Джесси Келлерман

Зной

Глава первая

Позаботься тут обо всем, пока меня не будет.

Землетрясение началось в три двадцать четыре утра, а закончилось через семьдесят три секунды. К четырем Глория Мендес убедилась, что серьезного урона ее квартира не понесла.

Пострадало совсем немногое. Чего наверняка нельзя было сказать о квартирах ее незамужних подруг, начавших ни с того ни с сего накапливать свидетельства своего одиночества: обрамленные фотографии ушастых, как Микки-Маус, племянников и племянниц; кожаные мини-юбки в изрядном количестве; сувениры, купленные на трех разных горнолыжных курортах, которые они посетили с тремя разными мужчинами. Сиамских котов и кошек, получавших имена наподобие Фонц или Джон Бон Джови — или их, подруг, воображаемых дочерей. Алексис. Саманта. Клэр. Вещицы, которые можно собирать без опасений, что ни один полоумный карапуз не поцарапает их, не разобьет, не подавится ими и не утопит в детском питании, отрыгнув его вперемешку с наполовину переваренной морковью.

По контрасту с жилищами подруг квартира Глории выглядела пустой. У нее даже зеркала в спальне не было. Чтобы полюбоваться своим отражением, ей приходилось идти в ванную комнату, а чтобы посмотреть, как сидят на ней «ливайсы», — вставать на цыпочки перед письменным столом.

Впрочем, такого труда она себе не давала, поскольку сидели они всегда превосходно.

Слово «спартанское» описывало ее жилье не очень точно. Она предпочитала другое — «нестесненное». Не обременяя себя сантиментами, Глория могла менять свою жизнь по собственному усмотрению; вольна была давать пристанище любому человеку — двум, трем другим людям. Глория считала, что после тридцати пяти одинокая женщина оказывается на распутье: она может либо надеяться на лучшее, либо смириться с судьбой. Однако смириться — значит проделать половину пути, ведущего к смерти, поэтому Глория предпочитала надежду.

А кроме того, в наше время женщины обзаводятся детьми позже, чем в прежнее. Двоюродная сестра Барб Оберли родила своих близнецов в сорок шесть. Что, впрочем, отдавало уже Ветхим Заветом.

Нестесненная, открытая для любых возможностей. Когда Глория отправлялась с подругами пить кофе, она временами казалась себе куда более легкой на подъем, чем те, кто ее окружал, возвышавшейся на дюйм-два над толпой.

Почти полное отсутствие лишних вещей имело и еще одну приятную сторону — облегчало уборку квартиры, а Глория любила завершенность во всем, строгий порядок.

Барб Оберли говорила, оглядывая ее стены: «Повесь ты на них хоть что-нибудь, заради Христа. А то начинает казаться, что тут Кубрик кино снимает».

Чувство юмора было у Барб развито сильнее, чем у других подруг Глории. Вероятно, это имело какое-то отношение к тому, что Барб давно уже была замужем, хоть Глория и не могла с уверенностью сказать, какое из этих двух обстоятельств являлось причиной, а какое следствием.

Второй, более слабый подземный толчок заставил Глорию добежать до двери и встать в проеме. А когда все закончилось, она пошла посмотреть, как чувствует себя кухня. И в кои-то веки порадовалась дурному качеству своей мебели. Дверцу буфета вечно заклинивало, и это спасло посуду от участи леммингов. Глория смела в совок осколки вазы и то, что осталось от стоявших на буфете банок и их содержимого. Под раковиной обнаружилась лужица отбеливателя, она вытерла ее, отставив подальше флакон «Виндекса». При смешивании этих средств образуются ядовитые пары, и уж если ей суждено умереть нынешним утром, она предпочла бы, по крайней мере, умереть стоя.

Радио поставило землетрясению пять с плюсом. «Калтех»[1] пока своего вердикта не обнародовал, но «кабинетные сейсмологи» (что бы сие ни означало) оценили его как не превысившее шести баллов по шкале Рихтера. Следует ожидать закрытия некоторых шоссе и правительственных учреждений. Следует ожидать перебоев в подаче электроэнергии. Следует ожидать перебоев в работе кабельного телевидения, телефонной связи и Интернета. Провайдеры сотовой связи обеспокоены возможностью повреждения вышек; проявляйте терпение, старайтесь дозваниваться, не исключено, что сотовая сеть вскоре заработает. Не покидайте ваших домов, если не почувствуете запах газа. Если почувствуете, то покидайте. Закон округа требует, чтобы все здания, построенные в последние пять лет, были оборудованы клапанами автоматической блокировки подачи газа; если вам не известен возраст вашего дома, рекомендуем выяснить его. На всякий случай пользуйтесь фонариками, а не свечами. И помните о том, что вторые и третьи толчки могут оказаться столь же, если не более, опасными, как первый, в особенности с учетом изношенности…

Глория выключила радио.

Она попробовала обзвонить подруг, выяснить, как они, однако городская телефонная связь оказалась отключенной. А вот сотовая, вопреки мрачным прогнозам радио, работала; Реджи оставил сообщение на ее голосовой почте. Хотел убедиться, что с ней все в порядке. Сейчас он страшно занят, но попозже, когда у него появится возможность потратить хотя бы минуту на телефонный разговор, попробует перезвонить ей.

Глория попыталась сама дозвониться до него — все номера оказались занятыми.

Возвращаться в постель никакого смысла не имело. Однажды проснувшись, она уже не могла убедить свой организм, что ему дается второй шанс поспать. Глория совсем было собралась залезть в ванну, и вдруг в голове ее всплыла записка Карла.

«Позаботься тут обо всем, пока меня не будет».

Статуэтки.

Она сжевала банан, оделась и отправилась в офис.

По краю тротуара прохаживались люди в халатах, немногочисленные впрочем, куря и крутя ручки транзисторов. Мужчина в одних полосатых пижамных штанах сидел, пощипывая струны гитары, на капоте «фольксвагена». С шеи мужчины свисали деревянные бусы, он развлекал свою подружку, хрипло напевая мелодию, бывшую, вспомнила Глория, популярной полгода назад.

Когда она проходила мимо, эти двое уставились на нее, словно желая спросить: «Какого хрена ты делаешь тут, одетая?» Она помахала им и продолжила свой поход по предрассветному, только что пережившему стихийное бедствие городу.

Глории никогда еще не случалось пешком одолевать две с половиной мили, которые отделяли ее дом от работы. Она переходила из делового квартала в жилой, а из него снова в деловой, пересекая чередующиеся очаги истерии и оцепенения. Рядом с «Беверли-центром» в унисон завывали разноголосые системы тревожной сигнализации нескольких десятков магазинчиков. Вспыхивали и сгорали искажаемые эффектом Допплера арии авариек, которые летели по бульвару Уилшир усмирять обратившиеся в гейзеры пожарные гидранты и горящие электропровода. Глория наслаждалась всем этим, шагая по тротуарам, разыгрывая редчайшую из ролей: пешехода в Лос-Анджелесе.

По дороге она решила сделать крюк и заглянуть к Барб.

Оберли жили на Камден-драйв, в южной части Беверли-Хиллз, к их старинному испанскому дому вела через лужайку дорожка, мощенная глазурированной плиткой. Что всегда поражало Глорию, так это сама лужайка, подстриженная так гладко, точно каждую травинку подравнивали отдельно. Кении Оберли торговал автомобилями класса люкс, и на подъездной дорожке его дома часто появлялась новехонькая, обтекаемой формы машина.

В этом месяце таковой была «инфинити» его любимого цвета — бледно-палевого. В чем Кении не откажешь, так это в последовательности, подумала Глория. Качество прилипчивое: выйдя за него замуж, Барб тоже обратилась в человека привычки — правда, умеющего посмеяться над собой.

— В следующий раз мы думаем пуститься во все тяжкие, — говорила она, — и пересесть в серую.

На дверной звонок никто не ответил. Глория вошла в калитку сбоку от дома, обогнула его и легко взбежала на заднюю веранду — трапецию, выложенную искусственно состаренным кирпичом. Она постучала ногтем по стеклу кухонного окна, и из дома донесся какой-то невнятный шум.

Кто-то пробормотал: «О господи…»

Сонная Барб отвела занавеску задней двери, произнесла одними губами: «Глория?» — и исчезла, сдвигая засов, за вернувшейся, щелкнув, на место тканью.

Глория посмотрела на часы. Четыре сорок пять утра. Об этом она не подумала, поскольку чувствовала себя такой бодрой — сна ни в одном глазу, субботний полдень, время отправляться за покупками или соорудить и съесть сэндвич.

Первым, о чем спросила Барб, было:

— Ты чего пришла?

— У вас все в порядке?

— Все хорошо. Аманда в постели с Кении. Джейсон собирает в своей комнате книги. Ты-то что здесь делаешь, Глория?

— Я не смогла заснуть.

Барб посмотрела на нее, округлив глаза, и рассмеялась:

— Ладно.

Пришлось улыбнуться и Глории. Какая нелепость.

— У меня в квартире темень кромешная, — сказала она. — Вот мне и захотелось выбраться из дома.

— Хорошо, — сказала Барб, — входи. Гостем будешь.

Они сели за кухонный стол: свечи, немытые ложки как будто Барб только что общалась с духами.

— Могу предложить еле теплый кофе или сухую овсянку. Выбирай.

— Нет, спасибо.

Когда воображение Глории рисовало ее будущую семейную жизнь, оно редко заимствовало что-либо у семейства Оберли, в котором единственным источником трений была, судя по всему, чрезмерно развитая ироничность, каковую Барб и Кении делили поровну и каким-то образом ухитрились передать по наследству своим детям. (Пятилетний Джейсон как-то сказал Глории: «Неплохо выглядишь. Для твоих-то лет».) Глории нравилось, что повседневная их жизнь течет без сучка без задоринки: все в ней работало, как бытовой прибор немецкого производства. Но, поскольку сама она никогда в такой семье не жила, ей трудно было представить себя членом еще одной, похожей на эту.

Впрочем, и ту, в которой выросла она, воспроизводить ей ничуть не хотелось.

Ее будущая семья, верила Глория, выберет средний путь. Не такой ухабистый, как пройденный ею, но и не такой нормальный, как у Оберли.

— Вообще-то, — сказала Глория, — я в нашу контору иду.

— Голубка. — Барб взяла ее за руку, словно собираясь объяснить бедняжке, откуда берутся дети. — Сегодня никто работать не будет. Мы только что пережили землетрясение.

— Я знаю.

— А и не было бы его, нельзя же приходить на работу в пять утра.

— Я знаю, Барб.

— А если бы такое время и годилось для работы — ты разве не в отпуске всю эту неделю?

— Я хочу убедиться, что там все в порядке. Статуэтки Карла…

Ответом ей стала ухмылка Барб.

— Карл любит их, — сказала Глория. — Если они разбились… да и вообще, там, наверное, полный кавардак.

— Нормальное дело во время стихийного бедствия. Полный кавардак.

— Мне все равно заняться больше нечем, — сказала Глория.

Барб пожала плечами:

— Тебе следует стать президентом.

— Компании?

— Соединенных Штатов. В городе никто, кроме тебя, на работу сейчас не идет. Подобное трудолюбие не помешало бы избираемым нами лидерам.

— Но это же важно. Для Карла.

— Ну еще бы.

Глория полагала, что намерения у Барб самые добрые: она помогает подруге «не стоять на месте» — или как там это называется в «Редбуке»?[2] Но Глорию это злило ужасно. Ничего такого, что ей следовало бы «преодолеть в себе», у нее не было. Была возможность, а возможности следует принимать с открытыми объятиями.

— Он в Мексике, — сказала Глория.

— Там он в большей безопасности, чем здесь. — Барб встала, подошла к холодильнику и принялась наводить порядок среди расползшихся по его дверце магнитиков с зажимами для бумаг. — Один поехал?

— Да.

— А ты, стало быть, преследовать его по пятам не захотела, верно?

— Ты нынче не в духе, — сказала Глория.

Барб выпрямилась, держа в руке табель успеваемости сына.

— Ну, сейчас пять утра, нас только что тряхануло. Впрочем, ты права. Я лезу не в свои дела.

— Вот и не лезь, пожалуйста, ладно?

Они обернулись на шлепки босых ног.

— Мам… о, привет.

Присутствие Глории Джейсона ничуть, похоже, не удивило. Пламя свечей отражалось в его чумазых очках. Одет он был в одни трусы. Грудь у мальчика была немного впалая — подарок от родни со стороны Кении. Раздетым Джейсон выглядел младше своих девяти лет; одевшись, обретал такую профессорскую уверенность в себе, что Глории начинало казаться: еще немного, и он получит в каком-нибудь университете пожизненный пост.

— Лампа разбилась, — сообщил он Барб.

— Какая?

— В кабинете.

— Я же сказала тебе, Джейсон, не заходи в кабинет. Там стекло может быть на полу.

— Там и есть стекло, — терпеливо объяснил Джейсон. — Потому что лампа разбилась.

Барб посмотрела на Глорию: «Видишь?»

— Закрой дверь и не суйся туда. И обуйся. И закончи приборку в твоей комнате.

— Я закончил. Можно я теперь с «Плейстейшн» поиграю?

— Электричества же нет.

— Ну, я все-таки попробую, можно?

Барб кивнула, и Джейсон удалился, на ходу почесывая плечо.

— Спит еще наполовину, — сказала Глория.

— Да. — Барб взглянула ей в глаза и мягко сказала: — Насчет Карла. Я ничего такого в виду не имела. Просто выглядит это странно, вот и все. Бежишь в офис мужчины, как будто ты его…

Она не закончила, и Глории захотелось подсказать: «Жена? Рабыня?»

— В конце концов, на дворе уже девяностые, — сказала Барб.

— Уже нет.

— Да знаю. Просто «девяностые» произносить легче, чем «двухтысячные». А кроме того… — Барб вздохнула, — мне хочется, чтобы все еще были девяностые.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к тому, что я иду в его офис.

— Ты могла бы не только в офис ходить, но и на свидания с мужчинами. И вообще, тебе не следует бегать туда-сюда, точно ты его… он же достаточно стар, чтобы быть твоим…

— Барб.

— Покопайся в Интернете. Или… у Кении полным-полно друзей…

— Ладно, я пойду.

Барб прошлась с ней по заднему двору. Сюда долетал вой сирен и стрекот вертолетов, однако все остальное — все живое, то есть, — попряталось. Не было слышно ни сверчков, ни птиц, ни шелеста листвы. Внезапно включился висевший на боковой стене дома прожектор, — у Глории от его холодного света волосы встали дыбом.

— Если увидишь, что здание ненадежно, не заходи в него, — сказала Барб.

— Я тебе скоро позвоню, — пообещала Глория.

Когда за ней закрылась калитка, она ощутила себя брошенной на произвол судьбы, одинокой, пытающейся устоять на ногах в самом эпицентре головокружительного перепляса, в который пустился город. Офис может и подождать. Зловещая влажная ночь грозит ей бог знает какими ужасами. Ну и какими? Мародерами? Рыскающими по улицам бандами насильников?

Глупости, сказала себе Глория. В самом деле, не бомба же атомная взорвалась, все это просто утренний посттравматический шок. Да и сама мысль о возвращении домой была чревата депрессией. Там нет ни сына, задающего детские вопросы, ни мужа, успокаивающего в соседней комнате перепуганную дочку. На работе у нее, по крайней мере, дело найдется, и не одно.

Шагая по Шарлевилль, она отчетливо слышала, как поскрипывают ее туфельки. Дойдя до Лапир, увидела, что Олимпийский бульвар пуст в обоих направлениях, сколько хватает взгляда, и рассмеялась, когда сообразила, что ждет зеленого света, чтобы перейти на другую сторону Скверного обличия трещины на штукатурке фасада заставили ее поколебаться, прежде чем войти в офисное здание, в котором «Каперко» арендовала две комнаты. Глория обошла его по кругу, увидела на третьем этаже, прямо над их офисом, выбитые землетрясением окна. Навес парковки был усеян, точно птичьим пометом, кусочками штукатурки размером с кофейные зерна. В остальном все выглядело нормально. Глория вспомнила, как ехала после Нортриджского землетрясения через Долину и увидела жилые дома, скособочившиеся, точно Пизанская башня. На стене одного из них кто-то вывел крупными буквами: «Сдается за 5 долларов в год».

В сравнении с ними это здание представлялось безопасным. Если не считать трещин. Построили его не так уж и давно, а после 1994-го наверняка доводили до ума. На этот счет теперь существуют особые, строгие законы.

Конечно, определенно ничего сказать нельзя. Под поверхностью того, что выглядит прочнее прочного, может залегать древняя, нарушающая любые нормативы труха. Глория в этих делах не специалист и притворяться, будто знает больше, чем знает, не собирается.

Обход она завершила в проулке, шедшем вдоль западной стены здания, и здесь на нее напала тревога за бездомного парня, который жил в большом мусорном баке, стоявшем посреди этого проулка.

Но тут она вспомнила.

Карл, которому этот парень — его звали Бэйком — нравился, часто заглядывал сюда, приносил ему бублик или пончик. Они болтали несколько минут — Бэйк рассказывал Карлу о своей идее получения ядерной энергии из кислорода.

Карл кивал:

— Похоже, мысль неплохая.

— Я пока еще дорабатываю практические детали, — говорил Бэйк.

На прошлой неделе Карл обнаружил его посиневшим и бездыханным. Если Бэйк и не был мертвым уже в тот миг, он наверняка умер ко времени, когда приехала — час спустя — «скорая». Глория и Карл наблюдали, как его упаковывают в мешок на молнии, вроде одежного, — как будто Бэйк был бракованным костюмом, который надлежало возвратить в магазин.

Произошло это за день до отъезда Карла. Он ничего ей не говорил, однако Глория знала, что думает Карл: «Пора отсюда уматывать».

С того времени она на работу не заглядывала — официально у нее был отпуск, — и смерть Бэйка выветрилась из ее головы. Теперь она решила принести в следующий раз горячую булочку и опустить ее в мусорный бак — в память о Бэйке.

И вошла в здание.

Свет на лестнице не горел. Глория поднималась на ощупь, вслушиваясь, не потрескивает ли где что, предвещая, что здание того и гляди обвалится.

Прийти в офис, собрать статуэтки и мотать оттуда. Таким был ее план. Сейчас ее присутствие здесь выходило за рамки служебного долга, оправдывая, впрочем, — так она считала — множество карточек с надписью «Лучшая секретарша мира», которые Карл преподнес ей за годы их совместной работы. Подразумевая карточку совсем иного рода. Правда, нет у них карточек, которые точно описывали бы их отношения: десять лет работы один на один, близость, переходящая в интимность, никогда ими не обсуждавшаяся, но и не отрицавшаяся. Карл ни разу не упомянул об этом, и все же Глория надеялась, а пока существует надежда, существует и причина оставаться с ним рядом.

«Ох, я тебя умоляю», — услышала она голос Барб.

И ответила:

— Заткнись. — И голос ее отдался эхом в пустом лестничном колодце.

Она отыскала вход в коридор и пошла по нему, нащупывая двери офисов. 205-й принадлежал обвешанному драгоценностями израильтянину по имени Одед, торговавшему драгоценными же камнями и металлами; следом шли двери продавца коллекционных афиш и плакатов (207) и Джеральда Голдблюма, сертифицированного аудитора (209–213). Других обитателей этажа Глория видела приходившими и уходившими, она видела, как на стены коридора накладывается один слой краски за другим — управляющий домом называл это, курам на смех, «восстановительным ремонтом», — слышала постоянный топоток людей, разгуливавших по неторопливо ветшавшей крикливо-пурпурной ковровой дорожке. Продавцов афиш она не встречала ни разу; зато Голдблюм или кто-нибудь из его друзей-приятелей иногда заглядывал в офис Карла, чтобы позаимствовать упаковку резинок-колечек.

Сейчас никого из них здесь не наблюдалось. А ведь каждый был владельцем своего бизнеса. Только она рисковала руками-ногами, да и вообще жизнью, ради того, чтобы забрать…

Не счета-фактуры. Не налоговые декларации. Статуэтки.

Потому что Карл любил их, и если она знала его — а как она могла не знать? — именно их он бросился бы спасать в первую очередь.

Темнота угнетала ее, нагоняла чувство одиночества.

Глория добралась до своего офиса, вошла и оглядела царивший там хаос.

Книжный шкаф обморочно повалился на край письменного стола, не дотянув до компьютера всего четыре дюйма. Коробки дугой разлеглись на полу комнаты, предварительно выблевав кучу стикеров, колокольчиков, психоделических волчков, палочек для запуска огромных мыльных пузырей, браслетов с замочками, компасов на часовых цепочках, «наборов маленького волшебника» по 99 центов штука, разлетевшихся по всей комнате «тематических» ластиков и карандашей. Здесь словно бы выпал град из безделушек, которые Карл относил к категории ПППД — пластмассовые прибамбасы и прочая дребедень. Крошечные паралитичные солдатики из дешевого пластика с волосатыми от несовершенства штамповки винтовками сражались, окружив «попрыгучие мячики».

А были еще и маски. Посрывавшиеся со своих крючков, они валялись повсюду. Главы государств, монстры, киношные кумиры, великие спортсмены, герои мультфильмов. Нагроможденные оргиастическими грудами, соединенные в немыслимые и совершенно непристойные пары. Иисус, покусывающий за ухо Мэрилин Монро. Уильям Джефферсон Клинтон и Человек-паук плюс алчно взирающий на них Буш рèге[3]. А за драконовым деревом — целующиеся взасос Мэджик Джонсон[4] и безымянный вампир.

Однако наибольший, на взгляд Глории, беспорядок создавал «лизун». Зеленая жидкость липла к охладителю воды. Красная пузырилась, как битумная яма. Струя желтой, преодолев каучуковую физиономию «Жирного Элвиса», капала с нее и, когда Глория приблизилась к ней, комкая в ладони бумажный носовой платок, уже приступила к пересечению ковра. Пытаясь стереть ее, Глория сумела лишь глубже вдавить эту дрянь в коверный ворс. Смысл некоторых из продаваемых Карлом игрушек всегда оставался для нее загадкой. «Лизун» же доставлял ей столько же удовольствия, сколько пролитый клюквенный соус.

Каковой, понимала она, как раз и доставляет удовольствие большинству детей. Она уже несколько раз просила Карла убрать из офиса образцы игрушек, однако ему нравилось держать их под рукой. Образцы напоминали ему о радости, неотделимой от их работы, радости, нередко заслоняемой тем обстоятельством, что оба они проводили рабочий день, перекладывая бумажки, посылая факсы, организуя отгрузку товара, позабавиться коим у них самих ни единой возможности не имелось.

Вот карма и пнула их в зад. Как бы весело ни было им друг с другом, предстоявшая сегодня уборка офиса до божеского вида будет нечто совершенно противоположным: круто спадающей вниз кривой на графике веселья.

Ошеломленная масштабами беспорядка, Глория принялась подбирать вещь за вещью, мгновенно забыв, ради чего пришла сюда. Один из легких поклонов, отвешенных Карлом условностям, — обрамленный диплом Университета Пеппердайна — попытался отправиться в свободный полет и закончил тем, что обратился в кучку битого стекла. Глория извлекла из нее собственно диплом, стряхнула с него в ладонь осколки и ссыпала их в пластиковый пакет, что пристроила на дверной ручке.

Тишина вскоре наскучила ей. В ящике ее стола лежал мертвым грузом транзисторный приемник, которым она пользовалась, пока Карл не заменил его дорогим «Боуз Вэйвз» (в настоящий момент бесполезным по причине отсутствия электричества). Глория решила, что станция KFWB сможет составить ей неплохую компанию. Радиокомментаторы, обычно говорившие коротко и по делу, распоясались сегодня до того, что постоянно перебивали друг дружку, заразившись, по-видимому, воцарившимся повсюду хаосом.

А знаешь, Лайза, многие говорят, что последствия землетрясения опаснее его самого, потому что как раз в это время системы жизнеобеспечения доходят до критической точки, а люди не думают как следует, куда они лезут.

Точно, Дик. Дома же могут начать обваливаться. И еще, знаешь…

Глория узнала, что в Пико вышла из строя линия электропередач, обесточив западную часть штата. Управление полиции Лос-Анджелеса приказало всем неаварийным машинам на улицы не выезжать и закрыло для пешеходов тротуары в радиусе двух миль от дома Карла. А также предупредило население о неисправности воздушных кондиционеров и опасности теплового удара, порекомендовав людям не выходить из квартир, пока те еще остаются прохладными. В Энсино уже скончалась одна пожилая женщина…

Странное дело, но слушать новости осмысленные Глории было приятно. Она давно отказалась от привычки включать по утрам радиоприемник — как правило, он предлагал только голливудские сплетни. Список сегодняшних бракосочетаний, за каждым из которых минут через пять последует развод; перечень учиненных во время последнего уик-энда бесчинств; шквал скорбных репортажей, посвященных состоянию грудей, имплантированных пожилой, но все еще восходящей кинозвезде.

За следующие полтора часа Глория израсходовала три рулона бумажных полотенец и девяносто процентов своего терпения, а порядка в офисе так и не прибавилось. Но, по крайней мере, беспорядок стал управляемым: Глория расчистила проходы и отвела отдельные участки пола для складирования вещей неповрежденных, допускавших починку и обреченных на помойку. Она подошла к стопке старых каталогов «Каперко», обвалившейся так, что их одинаковые черные обложки образовали веер из портретов Карла. Он был сфотографирован в парике, с накрашенным лицом, высунутым до отказа языком и закрытыми глазами. К губам Карла был пририсован пузырь со словами внутри:

КАРЛ ПЕРРЕЙРА, ДОКТОР ДУРОЛОГИИ:

Я ГАРАНТИРУЮ…

БЕСПЛАТНУЮ ОТГРУЗКУ

И БАХ! ТРАХ! ТРАНС!

ТРАНСПОРТИРОВКУ!

Эта картинка всегда вызывала у Глории улыбку, поскольку ничего общего с Карлом не имела.

Она ухватилась за плечевую кость скелета, стоявшего в углу комнаты, и почесала себе спину его локтем.

— Спасибо, Билл.

Только-только разжившись скелетом, Карл устроил его в коридорном стенном шкафу, рассчитывая, что кто-нибудь полезет туда за предохранителем и сначала взвизгнет, а потом поймет, что перед ним просто-напросто каламбур. Никто не полез и не понял, и Карл перенес скелет в офис, насадил на ручку от швабры и пристроил к трубе с горячей водой, где он на следующее утро и перепугал до икоты парня из транспортной службы.

«Как ты его назовешь?» — спросила тогда Глория.

«Анни О'Рексик».

Без тени улыбки. Если Карл шутил, у него всегда было такое лицо — серьезнее некуда.

«По-моему, это мужчина. Посмотри на его бедра. Так какое ты дашь ему имя?»

Она потрепала скелет за нижнюю челюсть.

«Билл Имия».

Это имя к нему и пристало.

Что ей всегда нравилось в Карле: он прислушивался к чужим советам. Ничто не обязывало его интересоваться ее мнением, и, однако же, он консультировался с ней так, точно она была оракулом их компании. Чем бы ни порождались его вопросы — скукой или искренним интересом к тому, что она может сказать, — но настроение Глории они повышали. Карл был единственным человеком, спрашивавшим ее о чем бы то ни было.

Она перешла во вторую комнату. Стол, на котором Карл держал статуэтки, втиснутый между большим креслом без подлокотников и стеной, с места не сдвинулся. А вот сами статуэтки грудой валялись на ковре. Некоторые лишились конечностей. Нижняя половина святого Иосифа откатилась от верхней.

Глорию даже подташнивать начало.

Весь следующий час она занималась сортировкой, холодея от страха при каждом повторном толчке. Шестнадцать уцелевших. Шесть щербатых. Восемь искалеченных безнадежно. Четыре Шалтая-Болтая, требующих целого уик-энда сумасшедшей работы — осторожного подклеивания отколовшихся кусочков, — и один погибший окончательно.

Ее поразило количество скопившихся в кабинете Карла статуэток. Если она и дальше будет лепить их такими темпами, ей с Карлом придется арендовать офис побольше.

А еще Глорию угнетала мысль о трудах, которые ее ожидают. Статуэтки необходимо привести в пристойный вид до возвращения Карла, иначе он будет — иного слова не подберешь — раздавлен случившимся.

Чем дольше она воображала, как сокрушается Карл, тем увереннее себя чувствовала. Поскольку привязанность Карла к ее подаркам истолковывалась Глорией как перенос на них чувств, которые он не решался выразить ей в словах.

«Тебе следовало бы запатентовать их, — говорил он. — Наладить серийное производство. В Италии их с руками отрывать будут».

Она улыбалась и возвращалась к регистрации чеков.

А кстати.

Она все равно уже здесь. Дома ей делать нечего. И Глория решила немного поработать.

Она почти услышала вопль Карла: «Ради всего святого, ты же в отпуске!» Он называл ее «сеньорой Трудоголи», и она притворялась, что ее это прозвище сердит, но на деле чувствовала себя польщенной. Она провела дома неделю и уже начинала лезть на стену от скуки. Собственно, она еще вчера днем решила, что придет сюда этим утром и проверит поступившие в офис сообщения.

И может быть, повозится немного с «Квикеном». Да и охладитель воды не мешало бы помыть…

В прежние годы, когда Карл уезжал, она подменяла его. Кто-то же должен сидеть в офисе, отвечать на звонки. Бизнес сам собой управлять не способен.

Однако на этот раз Карл настоял, чтобы Глория тоже взяла отпуск. Она протестовала: мы упустим заказы, рассердим далеко не одного клиента.

— Плевать, — ответил он.

Это заставило ее задуматься: уж не собирается ли он отойти от дел. Карл довольно часто шутил на эту тему. Но в последнее время в его шутках стала проступать некая определенность, и Глория заподозрила, что может в скором времени остаться без работы.

И что тогда? Этого она не знала. Придется самой заботиться о себе, как, впрочем, и всегда.

Или, может быть, Карл… она… они…

Надежда у нее была.

Она вздохнула и сказала вслух:

— Но и не более того.

Автоответчик (Хе-хе-хе-хе-хэлло! Вы позвонили в компанию «Каперко. Маски и сувениры») покинул отведенное ему на столе место и укрылся за ногой Билла Имия. По счастью, аккумулятор его еще оставался заряженным, а десять сообщений не пострадавшими. Глория взяла блокнот и ручку, палец ее с мгновение повисел над кнопкой и опустился на нее.

Первые два поступили от розничных торговцев: магазин одного, стоявший на бульваре Робертсон, обслуживал вечеринки, другой торговал всякой всячиной в Вествуде, а магазинчик его назывался «С ума сойти!» и пользовался популярностью у студентов Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, особенно у обкурившихся. Телефоны обоих Глория знала наизусть, но тем не менее записала. Следом за ними звонил специалист по телефонным продажам. Затем поступил вопрос от Хорхе, одного из менеджеров склада. Затем Хорхе позвонил снова — сказать, что и сам во всем разобрался.

Она записывала все это и чувствовала себя никому не нужной.

Следующее сообщение пришло пять дней назад, в два пополудни. От Карла.

Предполагалось, что сотовый его в Мексике работать будет, но, по-видимому, тамошняя телефонная компания понимала под словом «работать» нечто свое, особенное: сообщение заглушалось ритмичным электрическим попукиваньем. Глория нажала на кнопку «stop».

Почему Карл позвонил ей именно сюда? Он же знал: его секретарша сидит дома. Вероятно, подумала Глория, он предположил, что я все-таки потащусь на работу. И был, разумеется, прав. Она сюда потащилась.

«Сеньора Трудоголи!»

Глория улыбнулась, нажала на «play» и попыталась расслышать за статическими шумами хоть что-нибудь.

«Глорияззззззззт'с я»

Карл говорил голосом человека, испытывающего сильную боль, и это заставило ее резко выпрямиться. Она положила ручку на стол и начала прослушивать сообщение во второй раз.

«Глорияззззззззт'с я ззззззззз БюззззззззззззЯ ххххх»

Голос затих. «Язззззззню по…» Похоже, трубку Карл держал наотлет. Она различила на втором плане шум, который мог быть ветром. Глория уже собралась запустить воспроизведение снова, когда голос вернулся.

«здесьззззззззззззбылзззззззззззззззз аварияззззззззззззззвасзззззззззззззззвывзззззззззя в порядкеззззззззззвсе в порядкезззззззззззззвонюззззззззззззздомой33333333…»

Автоответчик громко гуднул, испугав ее.

«Следующее сообщение, — прокаркал он. — Получено во вторник…»

Она ударила по кнопке «stop».

Молчание.

Совершенно сбитая с толку, Глория запустила сообщение Карла с самого начала, прослушала первую его половину. И принялась проделывать это снова, и снова, и снова: вытягивая из него фонемы, строя догадки о пропусках, записывая все прописными буквами.

ГЛОРИЯ ЭТО Я ЗДЕСЬ БЫЛА ДОРОЖНАЯ АВАРИЯ ВАС ВЫВ

Загасив тревогу, вспыхнувшую от «здесь была дорожная авария», она взад-вперед поводила ручкой над «вас выв».

Вас выв. Васвыв. Ва свыв. Васвы в.

Понять, где начинается одно слово и начинается другое, ей не удалось. Как не удалось и понять, сколько слов между ними пропущено — одно, или два, или намного больше. Она выписывала сочетания букв, пока те не стали неудобочитаемыми, усилив ее беспокойство. Составление списка возможностей обратилось в зловещее грамматическое упражнение.

Я ВАС ВЫВЕДУ

ОН ВАС ВЫВЕДЕТ

КТО ВАС ВЫВЕДЕТ

МЫ ВАС ВЫВЕДЕМ, ДРУЖОК

Глория поморгала и скомкала листок бумаги.

Успокойся.

Доводить себя до крайности — не твой стиль; а кроме того, ничего страшного не случилось — ничего по-настоящему страшного. Если бы произошло что-то воистину дурное, он позвонил бы ей домой.

Однако он не позвонил, а прошло уже несколько дней.

Скорее всего, Карл выпутался из подразумеваемой его посланием передряги.

Вторая половина сообщения наверняка скажет ей не меньше первой, решила Глория и перемотала ленту вперед, к началу этой половины. Четыре сигнала вызова и разъединения подряд.

Так, подумала она. Теперь еще и это?

Она прослушала вторую половину сообщения Карла, используя тот же метод записи и повторного воспроизведения.

Я В ПОРЯДКЕ

ВСЕ В ПОРЯДКЕ

ЗВОНЮ ДОМОЙ

Он был в порядке. Все было в порядке. Он собирался позвонить ей домой. Или: он обещал позвонить ей домой.

Да, но беда-то в том, что домой он ей не позвонил — ни разу за последнюю неделю.

Глава вторая

— А где он, вы не знаете?

Глория в третий раз повторила:

— Он собирался поехать в Мексику.

Диспетчер промычала что-то вроде «мм».

— Но точно вы не знаете?

— Нет.

— И думаете, что произошла авария, правильно?

— Так он сказал мне по телефону, вернее, не мне, а автоответчику, — ответила Глория.

— Это какая была авария, автомобильная или… еще какая-нибудь? Скажем, на лыжном курорте?

В Мексике? В июле?

— Я действительно не знаю. — Глория прижала ко лбу подушечку ладони. — Есть там у вас кто-нибудь, с кем я могла бы поговорить насчет…

— У всех дел по горло, — ответила диспетчер. — Оказывают, ну, сами понимаете, помощь жертвам стихийного бедствия.

Тон у нее был недовольный — такой, точно Глория просила ее помочь снять котенка с дерева.

— Это я понимаю, — сказала Глория, — но мне очень тревожно за него. Постарайтесь взглянуть на все моими…

— Имя еще раз назовите.

— Карл Перрейра.

— Вы его жена, миссис Перрейра?

Глория замялась.

— Меня зовут Глория Мендес. Я его секретарша.

Диспетчер замычала снова, на сей раз мычание продолжалось дольше и было более многообещающим.

— Алло? — нетерпеливо произнесла Глория.

— Да, мэм, не кладите трубку, я… не кладите трубку. (Послышались какие-то щелчки.) Так, ручка у вас есть? Ноль-один-один…

— Извините, — сказала Глория. — Что это?

— Что?

— Номер. Который вы диктуете. Чей он?

— Я еще не закончила, мэм. Ноль-один-один-пять-два…

— Это же заграничный номер, — сказала Глория.

— Правильно, мэм. Вы золотую медаль хотите получить за догадливость или дослушать номер до конца?

— Но зачем вы даете мне заграничный номер?

— Это номер американского консульства в Тихуане.

— Он не в Тихуане.

— Послушайте, мэм, вы же не знаете, где он. Я даю вам то, что у меня есть. Он не в Лос-Анджелесе, даже не в нашей стране, а помогать вам разыскивать его я в настоящий момент не в состоянии.

Глория стиснула край стола.

— Я вас не об этом…

— В настоящий момент у нас многое разладилось. Так вот, я могу дать вам этот номер, а могу связать с кем-то, кто, может быть, и сумел бы помочь вам, но только он скажет вам то же, что говорю я.

— Ладно, — сказала Глория. — Диктуйте.

Диспетчер отбарабанила номер и положила трубку.

Глория расправила, чтобы успокоить нервы, рубашку на груди.

Трубку в консульстве взяли после десятого звонка. Молодой человек с заложенным носом — наверняка серфер — представился: Роб — и учтиво предложил ей любую помощь. Говорил он дружелюбнее, чем диспетчер 911, и Глория, описывая предмет своих тревог, постаралась выдерживать ровный тон.

— Хмм, ладно, — сказал Роб. — Он в Нижней Калифорнии?

Глория вспомнила расстеленную по столу Карла карту пустыни.

— Не думаю, — ответила она. — Я думаю, он в Соноре.

— Там есть консульство, в Эрмосильо. Попробуйте в него позвонить.

Она поблагодарила Роба, записала номер, набрала его.

— Консульство США.

На сей раз ее рассказ занял больше времени; отчаяние заставляло Глорию произносить не те слова, извиняться, поправляться.

— Мисс, — сказал сотрудник консульства, Дэвид, — прошу вас, постарайтесь успокоиться.

— Мне страшно.

— Мы во всем разберемся. Когда вы в последний раз беседовали с ним?

— Перед самым его отъездом.

— В каких отношениях вы состоите с мистером… э-э, Перрейра?

Глория прикусила губу.

— Я его жена.

— И он собирался пересечь на машине пустыню? — удивился Дэвид. — Чем это было? Бегством из дома?

— Он всегда путешествовал в одиночку.

— Ага. А затем вы получили сообщение.

— Да.

— И думаете, что произошла автомобильная катастрофа?

— Я не знаю, — ответила она. Ей уже опротивело это насильственное кормление вежливыми фразами. — Я ничего не знаю. Он мог пострадать.

Дэвид сказал:

— Если бы его поместили в какую-то из здешних больниц, мы бы узнали об этом. Когда в больницу доставляют гражданина Америки, оттуда всегда звонят нам. То же самое и в случае смерти. С нами непременно связались бы. Но, насколько мне известно, никто нам не звонил. Это случилось на прошлой неделе?

— Сообщение поступило в четверг.

— Послушайте, миссис Перрейра, — сказал Дэвид, — я уверен, что беспокоиться вам не о чем. Он непременно свяжется с вами. Скорее всего, он где-то загулял и просто забыл позвонить.

Глория продиктовала ему свой номер. Прежде чем они простились, Дэвид сказал:

— У вас ведь там землетрясение утром было, верно?

— Да.

— И вы волнуетесь из-за такого пустяка.

— Пожалуйста, позвоните мне, — ответила Глория и положила трубку.

Измученная, дрожащая, она обшарила письменный стол Карла. Ежедневник его оказался пустым, в том, что касалось договоренностей о встречах, календарем Карлу служила она. Глория в миллионный раз набрала номер его сотового и услышала все те же нескончаемые гудки. Она обыскала груды мусора, надеясь найти хоть что-то, способное сказать, куда он собирался отправиться. Маршрут свой Карл с ней не обсуждал, — как и каждое лето, всю поездку он спланировал сам. То была одна из составляющих его жизни, к которой Глория доступа не имела, и регулярная повторяемость ее немного действовала на нервы. «Пора уматывать», — говорил он, поигрывая давно потускневшим серебряным крестиком, который носил под рубашкой. Таков был сигнал о приближении отпуска: Карл расстегивал пуговицу и из-под рубашки появлялась цепочка с крестиком.

Глория, как и всегда, вызывалась заказать ему билет на самолет, номер в отеле, место за столиком ресторана. Предложений ее он никогда не принимал.

«Эти штуки я предпочитаю делать сам».

Чего ты бесишься? — спросила она себя. Наверняка же все в порядке. Ты ему не нянька. Шла бы лучше домой и позаботилась о себе самой.

Да, но она уже здесь.

А забота о нем и была для нее заботой о себе.

Как ни посмеивалась над ней Барб Оберли, логическая оправданность ее преданности человеку, который хоть и не отказал ей наотрез и никогда не выказывал ничего сверх простой благодарности, у Глории сомнений не вызывала. Для нее объяснение было очевидным: Карл любит ее, но не может найти слова, пригодные для описания этой любви. Он разговаривал и вел себя с ней по-монашески, потому что это было, на свой манер, более честным, чем изливать перед ней неточно описанные, а то и банальные чувства. Бурные излияния Карлу вообще свойственны не были. Почему же в любви он должен быть иным?

Барб видела происходившее сквозь очки менее розовые: «Взгляни правде в лицо, Глория. Он просто-напросто голубой».

И хотя Глории хотелось выпалить «нет!», ее все же грызли сомнения. Возможна ли любовь, неотделимая от обета безбрачия? И неужели любовь почти всегда молчалива?

Она терпела уже долгое время, веря, что настанет день и все переменится. Брак, дети, семья — все придет к ней в единый миг. Это представлялось ей неизбежным: она знала Карла лучше, чем кто бы то ни было, а он так же знал ее. По мнению Глории, два человека не могут столь глубоко проникать в души друг друга и не называть это любовью.

Единственным, чем он не делился с нею, были его планы на отпуск. Потому-то телефонное сообщение и внушило Глории тревогу, от которой она сходила теперь с ума. Сообщение это пронзило ей сердце точно двумя стрелами сразу: одной была мука неведения, другой — боль от понимания, что в неведении Карл держит ее намеренно.

У противоположной стены кабинета злорадно помигивал автоответчик. Глория опять взяла ручку, листок бумаги и начала все заново.

Глория это я здесь была дорожная авария вас выв

Я в порядке все в порядке звоню домой

И на этот раз грубый обрывок фразы «вас выв» стал приобретать иные очертания. Если вслушиваться внимательно, можно уловить звук, который ему предшествовал. Несомненная гласная и, похоже, горловая, не носовое «и», не «е» переднего ряда, но и не губная «о». Скорее, похожая на «а». А вас выв. Авасвыв. Или ах.

Карл, каким она его знала, был человеком практичным, почти лаконичным. Если ему требовалась незамедлительная помощь, он сказал бы об этом сразу, не откладывая в долгий ящик. И сообщил бы все существенные подробности: номер телефона, его местонахождение, имя его владельца.

Ахвасвыв. Ахвасвив?

Она снова прослушала сообщение, прижав ухо к динамику. За статическим шумом в голосе Карла проступал какой-то непривычный оттенок. Глория прослушала еще раз, повторяя слова за ним. И на этот раз ахвасвив словно переключило ее, автоматически, в другой режим, а следом автоответчик щелкнул и смолк.

Испанский.

Слово было испанским.

Глория опять схватила перо и бумагу, опять прослушала сообщение. Теперь испанский выговор Карла опознавался безошибочно.

Да, это было какое-то испанское название — он же звонил из Мексики.

Она записала услышанное.

ah

uas

viv

ah was ahwas a-uas aguas

Aguas.

A viv! Коренное слово. Видоизменяется в зависимости от места в предложении.

И это дает vivas.

Aguas vivas?[5]

Глория протянула дрожащую руку к телефону и набрала номер консульства в Эрмосильо.

— Консуль…

— Здравствуйте, я вам только что звонила. Не могли бы вы…

— Еще раз здравствуйте. Новостей пока нет.

— Есть у вас там такой город — Агуас-Вивас?

— Агуас-Вивас.

— Да, — подтвердила Глория. — Понимаете, я думаю, что он там.

— Агуас-Вивас? Никогда о таком не слышал. Постойте-ка… эй! Сол! Есть тут город Агуас-Вивас?

Еле слышное: нет.

— Он так не думает, — сказал Дэвид. — А он знает штат как свои пять пальцев.

— Вы не могли бы проверить? У вас есть карта?

Дэвид отправился за картой, Глория ждала, постукивая ногой и глядя, прищурясь, в окно — там наступило утро, а она и не заметила. По улице шли, направляясь в начальную школу, двое малышей с рюкзачками. Неужели их родители не знают, что это может оказаться опас…

— Вот она карта… так, — сказал Дэвид. — Указатель городов… и я… ничего похожего в нем не вижу.

— Вы уверены?

— Более чем. Хотя… — он отнял трубку ото рта, и Глория услышала, как захлопнулась тяжелая книга, — хотя, знаете что, тут есть куча деревень, которые на карты не попадают. Слишком маленькие или уже поглощенные каким-то городом, большим. А иногда два поселения успели объединить в одно — десятки лет назад. Во всех наших записях за последние пять лет значится одно название, но деревенские жители, когда звонят нам, называют другое, старое.

— Кто мог бы сказать мне точно?

— Ну… дайте подумать, — ответил Дэвид. — Пожалуй, местные стражи порядка. Запишете их номер?

Она записала номер, еще раз поблагодарила Дэвида и напомнила, чтобы он позвонил ей, если…

— Непременно, мисс. Приятного вам дня.

Какого уж там приятного, думала она, набирая номер управления полиции Эрмосильо и прося по-испански позвать…

— Нет-нет, — сказал снявший трубку мужчина. — Это полицейская академия.

Получив от него правильный номер, она позвонила по нему и спросила, нет ли у них hay una ciudad llamada Aguas Vivas, por favor?[6]

Мужской голос ответил:

— Momento, Senora!

Затем обладатель его пропал на целых пять минут, а вернувшись, как раз когда она решила положить трубку, сказал:

— Si, Senora. Hay[7].

Глория попросила дать ей номер тамошнего полицейского участка. Он снова на какое-то время пропал и вернулся с известием, что полицейского участка там нет, а ближайший находится за тридцать миль от деревни, но, правда…

— Вы меня простите, — сказал он, — в этом списке ни черта не разберешь, какой-то кретин исписал его поверх номеров… тут их два, но я не уверен теперь, какой из них кому принадлежит. Хотите оба?

Позвонив по первому, Глория две минуты слушала гудки, а затем набрала второй и услышала сонное «Виепо»[8] человека, не вполне понимающего, где он и что он.

— Это полиция Агуас-Вивас? — спросила она по-испански.

— Это Teniente[9] Тито Фахардо. А вы кто?

— Я ищу человека, который…

— Помедленнее, сеньора. Спешить нам с вами некуда. Назваться не желаете?

— Глория Мендес. Я…

— Buenos dias, Senora Mendez[10]. Вы чем-то обеспокоены. Что случилось?

— Я думаю, что человек, которого я хорошо знаю, попал в аварию. Неподалеку от вашего города.

— Вот как? — Глория услышала, как он облизнул губы. — Какую аварию?

— Это я и пытаюсь выяснить, Teniente. Это очень важно, но все, с кем я сегодня разговаривала, отделывались отговорками, поэтому буду вам очень благодарна, если вы меня выслушаете.

Пауза.

— Хорошо, сеньора. Расскажите мне хоть что-то, и я вам тоже что-нибудь расскажу.

Она проиграла ему по телефону принятое автоответчиком сообщение.

— Вам требуется новая машинка, — сказал он. — А эта — дерьмо какое-то.

— Все, что мне нужно выяснить, — побывал ли он в вашем районе.

— У нас большой район. Территория, которую быстро не обшаришь. Вы не знаете, где это было?

— Я не знаю даже, что это было, — ответила Глория. — Похоже на автомобильную аварию, но я не уверена.

— Тогда все сложно, — сказал Фахардо. — Я уже сказал, территория большая, куча автомобильных аварий.

— Американец в какую-нибудь из них попадал?

— Когда, говорите, это произошло, сеньора?

— Пять дней назад.

— А звали его как?

— Карл Перрейра.

Фахардо посопел:

— Вот как? Он ваш… кто он вам, муж?

— Да, — ответила Глория. — Он мой муж.

— И вы говорите, авария была автомобильная?

— Я не знаю, — сказала Глория. — Была у вас автомобильная авария?

— Когда?

— В то время.

— Не уверен, что понял ваш вопрос, сеньора.

— Была там на прошлой неделе автомобильная авария или ее не было, это очень простой…

— Ay[11]. Senora. Полегче.

— Кто-то мог покалечиться, кто-то, избави боже, погибнуть. Если вы не способны ничего мне сказать, давайте я поговорю с вашим начальством.

Пауза.

— Я и есть мое начальство, — сказал Фахардо. — Хотите поговорить, говорите со мной. А во-вторых, я следую принятой у нас процедуре. Если вам охота ставить мне палки в колеса, — валяйте, но предупреждаю, легче от этого не станет ни вам, ни мне и никому другому. Так что вы там говорили?

Глория сжала кулак и легонько врезала им по столу.

— Извините, — сказала она.

— Пустяки. Вы, похоже, здорово взвинчены, у вас что-то еще есть на уме?

Нет, жопа ты этакая.

— Нет. Простите, не могли бы вы…

Фахардо прервал ее, вздохнув:

— Не начинайте снова допрашивать меня.

— Я не начинаю.

— Ладно. Выходит, насчет того, кто ведет расследование, мы договорились.

«Расследование?» — подумала Глория.

— Значит, так, я могу просмотреть журнал регистрации… за эту неделю… — Слышно было, как Фахардо со стоном вылезает из кресла. — Журнал у меня в офисе. Если хотите, могу позвонить вам завтра утром.

— Я не могу ждать до завтра.

— Ну, к вам я пока не собираюсь, так что…

— Пожалуйста.

Фахардо звучно шмыгнул носом.

— Я не знаю, что вам ответить, сеньора.

— Я сама приеду к вам, — сказала она. — Сяду в машину, буду ехать всю ночь…

— А вот это совсем ни к чему, — сказал он.

Пауза.

Когда он заговорил снова, голос его звучал напряженно:

— Послушайте, если вы никак уж не можете обойтись без мелодрамы… Может, у меня — прямо тут… может быть, кое что… кой-какие материалы… Когда?

— Пять дней назад.

— Пять дней назад, хорошо. Минутку.

Она слушала, как он кладет трубку, как выходит из комнаты, как возвращается.

— Сеньора? По-моему, я вспомнил того, о ком вы говорите. Несколько дней назад. Дорожная катастрофа с участием американца. Кто он такой, мы не знали, документы его погибли, однако номер у машины был калифорнийский.

— А машина какая? — спросила Глория.

— Машина японская. «Хонда». — Фахардо еще раз шмыгнул носом. — Похоже на него?

Все надежды истаяли, обратившись в нечто желчное, едкое. Комната начала расширяться, а внутренности Глории, напротив, сжиматься в одинокую, перепуганную точку.

— Сеньора? Похоже, что это он?

— Да, — пролепетала она.

— Ну вот, сеньора. Сожалею, но это была очень серьезная авария.

Он звонил мне по телефону, думала она. Насколько серьезной могла быть авария, если он звонил мне, разговаривал. Я же слышала его голос. Слышала его. Все было в порядке. Как же все могло быть плохо. Он звонил мне. Как плохо. Он звонил. Как.

— Он в больнице? — спросила она.

— Нет, — ответил Фахардо. — Он умер прошлой ночью.

Глава третья

Реджи Солт сказал так:

— Им нет резона врать тебе, Гиги. Если УПЛА говорит, что не обладает там никакой юрисдикцией, значит, не обладает.

— Тот человек сказал, что Карл мертв, — возразила Глория, — им что же, наплевать на это?

— Ну, может, если бы кто-то с ним что-то сделал, — сказал Реджи. — Но ты же говоришь — произошел несчастный случай.

— Это тамошний коп так говорит.

— Как его зовут?

— Фахардо.

— Ага — Реджи почесал глаз. — Ну, честно говоря, Гиги, это их дело, там всем они заправляют. Заправляют плохо, согласен. Но я не могу позвонить им, назвать номер моего значка и рассчитывать, что они забегают быстрее. Плевать они на нас хотели.

Глория помешала нетронутый чай и опустила ложку на стол. Обычно она старалась не класть мокрые ложки на голый пластиковый стол, но этот был до того мерзок, что вылей на него хоть всю чашку «Сви-тач-ни», он только чище станет. Чем такая забегаловка, как эта, завлекала клиентов, Глория и представить себе не могла, — но, правда, на несколько миль в округе только эта открыта сегодня и была.

Зато Реджи чувствовал себя здесь как рыба в воде. Посещение грязнющих кафешек позволяло ему с легкостью переводить разговор на его любимую тему — о том, какой у него неестественно низкий уровень холестерина. Когда-то он прочитал статью, в которой говорилось, что черные страдают от сердечных заболеваний чаще, чем белые или латиноамериканцы, и после того, как он и Глория получили результаты анализов, показавшие, что уровень липопротеинов низкой плотности у него в два раза ниже, чем у нее, с превеликим удовольствием объявил ей: «На меня ваша наука не распространяется».

Чтобы найти его сегодня, Глории пришлось потратить некоторое время. Вчера Реджи занимался ликвидацией последствий землетрясения. Ему отдали под начало отряд резервистов. Сегодня он должен был разбирать завалы в деловой части города, однако панический звонок Глории заставил его остановиться по дороге туда, чтобы позавтракать с ней.

Реджи посмотрел на часы, взял ее пальцы в свои, ласково погладил их от костяшек до ногтей.

— Я понимаю, тебе тяжело. Такое никому легко не дается.

Глории хотелось оттолкнуть его руку, но она не оттолкнула. Реджи помогал ей, и если для этого требовалось оставить его при убеждении, что ей с ним по-прежнему хорошо, то и ладно.

— Не хочешь обсудить все со мной? — спросил он.

— Не сейчас.

— Иногда это помогает, — сказал Реджи. — Выговоришься, и намного легче становится.

Реджи, пребывающий в Чувствительном Настроении. Выражение участливости, сдержанные манеры. Превосходное исполнение роли Хорошего Парня. Раньше у него необходимых для этого навыков не было. Откуда они взялись?

На миг ее посетила лестная мысль, что это результат ее длительного последействия.

Да нет, навряд ли.

После того как закончилось слушание их разводного дела, он подошел к ней в съехавшем набок галстуке и сказал:

— Черт побери, откуда мне было знать все это, Гиги? Ты же ничего мне не говорила!

Что верно, то верно. Она никогда не жаловалась, ни разу. Жалобы потребляли энергию, которой ей за проведенные с ним три года вечно не хватало. Развестись с Реджи было проще, чем устраивать каждый треклятый раз прения по поводу того, что просто изводило Глорию: его манеры будить ее, возвращаясь ночью с работы, оставлять предназначенные для стирки вещи на полу ванной, а крошки на столе, ставить свою машину так, что Глория вывести свою не могла. Неспособность извиняться. Нежелание заводить детей.

Теперь он был на восемь лет старше; отрастил усы; гладил ее по руке и вел себя очень мило. Возможно, управление полиции обучает этому своих сотрудников, проводит с ними тренировочные занятия. Стараясь изменить имидж лос-анджелесского полицейского к лучшему: сильный, вооруженный, владеющий началами психоанализа.

У нее даже мурашки по коже побежали. Предполагалось, думала она, что ты куда больший ублюдок, Реджи Солт.

Каковым он немедля себя и зарекомендовал:

— Ладно, если я тебе понадоблюсь, позвони. А сейчас мне пора убираться отсюда. Прежде всего, у меня времени в обрез. Я должен быть в Уоттсе.

— Ты же не работаешь в Уоттсе, — сказала она.

— Верно, однако теперь им понадобилось, чтобы в Уоттсе заправлял черный. Это отвечает их представлениям о справедливости.

Он допил свой кофе, постарался подманить официантку, но та уже скрылась за вращающейся дверью. Реджи встал, полез в карман за бумажником.

— Еще пару минут. — И Глория указала пальцем на его стул. — Все равно ты сейчас никуда не доедешь, Олимпийский перекрыт.

— Я доеду. — Он изобразил вой сирены. — Эта штука и на Четыреста пятой в час пик отлично срабатывает.

Глория по-прежнему указывала на стул. Реджи улыбнулся и сел.

— Как я скучаю по твоей херне, Гиги, — сказал он.

— Что мне теперь делать?

— Думаю, родственникам его позвонить. Почему бы им этим не заняться?

— У него нет родственников. Он был единственным ребенком.

— Разведен?

Она покачала головой:

— И женат никогда не был.

— Дети?

— Я же сказала, женат не был.

— Чтобы обзавестись детьми, жена не обязательна, Гиги.

— Он был не такой, — сказала она. — Ты не знаешь, каким он был. Спокойным. Он никогда…

Ей не хотелось разреветься на глазах у Реджи, поэтому она остановилась.

— Ты не знаешь, — повторила она. — Ты никогда его не видел.

— Видел, конечно, — сказал Реджи. — Я однажды заглядывал в ваш офис.

— Когда?

— Когда завозил тебе коробку со всякой кухонной ерундой. Твой штопор, салатную чашу… помнишь?

Те месяцы она помнила хорошо: постепенное превращение вещей из их в ее, обратный осмос, преобразующий одну жизнь в прежние две.

— Он был в офисе, когда я пришел, — продолжал Реджи. — Ты еще не вернулась с ленча. И я оставил коробку ему.

— Так ты разговаривал с ним? — спросила Глория.

— Поздоровался. Кажется, спросил, где ты. Думаю, мы даже руки друг другу пожали. Он показался мне симпатичным дядькой.

— Он таким и был. Чудесным человеком.

Она взяла со стола ложку, помешала чай.

— Если детей у него не имелось, — сказал Реджи, — должен был иметься кто-то еще. Дядя, двоюродный брат, что-нибудь в этом роде. Ему сколько было, шестьдесят?

— Пятьдесят шесть.

— Ну, тогда кто-то должен быть обязательно.

— Я никого ни разу не видела, — сказала она.

— Всегда кто-нибудь да есть. Позвони его прохин… его адвокату. Завещание он оставил?

Глория подняла перед собой ладони: не знаю.

— Адвокат, скорее всего, сможет сказать тебе все, что ты должна знать. Если есть завещание, ты будешь его исполнять. Но ты не волнуйся, Гиги, делать для этого тебе почти ничего не придется. В юридическом смысле ты никакой ответственности за него не несешь.

Да, но она-то ответственность ощущала, пусть и не юридическую. Наверное, она не смогла бы объяснить это Реджи — и Барб не смогла бы, и другим девочкам тоже. Не смогла бы объяснить даже Карлу, если бы его призрак явился сюда и вытянул для себя стул из-под их столика.

Она никогда не была с ним настолько откровенной. Карл был человеком суховатым, уклончивым и застенчивым, соответственно она с ним и обращалась. Ей нравилось разговаривать с ним в его манере.

Почти тридцать шесть часов несла она бремя его смерти в одиночку, позволяя боли накапливаться, пока та не прорвет плотину и не затопит все вокруг. И сколько времени ей еще удастся сохранять покерное лицо, Глория не знала.

«Сходи к психоаналитику», — сказала бы Барб.

Но Глории не хотелось разговаривать; ей хотелось что-то делать. Что угодно, лишь бы ощущать себя не такой пассивной, как сейчас, когда она сидела в этой забегаловке, жуя вместе с Реджи резину, пока Карл, бедный Карл, ее Карл лежал где-то, никому не нужный.

Вспышка: ее брат Хезус Хулио на сцене. В короне и неуклюжем школьном воспроизведении…

Тоги?

Мантии. Он играет царя. Дающего отпор девушке, которая требует, чтобы он выдал ей тело.

«Антигона».

Подробностей Глория не помнила, кроме того, следила в основном за Хезусом Хулио. Однако отчаяние той девушки помнила ясно — отчаяние, ни с каким другим не сравнимое: когда человек, которого ты любила, лежит, брошенный, на голой земле, и все, о чем ты просишь, это достойное погребение.

Вспоминая о прошлом, Глория чувствовала себя несчастной вдвойне. Ей всегда не нравилась манера ее памяти просыпаться, когда она была особенно уязвимой, и усиливать ощущения настоящего. Настоящее было достаточно плохим и без его искусственно созданного эха.

Реджи продолжал что-то болтать, что именно, она не слышала. Ошеломленная, связанная по рукам и ногам условностями, которые требовали, чтобы она мирно беседовала, когда внутри у нее все перевернулось вверх дном, она сидела точно окаменевшая. Только стремление не слишком грузить Реджи и удерживало ее от слез.

— …А я тем временем, — говорил он, — переговорю с копом. С мексиканским. Выясню, что именно там случилось.

Он остановился, помолчал, потом спросил:

— Гиги? Ты меня слушаешь?

Она ответила:

— Коп сказал, что произошла автокатастрофа, а подробностей он мне сообщить не может. Сказал, что вышлет мне почтой свидетельство о смерти.

Реджи нахмурился:

— Тебе — да еще и почтой?

— О чем я и говорю. Она же сейчас не работает.

— А как насчет тела?

Она покачала головой:

— Про тело он ничего не сказал.

— Очень странно… — Реджи потер ладонью плечо. — Ты уверена, что это была автокатастрофа?

— Нет.

— Коп не говорил, что твой начальник был пьян?

— Карл не пьет.

— Ну, знаешь, некоторые не пьют, не пьют, а потом примут малость и валятся с копыт, — сказал Реджи.

— Я ни разу не видела Карла пьяным, — сказала Глория.

— Может, он ради выпивки в Мексику и покатил.

Глория попыталась возразить, однако Реджи еще не закончил:

— Это, собственно говоря, не имеет большого значения, пока он не покалечит кого-нибудь или его кто-то не покалечит. В той автомобильной катастрофе еще кто-нибудь… пострадал?

— Он мне не сказал. Сказал, что ведет расследование.

Реджи поджал губы:

— Не уверен, что я понимаю смысл этих слов.

Глория взглянула в окно. За ним прогуливался Лос-Анджелес. Обычно забитые автомобилями магистрали перешли во власть легионов людей в темных очках, отчего казалось, будто за окном — уличная ярмарка. Желтоватое тяжкое тепло переливалось через край города, точно землетрясение разорвало какую-то подземную трубу.

— Не очень-то копы мне помогли, — сказала она.

— Мексика, чего ты хочешь.

— Я говорю про полицию Лос-Анджелеса.

Реджи пожал плечами.

— Диспетчер, с которой я разговаривала, упиралась как ослица. А когда я позвонила после полудня — рассказать, что мне удалось выяснить, — то попала на другого копа, такого же упрямого.

— Они не упрямы, Гиги. Просто выполняют свою обычную работу. А это может создавать впечатление упрямства. Особенно в такой день, как нынешний.

— Ладно, а мне что прикажешь делать?

— Ну, если твой парень умер…

— У него есть имя.

Двери кухни распахнулись с негромким «данг», и появилась официантка, одной рукой она несла сразу несколько тарелок. Реджи помахал ей, пальцем нарисовал в воздухе галочку и снова взял Глорию за руку.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — сказал он. — Мне очень жаль.

— Спасибо.

— Если захочешь поговорить обо всем, то позвони. Я всегда в твоем распоряжении, Гиги.

Она кивнула.

— Ладно. — Он встал. — Десятки хватит?

Прежде чем уйти, Реджи промокнул парой салфеток лицо, словно втирая в него жидкую косметику. Потом откозырял Глории, и этот жест сказал ей, что он тоже озабочен случившимся — до некоторой степени. Глория ощутила благодарность к нему, не ставшему притворяться таким же расстроенным, как она. В каком-то смысле, после того как все их юридические связи оборвались, они стали людьми более близкими — и куда более честными.

Она сидела над чаем, к которому так и не притронулась.

— Привет, — сказала официантка. И, оторвав счет от висевшей у нее на поясе книжечки, прихлопнула им по столу и удалилась, позвякивая стопкой грязных тарелок.

Глория сказала ей в спину спасибо. Официантка обвела полную сумму счета кружком, приписала сбоку свое имя и пририсовала двусмысленно улыбавшуюся рожицу. Глория проверила правильность сложения — сила привычки. Вместе с налогом и чаевыми ее часть счета составляла около двух пятидесяти, доля Реджи — четырнадцать долларов.

Глава четвертая

Адвоката, услугами которого пользовалась «Каперко» — не так уж, впрочем, и часто, — звали Уэсом Кацем. Ему принадлежал шикарный сумрачный офис на двадцать третьем этаже здания в Сенчури-Сити. Из восточного окна приемной открывался вид на зеленый с золотом простор Беверли-Хиллз и подбиравшиеся к нему гигантские валы смога. Глория побывала здесь все один раз, однако комнату эту помнила отчетливо: Кац предоставил ей тогда массу времени на изучение приемной, продержав Глорию в ожидании полчаса. Стены приемной украшались дипломами и обрамленными газетными вырезками — документами, имевшими отношение главным образом к самому Кацу Лишь некоторые касались его детей: написанные ими колонки школьной газеты и тому подобное. Имелось также извещение о свадьбе Каца и Черил Энн Джексон. Фотографии отсутствовали.

Глории приемная не понравилась.

Ждать ей пришлось и сегодня. Но не пришлось, по крайней мере, сидеть в приемной и читать восхвалявшие Каца бумажки.

— Никто не знает, когда наше здание откроют для доступа, — сказала Черил Энн Кац, принеся Глории стакан воды и усадив ее в не менее шикарной гостиной Каца.

И добавила:

— Сначала они должны провести сейсмическое тестирование.

Глория кивнула. Вот, значит, где он держит семейные фотографии. Здесь были снимки Уэса и его сыновей, носивших, надо полагать, имена Спенсер и Джош. Черил Энн недолгое время была, по-видимому, королевой красоты, во что Глория поверила без какого-либо труда. Семейство любило горные лыжи — по всей гостиной были развешены снимки, сделанные в Вейле и Уистлере, а один, с явно продрогшей овцой на заднем плане, может быть, и в Новой Зеландии.

Глория не понимала, почему Кацы живут в Чевиот-Хиллз, а не в Беверли. Не хотят бросаться в глаза? Или считают, что этот прозаический район — самое подходящее место для их не видавших материнской груди, вскормленных смесями натуральных продуктов детей?

— Мы даже машину из гаража вывести не можем. На подъездную дорожку упало дерево. Живем, как на ферме! — Черил Энн рассмеялась. — Совершенно не могу понять, вы-то как сюда добрались. Где вы оставили машину?

— Я пришла пешком.

— Откуда?

— Из Западного Голливуда.

— М-м, — произнесла Черил Энн. — Путь не близкий.

— Около четырех миль, — сообщила Глория.

— У вас, должно быть… очень крепкие… ноги, — сказала, улыбаясь, Черил Энн и тут же густо покраснела.

Она встала, выпрямилась, точно троянский солдат, и объявила:

— Мистер Кац выйдет через минуту.

После чего удалилась маршевым шагом в глубину квартиры, прочь от неловкости, которую сама же ненароком и создала.

Глория встала, чтобы посмотреть фотографии. Черил Энн в перевязи, на которой значилось: МИСС ВЕСТ-КОВИНА 1988.

«Мистер Кац выйдет через минуту». Автоматизм, с которым она произнесла эту фразу; расторопность, с которой усадила Глорию; белозубая, чрезвычайно белозубая улыбка. Глория нисколько не сомневалась, что жена Уэса Каца была когда-то его секретаршей.

А первая жена у него была? Была. Она маячила на одной любительской фотографии за спиной старшего из сыновей. Как только Черил Энн допустила это? Первая дама смещена, однако портрет ее остался висеть на стене, как обвинение: узурпаторша! Уэст, надо полагать, настоял. «Это мой сын, мы оставим снимок на месте». И Черил Энн согласилась, хоть и без всякой охоты. Когда уводишь чужого мужа, решила Глория, приходится идти на кой-какие уступки.

Она словно смотрела рекламный ролик нового эпизода многосерийного фильма: «„Семейство Кац возвращается!“ Впервые в главной роли Болынегрудая Уифи!»[12]

В городе, где для того, чтобы снять свежий урожай готовых на все юных кобылок, нужно всего лишь дождаться пилотного сезона, банальные измены такого рода — стандартная рабочая процедура. Глория никого осуждать не собиралась. На самом деле хватка Черил Энн Кац, урожденной Джексон, ей даже нравилась: девочка пробилась наверх, вышла за еврея-адвоката и теперь посылает своих мальчиков на учебу в Гарвард-Уэстланд, в Стэнфорд, в юридическую школу, чтобы и они могли жениться на королевах красоты и завести детей, которых будут посылать на учебу в…

Сказать по правде, Глория ей завидовала. Не тому, что Черил приобрела, — от мужчин вроде Каца Глория покрывалась гусиной кожей, — но тому, как она это провернула.

Что со мной? — подумала Глория.

А следом: послушать тебя — тринадцатилетняя девочка.

А следом: ну и что?

Первое впечатление, которое осталось у нее от Карла (за десять лет оно так и не выветрилось): похож на Берта Рейнольдса. Не такой импозантный, конечно. Лишенный присущего Берту выражения мужчины, который-того-и-гляди-заедет-тебе-в-зубы. Но некоторыми чертами Берта он обладал — широкой нижней челюстью, похожими на причесанный лакричник волосами. Изогнутыми от природы бровями, наводившими на мысль, что он постоянно чем-то позабавлен.

Анекдотов он знал больше, чем любой другой ее знакомый. Пересказ анекдотов был у Карла первичной формой общения.

«Когда я перешел в последний класс школы, мне отвели в спортивной раздевалке шкафчик рядом с их главным футбольным нападающим. И через три недели он вдребезги разбил колено. Так меня после этого к спортзалу и близко не подпускали. Другие игроки если и подходили ко мне, то подвесив на шею дольку чеснока».

Она могла сказать: «Мне хотелось бы заглянуть в твой выпускной альбом, посмотреть, что я там найду».

«Тебе лучше остаться в испуганном неведении».

И Карл, загадочно улыбнувшись, менял тему разговора.

Вот так они всегда и беседовали. Глория задавала вопросы, надеясь докопаться до чего-то, но докапывалась лишь до сплошной твердой породы, прикрытой тонким слоем земли.

Ей понадобилось время, чтобы понять: шуточками он отделывается потому, что откровенные разговоры даются ему с трудом. Несмотря на его внешность, Карл был — как и она — человеком болезненно замкнутым. Она научилась изображать шутливую любезность, не выставляя себя всем напоказ; стратегия Карла состояла в том, чтобы скрывать неловкость за дымовой завесой остроумия.

Понимать это она начала довольно рано, не проработав в «Каперко» еще и года, на втором году брака с Реджи. Работа с Карлом словно открыла ей глаза; все усиливавшееся разочарование в муже обострялось и общением с человеком, которого она находила по-настоящему привлекательным, и шутливым спокойствием Карла. Реджи она об этом ничего не говорила, но одной из трещин, приведших к распаду их брака, было внезапное — ошеломившее ее — понимание того, что любовь вовсе не должна походить на разъедающую душу морилку. Оказывается, любовь могла быть забавной и шутливой, успокоительной и целительной. Всему этому научил ее Карл.

Плохо разбираясь в семейной жизни, страшась покончить с ней, Глория просто позволяла ей тянуться. Но после трех лет все же поняла: с нее хватит. Этот срок представлялся ей вполне разумным: в таком возрасте большинство детей уже начинает связно выражать свои мысли. Если их с мужем общение не поднялось к этому времени на более высокий уровень, решила она, значит, у него произошла задержка в развитии.

«Не знаю, — говорил Реджи. — Может, и никогда».

Она спросила однажды, в каком возрасте ему захотелось обзавестись семьей.

«Я это к тому, что моя была — не бог весть что. Да и твоя тоже. Зачем навязывать такую же человеку, ничем этого не заслужившему?»

Ей хотелось сказать: «Мы вовсе не обязаны повторять наших родителей».

Не сказала.

Ждала, когда он передумает.

Он так и не передумал.

Изменилось в нем только одно: он стал непоколебимым. Чем чаще она заговаривала об этом, тем сильнее, похоже, его раздражала. В конце концов он заявил: «Ты можешь завести ребенка, Глория. Но не от меня».

Карл помог ей пройти через развод. Предложил Глории месячный оплаченный отпуск, которого она не приняла, и теплое — невинное — объятие, ею, напротив, принятое. Никаких слов утешения Глория от него не услышала, однако ей хватило и этого. Утешение она искала в рутинных делах — навык, приобретенный еще в детстве. Мир и спокойствие за здорово живешь не даются. Карл, похоже, понимал и это тоже.

Ко времени подписания бумаг о разводе Глория влюбилась в него окончательно.

Она прождала семь лет, ее бессловесная забота о Карле — сама по себе целительная — была отражением его молчаливой доброты. Она занималась его офисом, распорядком и графиком его работы с такой доскональностью, какую редко случается встретить вне частей морской пехоты. Если он появлялся на работе с всклокоченными волосами, она причесывала их. Она наполняла стакан Карла водой еще до его прихода — и пополняла, не дожидаясь его просьбы: Карл любил постоянно иметь под рукой полный. Она потрудилась выяснить, что позволяет ему есть, а чего не позволяет его причудливый вариант вегетарианства. Звонила ему домой, напоминая о происходивших по выходным церковных службах; заботилась о том, чтобы никто не лез к нему, когда Карл говорил, что ему требуется несколько спокойных, уединенных минут, чтобы помолиться.

Он никогда не рассыпался перед ней в благодарностях, не раскрывал ей до донышка душу. Награды за ее усилия поступали к ней в виде аккуратно упакованных подарков: взгляда, удовлетворенного зевка, самопроизвольной улыбки — признательность Карла словно просвечивала сквозь трещинки в его саркастическом остроумии.

«Ты слишком хороша, чтобы работать у меня».

«Ладно, я уволюсь».

«И правильно. Только, когда будешь уходить, не забудь отрезать мне голову».

Шутки Карла ей нравились. Но она-то ждала серенады. Жаждала увидеть его опустившимся на одно колено.

Любой нормальный человек решил бы, что они давным-давно спят друг с другом. Все ингредиенты были налицо: они проводили наедине в крошечном офисе по восемь часов в день. Родной язык был у обоих одним, на испанском они говорили лишь от случая к случаю, да и то скорее из кокетства, на английском постоянно. Все это отрицало самую вероятность того, что они провели в подвешенном состоянии столь долгое время.

Однажды они затронули эту тему, но лишь по касательной. Разговор зашел о детях — сюжет, который Карлу, похоже, удовольствия не доставлял. В свои обстоятельства он вдаваться не стал, говорил только о ней.

«Ты молода. Еще встретишь кого-нибудь».

«Это не так-то просто».

«А ты подруг попроси, пусть подсуетятся».

«Такого, как ты, мне все равно не сыскать».

Глория сказала это наполовину шутливо, но ей интересно было, что он ответит.

Он рассмеялся: «Тебе нужен старик?»

«Ты не старик».

«Глория…» — Улыбаясь, покачивая головой.

«Двадцать лет — разница небольшая».

Карл поднял на нее взгляд. Похоже, он понял ее — и испугался.

Она пустилась было в извинения, но он сказал:

«Ты и ахнуть не успеешь, как я помру».

И это, в свой черед, испугало ее — до чертиков.

Он ушел в соседнюю комнату, а когда вернулся, через час, всю его неловкость как рукой сняло. «Кроме всего прочего, — сказал он, продолжая разговор так, точно тот и не прерывался, — ты заслуживаешь мужчины не такого морщинистого».

Она сочла за лучшее поддержать шутку. Тем все и кончилось.

«Зачем же тогда ты себя обманываешь?»

— Заткнись, Барб, — ответила она.

Глория прошлась по гостиной Уэса Каца, выглянула во двор. Детские качели. Баскетбольное кольцо над гаражом. Чьи-то крошечные экскременты. У них что же, собака есть? Людьми, которые могут завести собаку, они ей не показались. Она огляделась вокруг и никаких следов шерсти не обнаружила.

Может быть, они держат ее где-то в глубине квартиры, чтобы она не попортила грошовый китайский ковер. На самом деле, думала Глория, морщины Карла ее только возбуждали.

— Что она с вами сделала?

В дверном проеме стоял мокрый Уэс Кац. Купальный халат с эмблемой какого-то отеля предоставлял Глории возможность полюбоваться кусочком его резиново-красной груди и шеи. Мокрые, зачесанные назад волосы и аэродинамический подбородок создавали впечатление, что он летит куда-то на страшной скорости, хотя он просто стоял на месте и темное пятно расползалось от его ног по серовато-бежевому ковровому покрытию. Он крепко держался руками за косяк, слово боясь влететь в гостиную.

— Она, конечно, давно уже не практиковалась, но даже в самой плохой форме она не доводила клиентку до слез.

Глория промокнула щеку рукавом.

— Извините.

— Исусе Христе. Выпить хотите?

Она ответила спасибо, но нет, спасибо.

— А вот я выпью, — сообщил он и, подойдя к бару, извлек из него в быстрой последовательности ведерко со льдом, щипцы и бутылку «Танкерея». Потянувшись за стаканом, он ненароком выставил напоказ икры: алая кожа, светлые волоски, вены. В теннис играет, когда наступает мертвый сезон, догадалась Глория.

— Нервы мои «ламбаду» пляшут. Единственное, что удерживает меня от сертралина, это… мммм. Знатная штука. Вы уверены, что…

— Нет, спасибо.

Он прикончил налитое и налил еще:

— Рекомендую. Я только на этом утро и продержался. От него и повторные толчки начинают симпатягами казаться. Как будто в массажном кресле сидишь. Или на чем-нибудь, купленном в «Шарпер Имидж». Дуайт — это мой старший, Генри еще козявка, — он вечно, Дуайт то есть, подговаривает меня купить у них какую-нибудь дребедень — комплект для игры в бадминтон в плавательном бассейне, преобразуемый в машинку для стрижки собак. Некоторые покупают это, кто-то же должен, нас не один уж год бомбят их каталогами, но я ни разу ни одной хреновины не купил. — Он покачал головой, засмеялся и отпил джину. И похоже, только теперь Глорию и разглядел: — Вы ведь девочка Перрейра, так?

У Глории даже сердце защемило. «Его девочка».

Впрочем, она тут же поняла: Кац вовсе не пытался сказать ей что-то приятное, он просто-напросто — надменный сукин сын.

— Глория Мендес, — сказала она.

— И мы с вами встречались…

— Два года назад. Я приходила в ваш офис.

— О, верно, верно. Вы хотели, чтобы я написал угрожающее письмо неплательщику из Пакоимы. Но как вы сюда-то добрались? На улицах черт-те что творится. Неужели пешком пришли?

— Карл мертв, — сказала она.

Кац с отсутствующим видом побарабанил пальцами по своему подбородку:

— Вам же сюда топать и топать пришлось. Значит, что-то случилось. Что именно?

Глории захотелось вырвать у него стакан и запустить им в фотографии второго поколения Кацев. Сукин ты сын, почему я должна говорить это дважды?

Он так и постукивал себя по подбородку, озадаченный, как будто во вселенной нет ничего загадочнее причины, по которой кому-то может понадобиться вытаскивать его из джакузи.

Глория повторила, громче:

— Карл мертв.

Кац выпучил глаза, приобретя облик еще более распутный, чем обычно:

— Шутите.

Она рассказала ему все, а когда закончила, Кац налил себе новую порцию выпивки — и ей налил тоже. Глория пить отказалась — просто ждала, когда он скажет что-нибудь толковое.

— Исусе Христе, — произнес он. — С копами вы поговорили?

— Мой бывший муж служит в полиции.

— Кто его поверенный — по личным делам? Вот с кем вам стоило бы перемолвиться.

— Его поверенный — вы.

Кац покачал головой:

— Я занимался только делами, связанными с работой Карла. Завещание его где?

— Я думала, это известно вам.

— Не имею ни малейшего представления. — Произнесено это было тоном решительно праведным, и Глория поняла, что в суде Кац умеет напускать на себя вид самый что ни на есть аристократический.

Она встала:

— Тогда не буду вас больше…

— Не-е-е-т, присядьте, — сказал он и повел, расплескав джин, рукой. — Зачем же убегать? Так вам известно хоть что-нибудь о его завещании?

— Только то, что у вас его нет, — ответила она.

— Да, я ни разу его не видел. Наше с ним сотрудничество имело иное направление. — Кац слизнул с запястья каплю джина. — Кто знает, существует ли оно вообще. Не так уж он был и стар.

— В таком случае…

— Если он умер, не оставив завещания, это может стать настоящей головной болью… Вы его ближайшему родственнику звонили?

— Я ни одного не знаю, — ответила она. — Не уверена даже, что они у него есть.

— Ну бросьте, — сказал Кац. — Кто-нибудь быть непременно должен.

Вот и Реджи говорил то же самое.

— Я пыталась найти их, — сказала она. — Просмотрела сегодня утром все его бумаги и…

— Кстати, когда вы об этом узнали?

— Два дня назад.

— Да, времени вы зря не теряете.

— Должен же кто-то заняться этим, — сказала она, рассердившись. — А больше некому.

— Я понимаю, понимаю… — Кац прошелся по гостиной, смахивая пыль с семейных фотографий. — Я, собственно, такими вещами не занимаюсь. Первым делом, вам необходимо найти его личного поверенного. Просмотрите еще раз все бумаги. Позвоните друзьям. Разузнайте насчет родных. Кого-нибудь еще о его смерти известили?

— Никто кроме меня о ней не знает.

— Вам позвонили из Мексики?

— Тамошний полицейский сказал мне, что документы Карла погибли.

— И американцам они о нем не сообщили?

Глория покачала головой.

— Да, похоже, они там совсем мышей не ловят, — сказал Кац. — Хотя вот это меня особо не удивляет.

— Я сделала все, что могла, — сказала она. — Вертелась последние два дня как белка в колесе.

— Ну, если вам и вправду не удастся найти его поверенного, я за это все равно браться не стану, потому что, откровенно говоря, понимаю в таких делах не больше вашего. Правда, я знаю одного специалиста по имущественным спорам, очень толковый малый. Думаю, в какой-то момент он может вам пригодиться. Вот, — Кац написал несколько слов на бумажной салфетке и протянул ее Глории. — Если родственников не находят и завещания тоже, в игру вступает государство. Дело передается государственному администратору наследств.

— И что потом? — спросила она.

— Потом оно уходит из ваших рук. Хотя оно, собственно говоря, в ваших руках и не находилось. — Он вперился в нее озадаченным взглядом: — Значит, никого не оповестили?

— Никого.

— Ну ладно. Одно я знаю наверняка. Понадобится доказательство его смерти. Без него все застрянет на мертвой точке.

«Доказательство смерти» — что-то вроде окровавленного носового платка или сердца в стеклянной банке. Глория рассердилась: выходит, она должна еще и улики собирать — чтобы обосновать свое горе.

— Как правило, это свидетельство о смерти, — продолжал Кац.

— Полицейский обещал прислать мне его по почте.

Кац погремел кубиками льда в своем стакане.

— По почте, да? Странно.

И это Реджи тоже говорил.

— А как же еще?

— Чтобы получить свидетельство о смерти, сначала вы должны как-то удостоверить вашу личность, иначе… ну, то есть, это же не товар, который по почте заказывают. — Он фыркнул. — Впрочем, чего еще ждать от мексиканцев.

Этот тип нравился ей все меньше и меньше.

— А что слышно о теле? — спросил он.

До этой минуты Глория почему-то не думала о том, что действительно, должно же быть тело.

— Они и его собираются прислать сюда, что ли? — спросил он. — По почте, а? Такая посылка наверняка должна денег стоить. Ну, с этим вам, наверное, поможет американское консульство. Вам известно, сколько он денег оставил? Я к тому, что нужно же будет покрыть чем-то расходы, хотя… не знаю. Шут их разберет, какие у них правила, об этом вам с ними придется поговорить. Или с его адвокатом. Ну, то есть, если вы не хотите похоронить его там. Вы хотите?

Осыпав Глорию этими вопросами, он уставился на нее, ожидая ответа, и бремя ответственности навалилось на плечи Глории: ты же знаешь, него хотел бы Карл. В груди у нее что-то дрогнуло: она могла говорить от его имени, потому что знала Карла лучше, чем любой другой из живущих на свете людей.

— Я… нет, не думаю, — тихо ответила она.

— Вот и я о том же. Кому охота оказаться похороненным хрен знает где? В какой-то помойной яме? У него, поспорить готов, были люди, рядом с которыми он хотел бы лежать, и уж наверняка их похоронили не в Кабо или где он сейчас… Правильно?

— Да. Наверное.

— Значит, кому-то придется заняться телом.

— Заняться, — повторила она.

— Да. Организовать его доставку сюда. — Кац высосал из стакана кубик льда и тут же выплюнул его, сильно уменьшившимся. — Полагаю, если вы женщина по-настоящему предприимчивая, то сможете сделать это сами.

— Я?

— Ну, вообще-то, это задача ближайшего родственника, но вы же говорите, что ни одного не знаете.

— Не знаю, — подтвердила она.

— Тогда кому-то следует взять это на себя. Есть у вас такой человек?

Глория на миг задумалась.

— Нет, — ответила она. — По-моему, нет.

Глава пятая

Скоростные магистрали открылись три дня спустя — к этому времени Глория обыскала дом Карла сверху донизу вдоль и поперек. Полицейские раз за разом повторяли, что она может объявить Карла пропавшим без вести. Ну уж нет, отвечала она. Он не пропал. Тогда чего вы от нас хотите? Их безразличие в соединении со все нараставшей горечью, которую вызывала в ней мысль о теле Карла, лежащем в каком-то омерзительном мексиканском морге, в конце концов заставило Глорию купить подробную карту, проверить уровень масла в ее «додже» 83 года выпуска и поставить будильник на три сорок пять утра.

В такое время 405-е южное позволяло гнать машину, не требуя ни нервных перескоков из ряда в ряд, ни беспрестанных гудков. Международный аэропорт послал ей, проезжавшей мимо, воздушный поцелуй в виде выхлопа реактивного двигателя и подмигнул на прощанье. Когда радиоприемник, настроенный на лос-анджелесскую FM-станцию, начал потрескивать и шипеть, как только что открытая бутылка газировки, а в эфире обозначились станции Сан-Диего, Глория нажала на кнопку сканирования, и приемник выбрал утреннее шоу под названием «Длинноволновой электрический стул Паули и Кингпина», ведущий которого видел свою основную задачу в том, чтобы разнузданно издеваться над слушателями.

Слушайте сюда, мои счастливые марафетники, сегодня я попробую нагрузить ваши пустые котелки игрой, которую мы решили назвать…

Кто этот лузер?

Да, господа хорошие, мы прочесали бреднем заросшие тиной топи архивов «Паули и Кингпина» и соорудили плей-лист, который состоит из кусочков музыки, сочиненной самыми выдающимися лузерами из всех когда-либо к нам обращавшихся.

И это очень, очень длинный список, друзья мои.

Да уж, и если кто-нибудь из вас, прослушав запись, сможет определить, Кто Этот Лузер, давай, звони нам по шестъ-один-девятъ-пятъ-семъ-шестъ-кей-ар-о-ти, и мы скажем тебе пару теплых…

А я, Кингпин, прибуду в твой дом и лично — ты понял, урод? — ЛИЧНО выбрею тебе подмышки.

Успев проскочить центр города еще до часа пик, Глория присоединилась к каравану усталых машин, тощей струйкой тянувшихся к границе. Солнце начало обесцвечивать ландшафт. Дорожные указатели, сообщавшие, сколько миль до чего осталось, исчезли, как будто шоссе забыло, куда оно ведет. Нетвердо стоявшие на ногах пригороды редели, пока не истощились до горстки домов, которые торчали из склона холма, точно кости из открытых переломов. Дворы их становились все более обширными, растительность вокруг — все более чахлой и сухой.

Здесь селятся те, кому охота убраться подальше от Южной Калифорнии. Что представлялось Глории смешным, поскольку за недалекой отсюда границей каждый стремился в Южную-то Калифорнию и перебраться.

Появился дорожный знак:

ОСТОРОЖНО ПЕШЕХОДНЫЙ ПЕРЕХОД

Желтый, с черными силуэтами семейства, перебегающего, волоча чемоданы, шоссе — словно спасаясь от какой-то незримой опасности. Слово «пешеходный» было не совсем точным; с таким же успехом знак мог напоминать: ПОСТАРАЙТЕСЬ НЕ ДАВИТЬ НЕЗАКОННЫХ МЕКСИКАНСКИХ ИММИГРАНТОВ. На втором таком же знаке какой-то остряк маркером пририсовал к голове бегущего мужчины сомбреро.

Вскоре показался еще один знак:

ПОСЛЕДНИЙ СЪЕЗД В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ 1

А затем начался отсчет:

ПОСЛЕДНИЙ СЪЕЗД В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ 3/4

ПОСЛЕДНИЙ СЪЕЗД В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ 1/2

Приходится предостерегать водителя каждые пятнадцать секунд — вдруг он не понимает, что вскоре оставит позади все, что способно его защитить.

ПОСЛЕДНИЙ СЪЕЗД В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ 1/4

И наконец, криком кричащий знак: ВЫ ПОКИДАЕТЕ СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ. Глории представилась другая, полная ошеломленного неверия пунктуация: ВЫ ПОКИДАЕТЕ СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ?!?!?!

Она вздохнула, опустила, приближаясь к пограничному пункту, стекло. Двое жилистых полицейских ели друг друга глазами сквозь высокую проволочную ограду. Их опасливость отражала настроения стран, которые они представляли: подрагивающих, словно не разрешенный аккорд, в нерешительных попытках достичь своих — противоположных — целей.

Несмотря на собак, колючую проволоку и внушительный бетонный барьер, перебралась она из страны в страну почти мгновенно. Мексиканский пограничник прошелся по ней небрежным взглядом и махнул рукой — проезжайте, — не спросив даже, есть ли у нее паспорт. На самом деле, подумала Глория, они лишь притворяются, что охраняют границу.

Отъехав от пограничного пункта, она оглянулась на длинную очередь негромко рокотавших машин: помятых пикапов, заполненных крепкими, мускулистыми мужчинами; дряхлых жилых фургонов «Виннебаго»; прокатных автомобилей, набитых похмельными, возвращающимися из отпуска морячками, — всем им не терпелось попасть в Штаты. Похоже, пересекать границу в этом направлении она будет намного дольше. Просто американцам приходится отваживать гораздо большее число людей.

Пограничное сито не всегда было таким частым. Да в этом и не имелось необходимости, поскольку coyotes — контрабандисты, которые переводят людей через границу, попутно обирая их до нитки, — существовали далеко не всегда. Как не всегда существовала и могучая американская подотрасль ограждений, датчиков, радаров и беспилотного воздушного патрулирования. И коротко подстриженных полицейских, которые каждую ночь проезжают с собаками и фонариками сотни миль в поисках людей, умирающих от лишений и жажды, тоже когда-то никто не знал и не видел.

Во времена ее матери все обстояло иначе. В пору Второй мировой войны и после нее США, стараясь избавить американских рабочих от непомерных нагрузок, пошли на шаг, ныне попросту немыслимый, — стали зазывать в страну мексиканцев, подписывая с ними временные договоры об исполнении каторжных, по сути дела, сезонных работ.

Мария Гуадалупе Розалес Мендес — Мама — приехала сюда семнадцатилетней, чтобы найти работу. А нашла мужа. Его звали Эстебан Ортега Алехандрес, а обвенчал их сборщик помидоров (и по совместительству священник) в Сан-Долоресе, штат Аризона, лачужном наросте на окраине Ногалеса, поселка, самовольно основанного сотнями бессемейных braceros[13].

Первые пять лет их супружества ознаменовались двумя выкидышами и рождением мертвого ребенка. Затем, в 1964-м, мужу все-таки удалось наделить жену ребенком живым. А недолгое время спустя Эстебана Ортегу Алехандреса задавил трактор.

Глория никогда его не видела и сожалела об этом, поскольку он был, судя по всему, единственным светлым пятном в первой поре жизни ее матери. А Глории хотелось бы знать, как выглядит счастливая Мама.

Потрясение подтолкнуло мать к переезду в Лос-Анджелес. Глория никогда не могла понять, с какой стати ее двадцатитрехлетняя мать потащилась со всем, что у нее было (включая худющего, склонного к гневливым вспышкам сына), за пятьсот шестьдесят миль — в город, где она никого не знала, где люди говорили на почти незнакомом ей языке, а найти работу было очень непросто. Сказать Глория могла лишь одно: причины у Мамы отсутствовали. То было слепое бегство от боли, поступок чисто рефлекторный.

Стоял 1966-й. Добиралась она автостопом.

То немногое, что было известно Глории об этом путешествии — как и обо всей остальной жизни Мамы, — она узнавала от случая к случаю. Мама о нем не рассказывала. Просто что-то всплывало в каком-нибудь разговоре, — к примеру, когда Хезус Хулио принимался ныть, что ему нужен велосипед, Мама могла сказать:

— В том, чтобы ходить пешком, нет ничего плохого, pillito[14].

— Я слишком устаю, чтобы пешком ходить.

— Ты чересчур ленив, чтобы ходить пешком, — могла ответить Мама, — и это потому, что я слишком много носила тебя на руках.

На последнем отрезке этого пути Мама повстречала маляра-мексиканца, который возвращался домой из другого лачужного поселения, где он гостил у двоюродного брата. У него и Мамы оказалось несколько общих знакомых — неприкаянных, бездомных людей, круживших по всему Юго-Западу, прореживая сахарную свеклу и собирая помидоры. Ко времени, когда они добрались до Лос-Анджелеса, он согласился приютить Маму и ее сына, позволить им спать на полу его жилища.

Пол был неровный. Несколько недель с болями в спине — и жизни в долг, работу Мама все еще не нашла, — и она решила перебраться в постель маляра.

Глория нередко гадала, помнил ли Хезус Хулио те дни. Возможно, с детства застрявшие в его мозгу воспоминания о Маме, тишком переползающей в объятия чужого дяди, стали для него свидетельством чудовищного предательства; возможно, в них и крылась причина будущей его враждебности к ней.

Винить в чем-то Маму — испуганную, одинокую, молодую — было неразумно. Если этих трех бед не достаточно для того, чтобы оправдать ее стремление припасть к ближайшему источнику животного тепла, то в чем же еще прикажете искать для него оправдания?

Но вот Хезус Хулио: когда он начинал плакать по ночам и его мать выходила из соседней комнаты, пахнущая скипидаром, — о чем думал он?

Они прожили с маляром почти год, а потом он исчез, не попрощавшись. Временами Глория осуждала его за этот поступок, однако, говоря по правде, он просто не мог знать, что Мама была вот уж три месяца как беременна девочкой.

Еще в детстве Глория решила, что неведение вполне может служить ее отцу оправданием.

Она простила отца, но это не избавило ее от постоянных размышлений о нем. Он поглощал ее, обращаясь в источник бесконечных фантазий и страшных снов, питая каждодневные галлюцинации Глории. Широкоплечий мужчина в заляпанном комбинезоне, белящий доску объявлений, — это он? Бригада мужчин с обветренными лицами, появившаяся однажды в ее начальной школе, чтобы подновить разметку спортивных площадок, не укрывался ли он среди них, куривших, смеявшихся, не зная, что хрупкая девочка, прижавшаяся лицом к сетчатой ограде, вглядывавшаяся в происходящее, как в киноэкран, это его дочь? Встреча с любым рабочим была для Глории возможностью сравнить его черты со своими. Ведь может же быть, говорила она себе, что отец сменил профессию. Она не сомневалась, что в конце концов ее узкий нос, поджатые губы и умный лоб встретятся со своими оригиналами, а значит, и с раскрытыми перед нею объятиями.

Она изучала саму идею отца, воссоздавала путем экстраполяции его личность, облик, историю жизни. Для нее это и было любовью: желание узнать о человеке все до мельчайших подробностей — даже если придумывать их приходилось ей самой.

Впрочем, когда Глория стала старшеклассницей, в ней начал брать верх здравый смысл. Она поняла, что, скорее всего, отец так и остался ничтожеством, красящим заборы в каком-нибудь захудалом городишке и почти ничего не помнящим о chica[15], которую он валял все те одиннадцать месяцев, какие прожил в Калифорнии. Перспектива встречи с ним стала утрачивать привлекательность — Глория все определеннее сознавала, что отец лишь разочарует ее.

И заставила себя забыть, что когда-то он так ее волновал.

Это оказалось не таким уж и сложным делом. Мама позаботилась о том, чтобы у Глории было о чем подумать. Лет в десять Глория начала понимать, что определение понятия «работа», полученное ею дома, куда точнее того, каким довольствуются ее учителя. Она была одной из немногих учениц школы, которым приходилось указывать, что время от времени следует и отдыхать. Однако и получив такое указание, остановиться Глория не могла: Мама не терпела лентяйства.

— Ты думаешь, я встаю в четыре утра потому, что мне нравится вкус росы? — выкрикивала она, расхаживая по их двухкомнатной квартире в Бойл-Хейтс. И останавливалась, чтобы потрясти Хезуса Хулио за плечо: — Думаешь, он мне нравится?

— Мааааамааааа…

— Скажи спасибо, что я не бужу тебя и не заставляю молиться вместе со мной. Ты-то все утро продрых. Глория, сними с плиты яичницу, пока она не подгорела.

— Si[16]…

К этому времени Хезус Хулио уже успевал зарыться под тяжелое шерстяное одеяло.

— Охххрррр! — взревывал он, когда Мама сдирала с него этот покров.

— Вставай, pillito, я тебя уже натаскалась, в школу не понесу.

— Ну тогда я и не пойду, — отвечал Хезус Хулио, радуясь подвернувшейся ему лазейке.

— Я тебя не понесу, — говорила Мама. — Я тебя пинками погоню.

Исполнив этот утренний ритуал, они втроем направлялись к автобусной остановке. Мама махала вслед школьному автобусу рукой, смущая их обоих, — правда, Хезуса Хулио гораздо сильнее.

— Дерьмо… — выдыхал он, усаживаясь на свое место.

— Мама говорит, это слово говорить нельзя.

— И хер с ним.

Через несколько секунд он уже болтал с друзьями, а Глория читала, стараясь не прислушиваться к звукам наигранного веселья двух дюжин детей. Домашние задания были уже выполнены, однако Мама вбила в голову дочери мысль, что все написанное необходимо перечитывать, отыскивая ошибки, до последней минуты, что каждое такое чтение будет приносить ей дополнительные очки. По подсчетам Глории, этих очков она с четырех до семнадцати лет набирала на каждом школьном задании около 235.

Жизнь с Мамой обладала своей структурой, отводила особое предназначение каждой эмоции, в том числе и радости. Правила были не столько строгими, сколько самодовлеющими: образующими «пакетное решение». Ты вылезаешь из постели потому, что должна идти в школу. Ты идешь в школу потому, что должна получить домашнее задание, которое даст тебе занятие на вечер. Ты нуждаешься в домашнем задании, потому что дети, которые его не получают — или не выполняют, — кончают как pachucos[17]. Они сбиваются в банды, пыряют друг друга ножами, чтобы завладеть чужой курткой или деньгами, — а то и вовсе без всякой причины. Прежде чем сделать это, говорила Мама сыну, воткни нож в мое сердце.

По уик-эндам ты остаешься в доме. В пятницу вечером заходишь в чулан и тайком зажигаешь свечи, чтобы отметить этот особенный день. А после весь вечер читаешь. Нет, Хезус Хулио, в кино ты не пойдешь.

— Почему?!

Мама шлепает его по щеке и велит сесть. Сует ему в руки книгу, заставляет открыть ее.

— Потому что у нас это не принято, — говорит она.

Глорию Мамины правила устраивали. Ей нравился ритуал, ничего страшного она в нем не видела.

А вот Хезус Хулио воспринимал тиранию Мамы как эквивалент преждевременной смерти. В определенном смысле, общего у него с Мамой было больше, чем у Глории. Оба придавали борьбе за господствующее влияние непомерно большое значение. Мама считала ритуал единственной их защитой от наихудших форм упадка — бедности и презрения к силе разума. Дважды став жертвой мужчины, она решила, что единственные люди, каких ей стоит попытаться наставить на путь истинный, это ее дети.

ТИХУАНА 3 КМ

Глория внутренне подобралась, готовясь к проезду через этот город. Она ненавидела Тихуану, напоминавшую ей обо всем, с чем она и Мама сумели справиться ценой огромных усилий. О слабосилии, распущенности, апатии. Их можно увидеть в растрескавшемся, усыпанном отбросами асфальте здешних улиц. Учуять в запахах, доносящихся из баров, в гниющей штукатурке на стене для игры в хай-алай[18]. Сейчас всего лишь восемь с небольшим утра, но ты уже можешь зайти в любое заведение и заказать целый кувшин обжигающего горло спиртного. Торговец, предлагавший на выбор выкидные ножи, шутихи, «виагру» и «vitaminas», соскребал грязь с витрины своей лавчонки. Pensiones[19] с накрепко запертыми ставнями содрогались от храпа американцев, упившихся вчера до того, что им и «виагра» не помогла.

Глория увеличила скорость, плюнув на восьмиугольный выцветший знак, приказывавший ей ALTO[20], и понеслась по Avenida Revolution[21], ощущая лишь малейший намек на приправленную стыдом неприязнь к себе, покачивая головой, чтобы отогнать и сонливость, и мысль о том, что она стала снобом.

Ритуалы Мамы сдерживали Хезуса Хулио лишь до его перехода в полную среднюю школу. К этому времени она, питая смутную, нелепую надежду на поступление сына в колледж, нашла вторую работу. С семи до четырех Мама прибиралась в домах Бель-Эра, а затем с пяти тридцати до одиннадцати мела аллейки находившегося неподалеку от их дома кладбища «Дом Мира». Глория видела ее минут по пятнадцать-двадцать в день, не больше, но ко времени их встречи Мама уставала настолько, что и говорить почти не могла.

Глория с жалостью наблюдала за тем, как Мама ползет вечерами к ванне, и пыталась сделать все, чтобы ее мучения оказались хоть чем-то оправданными. Лезла из кожи вон, стараясь стать одной из первых учениц своей школы.

Брат же использовал Мамино отсутствие, как фомку, позволявшую взломать двери тюрьмы, которой была его юность. Уходил будними вечерами из дома и возвращался, еле держась на ногах. Собрал коллекцию дисков, слишком большую для безденежного пятнадцатилетки. Его приятели, приходя к нему домой, присвистывали, увидев Глорию, гнувшую спину над полученным ею из девятых рук изданием «Человеческого тела» в твердом переплете.

— Эй, chichis! — говорили они. — Дай нам посмотреть на твое человеческое тело.

Хезус Хулио только посмеивался. Защитить ее он не пытался — разве что говорил очередному шутнику:

— Дерьмо, я тут недавно хотел отодрать твою сестру, да в кармане ни цента не было…

Глория не обижалась. Она беспокоилась. Она видела, как брат соскальзывает в выгребную яму, от которой Мама предостерегала его: сквернословит, ведет себя так, точно весу в нем сто восемьдесят, а не сто восемнадцать фунтов. Он попробовал отрастить усики на китайский манер — эксперимент, полный провал которого заставил бессильно кипеть от злости.

— Заткнись! — орал он.

Глория хихикала.

— Уж больно на сыпь похоже.

— Puta![22] — Он двинул ногой по стулу и выскочил из кухни.

Она прикрыла образовавшуюся в плетеном сиденье дырку конвертом от диска и стала ждать возвращения матери.

Разумеется, конверт свалился на пол, как только та вставила ключ в замочную скважину. Впрочем, Мама вернулась слишком уставшей, чтобы заметить дырку.

Весной 1981 года полицейское управление ввело в Восточном Лос-Анджелесе комендантский час. Паренек, бывший не многим старше Хезуса Хулио, открыл стрельбу по патрульным и убил одного из них. Впервые за долгое время Мама вернулась домой рано. Они втроем сидели на кухне, ели манную кашу и слушали радио, пытавшееся перекричать поселившегося в их плите сверчка.

— Дерьмо…

Мама давно уже оставила старания очистить словарь Хезуса Хулио от грязи, а сам он перестал даже и замечать их задолго до этого. Глория попыталась привлечь внимание брата к себе, показать, что она его не одобряет. Она никогда не ругалась, от нее Мама таких слов не потерпела бы — факт, которым Глория гордилась при всем ее презрении к двойной морали.

— Сядь, Хезус Хулио.

Брат метался по кухне, разминая ладонями шею. Глории он показался вдруг рослым, изнывающим от желания придушить кого-то.

— Поверить, на хер, не могу, что мы просто сидим здесь.

— Поверь.

— Мы должны быть там, — простонал он и погрозил кулаком стене.

— Ради чего? — спросила Мама.

— Они не имеют права приказывать нам сидеть дома.

— Мне и дома хорошо, — сказала Мама и прибавила громкость радио.

— Мать твою! — Хезус Хулио с размаху двинул ногой по плите. — Заткнись, на хер!

— Он тебя не послушает, — сказала Мама. — Сверчки не реагируют на гневные вопли.

Хезус Хулио, громко топая, покинул кухню. Глория ждала — что сделает Мама? Встанет и потребует извинений? Скажет что-нибудь о его незрелости? Может быть, даже заплачет?

Мама еще прибавила громкости.

Через шесть дней его не стало.

Походило на то, что Мама понимала, к чему все идет, и уже начала готовиться к неизбежному исходу. После наступления темноты он улизнул из дому, чтобы прошвырнуться с приятелями по улицам; полицейский попытался вручить им уведомление о штрафе; Хезус Хулио обозвал его pendejo loco nigger[23] и вытащил нож.

Глория не могла понять, откуда Мама все знала. Возможно, она ошибалась; возможно, Мама все последнее время видела, как Хезус Хулио отдаляется от них. Но тогда почему же она молчала? Почему спокойно смотрела, как плоды ее тяжких трудов сгорают, оставляя после себя лишь холодную пустоту? А может быть, — Глория подозревала, что именно так оно и было, — может быть, она никогда и не воспринимала Хезуса Хулио как свое, родное, — с первого его визга и до последней роковой вспышки гнева.

Порою Глории не удавалось припомнить дату его рождения. Зато дату смерти, 20 апреля, она помнила всегда. И в этом присутствовала своя упрямая логика: только эндшпиль партии, которую он разыгрывал, и позволял понять в нем хоть что-то.

Когда они уходили с его похорон, Мама сказала:

— Я хочу, чтобы ты поступила в колледж.

Глории исполнилось четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. В школе ее осыпали тропическим ливнем контрольных работ и похвальных отзывов. Средняя школа имени Теодора Рузвельта никогда еще не видела никого, похожего на эту густоволосую «чикану», пробегающую по коридорам в юбке ниже колен и остающуюся на большой перемене в классе, наедине с учебниками. Спроси кто-нибудь у ее одноклассников, что они думают о Глории, он услышал бы:

— О ком?

Впрочем, кто-то из них мог бы сказать и так:

— А, вы о la reina de las ranas.

«Королева лягушек» — это потому, что ей нравилось их препарировать. А ее учителю биологии, мистеру Мак-Каутри, нравилась она сама. Мистер Мак-Каутри направлял ее руку, показывал ей миниатюрные органы, между тем как остальные ученики метали скальпели в потолок, открыто курили травку или просто уходили из класса. Глория же вглядывалась, зачарованная, в крошечное сердце, в крошечную печень, в крошечную пару легких. Заполненные красящей жидкостью вены извивались, будто тропинки, ведущие к закопанному где-то кладу. Другие ученики морщились от запаха формальдегида, а то и блевали, она же нагибалась пониже, чтобы разглядеть все, понять, как возникают пульсации жизни. Интерес этот она перенесла и на собственное тело — ночами Глория ощупывала себя, дивясь тому, что кроется под ее кожей.

В одиннадцатом классе мистер Мак-Каутри посоветовал ей подумать о профессии медика.

— Хорошо, — ответила она.

Теперь, задним числом, Глория не сомневалась, что он подразумевал «медсестру» либо «стоматолога-гигиениста», но тогда приняла его слова всерьез. «Доктор Мендес» — ей нравилось, как это звучит. И она решила стать доктором.

Мама одобрила это решение и даже выдавила улыбку, когда Глория влетела в дом, размахивая письмом, которым университет штата Калифорния уведомлял ее, что ей назначена стипендия. Глория поцеловала Маму и вспрыгнула на диван, думая: «Может, теперь наши дела пойдут на лад».

— Чудесно, — сказала Мама.

Глория была взволнована не настолько, чтобы пропустить мимо ушей прозвучавшую в голосе Мамы фальшивую нотку. Похоронную, достигавшую крещендо 20 апреля, когда Мама звонила на работу и сказывалась больной, чтобы провести этот день в сумраке и одиночестве. Достижения дочери не столько радовали Маму, сколько позволяли ей на время забыть о боли, и Глорию это злило. Она опасалась, что вся ее жизнь так и будет состоять из обезболивающих успехов.

В день, когда она впервые отправилась в колледж, Мама проводила ее до остановки автобуса. Глории это показалось нелепым, однако возражать она не стала.

— Надеюсь, — буркнула Мама, — все это чему-то тебя научило.

Все это? Впрочем, Глория поняла, о чем речь. Все это было нескончаемой жертвой, требующей нескончаемых вознаграждений. Все это гнало ее из аудитории прямиком в библиотеку, не оставляя времени для футбольных матчей, тусовок, авангардистских постановок «Двенадцатой ночи»; все это было инерцией вины. Погибшим мужем, сбежавшим любовником, тысячами миль, миллионами мозолей и деньгами. Деньгами. Деньгами.

— Зачем они тебе?

— Мне нужны учебники, Мама.

— Сходи в библиотеку.

— И нужен рюкзачок.

— У тебя есть рюкзачок.

— Мне нужен такой, с каким меня не будут принимать за бездомную.

— У тебя прекрасный рюкзак, — сказала Мама, — из самой…

— Я знаю. Из швейцарской армии. Знаю.

— Тогда зачем тебе новый?

— Ладно, — сказала Глория. — Бог с ним, с рюкзаком. И все-таки мне нужны…

— Еще что-то?

— Мне нужны двадцать долларов, чтобы записаться на курс оказания скорой помощи.

— Тебе же оплатили учебу, — удивилась Мама.

— Это факультатив.

— Но зачем тебе еще один курс?

— Для записи в дипломе. А кроме того, он поможет мне при поступлении в медицинскую школу.

— И за него берут добавочные деньги?

— Деньги нужны для оплаты преподавателя.

— Я знаю, для чего они нужны. Если не для преподавателя, то зачем же их с тебя брать? А кормить тебя там будут?

Глория притронулась к руке матери, к ее отвисшей коже:

— Давай считать так: это приблизит меня к диплому врача.

— А разве ты не получишь его и без медицинской школы?

— О господи…

Глория не могла понять, как удается энтузиазму, с которым мать относилась к ее учебе в колледже, сочетаться с прижимистостью по части необходимых для этой учебы трат.

— Скажи, на что ты копишь деньги? — сердито спросила она.

— Ну ладно. Сейчас. — Мама вытащила чековую книжку.

— А наличных у тебя нет?

— По-моему совершенно не важно, в каком виде ты получишь деньги.

— Да, ты права, хорошо…

Глория ждала, протянув перед собой ладонь. Однако Мама писать вдруг перестала:

— Нет, если деньги тебе не нужны, я не дам.

— Нужны.

— Даже чеком?

— Чего мне не нужно, так это подачек.

— И ты уверена, что хочешь стать врачом?

— Уверена, — ответила Глория. И она была уверена.

Уверена абсолютно.

Воспоминание о листке бумаги, оторванном по линии перфорации…

…обратилось в стук гравия, бившего в брюхо машины.

После четырех часов пути от Тихуаны нужная Глории дорога вдруг раздвоилась, словно рассеченная кинжалом. То, во что она обратилась, — жалкое, усыпанное щебнем — предвещало езду долгую и до крайности неприятную.

Перед Глорией лежала пустыня Сонора. Мили и мили креозотовых кустов, ферокактусов, голой земли. Под обнажениями каких-то пластов — походившими на кораллы, отчего Глории стало казаться, что она плывет в подводной лодке, — укрывалась от полуденной жары разного рода живность.

Придерживая одной рукой руль, Глория водила пальцем другой по карте. Прокладка маршрута прерывалась быстрыми перескоками пальца к настроечной ручке приемника — она принималась искать новую станцию всякий раз, как на прежней музыка сменялась болтовней. Латиноамериканская попса — преобладают трубы и замысловатые ритмы. В конце концов ей до того надоело слушать поочередно то шипение между станциями, то рекламу на них, что она остановилась на религиозной программе.

Las puertas del infierno tienen un olor dulce!..[24]

Глория рассмеялась. Поспорить готова, что так!

Чем дальше она заезжала, тем хуже становилась дорога, словно ведшая в прошлое, в эпоху куда менее цивилизованную. Природа, на протяжении сотен миль остававшаяся прирученной, воспрянула здесь, полная мстительных чувств, и вознамерилась вернуть дорогу себе, засевая ее сорной травой и усеивая высохшими стеблями. Земля, точно стремясь воплотить пылкие речи проповедника, выдыхала раскаленные адские пары, колебавшие воздух, погружавшие в трепет весь мир.

Внезапно из марева выскочило доказательство того, что человек здесь все-таки обитает: деревянный дорожный указатель, выцветший почти до нечитаемости, уведомил Глорию, что через 12 км она сможет получить GASOLINA[25]. Не помешало бы. Последний раз она заправлялась в часе езды от Тихуаны, и теперь стрелка индикатора уже окунулась в красную зону.

Заправочная станция подтвердила сложившееся у Глории впечатление: она ехала в машине времени.

Лишенные каких-либо надписей насосы времен Эйзенхауэра, в которые бензин попадал из стоявшего на высоком помосте большого топливного бака под действием всего лишь земного притяжения, улыбались Глории, приветствуя ее поднятыми вверх штуцерами резиновых труб. Зеленые и коричневые пятна автомобильных жидкостей затянули землю камуфляжной тканью. Имелся здесь и неопрятный тесный продуктовый магазинчик с излохмаченными рекламными листками, приклеенными изнутри к его чумазым стеклам. За задней стеной лавки возвышались, привалившись к ископаемому грузовику-тягачу, штабеля полусгнивших покрышек.

Внутри магазинчика никого не было. Глория обошла его и увидела уборную, дверь которой оказалась запертой изнутри.

— Momento, — донеслось из-за двери.

Она вернулась к машине. Через пять минут появился, улыбаясь и извиняясь по-испански: perdon[26], Señora, perdon… — мальчишка в узких джинсах и бейсболке. За его башмаком волокся по земле обрывок туалетной бумаги. Ни о чем не спросив, он сцапал один из штуцеров и начал наполнять бак машины.

— Я бы и сама это сделала, — по-испански сказала Глория, — да не поняла, как включить насос.

— А вот эту кнопочку надо было нажать, — объяснил он. — Насос старый, никто, кроме меня, не знает, как с ним обращаться.

Глория улыбнулась. Сопляк совсем, а разговаривает, как старый брюзга. «Нынче никто ничего не знает, чертовы молокососы…» Она прислонилась к водительской дверце, окинула взглядом дорогу. По ее прикидкам, ехать ей осталось еще полчаса, не больше.

— Ты из Агуас-Вивас? — спросила она.

Мальчишка удивленно приподнял брови:

— Нет, сеньора.

— А знаешь, где это?

— Конечно.

— Ну да, ты же в этих краях живешь.

— В Чарронесе.

— Это далеко отсюда?

— Недалеко, — ответил он. — Шестьдесят пять километров.

Она кивнула, обернулась, чтобы еще раз взглянуть на дорогу.

— Вы тут никого из Агуас-Вивас не найдете, — сказал мальчишка. Он покончил с заправкой, повесил штуцер на крючок. — Подождите, я вам сейчас чек принесу.

И улетел, подняв облако пыли. Туалетная бумага так от его башмака и не отлипла.

Войдя в магазинчик, Глория увидела, как он молотит, точно пианист-вундеркинд, по клавишам огромного ржавого кассового аппарата.

— Можете долларами заплатить, если хотите, — сказал он. И угодливо улыбнулся: — Это ничего. Это разрешается.

Должно быть, номер на машине увидел. Или ее выговор настолько плох, что выдавать себя за свою ей в этих местах больше не удастся? Глории казалось невозможным, что ее могут принять не за мексиканку, а за кого-то еще. Она же родом отсюда.

В генеалогическом смысле.

Однако она была американкой. Всегда была американкой.

— Что значит — никого не найду? — спросила она.

И, достав бумажник, отдала мальчишке двадцатку.

— Да там просто никого, — ответил он.

— А куда же все подевались? — удивилась Глория.

Он протянул ей комок песо и сообщил:

— Перемерли.

Глория уронила сдачу в сумочку и последовала за мальчиком, выбежавшим, чтобы открыть перед ней дверцу машины.

— Перемерли? — спросила она, застегивая ремень.

Мальчик кивнул, захлопнул дверцу и помчался к магазинчику с его прохладой. Туалетная бумага оторвалась наконец, и ветер понес ее, скручивая, в слепое небо.

Глава шестая

Городок оказался таким маленьким, что Глория чуть было не проскочила его; он возник из облака пыли, как внезапный выброс сигнала на ровной осциллограмме пейзажа.

Удивительно, но жилых домов в городке, похоже, не было. Вдоль дороги образовалось с каждой ее стороны по цепочке обветшалых магазинчиков, за ними потянулись навесы и сараи, а дальше опять началась пустыня. Ни тротуаров, ни пешеходов, ни машин, ни деревьев, ни уличных фонарей, ни знаков остановки. Ни перекрестков. Ни признаков человеческой жизни. Только сложенный из строений унылый сэндвич, а следом — пустота.

Окна и двери всех магазинчиков за вычетом нескольких были заколочены досками. Глория миновала прачечную (закрыта), скобяную лавку (закрыта), универмаг с кричаще-розовым фронтоном (открыт!). Большой козырек над входом в кинотеатр треснул и ощетинился разбитыми лампочками. Из трехфутового неонового слова CINE[27] выпала Е, оставив CIN и зияющую прореху в бледно-синее небо. Глория остановила машину у лавочки неопределенного назначения и вышла, надеясь отыскать свидетельство того, что оказалась именно там, куда ехала. И нашла его, шелушащееся, в витрине этой самой лавочки.

Н. КАРАВАХАЛЬ

НАДГРОБНЫЕ КАМНИ

АГУАС-ВИВАС

Витрина исполняла роль портфолио — в ней были вывешены поляроидные фотографии сотен надгробий. Ее хозяин явно гордился своей работой, фотографии он с любовным тщанием наклеил на серый рекламный щит и даже пыль с них стирал. Еще один такой же щит демонстрировал одно-единственное надгробие, проходившее различные стадии изготовления: не отшлифованное, первая встреча с резцом — и так далее, вплоть до конечного продукта, посвященного памяти ХУАНИТЫ РУИС, 1933–1981.

Витринный коллаж содержал и выражения признательности со стороны удовлетворенных клиентов — благодарности, начертанные на обороте закапанных слезами рецептов и листков из блокнота.

Величайшее вам спасибо от семьи Паррас.

Прекрасный могильный камень очень меня утешил.

Надеюсь, вам удастся вырезать и для меня такое же надгробие, какое получила моя жена.

Е. Альварес.

Глории все это показалось и жутковатым, и трогательным. И ненужным. Кому они интересны, такие картинки? Надгробие приобретается лишь при необходимости, и вряд ли люди заглядывают в мастерскую каменотеса, чтобы ознакомиться с образцами.

Ответ попался ей на глаза почти сразу: бок о бок с этой мастерской каменотеса стояла еще одна мастерская каменотеса. Ее владелец также изукрасил свою витрину, что свидетельствовало о яростном соперничестве. Второй каменотес, Г. Лопец-Каравахаль, похоже, побеждал. Надписи в его витрине были покрикливее и покрупнее, рекомендации клиентов — аккуратно отпечатанные — насчитывались десятками, а кроме них он выставил уйму увеличенных фотографий, показывавших самые миниатюрные детали его творений. Эта витрина, казалось, насмехалась над соседской.

Под размашисто выведенным золотой краской именем сеньора Лопец-Каравахаля стояло следующее:

ЛУЧШИЙ ГДЕ УГОДНО, НО ОСОБЕННО В АГУАС-ВИВАС

Жестокая конкуренция. Глория криво улыбнулась и провела пальцами по обжигающе горячей витрине.

Зачем такому маленькому городку сразу два мастера надгробий?

Ветер ударил в Глорию, точно струя пескодувки. Нужно попить и найти какую-нибудь тень. Судя по всему, опасность нарваться на штраф за парковку в неположенном месте ей здесь не грозит, поэтому она оставила «додж» на улице и направилась к универсальному магазину.

И увидела посреди улицы загрунтованный фанерный щит со сделанной от руки надписью. Щит был до того издырявлен пулями, что прочесть надпись Глории удалось лишь ценою серьезных усилий.

ПО РЕШЕНИЮ МУНИЦИПАЛЬНОГО СОВЕТА НОШЕНИЕ СТРЕЛКОВОГО ОРУЖИЯ В ПРЕДЕЛАХ ГОРОДА ЗАПРЕЩЕНО

Сетчатая дверь универмага ударилась, когда Глория вошла, о прилавок; место их встречи поблескивало размозженным деревом — такие удары прилавок получал уже множество раз. Глория пробормотала извинение, обращенное неизвестно к кому, заглянула в оба прохода между стеллажами. Консервы, фонарики, батарейки, сомнительной крепости нейлоновые пончо. Завернутые в прозрачную пленку, вдавленные одна в другую тортильи; на пленке висят изнутри бусинки воды. Глория подняла одну такую упаковку повыше и поежилась: нижнюю тортилью покрыла плесень. Солнечный свет, проникавший сквозь давно заевшие жалюзи, отбрасывал веерные тени на удрученные чем-то пакетики риса.

На картонной карточке, прилепленной клейкой лентой к кассовому аппарату, значилось:

flores frescas para los muertos[28]

Глория постучала по прилавку За уложенными один на другой пустыми ящиками приотворилась еще одна сетчатая дверь. Из нее вышел, приволакивая босые ноги, понурый дряхлый старик:

— Да?

— Мне бы попить чего-нибудь, — сказала Глория.

Старик прошаркал за прилавок, извлек из-под него тонкую бутылку с жидкостью цвета жженого сахара и пустил ее скользить по прилавку к Глории, отправив вдогон изображающую чихуахуа открывалку. Глория поднесла бутылку к губам, однако исходящее от жидкости нездоровое зловоние заставило ее остановиться.

— Это «кока»?

— Нет, сеньора. Это питье изготовлено по здешнему домашнему рецепту.

Глория еще раз принюхалась, с расстояния, и отвела бутылку подальше от себя.

— Так что это?

— Raiz del fango.

Грязевой корень. О таком она ни разу не слышала, однако запах жидкости подтверждал правильность ее названия. Глория поставила бутылку на прилавок и спросила, не найдется ли чего-нибудь другого.

— Этого не хотите?

— Нет, спасибо.

Старик помрачнел:

— Но я уже открыл ее, сеньора.

— Ничего, я заплачу. Пожалуйста, дайте мне что-нибудь другое.

С секунду он смотрел на Глорию, словно ошеломленный услышанным, затем взял бутылку и выдул сразу половину ее содержимого. А затем сказал:

— Не пропадать же добру.

— Ни в коем случае, — согласилась Глория.

— Такое могут пить только настоящие мексиканцы.

— Я не мексиканка, — возразила она.

Он улыбнулся:

— Я вижу.

— Есть у вас какая-нибудь вода? — спросила Глория.

Старик прошаркал к другому концу прилавка, поглядывая на нее так, точно ждал, что она перепрыгнет на его сторону и проломит ему голову. Вернулся он с бутылкой, на этикетке которой красовалась торговая марка, Глории неведомая. Под маркой стояло: embotellada en Mexico[29]. Какой смысл разливать по бутылкам водопроводную воду?

Однако пить ей хотелось так сильно, что спорить она не стала, а просто отвинтила крышечку бутылки и сделала долгий глоток. Ей показалось, что горло ее покрылось влажным мхом. Господи, ну и пересохло же в нем… Еще глоток, в два раза больший, и половины литра воды как не бывало. Глотнув теперь уже воздуха, Глория повернулась к старому прохвосту и увидела, что он внимательно наблюдает за ней.

— Жажда, — сказал старик. Насмешки в его тоне не было, скорее изумление: женщина, а столько выдуть может.

— С самого утра за рулем, — сказала Глория. — Сколько сейчас времени?

Старик ткнул большим пальцем в полку за своей спиной — там между коробкой сигар и мягкой, уже лопнувшей по швам игрушкой, пучеглазым кактусом, стояли часы. В каком временном поясе она находится, Глория не знала, однако, по ее оценкам, в пути она провела часов десять.

— Добро пожаловать в Агуас-Вивас. Кто умер?

Глория вытаращила глаза.

— Кто-то же должен был умереть, — сказал старик. — Иначе вы бы сюда не приехали.

— Я ищу полицейский участок, — сказала Глория.

— Полицейский участок чего? — спросил он.

— Агуас-Вивас.

— М-м, — промычал он.

Она ждала вопроса о том, какое у нее дело, однако старик молчал.

— Я возьму еще одну, — она подняла перед собой пустую бутылку.

— Первая уже обошлась вам в тридцать песо. — Он облизал губы и тоже поднял свою, полупустую, бутылку домашнего снадобья. — Да эта в двадцать пять.

Глория расплатилась, старик снова убрел к другому концу прилавка и там нагнулся, постанывая. На штанах его, сзади, обнаружилось пятно.

— Вы можете сказать мне, где находится полицейский участок? — спросила она, склонившись над прилавком и глядя, как он летаргически сдирает целлофан с упаковки бутылок питьевой воды.

— Что? — Старик возвратился к Глории с бутылкой в руке. — Что вы сказали?

— Полицейский участок.

— Да, конечно, минуточку.

Он обогнул, приволакивая ноги, прилавок.

— Все так спешат, так спешат… — сказал он, на ходу вручая ей бутылку. И, приоткрыв входную дверь, указал через улицу: — Вон там.

— Это же кинотеатр.

Старик молчал, стоя, точно изваяние, с протянутой вперед рукой.

— Ладно, — сказала Глория. Она пошла через улицу, обернулась на полпути.

— Идите! — велел старик.

Пустую кассу кинотеатра затянула паутина. На пластмассовой доске объявлений не указывались ни расписание сеансов, ни цены, на ней значилось: POLICIA. Глория снова обернулась, показала старику большой палец. Он помахал ей рукой и скрылся в магазине.

В фойе кинотеатра было темно; Глория нашла за колонной выключатель, щелкнула им. Лампы дневного света вспыхнули, залив резким светом это похоронного облика помещение. Лишенные афиш рамы притягивали к себе внимание одной лишь своей пустотой. От ярко-синего коврового покрытия остались убогие лохмотья, едва-едва прикрывавшие усеянный пятнами высохшего клея бетон. Торговый киоск обвалился вовнутрь себя.

Обычной для кинотеатров праздничной атмосферой тут и не пахло. Ни тебе билетеров в галстуках-бабочках. Ни веселых парочек, разделяющихся, чтобы посетить уборные. В стены фойе навеки въелся запах жженого сахара и повидла.

Зрительный зальчик с пятью рядами по шесть кресел в каждом был темен и прохладен. Когда-то в нем имелась настоящая сцена; потом к тянувшейся над просцениумом планке прибили средних размеров экран — жутковато пустой сейчас и, казалось, светившийся сам собой, — и получился кинотеатр. Под экраном стоял деревянный стол и жесткий стул. Накрытая зеленым абажуром лампа отбрасывала лунный круг на грязноватый блокнот. Глория, у которой возникло чувство, что она попала прямиком в сценическую декорацию, направилась к столу, издали огибая его по кругу, боясь, что, если ненароком коснется его, стол попросту исчезнет. Все это походило на испытательный полигон, который позволяет комитету, подбирающему служащих для какой-то компании, наблюдать за поведением ее потенциальных сотрудников.

Глория вспомнила, как гуляла с Реджи по пляжу под Окснардом — в самом начале их общей жизни, когда они еще совершали прогулки, — и вдруг обнаружила у самого края воды купавшуюся в солнечном свете хромированную кровать, самую настоящую, с матрасом и простыней. На несколько миль вокруг не было видно ни души, и тем не менее идиотская кровать торчала у океана, и волны прилива лизали ее ножки, отчего те уходили все глубже в песок.

Реджи, окинув взглядом ближайшие свайные дома, сказал: «Да, похоже, кого-то тут прошлой ночью бомбили».

Ее такое объяснение не устроило. Чтобы перетащить сюда такую тяжеленную штуку и с больничной опрятностью застелить ее, требовались сосредоточенные усилия, трезвые усилия, далеко не одного человека. Студенческими шуточками тут и не пахло, кто-то всерьез хотел, чтобы кровать стояла именно здесь. Но почему? — вот вопрос, который задел ее за живое. Ей страх как захотелось узнать всю историю этой кровати. И она начала придумывать объяснения — одно, затем другое, затем третье… Пыталась воссоздать полную картину: сначала кровать стоит в доме, потом на песке — начало, середина, конец. Реджи высмеивал каждое ее предположение.

«Люди иногда откалывают странные фокусы, Гиги. Но за ними не обязательно кроется страшная тайна».

А ей все равно хотелось понять — почему? И как?

На столе стоял телефон, от которого тянулся к одной из salidas[30] провод. Глория подняла трубку. Услышала гудок. По какой-то причине почувствовав себя виноватой, положила трубку, на шаг отступила от стола и позвала: «Эй? Эй?»

А затем побежала, дрожа, по проходу, оглядываясь назад, чтобы избавиться от чувства: кто-то за ней наблюдает.

Снаружи, на жаре, ей стало спокойнее. Она пересекла улицу и снова вошла в универмаг, постучала по прилавку и дождалась повторного появления владельца.

— Там никого нет, — сказала она.

— Правильно, — согласился он.

— Так вы знали об этом?

— Si.

— Послушайте, — сказала Глория. — Я спешу.

— Это я вижу, — сказал старик.

— Будьте добры, скажите, где я могу найти полицию.

— Полицейский участок вон там, — ответил он.

— А полицейские?

Он поднял вверх палец:

— Если вам требуется полицейский, идите в бар.

Глория очень постаралась осведомиться, где этот бар находится, тоном по возможности вежливым.

— А вон там, — ответил старик, направляясь шаркающей походкой к задней двери своего магазина.

За дверью обнаружилась глядящая на замусоренный двор веранда. На голом столе стояло алюминиевое ведерко с горкой льда и тремя бутылками «Будвайзера». Старик опустился в придвинутое к столу боком кресло. В другом — бамбуковом кресле-качалке, грозившем вот-вот развалиться, — похрапывал, издавая звуки закипающего чайника, смуглый мужчина с гладкими молодыми щеками и намечавшимся брюшком.

— Вот вам полицейский, — сказал старик. Он откупорил бутылку пива и протянул ее Глории: — Шестьдесят песо.

— Нет, спасибо.

Старик пожал плечами и отхлебнул из горлышка, уставив взгляд на пустой двор.

Глория разглядывала полицейского.

— И долго он собирается спать?

— Спать он мастак, — ответил старик. — Бывает, заснет после полудня и спит до самого вечера. А его жена звонит мне, чтобы я его домой отправил, ужинать.

Глория громко кашлянула.

Старик повернулся к ней:

— Это вы зачем?

Она, не ответив, потрясла полицейского за плечо:

— Эй. Извините.

Полицейский заморгал, всхрапнул, деревянно поднялся на ноги, покачиваясь, вытянул из брюк подол рубашки и помахал им, обвевая ветерком свое тело. Ростом он был ниже Глории, обтянутые штанами бедра его выглядели положительно женскими.

— Я говорил ей, что не стоит тебя будить, — сказал хозяин магазина.

— Извините, — повторила Глория. — Я звонила вам вчера. Помните?

Полицейский снова всхрапнул и сглотнул накопившуюся в его горле мокроту.

— Вы кто?

— Глория Мендес. Я разговаривала с вами по телефону Вы Teniente Фахардо.

— Мы разговаривали по телефону…

— Да, — подтвердила она. — Разговаривали. Теперь я здесь.

— Это вы что же, из такой дали приехали? — удивился он.

— Да, и мне требуется тело, — ответила Глория. — Я хочу отвезти его обратно в Лос-Анджелес.

— Целый день катила, — сообщил хозяин магазина.

— Тело… — повторил Фахардо.

— Я действительно ехала целый день, — сказала она, — и должна вернуться назад. Поэтому, будьте добры, отведите меня туда, где я смогу его получить.

— Ага, — сказал Фахардо. — Кого?

— Тело. Карла Перрейра. Вы сказали по телефо… послушайте, в чем, собственно говоря, проблема?

— Проблема? — Он перевел взгляд на старика, тот пожал плечами. — Нет-нет, сеньора, проблем у нас не имеется. У меня — точно. Луис? У тебя есть проблема?

— Нет, Тито.

Фахардо снова взглянул на Глорию.

— Выходит, если ее нет и у вас, значит, тут никаких проблем нет.

— Señor, — сказала Глория. — Я приехала сюда из уважения к усопшему.

— Это я понимаю.

— …и хочу, чтобы вы тоже проявили к нему уважение, — закончила Глория.

— Я очень уважаю усопших, — сказал Фахардо. — Луис? А ты?

Луис торжественно покивал.

— До чего докатился бы наш городок, — спросил Фахардо, — если бы мы и покойников не уважали?

— Замечательно. Так можем мы…

— Не уверен, что это возможно, сеньора. — Фахардо заткнул подол рубашки в штаны. — Расследование пока что в самом разгаре.

— Какое еще расследование?

— Ну, понимаете, — начал Фахардо, — когда человек расстается с жизнью в местах, за которые отвечаю я, провести расследование — моя обязанность. Мне неприятно говорить вам это, сеньора, но ситуация сложилась трагическая. — В осанке и голосе его вдруг обозначилась властность — похоже, он решил, как ему следует вести себя с ней. — Весьма трагическая. Однако здесь не место обсуждать ее. Давайте пройдем в мой офис.

Он хлопнул старика по плечу и сказал:

— Луис?

— Adios[31], — отозвался Луис. — И к вам это тоже относится, сеньора.

Она повернулась к нему, чтобы ответить, а когда повернулась назад, Фахардо рядом с ней не оказалось, лишь сетчатая дверь поскрипывала, качаясь на петлях.

Глория нагнала его посреди улицы.

— Есть здесь кто-нибудь еще, с кем я могла бы поговорить? — спросила она.

— Никого, — ответил он. — Я — единственная достопримечательность этого города.

Они подошли к кинотеатру, Фахардо вставил ключ в скважину уже отпертого дверного замка. Глория смотрела, как он запирает замок и дергает дверь, которая, естественно, не открылась.

— Какого черта? — произнес Фахардо.

— Она была открыта, — пояснила Глория.

— Откуда вы знаете?

— Я уже заходила сюда. — Она повернула ключ, распахнула дверь: — Видите?

— Это выше моего понимания, сеньора, — ответил Фахардо и вошел следом за ней в кинотеатр.

Глава седьмая

— Что я могу вам сказать? — Фахардо, повертев в пальцах карандаш, опустил его на блокнот. — Ничего. Потому что сказать вам никто ничего не может. Поверьте, я знаю, что такое горе. Гоpe — мое ремесло. Мне нужно, чтобы вы поняли то, что понимаю я. А я очень хорошо понимаю, какими сложными могут быть ситуации, подобные этой.

И знаю, как ведут себя в этих случаях люди. Они пытаются найти причину, а когда им это не удается — потому что у ситуаций, подобных этой, причины отсутствуют, — начинают требовать справедливости. Или обижаются на Бога, проклинают жестокость жизни. Однако они обращаются к пустоте, сеньора. Вы знаете это так же хорошо, как и я. Когда вы кричите в небо, вас слышат лишь облака.

Фахардо возвел к потолку полный благочестия взор.

— И если быть совсем честным, — а я честен с вами, сеньора, поскольку вы кажетесь мне достойной женщиной, которая не станет вести себя в столь трагической ситуации так, как ведут некоторые, то есть как умалишенная… Вы? Нет, конечно. Вы прекрасно владеете собой, сеньора. Я это вижу. Вы его жена?

— Я его друг, очень близкий, — ответила Глория.

— По-моему, вы говорили…

— Вас подводит память.

Он помрачнел:

— И вы приехали в такую даль…

— Да, — сердито ответила она.

— Ладно, ладно… Как прошла поездка? Жарко было?

— Поездка прошла хорошо.

— Город легко нашли?

— У меня есть карта.

— Мм, угум… ладно. Так вот, сеньора, я говорю о том, что видел за мою жизнь много горя и много людей, рвавших на себе волосы из-за трагедий, предотвратить которые они не смогли.

Как-то раз в наш город приехала супружеская чета, приехала, чтобы похоронить свою дочь. Трехлетнюю. Мать засыпает после полудня, девочка выходит на веранду. А там стоит стремянка — отец заменял незадолго до этого перегоревшую лампочку. Девочка залезает на стремянку и срывается с нее. Летит вниз, ударяется головой о перила веранды, — он пристукнул кулаком по краю стола, — и падает лицом в лужу.

В день похорон мне звонит священник. Приходите поскорее, говорит он. Мы не можем похоронить девочку.

Все было не так, как вы думаете, сеньора. Плохо вела себя не мать девочки. Отец. Он не позволял опустить гроб в могилу. Просто лег на него и лежал. Заявил, что не слезет с гроба, пока ему не объяснят причину…

Фахардо вздохнул:

— Мне пришлось стаскивать его. Я не хотел этого, но что еще мне оставалось делать? Отец требовал, чтобы ему объяснили логику ситуации, в которой логика попросту отсутствовала. — Фахардо коснулся пальцами лба и резко отбросил их в сторону, словно отпуская на волю птицу. — Он жаждал логики так сильно, что утратил способность логически мыслить.

И куда это его привело? Ситуации, подобные вашей, сеньора, — просто-напросто трагедии в чистом виде. Пытаться найти стоящий за ними замысел…

Фахардо откинулся на спинку стула, покачал головой.

— Это едва ли не оскорбление для усопшего. — Он встал, прошелся по сцене. — Я устроил здесь мой офис. Самое прохладное место в городе. Мне нравится приходить сюда, убираться подальше от солнца. В середине дня температура снаружи может доходить до сорока пяти градусов. По Фаренгейту это будет… сто с чем-то? Около того. Очень жарко, сеньора. Можно и помереть, если не соблюдать осторожность.

Фахардо вернулся к столу, сел и, наклонившись к Глории, прошептал:

— В общем, бывает очень тяжело.

Он положил руку на блокнот, открыл в отбрасываемом настольной лампой кружке света ладонь. Освещенная так, она походила на толстую, голую диву, пойманную лучом софита.

Ладони Глории со сплетенными пальцами лежали у нее на коленях.

Фахардо подождал немного. Затем убрал руку из кружка света и сказал:

— Примите мои соболезнования.

Глория кивнула.

— Это трагедия, — сказал он, — но вам следует понять: когда кто-то умирает, я обязан предпринимать определенные шаги. Таков закон. Шаги эти зависят не от меня, сеньора, поскольку закон писан не мной. Моя работа состоит в том, чтобы увериться…

— Что произошло? — спросила она.

— Как?

— Расскажите мне, что произошло. Я хочу знать.

— Не сомневаюсь, сеньора, и как раз это я и пытаюсь вам втолковать. На вопросы наподобие когда, как и что ответы мной пока не получены, и я повел бы себя неэтично, начав обсуждать их с вами, до выяснения всех деталей.

— Вам не дозволяется рассказать мне, как он умер?

— Ну, кое-что я вам рассказать могу, кое-что…

— Так расскажите, — потребовала она и скрестила руки на груди.

— Я могу описать вам общие обстоятельства.

— Вот и прекрасно.

— Терпение, сеньора, терпение…

Teniente взял карандаш, четыре раза пристукнул им по блокноту. Выдвинул из стола ящик, извлек из него потрепанный журнал регистрации происшествий. Увлажнил большой палец об испод нижней губы, перелистал им несколько страниц. Затем перелистал их же в обратном порядке, вгляделся в одну из них, словно пытаясь расшифровать нанесенную на нее криптограмму И вернул журнал в ящик.

— Уверен, вам будет очень тяжело слушать это, — сказал он, — поэтому я избавлю вас от…

— Не надо меня избавлять.

— Ладно. Тогда… ладно. Информация, доступная нам в настоящее время, такова. — Фахардо снова вынул журнал из ящика стола и нашел нужную страницу: — Несколько ночей назад с дороги слетела милях примерно в пяти от города машина. Она перевернулась и загорелась. Водитель — он был в машине один — скончался либо от полученных при аварии увечий, либо от ожогов головы и груди…

Фахардо говорил все это, низко склонив голову. Глория, которой в течение трех лет приходилось волей-неволей слушать рассказы Реджи — не говоря уж о его приятелях-коллегах, — хорошо знала, как рассказывают подобные вещи настоящие полицейские. Этот типчик, думала она, сильно смахивает на чиновника, который изображает актера из мыльной оперы, изображающего копа.

Фахардо закрыл журнал.

— Вот и все, что я вправе рассказать вам в данный момент. Простите. Я понимаю, как вам тяжело.

— Почему никто не сообщил о случившемся?

— Не сообщил — кому? Документы его погибли в огне. А если б и не погибли, — вы думаете, он хранил на груди номер вашего телефона?

— Этого я не знаю, однако…

— Я сделал то, что обязан был сделать в таких обстоятельствах, — сказал Фахардо. — А именно начал расследование.

Глория поинтересовалась:

— И какая же часть вашего расследования подразумевает угощение пивом на веранде Луиса?

Фахардо, снова начавший вертеть в пальцах карандаш, бросил его на стол.

— Хорошо. Вы звоните сюда и начинаете кричать на меня по телефону. Сегодня вы приезжаете в мой город и начинаете оскорблять меня лично. Мне не нравится направление, в котором мы с вами движемся, сеньора. И я вам вот что скажу: я видел много горя. У меня на этот счет большой опыт. Однако никому из приезжавших сюда и начинавших донимать меня людей ускорить ход моих расследований пока что не удавалось.

— Но делаете вы хоть что-нибудь для того, чтобы… чтобы… разрешить эту…

— Так ведь я именно это вам втолковать и пытался, — ответил Фахардо. — Разрешать-то тут нечего. И винить некого.

— Вы видели номерной знак его машины?

— Да, конечно.

— Тогда почему вы не позвонили калифорнийским властям? Вы могли получить от них его имя. Выяснить, где он работает, узнать номер его домашнего телефона. Почему вы не позвонили хотя бы в американское консульство?

— У нас приняты другие методы работы, — ответил он.

— Кто-то мог позвонить мне, мог сделать хоть что-то… — Глория умолкла, унижаться перед ним, молить его о помощи ей не хотелось.

— Сеньора… — процедил Фахардо, — вам пришлось пережить трудное время. Трагедию — в чистом виде.

Он прогладил ладонями журнал, словно стирая из него все это дело.

— Где тело? — спросила она.

— На хранении.

— Где?

— В больнице.

— Я хочу забрать его.

— Пока это невозможно.

— Никто же не опознал его, — сказала Глория. — Может, это и не он.

— Вам его лучше не видеть, — сказал Фахардо. — Он сильно обожжен.

— Когда мы сможем поехать туда?

Фахардо легонько всплеснул руками:

— Больница находится далеко отсюда, она…

— Где?

— В маленьком городке, Хоакуле, это такая жуткая дыра, что…

— Я поеду туда, — сказала Глория.

Она встала и пошла по проходу и услышала, как ножки стула Фахардо недовольно заскрежетали по бетону, как сам он встал и поспешил за нею, твердя: постойте, постойте, постойте.

Глава восьмая

Она вела машину, следуя указаниям Фахардо, но на вялые протесты его — «огромная трата времени, сеньора, огромная» — внимания не обращая. Когда они доехали до места автокатастрофы, Фахардо вышел, держа в руке журнал регистрации, из машины, чтобы показать Глории участок земли, поросший травой пустыни. На подпаленном песке различались кусочки искореженного металла и перхоть краски. Казалось, машина даже не взорвалась, а перешла из твердого состояния в газообразное и газ, в который она обратилась, осел на территории, превышавшей ее по размерам раз в пятьдесят. Глории неприятно было думать, что все следы смерти Карла оказались так быстро стертыми ветром и командой аварийщиков.

Teniente назвал это место перекрестком дорог, однако такой термин верным не был. Только след покрышек, единственный след, и отличал дорогу от окружавшей ее бросовой земли. Глория попыталась мысленно протянуть этот след назад, до города, и не смогла — у нее закружилась голова, она начала утрачивать способность ориентироваться в пространстве.

— Значит, машина перевернулась, — сказала Глория.

— Да.

— Как? — спросила она.

— Как перевернулась? Да вот так… — Фахардо покрутил перед собой ладонями.

— Я спрашиваю, по какой причине? — пояснила Глория.

— Он слишком быстро ехал.

— Вы это видели?

— Конечно, нет, сеньора. Меня здесь не было.

— Так откуда же вы знаете, как быстро он ехал?

— Чтобы машина перевернулась, она должна лететь на большой скорости, — сказал Фахардо. — Это физика. Машина прошла юзом две сотни ярдов. Вон там, за нами, она попыталась произвести крутой поворот и два ее колеса просто оторвались от земли…

Он сунул большой палец за свой поясной ремень, дернул его.

— Все это технические подробности, сеньора. Я мог бы дать вам урок реконструкции преступления по месту, на котором оно совершено, но только за отдельную плату.

— Где она перевернулась? — Глория нагнулась, вглядываясь в землю.

— Вы зря тратите время, — сказал Фахардо. — Следов колес уже не осталось.

— Как это не осталось? Вот же они.

— Это наши следы, сеньора. Давайте вернемся в машину.

— Я хочу понять, как все произошло, — сказала Глория.

— Он несся на большой скорости, — ответил Фахардо. — В темноте. Возможно, пьяный…

— Карл не пил.

— Ну, значит, он был плохим водителем. Машина налетела на что-то и перевернулась. Или ее сначала занесло, а перевернулась она потом. Когда машина загорелась, он был без сознания или же просто не смог выбраться из нее. Не справился с ремнем безопасности, такое случается сплошь и рядом. Или водительскую дверцу заклинило и он не сумел ее открыть. Машина вспыхнула, и он сгорел…

Фахардо продолжал описывать один сценарий за другим, каждый из них выглядел весьма основательно, но, увы, опровергался следующим: машина перевернулась, машина во что-то врезалась, машина стала неуправляемой. Teniente был едва ли не самым неумелым лгуном из всех, когда-либо виденных Глорией, и ей оставалось лишь выбрать момент, который позволит поймать его на явном вранье.

— …И когда вспыхнуло пламя, он не смог выбраться наружу…

— То есть он был без сознания, — сказала она.

— Вне всяких сомнений.

— В таком случае, когда же он мне позвонил?

— Как это?

— Он оставил сообщение на автоответчике. Потому я сюда и приехала. Как бы еще я узнала о случившемся?

— Ну, в таком случае, — сказал Фахардо, — вы, похоже, неправильно поняли мои слова.

— Похоже, — согласилась она. — Может быть, объясните мне все поподробнее?

— Он был без сознания, да, верно. Но не тогда. Не… не с самого начала. Сначала он был в сознании.

Фахардо начертил на песке большой крест:

— Он стоял вот тут. Когда был в сознании.

И, отойдя футов на пять, Фахардо начертил второй крест:

— А машина, передняя ее часть, стояла примерно здесь, и ее водитель мог находиться в сознании, а мог и не находиться. Сознание, оно вообще дело тонкое, трудно определимое. Что это, собственно, значит? Находиться в сознании.

Глория изумленно уставилась на него:

— Значит, он был вне машины?

— Это возможно.

— Но наверняка вы не знаете.

— Я же вам объяснял, — сказал Teniente, — расследование еще не закончилось.

— Однако вы говорите, что он мог и не лишиться сознания?

— И это также возможно. А может быть, все происходило как-то иначе. Сказать что-нибудь наверняка в таких ситуациях трудно, сеньора. Я, к сожалению, попал на место аварии лишь после его смерти, спустя долгое время.

— Значит, кто-то вас сюда вызвал, — сказала Глория.

— Луис позвонил мне из города, потому что увидел пламя.

— За несколько миль?

— Ночами оно становится совсем черным, — Фахардо ткнул пальцем в небо. — Уличных фонарей в городе нет. Если будете здесь ночью, сами увидите, такая красо…

— Луис позвонил вам, и вы приехали на это место.

— Да, — подтвердил он.

— И что вы увидели?

— К тому времени, сеньора, после катастрофы прошло несколько часов.

— Мы добрались сюда за двадцать минут.

— Да, но я был дома, сеньора. Все случилось ночью, не забывайте. А живу я далеко отсюда, за пределами моего района. Когда Луис позвонил, я спал. Мне нужно было одеться, завести машину. Какие тут дороги, вы сами видели. Ночью их почти и не разглядишь. Я ехал так быстро, как мог, и все-таки времени у меня ушло много. Когда я появился здесь, уже приехала «скорая». Она увезла вашего друга в больницу, а я остался, чтобы начать расследование. — Он помахал журналом. — Которое все еще продолжается.

— Ничего похожего на пожар я в записи его телефонного сообщения не услышала.

— Вы хотите узнать мое профессиональное мнение? Это произошло внезапно, — сказал Фахардо. — Он отходил от машины или пытался отойти, позвонил… И это отвлекло его внимание. А машина вдруг взорвалась. Он не успел отойти от нее подальше, потому что говорил по телефону.

Фахардо прищелкнул языком.

— Как вам такая идея? Он отвлекся. Отвлекся, потому что звонил вам, сеньора. Если бы он не говорил по телефону, то успел бы отойти подальше. Лучше бы он вам не звонил…

Глория вдруг услышала крик стервятника, грифа-индейки.

— Не стоит слишком задерживаться здесь, — сказал Фахардо. — Он может и нас сожрать.

Она увидела, как птица опускается на труп какого-то мелкого грызуна.

Ее смущала пустынность этих мест. Насколько могла судить Глория, ни к чему интересному дорога, по которой они приехали сюда, не вела. И Карлу делать здесь было нечего. Она сказала об этом Фахардо — тот, пожав плечами, ответил:

— Сюда приезжает много туристов, сеньора. Они — наша индустрия номер один.

— Но на что им здесь смотреть?

Они сели в машину и проехали еще милю. Земля начала светлеть, а затем вдруг засверкала так ярко, что у Глории защипало в носу.

— Смотрите, — сказал Фахардо.

Она увидела впереди что-то сияющее, прохладное.

Озеро.

От этой картины ее одолела жажда. Ей захотелось сорвать с себя всю одежду и броситься в воду. Чем ближе подходила машина к озеру, тем более сказочным оно казалось: разраставшийся простор ультрамариновой воды, волны, нежно плещущие в белые, как кость, берега…

Дорога свернула в сторону. Озеро исчезло.

Teniente хмыкнул.

— Неплохо, а? — сказал он. — Разверните машину.

Глория развернула.

— Оглянитесь, — сказал он.

Глория нажала на газ, машина перевалила гребень дороги, и за спинами их вновь появилось озеро. Она опять развернулась и понеслась к краю воды. И увидела вместо нее солончаковую песчаную котловину, уходящую, акр за акром, к горизонту и усеянную тысячами могил. Большая их часть — с гниющими деревянными крестами, другие были голы, третьи украшены надгробиями из светлого камня. Ни ограды, ни травы, ни тяжелых ворот, ни часовни. Только могилы, помечавшие это священное место, помогавшие понять, насколько оно огромно.

— Здесь находилось озеро Агуас-Вивас, — сказал Фахардо, — однако застройщик осушил его и тем убил город. Теперь это самое большое кладбище штата.

— А что создает миражи? — спросила Глория.

— Этого никто не знает. Что-то содержащееся в песке. Люди называют их aguas muertas[32], а жители Чарронеса перенесли это название и на наш город. — Он наклонился к Глории: — Слушайте, может, вернемся? Вы отдохнете, поспите, устали же… А завтра поедем туда. Обещаю, я прямо с утра позвоню в больницу, предупрежу о нашем приезде. Будем там к восьми тридцати.

Глория устала, ей хотелось поспать, забыть о своих страхах и разочарованиях. Горе и утомление ослабили ее, сделали уязвимой, и переносить это состояние ей было больше не по силам. К тому же, если они вернутся в город, ей не придется смотреть на труп Карла сейчас.

— Поехали, — сказала она.

И, прежде чем Фахардо успел возразить, она развернула машину и повела ее к главной дороге, оглядываясь назад, чтобы увидеть, как живая синева омывает землю.

Глава девятая

Весь следующий час с четвертью Фахардо продолжал изливать псевдособолезнования, пододвигаясь между тем все ближе и ближе к Глории и даже решившись через какое-то время забросить руку поверх спинки ее сиденья. Она же, стараясь замедлить его продвижение, снова и снова спрашивала, куда ей ехать.

В конце концов он сказал:

— Доедем до нужного поворота, я вам его покажу. — И опустил ладонь на ее бедро.

— Расскажите мне о вашей жене, Teniente, — попросила она.

Фахардо засмеялся, откинулся на спинку своего сиденья и сложил руки на коленях.

— Она — чудесная женщина. О лучшей я и просить не стал бы.

И до конца поездки ничего больше не предпринимал.

Они ехали вдоль протянутой через карликовые холмы линии электропередач. Дорога начала вести себя поприличнее и привела их к форпосту, образованному заправочной станцией, винной лавочкой и почти заброшенной стоянкой жилых автофургонов. Последовавшую за ними горстку домов Глория городом не назвала бы, однако слева от дороги объявился знак, известивший ее, что она въезжает в город Хоакул.

И действительно, вскоре слева же возникла троица приземистых бетонных пародий на архитектуру. Первой была радиостанция, второй — хозяйственный магазин. Оба здания пребывали в лучшем состоянии, чем третье — клиника. Мысль о том, что именно сюда привезли перед смертью Карла, внушила Глории ужас. Проще и милосерднее было оставить его умирать при дороге.

Да это заведение и клиникой-то не назовешь, решила она, проталкиваясь вместе с Фахардо сквозь вращающиеся двери, оно еле-еле на медпункт тянет. Приемную от стены до стены заполняли люди — кашлявшие, чихавшие, окровавленные, стенавшие и жалобно вскрикивавшие, когда кто-нибудь задевал их сломанные конечности. Арахноидальные дети, норовившие вскарабкаться на обветшалые складные стулья, чтобы стянуть с подоконника цветочный горшок, вывалить из него землю на пол и соорудить недолговечную крепость. Мужчина в изодранных джинсах, с обернутой грязной тряпицей рукой и лужицей крови, натекшей между его башмаками. Одетая во все синее коренастая женщина проталкивалась сквозь толпу, отдавая распоряжения и хлеща резиновой перчаткой тех, кто не спешил их выполнять. Она отличалась сильной хромотой и не отличалась ни малейшей приятностью. На скамье сидел, безнадежно пощипывая свое лицо, катастрофически прыщавый подросток; под ним, демонстративно пренебрегая стоявшим вокруг гвалтом, похрапывал бродяга с гривой Джерри Гарсия.

Громовый гвалт ударил Глорию по барабанным перепонкам, застав их врасплох. Блевотина и моча, агония и какофония. Люди, орущие в сотовые телефоны, заткнув свободное ухо пальцем.

Один из мальчишек, пробегая мимо бродяги, наступил ему на лодыжку. Бродяга пробудился, взревев, и вскочил на ноги:

— Chinga tu puta madre pinche[33]…

Он погнался за мальчишкой, но женщина в синем подхромала к нему, смазала перчаткой и велела сесть. Бродяга замахнулся на нее, однако кулак его пронесся сильно выше ее головы, открыв беззащитное солнечное сплетение, и женщина с удивительной грацией пнула дурня в живот, и он отлетел обратно к стене.

— Жди своей очереди! — проревела женщина.

Это же медсестра, сообразила вдруг Глория.

— Подождите здесь, — сказал Фахардо. — Я попробую найти врача.

Он направился к сестре, чтобы поговорить с нею, а Глории осталось лишь втиснуться на незанятое место у стены.

Она попыталась проникнуться к этим людям сочувствием, но оказалась способной лишь на смутную, отстраненную жалость. Беспорядок был чужд ей, грязь внушала опасения.

Глория снова поймала себя на том, что гадает: не слишком ли высокомерной стала она, себе же во вред. Если бы она все-таки выучилась на врача, не с таким ли вот окружением пришлось бы ей иметь дело сегодня? Она полагала, что нет, не с таким. У нее была бы собственная практика. Доктор Мендес. Радиолог. Невропатолог. Хирург.

В университете штата Калифорния она не изменила правилу, принятому ею в старших классах школы. Учиться, учиться и снова учиться. Дважды делать домашние задания; не обращать внимания на то, что говорят однокашники. Однако в колледже болтуны и сплетницы не ограничивались одними лишь пересудами — они деятельно старались обратить ее в человека более нормального.

«Ты считаешь себя белой?»

Она помнила его лицо — туго обтянутое кожей лицо скелета с ворсистыми впалыми щеками; ей показалось тогда, что он норовит высосать из нее мозг. Аллан Харролл-Пена, глава Союза студентов-чикано, организатор демонстраций и митингов, увидевший в Глории девушку, необходимую их Делу.

«Ты ведешь себя, как белая».

«Я собираюсь стать врачом».

Год стоял 1985-й. Аллан сказал ей: движению не нужно, чтобы она стала врачом.

«Какому движению?»

«Приходи в пятницу, узнаешь».

После лабораторных занятий она пришла к ступеням библиотеки. Ей еще не случалось видеть, чтобы люди ее возраста вели себя так. Они выставили охрану и скандировали лозунги. И казались исполненными такой решимости, что Глория почувствовала, как она против собственной воли сливается с ними в одно целое.

Si, se puede!

Значки «Объединенных сельскохозяйственных рабочих Америки» порхали, точно бабочки, над толпой, а та все разрасталась за ее спиной, и ко времени появления «Легенды» Глория стояла уже не в задних рядах, а в самой людской гуще. Аллан правил толпой с верхних ступеней, с помощью мегафона, взбивая ее в гоголь-моголь. «Он сражается за всех нас, не только за мужчин и женщин, которые гнут спины в полях!» И толпа отвечала: «Si!» Когда же за мегафон взялся «Легенда», вся она как будто вскипела:

«Мы сражаемся за него!

Si!

Si, se puede! Si, se puede!»

Глория видела в газете его фотографию и раз или два разговаривала о нем с матерью. И сейчас, стоя за спиной юноши, который держал в руках плакат с цитатой из Ганди, чувствовала себя страшно отставшей от жизни. И боялась, что ее неискушенность оттранслирует сама себя вверх по лестнице до самого Аллана.

«Viva Cesar! Viva La Causa! Viva La Raza!»[34]

«Легенда» говорил сорок минут — о профсоюзах; о жизни сборщика винограда; о том, как их Движение уже вступало в 1967-м и 1973-м на путь, по которому идет теперь; о том, что оно никогда не сдастся; о том, как он готов заморить себя голодом, дабы почтить тех, кто лишен выбора — голодать или не голодать. Глории казалось, что он обращается именно к ней. И когда он задавал риторические вопросы, она шептала ответы.

Митинг прошел точку высшего подъема и начал стихать, и все устремились к «Легенде», чтобы познакомиться с ним. Глория тоже заняла место в очереди и простояла в ней целый час. Аллан, когда она подошла поближе, улыбался ей, следя за тем, как Глория приготовляется сделать первый в ее жизни важный, имеющий подлинное значение шаг.

«Что это?»

Аллан подтолкнул ее локтем: «Он задал тебе вопрос, Глория».

Она опустила взгляд на книжку, по которой пристукнул пальцем «Легенда».

«Я учусь на врача».

«Хорошо, — сказал „Легенда“. — Necesitamos más doctores»[35].

Стоявшая за нею девушка вытолкнула ее из очереди, на чем разговор и закончился. После этого Глория на митинги больше не ходила. Она хотела учиться, а на La Causa ей было наплевать. Аллан Харролл-Пена мог звонить ей сколько угодно. Он, кстати сказать, был наполовину белым.

В конце семестра она принесла домой четыре пятерки и одну четверку с плюсом.

Доктор Мендес.

Так теперь стала называть ее Мама. К примеру: «Как по-вашему, можете вы помыть вашу тарелку, доктор Мендес?»

Был март 1986-го. Она сидела за кухонным столом, выбирая курсы на следующий год. Химия либо органическая химия плюс математика. Ручка ее повисела немного над описанием семинара по классической философии. Хорошо бы найти кого-то, с кем можно будет поговорить об этом семинаре. Что скажет Мама, Глории было уже известно: «Я не хочу знать, в чем смысл жизни, доктор Мендес, я хочу, чтобы вы избавили меня от болей в спине».

Глория опустила ручку на стол, отнесла тарелку в раковину «Muchas gracias, Doctor»[36].

Она смыла с тарелки оставленные сэндвичем крошки, взяла полотенце, начала вытирать ее.

«У тебя экзамен?»¡

«У меня всегда экзамен».

«Только не ждите, что я попытаюсь запомнить ваше расписание, доктор Мендес. Если хотите, чтобы я сделала это, наймите меня в секретарши».

«Ха. Может быть, если тебе повезет. — Глория подняла тарелку повыше. — Но тогда тебе придется мыть за мной посуду».

Она протянула руку к верхней полке, и тарелка выскользнула из ее пальцев. Мама, сложившись вдвое, успела, сделав всего одно поразительно быстрое движение, поймать ее.

Хорошие рефлексы, Мама.

Мама, так и не разогнувшаяся, ничего не ответила. Мгновение она простояла, точно бегун на старте. Затем упала на бок: замершие веки, негнущееся тело, кажущиеся жалкими приоткрытые губы. Быстрозамороженная, так и сжимающая в руке тарелку.

Оглядываясь назад, Глория могла лишь похвалить себя за медицинскую интуицию. Разум ее мгновенно поставил диагноз: удар — хотя она ни одного никогда не видела.

Смачный шлепок вернул ее в настоящее время: один из мальчишек споткнулся и разбил губу. Мать его, усердно тыкавшая соском в лицо плачущего младенца, внимания на это происшествие не обратила.

Сестра сердито сказала что-то Фахардо и ушла, хромая, в заднюю дверь.

— Недовольна, — сообщил Teniente. — Говорит, у доктора дел по горло.

Увидев, что сестра удалилась, бродяга возобновил охоту на разбудившего его мальчишку — схватил с пола кусок резиновой трубки и взмахнул им, будто полицейской дубинкой.

— Вам не кажется, что это немного опасно? — спросила Глория.

— Каждый раз, как приезжаю сюда, — ответил Teniente, — вижу здесь этого малого. Вреда он никому не причиняет. Разве что оплюет кого-нибудь.

— А ну положи! — вернулась, размахивая перчаткой, как булавой, сестра. Бродяга бросил трубку, сжался в комок и закатился под скамью, где тут же и захрапел, выводя одну заунывную мелодию за другой.

Из коридора показался покрытый пятнами белый халат, однако облачен в него был, вопреки ожиданиям Глория, отнюдь не мужчина средних лет, — нет, халат привольно свисал с плеч молодой азиатки. От нее веяло, точно духами, отчаянием, — она преждевременно седела.

Стоявшие в очереди больные начали подступать к ней, пошатываясь, будто зомби.

— ¡No moleste![37] — закричала азиатка, отбиваясь от них, стараясь вернуть их в очередь.

Медсестра, теснившая, совершенно как вышибала, орду больных, толкая их предплечьями, нашла все же время, чтобы кивнуть Фахардо.

Глория пошла было за ним, однако сестра преградила ей путь.

— Не вы, — сказала она. — Только он.

Teniente исчез вместе с доктором за дверью.

Глория беспомощно смотрела им вслед:

— Но я должна…

— Нет, — сказала сестра. — Пускать туда кого-нибудь не стерильно, так что…

Закончить она не успела, поскольку началось столпотворение, причиной которого стал очкастый мальчик, пустивший в воздух струю мочи — совершенно как изваяние на каком-нибудь европейском фонтане. Толпа отшатнулась от него, грозя обвалить все четыре стены. Сестра бросилась к мальчишке, попыталась заставить его опустить руки по швам. Глория прикинула — не попробовать ли ей проскочить в заднюю дверь, за которую ушли Фахардо и доктор, — но решила, вспомнив о невозмутимой жестокости сестры, подождать возвращения Teniente.

И через десять минут он вернулся с бумажным пакетом и коричневатым документом в руке. Не сказав ни слова, он потянул за собой Глорию к вращающимся дверям. Они вышли на грязную парковку, едва избежав столкновения с беременной женщиной, у которой уже начались схватки.

— Уф… — произнес Фахардо и помахал рукой, которую кто-то успел облить горячим кофе.

— Что сказала доктор? — спросила Глория.

Фахардо протянул ей документ.

PARTIDA DE DEFUNCION[38]

Графы, в которых должны были значиться имя, дата рождения, адрес и так далее, остались не заполненными. Документ содержал только подпись доктора и указание причины смерти: «Ожоги третьей степени и тупая травма головы».

— Это мог быть кто угодно, — сказала Глория.

Фахардо перевернул свидетельство и показал ей приколотый степлером к исподу документа прозрачный пакетик. В пакетике лежал серебряный крестик. Вынимать его нужды не было, крестик Карла Глория узнала и так.

— У доктора не было ни времени, ни необходимой для заполнения свидетельства информации, — сказал Фахардо. — Поэтому мы с вами сделаем это самостоятельно.

Он вытащил из кармана шариковую ручку, зубами снял с нее колпачок:

— Имя?.. Сеньора. Эй. Проснитесь. Если хотите покончить с этим как можно скорее. Или, как я уже говорил, могу прислать вам документ по почте.

— Но… — пролепетала она. В голове у нее все перемешалось. — Тело.

Фахардо вручил ей бумажный пакет:

— Здесь.

что ОХ

о нет

Первое ее побуждение было таким: бросить пакет на землю. В твоих руках. Он здесь.

Глория открыла пакет, вынула из него маленькую пластиковую урну. И подержала ее в руке так, точно урна была бьющимся сердцем.

— Стандартная процедура, — сказал Фахардо. — Дозволенная законом. Когда возможность связаться с ближайшими родственниками отсутствует, а тело сильно повреждено. Места в больнице мало. Хотите, я поведу машину?

Она немо кивнула, позволила ему подвести ее к «доджу», усадить на пассажирское сиденье. Фахардо сел за руль.

— Давайте покончим с этим, нам еще ехать да ехать. Вы пристегнуться не хотите?

Глория смотрела на урну, стараясь проникнуть взглядом за ее стенки.

— Сеньора. — Фахардо вздохнул, потянулся поперек нее к ремню безопасности, зацепив попутно ее грудь. И, вздохнув еще раз, расправил документ на руле: — Имя.

Она назвала имя.

— Дата рождения? Место рождения? Место работы? Образование?

Когда они закончили, Фахардо сложил свидетельство и вставил его между рукой Глории и урной. Она сидела неподвижно, лишь отвечала на его вопросы; мысль у нее в голове осталась всего одна: в твоих руках. Он в твоих руках.

— Вы не спите?

Она кивнула.

— Надо было подождать, — сказал Фахардо. — Я пытался помочь вам, сеньора.

Он запустил двигатель, вытянул, оглядываясь назад, шею. Сказал:

— Может быть, в следующий раз вы меня послушаетесь.

ЭТО НЕ ЧЕЛОВЕК; это украшение. Дурное.

Лиловый пластик. Лиловый пластический футбольный мяч.

Такому в доме престарелых самое место. Она покрепче сжала урну в ладони.

На миг ей показалось, что она услышала голос Карла. Жалуется — на что?

Нет.

Говорил не Карл.

Говорил Teniente. И проговорил он всю дорогу.

О трудностях работы «в забытой богом дыре». Об «отсутствии поддержки», о «долгих одиноких часах».

— Разве человеку годится так жить, а, сеньора? Я хочу сказать, уж вы-то меня понять можете, верно?

Невероятно, что можно вот так переносить труп. С таким удобством. Обычай, несомненно, порожденный прагматизмом.

Пещерный человек своей жене: «Я устал таскать повсюду тело твоей мамаши».

Жена пещерному человеку: «Успокойся и запали костерок…»

Он вылетает из пещеры, чиркает спичкой, и — вуаля! Рождается новый вид контейнера для хранения трупа.

Она засмеялась, короткими резкими порывами. То был не обычный ее смех, а что-то вроде визга заедающих тормозов.

Фахардо, решивший, что ей понравился только что рассказанный им анекдот, сказал:

— А до вас сразу дошло, верно?

Глория замотала головой, глядя ему в лицо, надрывно смеясь. Как можно быть таким идиотом?

— Еще один хотите? — спросил он.

Она кивнула и прикусила губу — грудь ее свело новой горячечной судорогой.

— Я еще и не начал, — сказал Фахардо, — а вы уж хохочете. Приятно смотреть, сеньора. А то видик у вас был какое-то время совсем никуда. Я за вас даже тревожиться начал. Все повторял себе: «Когда же она поймет, что жизнь — всего лишь длинный анекдот?» Ну, теперь вы поняли.

— Теперь поняла.

— И хорошо. — Он повернулся к дороге. — Скоро будем на месте. Вы можете заночевать в городе, а завтра уехать.

Глория потерла урну ладонью. Наступает ночь. Разглядеть что-нибудь ей уже удается всего футов на двадцать вперед, — разглядеть глаза каких-то млекопитающих, пойманные светом фар. Фахардо, похоже, в своей стихии, он уже переехал двух енотов.

Вдали показался Агуас-Вивас — помигивающее красное CIN.

— Я позволяю Луису включать эту штуку на ночь, — сказал Teniente. — Ему нравится засыпать при ее свете.

Они оставили машину у кинотеатра. Фахардо отвел Глорию в кабину киномеханика, разложил раскладушку, застелил суконным одеялом и предложил устраиваться как дома.

Все еще ошеломленная горем, она отыскала дорогу в ванную комнату. Прополоскала рот, умылась. Держатель бумажных полотенец был со стены сорван, поэтому она стерла лишнюю воду с лица ладонями, гадая, смылись ли с него крошечные частицы Карла.

Частицы Карла. Частикарлы.

На этот раз смех вырвался из нее, приняв форму рвоты. Она согнулась над раковиной, потом постаралась оттереть ее дочиста — смыть мерзкие, отвратительные струи страдания.

— Сеньора? — окликнул ее из-за двери Фахардо. — У вас все в порядке?

— Все, — ответила она.

— Мне показалось, что-то не так.

— Все так.

— Ну, тогда не буду вас беспокоить.

Она подождала, пока он утопает, омылась и вернулась в будку, чтобы наконец заснуть.

Teniente сидел на краю раскладушки, развязывая шнурки ботинок. Рубашку он уже снял, оставшись в одной майке; мягкие, смуглые, безволосые плечи его вздувались, точно круглые ириски.

— В ситуациях, подобных этой… Жизнь тяжела, сеньора, так тяжела, и нам следует принимать утешение там, где удается его найти.

— Что вы делаете?

Он выпустил шнурки из пальцев.

— Я могу и не разуваться, если хотите. — Фахардо откинулся на раскладушку. — У вас такой вид, сеньора, точно вы того и гляди упадете.

Он похлопал ладонью по матрасу:

— Вы лучше присядьте.

И начал расстегивать брючный ремень.

Глория вылетела из кинотеатра прежде, чем он успел встать.

— Сеньора! — Уже сидя в машине, она увидела в боковое зеркальце, как Фахардо бежит, застегивая штаны, по улице. — Куда же вы!

Она подняла стекло и сунула ключ в гнездо зажигания, как раз когда он, подбежав к машине, постучал в ее окно.

— Вернитесь в здание. В такое время здесь ездить нельзя, это слишком опасно. В прошлом году одной женщине горло перерезали. Послушайте меня, сеньора…

Глория проверила: урна лежит на пассажирском сиденье. Свидетельство о смерти — в кармане. Два талисмана, доказывающие, что миссию свою она выполнила и возвращаться сюда ей никогда больше не придется.

Урна одобрительно кивнула ей: поезжай. Выбирайся отсюда. Глория включила двигатель и тронула машину с места.

— Сеньора! Я не пытаюсь надуть вас! Послушайте, мы не поняли друг друга, вы совсем не то обо мне подумали, поэтому — Seño — какого xepa!

Заднее колесо машины проехалось по его ступне. Хорошо он хоть разуться не успел, подумала Глория.

Глава десятая

Она вела машину всю ночь, прорываясь сквозь усталость, и добралась до дома к пяти утра. Четыре часа сна — вот и все, чем ей пришлось удовольствоваться, прежде чем ее разбудил осуждающий взгляд стоявшей на туалетном столике урны.

Глория полежала в постели, вполуха слушая радио, бубнившее под аккомпанемент птичьего пения. Отсутствовала она лишь один день, но за это время все переменилось. Лос-Анджелес почти успокоился. Новости опять стали бессодержательными. Карл покоился в его вместилище; она больше не знала, есть ли у нее работа, и чувствовала себя победительницей в отдающей патологией игре «мусорщик идет на охоту».

Она встала, надела халат, поставила вариться кофе и позвонила Реджи Солту.

— Быстро ты управилась, Гиги.

Неподалеку от него кто-то закричал, требуя помощи.

— Подожди, — сказал Реджи и взревел: — Помогите ему, пока эта херотень не рухнула! Прибираемся, — пояснил, вернувшись на линию, Реджи. — С «Уоттсских башен»[39] чего только не попадало, теперь все это собирают в мешки, чтобы потом прилепить обратно.

— Сегодня утром случился еще один повторный толчок, — сказала Глория. — Я в это время в ванной была.

— При каждом из них снова отваливается какое-нибудь дерьмо, и людям приходится бежать к фургону за добавочными мешками. Эти ребята даже не муниципальные служащие — здешние добровольцы. Я тут что-то вроде начальника летнего лагеря. А, черт.

Громкий лязг.

— Там все в порядке? — спросила Глория.

— У тебя ко мне какой-то вопрос есть, Гиги?

Она рассказала ему о поездке, опустив романтический эпизод с Фахардо. Поначалу она думала, что Реджи ее не слушает — он то и дело просил подождать и отвлекался на что-то, — однако, закончив, услышала:

— Исусе, ну ты и боец. Поспорить готов, он таки сделал на тебя пару заходов, верно?

— Нет, — ответила Глория, — но я все же предпочла бы больше туда не ездить.

— И не езди.

— Я рассчитывала привезти сюда тело.

— По-моему, получилось даже лучше. Представь себе, как ты грузишь его в багажник.

— А по-моему, кремация без чьего-либо разрешения незаконна.

— Только не для мексиканцев, — ответил Реджи. — На самом-то деле я примерно такую историю услышать и ожидал. Ты даже не представляешь, какая у них там процедурная трясина.

— Дело не в трясине, а всего в одном человеке, оказавшемся безголовым идиотом.

— Ты только на меня-то особо не серчай, — сказал Реджи. — Это ж твои соплеменники.

Такова была еще одна представлявшаяся ей несносной особенность Реджи: его уверенность в том, что раз он черный — и женат на ней, — то имеет право молоть любую оскорбительную чушь, какая только влезет ему в голову. Точно так же он, заявившись домой в час, слишком поздний для чего бы то ни было, говорил, что по времени цветных людей нисколько не запозднился.

— Я вот никогда не опаздываю, — однажды сказала она ему. — Зато историчка в нашей средней школе опаздывала куда бы то ни было хронически, а она была еврейкой.

— Ладно. Тогда по времени национальных меньшинств.

Она напомнила Реджи о его маниакально пунктуальном партнере-корейце.

— Ну хорошо, а как назвала бы это ты!

— «По времени вечно опаздывающих людей» тебя устроит?

Впрочем, она уже научилась не обращать внимания на такие его закидоны. Вместе они больше не жили, и относиться к ним серьезно было необязательно. И потому сказала:

— Да, это мои соплеменники, Реджи. Ты прав.

ТРИ ДНЯ СПУСТЯ он отвез ее к адвокату, который занимался имущественными делами. Глория была рада возможности выбраться из дома. Урна корила ее, грозила ей пальцем всякий раз, как она проходила мимо. Поначалу Глория держала ее в спальне и, переодеваясь, закрывалась от урны дверцей платяного шкафа. Однако ощущение собственного целомудрия быстро ее утомило, и она перенесла прах Карла в гостиную — поставила урну на телевизор, тем самым лишив себя возможности смотреть любимый сериал «Риск».

Они поехали через Колдуотер-Каньон в Ван-Наис, где рекомендованный Уэсом Кацем адвокат держал офис в здании, наполненном кабинетами дешевых дантистов и дешевыми порностудиями.

— Твой Кац случайно не пошутил? — спросил Реджи.

Они стояли, ожидая лифта, в вестибюле. Реджи водил пальцем по висевшему на стене списку обитателей дома. Глория прижимала к груди урну, завернутую в пакет супермаркета «Ральфс».

— Не думаю.

— «Уирли и Уирли», — фыркнул он. — Диснейленд какой-то.

Братья Уирли вели практику совместно. Младший работал с утра, старший после полудня. Поскольку Глория записалась на вторую половину дня, это означало, что ей и Реджи предстояло встретиться со Стеффордсом.

Пока они сидели в приемной, Глория пыталась читать «Ньюсуик», а Реджи продолжал бухтеть.

— Стеффордс Уирли? Что это, на хрен, за имя?

Глория шикнула на него.

— Сдается, мы с тобой в клоунский колледж пришли поступать.

— Умолкни, Реджи.

Стеффордс Уирли оказался сонным астеником с выступающими зубами. Освещен его кабинет был скудно, поэтому Глория не сразу заметила зачесанные поперек лысины жидкие волосы Стеффордса. Каковые, предположила она, и составляли причину такого освещения.

Сквозь окно кабинета она видела за бульваром Виктории закусочную, забитую обедающими старлетками, чьи декольте доходили до стоявших перед ними тарелок с домашним сыром. Напротив каждой за столиком сидел мужчина с собранными в хвостик волосами и апоплексической от постоянной жизни в беспроводных сетях физиономией.

— Уэс сказал, что он был хорошим человеком, — пророкотал Уирли.

Теннессиец? На перемещенного южанина он не походил; в отношении эстетическом Уирли был типичным ваннаисцем. Впрочем, решила Глория, это, наверное, происходит с каждым, кто перебирается сюда: наследственные признаки его уничтожаются, сменяясь загаром.

— Весьма сожалею о вашей потере, — прибавил он.

Слова эти Глория слышала далеко не впервые, и всякий раз они звучали так, точно речь шла о ключах, которые она куда-то засунула, а куда — забыла.

— Спасибо, — сказала Глория, выкладывая перед ним на стол свидетельство о смерти Карла.

Пока Уирли читал бумагу, лицо его становилось все более озадаченным. Прежде чем он успел хоть что-то сказать, Глория извлекла из пакета урну и поставила ее на стол.

Уирли даже съежился в кресле:

— Что это?

— Они кремировали его еще до того, как я приехала, — объяснила Глория.

Уирли позеленел и рывком отъехал вместе с креслом от стола.

— А вот это совсем ни к чему, — сказал он.

Реджи, давясь от смеха, вынес урну из кабинета.

— Извините, — сказал Уирли. — У меня на этот счет особая сенситивность.

— Насчет праха?

— Насчет смерти, — ответил он. — Она внушает мне исступленный ужас.

— Но вы же занимаетесь имуществом умерших, — удивилась Глория.

— Психиатр, который консультировал меня в колледже, полагал, что это может оказаться хорошей стратегией преодоления моего страха.

— И помогла она вам?

— Ни в малой мере. — Уирли взял со стола свидетельство: — Так это все, что у вас имеется.

— Я понимаю… — начала было Глория, однако закончить ей помешало возвращение Реджи.

— Я пристроил урну у стойки с журналами, — сообщил он. — Мы заберем ее, когда будем уходить.

— Смотрите не забудьте, — попросил Уирли.

— Это все, что я получила от мексиканской полиции, — сказала Глория. Она показала ему еще одно, решающее, доказательство смерти Карла — его серебряный крестик — и описала, сумев уложиться в тридцать секунд, свой южный вояж. Слушая ее, Уирли делал заметки на листке бумаги с эмблемой какого-то отеля.

— С ближайшими родственниками его вы связывались?

— Пыталась. Потратила неделю на звонки в самые разные места, пытаясь получить сведения о них.

— И?

— Если родственники и существуют, мне их отыскать не удалось. Я обзвонила всех наших клиентов. Поговорила с каждым из наших складских работников. Обшарила офис. Съездила в дом Карла и перевернула там все вверх дном. Я проработала у Карла Перрейра почти десять лет и ни разу ни слова о семье от него не слышала. Да и звонили нам люди исключительно по делу.

— Вам это странным не казалось? — спросил Уирли.

— Конечно, казалось, — ответила она, — но я привыкла. И не видела причин приставать к нему с вопросами.

— А завещания он не оставил?

— Мне о нем ничего не известно. И Уэсу Кацу, судя по всему, тоже.

— Может, семья у него была такая, что ему о ней и говорить-то не хотелось, — вставил Реджи.

— В законе прописана процедура распределения наследуемого капитала, — сказал Уирли, — а также круг лиц, которые вправе на него претендовать, и если удается найти кого-то, входящего в этот круг, он и становится наследником, в противном случае деньги поступают в государственный фонд.

— Так что же мне делать? — спросила Глория.

Уирли как-то странно посмотрел на нее:

— Вам? Вам ничего делать не нужно.

— Почему?

— Вы свою задачу выполнили. Правда, никто ее перед вами не ставил. Теперь вы передадите все властям. Если они примут вот это, — он помахал свидетельством о смерти, — а это очень большое «если», то будет приведен в движение соответствующий механизм.

— Я разговаривала с полицейскими перед тем, как поехать в Мексику, — сказала Глория. — Им все это не интересно.

Уирли поковырялся в зубах, нашел в них искомое, проглотил.

— Им — нет. Суду — да. Дела, в которых умерший не оставляет завещания, а ближайших родственников его найти не удается, передаются в ведение государственного администратора наследств.

— А что происходит с бизнесом?

— Бизнес продают с аукциона.

Глория ненадолго задумалась, потом сказала:

— Мне хотелось бы участвовать в этом.

— В чем?

— В исполнении его… его последней воли.

— Это благородно, боюсь, однако, что решать тут будете не вы. Государственный администратор так легко от своих прав не откажется, поскольку его управление получает долю собственности покойного. И управление городского прокурора тоже… Все получают. Он мог упомянуть вас в завещании?

— Не думаю, — ответила Глория.

— Тогда по закону вы ничего требовать не вправе.

— Я отвечаю за его бизнес, — сказала она. — Карл поручил мне это. У меня есть записка от него.

— И что в ней сказано?

— «Позаботься тут обо всем, пока меня не будет».

Уирли погладил себя по галстуку:

— «Позаботься тут обо всем, когда меня не будет».

— Пока.

— «Позаботься тут обо всем, пока меня не будет».

Она кивнула.

— Ну, могу вам сразу сказать, если записка не заверена, завещанием ее никто не сочтет.

— Я не претендую на его деньги.

— Тогда о чем же вы просите?

Глория помолчала, думая: хороший вопрос. Она просит о… о праве как можно дольше цепляться за останки Карла?

— Я просто хочу участвовать в этом.

Пауза.

— Знаете что, — сказал Уирли. — У меня есть друг, судья по делам о наследствах. Человек он старый, работает не полный день. Свободного времени у него много, да и поговорить он любит. Давайте я позвоню ему, и мы посмотрим, что он скажет. Вас это устроит?

Глория кивнула:

— Спасибо.

Уирли покачал головой:

— С какой стати кто-то может захотеть связываться с делом о наследстве — это выше моего понимания. Веселого в таких делах мало.

Когда Глория с Реджи уже стояли в ожидании у дверей лифта, из офиса Уирли выскочила, держа перед собой в вытянутой руке урну, секретарша.

— Вы же не хотите оставить нам это, — сказала она.

— Нет, — беря урну и прижимая ее к себе, ответила Глория.

— Мистеру Уирли не хотелось бы снова увидеть ее.

— Ему вообще видеть ее без надобности было, — согласился Реджи.

Глава одиннадцатая

— Простите мне этот schvitz[40], — сказал судья, — но если я не выхожу на корт до полудня, пробиться на него мне уже не светит.

Он провел обшлагом халата по лбу и помахал его полами. Сложением судья походил на котел: короткий, пузатый и пугающий в белой майке с треугольным вырезом и шерстяных свободных брюках. Он расхаживал по комнате, обмахиваясь лос-анджелесским «Календарем событий».

— Сукин сын таки задал мне жару — три сета вместо двух. Как правило, одного-двух. Но не сегодня. О нет. Я играл с ним не в полную силу, сам виноват. Однако тут уж ничего не поделаешь. Если каждый день в течение шести лет вбиваешь человека по уши в землю, то в конце концов проникаешься к нему не самыми лучшими чувствами. Игрок он кошмарный. Кошмарный. Подача, как у последнего feigelah[41]. Моя подача становится, что ни неделя, только лучше. Вы не поверите, но это так.

— Не сомневаюсь, судья, — сказал Уирли.

— Ну уж да уж, — ответил судья Капловиц. — Вижу, и юная леди головой покачивает. Ведь так, юная леди?

— Я верю вам, ваша честь.

— Сколько вам лет, юная леди?

— Тридцать шесть.

Услышав это, судья и сам покачал головой:

— Они с каждым днем все молодеют…

Он пнул попавшуюся ему под ноги ракетку плюхнулся в кресло и провел ладонью по своей голове, прилепив потные белые волосы к черепу Ступни его до пола не доставали.

— Помню время, когда и мне было тридцать шесть, — сообщил он. — Знаете, какой тогда был год, а, юная леди?

— Нет, ваша честь.

— Девятьсот пятьдесят четвертый. Вы в то время уже родились?

— Нет.

Судья подмигнул ей:

— Могу добавить, что мне это известно… — Он занялся тщательным досмотром своего стола. — Ну а как ты поживаешь, Стив?

— У меня все хорошо, судья.

— Отыграться не желаешь?

— Предложение очень любезное, — ответил Уирли. — Но, думаю, мне лучше не пробовать.

— В последний раз ты ни одного очка не взял.

— Совершенно верно, не взял.

— Пусть это тебя не тревожит, Стив, я все равно уважаю тебя как мужчину.

Судья наконец нашел, что искал, — ингалятор. Сделал два вдоха и на долгих тридцать секунд задержал дыхание.

— Бвуууу… Воняет эта штука хуже помойки, — пожаловался он. — Однако лучше все же нюхать ее, чем помирать.

— Совершенно верно, — сказала Глория.

Судья посмотрел на нее так, словно никакого ответа не ждал.

— Да, — сказал он, — да, юная леди, верно. Дожив до моих лет, начинаешь понимать: смерть вполне реальна. Разумеется, дело не в том, что во мне что-то разладилось. Но мои друзья?.. Пфф. Джентльмену, с которым я играю в теннис, тому, что подает, как feigelah, сорок девять лет. В прошлом году мы с ним вышли в полуфинал парного турнира нашего клуба. И все сбежались посмотреть на нашу игру, потому что мы были самой старой парой, когда-либо пробивавшейся так далеко. Не из-за него, он-то человек средних лет. Самыми старыми сделал нас мой возраст. Внучка пришла поболеть за меня с плакатиком «Убей их Капловиц».

Судья соскочил с кресла, схватил ракетку.

— Подавал я, — сказал он, показывая, как это делается, — потому что от него приличной подачи не дождешься. И представьте, при первом же ударе с лёта — все смотрят на нас, в том числе и моя внучка, — вы знаете, что он делает? — Судья помрачнел. — Сукин сын говорит: тайм-аут. А почему ему понадобился тайм-аут? Потому что у него сердечный приступ приключился.

Судья ударил ракеткой по ковру и показал пространству кулак:

— Я бы ему врезал. Если бы он не лежал на носилках.

— А вам удалось закончить игру? — спросила Глория.

— Закончить? Конечно, нет. Парный матч в одиночку не проведешь. Я попытался разжиться другим партнером, но они говорят: вы зарегистрированы вместе, значит, вместе и вылетаете. Я просил их, просил, они и слышать ничего не желали…

Усевшись в свое кресло, он покачал головой:

— Если хотите знать, в чем было дело, то таки мы побеждали перед этим три года подряд, и им надоело вывешивать на стене раздевалки имя Честера Капловица. Вот они и не позволили мне взять другого партнера — даром что моя внучка вызвалась составить мне компанию. Сукин он сын. Да я и один этот матч выиграл бы.

— Приятно слышать, что он вернулся на корт, — сказал Уирли.

— О, он поправился полностью, — ответил судья. — Собственно, я от него ничего другого и не ждал.

— Надеюсь, вы его не слишком сильно по корту гоняете, — сказала Глория.

— А его как ни гоняй, все слишком сильно будет, — сказал судья. — Вот, полюбуйтесь на него. — Он схватил стоявшую на столе обрамленную фотографию и протянул ее Глории: — Полюбуйтесь. Достаточно посмотреть на его руку чтобы понять, какая у него может быть подача.

Глорию фотография привела в замешательство.

— Это он?

— В полтора года, — сказал судья. — Только не говорите, что он — вылитый я. А то все это говорят.

— Так он — ваш сын, — сказала Глория.

— Наблюдая за его подачами, я иной раз думаю, что он — моя дочь.

— И вы довели вашего сына до сердечного приступа?

— Довел? Я его ни до чего не доводил. Он сам себя довел. — Судья отобрал у нее рамку. — Моя жена, да упокоит Господь ее душу, любила этот снимок. И заставила меня держать его на столе, хоть я и твердил ей: «Дотти, он мне не нравится, стоит мне взглянуть на него, я вспоминаю, какая у мальчишки паршивая подача». Однако ей хотелось, чтобы он здесь стоял, и потому, из уважения к ней…

Судья вылез из кресла.

— Вот у внучки моей подача фантастическая. На троих мужиков хватило бы. Такие штуки передаются через поколение. — Он положил рамку на стол, фотографией вниз. — Ладно, хватит о нем, поговорим о вашем деле.

Заняв место за столом, судья открыл папку и достал из нее заблаговременно посланную ему Уирли фотокопию свидетельства о смерти. Раскрыл очки для чтения, прочитал, шевеля губами, свидетельство, потом листок с заметками.

— Этот джентльмен, мистер Карл Перрейра, — судья взглянул на Глорию, — он ведь никому, кроме вас, не нужен. Это похоже на правду?

— Да, — подтвердила она.

— Угу. — Капловиц снял колпачок с лазоревого цвета автоматической ручки, промокнул мокрый лоб бумажным носовым платком. — И вы вернули сюда останки этого джентльмена?

— Съездила в Мексику и забрала их.

Судья присвистнул:

— Это ж черт знает какая даль.

— Да, ваша честь, вы правы.

— Вам, я так понимаю, нравится машину водить.

— Терпеть не могу, — сказала Глория.

— В таком случае вы очень великодушная женщина, раз решились проделать столь долгий путь.

Глория пожала плечами.

— А это то, что они вам дали. Свидетельство о смерти, отпечатанное на дерьмовой бумаге, и цепочка с крестиком. Это его цепочка?

— Вот тут я совершенно уверена, — сказала Глория.

Судья с интересом взглянул на нее:

— И готовы в этом поклясться?

Глория покраснела:

— Я… да. Сейчас?

— Я пошутил, юная леди. Клясться вы ни в чем не обязаны. — Он снова подмигнул ей и принял серьезный вид: — Вернувшись сюда, вы обратились к мистеру Уирли.

— Да.

— Ну-с, — сказал судья, — что и стало вашей первой ошибкой. Этот человек — не адвокат. Он даже и не человек. Верно, Стив?

— Полагаю, что верно, судья.

— Я знал Стива, еще когда он маленьким мальчиком был, — сообщил Глории Капловиц. — Его отец приходился мне другом. Настоящий южный джентльмен и единственный гой, заговоривший со мной в «Дель-Рио». Мы подали на этот ресторан в суд, и им пришлось открыть перед нами двери. Но разговаривать с нами они обязаны не были. А твой отец разговаривал, не правда ли, Стив?

— Правда.

— Что и принесло тебе огромную пользу, — сказал судья. И, указав ручкой на Глорию, прибавил: — Не говоря уж о вас.

— Я знаю, — согласилась она.

— Интересно, почему вы попросили о встрече со мной? Будь мистер Уирли настоящим адвокатом, он объяснил бы вам, что я ничего для вас сделать не могу. Он говорил это?

— Говорил, ваша честь.

— Ага, — произнес судья. И погрозил Уирли пальцем: — Ты опять за свое взялся, адвоката изображаешь. Ну что же, мисс Мендес, ваш консультант сказал вам правду. Дело мистера Перрейра перейдет в юрисдикцию государства — если оно захочет с ним связываться. И тем не менее вы здесь.

— Да.

— Вы хотите задать мне какие-то вопросы.

— В некотором роде, ваша честь.

— Что означает «в некотором роде»?

— Мне нужна помощь, — сказала она.

Судья положил ручку на стол.

— Система судов по делам о наследстве самостоятельна, независима и никакой помощи не предполагает.

— Это мне известно, — сказала Глория. — Но я подумала, может быть, у меня есть какая-то возможность сохранить…

Пауза.

— Сохранить что?

— Причастность. К этому делу.

Судья приподнял бровь:

— Деньжат желаете огрести?

— Нет, ваша честь. Карл значит для меня очень многое. Если я отдам его системе, в которой никто его интересы соблюдать не станет, мне будет казаться, что я его бросила.

— У него нет никаких интересов, мисс Мендес. Он умер.

Глория молчала.

— Вам хочется взять что-то на память из его дома? — спросил судья.

— Нет.

— Так что же тогда?

Она ответила, глядя судье в глаза:

— Я заботилась о нем в течение десяти лет.

Пауза.

Капловиц аккуратно сложил свидетельство о смерти. Под ним лежала фотокопия записки Карла.

— «Позаботься тут обо всем, пока меня не будет», — вслух прочитал судья. — Это последняя записка, полученная вами от него.

— Да.

— Полагаю, сказанное в ней относится к его бизнесу, мисс Мендес.

Глория кивнула.

— И это отнюдь не последняя записка самоубийцы.

Глорию слегка передернуло.

— Нет, ваша честь.

— Такое предположение вас пугает?

— Он этого не сделал бы.

— Люди обладают способностью удивлять нас, мисс Мендес. — Судья опустил записку на стол. — Но должен сказать вам следующее: я вам верю. Если вы говорите, что, по-вашему, случившееся не было самоубийством, склоняюсь к тому, чтобы поверить вам на слово.

— Спасибо, судья, — сказал Уирли.

— Я не с тобой разговариваю, Стив. — Очки Капловица сползли на кончик носа; он сдвинул их вверх и снова обратился к Глории: — Скажите, вы были близки с покойным?

— У нас были теплые, дружеские отношения, — ответила она.

Судья покивал. Глория не сомневалась, что он уже вложил в ее слова некий малопристойный смысл. Ей захотелось сказать: «Вы не понимаете, все было иначе».

— Он когда-либо обещал оставить вам что-нибудь после смерти?

— Мы ни разу об этом не разговаривали.

— Стало быть, отношения ваши были чисто платоническими…

— Да.

Судья произнес — одобрительно, со своего рода, как показалось Глории, благодушной понятливостью:

— И вам его здорово не хватает.

— Мы были очень близкими людьми.

Некоторое время судья молчал. Затем сообщил:

— Суд по делам о наследствах — это суд «права справедливости». Вам известно, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что его решения предположительно отражают не только то, что хорошо и правильно, но и то, что справедливо. — Он снова взял записку: — Однако вот это никаких прав вам, мисс Мендес, не дает, вы понимаете?

— Да.

— Вы говорите, что блюли интересы мистера Перрейра и что лучше вас никто в нашем мире делать это не способен. Вы и вправду так думаете?

— Я это знаю, ваша честь.

— Вы это знаете, — повторил судья. — Однако и такое знание не дает вам особых прав, и я солгал бы, сказав, что в нашем городе найдется хотя бы один юрист, готовый предоставить вам право управлять собственностью мистера Перрейра.

Он встал, подбросил ногой теннисную ракетку, поймал ее в воздухе и начал замедленно помахивать ею, словно ударяя по мячу. Теперь он казался Глории не таким уж и комичным, скорее изящным. Под прозрачной кожей на запястьях проступали крепкие вены.

— В то же самое время сказать вам: идите гуляйте — такое представляется мне весьма несправедливым. У меня создается впечатление… Стив? Окажи мне услугу, оставь нас с мисс Мендес наедине — на пару минут.

Уирли, бросив на Глорию многозначительный взгляд, покинул кабинет.

Судья подождал, когда дверь за ним закроется, а затем сказал:

— Вы любили мистера Перрейра, мисс Мендес, не так ли?

Она промолчала; судья, похоже, одобрил и это.

— Вы правы, — сказал он, — меня это не касается.

Глория открыла рот, собираясь заговорить, однако судья остановил ее:

— Суд обязан назначить управляющего собственностью покойного, кого-то из числа его близких родственников. Если близкие родственники отсутствуют, — а вы утверждаете, что так оно и есть, — управляющим становится государственный администратор. Если государственный администратор за это по каким-то причинам взяться не может, суд предоставляет право управления частью собственности покойного его кредиторам. Если же отсутствуют и кредиторы, суд может избрать для этого любого другого человека. — И Капловиц указал пальцем на нее: — А это вы и есть, мисс Мендес. Любой другой человек.

Она кивнула. Своду законов присуща способность заставлять человека чувствовать себя мелкой сошкой.

— Если вам так не терпится замарать руки, мы, вероятно, могли бы подыскать для вас занятие. Вполне символическое. Вы приходите на слушание дела. Там мы беседуем с теми, в чьем производстве будет находиться дело, и выясняем, не удастся ли нам убедить их назначить вас… Не знаю, как это назвать. Специальным консультантом. По-моему, звучит неплохо. А по-вашему?

Глория снова кивнула.

Судья продолжал:

— Помимо прочего, на управляющего собственностью возлагаются попечительские обязанности. Вы знаете, что это значит? — Он пустился в объяснения, не дожидаясь ее ответа: — Это значит, что управляющий отвечает за сохранность бизнеса мистера Перрейра до тех пор, пока не будут решены все вопросы и бизнес не поступит в продажу. Вы утверждаете, что деловые обстоятельства мистера Перрейра известны вам лучше, чем кому бы то ни было, стало быть, вы, вероятно, способны исполнять эту обязанность наилучшим образом. Но опять-таки, нам придется подождать и посмотреть, что скажут люди, в ведение которых поступит дело о его наследстве.

Я хочу, чтобы вы ясно поняли одно: пока не обнаружится завещание, в котором сказано иное, вы не получите за все это ни пенни. Но если вас это устраивает…

Глория подтвердила:

— Устраивает.

Помолчав немного, Капловиц сказал:

— Похоже, случившееся причинило вам ужасную боль.

— Да.

Лицо судьи сморщилось, точно подушка. Он снова провел обшлагом рукава по лбу, и на этот раз Глория заметила вышитые на обшлаге слова: «Амхерст-колледж».

Судья, увидев, что она прочитала их, сообщил:

— Это мне внучка подарила.

Он выдвинул ящик стола, извлек из него флажок Амхерста, провел пальцами по печати колледжа.

— На школьном выпускном вечере внучка произносила прощальную речь от имени ее класса. И между прочим, это особый колледж, юная леди, в нынешнем году в него сумели поступить всего девятнадцать калифорниек.

Глория сказала, что она, должно быть, девушка очень умная.

— О да, очень… оратор на выпускном, редактор школьной газеты, постановщица пьесы. Работала в приюте для бездомных. Кормила их. Лучшая во всем. Она сказала мне: «Дед, я хочу стать юристом». «Да ну, Ребекка. С чего это?» Оказывается, она метит в Верховный суд Калифорнии. — Судья фыркнул. — Я объяснил ей, что это не подходящее для порядочной женщины место.

— Она вас послушалась?

— Я сказал: «Ты должна попасть в Верховный суд Соединенных Штатов. Калифорнийский — это ноль без палочки». — Он ухватил ракетку обеими руками, напряг и растянул трицепсы. — Целься повыше, сказал я.

— Уверена, ее ожидает прекрасное будущее.

— Чертовски верно.

Судья рысцой подскочил к кушетке, поставил на нее сильно похожую на картофелину ногу и принялся разминать подколенное сухожилие со свирепостью, заставившей Глорию поежиться.

— Вся в мать пошла, — сказал он. После чего убрал ногу с кушетки и водрузил на нее другую. — Мать была фантастической женщиной.

В голосе его звучало сожаление.

Глория не решилась спросить, что вынудило ее покинуть семью — смерть или развод. Судья ушел в свои мысли и только покряхтывал, сгибаясь и разгибаясь. А после сказал, обращаясь к своему колену:

— Вы… напоминаете… мне… ее.

Получив наконец свободу, нога Капловица ударила в пол так, точно в нее была вставлена пружина. Судья повращал ступнями, привстал несколько раз на цыпочки.

Глория молчала, не понимая, что от нее ожидается: ответ, выражение благодарности или смиренное опровержение. Она совсем уж собралась произнести что-нибудь нейтральное, однако судья — стоявший к ней спиной и разминавший квадрицепсы — опередил ее, сказав:

— Обстоятельства сложились весьма необычные, мисс Мендес.

— Я это сознаю, ваша честь.

— Вам известно, сколько мне лет?

— Да, ваша честь. Восемьдесят пять.

— Очень хорошо, — сказал он. — А известно ли вам, как долго я занимаю мой пост?

— Нет, ваша честь.

— Сорок семь лет. Я работал в суде еще до того, как родилась большая часть нынешних адвокатов и прокуроров. Думаю, от меня ожидали, что я помру гораздо раньше, иначе мне этот пост просто-напросто не предложили бы. Уверен, большинство юристов сказало бы вам то же, что сказал Стив: согласно букве закона, суд может сделать для вас лишь очень немногое.

Он выпрямился, потянулся.

— Да только я — не буква закона. И знаете, в чем состоит преимущество моих преклонных лет? Со мной никто не спорит.

Глава двенадцатая

Началось ожидание, а с ним пришли и не терпящие отлагательств дела.

Она понимала, что пора приступать к поискам новой работы, но заставить себя заняться ими не могла. Спеху особого не было: Карл платил ей более чем щедро, квартирная плата ее давно устаканилась, а трат стало после развода не много — лишь самые необходимые. Произведя расчеты, она облегченно вздохнула: сбережений ей хватит месяцев на восемь-девять. Работу она начнет искать, когда успокоится настолько, что сможет ходить на интервью, а это случится после…

Во всяком случае, не сейчас.

И она продолжала отсиживать в офисе полный рабочий день. В отсутствие отвлекавшего ее шутливого трепа Карла Глории удавалось покончить со всеми делами к часу-двум пополудни. Однако уходить так рано означало бы обзавестись новым поводом для угрызений совести, поэтому она просто сидела в офисе, бездействуя и глядя в окно на проулок, в котором когда-то жил Бэйк.

Она представляла, как Бэйк и Карл беседуют на небесах о погоде, о серьезных планах Бэйка на будущее.

«Я понял: буду делать обувь, которая растет вместе с ногой. Ты покупаешь ее для своего ребенка, и ему до конца жизни никакая другая не требуется».

«Похоже, мысль неплохая».

«Я пока еще дорабатываю практические детали».

Она отвечала на телефонные звонки — так, точно бизнес шел себе по-прежнему. Если звонивший просил позвать Карла, она тоном самым нейтральным сообщала о его смерти. Все огорчались, все сожалели о ее потере. Розничные торговцы, с которыми «Каперко» годами имела дело, спрашивали, чем это обернется для фирмы. (Глория не знала.) Производители, с которыми у них уже были заключены договоры, объясняли ей, что теперь слишком поздно останавливать отгрузку волшебных цветов, кубиков льда с пауками внутри, четырехсот ящиков пластмассовых крыс. (Глория благодарила и клала трубку.)

Она хваталась за любой повод для звонка Барб, или Уирли, или Реджи, или государственному администратору, грубоватой женщине по имени Максин Гонзага. Они поместили в газете извещение о смерти Карла; пока что никто на него не отреагировал.

Через две недели после возвращения из Мексики Глория повадилась заглядывать в дом Карла. Он оставил ей ключи, как делал всякий раз, уезжая в отпуск. Дом, как и ее квартиру, землетрясение почти не повредило. Кое-что в нем требовалось подправить, и Глория подправила. Вернув жилище Карла в то состояние, какое помнила.

Когда с этим было покончено, поводов для посещений дома у нее не осталось, однако она продолжала приезжать в него. Ей хотелось проводить предвечерние часы, да и сами вечера, в окружении мелких подробностей жизни Карла.

Банки с крупами, зубочистки, скрепки для бумаг, шарики пыли. Упаковка пустых кассет VHS, похожих в их пластиковых коробках на растительные клетки под микроскопом. Вещи, говорящие об отсутствии Карла, возвещающие о ее одиночестве. Чтобы оживить свои воспоминания, Глория переставляла их с места на место: перевешивала кружки с одних крючков на другие; расстилала и снова застилала кровать; выливала в раковину жидкое мыло для рук. Выдвигала ящик комода и оставляла его выдвинутым (нет, для этого он был слишком аккуратен, задвинь). Вынимала из ведерка пустой мусорный пакет и заменяла его другим.

Глория бывала здесь раньше, но никогда не оставалась надолго. Опрятный, украшенный гипсовой лепниной дом стоял на Сатурн-стрит, к востоку от Робинсоновского бульвара. В доме имелось две спальни. В хозяйской стоял платяной шкаф с прибитым к его дверце распятием, темного дуба туалетный столик со столешницей из искусственного мрамора и парная к нему прикроватная тумбочка. Зеркала у Карла, как и у Глории, не было. В спальне поменьше царила едва ли не трехспальная кровать, застеленная, с простынями, натянутыми так туго, что Глория поняла: на ней никто никогда не спал.

В гостиной она вернула слетевший на пол телевизор на предназначенный для него столик. Убрала с обтянутой букле софы кипу газет, поставила лиловую урну на заполненный водой, но лишенный рыбок аквариум, повествовавший бульканьем о солипсизме, который он исповедовал.

Задняя комната дома давно уже обратилась в склад нераспроданного товара. Маски, финтифлюшки для розыгрышей, страховидный «лизун»: ими были забиты картонные коробки, составленные одна на другую — до самого потолка. Штабеля их возносились вверх, приваливаясь к стене, желто-коричневая, кубическая топография коробок напоминала преобразованное компьютером изображение горного склона. То ли сам вес их, то ли тупая удача не позволила коробкам обрушиться во время землетрясения. Глория почти пожалела об этом: если б коробки обвалились, у нее появился бы повод повыбрасывать их.

В одной из них обнаружилась дюжина бутылок поддельной крови: «Каперко» как-то довелось поставлять реквизит для фильма ужасов категории Z. «Зловещая оргия проклятых навеки», так он назывался. После этого Карл пристрастился повторять: «Мне случалось работать в киноиндустрии». Глория, услышав это, хихикала. А иногда он влетал в ее кабинетик, ревя: «Спилберга мне к телефону! Мухой!»

Зубная щетка, бритва, расческа, мыло, шампунь, мочалка, полотенце: ванная комната.

На кухне стояли: уродливый стол и два уродливых стула.

Все остальное позволяло сказать лишь, что приобретением вещей Карл не увлекался. Одежный шкаф содержал двадцать пар носков, двадцать простых поплиновых трусов, семерку брюк и пятнадцать однотонных рубашек на пуговицах. Небольшое количество футболок и шортов, в которых Карл занимался спортивной ходьбой. Три свитера для носки в те тридцать дней, когда Лос-Анджелес притворялся, будто и в нем существуют времена года. Уродливая лыжная куртка, над которой Глория насмехалась так, что в конце концов Карл начал, прежде чем подняться в офис, оставлять ее в машине.

Она знала, что Карл много читает, — вообще говоря, он питал склонность к дурным ковбойским романам и шпионским историям, действие которых разворачивалось во время Второй мировой войны, — но всегда гордился тем, что у него имеется библиотечный читательский билет. Правда, единственными книгами, какие обнаружила Глория в доме, были потрепанная Библия и биография Гудини, ею же три года назад и купленная — в подарок на его день рождения, — они лежали одна поверх другой на стоявшем в кухонной нише обеденном столе.

Вот и все.

Это был скромный дом, отражавший характер его владельца. Изучив обыкновения Карла, Глория прониклась чувством — долгожданным, — что сумела довести отношения с ним до логического конца. Не сексуального; тут следовало говорить скорее о ежедневных обрядах, подкрепляющих постоянство уз, которые связывают двух людей. Глория освоилась на кухне — и у нее появилось ощущение, что она много раз завтракала здесь с Карлом. Запомнила назубок все изъяны ткани, которой была обита софа, и ей стало казаться, что она и Карл не один час просидели на ней перед телевизором. Дом предоставил Глории полную свободу, одобряя ее миссию или, во всяком случае, воздерживаясь от суждений о таковой.

Уставая от работы по нему, Глория ложилась — минут на десять-двадцать — отдохнуть. Первое время — на софу, но та была слишком узка: лежа на ней, Глории некуда было деть руку, приходилось засовывать ее под себя, отчего рука затекала. А нарушать безупречную гладкость покрывала той кровати, что стояла во второй спальне, Глории не хотелось.

Если она подремлет немного на кровати Карла, решила Глория, никому от этого хуже не станет.

Забираться под одеяло — это было бы фамильярностью совсем уж чрезмерной, считала она, и потому ложилась поверх него и впивала исходивший от наволочки еле слышный запах Карла. С ходом дней (после первого слушания дела прошел уже месяц и почти три со дня его смерти) запах этот усиливался — как будто ткань избавлялась от засевших в ней частичек Карла. Впоследствии наступил день, когда запах достиг наибольшей силы, а затем стал сходить на нет и исчез полностью, и одним из немногих материальных следов присутствия Карла Перрейра в мире стало меньше.

Кончилось все тем, что Глория стала дремать, накрываясь одеялом. А там и на ночь оставаться.

Настоящим сном это назвать было нельзя. На нее нападала щекотавшая пятки, лязгавшая кастрюлями бессонница, с которой безрецептурным снотворным справиться не удавалось. Глория могла погружаться в бессознательное состояние и почти достигать дна бездонной ямы, однако ощущение пронзительного ужаса всякий раз выдергивало ее на поверхность сна. Насильно принуждая себя не покидать постель, особо не отдохнув, часа в три утра она вставала, ослабевшая, сердитая и словно пришибленная.

В некоторые из таких ночей она садилась в свой «додж» и ехала в «Каперко», чтобы снова прослушать последнее сообщение Карла.

Глория… это я…

REPLAY

Глория… это я…

REPLAY

Глория… это я…

Она начала побаиваться, что в конце концов повредит автоответчик. Скопировала микрокассету, привезла ее в дом Карла и держала на ночном столике, под рукой.

По вечерам, когда принимался трезвонить его телефон, Глория вскакивала с места в надежде, что это звонит он — сказать, что все случившееся было розыгрышем. Однако звонил всегда телефонный торговец, предлагавший мистеру Перрейра еще лучший тариф плюс месяц бесплатных междугородних разговоров — нужно лишь подписаться на двухлетнюю…

— Он умер, — говорила Глория и клала трубку.

Первое время подруги сочувствовали ей. Однако, упомянув о смерти Карла во второй или в третий раз, она обнаруживала, что глаза их словно стекленеют.

И как-то раз, завтракая с Барб, Глория услышала от нее: «Голубка, тебе подлечиться пора». Больше этой темы Глория не касалась.

Поскольку поговорить ей было не с кем, горе начало прорываться наружу, временами ставя ее в положения странные и унизительные. Ей приходилось одолевать искушение поведать о своих чувствах первому встречному: кассирше в «Ральфсе», рабочему автомойки, официанту стоявшего через улицу от ее офиса иранского ресторана. Ей хотелось, чтобы все поняли, почему она столь угрюмо задумчива — при такой-то хорошей погоде. Прохаживаясь по Санта-Монике, она с презрением взирала на встречных, на Тех, Кого Не Изводит Постоянная Тайная Мука.

Однако вспышка Барб заново преподала Глории урок, призабытый ею со времени смерти матери: большинству людей — и даже тем, кому ты по душе, — твои несчастья нисколько не интересны. Неразумно просить нормального взрослого человека испытывать слишком сильные чувства к кому-либо, кроме него самого, — ну, может быть, и его детей. В конце концов, это же Лос-Анджелес.

Вот и судья так сказал. Она — единственная. Второй раз в жизни на плечи Глории легло бремя одинокой скорби.

Как-то поздней ночью, в середине сентября, одиночество налетело на Глорию, точно пчелиный рой, раз за разом жаля ее, насылая перехватывающие дыхание приступы клаустрофобии. Она словно в колодец провалилась. Не понимая толком, что делает, Глория сорвала с телефона трубку и стала наугад тыкать в его кнопки. А услышав недовольное мужское ворчание, в ужасе бросила трубку.

Проведя пальцами по стене — ей необходимо было ощутить что-нибудь сплошное и вертикальное, — она пошла к кухонной нише и открыла Библию. Глория заглядывала в нее и раньше. На полях некоторых страниц (Бытие, 4; Числа, 35; Новый Завет — то место, где говорится об искушении в пустыне[42]) остались сероватые следы пальцев, свидетельства того, что они перечитывались далеко не один раз.

Поскольку ей требовалось заснуть, Глория решила просмотреть самые бессмысленные места Писания, запомнившиеся ей по утренним урокам в воскресной школе при церкви Всенепорочной Жертвы, которую она посещала когда-то с Мамой. И, открыв Библию на книге Паралипоменон, прочла первые три стиха:

Адам, Сиф, Енос,

Каинан, Малелеил, Иаред,

Енох, Мафусал, Ламех…

Этого хватило, чтобы раззеваться, впасть в благодарную апатию и направиться к спальне. Там она разделась и скользнула под одеяло, вдыхая аромат Карла, облекший, как облачко, ее голову.

И тут затренькал телефон.

— Алло? — произнесла Глория.

— Вы мне звонили?

Пауза.

— Алло? Вы мне звонили?

— Да, — признала она. — Простите, пожалуйста.

— Вы хоть знаете, сколько сейчас времени?

Глория взглянула на будильник:

4:47

— Простите, пожалуйста, — повторила она.

— Никогда, на хер, больше не зво… погоди, я…

Она почти опустила трубку на аппарат, когда услышала женский голос:

— Алло, кто это?

Глория, поколебавшись немного, ответила:

— Извините.

— Кто это?

— Извините. Меня зовут Глорией. Извините.

Черт. Зачем ты назвалась.

— Какая Глория? Мы знакомы?

— Нет. Извините, я…

— У вас голос какой-то расстроенный, — сказала женщина. — С вами все в порядке?

— Нет, — ответила Глория и почувствовала, что краснеет. — Вообще-то, нет.

«Это женщина», — сказала женщина.

«Да хоть Папа Римский, мне по барабану».

— Простите, что побеспокоила вас…

«Хоть призрак Авраама Линкольна, чтоб он сдох».

— Подождите, я перейду в коридор, чтобы муж смог заснуть…

Глория затрясла головой: нет-нет-нет; возвращайся в постель; возвращайся и гадай, что со мной стряслось, не проси рассказать тебе все. А то ведь расскажу.

— Послушайте, — сказала она, — извините меня…

— Да перестаньте вы извиняться. Я аспирантка. Социальные проблемы. Что у вас стряслось?

— Я… послушайте, это же полная нелепость. Прошу вас, извинитесь от моего имени перед мужем.

— С мужем все отлично. Для него заснуть — пара пустяков. У вас очень печальный голос; пожалуйста, расскажите, что случилось.

Пауза.

— Мой начальник, — сказала Глория.

— Да?

— Он умер.

— О, — сказала женщина. — Как жаль.

— Ничего не поделаешь.

— Он… болел?

— Нет.

— Вы были близкими людьми?

— Да.

— Как это грустно.

— Спасибо.

— Вы не хотите поговорить об этом? Могу дать вам мой рабочий телефон.

— Вы очень добры, — сказала Глория. — Спасибо, что уделили мне время. Думаю, мне надо попытаться заснуть.

— Весьма сожалею о вашей потере, — успела сказать женщина, прежде чем Глория положила трубку.

Глория занялась почтой Карла. Документы существенные — налоговые бумаги, квитанции службы социального обеспечения, просроченные счета коммунальных служб, письма его ипотечного брокера — она складывала в заведенную для них папку, чтобы передать затем Максин Гонзага. Документов этих скопилась целая груда — то были последние свидетельства интереса мира живых к Карлу Перрейра. И они продолжали поступать, ненасытно жаждавшие внимания, вползая, точно домашние муравьи, в почтовую щель на двери: каталоги торговцев одеждой, загодя одобренные кредитные карты с низкими НИЗКИМИ НИЗКИМИ годовыми процентными ставками, дисконтные карточки торговых сетей, мусорная почта гомеопатов (изготовлено из настоящего акульего зуба, избавляет от полового бессилия мгновенно!!!), церковные извещения. Раболепные просьбы благотворительных организаций о деньгах.

Куна раболепных просьб благотворительных организаций о куче денег.

По-видимому, в то или иное время Карл жертвовал что-то каждой из них. «Как и в прошлом, Ваша постоянная поддержка поможет нам обеспечить…» Письменные благодарности за прошлые пожертвования оборачивались просьбами о новых («…и мы надеемся, что Вы не забудете о нас и в этом сезоне отпусков…»).

Два таких письма ее попросту ошарашили. Она полагала, что католическая вера не должна была позволить Карлу жертвовать деньги абортной клинике, но вот оно, пожалуйста: «При установившемся ныне в нашей стране политическом климате фундаментализма Ваша щедрость смогла помочь нам защитить конституционное право женщины на выбор…»

И, словно желая уравновесить этот дар, Карл пожертвовал деньги и Национальному совету по пропаганде воздержания.

Второе письмо поступило из лос-анджелесской митрополии — от «Фонда кардинала Мак-Интайра» — и содержало благодарность за чрезвычайно щедрую дотацию. Известно ли ему, что постоянство дарений является необходимой предпосылкой актов христианского милосердия?..

Квитанция о получении дарения была датирована 4 июля. А составляло оно 10 000 долларов.

Глория и не знала, что Карлу были по карману столь крупные траты. И теперь ей оставалось только гадать, что он делал со своими деньгами все годы их знакомства.

Большая часть писем поступала от организаций, пекущихся о детях. От фонда «Загадай желание». От «Игрушек для малюток». От «Старших братьев — Старших сестер Южной Калифорнии». Некоторые содержали обращение непосредственно к нему, как если б он был главной опорой благодарившей его организации. Из чистого любопытства Глория позвонила в одну из них, в «Комнату Бет», клинику для дошкольников с острой необучаемостью.

— Это ужасно, — сказал, услышав о смерти Карла, страдавший острой шепелявостью директор клиники. — Просто ужасно. Он был для нас все равно что «Верный старик»[43]. Какая ужасная новость. Когда похороны?

— Похороны пока не назначены.

— Что ж, когда дата определится, пожалуйста, дайте мне знать, — сказал директор. — Мне хотелось бы увидеть его хоть раз, правда, я предпочел бы иные обстоятельства встречи с ним.

— Так вы никогда с ним не встречались?

— С мистером Перрейра? Ни разу в жизни. Я с ним даже по телефону никогда не разговаривал. Не странно ли? Я знал его имя только по чекам, а встречаться — нет, не встречался. Как-то позвонил, чтобы лично поблагодарить его, но не застал, а он мне не перезвонил. И на наши благотворительные акции он ни разу не приезжал. Мистер Перрейра походил на анонимного жертвователя, с той лишь разницей, что у него было имя.

— Когда вы ему звонили?

— Года два назад. Я хотел познакомиться с ним, понимаете? Приятно же присоединить к имени человека его лицо. А теперь уже не получится. Ужасно… я могу вам чем-то помочь?

Закончив разговор, Глория пошла на кухню — взглянуть на уродливый стол, по которому были разбросаны благодарственные письма. Выбрав второе (от находящегося в Креншоу «Центра детей — жертв жестокого обращения»), она набрала указанный в нем номер. И, пробившись сквозь несколько образованных голосовой почтой заслонов, добралась до женщины, которая отвечала за работу с жертвователями и представилась как Бетти Юнгер.

— Конечно, я знаю мистера Перрейра, — сказала она.

Глория назвалась его близким другом.

— Мне очень неприятно сообщать вам об этом, но в июле Карл умер.

Бетти вздохнула:

— Сожалею о вашей потере.

— Спасибо, — сказала Глория. — Я хотела спросить, знали ли вы его лично.

— Нам уже не один год хотелось познакомиться с ним, однако он никогда не отвечал на наши звонки и письма. Не то чтобы у нас имелась необходимость приставать к нему, он был постоянным жертвователем нашего центра со времени его основания, с 1989 года.

— Посылал вам чеки.

— Именно так, каждый июль. И в этом году тоже. Ах, горе какое. Должно быть, он отправил чек перед самой кончиной. Чек и обычные инструкции.

— Какие?

— Использовать деньги лишь в случае крайней необходимости.

Глория позвонила в третью организацию. Да, Карл был замечательным человеком, несомненно любившим детей. Нет, лично они с ним не встречались и не разговаривали. Какая трагедия. Они сожалеют о ее потере. Могут они ей чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо, — сказала она.

Четвертая организация, пятая. Все говорили одно и то же.

Она сидела за некрасивым столом, расправив пальцы поверх писем — так, словно пальцы были корнями, способными всосать щедрые дары Карла.

Сколько же он всего отдал. Это была его попытка… попытка чего? Детей он так и не завел — было ли это попыткой покаяния? Она всегда полагала, что Карл не хочет детей — из-за своего возраста. Легче было смириться с этим, чем с мыслью о том, что он столько лет отвергает ее.

Однако теперь она получила свидетельство противоположного: его словно истекавшую кровью чековую книжку. По крайней мере, какая-то часть Карла детей любила.

И что это означало для нее?

Что он не любил ее. Никогда.

А может быть, глупые, слезливые письма просто доставляли ему удовольствие.

Познакомьтесь с Родди, мальчиком восьми лет, обладающим неодолимой жаждой жизни. И просто спросите его о его любимом хобби: о серфинге. Ему известны все лучшие пляжи, все гидрокостюмы мокрого типа, он даже умеет изображать великого Брайана Уилсона[44].

Однако заниматься серфингом Родди не может.

Родди появился на свет с синдромом удлиненного интервала QT, врожденным дефектом сердца, который…

Глория сидела за уродливым, крытым формикой столом, пила кофе (единственный пищевой продукт, оставшийся в доме после того, как она прибралась в кухонных шкафах) и пыталась вообразить, что значит иметь ребенка с врожденным дефектом сердца.

Для начала следовало вообразить, что значит иметь ребенка.

В последнее время она прилагала массу усилий к тому, чтобы вообще ничего не воображать. Воображение стало грабителем, который выскакивал в самый неподходящий момент из-за угла, чтобы отнять у нее покой. Когда ее мысли начинали блуждать неведомо где, она думала об автокатастрофе и представляла, как держит на руках умирающего Карла. Ощущала взрыв, жар, опаляющий ее кожу, удар взрывной волны, сотрясающий ее плоть, мышцы, кости. И видела себя обращающейся — вместе с Карлом — в скелет, внутри которого тушатся ставшие жидкими органы и нетронутое сердце — их общее сердце, — которое отказывается чернеть, несмотря на сжигающее его пламя.

Глава тринадцатая

По собственному определению Максин Гонзага, работы у нее было больше, чем у сборщика дерьма на собачьей выставке. Глория ясно различила в ней стремление помочь. После слушания дела они встретились, и Глория предоставила Максин полный отчет о финансовых делах «Каперко». Они прониклись симпатией друг к дружке — Глории понравилось грубоватое остроумие Гонзага; Гонзага похвалила организованность Глории.

— Вы не поверите, насколько бестолковые мне иногда попадаются люди, — сказала она. — А вы — просто находка.

Второй их разговор состоялся несколько недель спустя — Гонзага позвонила, чтобы пожаловаться на то, каким неуловимым, скользким сукиным сыном оказался Карл Перрейра. Она перепробовала все обычные подходы к такого рода делам и каждый раз утыкалась в глухую стену.

— Все связанные с ним документы уходят в прошлое лет примерно на двадцать, а дальше — ничего, — сказала Гонзага. — Вы его в то время не знали?

— Нет.

— И никто не знал. Вы самая давняя его сотрудница — и единственная из работавших непосредственно с ним, — однако и вам наверняка не известно, откуда он родом.

Глория сказала, что всегда считала Карла уроженцем Лос-Анджелеса.

— Да, но официальная запись о его рождении отсутствует. Он хотя бы в нашей стране родился?

— Думаю, да, — ответила Глория. — Правда, Карл говорил, что корни его в Мексике.

Гонзага сообщила, что наняла частного детектива.

— Мы поступаем так время от времени, — сказала она с таким сожалением, точно это ранило ее гордость. Не согласится ли Глория поговорить с ним? — Если он найдет хоть что-нибудь, — признала Гонзага, — это все равно будет больше того, что смогли найти мы.

Следуя ее указаниям, Глория поехала в ту часть Санта-Моники, что застроена облицованными серой штукатуркой домами. Нужный ей, примыкавший к промышленной зоне квартал с посыпанными галькой дворами показался Глории чистеньким и до чрезвычайности современным; въехав в него, она ощутила себя автомобилем прошлогодней модели. Глория завела свой «додж» на узкую парковку перед скалодромом, салоном загара, еще одним салоном загара и бюро путешествий. Плакаты с изображением Фудзи и Мачу-Пикчу обольщали ее, пока она поднималась по лестнице к двери с табличкой «Фокс. Расследования».

Бесстрастные ультрамодерные эстампы и аскетично облицованные металлом стены придавали офису детектива сходство с устроенным в подводной лодке музеем современного искусства. Час, в течение которого Глория рассказывала Эрону Фоксу, чернокожему детективу в весьма впечатляющем костюме от «Прада», о последних днях Карла, она провела как на иголках. Глория говорила, а детектив проницательно вглядывался в матовое стекло своего стола, детально изучая собственное отражение.

Когда заговорил он, ей стало казаться, что она ему совершенно безразлична: создавалось впечатление, что Фокс ведет совсем другой разговор — и даже в другой комнате — с кем-то еще, не с ней.

Впрочем, детективом Фокс оказался хорошим:

— В Пеппердайне он никогда не учился.

Было уже начало ноября. Фокс показал ей список выпускников того года, в который Карл предположительно закончил университет. Глория провела пальцем по узкому пространству, отделявшему Перкинса, Дугласа, от Перрона, Уолтера.

— Может быть, год не тот, — сказала она.

Фокс показал ей такие же списки за четыре предшествовавших и четыре последующих года.

— Но диплом-то у него был, — сказала Глория.

— Не оттуда.

Фокс достал из папки спасенный ею в офисе диплом, положил его на стол, разгладил.

ПЕПЕРДАЙН КОЛЛЕДЖ

— Вы подразумеваете Пеппердайн с двумя «п», — сказал он. — Пепердайн с отсутствующим вторым «п» — это свидетельство об окончании курсов торговли по почтовым заказам, назвать которые юридической школой в точном смысле этих слов невозможно.

Глория почувствовала себя дурочкой и оттого оскорбилась.

— Уверен, в этом и состояла идея, — сказал Фокс. — Заметить разницу способны лишь очень немногие, иначе какой был бы ему прок от поддельной степени магистра?

Логика, разумеется, неотразимая, но в конечном счете бесполезная, подумала Глория, а затем Фокс снова привел ее в замешательство, сообщив, что ни одного родственника Карла, живого или мертвого, ему обнаружить не удалось.

— Я сделал все, что в человеческих силах, — сказал он и перечислил организации, в которые обращался: архивы округа, общегражданский суд, суд уголовный. Он позвонил в Федеральный совет по условно-досрочному освобождению; в управление маршаллов США; в Службу иммиграции и натурализации; в Налоговое управление; в ФБР. Перелопатил, что потребовало немалой затраты физических сил, старые телефонные справочники соседних округов. Обзвонил больницы и средние школы, перечисленные в документах об окончании Пепердайна. Документы, посвященные проверке кредитоспособности Карла, никаких сведений о временах, предшествовавших июлю 1984-го, не дали; то же самое относилось и к онлайновым генеалогическим базам данных. Просмотр телефонных счетов Карла за последние шесть месяцев показал, что звонил он только в офис и — дважды — в квартиру Глории.

— Он как будто прилетел с другой планеты, — сказал Фокс.

— Должен существовать… э-э… архив или… что-нибудь, чего вы не проверили, — сказала Глория. — Он же не двадцать лет назад родился.

— Может, и двадцать. Он не мог участвовать в программе защиты свидетелей?

— Если и мог, по-вашему, я знала бы об этом?

— А не находился ли он в бегах от кого-нибудь? От бывшей жены?

Глория нахмурилась:

— Насколько мне известно, нет.

— Обычно люди удирают из города, если у них возникают нелады с законом. Из-за долгов, из-за налогов, которые они не в состоянии заплатить.

— На него это не похоже.

— В таком случае он был просто-напросто анахоретом, — сказал Фокс.

Определение ей не понравилось, однако точность его становилась все более очевидной.

Фокс сказал:

— Он не первый такой. У меня был когда-то клиент из Восточного Лос-Анджелеса, который хотел, чтобы я держал под наблюдением его квартиру. Был совершенно уверен, что кто-то пытается проникнуть в нее. Психопат. Обклеенные фольгой стены и так далее. Почему он поверил мне, я не знаю. Он отказался от моих услуг, когда я сказал ему, что в течение месяца никто к его жилью и близко не подходил. Я навел кой-какие справки — и что же? Он оказался наследником состояния Грациано. Слышали о таких?

Глория о таких не слышала.

— Они производят джинсы, — пояснил Фокс. — Дорогие. Перепачканные в грязи.

— Нет, не знаю.

— Короче говоря, семья не имела о нем никаких сведений вот уж пять лет — с тех пор, как он обчистил свой трастовый фонд и сбежал. Сменил имя, ухитрился уничтожить в архивах все сведения о себе, снял дерьмовую квартирку и спал на брошенном на пол матрасе. Позже я узнал, что все деньги фонда, двадцать миллионов, он хранил под кроватью. В полуфуте над землей. — Фокс покачал головой. — Не удивительно, что он питал параноидальный страх перед грабителями. Я все это к чему: если человек захочет остаться совсем один, это не так уж и трудно устроить.

Теперь Глории начало казаться, что Карл намеренно оборвал все связи с людьми и разбросал кусочки, из которых состояла складная картинка его прежней жизни, по площади, достаточно большой для того, чтобы предотвратить ее повторную сборку. Его настойчивое стремление к замкнутому, уединенному существованию, до сих пор не представлявшееся ей сколько-нибудь важным, ныне смущало и сердило ее. Может быть, он хотел очистить свою жизнь от сора, чтобы облегчить жизнь тем, кому он не безразличен. (Теми, тут же сообразила Глория, была она.)

Пустоты в жизни Карла породили в Глории параноидальное отношение к ее собственной. Не оторвана ли подобным же образом от людей и она сама? Если она умрет, кто обнаружит ее тело? Кто приведет в порядок ее дела?

Кто оплачет ее, если вообще кто-нибудь оплачет?

Максин Гонзага пока еще не отказалась от надежды на появление какого-нибудь родственника Карла. Существовали также охотники на наследников, отыскивавшие запропавшую родню умершего человека, беря за это приличный кусок его наследства — четвертую часть, а то и больше. Может быть, они кого-нибудь откопают? Пока же Гонзага подготовила все необходимое для инвентаризации и опечатывания дома Карла.

В первое после Дня благодарения воскресенье Глория поехала туда, чтобы забрать оставленную на полу спальни сумку со своей одеждой.

Она решила в последний раз пройтись по дому, попрощаться с ним. Насколько она знала, права войти в него еще раз у нее уже не будет. И потому устроила для себя экскурсию, оживившую сохраненные ею воспоминания: о месте на софе, где — в ее воображении — впервые соединились их руки; о падении коробок в задней комнате; о дурацкой, вечно перегоравшей лампочке в ванной… о целой жизни, ею так и не прожитой.

История получалась совсем неплохая. Вроде той, о кровати на пляже. Она начала посмеиваться над своей ложной ностальгией, а кончила тем, что уселась на долбаной кухне и поплакала.

Это следует прекратить.

Она боялась стереть ненароком линию, отделяющую реальное от нереального. Может быть, тебе стоит все это записать, подумала она, так ты сможешь удерживать первое отдельно от второго.

На рабочем столе кухни стояла гигантская, похожая на портативный ядерный реактор, банка с кофе. Глория приподняла ее. В день предварительного слушания дела о наследстве Карла банка была почти полной. Теперь кофе в ней осталось на три-четыре чашки. Неужели это она столько выпила? Вот тебе и объяснение бессонницы.

Глория сняла с банки крышку, заглянула в ее приятную глубину. Аромат кофе снова напомнил ей о Карле. Офис у них был маленький, и в первые дневные часы пахло в нем, как в «Старбаксе». Глория потягивала кофе на протяжении всего дня, Карл ограничивался двумя чашками — этого требовала его диета.

Его диета. Глория улыбнулась.

Правила диеты Карла она заучила, однако лежавших в основе оной руководящих принципов так и не усвоила. Никакого мяса — только курятина по воскресеньям, после церкви. И никакой рыбы; чем ниже стояло живое существо в цепи питания, тем пущего уважения заслуживало. («Слабейший нуждается в наибольшей защите», — говорил Карл.) Никакого кофеина помимо ежедневных двух чашек; никакого спиртного; никакого рафинированного сахара; виноград, но не виноградный сок. Карл любил клюкву и потреблял ее в чистом виде.

— А не кисловато ли?

— Потому я ее и люблю.

Он забрасывал в рот несколько ягодок, и его передергивало. Частью вегетарианская, частью мормонская, частью органическая. Если у его диеты и имелось название, оно могло быть только одним: «Карлперрейризм».

Глория усмехнулась. И решила взять банку с собой.

Направляясь к выходу из дома Карла, она зашла в гостиную и забрала лиловую урну.

Домом Глории замыкался один из глухих переулков Западного Голливуда, находившийся неподалеку от Стрип. Парковаться здесь могли только машины местных жителей, что не позволяло посетителям ночных клубов оккупировать с полуночи до пяти утра тротуары переулка. Глория знала все здешние машины и мгновенно заметила незнакомый ей «катлэсс суприм».

Впрочем, проглядеть «катлэсс» было трудно — он перегородил ее подъездную дорожку. То же самое делал когда-то Реджи.

Она поставила «додж» перед пожарным гидрантом и вылезла наружу, прижимая к себе жестяную банку и урну. Необходимо было определить их в безопасное место, пока ей на стекло не налепили штрафную квитанцию. Женщины, служившие в дорожной полиции Западного Голливуда, были едва ли не самыми ревностными из всех, известных современному миру, их злоязыкий садизм нередко наводил Глорию на мысль, что им-то и следовало бы править в зачаточных африканских государствах. Она перешла с шага на рысцу, сжимая в кулаке, точно четки, ключи.

То, что мужчина, стоявший у ее двери, — полицейский, Глория определила сразу. Он мог повязать хороший галстук, однако туфли его все равно остались обшарпанными. Внушительное когда-то телосложение не выдержало, как и в случае Реджи, тягот кабинетной работы: за продвижением по службе последовал переход в более тяжелую весовую категорию.

Лицо у мужчины было серьезное — лицо ученого, внушившее Глории уверенность в том, что перед ней отнюдь не рядовой следователь УПЛА. По физиономии Реджи вечно блуждал выводивший ее из себя легкий намек на ухмылку А этот джентльмен окинул ее взглядом снайпера.

— Мисс Мендес? — спросил он.

— Вы мешаете мне подъехать к дому, — ответила Глория.

Они вернулись к машинам.

— Детектив Воскбоун, — представился он. — Найдется у вас несколько минут?

— Конечно. — Она указала в конец квартала: — Поезжайте к стоянке у ресторанов. На Сансет. Я буду ждать вас дома.

Он уехал, Глория вошла в свою квартиру, оставив дверь не запертой. Дожидаясь его, она сварила кофе, потратив на это почти все содержимое банки.

Воскбоун вошел в кухню, держа руку в кармане пиджака — словно пистолет собираясь достать. Впрочем, достал он конверт и слегка согнул его в ладони.

— Не хотите ли?..

— Спасибо. — Он принял от Глории и чашку кофе, и приглашение присесть. Говорил Воскбоун деревянным голосом робота.

— Вас ко мне Реджи подослал?

Воскбоун поморгал, глаза его просканировали Глорию:

— Нет, мэм. Реджи — это кто?

— Мой бывший муж. Он тоже детектив. Работает в Западном Лос-Анджелесе.

— Угу, — произнес Воскбоун. После чего извлек из другого кармана блокнот и ручку.

— Я подумала, может, он разыграть меня надумал. Детектив Реджинальд Л. Солт. — Глория помолчала, глядя, как Воскбоун записывает это. — Номер его значка вас не интересует?

Воскбоун бледно улыбнулся, отпил кофе и отставил чашку в сторону:

— Я пришел поговорить о капиталах Карла Перрейра. Вы ведь помогали нам разобраться в финансовых делах покойного, верно?

— Насколько это было в моих силах.

Разговаривая с полицейским, Глория всегда поневоле переходила на оборонительный тон, бывший результатом не прежних ее столкновений с законом, но супружеской жизни.

— Максин просматривала банковские счета мистера Перрейра и заметила в поведении одного из них нечто странное. — Воскбоун достал из конверта и вручил ей небольшую пачку скрепленных степлером документов. — Это счета «Каперко». Ими управляли вы, верно?

— Насколько я могу судить, здесь все в порядке.

— Проблема не в них, — ответил Воскбоун, вынимая из конверта еще одну пачку. — Вот, посмотрите, это личный счет мистера Перрейра.

Он вручил ей и эти бумаги с оттисненными на них оранжевыми эмблемами Калифорнийского федерального банка.

— С ними вы когда-нибудь дело имели?

— Нет.

— В поведении этого счета присутствует определенная система. — Воскбоун показал ей несколько листков подряд: — Видите?

Она увидела.

Большую часть времени на счету Карла не было почти ничего. Однако через каждые несколько недель на нем появлялось то или иное количество тысяч долларов, которые затем снимались. Это повторялось месяц за месяцем, начиная со времени открытия счета в 1985 году.

— Максин получила копии его чеков и сопоставила их с флуктуациями этого счета. Обыкновенно счет мистера Перрейра пустовал, как только на него поступали деньги, он сразу оплачивал все: ипотечные проценты, машину, телефон и так далее. А то, что оставалось, — неважно сколько — снимал наличными — наверное, на продукты, бензин и тому подобное.

Воскбоун показал Глории еще одну страницу:

— Если сложить деньги, которые прошли через этот счет в прошлом году получится чуть меньше сорока восьми тысяч долларов. Эту сумму он и указал как свой доход в прошлогодней налоговой декларации. — Воскбоун показал ей и декларацию тоже. — Как по-вашему миссис Мендес, сколько зарабатывал мистер Перрейра?

— Я не знаю.

— Но ведь больше сорока восьми тысяч в год?

— Да.

— Вы работали в «Каперко», знаете об этой компании все. Дела ее шли хорошо?

Глория кивнула.

— Угу. В таком случае, как бы вы оценили доход мистера Перрейра?

Карл платил ей гораздо больше того, что могла ожидать секретарша со всего лишь средним образованием, — плюс премии и надбавки. Собственно говоря, больше сорока восьми тысяч в год — достаточно, чтобы понять: цифры, увиденные ею, нелепо низки.

— Не знаю, — сказала она.

— Максин, исходя из налоговых деклараций компании и предоставленных вами бюджетных показателей, пришла к выводу, что мистер Перрейра зарабатывал около двухсот или трехсот тысяч долларов в год. Самому себе он жалованье не платил, поэтому в бюджет компании такого рода выплаты не попадали. Как вы считаете, ее оценка — двести-триста тысяч в год — разумна?

Глория ответила:

— Да.

— Угу. — Воскбоун откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки. — Хорошо. Стало быть, эти доходы он скрывал. Жил от одного пополнения личного счета до другого. Но если он зарабатывал суммы, превышавшие эти пополнения…

Воскбоун помолчал.

— Как вы думаете, куда могли уходить эти деньги?

На лице его застыло выражение книжного червя.

Кабинетного ученого. Глория готова была поспорить, что по математике он и в школе, и в колледже был первым. А стал копом — следствие заниженной самооценки? Или его работа доставляет ему наслаждение? Похоже, ему хочется выжать ее досуха и получить пригодный для питья сок покаяния.

Она покачала головой и ответила:

— Я действительно не знаю.

— Был у мистера Перрейра офшорный счет?

— Не знаю.

— Угу. А значительные траты были?

— Он много тратил на благотворительность, — сказала Глория.

— Это нам известно, — ответил Воскбоун. — Максин сопоставила чеки мистера Перрейра с поведением его личного счета. В конце июня или в начале июля на счету появлялись серьезные суммы — и так в течение двадцати лет. Был еще очень большой депозит в феврале девяносто первого, отвечавший сумме, которую мистер Перрейра заплатил за свою «хонду», а заплатил он наличными. В последнем июле мистер Перрейра положил на счет больше двадцати тысяч, за чем последовал шквал пожертвований. То есть, когда возникала необходимость в больших расходах, у него появлялись потребные для них деньги. А все остальное время он эти деньги где-то прятал, словно боясь положить их на свое имя.

Глория видела, как Воскбоун выжидающе смотрит на нее, но сопротивлялась желанию ответить.

— Мистер Перрейра когда-нибудь вручал вам крупную денежную сумму? — спросил Воскбоун.

— Нет.

— Ни на хранение, ни в виде подарка?

— Нет, — повторила она. — Он выписывал мне зарплатный чек — и все.

— Вообще-то, никакими юридическими последствиями это вам не грозило бы, — сказал Воскбоун, и Глория мгновенно поняла: врет.

— Зачем же тогда задавать мне такой вопрос? — поинтересовалась она.

— Вы были очень хорошо осведомлены о его делах.

— Преследовать его за неуплату налогов вы не сможете, — сказала Глория. — Он умер.

— Если неуплата налогов как-то связана с его собственностью, мы обязаны учитывать это, — заявил Воскбоун. — А скажите, почему наш разговор так вас расстраивает?

От настоящего ответа Глория воздержалась.

— Мы с Карлом были очень близки, — сказала она взамен. — И мне трудно представить его прячущим где-то деньги.

— Существовал ли кто-нибудь, кому он мог их отдавать?

— Не думаю.

Воскбоун кивнул. Взгляд его снова стал оценивающим.

— Не хотите еще кофе? — спросила Глория.

Он улыбнулся:

— Я и с этим пока не справился.

Она встала, налила себе вторую чашку.

— Стало быть, Реджи Солт, — сказал Воскбоун. — Западный Лос-Анджелес, так?

— Это если не начинаются серьезные беспорядки, — ответила она. — В подобных случаях его посылают в Уоттс, успокаивать народные массы.

Она взглянула на Воскбоуна и прямо-таки увидела, как заработала спрятанная в его черепной коробке машина: введена шутка, шутка не распознана, стереть шутку.

— А я работаю, не покидая центра города. Исполняю поручения суда, того или иного.

— То есть вы следователь Управления окружного прокурора?

— Не совсем… — И, прежде чем она успела задать следующий вопрос, Воскбоун произнес: — Джозеф Ч. Геруша.

— Простите? — удивилась Глория.

— Известен вам человек по имени Джозеф Ч. Геруша?

— Нет.

Воскбоун кивнул:

— А вот Карлу Перрейра такой известен был.

— И кто же он, этот Джозеф… как там дальше?

— Джозеф Ч. Геруша.

— Ну и имечко, — сказала Глория.

— Оно стоит на ипотечной записи мистера Перрейра, — сказал Воскбоун.

Пауза.

— Что? — выдавила Глория.

— Геруша — сопоручитель мистера Перрейра.

— Но кто он?

— Понятия не имею, мэм. Мы думали, что это может быть известно вам. Вы никогда не встречали человека с таким именем? Мистер Перрейра не упоминал его в вашем присутствии?

— Нет, — сказала Глория. У нее начала кружиться голова. — Но почему никто не обнаружил это имя раньше?

— Максин работает с документами без спешки, — ответил он. — А их очень много. Что делал мистер Перрейра до того, как заняться игрушками?

— Не знаю, — ответила Глория.

— Имелся у него компаньон или, может быть, деловой партнер?

— В то время мы с ним знакомы не были. О каких-либо других своих занятиях он никогда не рассказывал. Думаю, он управлял компанией в одиночку. Карл говорил мне, что я первая, кого он нанял, потому что я — единственный человек, в обществе которого он способен спокойно просуществовать восемь часов кряду.

Она примолкла, чтобы набрать воздуха в грудь, подняла к губам чашку. Как она выпила кофе, Глория не помнила, однако чашка оказалась пустой.

— Угу. А что насчет займов? — спросил Воскбоун. — Долгов?

— Каких долгов?

— Ну, скажем, связанных с провалившимися деловыми проектами.

— Я таких не помню.

— Он принимал наркотики, пил?

— Ни разу в жизни. — Она обнаружила, что опять начинает злиться. — Да и какое это имеет отношение к Джозефу… как его там?

— Я просто задаю вам вопрос, мисс Мендес. Он не играл?

— Однажды я купила лотерейный билет. Так Карл целый месяц называл меня любительницей легкой поживы.

— Угу, — покивал Воскбоун. — Стало быть, игроком он не был.

— Нет.

Кивал Воскбоун довольно долго — похоже, что-то заело в программе. А затем вдруг встал и произнес:

— Если припомните что-нибудь, сразу звоните, не стесняйтесь.

Он положил на кухонный стол визитную карточку.

— Спасибо за кофе, — прибавил он и, одарив Глорию чисто символической улыбкой, покинул кухню.

Она осталась стоять, прислонившись к разделочному столу и сжимая в руках чашку.

Сейчас она чувствовала себя уязвленной еще сильнее, чем в тот раз, когда Фокс ткнул ее носом в поддельный диплом. В ее представлениях о Карле образовались две большие дыры, а кого в этом следует винить — его или себя, — сказать с уверенностью она не могла.

Да и почему необходимо кого-то винить? Почему не смириться с тем фактом, что, по сути дела, она не знала Карла досконально?

Потому, что я знала его, заверила себя Глория.

Последнее, что ей сейчас требовалось, это еще одна чашка кофе, но нужно же было занять чем-то руки. Глория сорвала с огромной банки крышку, сунула в нее чайную ложку. Кофе в банке осталось кот наплакал, всего на одну заварку и хватит.

Глория открыла кофеварку, наклонила над ней банку, помолотила, как уличный барабанщик, по ее донышку. Подержала немного, для верности, и тут вдруг увидела, что донышко банки сместилось.

Перекосилось, что ли. Или — провернулось.

Донышко не было сплошным.

В него был вмонтирован диск диаметром чуть меньше, чем у собственно донышка, и диск этот — от ее ударов, наверное, — слегка повернулся; между его ободом и стенкой банки появился небольшой зазор, в котором застряло несколько крупиц кофе.

Глория попыталась приподнять диск, подцепив ногтем, однако диск держался крепко, и ноготь она сломала. Выругавшись, Глория обмотала палец бумажным полотенцем и схватила вилку. Диск оторвался от банки, под ним обнаружилась пачка бумаг, аккуратно сложенных и перетянутых круглой резинкой.

Глория опустила банку на стол.

Там не деньги. На этот счет у нее сомнений не было. Ей хотелось коснуться бумаг, но с другой стороны, вдруг поняла она, и не хотелось. Совсем.

И Глория просто вывалила их на пол. Крупицы молотого кофе рассыпались по ее безупречно чистому линолеуму, связка бумаг упала на него, точно мертвая птица.

Глория подобрала их, подкинула на ладони. Они почти ничего не весили, воздух и воздух. Раз они такие легкие, решила Глория, ничего важного в них содержаться не может. Тайны должны быть увесистыми — ведь так?

Стыд и срам, сказала она себе, теперь ты уже и бумажек боишься. Извлеченных из банки с кофе. И, стянув с бумаг резинку, развернула их.

Бумаги оказались фотокопиями финансовых отчетов: отчетов инвестиционного банка, о котором Глория никогда не слышала, посылавшихся по адресу, о котором она тоже никогда не слышала. Отчеты содержали информацию о принадлежавшем Джозефу Чарльзу Геруша счете в банке «Маль-Вёрдхэм Секьюритиз», а отправлялись они по почте — в Калвер-Сити.

— О господи, — пролепетала Глория.

По данным за последней октябрь, на счету Джозефа Геруша лежало десять миллионов шестьсот девять тысяч четыреста пятьдесят восемь долларов и тридцать три цента.

Глава четырнадцатая

Собственно говоря, длительные размышления Глории не потребовались. Воскбоун ей не понравился, и звонить ему перед тем, как отправиться по указанному в финансовых отчетах адресу — Калвер-Сити, северное отделение «Почтовой службы США», — она не стала.

Удачно найденная парковка внушила Глории неоправданный оптимизм. Она вошла в почтовую контору и попросила о встрече с управляющим. Ожидая исполнения этой просьбы, она наблюдала за послеполуденной очередью — девять человек, — медленно продвигавшейся к единственному работавшему окошку, за которым сидела латиноамериканка одних примерно с Глорией лет. Окошек здесь насчитывалось еще пять, но в каждом красовалась пластиковая табличка:

ОКНО ЗАКРЫТО

ПРОСИМ ОБРАЩАТЬСЯ

В ЛЮБОЕ ИЗ ОТКРЫТЫХ

Стоявшая перед работавшим окошком красивая блондинка отбросила назад упавшие ей на глаза светлые волосы и облизала губы. Латиноамериканка взвешивала и штемпелевала желтые конверты, возвышавшиеся перед нею двухфутовой стопкой. Портфолио свое рассылает, подумала Глория.

В конце концов актриса удалилась, латиноамериканка позвонила, вызывая подмогу, в стоявший перед ней на столе колокольчик. Появился еще один почтовый служащий, вьетнамец, с чьих плеч привольно свисала сорочка, которая любому другому человеческому существу пришлась бы в обтяжку Вся очередь благодарно содрогнулась.

Однако, едва лишь он появился, латиноамериканка выставила и в своем окошке табличку:

ОКНО ЗАКРЫТО

ПРОСИМ ОБРАЩАТЬСЯ

В ЛЮБОЕ ИЗ ОТКРЫТЫХ

и удалилась.

— Какого хера? — поинтересовался лысеющий мужчина в клетчатом костюме. И переместил из одной руки в другую упаковку желтых пластиковых флаконов. — Какого хера тут творится?

Ко времени, когда пришел, чтобы отвести Глорию к управляющему, придурковатого обличия молодой человек с прической Билла Гейтса, очередь укоротилась еще на два человека. Мужчина в клетчатом костюме гневно переминался с ноги на ногу. Глория попрощалась с очередью сочувственным взглядом и пошла за стойку с окошками — в заднюю дверь, а затем по проложенному сквозь скопление коробок, ящиков и тележек тесному лабиринту к двери, на которой значилось: В. БИДДЛЬ.

В. обозначало Веру. Желеобразную и одышливую. С лазурной тенью для век и в очках с усыпанной искусственными бриллиантами оправой — сильно ухудшенная версия мамаши из комедийного сериала 1950-х. В пальцах с красиво раскрашенными под мрамор ногтями Вера вертела спичечную книжечку.

— Нет, этого я вам не скажу, — радостно сообщила она, услышав от Глории просьбу поделиться с ней сведениями о Джозефе Геруша.

— Но…

— У нас правила, — сказала Вера. Она закурила сигару, затянулась, пристукнула ею, чтобы стряхнуть пепел, по стоявшей на столе табличке не курить. — Это вопрос тайны личности.

— Понимаете, — сказала Глория, — умер один человек…

— Мистер Геруша!

— Нет, но…

— Тогда извините. — Вера воткнула сигару в рот и протянула через стол руку: — Рада была познакомиться с вами. Приятного вам дня. Дорогу вы найдете. Пока.

В приемной мужчина в клетчатом костюме уже орал на вьетнамца:

— В чем, мать твою, проблема?

Стоявшая в очереди пожилая дама пробормотала:

— Ну и люди.

Кого она имела в виду, клерка или клиента, Глория не поняла. Возможно, обоих. Клерк, обладавший примерно такой же живостью реакций, какая обычно присуща брынзе, плюс увечным английским языком, никакой авторитетности изобразить, естественно, не мог и, когда «Клетчатый» грозно поинтересовался, почему это он не желает отправлять по почте в Коннектикут двадцать четыре флакона жидкости для снятия лака с ногтей, сильно напрягся в поисках ответа, отчего его грамматика только еще больше пострадала.

— Воспламеняемо, — ответил клерк.

— Это косметика, — заявил «Клетчатый», — тоже туда же, «воспламеняемо»! На востоке этот гребаный бренд не продают, и она каждый день звонит мне из Йельского, мать его, университета. Ты понимаешь, что она учиться не может? Ты, на хер, деньги, которые я за ее учебу плачу, по ветру пускаешь.

Глория решила, что «Клетчатый» — скорее всего, мелкая сошка какой-то расположенной поблизости киностудии, сосланная из Вашингтона в ее выстроенное в ложном стиле ар деко поселение для служащих, которое кишит бухгалтерами и такими же, как он, недоумками. Почему он не воспользовался «Федеральным экспрессом»? Почему стоит в очереди в жалкой почтовой конторе? Потому что мудак, да еще и разбора самого мелкого.

Клерк поднял перед собой ламинированную инструкцию:

ОПАСНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

ОТПРАВЛЯТЬ ПЕРЕЧИСЛЕННЫЕ

НИЖЕ МАТЕРИАЛЫ ПО ПОЧТЕ

ЗАПРЕЩАЕТСЯ

Условное изображение пистолета; такое же — бомбы (с приделанным к ней и уже горящим бикфордовым шнуром); такие же — распылителя краски, канистры бензина, бутылки, украшенные этикеткой с черепом и костьми… Клерк, указав на изображение пламени и значок Ø, сказал:

— Воспламеняемо! Почтой посылать невозможно!

— Я их дочери посылаю, долбоеб!

Клерк беспомощно замахал колокольчиком, взывая:

— Вера, Вера…

— Эй, ты. Жопа. Ты меня слышишь?

— Вера!..

— Эй!

«Клетчатый» бросил свою упаковку на пол, перегнулся через стойку, схватил клерка за грудки. Теперь уж тот завопил ВЕРА ВЕРА ВЕРА от всей души. Люди, стоявшие в очереди, смутились, сконфузились, окаменели; кое-кто, впрочем, торопливо направился к дверям. «Клетчатый», сжимая, точно влюбленный, ладонями лицо клерка, орал: «Ты, жопа с ушами! Вали отсюда обезьян своих ебать, хер моржовый!» Клерк выпустил из руки колокольчик, и тот ударился об пол с коротеньким «дрынь».

Из задней двери выскочила, громко топая, спасательная команда численностью в одну женщину, Веру Биддль. Увидев, что происходит, она подбежала к «Клетчатому» и потянула его на себя, точно заевшую дверцу холодильника. «Клетчатый», отпустив клерка, повернулся к ней. Вера кричала что-то про полицию и про «убирайтесь из моей конторы»…

Но тут «Клетчатый» замахнулся и въехал ей в лоб кулаком.

Наступила странная тишина, нарушавшаяся лишь топотком отлетавшей от «Клетчатого» спиной вперед Веры. Потом она рухнула на пол. И все пришло в движение: клерк метнулся к висевшему на стене телефону; «Клетчатый» бросился к двери; двое мужчин из очереди ринулись за ним, норовя задержать его. Из задней двери высыпали, помаргивая, точно вышедшие из пещеры на солнышко троглодиты, остальные служащие почтового отделения.

Глория быстро обогнула стойку.

— Я медсестра, — сказала она также выбежавшей в зал латиноамериканке. — Есть у вас лед?

Они проскочили уже знакомым Глории лабиринтом в кухоньку, укрывавшуюся за высокими рулонами пузырчатой пленки. Латиноамериканка достала из холодильника лоток с кубиками льда, нашла полотенце, посгибала над ним лоток, высыпала в него кубики.

— Приложите лед на две минуты к лицу, потом на минуту отнимите, потом приложите на три минуты и снова отнимите на минуту, — сказала Глория. — Потом еще две, и — минута без льда, еще три, и опять минута без льда. Поняли? И главное, не отходите от нее ни на шаг. Она лекарства какие-нибудь принимает?

Латиноамериканка пожала плечами:

— Может быть.

— Сейчас я это выясню, — сказала Глория. — Где ее кабинет?

ЕЙ ПОТРЕБОВАЛАСЬ ВСЕГО ЛИШЬ МИНУТА, чтобы понять, как войти в базу данных, хранившуюся в компьютере Веры Биддль. Глория списала адрес Джозефа Геруша, а затем неторопливо вернулась в главный зал. И изумилась, увидев, что латиноамериканка выполняет полученные ею смехотворные инструкции тютелька в тютельку, засекая по часам время. Прочие служащие, разбившись на группки, переговаривались, печально и тихо, как на похоронах. Вера мигала, точно торговый автомат, стеная и уверяя, что у нее сломан нос. «Клетчатый» исчез, мужчины, пробовавшие его задержать, пытались втолковать что-то женщине в штанах цвета хаки, упрямо твердившей и им, и всем присутствующим: «Мы все видели, я сама все видела, мы все, я дам показания, я его опознаю». Вьетнамец стоял у стола с посылочными бланками, подравнивая ножичком ноготь и изучая плакат, объяснявший разницу между письмами с уведомлением и заказными почтовыми отправлениями.

— Думаю, хватит, — сказала Глория латиноамериканке. — Хотя, может, и стоит отправить ее на рентген.

Глава пятнадцатая

Адрес, как вскоре выяснилось, принадлежал банку, находившемуся в Тарзана.

— Как давно мистер Геруша арендует у вас клиентский сейф? — спросила Глория.

Менеджер банка, Эд Хикс, ответить на этот вопрос с ходу не смог.

— Честно говоря, я его не помню, — признался он.

Хикс был мужчиной бледным и веснушчатым, заточенным в офисе, очень похожем на многие из тех, в каких ей довелось побывать: не в меру изумрудный ковер, настольные часы с якобы бронзовыми стрелками, настенный календарь с видами пляжей.

— Вам известно, что он здесь держит?

— Простите, — сказал Хикс. — Рассказывать об этом я не имею права. Уверен, вы понимаете почему, — даже при нынешних обстоятельствах я не могу показать вам содержимое его сейфа, если, конечно, вы не предъявите мне какое-нибудь официальное требование либо решение суда.

— Но хотя бы как мне связаться с мистером Геруша, вы объяснить можете? — спросила она. — Пожалуйста.

— Простите, но…

— Мне необходимо увериться, что мистер Геруша получит то, что ему причитается, — сказала Глория. — Его может ожидать очень значительное наследство. Один связанный с ним человек мог оставить ему… согласитесь, что мистеру Геруша следует знать об этом.

Хикс вздохнул:

— Не сомневаюсь, однако…

— Может быть, я могла бы оставить ему записку, а вы ее передали бы, а?

— Гарантий того, что он ее получит, нет, — сказал Хикс. — Я не уверен, что он вообще появляется здесь. Я, во всяком случае, ни разу его не видел.

— Я всего лишь хочу отправить ему письмо, — настаивала Глория. — Если он не ответит, я его больше беспокоить не стану. И откуда у меня адрес, тоже ему не скажу.

— Мисс…

— Послушайте, я же не собираюсь продавать этот адрес кому-то, или бомбить мистера Геруша бланками почтовых заказов, или еще что-нибудь. Я хочу сделать доброе дело. — Она улыбнулась. — Я ему даже письмо посылать не стану. Пошлю мою визитную карточку.

Хикс, помолчав, сказал:

— Почтовый адрес.

— Спасибо.

— Но и не более того. Я серьезно.

— А мне больше ничего и не нужно. Спасибо. Огромное, огромное спасибо.

Он сложил пальцы домиком, словно стараясь принять окончательное решение. И, подумав, сказал:

— Ну хорошо.

И застучал по клавишам компьютера.

— Венис, номер один, один…

— Пять, ноль, семь, — закончила за него Глория. — ЛА, девять, ноль, ноль, три, четыре. Так?

— Так, — ответил Хикс.

— Почтовое отделение в Калвер-Сити. Я к вам оттуда и приехала.

— Хм, — удивился Хикс. — Как странно.

Он откинулся на спинку своего кресла, словно желая убраться подальше от компьютера, пока тот не проделал чего-то еще более странного. Не выставил, скажем, из экрана водяной пистолет и не пустил в него струю.

— Одно я вам сказать могу, — произнес он. — Мистер Геруша арендует у нас клиентский сейф больше двадцати лет. Раньше он находился в другом отделении банка, а когда его закрыли, сейф переместился сюда. Но помимо этого, не знаю, что еще вам…

И, помолчав, добавил:

— Сожалею, что не смог сделать для вас большего.

Глория поблагодарила его и сказала, что они, возможно, еще увидятся.

ФИНАНСОВЫЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ «Маль-Вёрдхэм Секьюритиз» сказал ей, что лично Джозефа Чарльза Геруша он не знает. Они обменивались письмами, которые содержали лишь платежные поручения и инструкции по управлению вкладом. Глория попыталась вытянуть из него что-нибудь сверх этого, однако он твердил, что даже если бы у него и имелись какие-либо сведения, раскрытие их было бы разглашением тайны личности.

Глория вооружилась списком использованных Эроном Фоксом источников и приступила к собственному частному расследованию. Ей удалось отыскать пару мистеров Геруша, ни один из которых не знал ни Джозефа, ни Чарльза. Один найденный через Интернет Дж. Геруша оказался отставным флотским офицером по имени Джек, жившим в Тарзана и понятия не имевшим, о ком она, к чертям, говорит, но с большим удовольствием отделавшим на все корки — изъясняясь на скудном, да к тому же и искалеченном сильным акцентом английском, — правительство, которое урезало его былые льготы, и как, к чертям, прикажете жить ветерану, или они думают, что он потерял на Мидуэе палец от нечего делать, и потому обходятся с ним как с пустым местом, вот именно, да, как с пустым местом…

— Спасибо, что уделили мне время, — сказала Глория и положила трубку.

Она принялась обзванивать больницы. И те тоже отвечали ей коротко и отрицательно. Эйфория, вызванная находкой нового следа, начала выдыхаться.

В конце концов она позвонила в Управление коронера.

— С чем связан ваш вопрос?

— Я… его жена, — ответила Глория. — Разыскиваю его уже… довольно давно.

Молчание, позвякивание ключей.

Затем: о да, есть у нас такой.

Глория, метнувшаяся поперек кровати, чтобы схватить ручку, сшибла на пол чашу с попкорном.

— Когда его доставили? — спросила она.

Телефонистка назвала дату. Глория записала ее, сказала спасибо и подняла листок с датой перед собой, вглядываясь в него, точно в зверька, которого ей надлежало препарировать.

Джозеф Чарльз Геруша скончался за неделю до исчезновения Карла.

РЕДЖИ ПРИШЛОСЬ ДОЛГО УЛАМЫВАТЬ, но в конечном счете он согласился позвонить в пару мест и замолвить за нее словечко. Выяснилось к тому же, что он друг-приятель заместителя коронера, Джерома Вюрлицера.

— Ты мне должна, — сказал Реджи. — В который раз.

Глория съехала со скоростной магистрали не там, где следовало, — в итоге ей пришлось покружить по Восточному Лос-Анджелесу, прежде чем она добралась до больницы округа — Медцентра окружного суда. Площадь перед ним украшали каменные сферы, придававшие ей сходство с доской для китайских шашек, на которой осталась не законченная богами партия. На одной из сфер неуютно сидела женщина, поглядывая одним глазом на неугомонное трехлетнее дитя, а другим на далекое окно. Интересно, подумала Глория, какова цель ее бдения?

У больницы толпились на тротуаре осоловелые пациенты, привлеченные тележкой, с которой бойко велась торговля кофе и жирными панини. Мужчины, женщины, несколько умученных до бесполости больных. Лица у всех были горестно разочарованные — как будто их заставили запить горсть слабительных таблеток коктейлем «Мартини», в котором джин был заменен жидкостью для прочистки сточных труб. Сложись все иначе, подумала Глория, глядишь, и мне пришлось бы пройти через такие же, как у них, испытания. И слава богу, сказала она себе, что не пришлось. Посмотри на них: глаза, как нефтяные скважины, кожа, как загустевший клей. Считай, что тебе повезло.

Глория заставила себя несколько раз мысленно повторить эту фразу, не веря в нее до конца, но надеясь, что так она укоренится в ее сознании.

Офис коронера находился в желтовато-коричневом здании, стоявшем за широкой полосой горячего асфальта. «Додж» Глории медленно ехал мимо рядов черно-белых автомобилей Управления шерифа, устрашающих, поблескивавших, как обсидиан, лимузинов. Направляясь к двери, она прорезала торнадо мошкары, миновала патрульщика — в шлеме с опущенным щитком. Он покивал ей, совершенно как Дарт Вейдер.

Она ожидала увидеть гулкие залы и покрытых отвратительными шрамами карликов славянской национальности, спешащих куда-то, дабы забрать там мозги или еще что-либо потребовавшееся главному из здешних обезумелых ученых. Ничего подобного. Шумное правительственное учреждение, вроде Отдела транспортных средств, минус аура близящегося сумасшествия.

Плюс запах.

Он ощущался уже в вестибюле. Запах гниющей плоти.

Расписываясь в регистрационном журнале, Глория старалась дышать через рот. Сидевшая в регистратуре медицинская сестра сказала ей:

— Мы очень не рекомендуем нашим гостям смотреть на трупы.

— Я знаю, — ответила Глория. — Спасибо, но я все же рискну.

— Вы можете провести опознание по фотографии.

— Мой психиатр считает, что мне необходим непосредственный контакт с трупом.

Сестра пожала плечами:

— Дело ваше.

Вюрлицер отсутствовал, однако оставил указания своему помощнику и тот ожидал ее. Ей сказали, что она должна пройти в дверь с табличкой СКЛЕП и спуститься вниз. Смрад возрастал на лестнице по экспоненте, Глории пришлось держаться за перила и останавливаться через каждые несколько ступенек, чтобы свыкнуться с ним и прокашляться. Уже в самом низу она услышала голос:

хавай пидор что найдешь не еби мне больше нервы я б таких как ты травила тухлой пидорской консервой

Глория открыла дверь, найденную ею в укромном углу «склепа». Молодой человек в смахивавших на пышки наушниках протирал, стоя вполоборота к ней, пол. Вернее, приплясывал, держа в руках швабру, в слышном только ему ритме.

— Я тебя зарежу ниггер слушай что я говорю повторяй за мною пидор Ди-Оу-Эй![45] — прокричал он и выбросил вверх сжатый кулак.

Глория помахала ему ладошкой.

— О…

Одним движением он сорвал и марлевую повязку с лица, и наушники с головы.

— Привет, — обморочно поздоровалась она. — Глория Мендес.

— Извините. — Молодой человек понурился. Перемена с ним случилась разительная — от перепляса к строжайшему приличию, — Глории пришлось даже подавить смешок.

Табличка на его груди сообщала: ИРВИН УИЛЬЯМС, ПОМОЩНИК КОРОНЕРА. Совсем молодой, года двадцать три, двадцать четыре. Белый, с тонкой, как бритва, козлиной бородкой, придававшей его лицу вид карандашного наброска.

— Я друг детектива Реджи Солта, — сказала Глория.

Он кивнул, еще раз извинился.

— Джерри говорил, что вы придете.

— Простите, что помешала.

Молодой человек очень старался не смотреть ей в глаза и пунцовел:

— Да нет, я… извините… пожалуйста… э-э… прошу вас, нам туда.

Он провел ее по длинному коридору, в котором толклись полицейские, беседовавшие, прижимая к носам платки, с медэкспертами. Глория пожалела, что не взяла с собой платка: невероятно, но запах стал еще хуже. Затем ее поразило новое зрелище: столы с лежавшими на них трупами. Трупов было многое множество, наполовину вскрытых, затиснутых в углы, перегораживавших двери аварийных выходов. Завернутых, будто ковры, в прозрачный пластик, завязанный с обоих концов толстым белым шпагатом. Глории начинало казаться, что она ненароком забрела на адскую колбасную фабрику.

И запах.

Ирвину, который привел ее в комнату, тесную от больничных шкафчиков и картонных коробок с резиновыми перчатками, запах, похоже, нисколько не досаждал. Наблюдая за ним, рывшимся в просвечивавших, отпечатанных под копирку документах — анализы крови, рентгеновские снимки, отчеты токсиколога, фотографии мест преступлений, — она поняла, что ошиблась: не такой уж он и белый. Какая-то смесь — и с неясными пропорциями — нескольких рас. Она читала где-то, что при определенном уровне смешанных браков слово «раса» утрачивает осмысленное значение. Однако ее опыт говорил о прямо противоположном. Глядя на Ирвина, Глория понимала, что какая бы долгая семейная хроника ни была закодирована в его генах, он предпочел быть чернокожим.

— Вы, наверное, хотите стать рэпером? — спросила она. Ей нужно было, чтобы Ирвин расслабился, — он все еще смотрел куда угодно, только не на нее, и то и дело взволнованно облизывал губы.

Ирвин усмехнулся, покивал.

— А сценический псевдоним у вас есть? — не отступала она.

Он вгляделся в ее лицо, пожевал губами и сказал:

— Ладно. Смотрите.

И закатал рукав. Верхнюю половину руки обвивала татуировка: цепочка черепов. Над нею полукругом:

D.O.A.

— Я не такой уж и знаток, — сказала Глория. — Но мне нравится.

Он ответил ей благодарной улыбкой:

— Хотите узнать, чем я занимался, когда вы пришли? Это фристайл.

— Фристайл?

— Импровизация, — пояснил он.

— Впечатляет, — сказала Глория.

— Если вам правда понравилось, послушайте мое демо. — Ирвин поднял перед собой папку: — Вот он, наш джентльмен.

Он открыл папку, прищурился, читая первую страницу.

— Мистер Iepyina. Сдается мне, мэм, я этого персонажа помню. Он уже долгое время лежит в холодильнике. Прибыл без документов, только с копией свидетельства о рождении. — Ирвин пожал плечами. — Я запомнил его, потому что это очень — ну, вы понимаете. Необычно. Или — странно, понимаете?

Качество копии было никудышное, имена родителей в ней стерлись. Глория смогла понять лишь, что выдано свидетельство было в округе Сан-Диего 17 декабря 1946 года.

Ирвин протянул ей халат и перчатки:

— Он где-то здесь.

И они отправились на поиски трупа. Ирвин то и дело останавливался, заглядывал в карточку, которую прихватил из папки Iepyina, время от времени вскрывал наполненный гнилью мешок и говорил: «Не то». Он словно товар на витрине выбирал. Наблюдая за ним, Глория гадала, сколько же людей могло затеряться здесь. Она понимала, что рано или поздно наступает момент, когда свободного места больше не остается и самых старых жильцов приходится изгонять. Наверное, для немногих неудачников это хранилище было местом успокоения — наполовину временным, — которого они лишались, когда чья-то скука или вспышка учрежденческого невроза привлекала к ним, забытым по недосмотру, чье-либо внимание.

Пока продолжались поиски, запах стал казаться ей не таким уж и нестерпимым. Глория начала даже испытывать определенную гордость. Оказывается, она способна переваривать жуть в количествах гораздо больших, чем те, что могла предложить ей медицинская школа.

Мешок, содержавший Джозефа Геруша, оказался затиснутым в немыслимо узкую каморку, находившуюся на периферии их поисков. Ирвин произнес короткую речь о том, чего ей следует ожидать, о том, как это тяжело — увидеть любимого человека в таком состоянии, о некоторых распространенных реакциях на это зрелище и так далее.

— Ну хорошо, — торжественно произнес он, разрезая шпагат. — Приступим.

Впоследствии, вспоминая этот день, Глория поняла, что сильнее всего поразила ее в трупе Джозефа Геруша покрывавшая его плесень: заиндевевший, зеленый с белым пушок, которым порос серый ландшафт плоти. Геруша сильно походил на индейку, провалявшуюся забытой после Дня благодарения восемь недель на каком-нибудь холме. Живой, он был человеком не крупным, а постфактум еще и сократился в размерах. Все тело Джозефа Геруша претерпело усадку, от которой лицо его обрело выражение задумчивости, некой неизъяснимой мудрости, приберегаемой Природой для мертвецов.

Впрочем, первым, что она подумала тогда, было: что?

— Вы хорошо себя чувствуете, мэм? — Ирвин взял ее под локоть, положил другую ладонь ей на спину.

— Все в порядке. — Она повернулась к молодому человеку: — От чего он умер?

Ирвин заглянул в карточку.

— Официально? От печеночной недостаточности. Но если честно, от того, что просто умер.

Она подошла слишком близко, запах ударил ее, точно гарпуном. Покачнувшись, Глория отступила на шаг, в голове у нее все смешалось от смрада и окончательно запутавшей ее реальности Джозефа Геруша.

Известного ей также как Бэйк, бездомный обитатель мусорного бака.

Глава шестнадцатая

Она позвонила детективу Воскбоуну.

— Мисс Мендес, — сказал он. — А я как раз собирался звонить вам.

Они договорились о встрече на восточном конце Голливудского бульвара, в одном из ресторанчиков Маленькой Армении. Образовавшийся на Хайлэнд-авеню затор вынудил Глорию несколько минут любоваться прямоугольным шпилем церкви объединенных методистов с натянутым поперек него двадцатифутовым транспарантом, призывавшим помогать жертвам СПИДа. Вооруженные фотоаппаратами туристы осаждали «Китайский театр Граумана» и «Аллею славы» в чреватых галлюцинациями надеждах узреть какую-нибудь знаменитость и наскакивали, чтобы сфотографировать ее, командами численностью человек в сорок на какого-нибудь ошалевавшего от такого переплета бедолагу, который неизменно оказывается техником студии звукозаписи, впервые за последние три дня надумавшим погреться на солнышке. Зевающий динозавр торчал из крыши музея «Верь не верь», выбирая себе на поживу кого-нибудь из числа проституток, еще не приодевшихся для вечерней работы, и сайентологов, выбежавших на улицу, чтобы покурить, — и находя их слишком тощими, непригодными в пищу.

Воскбоун уже держал наготове перо и блокнот.

— Привет, — сказала Глория и загадала: а ну как он и это запишет.

Не записал. Она сходила к стойке и вернулась с тарелкой чечевичной похлебки и лавашом.

— Вы ничего не хотите? — спросила она.

Воскбоун поднял, чтобы показать ей, стакан воды.

Ну да, подумала она, у него же питание от батареек.

— Вы хотели спросить меня о чем-то, — сказал Воскбоун.

— По-моему, это вы хотели меня о чем-то спросить.

— Этим мы займемся через минуту, — сообщил он.

Глория занялась похлебкой.

— Мисс Мендес.

Она, вытерев губы:

— Да?

— Какой у вас возник вопрос?

— Не вопрос, — ответила она. — Скорее, небольшая история.

— Ладно.

— Однако я думаю, что начать нам лучше с вас.

Она отломила кусочек лаваша. Воскбоун провел ладонью по своим устрашающим щекам.

— Угу. Хорошо. Свидетельство, которое вы нам передали? Какая там дата смерти стоит?

— Точно не помню. Середина июля.

— Двадцать второе.

— Если вы это знаете, — сказала она, — то зачем спрашивать?

— Из Мексики в Лос-Анджелес вы вернулись когда?

— Вот это я помню хорошо. В Мексику я поехала утром двадцать шестого, вернулась на следующее утро. Отсутствовала чуть больше суток.

— Угу, — произнес Воскбоун.

— А в чем дело-то?

— Мистер Перрейра был тогда уже мертв.

Глория округлила глаза:

— Полагаю, что да.

Воскбоун сунул руку в свой кейс, вытащил папку и, открыв ее, показал Глории документ:

— Это последний отчет, направленный мистеру Перрейра Калифорнийским федеральным банком. Датирован он августом, то есть после автокатастрофы тогда прошел уже месяц, и содержит описание всех операций, какие производились со счетом мистера Перрейра с двадцать восьмого июня по двадцать восьмое июля.

— Ладно, — сказала Глория.

— Как видите, мистер Перрейра перед самым отъездом снял со счета деньги. Тысячу восемьсот долларов. Предположительно, он собирался использовать их во время поездки.

— Наверное.

— Деньги, вообще-то говоря, не маленькие. — Пару секунд Воскбоун молча смотрел на нее. Затем откашлялся. — И тем не менее. На счету осталось восемь тысяч сто семьдесят шесть долларов. Видите?

— Вижу, — ответила она.

— Я, однако, другое понять затрудняюсь.

Он ткнул пальцем в середину страницы.

— Двадцать шестого июля, — сказал Воскбоун, — когда кто-то снял с этого счета деньги, Карл Перрейра был уже мертв.

— Я полагала, — ответила Глория, — что этот счет всегда оставался почти нулевым.

— Незадолго до отъезда мистер Перрейра положил на него приличную сумму — вот, смотрите. — Воскбоун указал на начало месяца, на день, когда Карл внес в банк около 20 000 долларов. — Потом перечислил пожертвования. Потом отправился в Мексику, но, по-видимому, с выплатами, которые он начал делать, еще не покончил. Потом он умер, а потом снял со счета оставшиеся деньги.

Воскбоун глотнул воды.

— Такова очередность событий, какой она представляется нам в настоящее время.

— Это не он, — сказала Глория.

— То есть?

— Ясно же, что это был не он. Покойники деньги не снимают.

— Угу, — произнес Воскбоун. — Согласен.

Больше он ничего не сказал, и Глории потребовалось несколько секунд, чтобы понять: Воскбоун подозревает ее. Она опустила ложку на стол и произнесла:

— Детектив?

— Вас в тот день в городе не было? — осведомился он.

— Это я вам уже сказала.

— Подтвердить ваши слова кто-нибудь может?

— Можете позвонить Реджи Солту. Или в Агуас-Вивас. Я заходила там в универмаг. И на заправке останавливалась. — Она помолчала. — Хотя на ней телефона, наверное, нет.

— Вы имели доступ к этому счету?

— Нет.

— Знаете тех, кто имел?

— Кроме Карла, никого. Что вы пытаетесь из меня вытянуть, детектив?

Воскбоун поморгал: обработка данных.

— Вытянуть?

— Какого ответа от меня ждете? — спросила она. — Самого что ни на есть уличительного?

— Не надо сердиться, мисс Мендес.

— Я не сержусь.

— Я просто пытаюсь понять, что произошло.

— Хорошо, — ответила Глория. — Я тоже.

— Угу. Стало быть, цель у нас одна, — сказал Воскбоун.

— Послушайте. Объяснить вам, что произошло, я не могу, потому что не знаю этого. Я никакого отношения к счету в Калифорнийском федеральном не имею.

— То есть вы думаете, что это, скорее всего, просто ошибка.

— Я этого не говорила. Я вообще ничего не думаю. А что, такая ошибка возможна?

— Я поговорил с управляющим банка, — ответил Воскбоун. — Дата трансакции вводится не вручную компьютер вводит ее сам, когда клиент вставляет карту в банкомат. Насколько я помню, управляющий назвал это «сбоем». И сказал: «Такое бывает».

— Видеозапись у них имеется?

— Записи хранятся три-четыре месяца. Эту стерли больше десяти дней назад.

— Когда я снимаю деньги со счета, мне приходится вводить мой ПИН-код.

— Ну да, — сказал Воскбоун. — И ему приходилось.

— То есть ПИН-код он ввел?

— Ну… — промямлил Воскбоун, и Глория впервые увидела на его лице уклончивое выражение, — кто-то его ввел.

У нее даже глаза на лоб полезли:

— «Кто-то»?

— Если не он сам, — ответил Воскбоун, — то да. Кто-то. Кто-то же должен был его ввести.

Пауза.

— Вы хотите сказать, — спросила она, — что это мог быть и он?

Воскбоун пожал плечами.

— Так ведь он же мертв, — сказала Глория. И добавила: — У меня в гостиной прах его стоит.

— О, так вы его не похоронили? — удивился Воскбоун.

— Нет, — покраснев, ответила она.

— Угу. — Он повел подбородком в сторону ее супа: — Остынет.

— Мне больше не хочется.

Воскбоун отломил кусочек от ее лаваша, молча сжевал его, запил водой и спросил:

— Вы не будете возражать, если мы съездим на вашу квартиру?

ОНА ПРИВЕЛА ЕГО В СПАЛЬНЮ, к туалетному столику, на котором стояла урна. Взяла ее и протянула Воскбоуну, спросившему:

— Где уборная?

Держа урну над ванной, он поинтересовался:

— Вы ее открывали?

— Конечно, не открывала, — ответила Глория.

Прежде всего, из страха рассыпать прах по квартире.

А кроме того, кому охота смотреть на человеческие останки? Только извращенец, подумала она, только извращенец может получать кайф от гранулированной версии человека, которого он когда-то любил.

— Предпочитаете, чтобы это сделал я?

Спорить ей не хотелось, она отобрала у Воскбоуна урну и щелкнула запором ее крышки.

И сказала: «О черт» — потому что из урны повеяло несомненным ароматом растворимого кофе.

Воскбоун склонился над нею, потянул носом воздух и сказал: «Угу». А затем заткнул сток раковины и секунд на десять открыл кран.

— Что вы делаете? — спросила Глория.

— Человеческий прах нерастворим.

Он поднял урну и бросил щепоть ее содержимого в воду. Прах, опадая в нее, обращался в бурое облачко, светлевшее, расплываясь по раковине.

Воскбоун повернулся к Глории:

— Видите?

Она вырвала урну из его рук и потопала на кухню, уже не боясь рассыпать что-либо. Гневно открыла висевший над кофеваркой шкафчик, сдвинула в сторону огромную банку Карла и вытащила любимую свою большую чашку. Воскбоун, стоя в двери кухни, наблюдал за ней. Глория начала наполнять кастрюльку водой, но быстро сообразила, что температура воды значения не имеет, наполнила из-под крана чашку, высыпала в нее чайную ложку содержимого урны, помешала и — даже не поморщившись — сделала глоток самого затхлого, самого слабенького кофе, какой когда-либо пробовала.

И все-таки кофе. Ошибки быть не могло.

Глория вылила то, что осталось в чашке, в раковину и побежала обратно в ванную, где ее и вырвало.

Воскбоун ожидал ее, сидя на софе. И, когда она вернулась, спросил:

— Так что вы мне хотели сказать?

ВЫСЛУШАВ ЕЕ, он не осерчал. Даже и не удивился, похоже, — и Глория решила, что в последние несколько дней за нею следовал приставленный им хвост. Стоицизм Воскбоуна, способный вывести из себя и покойника, разозлил Глорию, заставив призадуматься, в какой разряд он ее зачислил — в помощницы или в подозреваемые. Впрочем, подумала она, ему, наверное, не пришлось так уж сильно трудиться, культивируя в себе эту манеру поведения. Манера досталась ему от природы.

Два дня спустя Воскбоун произвел еще один финт, предложив ей ознакомиться — в его присутствии — с содержимым клиентского сейфа Джозефа Геруша. Понравилась ли она Воскбоуну, проникся ли он к ней доверием или решил заманить ее в западню, поставив в неудобное положение?

А может, просто надумал отблагодарить за то, что она поделилась с ним своими открытиями?

Этого Глория сказать не могла. Разобраться в нем она так и не сумела, да пока и не видела в этом необходимости. Хлопот по части Невразумительных Эмоций ей хватало и без него.

Воскбоун получил надлежащее предписание суда. Глория, увидев, как он вручает эту бумагу менеджеру банка, Хиксу, на краткий миг почувствовала себя всемогущей. Хикс, к большому удивлению Глории все еще помнивший ее имя, улыбнулся ей и пригласил своих гостей спуститься в подвал банка, в хранилище.

Они остановились у запертой двери. Хикс отыскал нужный ключ на связке, явно вывезенной Гулливером из Бробдингнега.

— Знаете, я думал, думал, — сказал он, — и теперь совершенно уверен, что за все время работы в банке ни разу его не видел.

И вставил ключ в скважину.

— Это что — необычно? — спросила Глория.

Хикс пожал плечами:

— Ну, сами понимаете, все мы тут считаем себя важными шишками, с которыми каждый познакомиться норовит. Хотя попадаются и клиенты, которые кладут что-нибудь в свой сейф и больше никогда не появляются. Правда, я же не круглые сутки работаю, он мог приходить, когда меня здесь не было. Ну, давай же…

Ключ замка не открыл. Хикс выдрал его из скважины, попробовал другой.

— У нас тут двойная система, — сказал он. — Дверь на замке, за ней сейфы. Производит на клиентов хорошее впечатление.

Он поднатужился, пытаясь повернуть ключ.

— Мы вызвали слесаря, он вскрыл нужный вам сейф. Я ничего там не трогал. И хранилище запер до вашего прихода.

— Угу, — сказал Воскбоун. — Это вы правильно сделали.

Говорил он совершенно как претерпевший операцию по лоботомии тренер малой бейсбольной лиги. Глория понимала, что должна испытывать к нему благодарность — как-никак Воскбоун пригласил ее сюда. Однако между благодарностью за этот поступок и приязненным отношением к его закидонам существовала разница — и немалая.

В конце концов Хиксу удалось отыскать правильный ключ.

— После вас, — сказал он.

Ряды металлических табличек на дверцах сейфов внушили Глории ощущение, что она предстала перед огромным судом неотличимых один от другого присяжных. Значившиеся на них номера казались ей издевательскими ухмылками. Но затем она увидела дубовый стол и два стула. На столе стоял вскрытый депозитный ящик. Замок его был высверлен; на полу валялись металлические стружки.

Эд Хикс не соврал — содержимое ящика осталось нетронутым. Он подвел гостей к столу, а сам отступил назад, словно опасаясь взрыва. Воскбоун натянул на руки латексные перчатки и извлек из ящика листок бумаги. Глория заглянула через плечо детектива и увидела свидетельство о рождении.

— Это оригинал того, что мне показали в морге, — сказала она.

Данное свидетельство оказалось, по крайней мере, читабельным — отцом и матерью Джозефа Чарльза Геруша были, увидела Глория, Энтони и Кэтрин Геруша, а родился он в Сан-Диего 17 декабря 1946 года.

— Что там есть еще? — спросила она.

Воскбоун выкладывал на стол содержимое ящика.

Акционерные сертификаты. Государственные облигации. Облигации корпораций. Оригиналы отчетов «Маль-Вёрдхэм Секьюритиз».

— Не бедствовал человек, — заметил Хикс.

Детектив извлек из ящика карточку Системы социального обеспечения, выписанную в Сан-Диего 25 февраля 1947 на имя Джозефа Чарльза Геруша.

За нею последовали четыре фотографии. Черно-белые, размытые, зернистые. Молодая пара чокается, сидя на скамейке, бутылками содовой. Она — смуглая, с чертами индианки, в свободного покроя блузке, с барочным, инкрустированным жемчужинами кулоном, который выглядит неизмеримо более дорогим, чем все остальное ее убранство. Он в полосатой рубашке, джинсах и ковбойской шляпе.

Второй, более отчетливый снимок: тот же мужчина со спеленутым младенцем на руках.

Третий и четвертый: крупные планы младенца, прижатого к не уместившемуся в видоискатель лицу мужчины.

Следом Воскбоун выложил на стол паспорт, из которого выпали старенькие калифорнийские водительские права. Он открыл паспорт, сравнил его фотографию с вклеенной в права — снят на обеих был тот же молодой человек, что фигурировал на предыдущих фотографиях.

— Вот он, настоящий Джозеф Геруша, — сказал Воскбоун. И вопреки всем прецедентам улыбнулся.

— Нет, — отозвалась Глория. — Не Геруша. Карл.

Глава семнадцатая

— Знаешь, а ведь, пока он не умер, ты меня и видеть-то не хотела, — сказал Реджи Солт. — Я теперь кто — человек, с которым ты завтракаешь за неимением лучшего?

— Молодец, ты все понял правильно.

Они сидели в тайском ресторанчике на углу Олимпийского и Робертсоновского бульваров — у окна, из которого была видна автобусная остановка.

— У тебя усталый вид, Гиги.

— Отдыхать, пока остается не решенной моя главная проблема, мне не удается, — ответила она, принимая стаканчик сладкого чая со льдом от тоненькой официантки, облаченной в гибрид кимоно с микроюбкой.

— А у меня вся жизнь такая… — сказал Реджи и с огромным наслаждением потянулся. — Сплошные нерешенные проблемы… фффух!

Тело у него было широкое, как стиральная машина. Глория вспомнила вдруг — и мысленно улыбнулась, — как впервые увидела его пенис. Вполне отвечавший принятым стереотипам.

«Как и мои мозги», — сообщил он тогда.

— Людям вроде нас с тобой можно только сочувствовать, — сказал он.

— Вроде нас?

— Неотступным, — пояснил он. — Которым вынь да положь всю правду, ни на что другое они не согласны.

— Это не кино, Реджи.

— В Лос-Анджелесе все — кино, — заявил он и отпил из ее стаканчика.

— Да, — согласилась она, — но послушаешь тебя — и начинает казаться, что смотришь рекламный анонс.

Он не ответил — наблюдал за официанткой:

— Ты имя ее не запомнила?

— Руби, — ответила Глория. — Не слишком ли она молода для тебя, как ты полагаешь?

— Да я просто пива хочу, — сказал Реджи. — Вечно ты обо мне самое худшее думаешь.

— Ну, ты-то о себе думаешь только самое лучшее, — сказала она. — Должен же кто-то тебя окорачивать.

Так некоторое время все и шло — они ели, разговаривали. Говорил все больше Реджи, а Глория слушала и, когда он начинал слишком уж бахвалиться, произносила что-нибудь умеренно язвительное. Она нарочно заказала больше еды, чем ей требовалось, потому что знала: не сделает этого — уйдет отсюда голодной.

— А они вкусные, — сказал Реджи, проткнув вилкой еще одну ее креветку.

— Не знаю, — ответила Глория. — Я их пока не пробовала.

В конце концов они заговорили о деле.

— То водительское удостоверение, которое мы нашли, — сказала Глория, — в клиентском сейфе, помнишь? С фотографией Карла, именем Джозефа Чарльза Геруша и адресом «Каперко».

— А домашнего его адреса никто в банке не знает, — сказал Реджи.

Глория покачала головой.

— Сложи стоимость обнаруженных нами ценных бумаг со счетом в «Маль-Вёрдхэм Секьюритиз», — сказала она, — и получится, что на его имя положено около одиннадцати миллионов долларов.

— На какое из них?

— Джозеф Чарльз Геруша.

— Геруша, — повторил Реджи. — Откуда такая фамилия?

— Из русского языка, — ответила Глория. — Я проверила. Произведено от слова «груша». Понимаешь?

— Что?

— Вспомни испанский, — сказала она. — «Perreira» — это?..

— Тоже «груша»?

— Да, только не плод, а дерево. Но это достаточно близко. Достаточно для него.

— Недурственная дымовая завеса, — заметил, массируя себе предплечья, Реджи. — А что известно о его родителях? Тех, что указаны в свидетельстве о рождении?

— Энтони и Кэтрин, — сказала она. — Я проверила и их, позвонила в архив округа Сан-Диего. Оба умерли в шестьдесят первом, погибли в автомобильной катастрофе. Кроме свидетельств о смерти и свидетельства о рождении сына никаких документов, связанных с ними, нет. Я обзвонила тамошние школы. Джозеф Чарльз Iepyuia прервал учебу в средней школе за месяц до их гибели.

— А потом?

— А потом исчез, — сказала Глория. — Где-то по пути из того времени в наше он вложил во что-то деньги и принял имя Карл Перрейра. Или наоборот: он действительно был Карлом Перрейра, родившимся бог знает где, а по пути обзавелся документами Джозефа Iepyuia, пропавшего без вести или умершего.

Она замолчала, чтобы набрать воздуха в грудь.

— Так или иначе, оба имени принадлежали одному человеку.

— Ладно, а как насчет того бездомного? — спросил Реджи.

— Я думаю, что Карл — или Джозеф, кем бы он ни был — просто подбросил на его труп копию свидетельства о рождении, — ответила Глория.

— Чтобы все решили, что Джозеф Iepyuia умер, — сказал Реджи.

— Да.

— Ты думаешь, что он от кого-то скрывался.

— Я не знаю, — сказала она. — Но тело Бэйна обнаружил в проулке он — за неделю до того, как исчезнуть. Наверное, сообразил, что ему подвернулся хороший шанс, и воспользовался им.

На лице Реджи появилось скептическое выражение.

— Нет, Реджи, — сказала Глория. — Бэйка он не убивал.

— Откуда ты знаешь?

— В отчете коронера сказано, что Бэйк умер от печеночной недостаточности.

— Ну и что?

— Послушай, — сказала она, — мне было достаточно трудно смириться с тем, что у Карла оказалось две личности. А возиться с мыслью о том, что он еще и убийца, я нисколько не хочу.

— Но отсюда не следует, что это не его рук дело.

— Я в этом уверена, — заявила она. — Что-то он скрыть от меня сумел. Но скрыть такое ему не удалось бы.

— Ему удалось скрыть от тебя всю его жизнь, Гиги.

Глория почувствовала, что сейчас завязнет в ненужном споре, и приказала себе успокоиться.

— Я знала его, — сказала она. — Знала о нем достаточно много. Он не был чужим мне человеком. Невозможно проводить с кем-то целый день — каждый день в течение десяти лет — и ничего в нем не понять. Это… невозможно, и все тут, Реджи. Да, признаю, он лгал мне. Но убийство? Я бы это почувствовала.

И она, помолчав, повторила:

— Почувствовала бы.

Реджи поболтал в своем стакане кубики льда, чтобы те побыстрее растаяли. Отвечать ей он не хотел, однако фразу, которая звучала в его голове, Глория расслышала хорошо: «Ты просто сама себя дурачишь».

— Десять лет, — повторила она.

Он поднял на нее ничего не выражающий взгляд:

— Люди, и пятьдесят лет прожив, вдруг берут да и разводятся, Гиги.

После чего оба решили понаблюдать какое-то время за автобусной остановкой.

В конце концов Реджи сказал:

— Ты позволяешь эмоциям брать верх над тобой.

— Имею право. Я не полицейский.

— Нет. Но должен тебе сказать, Гиги, работу ты проделала первоклассную.

— А мне кажется, что я так ничего и не узнала.

— Люди твоего склада просто не способны мириться с незнанием. Пока они не выяснят все на сто процентов, покоя им ждать нечего.

— А если мне не удастся выяснить все на сто процентов?

— Так и будешь места себе не находить.

Она выпятила нижнюю челюсть:

— Не вечно же я буду думать об этом.

— А почему тот детектив тебе не помогает? Как его…

— Воскбоун.

— Воскбоун… — Реджи ухмыльнулся. — Восковая косточка. Моя собачка так любит играть со своей восковой косточкой.

— Да, незаурядности в нем примерно столько же, сколько в игрушке для собак, — согласилась Глория.

Она взяла стакан со своим ледяным чаем, прежде чем Реджи успел дотянуться до него и выдуть половину.

— Государственный администратор, Гонзага, позвонила мне и сказала, что дело приостановлено, потому что они уже не уверены в смерти Карла. Мне удалось дозвониться до Воскбоуна, он сообщил, что дело передано в отдел пропавших без вести и что, скорее всего, я о нем в ближайшие несколько месяцев ничего не услышу. — И возмущенно добавила: — Он намекнул, что приоритет у дела не высокий.

— Так оно и есть, — подтвердил Реджи. — У них сейчас с пропавшими детьми возни по горло.

— Но Карл, может быть, жив.

— И что же?

— Значит, они должны искать его.

— Исчезновение не противозаконно, — сказал Реджи. — Он совершил какое-нибудь преступление?

— Мне об этом ничего не известно.

— А налоги?

— И Джозеф Ч. Геруша, и Карл Перрейра заполняли налоговые декларации. У каждого имелось по удостоверению налогоплательщика, и они соответствовали номерам, которые присвоила им Служба социального обеспечения.

— Он хотел спрятать свои деньги, — сказал Реджи. — Вот и использовал еще одно имя.

— Но какое из них настоящее?

— А это существенно?

— Конечно, существенно.

— Не вижу почему.

— Я хочу знать, — сказала Глория. — Такова моя работа: знать.

— По-моему, у тебя другая работа.

— Это уж мне решать, правда?

— Как скажешь.

— Ты не веришь, что я смогу докопаться до истины?

Реджи пожал плечами:

— Знаешь, если он приложил такие усилия к тому, чтобы замести свои следы, тебе вряд ли удастся выяснить что-нибудь сверх того, что ты уже знаешь.

— Я думаю, что он жив, — сказала Глория.

— Все может быть.

— Не понимаю, почему он мне ничего не сказал.

— Мужчины вообще скрытны, — просветил ее Реджи. И с довольным стоном заправил в брюки выбившуюся из них рубашку. — Надо бы нам почаще сюда приходить.

Глория взглянула на свою тарелку — та была чистой, как будто даже протертой.

— Ладно, может быть, в следующий раз и мне тоже поесть удастся.

— Я всего четыре креветки съел. Специально считал.

— Так я четыре и заказала.

Реджи рассмеялся, встал.

— Это уж как скажешь, но я съел только четыре…

И отправился в уборную. Когда он отошел от стола, Глория подозвала официантку:

— Привет. Вы не могли бы принести мне еще хлеба?

Официантка, сочувственно покивав, удалилась.

Ожидая ее, Глория думала о главном принципе Реджи: повзрослей и останься взрослым. Десять лет назад этот принцип был ей необходим. Он-то прежде всего и привлек ее в Реджи: несгибаемая уверенность в себе, обещавшая ей в тогдашнем прошлом жизнь менее сложную. Реджи не позволял воспоминаниям путаться у него под ногами. И Глория обожала его за это — так же, как обожала его чувство юмора, когда-то столь ею любимое, а теперь раздражавшее — до смешного.

Он вернулся, делая вид, что отжимает одну ладонь другой.

— За что я терпеть не могу сушилки для рук, — сказал он, — так это за то, что они запрограммированы на выключение за три секунды до того, как у человека высыхают руки. Приходится снова жать на кнопку и при этом чувствовать себя негодяем, потому что сушилка нужна тебе на три секунды, а ты заставляешь ее отработать еще один цикл.

— А ты бы, пока она работает, руки вытирал попроворнее, — посоветовала Глория.

— Пробовал. Правило трех секунд все равно остается в силе. Думаю, на этот счет какой-то закон существует. — Он сел. — Десерт будешь?

Глория покачала головой:

— Почему он хотел спрятать деньги?

— А я буду. Мороженое.

— Реджи. Ты меня слушаешь?

— Почему? Откуда ж мне знать почему. Я могу придумать лишь две причины. — Он поднял вверх палец: — Первая: кто-то пытался их отобрать. Некий человек, или налоговое управление, или кредитная организация, кто угодно. — Реджи поднял второй палец: — Вторая: он собирался сменить имя и удрать из города.

— Но зачем ему это могло понадобиться?

— Хотел начать все сначала, — ответил Реджи. — Начать новую жизнь. Ты-то должна это понимать. Да, собственно, такое желание время от времени каждого посещает.

— Я понимаю, — сказала Глория, — но никогда этого не делала.

— Стало быть, у него хватило пороху, которого недостает и тебе, и мне.

— Карлу нравилась его жизнь, — сказала она. — И бежать ему было не от чего.

— Значит, было, а ты этого просто не знаешь.

— Нет-нет-нет… — Она поскребла вилкой по своей тарелке.

Впрочем, смысл в словах Реджи несомненно присутствовал; он просто-напросто произнес вслух то, что сама она повторяла себе уже несколько неспокойных ночей подряд. Однако теперь она получила возможность обвинить Реджи в том, что он очернил Карла, а это позволяло ей встать на защиту последнего.

Реджи оживился:

— Вот и Руби идет…

Официантка принесла меню десертов и пару булочек, которые уложила в хлебницу Глории. Реджи протянул через стол руку и сцапал одну.

— Мороженое, — сказал он официантке. — Любое. Удивите меня.

ДОМОЙ ГЛОРИЯ ВЕРНУЛАСЬ ВЫМОТАННОЙ ТАК, точно она не на ленче была, а десять миль отшагала. Ей хотелось прилечь и вздремнуть, однако автоответчик помаргивал красной лампочкой — три новых сообщения.

Первое поступило из приходской школы Брентвуда. Как она послала туда свое резюме, Глория не помнила, но, видимо, послала, поскольку мисс Лэндри-Уилок попросила — покровительственным тоном директрисы, — чтобы Глория перезвонила ей «при первом же сколько-нибудь удобном случае, большое спасибо».

Вот тут Глория вспомнила: школе требовался «помощник директора по административной части», упоминались также «возможности должностного роста», что бы сие ни означало. Обзаведение новой работой было равносильно признанию своего поражения, поэтому Глория искала ее через пень-колоду: разослала четыре пробных письма и на этом остановилась.

Она сознавала, что вскоре ей придется заняться поисками работы всерьез. И дело было не столько в деньгах, сколько в понимании: признать свое поражение значит сделать первый — и правильный — шаг к тому, чтобы забыть обо всем, что с ней произошло.

Она записала номер и проиграла второе сообщение.

Добрый день, мисс Мендес. Это детектив Джон Воскбоун…

Я звоню вам не в связи с делом мистера Перрейра… Хотя… Дело мистера Перрейра… В настоящее время я не, эммм… у меня нет новой информации относительно… э-э…

Похоже, в него компьютерный вирус вселился.

…хотя я безусловно хотел бы иметь возможность что-нибудь вам сообщить. Как только у меня появятся новые сведения… Вы не могли бы позвонить мне, когда…

Глория остановила воспроизведение и набрала его номер.

— Воскбоун.

— Здравствуйте, детектив, это Гло…

— Мисс Мендес, — перебил ее Воскбоун. — Да, здравствуйте.

Какие мы нынче бойкие, подумала Глория.

— Как ваши дела? — спросил он.

— Хорошо… вы хотели мне что-то сказать?

Воскбоун откашлялся:

— Рад, что вы спросили об этом, мисс Мендес. Да, хотел.

Она ожидала продолжения, однако Воскбоун молчал.

— Детектив?

— Угу, да, простите…

— Вы что-нибудь нашли?

— Нашли… вы имеете в виду, связанное с мистером Перрейра…

— Да.

— Боюсь, что нет, — сказал он. — Я звонил вам по поводу… э-э, по другому поводу. Но уверяю вас, если бы у меня было что вам сказать, я сказал бы. Без промедления.

— Приятно слышать.

— Я вас ни от чего не отвлекаю? — спросил он. — Потому что, если вам кажется, что для нашего разговора может найтись время более благоприятное, мы могли бы перенести его.

— Вообще-то, я собиралась вздремнуть, — сказала Глория.

— О. О! Что ж, в таком случае, почему бы нам не…

— Да нет, давайте поговорим сейчас.

— Вы уверены?

— Да.

— Но вы же хотели поспать, — сказал он.

— Посплю, когда мы закончим.

— Если сейчас не самое подходящее время…

— Вполне подходящее.

— Вы уверены?

— Да, детектив.

— Хорошо. — Он кашлянул. — У меня есть к вам вопрос, мисс Мендес.

— Слушаю, — сказала она.

Пару секунд Воскбоун молчал. Какой-то он нынче чудной, подумала Глория.

— Детектив?

— Э-э… да. М-м, я вот подумал, может быть, вам было бы интересно…

О нет, подумала она.

— …сходить со мной на танцы. — Он снова сдавленно кашлянул. — В ближайшие дни.

— На танцы?

— Да, — подтвердил он. — Потанцевать сальсу. Хотя… если вы предпочитаете какие-то иные разновидности…

— Я больше не хожу на свидания с полицейскими, — сказала Глория.

Пауза.

— Понятно, — сказал он.

— Извините. Ничего личного.

— Да все в порядке. Приятного вам дня.

— И вам, детектив.

Она положила трубку и рассмеялась.

А затем ей стало неловко. Он, по крайней мере, предпринял попытку. Нужно отдать ему должное. Может, ей следовало встретиться с ним, один раз. Из вежливости…

Она же не собирается обращаться в затворницу. А танцы — танцы вещь хорошая. Возможно, даже лучшая, чем ужин в «Сиззлере». Правда, ей трудно было представить себе Воскбоуна танцующим сальсу, представить, как его способное перемещаться лишь резкими рывками тело преобразуется в нечто не весьма благопристойное, текучее. Похоже, он из людей, умеющих выходить за рамки того, чего от них ожидают. Не исключено даже, что Воскбоун — чемпион штата по сальсе: мистер Жаркие Бедра, что-нибудь в этом роде.

«Хотя… если вы предпочитаете какие-то иные разновидности…»

По-видимому, Джон Воскбоун умеет танцевать не одну лишь сальсу. Румба, ча-ча-ча, фокстрот, линди, свинг, бальные танцы, чечетка, хип-хоп. Танцующий детектив. Пляшущий полицейский. Канканирующий коп.

Патрик Суэйзи[46], вы имеет право хранить молчание.

И вот еще что нехорошо: во всей полиции Лос-Анджелеса никто, кроме Воскбоуна, и пальцем ради Карла не шевельнет.

Возможно, она совершила серьезную ошибку.

Глория совсем уж собралась перезвонить ему и сказать: «По здравом размышлении…» — но тут увидела все еще помигивавшую лампочку автоответчика. Одно новое сообщение осталось не прослушанным. И Глория, снова взяв ручку, нажала на кнопку воспроизведения.

Первым, на что она обратила внимание, был акцент звонившего мужчины.

Я ищу Глорию Мендес. Пожалуйста, позвоните…

Напряжение, звучавшее в его голосе, заставило напрячься и ее. Назваться он не потрудился. Она записала номер. Не американский.

Глория торопливо набрала его. Тот же голос произнес:

— Si.

— Это Глория Мендес. Вы мне звонили?

— Да, привет, да… Я хочу найти вас. — Хрипло, взволнованно, на дурном английском. — Я прихожу в здание, там никого нет. Я спрашиваю управляющего здания, он говорит — вы это она. Говорит, что он умер. Я здесь полдня, он умер? Скажите мне нет, скажите…

— Простите, — сказала Глория. — Вы кто?

— No…

— Кто умер? — спросила она.

Глория услышала, как он заплакал, ударяя себя трубкой по щеке.

— Сэр? Что с вами?

— Я Карлос Перрейра, — ответил он. — Джозеф Геруша, он мой отец.

Глава восемнадцатая

Она настояла на встрече в публичном месте. Карлос остановился в мотеле на Сентинела-авеню; она объяснила ему, как добраться до Ранчо-парка, и описала свою внешность.

Глория приехала туда первой, укрылась в рощице бананов и увидела, как такси высадило Карлоса у въезда в парковку, как он, покинув машину, торопливо пошел в неверном направлении. Она дала бы ему лет тридцать, хоть он и сохранил фигуру старшеклассника. Джинсы в обтяжку, а когда он поднимает руку, чтобы прикрыть глаза от солнца, под коротким рукавом рубашки бугрятся мускулы. Из нагрудного кармана пытаются выкарабкаться наружу темные очки. Спадающая на идеально гладкий лоб густая челка.

Дойдя до восточного края парковки, он уткнулся в забор и повернул назад. Глория вышла из рощицы, помахала ему рукой, он, увидев ее, на миг остановился. Когда он приблизился, осыпавшие его рубашку точки обратились в крошечные ананасы. Он уже день как не брился.

— Извините… по телефону я… — произнес он.

С мгновение они постояли, разглядывая друг дружку. Затем Карлос протянул ей мексиканские водительские права. Зачем он это сделал, Глория не поняла, — разве что хотел, чтобы она убедилась: перед ней Карлос Перрейра, проживающий в Мехико, в районе имени Бенито Хуареса. Родился 17 июля 1963-го. Старше, чем она думала. Хорошая кожа, ни дать ни взять, коричневый нубук, никаких морщин.

Глория вернула ему права и жестом предложила последовать за ней.

Предметом гордости Ранчо-парка было двухуровневое тренировочное поле для гольфа, заполненное в этот час лишь на одну шестую его пропускной способности. Три выгородки для обучающихся занимала стайка мальчишек в белых рубашках поло, синих брюках и ермолках. На верхнем уровне профессиональный гольфист, придерживая руками за плечи даму лет шестидесяти с лишним, посвящал ее в основы удара сверху вниз.

«Не пытайтесь пришибить мяч до смерти. Клюшка должна просто падать под собственным весом».

У стены этого уровня стояло пять металлических кресел; Глория села в одно из них, Карлос в другое. Рядом с его креслом возвышалась катушка с намотанным на нее садовым шлангом. Карлос положил на нее ладонь, слегка повертел катушку вперед-назад, и она, робко поскрипывая, создала контрапункт перестуку звучавших наподобие маримбы клюшек.

Карлос окинул Глорию взглядом.

— ¿Usted habla español?[47]

— Si

— Слава богу, — перейдя на испанский, сказал он. — Не думаю, что я смог бы рассказать все по-английски.

Он встал, похлопал себя по карманам:

— Сигареты у вас не найдется?

Глория сказала, что не курит.

— Мои закончились утром, — пояснил он, — а я бы сейчас с удовольствием покурил, это успокаивает нервы.

— Не думаю, что здесь разрешено курить, — сказала Глория.

— Черт… — пробормотал он, снова садясь. И, взглянув на гольфистов, спросил: — Что они делают здесь посреди рабочего дня?

Глория не ответила. Пусть Карлос сам заговорит о своем деле.

И он заговорил:

— Итак, вот что мне известно.

МОЙ ОТЕЦ РОДИЛСЯ в Сан-Диего после окончания Второй мировой войны. О его отце я знаю только, что он служил во флоте и воевал в Японии.

Но и это, может быть, неверно. Все, что мне известно, я услышал от бабушки…

Не со стороны отца, со стороны матери, а она…

Нет, получается какая-то бессмыслица. Давайте я начну снова.

Мой отец родился в Сан-Диего. Вырос там, но я ничего об этом не знаю. Его звали Джозеф Геруша.

В шестнадцать лет он сбежал в Мексику. И вот о его жизни начиная с этого времени мне кое-что известно.

Это было в шестьдесят втором. Почему он сбежал, я не знаю, но сбежал он всерьез, не так, как большинство подростков. Уехал в Мексику, да там и остался. И, попав однажды в Соноре на деревенские танцы, познакомился с моей матерью.

На следующий год она родила меня. Ей было четырнадцать лет. Имя Карлос мне дали в честь ее покойного отца. Мой отец хотел жениться на ней, однако бабушка не пускала его на порог своего дома. Он ночевал на ее дворе, и по утрам бабушка выходила из дома, била его по голове метлой и проклинала.

В конце концов он уговорил мою мать вернуться вместе с ним в Соединенные Штаты. Угнал машину, и они сбежали посреди ночи. Проехали несколько сот миль, до городка под названием Агуас-Вивас. Там все и случилось.

Водителем отец был неопытным. Машина на большой скорости влетела в кювет и несколько раз перевернулась. Я лежал на переднем сиденье. Меня бросило под бардачок. Машина была из тех, что походят на пишущую машинку, — огромная, с большим капотом и высокими спинками сидений. Удар смял ее. А пространство под бардачком оказалось в аккурат моих размеров. Машину покорежило, и там получилось что-то вроде раковины. Она меня и спасла. Все время, пока машина переворачивалась, я оставался на месте, точно кораблик в бутылке.

А моя мать погибла.

Отец запаниковал, подумал, что погиб и я. Либо так, либо — я склонен думать, что это вернее, — решил, что не хочет взваливать на себя лишнее бремя, ответственность за меня. Отцу было семнадцать лет, моя мать помогать ему уже не могла. Человеку его возраста, да еще при том положении, в какое он попал, ребенок наверняка должен был казаться чем-то вроде ножных кандалов.

Он бросил меня и сбежал.

Кто-то сообщил властям о случившемся, те прислали людей осмотреть машину. Сначала они, конечно, не знали, что в ней находится младенец, и отбуксировали ее на свалку. Только там кто-то наконец и услышал мой визг. Машину разрезали автогеном, а меня отправили в больницу.

В ней я провел месяц. Куда меня следует отправить, никто не знал. Кто я, никому известно не было. Мать никаких документов с собой не взяла. Да к тому же я еще и заболел.

Представьте. Я выжил при крушении автомобиля, которое убило мою мать; выжил, оставшись совсем один в походившей на гроб машине, и ни одной царапины не получил, — а попав в больницу, подцепил ревматическую лихорадку.

Когда я немного поправился, меня решили поместить в сиротский приют — и поскорее, пока со мной не случилось еще какой-нибудь беды — пока медсестра не уронила меня на пол темечком вниз или не утопила в ванне. Больница выяснила, где расположен ближайший к Агуас-Вивас, около которого меня нашли, приют, — оказалось, в Чарронесе.

Туда меня и переправили.

В приюте я провел почти год, а потом за мной приехала бабушка. Она слышала о катастрофе — в те дни любой случай такого рода становился важной новостью, — однако отыскать меня не пыталась. Я был не нужен ей, потому что наполовину принадлежал мужчине, который погубил ее дочь.

Когда же в ней взяла верх материнская жалость, бабушка приехала и предъявила на меня права. Мы перебрались в Эрмосилъо, там я и вырос.

Денег у нее не было, однако мне всего-то и требовалось, что играть в fútbol да сидеть в библиотеке, так что интересы наши почти совпадали. Она меня не донимала, а о родителях моих ничего не рассказывала.

Не могу сказать «никогда не рассказывала». Если ей требовалось описать прекрасную женщину, она говорила обычно: «Хорошенькая, но не то, что твоя мать». Так я и узнал, что такое красота, — разглядывая фотографии моей матери, которые показывала мне бабушка.

У меня есть с собой ее фотография. Вот.

Как видите, мать и вправду была очень хороша собой. И похожа на бабушку. Думаю, когда бабушка говорила о красоте мамы, говорила она на самом-то деле о себе.

А вот еще снимок, который хранился у бабушки. Вернее, нет, не хранился. Она о нем просто забыла. Иначе наверняка уничтожила бы. После автомобильной катастрофы она сожгла все, что имело какое-либо отношение к моему отцу. Кроме этого снимка. На нем мать уже беременна мной.

Взгляните.

Это он?

Мужчина, которого вы знали?

Благодаря этому снимку я и узнал, как он выглядел. А иначе у меня никакой путеводной нити не было бы.

Кулон на ее шее — вещь, похоже, дорогая. Происхождения его я не знаю, купить такой кулон она не могла, не на что было. Возможно, это подарок моего отца.

Фотографию эту я нашел между страницами книги, которую бабушка подсовывала под ножку кухонного стола. Как-то раз — мне тогда было тринадцать — я не смог подыскать себе никакого занятия, а на улице лил дождь, и я вытащил книгу из-под стола, посмотреть, не рассказывается ли в ней что-нибудь интересное.

Кошмарная была книга. Я помню это ясно, потому что ничего скучнее не читал.

Называлась она «Страна без дождей».

А рассказывалось в ней об ирригации в Мексике. Как такая книга попала к бабушке, понятия не имею, она была почти безграмотна. А я читать любил, но одолеть эту все же не смог, уж больно много в ней было никчемных фактов и технического жаргона. Я прочитал первое предложение и начал перелистывать ее в поисках картинок.

Вот тогда-то из нее и выпал снимок.

Подержите его пока у себя, если хотите.

Сначала я не понимал, на что смотрю. Отца же я никогда не видел. Но затем признал мою мать. И заметил, какой большой у нее живот: в нем мог находиться только я.

Это странно — увидеть себя еще не родившимся. Поскольку я не знал их обоих, то и не понимал по-настоящему, что появился на свет из чьего-то тела. Бабушка всегда говорила, что меня принес и уронил в ее двор стервятник.

Присмотритесь.

Видите?

О том, что я нашел этот снимок, бабушка не знала. Я спрятал его в моей личной Библии и разглядывал всякий раз, как хотел напомнить себе, что меня вовсе не стервятник принес. Вообще-то бабушка никакого представления об укромности, личной тайне, не имела. Да в те дни его и никто не имел. Помню, когда мне было шесть лет, я наблюдал, как наша соседка задирает юбку и омывает себя водой из кадушки.

Но к моей Библии бабушка не притрагивалась. Никогда в нее не заглядывала, а потому и о фотографии ничего не узнала, — вернее, узнала, но много позже, об этом я тоже скоро расскажу.

Когда я немного подрос, то принялся задавать ей вопросы о моих родителях.

Прямых ответов бабушка мне давать не желала. Возможность контролировать прошлое доставляла ей удовольствие. Не было у меня ни отца, ни матери; или не было отца; или мой отец был преступником. Убийцей — и теперь он горит в аду, и если я подберусь к памяти о нем слишком близко, то и сам там гореть буду.

Я отвечал ей заявлениями диаметрально противоположными. Если она называла отца дурным человеком, я твердил, что лучше него человека на свете не было. Если напоминала, что он бросил меня, говорил: нет-нет-нет, он не сам ушел, это ты его выгнала.

В шестнадцать лет я нашел работу и зажил отдельно от бабушки. И мое отношение к ней стало меняться. Думаю, из-за того, что мне пришлось самому обеспечивать себя. Я начал понимать, какой я был для нее обузой, — и какой, надо полагать, обузой были мои родители. Я посылал ей деньги — деньги, которые и самому мне нужны были позарез, — а она возвращала их с запиской: ты мне не родственник.

Я поехал повидаться с ней, захватив Библию с фотографией. Мы расположились на кухне, она дала мне чашку cafe con leche[48]. «Я хочу, чтобы ты рассказала о том, что произошло, но не хочу, чтобы ты кричала, и не хочу, чтобы плакала».

Разумеется, она раскричалась и расплакалась.

Диверсионная тактика, понимаете? Бабушка применяла ее постоянно. Не из желания навредить мне. Из желания оградить меня от моего позорного прошлого. Держать в коконе, из которого я и носа высунуть не мог бы.

Пока она кричала, я раскрыл Библию и извлек из нее фотографию. И подержал ее перед лицом бабушки, точно крест перед вампиром.

Я не хочу сказать, что бабушка была вампиром.

Вы понимаете, что я имею в виду?.. Просто вот именно так я ее и держал.

Ладно — хорошо. Мне не хотелось бы, чтобы у вас создалось о ней ложное впечатление.

Так… Фотография. Я подержал ее перед бабушкиным лицом, и кричать она перестала.

Спросила: «Где ты это взял?»

«В твоем доме. Этот снимок лежал в книге, которая подпирает ножку стола».

Бабушка попыталась схватить снимок, но я успел отскочить от нее за птичью клетку.

«Я не отдам его тебе, — сказал я, — потому что тогда ты совсем с ума сойдешь, а нам уже хватит сходить с ума, пора поговорить, как нормальные люди».

Десять минут она гонялась за мной по всему дому. Зажигала спички и бросала их в фотографию, чтобы та загорелась. Загорелась-то в итоге ее постель, и мне пришлось сбивать огонь старой шляпой. К этому времени бабушка уже только хрипела, как перед смертью. И она сдалась.

«Я расскажу тебе все», — пообещала она.

Ее версия не была стопроцентно… непредвзятой. К примеру, я поверил далеко не всему, что она рассказала о моей матери. Бабушка изобразила ее жертвой, страдалицей, а отца каким-то заклинателем змей. Не знаю, хорошо ли она знала свою дочь, но не настолько хорошо, чтобы предотвратить ее беременность, бегство из дома, гибель.

Однако значительная часть ее рассказа смысл безусловно имела. Я отсеял из него факты и понял, что знаю теперь намного больше, чем прежде.

Закончив, она завопила: «У меня стол уже шесть лет как шатается!» И я вернул ей книгу.

В то время я много работал. Один из друзей помог мне устроиться в строительную фирму. Начать пришлось с подноски кирпичей, однако я был умен и трудолюбив. К двадцати пяти годам я получил в собственное ведение четыре стройплощадки. В Эрмосилъо стоит здание Департамента отдыха. Местная достопримечательность, имеющая форму орла.

В отличие от других смахивающих на орлов мексиканских достопримечательностей, в этом здании орел узнается сразу.

Это я его построил.

Мой босс управляет огромной строительной компанией, одной из самых больших в стране. Он был подрядником строительства старого стадиона в Мехико. Очень влиятельный человек по фамилии Полажек. Родители его были иммигрантами. И фамилию менять не стали.

Строительство повсюду неотделимо от злоупотреблений, но в Мексике оно выглядит просто отвратительно. У Полажека в кабинете стоит сейф, в котором он держит список всех, кому давал взятки. Я удивил его тем, что ни разу не попытался надуть. Должно быть, я показался ему простаком. Я оставался с ним долгие годы, между тем как другие его сотрудники покидали Полажека, чтобы учредить собственный жульнический бизнес, или стать продажными полицейскими, или продажными строительными инспекторами.

Чем еще я понравился Полажеку, так это тем, что строительство я всегда заканчивал в срок. Уходил с площадки последним. Утром, если кто-то из рабочих не появлялся на стройке, ехал к ним домой и будил их или отыскивал в барах. А если они отказывались выйти на работу, я их увольнял. В те дни в профсоюзе строителей все было вверх дном; я мог уволить любого рабочего, и по какой угодно причине.

А невыход на работу — веская причина для увольнения. Я хочу сказать, что кое-кто увольнял своих рабочих, просто желая показать, что ему это сойдет с рук. Я таким не был.

Полажек попросил меня перебраться в Мехико — он купил компанию конкурента и хотел, чтобы возглавил ее я. Я обладал опытом большим, чем у людей, которые были пятью годами старше меня, да и в бухгалтерском деле разбирался. Мускулы и мозги, так он сказал.

Переехал я в девяносто первом. Этот год был лучшим в моей жизни. У меня появилась подруга, стюардесса «Мексиканы». Я подумывал о получении ученой степени по бизнесу. Образование у меня не очень серьезное, однако в то время все казалось возможным.

На следующий год умерла бабушка. Шла домой с рынка, ее остановил грабитель, пригрозил ей ножом, и у нее случился сердечный приступ.

После этого…

Простите; я отвлекся. Трудно рассказать обо всем сразу. Обо всем, что привело меня сюда.

Пару лет назад я устроил вечеринку. А недалеко от моего офиса, в том же районе, — я работаю в Куаутемоке — находится оптовый магазин. Дожидаясь, когда мне принесут мои бумажные тарелки, я взял со столика каталог с черно-белой фотографией на задней обложке. Каталог заинтересовал меня потому, что человек на фотографии скорчил смешную рожу. Я полистал его. Сами знаете, люди, пока им приходится ждать чего-то, готовы читать что угодно, хоть текст на обороте авиабилета.

Тарелки принесли. Они оказались не теми, какие мне требовались.

Пришлось ждать снова, и я опять взялся за каталог. Затеял с ним игру — проверял, могу ли я запомнить цены. Когда принесли другие тарелки, я закрыл каталог и вгляделся в скорчившего рожу мужчину на обложке.

Подумал: он похож на моего постаревшего отца. И тут увидел под фотографией мое имя.

Внезапного потрясения я не испытал. Смахивало скорее на то, что мне воткнули в руку иглу. Стоявший за прилавком человек пощелкал, глядя на меня, пальцами: «Так что, берете или нет?»

Я показал ему каталог: «А это взять можно?»

Дома я прилепил фотографию мужчины к стене. А рядом пристроил снимок из книги. Получилось как на опознании в полиции, с той лишь разницей, что цель состояла в установлении сходства двух разных людей.

Детство вроде моего способно наделить человека чрезмерно развитым воображением. Когда я еще мальчишкой видел мужчину выше меня ростом, мне ничего не стоило убедить себя в том, что это мой отец. Я просто-напросто втискивал лицо отца в лица встречных мужчин. И теперь мне нужно было удостовериться, что я не занялся повторением уже пройденного, что… не знаю, что не стал жертвой собственной психологической атаки.

В тот день я провел три часа, вглядываясь в эти фотографии.

А на следующий увеличил их и повесил на стену увеличенные. Какое-то время все выглядело так, точно у меня появились жильцы. И я иногда беседовал с ними до поздней ночи.

«Ты мой отец? Где ты? Почему носишь мое имя?»

Я подводил к фотографиям друзей и, не говоря, кто на них снят, спрашивал: не кажется ли им, что это один и тот же человек? Большинству казалось. Пара друзей ничего определенного сказать не смогли — слишком велика была разница в возрасте. Однако никто не заявил: «Нет, невозможно, это два разных человека».

Но я-то знал, что это он.

Знал до того, как выслушал мнения друзей. До того, как увеличил фотографии.

Понял, как только увидел имя. Потому что он переименовал себя. В мою честь.

Он думал, что я погиб. И, дав мое имя живому человеку, словно бы вернул меня к жизни.

Я понимал это, но принял далеко не сразу.

Как и то, что он существует в реальности. Я не думал о нем как о человеке. Он был для меня фигурой из прошлого, из книги по истории. Вам известна идея по имени Иисус, но вы же не думаете о том, что у него есть волосы и ногти, что он ходит в уборную.

Представьте, как кто-то сообщает вам, что Иисус — ваш отец. И чтобы повидаться с ним, вам достаточно сесть в самолет.

Когда я решил наконец, что это может быть правдой, у меня появилась масса новых вопросов. Насколько стар найденный мной каталог, я не знал. Если я напишу отцу, ответит ли он? И если ответит, что я ему скажу?

Я не понимал даже, хочу ли вообще устанавливать связь с ним. Ради чего? Деньги его мне не нужны, извинения тоже. Я просто ничего не хотел от него. Некоторым людям необходимо взглянуть, чтобы идти дальше, в лицо своему прошлому. Я обхожусь без этого.

И в течение долгого времени я не предпринимал никаких шагов и считал это правильным.

Но в прошлом году, примерно в годовщину смерти бабушки, начал задумываться.

Нет, этого не достаточно.

Я позвонил в его компанию. Трубку взяла женщина, я попросил позвать к телефону мистера Перрейра, сказал, что у меня есть вопросы относительно каталога, и…

Так это были вы?

О.

Рад познакомиться с вами лично.

Разумеется, кем-то она должна была быть, но я не знал, что это… Что это вы.

Как странно.

А вы тот звонок помните?

Ну конечно, нет. Да и я бы тоже его не запомнил.

Если вы не помните звонка, то, наверное, не помните и того, что сказали мне.

Да, примерно так. Вы сказали: «Он разговаривает по другой линии, перезвонит вам попозже».

Большего мне и не требовалось. Он обратился в реального человека.

Это произошло, когда вы отозвались о нем в третьем лице. До того им управлял я. Он был персонажем моего воображения с созданным мной прошлым, со словами, которые я вкладывал в его рот. И совершать поступки помимо тех, какие выбирал для него я, он не мог.

А когда вы произнесли это — разговаривает по другой линии, перезвонит вам попозже, — он словно отошел от меня. И стал делать то, над чем я был не властен. Хуже того: теперь он управлял мной, слишком занятой, чтобы разговаривать, собиравшийся перезвонить.

Я сказал вам, что перезвоню сам.

Но вместо этого послал ему письмо, в котором рассказал, кто я.

Месяц спустя он позвонил мне.

Вы, наверное, думаете, что разговор у нас получился очень эмоциональный, однако на деле мы говорили большей частью о вещах практических. Он хотел приехать в Мексику, но я сказал: нет, мне хочется увидеть Америку. Он предложил встретиться в августе. Я сказал: в июле, в начале месяца, когда я смогу оторваться от работы. Он согласился сразу. Он вообще ни с чем не спорил.

Причин бояться меня у него не было, я боялся ничуть не меньше, чем он. Боялся, что он окажется ничтожеством, что всю мою жизнь меня терроризировал колоссальный трус.

Я сказал ему: «Вы взяли мое имя».

«Это хорошее имя, — ответил он, — мне хотелось, чтобы кто-то носил его».

Он предложил оплатить мой авиабилет, но я не желал, чтобы он тратил на меня деньги. Это было бы оскорбительно. Если нам предстоит встретиться, то не по поводу денег.

В тот день, когда я должен был вылететь в США, я встал пораньше, чтобы принять душ. Мыл голову и вдруг заплакал.

Что на меня нашло, не знаю. Я не смог выйти из дома. И разорвал билет.

Он звонил, пытаясь выяснить, что случилось, оставлял длинные сообщения. Я не отвечал.

Прошло несколько недель. Я вернулся к работе, успокоился. И начал сожалеть о моем поспешном решении. Оно походило на то, какое принял когда-то он. Я сказал себе: таким, как он, ты не станешь. Не будешь принимать важные решения под душем.

Я позвонил ему домой. Он не ответил, и я позвонил на работу. Но и там никто трубку не взял. Я звонил и туда, и туда, звонил и звонил, но ответа не получил ни разу.

Дело было пять месяцев назад, в июле. В ту неделю, когда у вас произошло землетрясение. Я следил за новостями, хотел узнать имена жертв, однако погибших почти не было. Вот в чем разница между американскими землетрясениями и нашими.

И тогда я подумал: никто не отвечает мне просто потому, что повреждены телефонные линии. Но ведь и перед землетрясением мне тоже никто не отвечал.

Он отправился в отпуск, решил я. Потому и отсутствует.

А. Вы тоже были в отпуске.

Приятно узнать об этом. Значит, я хоть в чем-то был прав. Почему я не…

Потому что не видел смысла оставлять сообщение. Мне хотелось поговорить с ним. А кроме того, он умолял меня ни с кем нашу историю не обсуждать. Говорил, что это разрушит его жизнь. Не знаю, как долго собирался я выполнять его просьбу, но в то время она казалась мне правильной и разумной.

Я позвонил еще через несколько недель — рабочий телефон оказался отключенным. И домашний тоже. И я понял, что произошло: он снова сбежал от меня.

Подавлен я был ужасно.

И это стало сказываться на моей работе. Мой босс заметил однажды: «Дерьмово выглядишь». Я ответил, что мне надо бы навестить одного родственника, который живет в Лос-Анджелесе и перестал мне звонить. До Рождества оставалось две недели, в бизнесе наступило затишье, и босс меня отпустил. Тем более что отпуска я лет десять, а то и больше не брал.

Я прилетел сюда сегодня утром. С чего начать, я не понимал и потому поехал на такси к офису. Адрес я знал по каталогу и по его письмам.

Таксист высадил меня не на той улице. Я пробродил двадцать минут, прежде чем нашел ваше здание. Это не лучший для прогулок город. Какой-то тип едва не задавил меня.

Офис оказался запертым. Я стучал в дверь, пока из другого офиса не вышел мужчина с золотым браслетом на руке, сказавший, что человека, которого я ищу, здесь больше нет.

— Где он? — спросил я.

— Умер, — ответил он.

Мне показалось, что сейчас я сойду с ума. Таксист завез меня невесть куда, потом я едва не погиб, а теперь мне говорят, что мой отец умер, прежде чем я получил возможность увидеть его. Не самый веселый день. Вы согласны?

Я стал стучать в дверь вашего кабинета. Готов был взломать ее. Мужчина с браслетом вызвал управляющего зданием, и тот сказал, чтобы я позвонил вам.

Я почти уж решил не звонить. И все-таки позвонил.

Глава девятнадцатая

Карлос закончил, они сидели и молчали, вслушиваясь в удары клюшек и в премудрости, изрекаемые профессиональным гольфистом. Мальчики в ермолках давно ушли, профессионал наставлял уже не женщину, однако основные звуки остались все теми же: пин г, пинг, пинг.

Услышанное переполняло Глорию. Поначалу она не верила ни одному слову Но, пока Карлос говорил, речь его приобретала все большее сходство с водопадом — чистым, изящным и несомненно реальным. Рассказ Карлоса сводил в единое целое множество разрозненных, немых фактов; и под нажимом этого рассказа неопрятная, бесформенная история жизни Карла приобретала ясную, переливавшуюся всеми красками подлинность.

Так вот почему он все время молился.

Вот почему часто говорил о прощении.

Вот почему жертвовал деньги детским приютам, «Планированию семьи», абортным клиникам.

Вот почему автоответчик записал четыре подряд тут же прерывавшиеся попытки позвонить.

Вот почему он каждый год ездил в Мексику и вот почему оказался в Агуас-Вивас.

Вот почему так и не женился; почему отличался такой воздержанностью — и в самых разных отношениях; почему долгое время работал в одиночку; почему не хотел заводить детей.

Почему не хотел детей от нее.

Она и вообразить не могла, как удавалось ему справляться с чувством такой огромной вины. Вина лежала на сердце Карла столь долго, что обросла живой тканью и обратилась в часть его существа.

Чувство вины заставило его сменить имя.

Однако и после этого оно никуда не делось, и Карл затеял жертвовать деньги на благие дела, надеясь тем самым искупить ее.

Но вина так и осталась с ним, и Карл обрек себя на одиночество — взамен отсидки в настоящей тюрьме, которой сумел избежать.

И все впустую.

Но вдруг, по прошествии сорока лет, он получает письмо, которое одновременно и обвиняет его, и приносит радостную весть. Когда Карл видел сына в последний раз, мальчик не умел говорить; но вот они, его слова. Мальчик не умел писать; но вот она, его подпись.

Глория представила себе реакцию Карла, читавшего это письмо. Церковь. Он тут же пожертвовал деньги Церкви.

То послание лос-анджелесской митрополии. Благодарность за необычайно большое пожертвование, сделанное 4 июля, — как раз перед предполагаемым появлением сына в Лос-Анджелесе.

А сын-то и не появился.

И Карл подумал: мой шанс отозван. Мой позор снова вернулся ко мне, чтобы и дальше язвить меня. Сколько бы приношений ни делал он своему мертвому, а теперь оказавшемуся живым сыну — и тем, что взял его имя, и иными способами, — остается еще погибшая женщина.

И он решил покончить с собой.

Умереть должны были и Джозеф Геруша, и Карл Перрейра. Последний потратил всю жизнь на то, чтобы обелить первого. А это и само по себе грех: тешить себя иллюзией, что благотворительность и символические жесты способны отменить уничтожение двух жизней.

Для семнадцатилетнего Джозефа Геруша самоубийство большого труда не составляло. Он в течение сорока лет вел растительное существование, которое поддерживалось номером Системы социального обеспечения и идентификационным номером налогоплательщика. На случай, если он когда-нибудь возвратится к жизни, были отложены деньги. Когда же Карл понял, что возвратиться Джозефу не суждено, он отключил искусственно поддерживавшую его жизнь аппаратуру и деньги эти попросту бросил.

Но все-таки… одиннадцать миллионов долларов… Почему он не потратил их на ту же благотворительность?

Потому что на этих деньгах была кровь, думала Глория, потому что он заработал их благодаря тому, что последние сорок лет провел на свободе, а не в тюрьме.

Банковские счета, акции, облигации — Карл отказался от них. Расправившись таким образом с финансовыми свидетельствами существования Джозефа Геруша. Что же касается существования физического, тут ему подвернулся Бэйк.

Как Карл получил копию свидетельства о рождении, не заходя в банк? Да просто он давно уже держал ее дома. Ожидая именно такого момента, страшась его, но зная, что он наступит.

Теперь можно было заняться самим собой. Карл поехал в Агуас-Вивас, на то место, где произошла автомобильная катастрофа, и вбил в свой гроб последний гвоздь. Уничтожил машину. Может быть, сжег ее, как и уверял Фахардо.

«Из города можно увидеть пламя, сеньора».

Впрочем, и это было враньем. Автокатастрофа — не было никакой автокатастрофы, перестань называть ее так — произошла днем. А днем пламя за несколько миль не увидишь. И тот пустой кусок земли, каким, спрашивается, образом они так быстро убрали с него обломки? Фахардо показал ей обожженные пучки травы, немного битого стекла, и она — смятенная и измотанная — поверила ему.

Фахардо.

Что Карл сказал ему, когда они обговаривали все это?

«Я хочу, чтобы мое имя умерло».

«Это будет стоить денег, сеньор».

Однако, подкупив Teniente, Карл остался без средств к существованию. Он возвратился назад и снял со своего сберегательного счета последние деньги. В Соединенных Штатах на восемь тысяч долларов особо не разгуляешься. И уж тем более если тебе приходится начинать жизнь сначала: обзаводиться новым именем, новой профессией, новым домом в чужом тебе месте.

В таком, где тебя никто не сможет найти.

В месте, где восемь тысяч долларов позволяют пойти очень далеко. Да, он в Мексике, подумала Глория.

Этот вывод обладал таким совершенством смысла, — а для того, чтобы прийти к нему, потребовались такие мучительные усилия, — что у нее затряслись руки, как будто она сама себе могилу вырыла.

Теперь все обрело смысл.

Первым ее порывом было: возненавидь его.

Его.

А он — это кто?

Джозеф Карлос Геррейра.

Она отчетливо видела его грехи, искореженный им металл, созданную им путаницу, но не видела человека.

Он мог бы все рассказать ей, она все равно заключила бы его в объятия. А права судить его у нее нет. Сама-то она поступила иначе, что ли?

Да, иначе. Она женщина, а женщины детей не бросают.

Но ведь бабушка-то Карлоса бросила.

Но… бабушка все же приехала за ним.

Но… бабушка — это не семнадцатилетний мальчишка.

Она не хотела судить, но не судить не могла и только старалась судить милосердно.

Ей хотелось убить его.

Ей хотелось оправдать его.

Впрочем, не ее это дело — и то и другое. Однако смысл обрело все.

Она не желает думать об этом и дальше.

Сквозь сооруженную из собственных пальцев маску хоккейного вратаря Глория увидела, как профессиональный гольфист производит безупречный удар, как мяч, пролетев 140 ярдов, ударяет в какой-то смутно знакомый силуэт. Ну конечно: эмблема Профессиональной ассоциации гольфистов. Глория видела ее несчетное множество раз, переключая телеканалы и мгновенно сбегая с каждого из девяти спортивных.

Вот Реджи спорт любил. И с наслаждением смотрел матчи университетских футбольных команд, потому что это позволяло ему издеваться над игроками за их неумение «играть головой». «Когда я играл за Южнокалифорнийский», — повторял он. Нельзя не признать, ей нравилось держать дома его награды; эти позолоченные безделушки словно говорили о том, что обитатели ее дома кое-чего добились в жизни.

Впрочем, награды Реджи получал, когда учился в старших классах школы; в колледже он сколько-нибудь приметной спортивной карьеры не сделал, что, надо полагать, и давало ему право высмеивать каждую университетскую игру.

А ее видом спорта был боулинг. В нем приходится побеждать лишь саму себя.

Она повернулась к Карлосу Перрейра и сказала:

— Может, заглянем в одно место?

В ЧЕТЫРЕ ПОПОЛУДНИ получить в Map Виста дорожку можно, не тратя времени на ожидание.

— Я должен их надеть? — спросил Карлос.

— Да.

— Их уже носили другие люди.

Глория кивнула, вводя свое имя в компьютерный счетчик очков.

Карлос покачал в воздухе похожими на легкие человека туфлями:

— Ну, как скажете.

И, надев их, прибавил:

— Вообще-то, довольно удобные.

— Именно потому, что они разношены, — сказала Глория.

Карлос выбрал шар с цифрой 15. Глория показала, как его полагается держать, и сказала:

— Вы первый.

— Я не знаю, как это делается, — пожаловался он.

— Просто посбивайте вон те штуковины.

Он метнул два шара и сказал:

— Что-то у меня не получается.

— Научитесь. Следите за мной.

Первая партия закончилась со счетом 126:23 в ее пользу. Когда Карлос сказал, что она произвела на него сильное впечатление, Глория лишь отмахнулась.

— Это я так, разогревалась, — ответила она.

В следующей партии Глория сделала «тёрки» и прискорбно промазала в дополнительном фрейме.

— Проклятье! — завопила она.

Карлос сказал:

— Будете и дальше так бить, глядишь, у меня появится шанс.

После восьми фреймов счет составил 142:13.

— Может, закончите за меня? — попросил он.

Она закончила, проделав за него страйк, а затем выбив девять кеглей и доведя счет Карлоса до 41. После чего — для собственного удовольствия — пробила еще один страйк. Последний фрейм Глории дал ей в конечном счете 164 очка.

— Не следует наказывать вас за то, что из двух ваших страйков один вы отдали мне, — сказал Карлос. — Запишите его на себя, а на меня — тройку.

Всю третью партию он просидел, позволив Глории играть за него. Три последовательных спэра и четыре последовательных страйка дали ей 188.

— Вы здорово играете, — сказал Карлос.

— Играла когда-то, — ответила Глория.

В ЗАКУСОЧНОЙ зала для боулинга было так же пусто, как в нем самом. Ее дизайнер вознамерился воспроизвести стиль конца 50-х, но остановился на полдороге. В результате долгоиграющие пластинки Бобби Дарина уживались здесь с психоделическими картинами, выполненными с помощью распылителя краски.

Они выбрали кабинку, из которой открывался великолепный вид на бульвар Венис. На другой стороне улицы ожидали «большого синего автобуса»[49] пьяные в стельку латиноамериканки, купавшиеся в отблесках неоновых вывесок KFC и «Уинчелса».

— Спасибо, — сказал Карлос. — Это была хорошая мысль. Я устал говорить.

— А я устала слушать.

Глория, сгорбившись, прислонилась к виниловой спинке своего сиденья. Если она сейчас не съест хоть чего-нибудь, то свалится с ног.

Появилась, позевывая, официантка. По бескрайним морям ее щек плавала одинокая мушка.

— Гамбургер, «кока», жареная картошка? — осведомилась она.

— Греческий салат, пожалуйста, — ответила Глория.

— Что желаете, то и получите. А вы?

Карлос попросил на английском светлого пива.

Официантка плотоядно осклабилась:

— Вот, значит, как вы сохраняете вашу девичью фигуру?

Она рассмеялась — скорее зарычала, — отобрала у них меню и удалилась.

Оба молчали, пока не появился салат: набор омертвелой зелени, токсичные кружки красного лука, прогорклые оливки, а сверху — могильная плита «феты».

Глория ткнула в него вилкой.

— Это не еда, — сказала она.

— Такой салат, — провозгласил Карлос, — есть оскорбление, нанесенное долгой и величавой истории Греции.

Глория съела шестую часть этого «блюда» и оттолкнула его от себя.

— Я должна кое-что рассказать вам.

И приступила к рассказу. Когда она дошла до эпизода со счетом в Калифорнийском федеральном, Карлос перебил ее, спросив:

— Так он не умер?

— Нет.

— Вы уверены?

— Вполне, — сказала она.

— Ну, это… — Похоже, Карлос не понимал, как ему отреагировать на услышанное.

— Это хорошо, — наконец сказал он. — И где же он?

Пауза.

— В Мексике, — ответила Глория.

Карлос недоуменно уставился на нее.

— Послушайте, — сказала она.

И проговорила еще десять минут. Под конец он спросил:

— Вы уверены, что он жив?

— Других вариантов не вижу, — ответила Глория. — На следующий день после его предположительной смерти со счета Карла были сняты деньги.

— Мне нужно обдумать это, — сказал Карлос.

Он ушел в уборную, Глория отнесла счет к кассе.

Официантка выбила ей чек.

— А он милашка, — сказала она.

Копавшаяся в бумажнике Глория подняла на нее взгляд:

— Простите?

— Ваш дружок, — пояснила официантка. — Попа у него шик-блеск.

— Вы кредитные карточки принимаете?

ГЛОРИЯ ПОДВЕЗЛА ЕГО ДО МОТЕЛЯ. Они договорились о завтрашней встрече. Карлос спросил, нет ли у нее каких-либо вещей, принадлежавших его отцу.

— Есть, но совсем немного, — ответила она.

— Немного лучше, чем ничего, — сказал он. И крепко сжал жилистый кулак. — А ничего — это пока все, что я от него получил.

ОНА ВОЗВРАТИЛАСЬ ДОМОЙ и впервые за долгое время крепко заснула.

Глава двадцатая

В десять сорок пять следующего утра Карлос приехал к ней на такси.

— Как трудно здесь машину поймать, — сказал он.

Они уселись за стол. Глория разложила по нему все, какие у нее были, связанные с Карлом бумаги.

— Как я уже говорила, их немного, — сказала она. — Я бы свозила вас в его дом, но он опечатан, и дама, которая занимается делом Карла, сказала мне, что открыть его так сразу они не могут.

Она расправила сложенную вдвое записку и протянула ее Карлосу.

— «Позаботься тут обо всем, пока меня не будет», — вслух прочитал он.

— Последнее, что он мне написал. Еще есть это. — Глория показала микрокассету с записью последнего же сообщения Карла и, поколебавшись, спросила: — Хотите послушать?

— Да.

Глория нажала на кнопку воспроизведения и закрыла глаза, слушая слова, которые возникали в ее сознании за несколько секунд до того, как прозвучать.

Глория. Это я.

Она прослушала их уже столько раз, что теперь воспринимала каждое слово так, точно не было ни потрескивания, ни шелеста ленты, ни торопливых, невнятных инструкций.

Здесь была дорожная авария.

Нет, думала Глория. Аварии не было.

Как мог он сказать такое? Вся ее жизнь на несколько месяцев перевернулась кверху дном, и лишь потому, что он не был с ней честен.

Открыв глаза, она сообразила, что лента замолкла уже больше минуты назад.

— Какая плохая запись, — сказал Карлос. — Я с трудом понимал, что он говорит.

— Хотите послушать еще раз?

— Нет. — Карлос опустил взгляд на другие разложенные по столу документы. — А это что?

— Я распечатала кое-что из его старой электронной переписки — на случай, если она вас заинтересует.

Карлос приступил к чтению. Глория, которой вдруг стало казаться, что, даже просто сидя с ним рядом, она мешает ему, спросила, не хочет ли он пить.

— Воды, — пробормотал он.

Она нарочно задержалась на кухне, а вернувшись, обнаружила его сидящим почти в той же позе и молча вглядывающимся в мешанину бумаг.

— Все в порядке?

Он коротко кивнул.

Глория, поставив перед ним стакан с водой, сказала:

— Простите, но это все, что у меня есть.

Он коснулся стакана, однако не снял его со стола.

— И вы уверены в том, что он жив.

— Не на сто пять процентов, — ответила она, — но, да, более или менее уверена.

Карлос взглянул ей в лицо:

— Понимаете, каждый раз, узнавая что-то новое, я должен свыкаться с ним. — Он взял стакан, отпил воды. — Менять весь ход моих мыслей. А это трудно. Хотя незнание хуже всего.

— Я понимаю.

— Значит, вы считаете, что он все еще жив.

— Считаю.

— Женщина, которая распоряжается его деньгами… — начал Карлос.

— Государственный администратор.

— Да. Она решила ничего больше не делать с его банковским счетом и имуществом?

— Пока он не объявится, — подтвердила Глория. — Похоже, и полиция считает, что он, вероятно, жив. Хотя ищет она его не очень усердно. Если ищет вообще.

Карлос встал.

— Спасибо вам за это, — он указал на стол, — но мне требуется другое. Я благодарен за все, что вы для него сделали. Если он жив, я должен найти его.

— Подождите секунду. — Глория взяла его за локоть. — Куда вы собираетесь отправиться?

— На поиски, — ответил Карлос. — Вы думаете, что он в Мексике, значит, туда я и отправлюсь. В то место, из которого он звонил вам в последний раз.

— В Агуас-Вивас?

— Если начинать надо с него, — сказал Карлос, — значит, туда. Где здесь ловят такси?

— Я поеду с вами, — сказала Глория.

— Спасибо, но в этом нет необходимости.

— Я была там, — сказала она. — Разговаривала с полицейским. Знаю те места. В конце концов, я же первой начала искать его. И потом, я все равно собралась туда, так что мы вполне можем поехать вместе.

— Собрались? — удивился он.

Глория кивнула.

— Когда?

Решение она приняла этим утром, едва проснувшись. Вернее, даже раньше: она проснулась, а решение тут как тут. И, сказав о нем Карлосу, поняла: решение было не только правильным, но и необходимым.

— В самом скором времени, — ответила она.

Молчание.

— У вас же своя жизнь, есть чем заняться, — сказал Карлос. — И нет никаких причин связываться с этим.

— Хорошо, — сказала она. — Согласна. Но я все равно поеду. Я считала, что будет легче, если мы отправимся туда вдвоем. Но если вы предпочитаете действовать в одиночку, что ж, я хорошо вас понимаю. — Глория открыла перед ним дверь, придержала ее. — Не пропадайте из виду. Сообщайте мне о ваших находках.

Карлос не сдвинулся с места:

— Вы все равно поедете туда — со мной или без меня?

— Да.

— Честное слово, вам лучше остаться здесь.

— Может быть, — сказала она. — И все же я поеду.

— Полиция сама отыщет его. Будет лучше, если вы останетесь.

— Тогда зачем едете вы?

— Я его сын, — ответил он.

— А я его друг, — сказала Глория.

Он молчал.

— Мне трудно понять все происшедшее, — сказала она. — Я хочу услышать его объяснения. А кроме того, я смогу вам помочь.

Карлос облизал губы.

— Он уже сильно опередил нас.

— Ну и пусть.

— Нет, вы так и не поняли. Ладно, мне пора.

В глазах Карлоса обозначился вызов, как если бы он ожидал, что Глория набросится на него.

— Завтра утром, — сказала она. — Машину поведу я.

ГЛОРИЯ ДОВЕЗЛА ЕГО ДО МОТЕЛЯ, у которого они и договорились встретиться завтра в пять утра.

Вернувшись домой, она уложила вещи и позвонила Реджи.

— Я на несколько дней уезжаю из города, — сказала она.

— Ну что же, отдых ты заслужила, — отозвался Реджи. — Куда собираешься?

— В Нижнюю Калифорнию. — Проще было соврать, чем оправдываться перед ним.

— Ладно, повеселись там. И позвони мне с пляжа.

Спать она улеглась в десять. И почти уже впала в бессознательное состояние, когда ее разбудил на редкость противный автомобильный гудок. К половине второго Глория поняла, что сон ей не светит.

Она встала, споткнулась о стоявший на полу у изножья кровати брезентовый рюкзак. Глория получила его от матери, когда поступила в колледж, настоящий рюкзак швейцарского солдата — с пришитым к нему флагом, с серийным номером, — сшитый из плотного, но хорошо пропускавшего воздух оливково-зеленого брезента. Он вынес и тысячи миль пути, и немилосердное обращение с ним и был единственной стоившей значительных денег вещью, которую Мама отдала в собственность Глории. Сама она получила его от жившего в Сан-Диего bracero. Рюкзак все еще сохранял форму достаточно приличную для того, чтобы ему можно было доверить недельный запас одежды.

Глория принялась вытаскивать ее наружу, проверяя, не забыла ли чего.

Шорты, спортивные брючки, футболки, одно платье (совершенно непонятно, зачем оно ей может понадобиться), кроссовки, вьетнамки, носки. Она добавила к этому еще несколько трусиков, подумав: жарко становится, я, наверное, потеть буду. Взглянув на них, лежавших поверх постели свернутыми в подобие толстых сигар, она вдруг почувствовала себя старой. Ничего-то хорошего, кроме серых трусиков с лейблом «Хэйнс», у меня нет.

Ладно, с одеждой все ясно. Дальше: паспорт, туалетные принадлежности, несколько фотографий Карла, чтобы показывать их людям. Роман в бумажной обложке, который она уже трижды начинала читать и оптимистически уложила в рюкзак, на сей раз завершил свой путь в мусорной корзине. Необходимо знать, когда следует отступиться, это так же важно, как упорство.

Поставив рюкзак к стене, чтобы снова не налететь на него, Глория направилась было на кухню, выпить чаю.

И остановилась.

Кое-что она все-таки забыла.

Под ее кроватью пылилась обувная коробка, в которой хранился «поляроид». Другое дело, что пластин для него Глория ни там, ни где-либо еще не обнаружила.

Вот и хорошо, дело нашлось. Не придется ни на часы поглядывать, ни заваривать чай.

В Лос-Анджелесе работающих всю ночь магазинов хоть пруд пруди. Довольная тем, что у нее появилась цель, но не спешившая достичь ее, Глория направилась на юг, миновала ресторан «Нормз» (с парковкой, забитой «вольво», принадлежавшими молодняку Беверли-Хиллз, который заезжал сюда выпить-закусить), заведение продавца подержанных автомобилей, видеосалон «20/20». И остановилась у пустовавшего в этот поздний час магазина «Райт-Эйд», который стоял на примыкавшей к Восемнадцатой стрит маленькой площади. От дома, конечно, далеко, зато близко к шоссе, по которому она собиралась прокатиться, когда покончит с покупкой.

У продавца, которого она спросила о пластинах для «поляроида», слегка закосили глаза.

— Не знаю, есть ли у нас. Подождите.

Он спустился по лестнице в некий, находившийся, по-видимому, в аду, склад и обратно уже не вернулся.

В конце концов Глория отыскала еще одну продавщицу — с заплетенными в тугие косички волосами и накладными ресницами длиной в пастуший кнут.

— А Маркус где? — спросила продавщица.

— В подвал пошел, — ответила Глория.

Девушка прищелкнула языком:

— Мудак, вот же они лежат.

Девушка сунула руку под прилавок и вытащила упаковку.

— Мне только одна нужна, — сказала Глория.

— Возьмите две, — посоветовала девушка. — Вдруг одной не хватит, обидно же будет.

Тоже верно.

— Хорошо, две.

Девушка застучала по клавишам кассы — в ритме лившейся из динамиков попсы — ноготками дюймов в пять длиной и с раскраской под американский флаг. Ногти Джекки Джойнер-Керси[50]. Глория таких уже сто лет не видела — может, они снова в моду вошли?

— Этот сопляк тупее тупого, — сказала девушка. — Никогда ничего найти не может.

— Ну, магазин-то большой, — заметила Глория.

— Дерьмо, да я про все знаю, где оно лежит… четырнадцать и семь.

Приплелся еще один работник магазина — с резиновой шваброй под мышкой и в джинсах из рекламы средства для похудения (Раньше я шестьдесят седьмой размер носила!!!), — взглянул через плечо девушки на экранчик кассы.

— Полин… — простонал он.

— Что? — спросила девушка.

— Нам уж, типа, недели три не платили…

— Со вторника. — И к Глории: — Карточка дебетовая или кредитная?

— Дебетовая.

— Мне столько времени не платили, что я уж забыл даже, как выглядит мое имя на чеке.

Глория улыбнулась, ввела свой ПИН-код.

— Эх, боже ты мой… — Юноша покачал головой и удалился.

— Пидор тупой, — пробормотала Полин.

Глории она нравилась. Полин походила на нее саму в молодости — только ругалась покруче.

— Ну вот, мэм, — сказала Полин, резко отрывая чек от кассового аппарата — точно хирургически удаляя его язык. — В пакетик положить?

— Будьте любезны.

Глория уже направилась к выходу, когда возвратился, неся охапку самых разных фотопленок, Маркус. Увидев Полин и Глорию, он остановился, приоткрыл рот. И, помолчав, спросил:

— Чего случилось?

Полин развернула его на сто восемьдесят градусов и толкнула в спину:

— Унеси это дерьмо, оно нам без надобности, все уже есть под прилавком.

— Ничего же не было, когда я ис…

— Да ты у себя в штанах и собственные яйца за десять минут с фонарем не найдешь.

Над парковочной площадкой возносились в небо, точно архангелы, фонари, распыляя свое сияние в ночном тумане. На другом ее краю весело и расплывчато светилась вывеска игрушечного магазина. А над выездом из парковки висели флаги, безнадежно сообщавшие: ДО РОЖДЕСТВА ОСТАЛОСЬ ДВЕ НЕДЕЛИ. Глория постояла немного на холодном воздухе, гадая, что она будет делать на праздники. Обедать в одиночестве или в семье одной из подруг: Кэти, Джанин, Барб. В последние пять лет она и Карл проводили этот день, подвозя продукты в благотворительный продовольственный фонд его церкви, а под вечер Глория дарила ему новую статуэтку. Так они Рождество и отмечали, скромно и достойно.

А что теперь?

Она положила покупку на пассажирское сиденье «доджа», подрагивая, уселась в него, включила печку. По ветровому стеклу сползали капли росы. Глория разок проехалась по стеклу дворниками, включила двигатель и покатила к Десятой Восточной.

А там разрешила себе повернуть к Бойл-Хейтс.

Идея была во многих смыслах дурная. Последнее, что ей требовалось перед десятичасовой поездкой, это предпринятая в глухую ночь экскурсия по местам, где заезжим водителям и в разгар дня добиться от местных жителей толку не удается.

Но то был ее Район.

Она съехала с шоссе у «Дома Мира», кладбища, на котором когда-то работала Мама. Ворота были заперты, но Глория все равно вышла из машины, чтобы взглянуть на коричневатый, экстравагантно безрадостный храм. Ряды надгробий с вырезанными на них чужеземными буквами подступали к самой ограде кладбища. Тут и тридцать лет назад было тесновато, а теперь, подумала она, могильные камни приходится, наверное, ставить торчком, вертикально.

Как-то раз — Мама тогда только еще начала работать здесь — она, вернувшись домой, сообщила Глории: «Библию написали Евреи». Бившаяся над домашним заданием Глория согласилась с этим утверждением, не понимая, какое отношение оно имеет к ней. Ее и без того перегруженный знаниями разум не ощущал необходимости в накоплении новых, не весьма достоверных фактиков.

Через несколько недель Мама, опять-таки вернувшись домой, сказала: «Евреи и в Мексике жили».

Глория кивнула и углубилась в математическую задачу.

К концу года Мама уже постоянно делилась с ней интересными сведениями о Евреях.

«Евреи жили в Испании, и некоторые из них прибыли сюда с конквистадорами».

«Евреи были очень могущественные».

«Иисус был плотником, но и Евреем в придачу».

Проведя небольшое расследование, Глория выяснила, что все эти познания Мама черпала из регулярных бесед с управлявшим кладбищем раввином. Он часто задерживался на работе до позднего часа, а поскольку никого, кроме Мамы, на кладбище к этому времени не оставалось, они беседовали. Раввин стремился улучшить свой испанский, Мама — свой английский. Минут пятнадцать они говорили на одном языке, а затем переходили на другой.

— Он рассказывает мне про Евреев.

— Полезных тебе английских слов ты в таких разговорах не наберешься, — говорила Глория.

Маму это не заботило. Ее радовала уже сама возможность беседовать с кем-то. Ко времени возвращения домой она была так раздавлена усталостью, что разговаривать с Глорией могла хорошо если несколько минут. А на кладбище раввин встречал ее еще сохранявшей после уборки в домах Бель-Эра какие-то силы: уставшей, но жаждавшей человеческого общения, — в особенности после целого дня, проведенного в обществе миссис Уолден, считавшей, что разговоры с прислугой ниже ее достоинства.

— О чем вы с ним разговариваете?

— Ему все хочется знать. Он спросил, откуда я родом. Я рассказала про Сан-Долорес, про Эстебана, твоего отца. Рассказала, как мы добирались сюда, когда ты еще не родилась.

— Зачем ему это?

— Просто он человек хороший, — ответила Мама.

— Не верю я, что кто-то может интересоваться тобой всего лишь потому, что он хороший человек, — сказала Глория.

— Muchas muchas muchas gracias.

— Ты уверена, что у него нет на уме чего-то дурного?

— Перестань. Он всего лишь любознательный.

— И какого же он мнения о твоих рассказах?

— Ему понравилась история, как я передвигалась автостопом. Сказал, что она напоминает Исход. Я ответила: «Чтобы добраться до земли обетованной, мне потребовалось всего несколько недель, а не сорок лет».

Месяц спустя Мама вернулась домой хихикающей.

— Раввин думает, что я тоже еврейка, — сообщила она.

Глория захлопнула учебник физики.

— Нелепость какая.

— Знаю, но он говорит, что у меня имя еврейское.

— Мария?

— Мендес.

— Я знакома с кучей людей по фамилии Мендес, — сказала Глория.

— Он говорит, это имя носили многие марраны[51].

Кто такие марраны, Глория знала, поскольку уже услышала от Мамы — спасибо раввину — аннотированную историю испанских евреев.

— Это уже что-то, верно? — спросила Мама.

— Верно. Не знаю, что именно, но определенно «что-то».

Разговор происходил в пятницу вечером. Возжжение свечей и чтение перед сном.

Религия всегда была частью их жизни — от утренних молитв Мамы до обязательных еженедельных исповедей. Последние Глория терпеть не могла, потому что сказать на них ей всегда было нечего. Когда Мама приводила ее и Хезуса Хулио на исповедь, Глория покидала исповедальню на добрых пять минут раньше брата. В конце концов он обвинил ее в жульничестве. И ей пришлось выдумывать грехи, позволявшие оставаться в исповедальне немного дольше.

Странно, но Мама-то как раз и не исповедовалась. Может быть, беседы с раввином и заменяли ей исповедь, думала Глория.

Сжимая прутья кладбищенской решетки, Глория нарисовала в воображении его портрет. Черный долгополый сюртук, обзаведшийся после множества стирок серебристой патиной. Коричневая борода с проседью. Красный галстук в коричневатую искру. Грудь верхней сорочки натянута столь туго, что из-под нее проступают швы нижней. Непропорционально маленькие ступни в батонообразных кожаных туфлях.

Сейчас он наверняка уже умер. Собственно, так Глория думала о каждом человеке Маминого возраста.

— Ay, Mami.

С левого боку к ней приближался юноша в бандане и белой безрукавке в обтяжку. Он изображал, помахивая правой рукой, онаниста, отчего все его тело раскачивалось, точно шагающая пружина.

Машина Глории стояла на другой стороне улицы, от молодого человека ее отделяли добрых двадцать футов. За руль она уселась, сохранив изрядный запас времени, тем не менее ладони ее вспотели.

— Hey, chupame la polla![52]

Сколько ему лет? Шестнадцать? Он доковылял до ворот кладбища и принялся дубасить по их прутьям, лая по-собачьи и мотая вправо-влево высунутым языком.

Глория сдала машину назад, вывела ее на полосу движения. И, уезжая, коротко погудела и помахала юноше ладонью. Этот знак внимания на миг парализовал его. А затем он выскочил на проезжую часть. Глория видела в зеркальце, как он подергивает вперед-назад бедрами, улюлюкая и гогоча, — похоже, молодой человек полагал, что добился большого успеха.

Глава двадцать первая

До того как затрезвонил будильник, Глории удалось продремать минут тридцать пять. Она выскочила из постели: шея мокрая, голова пишет гневные письма в газету Чувствуя, как в руках-ногах покалывает от усталости, она судорожно проделала все необходимые движения: душ, полотенце, рюкзак, пакет с перекусом, машина, вон она — карта, вот она — камера, ты что-то упустила, косметичка здесь, под рукой, но что-то ты точно забыла — мозги, наверное, — ничего, прежде чем покинуть страну, остановишься в Сан-Диего и купишь новые.

Она зарядила камеру комплектом пластинок, засунула второй в боковой карман рюкзака, который решительно отказывался вместить что-либо еще. Захлопнула багажник, пять раз подпрыгнула, размахивая руками, на месте, и скакнула за руль.

Лос-Анджелес был пуст — только молоковозы на его улицах и встречались. Да еще, повернув с Пико на восток, она обогнала молодую исхудалую женщину, гнавшуюся за прогулочной детской коляской. Глория зевнула, потянулась и выключила радио.

Карлос поджидал ее у въезда на парковку мотеля. Подобно ей, он путешествовал налегке: с рюкзаком и кейсом. Три верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, выставляя напоказ грудь того же цвета, что и лицо, и лоб, и, вероятно, все остальное тело. Выглядел он на редкость бодрым — как будто они отправлялись на поиски золота, а не печального прошлого.

— Buenos dias, — сказал он, бросая рюкзак на заднее сиденье.

И они тронулись в путь.

Глория думала, что ему захочется поспать, однако он принялся расспрашивать ее о Карле. Долго ли она проработала у него, на что он был похож, казался ли когда-либо печальным.

— Всегда, — ответила Глория. — Пока вы не сказали «печальный», мне никак не удавалось определить, что это такое. Теперь думаю, что вы правы.

— Угрызения совести?

Она на мгновение задумалась.

— Все выглядело так, точно лучшее, что может дать жизнь, у него уже позади.

Карлос расспрашивал ее об увлечениях отца, о его привычках, о любимых словечках. И похоже, искренне изумился, услышав, что Карл усердно посещал церковные службы.

— Бабушка объясняла грехопадение моей матери тем, что отец был «язычником». Она часто повторяла: «Женись на христианке, христиане добры к детям».

— Он стал хорошим христианином, — сказала Глория.

— Слишком поздно, — ответил Карлос.

Однако вопросы задавать продолжил. Вскоре она обнаружила, что отвечает ему с непривычной для нее прямотой. И не ощутила стыда, даже когда он спросил, не было ли у нее романа с его отцом.

— Не было, — сказала она.

— Надеюсь, вопрос не показался вам грубым.

— Нет.

— Понимаете, мне хочется понять, почему вы столько для него делаете, — пояснил он.

— Потому что должна, — сказала она.

— Нет. Не должны. Оттого-то мне и это и любопытно. Перед знакомством с вами я полагал, что вы его… подруга?

Глория слабо улыбнулась:

— Нет.

— Или жена.

Она покашляла, прочищая горло:

— Нет.

Ко времени, когда они достигли южной границы ареала Сан-Диего, вопросы у Карлоса закончились.

— Все так трудно, — сказал он. — Обычно на то, чтобы узнать человека, уходят годы. А тут получается какой-то ускоренный курс обучения.

— Мне тоже потребовалось время, чтобы пробить его оборону, — ответила Глория. И подумала: а ты ее пробила?

Карлос попросил разрешения снять туфли.

— Чувствуйте себя как дома.

Он откинулся назад, уперся ступнями в пол, потянулся. На груди его рубашки проступили темные пятна.

— Расскажите о себе, — попросил он.

— Что?

— Про меня вы уже все знаете. Я вам целый доклад прочитал. Теперь ваш черед.

— Это не так уж и интересно.

— Каждый человек интересен, — возразил он и зевнул.

— Может, вам лучше поспать?

— Если мне станет скучно, — сказал он, — я засну посреди вашего рассказа и вы сможете остановиться.

— Я никогда еще не произносила речей на этот счет, — сказала Глория.

— А вам и не нужно произносить речь. Я буду задавать вопросы. Вы в какой день родились?

— Девятнадцатого января.

— О! — Карлос выпрямился. — Так до вашего дня рождения рукой подать.

— Да, — подтвердила она.

— Тогда я спою вам поздравительную песнь.

— Подумать только, как мило.

— Что.

— Да то, что я не нуждаюсь в таких напоминаниях.

— Рассказывайте дальше, — попросил он.

— Нет, — ответила она. — Не хочется.

— Сколько вам лет?

— Разве можно задавать такие вопросы?

— Не знаю, — ответил Карлос. — В институте благородных девиц я не учился.

— Вопросы о том, сколько человек весит и каковы его политические взгляды, также считаются неуместными.

— К политическим взглядам мы сейчас перейдем, — сказал он. — А спрашивать, сколько вы весите, необходимость отсутствует.

Глория бросила на него довольный взгляд:

— Большое спасибо.

— Я хотел сказать, тут вам стыдиться нечего.

Она немного увеличила мощность, на которой работал кондиционер.

— Вот и граница.

Снова появились щиты с силуэтами бегущих людей. Разрисованный заменили — сомбреро на нем больше не было. И прочие щиты тоже остались на прежних местах — те, что отсчитывали время до появления сообщения:

ВЫ ПОКИДАЕТЕ СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ

Глория искоса поглядывала на Карлоса. Он читал надписи на щитах — широко открытыми и неопределенно встревоженными глазами. Разумеется, все внимание пограничников оказалось прикованным к нему. Карлос был одним из тех, кого они старались не впускать в страну. А Глория — одной из тех, чьи права — в том числе на получение услуг — защищались законом. Если слишком многие из таких, как он, пересекают границу, страдают такие, как она. Дороги, и без того забитые машинами, забиваются еще пуще. Налоги лезут вверх, чтобы поддержать тех, кто претендует на льготы, не имея даже «зеленой карты».

Глории было неловко перед Карлосом. И неловко перед Мексикой, вынужденной терпеть такое отношение к ней. И в то же самое время Глория — как и многие калифорнийцы — негодовала на Мексику. Граждане этой страны пересекали границу гуртами. Они присваивали ее деньги и ее материальные запасы. И это они создавали для себя гетто, отказывались учить английский и захватывали радиостанции.

То, что калифорнийцы тратили так много времени на разговоры о Мексике, служило признаком определенного родства с ней, пусть даже предмет у этих разговоров всегда был один: «не следует ли нам выслать их всем скопом домой, а потом запереть ворота?» Во время практически каждых происходивших в штате выборов дождем сыпались относившиеся к иммиграции предложения. Люди рассуждали о «Мексифорнии», о том, что произойдет, когда непреклонное шествие статистических данных доберется до точки, в которой мексиканцы станут не меньшинством и даже не большинством, а правящим классом.

Мы только о них и думаем, думала Глория.

Мы? О них?

Мы.

Мы — это была она. А они были ими.

Когда ей приходилось заполнять анкеты, в которых присутствовала графа «национальность», Глория оставляла ее пустой. А всякий раз, как кто-нибудь заговаривал с ней на улицах Лос-Анджелеса по-испански, ощущала умеренное негодование. «Я говорю по-английски; я училась на врача; я прочла Чосера и получила за это высшую отметку».

— В аэропорту таможенники не так суровы, как здесь, — сказал Карлос.

— Те, кто может позволить себе летать, их не очень волнуют, — ответила она.

— А. — Он снова взглянул на проволочную пограничную ограду. — «Те». А вы тогда кто же?

— Я родилась в Аризоне, — сообщила она. — Паспорт при вас?

Он порылся в карманах:

— Черт. Я его в рюкзаке оставил.

Зато мексиканские пограничники никаких вопросов не задавали. Карлос обернулся, чтобы еще раз посмотреть на пропускной пункт.

— Что-то вроде стеклянной стены, зеркальной с одной стороны, — сказал он.

Она покатила к шоссе, проскользнув мимо старого джипа, врезавшегося в прицеп для перевозки лошадей.

— Родилась в Аризоне, — сказал он. — Ах да, чуть не забыл. Feliz cumpleanos a ti[53]…

Пел он голосом неожиданно высоким и нельзя сказать, что неприятным.

— Feliz cumpleanos a ti…

— Перестаньте, Карлос.

— Хорошо, — сказал он. И, набрав побольше воздуха в грудь, запел на тот же мотив: — Cudntos años tienestu, cudntos años tienes tú[54]…

— Если я скажу, вы остановитесь?

— Si.

— Мне тридцать шесть.

— Вот уж никогда бы не догадался.

— Вы думали — сорок шесть? — спросила Глория.

— Двадцать шесть. Замужем были?

— Была, один раз.

— Дети?

— Нет, — сказала она, а затем, желая переменить тему разговора: — А вот вы женаты никогда не были.

— У меня была подруга. Я вам уже говорил. До того, как умерла бабушка.

— И что произошло?

Он не ответил, и Глория повторила вопрос.

— Я вас слышал, — сказал он. И, помолчав: — Я избегаю разговоров на эту тему.

Молчание.

— Это ведь я, предположительно, должен задавать вопросы, — сказал он.

— У нас что — состязание?

— Да, и под конец поездки мы посмотрим, кто кого знает лучше.

— Ладно, спрашивайте.

— Вы родились в Аризоне, — начал он.

— Да.

Он пошевелил в воздухе пальцами: дальше.

Глория вздохнула:

— Говорю вам, вы об этом еще пожалеете…

— Сколько нам осталось ехать? — поинтересовался он.

— Часов шесть, может, больше.

Карлос скрестил руки, вытянул ноги.

— Приступайте.

Поначалу Глория опускала подробности и о смерти брата упомянула лишь мельком. Однако чем дальше она заходила, тем свободнее лился ее рассказ. Она вспоминала картины и события, давно уж отправленные ею на карантин. Карлос стал для нее подобием психоаналитика — достаточно близкого ей, чтобы предположить: он все поймет, и достаточно неизвестного, чтобы исповедоваться перед ним, не опасаясь никаких прискорбных последствий. Она уже жалела, что приврала кое о чем из ранних ее лет.

— Мой брат… — сказала она.

— Наполовину.

— Да. Вообще-то, он умер не от воспаления легких. Его убили.

— Это я понял, — сказал Карлос.

— Как?

— Заметил, что вы постарались сказать об этом как можно меньше, — ответил он.

Ответ ей понравился.

— Потому ваша мать и захотела, чтобы вы стали врачом, — сказал Карлос. — Отчего же не стали?

— Мне пришлось бросить учебу. У матери случился Удар.

— Ох, Глория, — сказал Карлос. — Как мне горько слышать об этом.

Произнеси такие слова кто-то другой, она сочла бы их пустой отговоркой, но Карлос, похоже, говорил от души.

— Когда?

— На первом году моей учебы. Кто-то должен был присматривать за ней день и ночь. Страховки у нее не было. — Глория посигналила, оглянулась и сменила полосу. Она чувствовала: Карлос ждет продолжения. — Мама какое-то время лежала в коме, а когда вышла из нее, оказалось, что ни говорить, ни ходить она не может. Не растение, конечно, однако и немногим лучше.

— И вы сидели с ней, — сказал Карлос.

Она кивнула.

— Весь день.

— Весь день и каждый день.

— Долго?

— Семь с половиной лет.

Пауза.

— Похоже на пытку, — сказал он.

— Это лишь одно из названий.

— Извините, — попросил Карлос. — Я сказал это не подумав.

— Да нет, вы правы. Это и было пыткой. — И Глория, помолчав, прибавила: — Дорогостоящей.

— Как же вы выкручивались?

— Мать скопила деньги на мое образование. И на образование Хезуса Хулио. Миссис Уолден, узнав о случившемся, подарила мне приличную сумму. Управляющий кладбищем собрал пожертвования. Мы получили от него сорок две тысячи долларов.

Глория умолкла, воспользовавшись, как предлогом для этого, еще одной сменой полосы.

— Но вам ведь, наверное, приходилось и самой зарабатывать, — сказал Карлос.

— Я обшивала людей. Готовила для них. Сидела с детьми. Бралась за все, что не требовало долгих отлучек из дома. А кроме того… — Она улыбнулась. — Произошло кое-что, довольно забавное. Совсем не то, чего вы могли бы ожидать.

— А я ничего и не ожидал, — сказал он.

— Впрочем, это история долгая… — заколебавшись, пробормотала она.

— А сколько нам еще ехать? — спросил Карлос. Он сыграл целую сценку: повернул к себе карту, просмотрел ее, похмыкал, загибая пальцы. — Да, осталось всего-навсего четыре с половиной часа. Вам лучше поторопиться.

Она улыбнулась:

— Ну хорошо.

Карлос откинулся на спинку сиденья с таким видом, точно кино собрался смотреть.

И Глория приступила к рассказу:

— Владелец стоявшего неподалеку от нашего дома продуктового магазина был дружен с моей матерью. После того как у нее случился удар, он места себе не находил. Думаю, он был к ней неравнодушен. Но чисто теоретически, как человек уже женатый.

Когда Мама оказалась прикованной к постели, он стал лично доставлять нам продукты, которые я заказывала. И добавлял к каждому заказу кусок мяса или какие-нибудь фрукты. Всегда приносил что-то, нами не оплаченное. Очень щедрый был человек. Он и внешне походил на Санта-Клауса. Судьба таких любит.

Первого сентября — я к тому времени просидела дома полгода и начала потихоньку сходить с ума — он принес вместе с заказом коробку с глиной. Это была такая игрушка для детей. Ребенок мог вылепить для себя тарелку, потом обжечь ее в духовке, и она становилась глазурованной, совсем как настоящая.

— Только покорявее, — сказал Карлос.

Глория усмехнулась:

— Разумеется. Игрушка предназначалась для девочек — скорее всего, она валялась у него без дела, и он, уже покидая магазин, добавил ее к заказу. Возможно, просто забыл, сколько мне лет.

— А сколько вам было лет?

— Восемнадцать.

— И вы опекали вашу мать?

— Да.

— Только сумасшедший мог поручить вам это, — сказал Карлос.

— Так мне никто и не поручал.

— И не было никого, кто вам помогал.

— Все жившие по соседству люди работали. Некоторые, как Мама, на двух работах. Никто не мог позволить себе сидеть дома и, скажем, готовить для меня еду. А кроме того, когда я бросила колледж, уход за Мамой стал для меня постоянной работой.

— Неоплачиваемой.

Она кивнула.

— Выходит, вы такими вещами и прежде занимались.

— Какими «такими»?

— Подобными тому, что вы делали для моего отца, пока считали, что он мертв.

— Ну, это далеко не одно и то же.

— Одно.

— Вы не дадите мне яблоко? — попросила она.

Карлос порылся в пластиковом пакете, выудил два яблока — одно для нее, другое для себя.

Глория откусила кусочек, с шумом всосала сок.

— По-моему, я вам о чем-то рассказывала.

Он улыбнулся:

— Да, конечно.

— Мистер Наварро, владелец магазина, подарил мне глину. Я засунула коробку с ней под кухонную раковину и думать о ней забыла до предрождественской недели, до момента, когда заглянула под раковину в поисках клейкой ленты, которой собиралась перевязать приготовленный для него подарок. И, увидев коробку, решила вылепить для него что-нибудь — в знак благодарности.

В ту ночь, после того как Мама заснула, я приступила к лепке. Сначала я думала вылепить его самого, но потом решила, что ему неприятно будет смотреть на свою ухудшенную версию. Ну и поскольку близилось Рождество, — а мистер Наварро был человеком очень благочестивым — я вылепила Мадонну с младенцем. А из остатков глины соорудила птицу с веточкой во рту.

Я не думала, что они так уж хороши, но все же обожгла их, завернула и, когда он пришел к нам в следующий раз, отдала ему.

Назавтра, перед самым Рождеством, он вернулся. «Что случилось? — удивилась я. — Неужели я вам заплатить забыла?»

«Нет, — ответил он, — дело не в этом. Я хочу узнать, где вы раздобыли статуэтки».

Я сказала, что слепила их сама — из подаренной им глины.

Он решил, что я его разыгрываю. Сказал: «У меня нет времени на то, чтобы выслушивать шуточки. Я должен забежать туда и купить три дюжины таких фигурок в подарок моим друзьям». Я показала ему коробку, в ней только и осталось, что крошечный кусочек зеленой глины.

«Все остальное ушло на статуэтки», — сказала я.

Увидев коробку, он перекрестился (Глория, вспомнив это, рассмеялась) и попросил меня слепить другие такие же статуэтки. Я ответила, что у меня больше нет глины. А он сказал: «Это пустяки, не уходите никуда». Как будто я собиралась куда-то пойти. Через полчаса он вернулся, потный, обнимавший упаковочный ящик, набитый такими же коробками.

И объяснил: «Я этих коробок пять ящиков заказал, но никто их не покупает. Возьмите и сделайте мне столько святых Марий, сколько сможете. Я буду давать вам глину и платить по четыре доллара за статуэтку».

Я ответила, что денег с него брать не стану.

«Насчет денег мы с вами после столкуемся, — сказал он. — Вы мне Марий лепите, черт бы их побрал!» В тот день я слепила шесть статуэток. На каждую ушло примерно по часу, и каждая получалась немного лучше предыдущей. И на следующий день слепила еще шесть, а в пять часов за ними пришел мистер Наварро. Он настоял, чтобы всю глину я оставила себе. Но только никаких денег, сказала я, ни в коем случае, хоть убейте.

Он ушел, а когда я заглянула в почтовый ящик, там лежало сто долларов.

Думаю, он показывал мои статуэтки разным людям, потому что несколько недель спустя один его знакомый — я этого человека не знала — позвонил мне и попросил слепить статуэтку для праздника его прихода. Я ответила, что мне неизвестно, как выглядел блаженный Гонзало.

Он сказал: «А вы его с меня слепите».

На той же неделе он пришел, чтобы попозировать. Человеком он был старым, мне пришлось повозиться с его морщинами. Но он не жаловался — сидел, жевал табак и говорил о… — Глория примолкла. — Да. Вспомнила. О «Доджерсах». Все повторял: «В этом году мы всех победим». Думаю, к нему уже подбиралось старческое слабоумие.

Я показала ему статуэтку перед тем, как поставить ее в духовку.

«Вылитый я», — сказал он.

И протянул мне двадцать долларов. Я запротестовала: «Вы ничего мне не должны». А он: «Берите. Хозе сказал мне, сколько это стоит».

И я поняла: мистер Наварро уверил его, что я беру за свою работу деньги. Да еще и расценки мои повысил.

Довольно скоро жившие по соседству люди стали приходить ко мне с просьбами слепить им статуэтки — на дни рождения, на праздники, на дни святых. Глина была яркой и густой, а после обжига начинала поблескивать, словно озаряясь внутренним светом. Поэтому статуэтки святых из нее получались хорошие. Мне начали звонить и те, кто жил за пределами нашего района.

Поскольку мне нужно было все-таки и за Мамой ухаживать, я ограничивалась двадцатью пятью статуэтками в день. Мистеру Наварро хотелось продавать их в своем магазине, однако у меня и так уже заказов было полным-полно. Это оказалось хорошим приработком, покрывавшим большую часть нашей квартирной платы. К тому же налогов с него я не платила.

Когда я потратила всю полученную от мистера Наварро глину, он заказал еще одну ее партию. Сначала он не соглашался брать за нее деньги, но я сказала: «Если вы не позволите мне платить за мои материалы, получится, что я занимаюсь незаконным бизнесом». Я упорствовала, потому что не любила подачки. Так он стал моим поставщиком. Поднимался на крыльцо нашего дома, обхватив руками ящик и заливая все вокруг себя потом.

Глория улыбнулась, Карлос тоже.

— Человеком он был большим, толстым, — сказала она. — И попросту говоря, святым.

Каждый год, перед Рождеством, я тратила несколько дней на то, что лепила статуэтки только для него — три, четыре, пять дюжин. Ему, наверное, столько и нужно-то не было, но он неизменно делал вид, что нуждается в них позарез.

«А еще сделать можете? — спрашивал он, приходя за ними. — Постарайтесь на следующий год начать пораньше». Ему я их продавала со скидкой. И все равно получала временами несколько сот долларов.

В общем, какое-то время меня это занятие радовало.

— А почему вы его забросили?

— Я отказалась от него, когда покинула те места — перебралась к Реджи, — мне хотелось забыть обо всем, что со мной произошло. Я обзавелась новыми друзьями. Стремилась зажить настоящей жизнью. Спрятала глину и не прикасалась к ней, пока не встретила вашего отца. В первый год знакомства с ним я слепила две статуэтки и подарила ему на Рождество. Сначала собиралась сделать одну, но передумала — мне не хотелось, чтобы она томилась одиночеством. Вот и слепила две. Иисуса и… — она ухмыльнулась, — вампира.

— Если вампир проголодается, — сказал Карлос, — он сможет припасть к руке Иисуса.

Глория невольно рассмеялась.

— Глины у меня в чулане осталось — еще лет на двадцать хватило бы. — Глория улыбнулась. — После этого я сказала Карлу, что хочу поучиться рисунку.

Она глубоко вздохнула, удивляясь собственной словоохотливости.

— И вы никогда не думали о том, чтобы стать художницей.

— Я думала о том, чтобы стать врачом. Много о чем думала. Но только этим и ограничивалась: думала то об одном, то о другом. Ах да, — сказала она, вспомнив кое-что еще и почувствовав, что разговор сам ведет ее за собой, избавляет от излишков энергии, — помимо прочего, я зарабатывала тем, что печатала на машинке. Освоила эту премудрость, когда в школе училась. Все же вокруг знали, что мне нужны деньги. Ну и приносили мне на печать то да се. Письма к родным, например. Один из соседей приходил ко мне каждую неделю с письмом к матери, которая жила в Гватемале. Он очень беспокоился о ней, потому что там шла война. Ее убили, но он узнал об этом, лишь поехав туда.

Впрочем, как правило, люди писали о радостных новостях. Скажем, сообщали своим родителям, что у тех появился внук. Платили они мне столько, сколько сами считали правильным, — обычно пятьдесят центов за страницу. У меня на это по нескольку часов в день уходило. Машинка у нас была хорошая, «Оливетти». Откуда она взялась, я уже и не помню.

Глория помолчала немного, а потом добавила:

— Вообще-то, я думаю, что ее Хезус Хулио где-то спер. — И засмеялась. — Придется немного постоять… — заливаясь смехом, прокашляла она.

Глория сдала машину к обочине, затормозила, выключила двигатель и добрых две минуты просидела неподвижно.

— Ох… — выдавила она, прижимая ладонь к груди. — Ох. Ох, вот что мне было нужно…

Она откинулась, часто-часто моргая, на спинку сиденья.

— О господи…

— Хотите, я поведу?

— Нет-нет. Все в порядке. Я… кошмар какой-то.

Она улыбнулась, и Карлос улыбнулся ей в ответ.

Следующий поворот вывел их на давящийся грязью суррогат дороги. Теперь они ехали, как на верблюдах, кренясь то в одну сторону, то в другую. Путь, по которому следовал «додж», определялся здесь не водительским мастерством Глории, а диверсионным своенравием камней и выбоин.

— Ваш прежний муж был человеком религиозным? — спросил Карлос.

— Ни в малой мере.

— Мне просто интересно, как это происходит.

— Что именно?

— Есть люди верующие и есть неверующие, — ответил он. — И как правило, общих тем для разговоров у них находится мало.

— Ну так их и у нас мало находилось, — сказала Глория. — Это было одной из наших проблем.

— Тогда почему же вы за него вышли?

Руль крутнулся в ее руках, Глория вернула его на место.

— Этак мы скоро с дороги слетим, — пробормотала она.

— Отвечать вы не обязаны, — заметил Карлос.

— Отчего же, отвечу, — сказала она. — Потому что была одинока.

— Это хорошая причина, — согласился он.

— Нет. Нисколько. Для брака — самая худшая.

Он кивнул.

— После того как умерла моя мать, — сказала Глория, — я целый месяц была сама не своя. И когда познакомилась с Реджи, подумала, что он — именно тот, кто мне нужен. Полицейский — с ним я буду в безопасности. То, что без пистолета он производит впечатление куда менее волнующее, я поняла гораздо позже.

Карлос усмехнулся.

— Развод сильно помог мне, — сказала Глория. — Я сумела взять себя за шиворот и как следует встряхнуть.

— Выходит, и от брака бывает прок.

— Разумеется, и, по крайней мере, развод показал, что Реджи ошибся, сказав, что мне будет его не хватать.

— Где вы с ним познакомились?

— Одного из моих ближайших соседей обвинили в хранении наркотиков, а расследование проводил Реджи. Это было месяца через три после смерти Мамы. Он пришел, чтобы задать мне несколько вопросов, а ушел с номером моего телефона.

— Вы сами его дали? — спросил Карлос.

— Я думала, что при расследованиях так полагается.

Он засмеялся.

— А вы женаты не были? — спросила Глория. И тут же вспомнила, что уже задавала этот вопрос и Карлос отвечать на него отказался. Она собралась извиниться, но он сказал:

— Обычно я с трудом проникаюсь доверием к человеку. Думаю, вы можете понять почему.

— Простите.

— Прощения просить не надо, извиняться тоже, а вот понять постарайтесь. — Он поерзал на сиденье. — Переехав в Мехико, я познакомился с замечательной женщиной.

— Как ее звали?

Он улыбнулся:

— Глория.

Машина слегка вильнула.

— Упс, — произнесла Глория, выправляя руль.

— Я знаю, — сказал он. — Смешно.

— И… э-э… как вы с ней познакомились?

— На вечеринке у моего друга. Одно цеплялось за другое, и я опомниться не успел, как она говорит: давай поженимся, заведем детей. Я согласился. Я хотел этого. Мы даже церковь успели выбрать.

А за день до назначенной нами встречи со священником умерла бабушка. Понятно, что встречу пришлось отменить. Я поехал на север, чтобы устроить похороны.

Глория поехала со мной. И на всем пути — туда и обратно — мы ни слова о браке не произнесли. Да и о бабушке тоже. Знакомы они не были, так что Глории и сказать о ней было нечего. Так, переговаривались о всякой ерунде. И я почувствовал, что вообще разговаривать с ней не могу. Сидел один, хоть она и сидела рядом.

Чтобы разрушить твои представления о человеке, довольно одного плохого дня. Ты видишь его в трудной ситуации и видишь, что ведет он себя совершенно неправильно. Говорит глупости, не так к тебе прикасается, раздражает тебя каждым своим жестом и поступком. И едва ты начинаешь думать об этом — если только не останавливаешь такие мысли сразу, — будь уверен: до катастрофы уже рукой подать.

Вскоре после нашего возвращения в Мехико она заговорила о том, что надо бы снова условиться со священником о встрече. Это было последним из того, что занимало тогда мою голову. Я сказал, что не желаю венчаться в этой церкви. Мы поссорились — сильнее, чем когда-либо прежде. И выяснилось, что каждый из нас уже успел много чего напридумывать о другом, обзавелся, так сказать, средствами нападения. В ту ночь все и кончилось.

Следующие несколько лет я потратил на то, чтобы спиться.

Являлся на работу все в худшем и худшем виде. Работу-то я выполнял, но мой босс видел, к чему дело идет. В конце концов он вызвал меня к себе, сказал, что от всего, к чему я прикасаюсь, несет бухлом. И не сходя с места уволил.

Вечером я приехал к его дому, намереваясь сломать ему нос. Звучит смехотворно, но, если ты пьешь большую часть твоей взрослой жизни, что-то вроде этого начинает казаться тебе весьма и весьма осмысленным.

Дверь открыла его жена, и весь мой боевой задор улетучился, я понес какую-то чушь. Мы были знакомы не первый день, и она уже знала, что произошло.

Она впустила меня в дом, дала мне таблетку аспирина и позвала Эдди. А тот велел мне обратиться к «Анонимным алкоголикам».

Я сказал: «Давай догадаюсь: ты ходил к ним, и они спасли тебе жизнь».

«Нет, — ответил он. — Но и тот говнюк, который задавил мою сестру, к ним тоже не ходил».

Рассказывать мне на этот счет особенно нечего, кроме одного: мне они помогли. Для многих и многих это никогда не кончается, им приходится до самой смерти таскаться туда каждую неделю. Стоит убрать из-под них страховочную сеть — и они рушатся на землю. Мне таких людей жалко. У них разлажен обмен веществ. Я устроен иначе. Я пил, потому что стремился хоть немного забыться. У меня слишком хорошая память. А это скорее проклятие, чем благословение.

— Я знаю, о чем вы говорите, — сказала Глория.

Вихрь пыли завивался вокруг машины, она словно плыла под безмолвной, коричневатой водой.

Карлос продолжал:

— Мне достался хороший куратор. Понимавший, что двух одинаковых пьяниц не бывает. Когда я сказал ему, что не хочу больше приходить на собрания, он ответил: «Я думаю, у тебя все сложится хорошо». Для меня важно было услышать такие слова. И в особенности услышать их от него, потому что он-то был как раз из тех выпивох, которым никогда не удается уйти из АА.

Карлос выпрямился, и Глория увидела, что рубашка его прилипла к спине.

— Мое потерянное десятилетие.

— Да, — согласилась она.

— Наподобие вашего, — прибавил он.

Пауза.

— Скоро приедем, — сказала Глория.

Глава двадцать вторая

Карлос спросил:

— А это тот город?

Насколько могла судить Глория, все здесь осталось прежним, вплоть до пыли на вывесках магазинов. Улицы были все так же пусты; Е в CINE все так же отсутствовало; изготовители надгробий все так же воевали один с другим. Она заглянула в витрины, чтобы выяснить, не случилось ли по обе линии фронта каких перемен. Г. Лопец-Каравахаль явно укрепил свои позиции. Его столбцы желтой бумаги умножились и стеснились, обзаведясь сходством с бамбуковой рощей.

— Местная индустрия, — сказала Глория.

Они неторопливо направились к кинотеатру.

— Здесь и находится полицейский участок? — удивился Карлос.

— Ага.

— Низкий же бюджет у этой конторы.

— И даже ниже, чем вы думаете, — ответила она.

— При разговорах с нашей полицией следует соблюдать осторожность, — сказал Карлос. — Правило первое, оно же последнее.

— Будь у вас больше одного правила, все, глядишь, и наладилось бы.

— Вы, оказывается, расистка, — заметил Карлос.

— Некоторые из моих лучших друзей — мексиканцы, — ответила Глория. — Да я и сама мексиканка.

— Я полагал, вы американка.

— Ну что, готовы? Примите грозный вид.

— А вы его побаиваетесь, — сказал Карлос.

— Как же мне его не побаиваться? У него пистолет, а мы собираемся обвинить его в мошенничестве.

— Он показался вам человеком с тяжелым характером?

— Он показался мне трусом, — ответила Глория. — Да еще и попытавшимся затащить меня в постель.

Карлос захохотал. Он даже согнулся вдвое, упершись руками в колени.

— Что, это такой уж нелепый замысел? — спросила Глория. — Вы меня обижаете.

— К вам мой смех никакого отношения не имеет, — ответил Карлос. — Просто я представил себе эту картину.

— Вот дождитесь встречи с ним, — сказала она, — тогда поймете, насколько это было смешно.

— Если хотите, — предложил Карлос, — я могу изобразить вашего мужа.

— Я же не ношу кольцо.

— Ну, тогда любовника. Тайного.

Он взял ее за руку, Глория не воспротивилась, они вступили в тень козырька.

Стук в дверь никаких результатов не дал — как и крики Teniente, emergencia![55] За кинотеатром тянулась полоса иссушенной земли. Они прошлись по ней вперед и назад, колотя в задние двери выстроившихся в ряд магазинчиков.

— Спят они все, что ли? — удивился Карлос.

— Перемерли.

Они возвратились на улицу, пересекли ее, вошли в универмаг, и Глория увидела все тот же пустой прилавок и все те же — в этом она была готова поклясться — тортильи, что продавались здесь пять месяцев назад, только достигшие теперь стадии разжижения.

Они вышли на заднюю веранду. В качалке посапывал Луис. Между его бедер торчала бутылка, влажная полутень которой впитывалась тканью, прикрывавшей промежность. На столе потело пустое ведерко, в котором прежде охлаждалась бутылка. Еще пятерка таких же стояла на полу.

«Коп?» — одними губами спросил Карлос.

Глория покачала головой и ткнула большим пальцем себе за спину, в сторону магазина. Луис, не разлепив век, пробормотал:

— Cerrado[56].

— Вы меня помните? — спросила Глория.

Луис приоткрыл один глаз:

— Сеньора. Как доехали?

— Неплохо, — ответила она.

Луис обратил приоткрытый глаз на Карлоса.

— Не хотелось будить вас, — сказала Глория, — но там никого нет.

— Это еще не причина, чтобы будить меня, сеньора. Тут нигде никого нет.

— Но сейчас середина дня, — сказала она.

— Я знаю, — простонал, поднимаясь из кресла, Луис. — Вы заявились сюда в самом начале моей сиесты. Ну да ничего, мы можем закончить ее и вместе. Попить хотите? Нашего особого.

Он ухмыльнулся.

Глория и Карлос прошли за ним в магазин. Луис прошаркал за прилавок, вытащил из-под него три бутылки воды — того же мексиканского бренда, каким Глория угощалась в прошлый раз. Ей представилась бесконечная череда пищевых продуктов никому не ведомых марок, выстроившихся в подвале магазина и скисавших в ожидании не чающего беды проезжего.

— А вы можете хлебнуть вот этого, — Луис протянул Карлосу бутылку доморощенного пива.

— А что это? — спросил Карлос.

— Напиток Соноры, — ответил Луис. — Выпить его — значит совершить патриотический поступок.

Глория, отхлебнув воды, поставила бутылку на прилавок.

— Нам довольно и этого.

Луис поднял пиво к лицу.

— Никто-то тебя не хочет, — пожаловался он бутылке. Глория положила на прилавок несколько долларовых бумажек.

— Как вы тут жили все это время, Луис?

— Да сами знаете, — ответил он и, разгладив бумажки, пересчитал их, а после согнулся, чтобы достать сдачу из стоявшего на полу сейфа. — В прошлый раз вы сбежали, не попрощавшись. — Он выпрямился, шлепнул о прилавок полудюжиной монет. — Теперь можете исправить ваше упущение. Как будете уезжать, попрощайтесь дважды.

— Непременно, — пообещала Глория.

— Вы к нам в отпуск приехали? Жару любите?

— Мы приехали повидать Teniente Фахардо, — ответила Глория. Она подождала ответа, однако Луис просто сидел за прилавком, приняв позу веймарской легавой. — Попробовали заглянуть в полицейский участок, но он заперт.

— Знаю, — сказал Луис. — Это потому, что Teniente там нет. У него выходной.

— Как бы нам с ним связаться?

— Посмотрите, что там значится на доске объявлений, — посоветовал Луис. — У кассы.

Он ткнул пальцем в дверь кинотеатра, потом вгляделся в Карлоса:

— А вы телохранитель сеньоры?

— Нет, — ответила Глория. — Он мой друг.

— О-о, понятно… Teniente говорит, вы в прошлый раз пристрелить его попытались.

— Да ну. Неужели.

— Говорит, рассердились на него за то, что он не пожелал поцеловать вас на ночь, — прохрипел Луис.

— Все было не совсем так.

— Шучу, сеньора. Немного воды на дорожку взять не желаете?

— Нам только улицу перейти.

— Да, — согласился он, — однако это широкая улица.

В ПРОШЛЫЙ РАЗ НА ДОСКЕ ТОЛЬКО И ЗНАЧИЛОСЬ: POLICIA, однако теперь к этим буквам добавились новые. Доска уведомила Глорию с Карлосом, что

ПОЛИЦИЯ У СЕБЯ ДОМА

ЕСЛИ ОНА КОМУ ПОНАДОБИТСЯ

ВЫ ЗНАЕТЕ ГДЕ МЕНЯ ИСКАТЬ

НО ТОЛЬКО ПРИ КРАЙНЕЙ

НЕОБХОДИМОСТИ

Это исчерпало имевшийся у Teniente запас пластмассовых букв, и ему пришлось импровизировать:

EH K4C0 ДЕ ЕМЗРГЗН(И4

Ниже к доске был прилеплен клочок бумаги с написанным на нем от руки номером телефона. Карлос извлек из кармана сотовый, протянул его Глории, она набрала номер.

— Виепо.

— Это Teniente Фахардо?

— Наше вам, сеньора.

— Кто это?

— А вы обернитесь.

Луис стоял в двери своего магазина, держа в одной руке беспроводную трубку и маша другой.

— Подумать только, сеньора. Я говорю, и мои слова улетают в космос, а оттуда спускаются к вам. С ума можно сойти, а?

Движения его губ не вполне совпадали со звуками. Когда он захихикал, Глория сначала услышала это свободным ухом и только через четверть секунды — занятым трубкой.

Она прервала связь, перешла улицу и сказала:

— Ваша взяла. А теперь скажите, как до него добраться.

— У него выходной, — ответил Луис. — Я же вам уже говорил.

— Ладно, — вытаскивая бумажник, сказала Глория.

Луис принял оскорбленный вид:

— Сеньора. Прошу вас. Я человек слова. Я обещал Teniente, что никто не потревожит его без самой крайней необходимости.

Глория сунула ему в ладонь пятидолларовую бумажку:

— Это необходимость достаточно крайняя?

— Сеньора, это необходимость недостаточно крайняя даже для того, чтобы водопроводчика вызывать.

Десять долларов.

— А теперь? — спросила она.

— Назревают неприятности, — ответил он. — И возможно, серьезные.

— Ну вот что, Луис, — сказала Глория, — я дам вам еще десять долларов. Если не хватит и их, попрошу Карлоса расколотить вашу витрину. И тогда у всех нас появится причина для вызова Teniente.

У Луиса слегка отвисла челюсть. Затем он фыркнул:

— Мне страшно нравится ход ваших мыслей, сеньора. Только ради него я сделаю вам скидку. Давайте еще пятерку.

Она подчинилась. Луис достал из нагрудного кармана блокнотик со вставленным в его проволочную спиральку огрызком карандаша. И начал писать, говоря при этом:

— Если я позвоню, он не возьмет трубку. Вам лучше домой к нему поехать. — Он вырвал из блокнота страничку, протянул ее Глории: — Мимо не проедете. Ну а если проедете, возвращайтесь сюда. Выпьем немного, а завтра разрешим вашу проблему.

И Луис, кивнув на прощанье, ушаркал в магазин.

Карлос так и стоял у кассы кинотеатра.

— Как вы его уломали? — спросила он.

— Пригрозила ему от вашего имени.

— Надеюсь, ничем чрезмерно ужасным.

— Вы смогли бы разбить его витрину?

Карлос взглянул на Глорию:

— Скорее всего, нет.

— Выходит, я блефовала.

Карлос потер ладонью живот.

— Только что сообразил, — сказал он. — Мы же приехали сюда без оружия.

— Думаете, оно нам понадобится?

— Нет, — ответил Карлос. — Если, конечно, оно нам не понадобится.

Глава двадцать третья

Посреди пустыни взбухло, подобно россыпи прыщей, скопище строений такого же цвета, что и почва, только более насыщенного. Типовые дома — пятнадцать штук, — расставленные так, что поселок походил очертаниями на раскрывающегося наутилуса. На дальнем конце стоял дом Фахардо, словно столбя участок, состоявший из акров и акров кактусов, чапараля, желтоватого гравия. Кое-кто из соседей разбил маленькие цветнички, по бокам крылец у них цвели розовые и белые гвоздики, которые, скорее всего, приходилось высаживать заново каждые десять дней. Teniente силы на это тратить не стал. Дом его был сильно запущен: самая поблекшая штукатурка в поселке, самые широкие трещины в дорожке из наливного бетона. У гаража стоял престарелый фиолетовый грузовичок-пикап, не мытый со дня его рождения. Дверь гаража была дюйма на четыре приоткрыта.

Солнце уже садилось — дурные дороги сильно задержали Глорию. Она вспомнила, чем объяснял Фахардо свое запоздалое появление на месте аварии. Теперь, поездив по здешним дорогам, Глория была почти готова поверить ему.

Далеко на северо-западе различались устланные красно-белым лишайником пригорода холмы. Надо полагать, Чарронес. Но как оказались здесь эти дома? Столь удаленные от городских удобств, они походили на бестолково спланированное поселение. Может быть, подумала Глория, Фахардо получил свою землю задешево, в обмен на согласие жить в таком месте? Может быть, так и заселяются поначалу подобные поселки? Застройщики вот этого быстро разорились, или обнаружили, что затеяли строительство на линии геологического разлома, или не смогли продать построенные ими дома с прибылью. А для простофиль, которые уже уложили вещички и перебрались в самую середину бросовой земли, менять что-либо было поздно, они оказались обреченными жить на руинах своей мечты.

На веранде дома стояли по бокам от разломанной лейки два наполненных белыми камушками ящика для растений. Однорукая кукла-блондинка лежала на спине, ожидая чего-то — быть может, трансплантации недостающего органа. Имелась также одна стоптанная комнатная туфля в голубую полоску, — какое-то животное уже совершило попытку употребить эту обувку в пищу. Бетон, некогда выкрашенный в красный цвет, выцвел и пооблез, и теперь его украшал бледный красноватый архипелаг — островки цвета ссадин и серые оспины.

В доме кричала женщина.

Дверь оказалась не запертой. Полукруглый столик в прихожей покрывали пучки церковных свечей, стеклярусные четки, иконки и грубые офорты на меди. Над столиком висели зеркало и большое латунное распятие. За прихожей различалась темноватая комната, в которой сухопарая женщина трясла, держа за грудки, одетого в нательное белье ребенка неопределенного пола. Кричала мать, а дитя, не желавшее ей подчиниться, норовило плюхнуться на пол. Вся сцена игралась под развеселую рекламную музыку.

Глория окликнула женщину:

— Здравствуйте!

Дернувшись, точно от удара в живот, женщина отпустила ребенка — тот немедля заковылял прочь — и вышла на свет, отбросив за ухо прядь вьющихся каштановых волос. Пальцы ее украшали дешевые массивные кольца, одета она была в темно-синие легинсы и просторную футболку с надписью СВОБОДУ США. Сухопарая, с вытянутым, не лишенным миловидности лицом: выступающие скулы, глубокие глазницы.

Быстро окинув гостей взглядом, она ломким голосом спросила у Карлоса:

— Что?

— Мы приехали, чтобы повидаться с Teniente Фахардо, — ответил он.

— Вот как.

— Это Глория Мендес, я Карлос Перрейра.

Женщина склонила голову набок.

— Так-так, любопытно слышать, — сказала она.

— А вы — супруга Teniente?

Женщина издевательски ухмыльнулась:

— Что есть, то есть.

— Рад знакомству с вами, — сказал Карлос.

— Ах да, разумеется. Рада знакомству с вами. Уж так рада.

— Teniente дома?

Женщина наискось перегородила своим костлявым телом дверной проем — приняв позу, судя по всему, освоенную ею посредством частых повторений. Глория заподозрила, что оберегать мужа от непрошеных гостей ей приходится не впервые.

— Тито отдыхает, — сказала она. — Его нельзя тревожить.

— Ну что же, — сказал Карлос. — Очень жаль.

— Ага, — согласилась женщина. — Еще как. До свидания.

Женщина начала закрывать перед ними дверь, однако Глория мягко придержала ее.

— Мы приехали издалека. Можно я воспользуюсь вашей уборной? — попросила она.

Женщина взглянула на Карлоса, тот кивнул:

— Она быстро.

Рекламное звяканье смолкло, смененное разговором двух персонажей мыльной оперы. Из глубин дома донесся грохот — там осыпалась, ударяясь о грязный пол, кухонная утварь. Женщина закрыла глаза и вздохнула.

— Идите за мной, — сказала она.

Карлос остался на веранде, а женщина провела Глорию в сдавшуюся на милость игрушек гостиную. Купленные на аукционах подержанных вещей куклы и пластмассовые мячики то и дело подворачивались двум женщинам под ноги; из-под глубокого кресла торчали недавно побывавшие в воде книжки с картинками, такие же стояли, прислонившись к обогревателю. На коробке из-под трехколесного велосипеда красовался телевизор. Гнетуще громкий экран булькал от страсти, с которой небритый герой telenovela[57] ласкал одетую в купальник брюнетку с глазами газели.

«Я люблю тебя, Консуэла».

«Нет, Хуан! Мы никогда не сможем быть вместе, твой отец лишит тебя наследства».

«Мне все равно, Консуэла». И, заключив Ее в свои объятия, Он повалил Ее на пол. ¡El amor es mas fuerte que el dinero![58]

Женщина, остановившаяся, чтобы посмотреть эту сцену, фыркнула.

В комнате рядом заплакал мальчик. Мааа. Маааааа. Женщина прикусила губу, словно пытаясь решить, относится к ней это слово или не относится. В разгар рева в гостиную нетвердой походкой вступила девочка с покрытым струпьями лицом. Девочка жевала носок.

— Ма, ма, ма, ма…

— Это не едят, Адела, — сказала женщина.

Девочка продолжала жевать носок, точно неподатливую ириску.

— Мамамамамама.

— Вынь его изо рта, Адела.

— Мама! Мама! МАААМААА!

Женщина метнулась на плач, голося: «Заткнись заткнись заткнись заткнись!» Попутно она шлепнула Аделу с силой, от которой та крутнулась на месте. Недолгое ошеломленное молчание, а потом девочка взвыла, увлажнив слезами коросту на верхней губе.

Миг спустя женщина снова влетела в гостиную, направляясь к Аделе. Две звонкие оплеухи, вопли, еще две, тишина и, наконец, оплеуха окончательная.

Она уставилась на Глорию пустым, недоумевающим взглядом:

— Вы все еще здесь?

— Уборная? — напомнила ей Глория.

— Туда.

И женщина снова умчалась на так и продолжавшийся рев мальчика.

Пройдя в указанную ей дверь, Глория попала в коридор с еще несколькими дверьми. Первая вела в стенной шкаф, из которого ударил, когда Глория распахнула ее, нафталиновый смрад.

Открыв вторую, она услышала:

ссссффффффффффффсссссск

ссссффффффффффффсссссск

ссссффффффффффффсссссск

Девочка — Адела — сидела, скрестив ноги, на полу, хлюпая носом и жуя на сей раз пальцы собственных ног.

Еще одна девочка лежала, пристегнутая ремнями, на узкой кровати, половину ее лица закрывала присоединенная к большому баллону кислородная маска. При каждом вдохе глаза девочки выпучивались, при выдохе возвращались в глазницы.

Увидев Глорию, Адела помахала ей ладошкой.

Глория, помахав в ответ, отступила в коридор.

Третья дверь вела в уборную. Раздвинув двумя пальцами полоски жалюзи, Глория увидела задний двор. Похожее формой на фасолину патио заливал тающий свет феерического заката. Бетонный пол патио — красный, как у веранды — отливал ровной, бледной ржавчиной — такой, словно на нем выполнялись когда-то кровавые ритуалы. Из патио открывался обширный вид на плоскую каменистую пустыню, лишь частично заслоненную тянувшейся по левому краю дворика неровно, кое-как подстриженной, дышащей на ладан живой изгородью.

В стоявшем посреди патио шезлонге похрапывал голый по пояс Teniente. Одна его ягодица вывалилась из шезлонга, провисшего почти до бетонного пола. Босой, с нечистыми икрами, Teniente казался готовым соскользнуть на грязный пол патио и пересечь его вплавь. Ложбинку, начинавшуюся пониже поясницы, заливал пот. Вокруг Teniente простирались ниц, точно поклоняясь ему, длинношеие бутылки «Будвайзера».

Справив нужду, Глория вернулась в гостиную. Женщина ждала ее. Поблагодарив, Глория направилась к выходу.

Карлос покачал при ее появлении головой:

— Que desmadre[59]…

— Идите за мной, — сказала Глория.

Она повела его вокруг дома, мимо сарая и груды навоза, в патио, где спал Фахардо.

— Teniente.

Фахардо пошевелился, повернулся на бок и заснул еще крепче, свесив голову через спинку шезлонга.

— Проснитесь, Teniente.

Он сел, приоткрыл глаза, провел языком по губам. Оцепенелый взгляд переползал с Глории на Карлоса и обратно, рот приоткрылся.

Фахардо возвращался, преодолевая сонную вялость, к жизни, точно вышедший из спячки механизм. Для начала он пошарил вокруг себя в поисках рубашки, каковую нашел накинутой на спинку кресла. Надевая ее, он наполовину натянул на голову рукав — прежде чем сообразил, что голова немного ошиблась адресом. Облачившись в рубашку, вытер ладони о шорты, а затем утер одной из них нос. После чего покачал коробку, в которой еще стояло несколько бутылок «Будвайзера», и бутылки дробно зазвякали одна о другую. Фахардо отцепил от брючного ремня открывалку, прополоскал пивом рот, сплюнул. Потом глотнул пива, повернул шезлонг так, чтобы оказаться лицом к гостям, и скрестил ноги.

— Какого хера вы делаете в моем доме? — осведомился он.

— Рада снова увидеть вас, Teniente.

— У меня выходной.

— Я знаю, — сказала Глория.

— Если знаете, так должны знать, что сегодня я не принимаю.

— Мы не позвонили заранее, потому что не хотели потревожить вас, — сказал Карлос.

— Да что ты говоришь, mijo?[60] Потому как вы именно это и сделали: потревожили. — И повернулся к Глории. — Не будь у вас срочного дела, вы бы сюда не попали. Поспорить готов, мой адрес дал вам Луис, старый пердун… Значит, так, разговаривать с вами я не собираюсь, поэтому угребывайте отсюда.

Карлос:

— Хорошо, мы можем вернуться попозже…

— Слушай, guey[61]. Заткнись. Я не с тобой разговариваю. И ни хрена вы попозже не вернетесь — ни завтра, никогда. Вы втолгри… — выговорить испанское traspasado ему спьяну удалось не сразу, — вторглись в мой дом. Так что валите куда подальше.

— Мы приехали из самого Лос-Анджелеса, чтобы увидеть вас, — сказала Глория.

— Премного благодарен. А теперь можете ехать в самый Лос-Анджелес. Приятного пути, и постарайтесь не слететь по дороге в кювет.

Карлос повернулся к выходу из патио, но Глория сказала:

— Так просто мы не уйдем, Teniente.

Фахардо встал, слегка покачнулся на грани… чего именно, Глория не поняла. И это напугало ее, вызвав желание бежать отсюда — далеко и быстро. К тому же самому призывал ее и взгляд Карлоса. Но она — вопреки наставлениям разума — безрассудно шагнула вперед, к Фахардо.

— Время позднее, — сказала она. — Вы же не хотите, чтобы мы возвращались в Лос-Анджелес сейчас, правда?

— Я и в прошлый раз не хотел, да только вас это не остановило.

— Вы были правы тогда. Мне следовало остаться. Послушаться вас.

Фахардо широко улыбнулся:

— Ну ладно.

Он ушел за угол дома и вернулся, волоча два облезлых шезлонга, которые не без некоторого труда разложил.

— Я передумал. — Он положил руку на плечо Карлоса, насильно усадил его в один из них. — Располагайтесь как у себя дома.

Он указал Глории на второй шезлонг, она села, не дожидаясь помощи Фахардо. Тот уселся тоже, отхлебнул пива и сказал:

— Как правило, Луису доверять можно. Он не дал бы вам моего адреса, если бы вы не внушили ему, что у вас неотложное дело. А если вы внушили это Луису, значит, вы ему соврали. Правильно, сеньора?

— Правильно.

— Ну так вот, в законе имеется одна неприятная формальная тонкость. Сожалею, что мне приходится указывать вам на нее в столь поздний час, но ничего не попишешь — я обязан следить за тем, чтобы закон соблюдался до тонкостей. Итак: когда я уезжаю из города, меня замещает Луис. Поэтому, если вы сказали ему, что у вас неотложное дело, а вы так и сказали, получается, что вы соврали — блюстителю закона. — Он рыгнул. — Что, видите ли, противозаконно.

— Я так и думал.

— Что ты там думал, guey? Что это противозаконно?

— Ну, раз вы так говорите, сеньор, — сказал Карлос.

Фахардо усмехнулся:

— Раз я так говорю? Ты, стало быть, веришь мне на слово? Полностью доверяешь, а?

— Вы полицейский, Teniente. Я обязан вам доверять.

— Конечно, обязан, guey. Каждое мое слово — закон. — Фахардо встал и объявил: — Заседание суда открывается.

— Суда? — спросила Глория.

— Вы совершили преступление, сеньора, и вам придется поплатиться за содеянное.

— Сейчас не лучшее время для этого, Teniente.

— А вы тут, знаете ли, не распоряжайтесь. Вы находитесь под судом. И как с вами поступить, решать государству.

Мысль об олицетворяющем государство Teniente Тито Фахардо породила в воображении Глории его портрет в костюме Наполеона, — Фахардо стоял на этом портрете, засунув большие пальцы рук под жилетку.

— Перенести заседание суда никак нельзя? — поинтересовалась она.

Фахардо помотал головой — в шести направлениях, что, по-видимому, означало нет.

— Чистое правосудие слепо, — объявил он. — А что это значит? Слепота — это когда вы ничего не видите. А когда вы чего-то не видите? Когда оно движется слишком быстро. И потому: чем быстрее совершается правосудие, тем оно чище. Ну так осуществлением его мы и займемся.

Он ударил кулаком по ладони.

— Я объявляю вас виновной, — пробормотал он, обморочно клонясь к Глории. Несильный, сладкий запах исходил от него — сахар просачивался сквозь кожу Фахардо, как патока просачивается сквозь юфть ботинок. Пьян он был как сапожник. — Вынесенный вам приговор может быть приведен в исполнение прямо здесь.

— Не думаю, что в этом есть необходимость, — сказала Глория.

— Что же это был бы у нас за закон, если бы мы применяли его селективно? — Последнее слово, selectivamente, получилось у Фахардо винегретом из «сл» и «тв».

— По-моему, мы до сих пор и без закона хорошо обходились, — сказала Глория.

— Пфффф! — Teniente чопорно выпрямился. — Вы то признаете свою вину, то отрицаете. И что прикажешь делать полицейскому, a, guey? Я тебе скажу — что. Ты мужчина, ну так и будь мужчиной. Вы оба заслужили по сроку.

Фахардо проворно извлек из кармана наручники и приковал руку Карлоса к подлокотнику его шезлонга.

— Одиночное заключение, — сообщил он. — Электрический стул!

И, исполнив под аккомпанемент собственного мурлыканья несколько торжествующих танцевальных па, допил остававшееся в бутылке пиво.

— Yo soy el policia, уо tengo manillas rdpidas[62]…

Он вскрыл еще одну бутылку и сунул ее Глории в руки, другую, последнюю, предложил Карлосу, сказавшему:

— Нет, спасибо.

Глория поставила бутылку на пол. Фахардо этого не заметил, он опустился в свой шезлонг и повернулся лицом к горам.

— Вы не представляете себе, что сейчас увидите. — Он махнул рукой на горизонт.

Солнце почти уже село.

— Это зрелище… — Он попытался произнести presiosa[63], но, не справившись с двумя «с», заменил его на linda[64].

— Мы его видели по дороге, — сказала Глория.

— Ннннне… — Фахардо покачал головой, к которой присоединилось и все его тело. — Вы не видели самого главного.

Глория собралась было спросить, что представляет собой самое главное, однако Фахардо поднял ладонь, не дав ей произнести ни слова, — и поднимал всякий раз, как она пыталась заговорить: целых пять минут, пока солнце не сошло со сцены окончательно.

— Смотрите, — только и выдохнул он.

Облака неторопливо меняли цвет, становясь тем ярче, чем пуще темнело небо. Минуты полторы контраст этот все усиливался: розовое облако рассекало небо, желтое плыло по нему, а затем оба они — нереальные и светозарные — забелели на угольной черноте.

Чем все и завершилось. Облака начали быстро темнеть, повторяя ту же литанию красок, что и небо за девяносто секунд до них. Россыпь яркой картечи пробила черноту небес, разбудив цикад. Хлынувший с неба слабый свет обратил лица трех сидевших посреди патио людей в маски.

— Ну вот, — сказал Фахардо, — разве это не самое лучшее?

— Очень красиво, — согласился Карлос.

Фахардо повернулся к нему:

— Ты и вправду никогда этого раньше не видел, guey!

— Никогда, сеньор.

— Ну, значит, кое-что ты в жизни проглядел. — Teniente взглянул на бутылку Глории: — Пить, стало быть, не желаете. Я уверен, ваш друг не отказался бы от глоточка, — он ведь за вас срок мотает.

— Я предпочитаю страдать безмолвно, — сказал Карлос.

— Вы настоящий рыцарь, сеньор. И родились через четыре тысячи миллиардов лет после настоящего вашего времени. — А затем Глории: — Где вы его подобрали?

— У нас есть вопросы к вам, Teniente.

— Вопросы — это для школьников и для… для… — он щелкнул пальцами, подыскивая окончание для своей апофегмы, — для женщин. Siempre[65]. Где деньги? Почему ты опоздал? Почему ты не подарил малышу игрушку, ту, маленькую? Что ты хочешь на обед! Как ты хочешь сегодня ночью! С чего ты взял, что можешь воткнуть это сюда!

Он захохотал — и хохотал, пока не облил себя пивом, и тогда выругался.

— Так я и есть женщина, — сказала Глория. — И значит, вправе задавать вопросы.

— Ах, вы женщина? А я вас за снежного человека принял. — Фахардо допил пиво и потянулся к бутылке Глории: — Вы позволите? Спасибо.

«Да, берите» Глория сказала, когда он уже покончил с первым глотком. Фахардо ткнул в ее сторону горлышком бутылки:

— Напрасно вы пренебрегаете этим напитком, сеньора. Он далеко не дешев.

— Вижу, вы покупаете американское пиво, — сказала Глория.

— Только его. А вы полагали, я «Корону» пью? Да я мексиканского пива в рот не возьму.

— Нет? — спросила она.

— Ни под каким видом, guey, — сообщил, обращаясь к Карлосу, Фахардо. — И знаешь почему? Потому что его делают из воды, в которую ссут мои дети. Хватит с меня и того, что я им пеленки меняю, еще и пить это добро, чтобы расслабиться, — увольте.

— А вы меняете им пеленки? — спросила Глория.

— Американское пиво чистое, — объявил Фахардо. — Да, я меняю их гребаные пеленки. Вы меня совсем не цените, сеньора. Я только одно от вас и получил — жестокое разочарование…

Он промокнул подолом рубашки глаза.

— Как тебе мои наручники, guey?

— Неплохо.

— Не жмут?

— Нет.

— Ты чувствуешь, что отбываешь срок?

— Я его отбываю, — ответил Карлос.

— Да, но чувствуешь ли ты это? Чувствуешь ли, как становишься другим человеком? — Фахардо встал, вытер рукой губы. — Вы должны почувствовать, это удержит вас от совершения новых преступлений, сеньор, а иначе какой же смысл сидеть в тюрьме?

Он сцапал Карлоса за запястье и передвинул запор наручников на одно деление.

— Это тебе как? — спросил он, дыша Карлосу в лицо.

— Хорошо.

Щелчок.

— А теперь?

— Хорошо.

Щелчок.

— А теперь?

На щеках Карлоса вздулись желваки.

— Вот теперь, пожалуй, плоховато.

Фахардо улыбнулся, поцеловал Карлоса в нос и на пару делений ослабил наручники.

— Ты почти уже уплатил обществу то, что задолжал ему, — произнес он, падая в шезлонг.

— Вы помните мой первый приезд сюда, Teniente? — спросила Глория.

— Мммм? О, разумеется, — ответил Фахардо. — Конечно, я помню тот день. Весенний день в разгар лета. Чирикали птички, синели небеса. Я был тогда молод, полон жизни. Революция была в самом разгаре. Пели скрипки. Пиво было холодным, а ночи жаркими. И… бреххк.

Он рыгнул и расхохотался.

— А зачем я приезжала, помните?

— Перепихнуться хотели.

— Нет, Teniente. Я кое-кого искала.

— Американца. Hombre numero ипо[66].

— Si.

— А вместо этого полюбили мексиканца. — Фахардо встал, улыбнулся Карлосу: — Ты откуда такой, guey?

— Из Мехико, — ответил Карлос.

— Да ну? — Услышанное, похоже, заинтересовало Фахардо. — А из какого района?

— Бенито Хуареса.

— Ни хрена себе. Я когда-то работал в тех местах. Служил в полиции. — Фахардо вытащил из кармана свой полицейский значок. — Я и сейчас в ней служу.

Он разжал пальцы, значок выскользнул и упал под шезлонг Фахардо.

— Жизнь полицейского бывает иногда очень опасной. Тебе это известно?

— Конечно, — сказал Карлос.

— Ну а чем ты там занимаешься?

— Строительством.

— Как интересно, — произнес Фахардо. — Строительством, а? Тогда у нас с тобой должна быть куча общих знакомых. Все вы, ребята, трепаное жулье. Кто твой босс?

Карлос, на миг замявшись, ответил:

— Эдуардо Полажек.

Лицо Фахардо расплылось в улыбке, увеличившей его раза в два:

— Да? Ну и ну. Вы наверняка ошибаетесь, сеньор; было бы безумием думать, что это правда.

— Это правда.

— Эдди Полажек — твой босс, — усмехнулся Фахардо. — Эдди Животное. Эдди, Эдди, ах, Эдди…

Он притопнул ногой.

— Я этого прощелыгу знаю, он самое что ни на есть долбаное животное. Животновод. Известно тебе, что это такое?

— Да.

— У тебя хороший словарный запас, изощренный. Как у преподавателя компьютерного дела.

Карлос взглянул на Глорию, и та произнесла одними губами: ничего, ничего.

Фахардо сказал:

— Значит, живешь в столице, работаешь на Эдди Животное. Дети?

— Нет.

— Я так и думал. Ты не похож на отца семейства вроде меня. Вот у меня дети есть.

— Мы знаем, — сказала Глория. — Мы их видели.

— Значит, вы в дом заходили? — Фахардо стер со лба пот. — И жену мою видели?

— И ее тоже.

— Ну, тогда вы знакомы со всем семейством. Можете теперь к нам на Рождество приезжать. С конфетками для деток. Детки любят конфетки. Накупите их побольше.

— Попробую, если получится. Но я хочу спросить вас кое о ком, Teniente.

— У вас-то у самой детей нету, сеньора, верно?

— О том человеке, которого я…

— Так вы его… это самое?

— Нет. Послушайте…

— По правде сказать, не многое потеряли, — перебил ее Фахардо.

— Вы солгали мне, Teniente, — сказала Глория.

Фахардо выпрямился. И повернулся к ней, точно башня танка.

— Да ну? — спросил он.

— Да, Teniente.

— Ни черта подобного.

— Вы же еще не слышали того, что я собираюсь сказать.

— А это неважно, потому что я не солгал вам ни разу.

— Человек, которого я искала? Вы сказали мне, что он умер, Teniente.

— Глория, — произнес Карлос. — Спокойнее.

— А он и умер, — сказал Фахардо.

— Чушь, — сказала Глория.

— Глория…

— Вы сказали, что он погиб в автомобильной катастрофе, — продолжала она. — И дали мне урну.

— Так ведь вы же настаивали, — ответил Фахардо. — Я предлагал вам отдохнуть, но вы уехали, терзаясь горем.

Фахардо трезвел прямо на глазах; Глория видела, как он борется с опьянением. Он встал, укоризненно погрозил ей пальцем.

— Я понимал, что делать этого не стоит, и все же отпустил вас. Горюющие люди непредсказуемы, особенно женщины, и порой трудно…

— В урне был вовсе не прах.

— Если вы не верите мне, попробуйте восстановить из него человека. И вы увидите — это он, тот самый.

— Там был кофе, Teniente.

У Фахардо отвисла челюсть.

— Ладно, — сказал он. — Ладно ладно ладно. Вы перегрелись на солнце, сеньора. И у вас начались галлюцинации. Такое случается и с лучшими из нас. А в пустыне — сплошь и рядом, особенно когда организм обезвожен. У людей начинаются галлюцинации. Помните, я вам мираж показывал? Воду помните?

— Это была не галлюцинация, — сказала Глория. — Просто игра света.

— Отчасти да, отчасти нет. Вы уж поверьте, я видел этот мираж примерно девять тысяч раз, и — иногда? — иногда он выглядит более реальным, чем в остальные разы. И если вы не следите за уровнем жидкости в вашем организме, иллюзия становится чуточку убедительнее. — И Фахардо хлопнул ладонью о ладонь. — Вам необходимо выпить. Я принесу пива.

Он шагнул в сторону сетчатой двери.

— Спиртное лишь обезвоживает организм еще сильнее, — сказала Глория.

Фахардо раздраженно фыркнул:

— Ну, как знаете…

Он подошел к краю патио, соступил на землю, поднял узловатую сухую палку и, опершись на нее, точно геодезист, уставился в пустоту. Наступило молчание.

— Вон то разрастающееся чудовище — Чарронес, — наконец сказал он. — Когда мы перебрались сюда, Элиза хотела поселиться в нем.

Фахардо почесал руку, сплюнул и нервно оглянулся на дом, словно ожидая, что из него выскочит, размахивая скалкой, его жена.

— Отсюда хоть вид открывается хороший, — прибавил он. — Я пришлю вам открытку, сеньора. Повесите ее на стену. Я устал, у меня выходной, я хочу насладиться этой ночью. Возвращайтесь в Америку.

— Teniente, — сказала, выпрямившись, Глория.

— Если хотите выяснить что-то, спрашивайте ртом, а не задницей, сеньора. Я не собираюсь торчать здесь в единственную мою свободную ночь и отвечать на дурацкие вопросы о каком-то прахе.

— Кофе в урну насыпали вы или кто-то другой?

— Я полагал, что с этим мы уже покончили.

— Тело…

— Кремировано.

— И пепел обратился в кофе?

— Может быть, — ответил Фахардо. — А может быть, он был реинкарнацией Хуана Вальдеса[67].

— Я высыпала так называемый прах в воду…

— Ну зачем же вы так? — Фахардо притворился, что его передернуло от отвращения. — Это святотатство.

— Хотела посмотреть, как он себя поведет. Он растворился.

— И что же?

— А то, что человеческий прах не растворяется.

Фахардо пожал плечами:

— Ну, это я не знаю. Но гарантирую — он мертв до того, что мертвее уже и некуда.

— Нет, — сказала Глория.

— Господи боже, — простонал Фахардо. — Невозможно перевернуться в машине так, чтобы она взорвалась и сгорела дотла, и при этом не умереть.

— Вы не видели, как это произошло, — сказала она.

— Я реконструировал происшедшее, и я знаю, как выглядит машина, когда…

— Но вы не видели, — повторила она.

— Конечно, не видел. Я находился дома. Собственно говоря, у меня был выходной. — Фахардо поднялся в патио, явно разгневанный. — Как сегодня. Я не желаю больше говорить об этом, сеньора.

Он сложил свой шезлонг и начал бросать пустые бутылки в коробку.

— После того как вы объявили его мертвым, кто-то снял деньги с его банковского счета.

Фахардо отмахнулся от нее:

— В полицейской академии для такого рода ситуаций придумано специальное обозначение: «А кого это скребет?»

— Вам все равно придется ответить на эти вопросы, — сказала Глория. — Я обращусь к вашему начальству и…

— Может, вы замолчите наконец?

— Говорю вам…

— Вы заявляетесь сюда и говорите мне прямо в лицо какую-то херню, которая ничего для меня не значит. Ничего. Ваш друг мертв, какая трагедия, спокойной ночи.

Он взял коробку под мышку, свой шезлонг под другую и направился к дому.

Глория сказала:

— Это его сын, Teniente. Он ищет отца.

Фахардо замер, потом повернулся, взглянул на Карлоса:

— Ты?

— Si, — ответил Карлос.

Teniente бросил все, что держал под мышками, на землю и вернулся к Глории с Карлосом.

— Ты, guey? — Он сжал лицо Карлоса ладонями — так, что оно пошло морщинами. — Ну, не знаю, сеньора. По мне, так особого сходства нет.

— Вы же его вроде бы никогда не видели, — сказала она.

— Я просто высказываю предположение, — прорычал Фахардо. — Какая печальная история. Ты потерял отца. Но как тебя угораздило связаться с Senora Preguntas[68], guey!

— Она мой друг, — ответил Карлос.

— Вставляешь ей, а?

Глория сказала: «О господи» — и шагнула к Фахардо, и тот оттолкнул ее.

— Как тебя зовут? — спросил Фахардо.

— Карлос Перрейра.

— Ты давай не умничай, не то я тебя мигом в тюрьму упеку.

— Это имя стоит в моем удостоверении личности.

— Покажи.

Карлос достал бумажник, протянул его Фахардо, и тот, порывшись в нем, бросил бумажник Карлосу на колени.

— Самая дурацкая история, какую я когда-либо слышал, mijo. Ты мог бы и чего-нибудь получше этой херни придумать. А теперь слушайте меня внимательно, сеньора. Ваш друг напился и слетел с дороги. И погиб. Хорошо еще, не пришиб никого. Конец истории. И если хотите знать мое мнение, он заслужил такую смерть, потому что вел себя как безответственный говнюк. А теперь пошли вон из моего дома.

— Я могу позвонить в полицию Лос-Анджелеса, — сказала Глория, — и попросить, чтобы они все вам подробно растолковали.

— Делайте что хотите. В мое расследование они вмешаться не посмеют.

— В какое расследование?

— Вот в это. Продолжающееся расследование обстоятельств смерти вашего друга.

— Так вы проводите расследование.

— Разумеется. Дело все еще не закрыто. Я никогда не закрываю дело, если в нем остаются не выясненные вопросы, — сказал Фахардо. — Все должно быть прояснено, до последней мелочи.

— И когда же вы его проводите? — поинтересовалась Глория.

— А вот прямо сейчас и провожу. Таков мой стиль. Я рассматриваю все возможности. И очень советую вам, сеньора, не совать в это нос. Если будете чинить помехи полицейскому расследованию, так я вас и арестовать могу. — Он схватил Глорию за руку и выдернул из шезлонга. — Вы поняли? До этой минуты я вас как подозреваемую не рассматривал.

— Погодите… — начал Карлос.

— А теперь и сам не понимаю — почему, — продолжал Фахардо. — В конце концов, вы были близки с покойным, слишком много знаете о его смерти и донимаете меня идиотскими вопросами…

— Сеньор.

Карлос встал, шагнул, волоча за собой прикованное к его запястью кресло, в сторону Фахардо.

— Какого хера тебе надо, guey?

Секундное молчание, затем Карлос сказал:

— Давайте мы все успокоимся.

— Хорошая мысль. Иди вон в тот угол и там успокойся. Засунь себе в жопу палец, переживи пару волнующих минут, а я пока задам моей подозреваемой несколько вопросов.

— Мне кажется, мы слегка злоупотребили вашим гостеприимством, — сказал Карлос. — Нам пора уходить.

— А вот и не пора, — ответил Фахардо. — Уж теперь-то вам придется остаться. Потому как я расследование провожу.

Он рванул Глорию за руку, намереваясь утащить ее в дом, но тут на него набросился Карлос. Teniente отпустил Глорию и нанес ему два коротких удара — один тылом ладони по шее, второй — кулаком в лицо. Глория схватила с пола принесенную Фахардо корявую палку и ударила его по спине. Больших повреждений удар ему не причинил, но равновесия лишил, и, когда Фахардо повернулся к ней, Карлос обрушил ему на голову свой шезлонг. Удар, сопровождавшийся алюминиевым пин г, которое напомнило Глории о тренировочном поле гольфистов, вышиб Teniente за пределы патио. Карлос схватил ее за руку, и они побежали вокруг дома.

Она торопливо забралась на переднее сиденье машины, включила двигатель, сдала немного назад и собиралась уже рвануть «додж» с места, когда Карлос завопил: «Постой постой постой постой постой»; он застрял в двери, пытаясь влезть в машину вместе с прицепленным к его руке шезлонгом. Глория сказала забудь с напором, который, как она знала, окажется оправданным всего через несколько секунд, и действительно, Фахардо выбежал из-за дома с пистолетом в руке и выстрелил, и пуля пробила зеркальце с пассажирской стороны, и Глория ударила по педали газа, и машина дико скакнула, а Глория дико вывернула руль, Карлос еще наполовину свисал наружу, шезлонг пропарывал, высекая искры, гравий, «додж» разворачивался, Фахардо пальнул еще раз и промазал, однако Глории хватило и первого выстрела, чтобы понять: даже пьяный, стреляет он метко, и она вывела «додж» на извилистую дорогу, которая шла к изрытому колдобинами, неосвещенному шоссе, и Карлос крикнул ей, чтобы она сбавила скорость, и она сбавила, дав ему возможность затянуть треклятый шезлонг внутрь машины.

Глория взглянула на Карлоса. Он тяжело дышал, из носа его текла кровь. Рубашка порвана, локоть ободран. Выглядел он так, точно ему пришлось пробежаться по горячим угольям.

— По-моему, мы взяли след, — сказала Глория.

Глава двадцать четвертая

Несколько часов они проблуждали в темноте, выхватывая светом фар лишь малый участок дороги. Наконец Глория увидела пригороды — Хоакула, решила она; непонятно как, но машина описала круг и теперь приближалась к этому городку с юга. Полногрудые холмы перемежались здесь маленькими долинами, «додж» набирал высоту и нырял, словно несомый ветром по спокойным волнам. Дорога повернула на восток и, просквозив узкое ущелье, тянувшееся между нагромождениями валунов размером с квартиру Глории каждый, вывела на безлюдную, залитую тусклым зеленым неоновым светом мотеля площадку. Мотель, походивший на заброшенный кукольный домик, стоял посреди плоского дна долины. Города отсюда видно не было — да и вообще ничего, кроме окрашенных в тона лайма камней и кактусов.

Лицо ночного портье украшала борода, задуманная как прикрытие его прыщавого прошлого. Замысел оказался неудачным. Волосы выросли на лице портье пучками различной густоты, создав общее впечатление испанского мха. Кожа под ними была издырявлена так, словно щеки его покрывал изнутри замысловатый — и очень красивый — чеканный узор. Во рту портье недоставало верхнего правого клыка.

Один наушник он так и оставил воткнутым в ухо. Другой свесил до середины груди — из него несся на удивление громкий писк мексиканского рэпа: буханье, взвизги и орущий что-то про автомашины и putas парень. Если так будет продолжаться, подумала Глория, к тридцати он оглохнет. И грустно подивилась тому, что этот молодой парень — при всем немалом ущербе, нанесенном ему половым созреванием — не пытается уберечь хотя бы то, что у него сохранилось.

Портье глянул ей за спину, на парковку, где Карлос пытался выковырять из машины шезлонг.

— Второй этаж устроит? — спросил он несколько громче, чем следовало.

— Два номера, если у вас есть свободные.

— Свободные номера — наша специальность. — Портье подтолкнул к ней по стойке регистрационный бланк. — Хоть все восемнадцать занимайте, если хотите.

— Имеется тут поблизости какая-нибудь больница?

— В Хоакуле, — ответил портье. — Только она закрыта.

— А еще?

— В Техакесе.

— Это где?

— В ста милях отсюда.

— Что же вы делаете, когда кто-нибудь покалечится? — спросила Глория.

— Советуем ему потерпеть.

Когда она вернулась на парковку, Карлос уже стоял у «доджа», держа шезлонг под мышкой. В первый после драки раз ей удалось разглядеть его как следует. Глория увидела в падавшем из мотельного вестибюля свете царапины на его щеках и руках; увидела на лбу только-только не рассекший бровь порез. Выглядел он жутковато, почти как изображавшие рваные раны наклейки, которыми торговала «Каперко». У Глории даже дыхание перехватило.

Однако Карлос улыбался, и это ее успокоило.

— Эта штука начинает мне нравиться, — сказал он, перебирая пальцами звенья соединявшей браслеты наручников цепочки. — Никогда не увлекался украшениями, а вот это как-то легло на душу.

Неоновая вывеска сообщала по-испански, что при мотеле имеется ПЛАВАТЕЛЬНЫЙ БАССЕЙН, — формулировка, подумала Глория, в рассуждении бизнеса более разумная, чем простое и честное БОЛЬШАЯ ГРЯЗНАЯ ЯМА. Как и многое в этих местах, бассейн был достроен ровно до половины. Г-образный мотель огибал его, точно храм лености. На фронтоне мотеля болталась над балконом второго этажа голая электрическая лампочка, обращенная ночными бабочками в предмет паломничества. Номера Глория и Карлос получили соседние, на расстоянии двух дверей от общей ванной комнаты, в которую они и направились, чтобы омыть его раны.

— Похоже, он перстень носит, — сказал Карлос.

Глория промокнула его бровь, Карлос поморщился.

— Простите, — сказала она.

— Вы все делаете правильно. Если бы не вы, болело бы сильнее.

Он сидел на унитазе, придерживая рукой прислоненный к бедру шезлонг, между пальцами другой дымилась сигарета.

— Я боюсь, как бы заражения не случилось, — сказала Глория.

— Где, здесь? Да это место — просто дворец. Тут можно хирургические операции проводить.

Он пристукнул пальцем по кучке лежавших на краю раковины окровавленных бумажных салфеток. Фаянсовая раковина заросла черным налетом. В грязном зеркале лица Глории и Карлоса казались смуглее. Обрабатывая порез, она думала, что, наверное, им все же следовало поехать в больницу.

— Тут гораздо чище, чем на кухне моей бабушки, — сказал Карлос.

Глория стерла влажной салфеткой кровь с его носа.

— Не клевещите на бабушку, — сказала она.

Мусорной корзины в уборной не имелось, и они забрали салфетки с собой, в номер Карлоса. Глорию так и подмывало побросать их там на пол. Несколько красочных пятен, думала она, могли бы создать в этой унылой норе праздничную атмосферу.

В норе имелись: кровать, достаточно широкая для одного человека, и наполненный песком одинокий мужской полуботинок, накрывавший мышиный лаз. Глория велела Карлосу придерживать края пореза сведенными и пообещала:

— Я сейчас вернусь.

При ее появлении в вестибюле ночной портье оживился. И снова вынул наушник из уха.

— Позвольте, я сам догадаюсь, — попросил он, — вы хотите получить другой номер.

Глория оперлась локтями о стойку.

— Мне нужна слесарная ножовка, — сказала она, — и немного йода.

Она понаблюдала за тем, как молодой человек силится соединить одно с другим в нечто осмысленное и отступает перед сложностью этой задачи. В конце концов портье, пожав плечами, повернулся к задней двери:

— Мама!

Из двери вышла краснолицая до лиловости старуха во фланелевом халате. Испещренные пятнышками лодыжки и мясистые складки на предплечьях большого сходства с ее долговязым сыном старухе не придавали, — правда, когда она спросила: «Чего тебе?» — обнаружилось, что верхнего правого клыка нет и у нее. По-видимому, и ей, и ее сыну довелось подраться с одним и тем же забиякой.

— Йод у нас есть?

— Зачем тебе йод?

— Мой друг порезал лицо, — сказала Глория.

— Во время бритья?

Конечно, почему бы и нет.

— Да.

— Чего это он на ночь глядя бриться надумал? — поинтересовалась старуха.

Глория немедленно пожалела, что предоставила ей тему для дружеской беседы.

— Да у него волосы густые и растут быстро, вот он и бреется по три раза на дню. Иногда и по четыре.

Старуха посмотрела на сына:

— А ты вообще не бреешься.

Сын смущенно поежился:

— Йод, мама.

— Нет у нас йоду, — прокаркала старуха и пошла к задней двери. А перед тем, как захлопнуть ее за собой, сказала: — Посоветуйте вашему другу бриться поаккуратнее.

— У меня тут есть кое-что, может, оно вам сгодится, — сказал портье. Он пошарил под стойкой и вытащил на свет бутылку без этикетки, наполненную густой желтоватой жидкостью. Жидкость, плеснув изнутри на стекло, стекала с него далеко не сразу.

— Что это?

— Текила. — Он поставил бутылку на стойку. — Хотите — берите.

Глория взглянула на бутылку, потом на него:

— Зачем она мне?

— Алкоголь убивает микробов.

Глория откупорила бутылку, понюхала. Да, действительно алкоголь.

— А пила вам на что? — спросил ночной портье.

— Ампутацию собираюсь произвести.

— Ампутацию чего?

— Завтра утром так и так узнаете.

Он указал на бутылку:

— Тогда вам, наверное, эта штука самой понадобится.

Глория поколебалась. Ехать в больницу все равно уже поздно. Это они завтра сделают — ей в любом случае необходимо поговорить с тамошним доктором. Она протянула руку к бутылке, однако портье остановил ее:

— Двадцать долларов.

Глория вытаращила глаза:

— Человек же ранен.

— Ладно, — ответил портье, — забудьте.

Он спрятал бутылку под стойку и прибавил:

— Боюсь, с пилой я вам тоже помочь не смогу.

Она показала ему пятерку. Портье не шелохнулся, и Глория повернулась, чтобы уйти.

— Пятнадцать, — сказал он.

— Я и так предлагаю вам больше того, что она стоит, — сказала Глория. И снова продемонстрировала пятерку: — Берите, не то я нажалуюсь вашей матери, что вы пьянствуете на работе.

— Начнем с того, сеньора, что мать-то мне эту бутылку и купила.

Портье принял от нее деньги, одним глотком выдул треть текилы и отдал бутылку Глории.

— А пилы у меня все одно нет, — сказал он.

Возвращаясь к Карлосу, Глория зашла в свой номер за косметичкой. Карлос сидел на кровати и, задрав подол рубашки, разглядывал большую ссадину на внушительной выпуклости брюшного пресса.

Увидев бутылку, он спросил:

— Что это?

— Текила.

Карлос неодобрительно покачал головой:

— Вы же знаете, мне нельзя.

— Это чтобы рану стерилизовать.

— Не будет от нее проку.

— Какой-нибудь да будет.

— Ага. Она меня гепатитом наградит.

— Откиньтесь назад.

Глория забралась на кровать, приложила к горлышку бутылки чистую бумажную салфетку, плеснула на нее текилы и принялась легкими поначалу мазками, нажим которых она постепенно увеличивала, обрабатывать порез на лбу Карлоса.

— Почти и не болит уже, — сказал он.

— Вот и хорошо.

— Вы делаете это, как настоящий профессионал.

— Прослушала курс экстренной медицинской помощи. В колледже.

— Так это вас там научили раны текилой обрабатывать?

— Первое, чему нас там научили: «Вы — первая линия обороны».

— То есть?

— Проблемы решаются в больнице. А нас учили тому, что необходимо сделать, чтобы человек не умер между рестораном и отделением скорой помощи.

— Каким еще рестораном?

— Тем, в котором он подавился. Это всего лишь пример. Хотя по большей части нас именно этому и обучали — оказанию первой помощи подавившемуся и задыхающемуся человеку. — Глория подобрала под себя ноги, склонилась поближе к Карлосу: — Я, например, умею производить срочную коникотомию.

— Что?

— Не знаю, как оно будет по-испански. Это когда человеку вскрывают горло, чтобы он мог дышать.

— Traqueostomia.

— Нет, не то, — сказала Глория. — Так называется долгая операция по установке постоянной дыхательной трубки. А я говорю о срочной мере, к которой прибегают, когда дыхательное горло перекрыто, а прием Хеймлиха не срабатывает. Ты протыкаешь мембрану… вот здесь. — Она провела пальцем под кадыком Карлоса; шея у него оказалась теплой и гладкой. — И специальным инструментом удерживаешь путь для воздуха открытым. А если инструмента у тебя нет, используешь соломинку для коктейля — что?

— Вы забавная.

— Чем это я забавная?

— Да нет, не забавная, — поправился он. — Энтузиастка.

— Я говорю о том, чем мне хотелось заниматься.

— Понимаю. И по-моему, получается у вас очаровательно.

Глория взяла свежую салфетку.

— Удивительно, что я вообще еще что-то помню.

— Думаю, из вас получился бы замечательный врач. — Он щелчком отправил докуренную сигарету в корзину для мусора. — Я даже согласился бы, чтобы вы проделали со мной эту, как ее? Кони…

— Коникотомию. Да вам и выбирать не пришлось бы — вы бы валялись без сознания.

— Ну, если такое со мной когда-нибудь случится, считайте, что я дал вам карт-бланш, загодя. Только сначала все же попробуйте на мне Хеймлиха.

— Договорились.

Она добавила на салфетку текилы.

— Оу. Как по-вашему, похож я на моего отца?

Глория на миг замерла:

— Немного.

— Бабушка говорила, что я пошел главным образом в мать, — сказал он. — Но это вряд ли могло быть чистой правдой. Увидев в каталоге его фотографию, я принялся изучать себя, стараясь понять, что мне досталось от него.

— Вам могло достаться и то, чего нельзя увидеть.

— Ну да. Чувство юмора или… склад ума.

— Он был довольно сухим человеком.

— Мне и это по душе. Вы слышите его во мне, когда мы разговариваем?

— Бывает, — ответила она. (И гораздо чаще, чем она была готова признать.) И добавила: — Но вы все же другой человек.

— Ну да.

Пауза.

— Странно. Он сидит во мне, хочу я того или нет. Это одна из причин, по которым я хотел увидеть отца. Я все время ношу его, так сказать, в себе, так почему же не посмотреть на него во плоти.

Он пододвинулся поближе к Глории:

— А ваш отец?

— Мама никогда о нем не рассказывала.

— Но ведь и замуж после его смерти она не вышла.

— Мама? — Глория усмехнулась. — Нет.

— И что вы об этом думаете?

— Что я об этом думаю? Ничего не думаю. Так сложилась жизнь. У меня была мать, она жила сама по себе, а больше в нашем уравнении никто не присутствовал.

— Еще одна наша общая черта, — сказал Карлос. — Одна из многих.

Она кивнула, увлажнила текилой новую салфетку:

— Ну и воняет же эта штука.

— Мне можете не рассказывать. Она едва не угробила мою жизнь.

— Так вы ее пили? Текилу?

— Вопрос скорее в том, чего я не пил. Хотя текила мне не так чтобы нравилась.

— Мне тоже.

— А что вы пьете?

— Ничего не пью. — Новая салфетка. — Даже пьяна ни разу в жизни не была.

— Ни разу?

— Когда мы с Реджи познакомились, он потратил первый наш месяц на попытки меня напоить, а я — на старания увернуться от стаканов и рюмок, которые то и дело подносились к моим губам. — Она покончила с раной на лбу и занялась окружавшими ее царапинами. — Позже он сказал, что именно мое упорство его больше всего и заинтересовало.

— Мне известны браки, которые как раз так и устроены.

— Наш был устроен не так. Он вообще никак устроен не был. Мы отличались противоположностью стилей. Он все старался вывести меня из себя, находил это бог весть каким романтичным. Это напоминало ему о его юности. Знаете, о времени, когда ссоры и ухаживания идут рука об руку. И за три года мне его старания успели страшно надоесть. Страшно.

Она понюхала горлышко бутылки и содрогнулась.

— А текилу я однажды попробовала. На свадьбе друга Реджи. Кто-то поднес мне ее по ошибке. Я думала, что это яблочный сок.

— Как же вы разницу-то не унюхали?

— Да просто глотнула, ни о чем не думая. Но мне и одного глотка хватило, чтобы все понять.

— А именно?

— Не мое. — Она плеснула текилы на салфетку, сказав: — Когда покончим с нашим делом, можете взять, что останется, себе. Я отдаю вам мою половину.

Карлос не ответил, и она прибавила:

— Простите. Выскочило из головы.

— Разговаривать о ней мне дозволено, — сказал он. — Не дозволено пить. Я уже говорил, текила не из моих любимых напитков. Хоть я и пил ее до того, как перешел на «Будвайзер».

Глория улыбнулась:

— Что же, сегодня вы снова встретились с ним лицом к лицу.

— Сукин сын. — Карлос неловко поерзал. — Вы заметили, как он быстро переменился? Тридцать секунд — и он перешел от шуточек к буйству.

— Он из тех, кто злится тем сильнее, чем чаще их ловят на вранье.

— А кто они, эти «те»?

— Мужчины.

Карлос снова рассмеялся, но тут же умолк.

— Нет, вы посмотрите, — сказал он. — Это еще что? О господи.

На боку у него проступило сквозь ткань рубашки извилистое пятно крови. Карлос приподнял рубашку. Еще один порез — не глубокий, чистый, но внимания требующий.

— Он-то откуда взялся?

— Не знаю. Может, вскрылся от моих движений.

— Погубит он вам рубашку.

— Уже погубил, — сказал Карлос.

Он попробовал закатать полу рубашки вверх, чтобы она не закрывала рану, не получилось, ткань все время разворачивалась. Тогда они вдвоем попытались просто снять рубашку, но, разумеется, протащить шезлонг сквозь рукав им не удалось. Ткань скрутилась на руке Карлоса, увенчав шезлонг своего рода тюрбаном.

— Либо мы ее разорвем, — сказала Глория, — либо снимем позже, когда избавимся от наручников.

— А кстати, есть какие-нибудь идеи насчет того, как от них избавиться?

— Я думаю об этом, — ответила она. — Так, сидите спокойно.

Глория смочила салфетку и разгладила ее поверх пореза. Выглядел он — из-за крови и пугающего расположения — более страшным, чем был. Слава богу, кожа у Карлоса чистая, думала Глория. Ни волосков, ни подкожного жира. Касаешься ее — и кажется, что у тебя под пальцами полированный мрамор.

— Это мы и завтра сделать можем.

Глория подняла на него взгляд:

— Что?

— Избавиться от наручников. А спать мне придется в обнимку с ним, — Карлос тряхнул шезлонгом. — Ау.

— Поосторожнее…

Глория открыла косметичку, покопалась в ней. Завернутая в салфетку, обратившаяся в мумию зубная щетка, дорожная зубная паста, «ибупрофен», кусачки для ногтей… Вот: полоски лейкопластыря, на все порезы хватит.

После того как она налепила последнюю полоску, Карлос хлопнул себя ладонью по колену и воскликнул:

— Браво.

Глория, улыбаясь, бросила салфетки и пустые оболочки пластыря в корзинку для мусора.

— Вы бы вылили текилу в унитаз, — сказал Карлос. — Не хочу, чтобы она искушала меня посреди ночи.

— Отнесу ее к себе в номер, — сказала Глория.

— Несколько лет назад этого оказалось бы недостаточно. Я просто вышиб бы вашу дверь.

Ее номер был обставлен с несколько большей изысканностью: дряхлый комод, а на стене, под треснувшим стеклом, картинка, изображавшая морской корабль, что показалось Глории несколько эксцентричным — до моря отсюда было очень не близко. Она бросила косметичку на кровать, поставила бутылку в верхний ящик комода. Руки ее немного дрожали — требовавшая осторожности обработка ран стоила ей немалых усилий.

Она снова выдвинула верхний ящик.

Откупорила бутылку, сделала глоток.

Текила оказалась вовсе не такой дрянью, какая ей запомнилась. Цитрусовый привкус и ментол. Она собралась с духом и сделала еще глоток — большой. Слишком большой.

Она закашлялась, закупорила бутылку и вернула ее в ящик, подумав: ну и объясни мне, зачем ты это сделала?

Вытерев ладонью губы и выступившие слезы, Глория порылась в рюкзаке, отыскивая пастилку от кашля, которая разогнала бы клубившийся в ее горле туман, — и не нашла. Несколько раз попыталась сглотнуть его, однако туман засел в горле, словно некий вонючий спрей.

Она разобрала постель, плюхнулась на нее. Матрас оказался примерно таким же податливым, как дубовая доска. Проведя на нем несколько неспокойных минут, Глория встала. В руках и ногах покалывало. Господи. Неужели текила подействовала так быстро. Правда, она сегодня почти ничего не ела. Именно так девочки в колледже и поступали. Нормальные девочки, которые не собирались лезть в доктора, поскольку работа секретарши была для них в самый раз.

Направление, которое принимали ее мысли, пришлось Глории не по вкусу, и потому она отправилась в номер Карлоса. Он открыл ей дверь, уже успев сменить брюки на длинные шорты. На притороченном к его руке шезлонге по-прежнему красовался тюрбан.

— И нелепый же у вас вид, — сказала Глория.

— Не могу от нее избавиться, — подергав рубашку, ответил он.

— Да, одной рукой ее не разорвешь, — согласилась Глория.

Она присела на кровать, достала из косметички маникюрные кусачки и острием приделанной к ним пилочки провертела в рукаве рубашки дыру. Затем расширила ее, разрезая нитки и швы, и наконец освободила шезлонг от рубашки. И, бросив, как гладиатор, на пол ее изуродованный труп, воскликнула:

— Опля!

Карлос вгляделся в ее лицо:

— По-моему, вы поддали.

— Нет, вы видели, как я с ней расправилась?

— Много приняли?

— Глоток.

— Похоже, не маленький.

Глория со щелчком закрыла кусачки, крутнула их, точно ковбой шестизарядный револьвер, подбросила в воздух, но поймать не сумела, промахнулась.

— Ой!

Карлос нагнулся за кусачками, шорты его слегка сползли, позволив ей увидеть…

…ничего; ничего она там не увидела, потому что встала. Карлос покачал головой.

— Может, завтра об этом поговорим? — попросила она.

— Вы бы прополоскали рот.

— Зачем?

— Мне не хочется ощущать этот запах в вашем дыхании.

Вкус у воды, текшей из крана в ванной комнате, был хуже, чем у текилы. Глория дважды прополоскала рот, выплевывая воду — глотать такую совсем не хотелось. В коридоре было холодно; стоя перед дверью Карлоса, ожидая, когда он ее откроет, Глория потирала покрывшиеся гусиной кожей руки. А услышав, как он волочет к двери шезлонг, хихикнула.

Открыв дверь, Карлос сказал:

— Я чувствую себя сиамским близнецом.

Она дыхнула ему в лицо:

— Лучше?

— Лучше, — ответил он и, положив руку ей на талию, притянул ее бедра к своим. — Теперь я могу этим заняться.

Губы его отдавали южным солнцем.

Глава двадцать пятая

Реджи непременно пел после этого под душем. А она лежала в постели, накрывшись простыней по самую шею, благопристойная, как кукурузный початок, и все равно чувствовавшая себя голой, и вслушивалась в его движения, в то, как под мышками у него хлюпает, когда он разводит руки в стороны, мыльная пена. В ни разу не прервавшееся пение.

Глория

Ты не Мариии…

Глорияяя-ха-ха

Ты не Шериии…

Дойдя до «и ты не любишь меня», он высовывал из двери ванной комнаты голову и проникновенно выпевал эти слова, обращаясь непосредственно к ней. После чего иногда прерывался и спрашивал: «Ты меня любишь?» А она отвечала: «Не знаю». Тогда он распахивал дверь, вставал в ее проеме и покручивал пенисом — ни дать ни взять ребенок, получивший в школе табель с одними пятерками.

«Ну а теперь?»

Она натягивала простыню еще туже, так, чтобы под тканью проступали контуры ее живота. «Я обдумаю это».

Он усмехался и запрыгивал обратно под душ. «Глорияяяя!»

Она научилась ожидать от него шумных протестов, тирад, в которых все называлось своими именами, покушений на остроумие. Ожидала всего этого и сейчас и готовилась, натянув на себя простыню. До нее доносился шум воды, душок пара. И она предвкушала пение и вопрос: любишь ты меня или не любишь?

Другое дело, что на сей раз никого рядом с ней не было.

Карлос забрал ее шампунь и ушел по коридору в ванную комнату. Волоча за собой шезлонг.

— Долго мыться не буду, а то эта штука заржавеет, — сказал он.

Глория не потрудилась объяснить ему, что алюминий не ржавеет. Промолчала. Завернулась в простыню и помахала на прощанье ладонью.

Она позволила своему сознанию блуждать где ему заблагорассудится, переходить от мусорной корзины с комком окровавленных салфеток к полуботинку у стены, к пустыне снаружи, к крахмальному кошмару наволочки — сосредотачиваясь на каждой мысли до тех пор, пока та не утрачивала ясность очертаний, не рассыпалась в прах. И скоро сознание избавилось от всего, кроме подрагивания в животе, отзвука удовольствия, впитанного всепрощающими внутренними стенками ее тела.

Глории было хорошо.

Из различных уголков ее тела — из ребер, ушей, складочек между пальцами ног — поступали телеграммы:

ПРИВЕТ ГЛОРИЯ ТОЧКА КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ТАК ДОЛГО ЖДАЛА ТОЧКА ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ МИЛЛИОН СПАСИБО ПОСТАРАЙСЯ НЕ ОТКЛАДЫВАТЬ СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ НА ДЕСЯТЬ ЛЕТ ЛАДНО ТОЧКА

Страшно же подумать, от колледжа до Реджи у нее простиралась самая что ни на есть пустыня. Чарли Ди Скала посещал вместе с ней занятия по химии. Она переспала с ним по той же причине, по какой пошла на митинг ОСР: в ее возрасте так было положено. А обнаружив, что он зануда и вообще хочет стать дантистом, призналась на исповеди в грехе распутства и вернулась к своим учебникам. И быстро забыла о Чарли — так же быстро, как воспоминание о добрачном прегрешении вытеснил из ее памяти атомный вес магния.

Стать дантистом.

Какого же низкого нужно быть о себе мнения, чтобы мечтать о профессии зубного врача. Столько лет учиться лишь для того, чтобы потом кирпичи на стройке класть? Хуже этого может быть только психология.

Кстати сказать, Аллан Харролл-Пена как раз и кончил тем, что стал психологом.

Психологом-исследователем, если точнее. Его специальностью оказалось взаимодействие групп избирателей, характеризующихся смешанным расовым составом. Глория узнала об этом в один из тех редких моментов, когда ей нечем было занять себя на работе и она залезла в Интернет и ввела его имя в поисковую машину. Аллан обнаружился среди преподавателей Висконсинского университета.

«…Кроме того, я консультирую студентов факультета Прогрессивного земледелия, поскольку уже многие годы посвящаю себя… А в свободные часы (свободные часы, а?!?!) люблю играть на валторне и ухаживать за моими фантастическими йоркширами, Эмилио и Кнопкой…»

После Чарли у нее никого не было. Перепихиваться с кем-то — у себя дома или вне его, — когда в гостиной угасает полуживая мать, — это представлялось ей непристойным. Не говоря уж о том, что дневные часы, потраченные на стряпню, уборку, пишущую машинку, лепку и возню с Маминым дерьмом, как-то не пробуждали в ней сладострастных желаний, с которыми она могла бы выйти на улицы города. Большая часть латиноамериканцев ее лет, достойных того, чтобы встречаться с ними, из района, в котором она жила, уехали, оставив после себя лишь бандюганов, пропойц и до жути застенчивых богобоязненных придурков, несказанно ее раздражавших.

Реджи объявился в самое подходящее время. Он источал интерес к ней, мужской интерес, нормальный мужской интерес. И не имел отношения к ее району, а это означало, что разговаривать о нем ей больше никогда не придется. Через три недели после знакомства с ним она переселилась в его стоявший посреди Западного Лос-Анджелеса домик на две семьи, а через девять вышла за Реджи замуж.

Теперь-то она понимала, что ничего, по сути дела, занимательного сказать ей Реджи не мог, ему требовалось только одно — спать с ней. На его месте мог оказаться и какой-нибудь коммивояжер. Или живописец. Реджи был для Глории всего лишь еще одним знакомым — и никем больше.

После первого их совокупления Глория ушла, пока он принимал душ, на кухню, из которой Реджи услышать ее не мог, и разрыдалась от облегчения.

Однако, когда эйфория новых для нее прикосновений миновала, удовольствие, которое она получала от секса, стало оскудевать и распадаться. Противоположность стилей. Кончить ей удавалось лишь в полной темноте. И она настаивала на отсутствии света, что Реджи злило страшно. Дабы обойти это правило, он иногда принимался целовать ее в шею, пока она читала, надеясь, что Глория забудет выключить прикроватную лампу. Однако она не забывала, никогда.

С течением времени Глория начала воспринимать секс как уход в себя. Когда Реджи жаловался, что ее пассивность лишает его необходимого настроя, Глория не отвечала, поскольку понимала: так оно и есть. Она не верила ему до конца, и неверие это лишь усиливалось, пока их супружество приобретало окончательность очертаний.

Ну и его неспособность умолкнуть тоже делу не помогала. Посреди акта любви Реджи стискивал ее ягодицы и говорил что-нибудь вроде: «Твой зад так и просится в музей». Или, зарывшись лицом в ее груди, сообщал: «Твои титьки пахнут, как помидоры». И так далее и тому подобное, потоплявшее ее в откровенных банальностях. А под конец начинал вопить: «Ох! да! жарь! черт! да!» И это мешало ей так сильно, что в худшие из ночей она судорожно сжималась, неспособная продолжать.

В конце концов она решила, что с нее хватит, и оборвала его посреди очередного метафорического высказывания.

«Твоя дырка, как раскаленная печь, которая…»

«Реджи».

«Что?»

«Ты не даешь мне сосредоточиться».

Он не ответил. Однако, кончив, сполз с нее и сообщил: «Не знал, что для этого требуется такая уж сосредоточенность».

«Мне требуется».

Он встал, пошел к двери и резко — словно ему выплеснули в лицо бокал вина — остановился на полпути. «Я что-то не так сказал?»

Это случилось уже под самый конец.

А сегодня она удивила себя. Забыла обо всем на свете после первого же поцелуя Карлоса. Шезлонг страшно мешал ему. Карлос все повторял: «осторожнее», или «чтоб тебя», или «тьфу», пока она не сказала: «Его здесь нет, нет здесь шезлонга». Один раз он заехал шезлонгом по стене, выщербив штукатурку. «Они не заметят», — и Глория сунула ему в рот свою грудь.

Позволить себе какую-то там сдержанность она не могла. Она сдерживалась всю жизнь и не видела теперь смысла в том, чтобы вести себя, как монашенка.

Нынче ночью она вела себя отнюдь не по-монашески.

Глория улыбнулась во весь рот, поерзала: там немного саднило. Они же не были готовы. Организм ее не был готов. «Ладно ладно ЛАДНО, — говорил организм, — но ты ведь нас НЕ ПРЕДУПРЕДИЛА». Впрочем, когда Карлос протиснулся в нее и толчок пошел за толчком, готовности в организме было уже хоть отбавляй.

Нет, он был с ней нежен. И руки у него оказались совсем не такими, какими мог обладать человек, провозившийся всю жизнь с деревом и гвоздями. Он же управляющий, напомнила себе Глория. Годы назад его кожа, быть может, и была дубленой. Ну так и хорошо, что он достался ей теперь, а не тогда. Она нуждалась в нежности. Хотя представить его в каске, в поясе для инструментов, с молотком, закрепленным в петле на штанах, с закатанными по локоть рукавами рубашки…

Ладони у него были, как масло. Разве мозоли не держатся годами?

Может, он отдраил их пемзой.

Прибегающий к пемзе латинский любовник.

У Чарли Ди Скала отец был, если память ей не изменяет, итальянцем, а мать ирландкой. Реджи — черный. Выходит, она сделала тройную североамериканскую постельную ставку и выиграла.

Примите наши поздравления.

Глорию обуревали странноватого рода патриотические чувства — как если б, впустив в себя мексиканца, она заслужила медаль за отвагу.

После того как они махнули рукой на шезлонг, Карлос не произнес почти ни слова. А те немногие, что произнес, отражали только его желание порадовать ее.

Он говорил совсем как его отец; в какие-то мгновения Глория закрывала глаза и ей казалось, что отец-то его на ней и лежит. Или все-таки он сам. Или они оба, их сплав — давно знакомое тепло, облекшееся в новое тело.

Чувство вины и радость пришли к ней вместе, потолкались немного в дверях, и она, ощутив их приход, заплакала. Акт прелюбодейства обратился — так уж сложились обстоятельства — в акт благоговения; в любовное соитие с прошлым; в возвращение домой.

Глава двадцать шестая

Уже многие годы никто не спал рядом с ней в постели. Матрас прогибался под весом Карлоса. Каждые полчаса примерно он переворачивался на другой бок, срывая ее с самого краешка сна. К четырем утра текила из ее организма выветрилась, оставив на подмену себе чудовищное похмелье. Глория перешла в свой номер, полежала в постели, наблюдая, как утренний свет ползет по трещинам штукатурки. В четверть седьмого она проглотила всухую три таблетки аспирина.

К семи тридцати, уже умытая, причесанная и одетая, она спустилась вниз, на поиски кофе. За стойкой портье никого не было, на грязной стеклянной двери висела с внутренней ее стороны табличка, уверявшая: СКОРО ВЕРНУСЬ.

Глория перешла парковку, впервые рассмотрела по-настоящему впадину, посреди которой стоял мотель. Огромные кактусы карнегии возвышались над ней группками, точно отдельные семейства, матери которых прикрывали своими телами невысокий еще молодняк, украсивший себя лиловатыми цветами. Один из кактусов — дядюшка-о-котором-у-нас-не-принято-говорить — ухитрился вырасти горизонтально, и эта эксцентричность дорого ему обошлась: он надломился под собственным весом. Стоявшие за ним вертикально растения говорили молодежи: «Видите, что с вами будет, если и вы так себя поведете?»

Никаких указателей на шоссе не наблюдалось, равно как и знаков ограничения скорости, полос движения, предупреждений о близости поворота. Шоссе проложили по земле и забыли о нем; только следы «доджа» и выделялись в его пыли. По обеим сторонам шоссе тянулись глубокие сухие канавы, патрулируемые нервными ящерками. Если бы Глория уклонилась ночью хотя бы на фут в сторону им обоим пришел бы каюк. Она мысленно поблагодарила неведомого ей святого, оберегающего водителей от аварий.

В середине шоссе опустилась на какую-то иссохшую труху птица с червяком в клюве.

Нет. Со змеей. С крошечной, неподвижной змейкой. Уже мертвой, а ведь не было еще и восьми часов.

Портье так и не появился. Глория, хрустя гравием, подошла к «доджу» и принялась стряхивать в ладонь иней, покрывший ветровое стекло. Толку от этого занятия было, вообще говоря, мало, однако оно ее успокаивало, вот Глория и предавалась ему, обдумывая предстоящий день.

Ей хотелось позвонить Барб Оберли, однако ее сотовый никаких сигналов здесь не принимал. Нужно будет попробовать попозже позвонить с телефона Карлоса.

И что она скажет подруге?

«Угадай, что я делала ночью».

Барб, надо полагать, поймет все по ее голосу. И скажет: «Ну слава богу, я уж начала бояться, что тебя пополам разорвет». Что же, кое-какие научные обоснования эта боязнь имела. Разве у женщин их возраста машина секса не должна работать на полную катушку? В ответ Глория погадает вслух, не измотала ли она своего мужчину.

А Барб скажет: «Надеюсь, что нет; пусть он набирается сил для следующего раунда».

Глория улыбнулась. Интересно, подумала она, на что похож супружеский секс — после десяти лет брака, или пятнадцати, или сорока? (Реджи тут в счет не идет.) Повезло ли Барб больше, чем другим? Или ей уже стало скучно? И то и другое сразу представлялось невозможным, однако именно такое впечатление у Глории и сложилось. Временами она слушала Барб, и ей казалось, что та говорит скорее о сыне, чем о муже.

«Он вечно забывал опускать крышку унитаза, пришлось преподать ему несколько уроков».

Впрочем, Глория способна была представить себе бесчисленное множество уроков, которые и Кении мог преподать своей жене. Скажем, неприязнь, которую Барб испытывала к наркотикам, развеялась как дым, едва он уговорил ее попробовать марихуану высокого качества. Как-то раз, зайдя в кабинет Кении за ножницами, Глория обнаружила там фантастическую коллекцию трубок.

На самом деле Оберли преподавали уроки друг дружке. Такова участь большинства супружеских пар: взаимное одомашнивание.

Ее влечение к Карлу было иным. Она инстинктивно понимала, что их союз был бы более уважительным, более сдержанным, более взрослым.

«Ага, куда более взрослым, — сказала бы Барб. — Он же на двадцать лет старше тебя».

Интересно, что она скажет теперь? Когда вкус Карлоса еще сохраняется во рту Глории?

«Полистай доктора Фрейда. А еще лучше — заведи сама на себя историю болезни».

Глория усмехнулась.

Надо бы запомнить этот разговор как можно точнее.

Вернувшись в свой номер, она вытащила из рюкзака «поляроид». Сфотографировала на пробу вид из окна: щелчок, вспышка, жужжание — и вот он, снимок. Отлично.

Когда она вошла, Карлос даже не пошевелился. Лежал на животе — шея вывернута, прикованная к шезлонгу рука свисает с края кровати, сам шезлонг наполовину улез под нее. Лицо слегка смято, губы сложены, как у рыбы, правая щека как будто припухла. По-юношески гладкое тело. Глория взяла его в рамку, спустила затвор.

Карлос так и не шелохнулся. Ну и соня. Неудивительно, что он спокойно проспал всю ночь, в отличие от нее, только и знавшей, что дергаться. Принцесса на горошине. Жаль, что она не умеет расслабляться, как он.

Нет, вы только посмотрите на него.

Большая часть лица Карлоса в кадр уместилась, однако снимок получился не очень четким. Глория сунула его в задний карман брюк, сделала новый. Этот оказался получше.

Пока она готовилась снять его еще раз, Карлос начал просыпаться:

— Ннннннн.

— С добрым утром.

— Нет-нет-нет… — Он сел, протянул к ней руки. Вернее — это она так подумала. Потянулся он к фотоаппарату: отобрал его и опустил на пол. — Спать, — сказал он.

— Еще только разок, — сказала Глория. — Ты хорошо смотришься в этом свете.

— А сколько времени? — спросил Карлос. Он взял ее за руку, посмотрел на часы: — Охххх…

— Я-то спала не так сладко, как ты, — сказала она.

Карлос похлопал ладонью по кровати:

— Добери сейчас.

— Мне и без того хорошо. Да и ехать нам уже скоро. Вот я и решила: займусь художественным творчеством.

— Слишком рано еще, — сказал он. — Ложись.

— Я уже оделась.

— Так разденься, — Он ухватил ее за ногу, потянул к себе.

— Можно я тебя еще раз сниму?

— Нет, — ответил он. — Не хочу.

— Почему?

— Не люблю сниматься.

— Да брось ты…

Глория опустилась, чтобы взять фотоаппарат, на колени, но Карлос поймал ее запястье.

— Никаких снимков, — сказал он.

Она, помедлив немного, кивнула, Карлос отпустил ее руку. Она подняла фотоаппарат с пола.

— Глория.

— Я его выключить хочу.

Он проследил за тем, как она это делает, затем вылез из постели, подошел к груде своей одежды и начал, повернувшись лицом к стене, одеваться. Конечности его выглядели костлявыми, жесткими. Когда он зевал, из-под кожи выпирали ребра.

— Холодно, — пробормотал он, влезая в джинсы.

Шезлонг при каждом его движении погромыхивал.

Карлос поднял над головой рубашку, но тут же сообразил, что надеть ее не сможет.

— Пора бы уже избавиться от этой херовины, — сказал он.

— Да, — согласилась Глория, глядя на красные пятна, оставленные пальцами Карлоса на ее запястьях.

— Я проголодался. — И следом: — Ты ведь сфотографировала меня.

— Нет, ты же не велел.

— Я о первом снимке говорю. Сделанном, пока я спал. Он-то меня и разбудил.

— Я не хотела этого.

— Отдай его мне.

— Зачем?

— Я же тебе сказал, не люблю сниматься.

— Ты на нем красивый.

— Дело не в этом. — Он облизал губы. И тоном более мягким: — Я вовсе не хотел набрасываться на тебя. Понимаешь, у меня к этому особое отношение. Я стесняюсь фотографироваться. Это связано… с моим пьянством. С представлениями о себе. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Глория кивнула. Что он имеет в виду, она не понимала решительно.

Карлос подступил к ней, сжал свободной рукой ее плечо, попросил:

— Извини. Мне следовало сказать тебе «с добрым утром».

Он склонился, чтобы поцеловать ее запястье.

— С добрым утром, — повторила она, глядя на его макушку.

— Пожалуйста, отдай мне снимок, ладно? Мне от этого легче станет.

Она залезла в задний карман, достала одну фотографию из двух. Карлос вгляделся в нее.

— Красивая, — сказал он. — Спасибо. — И поцеловал Глорию в лоб: — Ты так хорошо все понимаешь.

Он снова пересек комнату, взялся за носки.

— Так какой у нас план? — спросил он.

Глория не ответила, она думала.

У тебя похмелье, ты раздражена. И потом, тебе тоже не понравилось бы, если б тебя так вот разбудили.

— Извини меня, — сказала она.

— За что?

— За то, что фотографировала тебя.

— Фото… Забудь. Я наконец проснулся и готов в дорогу. У тебя ведь есть какой-то план для нас, верно? Ты говорила об этом ночью.

— Да, — ответила она. И сжала пальцами фотоаппарат. — Ты прав. Пора в дорогу.

ОНИ ПОЕХАЛИ НА СЕВЕР, В ХОАКУЛ, и вскоре увидели череду приземистых архитектурных банальностей, третьей из которых была клиника. Карлос указал Глории на хозяйственный магазин.

— Там, наверное, с меня смогут снять эту дрянь, — сказал он. — Высади меня здесь, а потом я приду к тебе в больницу.

— А ты не хочешь пойти туда со мной?

— Кто знает, сколько времени это займет, — ответил он, вытаскивая из своего рюкзака чистую рубашку поло. — Так мы управимся быстрее.

Он поцеловал ей руку.

— Как только закончу, приду.

— Хорошо.

— И прости меня за недавнее. Я, пока не поем, могу вести себя как черт знает какая свинья. Остановимся где-нибудь, как только сможем?

Она кивнула:

— И ты меня прости.

— У тебя впереди большая карьера.

— Карьера?

— Будильника. Ты берешь фотоаппарат, дожидаешься нужного момента — эй…

Глория, смеясь, вытолкала Карлоса из машины и поехала дальше, поглядывая в зеркальце заднего вида на него, шагавшего по пояс голым к магазину. Тело его поблескивало под солнцем.

В клинике на сей раз было тихо: ничто не мешало пересечь приемную, сесть и даже почитать в состоянии относительного покоя. Детишки лежали на коленях матерей, дремля либо поскуливая от боли в воспаленном ухе или горле. Одетый в залоснившийся черный костюм мужчина с зеленоватым лицом сидел, согнувшись вдвое. Увидела Глория и знакомого ей бродягу: он спал, обвив телом большой цветочный горшок и подрагивая во сне.

Медицинской сестры нигде видно не было. Глория спросила у багроволицей женщины, здесь ли доктор.

— У нас очередь, — ответила женщина. — За мной будешь.

Глория выбрала себе место, села, взяла со столика потрепанную газету. Передовица кишела цифрами и загадочными символами — речь в ней шла о содержании аммиака в генетически модифицированных зерновых культурах. Статья утверждала, что цифры эти чрезвычайно важны. Издавало газету общество коннозаводчиков. Глория вернула ее на столик.

Из глубины клиники появился старик, ковылявший, опираясь на толстую, отшлифованную песком палку. В поднятой вверх руке старика болтался пакетик с белыми таблетками.

— Теперь подлечимся! — объявил он.

Женщина, державшая на коленях раскрасневшегося от жара мальчика, сказала:

— Рада за тебя. А доктор-то где?

Старик пожал плечами:

— Там нету.

Все, кто сидел в приемной, сердито заболботали. Багроволицая гневно вскочила с места и ушла в заднюю дверь, а вернувшись через пару секунд, пожаловалась:

— Кабинет доктора заперт.

Похоже, сидевшие в приемной люди слышали эту фразу и раньше — не один раз. Все они встали, сунули под мышки то, что читали или вязали, растолкали задремавших детей: поднимайся, пойдем, надо чего-нибудь съесть, да, потом вернемся сюда, и не спорь со мной.

Кто-то из самых малых детей заревел.

Зеленолицый остался сидеть, согнувшись.

Багроволицая сказала Глории:

— Очередь сохраняется. Даже и не думай пролезть первой.

И удалилась, опять-таки гневно.

Похоже, порядок все они знают, подумала Глория. Может, и ей тоже стоит пойти поискать чашку кофе? И голова ее строго ответила: еще как стоит-то.

Выйдя из клиники, она увидела справа от себя грунтовую парковку. Влево уходило пустое поле. На дальнем его конце торчал тыл хозяйственного магазина — высокий, открытый с трех сторон навес для лесоматериалов. Там мужчины, орудуя топорами, ножовками и одной-единственной радиальной пилой, резали деревянные брусья на куски равной длины и сооружали из одних ступенчатые пирамиды, а другие укладывали на низкий грузовой прицеп.

Неожиданно все они, словно услышав флейту Крысолова, побросали инструменты и ушли под навес.

Заинтересованная их поведением Глория пошла налево, к бетонному пандусу, надеясь получить, забравшись на него, лучший обзор поля. И, повернув за угол, к задней стене клиники, услышала отрывистый кашель.

Кашляла женщина-врач, которую Глория видела в прошлый раз, — худенькая азиатка. Она сидела на корточках, прислонившись спиной к стене, и досасывала сигарету, уже обратившуюся в длинный столбик пепла. Локтем свободной руки доктор удерживала открытой заднюю дверь клиники. Кашлянув еще раз, она повернулась к Глории.

— Черт! — сказала доктор, поднимаясь на ноги.

Локоть ее соскользнул с двери, и та захлопнулась.

— Мерзавка, — сказала ей доктор. А затем Глории, по-испански: — Я вас что-то раньше не видела.

— Я говорю по-английски.

Глаза доктора расширились:

— Правда?

— С малых лет, — подтвердила Глория.

— Вот спасибо. — Доктор прижала руку с сигаретой ко лбу, походя на дымящегося единорога. Седины в ее волосах стало больше, чем было летом. — Вы не представляете, как приятно это звучит. Мне временами кажется, что я забываю английский язык. Правда, когда не удается придумать, как сказать что-то по-испански, все равно приходится переходить на него.

Она быстро окинула Глорию взглядом:

— Так вы говорите по-английски…

Глория улыбнулась:

— Вам следует почаще звонить домой.

— Когда? Я с утра до вечера здесь торчу. Шесть часов на сон и несколько минут на переодевание. — Доктор фыркнула. — Ладно, забудьте. Когда закончится мой срок здесь, я проведу с родными целых две недели. Хотя — нет, навряд ли. Никого я из них не увижу, потому что, как только вернусь, мне придется заканчивать ординатуру, а это наверняка потребует никак не меньших затрат времени. А потом получу настоящий докторский диплом и все начнется сначала, и времени на разговоры у меня опять не останется. Очень может быть, что сейчас происходит последний в моей жизни нормальный человеческий разговор.

— Я постараюсь, чтобы он получился приятным, — сказала Глория.

— Не напрягайтесь, запросы у меня самые скромные.

— Почему вы приехали сюда, если вам здесь так плохо?

Доктор затянулась и покашляла.

— Мне не было здесь так уж плохо. Только в последнее время стало. Я думала, что, поработав здесь, получу хорошую возможность карьерного роста, и потом, дело-то я тут делаю нужное, понимаете? Я знаю множество людей, которые поработали в этой программе и считают, что она дала им очень многое. Она и мне многое дает, но, знаете, я никак не могу отделаться от мысли: из всех мест на свете… У программы есть отделение в Кении, но одному только богу известно, попаду ли я туда хоть когда-нибудь. В колледже я учила испанский, и потому казалось — как бы это выразиться — логичным отправиться сюда. Однако работа здесь — это тихий ужас. У больницы нет никакого персонала, кроме меня и двух терапевтов, а те, как только я приехала, ополовинили, так сказать, свои часы приема, — сами понимаете, во что мне это обошлось. И денег у нее тоже нет. Люди приходят ко мне с серьезными заболеваниями, да еще и сильно запущенными, и почему-то думают, что я способна вылечить их не сходя с места. Я отправляю их в Техакес, там находится единственное на девять примерно световых лет в округе подобие настоящей больницы. Но многие просто отказываются уходить от меня, пока я не дам им чего-нибудь, каких-нибудь таблеток. — Она усмехнулась, отбросила окурок. — Вот я и лечу рак печени аспирином, господи боже ты мой…

Доктор подскочила к окурку, чтобы затоптать его.

— А где же ваша медицинская сестра? — спросила Глория.

— У меня уж три месяца как нет сестры.

— Когда я была здесь в последний раз, я ее видела.

— Лолу? Она уволилась и открыла собственное дело — исцеляет людей молитвой. Вы когда здесь были?

— Я…

— Лечились у нас?

— Да нет. — Теперь слова следовало подбирать с осторожностью. Тема деликатная, необходимо как-то расположить к себе доктора. — Я ведь тоже медицинская сестра и хорошо вас понимаю.

— Да? Медсестра с двумя языками? — Смех у доктора был совсем мужской. Она похлопала себя по карманам в поисках сигарет — не нашла. — А работа вам не нужна?

Глория улыбнулась:

— Может быть. На самом деле у меня есть к вам один чисто технический вопрос.

— Вообще-то, у меня нет времени. Пора идти дурачить пациентов. — Доктор посмотрела на часы, подергала заднюю дверь, та оказалась запертой. — А, дьявол.

— Много времени это не займет.

Доктор вздохнула:

— Ладно, пойдемте. Только держитесь вплотную ко мне.

Они обогнули здание клиники, чтобы войти в нее через парадную дверь. И едва оказались в вестибюле, как их окружили воинственно настроенные пациенты. Доктор, мягко растолкав их, направилась к задней двери, выкрикивая по-испански: «Встаньте в очередь, в очередь, прием начнется через минуту». Глория выступала за ней, ощущая себя подругой кинозвезды, пригласившей ее на церемонию вручения «Оскаров». Впрочем, благодаря ее близости к доктору Глория тоже получила свою порцию тычков и толчков. Когда она уже проскальзывала за двойную дверь, багроволицая женщина завопила ей вслед: «Погоди! Таки надула, сучка!»

Они вошли в узкий, наполовину перегороженный каталкой коридор. На каталке лежала груда зловонного постельного белья. Запах Глория узнала — недержание, болезнь ее матери.

Доктор зацепила ногой стоявшую у стены пару костылей, и те загромыхали по полу. На миг Глории показалось, что пол давно не мыли, однако, вглядевшись в него, она поняла, что перед ней голый, неимоверно грязный бетон.

В коридор выходило несколько никак не помеченных дверей, только на одной имелась почти стершаяся, но еще различимая надпись: OFICINA DEL DOCTOR[69]. Доктор пояснила, что ей приходится делить это помещение с другими врачами, — но это неважно, поскольку показываться в больнице они почти не удосуживаются.

Помещение оказалось шестиугольным, с кафельными стенами, из которых торчали через правильные промежутки душевые лейки. Пол был наклонным, с заделанным стоком посередке.

— Раньше в этом здании находились корты для игры в сквош, — сказала доктор.

Зачем кто-то соорудил посреди пустыни корты для сквоша, Глория спрашивать не стала. Она уже начала привыкать к причудливости здешних перемен.

— Мне нужно как можно скорее выйти к больным, — сказала доктор. — Пока мы разговариваем, там может произойти все что угодно.

Комната эта представляла собой пародию на поликлинику третьего мира. Покрытый пятнами смотровой стол; низенький, по колено взрослому человеку, застекленный шкафчик без одной дверцы, а в нем лоток со шприцами и подобием кастрюльки (для кипячения игл?); стеклянные сосуды с лейкопластырем, ватными тампонами и лишенными оберток марлевыми компрессами. Впрочем, Глория отметила и два совершенно новых устройства: компактный, сверкающий дефибриллятор и кислородный баллон с девственно-чистой дыхательной маской.

Обе женщины так и остались стоять. Доктор сказала:

— Я — Наоми.

— Глория.

— Чем могу быть полезна?

— У меня был друг, который в прошлом июле погиб в этих местах при аварии автомобиля. Его привезли в вашу клинику и кремировали.

— Таков закон, — сказала доктор. — Если в течение сорока восьми часов за покойным никто не приезжает, а у клиники нет помещений, оборудованных для хранения покойников, она платит кому-нибудь за то, чтобы труп перевезли в какой-либо морг или кремировали. Когда я приехала сюда, врач, которого мне предстояло сменить, сказала, чтобы я не трудилась тратиться на транспортировку трупов, поскольку денег этих никто мне не вернет. С другой стороны, правительство штата выдает нам за каждую кремацию по триста песо. Человек, который ее производит, получает сто пятьдесят из них. Он приезжает за трупом в фургоне, потом возвращает нам прах. Как и что он делает в промежутке, я у него не спрашиваю.

— А другие сто пятьдесят? — поинтересовалась Глория.

— Как?

— Штат платит вам за каждую кремацию триста песо, а вам она обходится всего в сто пятьдесят. Вторую половину денег вы оставляете себе?

— Мы получаем деньги лишь после того, как сами их потратим, — сказала доктор и неловко поежилась. Ей явно хотелось курить. На тоненькой шее вздулись сосуды, глаза были красными — точно она всю ночь корректуру вычитывала.

Глория показала ей фотографию Карла:

— Это он.

— Я его даже не видела.

— Полицейский из Агуас-Вивас привез меня сюда, чтобы я забрала останки. Ваша клиника выдала ему свидетельство о смерти. Мне хотелось бы узнать — это вы его выписывали?

Несколько мгновений доктор молча смотрела на нее. Затем:

— Я не обязана отвечать на этот вопрос.

— Нет, конечно. — И, не дождавшись ответа, Глория прибавила: — Когда я возвратилась в Лос-Анджелес, полиция установила, что прах мне выдали поддельный.

— Когда вы здесь были?

— В прошлом июле. Дальше приемной меня не пустили. Я приехала с Teniente Тито Фахардо. Он зашел внутрь вашей клиники и вернулся с урной и свидетельством о смерти.

Доктор неторопливо катала по своему столу карандаш.

Глория сказала:

— Я не собираюсь устраивать вам какие-то неприятности. Я хочу выяснить, что произошло. Этот человек был моим другом, мне тревожно за него.

Пауза.

— Причина, по которой я с вами разговариваю, — сказала доктор, — в том, что вы знаете английский. И в том, что вы медсестра.

— Я ценю это.

Доктор потерла глаза.

— Я уже привыкла к тому, что тут все делается по-другому, не как у нас. Если какой-то поступок приносит пользу, я его совершаю. А когда обстоятельства давят на меня, совершаю, даже если он бесполезен. Доктор Гарви — это ее я заменила — сказала мне: плывите по течению. В Мексике так принято.

Она вздохнула:

— Хорошо, я расскажу вам, как все было, а после этого вы уйдете.

Глория кивнула.

— К тому времени я провела здесь немногим больше двух недель. И тот день был одним из первых, когда на ночь в больнице из врачей только я и осталась. Сумасшедший дом. Плавание по течению.

Полицейский потребовал, чтобы я выдала ему бланк свидетельства о смерти. Я спросила: «Чьей?» Он ответил: «Я уже отправил тело на кремацию». Я сказала: «Вы не имели на это права», но он заявил, что такова нормальная процедура, а если я не выдам ему свидетельство, он арестует Лолу.

— Сестру?

Доктор кивнула.

— Он так и сказал?

— Так и сказал. А для меня это стало бы концом света. Если бы он арестовал меня, и то лучше было бы. Лола заправляла тут всем. Я так нервничала, что многое делала неправильно, путалась в словах. И, услышав его, просто ушам своим не поверила. Подумала, что он никакой не полицейский, — мне уже рассказали тогда, что здешнее жулье часто переодевается полицейскими, — и почти решила позвонить в полицию. Он, как мне показалось, тоже сильно нервничал, видно, хотел покончить с этим делом как можно скорее. И, поскольку я молчала, спросил: «Вам деньги нужны?» Написал на бумажке сумму. Вот тут уж я колебаться перестала.

— И выдали ему свидетельство.

— Конечно, выдала.

— Сколько он вам заплатил?

— Тысячу долларов. Наличными. — Доктор закашлялась, легонько постучала себя по груди. — Вы даже не представляете, что здесь можно сделать на такие деньги.

Глория перевела взгляд на дефибриллятор, на кислородный баллон. Доктор, заметив это, кивнула.

— Все было еще хуже. У нас закончились антибиотики — совершенно. А кроме того, я же не знала, зачем ему понадобилось свидетельство. Убить им он никого не мог. Худшее, что он мог проделать, это, ну, скажем, помухлевать со страховкой, а я не такая уж и поклонница страховых компаний. Я родом из Огайо. Здешняя моя так называемая практика обойдется мне примерно в девяносто тысяч долларов в год, а у меня есть еще займы, которые я не выплатила. — Доктор достала из кармана зажигалку, щелкнула ею, закрыла. — Вот только этот вопрос я себе тогда и задала. Как выглядит наихудшее из того, что он может сделать.

— Простите, — совершенно искренне произнесла Глория.

Доктор отмахнулась:

— Знаете, я ведь сама приняла решение и не сожалею об этом. Оно было правильным. Жаль, конечно, что вашего друга постигла такая беда. Если обнаружите что-нибудь подозрительное, сдайте вашего полицейского властям. У него мозги набекрень, у этого типчика. Он однажды приезжал сюда, еще до того случая, просил дать ему азитромицин для больного ребенка. И я, записывая номер его телефона, поймала мерзавца на том, что он заглядывает в вырез моей рубашки.

— Да, это в его духе, — сказала Глория.

— Ладно, мне пора к больным.

— Я понимаю.

Доктор покусала губу:

— Те сто пятьдесят мы оставляем себе.

— Что?

— Добавочные сто пятьдесят песо. Администрации штата докладываем, что кремация обошлась нам в триста, но тратим половину этих денег на закупки того, что необходимо больнице. За кремацию вашего друга я получила триста песо. Не помню уже, на что пошли его сто пятьдесят, — именно его. Хотя, постойте, соврала, помню. Я купила на них костыли, которые стоят в коридоре. К нам тогда привезли парнишку с очень неприятным переломом. Брат его подружки избил беднягу лопатой. Я почти уж собралась отправить его в Техакес, к хирургам. А до поры до времени зафиксировала бедренную кость с помощью купленной в хозяйственном магазине фанеры и клейкой ленты. И кость срослась. — В голосе доктора звучало изумление. — Курам на смех.

— Я рада, что эти деньги пошли на благое дело, — сказала Глория.

— Да, пошли.

Доктор направилась к двери.

— Оставайтесь здесь, сколько вам захочется, — сказала она, выходя в коридор.

Это прозвучало как просьба.

КАРЛОС, ВСЕ ЕЩЕ ГОЛЫЙ ПО ПОЯС, СТОЯЛ У «ДОДЖА», сцепив за спиной руки.

— Я заходил внутрь, — сказал он, — но тебя там не было.

— Я разговаривала с доктором.

— И?

— Дай-ка сначала посмотреть.

Карлос показал ей руки. Шезлонга больше не было, цепочку перерезали, однако наручник с тремя болтавшимися на нем звеньями так на запястье и остался.

— Пришел я туда — ну сама скромность, — начал Карлос, — но стоило мне показать все парню, который стоял за прилавком, он как заорет кому-то в глубь магазина: «Иди-ка, глянь!» Ну ладно, однако потом он зазвал в магазин всех, кто разделывал снаружи древесину. Вот тут мне пришлось туго.

Глория засмеялась.

Карлос продолжал:

— Начали они спорить, как лучше избавить меня от шезлонга. Один притащил напильник по металлу. Другой говорит: «Этак он тут три недели проторчит». Еще один гений предложил сжечь цепочку кислотой. В итоге остановились на ножовке. Работали они осторожно, чтобы руку мне не рассадить. Но, впрочем, ножовка оказалось дерьмовой — переломилась. Пришлось мне за нее заплатить.

— Надеюсь, ты с ними хотя бы поспорил.

— Это с тридцатью-то дровосеками? Нет уж, спасибо. Потом один из них принялся рассказывать о своем знакомом, который бежал из тюрьмы и попытался избавиться от кандалов, положив их цепь на рельс железной дороги. Ну и затянуло его под поезд, говорит. В мясной фарш изрубило.

Глория поморщилась.

— Тут все полезли ко мне с вопросами, как я-то в наручнике оказался. «Ты кто, преступник? Что ты натворил?» Я говорю — да это меня береговая охрана задержала. И прицепила к шезлонгу — такое у них принято наказание.

— А станка какого-нибудь, чтобы металл резать, у них там нет?

— И салазковая пила у них есть, и ленточная, но хозяин магазина использовать их не захотел. И я его не виню, потому что без полотна для резки металла он бы их только попортил. А то и руку мне отхватил. В конце концов кому-то пришло в голову воспользоваться топором. Чтобы меня хотя бы от шезлонга избавить. Положили они цепь на большую деревянную колоду — вроде плахи, — и главный их здоровяк перерубил ее. Топор, конечно, пострадал, пришлось мне и за него заплатить.

Карлос нагнулся, вытянул из-под машины шезлонг и топор.

— А рубашку-то ты почему не надел? — спросила Глория.

— Совсем уж собрался, — ответил он, — но подумал, что без нее я тебе понравлюсь сильнее.

Она улыбнулась:

— Замерз же, наверное.

— Уже девяносто градусов, Глория. Впрочем, как скажешь.

Он сдернул с поясницы завязанную на ней рубашку, натянул ее. Чуб его встал торчком — совсем как у Карла. Глория провела по чубу ладонью, пригладив.

— Вот так я провел утро, — сообщил Карлос. — Так что она тебе сказала?

— Кто?

— Доктор.

— Почему ты решил, что доктор — она?

— Догадался. Я человек прогрессивно мыслящий.

— Ну, в общем, да — она. Залезай в машину, и я тебе все расскажу. Нам придется еще раз побеседовать с Teniente.

Глава двадцать седьмая

Они позавтракали курятиной с рисом и бобами в придорожном ресторанчике, который попался им на глаза в пригороде Хоакула. А когда снова сели в машину, Глория пересказала Карлосу то, что узнала от доктора. Услышав о деньгах, Карлос присвистнул.

Она отпила воды из бутылки embotellada en México.

— Кем бы ни был человек, давший Фахардо эти деньги, он платил за обман. Стыдно вспомнить, сколько всякой чуши он мне наговорил. И я поверила, потому что была усталой и вконец сбитой с толку. Хотя и это меня не извиняет.

— Ошибки делает каждый.

— Обычно я осторожна, — сказала она и глотнула еще немного воды. — Так вот, я думаю, что…

Карлос прервал ее поцелуем в плечо.

— Это за что же?

— За осторожность, — ответил он.

Глория улыбнулась:

— Возможностей воздействия на Фахардо у нас маловато.

— Мы можем его подкупить, — сказал Карлос.

— Но это и все.

— Не хочешь попробовать украсть кого-нибудь из его детей? — спросил он.

— Будь посерьезнее, хотя бы одну минуту. Этот человек стрелял в нас.

— Не думаю, чтобы он снова решился на это, — сказал Карлос. — Он был пьян. И скорее всего, боится теперь, что мы на него жалобу подадим.

— Можно попробовать.

— Кому? И с какой стати они тебе поверят?

— У нас есть свидетельница.

— Доктор?

— Ну…

— Как он стрелял в нас, доктор не видела, — сказал Карлос. — Все, что она может, — обрисовать его нравственный облик.

— У нее, думаю, и на это духу не хватит. Но если она поймет, что помогла прикрыть…

— Мы и сами-то не понимаем, что прикрывает Фахардо.

— Разве?

— Конечно.

— Мне казалось, мы все уже поняли.

— Ничего мы не поняли. И ничего не знаем наверняка. — Он опустил солнцезащитный козырек, взглянул на себя в зеркальце, провел пальцем по поврежденной брови: — Выглядит уже поприличнее.

— Совсем забыла, — сказала Глория. — Можно вернуться назад, наложить швы.

— Само заживет. Ты хорошо поработала. Хотя… как ты думаешь, шрам останется?

— Возможно.

Карлос помрачнел.

— Вот сукин сын… — Он поближе придвинулся к зеркальцу.

— Карлос?

— М-м?..

— Так что он, по-твоему, скрывает?

— Хм?

— Ты сказал, что мы ничего не знаем наверняка.

— Ну, в общем… нет. Не знаем. Сукин сын…

— Ты лучше не трогай там.

— Только шрама мне и не хватало.

— Карлос, ты слышал, о чем я тебя спросила?

— Насчет…

— Насчет нашей теории.

— Да, — ответил он. — Вот же… да, слышал.

— И что ты о ней думаешь?

Он не ответил.

— Карлос?

— Извини, я сейчас немного занят, — отозвался он. Не без раздражения.

Глория взглянула на него: Карлос снова водил пальцами по ранке.

— Не трогай.

Он поднял козырек, недовольно вздохнул.

— Все заживет, — сказала она.

— Как же…

— Так ответишь ты наконец на мой вопрос?

— М-м? — Карлос повернулся к ней.

— О Фахардо.

— Ну да, — сказал он. — Да. Я обдумал все это.

— И.

— И… — Он пошмыгал носом. — Что, если мы ошибаемся? Прискакали сюда без всякой подготовки. Как ты можешь знать, что Карл — мой отец, — как можешь знать, что он не окопался где-нибудь в Соединенных Штатах? Не затаился в каком-то другом городе?

— Справедливо, — согласилась Глория. — Однако Teniente что-то известно, иначе он не пытался бы запугать нас. Значит, необходимо выяснить, что именно.

— А с другой стороны, что, если он мертв?

Глория повернулась к нему:

— Я думала, мы приехали сюда, основываясь на теории, что он пытается замести следы.

— Приехали, это верно. — Теперь тон Карлоса представлял собой встревоживший ее сплав скептицизма и безразличия.

— И мы все время исходили именно из такого предположения, — сказала она.

— Да, исходили.

— Ты считаешь его неверным?

Он неопределенно помахал ладонью, отвернулся к окну.

— Карлос?

— Не знаю… — произнес он. — Может быть.

— Кто же тогда забрал деньги из банка?

— Он мог забрать их, а потом умереть.

— То есть, по-твоему, он поехал в Мексику, позвонил мне, вернулся в Соединенные Штаты, пошел в банк, забрал деньги, снова поехал в Мексику и только тогда умер? Погиб в дорожной аварии?

— Я не знаю.

— Полная бессмыслица.

— Откуда ты вообще знаешь, что он звонил тебе из Мексики?

— Я…

— Может, он просто хотел пустить тебя по ложному следу. И сейчас находится где-то еще, живой или мертвый.

— Ну хорошо, — согласилась она. — Но тогда с чего нам следует начать поиски?

Карлос не ответил. «Додж» проскочил сквозь большой партийный съезд комаров; трупы насекомых осыпали ветровое стекло. Глория побрызгала на стекло чистящей жидкостью, включила дворники, но те только размазали мертвых комаров ровным слоем.

— Я почти ничего не вижу, — сказала она. — И бензин у нас на исходе.

Карлос молчал, нахохлившись.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Глория.

Он отвернулся от нее:

— Какие тоскливые здесь места.

— А по-моему, в них есть своя красота.

— Голые кости, — сказал он. — Вот и все, что в них есть.

Глории хотелось сказать: и кости тоже могут обладать красотой, — но эта фраза отдавала патологическим умствованием. И она просто повернула машину к возникшей наконец у дороги заправочной станции.

— Надеюсь, он умер, — сказал Карлос.

Глория промолчала.

— Меня его смерть нисколько не огорчила бы, — продолжал Карлос. — Я ее даже отпраздновал бы.

— Я терпеть не могла моего брата, но, когда он погиб, мне было больно.

— Он не поступил с тобой так, как поступил со мной отец.

— Это верно.

— И не говори мне, что я не вправе злиться на него.

— Я и не говорю.

— Я его ненавидеть вправе.

— Да не говорю я, что ты не вправе. — Она помолчала. — Но тогда зачем ты вообще со мной поехал?

— Если он жив, я хочу сказать ему это в лицо.

— А по телефону ты ему об этом говорил?

— Нет, конечно.

— Потому что мне было бы трудно винить его за бегство, если б он знал, что ты намерен съесть его заживо.

— Ты защищаешь его.

— Нет, — сказала Глория. — Я способна увидеть все твоими глазами. Но и его глазами тоже. И по-моему, ничего дурного в этом нет.

Станция — та самая, на которой она заправлялась при прошлом приезде в эти края, — почти не изменилась. Ветры оторвали от навеса несколько дранок, но допотопные насосы, штабеля покрышек и ископаемый тягач в точности отвечали тому, что сохранила ее память. И за прилавком продуктового магазинчика сидел, листая журнал, все тот же мальчик. Глория заглушила мотор.

— Не сердись, — сказала она. — Я знала твоего отца долгое время. И изменить мои представления о нем мне трудно.

— Он бросил меня. Я рос в нищете. Я не попал бы в строители, не допился бы чуть ли не до смерти, если бы вырос рядом с отцом в Соединенных Штатах.

— Карлос…

— Чисто экономическое рассуждение, — не глядя на нее, сказал Карлос. — Мальчишка идет.

Теперь она увидела, что мальчик все-таки не тот. Овал его лица остался до жути прежним, но лет ему было восемь-девять.

Глория опустила стекло.

— Hola, — сказал мальчик. — ¿Como estáis?[70]

— Хорошо, — ответила Глория. — А у тебя?

— Заправиться хотите? — спросил он, берясь за шланг насоса.

Прежде чем она успела ответить, Карлос тронул ее за руку.

— Мы и сами справимся, — сказал он мальчику. — Оставь нас на пару минут, мы все сделаем.

Мальчик, похоже, сильно в этом сомневался.

— Насос включить непросто, — сказал он.

— Если у нас не получится, тебя позовем.

Мальчик пожал плечами, вернул штуцер в держатель и ушел в магазин.

Карлос поднял стекло.

— Не хочу с тобой спорить, но я как-то приустал раскатывать по этим дерьмовым местам.

— Мы провели здесь немногим больше суток.

— Я знаю, — ответил он.

— Если твое терпение иссякает так быстро…

— Не в этом дело, — сказал Карлос.

— Тогда в чем же?

Пауза.

— Мне ночью сон приснился. Сейчас он уже не кажется мне таким дурным, но, поверь…

Глория молча ждала продолжения.

— Мы были в нашем мотеле, — начал Карлос. — Только этажей в нем стало пятьдесят. Мы шли по коридору, стучались во все двери. Каждый номер был пуст, кроме последнего, там мы его и нашли.

Он сидел на кровати. Нас видеть не мог. Выглядел в точности как я, постаревший. Как буду выглядеть лет через тридцать. Только вместо груди у него был комод. Ящики с ручками. Он выдвинул их, все до одного, — внутри было пусто.

Я ударил его по лицу, но рука прошла сквозь него, как будто никакого лица не было.

Карлос резко откинулся на спинку сиденья, лицо его было красным.

— Какая жара, — пробормотал он, снова опуская стекло.

— Ужасный сон, — сказала Глория.

— Да, пробуждаться можно и как-то получше.

— Ты не так уж и сильно похож на него, — сказала она.

— Это был сон, Глория. Опровергать его бессмысленно.

Наступило долгое молчание. Наконец Карлос сказал:

— Я залью бак. Может, купишь чего-нибудь попить? И мне тоже. Воды, только не содовой.

Она попробовала улыбнуться:

— За весом следишь?

Он улыбнулся в ответ, и — словно флаг развернулся — что-то снова связало их.

— Я всегда на страже, — сказал Карлос.

— Всегда осторожен — вот точное слово, — сказала она.

Магазинчик встретил Глорию приятным воздухом, не прохладным, но хотя бы не неподвижным. Все ее тело покрывал пот, струйки стекали из-под лифчика и со сгибов локтей. Глория постояла у холодильной витринки, купаясь в ее свежем дыхании.

Принеся бутылки с водой к прилавку, она увидела, что читает мальчик: старый баскетбольный журнал под названием «El Jam». На обложке блокировал бросок высоченный китаец.

— Ты играешь? — спросила Глория.

Мальчик оторвал взгляд от страницы журнала:

— Да.

— С братом, — сказала она.

Он положил журнал на прилавок.

— Вы знакомы с моим братом?

— Я уже была здесь. Познакомилась с похожим на тебя мальчиком.

Он кивнул.

— Тот тоже здесь работал, — сказала Глория.

— Мы все здесь работаем, — подтвердил мальчик.

— А сколько вас всех?

— У меня пятеро братьев, — ответил он. — И три сестры.

— Ух ты…

Пока она доставала бумажник, мальчик осматривал ее, точно врач на приеме:

— Вам сколько лет?

— Тридцать шесть. А тебе?

— Семь лет, одиннадцать месяцев. Вы математику знаете?

— Немного, — ответила Глория.

— Но все же знаете?

— Думаю, да.

— Сколько будет двенадцать умножить на тридцать семь?

— Не знаю.

— Четыреста сорок четыре. А четырнадцать на восемьдесят девять?

— Тоже не знаю.

— Тысяча двести сорок шесть. А семнадцать на девяносто девять?

— Шесть.

Он изобразил отвращение:

— No.

— А сколько?

— Тысяча шестьсот восемьдесят три, — сказал мальчик. — Это же просто.

— Выходит, я ошиблась.

— Теперь спросите вы, — потребовал он.

Глория подбросила ему несколько простых примеров на умножение, мальчик отбивал их, точно бейсболист мяч.

— Потруднее давайте, — сказал он.

И большие числа мальчик тоже перемножал чуть ли не со свистом. Глория не знала, правильные ответы он ей дает или нет, но энергичная уверенность мальчика ее впечатлила.

— Хорошая у тебя голова, — сказала она.

— Это да, — согласился он. — Хорошая. Вы из Америки.

— Да.

— И я собираюсь в Америку.

— Правда? Когда?

— Фермером буду, — сообщил он, как будто это было ответом на ее вопрос.

— Вот как?

— У меня отец фермер.

— А он не возражает против вашей работы на заправке?

Мальчик удивился:

— Он ее владелец.

— Заправочной станции?

Мальчик кивнул.

— Вот оно как, — сказала Глория. — А я думала, он фермер.

— Он и есть фермер, — спокойно подтвердил мальчик. — И владелец заправочной станции.

Вошел Карлос:

— Ну и неторопливый же у тебя насос.

— Задай ему задачку по математике, — попросила Глория.

— По математике?

— Только сложную, — сказал мальчик.

— Сколько будет пятью пять?

Мальчик выкатил глаза.

— Спроси что-нибудь потруднее, — сказала Карлосу Глория.

— Труднее этого? Ладно. Сто двадцать восемь разделить на восемь.

— Шестнадцать.

— Так и есть? — спросил у Глории Карлос.

— Я не знаю.

Мальчик извлек из-под прилавка калькулятор с жидкокристаллическим экраном, положил его на прилавок и набрал 128-8.

16

— Давайте потруднее, — сказал он.

— Э-э… — Карлос взял калькулятор. — Пятьсот… э-э… тридцать семь разделить на…

— Сорок шесть, — сказала Глория.

Мальчик на миг закрыл глаза:

— Одиннадцать, запятая, шесть, семь.

Карлос показал калькулятор Глории.

11,67391304

— Как ты это делаешь? — спросил Карлос.

— Когда скучно, — ответил мальчик. Чем и ограничился: вполне достаточное объяснение.

— Ну и ну, — сказал Карлос. — Лихо.

И Глории:

— Нам нужен стеклоочиститель и, пожалуй, немного масла.

Мальчик соскочил с табурета, снял с полки две бутылки, воронку и направился к двери магазина, но Карлос остановил его:

— Уборная у тебя имеется?

— За магазином.

— Я сам все сделаю. А ты посиди тут, позанимайся с моей подругой математикой.

Мальчик запрыгнул на табурет и возобновил разговор так, точно тот и не прерывался:

— Подрасту, поеду в Америку. Мог бы и сейчас, да пользы от этого будет мало.

Что он имеет в виду, Глория не поняла, но времени на вопрос мальчик ей не оставил, затараторив:

— У нас три года ни одного дождя не было. Река пересохла. Вот мы все и работаем. Сестры на дому. У него наручник откуда взялся?

Последнее, сообразила Глория, относится к Карлосу.

— Случайно защелкнулся на руке.

— Ладно, — легко согласился мальчик. — Вам нравится Америка?

— Да.

— Телевизор у вас есть?

— Есть.

— Много его смотрите?

— Смотрю иногда, — сказала она. — И иногда слишком много.

— Что значит — слишком много?

— Неважно.

— А Яо Мина знаете?

— Кого?

Он показал ей обложку журнала.

— Нет, — сказала она. — Извини.

— Фильмы смотрите? Что в Америке самое лучшее? Можете это описать? Я хочу на барабанах играть, они там дорогие? Калифорния, она в Лос-Анджелесе находится? Вы почему сюда приехали?

Она старательно отвечала на каждый вопрос. А когда поправляла его географические ошибки, мальчик повторял новые для него сведения, словно натаскивая себя перед экзаменом.

— Лос-Анджелес — это город, — говорил он. — А Калифорния — штат. Лос-Анджелес находится в Калифорнии. Лос-Анджелес — это город…

— У вас ведь есть штаты, в Мексике. Вот это то же самое.

— Наши штаты я знаю, — сказал мальчик. — Агуаскальентес, Веракрус, Гepepo, Гуанахуато, Дуранго, Идальго, Кампече, Керетаро, Кинтана-Роо, Коауила, Колима, Мексико, Мичоакан, Морелос, Наярит, Нижняя Калифорния, Нижняя Южная Калифорния, Нуэво-Леон, Оахака, Пуэбла, Сакатекас, Сан-Луис-Потоси, Синалоа, Сонора, Табаско, Тамаулипас, Тласкала, Халиско, Чьяпас, Чивава, Юкатан плюс Федеральный округ. Это в алфавитном порядке. Могу и в обратном.

— Очень здорово.

— Я знаю землю, — загадочно поведал он. — Стану в Америке фермером. Как попаду туда, так все штаты и запомню. Как они называются?

— Я их в алфавитном порядке не помню, — ответила Глория. — Да, наверное, и ни в каком другом не вспомню, если только ты не дашь мне часок на размышления.

— А я некоторые уже знаю, — сообщил он. — Техас, Аризону, Нью-Йорк, Канаду, Гавайи и Калифорнию.

— Ну что же, ты идешь верным путем. Надеюсь, ты и в английском практикуешься?

— Хотите послушать?

— Конечно.

Мальчик снова слез с табурета и подошел к металлической треноге с висевшими на ней пакетиками свиных шкварок. Штатив, бывший в высоту немного ниже мальчика, прекрасно подходил для роли воображаемого микрофона, и мальчик начал раскачиваться около него с немного смутившей Глорию эротичностью.

— Сегодня — впервые! — объявил он по-английски с акцентом, однако понять его труда не составляло: сиводня впырвыя. — То, что никогда еще не собиралось вместе!

Он сделал вид, что отбрасывает назад упавшие на глаза волосы — острижены они у него были коротко, но имитация получилась идеальная, — набрал в грудь воздуху и запел:

Я изнываю от любви,

Мне так тоскливо без тебя…

Глория, не сумев сдержаться, прыснула, чего мальчик определенно не ожидал. Он перестал петь и ровным тоном сообщил:

— «Эйр Сэплай».

— Я просто не поняла, что ты делаешь, — сказала Глория. — Продолжай, пожалуйста.

Он продолжил, перескакивая с одной великой любовной баллады 1970-х на другую — составляя звуковой каталог, в котором только кнопки ПОИСК и не хватало. «Форинэр», «Хат», «Ар-И-Оу Спидвэгон»…

И больше бороться с любовью я не могуууу…

— В продажу эта коллекция не поступит! — произнес он, вернувшись к дикторскому псевдобаритону. — Но вы можете получить ее, позвонив нам по бесплатному телефону — сейчас!

Закончил он еще несколькими обрывками песен и информацией о размещении заказа.

— Не стану фермером, — сказал он, — так певцом стану.

Что-то дрогнуло в сердце Глории. Она и жалела мальчика, и любовалась его воодушевленностью — в равной мере.

— Хороший план, — согласилась она и спросила: — А что это за звуки слышны?

Мальчик ткнул пальцем себе за спину:

— Это из уборной.

— Вроде там разговаривает кто-то.

— Si, сеньора. Ваш друг и разговаривает.

— Ты его хорошо слышишь?

— Ну да, сквозь стену.

— Я ни одного слова разобрать не могу.

— Слова слышны, только если человек говорит очень громко, — сказал мальчик. — Я иногда слышу, как там пукают.

Она рассмеялась:

— Для Соединенных Штатов ты, пожалуй, слишком умен.

Мальчик покраснел от удовольствия. Покачался немного на стуле, затем:

— У моего двоюродного брата есть друг, который переправляет туда людей.

— Через границу?

— У меня пока денег не хватает, — сказал он. — Но деньги будут.

Ей не хотелось спрашивать, как этот друг двоюродного брата переводит людей через границу. Набивает по тридцать человек в кузов фургона для транспортировки латука; сажает тебя на плечи и переносит через порожистую Рио-Гранде; доводит на твоих двоих до колючей проволоки? Не хотелось разрушать его мечту, но и чтобы это сделал кто-то другой — да так, что от нее и следов не останется, — не хотелось тоже.

И она сказала:

— Это может оказаться делом далеко не простым.

— Ничего, — ответил он.

— Нет, — сказала она. — Это может оказаться очень не простым делом. И даже если ты попадешь в Америку, тебе будет трудно зарабатывать на жизнь. Она там дорогая.

Он сидел перед ней, впитывая эти сведения, умудренно кивая.

— Мексиканцу нелегко получить гражданство, да и…

Глория замолчала. Что она делает? Она же с ребенком разговаривает.

— В общем, это не просто, — подытожила она.

Мальчик сидел, потирая подбородок. На секунду ей показалось, что у него выросла там эспаньолка.

— Как вы научились говорить по-испански? — поинтересовался он.

— Мои отец и мать были родом из Мексики.

— Вот они же переселились в Америку, — сказал он. — Значит, и я смогу.

— Это было давно. Мать проработала всю жизнь и ничего не добилась.

Мальчик промолчал.

— Даже я добилась не многого, — сказала она и немедля пожалела об этом. Ему она, наверное, кажется миллионершей. И униженная спокойным, прощающим ее взглядом мальчика, Глория прибавила: — Хотя заранее ничего сказать нельзя. Вдруг тебе удастся стать математиком.

— Если не получится фермером или певцом.

— Ты мог бы стать поющим математиком, — неуклюже пошутила она.

Мальчик удивился:

— Как это?

Краем глаза Глория заметила, что Карлос вставляет штуцер насоса в держатель.

— Похоже, мы почти закончили, — сказала она и, протянув мальчику тридцать долларов, попросила его оставить сдачу себе.

— Нет, сеньора. Отец не велит нам так делать.

— Я же тебе деньги не просто так отдаю, — сказала Глория. — Я плачу за концерт, который ты для меня устроил.

Он улыбнулся, впервые за время их разговора:

— Gracias.

— De nada[71].

Она пошла к двери.

Но затем, повинуясь внезапному порыву вернулась к прилавку.

— Раз уж у тебя такая хорошая память, скажи, ты когда-нибудь видел этого человека?

И показала ему фотографию Карла.

Мальчик бросил на нее короткий взгляд и ответил:

— Si.

У Глории даже живот свело от изумления.

— Видел?

— Конечно, — сказал он.

— Когда?

— Давно уже, — ответил он. — Летом.

— Здесь?

— Si, — сказал он, уже немного напуганный ее напором.

Она понизила голос:

— Расскажи, как это было.

— Брат тогда работал, а я играл за магазином, — он снова ткнул пальцем себе за спину, — с покрышками. Дом из них строил. А как услышал, что машина подъехала, пошел взглянуть на нее, узнать — может, это «мерседес». Но это был не «мерседес».

— Что за машина?

— Грузовичок.

— Какого цвета?

— Фиолетовый.

— Что еще ты запомнил?

— Они взяли взаймы тягач и уехали. Этот мужчина купил бутылку воды.

Карлос погудел. Глория показала ему рукой: садись в машину.

— Они? Так он был с кем-то еще?

— Да.

— Ты можешь его описать?

Мальчик потер нос:

— Он выглядел совсем как мужчина в вашей машине.

— Глория.

В магазинчик вошел Карлос. Рука, которой он обвил ее талию, показалась Глории страховочной поперечиной кабинки «русских горок», не позволяющей ей кубарем вылететь из этого мира.

— Чуть не забыл вернуть тебе это, — сказал он, протянув мальчику воронку.

— У вас наручник на руке случайно защелкнулся, — сообщил мальчик.

— Что?

Мальчик указал на руку пальцем.

— Вовсе не случайно, — сказал Карлос. — Это у меня браслет такой.

— Мужчины браслетов не носят.

— Я ношу.

— А она сказала — случайно.

— Ну, — ответил Карлос, — она не всегда бывает права.

И усмехнулся.

— До встречи, — сказал он, направляя Глорию к двери.

Они уселись в «додж». Глория завела мотор, Карлос развернул карту.

— Смышленый малец, — сказал он.

Глава двадцать восьмая

Незадолго до его смерти у брата Глории обнаружились признаки хотя бы одного дарования. В Лос-Анджелесе актерские способности не такая уж и редкость, однако задним числом Глории представлялось удивительным, что родившийся в латиноамериканском квартале мальчишка, которому на роду была написана смерть от множественных пулевых ранений, оказался способным изображать аристократичность, а с нею и любовь, печаль, мудрость, терпеливость, силу Выходя на сцену, Хезус Хулио гордо выставлял напоказ все качества, каких ему недоставало в жизни, да так убедительно, что Глория несколько раз слышала, как ее мать плачет после спектаклей.

Впрочем, в определенном смысле это было совершенно логичным. Он же всегда актерствовал. Взбаламученные эмоции, которые в младенческие годы Хезуса Хулио проявлялись в виде колик в животе, а в дальнейшем довели его до ранней смерти, находили для себя на сцене неизменно открытую отдушину.

Когда Хезус Хулио учился в восьмом классе, одна из его учительниц — женщина, чей оптимизм был оборотной стороной ее же неспособности добиться хоть чего-нибудь в Объединенном школьном округе Лос-Анджелеса, — задумала показать на выпускных торжествах несколько сцен из «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда. И учителя, и ученики отнеслись к ее затее как к издевательству, которое выпускникам придется претерпеть, прежде чем им позволят перейти в среднюю школу имени Теодора Рузвельта и изображать там взрослых людей. Сжуешь десять пачек резинки, получишь сигарету — что-то в этом роде.

Каким-то образом Хезус Хулио получил роль Джека. Глория помнила день, когда он принес домой текст пьесы, потому что Хезус в тот раз страшно разругался с матерью, а после скандала выскочил из квартиры и убежал в находившийся через квартал от их дома парк.

— Иди и передай твоему брату, что обеда он сегодня не получит, — велела Мама.

Глория обнаружила его сидевшим, ссутулясь, с текстом в руке наверху детской «паутинки». Она понаблюдала издали, как брат шевелит губами. Глории показалось, что его колотит дрожь. Напряженная сосредоточенность брата поразила ее. Совсем недавно он взбесился прямо у нее на глазах, бил кулаком в стену. Теперь все было иначе: бешеные эмоции Хезуса Хулио проторили себе новый путь — из его глаз на страницу и обратно. Ей представилось, что он того и гляди вспыхнет и сгорит.

«Как это ужасно для человека — вдруг узнать, что всю свою жизнь он говорил правду, сущую правду»[72].

Глория окликнула его, и Хезус Хулио едва не свалился на землю.

— Чего тебе? — спросил он.

— Мама сказала, что обеда ты не получишь.

— А я никакого говенного обеда и не хочу.

— Мама говорит…

— Ага, знаю, Мама говорит, что так говорить нельзя. Угребывай отсюда, я занят.

Он снова уткнулся глазами в страницу и забормотал что-то. Глория осталась стоять на месте, и в конце концов брат ее заметил.

— Угребывай, тебе говорят, — сказал он.

— Что ты делаешь?

— Я должен заучить это наизусть, — ответил Хезус Хулио.

— Зачем?

— Для выпускного вечера. Уходи.

Пока она возвращалась домой, ей пришло в голову, что, хоть Хезус Хулио и отвергает с презрением все, что описано на этих страницах, он все же читает их — и по собственному желанию. Такого она еще не видела.

В следующие несколько недель нараставший в душе Хезуса Хулио страх сцены вытеснял из нее наружу все худшее, что в ней содержалось.

Он взрывался по любому поводу, орал, что слишком занят, чтобы заниматься какой-то проклятой говенной херней, а потом хватал текст и уходил в парк, забирался на «паутинку» и сидел, заучивая реплики, пока оранжевое пламя заката не сменялось оранжевым светом уличных фонарей.

Мама говорила Глории, что будет счастлива, когда все это закончится. Нет, счастлива не будет, но облегчение испытает.

Глория с ней соглашалась. Она устала таскаться в парк и зазывать брата домой.

— Леди и джентльмены, представляю вам выпуск тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Та самая учительница, что выбрала для постановки салонную комедию, вела и выпускной вечер.

Как же ее звали? Глория никак не могла вспомнить. Что-то такое на X. Харкорт. Мисс Харкорт. Мохер и отглаженные утюгом волосы. Наверное, закончила какой-то учительский колледж. Голос у нее был, как у больного синуситом саксофона.

— В этом году тема нашего вечера такова: «Одна Большая Семья». Потому что здесь, в Холленбекской неполной средней школе, мы все — Одна Большая Семья. И сегодня, когда к нам пришли родители, братья и сестры наших учеников, наша Одна Большая Семья стала еще больше…

За нею выступил директор школы. За ним произнесла поздравительную речь девочка-японка с проволочными скобами на зубах. Затем началась раздача наград. Когда двое близнецов, русских молокан, получили приз лучших учеников выпускного класса, в зале расплакалась скелетообразная женщина с сильно выступавшими скулами.

Глория отключилась от происходившего, поиграла мысленно в крестики-нолики на клетчатом свитере сидевшего перед ней мужчины. Потом обвела взглядом зал и ничего интересного не увидела. Висевшая здесь с 1974 года лиловая перетяжка, извещавшая о проведении школьного конкурса научных проектов, бахвалилась выпавшим ей на долю долголетием.

Мама коротала время, подергивая пуговицы своей блузки, да так, точно хотела их оторвать, — сознательно она ничего подобного делать не стала бы. Этот единственный ее приличный наряд из шелка и кружев, никогда не бывший по-настоящему модным, но сохранивший превосходное состояние, Мама получила в подарок от своей нанимательницы из Бель-Эра — вместе с кипой одежек, из которых успели вырасти чьи-то дети. Глория старалась этого тряпья избегать, а Хезус Хулио говорил о нем: «Имел я это говно во все дыры».

А вот блузке пришлось потрудиться. Мама надевала ее в церковь. Собственно, в тот вечер Глория впервые увидела ее на Маме не в церкви, а где-то еще.

— Переходим к развлекательной части нашего вечера, — объявила мисс Харкорт. — Вы увидите избранные сцены из пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

Все вытянулись на своих стульях в струнку — хаос начинался.

Пьеса была длинная, а времени на ее представление отвели немного, поэтому мисс Харкорт ввела в нее рассказчика, который описывал опущенное, — дело не из легких, если учесть, что действие пьесы урезали до восьми минут. Год за годом это ограничение обращало любой спектакль в совершенный абсурд. Когда на сцену вынесли столик и пару потертых стульев, а один из выпускников, подойдя к ее краю, сообщил: «Действие пьесы начинается в роскошной гостиной Алджернона Монкрифа», зал уже разгулялся вовсю. Кто-то пустил над ним бумажный самолетик, совершивший вынужденную посадку в третьем ряду У задней стенки какой-то малый затявкал, перемежая это занятие непристойными звуками, и его вывели из зала под вялые аплодисменты.

— Зачем они это делают? — сердито прошептала Мама.

Глория сжала ладонями голову. Думать она могла только о том, какой чудовищный скандал устроит этим вечером дома ее брат.

Первая реплика Хезуса Хулио была такой: «Я люблю Гвендолен и приехал, чтобы сделать ей предложение». Он расхаживал по сцене, то и дело налетая на мебель. Зрители глумливо хохотали, улюлюкали и выкрикивали язвительные замечания. Мама отчаянно дергала пуговицы блузки.

— Что он делает?

Спустя несколько мучительных мгновений — на протяжении коих Мама повторяла «что он делает что что что» — Глория сообразила: Хезус Хулио выступает гоголем и идиотически пыжится намеренно. Залу потребовалось несколько больше времени, чтобы уяснить это; публика была настолько уверена в провале постановки, что его многогранная бестолковость казалась ей неподдельной. И только когда Хезус Хулио устроил целое представление, роняя чайную чашку и ловя ее, — затем роняя снова и ловя коленями, — затем роняя в третий раз, приседая и ловя у себя за спиной, — до зала дошло, что перед зрителями не жалкая посредственность из восьмого класса, но своего рода комический гений.

Триста девяносто секунд спустя он отвесил залу поклон, и впервые в истории Холленбекской неполной средней школы показанный на выпускном вечере спектаклик завершился искреннейшей овацией. Тяжело дышавший Хезус Хулио смотрел в зал и улыбался — всем сразу и никому в частности.

— Мы здесь! — кричала, маша руками, Мама.

— Здесь! — кричала вскочившая на свой стул Глория.

Хезус Хулио не заметил их или притворился, что не заметил. Домой он в тот вечер вернулся счастливым, с исписанным поздравлениями школьным ежегодником («Вот уж не думал, что ты способен на такое», — написал его учитель математики). Мама испекла торт с надписью PARA EL MEJOR ACTOR[73].

Есть он не стал. И сразу лег спать, оставив мать и Глорию управляться с тортом, — они съели десятую его часть, а остальное выбросили. Мама обиделась, но все же считала, как и Глория, что ей повезло: ночь получилась пусть и не радостной, но хотя бы спокойной — и на том спасибо.

В следующие несколько лет Хезус Хулио продолжал скатываться по наклонной плоскости, понемногу убивая надежды сестры и матери на его новообретенную взрослость. Отношения с руководством школы, с ее секретаршами, тренером, медицинской сестрой у него складывались плохие, если складывались вообще. Всем хотелось выставить его на улицу — всем, кроме мистера Фабиана, преподавателя театрального дела, который на первом году учебы Хезуса Хулио в полной средней школе — под конец осеннего семестра — натравил его, можно сказать, в роли Шейлока на ничего подобного не ожидавшую школьную публику.

Вы нас учите гнусности; я ее исполню.

Уж поверьте, что я превзойду своих учителей![74]

Когда он стоял перед судом Венеции, уже попав в юридическую западню, которую сам же и расставил, то не плакал, не унижался. Он сохранял совершенное по тону негодование первых трех актов, почти не скрываемую жажду крови, начавшую к этому времени пробуждать в зрителе странное сострадание. Он говорил: «Вы можете ненавидеть меня, но посмотрите, во что обращает вас ненависть». Наблюдая за братом, Глория стыдилась себя и знала, что и все остальные зрители испытывают точь-в-точь такое же чувство.

Игра Хезуса Хулио была достаточно хороша для того, чтобы его не выгнали из школы за неуспеваемость. Требование посещать летние занятия он проигнорировал, и мистеру Фабиану пришлось умолять начальство, чтобы оно перевело Хезуса Хулио в следующий класс.

На втором году учебы он сыграл в «Ромео и Джульетте», значительно упрочив свою репутацию, а поставленная в следующей четверти «Антигона» сделала ее железобетонной. Этот спектакль стал причиной встречи заместителя директора школы с матерью Глории, — тот предложил перевести ее сына из обычного класса в актерский.

На что Мама ответила: «Вы с ума сошли».

После смерти Хезуса Хулио она винила себя за то, что не согласилась на это предложение. Однако Глория понимала: Мама просто-напросто отыскала еще один повод для ненависти к себе. Ее брату был предначертан именно такой безобразный конец. И актерский класс его не предотвратил бы — возможно, даже не смог бы отсрочить.

Тем не менее для Глории осталось загадкой и другое: почему брат, если он был обречен пустить свой талант псу под хвост, отдавал ему столько сил и времени?

И почему ей не достались хотя бы крохи этого таланта? Вруньей она была никудышной, всегда. Однако до настоящего времени это никаких затруднений для нее не создавало.

А теперь она пыталась разыгрывать спокойствие, но безуспешно.

— С кем ты разговаривал в уборной? — спросила она у Карлоса.

— Что?

— На заправке, — пояснила она. — Я слышала сквозь стену твой голос.

Карлос покривился — совсем как утром, когда она его сфотографировала.

— Слышала, — повторил он.

Глория торопливо прибавила:

— Я не разобрала, что ты говорил, — только голос расслышала.

— Я разговаривал с моим боссом.

Машина снова шла по дороге, ведущей с севера на юг, к Агуас-Вивас, и уже миновала поворот к кладбищу и миражам.

«Он выглядел совсем как мужчина в вашей машине».

Это вовсе не означало, что Карлос и был тем, вторым. Мало ли существует похожих один на другого людей. Тот же мальчик с заправки — почти точная копия его брата. Вторым мог быть любой мексиканец средних лет. Для семилетнего мальчишки они, вероятно, все на одно лицо.

«Теперь спросите вы».

Только не для этого. У этого мальчика память — что тюрьма особого режима.

И если он прав, — а Глория не могла отделаться от мысли, что он прав, — значит, Карлос встречался с отцом. А в сложившуюся у нее картину это никак не укладывалось.

«Надеюсь, он умер. Меня его смерть нисколько не огорчила бы. Я ее даже отпраздновал бы».

Ей требовалось время, чтобы все обдумать. И она предложила вернуться в мотель, провести там еще одну ночь.

— Сейчас? — сказал Карлос. — Это как-то…

Ладонь Глории соскользнула к его ширинке:

— Мне правда очень хочется.

НА СЕЙ РАЗ ТЕЛО ЕГО было не таким услужливым, а на лице Карлоса застыло отсутствующее выражение, от которого в ней что-то заклинивало. Да и целовал он Глорию так, точно пытался отыскать на ее губах привкус лжи.

Похоже, все это обернется большой ошибкой, думала она. Думала достаточно долго для того, чтобы ощутить внезапный толчок наслаждения.

Однако ее инстинкты наслаждению воспротивились. Он берет меня, думала Глория, а мне страшно.

Так она и продолжала словно раскачиваться на доске, даже и близко не подлетая к оргазму, пока наконец ягодицы Карлоса не начали судорожно сокращаться и он не попросил ее кончить с ним вместе. Глория закрыла глаза и изобразила все положенное — довольно убедительно, ей и себя почти удалось обмануть.

Карлос скатился с нее.

— Еще парочка таких приключений, и мне, пожалуй, захочется вернуться с тобой в Лос-Анджелес. — Он повернулся на бок: — Ты есть не хочешь?

— Спать хочу.

— Неужели совсем не проголодалась?

— Мне бы подремать.

Карлос, крякнув, вскочил на ноги. Почесал плечи, выпятил грудь и издал удовлетворенное брррммхххммм.

— Я пойду душ приму. А потом можно будет и поесть. Годится?

Глория промурлыкала нечто утвердительное. Спать ей действительно хотелось, и, пока он собирал одежду, полотенце, шампунь, ключ от номера, она покусывала язык, чтобы отогнать дремоту. Но вот Карлос сказал: «Скоро вернусь» — и мягко прикрыл за собой дверь.

Глория досчитала до тридцати и полезла в его рюкзак, не совсем понимая, что ищет, — пока не увидела сотовый. Она давила на кнопки, и собственные пальцы казались ей огромными. Сначала на экране появилось вызванное ею по ошибке меню игр, затем наконец список произведенных вызовов.

Глория нажала на кнопку повторного набора последнего номера. Два гудка, затем:

— Виепо.

Голос она узнала, но ей требовалось не одно слово, немного больше. И она подождала продолжения.

– ¿Hay alguien alli?[75] Она прервала вызов.

Голос принадлежал Фахардо.

Глория запихала телефон обратно в рюкзак и при этом больно ударилась запястьем о что-то твердое. Она сунула руку под стопку трусов, под три пары свернутых в шарики носков. Да вот оно: пистолет.

У Карлоса был пистолет.

В его рюкзаке.

Она лежала под ним на кровати, а в рюкзаке, на полу, футах в пяти от нее, был спрятан пистолет.

Он сказал ей: «Мы же приехали сюда без оружия».

Но…

У него был пистолет.

Первая мысль: вернуть его в рюкзак. Она словно открыла секрет до того мерзкий, что даже прикосновенность к нему унижала ее.

Если ты вернешь пистолет в рюкзак, подумала она, пистолет у него так-таки и будет. Ну хорошо, тогда разряди его.

А как? Она не знала. Она вообще ничего в пистолетах не смыслила. Этот, похоже, из новых, не револьвер, что-то другое. Автоматический. Или полуавтоматический? Рычажок сбоку — предохранитель, наверное. Как из него обойму-то вынуть?

Ты не знаешь даже, заряжен ли он.

Надо было Реджи послушаться. «Всего один урок, чтобы ты понимала, как им пользоваться; это каждый знать должен, и особенно женщина». А она находила оружие отвратительным, считала, что свободную продажу его следует отменить. И сейчас словно слышала Реджи, произносящего: «Говорил же я тебе, Гиги, говорил, мать твою».

Направив дуло в сторону от себя, Глория осмотрела рукоятку. Она была почти уверена: если пистолет не заряжен, рукоятка у него пустая. А эта нет. Значит, заряжен. Вопрос только в том, осталось ли что-нибудь в обойме.

Глория взвесила пистолет на ладони. Довольно тяжелый, похоже, хоть несколько патронов в нем да осталось. Или пистолеты и сами по себе тяжелы? Сколько весит пуля? И сколько их в обойме? Если в каждой весу две унции, а в обойме их дюжина, получается фунт с половиной. Весит он столько? Нет. Столько не весит. Гораздо меньше. А четверть унции, десять зарядов?

Две с половиной унции.

Нет, невозможно. Четверть унции никакого ущерба причинить не способна.

Да, но пневматический пистолет почти ничего не весит, а глаз из него выбить можно за милую душу. Одной девочке в Холленбеке пальнули в живот из воздушного пистолета, так она умерла от потери крови. Может, четверть унции вес-то как раз и правильный. Но тогда разница получается настолько мизерная, что заряженный пистолет от незаряженного ей так просто не отличить.

Если пуля и вправду весит столько, а число зарядов лежит где-то между…

Это просто смешно.

Хватит догадки строить, сделай уже что-нибудь.

Может, попробовать выстрелить — для проверки, подумала она. И едва не выстрелила.

Еще одна мысль, на обдумывание которой у нее не хватало ни времени, ни ясности головы, была такой: у Карлоса есть пистолет, господи боже, и значит — он соврал. А из этого, с некоторой отрешенностью рассудила Глория, вполне может следовать, что он собирается причинить ей вред, а то и убить. Он, пять минут назад целовавший ее.

И Глория постаралась понять, не дала ли она ему какую-либо причину для этого.

Ты лезла к нему с расспросами. Насчет разговора в уборной. Насчет наших дальнейших действий. Неестественно вела себя в машине.

Фотографию его припрятала. Наверняка он об этом знал.

Конечно, знал.

Хорошо, ладно, какая теперь у тебя задача? Остаться в живых.

Она шагнула к двери, но Карлос уже шел по коридору к номеру.

В постель; пистолет под подушку. Глория постаралась обратиться в бревно, приоткрывшее рот и шумно дышащее. Оружие, жесткое, трубчатое, резало ей щеку даже сквозь подушку, похоже, «в постель» было промахом. Остается надеяться, что выглядит она убедительно — «спящей». И что на эти мгновения в нее вселится дух Хезуса Хулио, хотя никогда прежде он такого не делал.

Дверь открылась.

Он стоит на пороге.

Разглядывает ее.

Не хочет будить.

Или вглядывается в странное положение ее головы?

Прошлепал в дальний конец комнаты. Глория приоткрыла один глаз. Высунулся в окно.

Посмотрел на часы, повернулся; глаз она закрыла.

Карлос, мурлыча «Девушку из Гуантанамо», присел рядом с ней, погладил ее по бедру. Она притворно забормотала, пошевелилась, собрала во рту с чайную ложку слюны, пустила ее струйкой наружу и отодвинулась от его прикосновения.

Услышала, как он хмыкнул.

Карлос снова тронул ее — теперь за руку, нежно.

— Глория, — прошептал он. — Глория.

Большая ошибка?

Может быть, пистолет он для самозащиты носит. Так он ей и скажет?

Она почти поверила бы, если б он ей это сказал, настолько ласковым было его прикосновение.

— Глория.

Он пытается разбудить ее. Конечно, пытается, он же голоден. Так они договорились. Она поспит, он помоется, потом они поедут поедят. Но ему неловко тревожить ее. Глория поняла это по неохоте, с которой он произносил ее имя. Так, теперь теребит пальцами ее ухо:

— Глория.

Она подделала зевок и промычала:

— Ннммм.

— Ты хочешь и дальше спать?

— Ммхммм…

— Мне нужно что-нибудь съесть, — сказал он. — Я возьму машину.

С одной стороны: она сможет избавиться от пистолета. С другой: не сможет уехать.

Он убрал руку.

— Я и тебе поесть привезу ладно?

Глория смотрела из-под век, как Карлос идет к двери. Но он вдруг остановился и поворотил к рюкзаку.

нет нет нет нет нет нет нет нет

Он вынул из рюкзака сотовый.

— Телефон я возьму с собой, вдруг тебе что-нибудь понадобится. Номер сможешь запомнить, если я его назову?

— Ммм.

Удачно, подумала она, — парализовавший ее ужас легко сходил за сонливость.

— Глория? Ты спишь?

— Проснулась.

— Сможешь запомнить мой номер, если я его назову?

— Да…

Карлос дважды продиктовал ей номер.

— Повтори, чтобы я знал, что ты его знаешь, — попросил он.

Она исполнила эту просьбу.

— Ладно. Скоро увидимся. Уверена, что тебе ничего не нужно?

— Ничего, спасибо… — Она снова зевнула, почесала грудь.

Ладонь Карлоса уже легла на дверной шишак, но тут зазвонил его сотовый.

— Отвечу из коридора, — сказал он, выходя.

Дверь начала закрываться, Глория услышала, как он говорит:

— Звонил когда? Я под душем был… о черт… — А затем Карлос вставил ногу в щель почти закрывшейся двери, вошел в номер и спросил: — Ты не…

Однако Глория уже стояла на коленях, держа в руке пистолет, нацеленный в середину его груди.

— Погоди секундочку, — произнес он.

— Закрой дверь и отступи вплотную к стене.

— Глория…

— Закрой дверь.

Похоже, Карлос пытался сообразить, станет она стрелять или не станет — и чего он добьется, оставшись стоять на месте.

Он толкнул дверь, та закрылась.

— К стене!

Шаг вперед:

— Глория…

— Нет. Не смей.

— Ты неправильно все поняла.

Глория сдвинула то, что, как она надеялась, было предохранителем, сняв с него, как она надеялась, пистолет.

Обе надежды оправдались:

— Ладно, я отхожу назад. Видишь? Отошел.

— Подними руки над головой.

— Ты шутишь? Глория…

Она навела на него пистолет, и Карлос сдался, поднял руки. Наручник соскользнул по предплечью, звякнула цепочка.

— Это небезопасно, — сказал Карлос. — Ты же не умеешь обращаться с пистолетом.

— Умею.

Снаружи застрекотали сверчки.

— Мы можем поговорить об этом?

— Прекрасная мысль, — ответила она. — Ты рассказываешь мне, кто ты и почему носишь в рюкзаке пистолет. Потом я рассказываю тебе, что собираюсь сделать.

— Трудно рассказывать что-либо под дулом пистолета.

— А ты на него не смотри.

— И это тоже трудно, потому что…

Глория указала свободной рукой на пол:

— Ложись.

— Что?

— Ляг на спину, — сказала она, — и сцепи на макушке руки. Но медленно, иначе я выстрелю.

— Глория, прошу тебя, успокойся.

— Давай-давай, — сказала она. — И смотри руки не опускай.

Он соскользнул по стене, словно втирая в нее спиной краску, опустился на колени, развернулся:

— Я лягу на живот, потом перевернусь на спину, ты только не делай ничего.

И распластался по полу, как медуза.

— Довольна? — спросил он.

— Еще нет.

Она спустила ноги с кровати, уперлась локтями в колени, навела пистолет на его живот. Всего четыре фута отделяли руки Карлоса от ее лодыжек. Глория велела ему отодвинуться к стене.

— Зачем ты так взвинчиваешь себя из-за какого-то пустяка? — спросил он, отползая от нее.

— То, что я держу в руке, не пустяк, — ответила она. — Если это пустяк, почему же ты его так боишься?

— Ты вырвала его из контекста.

— Вот и опиши мне контекст.

— Я бы описал, да ты мне не поверишь.

— Ладно, тогда давай просто посидим, помолчим, если тебя это больше устраивает.

— Глория, опусти пистолет, прошу тебя.

Она вытянула перед собой, держа его на прицеле, руку с пистолетом, и Карлос съежился. Он лежал, изогнувшись, у стены, левая ступня его покоилась на старом, стоявшем поверх мышиного лаза полуботинке.

— Говори, — приказала Глория.

Пауза.

Наконец:

— Мой отец мертв.

— Он — твой отец?

— Да, он мой отец.

— Я тебе не верю.

— Я же сказал, ты все равно мне не…

— Говори.

Сверчки разошлись вовсю и теперь только что не скрежетали.

— Он мой отец, — повторил Карлос. — Это правда. Не будь это правдой, как бы я мог узнать о нем столько. Все, что я рассказал тебе, — тоже правда, кроме последней части.

— И с чего она начинается?

— Я не собирался лететь в Лос-Анджелес. Я отыскал отца с помощью каталога, договорился с ним о встрече. Потом занервничал, хотел ее отменить. Но мы все-таки встретились — в Агуас-Вивас.

— Почему?

— Там погибла моя мать. На дороге, ведущей к кладбищу. Там ее машина потеряла управление.

— Teniente при вашей встрече присутствовал?

— Нет.

— Что ты собирался сделать?

— Поговорить с отцом.

— И все?

— Я был зол на него и хотел, чтобы он это знал.

— Ты приехал туда, чтобы убить его, — сказала Глория.

— Нет.

— Врешь.

— Дослушай меня, — треснувшим голосом попросил Карлос. — Все не так просто.

— Херня, — ответила она.

— Да нет же… я ничего не планировал наперед…

— Ляг на место.

— Я и лежу.

— И не делай этого больше, иначе я выстрелю, клянусь тебе, выстрелю.

— Я не могу рассказывать, лежа на полу.

— Ты уж постарайся.

— Не могу. Прошу тебя. Я стараюсь.

— Старайся старательнее.

Молчание.

— Он приехал, встретился со мной и попросил прощения. Хотел, чтобы я простил его. Первое, что он сказал: «Пожалуйста, прости меня». Не «здравствуй». Не «рад тебя видеть». Отпущение грехов, вот все, что ему требовалось. В готовом виде, как в ресторанчике быстрого питания.

Что он хотел услышать? «Тут нет твоей вины, ты не хотел ничего дурного»? Но вина-то была. Во всем виноват только он. Он насрал на мою жизнь и сбежал, чтобы заняться своей.

Я и теперь не был для него человеком. Только средством достижения душевного покоя.

Даже если бы он произнес это так, что я понял бы — ему плохо, я все равно не смог бы мгновенно сбросить со счетов сорок лет. Однако он повел себя как последний мерзавец. Я мог бы убить его тогда. И был бы прав.

Но я не убил. Я сказал: «Может, и прощу, всему свое время».

Мы поехали на место аварии. Вышли из машины и целый час проторчали у края дороги. Жара была адская. Я едва выдерживал ее. Но он стоял неподвижно. Не заплакал, не произнес ни слова. Просто смотрел в землю, словно ждал, что она разверзнется и заговорит с ним.

Но в конце концов все же сказал: «Я решил начать жизнь заново. Встать на то место, где стоял тогда, но на этот раз повернуться в правильную сторону — не сбежать от тебя, а прийти к тебе и спасти. Я снова уеду отсюда, но теперь уже с тобой».

Карлос фыркнул:

— Как будто это так просто. Мне захотелось криком кричать. Детская наивность. Ты можешь представить себе такой нарциссизм?

— Нет, — ответила Глория, — не могу.

— Выходит, ты его толком не знала. Потому что на самом деле вот таким человеком он и был. И если ты думаешь, что разобралась в нем, то обманываешь себя. Ты знала лишь ту версию отца, которая показывала его в лестном свете. — Карлос приподнялся, опершись на локти. — А меня из этой версии вычеркнули.

Глория молчала.

— И нечего меня лжецом называть.

— Я тебе не верю, — сказала она. — Но и не не верю. Продолжай, рассказывай. О том, что произошло после того, как вы постояли у края дороги.

— Мы отправились к могиле моей матери. — Карлос покачал головой. — Ему требовалось, чтобы и она тоже его простила. Он упал на могилу, рыдал, бил себя по голове кулаками, кричал: «Прости, прости, прости». Выглядело это так, точно он ее насиловал. Отвратительно. Я сказал, чтобы он слез с нее. Он ответил: «Нет, пока она меня не простит». Я сказал: «Она мертва и прощать не может». Но он заспорил со мной, имел наглость заспорить. «Она простила бы. Она любила меня. И я ее любил».

Если он любил ее — если любил меня, — так почему же тогда бросил нас там? Дерьмовый трепач, вот кто он был. Я ему так и сказал. И в ту минуту я тоже мог бы убить его.

В интонациях Карлоса проступало что-то непонятное.

— Но и тогда не убил. Просто схватил и бросил на землю. И сказал: «Если тебе нужно прощение, поживи немного в грязи, в которой сорок лет прожил я. Хочешь поближе узнать твою семью — опустись на самое дно».

Карлос сел.

— Он заплакал. Сказал: «Я плохой человек. Ужасный. Ужасный я человек». «Да, — ответил я, — такой ты и есть». «Я заслуживаю смерти». С этим я спорить не стал. Он зарыдал. Жалкое было зрелище. Я сказал ему: встань. Ты бросил меня. Плевать я хотел на твои рыдания. Рыдай хоть круглые сутки, ни мне, ни ей от этого все равно легче не станет.

Я пошел к машине и услышал у себя за спиной выстрел.

Сначала я подумал, что он стрелял в меня. Но нет, пистолет он держал дулом вверх. Он направился ко мне, держа пистолет наотлет. Подошел вплотную…

Карлос говорил все это, медленно поднимаясь на четвереньки.

— …и вложил пистолет в мою руку. А затем поднял ее вместе с пистолетом к своей голове, теперь и я держал пистолет, и он держал пистолет, и наши пальцы лежали на спусковом крючке.

Медленно подвигаясь вперед:

— Ты понимаешь? Он положил мой палец на крючок. И нажал на него. Прострелил себе голову моими руками. Вернее, моим пальцем. Я не стрелял в него. Не по моей это части. Он хотел, чтобы я сделал это, поскольку решил, что тогда ему будет дано прощение. Каким был, таким и остался, думал только о себе; ему и в голову не пришло, как все будет выглядеть со стороны. Да так, точно это я сделал. Потому я и вынужден был подкупить Teniente. А потом мы подкупили доктора. Чтобы замять эту историю. Из-за того, что он сделал. Он хотел только одного — получить прощение — и снова насрал на меня. Мне пришлось все замять, Глория, из-за того, как оно выглядело. Все выглядело так, будто убил его я, но я не убивал. Я не делал этого, Глория. Понимаешь? Посмотри на меня, Глория. Я не убивал. Глория? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Я говорю правду. Я не убивал. Я никогда бы не сделал это, я не такой. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Посмотри.

И Карлос бросился к ней, к пистолету.

Первая пуля пробила ему плечо. Глория вскочила, лягнула его по ноге, но Карлос бросил ее, забрызгав кровью, назад на кровать, и она забилась, взметая простыни, пытаясь лягнуть его, нависшего над нею, еще раз. Карлос сорвал ее с кровати, тело Глории сползло по его телу вниз, дуло пистолета уперлось в его надключичную ямку, и Глория выстрелила, и выстрелила еще раз, и он подавился темной кровью, ударившей из дыры в его шее, и рухнул на пол, непроизвольно подергиваясь, как животное.

Глава двадцать девятая

Будь он не таким мускулистым, Глория, может, и попыталась бы выволочь его труп в коридор, спустить по лестнице и погрузить в багажник «доджа». Однако габариты Карлоса — и ее здравый смысл — воспрепятствовали этому Труп придется оставить здесь в любом случае, и потому она старалась думать, исходя из этой реальности, сосредоточиться на своих действиях, а не на их объяснениях.

Даже на то, чтобы закатить труп Карлоса под кровать, ушло несколько минут. Голова его держалась на честном слове; стоило Глории протянуть к ней руку, как ее пальцы протестующе поджимались: не станем мы это трогать, нет-нет-нет. И кровь из него все еще текла. Глория и не думала, что в одном-единственном теле может содержаться столько крови. Кровь забрызгала стены и потолок, разрисовав их неистовыми, способными ошеломить кого угодно линиями; облила Глорию и впиталась в ковер. Оставалось надеяться, что кровь не просочится и сквозь межэтажное перекрытие и не начнет капать внизу с потолка.

А когда она затолкала труп под кровать, пришлось еще сгибать ему ноги, чтобы те не торчали наружу.

Потом она пошла в ванную, промыла под струей горячей воды скомканную наволочку. Потом почистила, использовав остатки шампуня, стены — скребла их, пока полосы и пятна не стали неотличимыми от табачной копоти и бог весть какой еще грязюки. Она достаточно часто смотрела программу «Суд-ТВ», чтобы знать: устранить все следы ДНК до последнего ей не удастся и самая лучшая для нее стратегия — убраться отсюда как можно скорее. С ковром Глория возиться не стала, только прошлась губкой по самым мокрым пятнам. И собрала…

Куски мяса.

Ее едва не вырвало. Как их ни назови, никакое другое имя не закамуфлирует осязаемого кошмара этих ошметков — теплых, опаленных, разодранных, как не должна раздираться никакая из человеческих тканей.

Каково оно, точное слово?

Требушина.

Мама готовила блюдо из жареной печени; от его-то остатков Глория сейчас ковер и очищала. Не от сосудов, сухожилий и жира — какой еще жир? откуда жир? разве у него был жир? — однако вот он, желтоватый, подгорелый, мягкий, как расплывшаяся в лужицу свеча, — но от упавших на ковер кусочков экзотического блюда, и ничего в них тошнотворного нет, ничего, с тобой все в порядке, ты вытерпела «склеп», вытерпела клинику, вытерпела годы Маминого недержания, вытерпишь и это, — о нет, нет, ни в коем случае.

Глория перегнулась через подоконник и блеванула, едва промазав мимо капота своей машины. Надо бы утереть губы, но здесь все грязное, в том числе и кожа ее, и одежда, а значит, терпи и кислый вкус под языком, и жжение в горле. Она запихала постельное белье в пластиковый пакет, завязала его и поставила у изножья кровати.

А затем пошла в свой номер, чтобы взять полотенце, чистую одежду, мыло. Покрывавшая ее кровь уже подсохла и осыпалась с кожи мелкими хлопьями, подобием красной перхоти.

Что, если они привлекут чье-то внимание? — подумала Глория.

А разве выстрелы не должны были привлечь внимание?

Оно, конечно, выяснять, что здесь происходит, никто не прибежал, однако рассчитывать на всеобщую воздержанность подобного рода ей не стоит.

Стоя под струями самой горячей, какую она могла вытерпеть, воды, Глория счищала и смывала с себя корочку засохшей крови. Скребла пальцами, будто граблями, череп, и сток постепенно забивался коричневатыми комочками. Ей пришлось ополаскивать волосы три раза, пока вода, стекавшая с нее, не стала чистой.

Она вернулась к себе в номер, оделась, пристроила на плечи свой рюкзак, взяла рюкзак Карлоса (тяжелый из-за пистолета), испачканное кровью тряпье, крадучись спустилась вниз и выбралась на парковку. Уже почти стемнело. Электрический свет падал на гравий. Ночной портье стоял, раскачиваясь, спиной к ней.

Глория уложила оба рюкзака в багажник, села за руль.

Направляясь к выезду из парковки, оглянулась на вестибюль. Портье, стоя в двери, махал ей руками.

Она остановила машину и вылезла наружу.

Портье поздоровался с ней, снял наушники:

— На дискотеку собрались, сеньора?

Глория оглядела себя. Она и не заметила, во что оделась: в свободную пурпурную рубашку из искусственного шелка и черные легинсы. Совсем как девочка из «Танцевальной лихорадки».

Однако…

Однако портье ничего не слышал.

— Мой друг приболел, — сказала она.

— Текилы перебрал?

— Где у вас ближайшая аптека?

— В Чарронесе, — ответил он. — Это вон в ту сторону.

— Не стоит его будить. Вот плата еще за один день. — И она, протянув портье деньги, прибавила: — Не беспокойте его — и завтра утром тоже.

— Понял, сеньора. Не хотите, чтобы я заглядывал к нему, проверял, как он?

— Нет. Пусть отдыхает.

— Ладно. В нашем мотеле вы можете рассчитывать на любую услугу.

— Вот и хорошо. Обеспечьте ему покой. И матери скажите, и всему персоналу: не беспокоить. — Она протянула портье еще десятку: — Понятно?

— Конечно.

Он снова надел наушники и вернулся в вестибюль.

Глория неторопливо вела машину на северо-запад и вскоре миновала поворот на Агуас-Вивас. Раздражительный водитель пронесся мимо нее, гудя и помигивая фарами. Посмотрев на карту она обнаружила, что заехала далековато, развернулась и проехала назад пятнадцать миль, пока не увидела поворот к кладбищу. Дорога огибала кладбище и тянулась дальше. Глория на тридцать миль углубилась в пустыню. Луна высвечивала очертания слегка поднимавшихся над горизонтом столовых гор, похожих на значки половинной паузы. Решив наконец, что она заехала в пустыню достаточно далеко, Глория свернула с дороги, питая надежду, что пережитое ею потрясение и усталость будут к ней снисходительны. Выбрала место за плотной порослью кактусов, опустила на четверть дюйма стекло и заперла дверцы машины. Откинула взвизгнувшую спинку сиденья, закрыла глаза и погрузилась в сон.

НЕТ, НЕ ПОГРУЗИЛАСЬ. Не смогла.

Его лицо, и бах бах бах, и выплеск липкой, пахучей жидкости, как из кровавого бифштекса, из очень кровавого. Всю эту долгую ночь Глория изнывала от желания выпить воды; слюна ее была горька.

Что, если она ошиблась. Да нет, он готов был убить ее.

А она никогда еще не убивала.

Глория открыла дверцу, наполовину вывалилась, придерживая ее, из машины и извергла струю рвоты — и продолжала извергать одну за другой, пока ничего, кроме желчи, в струях не осталось.

Незадолго до восхода солнца она очнулась от самого глубокого, в какие впадала за последние три дня, сна, оставившего ее потной, тугоподвижной, злой. В машине клубился парок. Глория вылезла из нее, оставив дверцу открытой — пусть проветрится, — повращала бедрами, пытаясь ослабить узлы, в которые завязался ее крестец. Перекрестила ноги и согнулась, постаравшись коснуться пальцев; перекрестила иначе и снова согнулась, разминая спину. Пустыню освещала заря, студеная, но обещавшая адский зной.

Его лицо, пистолет, дыра в горле. Она стряхнула с бедра воображаемые брызги крови.

«Посмотри на меня. Посмотри. Посмотри».

Ну вот, ей уже и голос его мерещится.

«Посмотри на меня».

Самозащита.

«Прошу тебя, Глория, прошу прошу прошу прошу».

Реджи сказал бы: «Тебе следовало сразу его пристрелить».

Она сцепила за спиной руки, нагнулась, и ей показалось, что у нее того и гляди треснет позвоночник. Руки у Карлоса были в обхвате раза в два больше, чем у нее. Скорее всего, он ее просто раздавил бы.

Однако она здесь, а Карлос утекает в щели пола. Правда, чувствует она себя старой тряпкой.

И при этом ощущает, как ни странно, воодушевление.

Наверное, прямо в эту минуту ночной портье говорит матери: «Ах да, они просили заглянуть с утра пораньше в его номер». Сколько еще пройдет времени, прежде чем зазвонит телефон Фахардо?

Ей и Teniente есть что обсудить.

НА ЕДИНСТВЕННУЮ УЛИЦУ Агуас-Вивас пала роса. Глория остановила машину перед мастерскими каменотесов, пытаясь сообразить, где бы ей подождать Фахардо.

И вздрогнула от громкого металлического лязга.

Лязгнуло где-то внутри «Г Лопец-Каравахаль» — мастерской преуспевающей, с отпечатанными на машинке похвальными отзывами. Правда, свет в ней не горел.

Глория взглянула на часы. Семь утра.

Лязг повторился, за ним последовал дробный перестук резца.

Она постучалась в дверь мастерской. Мгновение спустя занавеска за стеклом двери сдвинулась и прямо перед глазами Глории объявился окруженный сеткой морщин глаз. Занавеска вернулась на место, дверь отворилась.

– ¿Si? — спросил из темноты мужской голос.

— Извините, что потревожила. Я жду Teniente Фахардо и хотела спросить, нельзя ли мне посидеть у вас. На улице холодно.

Каменотес вышел на свет. Ростом он был с Глорию — плюс два дюйма жестких седин. Подтянутый, морщинистый, с древним индейским лицом, он, одетый в рабочие брюки и белую рубашку, выглядел каким-то неправдоподобным. С шеи его свисали защитные очки и маска, все тело покрывала поблескивавшая пыль.

— Входите, — сказал он. Голос его звучал, как тихо кипящая в кастрюльке вода.

Глория поблагодарила и пошла за ним по темному коридору с неровным полом. Чтобы сохранить равновесие, она похлопывала ладонями по стенам, но все равно спотыкалась, когда ноги ее цеплялись на неровности грубо обструганных половиц.

Потом ей легла на локоть ладонь, приведшая ее в темноватую комнату с письменным столом, на котором стояли календарь и плетеная корзинка с чахлым вьющимся растением. Два кресла, наполненная карамельками в обертках керамическая чаша с выщербленными краями. Одна стена сплошь завешана глянцевыми фотографиями импозантных надгробий — густоцветными, уже покрывшимися посередке сеточкой трещин. Если бы не они, Глория могла бы решить, что попала в приемную педикюрши.

— Teniente Фахардо раньше девяти не приезжает, — сказал хозяин мастерской, ведя ее дальше. — Я всегда слышу его машину. Я — Гектор.

За приемной располагалась каморка с нераспечатанной коробкой cerveza[76], высоким картотечным шкафчиком и дверью, которая вела в ватерклозет со стойкой для металлической умывальной раковины.

За каморкой последовало третье помещение, сырое, показавшееся Глории бесконечным. Пахло в нем, как в пещере; противоестественная сырость и сочившийся влагой пол пытались внушить Глории мысль, что ее уже начали переваривать. Штабеля необработанных каменных плит, затянутых паутиной и осыпанных кальцитовой крошкой, поднимались от пола на высоту в десять футов. Как удавалось владельцу мастерской спускать верхние плиты на пол, было загадкой. Глория решила, что они лежат здесь с начала времен. Впрочем, вскоре она увидела небольшой вилочный погрузчик, клыки которого были покрыты боевыми шрамам. Погрузчик чем-то походил на его хозяина.

В центре этого помещения находилось подобие операционной. Металлический стол, утвержденный на куске желтоватого гранита размером в две спаривающихся коробки овсяных хлопьев. Рядом с ним — набор резцов. На краю стола свисала с крюка ручная шлифовальная машинка, от которой уходил, извиваясь, в неведомое шнур питания. Над всем этим нависала рабочая лампа с гнущейся шеей. Клубы пыли и водной взвеси завивались друг вокруг друга, перемежаясь, проникая один в другого и исчезая в раззявленной пасти вентилятора.

— Мне не хотелось бы мешать вам, — сказала Глория.

— Это подождет, — указав на каменную плиту, ответил он. — Куда она денется?

— Вы не будете против, если я взгляну?

Гектор взмахом руки подозвал Глорию к столу, провел пальцами по первым, уже вырезанным на плите буквам имени.

— Эта леди была певицей, любительницей, — сказал он. — Поэтому я вырежу здесь несколько нот.

— Сколько ей было лет?

— О, очень много. Сто два года.

— Она в Агуас-Вивас жила?

— Здесь никто не живет, сеньора. Она жила в сотне миль отсюда. Но у нас тут самое большое кладбище штата. На нем хоронят всех.

— Да, мне говорили. И надгробия делают всего-навсего два человека.

Он слабо улыбнулся.

— Это трудно себе представить, — сказала Глория.

— Все не так уж и плохо, — ответил он, обведя мастерскую рукой. — Большинству людей каменные надгробия не по карману. Они обходятся деревянными крестами. А мне нравится резать камень, для меня это что-то вроде хобби. Настоящая моя работа — на самом кладбище.

Глория смотрела на него, склонив набок голову.

— Я его управляющий, — пояснил он.

— Всего кладбища?

— Вот уже сорок лет. — Лицо его вдруг застыло; он быстро позагибал пальцы и уточнил: — Сорок один.

— И у вас нет помощников?

— Я нанимаю людей копать ямы, перевозить и устанавливать надгробия. Еще на кладбище есть священник. Но вся официальная власть принадлежит мне.

— А он вам никак не помогает?

— Он?

— Другой каменотес.

— Нестор? От него помощи не дождешься.

— Мне нравится ваше отношение к работе.

— Ну, жить-то надо, — сказал он. — Вы пить не хотите?

Глория последовала за ним в каморку, он вскрыл коробку, вытащил из нее бутылку пива. Его вросшие в пальцы ногти, помутневшие за годы и годы тяжкого труда, крепко впились в неподатливую пластиковую крышечку.

— Я бы воды выпила, — сказала Глория.

— Это хорошее пиво, — заверил ее каменотес. — У меня племянник на его производстве работает.

Она, виновато улыбнувшись, сказала:

— Время еще раннее…

Он пожал плечами:

— Ладно.

И, нырнув в уборную, вскоре вернулся с большой чашкой водопроводной воды. После чего снова взялся за пиво. Глория тем временем разглядывала картотечный шкафчик. Каждый из пяти его ящиков был помечен первыми тремя буквами фамилий: Аба-Дел, Дам-Куа — и так далее.

— Что это? — спросила она.

— Уммм…

С пивом Гектор управлялся быстро, в бутылке образовался просвет высотой в три его пальца. Он отнял ее от губ, поднял перед собой, вгляделся и сунул обратно в коробку, где она аккуратно встала между своих товарок.

— Потом с ней управлюсь, — удовлетворенно сказал он и взглянул на лежавшую поверх шкафчика ладонь Глории. — Это? Это кладбище.

— Издали оно показалось мне гораздо большим, — сказала она.

Ухмылка прокатилась по лицу Гектора — слева направо.

— Здесь все, что мне нужно знать. Хотя кое-кто говорит, что мне следует обзавестись компьютером.

— Это кто же?

— Коммивояжеры. Не беспокойтесь, сеньора, я их не слушаю. Сдается мне, у них предвзятое мнение.

Она провела пальцем по верхушке шкафчика; палец посерел от пыли.

— То есть у вас здесь… имена?

— Каждого, кто усоп за последние годы.

Он выдвинул один из ящиков, тяжелый от стоявших в нем плотными рядами коробок с карточками. Карточки были собраны — по пятьдесят-шестьдесят штук — в подобия перетянутых круглыми резинками кирпичей с прилепленными к каждому бирками, на которых значились даты. Гектор выбрал кирпич с пометкой АБРИЛО 1999, стянул с него резинку, надел ее себе на запястье и показал Глории верхнюю карточку. С изнанки к ней был приколот степлером снимок надгробия.

— Веду учет, — сказал он.

— И они здесь все?

— Si. Чем еще может человек достичь совершенства, как не постоянными размышлениями о своей работе? — Он постучал себя пальцем по лбу: — Помнить-то я все не могу Потому Бог и создал фотоаппараты. А я веду записи для родственников усопших. Чтобы им не приходилось постоянно держать в голове сведения о том, где похоронен их близкий.

Он принялся перебирать карточки, показывая их Глории, словно фотографии своих внуков.

— Вот этот камень просто огромный, — сказал он, протянув ей карточку с фотографией.

На карточке стояло мужское имя, какой-то код (участка, догадалась она), дата погребения и причина смерти. Надгробие было серым, прямоугольным — громоздкий памятник человеку, бывшему, предположила Глория, пропорционально тщедушным.

— Такие большие надгробия, — сказал Гектор, — я уже лет пятнадцать не делаю, спина не позволяет. Но мне пришлась по душе его дочь. Уж больно она убивалась.

— Вы и причину смерти записываете, — отметила Глория.

— Да ведь и она кое-какой интерес представляет, — ответил Гектор. Застенчиво улыбнувшись, он отобрал у Глории карточку, вернул ее на место и, перебрав несколько других, вытащил еще одну: — Ага. Это мое первое круглое надгробие. Первое за многие годы.

Новая карточка:

— Вот этот малый страх как любил свою собаку. Его жена попросила меня изобразить ее на камне. У меня на это три месяца ушло. Сами понимаете, работа тонкая. Я над ней ночами корпел. А после того, как отправил ей надгробие, она позвонила мне и попросила все переделать. Сказала, что собаку я изобразил не ту. Я говорю: «Вы сами дали мне ее фотографию, как же я мог не ту изобразить?»

Оказывается, собак у них было две. Он души не чаял в одной, а она в другой. И по ошибке отдала мне не ту фотографию. В общем, заплатила она мне и за повторную работу.

А когда я показал ей новое надгробие, она сказала: «Я больше такого не хочу». Почему? А потому что ее ревность обуяла. Она решила, что муж любил собаку сильнее, чем ее, и не хотела, чтобы победа осталась за какой-то псиной. — Гектор покачал головой: — Ладно. Она, по крайней мере, платила.

— Были и такие, кто не платил?

Гектор улыбнулся — так, точно вопрос Глория задала совершенно нелепый.

Она пояснила:

— Я спросила потому, что не понимаю, как вам удается запоминать, кто заплатил, а кто нет.

— Иногда запоминаю, иногда нет. Это не самое главное в человеке.

— А что в нем главное?

— Мне отчетливее всего запоминаются те, кто прожил до крайности печальную жизнь — или до крайности счастливую.

Глория сказала, что она, признаться, не уверена, можно ли назвать счастливой жизнь человека, который как-никак умер.

— Люди уходят так же, как жили, — ответил Гектор. — Если человека переполняла жизнь, если он был шутником, способным развеселить любого, тогда и смерть его может проделать то же самое.

Пример: мой отец. Веселый был человек. Забавных историй знал больше, чем вы можете себе вообразить. На целую библиотеку хватило бы. Мальчишкой я только дивился: не такой уж он и большой, чтобы вместить столько слов. Где он их держит? И как-то спросил его об этом.

«А в гардеробе, — ответил он, — в коробке, у меня там хранятся все истории, какие есть на свете».

Мне захотелось увидеть ее, но отец сказал, что я смогу получить коробку только после его смерти, потому что это секрет, который ему оставил его отец. Сказал, что даже моя мать ничего о нем не знает.

А недолгое время спустя он умер от холеры. После похорон я зашел в спальню родителей. Мать плакала на кровати. Я спросил, нельзя ли мне заглянуть в гардероб, посмотреть на коробку, в которой отец хранил свои истории. Но она ответила: «Там никаких коробок, кроме обувных, нет».

Но я же и не думал, что ей известно что-нибудь о той коробке. Дождался, когда она уйдет на кухню, и прокрался в спальню.

Я рассчитывал увидеть нечто большее, чем коробки со старой обувью.

Но только их и увидел.

Сами понимаете, меня это сильно разочаровало. И я решил, что отец все выдумал. Полная историй коробка и сама была одной из его историй. Но мне хотелось сохранить его рассказы, воссоздать их.

И в ту же ночь я начал записывать все, что слышал от него начиная с поры моих первых воспоминаний. Получилось не так уж и много. По молодости лет мне трудно было одновременно и думать о нем, и записывать его рассказы. Исписал шесть страниц и лег спать. К тому времени и солнце уже взошло, да и я с трудом стоял на ногах.

Я занимался этим несколько дней, пока не исчерпал все мои воспоминания. И почувствовал себя прескверно — я словно потерял отца во второй раз. А после решил, что зря я за это взялся, плохо сделать дело — хуже, чем не сделать никак. Если бы я был честен с собой, то сообразил бы, что моя затея неосуществима. К концу той недели у меня набралось тридцать пять страниц. Видеть, как мой отец сводится к тонкой стопке листов, к крошечной…

Вот так я понял, что такое невежество.

А еще через несколько дней мы неожиданно получили посылку. Мама сказала, что ее прислал двоюродный брат отца, с которым она не была знакома. «Там всякие сладости для тебя, — сказала она, — ты только сразу все не съедай».

Посылка и вправду содержала уложенные в несколько слоев лакомства: банку с засахаренными апельсиновыми дольками, шоколад, фисташки, что-то, чего я и не пробовал никогда… много чего, ярус за ярусом. В конце концов я все это съел и добрался до дна.

И увидел дощечку, на которой стояло мое имя.

Дощечка прикрывала шкатулку покрытую трещинами — совсем как поверхность луны.

Крышка на петлях, защелка, замочек. Я не мог понять — как она открывается. И поднял шкатулку. К дну ее был прилеплен клейкой лентой конверт с посланием от отца. Совсем коротким:

«Записывай все».

Из конверта выпал ключик, подошедший к замку. И внутри шкатулки я обнаружил все рассказы отца, записанные его рукой и завернутые в восковую бумагу. Под этим свертком лежал другой, с рассказами его отца. Всего таких свертков оказалось семь, самый ранний относился ко времени создания мексиканского государства. И был еще один лист восковой бумаги, сложенный так, чтобы я мог вкладывать в него мои записи.

Матери я обо всем этом ни слова не сказал.

Гектор откинулся на спинку кресла.

— То был счастливейший день моей жизни. Отец не мог, пока он был жив, отдать мне эти записи, потому что тогда не получилось бы никакого сюрприза.

Глория, немного поколебавшись, спросила:

— А у вас сын есть?

— Пока еще нет, — ответил он.

Такой оптимизм согрел ее душу. И она сказала:

— Уверена, ваш сын будет счастлив, получив от вас эту шкатулку.

— Это не только привилегия, но и большая ответственность.

— Да.

— Став управляющим кладбищем, я обнаружил, что моя склонность к ведению записей чрезвычайно сильна. Сильнее той, какую питал мой отец. Слишком сильна для одной шкатулки. Мне требовалось больше места. Вот я и завел в дополнение к шкатулке картотеку, — он постучал пальцем по шкафчику. — Еще одно выражение все той же потребности.

— Думаю, родственников умерших должна утешать мысль о том, что кто-то постоянно помнит о тех, кого они любили.

— Наверное, — согласился Гектор. — Хотя большинству из них она и в голову-то не приходит. Если ты помнишь все хорошее, что с тобой случилось, тебя уже ничем не удивишь, а удивление рождает счастье. Если же помнишь все плохое, жизнь твоя становится невыносимой.

Он пожал плечами и прибавил:

— Карточки служат и практической цели — указывают кладбищенский участок, на котором находится могила. Да и то еще без карты никто его не найдет. Кроме меня.

— А как велико кладбище?

— Шестьсот восемьдесят два акра, — просто сказал он.

Глорию эта цифра поразила.

— И сколько участков еще остается открытыми для захоронений?

— Да почти все. Места там хватит на веки вечные. — Гектор вернул карточки в ящик. — Каждый год умирает примерно одинаковое число людей. Временами, если зима выдается суровая, их оказывается больше. Три года назад тут свирепствовала эпидемия гриппа, и тогда покойников к нам привозили фургонами. Но, как правило, число их из года в год почти не меняется. Так что под завязку кладбище не заполнится никогда.

— У вас и сегодня похороны.

— Погребения совершаются после полудня. — Гектор усмехнулся. — Наш священник любит понежиться в постели. По утрам я работаю в мастерской. А к десяти приезжаю на кладбище и провожу там весь день.

Так вот почему она его еще ни разу не видела.

— Когда вы постучали в дверь, — сказал Гектор, — я решил, что вы приехали на похороны и заблудились. Священник встречает скорбящих у главных ворот кладбища, но временами им не удается эти ворота найти. Однако затем я сообразил, что час еще слишком ранний, и мне захотелось побеседовать с вами.

— У вас похоронен человек, который меня интересует. Женщина, скончавшаяся много лет назад.

— Как много?

— Около сорока.

— Вы несколько задержались с первым посещением ее могилы.

— Я не была с ней знакома, — сказала Глория. — Просто она меня интересует.

Гектору такое объяснение, похоже, показалось вполне достаточным.

— Как ее звали?

— Перрейра.

— Перрейра. Это очень распространенная фамилия, сеньора. Перрейра — а дальше?

Глория беспомощно развела руками.

— Хорошо, подытожим, — сказал каменотес. — Вы ее не знаете, не знаете ее имени и думаете, что она умерла лет сорок назад, так?

— Ну, в общем… да.

— Но уверены, однако ж, что похоронили ее в Агуас-Вивас.

— Не то чтобы… вернее, я… я так думаю.

Брови Гектора поползли вверх:

— Сеньора?

— Я не уверена, — пояснила Глория.

— Ага, — произнес он. — Звучит не слишком-то обнадеживающе.

С этим она согласилась.

— И потому, — продолжил он, — представляет огромный интерес. Что же, давайте ее поищем.

Гектор провел Глорию в неосвещенный угол мастерской, отгороженный плотной пластиковой шторой. Пройдя за нее, они на миг оказались в полной темноте. Глория услышала, как ключ тычется в поисках замочной скважины, как проникает в нее, а следом они оказались еще в одной каморке, зеркальном отражении первой — минус пиво.

— Где мы?

— В конторе Нестора Каравахаля.

— Кого?

— Моего соседа.

Глория, вконец запутавшись, спросила:

— А сам он здесь?

— Нет.

Приемная второй лавки ничем не отличалась от приемной Гектора, только место письменного стола и офисной оснастки занимал лабиринт картотечных шкафов — также неотличимых от того, что стоял в каморке Гектора.

— Здесь хранится все остальное прошлое, — сказал он.

— Так вы с ним партнеры?

— Нет, сеньора. Сводные братья.

Нестор Каравахалъ. А какую фамилию носит Гектор? Глория, поднапрягшись, припомнила его вывеску. Ну да, Гектор Лопец-Каравахаль.

— Не понимаю, — призналась она. — Если вы братья…

— Сводные.

— Сводные. Если вы сводные братья, тогда… мастерская у вас общая?

— Это потребовало меньших затрат, — пояснил Гектор.

— Мне кажется, это не очень удобно, — сказала она.

— Мм. — Гектор покивал. — Было неудобным — при жизни Нестора.

— Так он умер?

— Si.

— Но почему же тогда не закрылась его мастерская?

— Потому что я не стал ее закрывать, — ответил он. — В память о нем.

Глория смотрела на Гектора, ничего не понимая.

— Но я же видела обе ваши витрины. Вы конкурируете друг с другом.

— Si.

— Как же вы можете конкурировать, если он умер?

Гектор ответил и на этот вопрос:

— В моей конторе я работаю от собственного имени. В конторе Нестора — от его.

Он почесал подбородок и сообщил:

— Кажется невероятным, но качество работы каждого из нас практически одинаково.

Глория вопреки собственному ее здравому смыслу осведомилась:

— И много у него клиентов?

— Увы, нет. Последние десять лет сложились для него неудачно.

— Если хотите знать мое мнение, — сказала Глория, — было бы разумно объединить два ваших бизнеса.

— В определенном смысле, — согласился Гектор. — Однако без конкуренции невозможен свободный рынок. Возникла бы монополия, а этого я допустить не могу.

С этими словами Гектор открыл ближайший к нему шкафчик, НАД-РАБ, 1960–1965; из него повеяло испепеленным временем.

— А кроме того, — продолжал Гектор, перебирая коробки с карточками, — конкуренция необходима для поддержания стабильности цен.

Он вынул из ящика несколько карточных пачек. Некоторые были не перетянуты круглой резинкой, но перевязаны бечевкой, да и фотографий в них насчитывалось намного меньше.

— Это очень давние дни, — пояснил Гектор. — В то время я фотографировал только значительные или высокохудожественные работы. Вот посмотрите…

Он протянул Глории карточку мужчины, скончавшегося от гангрены. Прикрепленная к ней черно-белая фотография изображала надгробие с крайне причудливой резьбой.

— Очень мило, — сказала она.

— Благодарю вас. Усилий это потребовало огромнейших. Такой тонкой резьбы я больше не делаю. Руки подводят. Скоро начнут подводить и глаза. А следом за ними — слух. Потом я утрачу ощущение вкуса, потом обоняние. А немного погодя умру.

Всю эту тираду Гектор произнес, словно смакуя предсказуемость того, что с ним произойдет.

— Кто же станет управлять кладбищем, когда вы умрете? Кто будет резать надгробия?

— Мой сын, — ответил он.

Глория кивнула.

— Вы думаете, что я слишком стар для того, чтобы обзавестись сыном, — сказал Гектор. — Это ничего, иногда я и сам так думаю.

— И что вы отвечаете таким мыслям?

— Вы о том, что будет, если у меня не родится сын?

— Ну да.

— Очень просто, — сказал Гектор. — Тогда остановится время.

Он прищелкнул пальцами.

— Я просмотрю эту пачку, вы вот эту. Только перевяжите ее снова, когда закончите.

Глория начала перебирать карточки, сводившие жизни людей к трем написанным лиловыми чернилами нитевидным строчкам. Ей казалось, что она смотрит фильм, в котором все население здешних краев панически бежит куда-то и, добежав до обрыва существования, валится вниз. Поначалу она пыталась уделять внимание подробностям. Ей представлялось, что, задерживаясь на каждом из имен умерших людей, она приносит им дань уважения. Они же были людьми, а не писанными помехами.

Однако почтительности ее хватило лишь на первые пять минут, по истечении которых все имена стали сливаться в одно. Те, что не отвечали шаблону ПЕРРЕЙРА, мысленно отправлялись Глорией в мусорную корзину. И когда прошел почти час, она поняла, что готова отступиться.

Но тут Гектор сказал:

— Вот и Перрейра.

И протянул ей карточку.

Perreira — Carlos A, 116, 8

Fecha de Muerte 13-7-1963

Causa de Muerte tuberculosis[77]

— He женщина, — сказал он. — Но время совпадает.

Фотография отсутствовала. Пустота оборотной стороны карточки, казалось, горела, как открытая рана.

— А вы этого человека помните? — спросила Глория.

Под наполовину закрытыми веками Гектора слегка переместились глазные яблоки.

— О. Конечно.

— Кем он был?

— Младенцем.

— Из здешних?

— Да.

— А его родители? Кем были они?

— Мать… — начал было Гектор. И остановился. В его направленном на Глорию взгляде появилась странная неуверенность: — Вы знакомы с Teniente Фахардо?

— Он-то тут при чем? — удивилась Глория.

— Ay ay ay, — произнес Гектор. — Вы хотите узнать о родителях мальчика?

— Да.

— Сейчас я найду еще одну карточку — сказал он. — И вы все поймете.

Он снова взялся за стопку в которой обнаружил Карлоса Перрейра, и, перебрав около дюжины карточек, нашел нужную.

Fajardo — Gloria A, 138, 25

Fecha de Muerte 17-7-1963

Causa de Muerte suicidio[78]

— Ничего не понимаю, — ошеломленно произнесла Глория.

— Вот это, — указав на карточку в ее пальцах, — сестра Teniente. А это, — показав карточку Карлоса, — ее сын. Он умер, а следом и она…

Гектор помолчал.

— Там все сказано.

— А кто был отцом? — спросила Глория.

— Это очень печальная история.

— Ну пожалуйста, — попросила она.

— Все случилось в давнее уже время. Как раз когда я стал управляющим кладбищем. До того никакого кладбища не было. Было озеро. Сейчас, увидев кладбище, об этом и не догадаешься. Но когда-то там простирался водный простор.

Все началось с того, что один биржевой делец купил землю в нескольких милях от озера. Ему хотелось построить собственный город.

Делец — его звали Гаспаром — был родом из Агуас-Вивас. Происходил из богатой семьи, перебравшейся вскоре после его рождения в Соединенные Штаты. Там он учился в университете. Не знаю, какую специальность он приобрел, сеньора, но это было образование, которое можно получить только в Америке.

Он приехал в наш городок и объявил, что ему известно, какое будущее ожидает Мексику, — для деревушек вроде нашей места в этом будущем нет. Все должны переселиться в города, а кто не переселится, так и останется в прошлом, пока вся остальная страна будет подвергаться модернизации.

О чем он толкует, никто не понял. По большей части люди вообще на него никакого внимания не обратили. Но затем он начал платить каждому, кто соглашался переселиться. Предлагал большую по тем временам сумму. И уж ее-то приняли почти все.

И все перебрались в его новый город, в Чарронес. Гаспар обещал, что там будет большой парк, стадион. Люди думали, что Чарронес станет самым крупным городом Северной Мексики. Они покупали дома, надеясь в дальнейшем с выгодой продать их. А вся земля там принадлежала Гаспару — он-то им новые дома и продавал. Более дорогие, чем те, что он у них купил. Так он наживал деньги, никого ни к чему не принуждая. Умный был план. Построенный на сочетании ловкости рук с человеческой жадностью.

Потом Гаспар привез сюда команду рабочих-американцев. Казалось бы, зачем тащить их в Агуас-Вивас, когда множество местных жителей нуждаются в работе и согласятся исполнять ее за меньшую плату?

Причин у Гаспара было две.

Во-первых: он считал, что американцы будут работать старательнее.

А кроме того: американцы были готовы делать то, на что местные жители не пошли бы.

Ему хотелось помешать людям возвращаться в Агуас-Вивас или пытаться создать собственное поселение вне Чарронеса. А для этого, решил он, лучше всего сделать Агуас-Вивас необитаемым.

Американцам было все едино. Они делали то, за что им платили. И не задумывались даже на секунду, уверен. Да и с какой стати? Эта земля ничего для них не значила — не то что для нас. Значения нашего городка они постичь не могли. И когда Гаспар приказал им снести все дома и осушить озеро, они это сделали.

Гектор шмыгнул носом.

— Другое дело — Гаспар. Он, я вправе сказать это, был плохим человеком. Потому что понимал, что уничтожает. Он же родился здесь. Но это его не остановило.

Еще одна причина, по которой я не могу винить работавших на Гаспара американцев, — они были молоды и не отличали хорошего от плохого. Пример: отец этого малыша.

— Так он был одним из рабочих, — сказала Глория.

— Да.

— Вы помните, как его звали?

— Нет, сеньора. Он был просто одним из тех американцев. Сейчас я уже затрудняюсь ясно увидеть всю ту историю, однако и представить себе не могу, что ему было больше семнадцати лет.

— Его звали Джозефом, — сказала она.

Гектор кивнул:

— Готов вам поверить. Красивый был юноша. Он познакомился здесь с девушкой.

— С Глорией Фахардо.

— Si. Ее семья продолжала жить в Агуас-Вивас и после того, как большая часть людей отсюда уехала. Гаспар попытался купить их дом, но отец девушки продавать его отказался. Он был здешним полицейским. Принадлежал к одному из старейших родов городка. И был очень привязан к озеру, к здешним зданиям, к своему дому. Он остался и после того, как Гаспар лишил их возможности купить хоть что-то, не проведя в дороге несколько часов. Девушке это страшно не нравилось, она злилась — ну и понесла от одного из рабочих Гаспара.

В конце концов работа была выполнена и американцы вернулись домой. Все, кроме юноши. Он решил остаться, помочь растить ребенка. Жил в доме ее семьи. Родители девушки презирали его, делали все, чтобы отравить ему жизнь. Он пытался стать для них своим. Отказался от своего имени, принял испанское.

— Перрейра, — сказала Глория.

— Да, наверное, — согласился Гектор. — Такой была фамилия его сына, я полагаю, ее он и взял. Отец Глории, бывший полицейский — сами понимаете, когда все уехали, полицейский стал никому не нужен, — иногда заглядывал сюда, чтобы поплакаться на свою жизнь, и надоел мне до жути. Я говорил ему, что это не мое дело. Участвовать в их семейных неурядицах я ничуть не желал.

Я и вообразить не мог, что юноше удастся выдержать больше недели, уж больно люто ненавидели его родители девушки. Но он продержался почти год.

— И ушел только после смерти ребенка, — сказала Глория.

Гектор взглянул на карточку:

— От туберкулеза. Я и забыл — вот почему полезно записывать такие сведения.

— Уехав отсюда, он возвратился в Соединенные Штаты? — спросила она.

— Полагаю, что да. Полагаю также, что он попытался уговорить девушку поехать с ним. Но отец ни за что не отпустил бы ее. И несколько дней спустя она повесилась — прямо в родном доме.

Он покачал головой:

— Такая была милая девушка.

— А знаете, меня ведь тоже Глорией зовут, — сказала Глория.

Гектор улыбнулся:

— Какое интересное совпадение.

— Если Teniente — брат девушки, он, должно быть, намного моложе ее.

— Когда она умерла, Тито был ребенком. Я удивился бы, сеньора, узнав, что у него сохранились о той истории хоть какие-то воспоминания.

— Что было с семьей потом?

— Она покинула Агуас-Вивас и перебралась в Мехико.

— Однако после Teniente вернулся.

— Больше тридцати пяти лет о нем ни слуху ни духу не было, пока он вдруг не приехал сюда со своей семьей и не объявил себя новым начальником полиции. Мне приятно было увидеть, что хоть кто-то вернулся. Я столько лет провел в одиночестве.

— Но почему вы-то все еще здесь?

— Гаспар нанял меня для присмотра за новым кладбищем. Так и получилось, что я остался. — Он помолчал, а затем прибавил: — На самом деле, об одной персоне я забыл. О Луисе. Он жил здесь еще до моего рождения и тоже отказался продать свой дом. Вот так мы здесь втроем и обитали — он, я и Нестор.

Гектор склонился к ней и заговорщицким тоном сообщил:

— Однако иметь рядом Луиса — это все равно что не иметь никого. Мы с ним не разговариваем. Застарелая семейная вражда.

Снаружи проехала по улице машина. Они повернулись на ее шум. Несколько мгновений погодя громко хлопнула дверь.

— Вы загрустили, сеньора, — сказал Гектор.

— Да, — сказала Глория.

— Это печальная история. — И он окинул взглядом шкафчики, словно прося их подтвердить его слова. — Но, может быть, если вы будете размышлять о ней долгое время, она перестанет печалить вас.

— Возможно, — согласилась Глория.

— А может быть, опечалит еще сильнее.

— И это возможно. Но я все-таки рада, что вы мне ее рассказали.

— Ваш интерес показался мне лестным. Да и случай поговорить с кем-нибудь здесь выпадает редко.

Она почти уж собралась вернуть ему карточку Глории Фахардо, но немного помедлила и спросила:

— Можно я несколько часов подержу эту карточку у себя? Она поможет мне при разговоре с Teniente.

Гектор кивнул.

— Я ее верну, — пообещала Глория.

— Знаю, — сказал он. — Потому и позволяю вам забрать ее.

Глава тридцатая

Держа пистолет наготове, Глория шла по кинотеатру. Фахардо она обнаружила вдыхающим пар из большой чашки, которая стояла на его рабочем столе. Увидев Глорию, он вытаращил глаза.

— Дама, которая управляет мотелем, все еще бьется в истерике, — сообщил он.

— Будь моя воля, я б его там не оставила, — сказала Глория. — Но он оказался слишком тяжелым для переноски.

Фахардо кивнул.

— Я заметил на улице вашу машину.

— Вы не отдадите мне ваш пистолет?

— Перестаньте, сеньора. Мы можем поговорить и так.

Она остановилась в проходе, взяла Фахардо на прицел:

— Давайте, давайте.

Он поднял руки, встал:

— Можете снять его с моего ремня.

— Я не хочу прикасаться к вам, — сказала Глория. — Подойдите поближе.

Фахардо спустился в проход, встал на некотором расстоянии от нее.

— Повернитесь кругом, — велела она.

— Что вы собираетесь сделать? — спросил он. В голосе его звучал неподдельный испуг.

— Я сказала — повернитесь.

Он повернулся.

— Опустите пистолет на пол. Хорошо. Теперь перешагните через него, сделайте несколько шагов и лягте.

— Сеньора, тут пол уже двадцать лет не мыли.

— Ложитесь.

Фахардо, бормоча что-то, подчинился. Глория подняла с пола его пистолет, сунула в карман, отчего тот отвис, точно грыжа. Затем поднялась на сцену, выдвинула ящики стола Фахардо. Две пинты какого-то спиртного, этикетка отсутствует, стопка порножурналов, руководство по домашним столярным работам с девственно гладким корешком. Несколько патронов — их она побросала в зал, на сиденья.

— Это все-таки мой офис, — жалобно произнес Фахардо.

— Ничего, я куплю вам метлу. Тут неплохо бы прибраться. — Она спустилась к нему в проход, обшарила его карманы. — Не дергайтесь.

Он обиженно промолчал.

— Хорошо, — сказала Глория. — Можете встать и вернуться в ваше кресло.

Он так и сделал, продолжая, впрочем, держать руки над головой.

— По крайней мере, кофе я выпить могу?

— Разумеется, Teniente. Мы же с вами друзья.

— Вы не желаете?

— Нет, спасибо.

— А вот я без него все равно что неживой, — сказал Фахардо.

Он склонился над чашкой, низко, словно желая обварить паром лицо; сегодня он был бледнее обычного, да и прежняя бравада его покинула.

— Профессионально вы все это проделали, — заметил он.

— Либо так, либо перестрелку затевать.

— Перестрелку мы с вами затеять не можем, сеньора. У меня нет пистолета.

— Именно в этом основная идея и состояла.

Глория выложила на стол регистрационную карточку его сестры, повернула ее так, чтобы Фахардо мог прочитать то, что на ней написано. Фахардо взглянул на карточку и перевернул ее, точно игрок в покер, лицевой стороной вниз.

— Мне дал ее Гектор, — сказала Глория.

— Ну и хорошо. — Он снова склонился над паром. — Значит, я могу ничего вам не объяснять.

— А насчет Карла?

— Какого из двух?

— Того, которого я знала.

Он подул на пар, отпил кофе, поморщился — горячо.

— По-моему, сестра называла его Хозе.

— Я называю Карлом.

— Он мертв, — сказал Teniente. — Хотя вам это, наверное, уже известно.

— Это вы его убили?

Фахардо не сильно, но обиделся, покачал головой.

— Кто же? — спросила Глория.

— Карлос.

— Почему?

Он не ответил. Дул на кофе, делал маленькие, мучительные глотки.

— Как на самом деле звали Карлоса? — поинтересовалась она.

— Так и звали, Карлос, — ответил Фахардо. — А фамилия — Маргэйн.

— Кто он?

— Мой двоюродный брат.

— Что ему нужно было от Карла?

Фахардо попытался отпить кофе еще раз, но опустил чашку на стол.

— Деньги.

— А вы, разумеется, к ним даже притрагиваться не хотели, — сказала она.

— Мне было все равно. Я не желал иметь с ним ничего общего.

— Он мертв, — сказала Глория. — И я хочу, чтобы вы посвятили меня в подробности.

— Мы с вами разговариваем начистоту, — сказал Фахардо, — ведь так?

— Надеюсь.

Он кивнул и приступил к рассказу:

— Я совершил ошибку, возвратившись в эти места. Беда в том, что, когда наша семья уехала отсюда, я был еще слишком мал. Не понимал, какая это дерьмовая дыра. А отец годами втолковывал мне, до чего красив наш городок, как жизнь в нем бьет ключом. Все оказалось детскими сказками.

Но я же и был ребенком. А дети не отличают сказку от были. И некоторые вырастают, так этому и не научившись. В мире полным-полно людей, которые продолжают верить в Санта-Клауса.

Что касается моего отца… Его мне извинить нечем. Отец наверняка знал, что после того, как исчезло озеро и разъехались люди, городок обратился в руину. Если он и был поначалу чем-то хорош, то ко времени нашего переезда в Мехико от этого и следа не осталось.

А если говорить честно, хорош он не был никогда. Мать сказала мне перед смертью: «Твой отец любит приукрашивать прошлое».

Я услышал это от нее, когда мне было четырнадцать лет. А по-настоящему понял, о чем она говорила, лишь приехав сюда, увидев все своими глазами и обнаружив, что его россказни — бред собачий.

Фахардо изобразил отеческое благодушие:

— «О, поезжай туда, Тито, такое прекрасное место, там, ду-ду-ду, молоко и мед. Земля нашей семьи. На протяжении жизни многих поколений кто-нибудь из наших непременно орошал ее своей мочой. Там все нас знают. Дамы на улицах кланяются, когда ты проходишь мимо, всем известно твое имя, и все тебя уважают».

Он изобразил карикатурную улыбку.

— Теперь я вижу это каждый божий день и в полной красе. — Он обвел рукой подгнившие стены кинотеатра: — Разве это не фантастика, сеньора? Посмотрите, как сияют светильники. Вслушайтесь в шум на улицах — это горожане спешат на рынок. Муниципалитет что ни день устраивает парады, вы заметили? Даже если льет дождь, все равно устраивает, — потому что дождей у нас не бывает.

— Если вы знали, что здесь так плохо, зачем же вернулись?

— Элизе хотелось выбраться из города. Она считала, что его грязный воздух вреден Пилар. И правильно считала. Вы когда-нибудь были в Мехико?

— Не была.

— В конце дня я сморкался, — сказал Фахардо, — и видел в платке черные сопли, как будто у меня в голове фонтан нефти забил. А дочка больна муковисцидозом. Один мой друг работает у конгрессмена. Вот он и раздобыл мне эту работу — за небольшое вознаграждение.

— Разве нельзя было найти место получше?

— Получше? Где? Да лучше Агуас-Вивас и нет ничего на свете. Мой отец…

Фахардо поискал подходящее слово.

— Это мой отец, — заключил он.

— Но ведь, увидев, что здесь и как, вы же могли уехать отсюда.

— Вы не понимаете. Только-только приехав, я подумал: какое чудесное место. Я оглядывался вокруг и видел все, что описывал отец. Безумие, конечно, но так оно и было. Я разукрашивал эту помойку его враньем. Знаете, как картину вешают, чтобы прикрыть дыру в стене.

Он допил остывший кофе, поставил чашку на стол, оттолкнул от себя.

— Послушайте, — сказал он. — Давайте-ка мы — вы и я — забудем, после того как поговорим, об этой истории.

— Ну, это от вас зависит, — сказала Глория. — От того, что вы мне поведаете.

Пауза.

— Ладно, — согласился Фахардо и продолжил свой рассказ.

Немногим больше года назад Карлос Маргэйн приехал, чтобы пожить какое-то время у Teniente и его жены, как делал обычно, оставаясь без денег и без работы. Что случалось нередко, поскольку он был актером.

— Вернее… собирался стать актером, — сказал Фахардо. — Какое-то время он проучился в Национальном институте изящных искусств. Потом поехал доучиваться в Соединенные Штаты, провел там год в университете. Думаю, в дорогом. Массачус — это как, дорого?

Ответа Глории он дожидаться не стал:

— Уверен, что дорого, иначе бы Карлос туда не поехал. Ему по душе только то, что дороже всего. У него богатые родители.

— А как же ваша семья? — спросила Глория. — Образование, которое получили вы, тоже, наверное, не дешево стоило.

— Когда работаешь стражем порядка в дыре вроде этой, деньги на тебя дождем не сыплются. А мои дядя с тетей — самые прижимистые люди, каких только видел свет.

Впрочем, в детстве мы с Карлосом дружили. Часто играли вместе. К актерству своему он никогда всерьез не относился. Он не любит работать. Звание актера позволяет ему бездельничать, именуя это подготовкой к роли.

При последнем приезде Карлоса, рассказывал Фахардо, выяснилось, что у того серьезные неприятности. Родители решили наконец избавиться от бессмысленной статьи расходов и перестали посылать ему чеки.

— И поделом, — сказал Фахардо. — Ему как-никак тридцать три года.

— Правда?

— А вам он что наговорил?

— Что ему сорок один. Я еще подумала, что выглядит он для своих лет очень молодо.

— Для его тридцати трех он выглядит староватым. Пьет много. Ему дважды ломали нос в пьяных драках. И сукин сын становился от этого только красивее, но, правда, его заслуги тут не было.

В этот раз Фахардо согласился приютить Карлоса на две недели. А после того, как тот просидел перед телевизором два с половиной месяца, начал обзванивать родственников в надежде, что кто-то из них согласится дать Карлосу кров. Он был не просто непрошеным гостем, он становился опасным.

— Сколько мы его ни упрашивали, — сказал Teniente, — он продолжал курить в доме. Как-то раз я попросил его дать Пилар лекарство. Первые два раза он пропустил, потому как забыл, а потом вкатил ей тройную дозу. Она чуть не умерла. Но… — шутовской смешок, оскорбляющий само понятие смеха, — но ему же невозможно сказать «нет». Он позволяет себе поступки, способные привести в ярость любого нормального человека. Безобразные. А следом произносит нечто чарующее или трогательное — смотря по ситуации, — и ты забываешь даже причину, по которой сходил с ума от злости.

Когда мы были детьми, он выбросил из окна кошку одного нашего приятеля. Мать мальчика позвала к себе Карлоса, собираясь отчитать его, а он убедил бедную женщину, что пытался помешать кошке покончить с собой. На следующий день она прислала ему записку со словами благодарности.

Меня и мою жену он попросту эксплуатировал. Сбивал нас с панталыку, рассказывая каждому разные версии одного и того же события. В результате мы с ней начинали ругаться — каждый винил другого в том, что тот дал Карлосу неверные указания. А Карлос тем временем отправлялся смотреть телевизор. Я понимал, что происходит, сеньора, но сделать ничего не мог. Уж больно убедительно он все расписывал.

— Я знаю, — сказала Глория.

К исходу третьего месяца Фахардо решил, что от Карлоса пора избавляться. И прямо сказал ему: уезжай.

— Он встал на дыбы. Разозлился до чертиков. Заявил, что нравится мне это или не нравится, но он наш гость. Мало того, он теперь и пальцем не шевельнет, чтобы помочь нам по хозяйству, потому что каждая его попытка в этом роде только злит одного из нас.

— Но почему вы просто не вышвырнули его? — спросила Глория. — Вы же полицейский.

— Вот и Элиза то же самое говорила.

— Так почему же?

— Он мой двоюродный брат, сеньора.

— И что?

Фахардо поджал губы:

— Я считал, что самое лучшее — найти ему работу Это позволило бы нам освободиться от него, да и доить он нас перестал бы. Мне требовалось окончательное решение этой проблемы, сеньора. А вышвырни я его, он все равно вскоре вернулся бы.

— Но в конце-то концов, вы же не обязаны были отвечать за него, — сказала Глория.

— Я уже говорил вам, сеньора, мы с ним близкие родственники. Когда ему нужна помощь, он обращается к моей семье. А кроме того… — Фахардо замялся. — Карлос обставил все так, что я вроде как и обязан нести за него ответственность. Он решает приехать к нам, и дальше я становлюсь бессильным. Ну а спорить с ним бессмысленно, сеньора.

И Фахардо, стиснув чашку, прибавил:

— Он необычайно злопамятен.

Впервые со вчерашнего вечера Глория почувствовала, что правильно сделала, спустив курок.

Следующий месяц прошел без перемен. Карлос смотрел телевизор.

— Он оккупировал мою гостиную, — сказал Фахардо. — Поднимался с кушетки только для того, чтобы поесть и пробежаться. Он следил за своей физической формой и каждый день тратил пару часов на пробежки и отжимания. Чтобы, когда ему дадут роль в фильме, выглядеть подобающим образом.

Элиза как-то раз заперла, пока он бегал, дверь. Карлос колотил в нее два часа. Разумеется, она сжалилась и впустила его. Он направился прямиком к кушетке, как будто ничего не случилось. «Ты меня, наверное, не слышала» — вот все, что он сказал.

Конца этому не предвиделось. Я боялся, что Элиза придушит его во сне.

— И следовало бы, — сказала Глория.

— А я не оставлял попыток найти ему работу. Вы, скорее всего, не знаете, сеньора, какое это трудное дело. Безработица в наших краях жуткая. Я подыскал для него пару предложений, хороших предложений. Он их отверг. Сказал, что возьмется только за ту работу, которая принесет ему счастье.

Фахардо покривился:

— У нас тут принято относиться к работе по-другому, сеньора. Но его же не переубедишь. Он заявил, что поступать иначе — нечестно. Что это отражение мелкотравчатого, мексиканского образа мыслей. И единственное, на что мы годимся, это чистить в Соединенных Штатах сортиры.

Один семестр в каком-то университете — вот и вся его трудовая жизнь.

Впрочем, насчет «нечестно» — это полная чушь, потому как он вообще никогда не работал. И именовал это протестом, хотя по-настоящему оно называлось ленью.

Я предложил ему поступить в полицейскую академию. Он рассмеялся и сказал, что она годится только для тех, кто лишен воображения.

Лицо Teniente исказила угрюмая гримаса:

— Как я мог с этим спорить?

Одному моему знакомому, у него строительный бизнес в Агуаскальентесе, потребовался помощник прораба. Я малость приукрасил трудовую биографию Карлоса и провисел несколько часов на телефоне, убеждая знакомого, что Карлос большой трудяга и умница. И знакомый, чтобы снять с моих плеч эту ношу, согласился встретиться с ним. В то утро, когда Карлос должен был отправиться на встречу, он заявил, что болен и никуда ехать не может. И целый день провалялся в постели.

— Как его звали? — поинтересовалась Глория. — Вашего знакомого строителя.

Фахардо уставился на нее с некоторым подозрением:

— А что?

— Да так, для протокола.

— Эдуардо Полажек, — сказал он.

Чем еще я понравился Полажеку, так это тем, что строительство я всегда заканчивал в срок. Уходил с площадки последним. Утром, если кто-то из рабочих не появлялся на стройке, ехал к ним домой и будил их или отыскивал в барах.

— Не позволяйте этому имени ввести вас в заблуждение, — сказал Фахардо. — Он настоящий hidrocálido[79].

— Так они все же встретились?

— Вы шутите? Эдди после этого даже на звонки мои отвечать перестал.

У Полажека в кабинете стоит сейф, в котором он держит список всех, кому давал взятки. Я удивил его тем, что ни разу не попытался надуть. Должно быть, я показался ему простаком.

— Он назвал это имя в ту ночь, когда мы приехали в ваш дом, — сказала Глория. — И оно вывело вас из себя.

— Правда? Я ничего о той ночи не помню. Но как скажете. Карлос, скорее всего, решил, что я спьяну пропущу имя мимо ушей.

— И мне он говорил, что фамилия его босса Полажек.

— Карлос, чтобы получить эту работу, дальше уборной и шагу не сделал, — сказал Фахардо.

— Готова поспорить, что проболел он двадцать четыре часа, а затем произошло чудодейственное исцеление.

— Элиза на стену лезла от злости. Мы оба свято верили, что ему хочется получить эту работу.

— Просто срам, — сказала Глория — и сказала совершенно искренне.

Однако, подумала она, ты ведь с ним даже спала.

Ну, вряд ли это было проявлением такого же, как у Фахардо, легковерия, — ей, не знавшей, в отличие от него, Карлоса многие годы, потребовалось всего три дня, чтобы сообразить: с ним что-то нечисто.

И все же. Ты с ним спала.

— У него когда-нибудь была девушка? — спросила она.

Фахардо взглянул ей в лицо. И некоторое время вглядывался, и на секунду она подумала, что ему все известно. Нужно было как-то переменить разговор, поэтому Глория спросила:

— Или жена?

— Нет, сеньора. Ничего такого. Трахался он направо-налево, но женщины не были его коньком — поимеет и забудет.

Глорию раздирало любопытство, однако она сказала себе, что это скользкая тема. И спросила, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал небрежно, что было дальше.

Фахардо продолжил:

— Как-то ночью, в середине июля, мне позвонил мужчина, машина которого сломалась неподалеку от кладбища. Шоссе у нас сами знаете какое. Я устал, ехать туда мне не хотелось, но ведь никто, кроме меня, этого не сделал бы. На заправочной станции распоряжался ребенок. И я поехал — в самом дурном настроении, полагая, что мне придется менять какому-то идиоту покрышку.

Но уже издали понял, что дело обстоит хуже, чем я думал. Машина слетела с дороги в кювет. А подъехав, уяснил, насколько все худо: одно из колес перекосилось — похоже, ось полетела.

Хозяин машины говорил по сотовому. Однако при моем появлении говорить перестал и представился: Перрейра. Сказал: «Слава богу, что вы приехали, у меня батарейки почти сели». Он был американцем, но по-испански говорил хорошо. Я отметил также, что он трезв. И погадал — что же могло отвлечь его внимание настолько, что он слетел с дороги.

И тут я увидел его лицо.

Этого никакими словами не опишешь, — сказал Фахардо. — Ощущение было такое, что я открыл печку и весь ее жар ударил мне прямо в глаза.

Он-то меня не узнал. Я и сам в последний раз видел его, когда был малышом. Однако лицо его было мне знакомо по оставшимся от сестры фотографиям. Мне стало трудно дышать. Я пожал ему руку, ответил на вопросы, которые он задавал, — о машине, о том, что с ней можно сделать, ему необходимо вернуться в Калифорнию, вот незадача, простите, что потревожил вас так поздно.

Машину придется отбуксировать в Хоакул, сказал я. А там ремонт, если, конечно, в нем будет какой-то смысл, тоже займет время. На заправочной станции есть тягач, однако взять его лучше поутру. Солнце уже село, пока мы разживемся тягачом, пока будем таскаться по здешним дорогам, — всю ночь провозиться придется. Я предложил ему переночевать у меня дома, он согласился.

— Вы не сказали ему, кто вы.

Teniente ненадолго задумался, потом ответил:

— Мне не хотелось ворошить прошлое.

Когда мы приехали домой, Пилар лежала в гостиной, на софе. Нашего гостя так тронуло ее состояние — я подумал, что он расплачется. Он спросил, не нужна ли нам какая-нибудь помощь. Я ответил, что не могу брать деньги у человека, с которым сталкиваюсь при исполнении моего служебного долга.

Глория иронически улыбнулась.

— Я не говорю, что совсем не принимаю подарков, принимаю время от времени, — сказал Фахардо. — Но существуют правила. Мы все-таки не в полном хаосе живем, сеньора. И уж во всяком случае, брать его деньги я не хотел.

— Негодовали на него.

— А что это значит? Я был слишком мал, чтобы хоть что-то помнить о сестре. Наверное, я мог негодовать на то, что произошло из-за него с нашей семьей. После смерти сестры родители перестали разговаривать друг с другом. И часть вины за это лежала на нем. Однако назвать все случившееся его виной было бы натяжкой. Конечно, он нам ничем не помог, но я знаю немало других людей, которые были виноваты не меньше его, а то и больше.

— Карлос с ним в ту ночь разговаривал?

— Да, они побеседовали о Лос-Анджелесе. Карлоса интересовало, имеет ли он какое-нибудь отношение к кино.

— И он сказал: «Мне случалось работать в киноиндустрии», так?

— Действительно случалось?

— Это у него шутка такая была.

— Ага, — сказал Фахардо. — Но Карлос-то принял ее всерьез. Стал выспрашивать — как работал, с кем. И чем сильнее американец преуменьшал свои достижения, тем больше вопросов задавал ему Карлос.

Мы с женой ушли на кухню, поговорили. Я сказал ей, что наш гость — тот самый американец, который embarazada[80] мою сестру, — спорю на что угодно. Она захотела, чтобы я взял его за грудки и потребовал раскошелиться. Я сказал — нет. Она разозлилась и ушла спать.

Он коротко хохотнул:

— Элиза! Мы с ней давно уже перестали спорить о том, в чем не сходимся.

На следующее утро я встал пораньше, чтобы заняться поломанной машиной. Однако Карлос поднялся раньше меня. Такого никогда еще не случалось. Никогда. Я даже задумался — может, он и впрямь заболел?

Нет, не заболел, он был бодр, весел и поджидал меня. Сидел на кухне, пока я будил нашего гостя и кормил его.

Фахардо нахмурился:

— Вернее, пытался покормить. Он ничего есть не стал. Даже кофе не выпил. Я предложил ему позвонить домой, однако он не пожелал делать это за мой счет, а собственный его телефон сдох. Карлос предложил ему свой сотовый. Американец несколько раз набирал номер своего офиса, но сообщений никаких не оставлял. Думаю, ему не хотелось описывать положение, в которое он попал, автоответчику. Он сказал нам, что его секретарша в отпуске и, если он не вернется вовремя, никто его не хватится.

Первым делом нам следовало разжиться тягачом. И, когда я заговорил об этом, произошло нечто небывалое: Карлос вызвался отбуксировать машину американца. Заявил, что умеет управлять тягачом.

«У тебя есть дела поважнее, Тито», — сказал он.

Мне следовало бы тогда уже сообразить: что-то тут неладно. Но я уверил себя, что Карлос старается произвести впечатление на американского кинопродюсера. И если ради этого он готов помочь мне — что же, значит, мне повезло.

Я подвез их в моем пикапе до заправочной станции. План был такой: они буксируют машину в Хоакул, там мы все и встречаемся.

После нашего отъезда жена обнаружила в комнате Пилар деньги. Американец оставил нам полторы тысячи долларов наличными и записку. Насколько я помню, в ней было сказано: «Потратьте их, когда потребуется».

Я поехал на работу — сюда, — полагая, что около двух мне позвонят.

Карлос позвонил в половине пятого и попросил приехать к кладбищу.

Фахардо попытался отпить из чашки, но та оказалась пустой.

— Вы уверены, что не хотите кофе?

Глория покачала головой.

Он молча наполнил чашку; молча вернулся в кресло. Подул на кофе, отпил, откашлялся и стал рассказывать дальше:

— Я нашел его сидевшим на капоте тягача. И первое, что он сказал: «Нам необходимо где-то спрятать его».

Оказывается, Карлос подслушал наш с Элизой кухонный разговор. Раз это тот самый американец, которого проклинают на всех семейных сборищах, какие Карлос когда-либо посещал, значит, его сам бог велел шантажировать.

По дороге от заправки к машине он принялся угрожать американцу. Способностью хоть как-то предугадывать развитие событий он не обладал. И совершенно не мог понять, что фразочки наподобие «Я знаю, кто ты такой» и прочая херня в этом роде никогда не срабатывают. Американец все отрицал, и Карлос рассвирепел.

Я при их разговоре не присутствовал, что говорил ему Карлос, не знаю. Думаю, он начал перечислять события прошлого и завел американца настолько, что тот стал ему возражать…

Фахардо развел руки в стороны:

— Ну, вы и сами можете вообразить, к чему это привело.

— Как он это сделал? — спросила Глория.

— Сначала Карлос не собирался бить его. Все произошло само собой. И…

Лоб Фахардо пошел морщинами, как плохо наклеенные обои.

— Что? — спросила Глория.

— Не уверен, что вам следует знать подробности. Они слишком грязны.

— Вчера вечером, — сказала она, — я прострелила человеку горло. Думаю, что и с вашими подробностями я как-нибудь справлюсь.

— Ну хорошо. Тогда слушайте.

Американец выскочил из тягача, и Карлос ударил его, сбил с ног. Но не убил. Тот попытался уползти.

И Карлос забил его до смерти цепью, которую нашел в кузове тягача.

— Как он после этого выглядел? — спросила Глория, прижав ко рту ладонь.

— Ужасно, — ответил Фахардо.

Его худые руки, спина, ноги, лицо, его лицо, ох, лицо, бедное, бедное лицо, уже ни на что не похожее. Ей хотелось заплакать. Не заплакать, нет, она свое отплакала, на три жизни хватит, остался лишь гнев, брызгающий, точно пульверизатор, слюной, гнев, готовый излиться на первое, что подвернется под руку. Глория схватила чашку Фахардо и запустила ею в стену.

Молчание.

Выскочивший из своего кресла Фахардо стоял, глядя на нее, как перепуганный укротитель львов.

— Я вам новую куплю, — сказала Глория.

Он кивнул.

— Сядьте, — велела она.

Пауза.

Фахардо сел.

— Не знала, что человека можно убить цепью, — сказала Глория.

— После первых пяти секунд, — ответил Фахардо, — он, скорее всего, потерял сознание.

Глория шумно вздохнула:

— Что было потом?

Он все еще смотрел на нее с опаской.

— Давайте без мелодрам, Teniente. Линчевать вас я не собираюсь.

— А меня-то за что? — сказал он. — Я его не убивал.

— Вы этому поспособствовали.

— Ничего подобного, — протестующе заявил он. — Сначала Карлос угрожал мне. Угрожал моей семье. Моей дочери. А потом повалился мне в ноги: я должен помочь ему, мы же двоюродные браться, разве не так? И снова перешел на угрозы: если я не помогу, он и меня за собой потянет — кто, как не я, заставил его поверить, что у американца полны карманы денег? И я испугался. Да, сеньора, признаюсь, испугался. До усеру — уж больно быстро он перескакивал из одного настроения в другое.

Фахардо щелкнул пальцами:

— Вот так.

Глория кивнула:

— Короче говоря, вы ему помогли.

— Называйте это как хотите. Он совершил убийство, а подтирать за ним пришлось мне.

— Вы могли отказать ему, — сказала она.

— Вы с ума сошли? Он способен был сделать с нами все что угодно. И позвольте спросить: много ли толку было бы, если б я упрятал его за решетку, заставил возненавидеть меня? Убитый был американцем. Преступление было совершено на моей территории. Я имел право решать, проводить расследование или не проводить. К тому же, сеньора, ваш друг был далеко не святым. Мои родители — сестра — он был повинен в том, что… что…

Фахардо умолк. И, помолчав, сказал только:

— Какую херню я несу.

— Вы помогли ему, — напомнила Глория.

— Да, помог.

— Что потом?

— Карлос обыскал машину американца. И ничего не нашел — только старые карты и каталог с его портретом. Каталог-то и позволил Карлосу понять, что он не ошибся: имя, которое там значилось, говорило само за себя. А потом мы зарыли тело.

Слово «зарыли» заставило Глорию содрогнуться.

— Где?

— Рядом с шоссе. Неподалеку от кладбища.

— И на том спасибо, — сказала она. — По крайней мере, неподалеку.

Фахардо молчал, покручивая в пальцах свой полицейский значок.

— Что сделал Карлос после того, как вы закопали тело? — спросила Глория.

— Решил попытаться добыть столько денег, сколько сможет. Отправился в Лос-Анджелес и снял со счета американца почти все, что там лежало.

— Это как же?

— Прошу вас, сеньора. Ваш пограничный контроль — просто посмешище. У меня есть знакомый, который переходит границу каждый раз, как остается без работы. Достаточно сделать это разок-другой, и у вас просто привычка такая развивается. И если вас высылают, вы переходите границу уже на следующий день. Карлос, правда, перешел ее ночью. Взял банковскую карточку и перешел.

— Чтобы подобраться к банковскому счету, нужен ПИН-код, — сказала Глория. — Его-то он как раздобыл?

— Догадался, это было не сложно.

— Что это были за цифры? Дата рождения Карла?

— Не его, — ответил Фахардо. — Его сына.

Вот тут ей и вправду захотелось заплакать. Однако она не дала себе воли, а просто спросила:

— На что вы потратили деньги, которые оставил вам Карл?

— На взятку, которую дал доктору.

— По ее словам, вы дали ей тысячу. А получили от него пятнадцать сотен.

Фахардо взглянул ей в глаза:

— У меня дочь, сеньора.

Она решила, что на эту тему с ним лучше не спорить.

— А пока Карлос был в Калифорнии, — сказал Фахардо, — приехали вы.

— Тогда-то вы и подделали свидетельство о смерти.

— Мне пришлось импровизировать. Я не ожидал, что кто-то появится здесь так скоро. Карлосу я пообещал поддержать любой его вымысел, но и не более того.

— Ну да, понимаю. Именно поэтому вы и попытались затащить меня в постель.

— Тут другое, другое… совсем другое. Позвольте мне объяснить…

— Мне это безразлично.

— Моя жена, — сказал Фахардо, — моя жена…

— Вот именно, Teniente. Ваша жена.

— У нее депрессия. Она уже несколько лет не подпускает меня к себе. С тех пор, как родилась Пилар. Она умирает от усталости, все время. Но это же неестественно, сеньора. Мы с ней словно и не женаты. — Он умолк, пожал плечами. — Думайте что хотите. Мы ведь начистоту разговариваем. Я прошу у вас прощения.

— Меня это не интересует, — сказала Глория.

— Я и не говорю, что вас это должно интересовать, — сказал Фахардо. — Но я прошу прощения.

— Принимаю к сведению.

— Тогда почему же вы…

— Потому что я вас не прощаю, — ответила она.

Фахардо изнуренно съежился в кресле:

— Ладно. Но я все равно прошу вас простить меня.

— Вы лучше закончите ваш рассказ, — сказала Глория.

— Из Лос-Анджелеса Карлос вернулся разочарованным. Он был уверен, что американец — голливудский мафиози, что у него плавательный бассейн наличными завален. И сказал мне: «Я из этого пидора выжму все до капли. Хотя бы ради чести нашей семьи».

Я рассказал ему о вашем приезде. Надеялся, что он поймет, в какую историю вляпался. Однако Карлос лишь возбудился еще сильнее. Решил, что его ждет огромная куча денег. «Если этот говнюк так важен, что его разыскивают…»

Был важен, но только для меня, подумала Глория.

— Он попытался уговорить меня изобразить покойного сына вашего друга. Придумал идиотскую историю: меня бросили, я всю жизнь искал отца — и так далее.

— Вы еще и алкоголиком были, — сказала Глория.

— Что?

— Это часть его истории. Вы лечились от алкоголизма, — пояснила она. — Так?

— Не помню. Возможно.

А может быть, подумала Глория, он сочинил эту подробность специально для тебя.

Мое потерянное десятилетие.

Да.

Наподобие вашего.

И тут она засмеялась. Она же сама написала для него сценарий, рассказав историю своего одиночества. Карлос просто-напросто разложил ее рассказ на составные части, слепил их заново — на свой жалкий манер — и скормил ей.

Еще одна наша общая черта. Одна из многих.

— Вот же дерьмо.

Она смеялась и никак не могла остановиться. Вспомнила закусочную в зале для игры в боулинг, вспомнила, как он заказал тогда светлое пиво. Излечился от алкоголизма да тут же и заказал. Это ж надо быть такой идиоткой, думала она, и смеялась, повторяя «дерьмо, дерьмо, дерьмо».

— Сеньора?

Глория отерла слезы:

— Все это смешнее, чем я ожидала.

— Рад, что вы так думаете, сеньора.

— Да, думаю, — подтвердила она.

Teniente рассказал ей, как Карлос планировал завладеть наследством убитого им американца.

— У меня возражение было только одно, — сказал он, — придуманная Карлосом история была попросту глупа. И участвовать в этом я отказался.

— Но его не остановили.

— Так ему мое разрешение и не требовалось.

— Вы снабдили его сведениями, достаточными для того, чтобы он сочинил свои байки.

Teniente помахал, отрицая это, рукой:

— О том, что здесь когда-то случилось, знает вся наша родня. И в Агуас-Вивас эту историю тоже все знают. Спросите у Луиса, он вам перескажет ее во всех подробностях. Спросите у Гектора.

— Гектор мне ее уже рассказал.

— Ну вот видите. Наша история стала общественным достоянием, сеньора. Карлос лишь приукрасил ее.

— Кто дал ему фотографии?

— Какие?

— Он показал мне фотографию, на которой была снята его ма… ваша сестра, Карл и их ребенок.

— Скорее всего, Карлос выкрал ее из моего дома — или из дома моего отца. Не знаю.

— Деньги он вам обещал? — спросила Глория.

— Да, сказал, что даст мне денег на лечение Пилар, если я его поддержу.

— Что вы и сделали.

— Нет, не сделал, — сказал Фахардо. — Ничего. Я позволил ему отправиться в Калифорнию и молился, чтобы он никого там не покалечил. Надеялся, что он попадет в тюрьму.

— Вы же подыгрывали ему, когда мы приехали к вам домой.

— Он не предупредил меня о вашем приезде. Увязался за вами, желая убедиться, что я ничего не расскажу Я, может, и рассказал бы, если бы он не торчал рядом. Какая мне разница. Приехав к нам, вы застали меня врасплох, не говорю уж о том, что пьян я был в жопу. Мне осточертело, что Карлос растаптывает мою жизнь. Он едва не отправил на тот свет мою дочь.

Фахардо встал, прошелся по сцене.

— Вы понимаете, о чем я толкую? Я в этой истории участвовать не собирался. Это Карлос втянул меня в нее. — Он помолчал. — И, когда я стрелял в него, мне очень хотелось попасть.

— Нет, — сказала Глория. — Не хотелось.

Фахардо виновато улыбнулся:

— Ну, он все-таки мой двоюродный брат, сеньора.

— Что ж, больше вам стрелять в него не придется.

— Похоже на то.

Глория, помолчав, сказала:

— С чем вас и поздравляю.

После чего они долго сидели в молчании.

— И что мы теперь будем делать? — наконец спросила она.

— Я не вижу необходимости делать что-либо.

— А как же Карлос?

— По нему никто не соскучится.

— А если соскучится?

— В таком случае, — ответил он, — я проведу расследование, реконструирую происшедшее и приду к заключению, что Карлос покончил с собой.

Молчание.

— А что делать мне? — спросила Глория.

— Ехать домой, сеньора. Работа у вас имеется?

— Придется искать новую.

— Вот и ищите. Пусть мой двоюродный брат покоится с миром и друг ваш тоже, и не будем больше о них говорить.

Пауза.

— Что вы почувствовали? — вдруг спросил Фахардо.

— Когда?

— Когда убили его.

— По-моему, вы предложили больше о нем не говорить.

— Предложил, — согласился Фахардо. — Но мне интересно. Я никого еще не убил.

— По правде сказать, — ответила Глория, — ощущение было самое поганое.

— Если вас это как-то утешит, хорошим человеком он не был.

Глория взглянула ему в глаза:

— Значит, говорите, вы никого еще не убили?

— Я же вам сказал, никого.

— Ну так и помалкивайте.

Глава тридцать первая

Перед тем как покинуть город, она остановила машину у мастерской Гектора. Он вышел к двери в очках, делавших его глаза словно бы фасеточными; живот и щеки каменотеса, покрытые налетевшей от шлифовальной машины поблескивающей каменной крошкой, отражали свет во всех направлениях сразу Он поприветствовал Глорию взмахом державшей пивную бутылку руки. Она отдала ему карточку, сказала «спасибо».

— Не за что, — ответил он. — Как прошел разговор?

— Почти идеально, — сказала она. — А как ваш камень?

— Хотите взглянуть?

Рабочий стол был залит ярким светом. Теперь Глория хорошо видела, насколько точна каждая проведенная Гектором линия, и сказала ему об этом.

— Скоро уже закончу, — сообщил он. А затем, помахав карточкой: — Пора уложить ее спать.

И повернулся к двери, что вела в контору Нестора.

— Вы можете рассказать мне, как найти могилу ее сына? — спросила Глория.

Он кивнул:

— Один момент.

И скрылся за занавеской.

Пока Гектор отсутствовал, Глория разглядывала плиту. Издали камень казался однородным, похожим на чашу с густыми сливками. С близкого же расстояния разделялся на обособленные участки, одни были как будто крупинчатыми, другие, размером с большую почтовую марку, казались состоявшими из спрессованного песка, третьи выглядели как плотно упакованные одноцветные клетки, а когда Глория, смахнув пыль, склонилась над плитой так низко, что глаза ее оказались дюймах в пяти от каменной поверхности, сложность структуры камня еще и возросла. Теперь желтое было не желтым, но каким угодно, от серого до зеленого, с вкраплениями — от черных до мерцающих перламутром, сияющих, преломляющих свет.

А если она наклонится ниже, то увидит еще больше? Какой-то невообразимый спектр? Или рисунок поверхности будет составляться и распадаться сам собой, фрактальный, словно исполняющий фугу?

А если заглянуть глубже?

Под поверхность? В некую сокровенную суть?

Хотя, возможно, сути-то и не существует. А существует лишь — вплоть до малейшей детали самой малой детали — нескончаемая итерация, кодовое обозначение кодового обозначения другого кодового обозначения.

Этого ей не узнать никогда. Глубже она проникнуть не сможет. Не сможет увидеть больше того, что видит.

— Вкусно пахнет?

Она выпрямилась. Перед ней стоял, улыбаясь, Гектор.

— Я нарисовал для вас карту, — сказал он. — Семья не предполагала, что ей придется в таком скором времени хоронить двух ее членов, и землю на кладбище заранее не приобрела. Вот вам номер участка, номер ряда и номера могил. Людей вы там не увидите. Участок был заполнен лет тридцать пять назад, а похороны теперь происходят начиная с трех часов дня и в полумиле от него.

Глория повернула листок с картой к себе — так, чтобы дорога, ведущая из Агуас-Вивас, начиналась с нижнего его края.

— Это совсем недалеко от шоссе. Войдете в главные ворота, а там по указателям… хотя нет. Не стоит. Дайте-ка.

Гектор достал из нагрудного кармана карандаш и стер проложенный им маршрут.

— Самое быстрое — оставить машину на обочине и спуститься с дороги вот здесь.

Он поставил на карте крестик и написал: «Глория»; поставил второй, написал: «Карлос».

— Все очень просто, — сказал он. — А ограды там нет.

Глория скомкала карту и сунула ее в карман — чтобы не видеть свое имя стоящим так близко к его.

— Спасибо.

— Если запутаетесь, возвращайтесь, я дам вам самые точные указания. Да просто поеду туда с вами.

— Не хотелось бы лишний раз вас беспокоить.

— Какое же тут беспокойство, сеньора. — Он кривовато улыбнулся. — Я только радуюсь, когда ко мне кто-то заглядывает.

Она собралась было попросить его передать прощальный привет Луису, но вовремя вспомнила об их вражде. И потому последними ее обращенными к Гектору словами были:

— Я найду.

Когда она включила двигатель «доджа», Гектор стоял в двери своей мастерской, под лупившим вовсю, даром что времени было только половина десятого, солнцем, и махал ей толстой лапой. Он принадлежал к числу тех мужчин, которые не потеют. И вместо пота стирал со лба пыль.

— Поосторожнее на дорогах! — крикнул он.

Глория почему-то ожидала прощания менее прозаического. Но что он мог знать? Для него она была всего лишь приехавшей с большим опозданием далекой родственницей одной из покоившихся на кладбище женщин. Ему было чем заняться — он резал камень. И ничего более реального для Гектора не существовало.

Стронув машину с места, она помахала ему рукой. Воздух приятно овеял ладонь. Пока машина не выехала на шоссе, Глория держала руку выставленной за окно и представляла себе, как прибавит сейчас скорость и оторвется от земли.

ОНА ЗАЕХАЛА НА ЗАПРАВОЧНУЮ СТАНЦИЮ. На сей раз здесь распоряжался взрослый мужчина с ослепительной лысиной и усами, из которых получились бы отменные протезы сурочьего хвоста. Бак «доджа» он наполнил, не произнеся ни слова.

Принимая от него сдачу, Глория сказала:

— У вас очень умные сыновья.

Он заморгал — как если б она ткнула его пальцем в пупок.

— Да. Верно.

— Передайте им привет от меня, хорошо?

— А вы кто?

— Яо Мин.

КАРТА ГЕКТОРА ПРЕДЛАГАЛА ЕЙ остановиться в нескольких сотнях ярдов после поворота на ведущую к кладбищу дорогу. Подъезжая к этому месту, она наблюдала за тем, как земля становится голубой, влажной, подвижной, а затем в одно мгновение иссыхает.

Глория вышла из машины. Она знала — именно здесь Карл слетел с дороги. По одну сторону от шоссе простиралось дно огромного озера Агуас-Вивас, ставшее ныне приютом мертвых. По другую тянулась бескрайняя пустошь, кочковатая и бугристая, как плохо заправленная постель. Где-то здесь и лежал Карл. Глория невольно улыбнулась. Надо же, целую пустыню в свое распоряжение получил.

Мальчика похоронили ближе к дороге, чем его мать. Глория, спотыкаясь, спустилась с насыпи. Зной усиливался с каждой минутой. Ненароком коснувшись одного из надгробий, мимо которых она проходила, Глория обожгла ладонь. Посасывая большой палец, она сверилась с картой и обнаружила, что стоит прямо перед нужной ей могилой.

Нет — перед какой-то другой.

Ага, вот он. Камень размером с книжку в бумажной обложке. Глория опустилась на колени, чтобы прочесть надпись.

Carlos

1962–1963

Dios lo queria

Бог любил его.

Или же Бог пожелал его.

Темы для разговора с ним у Глории отсутствовали. В конце концов, он был младенцем.

Однако уходить, ничего ему не сказав, было как-то неправильно, и потому Глория, откашлявшись, выскребла из памяти застрявший в ней кусочек колыбельной.

Для тебя я с утра на ногах,

Для тебя я шью целый день.

Для тебя вечерами готовлю еду,

О тебе нонами молюсь.

Мое утро любовно разбудит тебя,

Мой день приоденет тебя,

Мой вечер насытит тебя,

Моя ночь принесет тебе сны.

Ярдах в ста от этой находилась могила матери; ее надгробие было немного больше.

FAJARDO GLORIA BEATRIZ RAMOS

Febrero 1947 — Julio 1963

Глория попыталась представить себе, что это такое — в шестнадцать лет вынашивать дитя. Сама она в этом возрасте училась в школе, думала о колледже. Еще и доктором-то стать не собралась. Время шло тогда медленнее, потому что не имело конечной точки.

Она поговорила с Глорией, рассказала ей о Хозе. То есть сначала она называла его Карлом, но потом спохватилась и попросила прощения. Рассказала о его диете, о бизнесе, о благотворительности. О чувстве юмора и набожности. Засмеялась, произнеся: «Он был такой забавный»; описала ужас, который испытала, услышав его последнее телефонное сообщение.

О последних пяти месяцах Глория рассказывать не стала. Они касались скорее ее, чем его.

Так она и говорила, пока не исчерпала весь свой запас описаний и занятных историй. К этому времени у нее уже гудело в перегретой солнцем голове.

— Вот и все, что я знаю, — сказала она и ушла.

ОТЪЕЗЖАЯ, ГЛОРИЯ НАБЛЮДАЛА В ЗЕРКАЛЬЦЕ заднего вида за тем, как кладбище уходит под воду.

Глава тридцать вторая

На то, чтобы прийти в себя, Глории потребовалось время. Она не хотела никого видеть, ни с кем говорить, считала, что справляться с последствиями пережитого должна самостоятельно. Сообщения, поступавшие на ее автоответчик, она игнорировала, — два из них пришли от директора средней школы, еще парочка от подруг, не понимавших, куда она подевалась. По крайней мере, хоть кому-то ее не хватает, и то хорошо.

Несмотря на изнурительную усталость, она провела первые две ночи, цепляясь то за одеяло, то за края кровати, накрывая голову подушкой, чтобы заглушить эхо выстрелов; избавиться от едкой вони обожженной кожи и сгоревшего пороха, от ударившей в нее теплой струи. Она поднималась, шла в уборную и бегом возвращалась в кровать, испуганная тенями ветвей и перезвоном ветряных колокольчиков, которые, по уверениям ее домовладельца, наполняли дом положительной энергией ци.

И дело было даже не в ощущении вины, а в ужасе перед тем, что она позволила подвести себя к самому порогу смерти. Глория всегда гордилась своим здравым смыслом. В чем же было дело?

Не в любовных утехах. Не в состоянии ее ума. И определенно не в том, что историю Карлос рассказал весьма убедительную.

В скуке, решила Глория. Соединившейся с одиночеством. Обзаведись-ка ты хобби, сказала она себе.

Ей казалось, что она провела в Мексике год, а не пару дней. В Агуас-Вивас время выглядело совсем иначе, оно становилось там бесконечно медленным и бесконечно знойным.

А в Лос-Анджелесе уже почти наступило Рождество. Люди здесь либо весело щебетали, либо помышляли о самоубийстве. Либо и то и другое сразу.

Почувствовав себя немного оправившейся, Глория позвонила в школу и сообщила, что, к сожалению, вынуждена отказаться от вакансии. Она решила поискать работу иного рода. В какой-нибудь большой компании, где можно быть безликой и беседовать с коллегами, не обзаводясь среди них друзьями. Впрочем, и оставаться на такой работе до конца своей жизни она не собиралась.

Самое главное, чтобы работа не мешала ей учиться по вечерам. Она обратилась в несколько учебных заведений, готовивших медицинских сестер, попросила прислать ей бланки вступительных заявлений. Некоторые из этих заведений показались ей многообещающими.

— МИСС МЕНДЕС?

Воскбоун — не то расстроенный чем-то, не то испытывающий неуверенность в себе. То, что он позвонил, подумала Глория, свидетельствует о наличии у него определенной отваги. И настойчивости. Оказывается, под его пластмассовой оболочкой таится донжуан.

— Надеюсь, я вам не помешал.

— Нисколько, детектив. Я и сама собиралась позвонить вам сегодня вечером.

— Угу. Зачем?

— Я пересмотрела ваше предложение.

— Вы… пересмотрели?

— Правда, я уже очень давно не танцевала, — сказала она. — Вам придется дать мне пару уроков.

— Это… Спасибо. Вы серьезно?

— Да, — ответила она. — А как же еще?

— Рад слышать, мисс Мендес. Очень рад. Хотя я позвонил вам по другому поводу.

Теперь настал ее черед ощутить неловкость.

— О, — сказала она.

— Нет-нет, — заторопился Воскбоун. — Я благодарен вам за то, что вы решили изменить вашу политику.

— Политику?

— Относительно свиданий с представителями органов охраны правопорядка. Вы… пожалуй, это можно выразить так: вы сделали этот день удачным для меня.

— Ну да, — отозвалась Глория, подумав: наверное, мою политику и вправду следовало обновить.

— Я сочту за честь возможность показать вам основные па, — продолжал Воскбоун. — Люди нередко побаиваются танцев, в особенности латиноамериканских, в которых содержится элемент чувственности, отталкивающий тех, кто не желает самозабвенно отдаваться, если можно так выразиться, ритму танца. Но когда человек преодолевает начальную застенчивость…

— Детектив.

Он ее не услышал:

— …большого удовлетворения. Многие называют это раскрепощением. А сами па сальсы на деле не так уж и сложны. Очень раскованные движения бедер, руки — ну, в общем, я вам все покажу. Прежде чем отправиться в клуб, проведу для вас урок. Помню, когда я в первый раз…

— Детекти-ив.

— Угу?

— Позвонили-то вы почему?

Пауза.

— Это касается мистера Перрейра. Сегодня утром со мной связался сотрудник отдела пропавших без вести. К ним поступил звонок из нашего консульства в Соноре, а туда звонили из мексиканской полиции. Простите, что сообщаю вам печальную новость, но его тело найдено. — Воскбоун помолчал, ожидая ответа. — Мисс Мендес?

— Я слушаю, слушаю.

Но ведь они с Фахардо согласились: земля уже укрыла все и не стоит говорить об этом кому-то.

— Что вам еще сообщили? — спросила она.

— Тамошние власти считают, что он стал жертвой угонщика автомобилей. Преступник оставил на теле мистера Перрейра удостоверение личности, но забрал содержимое его бумажника, включая банковскую карточку. Весьма вероятно, что деньги со счета снял…

Она уже знала более точную версию событий, о которых рассказывал Воскбоун. Однако он не знал того, что ей таковая известна. Вот пусть и не знает, по крайней мере, ему не в чем будет ее обвинить.

— А как же ПИН-код? — спросила она, надеясь, что Воскбоун сочтет ее вопрос за проявление обычной забывчивости.

— Каким-то образом преступник раздобыл и его, — ответил Воскбоун. — В наши дни злоумышленники способны проделывать с помощью компьютеров самые удивительные вещи. Из-за широко распространившегося использования Интернета кража личности быстро обращается в…

Наверняка Фахардо расстарался, решила Глория. И это ее немного встревожило. Если на Teniente нажать как следует, он может и не отвертеться.

— …Возвращено в Соединенные Штаты, — говорил между тем Воскбоун.

— Что-что?

— Я о его теле.

— А, — отозвалась она.

Воскбоун заговорил о похоронах. Глория прикинула, на что это будет похоже — горевать, когда горе уже миновало. Наверное, хотя бы часть его вернется, остаточная, та, которую не удастся выкорчевать из сердца, пока Карла не предадут земле.

— Тем временем, — говорил Воскбоун, — я свяжусь с Максин Гонзага и сообщу ей о наших находках.

Чьих это — наших? — подумала Глория.

— Если честно, мисс Мендес, я не могу с уверенностью сказать, какую процедуру положено использовать в подобной ситуации. Возможно, им снова придется провести предварительное слушание по делу о наследовании. В этом случае управлению государственного администратора опять понадобится ваша помощь, и немалая. Все это время вы вели себя как человек чрезвычайно терпеливый, надеюсь, такой вы и останетесь. — Воскбоун откашлялся. — И надеюсь… хотя я… надеюсь, что ваше предложение… э-э… все еще остается в силе.

— Это вы о танцах?

— Угу. Э… да.

Глория поджала губы:

— Конечно, остается.

— Очень вам благодарен.

— Не за что.

— Может быть, мы сейчас и договоримся относительно…

— Я вам позвоню.

— Угу. У вас есть мой номер?

— Есть.

— Ну хорошо. Хорошо. Спасибо, мисс Мендес.

— Детектив? Раз уж мы собрались с вами на танцы, вы, может быть, перестанете называть меня «мисс Мендес».

— Угу. Вы предпочли бы…

— Как насчет «доктор Мендес»?

— Если это… угу… если это для вас предпочтительнее, то я…

— Я пошутила, детектив. Называйте меня Глорией.

— Глория. Хорошо. Буду. Глория.

— А я стану называть вас Джоном.

— Да. Отлично.

— Договорились?

— Договорились, — ответил он.

— Ну, до свидания, Джон.

— Берегите себя, мисс Мендес.

Еще через пару дней ей позвонила Максин Гонзага и сказала.

— В Тарзана живет человек по имени Джек Геруша.

Глория смутно припомнила, как звонила ему, получила от него разнос и прервала разговор.

— И что же?

— Он сейчас в доме престарелых, — сказала Гонзага. — Не хотите съездить туда?

Приют престарелых «Златые годы» выглядел как поблескивающий брикет комковатой ореховой пасты, затесавшийся в приземистую вереницу торговых центров и ошарпанных «линкольнов», проживших уже по полтора отведенных им срока. Дикая жара уступала в его вестибюле место кондиционированным сорока восьми градусам.

— «Златые» — это правильное слово? — поинтересовалась Гонзага, пока они ожидали дежурную сестру.

— Не самое правильное из всех, какие я знаю, — ответила, растирая ладони, Глория. — Я полагала, старики всегда мерзнут.

— А я — что им всегда жарко.

— Но как же плохое кровообращение?

— Доказательство нагляднее некуда, — сказала Гонзага. — Это же иглу какое-то, черт бы его взял.

Они приехали сюда к ленчу. Их провели в столовую, заставленную голубыми пластмассовыми столиками на шесть персон. Обитатели приюта жевали творог и переговаривались. Столовая смахивала на школьный кафетерий, наполненный группками, чтобы не сказать кликами, вполголоса обменивавшихся сплетнями заговорщиков. Здесь были столики маразматические, столики энергические, столики женщин с окрашенными в пастельные тона волосами, столики одиночек, бросавших свирепые взгляды на каждого, кто попадался им на глаза. Глория улыбалась мужчинам, и те отвечали ей плотоядными ухмылками. Один из них сказал: «О, приветик, красотка» — и его узкогубая соседка молча и смачно шлепнула болтуна по плечу.

Джек Геруша важно, как раджа, восседал в углу. Его обслуживала личная медицинская сестра, кормившая старика с ложечки желе и истекавшими соком кусками персика. В отличие от прочих здешних жителей, обходившихся пластмассовыми столовыми приборами, Геруша пользовался настоящими, да еще, судя по всему, и серебряными.

Максин представилась и представила Глорию, назвав ее своим партнером.

— А я Селия, — сказала сестра. — Поздоровайтесь с вашими гостьями, мистер Геруша.

Гepyшa поднял правую руку, на которой отсутствовал мизинец, чарующе улыбнулся, согнул два из четырех уцелевших пальцев, указательный и безымянный, и показал своим гостьям средний.

После чего отдал им честь, откинулся на спинку кресла и мгновенно заснул.

Селия пожала плечами:

— Он иногда бывает большим брюзгой.

Они отошли на несколько столиков. Глория взглянула на горло старика. Он не брился — или его не брили — самое малое неделю.

Гонзага спросила:

— Сестра Ричардс предупредила вас о нашем приезде?

— Да, вы по поводу его родственника. Я и не знала, что у него какие-то родственники есть.

— А кто же его сюда поместил?

— Он и поместил. Ему надоело самому подтирать себе задницу. — У Селии приподнялся кверху уголок рта. — Теперь это моя привилегия. Он мог обзавестись персональной медицинской сестрой и остаться дома, но ему охота, чтобы его окружали люди, на которых можно орать. Три месяца назад он еще жил сам по себе. Потом с ним приключился удар — не сильный. И теперь он катится по наклонной плоскости и уже забыл половину того английского, какой знал. Еще он любит позвонить наугад по телефону и обругать того, кто снимет трубку. Ну а уж когда ему самому звонит какой-нибудь телефонный торговец, он бедняге такого перцу задает!

— Женат он был?

— Нет. Ни семьи, ни детей. У него был брат, но и тот давным-давно умер.

— Чем он занимался раньше? — спросила Глория.

— Я думаю, был ювелиром. О прошлом он рассказывать не любит, да и понять его удается не всегда. Насчет ювелира, это я сама вывела из его разрозненных замечаний. Он иногда разговаривает сам с собой. У него есть ящик с разными бирюльками, так он и с ними часами разговаривает.

— С неодушевленными предметами? — спросила Гонзага.

— Ну да, с теми, что хранятся в его комнате, — сказала Селия. И, поняв, что им хочется взглянуть на эти предметы, предложила: — Давайте сходим туда, пока он спит.

Даже не видя прочих помещений дома престарелых, Глория готова была назвать комнату Геруша огромной. Она сказала об этом Селин, и та объяснила:

— Раньше тут было две комнаты. Он оплатил снос стены, которая их разделяла. Джилл говорила, что ему могут достаться по наследству какие-то деньги, это верно?

— Возможно, — ответила Гонзага.

— Ну так он в них не нуждается.

Она открыла стоявшую при кровати тумбочку и достала из нее деревянный ящик с наклейкой НАСТОЯЩИЕ ФЛОРИДСКИЕ КЛЕМЕНТИНЫ. Ящик содержал несколько десятков обтянутых черным бархатом коробочек. В первой, открытой Гонзага, покоилась пара великолепных серег: больших, с розоватыми жемчужинами в оправе из старинного золота.

Что-то они Глории напомнили. Ну да, фотографию молодого Джозефа Геруша и его девушки, Глории Фахардо.

Ее кулон с огромной жемчужиной.

Селия начала открывать одну шкатулку за другой. Во всех лежали жемчужины — десятки жемчужин, облизываемых язычками золотистого пламени. Великолепные, чистые, казавшиеся съедобными — некоторые были размером с виноградины; в их отличавшиеся поразительной тонкостью работы оправы были вкраплены крошечные бриллианты или рубины. Жемчужины, похожие на миниатюрные надувные шары. Ящик, в котором когда-то лежали давно уже сгнившие мандарины, хранил сокровища пирата.

— Госсподи… — прошелестела Гонзага.

— Да уж, — согласилась сестра. — И кто знает, что у него в банке лежит?

Удивительно, думала Глория, как только Геруша решился держать здесь такое богатство. Персонал дома производит вроде бы приличное впечатление, но какие же нечеловеческие усилия необходимы, чтобы воспротивиться искушению прикарманить одну из этих драгоценностей. Тем более что и принадлежат-то они такому противному брюзге. А следом ей пришло в голову, что поначалу этого добра здесь могло быть гораздо больше, чем она видит сейчас.

— Когда я несколько месяцев назад звонила старику, он разговаривал со мной, как бедняк, — сказала Глория. — Еще и наорал на меня за то, что ему сократили выплаты по медицинскому страхованию.

— Никакой он не бедняк, — сказала Селия. — Просто немыслимый скряга.

Под шкатулками обнаружилась аккуратная пачка почтовых открыток. Гонзага начала перебирать их, передавая по одной Глории. Ставшие хрупкими, пожелтевшие, открытки позволяли проследить извилистый путь Джека Геруша от Гавайев до Фиджи, Японии и островов Микронезии. Написаны они были наполовину по-английски, наполовину по-русски, а адресованы жившему в Сан-Диего, штат Калифорния, человеку по имени Антоп.

— Кто это? — спросила у сестры Глория.

— Его брат.

— Антоп? — удивилась Гонзага.

— По-моему, это произносится как Антон.

— Это в какой же стране оно так произносится?

— Я думаю, он родом из России, — сказала Селия. — Он что-то говорил про нее.

— Но он же служил в армии США.

— Во время войны с Японией. Наверное, как раз оттуда он жемчужины и привез. Жемчуг Южных морей, да? По-моему, это так называется.

— Антон еще жив? — спросила Гонзага.

— Его брат умер много лет назад, — ответила Селия.

— Погиб в автомобильной катастрофе, — добавила Глория.

Гонзага и Селия удивленно повернулись к ней.

— Откуда вам это известно? — спросила Гонзага.

— Правда? — спросила Селия.

Глория ответила:

— В свидетельстве о рождении Джозефа Iepyuia, которое хранилось в банке, были названы его родители. Энтони и Кэтрин. Оба погибли году в шестидесятом — шестьдесят первом. Примерно так.

— Давайте мы у него спросим, — предложила Селия. — Он, конечно, многого уже не помнит. Да и ведет себя — вы сами видели как. Но спросить будет невредно.

Когда они возвратились в столовую, Джек Iepyuia еще спал. Однако служительницы столовой уже укладывали стулья на столы, и Селия разбудила его:

— Мистер Iepyuia, эти леди хотели бы задать вам вопрос.

Iepyuia всхрапнул, потер ладонью лоб и сказал:

— Пошли на фер.

— Мистер Iepyuia, у вас был брат? — спросила Гонзага.

— Ангел где? — требовательно осведомился он, глядя на Селию и щелкая пальцами.

Она, округлив глаза, завернула его столовое серебро в бумажную салфетку, оторвала от другой салфетки полоску и повязала ее бантиком на головке вилки. Результат и впрямь походил на ангела — но, правда, изгваздавшегося в каком-то соусе и фруктовом соке.

— Ну вот, — сказала Селия и, улыбаясь, вставила «ангела» в нагрудный карман Iepyuia. — Эти леди интересуются вашим братом, мистер Геруша.

— На фер.

— Его звали Энтони? — спросила Бюрия.

При упоминании этого имени лицо Джека Iepyuia обмякло. Он уставился на Бюрию, как на выросшее из пола привидение.

— А Джозеф был его сыном?

Iepyuia нахмурился.

— Фарюга, — пробормотал он.

— Что это значит? — спросила Гонзага.

— Может быть, это русское слово, — сказала Бюрия.

— Миссис Бахов говорит по-русски, — сказала Селия, указав на еще сидевших за их столиком женщин с крашеными волосами. — Секундочку.

Пока они ожидали ее возвращения, Глория спросила у Геруша:

— Жену Антона звали Кэтрин?

Лицо старика снова обвисло.

— Катерина, — мечтательно пробормотал он.

Глория открыла сумочку, достала фотографию Карла, подержала ее перед глазами Джека Геруша. Некоторое время старик смотрел на нее, слегка покачивая головой, и наконец сказал:

— Иосиф. Фарюга.

Лицо его смягчилось чем-то вроде скорбного выражения. Он тяжело вздохнул и залепетал нечто — неразборчиво, картаво и слюняво.

Вернулась Селия.

— Она говорит, что «фарюга» означает «вор».

— Он что-то украл у него? — спросила Гонзага.

— Драгоценности, — ответила Глория. — После смерти родителей. Украл дядины сокровища.

— И должно быть, украл немало, — заметила Гонзага. — Аж на одиннадцать миллионов долларов, так?

— Я уверена, что столько они стоить не могли, — сказала Глория.

— Где же тогда он взял такие деньжищи?

— Нам же ничего не известно о двадцати годах его жизни, — ответила Глория.

— Катерина… — пробормотал Геруша. А затем выпрямился и начал выбираться из кресла. Селия подошла, чтобы помочь ему. Он сердито оттолкнул девушку, сцапал трость и потопал к двери.

— Извините, — сказала Селия.

— Да ничего страшного.

Глория и Гонзага смотрели, как девушка нагоняет старика. Он приволакивал левую ногу.

— Вы действительно думаете, что так все и было? — спросила Гонзага.

— Вполне возможно, — ответила Глория. — Или же у меня воображение разыгралось.

— Надо будет выяснить это. Попробую обратиться в Министерство по делам ветеранов, в тамошнем архиве могут найтись сведения о родных старика. Можно установить его связь с Антоном, или Энтони, или как его там. — Гонзага произносила все это быстро, напористо. — Знаете, а ведь, похоже, мы напали на новый след, способный привести нас к цельной картине. Может же существовать масса людей, которых мы пока и найти-то не пытались. Кто-то, знающий обо всем этом намного больше того, что удалось выяснить нам. Я думаю…

Глория, слушая ее, время от времени кивала в знак согласия. Гонзага хотела начать с самого начала и думала, что им удастся выяснить все, понять все до последней точки.

А Глория не испытывала уверенности в том, что ей хочется узнать что-либо сверх того, что она уже знала.

Может быть, Карл и был вором. А может быть, деньги — или драгоценности? — или и то и другое? — принадлежали отцу Карла, а дядюшка был двуличным лжецом. Но могло быть и совсем иначе, и Карл нажил деньги каким-то другим путем.

Возможно, это удастся выяснить, возможно, не удастся.

И, глядя в спину уходящему старику, Глория вдруг поняла, что она с этой историей покончила. И ничего больше знать не желает. Неведение, которое жгло ее не один день и мучило не одну ночь, быстро блекло, обращаясь в воспоминания, в опыт, который она уже мысленно видела вставленным в рамочку и застекленным. И она сознавала: это конец ее любви. Потому что любовь есть желание понять, а освобождение от нее позволяет удовлетворяться одними вопросами — без ответов.

Ей было спокойно.

Гонзага же, напротив, деловито сплетала предположения в теорию и вытягивала из нее нить расследования. Ей понадобится помощь Глории, они…

— Я не уверена, что смогу быть вам чем-то полезной. На этот раз.

Гонзага прервалась на полуслове:

— Что?

— Я говорю, что не знаю, смогу ли быть вам полезной.

— Вам не хочется выяснить все обстоятельства?

— Хочется, — ответила Глория. — Вроде как.

— Вы же стремились участвовать в расследовании.

— Я помню.

Пауза.

— Меня это и сейчас интересует, — сказала Глория. — Просто мне пора вернуться к собственной жизни.

Гонзага кивнула:

— Понимаю.

— Но вы все-таки дайте мне знать, если выясните что-то новое.

— Конечно.

— И если я смогу чем-то помочь, — если вам не удастся найти ответы самой, — звоните мне, не стесняйтесь.

— Обязательно. Спасибо, что составили мне компанию. И спасибо за все, что сделали.

— И вам спасибо за то, что терпели меня.

— Да ну. Вы здорово нам помогли.

— Вы не должны благодарить меня за это, — сказала Глория.

— Кто-то же должен, — возразила Гонзага.

Глория пожала плечами:

— Не думаю.

Они встали и направились к выходу из приюта. Глории пришлось бороться с искушением сунуть руку в карман и поиграть с ее новыми жемчужными серьгами.

— ДАВНЕНЬКО НЕ ВИДЕЛИСЬ, — сказал, вскальзывая в кабинку, Реджи.

Они встретились в «Настоящем буфете». Реджи пришел прямо с заседания городского суда и еще не успел стряхнуть с себя принятую там манеру держаться: напыщенную, развязную и полную довольства тем, что ты стоишь на стороне закона, который неизменно прав.

— Виновен или не виновен? — осведомилась Глория.

Он смерил ее взглядом, говорившим: «Вернись на землю».

— Что он наделал?

— Ударил жену по лицу тарелкой, которая показалась ему недостаточно чистой. — И Реджи, окинув взглядом поверхность стола, принялся сковыривать с нее бородавку засохшего джема. — Сильно ее поранил.

— Она поддержала обвинение? — Глория знала, что жены редко идут на это.

— Пыталась отвертеться, однако помощник окружного прокурора настоял на своем… ишь упрямая какая.

Реджи поковырял бородавку вилкой, та рассыпалась, он смахнул ее со стола.

— С первого раза я бы тут есть не решился, — сказал он.

— Мы могли встретиться и где-нибудь еще.

— Не-е… — Он провел ладонями по животу. — Я это место ни на что не променяю. Мне здесь нравится.

Официант им достался лохматый, сивый, с кулачищами размером в стыки водопроводных труб и экземными. Пока он принимал их заказ — гречишные оладьи, ветчина для Реджи, большой гренок для нее, — глаза его увлажнились; у Глории создалось впечатление, что он того и гляди лопнет по швам от какого-то засевшего в нем престарелого недуга.

— Сейчас все будет, — пообещал он и удалился, пошатываясь.

Реджи, вглядевшись в его спину, сказал:

— К концу третьего дня творения этот тип уже существовал.

— Надеюсь, он не станет дышать на твою еду.

— А на твою?

— Мою я заказала для видимости, — ответила Глория.

Реджи рассмеялся, хлопнул ладонью по столу:

— Ну, не сомневаюсь, что кто-то ее все же съест…

Глория принялась расспрашивать его о суде, о работе. Как и всегда, у Реджи нашлось много чего сказать ни о чем, и она позволила ему болтать сколько хочет. Вернулся официант, вооруженный тарелками, коими он захлопал по столу так, точно старался пришибить побольше мух.

— Оладьи, — сказал он, метнув тарелку с ними в сторону Реджи.

— Спасибо, — сказала Глория.

— Больше ничего не хотите, а? — спросил у нее официант. — Может, вам масла принести?

— Нет, благодарю вас.

— Ну ладно, угощайтесь, — распорядился он и ушел.

Глория смотрела, как под завязкой его передника попрыгивает, точно помпа, костлявый зад.

— Место — неповторимое, — сказал Реджи. Он уже уплел третью часть ветчины, жуя ее, как бобр, стирая салфеткой соус с губ. — Не хочешь немного?

Глория бросила поверх оладий свой гренок:

— Обойдусь.

— Дело твое, — сказал Реджи. — Ну, так что ты поделываешь? Как отдохнула? Мне нужна полная картина.

— Неплохо.

— На водных лыжах каталась?

— Нет.

— Плавала?

— Тоже нет.

— Ну прошу тебя, скажи мне, что ты не только загорала, — попросил Реджи.

— Пожалуй — только.

— Тоска какая, — вздохнул он.

— Кроме того, я познакомилась с мужчиной.

Вот тут он мгновенно насторожился:

— Да? И кто он?

— Несущественно, — ответила Глория.

— Как это? Нет, брось, что за чушь.

— Правда. Несущественно.

— Глория… — укоризненно произнес Реджи. — Фотографии есть?

— Фотографии не получились.

— Ойй… перестань…

— Извини.

Она наблюдала за тем, как Реджи пытается изобразить безразличие, — весьма вдохновительное зрелище.

— Ну что же, рад за тебя, — наконец сказал он. — Отличная новость.

— Я не спала с ним.

Реджи дернулся — так, точно его гусь клюнул.

— Гиги.

— Ты ведь это хотел узнать, верно?

— Нет-нет. Послушай… нет. Я не… я… как ты могла поду… нет, серьезно. — Он выкатил глаза, совершенно как персонаж мультфильма. — За кого ты меня принимаешь?

— Ладно, забудь, что я это сказала.

— Послушай, ты можешь делать все, что захочешь. Я же не опекун твой.

— Это я знаю.

— Можешь спать с ним, можешь не спать, делай как хочешь. Да хоть с лилипутками спи. Мне до лампочки.

— И это знаю.

— Но… раз уж ты мне все рассказала, так… я скажу это один раз и больше ни разу не повторю… я думаю, что ты приняла правильное решение. Насчет не спать с ним. Я в такие дела нос совать не собираюсь и так далее, но я бы это не одобрил.

— Ты о сексе? Раньше, помнится, одобрял.

— Я только о данном случае говорю, — заявил он. — За меня не беспокойся. Ты же понимаешь, что я имею в виду. Не следует торопить события. Да еще с не знакомым тебе человеком.

— Почему же не знакомым? Мы с ним прекрасно поладили.

— Прошу тебя, Гиги.

— О чем?

— Ну как можно узнать человека всего за неделю?

— А как его за год можно узнать? — поинтересовалась она.

— Ну, год, он же больше недели, — сказал Реджи.

— Ты полагаешь?

— Полагаю, — ответил он. — А как же.

Она на минуту задумалась о Teniente Тито Фахардо: страстность и отстраненность, убежденность в собственной правоте и граничащая с жестокостью вседозволенность, сомнения в себе и тщеславие. Задумалась о Карле, о Реджи, о своем брате, о своей матери. Хорошо все-таки, что она не стала психологом, как Аллан Харролл-Пена, потому что, если быть с собой честной, ни одного из них она в нечто целостное собрать не сумела бы.

А сама она? Рассказывая о себе Карлосу, разбивая свою жизнь на главы, — что дала она ему? Даже не репрезентативную выборку свойств ее натуры. Потому что каждую минуту на поверхность ее сознания всплывают, побулькивая, новые составляющие этой самой натуры. Ну и слава богу. Приятно будет заново познакомиться с собой завтра поутру.

Ей захотелось рассказать Реджи все. Как-никак история интересная.

Прочие посетители забегаловки откашливались, разглаживали на столиках какие-то бумаги, разговаривая друг с другом, разговаривая и разговаривая.

Один короткий рассказик, он же никому вреда не причинит.

Реджи простонал:

— Даже не думай. Если ты собираешься заделать мне лишний геморрой, я слушать ничего не желаю.

Приковылял официант, уронил между их тарелками заляпанный жиром счет.

— Мне, вообще-то, пора, — сказала Глория.

— Правда?

По тому, как он произнес это, Глория поняла, что Реджи спрашивает: «Очередное свидание?»

— У меня встреча с Барбарой, — сказала она.

— Собираешься рассказать ей, как отдыхала?

— Может быть.

— Во всех подробностях?

— Может быть.

— Подробнее, чем мне?

— Наверное.

Он покачал головой:

— Ну вы, ребята…

— Ребята?

— Я про баб говорю, — пояснил он. — Ребята означает бабы.

— А, — отозвалась Глория. — Ну, тогда мы не такие уж и ребята. Верно?

Реджи посмотрел ей в глаза, ухмыльнулся:

— Пожалуй, что нет.

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Тебе в адвокаты податься следовало.

— Да?

— Серьезно. Или в копы.

— Что это ты так быстро меня разжаловал? — спросила она.

Реджи притворно набычился, пощипал себя за щеку, нарочито окинул ее взглядом с головы до ног и прикусил губу.

— Э… знаешь что, Гиги…

Глория уже поставила сумочку на стол.

— Моя доля, — сказала она, протянув ему двадцатку.

Таким огорошенным она его еще не видела.

— Да?

— Я знаю, что делаю.

— Ты уверена?

— Как всегда, — сказала она.

Благодарности

Многие люди помогали мне писать эту книгу, делясь со мной своим опытом. Спасибо Бенджамину Дж. Мантеллю, Джеффу Фореру, Майклу Розену Ларри Мальбергу Джеду Резнику Терри Поррасу и Марибель Ромеро. И особенно большое спасибо достопочтенному Леону Брикману. Любые присутствующие в книге ошибки и натяжки принадлежат мне и только мне.

Моему литературному агенту Лайзе Доусон — образцу уверенности в авторе и веселости, а в добавление к этому и редакторское ее дарование оказалось бесценным. Дружба с ней — подарок, за который я буду вечно благодарен судьбе.

Все сказанное мною о ней в равной мере относится и ко второму моему редактору, Кристин Пип. Спасибо за все. Эма и Альба: вы вдохновляли меня. Эма, в частности, посеяла в меня семя, из которого выросла эта книга. «Ha'omer davar b'shem she'amro mevi geulah le'olam» (Талмуд, Мегилла, 15а).

Маме и папе: за то, что они были моими первыми и лучшими учителями во всем, что касается писательства. За то, что всегда улыбались, услышав от меня: «Прочтите вот это». И секли меня за нахальство. За то, что неустанно ободряли меня и оставались зрячими, когда слепли все другие, за безупречную самоотверженность и бесконечную любовь.

И моей жене, моей жене, моей жене.

Примечания

1

Калифорнийский технологический институт, находящийся в городе Пасадена, штат Калифорния. — Здесь и далее примеч. перев.

2

«Redbook» — женский журнал, издающийся в США с 1903 г.

3

Отец (фр.).

4

Ирвин Эффей «Мэджик» Джонсон младший (р. 1959) — американский профессиональный баскетболист.

5

Живая (или просто проточная) вода (исп.).

6

…номера, по которому можно позвонить в город Агуас-Вивас, будьте добры (исп.).

7

Да, сеньора. Есть (исп.).

8

Ну что? (исп.)

9

Лейтенант (исп.).

10

Добрый день, сеньора Мендес (исп.).

11

Ай, ой, ох… (исп.)

12

Интернетовский псевдоним Сандры Оттерсон, в 1998 году основавшей вместе с мужем порносайт «Мир Уифи».

13

Батраки (исп.).

14

Баловник (исп.).

15

Девочка (исп.).

16

Да (исп.).

17

Распространенное в Лос-Анджелесе обозначение мексикано-американских малолетних преступников (исп.).

18

Популярная в Испании и Латинской Америке игра в мяч.

19

Частный пансион (исп.).

20

Притормозить (исп.).

21

Бульвар Революции (исп.).

22

Блядь! (исп.)

23

Тупой черномазый пидор (исп.).

24

Врата ада источают сладостный запах (исп.).

25

Бензин (исп.).

26

Извините (исп.).

27

Кино (исп.).

28

Свежие цветы для покойников (исп.).

29

Разлито в Мексике (исп.).

30

Розеток (исп.).

31

До свидания (исп.).

32

Мертвая вода (исп.).

33

Еб твою блядскую мать, паскудник (исп.).

34

Да здравствует Сесар! Да здравствует Движение! Да здравствует Раса! (исп.) Первое относится к Сесару Чавесу (1927–1993), американскому борцу за права выходцев из Латинской Америки, одному из основателей профсоюза «Объединенные сельскохозяйственные рабочие Америки»; возможно, именно он и назван здесь «Легендой». Последнее — к основанной в 1970-м «Partido National de La Raza Unida» («Объединенная национальная народная партия»), борющейся за права американцев мексиканского происхождения.

35

Врачи нам нужны (исп.).

36

Большое спасибо, доктор (исп.).

37

Не приставайте! (исп.)

38

Свидетельство о смерти (исп.).

39

Две не имеющие практического назначения башни в пригороде Лос-Анджелеса Уоттсе. Железобетонные, украшенные цветным стеклом, лепниной, камнями и раковинами. Строились с 1921 по 1954 год. Соорудил их прямо у себя во дворе итальянский иммигрант Симон Родиа — для собственного удовольствия.

40

Пот (идиш).

41

Также feygelah, fegelth — пидор; на идише — птичка.

42

Послание к евреям, 3: 8: «Не ожесточите сердец ваших, как во время ропота, в день искушения в пустыне».

43

Гейзер в Йеллоустонском национальном парке, как правило извергающийся точно по часам — с интервалом в 66 минут.

44

Брайан Уилсон (р. 1942) — лидер группы «Бич Бойз», автор нескольких так или иначе связанных с серфингом песен.

45

DOA — умер по прибытии (англ.).

46

Патрик Суэйзи (1952–2009) — американский актер и танцор, сыгравший в фильме «Грязные танцы».

47

Вы говорите по-испански? (исп.)

48

Кофе с молоком (исп.).

49

По Лос-Анджелесу курсируют автобусы синего цвета компании, которая так и называется — «Большой Синий Автобус».

50

Джекки Джойнер-Керси (р. 1962) — американская легкоатлетка (прыжки в длину, семиборье, спринт), неоднократная чемпионка мира, побеждавшая на четырех Олимпиадах.

51

Так в XIV–XV веках христиане Испании и Португалии называли принявших христианство евреев и их потомков.

52

Эй, отсосала бы, а! (исп.)

53

Happy Birthday to you — по-испански.

54

Сколько же тебе лет, сколько же тебе лет… (исп.)

55

Лейтенант, неотложное дело! (исп.)

56

Закрыто (исп.).

57

Телесериал, телероман (исп.).

58

Любовь сильнее денег! (исп.)

59

Ну и бардак здесь (исп.).

60

Сынок (исп.).

61

Чувак (исп.).

62

Я здесь полиция, мне и кандалы надевать (исп.).

63

Бесценно (исп.).

64

Красиво (исп.).

65

Постоянно, когда угодно (исп.).

66

Мужчину номер один (исп.).

67

Выращивающий кофе фермер — рекламный символ колумбийской Национальной федерации производителей кофе.

68

Расспросы (исп.).

69

Кабинет врача (исп.).

70

Привет… Как дела? (исп.)

71

Не за что (исп.).

72

Оскар Уайльд. «Как важно быть серьезным». Действие третье (пер. И. Кашкина).

73

За лучшую мужскую роль (исп.).

74

В. Шекспир. «Венецианский купец». Акт III, сцена 1 (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

75

Есть там кто-нибудь? (исп.).

76

Пиво (исп.).

77

Дата смерти… причина смерти… туберкулез (исп.).

78

Самоубийство (исп.).

79

Уроженец штата Агуаскальентес (исп.).

80

Обрюхатил (исп.).

Content

Джесси Келлерман
Зной

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Благодарности

Примечания