побережье. Потом неожиданно появился отец. Алик ему страшно обрадовался. Они целый день бродили с ним по городу, навещали знакомых отца, а вечером вернулись домой. Джона не было. В его комнате на подушке лежала записка: «Меня предупредили, что к тебе приехал отец. Поживу пока у Мики». И номер телефона.

Радость по поводу приезда отца не покидала Алика целые сутки. Но потом мир стал мрачнеть. Как будто портится погода. Краски быстро линяли, солнце тускнело. Нужно было повидать Джона, и все встало бы на места, но записка с номером телефона пропала.

— Папа, ты не видел…

— И ты не видел.

— Да нет, здесь был листок бумаги…

— С номером телефона.

— Где он? — безнадежно спросил Алик.

Отец пожал плечами.

— Не сходи с ума. Зачем тебе этот Джон?

Но Алик рылся уже в полиэтиленовом пакете, куда собирал мусор, потом полез под кровать, потом в шкаф.

— Я помогу тебе, — сказал отец.

— Мне поможет Джон.

— Это погубит тебя.

— Я без этого погибну.

— Я помогу тебе.

Отец снял трубку — и появился Михаил Семенович с женщиной в белом халате. Алика уговаривали сесть, но он уже не мог сидеть на месте, ему хотелось бежать разыскивать Джона. Должен же кто-нибудь из ребят знать, кто такая, черт побери, эта Мики. Но его все-таки усадили, затянули руку жгутом, женщина в белом халате сделала какой-то укол. Потом все поплыло перед глазами, стало немного легче. Отец держал его за руку.

3

Тогда Старик сдался и признался себе, что сын его — только маленький мальчик. И никогда не станет таким, как он. Ему нужен руководитель в жизни. Он привык к тому, что отец всегда наполнял его существование смыслом. Он говорил ему, когда и куда идти, что нужно делать, на что ориентироваться, чем жить. «Один он пропадет, — думал Старик. — Нужен кто-то сильный рядом».

«Неля, — повторял в забытьи Алик. — Неля…» И Старик задумался. А может быть, все-таки эта девочка? Она сильная, она справится с Аликом. Он сумеет внушить ей, что она несет за него ответственность. Она не сможет бросить его.

Старику было тогда под шестьдесят. Но неизрасходованные силы били через край. Жаль, не передать их этому бедному мальчику. Этому слабому, хрупкому ребенку. Кто будет нянчиться с ним, когда отца не станет?

Нужно было решить за него, что ему нужно, раз уж он сам не мог справиться с этим. И старик решил — пусть Неля. Пусть лучше Неля, чем этот Джон с наркотиками. Старик обработает Нелю, она никогда не уйдет от Алика. Она станет его вечной нянькой.

Он знал, что Неля вышла замуж. Его это нимало не трогало. Более того, он знал, что она беременна, — это было ужасно. Всю жизнь нянчиться с чужим ребенком… Это ужасно! Но что поделать. Он что-нибудь придумает насчет этого ребенка. Потом. Сейчас главное — вернуть Нелю. Она вернется. Вряд ли она забыла Алика. Он добьется, чтобы она вернулась.

Это все остальные могут считать, что есть вещи невозможные. Старик был уверен, что возможно все. Нужно только все время двигаться в направлении своей цели и обходить препятствия. Каждый день — маленькими шагами. И ты обязательно придешь. Не важно — как скоро. Он никуда никогда не спешил. Он умел ждать.

Люди нетерпеливы. В этом причина всех их неудач. Они всегда за чем-то гонятся. Они не могут терпеливо ждать, пока это что-то само придет к ним в руки. Ждать и каждый день делать маленький, почти незаметный шаг в нужном направлении. Люди смешные. Они либо несутся куда-то очертя голову, либо сидят на месте и скулят. Этим людям ничего не светит в жизни. Старик был уверен в этом. Вон они, живые примеры, топчутся вокруг: спиваются, опускаются, просаживают состояния, наживают болезни. Что их гонит? Почему они так нетерпеливы? Чувства. Чувства, которые подступают к горлу и не дают вздохнуть, если ты сейчас же, сей же миг не получишь желаемого. Только сейчас, потому что завтра это желаемое уже обесценится. Завтра — ты уже не победитель. Ты уже проигравший. Потому что не получил того, к чему так рвался, вчера. Может быть, они не умеют желать? Нет, умеют. Только им и в этом мешают чувства. Чувства накаляют желание до предела сегодня, когда так хочется. Они до того распаляются, что назавтра происходит короткое замыкание. Назавтра желание перегорает.

Старик привык быть победителем. Его чувства не достигали никогда размера катастрофы. Он всегда назавтра с удовольствием наслаждался тем, что захотел вчера. Он был гурманом в жизни. А сзади, где-то там далеко бродили тени людей с воспаленными страстью глазами. Они прожили свое сегодня. Их завтра не наступило. Они сожгли свои ценности в топке страстных желаний. Они остались ни с чем. А Старик всегда получал то, что хотел. И Нелю он тоже получит для Алика. Не сегодня, так завтра. Не завтра — так через месяц. Ожидание — это ведь предвкушение победы.

4

Неле снился сон. Она видела его уже сотню раз. И сто раз подряд душа ее напрягала все свои силы, пытаясь хотя бы во сне изменить то, что произошло с ней в реальности. Кровь в сосудах, казалось, накалялась до уровня кипения. И не унять ее было. Никак не унять. Бурлящая кровь заливала пол. И страшные муки корчили тело. И сознание металось беспомощной птичкой, обезумевшей пичугой над этим кровавым потоком. И не в силах вынести этого ужаса, этих конвульсий тела, порхало где-то уже высоко, там, где крошечная душа, которой так ненадолго суждено было обрести плоть и кровь на этой земле…

Она проснулась ранним утром. Она снова проснулась в слезах. Нет, она никогда не расскажет этого Ка. Это невозможно. Рассказать — значит пережить все заново. А пережить это заново нет и не будет никогда сил. В конце концов, это ее горе. Это самое большое предательство, которое она сотворила по отношению к жизни. Не к своей — к жизни вообще. Тело предало ее. А значит, и сознание, которое упорхнуло птичкой, все-таки таило где-то в глубине мысль об этой измене. «Мне все равно, — думала Неля. — Я не дам ему жить, как он не дал жить крохотной душе… Даже если это мой грех, мое предательство — он заплатит за то, что пробудил во мне все это. За то, что заставил предать…»

Она прошла через веранду и покосилась на висевшее на стене дедово ружье. Вышла в сад. Осыпались сирени. Белые цветы на кустах жимолости засохли и приобрели погребальный вид. Но где-то там, у самого забора распускался жасмин, обещая снова медвяные запахи, снова теплые дни. Ей пора. Не то этот мед заставит мечтать о чем-то большем. Только что будет с Ка? Еще недавно ее ничто не удерживало в этой жизни, а сегодня… Он любит ее. Не может быть в жизни столько любви. Но он — любит ее. Кто-то, быть может, перешагнул бы через это, но ведь не она, правда?

А потом она вспомнила, как не смогла перешагнуть через любовь Юры и что из этого вышло. Но ведь она не любила Юру. А Ка, выходит, любит? Еще нет, но вот-вот сердце ее будет привязано навсегда. Опять навсегда? Нет, нельзя в третий раз начать жить заново. Во второй можно. А в третий нельзя. Даже если этот третий раз самый сладкий, самый долгожданный. С Ка ничего не будет. Он сильный. Она тихонько исчезнет из его жизни. И он никогда не узнает, где она и что с ней.

Глава девятая

1

Отдав должное немецким друзьям, повозив их по городу, Ка оставил их ужинать в «Астории», а сам под предлогом неотложного визита поехал в сторону Васильевского острова. Он больше не заходил к Юрию домой, он решил сразу поискать его в том же баре. Они заметили друг друга сразу, как только Ка переступил порог. Он стоял в дверях, Юра сидел за столом, и они напряженно смотрели друг на друга. Ка еще минуту колебался, а потом решительно направился к Юре.

Как ни странно, Юра смахнул с ближайшего стула дремавшего собутыльника и широким жестом предложил Ка сесть.

— Давай, — жестко сказал он. — Говори.

— Вы приняли меня за кого-то другого в прошлый раз…

— Уже понял. Не похож ты на этого звонаря.

— На кого?

— Что тебе, собственно, надо? — начал заводиться Юра. — Ходишь, подглядываешь. Кто тебя послал?

Он почти перешел на крик. Благо в зале было слишком шумно, чтобы кто-то обратил на них внимание.

— Подожди, подожди, я помочь хочу.

Больше всего на свете Ка боялся, что разговора опять не получится.

— Мне?

— И тебе тоже, в конце концов! — убежденно сказал Ка.

Юра как-то сник и посмотрел на него вяло:

— Так ты врач? Значит, точно не ты ей звонил тогда…

— О господи. Да вы мне слова не даете сказать…

— Понятно. Значит, врач. Значит, информацию о ней собираешь. Думаешь, она такая, потому что муж до ручки довел? Это я такой, потому что она меня довела, — заревел он, и дремлющий рядом сосед очнулся и закивал головой.

— Я ничего не думаю, я только хочу знать…

— Знать? Что ты можешь знать? Как я ходил за ней? Год ходил. Думал, счастье мне улыбнулось. Как в лотерею выиграл. Но счастливых билетов в этой лотерее не бывает, понял? Обман все. Да что там, с самого начала все было нереально… Чтобы такая девушка и я… Но я поверил, — сказал он, наливая водку из-под стола в пустую кружку. — Смешно, да? А я поверил. Я тогда как дурак был…

Юра задумался, глядя в кружку, помолчал, медленно выпил и снова уставился на кружку:

— А может, я дурак и есть. Может быть… — Снова что-то щелкнуло в его голове, он начал злиться. — Только ты знаешь, как я ее любил? Я пылинки с нее сдувал. Я за ней как за ребенком ходил. Думал, жизнь теперь совершенно другая будет. Я про такую жизнь только кино смотрел. Я планы строил, я человеком стать хотел. Таким, чтобы ей не стыдно было со мной рядом. А потом — рухнуло все!

— Что же случилось?

Но Юрий плакал, по щекам катились пьяные слезы, глаза безучастно смотрели в пространство, куда-то между столами, в беспросветный сигаретный смог. Уж не Неля ли там выплывала из тумана?

— Вы нашли ее? — спросил он Ка.

— Да, — ответил Ка, не представляя, откуда Юре знать о том, каким образом он встретил Нелю.

— Где она сейчас?

— У меня, — осторожно ответил Ка.

— Я понимаю, что вы ее врач. Но номер палаты-то вы можете мне назвать?

Ка ошеломленно молчал.

— Я понимаю, — смирился Юрий. — Боитесь, что все будет как в прошлый раз?

— Почему вы плачете? — спросил Ка.

Юра, кажется, только теперь заметил, что по лицу его все еще текут слезы, и, отерев их кулаком, криво усмехнулся:

— Плачете… Ха! Ну конечно, мужчины не плачут. Не плачут, слышишь ты, когда не мрут их дети! — А потом зачастил: — Я понимаю — она сумасшедшая. Она уже пыталась его убить один раз, когда он не родился еще. Что? Что? Вы хотите сказать — мне не повезло? Мне страшно не повезло. От слова «страшно». Слушай сюда, мужик. Эти психи, они ведь точно как нормальные на первый взгляд. Я ведь ее два года знал — и ничего.

Юра опять наливал водку, на этот раз открыто, над столом, выпил, налил еще, снова выпил. Язык его уже заплетался, а он все бормотал:

— Слушай сюда! Я тебе говорю: она еще многих погубит, и больших, и маленьких. У нее сердца нет. И ты осторожней с ней, доктор. Ты знаешь, он был такой маленький, такой… У меня крови выкачали пол-литра, но не помогло…

И Юра заплакал, всхлипывая совсем как баба, уткнувшись в газету с рыбой. А Ка не выдержал, встал и пошел сквозь мутный туман бара…

2

Так и не сумев оправиться после разговора с Юрием, Ка позвонил Лене.

— Я приеду?

— Приезжай, — сказала она.

Он приехал и спросил:

— Ты ничего не сказала мне в прошлый раз про ребенка Нели.

Лена посмотрела на него изучающе:

— Неля рассказала тебе?

— Нет, Юрий.

— Да, — сказала Лена, — их ребенок умер. В шесть месяцев.

— А что с ним случилось?

— Воспаление легких, сгорел за неделю.

— То есть он заболел?

— Спроси у Нели.

— А что с ней было потом?

— У нее было сильное нервное расстройство. Ее положили в клинику неврозов.

— И?

— Что — и? Ты представляешь, что такое для матери потерять ребенка? Скажи, это можно выдержать? Пережить?

— Так она…

— Нет. Она нормальная. Я сама разговаривала с врачами. Меня приглашали.

— Как давно это было?

— Полгода назад.

— Я запутался, — сказал Ка. — Давай по порядку, Лена. Полгода назад она лежала в больнице, так?

— Так.

— Долго?

— Около месяца.

— А потом?

— Потом она пропала.

— То есть как? Сбежала оттуда?

— Нет. Ее должны были выписывать. Юра поехал за ней, а ее уже не было. Оказалось, что за два дня до этого приехал какой-то человек, назвался отцом и уговорил врачей отпустить «дочь» с ним.

— Она не рассказала тебе, где была?

— Она сказала только, что теперь это не важно. Что теперь ничто не имеет значения.

— Лена, — сказал Ка, — я хочу, чтобы вы поняли: я люблю Нелю. И хочу всегда быть вместе с ней. Я никогда не расстанусь с ней по собственной воле. Поэтому я должен знать все.

— Может быть, именно поэтому и не стоит? — спросила Лена.

3

Старик никогда ничего не откладывал. Пока жена Михаила Семеновича возилась с Аликом, выписывала какие-то средства, Старик снял телефонную трубку и набрал сложный многозначный код. Через час ему перезвонили, он записал номер. И, запершись в кабинете, снова стал нажимать кнопки.

— Неля? — спросил он, когда на другом конце провода сняли трубку. — Вы узнали меня?.. Нет, не совсем. Это ваш злой гений. Я должен признаться вам, Неля, это я отправил Алика в Штаты. Это я сделал так, чтобы он не смог вернуться. Я не оставил ему документов. Вы слышите меня? И знаете, что я вам скажу? Все это я сделал зря. Потому что вот он сейчас лежит здесь больной, в бреду, и твердит одно только ваше имя… Неля? Алло, алло…

Ему показалось, что трубка выпала у нее из рук. Раздался хлопок, и связь оборвалась. Может быть, она бросила трубку? Да нет, скорее выронила от удивления. А может быть, даже от радости…

Неля сразу узнала голос отца Алика. Течение жизни остановилось и замерло. Он говорил что-то. Господи, он что-то такое говорил, словно из ее снов, из тех самых снов, когда она умоляла судьбу совершить чудо, чтобы Алик снова оказался рядом. Сны становились явью, а явь все больше и больше утрачивала свойства реальности. Но течение жизни остановить невозможно, и если оно замерло, значит, накапливается где-то внутри. Неля чувствовала, как кровь разгоняется в жилах, бежит все быстрее и быстрее, в такт этому сумасшедшему ритму стучит сердце. В какой-то момент она ощутила, что вот сейчас не выдержит этого внутреннего натиска…

Течение жизни продолжалось без нее. Она вдруг почувствовала, что по ногам струятся горячие потоки крови, что Юра бежит к ней откуда-то издалека и все будто стоит на месте. Как во сне — бежит и не может добраться до нее, преодолеть эти пять метров пространства. Потом она оказалась где-то совсем в другом месте. Там разливалось разноцветное ослепительно яркое сияние, плавали радужные круги. А когда очнулась, Алик держал ее за руку и только повторял: «Все будет хорошо. Ты держись только, милая, ладно?» Она подняла голову и сообразила, что находится в машине скорой помощи, а за руку ее держит Юра. «Почему?» — подумала она обреченно. Только что сердце ее освободилось от тяжелого плена, в котором томилось два долгих года. И вот — опять плен. «Почему?» И тут она поняла, что же случилось. Она может потерять ребенка. Или уже потеряла? Неля не могла точно сказать, что она почувствовала. В ее душе столкнулись два противоречивых чувства. «Я не могу его потерять!» — кричало одно из них. «Ты освободишься…» — зловеще скрежетало другое. И Неля снова провалилась в полузабытье, где плавали сиреневые круги и ничто не заставляло делать выбор между жизнью и жизнью. Между такими разными жизнью и жизнью!

4

Семь месяцев — срок достаточный для того, чтобы спасти крошечное существо от такой матери. Ребенок все-таки появился на свет. Беззащитный и одинокий. Сначала его держали под колпаком, в маленьком прозрачном инкубаторе, там он двигал ручками и ножками, его кормили врачи. Нелю через некоторое время отпустили домой. Его — нет. Его оставили немножко подрасти. Слишком он был маленький, слишком беззащитный.

Неля жила теперь в совершенно нереальном мире. Все, что случилось, отняло последние силы. Она сидела на диване и смотрела в одну точку. Вечером приходил Юра с работы, бросался на кухню, готовил разные деликатесы, пытался заставить ее поесть. Она делала над собой усилия, брала ложку, не глядя проглатывала кусок и снова замирала. Юра возвращался вечером. А днем, всегда в одно и то же время — в два часа — раздавался телефонный звонок. Звонил всегда один и тот же человек. Его голос увещевал, уговаривал, нашептывал и туманом зависал в голове на весь оставшийся день. Он уверял, что счастье возможно, оно совсем рядом, стоит только Неле протянуть руку, стоит только сделать маленький шаг.

А Неля не понимала: как же так? Если все, что он говорит, — правда, то почему не звонит Алик? Где он? Или это все игра? Почему он не найдет ее? Не поговорит с ней сам? Почему звонит его отец?!

Старик не говорил ничего определенного. Он говорил о возможном, как о шансе, который вроде бы есть. Иногда Неле казалось, что она неправильно понимает его. Может быть, он имеет в виду что-нибудь другое?

Иногда ей хотелось поехать в Песочный и хотя бы немного постоять у глухого забора, прислушиваясь к звукам по ту сторону. Иногда ей хотелось сейчас же сорваться с места и сломя голову бежать на Финляндский вокзал, покупать билет на электричку… Сердце стучало, как после стометровки, глаза разгорались, но сил встать не было. Ноги подкашивались оттого, что слишком сильно ей этого хотелось.

А может ли она уйти от Юры? Он большой смешной человек, прибегает каждый день с работы, носится с ней как с малым ребенком. Он любит ее. Он о ней заботится. Он бегает в больницу к малышу и рассказывает ей, как тот быстро растет и что скоро его наконец выпишут домой, и она, то есть Неля, успокоится… Он думал, что она боится за ребенка. Он понятия не имел, что она боится вообще — за свою, его и чужую жизнь. Она боится всего. А больше всего на свете боится телефонных звонков — всегда в одно и то же время, в два часа дня. В половине второго у нее уже начинают стучать зубы, она решала каждый раз ни за что не брать трубку. Но как только раздается звонок — ровно в два, — она встает и жадно бросается к телефону. Потом ей хочется бежать на Финляндский вокзал, сердце стучит, ноги слабеют, она смотрит в одну точку, приходит с работы Юра — и круг замыкается в это безумие, в эту ложь, в это предательство.

Зима стояла на редкость холодная. Морозы — до тридцати градусов. Юра сам привез малыша домой. Не разрешил ей ехать с ним. «Не волнуйся, я сам все сделаю». А потом вернулся, совал ей в руки голубой сверточек, радостно заглядывал в глаза. А Неля словно уснула. Словно душа ее не вынесла всех событий последних дней, улетела куда-то, оставив пустую оболочку, ничего не чувствующую пустую оболочку.

Юра взял отпуск на неделю — вызвал врача.

— Послеродовая депрессия, — сказала седая уставшая и спешащая по многочисленным вызовам дама. — Такое часто случается. Вы повнимательнее к ней. Пройдет, это не смертельно.

Это действительно было не смертельно. Для Юры, например, или для нее. А вот для крошечного одинокого существа оказалось смертельно. Однажды Юра вернулся домой, а Нели нет. И малыша тоже нет. И коляски — нет. Он оделся и побежал искать их. Дошел до парка и увидел Нелю на скамеечке. Она сидела и качала коляску. Как ни в чем не бывало. Только вот мороз стоял двадцать пять градусов. А она сидела так давно, очень давно…

После этого Неля уже ничего не помнила. Ребенка положили в больницу с воспалением легких. А через неделю его не стало. Ей сказали об этом? Или нет? Наверно сказали, потому что дальше она ничего не помнила. Совсем ничего. Только выплывала иногда из тумана, видела врачей вокруг, чувствовала, как игла входит в вену, замечала решетки на окнах. Все плыло, качалось на волнах нереальности. И она чувствовала только смертельную усталость. Страшную усталость. Иногда ей снилось, что звонит телефон, она вскакивала и начинала метаться. Почему он молчит? Кто-то снял трубку?

И как-то так, постепенно, она поверила во все эти телефонные звонки. Они казались ей реальностью, а Юра, ребенок — все это сон, все это бред. Этого никогда не было. Всегда был Алик, всегда был его отец. Да, он совершил ошибку когда-то, разлучил их, но сейчас они снова будут вместе. А пока Алика не было, Неля спала, как принцесса в сказке. Спала и ждала, когда он вернется и поцелует ее. И он вернулся. Он вернулся…

— Здравствуй, — перед ней стоял Юра.

Юра стоял так близко, словно он реальный, настоящий, а не плод ее фантазии.

— Ты настоящий? — спросила Неля. — Нет, нет…

Ее голос сорвался на визг, и она стала швырять в него все подряд, что рука могла нащупать на тумбочке.

— Не-е-ет…

Врачи увели его, увели и запретили приходить, пока она не поправится.

Ей опять делали какие-то уколы, давали таблетки, заставляли проглатывать их на глазах у медсестры. Окна, сдавленные решетками, казалось, выходят в потусторонний мир, двери без ручек никуда не ведут. Жизнь кончилась. Жизни больше не будет…

5

Но однажды дверь распахнулась и на пороге появился Старик.

Неля смотрела на него, как моряк, чудом оставшийся в живых, на корабль, идущий к нему на помощь на всех парусах.

— Неличка, — сказал Старик и раскрыл объятия, куда она провалилась, сходя с ума от знакомых запахов, от чего-то забытого, но такого реального. — Поедем домой?

— Да, — сказала Неля и тихо заплакала.

Ну вот и пришло спасение. Вот сейчас он увезет ее отсюда. И три года из ее жизни будут зачеркнуты навсегда. Она спала, просто спала, а вот теперь просыпается.

— А где Алик?

— Алик дома, он ждет тебя. Я не пустил его сюда, зачем ему видеть все это, — он обвел взглядом стены.

И они пошли. Неля все время тихо плакала на груди у Старика. «Ну что ты, деточка, — повторял он. — Не нужно, все прошло». Они заехали к какой-то его приятельнице, та нарядила Нелю в специально приготовленное платье, подстригла, подкрасила. И все время смешила. Неля перестала плакать, ей показалось, что солнышко выглянуло. Ей хотелось скорее увидеть Алика и позабыть, что с ней творилось все эти три года.

Они ехали в Песочный, Старик рассказывал что-то про Америку. Они втроем смеялись. Она сто лет уже не смеялась. И никогда она не смеялась так. Алик ждал их у ворот.

— Иди, — сказал Старик Неле. — Нам еще по делам…

Неля вышла и неуверенно пошла навстречу Алику. А он пошел к ней. Потом побежал, поймал, понес на руках в дом. Время бросилось галопом вспять. Назад. Время стерло слезы, память, все. Они снова были вместе. Мир больше не существовал. Существовали только воплощенные мечты, только тайные надежды, ставшие явью. Ночные молитвы обретали плоть и кровь…

Глава десятая

1

Немецкие партнеры решили заключить с ними долгосрочный договор, но для этого им нужно было осмотреться подробнее на месте. О переезде к деду речи пока идти не могло. Ка с головой ушел в дела. Он приехал к Неле:

— Послушай, я не могу сейчас перебраться сюда. Поедем ко мне. Поживешь у меня, в городе.

— Зачем? — спросила она.

— Я хочу быть вместе с тобой. Всегда вместе.

— Вместе с сумасшедшей девушкой с плохими манерами?

— Брось…

— Я ведь страшная дрянь, как ты только не понял…

Он закрыл ей рот ладонью. Он поцеловал ее.

— Ты ни в чем не виновата. Так получилось.

— Человек всегда виноват в том, что с ним происходит.

— А ты нет.

— И я тоже. Я уже предала всех, кого только можно.

— У тебя есть шанс не предать меня. Будь со мной — и все.

— Я не могу. Я должна сначала закончить ту свою жизнь… А потом — разве можно в третий раз начать жизнь заново?

— Можно и в десятый. И может быть, только десятый окажется наконец удачным.

— У тебя все так легко. Ты сам веришь в то, что говоришь?

— Не очень. Но хочу верить. Поедем ко мне. Посмотришь, как я живу. Договорились?

И они поехали. Вечернее солнце висело низко над горизонтом, но спускаться не торопилось. Белые ночи еще не миновали. Они ехали навстречу солнцу.

А дома они вели себя как дети. Сначала кормили друг друга пиццей, произнося тосты и поднимая кусок на вилке, словно это был бокал шампанского. Потом стояли на балконе и смотрели на закат. А когда вошли в комнату, когда он взял ее за руку и заглянул в глаза, когда она почувствовала сладкую дрожь во всем теле, раздался звонок в дверь…

Они встрепенулись.

— Немцы сегодня ночуют в Репино, поехали отдохнуть, сил поднабраться перед серьезной работой. Кто же это тогда?

Он распахнул дверь и замер. В коридор вошла Таня. Необычная Таня. Незнакомая Таня. Не та Таня, которую он знал раньше.

— Я только хотела посмотреть на нее еще раз, — сказала Таня и остановилась посреди комнаты, пристально глядя на Нелю. — И это то, на что ты меня променял. С ней ты собираешься построить счастливую жизнь?

— Таня, — начал Ка, не зная, что сказать.

— Что Таня?

— Таня, извини.

— Эй, подруга, слышишь? Тебе он тоже когда-нибудь так скажет. Ты не в его вкусе. Женщина не должна путаться под ногами… Вот ключи. Я думаю, ты скоро позвонишь.

И Таня ушла. Ка постоял немного, медленно закрыл дверь и повернулся к Неле.

— Я ей не верю, — сказала Неля и обняла его, как ребенок.

— Я тоже, — сказал Ка, обнимая ее.

Но это были совсем другие объятия. Два человека стояли и понимали, что любовь — это маленький ад для двоих. Немного — маленький рай, и немного — маленький ад. Но всегда — для двоих, если это настоящая любовь. И эти двое должны когда-нибудь встретиться. Обязательно. И как жаль всегда, что за плечами столько ошибок. Столько растраченных впустую слов и чувств. Столько проклятий сыплется вслед оттуда. Только этим двоим есть что сказать друг другу, есть о чем помолчать. Они говорят на одном языке. И когда они расстаются, весь мир превращается в маленький ад. Им нельзя расставаться. Никогда. Иначе жизнь станет пустой и бесцветной, и ничто не заполнит ее: ни люди, ни события. Потому что на свете всегда есть только двое. Только друг с другом они говорят во сне. И когда они встречаются, мир становится наконец настоящим, перестав быть картонной декорацией. И маленький ад не страшен, потому что они и там — вместе. Они вместе всегда, даже если никогда больше друг друга не увидят…

2

За эту долгую ночь Неля рассказала Ка все о себе.

Алик унес ее на руках в дом за глухим забором, две недели прошли как медовый месяц. А потом…

— Что потом? — спрашивал Ка.

Все-то ему надо было знать. Все подробно и от начала до конца. Нелю это немного раздражало. Ведь раньше он ничего не хотел слушать. А теперь…

— Что потом?

— Алик, скорее всего, не знал, чего хочет. Есть такие мужчины. Они все пробуют, но ничего им не нравится. Ни на чем они не могут остановиться. У них нет вкуса к жизни. Все кажется им пресным, никто не может сберечь их привязанности.

— И?

— Он стал капризничать. Ходил недовольный. Я начала вспоминать, чего мне стоило это возвращение. Мне стало страшно. В таком напряжении мы прожили два месяца. Но больше всего на свете я боялась, что отец Алика заметит эти наши метания и опять все опрокинет.

— И он так и сделал?

— Он всегда был слишком изобретателен. Однажды, когда мы вернулись из города, застали у него женщину. Ей было лет сорок пять, хотя и выглядела она несколько моложе. Жанна. Высокая, прямая, чуть-чуть надменная. Жанна два дня назад вернулась из Америки, и Алик сыпал вопросами, вспоминая своих тамошних друзей. Жанна забавно рассказывала обо всех, но мне было неинтересно, потому что я никого не знала, и я поднялась к себе, сославшись на головную боль. Снизу до полуночи доносились смех и разговоры, и я уснула. А когда проснулась утром, Алика не было. Старик сказал, что попросил его помочь Жанне: она собиралась продавать здесь квартиру, и он повез ее по агентствам. На следующий день он повез ее к какой-то подруге, которая жила в Купчино. Вернулись они поздно вечером, и я видела, как Жанна у машины, смеясь, потрепала Алика по голове — словно мальчишку. Она пошла в дом, а он стоял и смотрел ей вслед… Я долго ничего не понимала, но мне помог случай. Однажды они все укатили куда-то к американским знакомым. Я даже рада была, что их нет. Жанна угнетала меня своей энергией, желанием что-то постоянно делать, куда-то двигаться. «Пойдемте плавать!», «Сходим погулять!», «Съездим в город!» — только и слышно было от нее. «Алик, этот галстук не подходит к этой рубашке, пойдем, я тебе выберу!» Когда они уехали, я вздохнула спокойно. В девять привезли ужин. Ужин был заказан на четверых, поэтому я была уверена, что они вот-вот появятся. Но их не было. В половине двенадцатого я уже не находила себе места. В час мне стало страшно. И от того, что их нет, и от того, что я совсем одна в этом пустом огромном доме. Я вышла во двор, но стало еще хуже: двор зарос елями. Их лапы переплетались, заслоняя солнечный свет, от корней поднимался черный туман. Совсем как живой. Я захлопнула входную дверь. Мне очень хотелось закрыться в какой-нибудь комнате на ключ. Но изнутри закрывался только кабинет Старика и я, оглушенная биением собственного сердца, забежала туда и закрылась. Так мне было чуть-чуть спокойнее. Все время чудились шаги в коридоре, дом издавал невообразимые звуки, ветер за окном усиливался, и мне слышался чей-то вой, или плач, или стон — не знаю… Чтобы успокоиться, я села за огромный письменный стол Старика. Мне казалось, что в его кресле будет безопасно, что страх уйдет. Я села и машинально начала читать бумаги на столе. Мне на глаза попалась тетрадь в затейливых бордовых разводах. Я раскрыла ее. Это было что-то вроде дневника. Записи о людях, о давно прошедших событиях, о его жене. Я листала ее рассеянно, пока мне на глаза не попалось знакомое имя: Жанна. Я начала читать эту запись и постепенно понимала, что Жанна здесь неспроста, ее пригласили специально, с ней оговорили ее предстоящую роль и, возможно, даже заплатили.

— Ее пригласил Старик? Для сына?

— Да. Он рассуждал гениально. Маленький мятущийся мальчик. Несмотря на свои двадцать шесть лет — ребенок, который не знает, чего ему хочется и куда ему идти. Из Нели нянька не получилась. В один прекрасный день он понял: нужна женщина-мать, чтобы оставаться ребенком, раз уж он так хочет, раз уж не может по-другому. Эта женщина должна быть энергичной, она должна указывать ему, что надеть и что носить, что делать сегодня утром, а что завтра вечером. Она должна заботиться о нем, как о сыне, и получать от этого удовольствие. Она должна заменить ему всех.

— Они не вернулись?

— В три часа ночи возле дома заскрипели тормоза. Я положила тетрадь на место и выбралась из кабинета. «Мы думали, ты уже спишь без задних ног!» — закричала мне снизу Жанна. «Я волновалась…» «Ты, наверно, боишься темноты!» Они явно весело проводили время. Старик поднялся в кабинет. Вернулся Алик, поставив машину в гараж. Он даже не посмотрел наверх, а сразу на Жанну. И она снова потрепала его по голове. Мне показалось, что он зажмурился от удовольствия. «Марш в постель!» — скомандовала Жанна. И он зачарованно стал подниматься по ступенькам. Увидев меня наверху, только улыбнулся и радостно сказал: «Немедленно спать!»

— Ты рассказала ему?

— Нет. Это было бы бесполезно. С тех пор я день за днем наблюдала за тем, как Жанна прибирала его к рукам. Она не кокетничала, нет. Ни тени кокетства. Иногда была резкой. «Алик, отойди, у нас с отцом взрослый разговор». Алик смотрел на нее блестящими глазами и покорно отходил. Она посылала его куда-то — и он бежал.

— И ты ничего не делала?

— А что я могла сделать? Я впала в оцепенение. Меня завораживала эта игра. Я знала ее цель, но никак не могла оторваться от действия. А потом, его действительно очень тянуло к этой женщине. Разница в возрасте его не пугала, скорее наоборот. Он трепетал перед ней, он боготворил ее — резкую, немолодую, циничную. Мне хотелось покончить с собой. Я часто думала об этом. Но как-то вяло. У меня не было сил на это. Воля моя была парализована. Старик словно сдерживал меня все это время…

— Бедная моя, сколько же тебе пришлось…

И они снова были вместе. Ка пытался утешить ее своей любовью. Ка был рядом со своей Нелей, со своей девочкой-весной, которая осталась с ним теперь уже навсегда. И никуда от него не уйдет, даже когда наступит дождливая осень… Промозглая дождливая осень.

3

На следующий день Ка пришел на работу чуть раньше обычного. Несмотря на то что провел ночь практически без сна, он испытывал необыкновенный прилив сил. В дверь заглянула Галка.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Да, — он отложил бумаги и улыбаясь приготовился слушать.

— Я встречалась с Таней, но боюсь…

— Пустяки, я догадывался. Она вчера приходила — оставила ключи.

— Подожди, ты, пожалуйста, выслушай меня, — сказала Галка серьезно.

— Нотации будешь читать? — удивился Ка.

— Нет, нет. Я не знаю, с чего начать, — она растерянно замолчала и посмотрела на него. — Ты хотя бы догадываешься, о чем я хочу…

Что-то такое в тоне Галки напомнило ему интонации Ильи. Что это? Выходит, не она повлияла на Таню, а Таня на нее?

— Я действительно вчера разговаривала с Таней. Только не по телефону. Это показалось мне, ну, как бы не слишком гуманным. Я позвонила, хотела встретиться, как она сама мне это предложила.

— Я что-то ничего не понимаю…

— Когда мы встретились, Таня мне и рта не дала раскрыть. Она сама оповестила меня о том, что существует некая Неля…

— Она назвала ее по имени?

— Да. Я сначала решила, что ты опередил меня и сам ей все рассказал, но потом…

В дверь заглянула сотрудница, Ка нерешительно посмотрел на нее, но Галка твердо сказала:

— Это очень важно, мне нужно еще десять минут.

Ка кивнул, и сотрудница скрылась за дверью.

— Так вот, понимаешь, когда мы встретились…

— Галка, что с тобой? Ты никак не можешь перейти к делу!

— Да? — она посмотрела на него умоляюще. — Неужели ты ничего не заметил?

— Галка!

— Ты только дослушай до конца, ладно? Таня наводила о ней справки…

— Как? Откуда…

— Да подожди. Бог с ним — как и откуда. Твоя девушка… похоже, она… ну как бы это… совсем сумасшедшая.

— Галка, я и сам так думал сначала. Она лежала в больнице. У нее ребенок погиб…

— Так ты совсем ничего не знаешь? Ты не видишь ничего?

— И знать не хочу! И видеть! Галка, это все. Разговор окончен.

— Но ведь ты не знаешь…

— Галка! — Ка сверкнул глазами, теперь уже зло.

— Хорошо. Тогда скажи, откуда она взялась?

— Я ведь тебе рассказывал.

— Ты рассказывал, как случайно нашел ее. Тебе не кажется это странным?

— Она была без сознания.

— А до того, как потеряла сознание, она соображала — куда идет? Куда она шла? Почему оказалась именно у твоего дома?

— Все! — резко оборвал ее Ка. — Хватит!

Галка обиженно встала и вышла, хлопнув дверью. А Ка остался сидеть на своем месте. Снова заглянула сотрудница.

— Не сейчас!

— Мне только одну подпись.

— Ну хорошо, что там так срочно?

— Да шефа на пенсию все оформляем.

— Оставьте и зайдите через полчаса.

На стол ему легла белая папка. Он стал просматривать бумаги. Личная карточка. Ну и что там?

И тут он неожиданно наткнулся на знакомое слово: «Песочный». Черт побери, никогда не задумывался, где живет Старик. А он, значит, в Песочном. Семейное положение — вдовец. Ка насторожился. Дети: сын. Год рождения — Ка быстро подсчитал — похоже, ровесник Нели. Что это? Совпадение? Или? А Старик вполне тянет на отца Алика. Вот он-то точно мог устроить Неле весь этот ад. У него хватило бы и фантазии, и энергии. Но все-таки: не может этого быть.

Он порылся в бумагах на столе и выудил листок с записями. Это были фамилии, адреса и номера телефонов, которые продиктовал ему несколько дней назад Илья. Еще он вспомнил, как Илья предупреждал его… И главное, точно таким же тоном, что и Галка… О чем они хотели сказать ему? Вот! Он наткнулся на знакомый номер телефона. Заглянул в карточку Старика. Это был его домашний телефон!

Вспомнилась детская сказочка о том, как лиса, завидев старика, притворилась мертвой, тот взял ее в сани, а она… Что же, выходит, Неля замечательная актриса? Чего же она добивается? Теперь Ка отчетливо вспомнил, что, пока еще был в здравом уме и твердой памяти, пока не закружило его это весеннее наваждение, ему не давал покоя один вопрос: как она оказалась около его загородного дома? Теперь он понял, что Неля, рассказав ему о себе практически все, не объяснила, что она делала за городом так рано, почему оказалась на земле? Он не спросил, а она не объяснила.

Что теперь? Он сейчас придет домой и спросит ее об этом. Войдет, посадит рядом и спросит: как ты оказалась там? Нет, ему не хотелось расставаться со своими иллюзиями. Слишком уж они были сказочными, красивыми. Вчера только он был спасителем любимой, большим сильным мужчиной, способным защитить свою тростиночку-Нелю, а теперь сам превратился в объект охоты невидимых хищников. Ну допустим, только что им от него надо? Может быть, Старик мстит ему за то, что он занял его место? Но ведь он не претендовал на это место. Да и не такой Старик мелочный, чтобы…

Мысли разлетались, как только возникал образ Нели. Той Нели, которая все снилась и снилась ему по ночам, печальной маленькой женщины с затравленным взглядом, которая ожила и расцвела рядом с ним. Не может быть это все подстроено. Так не бывает!

Ка все сидел и сидел за столом, не в силах ни окунуться в работу, ни прийти к какому-либо решению.

4

Он все-таки приехал туда. К дому за глухим забором. Вышел из машины, подошел к тяжелой двери. Но разглядеть смог только макушки елей — темных, зловещих елей. Ветер был сильный, и они гнулись под ветром и тихонько поскрипывали. Шумела вокруг листва, и Ка почудился детский смех в порывах завывающего ветра. Как колокольчик, смех прокатился в воздухе и смолк. И снова — лишь шелест листьев, скрип веток.

Может быть, это Неля наворожила? Но ему снова и снова мерещился смех, разливающийся серебряным колокольчиком. Ка пошел назад, к машине. Но едва он начал разворачиваться, ворота дома медленно распахнулись, и из них выкатил «форд». За рулем сидел молодой человек. Он даже не взглянул в сторону Ка. Но тот успел разглядеть мягкий профиль, чуть капризный большой рот, чуть нахмуренные брови. Машина покатила по дорожке, ведущей к трассе, оставляя за собой облачко пыли.

Когда она пропала из виду, Ка обернулся к воротам. У ворот, прищурившись, стоял Старик и с интересом разглядывал его. Собираясь в Песочный, Ка подготовил несколько вступлений и сейчас, улыбаясь, вышел из машины с папкой в руке.

— Проезжал мимо, решил завезти вам документы.

Старик тихонько смеялся и качал головой. Его невозможно было обмануть.

— Вот что, — сказал он, забирая и разглядывая папку. — Я приглашаю вас на чашечку кофе. Только не отказывайтесь, хорошо?

Ка и не думал отказываться. Понятно, что у Старика вряд ли удастся выудить какую-нибудь информацию помимо его воли. С ним нужно играть в открытую.

Они шли по дорожке, между кустов роз. Порывы ветра приносили приторный аромат цветов, лепестки носились по воздуху и сплошь усыпали садовую дорожку. Веранда была круглая, наподобие готической беседки, с тонкими колоннами. Кофейный сервиз стоял на столе. Кофе дымился в одной из чашек. Старик налил Ка кофе и стал разглядывать его с еще большим интересом.

— Так вот, значит, с каким вниманием относятся нынче к пенсионерам? — он почти смеялся.

Ка решил не тянуть время и прямо спросил:

— Вы знаете Нелю?

В лице Старика ничего не дрогнуло, ничего не изменилось.

— Да, — сказал он, — я знаю одну девушку с таким именем. И, очевидно, вы имеете в виду именно ее.

— Расскажите мне о ней, — попросил Ка.

— Для чего? Объясните мне, почему вы проявляете к ней интерес. Вы ведь именно для этого приехали сюда, не правда ли? — и Старик заглянул ему в глаза.

Ка показалось, что тот заглянул гораздо глубже, что все карты его раскрыты и сам он вывернут наизнанку, поэтому решил говорить правду.

— Два месяца назад я подобрал в лесу девушку. Она была без сознания.

— И?

— Она рассказала о себе не сразу. Я постепенно, день за днем узнавал какие-то незначительные детали ее жизни, пока все они не сложились в единую картину.

Ка с большим трудом давался этот разговор.

— Позвольте спросить, где жила все это время ваша девушка?

— У деда, за городом. Я нашел ее неподалеку.

— Ага, — сказал Старик, словно что-то прикидывая в уме. — И?

Ка молчал.

— Так зачем вы пришли ко мне?

— Вчера мне показалось, что вы имеете к ее судьбе какое-то отношение.

— Возможно. И что?

— Я хотел бы помочь ей…

Старик решительно встал. Похоже, ему надоел темп разговора и сам разговор, который ничего не прояснял. Ка тоже поднялся.

— Нет, сядьте, — приказал Старик. — Вы пришли, чтобы задать мне какие-то вопросы. Возможно, вопросы очень для меня неприятные. И теперь еще хотите, чтобы я сам догадался о том, что вы хотите узнать. Мало того, вы ничем не оправдываете свой допрос. С чего это вы меня расспрашиваете о ней?

— Я бы хотел помочь ей, — тихо повторил Ка.

— Господи, какой самоотверженный поступок! Для чего вы собираетесь помогать постороннему человеку? Из соображений христианской гуманности?

— Неля для меня не посторонний человек.

Во взгляде Старика промелькнула то ли усмешка, то ли издевка, но он тут же погасил ее и, перестав расхаживать по веранде, уселся на свое место.

— Давайте сначала. Вы нашли в лесу, — Старик поднял вверх указательный палец и сделал паузу, — девушку. Привезли ее домой, что, согласитесь, довольно странно. Особенно для вас.

— Да, я согласен, это странно.

— Затем девушка рассказывает вам о своей прошлой жизни, и в одном из персонажей вы узнаете — казалось бы, узнаете, — снова указательный палец поднят вверх, — меня. Теперь вы знаете, что я знаком с этой девушкой, стало быть, этот персонаж — я. Это все? Обычное любопытство, из-за которого вы после рабочего дня поехали за город, даже не поужинав?

Ка молчал. Ему не хотелось рассказывать о Неле ее злейшему врагу. Это казалось предательством. Деревья все так же шумно раскачивали ветки, и тут Ка снова послышался детский смех. Он напрягся, и Старик моментально заметил это.

— Пойдемте, — сказал он и направился в коридор.

Они прошли мимо нескольких дверей в просторный зал. Пол был устлан громадных размеров ковром с длиннющим ворсом. На ковре сидела красивая женщина с распущенными волосами, а рядом с ней топтался годовалый малыш. Он пытался сделать шаг, падал, полз на четвереньках, затем вставал и снова пытался самостоятельно шагнуть. Женщина протягивала к нему руки. Он вставал и шагал. Вдруг ему удалось сделать два шага подряд, он упал к ней на руки и радостно засмеялся. Женщина обернулась к Старику, лицо ее сияло.

— Ну, слава Богу, пошел, — улыбаясь сказал Старик. — У меня гость, Жанна. Мы будем в кабинете.

Женщина кивнула и поцеловала малыша, который тут же быстро пополз на четвереньках по ковру.

Ка не сразу последовал за Стариком наверх по лестнице. Он ошеломленно разглядывал ребенка, отгоняя назойливую догадку о том…

— Вы идете? — раздалось сверху.

— Да, да, — Ка через ступеньку взбежал наверх, и Старик открыл дверь своего кабинета.

Он удобно устроился в кресле и предложил другое Ка.

— Я не хочу знать, что там вам наговорила Неля. Меня интересует больше ваш взгляд на вещи. Вы всегда были мне интересны. Зачем вы здесь? Как вы хотите ей помочь?

Ка сдался.

— Я нанял человека, чтобы тот собрал кое-какую информацию о ней.

— Это ничего не объясняет. Зачем вам что-то о ней было знать? Она вам понравилась? Вы ее пожалели? Или еще что-то?

— И то, и другое, и еще… Она показалась мне…

Ка замолчал, и Старик не выдержал:

— Ну говорите же! Я хочу, чтобы вы сами это сказали. Она показалась вам…

— Странной, — выдохнул Ка, чувствуя, что этим коротеньким словом он предает Нелю, переходит в стан ее врагов. Ему стало противно, он ненавидел самого себя. Но это была чистейшая правда. Только вот стоило ли ее говорить? Ка опустил голову.

— Вот, — сказал Старик. — Вот и ответ, вот и разгадка. Хорошо, что вы это заметили. Иначе мне было бы не о чем с вами разговаривать. Значит, вы пришли сюда не сводить счеты с врагами Нели. Вы почувствовали эту ее странность и хотите выяснить, насколько она странная. Скорее всего, вы уже почитали книжки по психиатрии и проконсультировались с каким-нибудь знакомым врачом, который не сказал вам ничего определенного.

Ка в изумлении уставился на Старика.

— И не смотрите на меня так. Я в свое время сделал то же самое. Только мне лично многих мук и мытарств это стоило. Знаете, говорят: «Не верь глазам своим»? Это про нее. Когда имеешь дело с такими людьми, следует доверять только логике и ни в коем случае не чувствам. Я долго не мог поверить в то, что Неля больна. Больна неизлечимо. Я смотрел на нее и видел перед собой нормального человека. Может быть, сломленного жизнью, но нормального.

— Чем же она была сломлена? — Ка решил не сдаваться так сразу.

— Скорее всего, у нее всегда была предрасположенность к душевному заболеванию. Она всегда была немножечко странная. Смерть отца усилила симптомы, и Неля начала вытворять невообразимые вещи…

— Что именно?

— Скорее всего, вовсе не то, что она вам рассказала. Но неужели вы так сильно увлеклись ею, что вам недостаточно просто знать, что она тяжело больна? Это ведь легко проверить: съездите в больницу, я попрошу, чтобы с вами поговорил врач, который ее лечит.

— Нет, — сказал Ка. — Не хочу в больницу. Я думаю, каждая женщина, у которой погиб ребенок, будет вести себя как помешанная.

— У которой — что? — уставился на него Старик.

Ка сильно зажмурил глаза и подумал, что он, похоже, круглый идиот.

— А кто этот мальчик — там, внизу?

— Этот мальчик мой внук.

— А кто его родители? — все еще отказывался понимать Ка.

— Его отец — мой сын. А матери у него нет, потому что ее признали душевнобольной. Понятно? Его растит Жанна. Думаю, когда он начнет говорить, то именно ее назовет мамой. Хорошо, я чувствую, вы информированы обо всем, только все, что вам говорилось, преподнесено шиворот навыворот. Поэтому слушайте…

И Старик начал рассказывать.

Алик дружил с Нелей с первого курса. Она часто бывала у них дома, и Старик постепенно свыкся с мыслью, что когда-нибудь она останется здесь навсегда. Он не вмешивался в дела молодых, замечал только, что Алик часто сидел дома один, хмурый, и на вопросы отца не отвечал. Отец понимал — снова поссорились. Ссоры эти были достаточно частыми, и его это удручало. Когда Алик заканчивал пятый курс, он приготовил для него подарок — поездку в Америку, к его старым друзьям, которые мечтали познакомиться с Аликом, повидать Старика.

Неля прекрасно знала, что такая поездка планируется. Но случилось так, что за два месяца до диплома у нее умер отец. Она не находила себе места, перестала готовиться к защите. Алику пришлось буквально все сделать за нее. Он написал в результате два диплома и выполнил для них обоих кучу чертежей. (Здесь в голосе Старика прозвучали нотки гордости.) На защиту он волок ее чуть ли не силой. А когда напомнил, что через две недели уедет в Штаты, Неля устроила ему дикую сцену. Она швыряла вещи и вопила истошным голосом. То, что она говорила, было оскорбительно и нелепо, но Алик помнил, что у нее большое горе, и постарался понять ее и успокоить.

Однако успокоить Нелю было не так-то просто. Как только Алик переступал порог ее дома, с ней приключалось что-то страшное, она билась об пол, кричала, и ее мать попросила Алика не заходить больше. Он пытался зайти за день до отъезда, но его даже не впустили. Скорее всего, за это время мать успела обратиться к психиатру и уже знала страшную правду. А может быть, она ее и раньше знала — неизвестно.

Старик с Аликом уехали в Штаты. Алику там так понравилось, что он решил задержаться на две недели, а отец вернулся. Каково же было его изумление, когда через три дня позвонила Неля и как ни в чем не бывало поинтересовалась, где Алик. Старик решил, что ослышался, но на всякий случай напомнил, что тот в Штатах, и сообщил, что Алик возвращается через две недели. «Ах так? — зло сказала Неля. — Ну, я ему покажу!» И бросила трубку.

Старик пытался перезвонить ей, объяснить что-то, а через полторы недели узнал, что Неля собралась замуж. Он получил открытку по почте с уведомлением о бракосочетании. Около слов «Приглашение на свадьбу» Неля большими буквами написала «НЕ». Это было «Неприглашение». Старик попытался переговорить с ней, поехал в Токсово. Но, подъезжая, увидел Нелю с огромным детиной весьма угрожающего вида. А Неля, завидев его машину, повисла на детине, хохоча и что-то рассказывая. Так они и прошли мимо.

Старик позвонил сыну и все рассказал. Для того это оказалось страшным ударом. Сын сказал, что останется в Штатах, что не хочет больше возвращаться, что жить не хочет. Тогда Старик позвонил своему другу Мише и попросил присмотреть за мальчиком, пока он не сможет выбраться к ним.

— В это время в фирме уже начиналась ваша революционная деятельность, — с усмешкой объяснил он Ка. — И я не мог бросить работу, чтобы уехать к сыну.

Алик в Америке пережил не самые лучшие времена, он пристрастился к спиртному, проигрывал деньги в казино. Михаил Семенович оберегал его, но не мог же он водить его за руку везде. И вот тут появилась Жанна. Она взяла Алика за шкирку и выволокла из какого-то притона. Совсем незнакомая женщина. Она десять лет назад потеряла сына, и мальчик, напивающийся в одиночку в баре, не оставил ее равнодушной.

— Жанна вообще очень любит все решать за других. Я долго не мог найти с ней общего языка. Она и мне пыталась указывать, что, как и когда делать, — почти смеялся Старик. — Но если бы не ее решительность, не знаю, что бы мы сейчас делали…

Жанна взяла шефство над Аликом. Она приходила за ним по утрам и тащила на пробежку. Потом — в бассейн, потом на курсы английского языка, с которым у Алика были проблемы. Она водила его по музеям и театрам. Она говорила с ним о любви и, узнав его грустную историю, заявила, что за свое счастье нужно бороться. Она заставила его вернуться и настояла на том, что он должен встретиться с Нелей и поговорить с ней начистоту.

Алик вернулся через девять месяцев, подтянутый и окрепший. Старик поразился переменам, которые произошли с ним за столь короткий срок… Это был настоящий мужчина, готовый бороться со всем светом за свое счастье.

Первое, что он сделал, — это навел справки о Неле: где она, с кем и как ей живется. Есть у нее подруга Лена. То, что она рассказала, всех потрясло. Оказалось, что ровно через три месяца после отъезда Алика и ее поспешного бракосочетания Неля родила ребенка. Лена сказала, что ребенок был недоношенный — семимесячный. Алик так и сел. Получалось, что ребенок его! У Старика родился внук, а он даже понятия об этом не имел. Тогда Старик срочно решил оставить работу…

— Ну конечно, вы ведь думали, очевидно, что мой уход вызван вашей, как бы ее назвать, забастовкой? Нет, дорогой мой. Я за две недели до нее известил хозяев фирмы о том, что ухожу на пенсию, а на свое место предлагаю вас, но после испытательного срока. И они согласились…

Еще Лена рассказала, что Неля пребывает в мрачном расположении духа, часто устраивает мужу безумные сцены, грозится покончить с собой.

И тогда Старик и Алик стали бояться за своего малыша. Через неделю позвонила Лена и закричала в трубку, что ребенок в тяжелом состоянии. Оказалось, Неля отправилась погулять с малюткой в тридцатиградусный мороз и забылась… То есть отключилась от внешнего мира. Хорошо, что ее муженек вовремя опомнился и побежал искать свою ненормальную женушку. Неля сидела и смотрела в одну точку, в таком состоянии ее и увезли врачи психиатрической больницы. А ребенка положили в детскую клинику с температурой под сорок.

Ему было только шесть месяцев, и его жизнь висела на волоске. Юра — это ее муж — сидел под дверью и плакал. Старик с Аликом стояли поодаль и нервно прислушивались к каждому скрипу двери. Но вот вышла медсестра и объявила, что «ребеночек ваш, папаша, не жилец» и что осталось ему жить всего несколько часов. Юра как раненый зверь бросился бежать. А Старик оттолкнул медсестру и прошел в палату. Посмотрел на ребенка и понял: мальчик — точная копия Алика. Он достал радиотелефон и набрал номер знакомого. Тот набрал номер другого знакомого. Тот — еще чей-то. В результате через полчаса мальчик был перевезен в частную клинику, оборудованную по последнему слову медицинской техники.

Старик замолчал.

— Так ребенок остался жив? — спросил Ка.

— Чудом. Нас пугали, что он не сможет ходить. Но вот видите — пошел. Нас много еще чем пугали, но я думаю, такая женщина, как Жанна, поднимет малыша и научит его и ходить, и говорить, и, возможно, даже летать, — лицо Старика засветилось.

— А что было дальше? Я ведь говорил с Юрой — он уверен, что его ребенок погиб…

Старик улыбнулся, но улыбка была уже недобрая.

— Где сейчас Неля? — спросил он.

— У меня дома, — дрогнув, ответил Ка.

— Вы уверены?

— Я уже ни в чем не уверен.

— Я не утомил вас своим рассказом? Вам хочется полететь к своей Неле, чтобы утереть ее слезы?

Ка молчал.

— Я оставлю вас на несколько минут, чтобы вы поразмыслили над этим вопросом. Жанна сейчас укладывает малыша, и я должен поцеловать его на ночь.

5

Старик ушел, а Ка сидел и думал о том, как вернется домой…

Получалось, что Неля сумасшедшая женщина, которая говорила ему неправду. День и ночь — одну только ложь. Но эта ложь была удивительно похожа на правду. До мельчайших подробностей. Она вплеталась в реальную жизнь, переплеталась с ней так тесно, что Ка и сейчас еще не до конца верил Старику. Он бы и не поверил ему вовсе, если бы не маленький человечек, неуверенно шагающий по ковру.

— Я думаю, Неля хочет выкрасть ребенка, — сказал Старик, входя в комнату. — Она уже пыталась однажды сделать это.

Он внимательно посмотрел на Ка.

— Скажите, вы верите мне? Или, может быть, еще сомневаетесь?

— У вас больше доказательств, — попытался уйти от ответа Ка.

— Я так и думал, — сказал Старик. — Ай да волшебница наша Неля! Такого рационалиста околдовала! Ну, это, знаете ли, палка о двух концах. Если вы слишком рациональны в жизни, однажды вас захлестнет нечто противоположное. Романтики совершают циничные поступки. Циники испытывают романтические порывы. Вот!

И он бросил на стол какие-то документы. Ка не двигался.

— Посмотрите, — сказал Старик.

Ка взглянул на бумаги. Это было свидетельство о рождении ребенка, где отцом значился Алик. Документы по установлению отцовства. Бумаги по поводу опеки отца над ребенком в связи с психическим заболеванием матери.

А Старик тем временем продолжал свой рассказ. Жизнь ребенка спасали не один месяц. Алик забросил свою работу, Старик — свою. Выздоровление шло медленно. Иногда не было какого-нибудь лекарства. Алик звонил Жанне, и она присылала с кем-нибудь, кто летел в Россию ближайшим самолетом. Она была в курсе всего, что происходит. Через полтора месяца мальчика выписали из больницы. Ему нужен был идеальный уход. Так сказал врач — «идеальный». И тут появилась Жанна. Появилась и спасла всех: ребенка, Алика и Старика.

В первый же день после ее приезда Старик получил список покупок, где к изумлению своему обнаружил несколько интимных женских принадлежностей. Он вопросительно посмотрел на Жанну, а она отрезала:

— Если я буду бегать по незнакомому городу в поисках этой ерунды, кто, по-вашему, вовремя сделает мальчику процедуры?

Они с Аликом часто уединялись и вели душеспасительные беседы. После одной из таких бесед он явился к Старику и попросил забрать Нелю из психиатрической клиники. Старик забрал Нелю и привез в Песочный. Сначала все вроде бы шло хорошо. За исключением того, что Неля прохладно отреагировала на ребенка. Прохладно — это даже не то слово. Просто — никак. Она не поцеловала его, не взяла на руки. Улыбка с ее лица исчезла, и она тупо смотрела на крошечное существо.

Затем потянулись будни. Алик нашел новую работу. Старика попросили помочь одной из фирм выпутаться из сложной ситуации. Жанна с утра до вечера возилась с ребенком, а Неля слонялась из угла в угол в ожидании Алика. А когда он появлялся, закатывала ему сцену. То ругала на чем свет стоит, что он задержался. То слишком преувеличенно радовалась, что он вернулся. Говорила: «Ты все-таки вернулся!» Словно он мог не прийти домой. Все это было нелепо. За столом Неля жеманничала, и только Жанна могла вовремя ее остановить, когда она повышала голос и, казалось, вот-вот сорвется на визг.

Это была не жизнь. Все страдали. Однажды, когда Жанна вышла из детской на кухню, Неля пробралась туда, схватила ребенка, сунула его, почти раздетого, в коляску и быстро покатила ее по садовой дорожке к воротам. Жанна догнала ее, дала пощечину, завернула ребенка в свой жилет и бросилась домой. На улице еще снег лежал. Полчаса она проплакала, а как только Старик вернулся, сказала ему:

— Знаете, раньше я думала, что Достоевский — это красиво. Что к сумасшедшим нужно относиться гуманно. Но теперь я вам вот что скажу: я их ненавижу! И еще вот что: я люблю вашего сына, нравится вам это или нет. И еще я люблю своего маленького мальчика. И не оставлю его с вашей полоумной мамочкой. Я его вообще больше ни на минуту не оставлю!

И тогда Старик понял, что Жанна ему нравится. Что Алик давно привязался к ней. И если не смеет назвать свое чувство любовью, то только потому, что слишком ее уважает. Он так смотрел на нее иногда поверх головы Нели! Короче — все устали мучиться и спасать девочку, которая опасна для своего же ребенка.

Старик попытался связаться с врачами, но Неля неожиданно пропала.

Ка было ужасно плохо. Давно уже было плохо. Так, словно почву выбили из-под ног. Ему не хотелось больше видеть Нелю. Он представлял, что этот ребенок мог быть его сыном. И тогда он возненавидел бы эту женщину и тоже попытался бы от нее избавиться.

— Вот и все, — сказал Старик. — Не знаю, стоит ли мне дать вам совет.

— Стоит, — глухо сказал Ка.

— Тогда лучшее, что вы можете сделать, — это отправить ее лечиться. Кто знает, какие случаются чудеса. Возможно, что-нибудь ей все-таки поможет.

— Я не смогу, — сказал Ка.

Старик поднялся и положил руку ему на плечо.

— Здесь через два дома живет больная девочка. Я не знаю, что с ней. Только иногда встречаю ее на улице. Она полностью погружена в себя. У нее отрешенный взгляд. И она все время ходит с куклой. Тащит ее за ногу, а голова волочится по земле.

Ка поморщился.

— Наша Неля — точно такая же девочка. Только вместо куклы у нее ребенок. Это мой внук, понимаете? Я боюсь за него!

Он помолчал, а потом осторожно добавил:

— Хотите, я сделаю это за вас?

— Наверно, вы правы. Мне не стоит больше видеть ее.

Ка продиктовал свой адрес и встал.

— Я бы не советовал вам в таком состоянии садиться за руль, — сказал Старик. — Побудьте здесь до моего возвращения.

Ка мотал головой, но Старик настаивал, и в конце концов Ка согласился. Старик уехал, а Ка вышел в сад и закурил. Через некоторое время в окно высунулась голова Жанны:

— Отойдите чуть подальше, — шепотом попросила она. — А то дым тянет в детскую.

Ка отошел как можно дальше. В голове словно колокол гудел, равномерно и протяжно. Ночь была совсем уже черной. На небе высыпали звезды. Они казались нарисованными на черном картоне, и хотелось узнать, что же там, за этой декорацией. Но внутреннее зрение притупилось, Ка чувствовал, что его затянуло в черный водоворот, откуда трудно выбраться. Если он не будет сопротивляться, то окажется на дне, а сверху сомкнутся мутные воды…

Глава одиннадцатая

1

С тех пор как Нелю увезли врачи в голубых халатах, Ка старался не думать о ней. Старик заверил его, что она не устраивала сцен, а спокойно пошла к машине с красным крестом. Ка старался не думать о том, правда это или нет. Он старался вообще не думать обо всем этом.

Дни тянулись уныло. На работе Галка посматривала на него с сожалением. В конце недели Ка почувствовал себя до того отвратительно, что ему захотелось напиться. Он оставил машину на стоянке около дома и отправился в метро. Он точно знал, куда поедет. Только не знал зачем.

В баре висела пелена табачного дыма. Юра сидел за тем же столом. «Совсем, наверно, отсюда не выходит», — подумал Ка и направился прямо к нему.

— Опять спрашивать пришел? — нахмурился Юра.

Ка покачал головой и показал ему из сумки горлышко бутылки водки.

— Другое дело, — оживился Юра. — У меня как раз зарплату задерживают.

Пили они молча. Через полчаса Юра разлил остатки водки и начал нервно посматривать по сторонам.

— Ждешь кого-то? — спросил Ка.

— Денег хочу стрельнуть, — ответил Юра.

— Может, не надо?

Ка открыл сумку и достал вторую бутылку.

— Ну, мужик, ты затарился как надо! — восхитился Юра.

И снова они молча пили. Время зависло над столиком поверх пивных кружек и медленно раскачивалось: туда-сюда. Боль отступала. Мысли ползали лениво и были тихи, как пасынки перед крутым отчимом. В какой-то момент посреди зала возникла странная женщина голубых кровей: лицо у нее было синеватым. На ее голове плыла соломенная шляпа с дыркой посредине. Она направлялась к их столику.

«Только не это!» — подумал Ка, а женщина тут же, вихляя бедрами, подобралась к Юре и шлепнулась к нему на колени.

Ка перевел взгляд на Юрия. На его лице расплывалась пьяная улыбка.

— Это Нюра, — сказал он.

— Невеста, — пояснила Нюра и протянула Ка руку.

Ка к ее руке не притронулся.

— Брезгует, — зло сказала Нюра, обращаясь к Юрию.

— Да не-е-е, — ответил тот, — он просто глазам своим не верит. Думает, когда это я успел такую красотку подцепить. Знаешь, мужик, я тебе что скажу? Бабу надо сразу брать! Пошла с тобой — твоя, не пошла — так и через год не пойдет, и через десять лет. Вот я за Нелькой год ходил. Ну и что? А Нюрке вон свистнул только — она уже вся здесь, тут как тут.

Ка почувствовал, что внутри впервые за последние дни что-то настороженно шевельнулось. Дернулось и затихло. Что в этом разговоре было такого необычного? Ка встал и вышел из бара. Прислушался. В голове глухо гудел колокол. Он поймал машину и поехал домой.

2

Утром он проснулся рано. Голова страшно болела. Он пополз в душ, а внутри нечто само по себе рассуждало: вот, Юра говорит, что год за Нелей ходил. А Старик сказал, что она за две недели замуж выскочила. Как это? Выходит, она с Юрой была знакома еще когда Алика любила. Что тут необычного? С одним в кино ходила, а за другого замуж собиралась и любила этого другого до беспамятства? Она ведь странная…

Горячую воду отключили. Ка влез под холодный душ, и в голове постепенно стало проясняться. Он постоял под душем минуты три, потом выбрался и пошел варить кофе.

Ему вдруг вспомнился разговор с Леной. Она была уверена, что ребенок Нели погиб. Значит, ей никто не сказал. И Неля не сказала. Почему? Тут он снова увидел Нелю. Да не ту сумасшедшую девочку с куклой, а свою девочку-весну, которая, обливаясь слезами, рассказывала ему о смерти своего ребенка. Кофе выплеснулся из турки и залил плиту. Ка выключил газ и, забыв, зачем он на кухне, сел.

Что-то не вязалось во всей этой истории. Все время что-то приходилось списывать на Нелино сумасшествие. Может быть, это и правильно, но покоя не было. Ка сел поближе к телефону и набрал рабочий номер Ильи. После того как в трубке трижды прозвучали длинные гудки, он вспомнил, что сегодня воскресенье и что скорее всего…

— Алло? — раздалось в трубке.

— Илья, ты?

— А ты кому звонишь? — поинтересовался тот.

— Тебе!

— Повезло, значит. Я в кабинете ключи от гаража оставил, зашел буквально на минуту, а ты меня поймал.

— У меня к тебе дело.

— Другое?

— Нет, все то же.

— И до понедельника не подождать?

— Нельзя! — уверенно сказал Ка. — Невозможно!

— Ну что там?

— Илюш, мне нужно знать, буквально по датам, когда Неля вышла замуж, когда родила, как долго был в Штатах Алик, как у него появился ребенок.

— Известно как…

— Мне не до шуток. Это очень срочно. Если сможешь, попробуй узнать что-нибудь про отца Алика. И еще у них живет сейчас некая Жанна. Хорошо бы уточнить, кто она такая.

— Подожди, записывать не успеваю. Еще что-нибудь?

— Нет, это все.

— Слушай, старик, удвой цену, я сейчас к этому вопросу одного парнишку подпишу — он тебе из-под земли всю информацию достанет к вечеру. А то я со своими сегодня на рыбалку собрался…

— Хорошо, деньги не проблема, только побыстрее.

— Ладно, парня моего зовут Валерий. Он тебе позвонит вечерком.

Ка положил трубку. В его ситуации не приходилось надеяться на чудо. Только разве что на справедливость немного? Но на справедливость по отношению к кому? К Старику? К Неле? К нему самому? Он, в конце концов, не судья и не врач. Он не Бог и не тот другой, который ввергает в пучину огненную. Мысли ползли все ленивее и ленивее, в голове снова разливалось монотонное гудение колокола. Сон навалился неожиданно, и Ка уснул прямо в кресле. Он проспал полдня, а потом еще час открывал глаза и снова проваливался в дрему. Выбраться из паутины сна было невозможно.

Весь вечер он шатался по комнате, курил, пил кофе, а в половине одиннадцатого зазвонил телефон. Ка схватил трубку.

— Это Валерий, — оповестил мужской голос. — Оплата завтра утром, наличными. Вас устроит?

— Да, да, — сказал Ка.

Валерий принялся диктовать длиннющий список дат. Он диктовал так быстро, что Ка успевал только записывать, а сопоставить их не мог.

— Далее, — тараторил Валерий, — этот ваш Алик, вернувшись из Штатов, сдал кровь на анализ и доказал, что это его ребенок. Отец его — пенсионер, сейчас не у дел, но с большими связями. Суд по передаче опекунства отцу проходил вне очереди и без свидетелей. Думаю, это он все ускорил. И последнее — Жанна. Тетка она крутая. Десять лет назад у нее погиб ребенок при родах. Приехала в Россию с целью усыновить ребенка. В Штатах ей отказали в усыновлении. Была здесь в трех детдомах. Но у нас сейчас иностранцам детей не отдают. Ей тоже отказали. В одном из этих домов она предлагала деньги, а потом закатила грандиозный скандал, они до сих пор ее помнят и по ночам вздрагивают. Ну как, устраивает?

— Да, — сказал Ка.

— И еще — сейчас все это семейство, скорее всего, в аэропорту проходит контроль.

— Как? — не сразу понял Ка.

— Улетают в Штаты. Кажется, навсегда. По крайней мере, отец Алика снял все деньги со счета и продал дом.

— До завтра. Где я вас найду?

— Я сам вас найду. Можно заехать в фирму?

— Да, конечно. Извините, я спешу.

Ка уставился на список дат. Алик уехал в Штаты летом. Замуж Неля вышла следующим летом, то есть — через год. Ребенка родила через семь месяцев! Выходит, Алик никак не может быть его отцом!

Ка оцепенел. Ему стало холодно. Черный омут снова разверзся перед ним, только внутри его была не Неля, не Старик, а Жанна. Жанна — энергичная, предприимчивая женщина, которой очень хотелось иметь ребенка. Ей не удалось усыновить малыша в Штатах по каким-то причинам. Но она готова была заплатить за свою мечту любую цену. Старик знал о ее мытарствах, он понял, что это именно та женщина, которая будет его Алику вечной матерью и нянькой. А чтобы крепче привязать ее к сыну, подарил им еще и крошечного мальчика.

Ка спустился к стоянке, сел в машину и поехал в аэропорт, зная, что ничего не в силах изменить или исправить. Но мысль о том, какую роль он сам сыграл в этой истории, не давала покоя. Бедная девочка Неля понятия не имела о том, что ее ребенок жив. Он должен теперь рассказать ей…

От этой мысли ему стало совсем не по себе. Ну допустим, узнает она об этом, и что? Подаст в суд? Кто будет слушать сумасшедшую? А Ка — какой он свидетель? У него нет никаких доказательств! А Алик установил отцовство… Интересно, как? Кажется, Юра говорил, что у него брали кровь в больнице… А Старик с Аликом были в это время где-то поблизости. Но все это домыслы…

А из больницы Старик забрал Нелю для того, чтобы окончательно свести с ума. Ему нужно было сдать ее потом с рук на руки врачам и рассказать о ее странном поведении, чтобы получить заключение о душевной болезни матери ребенка и установить опеку над ним. Ка представлял, как здорово Старик бы расписал, что вытворяла Неля…

Ребенок, безусловно, нужен был Жанне. А Старик воспользовался этим, чтобы навязать ей двух детей сразу. И Жанна согласилась. Теперь она выйдет замуж за мужчину, у которого есть маленький сынишка.

Судя по информации на табло, самолет вот-вот должен был подняться в воздух. И ничего не сделать! Ничего!

Ка стоял и смотрел в ночное небо, на огни самолетов, мелькающие в воздухе. Что будет, если он расскажет обо всем Неле? Ей придется еще раз пережить свою потерю, еще раз пережить то, что пережить невозможно.

А он, Ка, сможет он жить, ничего не предпринимая? Предав любимую женщину, сможет ли он жить спокойно? А как насчет счастья? Того самого, которое улыбалось ему вместе с девочкой-весной, сможет он отказаться от него раз и навсегда?

Ка стоял и курил, глядя, как поднимаются и садятся самолеты. Он стоял долго. Искал выход, цепляясь за остатки здравого смысла. По дороге к машине он заметил телефон-автомат. Подошел и набрал знакомый номер.

— Извини, что так поздно.

— Ничего, я давно ждала твоего звонка, — спокойно ответила Таня.

— Можно я приеду к тебе?

— Конечно, можно, почему же нет?

3

Любовь — это копия мироздания. Никто не знает, где она начинается и приходит ли ей когда-нибудь конец. Но каждый знает, что есть там маленький ад, куда можно провалиться навеки. И не обязательно туда попадает кто-то один, можно попасть туда и вдвоем. Но только там никто никогда не встречается, там каждый одинок. Каждый — сам по себе. Никто не знает, сколько лет, дней, часов или минут проведет там. И есть бедолаги, попадающие туда навечно.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена Богатырева
Беглянка

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

Глава четвертая

1

2

3

4

5

Глава пятая

1

2

3

4

Глава шестая

1

2

3

4

Глава седьмая

1

2

3

4

5

Глава восьмая

1

2

3

4

Глава девятая

1

2

3

4

5

Глава десятая

1

2

3

4

5

Глава одиннадцатая

1

2

3