Анна Берсенева

Опыт нелюбви

Часть I

Глава 1

Вот он лежит у Киры на плече и читает ее книгу.

«Он уверен, что меня это ничуть не угнетает. То есть он вообще об этом не думает. Для него это такая ерунда, о которой и подумать даже невозможно. Он на генетическом уровне уверен, что это совершенно нормально: лежать на плече у незнакомой женщины и читать книгу, которую читает она. И дышать при этом чесноком ей в ухо».

Кира попыталась отстраниться, но это привело лишь к тому, что чесночный запах ударил ей уже не в ухо, а прямо в нос. Она захлопнула книгу, чуть ее при этом не выронив, и задвигала плечами, пытаясь вывинтиться из толпы поближе к выходу из вагона. Там, впрочем, толпа была еще плотнее. Час пик, ничего не поделаешь.

«Час утренних пик», – подумала Кира, почувствовав, как в бок ей, вот именно что пикой, впивается чей-то острый локоть.

Словесная игра как была, так и осталась ее привычкой, хотя никакой необходимости в такой игре у нее давно уже не было. И в таких словах, которые давали бы возможность игры, необходимости не было тоже: и в работе, и в жизни Кира вполне могла обходиться самым незамысловатым набором слов. Так уж сложилась и работа ее, и жизнь.

Книжка все-таки выпала у нее из рук, да еще в неподходящем месте – прямо на выходе из вагона. Проклиная собственную неуклюжесть и обычное свое невезение, Кира присела на корточки и принялась вылавливать книжку из-под чужих ног, из разливов грязи на мраморном полу. Досада ее усиливалась еще и от того, что книжка была – Диккенс, «Оливер Твист», и в глазах любого человека это должно было значить, что она дура не только неуклюжая, но еще и сентиментальная, и хоть это неправда, но кому будешь объяснять.

Но вообще-то из-за содержания книжки переживать, наверное, не стоило. Кому дело, Диккенса ты читаешь или журнал «Лиза»; тут и до тебя самой-то никому дела нет.

Пешком на работу надо ходить, вот что. Тогда и чесноком в лицо дышать не будут, и грязную книжку в сумку запихивать не придется.

Но при мысли, что пришлось бы тащиться пешком от Малой Бронной до Китай-города – ветер в лицо бьет, мокрый снег лепит сверху, а в жиже из этого снега вязнут ноги, – Кира решила, что проще обтереть книжку рекламной листовкой, которую на выходе из метро она взяла у замерзшего негра в мокрой ушанке. Листовка приглашала на курсы английского. Это было Кире ни к чему – английский она еще в школе выучила в совершенстве.

С такими вот пустыми и за пустяки цепляющимися мыслями шла она от метро к Ильинке, к Старопанскому переулку. Пока дошла, снег облепил ее так, что она стала похожа на снежную бабу. У самого входа в дом Аршинова Кира вдобавок вступила в лужу, и нога у нее промокла до колена. Получается, можно было и от самого дома пешком идти – ну, была бы снежная баба чуть потолще, и не одна нога была бы мокрая, а обе.

Кира всегда и вслух, и про себя называла место своей работы только так – дом Аршинова. Если уж сама по себе работа у нее убогая и унылая, то хотя бы проходят ее трудовые будни в красивом здании, которое молодой Шехтель сто лет назад построил для купеческой конторы. И хоть интерьеры в этом здании за советское время сделались такие, что тоска берет от одного их вида, да и за десять с лишком послесоветских лет ничего здесь не изменилось, но все-таки, входя в свою комнату, берешься за ту же дверную ручку, за которую, может, и Савва Морозов когда-то брался. Говорят, здесь не то он сам работал, не то его мамаша; подробностей Кира не знала, а уточнить было не у кого.

Она доехала на лифте до последнего этажа и по железной узкой лестнице поднялась еще выше, в комнату под крышей, где и проходили ее труды и дни.

Чайник уже вскипел, и чай был заварен. В отличие от Кириных, все действия Матильды были правильными и производились в правильную минуту. И, конечно, первое, что та сделала, придя на работу в гадостную, с неожиданным снегом октябрьскую погоду, это заварила свежий чай. К чаю имелись также и булочки – когда Кира вошла, Матильда разогревала их в микроволновке, и по комнате разносился запах свежей сдобы.

– Еще есть варенье, – сообщила Матильда. – Абрикосовое.

Она стояла к двери спиной и сказала про варенье не оборачиваясь и не здороваясь. Это происходило не от невоспитанности – с воспитанием у Матильды было все в порядке, – а от ее особенного, ни у кого больше Кирой не виданного способа жить.

Матильда жила одним сплошным, не имеющим ни начала, ни конца потоком; казалось, даже сон его не прерывает. Кира считала себя цельной личностью, но ее цельность выражалась самым обычным образом – ну, например, она никогда не меняла своего мнения по принципиальным вопросам. Матильда же была в своей цельности органична как кошка, и даже не просто как кошка, а как кошка экзотическая, и проявления ее цельности тоже были экзотическими. Потому она и начинала разговор в понедельник утром так, словно никаких выходных не было и общение ее с коллегами не прерывалось ни на минуту.

– Привет, – поздоровалась Кира. Что поделаешь, она-то человек обыкновенный, и обычное поведение для нее так же естественно, как для Матильды необычное. – Если бы не ты, наша жизнь была бы неуютна и убога. На работе, во всяком случае.

«И не на работе тоже», – мельком подумала она.

– Работа не волк. – Матильда повернула Кирины слова и мысли в то русло, которое считала правильным. – Раздевайся, чаю попьем.

Когда Кира в десятом классе ездила по обмену в Америку, то из множества американских привычек больше всего понравились ей те, что были связаны с многообразными устоями жизни. Куки-джар, то есть, попросту говоря, что-то среднее между большой стеклянной банкой и вазой для домашнего печенья – без этого в Америке невозможно представить себе семью. Или большая толстостенная чашка, из которой пьют чай на работе, – без нее там в новый коллектив прийти неприлично.

Хоть Москва не Америка, но Кира пришла в издательство «Транспорт» с чашкой, которую ей отдали в журнале «Struktur» после чьей-то рекламной кампании, и чай теперь пила всегда из нее, а не из отвратительного советского сервиза в розовеньких цветочках, который использовался остальными обитателями комнаты.

Кира повесила в шкаф пальто, а из другой половинки шкафа достала свою чашку и налила в нее чай – по своему обыкновению, одну заварку, не разбавленную кипятком.

– Чай какой-то странный, – заметила она. – Слишком хороший.

– Не слишком, – объяснила Матильда. – Просто он английский. Непосредственно из города Лондона.

– Ого! А к нам как попал?

– Обыкновенно, – пожала плечами Матильда. – Парикмахерша моя привезла и мне подарила.

Даже это у нее не как у других! Другие дарят привезенный из Лондона чай парикмахершам и прочим нужным людям, а Матильде эти нужные люди сами делают подарки. Конечно, клиент – человек не лишний, но, судя по эффектной Матильдиной прическе – рваная челка, стильная непринужденность общей линии, – клиентов у ее парикмахерши должно быть немало, и если есть среди них редакторы, то уж точно из каких-нибудь более завидных изданий, чем замшелое издательство «Транспорт», непонятным образом уцелевшее за десять лет, прошедших после советской власти. Конечно, Матильда в этом тухлом отстойнике случайная птица, и, не будь она матерью-одиночкой с соответствующими трудовыми ограничениями, давно уже нашла бы более занимательную работу. Но пока она есть то, что есть, и стильным парикмахершам нет никаких причин добиваться ее расположения. Однако все дело в том, что есть женщины, которые даже в нищете держатся королевами, и благосклонности их добиваются все, хоть мужчины, хоть вот парикмахерши, и Матильда как раз из таких женщин. А Кира – как раз не из таких.

Это, впрочем, Кира с самого детства воспринимала как данность, и это ничуть ее не угнетало. Глупо же в самом деле переживать, например, из-за того, что ты не родилась балериной, как Уланова или Плисецкая. И не менее глупо сетовать, что тебе не достается главенствующее положение в любой точке жизни, тем более если ты вообще-то и не находишь никакого удовольствия в том, чтобы над кем-то главенствовать, а находишь его главным образом в чтении книг и размышлениях о прочитанном.

Пока Кира с Матильдой пили чай, подтянулись на рабочие места и другие обитатели комнаты. Точнее, обитательницы – отдел, в котором работала Кира, сплошь состоял из женщин. Возраст их колебался от сорока до пятидесяти, Кира с Матильдой были самыми молодыми.

Сколько ни взбадривайся чаем, откладывая начало рабочего дня, а никуда от него не денешься. Кира села за свой стол в углу и включила компьютер. Статья о навигации на реках Сибири простиралась перед ней таким же бескрайним пространством, как сама эта Сибирь, которой она никогда не видела. Но трудность начала любой работы вообще и трудность первых слов статьи в частности – это ведь такая банальность, что о ней не только говорить, но даже думать неприлично. И неприлично за тридцать прожитых лет не научиться эту трудность преодолевать.

Да и некогда Кире было думать об отвлеченных вещах: после обеда ей надо было уйти с работы, потому что она пообещала быть на защите докторской, на которую месяц назад написала отзыв. Конечно, она не могла быть официальным оппонентом докторской, потому что сама только кандидатскую защитила, и ни в отзыве ее, ни тем более в присутствии на защите не было, на ее взгляд, ни малейшей необходимости. Но соискательница была когда-то бабушкиной аспиранткой, а теперь работала в Ижевске и страшно волновалась из-за своей московской защиты, потому и насобирала множество каких-то бессмысленных отзывов и всех, кто их написал, просила обязательно прийти ее поддержать.

В общем, с работы придется отпрашиваться, ничего не поделаешь, хотя и жалко тратить возможность отпроситься на совершенно тебе не нужное дело.

А раз так, со статьей следует поторопиться. К счастью, Кира давно уже научилась абстрагироваться от всего, что происходило вокруг нее, – от шума, телефонных звонков, обсуждений, разговоров, болтовни, сплетен, выяснения отношений; от всего, из чего состоял рабочий день издательства «Транспорт». Это семь лет назад, когда она еще писала кандидатскую, то была уверена, что для работы необходимы полная тишина и сосредоточенность.

Наивные были времена! Закончились они очень просто: в первую же неделю в журнале «Struktur» Кира поняла, что с такими представлениями о себе и своих возможностях много она не наработает, а уже во вторую неделю научилась писать статьи, находясь в положении аквариумной рыбки – в насквозь просматриваемой редакционной комнате, в постоянном гуле.

По сравнению с огромным залом «Struktur» с его многочисленными перегородками дом Аршинова по тишине и удобству приближался, можно считать, к читальному залу Ленинки или даже Библиотеки Конгресса.

– Надолго уходишь? – спросила Матильда, когда Кира наконец закончила статью и, поглядывая на часы, бросилась к одежному шкафу.

– Сегодня не вернусь уже, – ответила она. – А что?

– А я тебя хотела вечером с собой забрать, – объяснила Матильда. – Домой к себе. У меня день рожденья сегодня.

– Да ты что? – ахнула Кира. – А почему заранее не сказала?

– Кирка, невозможно все делать заранее, – усмехнулась Матильда. – Это скучно и бессмысленно. Готовить я все равно не собиралась – времени жалко. А торт и вино по дороге куплю.

– Я и сама до тебя могу добраться, – сказала Кира. – Не обязательно меня с собой забирать. Отсижу на защите и приду.

– Приходи, – кивнула Матильда. – Особого веселья не обещаю, но надо же как-то жизнь коротать.

Глава 2

– Прежде чем приступить к нашему исследованию, мы считали необходимым выяснить: чем является процесс чтения – смысловоссозданием или смыслопорождением?

Будущая докторесса нервно шмыгнула острым носиком и поправила очки.

«Классика какая-то! – подумала Кира. – Носик острый, очки… Как ее зовут, забыла… А несет-то что!»

Кира обвела взглядом аудиторию. Вид собравшихся напоминал советский фильм не меньше, чем очки, носик и бред про смыслопорождение. А может, не советский фильм все это напоминало, а сюрреалистический. Хотя это, пожалуй, одно и то же.

Она потихоньку вытащила из сумки Диккенса и положила себе на колени. Демонстративно читать у всех на виду было неловко. Но и слушать эти речи было невыносимо. Даже не верилось, что в подобных речах прошла практически вся ее жизнь. Только семь последних лет она всего этого не слышит, и оказывается, эти годы переменили ее гораздо сильнее, чем она предполагала.

Дама за кафедрой – Кира так и не смогла вспомнить ее имени, хотя писала ведь отзыв на ее докторскую – перешла наконец непосредственно к лингвистическим проблемам, но от этого Кирино внимание нисколько не усилилось. Хоть убей, не могла она себя заставить во все это вслушиваться и, время от времени пытаясь собрать свое внимание в пучок и направить его на происходящее в большой филфаковской аудитории, лишь испытывала недоумение: неужели когда-то все это могло быть ей интересно? Какой же она была тогда? Понять это сейчас уже не представлялось возможным.

И сидеть до конца защиты Кира не могла себя заставить никакими силами. Да, всей ее хваленой воли было для этого недостаточно. К счастью, знакомых на защите оказалось немного – все-таки семь лет прошло с тех пор, как она закончила аспирантуру и выпала из среды; это избавляло от никому не нужных бесед ни о чем. Поэтому, как только объявили перерыв, Кира направилась к двери.

– Товарищи, товарищи! – воскликнула секретарь ученого совета. Кира от этого обращения вздрогнула. Всерьез она, что ли? Паноптикум какой-то! – Большая ко всем просьба: оставьте вот в этой тетради отзывы о выставке!

– О какой выставке? – с недоумением спросил мужчина, с которым Кира сидела рядом на последнем ряду.

Он тоже пробирался к выходу с заметным нетерпением.

– Да вот об этой. – Секретарь сделала рукой широкое круговое движение. – Об этих акварелях.

Кира, как и ее сосед, тоже только теперь заметила акварели, которыми были увешаны стены аудитории. То есть она их видела, конечно, но никак не предполагала, что это выставка. Акварели были убогие – речушка, березка, солнышко; ни тени своеобразия, ни капли сильного чувства.

– Только, пожалуйста, указывайте в отзывах – «кандидат наук», «профессор», ну и так далее, – призвала секретарша. – Это важно! Во внешнем мире наши звания воспринимаются очень серьезно.

«Господи боже мой!» – подумала Кира.

Ничего больше она не могла на все это сказать даже мысленно.

К тетрадке, в которую призывали вписывать отзывы, она, конечно, не подошла. Уже выходя из аудитории, услышала чей-то завистливый шепот:

– Акварели-то племянница декана нарисовала, вот и устроили тут выставку, всё для своих, ну просто всё!

Как можно завидовать тому, что по стенам аудитории развешаны среди водяных потеков чьи-то бездарные картинки, было Кире непонятно.

Все-таки семь последних лет, которые казались ей проведенными бессмысленно и беспоследственно, оказывается, не прошли даром. Они переменили ее необратимо, и хотя Кира не очень понимала, как ей к этим переменам относиться, но с тем, что они непреложны, спорить не приходилось.

«Все! – подумала она, выскочив наконец из второго гуманитарного корпуса. И с удовольствием себе пообещала: – Приду к Матильде, сразу напьюсь. То-то счастье!»

У метро Кира зашла в парфюмерный магазин и купила французскую тушь. Сама она так и не научилась разбираться, какая косметика правильная, а какая нет, потому что пользовалась ею редко и неумело, но за время работы в «Struktur» запомнила названия хороших марок, которые этот журнал рекламировал.

Матильда жила в Тушине, от метро двадцать минут пешком. И место ее жительства так же не соотносилось с нею, как место работы. Жить бы стильной Матильде где-нибудь в пентхаусе, под самой крышей нового дома в старом центре – всюду свет, и деревянная мебель естественных светлых тонов, и небрежно брошена на широкую кровать белая овечья шкура, и столами служат какие-нибудь яркие кубы с параллелепипедами…

Но жила она в панельной девятиэтажке, в подъезде со сломанным замком, а что под самой крышей, так радоваться тут нечему: возле лестницы, ведущей на чердак, прямо у Матильдиной двери валяются пустые бутылки, и за дверью этой – явно не пентхаус.

– Проходи, – сказала Матильда, открыв Кире дверь. – Обувь можешь не снимать. Девчонки в комнате, я на кухне.

Прибираться в честь праздника она, похоже, не стала. Во всяком случае, каждый предмет, попадающийся Кире на глаза в прихожей, а потом и в комнате, казалось, говорил: меня взяли откуда-то по необходимости, потом положили куда пришлось и возьмут снова, только когда понадоблюсь, а потом положат на очередное случайное место.

Кира замечала такие вещи, потому что, хотя уборку, то есть мытье полов, чистку ковров и прочее подобное, она терпеть не могла, но точно так же не могла терпеть разбросанных где попало предметов домашнего обихода. Колготки, оставленные на диване после того, как их хозяйка переоделась в домашнее, или, наоборот, халат, перекинутый через спинку стула после сборов на работу, или тарелка с остатками завтрака на письменном столе, или бусы, непонятно каким образом оказавшиеся на тумбочке возле телевизора, – все эти приметы неорганизованной жизни почему-то приводили ее в уныние, и со всем этим она боролась.

Матильда явно не боролась с неорганизованным существованием вещей и предметов в ее квартире. Тем более что к обычным вещам здесь добавлялись еще игрушки, и их было столько, что с трудом отыскивалось свободное место, на которое можно было бы ступить без опаски.

Все кругом было заставлено, завалено, засыпано и устлано бесконечными разноцветными деталями разнообразных игрушечных наборов. Или, может, это были не детали, а обломки; Кира не разбиралась в детских игрушках. Она только старалась ничего не раздавить, пробираясь из прихожей в комнату.

Гости – точнее, гостьи – пришли с детьми, и всем детям, как и Матильдиному сыну, было лет по пять, поэтому в квартире стоял непрекращающийся визг. Кира сразу пожалела, что пришла, но не уходить же теперь из-за того, что в доме дети; и признаться даже неудобно, что тебя не радует их присутствие.

Удобно это или нет, а отношение к детям у Киры было неоднозначное. Видела она их в основном у кого-нибудь в гостях и никогда не могла понять, почему большое количество взрослых людей должно подстраивать свои разнообразные интересы к гораздо меньшему количеству людей невзрослых, интересы которых довольно однообразны.

Но здесь и сейчас, в гостях у Матильды, картина наблюдалась другая. Никто ни под кого не подстраивался – дети бегали и орали, а их мамы пили вино, беседовали и не обращали на беготню и ор ни малейшего внимания.

Знакомить Матильда никого ни с кем не стала. Видимо, по своей привычке к существованию в непрерывности событий, когда никто ни с кем не расстается и не встречается, а все плывут в одном потоке, время от времени беспорядочно из него выныривая и тут же погружаясь в него снова.

И то сказать – что они, глупее детей, сами не познакомятся? Кира, правда, не сразу запомнила, кто из Матильдиных подруг Ира, кто Вера, Марфа и Оля. И если бы ей пришлось увидеть их где-нибудь на улице буквально через час, то она не обязательно узнала бы каждую.

Память у нее была не цепкая, а глубокая, и запоминала она лишь то, что считала нужным запоминать, и чаще всего это было что-нибудь прочитанное. А все увиденное, и лица в особенности, надолго в ее памяти не задерживалось.

В ту минуту, когда Кира присоединилась к разговору, Матильдины гости обсуждали как раз увиденное, а именно – чью-то прическу.

– И вот, представь, сделала себе эта тетка типа ломаного пробора. А пряди так аккуратненько-аккуратненько переложены – видно, полчаса перед зеркалом трудилась. Вдобавок корни отросли, и пробор этот ее, типа ломаный – пегий, как у кошки помойной. А она идет, вся счастливая такая, и думает, что на дикторшу похожа.

– С тетками ничего не поделаешь. Оль, дай мне вон ту бутылку. Нет, розовое. Ага, да, оно. К теткам надо относиться философски.

Кире показалось, что при этих словах Ира – или Вера? – бросила на нее насмешливый взгляд. Ей стало не по себе. Полная неспособность правильно одеться, причесаться, накраситься и держаться с уверенной снисходительностью была ей присуща с детства. Ну да, в детстве никто не красится, конечно. Но одета она и тогда была по-дурацки, как-то балахонисто, и из-за этого выглядела еще большей пышкой, чем была на самом деле. И волосы у нее пегие не потому, что корни отросли, а от природы. И топорщатся, как перья у курицы. И…

– Смотрите все на меня!

Вопль, прервавший не слишком приятные Кирины размышления, был такой громкий, что вздрогнула даже Оля. Хотя она являлась мамой вопящей девчонки, значит, такой уровень децибелов должен был бы давно уже стать для нее привычным.

– Смотрите все на меня! – повторила девчонка.

Она была веснушчатая, большеухая, некрасивая, но каждый звук, из которых состоял ее вопль, содержал в себе чистую, беспримесную самоуверенность.

«Вот бы у кого поучиться», – мелькнуло у Киры в голове.

– Сейчас я буду показывать вам мой концерт! – объявила девчонка. – Смотрите все внимательно и хлопайте!

И она затянула песню, ни слов которой, ни мелодии Кира никогда не слышала. Ну да мало ли чего она не слышала? Ее знания о той части жизни, где придумывают, поют и слушают попсу, были невелики.

– Твои слова и мои глаза-а! А-а-а! – пела девчонка. – Как они да-алеки-и!..

Голос у нее был не звонкий даже, а пронзительный. Кире хотелось заткнуть уши. Одна была надежда: что концерт надоест остальным взрослым так же быстро, как ей, и они его прекратят.

Но попытка поаплодировать певице сразу же, как только песня закончилась, и таким образом от нее отвязаться, успехом не увенчалась.

– Концерт не кончен! – закричала девчонка с прежним напором. – Теперь я буду танцевать. Смотрите все на меня! Все – на меня!

«Гестаповка какая-то! – подумала Кира. – Сейчас свет в лицо направит».

Танцуя, а вернее, топая, подпрыгивая и размахивая руками, девчонка успевала дергать за руки всех, кто ей под руки попадался, так что не обращать на нее внимания не было никакой возможности.

Впрочем, не похоже было, что Матильдины гости относятся к этому концерту как к чему-то из ряда вон выходящему.

– Кристи, а давай, малыш, ты пойдешь на кухню и поможешь Матильде маримоно делать? – предложила было ее мама Оля.

Но дочка ее и ухом не повела – продолжала танцевать.

– Кристинка с рождения такая, – спокойно заметила Вера. – Незаурядная.

– Талантливые люди все такие, – кивнула Ира.

«С ума они, что ли, посходили?» – подумала Кира.

Визгливая Кристинка не казалась ей ни талантливой, ни незаурядной, а казалась самой обыкновенной невоспитанной эгоисткой, только пока еще маленькой.

– Главное, чтобы у ребенка комплексы не возникли, – сказала Оля. – Как вспомню, как меня воспитывали – ужас-ужас. Это не трогай, то не делай… Сплошные «нельзя»!

Она зачем-то скрутила узлом волосы, вьющиеся длинными спиральками, и схватила узел заколкой в виде острокрылой бабочки. Она сделала это таким легким, таким завораживающим движением! И небрежное изящество ее облика от этого резко возросло.

Может, Оля и права насчет комплексов, ведь ей-то незаурядности точно не занимать, во всяком случае, внешней. Но у Киры были собственные представления о действительности, и тоже с рождения. Почти как у Кристинки.

– А по-моему, дети не должны перебивать взрослых, – громко сказала Кира. – И тем более наступать им на ноги.

Оля усмехнулась. Ира пожала плечами. «Зачем Матильда позвала эту зануду?» – мелькнуло в глазах у Веры.

Кира прекрасно понимала, какие чувства вызывает у окружающих своей сугубой правильностью. Может, Матильдины подружки правы в своей к ней неприязни. Они и сами уже были Кире неприятны, и ей хотелось уйти. И обидно ведь – из-за чего ей этого захотелось-то? Из-за какой-то мелкой наглой девчонки!

В комнату вошла Матильда. На большом расписном блюде, которое она принесла, лежали нарезанные овощи – огурцы, помидоры, болгарский перец.

Кристина прекратила танцевать и радостно заорала:

– Маримоно, маримоно! Чур, я все помидоры съем!

– У тебя аллергия, – сказала Оля. – Помидоры тебе нельзя.

Ее дочка тут же схватила с блюда три кружочка помидоров и затолкала их в рот. От этого она по крайней мере замолчала. А до ее аллергии Кире дела не было.

– Вам отдельное угощение, – сказала Матильда. – Всем мелким. В той комнате.

– Мы не мелкие! – нестройным хором завопили дети.

– А кто не мелкий, тот мороженого не получит, – отрезала Матильда. – Число порций ограничено, только для детей.

Дети моментально вымелись из комнаты. Кира еле удержалась, чтобы не выместись тоже. Она терпеть не могла чувствовать себя дурой. А насмешливые и снисходительные взгляды, которые бросали на нее Матильдины подруги, не оставляли ей другой возможности.

Но уйти так демонстративно было бы все-таки неприлично. И обижать Матильду совершенно не за что, и как с ней потом работать в одной комнате? Кира осталась.

Они пили вино и разговаривали. От вина у Киры почему-то заболела голова, а от здешних разговоров ее и с самого начала тошнило.

Когда Марфа сказала, что Акунина читать невозможно, потому что это для плебса, Кира не выдержала.

– А ты, можно подумать, исключительно Достоевского читаешь, – заметила она. – Или, может, Томаса Манна? Или Кьеркьегора после работы штудируешь?

Она терпеть не могла таких разговоров! Почему это книга умная и увлекательная – для плебса? Потому что в ней нет натужного философствования?

– Ну, знаешь ли, – пожала плечами Марфа, – не обязательно в старину лезть. Эрленд Лу, например. Современно, иронично и умно.

Ну конечно! Претенциозный треп ни о чем – вот идеал литературы и вот основа для доморощенного снобизма.

– Эрленд Лу, – отчеканила Кира, – пишет поверхностно и легковесно. Намеки тонкие на то, чего не ведает никто. И вообще, у него не романы, а обыкновенные путеводители, и философские довески в них только раздражают.

– Каждому свое, – усмехнулась Ира. – Некоторые вообще сериалы смотрят.

Сериалов Кира не смотрела, но как все это опровергать, не знала. Она терялась от такой вот ничем не подкрепленной самоуверенности и ничего ей не умела противопоставить. Ну как вложить человеку в голову все, что ты знаешь и понимаешь, если на это понимание потребовалась целая жизнь, и не только твоя, но и твоих родителей, и бабушки, и, наверное, еще целой уходящей во тьму цепочки людей? Как все это передашь одним касанием? Невозможно. Да и пытаться это сделать – унизительно.

В комнате, куда убежали дети, что-то упало и разбилось. Судя по звуку, что-то немаленькое.

Если бы у Киры были дети, то она бросилась бы туда сломя голову. Но у нее детей не было, а у Матильдиных гостей и у самой Матильды – были, и никто из них никуда не бросился.

Наверное, если бы у Киры были дети, то она давно бы свихнулась с такими-то поведенческими установками. Как-то слишком уж сильно отличались ее представления о жизни от самой жизни; это было очевидно.

– Мамина юбилейная ваза, – спокойно заметила Матильда. – Ей на шестидесятилетие здоровенное такое корыто подарили. С цветочками. Мы еще все думали, куда его девать. К помойке вроде неудобно вынести – надписано. От коллег, и все такое, и место работы указано.

– Видишь, как бывает, – тем же тоном отозвалась Ира. – Не торопи события, и проблема решится сама собой.

Кира не помнила, как досидела до конца этого невыносимого празднества. Да и не до конца даже – ушла она первой.

Матильда, к Кириному удивлению, вышла проводить ее в прихожую.

– Это потому, что у тебя детей нет, – сказала она. Ни с того ни с сего вроде бы сказала, но на самом деле с немалой проницательностью, Кира ведь и сама все время об этом думала. – Мелкие эти… Вроде бы ничего особенного, но когда родишь, мироощущение меняется совершенно. В правильную сторону.

Кира понимала, что она права. Матильда не была ни клушкой, ни сумасшедшей мамашей, для которой все повседневное существование сводится к утиранию носов и выстряпыванию обедов, и говорила она не о бытовой осмысленности жизни, а о каких-то очень настоящих вещах.

Но что это за вещи, Кира понимала только умом. Чувство же говорило ей, что нет для нее ничего хорошего в таком мироощущении, когда становятся нормой назойливые вопли, и бесцеремонность, и вечное вмешательство в твою жизнь, на которое только и остается, что не обращать внимания.

И что поделать со своим разбродом ума и чувств, Кира не знала.

– Да, а командировка-то! – вдруг вспомнила Матильда. – Геннадий тебя завтра осчастливит.

Геннадием звали главного редактора «Транспорта», унылого мужчину, которого Матильда называла припожиленным.

– Какая командировка? – вздрогнула Кира.

Этого еще не хватало! Кира с детства была ленива на всевозможные передвижения, поэтому не очень-то любила срываться с места и менять привычный образ жизни, даже если речь шла о приятной поездке к морю. А уж идти против собственной природы по заданию издательства «Транспорт» и одноименного журнала представлялось ей совсем уж невозможной глупостью.

Но понятно же, что никуда не денешься: странно было бы, если бы в журнале с таким выразительным названием время от времени не случались командировки. За три месяца работы в доме Аршинова Кира уже побывала в Нижнем Новгороде и в Брянске и ничего хорошего в этих командировках для себя не нашла. Интересно, куда теперь?

– На Север куда-то, – пожала плечами Матильда. – Я особо не вникала.

Вот так вот! Мало здешней погодки, так будь добра, езжай еще севернее, и снег за шиворот, и ветер в уши, и… Едва представив это, Кира решила, что вникнет в суть предстоящих неприятностей завтра. Торопить события действительно не стоило, в этом философичная Матильдина подружка была, безусловно, права. Да она и во всем была права, наверное.

Глава 3

Пока доехала из Тушина к себе в центр, пока дошла от метро до Малой Бронной, было уже совсем поздно. Однако в семействе еще кипела жизнь: папы не было дома, мама плакала в кухне, и общая атмосфера была напряженной и тоскливой.

Правда, с тех пор как умерла бабушка, атмосфера бывала такой почти постоянно. Для того чтобы это переменить, одной твердости Кириного характера было мало. А того, что для этого необходимо, у Киры в характере не было. Она не знала даже, как это необходимое называется.

И точно так же не знала она, испытывает ли сочувствие к маме. То есть оно было, сочувствие, да, конечно. Но было оно каким-то… физиологическим; так его Кира для себя обозначала. Сердце у нее сжималось, когда она видела маму плачущей, но то, что говорил ей при этом разум… Кира называла это умственным холодом.

Как можно из года в год плакать, пить валерьянку, курить в кухне ночь напролет, и все это по одной и той же причине, по несложному набору одних и тех же причин, – этого она не понимала. И мамины унылые попытки сохранить такое вот статус-кво раздражали ее не меньше, чем невыносимый папин характер.

«Что на этот раз?» – хотела она спросить.

Но спросила все-таки по-другому – щадяще:

– Еще не приходил?

– Ушел, – высморкавшись в бумажный платочек, ответила мама. – Ушел, дверью хлопнул. Даже не сказал куда.

«Не все ли равно куда?» – чуть не вырвалось у Киры.

Но не вырвалось. Подобные вопросы так же не имели смысла, как мамины слезы.

– Суп горячий, я тебе налью, – сказала мама.

Все-таки она тоже приноровилась за долгие годы – да что там за годы, практически за всю жизнь – к непрерывному семейному надрыву. Во всяком случае, вкусно готовить он ей не мешал.

– Поздно уже, – с сомнением проговорила Кира.

Супа, конечно, хотелось. На аппетит она вообще не жаловалась, а сегодня ей к тому же не удалось пообедать, да и поужинать тоже не удалось, не считать же ужином резаные помидоры и кусок магазинного торта. Но наедаться на ночь… Нет, ни в коем случае! Так она никогда от своих лишних килограммов не избавится.

– Садись, садись, – сказала мама. – Еще не хватало гастрит заработать. С ума все сошли на своих фигурах. У нас сегодня, представляешь, что было! Какая-то идиотка позвонила на передачу к Овалову – знаешь, у него о питании передача – и говорит: посоветуйте, пожалуйста, как мне правильно выйти из диеты. Ну, Игорь Евгеньевич ее спрашивает: а какая у вас диета? Я, говорит, уже год ем только вареного пеленгаса. Представляешь?

– Что такое пеленгас? – спросила Кира.

Рассказывая, мама наливала суп. Стоило ей снять крышку с кастрюли, как по кухне распространился умопомрачительный запах.

– Пеленгас – это рыба, – ответила она. – Неужели никогда не слышала?

– Кажется, слышала, – пожала плечами Кира. – Да, слышала. И еще есть рыба простипома. Ну-ну, и что пеленгас?

– Да пеленгас-то ничего, а тетка эта с семидесяти килограммов сбросила вес до тридцати шести! Может такое произойти с нормальным человеком?

– С нормальным – не может, – согласилась Кира. – Но какая же она нормальная?

– Вот именно. Игорь Евгеньеич ей так осторожно – мало ли, вдруг из окна еще выбросится! – говорит: я бы вам посоветовал поскорее обратиться в лечебное учреждение. В смысле, «Скорую» сию же минуту вызвать. Этого он уже не говорит, конечно, – уточнила мама, – но именно это имеет в виду.

– Зачем? – спросила Кира.

– Что – зачем? – не поняла мама.

– Зачем ей вызывать «Скорую»?

– Так помрет же, дура сумасшедшая!

– Мама, – вздохнула Кира, – в мире каждый день умирает от неизлечимых болезней множество людей. Умных, толковых, кем-то любимых. Это большая потеря для тех, кто их любит, и для человечества в целом. А ты предлагаешь спасать идиотку, которая сама свою болезнь и сотворила. Возвращать ей здоровье, чтобы она потом, может, нарожала кучу детей, таких же идиотов с выморочными генами. А они сделают несчастными кого-нибудь еще, потому что выдумают подобный же идиотизм. Или просто наркоманами станут.

– Ну почему обязательно наркоманами?

– Потому что все положительное им будет неинтересно, – отчеканила Кира. – Скучно оно им будет. Потому что эта прекрасная дама с пеленгасом передаст им постоянное чувство неудовлетворенности всем и вся и полную неспособность находить для своей неудовлетворенности хоть сколько-нибудь разумное применение.

– Ох, Кира, Кира! – вздохнула мама. – Ты хоть понимаешь, что с такими взглядами ты счастливой никогда не будешь?

– А с другими – буду? – усмехнулась Кира. – На другие взгляды кто-то мне выдаст гарантию счастья?

– Люди таких не любят.

– Каких – таких?

– Которые уверены во всем, что говорят и делают.

– Мама! – воскликнула Кира. – Ну сама же ты себя послушай! Зачем бы я стала говорить и тем более делать то, в чем не уверена? Что это за положительное качество такое – говорить то, в чем не уверен? Что за средство для всенародной любви?

– Ох, Кира. – Мама в очередной раз вздохнула. – По сути, ты, конечно, права. Но люди этого не любят.

Собственно, мама не сказала ничего нового – Кира с самого детства знала, что люди ее не любят. И знала, что не любят именно за это – за уверенность в своих словах и действиях, за жесткий напор в отстаивании своей точки зрения, за непримиримость к тому, с чем она не считала нужным примиряться.

То есть это уже потом, во взрослом возрасте, ее не любили вот так, осознанно. А в школе просто говорили, что Кирка Тенета считает себя самой умной и хочет всеми командовать.

Когда Кира услышала это впервые – ей передал всеобщее мнение одноклассник Валька Козырев, – то ужасно возмутилась и сразу же стала объяснять, что вовсе она не хочет никем командовать, а просто не терпит неправильности и несправедливости.

– Но другие же терпят, – спокойно возразил Валька. – А ты нет. Значит, считаешь себя самой умной.

– Но это же… это же… – То, что он говорил, да еще совершенно спокойным тоном, было так возмутительно, что Кира не могла найти слов. – Ведь так не должно быть! – выкрикнула она наконец.

Разговор этот произошел из-за выговора, который дали кому-то на комсомольском собрании; они учились тогда в девятом классе. Теперь Кира уже и вспомнить не могла, кому и за что был тот выговор, но ощущение несправедливости, которая для всех очевидна, но которую все при этом почему-то принимают как данность, – это ощущение она и теперь, спустя пятнадцать лет, помнила.

И помнила, как рыдала в арке своего дома от этого ошеломляющего открытия – что люди, оказывается, ополчаются не против несправедливости, а против того, кто этой несправедливостью возмущен и доказывает, что ее не должно быть.

Это было в первый и последний раз, чтобы она так рыдала из-за чьего-то к себе отношения. Отрыдавшись, Кира поняла, что на подобные мнения не имеет смысла откликаться не только бурно, но и вообще никак не имеет смысла откликаться.

«На каждый чих не наздравствуешься», – говорила бабушка; Кира наконец поняла смысл этой поговорки.

Может ли она не делать того, что считает правильным? Не может. Может ли высказывать суждения, в которых не уверена, и соглашаться с каждым, кто станет ее суждения опровергать? Не может.

Ну и о чем в таком случае рыдать? Остается только быть самой собой, другого и не хочется, и не получится, даже если бы и хотелось.

– Ешь суп, пока не остыл, – напомнила мама.

Кира ела, а мама сидела напротив и думала о своем. Она никогда не расспрашивала Киру ни о том, как прошел ее день, ни о ее планах на вечер, или на завтра, или на отпуск, например. Кира знала, что все это – все, из чего состоит жизнь других людей, жизнь дочери, да и ее собственная, – не кажется маме существенным. То есть, конечно, если бы Кира заболела, или случилось бы у нее какое-то несчастье, или не несчастье даже, а просто возникла бы какая-нибудь трудность, которая потребовала бы маминых действий, – та любые необходимые действия немедленно совершила бы. Но повседневность мамина была так заполнена папой – его настроениями, проблемами, иллюзиями, замыслами, – что для любых мелких событий просто не оставалось физического пространства.

А все, что происходило в Кириной жизни, было именно мелкими событиями, так что мама в общем-то и права была в своем к ним невнимании.

Она осталась мыть посуду, а Кира сварила себе какао и пошла с кружкой в комнату с эркером.

Раньше эта комната была бабушкина, и Кира приходила сюда только в гости: бабушка терпеть не могла, когда нарушалось пространство ее жизни, и делать это не позволялось никому, в том числе и внучке, особенно когда та была маленькая.

– В приличном французском доме, – говорила бабушка, – детей до пятнадцати лет не пускают даже в гостиную, если там собрались взрослые люди. Я считаю, очень правильное обыкновение.

Когда Кира была подростком, то на подобные обыкновения страшно сердилась. Прислушиваясь к разговорам взрослых, которые приходили к папе или к бабушке, она понимала, что вполне могла бы в них участвовать, и ничуть она не глупее какого-нибудь студента, который явился, например, на консультацию по диплому.

Но когда Кира сама перешла в категорию взрослых, то поняла французские и бабушкины резоны. Вот хоть Кристинку сегодняшнюю взять – очень было бы неплохо, если бы ее мама не пустила свою незаурядную девочку в комнату, где собрались взрослые, вместо того чтобы печься о том, как бы не развились у нее какие-то мифические комплексы.

Но и бабушкины доводы, и Кирина подростковая досада – все это осталось в прошлом. Бабушка умерла, а Кира выросла, и могла она теперь заходить в эту комнату когда угодно, только не было больше в этом вожделенного счастья.

Она села на диван, завернула ноги в плед и отхлебнула большой глоток из кружки. Где-то она читала, что в какао содержатся вещества, с помощью которых вырабатывается гормон радости. Понятно, что содержатся, какао ведь тот же шоколад, а шоколадом как раз все и заедают печаль, и приобретают радость. Во всяком случае, так считается.

Какао Кира и варила себе каждый раз, когда ее охватывала тоска.

Сначала ей показалось, что сегодняшняя ее тоска не имеет решительно никакой причины. В самом деле, что сегодня было особенного? Обычный день с отвратительной погодой, обычное сидение на работе, потом в универе тоже в общем-то ничего необычного она не наблюдала, потом, у Матильды, вроде бы тоже… Не считать же чем-то особенным детские бесцеремонные вопли.

«А просто сегодня передо мной прошла вся моя жизнь, – вдруг поняла Кира. – Жизнь показала мне сегодня все возможности – всё, на что я могу в ней рассчитывать».

Эта догадка так поразила ее, что она чуть какао не разлила. Она поставила чашку на пол у дивана и, обхватив руками колени, принялась свою догадку анализировать.

Итак – работа. Какая у нее может быть работа, кроме как в нудном журнале «Транспорт», где она получает нищенскую, но стабильную зарплату, и получает в общем-то только за то, что с десяти до шести сидит в историческом здании у Ильинки, без особого напряжения пописывая статьи по незамысловатым лекалам и редактируя еще более незамысловатые чужие статьи?

А работа у нее может быть двух видов.

Первое – университет или академический институт. Чтобы ей туда попасть, потребуется огромное папино усилие, отчасти унижение перед людьми, которых он презирает, – в данном случае неважно даже, справедливо презирает или нет. Он вынужден будет сто раз напомнить этим людям, что Кира является внучкой Ангелины Константиновны Тенеты, известнейшего востоковеда, а он, Леонид Викторович Тенета, является, соответственно, сыном той самой, всеми уважаемой Ангелины Константиновны.

Нетрудно вообразить, какое удовольствие доставит папе очередное напоминание о том, что он имеет какое-то значение именно – а может, и только – как сын своей выдающейся мамы. Кира представила, как он помрачнеет, узнав, что ему предстоит куда-то ходить и кого-то просить, а потом вспылит, выкрикнет все, что он об этом думает, а потом расстроится, что обидел дочь, и, может быть, снова начнет пить, а если на этот раз не начнет, то помрачнеет еще больше, и мама станет метаться, не зная, как вывести его из депрессии, и примется звонить каким-то непонятным психоаналитикам и уговаривать папу к ним обратиться… И все это ради того, чтобы Кира получила бессмысленную должность с мизерной зарплатой, а потом вынуждена была бы еще бороться за право читать лекции, которые ей совсем не хочется читать, потому что она вовсе не уверена, что кто-то хочет ее слушать… Бр-р, даже подумать тошно! Нет уж, спасибо за такое счастье – обойдемся.

Второй вариант трудоустройства – глянец. Ради него Кире уже самой придется бомбардировать все существующие редакции, рассылая свое резюме и образцы статей, которые она успела написать, пока существовал журнал «Struktur» – непонятное издание об всем на свете, то есть о том, как все устроено, то есть по сути ни о чем. В сопроводительных письмах ей придется уверять, что она может написать множество других статей на любые темы, только закажите, а потом читать в ответ, что журнал в ее статьях не нуждается, потому что своих девать некуда, и вообще, она, может, не заметила, но в стране дефолт, рекламодатели растворились в волнах гиперинфляции, поэтому ни о какой штатной должности даже речи быть не может, хоть бы из журнала «Тайм» к ним просились, а фрилансеров и без Киры достаточно, нечем гонорары платить.

И все это будет либо писать, либо, еще хуже, при личной встрече произносить презрительным тоном какая-нибудь самоуверенная девица в правильном платьице, и будет она при этом окидывать Киру насмешливым взглядом, потому что одета Кира неправильно, и прическа у нее неправильная, и вообще весь вид как у взъерошенной курицы, и чего только лезут такие тетки в правильное издание, на что они здесь рассчитывают, хронические неудачницы… Плавали – знаем!

Нет уж, спасибо и за второй вариант трудоустройства. Обойдемся.

Пока Кира анализировала таким образом свои производственные возможности, какао, сваренное по старинке, с молоком, подернулось пенкой. Она сдула пенку и отхлебнула очередную порцию радости.

Итак, с работой все ясно. Сегодняшний день в самом деле продемонстрировал ей единственно возможный для нее образчик трудовой деятельности. И за него еще надо сказать судьбе спасибо, у других ей подобных специалистов по лингвистике и журнала «Транспорт» нету.

Что у нас с другими сторонами жизнеустройства? Мужа у нас нет и не предвидится. Мама права: таких, как она, не любят, причем во всех смыслах, а в смысле отношений «мужчина-женщина» особенно.

Можно найти временного сексуального партнера. Это тоже не очень понятно, как его найти, если до сих пор не нашелся, – но предположим. Смысл такого сексуального партнерства – если не считать пользу для здоровья, которая, между прочим, никем достоверно не доказана, а потому сомнительна, – так вот, смысл его, вероятно, заключается в рождении ребенка. Что такое это будет, жизнь ей сегодня тоже представила во всей красе. С ее-то педагогическими способностями, не то что нулевыми, а даже отрицательными, из ребенка этого вырастет очередная Кристинка, если чего не похуже.

Ну хорошо, рассмотрим идеальный, практически невозможный вариант: ей все-таки удалось добиться того, что называется «создать семью». И где гарантия, что она не получит в мужья точную копию своего папы? Любой психолог скажет, что повторение семейной модели родителей – это самый вероятный вариант для дочери.

При мысли о том, что придется всю жизнь посвятить чьему-то таланту, комплексам, капризам, мечтаниям и депрессиям, Кира даже вздрогнула. Что угодно, только не это! Только не то, что она наблюдала сегодняшним вечером, как и сотнями других домашних вечеров.

Да, денек, что и говорить, получился у нее эталонный. Целая жизненная палитра! И одна краска мрачнее другой. Даже какао не помогает.

Какао Кира все же допила, хотя сладкое на ночь было еще вреднее, чем суп. Но что поделаешь? Она типичная городская женщина тридцати лет, с недостатком доходов, с излишком веса и образования, и ведет она себя согласно той модели поведения, которая для таких, как она, типична.

Как это получилось, когда это стало так, что вместо самой из всех умной девочки, какой она была всегда, какой ее с раннего детства все считали, – вышло что-то самое обыкновенное, уныло типичное? Кира не понимала.

Мама заглянула в комнату.

– Я Сашу Иваровскую встретила, – сообщила она. – Забыла тебе сказать. Она звала тебя зайти.

– Сашка приехала? – встрепенулась Кира.

– Они все приехали, – будничным тоном произнесла мама.

– Кто – все?

– Все твои. Саша, Люба, Федя. У Саши концерты в Москве, у Феди какие-то дела, у Любы – не знаю что. А вечером они все у нее собираются. У Саши.

– Мама! – Кира вскочила, как пружиной подброшенная. – И ты молчишь?

– Я же не молчу, – пожала плечами та. – Вот, сказала. Они все равно поздно вечером собираться собирались. Вот только сейчас, наверное.

Глава 4

Как прекрасно, когда из дому можно выйти в чем есть! Только резиновые сапоги пришлось надеть вместо тапок, чтобы десять шагов пробежать по снежной каше.

Свой дом на углу Малой Бронной и Спиридоньевского переулка Кира считала лучшим зданием в окрестностях. Конечно, не потому, что он был ярким образчиком московского конструктивизма – конструктивизм вообще не являлся ее любимым стилем, да и разве в архитектуре дело, когда речь о доме родном, – а потому что он был настоящий московский, и не старинный, и не современный, а ровно такой, как следует.

Квартиру в этом доме получил в двадцать седьмом году бабушкин отец. Тогда на крыше был розарий, и солярий, и чуть не павлины выгуливались. Про павлинов бабушка помнила не наверняка, но про розарий с солярием – точно, потому что ее и саму выгуливала на крыше няня, пока отец трудился в Госстрахе, для работников которого и был построен этот дом.

Он был угловой – подъезд, в котором жили Кира и Федор Ильич, выходил в арку на Малой Бронной, а Сашкин и Любин в Спиридоньевский переулок. В детстве они вечно спорили, которая из улиц лучше, и каждый, конечно, защищал свою. Хотя нет, Федор Ильич не спорил, его даже и невозможно было представить спорящим на такие бессмысленные темы.

Прежде чем свернуть за угол, Кира забежала в кондитерскую «Донна Клара», которая пару лет назад открылась в их доме, и купила двенадцать венских пирожных. Уж если супу на ночь наелась и какао напилась, то чего ж бояться «Эстерхази» и «Захера»? Тем более Люба вообще ни от чего не поправляется, в тридцать лет у нее фигура как в девятнадцать, а для Сашки какое-то несчастное пирожное не соблазн – если не захочет есть, то и не будет. И Федор Ильич вряд ли стал фанатом здорового питания несмотря на американскую действительность, нет, не стал точно, он всегда сам определял правила своего поведения, и едва ли это изменилось сейчас. Ну а лишать всю честную компанию венских пирожных ради заботы о собственной фигуре… Это, разумеется, глупость несусветная.

То, что в родном доме и его ближайших окрестностях можно купить пирожные к неожиданному вечернему столу или какую-нибудь бессмысленную, но милую финтифлюшку – они в изобилии имелись в бутике с приятным названием «Брюссельские штучки», – нравилось Кире чрезвычайно.

Ей вообще нравилась нынешняя московская жизнь, несмотря даже на то, что собственное ее в этой жизни положение трудно было считать выдающимся.

Кира вспомнила, как в девять лет Сашка подарила ей на день рожденья хомячка, которого купила в зоомагазине на Малой Бронной – как раз там, где теперь открылись «Брюссельские штучки», – и хомячок этот в первую же ночь прогрыз клетку и убежал, и мама, и бабушка, и Кира, все боялись, что он заберется ночью к кому-нибудь из них в постель, а папа возмущался, как это животное продали вздорной девчонке, не потребовав, чтобы она привела родителей.

Да, «Брюссельские штучки» и «Донна Клара», что и говорить, были в этом смысле безопаснее зоомагазина.

Сашка отперла подъездную дверь по звонку в домофон, как всегда, не спрашивая, кто звонит, и двери ее квартиры тоже были уже распахнуты, когда Кира поднялась на третий этаж.

– Федька! – завопила Кира, увидев, кто стоит в этих дверях. – Федор Ильич!

Она звонко чмокнула его в щеку. Федор Кузнецов был самой надежной гаванью ее детства и юности. Да и не только ее и не только юности – еще когда Кира, Сашка и Люба были новорожденными младенцами, все уже знали, что трехлетний Феденька будет этих девочек защищать от всевозможных невзгод и опасностей, которые их подстерегают в жизни. Неизвестно было еще, в чем эти опасности могут заключаться, но мысль о защите была внушена Федору Ильичу сразу и прочно. Если надо ему было подобные мысли внушать – похоже, он с ними появился на свет. Его и по имени-отчеству с детства именовали именно в связи с этим врожденным качеством.

– Как я тебе рада, если бы ты знал! – воскликнула Кира.

– Я знаю, – ответил Федор Ильич. – По себе.

Она немножко повисела у него на шее и даже ногами подрыгала. Сделать это было нетрудно – и вследствие Кириного куриного роста, и потому что за два года, что они не виделись, Федор Ильич не стал ни ростом пониже, ни в плечах поуже.

– Привет, – сказала Сашка, выходя из комнаты в прихожую. – Мы ее ждем, а она пирожные закупает!

– Просто мне мама только сейчас сказала, что вы все приехали. – Кира протянула Сашке коробку из «Донны Клары». – Держи.

Они все приехали, все разом – как же это здорово! Вся бессмыслица, все уныние сегодняшнего дня исчезли, будто не существовали вовсе, и не верилось уже, что возможна в жизни такая глупая вещь, как уныние.

И Люба была уже здесь – из прихожей Кира увидела, что она стоит в кухне у стола и нарезает квадратиками пирог с капустой. Пирог этот Кира тоже помнила столько же, сколько себя: его пекла Любина мама, и он был прост и совершенен, как все, что тетя Нора делала. Люба в этом смысле была похожа на свою маму в точности.

Если Кира с детства считала Федора Ильича, с киношным пафосом говоря, надеждой и опорой, а Сашка Иваровская – единственным мужчиной, с которым можно говорить без скидки на эмоциональную примитивность, свойственную мужчинам как таковым, то Люба с детства же была в него влюблена. Она чуть не до обморока ревновала его ко всем, кроме разве что Киры, и к Кире не ревновала лишь потому, что ревновать к ней, да еще Федора Ильича, было бессмыслицей совершеннейшей.

Это было Кире абсолютно непонятно. Ну как можно двадцать лет быть влюбленной в человека, который помогал вывозить из подъезда коляску, в которой ты лежала в виде свертка бессловесного? Какая может быть любовь, если вы вместе разрисовывали разноцветными мелками попу обезьяны с памятника дедушке Крылову на Патриарших?

В общем, Любина любовь к Федьке всегда казалась Кире глупой фантазией и следствием ее упрямства, поэтому она ничуть не удивилась, когда та наконец эту фантазию бросила и на двадцатом году своей придуманной любви вдруг взяла да и вышла за жутко богатого немца и уехала к нему в шварцвальдское поместье.

А что должно было удивлять в Любином замужестве? Федька, во-первых, к тому времени и сам женился, во-вторых, уехал в Америку писать диссертацию по математической экономике, а в-третьих, только круглая дура за богатого и порядочного немца не вышла бы. А уж дурой Люба никогда не была – ум у нее был быстрый, хваткий и практический.

Вот когда она ушла от своего замечательного немца к бродячему музыканту – буквально к бродячему, будто из сказки про бременских осла, пса, кота и петуха, – тогда да, было чему удивляться. И причиной такого ее поступка следовало признать только любовь, потому что никаких других причин отыскать было просто невозможно. Музыкальных склонностей у Любы никогда не наблюдалось, так что профессиональную тягу предположить было трудновато, а денег у ее музыканта не было вовсе, да и ничего у него не было, кроме характера, в котором тонкость и чуткость каким-то загадочным образом образовывали, соединяясь, такой стальной стержень, какого и у акулы бизнеса, наверное, не обнаружишь.

Ну а раз причина не в профессии и не в деньгах, значит, логически рассуждая, она в любви.

Кирина логика подтверждалась еще и тем, что Люба жила со своим Саней уже десять лет и родила ему двух мальчишек, один из которых получился похожим на нее, а другой на него, будто по заказу. Мальчишки эти пели в каком-то необыкновенном детском хоре, которым руководил их папа. То есть сама Кира, конечно, не понимала, обыкновенный это хор или нет, но судя по тому, что он вечно находился на гастролях в Европе, его следовало считать по меньшей мере успешным.

В общем, Федор Ильич в Америке, Сашка – куда судьба занесет, Люба тоже странствует со своим мужем и мальчиками – она в этом их хоре еще и администратор, – а Кира хоть и не странствует, но выходит, что видятся они редко. А вот так, как сегодня, все вместе, не видятся почти совсем.

Стоило Кире об этом подумать, как вечер заиграл такими волшебными красками, что она даже зажмурилась от счастья. Детство нахлынуло на нее всеми своими воспоминаниями разом.

– Как там наша Америка? – спросила она Федора Ильича.

Вопрос был не совсем отвлеченным. В Америке Кира прожила год – ездила по обмену в десятом классе, тогда как раз перестройка началась и можно стало ездить. Нельзя сказать, чтобы Кире как-то уж особенно понравилась жизнь в городе Чаттануга, все-таки он был до одури провинциален, и ничего примечательнее знаменитой джазовой мелодии «Поезд на Чаттанугу» с ним, на Кирин взгляд, связано не было. Вдобавок семья, в которую она тогда попала, оказалась невыносимо религиозной, какой-то показательно-пуританской; у нее после года жизни в этой семье навсегда пропала охота даже входить в какую-либо церковь.

Но Америку она тогда полюбила – ее размах, простоту, наивность, чистоту, и жесткость, и прагматизм в странном, необъяснимом сочетании; трудно было всего этого не почувствовать.

Федька, правда, жил не в провинциальной Чаттануге, а в Нью-Йорке, потому что учился своей математической экономике – что это такое, интересно? – в Колумбийском университете. Но Кире казалось, что их ощущение Америки должно совпадать.

– Хорошо там наша Америка, – ответил Федор Ильич. – Цветущая сложность.

Кто-нибудь другой удивился бы такой необычной оценке, но Кира без труда распознала цитату из философа Леонтьева и без труда же поняла, что эта цитата означает. Цветущая сложность – это как раз то, чего так не хватает в ее нынешней незамысловатой жизни.

– Как ты живешь, Кира? – спросил Федор Ильич. – Расскажи.

– Да ну, это неинтересно, – махнула рукой Кира. – Вон, Сашка и не спрашивает даже.

– Почему? – удивился он.

– Потому что я ее чаще вижу, чем ты, – объяснила Сашка.

– Нет – почему про твою жизнь неинтересно?

– А что интересного может быть в журнале «Транспорт»? – пожала плечами Кира. – Или в том, что моя мама опять поссорилась с папой? К тому же я тебе про все это и так периодически сообщаю в письменном виде.

Они с Федькой и правда переписывались, хотя и не регулярно, а от случая к случаю. И ничего интересного в ее жизни с последнего письма действительно не случилось.

– Кирка, а давай тебя за немца замуж выдадим? – предложила Люба.

Она уже нарезала пирог и теперь стояла на пороге кухни и облизывала с ножа остатки начинки.

– За твоего бывшего, что ли? – фыркнула Кира. – Гуманитарная помощь?

Люба и сама за словом в карман не лезла, и на других за это не обижалась. Она вообще была резкая, хлесткая. Отец, которого она никогда не видела, потому что он бросил ее маму, как только узнал о беременности, да не просто бросил, а убить пригрозил, – был из донских казаков, и характером Люба, похоже, удалась в него. Во всяком случае, если судить о казаках по «Тихому Дону». У нее даже глаза такие, какие, Кира представляла, были у Гришки Мелехова.

– Вы бы с моим бывшим жили душа в душу, – заверила Люба. – Он такой же правильный, как ты. Но он уже женат, к сожалению.

– К твоему сожалению?

– К твоему.

Она обменивалась с Любой ехидными репликами и чувствовала одно сплошное счастье. Оно было сильное, как удар в сердце.

Природу этого явления при всей его очевидности было не разгадать. Ну почему так происходит – ты видишь человека, с которым прошло твое детство, и испытываешь такой восторг, что чуть не задыхаешься в нем, как в горном воздухе? Хотя никакого особенного счастья от этого человека вроде бы не исходит, и ничего особенного он не говорит, а говорит даже, наоборот, какие-то глупости, вот как Люба сейчас про замужество с ее бывшим немцем.

– У меня два часа осталось, – предупредила Александра.

– До чего? – не поняла Кира.

– До того как придется замолчать. Концерт завтра, – объяснила та. – А перед концертом я сутки молчу, иначе голоса не будет.

И они стали разговаривать.

Они уселись в комнате, где стоял рояль Сашкиного деда, Александра Станиславовича Иваровского, и принялись пить вино, есть пирог и пирожные, и говорить, и говорить – обо всем, ни о чем, о каких-то глупостях, о жизни – о жизни своей и о жизни вообще, какой она явилась им после того, как детство кончилось, о работе, о хоре, о детях, о Германии, и об Америке, и о Москве, и о журнале «Транспорт», и о какой-то фотовыставке, на которую Сашка уже успела сходить с одним из своих бесчисленных кавалеров, хотя приехала всего лишь вчера…

Ни с кем и никогда Кире не было так хорошо говорить обо всем, и о глупых вещах так же хорошо, как о важных!

– И вот, представляете, – рассказывала Сашка, – стоят посередине выставочного зала четыре огромных экрана. А на них сначала идут символы разных киностудий – ну, лев, солнце, рабочий с колхозницей, еще что-то, – а потом начинаются титры.

– Какие титры? – не поняла Люба.

– Черт их разберет. Просто идут бесконечные титры. Как в конце фильма. Тысяча каких-то фамилий и не пойми какой еще информации. Идет и идет этот список бесконечный.

– И что это значит? – спросил Федор Ильич.

– Не знаю, – ответила Сашка.

– Да ничего это не значит, – усмехнулась Люба. – Вы что, еще не поняли? Люди половину того, что делают, – делают без всякого смысла. Просто так – чтоб было.

– Ну почему? – не согласилась Кира. – Насчет людей в целом – не знаю. А смысл этих титров, наверное, в том, чтобы заворожить сознание чем-то отвлеченным и вместе с тем конкретным. Авторы, видимо, хотят показать, что в жизни всегда именно так и происходит: отвлеченное и конкретное – это практически одно и то же, и оно завораживает сознание только тем, что существует беспрерывно.

– Кира, тебе надо поменять работу, – сказал Федор Ильич.

– При чем тут работа? – не поняла Кира.

– При том, что это бред просто. Ты, с твоей-то головой, сидишь в какой-то дыре и пишешь черт знает о чем.

– Ну почему черт знает о чем? – не согласилась Кира. – Я, между прочим, три дня назад такую экономическую статью наваляла про инвестиции в морской транспорт Дальнего Востока, что хоть в Штатах публикуй.

– Я про то и говорю, – кивнул Федор Ильич. – Твои таланты должны быть востребованы полностью.

– Федь, мои таланты никому не нужны. Ни полностью, ни частично, – пожала плечами Кира. – И я подозреваю, это потому, что никаких талантов на самом деле нет, а есть обыкновенные средние способности. А то, что ты называешь талантами, просто неадекватные представления. Твои обо мне и мои о себе. Хотя мои о себе уже скорректировались, – уточнила она.

– И напрасно, – заметил Федор Ильич. – Как они могли скорректироваться, если ты себя еще и наполовину не знаешь?

– Расскажи лучше, как ты живешь, – сказала Кира.

Разговоры о каких-то ее мифических способностях были ей неприятны даже в Федькином исполнении. Такие разговоры еще можно было вести в студенческие годы, когда она была лучшая на курсе, можно было даже в аспирантские, когда все восхищались ее диссертацией. Правда, во времена диссертации ей самой уже кое-что на свой счет становилось понятно… А уж за десять почти что лет, прошедших с тех пор, – ну смешно же не видеть очевидного!

И способность к такой отвлеченной науке, как лингвистика, и способность написать статью, которую тебе заказали, – все это совершенно не означает способностей к жизни, к сколько-нибудь востребованным ее формам. Людей с такими способностями, как у Киры, в Москве пруд пруди, и ни на что, кроме полунищенского существования, все эти люди рассчитывать не могут.

Как только она это по-настоящему осознала, как только перестала считать, будто ей кто-то чего-то недодал, жить ей сразу стало проще. Не лучше, не веселее, а вот именно проще.

Может, надо было объяснить все это Федьке, но Кире показалось, он и сам понимает. Как и Люба понимает это про нее, и Сашка. Они всегда всё понимали одинаково, хотя были совсем разные. Эффект общего детства, больше ничем это не объяснишь.

– Как ты живешь, как работа твоя? – повторила Кира. – Как твоя Варя?

Варя, Федькина жена, действительно интересовала ее в этом списке в последнюю очередь, если вообще интересовала. Видела Кира ее только один раз, на свадьбе, и знакомство с ней вызвало одно лишь недоумение; они даже посплетничали потом на эту тему с Сашкой.

Невозможно было сказать, что Варя им не понравилась. В ней не было черт, которые могли бы вызывать неприязнь, во всяком случае, на первый и поверхностный взгляд ничего такого не обнаруживалось. Ну, положим, красота у нее действительно была несколько… преувеличенная. Как на картинке с конфетной коробки. Кира даже удивилась тогда, что Федьке могло такое понравиться; это все равно как если бы ей самой понравилась открытка с котятами. Положим, и взгляд у этой Вари был чересчур ясный и наивный. Но, во-первых, что ж ему не быть ясным и наивным у восемнадцатилетней девочки, выросшей в хорошей провинциальной семье; что-то такое говорила про новую родню Федькина мама Мария Игнатьевна – мол, очень приличная семья. А во-вторых, Кире и Сашке даже волшебная фея показалась бы недостойной их Федора Ильича обожаемого, тем более что и Люба из-за его женитьбы расстроилась. И что же им было, за какую-то постороннюю Варю радоваться или за подругу переживать?

Так что никаких объективных претензий к Варе у Киры не было. Ее в самом деле интересовала Федькина работа, жизнь, ну и жена заодно.

– Варя пошла на курсы ландшафтного дизайна, – ответил он. Вот уж Федька всегда правильно расставлял людей и события по значимости! Его с этого ничем было не сдвинуть, и уж не бабскими сплетнями точно. – Работы у меня много.

По третьему пункту – о своей жизни – он ничего не сказал. Но ведь, наверное, мужская жизнь как раз и состоит из жены и работы? Ну и из детей, когда они появляются. Во всяком случае, Кира предполагала, что это так, а значит, Федькин ответ можно было считать исчерпывающим.

– На концерт ко мне завтра придете? – спросила Сашка. – В консерваторию.

– Придем, – ответил Федор Ильич.

Люба тоже кивнула.

– А меня, кажется, в командировку посылают, – вспомнила Кира. – На Север, что ли.

– На лыжах идешь? – хмыкнула Люба.

– Все может быть, – пожала плечами Кира. – Может, мой начальник считает их самостоятельным видом транспорта.

Глава 5

На лыжах идти, конечно, не пришлось. Но предстоящая поездка – выяснилось, аж на Сахалин – и без лыж казалась Кире немалым испытанием.

Вообще-то при мысли о том, что ей предстоит путешествие, которого она никогда не затеяла бы сама, – при одной этой мысли любопытство ее возбуждалось настолько, что начинало расцвечивать будущее яркими красками. Не так уж много в Кириной жизни было путешествий, и главное, все они были одинокими, а потому какими-то неполноценными.

Кира и сама не понимала, почему не умеет и не любит ездить куда-либо одна. При ее-то органическом неприятии любого на себя давления – казалось бы, что может быть лучше самостоятельной поездки? Иди куда глаза глядят, любуйся любыми красотами сколько душе угодно, хочешь, проведи весь день перед какой-нибудь скульптурой Микеланджело, хочешь, сиди в уличной кафешке и глазей на прохожих. Никто тебе слова не скажет, никто не поторопит, не вывалит на тебя груз собственных проблем в случайном разговоре и не разбудит чуть свет.

Все это было так, и все эти виды времяпрепровождения Кира вообще-то попробовала: и перед «Пьетой» в одиночестве стояла, и в парижском уличном кафе сидела, и даже на рафтинг в Турции съездила – до сих пор без ужаса не вспомнишь. И когда по возвращении из турпоездки в Париж или в Рим она кому-нибудь обо всем этом рассказывала, то путешествие уже казалось ей вполне интересным.

Но в тот момент, когда все это происходило… Да, в тот момент это воспринималось ее сознанием без всякого интереса. Сидела она, к примеру, в парижском кафе и тайком от самой себя поглядывала на часы, и непонятно ей было, зачем она здесь сидит, и от понимания, что сидит она здесь, потому что положено получать удовольствие от сидения в парижском уличном кафе, потому что она читала об этом в куче хороших книг, – от этого понимания Киру охватывала тоска.

Поэтому немалую долю в ее теперешней душевной приподнятости составляло то, что командировка организуется для целого десятка журналистов, а значит, предстоит новое общение, которое окрашивает любые события какой-то новой живостью.

К тому же Кира давным-давно, со школьной поездки в Америку, не летала на такие дальние расстояния. А воображение у нее все-таки было посильнее, чем физическая леность, поэтому даже затекшие в самолете ноги не перебивали мыслей о том, что перемещается она не только в пространстве, но и во времени – прямо в завтрашний день. Вот у всех в Москве еще сегодня, а у нее – все больше и больше завтра. Это изумляло и захватывало.

– Могли бы и бизнес-классом журналистов отправить. Почему я должна восемь часов ноги под подбородком держать?

Кирина соседка по имени Элина высказывала недовольство поминутно – жидким чаем, колючим пледом, тусклой лампочкой, теперь вот недостаточным расстоянием между креслами. Еще в Домодедове, в очереди на регистрацию, она сообщила всей группе, что пишет о российском бизнесе для «Файнэнш Таймс». В Кирином представлении это означало, что девушка имеет непримитивный умственный аппарат. И как при этом можно предъявлять ежесекундные претензии к мироустройству, то есть быть очевидной дурой, – было Кире непонятно. Что ж, следовало, наверное, в очередной раз признать, что ее знания о жизни и людях неполны.

– И к тому же я не успела пиджак в химчистку сдать, – сказала Элина. – Придется на Сахалине сдавать.

– Какой пиджак? – машинально спросила Кира.

– Вот этот, что на мне. Я его в бутике на бульваре Пуассоньер купила. И он, видишь, вот здесь, где прошивка, вином залит. А в химчистку я перед отъездом опоздала. Теперь придется на Сахалине сдавать. Как ты думаешь, там у них химчистки есть?

– Думаю, есть, – ответила Кира.

Почему нельзя было надеть в поездку другой пиджак, она спрашивать не стала. У Элины явно имелись в жизни какие-то резоны, которых Кире все равно было не понять.

– А в химчистку опоздала потому, что в парикмахерской целый день просидела, – сказала Элина.

Хотя о причинах опоздания в химчистку Кира ее тоже не спрашивала.

– Да? – неопределенно проговорила Кира.

Ей все-таки казалось неудобным совсем никак не отзываться на этот поток сообщений.

– Я там волосы развивала, – объяснила Элина.

Тут даже Кира заинтересовалась. Как это – развивать волосы? Что они, дети?

– Ну, в смысле, выпрямляла, – последовало очередное разъяснение. – Мне их приходится раз в неделю специальными щипцами выпрямлять. А то они у меня вьются, как шерсть у барана. Генотип, ничего не поделаешь.

Генотип у нее был азиатский, но какой именно, было непонятно.

– Я из Улан-Удэ, – в очередной раз не дожидаясь Кириных расспросов, сообщила она. – В Москве десять лет живу. Малую родину вспоминаю как кошмарный сон.

«Сейчас начнет рассказывать почему», – с тоской подумала Кира.

Но вместо рассказа о малой родине Элина вспомнила другое.

– Ой, а знаешь, как мы недавно с подружкой в театр ходили! – воскликнула она.

«Не знаю и знать не хочу!» – едва не простонала Кира.

Но Элина уже рассказывала о своем замечательном походе.

– Мы с ней опоздали. И не успели поесть. И она взяла с собой селедку.

– Какую селедку? – оторопело спросила Кира.

– Копченую. И когда свет погасили, то на коленях у себя ее развернула и стала чистить.

– Это что, эпатаж такой? – недоверчиво проговорила Кира.

– При чем здесь эпатаж? Она селедку любит как безумная. И как раз есть захотела. – Элина посмотрела с недоумением. – Что же ей было делать?

Кира могла поклясться, что недоумение в ее взгляде было совершенно искренним.

Как объяснить, что делать в случае голода человеку, который считает возможным чистить в театре селедку, Кира не понимала. Что вообще такое этот человек, она не понимала тем более. Списать эту святую простоту на азиатское происхождение было так же невозможно, как на эпатаж.

Это такое сознание. Вот такое.

Кира уже привыкла к тому, что немалое число человеческих поступков определяется только сознанием – непонятным, чуждым и неприемлемым, от которого при этом некуда деваться, потому что никуда не денешь его носителей.

Мир, в котором было разлито такое сознание, простирался перед нею шире, чем поля облаков под крылом самолета.

– В общем, это было дико смешно, – заключила Элина. – Знаешь что? Я попрошусь к бизнесам. Там у них места есть, я видела. И шампанское наливают, и вообще удобнее. Хочешь, вместе попросимся?

За шторками салона бизнес-класса в самом деле виднелись свободные кресла. Летели в этом салоне в основном мужчины, и по всему их виду было понятно, что они-то и есть бизнеса. Ну, не учителя же математики.

– Нет, – поспешно сказала Кира. – Я спать буду. Ты иди одна.

Она и не надеялась, что удастся так неожиданно избавиться от Элининого соседства. Обычно носители такого сознания оказывались куда более назойливыми.

Элина не вернулась ни через пять минут, ни позже; видимо, ее натиск на бизнесов оказался удачным. И Кира уснула, успев удивиться, что сон дался ей легко. Она и в своей-то кровати засыпала с трудом, не говоря про самолетное кресло. Даже странно, что бессонница имела над ней такую власть – на недостаток воли она ведь не жаловалась.

Ей снились львы и сороки, бегущие по синим дорожкам, и что сама она бежит с ними, и она при этом не львица и не сорока, а такая, как есть, но со львами и сороками ей на синих дорожках легко и хорошо.

Кира видела это и сознавала, что спит. Наверное, все это было слишком необычно, чтобы она могла поверить, будто подобное может происходить с нею наяву, и изумление, которое она от этого испытывала, не давало ей отдыха.

Во всяком случае, к моменту приземления она была такой сонной, будто и не спала вовсе. Это было даже хорошо: из Москвы вылетели вечером, на Сахалине тоже сейчас вечер, значит, можно будет сразу упасть в кровать, выспаться, и назавтра разница во времени окажется уже неощутимой.

Правда, прежде чем лечь спать, предстояло еще добраться до гостиницы, а до этого получить багаж. Это оказалось непросто: транспортер в багажном отделении был один, прилетели сразу два рейса, и люди встали вокруг транспортера так плотно, что Кира не могла не то что приблизиться к нему, но даже краем глаза разглядеть, что там по ленте едет. Когда она попыталась втиснуть голову в случайно образовавшийся просвет между телами, то голову ее сжали так, что она тут же вывинтилась обратно и больше таких попыток не предпринимала.

Она стояла перед сплошной стеной широких спин, ресницы ее схлопывались сами собою, в голове плыл сонный туман, и всего ее терпения, всей воли не хватало на то, чтобы относиться ко всему этому как к должному. Но и сделать с этим хоть что-нибудь было невозможно.

– Девушка, ваш который чемоданчик? – услышала она сквозь пелену сна. – Цвета какого?

Спрашивал ее об этом незнакомый парень. Можно было бы сказать, что вид у него разбитной, если бы он не был таким высоким и широкоплечим. Прямо как Федор Ильич.

– Клетчатый, – с трудом шевеля губами, ответила Кира. – В красно-зеленую клетку.

– Виктор Григорьевич распорядился, чтобы мы журналистам помогли, – объяснил парень.

И, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, могучим и бесцеремонным движением раздвинул – чуть не расшвырял – стоящих у транспортера людей. Несмотря на сонливость, Кира отметила, что те даже сопротивляться не попытались – восприняли этот натиск как само собой разумеющийся и правильный.

– Идите к автобусу, – сказал ей еще один незнакомый парень, по виду родной брат первого. – А чемодан ваш мы принесем.

Кира поплелась к выходу из багажного зала, от выхода – к автобусу, который еле разглядела сквозь темную пелену снега.

Сахалинский октябрьский снег если чем и отличался от московского, то лишь более крупными и мокрыми хлопьями, да еще тем, что на асфальте и не лежал, и не таял, а создавал сплошную мокрую жижу. Жижа эта была такой глубокой, что залилась Кире в сапоги, а мокрые хлопья, летящие сверху, сразу же попали за шиворот и некстати ее взбодрили.

Так что по дороге до гостиницы она наслаждалась всей полнотой этого состояния: текущие по спине талые струйки, насквозь мокрые ноги и насквозь же ясное сознание, позволяющее всю эту прелесть ощущать.

«Из каких глупых мелочей состоит моя жизнь, – вдруг поняла она. – Ничего в ней цельного, большого, сильного – только пустая каша. И что, так теперь всегда и будет?»

Ответа на этот вопрос она не знала. Или просто старалась не давать себе ответ.

Глава 6

Обидно было – ну просто невыносимо!

Стоило ли ехать за тридевять земель, чтобы с утра до вечера чувствовать себя сонной мухой?

Это состояние длилось у Киры с первого ее дня на Сахалине, и не похоже было, что оно закончится до отъезда. Ей не то что даже хотелось спать – она просто чувствовала себя спящей. Не живущей, а спящей. Никогда с ней такого не бывало, ее интерес к жизни всегда имел высокий градус, разум всегда работал, и то, что эта работа вдруг прекратилась и всякий интерес исчез напрочь, – это было неожиданно и крайне неприятно.

Но самое обидное начиналось к вечеру. Часов в девять по-сахалинскому времени Кира вообще переставала осознавать реальность.

Сразу после приезда журналистов повезли на приветственный ужин в ресторан, а она, хоть и сидела вместе со всеми за столом, лишь назавтра узнала от Элины, что угощали, оказывается, камчатскими крабами, морскими гребешками и морскими же ежами, о существовании которых ей было известно только понаслышке. Не распробовать, не запомнить и даже не заметить всю эту экзотику было очень обидно.

Да, к девяти вечера Кира падала на кровать уже просто без сознания и засыпала как мертвая. Но часа через три – в Москве к этому времени наступал белый день – она просыпалась абсолютно бодрая, и непонятно было, что с этой некстати пришедшей бодростью делать.

Кира то вертелась в постели, то вставала и пила воду, то открывала окно и дышала так старательно, будто в ночном воздухе разлито снотворное, – все было бесполезно. Она маялась до утра и только часов в шесть – к московскому вечеру то есть – наконец засыпала. Через два часа приходилось вставать, куда-нибудь ехать, и все начиналось с начала в том же сомнамбулическом ритме.

Сегодня пошел уже третий день, проживаемый ею в качестве не человека, а бессмысленной биологической единицы.

В этот день предстояло ехать на пятидесятую параллель. В названии слышались отзвуки Жюля Верна и каких-то приключенческих первооткрывателей, в нем была та же волнующая тайна, что и в названии острова Монерон или пролива Лаперуза. И Кире ужасно было жаль, что все это счастливое, детское ощущение загадки растворяется в тусклом болоте ее сонного сознания.

В городок Поронайск и в поселок Смирных, где проходила эта самая параллель, повезли не на автобусе, а на поезде – как объяснили, потому что примерно на половине пути от Южно-Сахалинска асфальт заканчивается и начинается то ли гравийка, то ли грунтовка; Кира не расслышала. Странно ей все-таки показалось, что к началу двадцать первого века чуть не половина огромного богатого острова не имеет асфальтовых дорог, и тем более это было странно, что рядом, на японском острове, пролегали дороги, похожие на космические трассы.

Впрочем, подобные вещи давно уже стали для Киры привычными, так что Сахалин, можно считать, лишь укрепил ее способность ничему не удивляться.

– Ну, если у них тут срочная химчистка считается четыре дня, то откуда возьмется асфальт? – хмыкнула Элина. – Пиджак, представляешь, только завтра привезут. И неизвестно, как еще почистят. Я уже жалею, что сдала.

Рассказом о горькой участи своего пиджака она изводила всех окружающих. Единственное, чем хорошо было Кирино состояние, это безразличием к Элининым сетованиям. Не будь спасительного сомнамбулизма, Кира ломала бы голову над тем, что это за существо такое, чем оно живет, откуда у него берется разум для того, чтобы работать и даже быть, как принято говорить, успешным, – и размышления эти раздражали бы ее своей навязчивостью.

А так – она лежала, свернувшись калачиком, на верхней вагонной полке и слышала Элинино зуденье как сквозь вату. Поезд шел берегом моря, и красота его – огромного, с набегающими суровыми волнами – ошеломляла и завораживала даже сонный взгляд.

Снег, валивший в первый день, оказался не окончательным. Той же ночью он растаял, и сахалинская осень сияла теперь таким солнечным золотом, что куда Москве. Растения здесь были огромные и странные. Лиственницы, стоящие на открытых пространствах, так привыкли к ветру, что приняли форму флагов, и даже когда ветра не было, они напоминали о нем. Только флаги эти были как-то слишком корявы и тощи.

«Ну да, Чехов ведь так и писал – что лиственницы здесь жалкие, точно огрызенные», – думала Кира.

Память у нее была избыточная, Чехова она любила, и его мысли, его слова о тех местах, которые она теперь сама видела воочию, были для нее такой же реальностью этих мест, как Охотское море, качающееся в невидимых берегах, и отливающие сталью скалы, и флаговые лиственницы. И даже большей реальностью они были, эти чеховские слова, потому что меняется рисунок берегов, и деревья, и травы, и любая часть видимого пространства может измениться или даже исчезнуть совсем, а то пространство, невидимое, из которого его слова пришли и в котором они теперь существуют, – не исчезнет никогда.

Киру несколько смутила патетичность собственных размышлений, и она завертелась на своей полке. Но это же правда! Подумав так, она успокоилась.

В Поронайске часть журналистов из поезда выгрузилась: их везли на местный рыбзавод. Кира наскоро просмотрела информацию о нем в брошюрке, которую раздали перед поездкой, и уяснила, что там производят, и даже все это запомнила, хотя и непонятно зачем; для работы это было ей не нужно. Избыток памяти, избыток.

Она оставалась в той части группы, которая ехала поездом дальше, в поселок Смирных. Для нее это была чистой воды экскурсия: региональную малую авиацию, ради описания которой Кира была отправлена в командировку, собирались показать журналистам позже, а на пятидесятой параллели ничего производственного показывать не обещали. Но именно там была разбита японская армия и закончилась Вторая мировая война, и хотелось посмотреть дзоты и вообще разобраться, что там происходило. Кира имела об этой части войны весьма смутное представление, поэтому ей было интересно.

Да, она вдруг почувствовала интерес к происходящему, и по этому своему интересу поняла, что наступил вечер. То есть для нее утро, значит.

Что ж, раз уснуть не удастся, то имеет смысл хотя бы воспользоваться неурочной бодростью и успеть увидеть что-нибудь интересное.

Но увидеть хоть что-нибудь, интересное или не очень, оказалось невозможно. Вышли из поезда на маленькой станции, сели в автобус и поехали в кромешной темноте через лес.

Кира приоткрыла окно и слушала, как шумят листья. Ей казалось, что шумят они совсем не так, как по дороге на дачу в Кофельцы, а похож их здешний шум на шум охотских осенних волн.

Но, может, шумели они обыкновенно, как везде листья шумят, а все остальное было лишь игрой ее перенасыщенного воображения.

Она сидела прямо за водителем и видела через лобовое стекло огни идущих впереди машин – огромных японских внедорожников.

– Спонсоров везут, – сказал фотограф из «Коммерсанта», сидящий рядом с Кирой. – На «Лэнд-крузерах».

Огромную сумку с фотографическими принадлежностями он не выпускал из рук ни на минуту. Теперь она лежала у него на коленях, придавив Киру острым боком.

– Чьих спонсоров? – спросила она.

– Наших. Которые пресс-тур проплатили. Длугач и Ко. Длугач основной, остальные – Ко на побегушках.

Что поездку оплатил Виктор Длугач, глава холдинга, название которого представляет собой какую-то бессмысленную аббревиатуру из латинских букв, Кира знала. Казалось странным, что этот холдинг занимается и речными перевозками, и региональной авиацией, и портами, и банковским делом. Но что она в этом понимает и что ей до этого вообще? Удалось Сахалин увидать, и на том спасибо господину Длугачу вместе с его Ко.

На ночь их везли, конечно, в гостиницу, но Кире не очень-то было понятно, откуда она здесь возьмется. Ей трудно было представить, что по этой темной дороге тянется сплошной поток туристов или коммерсантов, которым постоянно нужна была бы гостиница.

Когда лес наконец закончился и показались впереди редкие огоньки, она решила, что на ночлег, наверное, разместят в деревенских домах. В университете, когда всех студентов посылали в колхоз картошку убирать, то как раз таким образом и расселяли, и если везло с хозяевами, то жилось совсем неплохо: пили парное молоко, ели домашнюю грибную похлебку и тыквенную кашу.

За широкими воротами, в которые въехал автобус, в самом деле были разбросаны невысокие домики, но на деревенские они похожи не были. Кира сидела в начале автобуса, поэтому оказалась в числе тех, кого разместили в первом из них.

Войдя в этот домик, она ахнула.

Посередине большой комнаты был накрыт стол. Он действительно был накрыт – вышитой скатертью. И поверх этой скатерти уставлен едой.

На круглом блюде лежали разноцветные лепестки рыбной нарезки – красные, желтые, серебристые. Рядом стояла большая деревянная миска с творогом. И еще одна, тоже деревянная, с крупно нарезанным хлебом. И сметана белела в маленькой крыночке; наверное, ею надо было заправить салат из помидоров и огурцов, пестреющий в очередной миске. И были еще соленые огурцы и помидоры – отдельно. И соленые грибы. И еще какие-то соленья, которые Кира видела впервые в жизни.

– А горячее-то какое, а!.. – восхищенно заметил фотограф.

Он поднял крышки двух стоящих на плите чугунков и шумно вдохнул пар, поднимающийся над желтыми картофелинами и над тушеным мясом.

Все это напоминало немецкую сказку про маленьких гномов, которые ночами убирают комнаты, пекут хлеб, шьют одежду и исчезают прежде, чем люди успевают их увидеть. И от того, что за окном была не Германия, а пятидесятая параллель, все это еще больше будоражило воображенье.

Вроде бы пообедали не так уж давно, но домашняя еда выглядела до того соблазнительно, что все сразу же уселись за стол, и ели, и смеялись, и болтали, и наконец почувствовали себя не случайно оказавшимися в обществе друг друга, а близкими людьми, которым чрезвычайно интересно рассказывать друг другу какие-то истории из своей жизни и слушать истории из жизни чужой, хотя какой-нибудь час назад никому из них друг до друга и дела никакого не было.

«Неужели все это только из-за домашнего творога?» – с удивлением подумала Кира.

Странно, но похоже, что именно так. Никаких других причин для взаимной любви выявить было невозможно.

Мало она все-таки знает о человеческих отношениях – вот что Кира вдруг поняла.

– Я тут на днях интересную штуку прочитал, – сообщил Денис, фотограф из «Коммерсанта». – Оказывается, по мимике люди распознают всего шесть эмоций: печаль, страх, гнев, отвращение, удивление и счастье. То есть европейские люди. А азиаты почти все это по лицу вообще не распознают. Поэтому им наши фильмы смотреть не очень-то интересно – не понимают, что это артисты изображают, чего лицом хлопочут. Но зато они по глазам могут понять, что человеку стыдно. А наши никакого стыда по глазам не понимают.

Стали спорить, правда это или выдумка психологов, потом доели желтое домашнее сливочное масло с последней хлебной горбушкой, и крошки собрали, и чуть не масленку вылизали, и пили чай с шиповниковым вареньем. Шиповник в этом варенье был такой крупный, какого Кира никогда в жизни не видела. Впрочем, на Сахалине многое было гигантским – лопухи вообще выглядели какими-то марсианскими.

Ей интересно было сидеть за накрытым домашней скатертью столом, говорить о каких-то неожиданных вещах, и из-за всего этого стало ей радостно. Это и было то биенье жизни, которым ее привлекали путешествия.

Спать ей уже не хотелось ни капельки! Она вспомнила и сразу всем захотела рассказать, как лингвистика, изучая отличия в строении языков, однажды установила, что практически все они обладают общими чертами и развиваются схожим образом. Есть, конечно, загадочные исключения вроде баскского или языка айну, но…

Но, наверное, интересный разговор только ее сделал неутомимой. Остальные же осоловели наконец от домашних яств, отвалились от скатерти-самобранки, потихоньку потянулись в свои комнаты… И, едва собравшись рассказать обо всех этих интересных лингвистических штучках, Кира вдруг обнаружила, что за столом остались только она и Денис.

– Ну чего, на боковую, – сказал он, зевая. – Завтра с утречка на японские дзоты повезут, выспаться надо.

Грустно ей стало. Ей каждый раз грустно бывало обнаруживать, что человек человеку в основном и не друг, и не враг, а так.

Денис ушел спать. Кира убрала в холодильник блюдо с остатками рыбы, нашла свою спальню на втором этаже; все здесь было по-домашнему.

И, едва войдя в эту спальню, она поняла, что не заснет даже под угрозой расстрела. То ли отголоски недавних разговоров вертелись в голове чересчур бурно, то ли сахалинское время никак не становилось привычным, но сна у нее не было ни в одном глазу.

Глава 7

Она вышла на веранду. Тишина стояла пронзительная, пахло рекой, темнота была кромешной, и только звезды сияли в небе так, будто оно было проколото насквозь и через эти проколы проглядывало какое-то другое пространство, не здешнее, состоящее из сплошного ослепительного света.

Эта мысль – о зазвездном, занебесном пространстве – показалась такой неожиданной и радостной, так манила она куда-то, что Кира спустилась с веранды и пошла по усыпанной гравием дорожке.

Она шла не разбирая пути под сверкающими звездами, и запах воды становился острее, и ночная свежесть сильнее, и это нравилось ей необыкновенно, как нравилось все новое и настоящее, что открывала перед нею жизнь, пусть и не очень уж часто.

Кира от рождения была трусихой. Лет до шести она боялась муху, залетевшую в темную комнату, и категорически отказывалась спать, пока эту муху не выгонят. Да что там муху – она почему-то боялась самого обыкновенного перышка, вылезшего из подушки! Папа сердился, кричал, что такие дурацкие страхи непростительны даже для девочки, а бабушка ему объясняла:

– Дело не в том, девочка или мальчик, а в том, сколько человеку на всю жизнь отпущено воображения. Если много, то в детстве его почти наверняка будут мучить фантомы этого воображения. Зато ему никогда не наскучит жить.

Неизвестно, наскучит Кире когда-нибудь жить или нет, но в детстве мир в самом деле представал в ее воображении фантасмагорическим. Он не был залит ярким солнцем, как, наверное, положено миру детства; во всяком случае, Кира его солнечным не помнила. Она помнила его полным смутных теней, непонятных слов, тревожных снов, странных событий и вот этих вот необъяснимых страхов, вроде страха перед перышком.

И чем все это ни считай, фантомами воображения или обещанием будущей интересной жизни, а назвать ее смелой можно было разве что в насмешку.

Поэтому то, что она пошла в темноте и одиночестве по неизвестно куда ведущей ночной тропинке, было более чем странным для нее поступком.

Гравий перестал хрустеть под ногами – Кира не заметила, как вышла к реке. Наверное, она и не могла этого заметить, потому что выглядела эта река очень непривычно: начиналась словно бы прямо посреди дороги, без всякого спуска вниз. Теперь, в темноте, ее почти не было видно, но хорошо было слышен шум, и шум этот говорил о быстром ее течении.

Кира присела у воды, положила ладонь на поверхность. По ладони побежали холодные струи, и в холоде этом была та же необъяснимая радость, что в ночном вдохновенном разговоре незнакомых людей, и в неизвестном пространстве за звездами, и в фантомах детского воображения. А почему это так, Кира не знала.

– Не боишься одна гулять? – раздалось у нее над головой.

Она не закричала в голос только потому, что голос у нее пропал от страха. Все элегические размышления выветрились из головы мгновенно, и осталась одна только мысль: «Что ж я за дура такая, куда ж я среди ночи поперлась?!»

Впрочем, сразу же за этой мыслью последовала другая, отрезвляющая: «Во всяком случае, это не медведь. И не убийца какой-нибудь, наверное, иначе без лишних слов по голове бы стукнул».

Воображение воображением, а здравый смысл все-таки был главной Кириной чертой.

– А надо бояться? – судорожно сглотнув, переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

– А чего нас бояться?

Голос из темноты прозвучал насмешливо. Кира совсем успокоилась. Насмешка относилась к числу привычных для нее интонаций, а процитированный этим человеком анекдот про встречу на кладбище с вампиром – к числу тех анекдотов, которые она знала с детства. А значит, и бояться всего этого не обязательно.

– Это какая река? – спросила она, распрямляясь.

Ей в самом деле было это интересно.

– Поронай. Почти через весь Сахалин течет. Рыбы в ней пропасть.

Все-таки, несмотря на общие с Кирой детские анекдоты, речь у него была для нее непривычная. Она никогда не сказала бы «пропасть» вместо «много».

Манера его речи ей понравилась.

– Вы рыбак? – спросила она.

– Не то чтобы рыбак. Но рыбачить люблю. Куришь?

– Нет. Но вы курите, если хотите.

Сказав это, Кира сообразила, что он у нее разрешения и не спрашивал. И что незачем говорить ему «вы», если он называет ее на «ты».

– Ну, садись, покурим, – сказал он. – Сюда садись, на бревно.

Глаза привыкли к темноте – Кира видела теперь хотя и не черты его лица, но абрис. Если можно было назвать этим тонким словом несложное сочетание рубленых линий и углов, из которых его лицо состояло.

Он закурил и уселся на бревно, и Кира села рядом. Глупо было бы стоять перед сидящим мужчиной.

– Тебя как зовут? – спросил он.

– Кира.

Она ответила машинально и только после этого, опять с опозданием, сообразила, что она не школьница, а он не учитель, и неуместно ему спрашивать ее имя, если сам он предварительно не назвал свое.

– Виктор, – словно в ответ на эти ее мысли, представился он.

Похоже, он не думал о том, как положено и как не положено. Возможно, не только не думал, но просто ничего про все эти церемонии не знал. Ну конечно, не знал! Кира вдруг почувствовала это так ясно, как будто он вслух сказал ей об этом, сказал с теми же простыми интонациями, с какими говорил, что в речке рыбы пропасть. И в ответ то ли на это его незнание, то ли на естественность его интонаций Кире стало легко, и сама она тоже перестала думать, как положено, а как не положено.

– Ты из какого издания? – спросил он.

– Из «Транспорта», – ответила она. И, тоже без церемоний, поинтересовалась: – А ты? Что-то я тебя до сих пор не видела. Ни в поезде, ни в автобусе.

– А я отдельно приехал. Длугач я. Который вас всех сюда привез.

Ах, вон оно что! Кире стало жаль, что он не такой, как она. Да, именно этими словами она подумала: «Жаль, что он не такой, как я».

– Ты экономист? – спросил Длугач.

– Нет, – покачала головой Кира.

– Тогда почему про экономику пишешь?

– Потому что про лингвистику писать никто не просит, – усмехнулась она. И на всякий случай пояснила: – Я филфак заканчивала. У меня диплом по лингвистике.

– А лингвистика – она что изучает?

В его голосе послышался живой интерес. Кира сразу распознавала такие интонации и любила их. Она давно их не слышала в голосах посторонних людей. Да и в голосах близких тоже.

– Лингвистика изучает языки, – сказала Кира. – Языки мира как явление.

– Вавилонскую башню, значит?

Он усмехнулся. Усмешка не была видна, но отчетливо слышалась в его голосе.

– В общем, да. – Кира улыбнулась. – В символическом смысле Вавилонская башня действительно была, это все современные исследования доказывают.

– Раскопки?

– Да нет, не то чтобы обломки от нее нашли, а просто лингвисты убедились, что нет универсальных правил, которые были бы общими для всех языков.

– А думали есть? – уточнил он.

– Да. Но теперь выясняется, что лингвисты тоже, как и библейские строители, возводили Вавилонскую башню. То есть пытались соорудить из разрозненных фактов что-то устойчивое и таким образом дотянуться до единого закона, по которому якобы живут все языки. А они живут по очень многим законам, вот что оказывается.

Как раз это Кира и хотела рассказать за столом, но не успела. Она понимала, что лингвистические проблемы вряд ли могут быть интересны этому человеку, постороннему, с рублеными очертаниями лица и с большими деньгами в кармане. Но, понимая это, Кира почему-то знала, что он слушает ее с интересом. Она вот именно знала это, а не видела, ведь ничего нельзя было разглядеть в глухой осенней тьме.

– Я тоже думаю, что никаких общих законов нету, – сказал он.

– В лингвистике?

– Насчет лингвистики не скажу, а в жизни нету, – вполне серьезно ответил он. – У каждого жизнь по-своему поворачивается. Мы вот когда-то с дружком моим Колькой вместе дела начинали. А теперь он на Тишинке со старушками стоит, пуговицы продает и боты ношеные, а у меня сама видишь что.

– Заводы, газеты, пароходы? – усмехнулась она.

– Про газеты я еще не объявлял, – удивился он. И настороженно спросил: – А ты откуда знаешь?

– Ничего я про твои газеты не знаю, – успокоила его Кира. – Это просто детское стихотворение. Про то, как мистер Твистер, владелец заводов, газет, пароходов, решил на досуге объехать мир. – И спросила: – А какие дела вы с Колькой начинали?

– Да обычные. – Он пожал плечами. – Зарплату сигаретами выдавали в Казахстане.

Что подобные экзотические занятия действительно дело обычное, Кира знала. Ей и самой звонил несколько лет назад бывший однокурсник и интересовался, не поможет ли она обменять партию никеля из Норильска на пять вертолетов из Улан-Удэ. Она тогда даже не спросила, почему он надумал обратиться с такой просьбой именно к ней. А чего спрашивать? Раз она со своей лингвистикой моет полы в ночном клубе, то почему он со своей классической филологией не может торговать никелем и вертолетами?

– Потом я судоходную компанию приобрел. И акции речных портов, – сказал Длугач. – Тогда все банкротами были, за копейки всё продавалось.

Это Кира знала и без него – газеты читала, телевизор смотрела, да и самостоятельная способность делать выводы из происходящих событий была ей присуща в полной мере. Папа даже считал, что она чересчур интересуется тем, что происходит, как он говорил, в нынешнем убогом социуме.

– Что нам до всей этой их мышиной возни? – морщился он, если Кира, забывшись, начинала ему пересказывать прочитанную в газете историю о приватизации какого-нибудь завода или о чем-нибудь еще в этом духе. – Страной пришли править хамы, и ничего, кроме хамства, они в этой стране утвердить не могут. Завод при них развалится, как развалилась филологическая наука. А мелкие подробности этого развала меня не интересуют.

И Кира умолкала. А что она могла сказать? Институт мировой литературы, в котором работал папа, а раньше и бабушка, действительно влачил жалкое существование, и это было страшно обидно, потому что Кира любила этот институт с детства, с того дня, когда бабушка впервые привела ее в старинный особняк с колоннами на Поварской улице, и Кира сразу же поняла, что здание это очень красивое, потому что оно настоящее.

И пьяного Ельцина, дирижирующего оркестром в Германии, действительно хотелось назвать только хамом и никак иначе.

Но что-то в папиных словах было не то, а что, она не знала.

– «Не то» в словах твоего папы заключается в том, что он, палец о палец не ударив, с завидной регулярностью уходит в запой, пока вы с мамой пытаетесь вырывать у жизни из горла медные копейки ему и себе на прокорм, – сказала бабушка, когда однажды у них с Кирой зашел об этом разговор. – И совершенно напрасно вы это, кстати, делаете.

– А что ты нам предлагаешь? – пожала плечами Кира. – Всей семьей на твою пенсию жить?

– Вам я ничего предложить не могу, к большому сожалению. А сыну моему что-либо предлагать, к еще большему моему сожалению, бесполезно. Твоей маме просто не следовало выходить за него замуж и тем более рожать от него ребенка.

Любая другая бабушка добавила бы к этому заявлению хотя бы «не обижайся». Но бабушка Ангелина считала пустые экивоки излишними.

– С речными портами вляпался я тогда страшно, – сказал Длугач. – В такие убытки влетел – мама не горюй.

Кира вздрогнула – его голос ворвался в ее воспоминания.

– Из-за того, что зимой все реки замерзают? – машинально спросила она.

Конечно, она не думала сейчас о проблемах речных портов. Но ведь причина их убыточности – замерзающие зимой реки – была очевидна, вот Кира ее и назвала, раз уж разговор зашел.

– Соображаешь, – заметил Длугач. – Ну да, из-за этого. Как только навигация закрывалась, с портами сразу геморрой начинался.

– С железной дорогой надо было сотрудничать, – рассудительно заметила Кира.

Все-таки работа в издательстве «Транспорт» не прошла для нее зря.

Длугач захохотал. Его смех широко раскатился над темной рекою.

– Соображаешь! – повторил он весело. – Так ведь и я не дурак. И с железной дорогой сотрудничать начал, и автомобильные перевозки обслуживать. Да что там перевозки – мы портовое здание зимой под банкеты сдавали! А что делать, людям-то зарплату и зимой надо платить.

Непонятно было, зачем он ей все это рассказывает. Но рассказ его не вызывал у нее отторжения. Или, может, дело было не в рассказе, а в том, что отторжения не вызывал он сам?

– И чего я тебе все это рассказываю? – В его голосе прозвучало недоумение. – Так что-то – не спалось, воспоминания в голову бросились. Как начинал, как теперь у меня, ну и все такое прочее. Вышел рекой подышать, а тут ты подвернулась.

Подвернулась!.. Это можно было считать обидным. Но бабушка научила Киру не обижаться по пустякам. Она и не стала.

– А медведей здесь нет? – вместо каких-нибудь слов пустой обиды спросила Кира.

– Есть, – ответил он.

– Так что же мы сидим!

Она вскочила с бревна. Длугач взял ее за руку и усадил обратно.

– У них осенью и без тебя еды хватает, – сказал он. – Чего им к жилью близко подходить? Ты их сейчас и захочешь – не увидишь.

– А ты видел? – с опаской поинтересовалась Кира.

– Конечно.

– Близко?

– Почти как тебя.

– Ну да!

– Да. Мы на лодке по Поронаю плыли, а они на дереве сидят. Медвежата, двое. Я, дурак, поближе подплыл – сфотографировать. А тут медведица из кустов.

– И что? – испуганно спросила Кира.

– Пришлось подальше отплыть, – невозмутимо объяснил он. – Ноги пришлось уносить, короче.

– Все-таки я пойду, – сказала Кира, снова вставая с бревна. – Мало ли что им и без меня еды хватает! А вдруг они гурманы?

– Ну, пошли, раз боишься.

Он встал тоже, и они пошли по дороге обратно. Идти с ним рядом было спокойно. Все-таки медведи к нему не подойдут, наверное.

Когда вышли на асфальтированную дорожку, ведущую к Кириному дому, Длугач сказал:

– Отдыхай теперь. Спасибо за компанию.

В тусклом свете фонарей она наконец рассмотрела не только абрис, но и черты его лица. Черты, впрочем, абрису соответствовали: все в этом лице было крупно, даже топорно. Правда, глаза, хоть и маленькие, глубоко посаженные, поблескивали тем блеском, который бабушка Ангелина называла блеском ума.

– А все-таки люди внутри одинаковые, – вдруг сказал Длугач, и Кира поняла, что мысль об этом засела у него в голове, когда она рассказывала ему о лингвистике и Вавилонской башне.

Ей стало смешно и радостно от того, что, оказывается, в голове у него так долго обдумывалось что-то, вызванное ею, и что именно ей он эту свою долгую мысль теперь высказывает.

– С чего ты взял, что одинаковые? – спросила она, улыбнувшись.

Теперь, под фонарем, ее улыбка была, конечно, уже заметна ему, но она знала, что ее улыбка его не обидит.

– Вот пустые сковородки все в духовке держат. А почему? – спросил он. – Не знаешь? Да потому что внутренне все люди одинаковые.

Вот это да! В парадоксальности мышления ему не откажешь. Кира засмеялась.

– Не так, что ли? – пожал плечами он.

– Так, – кивнула она. – Сама бы я ни за что до этого не додумалась. Мне весело стало, что ты додумался, и я засмеялась.

Он окинул ее таким внимательным взглядом, как будто что-то оценивал в ней, и, ничего больше не сказав, пошел по дорожке в противоположную от ее дома сторону. Кира вздохнула. Ей было жаль, что он ушел. Она с удовольствием поговорила бы с ним еще о чем-нибудь – о медведях, о сковородках или о чем-то совсем новом, другом.

Но время, отведенное им на разговор с нею, было окончено. Что ж, с ней все и всегда так обходились, ничего особенного.

Кира посмотрела ему вслед, но он уже скрылся за углом соседнего дома, и даже тени его она не увидела.

Глава 8

– Кому суеверия, а кому народная мудрость. Во всяком случае, всё сбывается. Я однажды на охоту шел – сова так ухала, даже не по себе стало. Я тогда и понятия не имел, что это значит.

– А что это значит?

– Удачи не будет, вот что. Если по дороге на охоту сова ухает или филин, можно домой возвращаться, все равно никого не подстрелишь. Мудрость, я ж говорю, народная. А если охотничью собаку сглазили, то надо самому выкупаться и собаку выкупать.

– В чем?

– Что – в чем?

– Выкупаться в чем?

– В речке. Или в озере. Что найдешь. Это вообще сто процентов помогает.

Кира слушала все эти разговоры вполуха. Во-первых, она не интересовалась сглазом охотничьих собак, а во-вторых, считала, что пьяные разговоры интересными быть не могут.

В любом разговоре она больше всего любила тот момент, всегда неожиданный, когда появляется у говорящих совершенно новый взгляд и на предмет разговора, и на мир в целом. Но она давно уже заметила, что такой момент может наступить только во время совершенно трезвого разговора. Если же люди беседовали, выпив даже совсем немного, то иногда они становились человечнее, всегда раскованнее, но вот эта искра Божья – искра нового взгляда, открытия, даже откровения, – проскочить между ними не могла. Почему так, Кира не знала, но наблюдение это было ею проверено не раз и всегда подтверждалось.

И этот разговор на берегу бухты Тихой не был исключением. Батарея опустошенных бутылок свидетельствовала о том, что он пьяный, а темы – блуждающие, довольно бестолковые – о его необязательности, случайности для всех, кто в нем участвовал. Вдобавок и наелись все так, что сколько-нибудь серьезная работа мысли исключалась напрочь. После трех огромных крабов и полсковородки морских гребешков, которых Кира поглотила лично, думать она и сама была не в состоянии, и от других этого не ожидала.

Поэтому она сидела на бревне у костра, смотрела то на морскую рябь, то на песок, усыпанный неровными клочьями морской капусты, то на берег, поросший шиповником, и если приходили ей в голову какие-то мысли, то не свои, а чеховские. Что сахалинский этот берег прекрасно обходится без человека, и есть в этом что-то зловещее, хотя в самом пейзаже ничего зловещего нет, и выглядит он буднично, совсем обыкновенно с этими вот зелеными обрывками капустных листьев и всяким бестолковым морским сором на плотном песке у воды.

В Тихую бухту журналистов вывезли на прощальный пикник. Кира уже не чувствовала себя сомнамбулой: привыкла к сахалинскому времени. Потому и насладилась дарами дальневосточного моря до икоты и до склонности к элегическим несамостоятельным мыслям.

Впрочем, одна мысль была самостоятельна, отчетлива и очень ей неприятна.

Кира думала о Викторе Длугаче.

А неприятно ей это было потому, что после того случайного ночного разговора в голове у нее сложилась картинка, ничего общего не имеющая с действительностью.

На этой картинке Виктор Длугач выглядел если не принцем на белом коне – до такой беспросветной дурости Кира не доходила, – то все-таки весьма загадочной, а значит, романтической личностью. Ее будоражила его сдержанность, которая казалась ей там, внутри придуманной картинки, верным признаком значительности. Она пыталась себе говорить, что немногословие может являться лишь признаком отсутствия мыслей, но сразу же вспоминалось, какими парадоксальными и живыми были те мысли, которые он высказывал вслух, и убеждать себя в его заурядности становилось после этого бессмысленно.

На придуманной картинке придуманный Виктор Длугач относился к ней, Кире, с каким-то особенным вниманием и даже старался разглядеть в ней некие особо выразительные внутренние качества, которые вследствие ее маловыразительной внешности никакой другой мужчина разглядеть не мог.

В общем, с жизнью эта прелестная картинка не имела ничего общего, и сознавать, что она так глупо засела у нее в голове, было Кире крайне неприятно.

Ум у нее был здравый, способность к анализу фактов – повышенная, и благодаря этим своим качествам она сознавала, что нагромоздила турусы на колесах вокруг совершенно постороннего мужчины, который всего-навсего поговорил с ней бессонницы ради. Она не чувствовала себя похожей на романтическую девушку Татьяну Ларину, и влюбляться в первого же Онегина, который посетил ее в глуши забытого селенья, не было у Киры никаких причин.

Поэтому она сердилась и на дурацкую картинку, которая никак не хотела удаляться от ее мысленного взора, и еще больше – на то, что ей хочется снова увидеть Виктора Длугача.

«Ну на что он мне сдался? – с досадой думала Кира, стараясь не доводить свою мысль до логического завершения: что скорее это она ни на что не сдалась Длугачу. – При луне под ручку гулять, вдохновенные разговоры вести? Или на бревнышке целоваться?»

Представить его ведущим вдохновенные разговоры было так же трудно, как целующимся с Кирой. Да, собственно, она с трудом могла себе представить за этим занятием не только Виктора Длугача, но кого бы то ни было вообще.

Мужчины были безнадежной частью Кириной жизни. Ее отношение к себе не стоило считать комплексом неполноценности, она всего лишь правильно оценивала свою внешность и свой характер. Причем все ей стало на этот счет понятно так давно, что теперь уже не вызывало даже легкой печали.

Уродиной себя Кира не считала, но отдавала себе ясный отчет в том, что ее внешность не может вызывать интереса у мужчин.

И могла ли она не понять этого еще в детстве? Достаточно было даже самого краткого сравнения с подругами. Никогда в ней не было ни бесспорной красоты, как у Саши Иваровской, ни резкой, интригующей оригинальности, как у Любы Маланиной. А то, что Кира поучает всех и вся по любому поводу и ничего не может с собой в этом смысле поделать, из всех мужчин не вызывало раздражения, кажется, только у Федора Ильича, да и то потому, что он с детства к этому привык.

Но к ее поученьям-то еще прислушаться надо, а для этого необходимо хотя бы беглый взгляд на нее бросить. Беглый же взгляд сразу показывал, что внешностью Кира напоминает взъерошенную курицу: волосы какие-то пестрые и торчат, будто перья, а фигура вследствие глубокого отвращения к физкультуре и спорту весьма далека от совершенства – попросту говоря, напоминает колобок.

Когда девушка с такой внешностью еще и высказывает об окружающих какие-то жесткие мнения, к тому же им в лицо, то она не должна ожидать, что кто-нибудь из этих окружающих проявит к ней мужской интерес.

Кира и не ожидала. То есть ожидала, конечно, но лет до четырнадцати; тогда у нее еще имелись если не иллюзии, то что-то вроде надежд. Во всяком случае, тогда Кира полагала, что, попади она в новую, не из одноклассников состоящую компанию, и какой-нибудь мальчишка обязательно обратит на нее внимание. Но первой же поездки в летний лагерь – папа не одобрял для дочки коллективного отдыха, поэтому такая поездка только в четырнадцать лет и случилась по Кириному личному настоянию, – оказалось достаточно, чтобы развеять эти надежды. Кажется, даже начальница лагеря имела больше шансов на мальчишечий интерес, потому что она была пикантной толстушкой, а Кира – просто толстушкой.

Конечно, она переживала по этому поводу, пока бабушка не объяснила ей, почему переживать не стоит. Это объяснение показалось Кире убедительным.

– Твоя внешность – надежная страховка от глупой девичьей спешки, – заявила бабушка. – У хорошеньких девушек первые ухажеры появляются в том возрасте, когда ничего еще не ясно ни в себе, ни в жизни, ни в будущем. И неопытное сомнение девицу гложет: а вдруг именно этот и есть самый-самый, вдруг никто получше не обратит потом внимания, вдруг этот вообще окажется первым и последним, кто внимание обратил? И скорее к нему – и скорое разочарование. А у тебя такой поспешности не случится, потому что на тебя в глупом юном возрасте никто и не взглянет. А к тому времени, когда взглянет, ты уже и ума набраться успеешь.

Что ж, бабушка была в своем прямолинейном репертуаре. И насчет внучкиной юности не ошиблась: тогда на нее действительно никто из мальчишек не обращал внимания. А вот в дальнейшем… Вроде Кира к тридцати годам уже и ума набралась достаточно, а внимания ей мужчины уделяли столько же, сколько и раньше, то есть нисколько.

И вполне ведь она к этому привыкла. Так что же вдруг погрузилась в пустые мечтания о человеке, который для внимания к ней уж точно менее всего приспособлен?

Он вообще ни в чем не был для нее приспособлен. Кира была неопытна, но проницательна, а потому одного взгляда на Длугача, даже в полутьме, было ей достаточно, чтобы это понять.

Он отличался от нее коренным образом.

Она очень хорошо помнила, когда впервые заметила, что между людьми есть вот именно это, коренное различие, о котором не принято говорить, но которое между тем осознается всеми, кто наделен способностью что-либо осознавать.

В тот год Кира проводила лето на даче с бабушкой, а мама и папа приезжали на выходные, но не каждую неделю, а только если у папы было для этого настроение.

Взять с собой в Кофельцы внучку бабушка согласилась в этом году впервые, потому что Кире исполнилось пять лет, она научилась бегло читать, и это стало для нее главным делом, не оставляющим места для шалостей. Впрочем, она и раньше не была шаловлива, но раньше, до чтения, ей требовалось уделять, по бабушкиному мнению, слишком много внимания.

– У вас с Леней все равно нет ни одного осмысленного занятия, – спокойно заявляла она все прошлые годы Кириной маме. – Вот и выращивайте по крайней мере младенца, все-таки хоть что-то полезное. А я не вижу ни одной причины, по которой вам было бы необходимо спихнуть ребенка на меня.

В своих решениях бабушка была тверда, и сколько мама ни сетовала на ее невыносимый эгоизм, – Кира проводила лето за летом в городе, а если приезжала с родителями на дачу, то ненадолго, потому что папа согласен был терпеть природу не дольше недели кряду, после чего сбегал обратно в Москву, а мама не хотела оставлять его одного, поэтому сразу же отправлялась вслед за ним, и Кире приходилось отправляться тоже.

Но к пяти ее годам это казавшееся незыблемым положение переменилось. Едва ли потому, что бабушка дала слабину – скорее потому, что сочла Киру достаточно взрослой для самостоятельной жизни.

В первую неделю бабушка к внучке только приглядывалась: ест ли все, что дают, моет ли ноги перед сном, не убегает ли неизвестно куда, не галдит ли целый день?

Наверное, Кира оправдала ее ожидания – знаком этого стало поручение ходить по утрам в деревню за молоком. Раньше за ним ходила тетя Нора Маланина, Любина мама, она же и убиралась в доме у Тенета – зимой в Москве, а летом на даче. Но с водворением в Кофельцах Киры бабушка заявила, что за молоком девочка в состоянии ходить сама, и взрослых этим нагружать больше не требуется. Кира с детства была спор-щица, но с детства же привыкла не спорить по пустякам – и отправилась в деревню к утренней дойке.

Молоко брали у тети Вали Ветчинкиной; она жила в крайнем доме на деревенской улице, ближе всех к дачному поселку. Подойдя к покосившемуся забору, Кира остановилась в нерешительности: с заднего двора доносились такие пронзительные крики, словно там кого-то убивали.

«Может, не ходить?» – опасливо подумала она.

Но рассудила, что стыдно будет не выполнить первое же бабушкино поручение, и все-таки отворила калитку и вошла во двор.

Она обошла дом, такой же косой, как забор, и чуть не столкнулась нос к носу с тетей Валей. Та никого не убивала, а просто кормила кур. Ее сын, десятилетний Колька, колол дрова; на него-то как раз и кричала тетя Валя.

– Крапивы свиньям насечь… твою мать… силосу для коровы выписали… курей… – услышала Кира.

Что означает этот набор слов – может, тетя Валя ругает Кольку? – было непонятно. А если тебе что-то непонятно, значит, надо спросить, это Кира давным-давно знала.

– Здравствуйте, тетя Валя. А почему вы кричите? – громко произнесла она.

Тетя Валя замолчала и удивленно посмотрела на Киру.

– Кого? – спросила она.

Колька смотрел на Киру и улыбался. И взгляд его, и улыбка были какие-то странные. Потом он засмеялся, замахал руками и пошел со двора, что-то бормоча.

– Я за молоком пришла, – не дождавшись ответа, сообщила Кира. – Я Ангелины Константиновны Тенеты внучка и теперь всегда буду сама за молоком приходить.

– Ага, ну да, – закивала тетя Валя. И истошно заорала: – Колька!.. Твою мать!.. Принеси молоко, там в сенях банка! Только что подоила, тепленькое, – добавила она уже без всякой истошности в голосе. – Пейте на здоровьичко.

– Спасибо, – сказала Кира.

Ее удивило, что тетя Валя не только не ответила, почему кричит, но, кажется, даже не поняла, о чем ее спрашивают.

Но долго об этом размышлять Кира не стала. Банка оказалась тяжелая, к тому же идти надо было осторожно, чтобы не пролить молоко, и это занимало ее внимание всю дорогу до дому.

Однако разобраться, в чем тут дело, было все же необходимо. Поэтому сразу по возвращении домой Кира спросила:

– Бабушка, а почему тетя Валя Ветчинкина все время кричит?

– Она не кричит, – усмехнулась бабушка. – Она так разговаривает. Ей кажется, что она разговаривает совершенно нормально. Не умеет она по-другому.

Бабушка взяла у Киры банку, плеснула молока в эмалированную миску, выпустила туда же четыре яйца и начала взбивать омлет. Омлет этот был особенный – готовился по рецепту французского повара Эскофье, который придумал его для Сары Бернар. Секрет состоял в том, что на вилку насаживался разрезанный зубчик чеснока, вследствие чего у омлета получался лишь легкий чесночный запах, но не чесночный вкус.

– Как же тетя Валя разговаривать по-другому не умеет? – рассудительно возразила Кира. – У нее все слова такие же самые, как у тебя и у меня. Но ты же не кричишь, и я не кричу. Почему тогда она кричит?

– Потому что она не такая, как ты и я, – ответила бабушка.

– У нее другой характер?

– Дело не в характере. Она вообще другая. Во всём. Вот я смотрю на цветок и ясно вижу, что лепестки у него белые. А она смотрит – и так же ясно видит: черные. И объяснить ей, что она ошибается, невозможно.

– А лепестки точно белые? – уточнила Кира.

– Точно.

– Значит, можно ей объяснить, – уверенно сказала Кира.

– Нельзя, – так же уверенно возразила бабушка. – Ну как ты ей объяснишь, если у нее зрение по-другому настроено? Что для тебя белое, то для нее черное. Что для тебя крик, то для нее обычный разговор. И глаза ты ей свои не вставишь, и не переделаешь ее ни в чем. От таких, как она, надо просто держаться подальше.

Тогда Кира все-таки не согласилась с бабушкой, да вообще-то и не поняла, о чем та говорит. Но вся дальнейшая жизнь в Кофельцах – и в тот год, и во все следующие – убедила ее в бабушкиной правоте незаметно, однако твердо.

Ей было, например, жалко Кольку Ветчинкина, потому что он родился больным: выговаривал только самые простые слова, улыбался бессмысленной улыбкой и не умел даже читать. Но однажды она с удивлением поняла, что в деревне Кольку никто не жалеет, и никто не понимает даже, за что его можно жалеть, и сама тетя Валя не понимает тоже.

Бабушка по этому поводу заметила:

– Так ведь он ничем от них от всех не отличается. Что толку, что они умеют буквы складывать? Все равно их только ценники в магазине интересуют. А к тридцати годам мозги полностью пропьют – вообще никакой разницы с Колькой не будет.

Бабушкины слова вызывали у Киры смущение. Такое разделение людей казалось ей презрительным и неприличным. Но вместе с тем она не могла не видеть, что разделение есть, что оно не глубокое даже, а коренное, сущностное, и как к нему ни относись, а существует оно объективно.

Но в чем оно состоит, Кира не понимала, даже когда ей было уже не пять лет, а пятнадцать. Проще всего было, конечно, сказать, что черта проходит между деревней и городом. Это было очевидно, но именно потому вызывало у Киры недоверие: она не признавала простых ответов на сложные вопросы.

Получить ответ одновременно и сложный, и точный можно было только у одного человека – у бабушки.

– Разделение очень простое, – сказала та, когда Кира наконец подступилась к ней с вопросом. – Проходит по линии духа. Для одних людей ценности духа – действительно ценности, для других – непонятный сор, который либо не интересует, либо раздражает и вызывает желание его уничтожить. Красивый предмет – сломать, умного человека – унизить. Они даже внешне легко узнаются, эти люди: топорно сделаны. Я, кстати, подозреваю, что их предки произошли не от Адама.

– А от кого? – с интересом спросила Кира.

– Может быть, в самом деле от обезьяны. Во всяком случае, к тому моменту, когда Бог пять тысяч лет назад создал Адама по своему образу и подобию, какие-то человекообразные существа на Земле уже существовали. Швырялись камнями в зверей и выкапывали коренья палкой-копалкой. После неандертальца и кроманьонца – обрыв, никакого связующего звена. А потом вдруг начинается человек культуры. Обработка бронзы, архитектура, живопись… Любовь, я думаю, тоже только с Адамом и Евой появилась, прежним существам простого совокупления хватало. Как и их потомкам.

Бабушка кивнула в сторону деревни, где как раз гудела свадьба. Музыка громыхала так, что даже здесь, на веранде дачного поселка, с трудом можно было расслышать друг друга, а в самой деревне, судя по крикам, уже начиналась драка.

– Ба… – задумчиво проговорила Кира. – Но ведь это же надменно. Вот так про людей думать.

– Ну и что? – Бабушка пожала плечами. – Я имею право на свою надменность. Я приложила немало усилий для того, чтобы как можно больше походить на человека, и совершенно не обязана быть на равных с тем, кто либо никаких усилий к этому не приложил, либо приложил их в обратном направлении. И вообще, дело не в надменности как таковой, а в том, какие выводы человек из своей надменности делает. Какой образ жизни для себя выбирает. Вот твой папа, например, тоже надменный, но его жизненный выбор не вызывает у меня одобрения. И все-таки у нас с тобой нет причин ставить себя на одну доску с примитивными существами.

У нас с тобой!.. То, что бабушка говорит о ней и о себе вместе, наполнило Киру гордостью. Она всегда хотела быть похожей не на папу и не на маму, а именно на бабушку с ее умом, ироничностью и резкостью суждений. В резкости она, наверное, и стала на нее похожа, но вот бабушкиной самодостаточности у Киры не было ни в детстве, ни в юности, и в тридцать лет не появилось тоже.

Как это сочетается с ее очевидной для всех независимостью, даже самоуверенностью, Кира и сама не понимала. Но одиночество было для нее так мучительно, что даже уединение порой бывало ей не в радость, хотя в уединении-то она нуждалась всегда.

– В общем, время мы тут провели шикарно! – услышала Кира Элинин голос.

Она встрепенулась. Да, никакого нет сейчас уединения. Она на Сахалине, в бухте Тихой, и вокруг полно людей.

– Особенно морская рыбалка удалась, – сказала Элина. – Придется теперь воспевать господина Длугача устно и письменно. Между прочим, где он?

Элина стояла на большом валуне. В одной руке у нее был пластиковый стаканчик с вином, в другой – крабья клешня. Два огромных красных краба лежали у нее на плечах наподобие погон. Фотограф Денис стоял перед нею и фотографировал ее в этом экзотическом виде.

– Длугач в Москву улетел, – ответил он.

– Ради прощального пикника мог бы и задержаться, – скривилась Элина.

– Новая труба куда-нибудь позвала, – усмехнулся Денис. – Мы-то в его бизнес-плане уже отработанный пункт.

Элина бросила в костер обломки крабьей клешни, допила вино и, спрыгнув с валуна, подытожила:

– Лично я бы ему дала. Шарм у него хоть и топорный, но все же имеется.

– Кроме шарма, у него еще и жена имеется, – заметил Денис. – И любовница.

– Одна? – деловито поинтересовалась Элина.

– Я про одну слышал. Но не утверждаю, что это все. Почему двух или трех не завести, если средства позволяют?

– Вот и я о том же, – согласилась Элина. – Почему бы ему не взять в любовницы меня? Я бы его сильно облагородила.

«Ну не дура? – сердито подумала Кира. – Размечталась!»

Не об Элине, конечно, а о себе, о себе она это подумала. Именно что только круглой дуре могли прийти в голову все те мечтания, которые вертелись в ее воображении под гул морских волн и пустого людского разговора.

С шоссе послышался гудок – подъехал автобус. Прощальный пикник был окончен. Кира встала с бревна, на котором сидела поодаль от костра, и не оглядываясь пошла прочь от моря и от людей.

Глава 9

«Все-таки глупо, что я не курю. Даже на это у меня не хватило безрассудства».

Кира стояла на лестничной площадке у высокого, во всю стену окна, выходящего на Старопанский переулок. Пора было возвращаться в свою комнату под крышей и садиться за компьютер, на экране которого висела перед нею очередная статья. А если бы курила, то можно было бы стоять вот здесь, у окна, с сигаретой и смотреть на прекрасные фасады соседних домов, на медленные хлопья снега, которые опускаются на лица кариатид с такой лаской, на какую не способен человек, и думать о счастье.

Хотя – ну что о нем думать понапрасну? И хорошо, что она не курит.

Кира отвернулась от окна и пошла по просторной лестнице вверх, к себе под крышу.

Когда она вошла в комнату и подошла к своему столу, то остолбенела.

На столе лежал букет цветов. Когда Кира уходила обедать, никакого букета не было. Его появление было так же ослепительно, как и нелепо.

Она удивленно огляделась.

– Тебе, тебе, – встретив ее недоумевающий взгляд, сказала Матильда. – Как только ты ушла, курьер принес.

– А от кого? – совсем уж глупо спросила Кира.

– Тебе лучше знать! – ядовито заметила Софья Власьевна.

Она была старейшей сотрудницей издательства «Транспорт», и сколько работала в нем, столько сидела в этой комнате. Когда Кира только пришла сюда работать и впервые услышала ее имя и отчество, то не сумела сдержать дурацкий смешок: Софьей Власьевной у диссидентов называлась советская власть, и эта, настоящая Софья Власьевна всем своим монументально-обветшалым видом советскую власть напоминала. Наверное, она сразу поняла причину Кириного смеха, потому что бросила на нее уничтожающий взгляд и с тех пор ненавидела ее всеми фибрами души, если таковая имелась. Кира не обращала на эту ненависть внимания. Да и на саму Софью Власьевну тоже. Обращаться к ней по работе не было никакой необходимости: все ее навыки и знания давно устарели, а приобретать новые она не хотела. Кира не то чтобы презирала таких людей – просто не считала нужным учитывать их существование.

Но сейчас ей было не до Софьи Власьевны. Букет сиял перед нею. Он был такой большой, что занял весь стол, даже массивный убогий монитор был за ним не виден. Цветы в этом букете были такой очевидной дороговизны, что Кира не могла припомнить среди своих знакомых никого, кто мог бы ей такое прислать.

«Может, та дамочка из Ижевска, которой я отзыв о диссертации написала?» – мелькнуло у нее в голове.

Но эта мысль была слишком уж глупой. Отзыв она написала два месяца назад, и с чего бы вдруг диссертантка спохватилась только теперь, и с чего бы ей дарить какой-то посторонней Кире букет ценой в месячную зарплату?

Она с опаской потрогала лепестки неизвестных крупных ярко-красных цветов. Лепестки были свежие, но какие-то неживые, будто лаком покрытые. И бумага, которой был обернут букет, была чересчур золотая – весь Кирин вкус против такой взбунтовался бы. Если бы она могла сейчас о чем-то спрашивать свой вкус.

Между венчиками цветов была вставлена записка. Кира вынула ее и развернула – это был неровно вырванный из блокнота листок.

«Жду вас сегодня в 20.30 у себя в офисе. Виктор Длугач», – было написано на нем.

И адрес – на Пятой Парковой улице.

Почерк был крупный, буквы словно топором вырублены. Кира смотрела на записку так, словно она была написана по-китайски. Тон ее был деловой, вид – небрежный. Что означает приложенный к ней букет, было вообще непонятно.

Кира не помнила, как прошел ее день до вечера. Обычно она уходила домой ровно в шесть, но сегодня медлила, оправдываясь перед собою тем, что надо отредактировать целую кучу статей, а две из них и вовсе переписать, потому что их авторы не понимают в предмете своей деятельности ни уха ни рыла, да вдобавок и русским языком едва владеют…

В половине восьмого она выключила компьютер и растерянно огляделась. Комната была пуста. Конечно, ведь рабочий день был давно окончен, а в издательстве «Транспорт» не было ни одного энтузиаста, готового работать сверх нормы. Да и необходимости такой не было: журналы выходили раз в месяц, готовились неспешно, а зарплата сотрудников не предусматривала трудового порыва.

«О чем я думаю? – Кира досадливо покрутила головой. – Иду я к нему или не иду, вот о чем думать надо».

Собственно, думать об этом было уже некогда. Времени оставалось ровно на то, чтобы доехать до «Щелковской» и найти офис Длугача на Пятой Парковой.

«И что у меня вообще-то за причина не ездить? – думала Кира, уже идя по Старопанскому к метро. – Скорее всего, статью мне хочет заказать. Что-нибудь рекламное. Наверное, та, что я после Сахалина написала, ему понравилась, вот и… На свидание, во всяком случае, так не приглашают».

Какое отношение имеет к заказу статьи дорогостоящий букет, этот вопрос Кира мысленно обходила.

По адресу, указанному в записке, обнаружился не дом, а длинный бетонный забор. Кира долго шла вдоль него, пока нашла железную калитку и будку с охранником. Охранник спросил, к кому Кира идет, кивнул и пропустил ее через турникет, даже документов не посмотрел. Держать на входе охранника с такими функциями было довольно глупо. Ну да не глупее, чем присылать записки с цветами.

В феврале темнело рано. В тусклом свете фонарей территория за забором напоминала завод-скую. Корпуса, высящиеся на ней, похожи были на цеха.

Но когда Кира вошла в главный корпус, на который указал ей охранник, то про цеха забыла сразу же. Ей не поверилось даже, что за дверью остался производственный пейзаж совершенно советского вида.

Хоть она и бывала за границей, но конторы там, конечно, не посещала, все больше музеи. Однако по всему, что знала о современном деловом мире, могла предположить, что офис какой-нибудь крупной европейской или американской корпорации выглядит так, как вот это вот великолепие – стеклянное, металлическое, мраморное. Или не мраморными были здесь полы, а гранитными?

Впрочем, особо любоваться сверкающими плитами просторного холла Кире не пришлось: сделав всего два шага от двери, она самым дурацким образом шлепнулась на пол, потому что к подошвам ее сапог пристал снег, и ноги разъехались на гладкой поверхности.

Да еще цветы эти дурацкие! Кира поскорее вскочила, подняла с пола букет и подошла к барышне, сидящей за стойкой. Улыбка у барышни была такая, словно ее специально тренировали месяца два; Кира представить не могла, чтобы человек мог родиться с умением так улыбаться. Барышня охотно приняла букет, заверила, что поставит его до Кириного возвращения в воду, хотя Кира ее об этом не просила, и сообщила, как найти кабинет Виктора Григорьевича.

Все это было неожиданно, непривычно и происходило будто бы не с нею. Но досада, которую Кира чувствовала после своего дурацкого падения на пол, была сильнее, чем неловкость.

Ну да, конечно, именно из-за этой досады она не испытывала ни малейшей неловкости, когда шла через холл под каскадами люстр, поднималась в металлическом лифте и открывала дверь кабинета, такую массивную, словно за ней сидел президент какой-нибудь страны.

Она уже не понимала, зачем сюда пришла – явно не из-за статьи, о которой можно было бы поговорить по телефону, – и ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

Виктор Григорьевич Длугач сидел за таким же массивным, как всё в этом бескрайнем кабинете, столом. Когда секретарша открыла перед Кирой дверь, он пил чай с лимоном из стакана в железнодорожном подстаканнике.

– Привет, – сказал он, указывая на кресло. – Садись. – И отдал распоряжение секретарше: – Чай, кофе, вино, коньяк.

– Вы думаете, я все это буду пить? – спросила Кира, садясь.

Кресло будто по ее фигуре было сделано. Как платье какое-нибудь.

– Что-нибудь будешь, наверное, – ответил Длугач. – Если ты кофе выберешь, то я чай выпью. Или наоборот. А вино и коньяк, если пить и не будешь, то не остынут.

«Трудно ему живется», – подумала Кира.

Слишком много в нем было прагматичности, и слишком быстро проворачивались у него в голове разнообразные варианты поведения. Жить со всем этим не могло быть легко.

– Спасибо за букет, – сказала она. – Только я не очень поняла, почему вы вдруг решили мне его подарить.

– Мне твоя статья про мою малую авиацию понравилась, – объяснил Длугач. – А прочитал я ее только сегодня. Так что букет – не вдруг.

Значит, цветы не странный и неожиданный жест, а просто продуманная любезность. Кире стало грустно. Хотя никаких внятных соображений насчет этих цветов у нее ведь не было. Не в чем и разочаровываться.

– Я вас слушаю, – сказала она.

Секретарша, безупречная немолодая дама, внесла поднос, на котором стояли чайные и кофейные приборы, вазочки с конфетами и печеньем, а также бутылки и рюмки. Длугач дождался, пока она расставит все это на столике возле Кириного кресла. Когда секретарша вышла, он сказал:

– Я купил газету «Экономические материалы». Захирелый такой листок. Может, слышала.

– Слышала, – кивнула Кира. – Газета никакая, но банк данных хороший. Мы у них разные сведения берем.

– Она должна стать лучшим экономическим изданием в стране, – сказал Длугач. – Ладно, для начала – в числе лучших.

– Но ведь сейчас кризис, – сказала Кира. – Все, наоборот, закрываются.

– Все меня не интересуют. Моя газета не закрывается, и я тебе предлагаю быть ее главным редактором.

– Вы с ума, что ли, сошли? – пожала плечами Кира. – Или издеваетесь?

На человека, способного шутить, он похож не был. Никаких других оснований для его слов она отыскать не могла. Слова эти были так нелепы, что даже не удивили ее.

– Конечно, придется подучиться, – не обидевшись на ее вопрос и даже, кажется, его не услышав, сказал он. – Административного опыта у тебя, я так понимаю, никакого. Но понятие, судя по статье, есть. И личные задатки правильные. Поработаешь – сама поймешь, чего тебе не хватает. И подучишься.

«Да всего мне не хватает! – чуть не выкрикнула Кира. – Чему – подучусь?! Я же вообще ничего не умею!»

Но одновременно с этими внутренними словами она с некоторым удивлением услышала, что произносит совсем другое:

– Вам не кажется, что для вас это слишком большой риск – брать на такую должность сотрудника без опыта?

– За меня не беспокойся, – усмехнулся Длугач. – И прямо сейчас можешь не отвечать. Но к завтрему решай.

Его рассудительность объяснялась, вероятно, крестьянским происхождением. Это «к завтрему» прозвучало в его устах естественно, без всякого оттенка фольклорности.

Кира удивлялась, что думает сейчас не смятенно и лихорадочно, а здраво и внятно.

Она взвешивала свое будущее на мысленных весах. Отказаться от должности, к которой совсем не готова, было бы разумно. Но такой отказ означал бы, что в будущем у нее только прозябание. Жалкая участь.

– У меня нет необходимости обдумывать ваше предложение, – сказала Кира. – Я согласна.

Длугач смотрел на нее маленькими, глубоко посаженными глазами. Непонятно было, что означает его внимательный взгляд. Кажется, он снова оценивал ее. Как на Сахалине тогда, ночью у реки Поронай. Но что он хотел в ней оценить? Кира не знала.

– Хорошо, – сказал он. – Ты мне нравишься все больше.

Он сказал это буднично, совсем без выражения. Но у Киры дыхание занялось от его слов. Что-то в нем было основательное, существенное, и это существенное обращено было сейчас на нее и наполняло ее счастьем.

Да, тем самым счастьем, о котором она так бесплодно размышляла сегодня, стоя на лестнице у огромного шехтелевского окна. Наверное, она просто карьеристка, раз для счастья ей достаточно всего-навсего делового предложения, пусть и заманчивого.

– Послезавтра придешь на совет директоров, – сказал Длугач. – Подготовься – будут с тобой беседовать. Решать все-таки им. У меня тут не диктатура. Си-ви пришлешь завтра утром. На адрес секретаря.

– Что такое си-ви?

– Ну, резюме. Биография.

– Пришлю, – кивнула Кира. – Я могу идти?

– Можешь, – усмехнулся он. – И можешь пока без спросу. Ты у меня еще не работаешь.

– До свидания.

Кира встала и вышла из кабинета. Она не понимала, что не позволяет ей оглянуться на Длугача, – гордость или растерянность.

Глава 10

К тому времени, когда Кира входила в свой подъезд, она испытывала уже одну лишь растерянность – определенно.

Одновременная странность и будничность того, что с ней произошло, угнетала ее. Ведь это, надо понимать, решающий поворот ее жизни? Тогда почему он случился так обыкновенно?

«Да ведь в моей жизни просто не было еще решающих поворотов, – вдруг догадалась она. – Откуда же мне знать, как они случаются?»

Эта мысль была такой здравой, что успокоила Киру.

Родителей дома не было.

«Мы в театре. Потом идем в ресторан отмечать премьеру», – сообщала записка, оставленная мамой на подзеркальнике в прихожей.

Несмотря на папины депрессии, их с мамой жизнь была довольно насыщенной. Или, во всяком случае, светской: папу вечно приглашали на какие-нибудь премьеры, концерты, литературные вечера.

Кире было не очень понятно, почему разных, заметно отличающихся друг от друга режиссеров, писателей и даже композиторов так интересует его присутствие и его мнение об их творчестве. Она находила лишь одно объяснение: что творческим людям непременно хочется получить одобрение именно у тех, кто может высказываться о чем бы то ни было только неодобрительно. Папа относился как раз к этой категории – наверное, потому и был нарасхват.

Кира положила букет на подзеркальник рядом с запиской. Несмотря на то что весь день она таскала его под снегом и роняла на пол, ни один цветок не увял и даже не пожух.

Присмотревшись к букету теперь, в спокойной обстановке, она уверилась в его полнейшей безвкусице. Да, все эти герберы, розы, лилии и еще какие-то мелкие пестрые цветочки были подобраны с одной несомненной целью: поразить воображение дороговизной. К тому же цветов было слишком много, поэтому букет выглядел чересчур монументально. Как кабинет Длугача.

В дверь позвонили. Для родителей еще рано – значит, Сашка. Больше некому прийти поздним вечером: Люба теперь в Тушине с семейством обитает, Федор Ильич уже в Америку уехал, а кроме них… В общем, некому.

Сашка сама была красивее любого цветка в любом букете. Про таких обычно говорят с опасливой назидательностью: «Не родись красивой, а родись счастливой». Но Сашка при своей красоте и на отсутствие счастья тоже не жаловалась. Жизнь ее проходила бурно: то она совершенствовала свое вокальное мастерство в Италии, то давала концерты в Вене, то прилетала в Москву. Здесь она, впрочем, подолгу не сидела: родная столица была ей слишком хорошо известна, чтобы длительно удерживать ее внимание. При этом рядом с Сашкой всегда присутствовали мужчины, демонические или феерические, это уж как на чей взгляд.

Видно, именно ради такой яркой жизни природа и дала ей всепобеждающую красоту.

– Слишком, слишком, – говорила о Сашке бабушка Ангелина. – Пепельные локоны и глаза вполлица хороши только на картинах прерафаэлитов. В обычной жизни это заставляет настораживаться.

– Почему? – удивлялась этой странной оценке Кира.

– Потому что непонятно, для чего такой избыток красоты. С какой целью он явлен, – поясняла она. И добавляла: – А впрочем, может быть, это просто для полноты системы.

– Какой? – спрашивала Кира.

– Системы ценностей. Красивая женщина – безусловная ценность.

– Не знаю, – пожимала плечами Кира. – То есть Сашка, конечно, ценность. Но не потому же, что красивая!

– Потому, потому, – усмехалась бабушка.

– Но красота – это же просто комбинация генов, случайность! – кипятилась Кира.

– Не случайность, а доказательство бытия Божия. Потому и ценность. Абсолютная.

И вот теперь эта абсолютная ценность стояла на пороге Кириной квартиры, держа в руках большую стеклянную банку, в которую что-то было насыпано разноцветными слоями.

– Не спишь? – сказала Сашка, входя в квартиру. – Давай кекс испечем. Так захотелось что-то! Помнишь, как мы на Большой Садовой портвейн покупали и бутылку в лаваш заворачивали, чтобы родители не заметили? Я сегодня вспомнила.

Связь между портвейном, который они в десятом классе действительно заворачивали в лаваш, и желанием испечь кекс перед полуночью уловить было трудно. Но логические связи – это было последнее, что могло иметь значение для Сашки. Не то что ее поступки были нелогичны, просто логика у нее была особенная, прихотливая, и в прихотливости своей, в неочевидности очень увлекательная. Для Киры – точно.

– Ух ты, какой! – Сашка заметила Кирин букет. – Кто тебе подарил?

– Откуда ты знаешь, что мне? – пожала плечами Кира. – Может, папе.

Когда папа время от времени читал лекции на филфаке, это вызывало такой ажиотаж, что восторженные студентки вполне могли подарить ему букет. Запросто!

– Ага! – усмехнулась Сашка. – Букет подарили папе, а смятение в глазах – у тебя. Так не бывает. Колись, Кирка – кто?

В темно-серых Сашкиных глазах сверкало уж точно не смятение, а явное любопытство. Да и было от чего: Кире никто никогда не дарил цветов. Ни разу в жизни. Признаться в этом кому-нибудь было бы в тридцать лет невыносимо стыдно. Но, во-первых, Сашка не кто-нибудь, а во-вторых, ей и признаваться не надо: она сама прекрасно это знает.

– Начальник подарил, – вздохнула Кира. – То есть он не начальник еще, но, может, будет.

– Ну да!

– А что такого?

– Да совсем ничего такого! Каждый начальник каждый вечер дарит каждой своей сотруднице по здоровенному букету. Обычное дело.

– Он мне с предложением на работу его подарил, – возразила Кира. – Просто как любезность.

– Красивый?

– По-моему, ужасный.

– Да ты что!

– А что ты так удивляешься? Сама, что ли, не видишь? Безвкусица полная.

– Да не букет! – засмеялась Сашка. – Начальник – красивый?

– А вот он на букет как раз и похож. Нет, не красивый. Нет.

Сказав это, Кира вспомнила рубленое лицо Длугача, маленькие его внимательные глаза – и почувствовала, как странная горячая волна заливает ее изнутри.

Она не могла думать о нем отстраненно. Она думала о нем со смятением, и именно это смятение сразу разглядела в ее глазах Сашка.

В ответ на Кирины слова она засмеялась и сказала:

– Кирка, не будь дурой! Дай ему – потом разберешься.

– Что значит – дай? – возмутилась Кира. – У него и в мыслях этого нет!

– У всех мужчин это в мыслях есть, – махнула рукой Сашка. – Я в Лондоне книжечку купила, любовнику подарю. Прелестная, скажу тебе, книжечка! Называется «О чем думают мужчины». На первой странице написано: «Мужчины думают о сексе». Со второй страницы по двухсотую – белая бумага.

– Но это же просто шутка. – Кира улыбнулась. – Английский юмор.

– Кирка, клянусь тебе: это чистая правда.

– По-твоему, все мужчины – животные?

– Почему же? Всё, о чем они думают дополнительно, каждый из них может записать на двухстах страницах. В индивидуальном порядке. Но о сексе они думают все. Без исключения. Это их объединяющее качество.

– Ну, я не знаю…

– Так знай. И дай ему сразу же, как только попросит. И постарайся, чтобы поскорее попросил. Все усилия к этому приложи.

– Саш, ну что ты говоришь?.. – смущенно пробормотала Кира.

– Это ты – что? Что ж ты так на ошибки-то скупишься! – воскликнула Сашка. – Тебе тридцать лет, соображаешь? Уже триста пятьдесят раз надо было голову потерять! Не говоря про невинность.

– Но я же не потеряла, – вздохнула Кира. – Ни голову, ни… О чем-то это говорит же.

– Вот и теряй наконец, – распорядилась Сашка. – Красивый, некрасивый – какая разница? Он тебя волнует, это невооруженным глазом видно. А букет, кстати, не такой уж плохой. Только составлен бестолково. Пошли! – Сашка взяла букет и направилась в кухню, на ходу скомандовав Кире: – Принеси две вазы. Нет, лучше три.

Когда Кира вошла в кухню с вазами, Сашка уже сняла с букета золотую бумагу, разобрала его на отдельные цветки и разложила их в три кучки.

– Так-то лучше, – сказала она. – Правда?

Не признать ее правоту было невозможно. Огромный букет, действительно бестолковый, преобразился совершенно. Даже непонятно было, как Кира сама не разглядела в нем таких очевидных возможностей.

Кремовые, лимонные и белые розы, обрамленные прозрачной зеленью, Сашка поставила в бабушкину китайскую вазу.

Желтые, красные, оранжевые герберы перемежались остролистыми блестящими ветками, похожими то ли на свежий лавр, то ли на молодые чайные кусты, – они отправились в обливную керамическую крынку.

Последний букет, в котором лилии сияли нежной белизной среди пестрых полевых цветов – и как только Кира не сообразила, что они именно полевые? – Сашка поставила в вазу муранского стекла.

– Ну вот, – сказала она, любуясь делом рук своих. – Практически букет Офелии. Какие она там цветы перебирала?

– Розмарин. Анютины глазки, водосбор, – машинально ответила Кира. – Рута, ромашки. Богородицына трава. Да ну тебя, Сашка! При чем здесь Офелия?

Сашка засмеялась и пропела:

– «Он встал, оделся, отпер дверь, и та, что в дверь вошла, уже не девушкой ушла из этого угла»! Смотри не утопись только.

Кира не выдержала и расхохоталась. Растерянность и смятение наконец отпустили ее и показались несусветной глупостью.

«Как же я всего этого сама не увидела?» – подумала она, разглядывая три таких разных букета, которые все-таки были – одно, единое.

Сашка тем временем сняла с кухонной полки деревянную миску, высыпала в нее содержимое принесенной с собою стеклянной банки, залила водой из чайника и быстро перемешала длинной ложкой.

Это было давнее обыкновение семейства Иваровских – вот так вот приносить с собой в гости банку, из содержимого которой в минуту можно приготовить тесто, или салат, или даже жаркое. Сашка эту семейную привычку усвоила.

– Это у нас будет кекс, – сказала она, выливая тесто в глубокую чугунную сковороду без ручки, которую успела уже застелить пергаментной бумагой, лежавшей в банке поверх ее сыпучего содержимого. – Через полчаса испечется. – Она задвинула сковороду в духовку и спросила: – Кирка, у тебя вино есть? А то мне лень было в магазин тащиться, а дома только вода в кране.

С тех пор как Сашкины родители перебрались в Швейцарию, где ее папа Андрей Иванович разрабатывал какую-то научную штуку под названием «адронный коллайдер», которое произнести могла одна только Кира, – квартира Иваровских стала выглядеть неуютно. Она словно застыла в воспоминаниях о прошлом. Кира чувствовала это каждый раз, когда приходила туда, и чувствовать это было грустно, потому что прежде здесь не воспоминания жили, а счастье и душа. Даже странно, что Сашка, с ее-то разнообразными фантазиями и, главное, с бьющим через край жизнелюбием, не умела самостоятельно вдохнуть душу в свои же родные стены.

Но, может, дело было только в том, что редко она в этих стенах появлялась.

– Вино в буфете посмотри, – сказала Кира. – А если там нету, то я у папы в кабинете возьму.

Папа держал спиртное в тумбочке своего письменного стола и постоянно пополнял запасы, тщательно при этом следя за качеством напитков. Кира не могла взять в толк, каким образом сочетается в нем паническая забота о своем здоровье с самозабвенной страстью к саморазрушению.

В буфете нашлось токайское, и, пока кекс сидел в духовке, медленно наполняя кухню ароматами ванили и апельсиновой цедры, Кира с Сашкой выпили по бокалу, еще по одному, потом по третьему, и счастье охватило их совершенно; разве что кекс мог бы его еще дополнить.

Сашка говорила, что давно ей хочется поехать в Новый Орлеан и поучиться настоящему джазовому пению, Кира говорила, что обязательно надо это сделать, раз хочется, и тем более давно, Сашка на это говорила, что хочется ей всего так много, что она не успевает за своими желаниями… А Кира думала, что ей вот хочется как раз-таки очень малого, но желание это странным образом заполняет ее всю, и это что-нибудь да значит…

Кирины мысли были так же бессвязны, как их с Сашкой речи, и в этой бессвязности тоже было счастье.

Пока болтали, кекс слегка подгорел, но можно было считать, что он просто подрумянился чуть больше положенного, и съели они его с удовольствием, хотя есть так сытно и сладко на ночь следовало бы считать попыткой самоубийства, для Киры-то уж точно. Но она об этом не думала сейчас ни капельки.

– В общем, ты влюбилась, и это хорошо, – в обычной своей необъяснимой логике подытожила Сашка, отряхивая на тарелку крошки с ладоней.

– Я не знаю, Саш… – жалобно пробормотала вдруг как-то разом опьяневшая Кира. – Меня к нему, конечно, очень тянет. Но это, может, просто секс. Откуда мне знать? Я же про это ничего не знаю, только так – ги… гипо… тетически…

– Совсем ты опьянела, – хихикнула Сашка, – раз длинное слово выговорить не можешь. Ну и ладно! Я тоже пьяная. А как ты хотела про секс узнать? Не попробуешь – не узнаешь.

– Но он… Этот Длугач… Он, понимаешь, совсем другой… Как… Как Колька Ветчинкин – в Кофельцах, помнишь?

– Олигофрен, что ли? – удивилась Сашка. – Ты же говорила, он твой начальник.

– Да нет! То есть да, начальник. Возможный. Но он не потому на Кольку похож, что олигофрен, а потому что… Или не на Кольку, а на всех остальных… Он – другой, понимаешь? Вот мы с тобой одни, и с Любой, и с Царем, а он – совсем другой. У Рубцова стихи есть: «Лучше разным существам в местах тревожных не встречаться». Вот мы с ним – разные существа, я это чувствую, я это даже знаю!

– Сейчас же перестань знать, – приказала Сашка. – Перестань думать – начни жить! Дай ты себе наконец такую возможность. И будешь счастлива. На свидание к нему пойдешь, обязательно выпей, – посоветовала она. – Не вусмерть, конечно, напивайся, а так, для храбрости прими.

– Я и без выпивки храбрая. – Кира почувствовала, что голова у нее откидывается назад и глухо стукается о стенку. – Я его совсем не боюсь… Да. Я его даже хочу, вот что! И… я спать пойду, ладно? – жалобно попросила она. – Ты сиди, Саш, сиди…

– Может, тебе мятной воды сделать? – забеспокоилась Сашка. – А, Кир? А то ты что-то сильно опьянела.

Мятная вода являлась самым легким способом вытрезвления. За ней следовал нашатырный спирт, который следовало разболтать в воде и выпить, чтобы прийти в себя мгновенно. К десятому классу вся их честная компания освоила эти способы не хуже, чем способы незаметной доставки портвейна из магазина домой в обертке из лаваша.

– Не надо, – покачала головой Кира. – Мне хорошо. Мне легко. Я усну и во сне его увижу.

– Раз так, то ладно, – давясь смехом, кивнула Сашка. – Только сильно-то к нему хоть во сне не присматривайся. Закрой глаза и отдайся страсти.

Глава 11

«Снова напиться, что ли?» – подумала Кира.

Она подумала об этом с самым настоящим отчаянием. Все валилось у нее из рук, а взгляд в зеркало доводил до слез. Она не нравилась себе категорически, бесповоротно! И дело было даже не в том, что себе не нравилась, а в том, что сознавала: она не может понравиться никому, потому что производит впечатление абсолютно бестолковое.

Будь Кира советом директоров, она ни за что не доверила бы сколько-нибудь солидный пост женщине, у которой юбка собирается бесформенными поперечными складками и едва не расходится по швам из-за непотребной округлости бедер, а блузка на груди натянута так, что, кажется, вот-вот пуговицы во все стороны брызнут. И на пиджаке то же самое.

Пиджак Кира застегивать не стала: все-таки меньше будет заметно, что он ей тесен. А тесен он ей стал потому, что в издательстве «Транспорт» деловой костюм был ей не нужен, и она сто лет его не надевала. Ну, по крайней мере, месяца два. И это были два зимних месяца, и как всегда зимой, она за это время, конечно, поправилась.

Как назло, обнаружилось это непосредственно перед выходом из дому. Кира выгладила костюм с вечера, но примерить его не удосужилась. И вот теперь пожалуйста, любуйся в зеркало, как твои дурацкие формы его распирают!

Кира уныло провела щеткой по голове. Волосы у нее мало того что были какие-то разноцветные, так еще и лежали странно: и не вились, и ровными не были. Ее прическа являла собою из-за этого нечто вроде торчащих в разные стороны перьев курицы-пеструшки, и что с ними можно сделать, было непонятно. Во всяком случае, Кира этого не понимала.

Она вообще ничего во всем этом не понимала – как одежду выбирать, как причесываться… Она с юности ничего в этом не понимала и уже перестала об этом думать. Есть же в жизни каждого человека какие-то области, которые для него абсолютная терра инкогнита. И ничего, все при этом как-то живут же, просто не лезут в то, чего им понять не дано. Вот и она не лезла в область всех этих одежно-причесочных мелочей, хотя и считалось, что в этом как рыба в воде должна себя чувствовать женщина ее возраста. Не лезла – и ничуть из-за этого не переживала. Пока не оказалось, что женщина эта, то есть она, Кира, претендует на руководящую должность в солидной компании, а значит, обязана уметь прилично одеться по крайней мере на собеседование.

«Может, не ходить? – трусливо подумала Кира. – Я же и так не на паперти отираюсь. Кто сказал, что у меня должна быть какая-то другая работа?»

Но трусость и нерешительность все-таки не относились к главным ее качествам. А напор как раз относился, несмотря на склонность к самоуничижению; такой вот парадокс.

Она сердито отвернулась от зеркала. Не время сейчас копаться в своем сознании и размышлять о его парадоксах!

Когда поезд метро вдруг остановился в туннеле, а потом поехал медленно, рывками, Кира не обратила на это внимания. Это тоже было особенностью ее сознания: обращать внимание лишь на главные, определяющие черты внешнего мира. Подробности движения метропоездов к этому главному явно не относились, а потому в Кирином сознании и не задерживались.

Но когда машинист объявил, что поезд дальше не пойдет, потому что на линии авария, и пассажирам предлагается двигаться дальше наземным транспортом, – она встрепенулась. Этого еще не хватало! Кира ничего в этих краях не знала и понятия не имела, как доехать отсюда поверху до Пятой Парковой улицы.

Она с трудом выбралась из метро. Автобусы и маршрутки уходили битком набитые. Плотная толпа стояла вдоль дороги. Те, кто пробились к проезжей части, отчаянно махали руками проезжающим машинам, остальные бестолково топтались у вереницы киосков.

– Смысла нет тут стоять, – услышала Кира. – Пошли пешком, Кать, по дороге будем машину ловить.

С этими словами женщина лет пятидесяти пошла вдоль дороги, и подруга ее двинулась за ней.

– А к Пятой Парковой в какую сторону? – крикнула им вслед Кира.

– А за нами идите, – ответили они. – Нам тоже туда.

Дожидаться ее женщины, впрочем, не стали. Да и мудрено было ее дождаться: Кира ковыляла медленно, то и дело оскальзываясь на островках льда, не сбитого с тротуара. Ковыляла она потому, что вышла из дому в туфлях.

Обувь была еще одним предметом ее неприятных утренних размышлений.

Критически изучив свои сапоги, Кира поняла, что явиться в таких на собеседование просто невозможно: каблуки у них были стесаны, да, собственно, это и не каблуки были, а танкетка, которую, кажется, во времена маминой молодости называли «манка». Для хождения по зимним московским улицам эта нескользящая «манка» была очень даже удобна, но для того чтобы предстать перед советом директоров… Кира поежилась, вообразив, как она будет выглядеть. Ей представился почему-то сверкающий паркет, и что она стоит одна в центре огромного торжественного зала… Бр-р, даже подумать про дурацкую «манку» неприятно!

Надеть мамины сапоги было невозможно: нога у той была тридцать девятого размера, а у Киры – аристократического тридцать четвертого. Даже аристократизм приходился ей некстати! Да и не сильно-то отличалось качество маминых сапог от Кириных: деньги-то в семье были общие.

Взять с собой приличные туфли на каблуках и переодеться в туалете? Нетрудно догадаться, как глупо это будет выглядеть, когда она, точно первоклашка, начнет возиться со сменной обувью. И куда, кстати, девать пакет с сапогами? Прийти на заседание, держа его в руке? Или попросить улыбчивую рецепционную девушку повесить пакет на гвоздик?

В результате этих размышлений Кира решила, что лучше надеть туфли еще дома. Дойдет как-нибудь от метро, не мерзлота же вечная в Москве.

И вот теперь она ковыляла в туфлях на каблуках по ледяным колдобинам. С одного каблука сразу же сорвалась набойка, и он стал царапать асфальт с отвратительным металлическим скрежетом. Кира представила, как с точно таким же скрежетом она пройдется сначала по мрамору холла, потом по паркету зала – ей все же представлялся именно торжественный зал, – где будет проходить совет директоров… Стало совсем тошно.

Но уже через пять минут оказалось, что сорванная набойка – еще не венец мучений. Кира шла у самой кромки тротуара, то и дело размахивая руками, чтобы привлечь внимание проезжающих машин; так делала не она одна, а вся вереница людей, идущих от метро. От одной машины пришлось отпрыгнуть, потому что неслась она, казалось, прямо на тротуар, на Киру. Прыжок получился неудачный: машина обдала веером грязно-рыжих брызг, а каблук туфли – тот, что был еще с набойкой, – треснул и подломился.

Кира сидела на тротуаре и потирала щиколотку. Туфлю она держала в руке. Каблук лежал рядом на асфальте. Есть ли смысл его поднимать? Наверное, нет.

Странно, что мысли ее вдруг потекли так ровно и спокойно. Да, она наконец почувствовала себя спокойной. Впервые за все это идиотское утро.

«Идти туда смысла, конечно, тоже теперь уже нет, – размышляла она. – Но просто взять и не прийти – неприлично. Я обещала, меня ждут. Надо позвонить и предупредить, чтобы не ждали. Где здесь автомат?»

Она надела туфлю и поднялась с асфальта. Из-за сломанного каблука казалось, что одна нога у нее стала короче другой. Кира огляделась. Телефонного автомата в обозримом пространстве не было.

«Придется все-таки идти», – подумала она.

Следовало поторопиться – времени оставалось в обрез. Кира подняла с асфальта сломанный каблук – может, туфли еще удастся починить? – и собралась уже двинуться дальше по прежнему пути, когда у обочины остановилась машина. Хоть в этом ей наконец повезло! Если можно назвать везением то, что с ней сегодня происходит. Да и разве только сегодня?

Стекло задней дверцы опустилось.

– Почему пешком? – спросил Длугач.

Кира не удивилась его появлению. Она с самого начала это заметила: что воспринимает его появление как нечто само собой разумеющееся.

– Метро сломалось, – ответила она, поспешно пряча за спину руку с каблуком.

– Всё? – поинтересовался он.

– Может, и не всё. Но на «Измайловской» всем сказали выходить.

– Так ты с «Измайловской» пешком идешь?

– Ну да.

– А такси взять?

– Такси не взять. Людей много, все останавливают.

– Про себя надо думать, а не про всех. Садись.

Дверца машины открылась. Длугач сдвинулся влево, освобождая для Киры место рядом с собою. Отказываться было бы глупо: Кира и вообще не любила жеманничать, и тем более странно ее жеманство выглядело бы с учетом того, что она опаздывает к нему же на собеседование.

В машине было так тепло, что она чуть не заурчала, как помойная кошка, которой удалось пробраться в подъезд. Длугач молчал и даже, кажется, не смотрел в ее сторону. Точно она не знала, смотрит он или нет, потому что сама-то боялась на него глянуть. Хотя того волнения, которое всегда охватывало при мыслях о нем, сейчас все-таки не было: каблучные переживания отвлекли ее от переживаний более сложного порядка.

Длугач молчал всю дорогу. Наверное, он и сесть рядом с ним предложил только потому, что рядом с водителем сидел здоровенный шкаф с бритым затылком – охранник его, надо полагать.

«От кого они все охраняются? – подумала Кира. – Что у них за мир, что за отношения в этом их мире между людьми?»

Отвлеченные размышления всегда помогали ей сосредоточиться. Но сейчас они скользили только по краю сознания, не собирая его в пучок. Мысли, которые она чувствовала рядом с собою – мысли этого молчащего мужчины, – были слишком непонятны, чужды, и это мешало ей, как мешало бы какому-нибудь сложному электронному прибору наличие рядом огромного космического тела с неизученными, но сильными импульсами.

Машина проехала через ворота и остановилась у входа в центральное здание.

– Тебе сюда, – сказал Длугач.

– А вам? – глупо спросила Кира.

Он не ответил. Охранник вышел из машины, открыл заднюю дверцу. Кира выбралась из теплого машинного нутра. За десять минут, пока они ехали, поднялся ветер. Он толкнул ее сзади, будто коленкой наподдал. Кире показалось, что она не идет ко входу, а катится колобком. У двери она оглянулась. Машины Длугача уже не было.

Девушка на рецепции была другая, но улыбка у нее была та же, что и у предыдущей девушки. Казалось, улыбка переходит от одной девушки к другой, когда они принимают друг у друга дежурство.

– Вас ждут, Кира Леонидовна, – сказала девушка с этой переходящей улыбкой. И, увидев, что Кира направляется к лифту, добавила: – Пальто оставьте, пожалуйста, вон там, в гардеробе. А потом поднимайтесь в конференц-зал на третьем этаже.

Незачем было, значит, громоздить в голове какие-то дурацкие конструкции из-за такой ерунды, как смена обуви. Что с того, что прошлый раз Кира разделась в приемной у Длугача? Можно же было сообразить, что здесь должен быть гардероб для посетителей! И брести по льду в туфлях, и ломать каблук уж точно было ни к чему. Переобулась бы сейчас…

«Но ты этого уже не сделала, – сказала себе Кира. – И думать теперь об этом незачем. Поздно».

Ей необходимо было произнести это и, может, даже вслух надо было это произнести, потому что ковылять через весь холл на одном каблуке, да еще зная, что улыбчивая девушка провожает тебя любопытным и снисходительным взглядом, было крайне неудобно. Чтобы не сказать больше.

Больше Кире сказал гардеробщик, суетливый старичок, которому она сдала пальто.

– Девушка, девушка! – позвал он, когда Кира уже направилась к выходу. – Подождите!

Она оглянулась.

– У вас юбочка… это… Могу иголку дать, – сказал он.

Кира посмотрела в зеркало, выворотив шею так, что даже уши затрещали.

Юбка лопнула сзади. В разрыве виднелось белое кружево.

– Давайте иголку, – сказала Кира. – А черные нитки у вас есть?

Он посмотрел на нее с опаской – наверное, очень уж сосредоточенный и мрачный был у нее вид, – кивнул и протянул игольницу. Кира перекрутила юбку задом наперед, присела на банкетку и, задрав юбку, принялась зашивать ее крупными стежками. Хорошо, что разорвалась хотя бы по шву. И хорошо, что кое-как сшивать куски ткани она научилась. Бабушка вот умела всего такого гораздо больше. Хотя тоже, как Кира, не любила ни шить, ни вышивать, ни стирать, ни окна мыть. Не любила, но все это умела. Им невозможно было не уметь. Такая у них была жизнь. Мгновенно затянет в пучину мелочей, если ты духом слаб или просто не умеешь с житейскими мелочами сладить.

Все эти мысли мелькали у Киры в голове быстро, как иголка у нее в руке.

– Спасибо, – сказала она, возвращая иголку гардеробщику.

Хоть юбка вроде бы зашита была крепко, но Кира чувствовала теперь все свои движения. Ей казалось, что при каждом ее шаге черные нитки поскрипывают в натянутом шве. Да и стежки наверняка видны снаружи.

Только об этом она и думала, когда поднималась на третий этаж. Ну и об отломанном каблуке, конечно. Интересно, стоять ей придется или все-таки сидеть перед этим советом директоров? Почему, кстати, во множественном числе? Ведь директор должен быть один. Или нет?

Стоять посередине зала, как Пушкин на лицейском экзамене, Кире, по счастью, не пришлось. И конференц-зал оказался небольшим – не бескрайним паркетным полем, каким он ей представлялся. Директора в количестве семи человек сидели вдоль буквы «т», в форме которой были поставлены два стола.

У перекладины этой буквы сидел Длугач. Кире предложили место в самом конце буквенной ножки. Это было удачно: меньше пришлось идти от двери, и меньше, значит, было заметно отсутствие одного каблука. Но когда она садилась, шов на юбке затрещал и, похоже, все-таки разошелся или даже лопнул. Поэтому, едва усевшись, Кира сразу же начала думать, как она будет вставать.

Взгляды директоров казались ей недоуменными. Или они были просто чересчур внимательными?

– Ну что, Кира Леонидовна, – сказал один из директоров, – с биографией вашей мы ознакомились. И что же вас заставляет претендовать на должность главного редактора экономического издания?

Вопрос был сформулирован неточно. И по сути, и по грамматической конструкции.

– Ничто не заставляет, – ответила Кира. – Но Виктор Григорьевич решил, что я могу претендовать на эту должность. Я пришла на собеседование с вами, потому что он сказал мне прийти.

– Вы так доверяете Виктору Григорьевичу? – усмехнулся второй из сидящих вдоль буквы «т».

На директора чего бы то ни было он был совсем не похож. Кира полагала, что люди, сделавшие карьеру, понимают, что голову следует мыть ежедневно, да и за прической своей следят. А у этого голова была не только не мыта, но и не стрижена; неприятные сальные пряди нависали на уши. Впрочем, что ей за дело до его гигиенических привычек?

– У меня нет никаких оснований не доверять Виктору Григорьевичу, – сказала она.

– Да? – Немытый посмотрел искоса, как скворец. – А вот моя мудрая еврейская бабушка меня с детства учила: «Не доверяй никому и никогда».

– Не хотелось бы обидеть вашу бабушку… – начала Кира.

– Она умерла, – перебил он.

– Тем более. Но высказанная ею максима, к сожалению, является признаком не мудрости, а подростковой недальновидности. Или некоторых индивидуальных черт характера, которые, может быть, житейски объяснимы, но мудрости не способствуют.

– Вы думаете? – хмыкнул он.

– Уверена. «Не доверяй никому и никогда», – слишком поверхностное и однобокое утверждение, чтобы построить на нем жизнь.

– А вот меня это правило ни разу не подводило.

Кире показалось, что он произнес это с обидой. Все-таки не надо ей было делать ему замечание, да еще жестким тоном. Люди не любят, когда им без обиняков говоришь, что они ошибаются, сколько раз ведь уже убеждалась!

Она посмотрела на Длугача. Он сидел напротив нее неподвижно, как камень. Но сидел он на дальнем конце стола, к тому же солнце, неожиданно прорезавшееся сквозь тучи, освещало его сзади, поэтому Кира не могла разглядеть выражения его лица. Хотя, может, если бы и разглядела, то и выражение его, и он сам все равно не сделались бы для нее яснее.

– А все-таки, – снова вмешался в разговор первый директор, – какая у вас мотивация для того, чтобы идти на эту работу? Кроме материальной. Только, пожалуйста, не говорите, что вы хотите попробовать себя в новой сфере деятельности. Это и так понятно.

– Кроме тех, что вы сейчас назвали, других мотивов у меня нет.

Кира произнесла это и сразу поняла, что солгала. А может, и не солгала. Ведь то, что ее тянет к Виктору Длугачу, не может, наверное, считаться серьезной мотивацией для работы?

– А вообще-то, – добавила она, – в нашем поведении вполне могут и даже должны быть логические дыры. Мы далеко не всегда можем объяснить, почему действуем так, а не иначе. Но это совсем не значит, что мы действуем неправильно.

– Это вы про женскую интуицию? – поморщился внук своей бабушки. – Она только в постели хороша. А получению прибыли способствуют, знаете ли, другие индивидуальные качества, – добавил он с подчеркнутой язвительностью.

– А Шекспир вот, например, вообще не упоминает о мотивации, – с той же язвительностью отрезала Кира. – Только когда над ней иронизирует. И Библия тоже. И Аристотель сказал: «Какая разница, если поступок уже совершен?»

Ей вдруг стало совершенно все равно, возьмут ее на работу или не возьмут. Ледяные колдобины, сломанный каблук, разорванная юбка, насмешливое любопытство рецепционной девушки, суетливая опаска гардеробщика, язвительность этого директора с сальными волосами и псевдомудрой бабушкой… Все это свалилось на нее так быстро, что волноваться стало как-то бессмысленно. Поэтому Киру охватило вдохновение.

– Вы уверены, что сможете сделать такую газету, которой до сих пор не было? – спросил Длугач.

Он впервые нарушил молчание, и то ли от этого, то ли по другой какой-то причине его слова прозвучали как главные. Кира поняла, что он знает ее ответ. Да она и сама его знала.

– Уверена, – глядя в его далекие невидимые глаза, сказала Кира.

Глава 12

Легко было говорить «уверена», пока думала, что работы этой ей не видать! А вот когда после совета директоров, который снился Кире всю ночь в виде разветвленного кошмара и заставил ее проснуться в холодном поту в половине пятого утра, – когда на следующий день ей позвонила секретарша Длугача и сказала, что с понедельника она может приступать к формированию редакции, а через неделю Виктор Григорьевич просит представить ему концепцию в общем виде…

– Он просит вас написать, какой вы видите газету, – не поняв, с чем связано Кирино гробовое молчание, пояснила секретарша. – К его возвращению из командировки. Вы слышите, Кира Леонидовна? Алло!

Вот тут-то изображать уверенность было уже затруднительно.

«Все-таки они меня приняли. И юбка не помогла», – глупо подумала она.

Юбка в самом деле разошлась по наново зашитому шву, когда Кира садилась за стол, а когда собеседование закончилось и она встала, то дырку, конечно, заметил весь совет директоров – не спиной же ей было к выходу пятиться. И каблук отломанный они, наверное, заметили тоже, и…

И почему после этой юбки, и каблука, и ее ни на чем не основанной самоуверенности, – почему после всего этого ее все-таки приняли на работу? Да она сама себя ни за что не приняла бы!

Но они ее приняли, и в понедельник Кира отправилась в редакцию газеты «Экономические материалы», чтобы познакомиться с коллективом и решить, кого из этого коллектива она возьмет работать в новую газету, которой, согласно завышенным ожиданиям Виктора Длугача, не должно быть равной на бескрайних российских просторах.

Все это – что она должна набрать в старом коллективе новый, который будет работать на территории Длугача, – сообщила секретарша Инга Алексеевна, когда Кира наконец отмерла у телефонной трубки и смогла задавать связные вопросы.

– В одном здании с Виктором Григорьевичем? – уточнила она.

– На территории, – повторила Инга Алексеевна. – В цехе белого. Там сейчас ремонт делают.

Что значит эта бессмысленная фраза, Кира не поняла. Но переспрашивать лишний раз не стала.

Она шла в старую редакцию с тяжелыми предчувствиями и в предчувствиях своих не ошиблась. Такой невыносимой работы, как знакомство с этим обреченным коллективом, ей не приходилось выполнять никогда в жизни.

Все выходные накануне этого похода Кира провела в библиотеке за чтением подшивок «Экономических материалов» и американских книжек по издательскому менеджменту. Газета, за исключением некоторых статей, казалась ей скучной, а американские книжки – фантастическими или по меньшей мере сомнительными: разве можно здесь и теперь осуществить то, что в них написано?

Но в общем-то все, о чем говорили эти книжки, было Кире понятно. Это даже настораживало: неужели управлять людьми и процессами вот так вот нетрудно, неужели логика этого занятия так очевидна?

– Конечно, – пожала плечами мама, когда Кира рассказала ей о своей новой работе и о панике, которая ее в связи с этой работой охватывала. – Ничего во всем этом хитрого нет. Уж если я бухгалтерию освоила, то почему же тебе издательское дело не освоить?

Мама действительно освоила бухгалтерские премудрости в совершенстве, причем очень быстро. Этому можно было удивляться, потому что до рождения Киры она училась, как и папа, на филфаке, и любые цифры, не говоря про какую-то там бухгалтерию, были для нее в те времена темным лесом. Но потом настали другие времена, за знание метафор и литературных течений платить перестали, у папы это не вызвало ничего, кроме отчаянного раздражения, и мама пошла на краткосрочные бухгалтерские курсы, после которых бабушка через кого-то из своих бесчисленных знакомых устроила ее в бухгалтерию Гостелерадио. Уже через год мама так наловчилась, что могла бы не в пыльноватую контору, а в крупную фирму устроиться. Но в крупной фирме от нее потребовалась бы слишком большая самоотдача, а отдаваться мама могла только папиным делам, ни на что другое у нее не оставалось ни сил, ни времени.

– Освоишь, Кира, освоишь, – уверенно сказала она. – Ты начальница прирожденная, как бабушка твоя была. А навыки – дело наживное.

– Бабушка ни над кем не начальствовала, – напомнила Кира.

– Ты думаешь? – усмехнулась мама. – Я при ней слово сказать боялась. Да и на работе все перед ней по струнке ходили, хотя она даже не заведовала ничем – изучала свои восточные рукописи, и всё. Но вот только глянет с недовольством – мороз по коже. А почему, поди пойми. Такая уж натура. А что она в начальники не лезла… Такие времена были. Она от всего этого, советского, подальше старалась держаться. Принципиально. Ну а теперь времена другие, и из тебя начальница выйдет хоть куда.

Наверное, мама была права; Кира сама это сознавала, и не без тщеславия. Но ее первый день в «Экономических материалах»…

К вечеру этого дня в голове у нее звенело от многообразия интонаций в диапазоне от вызова до угодливости, с которыми разговаривали с нею незнакомые люди, от уверений и жалоб этих людей, от их просьб войти в положение – умирающая мать, больной муж, маленькие дети… Она не могла разобрать, правду ли они говорят, не понимала, сможет ли с ними работать, и даже не столько – сможет ли сама, сколько – будет ли от их работы какой-нибудь толк.

– Кира Леонидовна, ведь я в этой газете со дня основания! И в последнее время – сплошные нервы!

Перед Кирой сидела женщина с огромными перепуганными глазами и нервно теребила бумажный носовой платок. Казалось, скажи Кира одно неосторожное слово, и этот платок мгновенно промокнет от проливных слез. Звали женщину Галина Рюриковна, но она попросила называть ее просто Галиной или даже лучше Галей, хоть и была намного старше Киры.

– Почему же в последнее время сплошные нервы, Галина? – спросила Кира.

– Потому что меня подсиживают! Подставляют, как теперь принято говорить.

– В чем это выражается?

– Вам уже про меня наговорили, я уверена! – В платочке появилась дыра, и Галина Рюриковна нервно бросила его на пол. Потом спохватилась и подняла. – Сказали, что я визирую сомнительные документы, да?

Ничего подобного Кире никто не говорил, да она и не просила никого говорить ей о коллегах. Каждый из тех, с кем она сегодня беседовала, интересовал ее только сам по себе, а сплетни не интересовали уж точно.

– Понимаете, у меня украли печать, – торопливо, почти лихорадочно принялась объяснять Галина Рюриковна. – Меня не любят, с этим ничего не поделать, я принципиальная, а таких не любят, вы же понимаете, потому что…

– Что за печать, Галина? – перебила Кира.

– Это наша внутренняя, прежний главный редактор завел, я должна была визировать… Конечно, не великие распоряжения, но все же. Мы многим экономическую информацию из наших баз предоставляем, за деньги, а на это требуются основания, вы же понимаете, ну вот, у меня была печать. И ее украли. А потом мне намекнули, что она всплывет на каких-нибудь сомнительных документах. И что меня за это посадить можно будет, ну, или уволить – точно…

От ее лихорадочной речи можно было сойти с ума. Ее мнительность напоминала паранойю. При мысли о том, что придется с ней работать, становилось не по себе. Но базы, которые она создала, находились в идеальном состоянии, Кира сама не раз в этом убеждалась во время своей работы в «Транспорте».

– Всплыла? – сухо поинтересовалась Кира.

– Что?

Галина Рюриковна замолчала, словно споткнулась.

– Печать на сомнительных документах?

– Нет… – растерянно проговорила та.

– Галина, извините за банальность, но давайте будем отвечать на неприятности по мере их поступления, – сказала Кира. – Вы на обед собирались? Обедайте, пожалуйста.

По счастью, за этот день Кира наслушалась не только утомительных, но и смешных историй, которые поднимали настроение.

– Муженек дорогой каждый день канючит: «Ленка, ну чего ты панику поднимаешь? У меня на фирме просто задержка зарплаты». А я ему: «Полгода задержки не бывает! Это, милый мой, уже беременность, само не рассосется. Делай давай что-нибудь, бизнесмен хренов!»

Эта Ленка, Елена Савельева, была здесь одним из нескольких пишущих журналистов – в основном сотрудники редакции не писали сами, а перерабатывали на свой лад то, что было написано другими. Статьи Савельевой понравились Кире, и сама эта неунывающая Ленка понравилась тоже; ее-то уж точно надо было взять в новую газету.

Вообще же Кира с интересом отметила, что ее личные впечатления от людей совершенно совпали со впечатлением от их статей, которые она предварительно прочитала.

И целый день крутилась у нее в голове еще одна банальность из разряда тех, что она высказала Галине Рюриковне: «Не боги горшки обжигают».

И еще крутилась мысль о том, где она станет брать рекламу для газеты и кто у нее будет рекламой заниматься – в нынешних «Экономических материалах» реклама была на редкость тухлая.

В общем, в наблюдениях, идеях и банальностях недостатка не было, и к концу дня, несмотря на усталость, Кира почувствовала даже осторожный прилив оптимизма.

С этим чувством она и отправилась домой писать концепцию для такой газеты, какой до сих пор не было. Да, про себя она называла ее только так, хотя оснований для гордого наименования еще никаких не имелось.

Кроме прямого вопроса Длугача, на который она без колебаний ответила: «Уверена».

Глава 13

Она все расписала очень подробно. Даже, может, слишком подробно. О том, что комната в редакции должна быть одна, большая, со множеством прозрачных перегородок, и что кабинет главного редактора должен представлять собою выгородку с прозрачными же стенами, – может, об этом не она должна была думать, а дизайнер, которому поручено оформлять помещение.

Кира уже выяснила, что три года назад Длугач выкупил для своего холдинга территорию закрывшегося винного завода, и теперь его главный офис располагается в здании бывшего заводоуправления, а под газету отведен цех, в котором раньше производилось белое вино. Она уже и побывала в этом цехе, где еще шел ремонт, и именно после этого вписала в свою концепцию прозрачные стены.

Кира хотела, чтобы в редакции все работали открыто, и она сама в том числе, а кто их знает, этих дизайнеров – нагородят клетушек, и главному редактору обустроят, чего доброго, для пущей солидности стометровый кабинет, как у господина Длугача.

Длугач должен был вернуться со дня на день, и Кира убеждала себя, что ждет его возвращения лишь потому, что наконец сможет предъявить ему сделанную работу и получить отзыв на нее. Именно и только поэтому.

Время было самое что ни на есть отвратительное, кислый март, и она проводила вечера дома. Да и дни тоже – из «Транспорта» ведь уволилась уже, а кроме как на работу ей и ходить было некуда.

Родители уехали три дня назад: папу пригласили на семинар в Калугу, а мама, конечно, поехала с ним. Не то чтобы они могли сказать Кире что-то ободряющее, но проводить день за днем одной в пустой квартире было все же тоскливо. Хорошо, что Интернет разнообразил существование.

Впрочем, и по его просторам она бродила сегодня рассеянно.

Кира открыла почту. Федор прислал подробный разбор ее издательской концепции. Удивился, в целом одобрил, три идеи отверг категорически, еще две предложил – и заключил, что Кира молодец.

Федькина похвала была приятна и вдобавок существенна: он не стал бы хвалить ее просто так, по детской дружбе, и хорошо, что откликнулся сразу, до того как она показала свои заметки Длугачу. Она поскорее вычеркнула все, что Царь посоветовал вычеркнуть, и вписала все, что он велел вписать. И пересказала ему в ответном письме историю про задержку длиной в шесть месяцев. Ее рассмешила эта история, и Кира знала, что Федька рассмеется тоже.

Написала Царю – и делать стало нечего. Кира выключила компьютер. Маялась она сегодня, вот что! Жизнь накануне перелома шла тягуче, томительно.

Телефонный звонок она еле расслышала: перед отъездом папа, оказывается, бросил трубку у себя в кабинете. Странно, что она за три дня не разрядилась.

– Здравствуй, – сказал Длугач. – Что так долго не отвечаешь? – И тут же распорядился: – Купи себе сотовый телефон.

Удивительно, что для начала хотя бы поздоровался! Кира терпеть не могла, когда с ней разговаривают командным тоном. Но придется привыкать. Не нравится – надо было сидеть в «Транспорте» заплесневелом.

– Здравствуйте. Куплю, – сказала она.

– Тебе и еще двум сотрудникам, сама решишь кому, будем оплачивать безлимитный тариф. Давай сейчас встретимся.

Все это он произнес без паузы. Кира не поняла, зачем он собрался с ней встречаться. Чтобы обсудить оплату телефонов?

– Где встретимся? – машинально спросила она.

– Где хочешь. В ресторане. Какой у тебя поблизости?

– «Донна Клара», – ляпнула Кира.

Она и так-то не была знатоком ресторанов, а в эту секунду все названия, которые она краем уха слышала, и вовсе вылетели у нее из памяти.

– Это где? – спросил Длугач.

– На углу Малой Бронной и Спиридоньевского. Только это не ресторан, а просто кондитерская, – честно уточнила Кира.

– Но тебя устраивает? – уточнил он.

– Да.

– Я буду через час. В половине седьмого.

Из трубки раздавались короткие гудки. Потом и они замолкли – трубка разрядилась. Кира стояла, как соляной столп. Она не понимала, как все это понимать.

«На свидание он меня зовет, что ли?» – недоуменно подумала она.

И тут же поняла, что это именно так, и сердце у нее ухнуло вниз с такой силой, что даже пятки онемели.

Он звал ее на свидание таким же неожиданным образом, каким позвал на работу, а еще раньше подарил дурацкий букет, который оказался не таким уж дурацким, а еще раньше сказал ей у реки, что все люди хранят сковородки в духовке… Неожиданность, непредсказуемость была частью его натуры, и, может быть, самой главной ее частью.

Кира бросила трубку на диван и заметалась по комнате. После тягостных, однообразных дней, после одиноких блужданий по Сети приглашение Длугача озарило ее жизнь, как вспышка. Она растерялась, ей стало страшно, ей стало весело, от восторга у нее занялось дыхание, потом замерло…

Час – ведь это совсем не много. Надо одеться, надо сначала выбрать, во что одеться, хватит с нее разорванной юбки!..

На следующий день после того незабываемого собеседования Кира отправилась в бутик и купила себе платье. Покупка была довольно бессмысленная, потому что платье было вечернее и делового костюма никаким образом не заменяло. К тому же оно было дорогое до неприличия; Кира потратила на него все деньги, которые начала было откладывать к лету, на отпуск. Но очень уж противно ей было вспоминать поперечные складки на той проклятой юбке, и пуговицы внатяжку на пиджаке – противно не менее.

В общем, вечернее платье было приобретено, его-то Кира и извлекла сейчас из шкафа.

Самым удачным ей казалось в нем то, что оно черное и поэтому скрадывает ее полноту. А если надеть к нему нитку бабушкиного жемчуга с фермуаром, то она будет выглядеть не просто стройной – ну, почти стройной, – но даже элегантной.

Кира надела платье – и ахнула. Как она могла забыть, ну как?!

Платье было с открытой длиной. То есть Кира так это обозначила, потому что не знала, как называется, когда платье не подшито внизу. В общем, его длину предлагалось выбрать самостоятельно. А она забыла это сделать. И вот теперь, когда оно наконец понадобилось, платье было совершенно не готово к тому, чтобы его надеть.

Был вечер воскресенья. Мастерская мелкого ремонта на Большой Бронной была уже закрыта. Кира точно знала расписание, потому что еще бабушка постоянно сдавала в эту мастерскую что-нибудь зашить, заштопать или перешить.

Сделать самой? Она вспомнила треск ниток на разрывающейся юбке… Можно вообразить, как будет выглядеть вечернее платье, подшитое ею!

Кира беспомощно огляделась. Ей показалось вдруг, что жизнь ее зависит от этого платья. Это не так, конечно. Надо успокоиться.

Она отыскала на диване между газет телефонную трубку. Трубка безжизненно молчала – ну да, разрядилась же. Кира бросила трубку обратно и, как была, в неподшитом платье побежала в прихожую. Сегодня утром она в окно видела, как Люба в магазин идет. Может, она и сейчас еще здесь, ну да, тетя Нора, кажется, гриппом заболела, Люба потому и приехала…

Кира пулей вылетела на лестницу, забыв запереть дверь квартиры.

Любин подъезд был за углом, входить к ней и к Сашке надо было со Спиридоньевского переулка, а к Царю и Кире – с Малой Бронной. Только на улице Кира заметила, что выскочила из дому в тапках.

Квартира Маланиных представляла собою кургузый хвостик, отделенный стенкой от прежней большой коммуналки на пятом этаже. Жильцы этой коммуналки, дружно или не слишком, лет десять назад продали свои комнаты соседу, сумевшему разбогатеть от первого же щелчка свободы. Сначала он собирался и Любе с мамой взамен их крайней по коридору комнаты купить квартиру где-нибудь в Жулебино, но потом рассудил, что дешевле и быстрее отделить их стенкой и подмазать кого следует в домоуправлении, чтобы этот аппендикс стал считаться полноценным жильем.

После Любиного замужества тетя Нора жила в этой маленькой квартирке одна. Счастье, что именно сегодня она заболела и Люба пришла ее навестить! То есть не счастье, конечно, что это она? Совсем разум потеряла.

Тетя Нора открыла входную дверь и сразу же спряталась в комнату.

– У меня точно грипп, Кирочка! – сказала она оттуда. – Боюсь тебя заразить. Люблюха в кухне.

Люба сидела за кухонным столом и, грызя карандаш, производила какие-то подсчеты, выписывая столбиком цифры из разномастных квитанций.

– Скоро виртуозом заделаюсь, – сказала она, отрываясь от своих подсчетов. – Дебет, кредит… Хорошо, что Митька у нас математик прирожденный. Вот стану старая старушка, он у своего папы продюсером будет.

Митькой звали ее младшего сына. Какие уж такие прирожденные способности к математике Люба выявила у пятилетнего ребенка, неясно. Но Кире было сейчас не до этого.

– Люба! – воскликнула она. – Подшей мне платье, пожалуйста!

– А что случилось? – удивилась та. – Подошью, конечно. Но ты чего такая перепуганная?

– Мне прямо сейчас надо!

– Ну, прямо сейчас подошью, – пожала плечами Люба. – Это, что ли? Снимай.

Кира перевела дух. В самом деле, что это она переполошилась?

В отличие от Киры с ее филологией, Люба выучилась на портниху, а потому ни мелких житейских перемен не боялась, ни крупных жизненных потрясений. Одежду-то люди шьют при любых обстоятельствах, о куске хлеба можно не беспокоиться. То, что призрак нищеты никогда не маячил на ее горизонте и она никогда не чувствовала себя беспомощной перед натиском жизни, – определило ее характер с детства и навсегда.

Кира сняла платье, отдала Любе, а сама завернулась в старое пикейное покрывало, которое вытащила из нижнего ящика буфета. Еще когда Кира и Люба были маленькие, тетя Нора использовала это покрывало для глажки. Тогда, в детстве, Кире казалось, что оно похоже на саму тетю Нору: очень простое, чуть не домотканое, но с таким странным и тонким узором, что выглядит какой-то особенной драгоценностью.

Люба села за швейную машинку и, вдевая нитку, поинтересовалась:

– А куда это ты собралась?

– На свидание, – испуганно проговорила Кира.

Она сама не очень-то верила, что это правда.

– Ого! К кому?

– Ну… Ты его не знаешь.

– В первый раз? – уточнила Люба.

Кира кивнула.

– И куда?

– В «Донну Клару».

– Кирка! – воскликнула Люба. – Нет, я, конечно, всегда знала, что ты в этих делах ничего не понимаешь. Но не до такой же степени!

– Почему? – расстроилась Кира. – Чего я не понимаю, Люб?

– Кто на первое свидание одевается, как на последнее? – пожала плечами Люба. – Ты еще в туфли новые влезь. На шпильках.

Именно это Кира и собиралась сделать. Туфли она купила вместе с вечерним платьем. Вдоль ступни на этих туфлях вилась блестящая ленточка, напоминающая загадочную надпись. И каблуки у них были высокие, и даже Кирины ноги казались на таких каблуках стройными… Она расстроенно шмыгнула носом.

– Не переживай, – сказала Люба. – Не успела же нарядиться, ну и хорошо.

– А что же мне надеть? – вздохнула Кира.

– Джинсы, – отрезала Люба. – И кроссовки. Уж точно не платье вечернее. Тем более в кондитерскую. Кирка, да нельзя ему показывать, как ты ради него во все новое обряжаешься, прям в обморок падаешь от счастья, что он тебе свидание назначил!

Интересно, что Люба даже не предположила, чтобы свидание мог назначить не мужчина Кире, а наоборот. Что ж, она просто хорошо Киру знает, вот и не заблуждается на ее счет.

Застрекотала швейная машинка.

– А вообще, раз уж у тебя мужчина появился, надо тебе вес сбросить, – безжалостно сказала Люба. – Ты на себя посмотри только!

Смотреть на себя Кире нисколько не хотелось. Она и так знала, что сбросить ей надо килограммов десять, не меньше. Это было совершенно невозможным делом.

Но Люба так не считала.

– Во-первых, на диету сядь, – не дав Кире произнести в свою защиту ни слова, заявила она. – На самую простую, без выкрутасов. Не жри после шести и считай калории. Тысяча восемьсот калорий в день – через месяц пять кило сбросишь.

– Пять – это для меня мало, – вздохнула Кира.

– Ничего не мало. Представь, что у тебя к поясу пять пакетов сахара привязаны и ты с ними целый день по городу ходишь. А теперь сними их и дома оставь. Ну как?

Такой простой образ никогда не приходил Кире в голову. А ведь правда!

– Главное первые пять килограммов, потом как по маслу пойдет, – заверила Люба, обрезая нитку. – И в фитнес запишись. На Малой Бронной открылся, я видела. Каждый день можно ходить, рядом же. Воля у тебя есть. А больше ничего и не нужно.

Воля у Киры, конечно, была, но при мысли о том, чтобы направить эту волю на физкультуру, ее охватило уныние. Она даже про свидание на минутку забыла. Но Люба напомнила, отдавая Кире подшитое платье.

– Наденешь, когда он тебя во французское посольство на прием поведет, – сказала она.

– Почему во французское посольство? – удивилась Кира.

– А французы в честь взятия Бастилии каждый год барбекю устраивают, мы с Саней были.

Почему ее должны повести на барбекю в честь взятия Бастилии, Кира так и не поняла. Но вряд ли она смогла бы сейчас воспринять даже более логичную какую-нибудь мысль.

– Джинсы и ничего, кроме джинсов, – повторила Люба, накрывая швейную машинку чехлом.

Кира вздохнула. Наверное, пока Люба жила в Германии и была хозяйкой большого поместья, она научилась разбираться, как и куда положено одеваться. Нет, не в поместье дело. А в том, что Люба видит людей без прикрас и правильно оценивает отношения между ними. А она, Кира, и видит, и оценивает все неправильно.

Вернувшись домой, Кира посмотрелась в зеркало сразу же, в прихожей, и сразу же поняла, что ни за что это платье не снимет. Дело даже не в том, что ей в этом платье удобно – нигде не жмет, не тянет, ничего не топорщится, – а в том, что она в нем себе нравится. Да, нравится!

Это бывало так редко, что она долго и изумленно смотрела на свое отражение. Сильнейшее волнение охватило ее. Она взяла с подзеркальника мамину помаду и провела ею по губам. Помада оказалась ярко-алая – Кира никогда такой не пользовалась, да и мама, наверное, купила эту помаду случайно, потому и оставила дома.

Щеки у Киры вспыхнули не хуже помады.

Наверное, она выглядит нелепо. Даже наверняка. Но ей в этой своей нелепости легко и хорошо, собственный вид ее волнует и придает ей смелости.

Она взглянула на часы. До назначенного Длугачем времени оставалось пятнадцать минут. До «Донны Клары» идти две минуты. То есть вообще не надо туда идти – только из подъезда выйти.

«Наверное, надо опоздать?» – подумала Кира.

Но нетерпение ее было таким сильным, что она ни минуты больше не могла удержать себя дома. Она сунула ноги в туфли, руки – в рукава пальто и поспешно, словно от кого-то убегая, вышла из квартиры.

С улицы кондитерская выглядела будто и не московская, а венская. Очень уж респектабельно светилось сквозь витрину ее нутро, и беспечно сидели за столиками посетители, и запах кофе с пирожными обволакивал покоем, не по-московски незыблемым.

Кира села у окна. Улица, родная до последнего камня, лежала перед нею как чужая, потому что по этой улице должен был пройти мужчина, которого она ждала.

Она сидела десять минут, пятнадцать. Кофе остывал перед нею, пальцы, ледяные от волнения, уже не согревались о чашку. Потом волнение сменилось растерянностью. Растерянность – слезами; Кира уже еле удерживала их внутри. Она наконец заметила, как нелепо выглядит ее вечернее платье. Все пришли сюда после работы и одеты так, как одеваются люди, у которых хорошая работа и хороший вкус: недешево, неброско, непринужденно. Так, как Кира никогда не умела одеваться.

След от помады алел по краю чашки, как жалкая улыбка.

В половине восьмого она встала из-за стола. Ждать дольше было бессмысленно. Искать объяснений тому, что он не пришел, – тоже.

«Какая разница, если поступок уже совершен?» – вспомнилось ей.

Он не пришел – это его поступок. А подробности значения не имеют.

Глава 14

– Нет, всю руку назад не отводим – только трицепс работает! В-о-от так, во-от так, вот теперь правильно…

Перед глазами плыли сизо-алые круги. Кира никогда не думала, что обыкновенные движения вперед-назад поднятыми руками могут быть такими тяжкими. В руках, правда, она держала гантели, но весят же они по килограмму всего, а руки от напряжения дрожат так, словно в каждой по чугунному ядру. И шея сведена, и болит невыносимо.

– Мышцы шеи у тебя слабые, потому и болят.

Марина читала мысли так, словно они были написаны у Киры на лбу, по которому ручьем лился пот. Наверное, потому и являлась хорошим тренером.

– Но я же шеей… не двигаю… – задыхаясь, пробормотала Кира.

– Она у тебя в статическом напряжении. К которому ты не готова.

«Я ни к чему не готова! – Кире хотелось прокричать это во весь голос. – Я ваш спорт дурацкий ненавижу!»

Но ни во весь голос, ни вполовину она прокричать ничего не могла. Только жалкие хрипы вырывались у нее изо рта, когда она размахивала гантелями, тренируя трицепсы.

– Ну все, на сегодня достаточно, – наконец сжалилась Марина. – Потянемся немножко, и можешь идти.

Растягивать мышцы – по сравнению со всем остальным это еще куда ни шло. Хотя, стоя на прямых ногах, тянуться руками к полу все-таки больно. Но все остальные упражнения на растяжку – ничего, приемлемо. Уж всяко проще, чем пресс качать до звона в голове.

По опыту прежних занятий – она ходила в фитнес-клуб уже месяц – Кира знала, что в ближайшие два часа будет чувствовать себя более-менее жизнеспособной. Это потом все тело сделается чугунным, а ноги и руки неподъемными. Пока же этого не произошло, надо успеть добраться до Президент-отеля, плюхнуться на стул в конференц-зале, а потом уж можно будет только слушать, и боль в мышцах тем временем потихоньку пройдет.

В Президент-отеле третий день проходил международный семинар по энергетике, и все три дня Кира его посещала. Это оказалось гораздо интереснее, чем она ожидала, а главное, это было необходимо. Она с некоторым удивлением обнаружила, что именно об энергетике все деловые издания почему-то пишут вяло и поверхностно, а значит, ее «Экономические материалы» могут оказаться вне конкуренции, если начнут писать толково и глубоко. Только вот журналистов, на которых она могла бы понадеяться в этом смысле как на себя, у нее в редакции пока что не было. Потому Кира решила сама разобраться в вопросе. И сразу же оказалось, что возможностей для этого хоть отбавляй: то проводится семинар на уровне ликбеза, то, наоборот, мировой энергетический гуру читает лекции для специалистов, то для журналистов устраивается поездка на атомную станцию. Только успевай!

Она вышла из фитнес-клуба и направилась к своему дому. То, что занятия ненавистным спортом проходили по крайней мере на Малой Бронной, было очень удобно. Даже душ после тренировки Кира принимала дома и одевалась на работу не второпях.

Всего за два месяца новой работы жизнь ее переменилась совершенно. Вдруг как-то само собою оказалось, что она ведет ту жизнь деловой женщины, которая прежде казалась ей какой-то инопланетной. Даже ежедневник у нее появился, элегантная кожаная книжечка, удобно помещающаяся в сумку. Она специально завела именно такую, отмеченную добротной непринужденностью, когда поняла, что без ежедневника просто не запоминает все множество дел, из которых состоит теперь каждый ее рабочий день.

Пожалуй, стоило подумать и о том, чтобы научиться водить машину. Машины у нее, правда, не было, но раз жизнь переменилась так быстро и так разительно, то почему не предположить, что и машина появится в самом ближайшем будущем? Это было бы очень удобно: метро-то работает хорошо, а вот когда приходится пользоваться наземным транспортом, битком набитым, это отнимает слишком много времени и сил.

Еще удобнее была бы, конечно, персональная машина с шофером, но «Экономические материалы» являлись пока что неприбыльной затеей, поэтому Длугач не баловал материальными благами ни редакцию, ни главного редактора.

За два месяца Кира не видела его ни разу. Это могло показаться странным, но могло и не показаться. Зачем ему, собственно, ее видеть?

О том, что он одобрил концепцию, сообщила Кире его Инга Алексеевна.

Пожелание по оформлению редакции было передано дизайнеру, и дизайнер это пожелание выполнил.

Подбор сотрудников был отдан на полное Кирино усмотрение, и это оказалось не так трудно, как она предполагала, потому что гигантский штат предусмотрен не был, а набрать негигантский было ей вполне по силам.

Вообще, когда дошло до дела, то выяснилось, что газета, какой до сих пор не было, это пока не более чем честолюбивое намерение Длугача, а осуществится оно или нет – это уж как у Киры получится.

Так что не было у него производственной необходимости видеться с нею. А непроизводственной не было тем более. После несостоявшегося свидания, прорыдав полночи в подушку, Кира осознала это так ясно, что ей сразу стало легче.

Поэтому она шла сейчас через заводскую территорию к себе в цех белого со спокойной душой. А из-за чего беспокоиться? День начался как задумано, даже спорту отдана дань, не говоря о семинаре по энергетике.

«Все-таки какой-никакой вкус у меня есть», – подумала Кира, входя в редакцию.

Она думала так каждый раз, когда сюда входила. Стеклянные перегородки в сочетании с нарочно оставленными без обработки кирпичными стенами смотрелись замечательно. Ее кабинет был сделан в виде стакана, поставленного донышком вверх посередине зала.

Первый номер газеты, выпуск которого назначили на следующую неделю, был уже практически готов. И даже реклама, которую Кира поручила собирать Матильде, оказалась в этом первом номере очень приличной. Во всяком случае, без стирального порошка обошлись.

Матильда, которую Кира переманила к себе в новую газету, была ее главной находкой. Ее оборотистость и жесткость в необъяснимом сочетании с готовностью воспринимать жизнь такой, какая есть, давали блестящий результат во всем, и в сборе рекламы особенно. Она, кстати, и объяснила Кире, что рекламы таких вещей, как стиральный порошок или прокладки, в солидном издании, особенно деловом, не должно быть и близко, иначе на приличных рекламодателей можно потом не рассчитывать.

Кира прошла к себе в «стакан», уселась за стол, сделанный из прозрачного пластика. Жизнь в прозрачных стенах нисколько ее не угнетала. Одиночества в замкнутом пространстве ей хватает и дома, а здесь – что с того, что все на виду? Она не собирается у себя в кабинете целоваться. Собственно, и не только в кабинете.

Кира придвинула к себе распечатку второй и третьей полосы газетного номера и принялась читать статьи. Телефон зазвонил у нее на столе и одновременно – в сумке. Она ответила на звонок по рабочему телефону.

– Кира Леонидовна. – Голос у секретарши Длугача был механический, как у автоответчика. – Виктор Григорьевич летит сегодня в Белоруссию и просит вас его сопровождать. Он подпишет контракты по малой авиации, надо будет дать материал в первый номер газеты.

– Хорошо, – ответила Кира. Все-таки это безо– бразие, когда при обычном деловом сообщении сердце ухает в пятки! – Когда мы вылетаем?

– Через три часа вас заберет машина. Вам надо заехать домой? Поездка на один день, – предупредила Инга Алексеевна.

– В таком случае домой можно не заезжать, – подстраиваясь под ее бесстрастный тон, ответила Кира.

Известие о том, что она увидит Длугача, так взволновало ее, что даже есть расхотелось. Хотя есть ей теперь хотелось всегда: тысяча восемьсот калорий в день оказались просто-таки концлагерной нормой – морковка, травка, крошечный кусочек вареной говядины, овсянка на воде… Даже фрукты – не всякие и понемногу.

Она на минуту пожалела, что сидит в прозрачном «стакане»: показалось, что от волнения покраснели щеки, и не хотелось, чтобы кто-нибудь это заметил. Но, может, это и не так. И во всяком случае, сотрудники заняты делом, им не до цвета ее щек.

Кира быстро оглядела себя, хотя и так знала свою одежду до последней нитки, потому что подбирала ее теперь тщательно и придирчиво, покупая только в хороших магазинах. Да, придраться было не к чему, но ей вдруг показалось, что выглядит она как-то… Пресно, вот как. Очень как-то обыкновенно. Но что необыкновенного она может на себя надеть? Шляпу с перьями?

«Хватит об этом думать! – сердито одернула себя Кира. – Ты на работе, и поездка эта по работе, и он просто твой работодатель, и…»

Она тряхнула головой и снова принялась за статьи. В них не хватает фактуры, это сразу видно. Вот об этом и надо думать, только об этом!

Глава 15

Безусловно, ее работа содержала в себе множество открытий. Не только деловых, но, главное, внутренних.

Никогда еще Кире не приходилось в течение одного дня переходить в такие разные состояния, и переходы эти были не столько внешними, сколько вот именно внутренними.

Утром она пыхтела в фитнес-клубе и заедала пустой чай половинкой яблока, днем слушала дискуссию в Президент-отеле и вычитывала статьи в прозрачном своем кабинете, а теперь вот, вечером, стоит с бокалом вина под кабаньей головой, прикрепленной к стене, и за окнами не Москва, а какой-то темный лес, и через открытую балконную дверь доносится шум деревьев, настоящих и огромных, а не таких, которые растут на подстриженных городских газонах.

Фуршет был в общем-то уже окончен, все непринужденные разговоры проговорены, и Кира ожидала, когда Длугач распорядится ехать обратно в Минск, в аэропорт. Где находится здание, в котором подписывали контракт, а теперь отмечают это событие, Кира представляла не очень. За городом где-то – ехали сюда на машинах по длинной неосвещенной дороге.

Она вышла на балкон. Собственно, это и не балкон был, а веранда. Но бабушка всегда называла веранду балконом, и Кира тоже привыкла так ее называть.

Тихо здесь было так, что в ушах звенело. Она обернулась. Зал с охотничьими трофеями был ярко освещен, люди казались игрушками в волшебном фонарике. Или в волшебном фонарике не игрушки, а просто картинки?

Длугач стоял рядом с мужчиной в сером мешковатом костюме и слушал, что тот говорит ему. Вот он уж точно не казался ни картинкой, ни игрушкой: фигура у него была такая же, как лицо – сплошь состояла из прямых углов и рубленых линий.

Он пожал руку своему собеседнику, и тот отошел в сторону. Длугач посмотрел на Киру. Из темноты она видела его в освещенном зале отчетливо, будто на экране, а он ее, наверное, нет. Но посмотрел именно на нее, не просто вдаль куда-то. И пошел к ней, обходя людей и столики.

Кира прижалась спиной к перилам. Что-то в нем было пугающее. Чужое. Чуждое.

– Устала? – спросил он.

– Нет.

Она покачала головой. Ветер пробежал по волосам от этого движения, и стало зябко. Она поежилась. Длугач заметил это.

– Замерзла, – сказал он. – А я тебе хотел природу показать.

Во время переговоров он обращался к ней на «вы», а вернее, кажется, никак не обращался, просто представил ее всем, а потом она только слушала и задавала вопросы, которые нужны были ей для статьи. И вдруг он разговаривает с ней так как-то… близко и хочет показать природу – как он, интересно, собирается ее показывать?

– Я не замерзла, – сказала Кира. – А природа – она где?

– Да везде тут, – ответил он. – Дикая природа посреди Европы. На зубров можно охотиться. Не за углом, конечно, – добавил он, заметив, что Кира опасливо оглянулась на лес у себя за спиной. – Но в принципе близко. Так как, хочешь посмотреть?

Не очень-то ее интересовала природа или, боже упаси, зубры…

– Хочу, – сказала Кира.

– Пойдем.

– Куда? – не поняла она.

Не ответив, Длугач пошел к лесенке, которая вела с балкона вниз. Кире ничего другого не оставалось, как только пойти за ним. То есть что значит – ничего другого не оставалось? Можно было и не ходить. Но она пошла.

Они шли по дорожке куда-то в глубь леса; так Кире казалось. Но дорожка была все-таки асфальтированная, значит, вряд ли вела прямо в непролазную глушь, где водятся зубры.

Закончилась эта дорожка на круглой, ярко освещенной поляне. По краям поляны стояли какие-то бараки или, может, не бараки, а ангары. И еще стояли вертолеты.

– Ой! – воскликнула она, забыв о том, что в присутствии Длугача у нее темнеет в глазах и пропадает голос. – Мы на вертолете, что ли, полетим?

– Ну да, – сказал он. – А что, боишься?

Кира ни разу в жизни не летала на вертолете. Но ей и летать было не надо, чтобы понять, боится она или нет. Она боялась любой высоты, притом боялась ужасно! Она даже в самолете всегда садилась подальше от иллюминатора. Это были не фантомы воображения и даже не рациональный, а какой-то нутряной, физиологический страх, корни которого уходили, наверное, куда-то в глубь веков, когда предки Киры лазили по отвесным скалам в поисках пищи. То есть, может, не ее лично предки, а вообще – человеческие.

Впрочем, предки Длугача, похоже, лазили по скалам без страха. Иначе почему он ничего не боится?

Кто-то шагнул к нему из темноты и сказал:

– Все готово, Виктор Григорьевич.

– Спасибо, – ответил он и, повернувшись к Кире, сказал: – Садись.

– Куда? – пискнула она.

– В кабину. На пассажирское место.

У Киры ноги стали ватными; впервые в жизни она поняла, что эти слова не придуманная метафора.

«Значит, он умеет водить вертолет, – проговорила она про себя. – Мы с ним не Белка и Стрелка для экспериментов. Если бы он летел в первый раз, то не взял бы с собой пассажира. Ему бы просто не разрешили».

Однако, взглянув на Длугача, она усомнилась в том, что кто-то мог бы ему чего-то не разрешить.

Механик – наверное, механик, кому еще здесь быть? – открыл перед Кирой дверцу кабины. Она поднялась по низенькой лесенке, села в кресло. Длугач уселся с другой стороны, за штурвал.

– Куртку надень, – сказал он. – Там прохладно.

«Там» прозвучало для Киры так, словно он собирался доставить ее на тот свет. Она взяла с заднего сиденья и надела кожаную куртку. И спросила срывающимся голосом:

– А… нас искать не будут?

– Зачем? – удивился он.

– Ну… Мы же никого не предупредили, что уходим… улетаем.

– Я предупредил. И насчет тебя тоже.

Значит, ему и в голову не пришло, что Кира может отказаться лететь с ним непонятно куда. К каким-то зубрам. И это после того, как он не пришел на свидание. Кире стало так обидно, что она едва сдержала слезы. Вот так вот он к ней, значит, относится!..

Но ведь она и не отказалась. А значит, относится он к ней правильно.

Из-за обиды она пропустила момент, в который вертолет оторвался от земли. А когда взглянула в окно – вся кабина казалась ей каким-то сплошным панорамным окном, в которое она смотрела с леденящим страхом, – то увидела внизу огни и тьму, и колыханье вершин, и блеск узкой речки, и людей, стоящих у освещенного дома, будто у лесного костра…

– Мы не разобьемся? – спросила она.

– Нет, – ответил Длугач.

Она посмотрела на него искоса, осторожно. Увидела руки, лежащие на штурвале. Ничего прекраснее она в своей жизни не видела. Это было зрелище совершенной надежности. Перевела взгляд чуть повыше – его лицо, словно из камня вырубленное, потрясло ее красотою. Почему оно казалось ей чересчур простым, даже грубым? Разве может называться грубой скала в своей природной силе?

Кира как завороженная смотрела на его лицо и руки. Наверное, он почувствовал ее взгляд.

– Что ты? – спросил он. – Боишься?

– Нет.

Это была правда. Страх ее исчез, растворился, а то, что наполняло ее теперь всю, до самого горла, было не страхом, а трепетом. Она трепетала от его близости, как птица в силках.

– Ну и молодец.

Ей показалось, что он улыбнулся. Хотя она никогда ведь не видела его улыбки, значит, это могло быть просто игрой ее взбудораженного воображения.

Внизу простирался теперь сплошной лес. Потом появилось озеро, накренилось, блеснуло всей своей гладью и сразу же выправилось снова. Будто бросило на Киру быстрый взгляд и вздохнуло.

И бескрайний этот лес, и озеро с темным волшебным блеском, и его руки на штурвале – все это было одно. Жизнь это была, в таком сильном своем явлении, какого Кира никогда прежде не знала.

Они летели словно не над белорусским лесом, а в каком-то потустороннем пространстве над всей землей сразу. И голоса, которые непрерывно шелестели в кабине, потому что работала рация, казались потусторонними тоже. Из другого мира они доносились, не из этого.

А в этом мире Кире все время хотелось смотреть на Длугача, но это было неловко, и она заставляла себя отводить взгляд, чтобы взглянуть вниз, и даже от взгляда вниз сердце ее билось не так стремительно, как от взгляда на него. Там, внизу, были только деревья, а здесь были его руки с широкими ладонями, и угловатая скула, и губы…

Кира как раз смотрела на его губы, глаз отвести не могла, когда услышала, как в вертолете что-то фыркнуло. И сразу же он накренился, но сразу же и выпрямился. Потом фырканье раздалось снова, вертолет закачался, задергался надрывно – и устремился вниз.

То, что она при этом почувствовала, не поддавалось ни словесному описанию, ни даже умственному осознанию. Ужас этот находился вне слов и вне разума.

– Мы п-п-па-а-а…

Она хотела спросить: «Мы падаем?» – но дыхания не хватило.

– Нет. – Он тоже не сказал это, а выдохнул, сильно и резко. И добавил совершенно спокойным голосом: – Мы снижаемся. – И еще зачем-то добавил: – Ну-ка двигайся ко мне. За плечо мое возьмись.

Она не просто взялась за его плечо – зачем он велел это сделать? – но вцепилась в него так, что ему больно стало, может.

– П-пожалуйста… п-пожалуйста… – всхлипывала она.

Кира не понимала, легче ли ей от того, что она держится за плечо Длугача, но не отпустила бы его под дулом пистолета.

– Садимся, – сказал он, быстро и резко переключая какие-то рычаги.

Или рубильники, или как это называется? Кира не знала.

– Куда садимся?.. – чуть слышно прошептала она.

Он промолчал. Глаза его, и без того небольшие, сузились совсем уж до щелок, губы сжались так плотно, что побелели их уголки; это даже в полутьме было видно.

Гул вертолетного винта затих – сменился каким-то зловещим мертвенным свистом.

Рация заговорила быстро, лихорадочно. Кира слышала ее, но не могла теперь разобрать ни слова. Мигали огни на приборной доске, и каждый раз, когда какой-нибудь прибор вспыхивал красным, Кире казалось, что это сигнал последней, окончательной, неодолимой опасности.

«Это просто сигнал снижения. – Она наконец смогла проговорить это про себя отчетливо, раздельно. – Он сказал, что мы садимся. И приборы то же говорят. Мы не падаем. Не падаем!»

Ей казалось, что они вот именно падают. И вся сила ее воли требовалась для того, чтобы не поддаться панике. Сила воли и взгляд на Длугача, за плечо которого она держалась уже обеими руками.

Капли пота проступали у него на лбу. Кира видела, как они появляются – вот только что не было их, и вдруг начинают блестеть под мигающим светом приборов, – и чувствовала, как смертельный холод охватывает при этом ее душу.

Они падали, падали несомненно!.. Приближались лесные верхушки… Деревья вздымались снизу им навстречу, мчались стремительно…

И вдруг деревья заскользили медленно, плавно, и не навстречу уже, а понизу вдоль!

Вертолет продолжал снижаться, но теперь он делал это плавно – парил, как воздушный змей. И снизу не летели уже прямо в лицо жуткие острые пики деревьев, а медленно приближалась большая овальная поляна. Она была так же темна, как лес, но все-таки отличалась от него. Она была – как подставленная ладонь.

Вертолет опускался на эту ладонь легко и доверчиво; так Кире показалось. Но когда он коснулся наконец земли, ее подбросило на сиденье так, что даже зубы клацнули.

В темноте и тишине этот звук показался очень громким. Но это был последний звук, который Кира услышала.

Глава 16

Они с Длугачем сидели молча в кромешной темноте. И онемение, в которое они впали оба, было кромешным тоже. Они не могли пошевелить ни рукой, ни ногой.

Нет, это Кира не могла. А Длугач вдруг обнял ее быстро и коротко и сразу же отпустил. И от этого короткого объятия, такого неожиданного, что, может, это и не объятие даже было, – весь страх вылетел у нее изнутри мгновенно.

Да и какой страх, с чего вдруг? Она сама себе выдумала какой-то глупый страх! А на самом-то деле они просто сели на большую лесную поляну и Длугач обнял ее. Только это и есть. Все остальное не имеет значения.

Рация, тоже замолчавшая было, взорвалась скороговоркой:

– Виктор Григорьевич! Где вы? Где?!

Он помолчал еще секунду, закрыл глаза и, не открывая их, ответил:

– Сели.

– Куда сели?! – ахнул голос. – Мы вас потеряли! Вы где?

– Сейчас, – сказал он и открыл глаза. – Сейчас соображу.

– Мы… Спасателей!.. Вертолет пришлем! Хоть какой-нибудь ориентир дайте!..

– Не надо. – Голос его прозвучал теперь с совершенно уже привычными интонациями. Когда Кире было привыкнуть к его интонациям? Но они казались ей именно привычными. – Куда еще вертолет по темноте? Одного мало?

– Одного? – опасливо переспросил голос. – А с вами… что?

– Все в порядке, – зло сказал Длугач. – Проверьте, что за мочой ослиной машины заправляете. Без мотора садиться пришлось! Повезло, что поляна попалась. – При этих словах он бросил на Киру быстрый и виноватый взгляд, а невидимому своему собеседнику сказал все с той же резкой – непонятно, на него или на себя – злостью: – Все, конец связи. Пусть все в Москву возвращаются. За нами потом пришлете, как рассветет. Скажу куда.

И отключил рацию. И снова посмотрел на Киру виноватым взглядом, от которого у нее сердце падало в пропасть – буквально. Как только что, оказывается, падал их вертолет. И упал бы, если бы не он с его широкими ладонями, и побелевшими уголками губ, и каплями пота на лбу, и…

– Чуть не угробил тебя, – сказал Длугач. – Выпендриться захотел, а вот что вышло.

– Выпендриться? – удивленно переспросила она. – Перед кем?

– Так перед тобой, перед кем же еще.

– Ну да!

Как это может быть, чтобы он… перед ней? Не может этого быть, никак не может!

– Да. Извиниться перед тобой думал.

– За что?

– Что не пришел тогда. В эту «Донну Клару». И не позвонил тебе даже.

– У меня тогда мобильного еще не было, – зачем-то напомнила Кира.

– Нашел бы, как предупредить, если б… В общем, собирался перед тобой сегодня извиниться. Да переборщил, видишь, со спецэффектами. Но там правда красиво очень! – сказал он с неожиданной горячностью. А ей-то казалось, что невозмутимость – единственная эмоция, которую он выражает внешне. Если можно назвать невозмутимость эмоцией. – Очень, – повторил он. – Есть такой художник Нестеров, знаешь?

– Знаю.

Кира еле сдержала улыбку.

– Так вот там, куда мы летели, – как у него на картинах, точно. Даже лучше еще. Лес сплошной, елки столетние, черные. А березы, наоборот, молодые. Имение стоит. Тут называют – маёнток. Зачарованное царство, ей-богу. Главное, близко совсем. Я хотел тебе показать. Ну и… Извиниться.

Он замолчал, опустил голову. Кира не понимала, что вызвало у него такое волнение, такой сбивчивый рассказ. Красота нестеровских лесов? Или вина за то, что он не пришел к ней на свидание? Обе эти причины казались ей невозможными для такого человека, как он.

Но он сидел с опущенной головой, как провинившийся школьник.

– Ты почему так расстроился? – осторожно спросила Кира.

Он будто стряхнул с себя что-то. Вину, может. И ответил уже обычным своим голосом:

– Не люблю дураком выглядеть. А пришлось.

Значит, причина только в его уязвленном самолюбии. А она-то уж вообразила!

Нет, хватит. Думать о посторонних вещах ей сейчас вообще незачем. Только что она едва не погибла. До сих пор внутри все дрожит, будто там натянута струна. Это страх смерти дрожит в ней струною, только и всего.

И одновременно со своей мыслью, растерянной и отчетливой, Кира почувствовала, как снова касаются ее плеч его руки, и губы касаются ее губ… Бледные уголки его губ сразу ей вспомнились, и та струна, которую она только что убеждала себя считать лишь струною страха, задрожала у нее внутри с совсем уж невыносимой силой, и Кира забилась у него в руках так, словно хотела вырваться, хотя на самом-то деле она хотела совсем другого, и это, желаемое, уже происходило с нею, происходило от одного только его прикосновения, от его объятия, поцелуя…

Она испугалась, что он не поймет ее вскрика и биенья. Может, отодвинется с недоуменной брезгливостью. Может, оттолкнет. Но он, наоборот, прижал ее к себе резко и сильно, даже грубо. Или это не грубо, а так и должно быть? Ведь с нею же… Вот это, что с ней сейчас происходит… Ведь это же…

Кира вскрикнула. Струна в ней лопнула, хлестнула ее внутри, и горячее пульсирующее биенье залило ее всю, выплеснулось наружу прерывистым стоном.

– Ну, хорошая, ну-ну… Ты что? – проговорил он, на секунду от нее отстраняясь. – Я и не начал еще, что ж ты кончаешь сразу? Погоди, меня дождись, вместе лучше будет!

Еще полчаса назад – да что там полчаса, даже пять минут назад! – Киру в краску бросило бы от таких его слов, от их жаркой, бесстыдной физиологичности. Но в эту минуту они не казались ей уже ни грубыми, ни тем более бесстыдными. Они были – правда. Она слишком сильно хотела этого мужчину – первого мужчину, которого захотела всем своим существом, по-настоящему, так, как только и должна, наверное, женщина хотеть мужчину.

И какое тут бесстыдство, в чем?

Длугач быстро снял с Киры летную куртку, расстегнул ее пиджак, блузку.

– Лифчик сними. – Руки у него уже дрожали от нетерпения. – Нет, давай-ка я.

Он быстро расстегнул на ней лифчик, не запнувшись на застежке, которую Кира и сама-то вечно расстегивала с усилием.

– Ну, хороша! – сказал он, глядя на ее белое в почти полном мраке тело. – Как грибок-боровичок.

Так же быстро, как Кирину блузку, он расстегнул свой пиджак, рубашку и, еще снимая с себя все это, нетерпеливо прижался голой грудью к ее голой груди. Больше он ничего уже не говорил, и она молчала тоже. В вертолетной кабине было тесно, но они уместились как-то; в смятении своем Кира и не поняла как. Да и какое это имело значение?

Он все делал так споро – раздевал ее, раздевался сам, – что это могло бы показаться ей оскорбительным. Но не показалось. Она чувствовала в его действиях не спешку, происходящую от физической жадности, и не умение, происходящее от многочисленных повторов, а только чистое, горячее, сильное, беспримесное его желание. И оно соответствовало ее собственному желанию – так что же еще нужно?

Да, желание ее не угасло от того, что он сказал: «Что ж ты кончаешь сразу?» Оно лишь возрастало в ней, как, она чувствовала, и в нем тоже.

Различия, которые были между ними, делались все менее существенными. Да Кире уже и не верилось теперь, что они вообще были. А к той минуте, когда Длугач раздвинул собою ее ноги, все различия исчезли совершенно.

Они стали – одно, и боль, которую Кира испытала, была и не болью даже, а лишь доказательством того, что они – одно, общее.

Он вдруг замер над нею и засмеялся коротко и громко.

– Что ты? – испуганно спросила Кира.

Наверное, что-то пошло не так. Ну конечно! Она ведь не знает, как должно быть.

– Как с девочкой с тобой, – ответил он. – Нет, правда. Тесно там у тебя.

– Это плохо? – с тем же испугом спросила она.

– Наоборот, хорошо. Говорю же, как с девочкой. Как будто лет тебе шестнадцать. Хотя в шестнадцать лет девочек уже не бывает.

Значит, он не догадался, что она… Что она совсем не «как», а просто… Хорошо, что не догадался! Стыдно было бы. И что темно, тоже хорошо, иначе кровь была бы заметна. Или в ее возрасте крови уже не бывает? Но боль ведь есть… Как же глупо она про все это думает, как нелепо!

Вообще-то боль оказалась слабее, чем она ожидала. Может, потому что ей было сейчас не до боли. Да, самое острое ее, самое сильное желание с появлением боли немного спало, но волнение осталось таким же, как в самом начале, и это сердечное волнение было гораздо сильнее всего, что может испытывать тело.

Пока Кира разбиралась со своим сердцем и телом, Длугач чувствовал, кажется, лишь удовольствие. Ведь, наверное, об этом свидетельствовал и стон его, и судорожно вздрагивающие плечи?

Сама она к моменту его завершающих судорог уже была под ним неподвижна, и горячка у нее внутри сменилась сплошным тихим теплом.

– Ну вот и я кончил, – сказал он, приподнимаясь над Кирой. – Ты хоть успела?

– Да.

Она не стала уточнять, что с ней это произошло сразу же, в ту минуту, когда он ее только обнял еще.

Губы у нее болели, чуть не саднили, хотя они почти не целовались. Крепок оказался его первый поцелуй!

– Ты не думай, потом тебе со мной получше будет, – сказал Длугач. – Тут же видишь как. Неудобно. Да и холодно уже. Сейчас костер разведем.

Он выбрался из кабины, взял одежду, которую сбросил с себя второпях.

Кира смотрела, как он одевается, стоя перед открытой дверью вертолета. Она только теперь поняла, что видит его так отчетливо потому, что взошла луна – огромная, ярко-оранжевая.

Только в Кофельцах луна бывала такая. В полнолуние они любили сидеть на веранде у Иваровских, или у Тенета, или просто на поляне под соснами и сидели так до утра, разговаривая обо всем, что в голову взбредало, – о японских картинах, о природе риска или о блоковских стихах.

– Ты одевайся, одевайся, – сказал Длугач. – Куртку одевай. А то закоченеешь, пока я с костром буду возиться.

Он пошел к краю поляны. Он был широкий, тяжелый, какой-то очень здешний и лесной, и странно было, что на нем пиджак и белая рубашка.

Кира оделась, выбралась из кабины. Поляна, на которой стоял вертолет, была залита лунным светом, будто затоплена высокой водою.

Она почувствовала страшное одиночество. Равнодушно он от нее ушел. Как будто и не было ничего.

И то, как все было, предстало вдруг перед нею отчетливо и холодно. Его слова «Ну вот и я кончил» снова прозвучали у нее в голове со всей их нескрытой грубостью, и все ее тело вспомнило его объятия, крепкие, но неласковые, и поцелуй… Ведь он был единственным, поцелуй, а слов не было совсем, ни единого слова он не произнес за все время их соития, наверняка оно было для него таким обыденным…

Все было как-то совсем не так, и только собственная страсть и смятение не позволяли ей до сих пор это осознать.

Пока Кира размышляла таким невеселым образом, зябко пряча нос в воротник летной куртки, Длугач вернулся, волоча за собой длинную корягу – целое дерево сухое.

Не сказав Кире ни слова, даже не взглянув в ее сторону – у нее в носу защипало от обиды! – он стал ломать это дерево на короткие палки, наступая на него ногой. Потом наломал еще маленьких сухих веточек и принялся раскладывать костер – сверху крупные дровины, под ними мелкие. Все это он делал так же сноровисто, как совсем недавно расстегивал на Кире лифчик и блузку.

Было что-то оскорбительное в этой его сноровистости. Что оскорбительного в том, чтобы разжигать костер, Кира объяснить не смогла бы, но чувство, с которым она смотрела на него сейчас, было нерадостным.

Разочарование это было такое же горькое, как и необъяснимое. Ее бросило в разочарование, будто из жара в холод.

Костер разгорелся. Длугач снова ушел в лес, так и не сказав Кире ни слова. Она осталась стоять на прежнем месте, к костру не подошла. Слезы поднялись к горлу.

Так она стояла все время, пока его не было, и глотала все подступающие и подступающие слезы.

Когда Длугач снова появился из леса, она не сразу его и разглядела: он нес огромную, выше головы, охапку еловых веток.

– Садись, – сказал он, сваливая лапник рядом с костром. – Нет, погоди.

Он пошел к вертолету, достал из кабины еще одну летную куртку. Замерз, значит. Кира помотала головой, пытаясь сдержать слезы.

Длугач вернулся к костру, положил кожанку поверх еловых веток и сказал:

– Теперь садись. – И добавил со смущенной короткой улыбкой: – А то застудишься, будет нам с тобой тогда не любовь, а только леченье одно.

И так он это сказал, что слезы у Киры из глаз мгновенно исчезли, будто ветром их выдуло.

Но не было никакого ветра. И когда Длугач сел рядом на лапник и обнял ее, придвинул к себе под бок – не из-за ветра он это сделал.

Ей захотелось снять куртку, чтобы лучше чувствовать его руку у себя на плечах. Но она не могла пошевелиться, так завораживающе действовало на нее его прикосновение.

Однажды Кире каким-то неведомым образом – Федька из Америки привез, кажется, ну да, точно он, – попалась книжка голливудского сценариста. Она оказалась увлекательной, поэтому Кира многое в ней запомнила, хотя никакой необходимости в знании сценарного мастерства у нее, конечно, не было.

«Сценарист должен дать зрителю то, чего он ожидает, но не так, как он ожидает» – вот что в ней среди прочего было написано.

И эти слова всплыли у Киры в памяти сейчас, когда она, почти не дыша, замерла под рукой у Длугача.

С ним все именно так и было: он дал ей то, чего она ожидала, – любовь, но совсем не так, как она ожидала, – без романтического флера. И именно это сочетание ожидаемого с неожиданным оказалось так прекрасно, как она и представить себе не могла.

«То-то фильмы голливудские весь мир смотрит!» – весело подумала она.

– Ты чего?

Он взглянул искоса, вопросительно. Наверное, она не только подумала весело, но и улыбнулась.

– Так. Очень все это для меня неожиданно, – не слишком понятно объяснила Кира.

– Ну да, на вертолете падать – это вряд ли кто ожидает, – кивнул он.

– Я не про вертолет. Ты – вот неожиданное.

– Я-то почему? – удивился он.

– Я и предположить не могла, что могу привлечь твое внимание, – уже внятным, более для себя привычным тоном ответила она.

– Ну и зря. – Он пожал плечами. – Ты мне сразу понравилась. Еще на Сахалине тогда.

– Любовь с первого взгляда, что ли?

Его слова так ее смутили, что от смущения она ляпнула глупость и вдобавок еще по-дурацки хихикнула.

– Да нет, не со взгляда, – сказал он. – Тогда темно было. Я тебя и не разглядел даже.

То ли он все понимал буквально, и это свидетельствовало об отсутствии чувства юмора, то ли возвращал словам их прямое значение, и это было свидетельством быстроты и ясности его ума. Скорее всего, второе.

Кира потерлась щекой о бок Длугача и сказала:

– Я, знаешь, насчет своей внешности никогда не обольщалась. Правда-правда, – поспешно добавила она, чтобы он не подумал, будто она кокетничает. – В ранимые пубертатные годы еще расстраивалась, что на пеструшку какую-то похожа, а потом привыкла. В общем-то в этом есть свои плюсы. Стареть будет не обидно. А была бы красавица и над каждой бы морщинкой рыдала.

Он расхохотался так, что смех отдался в Кирином боку, прижатом к его боку.

– Ну что ты? – расстроенно спросила она.

– Да смешная ты, вот что. Тоже неожиданность. Для меня.

– Почему?

– Потому что с виду ты серьезная. И по работе все правильно соображаешь. А тут вдруг – чисто дитя малое.

«Дура, выходит, такая, что невооруженным взглядом видно», – подумала Кира.

Ее даже в краску бросило от того, что он заметил в ней полную женскую неопытность, для ее возраста непростительную. Чтобы отвлечь от этого его внимание, она поспешно спросила:

– Когда это ты успел понять, что я по работе соображаю?

– Опыт позволяет, – усмехнулся он. Но все же объяснил: – Концепцию ты придумала хорошую. И первый номер у тебя приличный получился.

Верстку первого номера газеты она отправила ему перед самым вылетом в Минск. И когда он только успел посмотреть?

Опыт его был по сравнению с ее неопытностью очевиден. Во всех отношениях.

– А откуда ты знаешь про имение? – опять спросила она. – То, которое маёнток?

– Я же здешний, – ответил Длугач. – Тутэйший, у нас говорят. В Еловичах родился, деревня так называется.

То-то она слышала у него в речи не совсем изжитый говор, но не могла сообразить какой. Понятно было, что какой-то северо-западный, а он белорусский, оказывается. Звук «г» фрикативный, и «ч» твердый и интонации особенные.

Но обо всем этом Кира подумала сейчас лишь машинально, по филологической привычке. Она слушала его, и для нее не имело значения, что простонародные интонации звучат в его речи все сильнее.

– Мы в тот маёнток с хлопцами каждый день бегали, – сказал Длугач. – В войнушку играли. Тут патронов по лесам, снарядов, мин чертова прорва с войны лежит.

– Но это же опасно! – воскликнула Кира. – Вы же взорваться могли!

– Ну так и взорвались однажды. Сколько там у малых мозгов? Со столовую ложку. Мне шесть лет было – мину партизанскую нашли. Генка, с соседнего дома хлопец, начал тол из нее выковыривать. Мы все рядом стоим, смотрим: что получится?

– И что?

– Взорвалась. Генке руку оторвало. Пока до деревни дотащили, чуть не помер – кровью сошел.

– Господи! – выдохнула Кира. – А с тобой… ничего?

– Как видишь. Отец, правда, так отходил, что две недели потом сидеть не мог, задница аж сизая была. Но это он правильно.

Ей совсем не казалось правильным бить шестилетнего ребенка, который к тому же только что пережил такой ужас – видел истекающего кровью товарища. Но ее детство вообще прошло в другом мире.

Длугач посмотрел на нее быстрым и внимательным взглядом и, усмехнувшись, заметил:

– Что, разжалобил тебя? Теперь простишь, может?

– За что? – не поняла Кира.

– Что в «Донну Клару» тогда не пришел.

От того, что все это время, в которое он был и сосредоточенным, и страстным, и равнодушным, он помнил про ту свою вину и считал ее виною, Киру залило таким счастьем, что даже жарко стало.

– От меня в тот вечер жена ушла, – сказал Длугач. – Только поговорил с тобой, трубку положил, а тут она и объявляет.

Он замолчал. Кира видела, что ему трудно говорить об этом.

Она знала, что таким вот мужским разговорам верить не следует.

– Перед выходными все они разводятся, – говорила про это тетя Нора, Любина мама. – А к понедельнику, смотришь, опять женаты.

Ее опыту можно было доверять, тем более что никакого своего опыта у Киры на этот счет не было.

До сих пор не было. А теперь он сидел рядом, единственный ее опыт, смотрел не на нее, а на огонь, и никакое постороннее здравомыслие не имело значения по сравнению с тем, что она чувствовала в каждом его слове и во всем его существе.

– Понимал, конечно, что рано или поздно этим кончится, – по-прежнему не глядя на Киру, сказал Длугач. – Но уж больно много она на меня дерьма вылила. Я не сдержался, ударил ее. Сильно. Так паскудно потом на душе стало, что напился в хлам. И к тебе не пришел.

Кира не знала, что на все это сказать. Мир, который был ей чужим и чуждым, стоял за ним плотнее, чем лес, окружающий их обоих темной стеною. А для него тот мир чуждым не был, и все обыкновения того мира были для него понятны и, наверное, привычны, пусть даже ему становилось от них на душе паскудно.

Она вдруг поняла, на какое краткое время вышел он к ней из этого темного мира.

– Вот так вот, Кира, – сказал Длугач. – Прости ты меня, а?

Это прозвучало так странно! Как будто она должна была простить его за то, что он ударил жену; ей показалось, что он просит именно об этом. Но при этой странной просьбе он впервые назвал ее по имени, и с такой печальной, почти жалобной простотою произнес он ее имя, что сердце у нее сжалось от жалости к нему.

– Она совсем ушла? – спросила Кира.

– От меня на время не уходят.

Он усмехнулся. Печаль и тем более жалоба исчезли совершенно; не верилось даже, что они могли звучать в этом жестком, спокойном голосе.

– Что ж, если тебе это необходимо, я тебя прощаю, – глядя, как и он, лишь прямо перед собою, сказала Кира.

Она постаралась, чтобы и ее голос прозвучал спокойно. Ей это удалось. Даже усмешка тоже удалась, кажется, и плечами она пожала так, что он не мог этого не почувствовать – на ее плечах лежала его рука.

– Мне это необходимо, – подтвердил Длугач. И таким же ровным тоном добавил: – Ты меня всерьез зацепила, и мне не все равно, что ты обо мне думаешь.

Похоже, это был предел возможной для него доверительности. Но как же ее взволновали его слова, как мало значил для нее в эту минуту его ровный тон!

Она осторожно повернула голову, посмотрела на него. Он повернулся к ней тоже, всем телом. Взгляд его показался ей не просто внимательным, но испытующим. Что пытался он разглядеть в ней? Кира не знала.

– А в Еловичи со мной поедешь? – спросил Длугач. Меньше всего она ожидала этого вопроса! Но что он умеет обескураживать, давно уже поняла. – Маёнток тот теперь мой, – добавил он. – Ты не волнуйся, там не запущено. Я эконома нанял.

– Кого-кого ты нанял? – не поняла Кира.

– Ну, управляющего. За порядком следит. Там у меня всего много. Дом большой, сад, пасека, пруды. Конюшня есть. Ты на конях ездила когда-нибудь?

– Нет. – Кира улыбнулась. Та просительная, беспомощная какая-то интонация, которую она уже успела полюбить в его голосе, проглянула сейчас очень ясно. – Я коней вообще боюсь. Они тем более кусаются, я читала.

– Мало ли что ты читала! Не бойся. Да ты же и не пугливая.

– Почему ты так решил? – удивилась Кира.

Ей-то как раз казалось, что ее не пугливость даже, а паническая трусость совершенно очевидна.

– На вертолете со мной полетела.

«Ну так это с тобой!» – подумала Кира.

– Да и когда падать начали… Другая бы в голос орала.

Что он сравнивает ее с какой-то другой – с какими-то, наверное, многочисленными другими, – было не очень приятно. Но ведь странно было бы предполагать, что ему не с кем ее сравнивать. Тогда, на Сахалине, когда сплетничали о нем, то не только жену поминали, но и любовниц.

Эта мысль пришла не вовремя. Что-то, наверное, скользнуло из-за нее по Кириному лицу.

– Что не так? – спросил Длугач. И поспешно заверил: – Больше в вертолет тебя не загоню. В Еловичи по земле поедем.

Он произнес это так, что Кира засмеялась, и мысли о его любовницах разом вылетели у нее из головы.

– Никуда ты меня не загонял. В вертолет я сама села, – возразила она. И добавила смущенно: – Мне, знаешь… Мне так понравилось, как ты его вел!

– Особенно когда мотор заглох, – хмыкнул он.

– И когда мотор заглох – тоже. Но как же ты этого не боишься только! Летать…

Все-таки она не смогла сдержать дрожь, которая пробежала по всему телу при воспоминании об этом полете. Длугач прижал ее к себе покрепче – наверное, почувствовал ее страх.

– Ну все, все, – проговорил он. – Сказал же, больше не полетишь.

– А ты?

Он усмехнулся и не ответил. И без ответа было понятно, что полетит обязательно. Видимо, ему нравились такие вещи. Кира знала, что мужчинам необходим риск, хотя природа этой необходимости была для нее непостижима.

Ответ однако же последовал вполне в его духе.

– А я тебя опять захотел, – сказал Длугач. – Не знаю, как тебе, а мне с тобой хорошо было. Даже в таких неподходящих условиях.

Что ей тоже было хорошо, Кира сказать не успела. Да, может, ему и не нужен был ее ответ. Он развернул ее к себе и быстрым, жадным движением расстегнул на ней куртку.

– У костра тепло, – нетерпеливо проговорил он при этом. И добавил, сбрасывая с себя пиджак: – Интересно, сколько раз еще до рассвета успеем?

На этот вопрос Кира не ответила. И не покоробил ее этот вопрос. Привыкла, значит, к грубоватой парадоксальности его мышления и к тому, что желания свои он осуществляет безотлагательно.

«И пусть, – подумала она, прикрывая глаза и полностью отдаваясь его рукам, губам, всей его нетерпеливой воле. – Я его хочу не меньше, чем он. Только я не знаю, как с этим быть, а он знает. Вот и пусть делает что знает!»

Часть II

Глава 1

– Это плохое решение, Кира.

Матильда смотрела исподлобья. Кира впервые видела, чтобы какая бы то ни было сильная эмоция прорезала скользящую манеру ее жизни. Но сейчас эта знаменитая манера была не то что прорезана, но просто разорвана злостью.

– Мы с тобой погрязли в бесконечных обсуждениях. Сколько можно? – спросила Кира.

Они с Матильдой сидели в «стакане» и смотрели друг на друга в упор через стол.

– Бабы всегда всё обсуждают, – ответила та. – В этом принципиальное отличие бабского коллектива от мужского, и ничего в этом нет плохого. А решение твое – плохое.

– Но оно принято. И все будут его выполнять, – жестко проговорила Кира.

Что ее решение отказаться от всяких контактов с холдингом «Сиреневый туман», в том числе от его рекламы, – далеко от совершенства, она понимала не хуже Матильды. Но она понимала и другое: главное сейчас – прекратить рассуждать, отбросить наконец все доводы «за» и «против», от равной убедительности которых ум заходит за разум. И неважно уже, плохое решение принято или хорошее, – хуже, когда его нет совсем.

Она и отличается от Матильды тем, что может принять неочевидное решение, а Матильда не может.

Это Кира поняла уже давно. И давно прошло время, когда любое сравнение себя с другими людьми, которое она внутренне делала, оказывалось не в ее пользу.

– Тебе просто не нравится их название! – бросила Матильда. – И это самое обыкновенное бабство, больше ничего. Что бы ты ни думала про свои великие руководящие способности.

– Мне не нравится их идиотское название. – Кира почувствовала, как становятся узкими ее глаза и стальные интонации появляются в голосе. Нельзя сказать, чтобы ей приятно было все это в себе чувствовать. – Мне не нравится их генеральный директор. Мне не нравится их непрозрачность. И мне слишком дорога моя репутация, чтобы я могла все это игнорировать.

– Смотри ты, сколько пафоса! Какую уж такую репутацию ты за год наработала, чтобы так ею дорожить?

В Матильдином голосе послышались такие базарные нотки, что Кира больше удивилась, чем обиделась. Да и вообще, на обиженных воду возят, это она с детства знала.

– Мы прекращаем все контакты с «Сиреневым туманом». – Она встала из-за стола. Разговор был окончен. – Приятных выходных.

Если бы Матильда, выходя, могла хлопнуть дверью, то, наверное, это был бы звук пушечного выстрела. Но дверь в «стакане» была сделана таким образом, что хлопнуть ею было невозможно.

Тем не менее, когда Кира вышла на улицу, настроение у нее было отвратительным. Она не понимала причин Матильдиного демарша и совершенно его не ожидала. И из-за чего столько раздражения, злобы? Из-за какого-то подозрительного холдинга, директор которого прилюдно ведет себя как клоун! А ей-то казалось, что они с Матильдой работают не просто слаженно, но дружески.

«Что ж, значит, это мне только казалось», – подумала Кира.

По выработанной привычке она не просто подумала это, а отчетливо проговорила про себя.

Привычку эту привила ей бабушка, еще когда Кира в первом классе училась.

– Ты – человек слова, – сказала она тогда.

– Это значит, если я дала слово, то обязательно его сдержу? – спросила Кира.

– И это тоже. Но главное – ты живешь умозрительностями, поэтому слово имеет на тебя большое влияние. Может быть, даже большее, чем любое действие или событие. Из-за этого ты уязвима, и у тебя еще не однажды будет случай в этом убедиться. А пока что возьми себе в привычку проговаривать то, что ты считаешь важным или что вызывает у тебя сомнения. Тогда тебе легче будет принимать решения и изживать неприятности.

– Вслух проговаривать? – удивилась Кира. – Все будут думать, что я сумасшедшая.

– Что будут думать все, не так существенно, как тебе кажется, – усмехнулась бабушка.

– Ага, не существенно! – вздохнула Кира. – Надо мной и так все смеются, что я на физкультуре ничего не умею.

– Ну так научись. – Бабушка пожала плечами. Как будто это так легко, научиться прыгать в высоту, не сбивая планку! – А проговаривать можешь и про себя. Главное, отчетливыми словами. Пользу этого поймешь со временем.

Бабушкины советы были точны как в большом, так и в малом. К какому кругу жизни отнести вот этот ее совет, про власть слова, Кира не знала. Но это не мешало ей пользоваться им.

«Я не буду обращать внимания на Матильдино раздражение, – внутри себя проговорила она. – Не буду искать его причину. И все наладится. Просто с течением времени. А если не наладится, тогда и начну думать, как мне себя с ней вести».

Размышляя таким образом, она подошла к машине.

Весь этот год прошел для Киры под знаком вождения. Приобретение водительских навыков отняло у нее больше нервов и сил, чем приобретение навыков главного редактора. Редакторская-то работа, как и руководящая вообще, неожиданно оказалась для нее совершенно органичной – Кира будто родилась в этом качестве и всему необходимому обучалась быстро, словно лишь дополняла какие-то изначальные свои умения.

А вот машина… Как она намучилась, пока на-училась чувствовать ее габариты, как приходилось ей сдерживать себя, чтобы не шарахаться от едущих в соседнем ряду машин, когда ей почему-то начинало казаться, будто они подаются в ее сторону и вот-вот ее заденут! А следить во время движения за знаками!.. Разве это возможно, когда впиваешься руками в руль, а взглядом – в лобовое стекло и во все зеркала сразу?

Никогда она не презирала свою неловкость так сильно, как во время этой невыносимой учебы! Права она получила отчасти чудом, отчасти за деньги, и, когда садилась за руль, наличие прав ничуть не придавало ей уверенности.

Может, она так и мучилась бы всю оставшуюся жизнь, если бы Длугач в один прекрасный вечер не объявил ей, что с завтрашнего дня она начинает посещать курсы экстремального вождения.

Кира решила, что он над ней просто издевается.

– Экстремального? – возмутилась она. – Да я на самом обыкновенном повороте в ступор впадаю, если стрелки нет, а ты!..

– А ты потребуй от себя больше, чем способности позволяют, – усмехнулся он. – Только тогда и поймешь, на что ты способна.

«Ни на что я не способна», – уныло подумала Кира.

Но к тому времени она уже усвоила, что спорить с Длугачем бесполезно. Да и в конце концов он ей не только любовник, но и начальник. И водить машину ей необходимо для того, чтобы полноценно исполнять свои служебные обязанности. Значит, начальник вправе требовать, чтобы она училась этому так, как он считает нужным.

Она шла на первое занятие нехотя и с опаской. Но на этом же первом занятии оказалось, что экстремальное вождение дается ей гораздо легче, чем обыкновенное! То ли инструктор попался умелый, то ли она не настраивалась на успех, а потому не цепенела в напряжении… Но, сама того не замечая, Кира выполняла повороты на виражах полигона так, будто занималась этим всю жизнь. И даже не удивлялась тому, как легко в эти повороты вписывается.

И только когда, уже на своем «Фольксвагене», выехала с полигона на улицу в самый час пик и, к полному своему изумлению, не ощутила привычного страха, – только тогда Кира поняла, в чем тут дело, почему она так легко освоила то, для чего совершенно не была приспособлена.

Дело было в слове, опять в слове! Слово «экстремальное» привело ее в то состояние, которое называется «море по колено». А сознание того, что экстремальности не избежать, заставило ее войти в это море без размышлений и сомнений. И вышла она из него преображенная. Как Иванушка-дурачок вышел из кипятка Иваном-царевичем.

Так что теперь, спустя полгода, она уже не думала, садясь за руль, что ей предстоит сплошной кромешный ужас.

Но по телефону, когда была за рулем, Кира старалась не разговаривать. Все-таки ей требовалась в дороге полная сосредоточенность.

Поэтому, услышав из сумки звонок Длугача, она притормозила, не успев отъехать от крыльца цеха белого.

– Освободилась? – спросил он.

– Ага. В аптеке что-нибудь купить?

– Да я и так уже опух от твоих таблеток, – мрачно буркнул Длугач.

– Температура есть?

– Не мерял.

– А сам не чувствуешь?

– Ну, кости ломит. Сижу как дурак.

– Сиди как умный, – посоветовала Кира. – А лучше лежи.

– Лежу. Приедешь?

– Еду уже.

Заставить его остаться дома и принимать таблетки всего-навсего из-за температуры и ломоты в костях было делом нелегким. Грипп он считал пустяковым недомоганием, а всем медикаментам предпочитал водку с перцем и в бане попариться. Когда Кира воскликнула в сердцах, что это просто дикость какая-то, он ответил с неожиданной злостью:

– Ну и дикость! А вы со своими нежностями городскими соплей растите вместо мужиков.

Была в его словах уязвленность, такая глубокая и такая личная, что Кира предпочла замолчать. Но когда вчера утром температура у него поднялась под сорок, он все-таки согласился остаться дома и вызвать врача. И теперь вот мрачно маялся – больше, конечно, из-за того, что вынужден чувствовать себя слабым, чем из-за самого гриппа.

– Я еду, еду, – повторила Кира. – Через час у тебя буду.

Квартиру он снимал в Трехпрудном переулке, в пяти минутах ходьбы от ее дома. Да и его собственная квартира – та, в которой он жил до развода, – тоже находилась на Патриарших, в доме со львами на воротах.

Впервые узнав про страсть Длугача к Патриаршим, Кира улыбнулась: это название как магнит притягивало всех покорителей столицы. Им почему-то казалось, что именно здесь, у этого пруда, и есть Москва настоящая, и именно этот пруд им следует, значит, завоевать в первую очередь.

Вообще-то в этом не было особенной ошибки. Но провинциальная наивность была, и Длугач со всей его жесткостью и несентиментальностью ее не избежал. Что ж, для Киры это было удобно: с Малой Бронной ходить недалеко.

Едва только она выехала из ворот, телефон зазвонил снова. Кира не стала бы отвечать, но звонок был домашний. На всех важных для нее номерах стояли узнаваемые мелодии: Длугач призывал ее к себе «Генералами песчаных карьеров», а дом надрывал душу полонезом Огинского.

– Кира! – вскрикнула трубка.

По маминому голосу было понятно, что состоялась очередная ссора.

– Что? – вздохнула Кира.

– Папа ушел!

Этот нескончаемый мамин надрыв мог бы смешить или раздражать, если бы Кира не понимала, что он уже перешел в нервное расстройство, которое в любую минуту может перейти и во что-нибудь похуже.

– Вернется, – сказала она.

– Нет! Это совсем не как раньше… Он ушел к другой женщине. К молодой. Записку мне оставил. Это… Это навсегда, Кира, навсегда!..

Мама заплакала. Кира слышала, как текут ее слезы. Страсти были опереточные, дурацкие, но слезы – настоящие, и опасность, которая давно уже поселилась в маме, тоже была настоящая.

– Я еду, мама, еду, – сказала она. – Прими успокоительное.

– Я попробую… Только не поможет, – едва слышно проговорила она. – Приезжай скорее, прошу тебя.

Это похлеще будет, чем экстремальное вождение. Проще закладывать виражи на поворотах полигона, чем ехать по обычным московским улицам, предчувствуя тяжесть, которая навалится на тебя, едва ты поднимешься по лестнице родного дома. И знать, что никакие приобретенные навыки не помогут тебе справиться с этой тяжестью.

Глава 2

– Теперь понимаешь, что он не вернется?

В слезах мамины глаза казались огромными, как в линзах. Когда-то бабушка говорила, что Кире следовало бы взять от мамы не самоотверженность, а размер глаз. Никакой самоотверженности Кира в себе не замечала – с чего бабушка это выдумала? – а глаза, да, неплохо было бы, если бы они у нее были хоть вполовину маминых. И не простенького каре-пестренького цвета, а вот такие, ярко-голубые.

Кира бросила папину записку на стол.

«И почему он артистом не стал только?» – сердито подумала она.

С такой потребностью демонстрации своего нутра, какая была присуща папе, актерская профессия подошла бы ему безусловно.

В прощальной записке были подробнейшим образом описаны все чувства, которые он испытывал еще недавно и испытывает теперь: разочарование в себе, тоска, которую, он считал, уже невозможно преодолеть, и вдруг встреча, переменившая всю его жизнь, и душевный подъем, и сильнейшая нежность к этой девочке, которая… Ну, и прочее в том же духе. Сюжет пошлейшей мелодрамы, стиль классического романа.

– Папа хорошо знает признаки жанров, – зло проговорила Кира.

– При чем здесь жанры? – Мама посмотрела на нее так, что Кире захотелось выть волком. – Это должно было случиться. Я знала, понимала… Я сама виновата! Я же видела, что его тоска переходит в отчаяние, в безнадежное уныние, и…

– Мама, хватит анализировать его тонкую душу, – поморщилась Кира. – Если ты в чем и виновата, так только в том, что полностью погрузилась в это болото. Нет, ну это же фарс какой-то, ей-богу!

– Со стороны это выглядит фарсом, я понимаю. Но я-то не в стороне. Это моя жизнь. Она прожита так, как прожита. Другой не будет. А эта – кончена.

Отчаяние, с которым она это произнесла, было таким неподдельным, что Кира насторожилась.

– Что значит кончена? – спросила она.

Мама молчала, глядя перед собою невидящим взглядом.

– Да вернется еще, – неуверенно сказала Кира. – Мало ли он уходил?

– Он собрал все свои рукописи, даже студенческие, – бесцветным голосом проговорила мама. – Раньше и рубашек не брал, уходил в чем был. А теперь – всё до последнего листочка. Он всю свою жизнь у меня отнял и ей отдал.

Она посмотрела на Киру с таким удивлением, точно видела ее впервые. Таким же удивленным взглядом обвела комнату, будто не здесь прошла большая часть ее жизни.

– Ты что? – испуганно спросила Кира.

И вдруг мама упала на пол и закричала. Это было так страшно, что Кира чуть сама рядом с ней не грянулась. Но не грянулась все-таки, а только присела и, схватив ее за плечи, попыталась поднять, посадить, помешать ей биться головой об пол.

– Что я натворила с собой, что?! – кричала мама. – Дочка, милая, прости хоть ты меня!

– Мама! – Кира пыталась перекричать маму, словно это могло ее успокоить. – Что ты говоришь, сама подумай!

– Я же ничего не видела, ничего в жизни! Все мимо меня прошло! – Она села на полу, схватила Киру за руку так, что та поморщилась от боли, и заговорила сбивчиво, лихорадочно: – Из Владивостока уехала – о родителях думать забыла. Позвоню по праздникам, поздравлю – и все. Похоронила их по очереди – как и не было! Скорее к нему – как он там без меня? Ты родилась – другая бы радовалась, ведь ребенок, счастье, а я только и вычисляю: как бы так извернуться, чтобы ребенок от него меня не отвлекал, не мешал бы мне Ленечке драгоценному внимание уделять? Это про собственное родное дитя! Учебу бросила, к работе одно требование – чтоб платили побольше, а то у Ленечки комплексы, что мы без денег сидим, и чтобы без командировок, а то кто ж будет в муженьке жизнерадостность возбуждать, если я по командировкам стану мотаться?.. У меня даже любовника никогда не было! – воскликнула она. – Ни одного, ни самого завалящего! На работе все рассказывают, как про обычное дело, а я только ужасаюсь, как ханжа последняя: да как же это можно мужу изменить?! Доужасалась! Все мимо меня прошло, все! Жизнь как сон.

Эти последние слова она произнесла уже спокойнее. Как будто черту подвела.

– Ну все, все. – Кира вздохнула с осторожным облегчением. Все-таки хорошо, что мама все это из себя выплеснула, хоть и перепугала ее так, что руки дрожат. – И почему ты решила, что жизнь мимо тебя прошла? Тебе пятьдесят лет всего. В наше время это, к твоему сведению, считается молодость.

– При чем здесь время? – Мама улыбнулась жалкой улыбкой. – Для кого-то, может, и молодость. А у меня никаких желаний. Никаких. Растратила я и желания свои, и силы. Впустую, как оказалось.

– Ничего не оказалось, – сердито сказала Кира. – И ничего не впустую. Ты же живая, ну и все у тебя еще будет. Я у тебя есть, в конце концов.

– Ты… – Мама вдруг обняла Киру и, быстро прижав к себе, поцеловала. – Ты у меня только чудом такая выросла.

– Какая – такая? – пожала плечами Кира.

– Свекровь-покойница мне всегда говорила, – не ответив, сказала мама. – Говорила: Лена, ты уничтожаешь для Киры саму возможность нормальной жизни в будущем.

– Ну да! – удивилась Кира. – Бабушка такое говорила?

– Да, – кивнула мама. Она наконец поднялась с пола и пересела на диван. Кира села рядом с ней. – Она считала, ты на меня насмотришься и замуж не захочешь. А если выйдешь, то кучу ошибок наделаешь, потому что я тебя ничему не научила.

«В общем, так оно и есть. Почти так», – подумала Кира.

А вслух сказала:

– Да ну, глупости. Всему ты меня научила. Длугач от моего борща в полном восторге.

О том, что борщ у нее получился только с третьей попытки, когда она приготовила его по специально купленной поваренной книге, потому что просто так, без книги, готовить ничего не умела, Кира благоразумно умолчала. В конце концов, разве мама виновата, что за время своего затянувшегося девичества она научилась только делать омлет по рецепту повара Эскофье, да и то лишь потому, что ей нравилась его изысканная идея, освященная именем Сары Бернар?

– Он тебя не обижает? – вздохнула мама.

– Меня трудно обидеть, – усмехнулась Кира. – Я умею за себя постоять, ты же знаешь.

– Знаю. – Она снова вздохнула. – Но ты слишком бескомпромиссная. Мужчин это раздражает.

– Его не раздражает, – ответила Кира.

На самом деле она не знала, как относится Длугач к бескомпромиссным женщинам. В ее работу он не вмешивался – в этом не было необходимости. А вне работы… Она просто уходила от таких положений, в которых могли бы проявиться ее бескомпромиссность и прочие подобные качества.

– Я сегодня к нему собиралась, – осторожно произнесла она. – Он заболел.

– Иди, Кира, иди. Делай как знаешь. – Мама пригладила растрепавшиеся волосы. – Ничего со мной не случится, не волнуйся. Я себя слишком презираю, чтобы что-то с собой сделать, – невесело усмехнулась она. – Валерьянки выпью и усну. Что мне еще остается?

– Я еще побуду с часок, – сказала Кира. И, чтобы мама не стала возражать, объяснила: – Морс клюквенный сварю. У нас же клюква есть? При гриппе хорошо. В Кофельцах все варили.

Тетя Мария, Федькина мама, говорила, что во время болезни надо пить как можно больше клюк-венного морса. И все ее слушались – осенью запасали клюкву, а потом всю зиму варили больным детям морс. Мария Игнатьевна Кузнецова была детским врачом от бога.

– Не волнуйся, Кира, иди, – повторила мама. – Живи, как тебе надо, на меня не обращай внимания. А морс вон готовый в холодильнике. Мне вчера показалось, папа недомогает как-то, я и сварила… Забери его, пожалуйста.

Глава 3

Когда Кира открыла входную дверь, Длугач вышел из комнаты в прихожую. Он был в спортивных штанах и без майки. Кира увидела, что его голые плечи пылают жаром.

– Ну зачем ты встал? – сказала она. – При температуре надо лежать. А то сердце надсадишь.

– Надсадишь? – усмехнулся он. – Интересно говоришь.

– Это не я – бабушка так говорила.

– Надо было тебе дома сегодня оставаться. Зря я тебя к себе выманил.

– Что я, мышь?

– Почему мышь?

– Это ее из норки выманивают.

– Ну, не выманил – позвал. Не сообразил, что заразный.

– Я маску надену, – улыбнулась Кира.

Она осторожно поставила на пол пакет, в котором была трехлитровая банка с клюквенным морсом, и сняла плащ.

Их с Длугачем жизнь невозможно было назвать ни раздельной, ни совместной. После минской поездки он привез ее в эту квартиру прямо из аэропорта, и весь день, и всю ночь, благо были выходные, они не выбирались из постели. Это было для Киры так непривычно, так тягостно, так болезненно даже и так чрезмерно, что она еле сдерживалась, чтобы не вылететь из кровати пробкой. Но он ее не отпускал, и она ему не перечила, главным образом потому, что не хотела, чтобы он заметил ее непривычку к любовным утехам.

Но когда в воскресенье вечером Кира сказала, что ей надо привести себя в порядок перед работой, – Длугач не возразил. Смотрел, как она одевается, жевал хлеб – ресторанный обед, который он заказал по телефону, был давно съеден, а другой еды в доме не нашлось – и не пытался ее удержать. Не пытался даже спросить, когда она придет снова. Да и не предлагал ей прийти к нему снова.

Все это уязвило Киру так, что она вышла из его квартиры – то есть не его, а съемной и унылой, – даже не оглянувшись. Но стоило ей оказаться дома, как уязвленность ее прошла, и она просто осознала, что поступила совершенно правильно, не оставшись у Длугача.

С каким облегчением погрузилась она в горячую ванну, и даже не столько в ванну, сколько в уединение! Все-таки тридцать лет не восемнадцать, все привычки уже сложились, приладились к собственной душе – наступила гармония. Может, потому про ее возраст и говорят: лучшие годы. И почему она должна жертвовать этими лучшими своими годами, да пусть даже только обыденными своими привычками? Потому что некоему мужчине удобно иметь ее у себя под боком? Да, кстати, и неизвестно, удобно ли это ему, он ведь не посчитал нужным высказаться на эту тему…

Таким образом Кира рассуждала весь вечер воскресенья и весь день понедельника.

Вернее, в рабочий день она не очень-то об этом рассуждала. Ей просто не до посторонних рассуждений было перед выходом первого номера ее газеты. Была суета, волнение, потом всей редакцией отслеживали отзывы на явление своего детища, потом поехали в ресторан, где Длугач решил отметить событие…

В ресторане, сразу после ужина, когда началась болтовня и танцы, он подошел к Кире и за-явил, что хочет ее страшно, что не выдержит больше ни часа, а потому они должны немедленно ехать к нему.

Так и сказал, стоя перед ней с бокалом коктейля:

– А то не выдержу, прямо тут на тебя наброшусь.

И бокал при этом поставил на барную стойку, как будто руки освободил.

– Ты что? – Кира даже отшатнулась от него испуганно. – Как подросток!

– Да вот так вот. – Он пожал плечами. – Зацепила ты меня, говорил же тебе. А чем – сам не понимаю. Поехали, а?

Со стороны их общение выглядело, наверное, вполне светски. Длугач вообще выглядел в дорогих интерьерах органично, и костюм отлично сидел на его большой тяжеловесной фигуре, которую Кира с первого взгляда назвала про себя лесной, и был какой-то особенный шарм в резком сочетании природной его натуры с утонченным антуражем городского быта. А ей к этому вечеру Люба сшила такое платье, в котором она выглядела не хуже Золушки после визита феи, поэтому чувствовала себя непринужденно, именно что светски.

И вот при этом светском разговоре, при этом разноцветном коктейле, при зеркалах и бронзе дорогого ресторана он стоял перед нею все равно что голый и обещал наброситься на нее немедленно, и не было никаких причин сомневаться в том, что он именно так и сделает.

Сначала она растерялась, потом рассердилась, а потом… Потом она почувствовала, что его желание передается ей, да и не передается даже, а перебрасывается на нее, как перебрасывается с дерева на дерево огонь лесного пожара.

– Поедем, – сказала она.

Сочетание в собственной душе готовности быть с ним постоянно и желания так же постоянно отстраняться от него поразило Киру. Прежде она не знала в себе таких противоречивых сочетаний. Но ведь и вся ее жизнь стала теперь совсем не такой, как прежде. Значит, надо прислушиваться к новым своим желаниям и приводить жизнь в соответствие со своей обновленной природой.

Поэтому когда той ночью она наконец выбралась из постели и начала одеваться, и Длугач, лежа в кровати, глядя на нее с непонятным выражением, сказал: «Оставайся у меня», – она обернулась к нему от зеркала, в которое, причесываясь, смотрелась, и, помедлив, ответила:

– Сегодня останусь. Но совсем – не получится. Извини.

Он промолчал. Но взял ее за руку, притянул к себе и снова снял с нее платье, которое она только что надела. Значит, счел ее решение приемлемым для себя.

И так это длилось уже больше года, и теперь, осенним вечером, Кира надевала тапки в его прихожей, а он смотрел на нее блестящими от температуры глазами.

– Ты хоть что-нибудь ел? – спросила Кира.

– Не хотелось. Лихоманка чертова с самого утра бьет, ни аппетита, ничего. Надоело уже.

Кира приложила ладонь к его лбу. Конечно, температура, и высокая. Может, сорок опять.

– Давай «Скорую» вызовем? – предложила она.

– Нет. – Он помотал головой и сразу поморщился: наверное, движения доставляли ему боль. – Я таблеток, если честно, не пил еще.

– Нет, ну вы посмотрите на него! – возмутилась Кира. – Не царское это дело, таблетки?

– Да выпью, выпью. – Он примирительно положил ей на плечо тяжелую пылающую руку. – Тебя ждал.

– Я-то при чем к таблеткам?

– А чего их зря пить? – объяснил Длугач. – Теперь вот и наглотаюсь. Температура пройдет – хоть пообщаемся с тобой по-человечески.

Что ж, рациональность его ума была ей так же известна, как и его склонность к неожиданным решениям.

– Ложись, пожалуйста, – вздохнула Кира. – Я тебе сейчас морс налью.

Он не ошибся: после таблеток температура у него действительно спала как раз к тому времени, когда Кира пришла из ванной, чтобы лечь рядом с ним в кровать.

Темное мокрое пятно расплылось вокруг его головы по подушке.

– Ты же мокрый насквозь, – заметила она. – Смотри, и лоб, и плечи!

– Ага, и все остальное. – От того, что температура спала, он повеселел. – Сама потрогай.

– Витя, пусти! – воскликнула Кира. – Тебе сейчас нельзя! Правда, для сердца тяжело.

– Это всегда можно.

Он уже втащил ее на кровать и, отбросив одеяло, усадил себе на живот. Его желание было очевидным. Вот ведь и грипп его не берет! Неутомимый любовник.

А ей не хотелось сейчас никакой любви. Вот у нее-то на сердце действительно было тяжело после всех событий этого вечера. Но Длугача это явно не интересовало.

«Все рассчитал, таблетки вовремя принял, чтобы температуру точно к ночи сбить, – ну как такому откажешь?» – подумала Кира.

Она и не предполагала, что так легко приспособится к его желаниям. Правильно все-таки решила не жить с ним общим домом, выгородить себе пространство для самостоятельного, отдельного существования. Именно из-за этого в том пространстве, где они существуют вдвоем, ее не угнетает его властность. А иначе неизвестно, что у них получилось бы.

– Ты почему сегодня такая? – спросил Длугач, когда его желание было удовлетворено и, отпустив Киру, он лег рядом с нею на мокрую свою подушку.

Не только его подушка была мокрая от пота, но и одеяло, и простыня. Он был очень телесный во всем, и в болезни тоже.

– Так. Вечер неприятный был, – ответила Кира. – Давай-ка я постель поменяю.

Она хотела встать, но он удержал ее за плечо и спросил:

– Почему неприятный?

– Сначала из-за Матильды, – нехотя объяснила Кира. Не любила она вываливать на кого бы то ни было свои заботы. – Это мой рекламный директор.

– И что Матильда?

– Взбеленилась вдруг из-за Кожогина. Ну, знаешь, холдинг «Сиреневый туман»? – Длугач кивнул. – Он перестал платить за рекламу. Я терпела-терпела… А вчера в одном ток-шоу Кожогина увидела. Я его, конечно, и наяву видала, но тут как-то… Смотрю и думаю: какой же он жалкий фигляр, и не то что жалкий, а гнусный какой!

– Кожогин – мутый тип, – согласился Длугач. – Гнойный.

– На всю студию орет, в драку лезет, печеньем шыряется – там на ток-шоу непринужденную обстановку имитировали, чаем поили гостей. Правду говорят, телевизор человека лучше рентгена насквозь просвечивает. И так мне вдруг ясно в голову пришло: а за какие, собственно, заслуги я должна вот этому ничтожеству его бизнес бесплатно рекламировать? Он же наглец абсолютный – за рекламу не платит и еще насчет интервью ко мне подкатывается! В общем, сегодня говорю: с Кожогиным больше никаких контактов. А Матильда мне такую сцену устроила! Нет, я понимаю, он давний клиент, она им дорожит. Но она так взбеленилась, как будто он ее родственник.

– А он не родственник?

– Не думаю.

– Любовник?

– Вот уж этого не знаю!

– Надо знать.

– Я сплетни не собираю.

– В данной ситуации это не сплетни, а деловая информация. Если Кожогин ей не родственник и не любовник, значит, дело в деньгах. Что-то он твоей Матильде проплачивает, потому она в нем и заинтересована. Выясни, что именно. Мимо тебя такие вещи проходить не должны. А потом что? – спросил Длугач.

– Что – потом? – не поняла Кира.

– Ты сказала: сначала из-за Матильды неприятно было. А потом?

– Потом… Встань, Витя! Невозможно в таком озере лежать. Опять температура поднимется.

– Она так и так поднимется.

Все же он встал, чтобы Кира перестелила постель. Но как только она закончила и встряхнула одеяло в свежем пододеяльнике, повторил свой вопрос:

– Так что, говоришь, еще неприятного случилось?

– Еще – мой папа от мамы ушел, – пришлось ответить Кире.

– К молодой?

– Откуда ты знаешь? – удивилась она.

– Не к старой же. – Он пожал плечами. – Ему сколько, лет пятьдесят? Самый козлиный возраст.

И улегся в кровать, ничего больше не спросив.

Он воспринял это известие с полным равнодушием. Ну, пусть он не считает разрыв между ее родителями чем-то выдающимся. В конце концов, он их даже не знает. Но ее-то он знает, ей-то мог бы хоть слово человеческое сказать, посочувствовать!

Его пренебрежительность рассердила Киру. Длугач никогда не расспрашивал о ее семье и не рассказывал о своей. Видимо, потому и не расспрашивал, что не рассказывал; связь здесь была прямая. До сих пор она считала, что ему не хочется говорить с ней, своей нынешней женщиной, о женщине предыдущей – о жене. А сейчас она вдруг поняла: да нет, ему просто безразлично в ее жизни все, что не имеет отношения к работе и к постели, то есть лично к нему. И уж конечно, безразличны ему отношения между ее родителями. Не зря же он, живя в пяти минутах ходьбы от них, ни разу не выразил желания с ними познакомиться.

Рассерженность сменилась в ее душе настоящей злостью. Кто она для него? Источник здорового секса?

Ей захотелось немедленно одеться и уйти. Может, так и сделать?

– Брось, Кира, – сказал Длугач. – Не злись. Ничего я особенного не сказал и не сделал. Это вы любите телячьи сопли разводить, а вообще-то…

– Кто это – вы? – сердито оборвала его Кира.

– Городские.

– А ты до сих пор деревенским себя считаешь? – усмехнулась она.

Он говорил как-то, что поступил в Институт инженеров транспорта сразу после армии, по целевому набору. Сейчас ему сорок, значит, двадцать лет уже он в Москве.

– Конечно, деревенский, – пожал плечами Длугач. – Этого, хоть сто лет в городе живи, не изживешь. Кислотой не выжжешь.

Он произнес это со странной интонацией – Кира не поняла даже, что она означает. Досада это была, или тоска, или злость?

– Чего не изживешь? – тихо спросила она.

– Нутра деревенского. Это и объяснить даже трудно. Не такой я, как вы здесь все, по сути не такой, понимаешь?

Конечно, она это понимала. Это бросилось ей в глаза, и не в глаза только, а именно что в самое нутро сразу же, как только она его увидела. И может быть, именно это бросило ее к нему.

Длугач сел на кровати, опустил ноги на пол, посмотрел на нее внимательным тяжелым взглядом. Кажется, у него снова поднималась температура – глаза блестели в глубоких глазницах жарко и лихорадочно.

– Для вас это просто грубость, – сказал он. – Неделикатность. Вот вы видите, например, что пацана малого ударили, и только «ах-ох, не смей», больше ничего.

– Больше ничего и быть не должно, – твердо сказала Кира.

– Это вы так думаете. – Глаза его блеснули уже не жаром, а злостью. – А ему, может, на пользу пойдет.

– Тебе пошло на пользу? – усмехнулась Кира.

– Мне!.. Я те случаи, когда батька меня за дело бил, по пальцам одной руки могу пересчитать. Думаешь, ему причины нужны были? До поросячьего визга нажрется, и за вожжи – снимай штаны, байстрюк, буду тебе ума в задницу вгонять.

– Что такое байстрюк? – машинально и не-впопад спросила Кира.

Ее объял от его слов леденящий страх. Как будто это ее бил вожжами допившийся до свинского состояния мерзавец.

Из другого мира его слова, и прав Длугач, прав: по всей своей сути он не такой, как она, и все в нем другое!

– Ну, он считал, что мать меня от соседа нагуляла, пока он на заработках был. Может, и так. Какая теперь разница?

– Они умерли?

– Почему – живут. В Еловичах.

– А почему же ты к ним не зашел? – поразилась Кира. – Когда мы в твой маёнток ездили.

В Еловичи он в самом деле ее повез, не зря спрашивал ночью у вертолета, поедет ли она с ним туда. Ей понравилось в его маёнтке: река, озеро, нестеровский в самом деле пейзаж – все радости природы, которые она полюбила благодаря Кофельцам. Да и кто их не любил из близких ей людей? Все любили.

– А почему я должен был к ним заходить? – пожал плечами Длугач.

– Не то что должен, но…

– Я про то и говорю. – Он вытер пот, снова выступивший на лбу. – Вот ты даже представить не можешь, как это, с отцом-матерью рядом быть и не зайти. А между нашими все по-другому.

– Как – по-другому, Витя? – сквозь спазм, перехвативший горло, спросила Кира. – Как это может быть по-другому?

– Может. Может! – Он сжал Кирину руку так, что она едва удержалась от того, чтобы не выдернуть ее из его болезненного захвата. – Я потому от них от всех и шарахнулся, что у них – может. Мне от этого всего тошно, а нутро-то все равно ихнее, от него-то в Москву не сбежишь. Грубое нутро, правду ты говоришь.

Он отпустил ее, отвернулся. Кира не помнила, чтобы она говорила что-либо подобное. Но возражать ему не стала. Жалость к нему была такой же пронзительной, как ужас перед тем, что называл он нутром, как отвращение к той подспудной непонятной силе, которая жила в нем.

– Во мне это навсегда засело. – Длугач мотнул головой судорожно и резко. – Я через это на все смотрю, понимаешь? Вот ты сказала: отец твой от матери ушел. А у меня сразу в голове: ну, ушел, так ведь не босую ее на снег выгнал, как батька мой матку гонял, эти-то по-человечески разберутся, ну и не о чем тут переживать. Зашел, не зашел… Думаешь, они на меня обиделись? Даже внимания не обратили. Сказал им эконом: Виктор приезжал. Они: ага, ага, ну да.

– Что – ага, ну да? – не поняла Кира.

– А вот то! – резко и зло выдохнул Длугач. – Ничего. Приняли к сведению. Деньги даю – им достаточно, о чем тут еще разговаривать? Как я живу, что делаю, зачем – все равно они этого не понимают. Да и не интересно им.

«Сам-то ты это понимаешь? – подумала Кира. – Понимаешь ты, что делаешь и зачем?»

– Я все сделал, чтобы из этого дерьма выбраться, – глядя прямо ей в глаза своими маленькими, глубоко в глазницы посаженными глазами, отрубил он. – Навсегда, без возврата. Это немало, Кира. Ты и представить себе не можешь, как это немало.

– Давай спать. – Она встала с кровати. – Я тебе морса принесу. Выпьешь, успокоишься. Надо уснуть.

– А то сердце надсажу? – усмехнулся он.

Кира не ответила. Все это действительно может надсадить ему сердце, и неважно поэтому, как она успокоит его. Пусть даже клушкиным квохтаньем, которое, может быть, вызывает у него раздражение.

Когда она вернулась в комнату с кружкой морса, Длугач уже не сидел на краю кровати, а лежал, вытянувшись во весь рост.

– Опять на пот сойду от твоего морса, – сказал он.

Что-то похожее на смущение слышалось в его голосе. Сильнейшего волнения, которое только что сотрясало его, во всяком случае, уже не было. И хорошо.

– И хорошо, если пропотеешь, – сказала Кира.

– Снова постель менять.

– Поменяем. Пей и засыпай.

Он взял у нее из рук кружку, выпил морс и сказал:

– Извини, Кира. Забудь весь этот бред. И ищи себе нового рекламного директора. Понадобится.

Ночью температура у него поднялась снова – он впал в забытье, метался и стонал. Кира несколько раз порывалась вызвать «Скорую», но все-таки решила дождаться утра. Когда она обтирала его намоченным в уксусе полотенцем, то он лишь поморщился, но не очнулся.

Обтирать от высокой температуры уксусом – этому маму и Киру научила бабушка. Лучше было, конечно, водкой, но водки они в доме не держали из-за папы, поэтому Кира привыкла пользоваться уксусом и сейчас брать водку тоже не стала, хотя стояла в холодильнике початая бутылка.

То ли от уксуса, то ли сам собою, но под утро жар у него наконец спал. Он перестал метаться, распростерся на кровати, дышать стал тихо и ровно.

Кира отнесла уксусное полотенце в корзину для грязного белья и легла рядом со спящим Длугачем. Хотя он лежал уже спокойно, уснуть она не могла.

«Что он для меня? – думала она, глядя в темное предрассветное окно, по которому побежали к утру дождевые капли. – Что я чувствую к нему? Сейчас – да, жалость. Иногда робость – когда он сердится во время какого-нибудь совещания, говорит с кем-нибудь резко, жестко, и мне не верится, что это с ним я сплю и хлеб преломляю. В смысле, борщ ему варю и картошку жарю. Но – вообще, по сути: что я чувствую к нему?»

Этого Кира не знала. Она понимала, что ее представления о любви – самые приблизительные, а вернее, умозрительные. Да, в юности и потом, когда юность прошла, она представляла себе любовь иначе, тогда ей казалось, это будет какое-то другое чувство, не то, что связывает ее сейчас с Длугачем. Но какое – другое, как его распознать? То, что она обтирает его уксусным полотенцем, когда он болен, и отвечает желаниям его тела, и своим телом его желает, когда он здоров, – этого мало, чтобы считать происходящее между ними любовью? И если это не любовь, то что она тогда? То, что привязывает маму к папе? Кира содрогнулсь, представив для себя подобное.

Она запуталась в этих пустых сомнениях – в издержках своего детства и воспитания.

«Ты не умеешь быть счастливой, даже когда тебе повезло! – сердито подумала Кира. – Всё тебя сомнения гложут. А с тобой уже случилось лучшее, что могло случиться! В лучшие твои годы».

Глава 4

Кира всегда знала, что Длугач умеет делать точные выводы даже из тех сведений, которые получает мельком. Но его словам о том, что ей надо искать нового рекламного директора, она не придала значения.

А зря!

В понедельник утром Матильда вошла к ней в «стакан», помахивая исписанным листочком.

– Подпиши, – сказала она то ли небрежным, то ли даже снисходительным тоном.

– Это что? – не поняла Кира.

– Ищи себе нового рекламного директора.

«Однако! – подумала Кира. – Слово в слово угадал».

Но восхищаться прозорливостью Длугача у нее не было сейчас ни желания, ни времени.

– Ты хорошо это обдумала? – спросила она, постаравшись, чтобы в ее голосе не прозвучало ни возмущения, ни даже удивления.

– Я все и всегда обдумываю хорошо.

Кира молча подписала заявление и отдала его Матильде. Из «стакана» было отлично видно, как та вынимает из стола свои вещи и складывает их в большую сумку с абстрактным рисунком. Сумка была стильная и дорогая. Все же странно, что мать-одиночка с такой легкостью отказывается от такой работы и от такой зарплаты!

Причину этой странности Кира поняла, когда распорядилась, чтобы секретарь переключала на нее всех, кто будет звонить Матильде.

Первой проявилась неведомая компания, занимающаяся обслуживанием банкетов.

– Так порядочные люди не поступают! – за-явила дамочка, голос которой показался Кире истеричным. – Раз вы взяли деньги, будьте добры разместить интервью!

– Какие деньги? – не поняла Кира. – И с кем интервью?

– С нашим директором. О наших технологиях кейтеринга. А деньги вы взяли немаленькие, – отчеканила дамочка. – Я вашей рекламщице сразу сказала, что она свою газету слишком высоко оценивает.

– Мы вам пообещали разместить интервью? – Кира почувствовала, как у нее на затылке холодеет кожа. – В нашей газете? С вашим директором?

– А что вы со мной таким тоном разговариваете? – вскинулась собеседница. – И что значит – вы нам обещали? Мы вам не невеста на выданье! Деньги взяли – будьте добры отработать.

Представить, что в ее газете могло появиться интервью директора какой-то мелкой фирмы, в которой пиаром занимается тетка с голосом базарной торговки, – такое Кире в кошмарном сне не могло привидеться. Она кое-как договорилась о том, чтобы обсудить все при личной встрече, которую пришлось назначить на завтра же.

После этого звонки пошли косяком.

Реклама под видом интервью, репортажей и произведений других газетных жанров была обещана людям и компаниям, с которыми зазорно было вступать не то что в деловые контакты, но даже в разговор о погоде. Какой-то черный список развернулся перед Кирой!

Все это напоминало изощренное издевательство. Но когда Матильда сумела его устроить, почему, зачем?! Кира не успевала отвечать себе на эти вопросы – она до надрыва связок беседовала с обманутыми рекламодателями, уговаривая их забрать свои деньги обратно без скандала. Где она возьмет эти деньги, которые Матильда получила с них наличными, Кира и представить себе не могла.

Хотя что значит – не могла себе представить? Фигура речи, больше ничего. Деньги придется просить у Длугача, и просить в личный долг. Не газете же расплачиваться за розовые очки, которые плотно напялила себе на глаза ее главный редактор.

Вчера вечером, в воскресенье, Кира ушла от Длугача к себе на Малую Бронную. Как повелось с первой их ночи, так она всегда и делала перед рабочей неделей. Когда она уходила, он чувствовал себя уже получше, но о том, чтобы сегодня ему выйти из дому, конечно, и речи быть не могло.

Значит, придется ехать к нему после работы. Это совсем поздно будет. Он уже спать соберется, наверное, больной же, а тут она с приятной беседой…

Кира вышла из «стакана». Телефон в очередной раз зазвонил у нее на столе, но она не вернулась, чтобы ответить. С работы она еще не уходит – успеют перезвонить. Но надо же ей хоть немного отдышаться!

Она подошла к окну, открыла створку. Возле цеха белого росли тополя. В июне они отравляли жизнь назойливым пухом, но сейчас, в октябре, от их веток и поздних листьев шел острый волнующий запах. То ли йода, то ли осенней прели, то ли чистой природной печали.

Кира перегнулась через подоконник и закрыла глаза. Обида сжимала ей горло. Знала она, знала, что обида есть признак слабости, и слабой она себя никогда не чувствовала, но при мысли о том, что возможно на свете такое низкое и ничтожное коварство, ей становилось тошно.

– Тошнит тебя, что ли?

Кира вздрогнула и чуть из окна не вывалилась от неожиданности.

– Ты разве не дома? – спросила она, оборачиваясь к Длугачу.

Он часто догадывался о ее мыслях так, словно она проговаривала их вслух. Но обычно все-таки смотрел при этом ей в глаза. А вот чтобы со спины мысли считывать… Неужели они у нее настолько незамысловаты?

– Это ты почему в такое время еще не дома? – не отвечая на ее вопрос, поинтересовался Длугач.

– Дела не закончила, – уныло буркнула Кира.

– Так это от дел тебя затошнило? – усмехнулся он. – Или беременная, может?

– Да не тошнит меня! – рассердилась она. – Могут у человека какие-нибудь другие проблемы быть, кроме физиологических?

– Могут, – кивнул Длугач. – Какие у тебя проблемы?

«А ведь мне одного должно бы сейчас хотеться, – вдруг подумала она. – Упасть в его объятья и зарыдать. Защиты искать у твердого его мужского плеча».

Она думала об этом и с удивлением сознавала, что ничего такого ей не хочется. Не хочется припасть к его плечу – без сомнения, твердому, – не хочется искать в нем опору и не хочется даже, чтобы он видел ее слезы. А почему так? Кира не знала.

Но скрывать от него случившееся не имело смысла, откладывать разговор – тоже.

– Ты был прав насчет рекламного директора, – сказала она.

Длугач слушал ее рассказ безучастно и даже, ей показалось, не слишком сосредоточенно.

– По-твоему, в этом нет ничего ненормального? – не выдержав его спокойного взгляда, возмутилась Кира.

– Во всяком случае, ничего удивительного. – Он пожал плечами. – Ты дала ей возможность бесконтрольно распоряжаться деньгами – она положила их себе в карман. Это происходит сплошь и рядом. Удивляться бы надо, если бы она этого не сделала.

– Ты в самом деле думаешь, что так на ее месте поступил бы каждый? – медленно проговорила Кира.

– Думать тут не надо, – поморщился Длугач. – Это не предмет для размышлений. Такую возможность надо просто учитывать. Всегда и по отношению ко всем. Ну, если тебе хочется: в природе человеческой забота о собственной выгоде стоит на первом месте. А забота о соблюдении приличий, тем более по отношению к посторонним людям, – даже не на втором.

Он говорил сейчас без каких бы то ни было простонародных интонаций. Его слова были тяжелы как камни и так же, как камни, убедительны.

– Ты, наверное, прав, – хмуро пробормотала Кира. – Но мне трудно с этим смириться.

– С тем, что я прав? – усмехнулся он.

– С тем, что мне теперь всегда придется иметь дело с этой стороной человеческой природы.

– Что ты собираешься делать?

– Надеюсь уговорить рекламодателей, чтобы они взяли свои деньги обратно. Мне придется у тебя занять, – вздохнула она. И поспешно добавила: – Это лично мне в долг, ты не думай.

– То есть? – Его бровь удивленно вскинулась. – Что значит – лично тебе в долг?

– Ну, это же я виновата, что Матильду проглядела, – объяснила Кира. – Мне, значит, и деньги возвращать.

Безучастность исчезла из его взгляда совершенно. Он смотрел на Киру с таким выражением, которого она не могла себе объяснить.

– Ты серьезно говоришь? – спросил он наконец.

– А ты думаешь, шучу?

– Думаю, рисуешься.

«Дурак ты!» – чуть не воскликнула она.

Но сдержалась. Не в постели же они, не за обеденным столом даже. Кира с самого начала разделяла две составляющие своих отношений с Длугачем, рабочую и личную, и, к собственному удивлению, такое разделение давалось ей легко, и соблюдение субординации не составляло для нее труда.

– Я говорю то, что думаю, – сказала она. – То, что есть.

– То, что есть, не предполагает, что ты должна оплачивать такие издержки из личных средств, – холодно заметил он. – Сбавь пафос.

– Я… – вскинулась было Кира.

– Ты допустила ошибку впервые за полтора года, – жестко оборвал ее Длугач. – Учитывая, что я взял тебя на должность, к которой ты не была подготовлена, это неплохой результат. Я пошел на риск и, по моему ощущению, выиграл. Что ты споткнулась на хитрой стерве, в моем выигрыше меня не разубеждает. Ты сделала хорошую газету, Кира. – Его интонации стали мягче. – Она уже работает на мою репутацию и скоро будет работать на прибыль. Так что получишь завтра деньги и расплатишься со всеми жертвами своей Матильды. Если еще что нужно, скажи.

– Ничего больше не нужно, Витя. – Кира виновато шмыгнула носом. – Спасибо.

Она почувствовала такое облегчение, что у нее даже руки-ноги обмякли – со стула сейчас не поднялась бы.

– Отвезти тебя домой? – спросил он.

– Нет, – поспешно отказалась она.

– К тебе домой, к тебе, – уточнил Длугач.

Кира посмотрела на него с благодарностью. За этот длинный день она получила столько ударов по нервам, что ей необходимо было прийти в себя в одиночестве. И то, что он это понимает, вызвало у нее не меньшую признательность, чем то, что он дал ей деньги.

– Поезжай, ты же больной, – сказала она. – А мне еще кое-что доделать надо.

– Могу водителя оставить.

– Не надо, – отказалась Кира.

– Ну, как знаешь. – Он поднялся со стула и сказал с короткой улыбкой: – Долго-то не сиди все же. Выспишься, завтра жизнь по-другому пойдет. Утро вечера мудренее, так в ваших сказках написано?

– У тебя другие сказки, что ли? – улыбнулась она.

И тут же прикусила язык.

– Я их не читал, – спокойно ответил Длугач. Он пошел к выходу из комнаты, но вдруг приостановился и спросил: – Может, мы бы с тобой куда-нибудь съездили?

– Куда съездили? – не поняла Кира.

– Отдохнуть. Обстановку переменить.

Чем его не устраивает имеющаяся обстановка и зачем ее менять, Кира не поняла. Длугач никогда не предлагал ей отдыхать вместе – кроме Елович, они нигде и не были вдвоем. Она считала, это потому, что слишком разнятся их представления об отдыхе.

Этим летом он летал на Сейшелы заниматься серфингом – Кира даже вообразить не могла, чтобы прыжки на утлой доске по бешеным волнам могли доставить ей удовольствие. Летом она жила на даче в Кофельцах и оттуда ездила на работу, а на время его отпуска отправилась в Испанию. Длугач, узнав о ее поездке, только плечами пожал и заметил, что не выдержал бы и двух дней лежания на пляже и тем более хождения в жару по Барселоне.

– Ну давай съездим, если ты хочешь, – пожала плечами она.

– А ты не хочешь?

– Да не то чтобы… А правда! – оживилась Кира. – Давай в Вену съездим.

– Почему в Вену? – удивился он.

– А что тебя так удивляет?

– Да там же ничего нету.

Кира не поняла, о чем это он. В Вене явно много чего было такого, что имело смысл повидать.

– Если ты не хочешь… – удивленно начала она.

– Хочу. Я просто думал, может, в теплые края. Ты вон зеленая какая-то. Но в Вену так в Вену. На следующей неделе.

И вышел, оставив Киру в недоумении.

Что-то еще он хотел сказать ей – и не сказал. А что? Непонятно.

Глава 5

– А сегодня, смотри, про Чарли Чаплина!

Кира взяла с подушки листок и прочитала текст на английском, короткий и забавный. Чарли Чаплин останавливался в отеле «Империал», и очередная история на ночь была посвящена курьезам, которые с ним здесь происходили.

Такие истории Кира читала каждый раз перед сном. К ежевечерней шоколадке, которую горничная клала на подушку, когда разбирала на ночь постель, прилагалась страничка с рассказом о ком-нибудь из знаменитых постояльцев «Империала» – о Вагнере, Бисмарке, Саре Бернар… Не было, кажется, в последние сто лет ни одного сколько-нибудь известного человека, который, приехав в Вену, не остановился бы в этом старинном дворцовом отеле на Ринге.

Кира потому и выбрала «Империал»: приятно было сознавать, что сидишь, может, в том же кресле, в котором Вагнер сидел.

Длугач, правда, отнесся к этой мысли скептически – поинтересовался, когда жил Вагнер, и заметил, что с тех пор кресла наверняка поменяли, а если не кресла, так хоть обивку на них. Но Кире казалось, что и кресла остались те же самые, и даже обивка. От всей обстановки «Империала» во дворце Вюттембергов веяло таким тускловатым благородством, все здесь было отмечено такой неброской утонченностью, что в подлинности кресел сомневаться не приходилось.

Сегодня они с Длугачем вернулись в отель поздно: ходили в Музей истории искусств, а потом там же ужинали. Еще в Москве Кира прочитала, что посетители, которые заказывают ужин в музейном ресторане под куполом, могут оставаться допоздна и, значит, бродить по залам почти что в одиночестве.

Конечно, она такой ужин заказала. Из-за «Охотников на снегу».

Кира никогда не могла объяснить, чем будоражит ей сердце эта картина, которую она и видела-то ведь только в репродукциях. Вроде не была она таким уж природным человеком, чтобы смотреть не отводя глаз на снег в зимних сумерках, и на бледно-зеленый лед пруда, и на охотников, возвращающихся домой с добычей, и на крыши старых домов под низким зимним небом…

Мысль и чувство сливались в ней воедино, когда она смотрела на эту картину. Кира с удивительной, пошаговой почти последовательностью ощущала, как происходит этот процесс в самой глубине ее существа, и слияние неясной, но сильной мысли с неуловимым, но столь же сильным чувством вызывало в ее душе такой мощный резонанс, такой какой-то могучий аккорд, что слезы подступали к горлу.

Она стояла перед брейгелевской картиной и молча смотрела на то, что в этой картине происходит. На эту особенную, необъяснимую жизнь, в которой природа и дух нераздельны.

В зале не осталось уже никого, тишина была пронзительная.

Кира с трудом отвела взгляд от «Охотников», оглянулась. Длугач стоял у выхода из зала, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на нее со странным выражением.

– Иду, иду, – поспешно сказала она. – Проголодался?

Он не ответил и молча вышел из зала. Кира пошла за ним, в дверях еще раз оглянулась на «Охотников», снова остановилась, задержалась еще на минутку и нагнала его только на парадной лестнице.

За ужином он выглядел мрачным, но она отнесла это на счет того, что не очень-то хорош оказался этот ужин – шведский стол в плотной толпе людей. В Вене явно можно было найти более интересный ресторан, чем этот, и, конечно, она должна была это сделать.

– Может, в другое место пойдем? – предложила Кира.

– Зачем? – Он пожал плечами. – Я сыт.

Аппетит у него был отменный, но и венский шницель, свисающий с краев огромной тарелки, не оставлял сомнений в том, что таким куском мяса в панировке действительно можно наесться.

Они сидели друг против друга за столом, под высоким музейным куполом, и молча думали каждый о своем. Было в этом что-то гнетущее.

«Зачем он затеял эту поездку? – Кира взглянула на Длугача. На его лице было лишь отчуждение. – Или это я ее затеяла?»

– Надо было нам в другой какой-нибудь город поехать? – полувопросительно проговорила она.

– Да нет. Какая разница? – с непонятной интонацией ответил он.

Молчание снова повисло между ними. Кира не знала, чем его объяснить и чем развеять.

До этого вечера ей казалось, что они проводят время хорошо. В Вене было так много тайного очарования, что открытия происходили буквально на каждом шагу, и все они были захватывающе интересны.

Однажды она заметила в массивно-кружевной, похожей на старинный домик уличной афишной тумбе малоприметную дверку.

– Вить, смотри! – с интересом сказала Кира. – Как ты думаешь, куда эта дверка ведет?

Он пожал плечами и промолчал. Потом все же ответил нехотя:

– К ведрам и швабрам. Их в тумбе держат.

Но Кире такое объяснение показалось слишком обыденным. Ну не подходило оно к этому загадочному домику! Она подошла к фиакру, стоящему на площади у собора Святого Стефана, и спросила про афишную тумбу у кучера; почему-то показалось ей, что он должен это знать.

– Видишь! – радостно воскликнула она, возвращаясь к Длугачу, который к фиакру сопровождать ее не стал. – И никакие совсем не швабры! Под всем городом старинные катакомбы. И если в эту афишную тумбу войти, то можно в них спуститься. И там, может, есть призраки. – Кира говорила это и чувствовала, как ее охватывает детский восторг. – И, может, прямо оттуда один призрак и вышел, и стал Фантомом Оперы!

Она поняла, в чем тут дело! Венский быт не приземляет жизнь, потому что за ним стоит загадка или по крайней мере мощная традиция, вот что она поняла. Нет здесь случайных, ни с чем не связанных и ни в чем не укорененных явлений. Возносилась и обрушивалась империя Габсбургов, войны сотрясали Европу, а венское время текло непрерывно, одним сплошным потоком.

В другой раз Длугач задержался в номере, а Кира ожидала его внизу и пролистывала альбом по венской истории, лежащий на столике в вестибюле отеля.

– Витя, – сказала она, когда он наконец спустился, – давай тебе рубашки на Шпигельгассе закажем?

– Какие рубашки? – спросил он.

– Там есть ателье, и здесь вот, видишь, написано: если сшить у них рубашку, то можно потом хоть сто лет заказывать к ней новые воротнички и манжеты. И мерки твои все будут там храниться, и они будут тебе все что хочешь шить, можешь даже не приезжать. Это всегда так было, понимаешь?

Все-таки Кира не могла найти такие слова, которые объясняли бы то, что она чувствовала здесь во всем, и в этих рубашках тоже, – надмирную эту респектабельность, которая одухотворена так мощно, что имеет отношение уже не к вещам только, но к жизни в целом, как она есть.

Но, в общем, ничего объяснять было и не нужно. Длугач понимал толк в хорошей одежде, поэтому в ателье на Шпигельгассе пошел без особых объяснений. Кире показалось, что ритуал снятия мерок и заказа рубашек он воспринял даже с интересом.

И когда она упомянула, что хочет купить себе на память об этой поездке точно такую же заколку-звезду, какую носила в прическе венская принцесса Элизабет, портреты которой красовались повсюду, будто бы она жила не сто лет назад, а прямо сейчас, – он попросил, чтобы заколку-то она выбрала сама, потому что он не знает, что за звезда такая, но это был бы от него подарок.

– Хоть что-то толковое в Вене твоей сделаю, – заметил он, расплачиваясь за бриллиантовую заколку в маленьком, с виду неприметном ювелирном магазине.

Хозяин этого магазина был правнуком того самого ювелира императорского двора, который сделал те, первые заколки для принцессы.

– А что, по-твоему, в Вене бестолкового? – удивилась Кира.

– Да всё. Немцы – те хоть воевать умеют, а австрияки вообще ничего.

– Глупости ты какие-то говоришь! – возмутилась она.

– Не глупости. – Он посмотрел искоса и исподлобья. – Немцы много чего полезного изобрели. Двухэпитрахоидный ванкель, например.

– Что-что они изобрели?! – поразилась Кира.

Она представила весь огромный массив полезного и прекрасного, что изобрели немцы, да и, как Длугач выразился, австрияки тоже, и его слова показались ей на фоне этого массива такими смешными, что она прыснула.

– А чего ты хихикаешь? – пожал он плечами. – Двухэпитрахоидный ванкель. В каждом моторе есть. В «Жигулях»-«копейке» тоже.

Какими путями идет его мысль, на чем она задерживается, что ему кажется важным – никогда ей этого не понять! Да и надо ли ей это понимать?

Заколка принцессы Элизабет сияла, как настоящая звезда, по дороге из ювелирного магазина зашли еще в кондитерскую «Альтман и Кюне» и купили конфеты ручной работы, которые им уложили в бонбоньерку, сделанную в виде игрушечного комода с выдвижными ящичками… Так все это было красиво, такая елочная была во всем этом радость, что Кира то и дело улыбалась, и на душе у нее было так легко, как бывало, пожалуй, лишь в детстве.

И только когда вернулись в отель, к концу этого длинного, полного милых радостей дня она осознала, что Длугач мрачен и нисколько не радостен.

– Прочитать про Чарли Чаплина? – спросила она, взмахивая листком, который взяла со своей подушки. – Или про Хрущева. – Она взяла второй листок, с его подушки.

– Не надо.

Он пошел в ванную. Кира недоуменно пожала плечами, вынула из шкафа белый махровый халат и села на край разобранной постели, ожидая своей очереди принять душ.

– Витя, – сказала она, когда Длугач вышел из ванной, – ну что ты такой мрачный весь день? Что такого сегодня случилось?

– Да ничего не случилось! – раздраженно бросил он. – Что ты вечно лезешь ко мне?

Упрек был несправедливый и обидный. За все время их близости Кира не задала ему ни единого вопроса, который мог быть им воспринят как назойливый; за это она могла ручаться.

Упрямство охватило ее в ответ на его раздражение.

– Если тебе не нравится Вена, можем хоть завтра уехать, – сказала она.

– А чего она должна мне нравиться, твоя Вена? – вдруг взорвался он. – Чего я тут перед тобой притворяться должен?!

– В чем притворяться? – опешила Кира.

– Показуха эта вся – зачем? Ну, картина, ну, конфеты… Чем эти конфеты от «Белочки» отличаются, можешь ты мне объяснить? Зачем воротник на рубашке перешивать, когда проще новую купить? Что тебя во всем этом так завораживает?

Он стоял посередине комнаты, халат на нем распахнулся, открыв перед Кирой все его широкое тяжелое тело, и капли воды, оставшиеся после душа, казались на этом теле тяжелыми тоже…

Она растерялась от его слов и, главное, от злобы в его голосе. Это даже не злоба была, а какая-то пещерная ненависть. Да, именно что пещерная, точное слово!

«Мне не хочется ничего ему объяснять, – вдруг поняла она. – Да и разве можно ему объяснить… все это?»

Целая жизнь простиралась за словами «все это». Не только ее жизнь, но и та, которая была задолго до нее, из которой она появилась на свет, с которой чувствовала себя связанной бессчетными невидимыми нитями.

Эта неожиданно пришедшая мысль была такой ясной, что не нуждалась даже в том, чтобы быть проговоренной.

– Мне показалось, что тебе, наоборот, должно быть это интересно, – все же произнесла она. И добавила: – Хотя бы интересно.

– Тебе показалось, – отрубил Длугач. – Я же видел, как ты на картину эту сегодня смотрела. Ты же себя подстегивала, подговаривала: мне нравится, нравится, так оно положено, чтобы эта картина нравилась!.. А кем положено – сама не объяснишь. И, главное, почему положено.

Его раздражение наконец передалось ей, и передалось настолько, что она не стала больше сдерживаться.

– Мне совершенно все равно, что и кем положено, – сузив глаза, сказала Кира. – А почему мне нужна эта картина, объяснить я могу и сама.

– Ну?

У него глаза стали ей в ответ уже просто точками. Стальными острыми точками ненависти.

– Потому что она не при мне появилась и не при мне исчезнет, – глядя в его ненавидящие серые глаза, сказала Кира. – Чехов уже давным-давно это объяснил. – И, не заботясь больше о том, что может вызвать у него насмешку, она произнесла четко и раздельно: – Он сказал, что в жизни, даже в самой пустынной глуши, ничто не случайно, все полно одной общей мысли, все имеет одну душу, одну цель, все часть одного организма, чудесного и разумного. А случайно это все только для того, кто и свое существование считает случайным! – Она помолчала и добавила: – Я не считаю свое существование случайным. А ты – не знаю, не понимаю! Ничего я в тебе так и не понимаю. И, Витя… – Кира помедлила, но все-таки сказала: – И не хочу понимать. Мы с тобой разные существа. Свела нас зачем-то жизнь, зачем – не знаю. А теперь – разводит.

И, не глядя больше на Длугача, Кира пошла к выходу из номера. Только у двери она заметила, что до сих пор держит в руках белый махровый халат с вензелем «Империала». Она положила халат на резную табуреточку у вешалки и вышла не оглянувшись.

На Ринге было так тихо, как будто не бульвары это в самом центре города, а Венский лес в предгорьях Альп.

«Не успели мы в Венский лес съездить, – подумала Кира. – Жаль».

Она многого не успела увидеть в Вене. И поняла вдруг, что сожалеет обо всем этом, не увиденном, больше, чем о расставании с Длугачем.

«Мы точно расстаемся?» – спросила она себя.

И ответила:

– Да. Без сомнения.

Улица была пустынна, поэтому Кира произнесла это вслух, и даже громко.

И как только прозвучали эти слова, она почувствовала такую легкость, словно воздух, чистый, острый воздух осенней Вены всем своим живым составом хлынул ей в легкие.

«Долг, жалость… Не может это держать людей вместе. И незачем мне себя обманывать. И его тоже. Он не заслужил, чтобы я его обманывала».

Она шла медленно, листья шелестели у нее под ногами. Скользнул мимо в темноте одинокий велосипедист, мелькнули огоньки на колесах – будто всадник пролетел или легкий призрак. Фантом Вены.

«Все скажут: с ума сошла – такой мужчина, за счастье должна считать!.. Да кто такое скажет? Люба, что ли, или Сашка? Даже Царь, наверное, ничего такого не сказал бы, если б я с ним советоваться вздумала».

Кира не особенно посвящала друзей в перипетии своей личной жизни, хотя об ее отношениях с Длугачем они, конечно, знали. Сашка поддразнивала, Люба давала советы, из которых Кира, впрочем, не извлекала толку, Федор… Царь в своих редких письмах на эту тему не высказывался – вряд ли его интересовали такие тонкости. И никто из них, конечно, не стал бы говорить, что она должна зубами вцепиться в «такого мужчину».

Эта мысль почему-то ободрила Киру. Словно детство подмигнуло ей подбадривающе.

Она шла, шла и незаметно дошла до Оперы. Вспомнила, как Длугач сказал два дня назад, когда они пришли сюда на «Иоланту», что он ожидал большего. Кира даже удивилась: надо же, какой ты знаток оперы, оказывается! А он объяснил, что имеет в виду зал – тот выглядит каким-то потертым. Кира тогда обиделась, как будто он назвал потертой ее, а не Венскую оперу, и принялась объяснять, что этот зал являет собою искусство в самом чистом его виде…

Сейчас ей было стыдно об этом вспоминать, а почему, она не понимала.

Было во всем этом – в его насмешке над тем, чего он не в силах понять, в ее попытках объяснить ему то, что в двух словах объяснить невозможно, – что-то неправдоподобное. Или неправдивое? Но ведь она не обманывала его ни в чем, откуда же вдруг взялось у нее ощущение неправды, басенной какой-то фальши собственных слов, обращенных к нему?

Эти мысли окружили ее осторожно и назойливо, как паутина, и Кира поспешила их отогнать.

Решение было принято, и как она ни вглядывалась в себя – не находила сожаления ни в сердце своем, ни в разуме.

Разум ее вообще был рационален чрезвычайно, поэтому начал уже работать в практическом направлении: Кира задумалась, где ей переночевать. Размышления эти были неприятны тем, что поиски ночлега должны были начаться с возвращения в номер. Как ни крути, а это неизбежно, потому что она выскочила на улицу без денег и документов.

«И что в этом, собственно, такого? – подумала Кира. – Придешь, вещи соберешь… Бросится он на тебя, что ли? Да нет, молча будет смотреть, как ты собираешься».

Сколько бы она ни говорила Длугачу, что не понимает его, предсказать его поведение в этой ситуации было возможно.

Но не по себе ей становилось, когда она представляла, как собирает вещи под его пристальным взглядом. Даже если он в другую комнату выйдет – номер просторный, с аркой, – все равно неприятно.

Ладно! Какой толк откладывать то, чего все равно не можешь избежать? Кира взглянула последний раз на подсвеченную Оперу и повернула обратно.

Парадная лестница начиналась в «Империале» прямо у стойки портье.

Длугач спускался по ней, и Кира увидела его сразу, как только открыла входную дверь. Он был еще на самом верху этой широкой дворцовой лестницы, он шел по ней один, и, глядя на него снизу, Кира подумала, что точно так выглядел принц Вюттембергский, когда выходил отсюда, из своего дворца. Они же мало напоминали сказочных эльфов, эти принцы Австро-Венгерской империи. Вот такие и были – широкие, высокие, – и ступали по своим парадным лестницам тяжелой поступью.

– Я сумку заберу, – сказала Кира, дождавшись, пока Длугач сойдет с последней ступеньки.

Он посмотрел на нее безучастно – ни следа недавней ненависти во взгляде.

– Зачем?

Голос был холодный, безучастный тоже.

– Там деньги и документы.

– Я снял другой номер, – сказал он. – Себе.

И, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, направился к стойке портье. Наверное, он договорился о номере для себя по телефону и теперь шел его оплачивать.

Все его действия были так очевидны, что, казалось, других и предпринять нельзя. Но это становилось понятно уже после того, как эти действия бывали им предприняты; угадать их наперед было невозможно. Кира и не угадала – зря была так самонадеянна.

– Иди спать, – сказал он, заметив, что она медлит. – Спокойной ночи.

«Значит, я правильно решила, – подумала она. – Он тоже понял, что мы расстаемся. И ладно!»

Но лада не было у нее в душе. Что-то во всем этом было не так, а что, она не понимала.

Глава 6

Билет в Москву Кира все-таки обменяла. Вена вдруг показалась ей такой унылой, что оставаться еще на три дня совершенно расхотелось, хотя она понимала, что Длугач, скорее всего, тоже улетел раньше и на лестнице «Империала» они больше не столкнутся.

Ее желание уехать было вообще-то странно. Когда они были здесь вдвоем, Кира воспринимала Вену напрямую, лично, а не через призму того, что вот она показывает город Длугачу. Но оставшись в одиночестве, она почувствовала такую тягость, будто Вена исчезла вовсе, оставив по себе лишь мокрое осеннее пятно.

Хотя, может, дело было лишь в том, что погода испортилась – зарядили дожди.

Перед отъездом Кира побродила в последний раз по городу без видимой цели, но поскольку бесцельность ее тяготила, она зашла в попавшийся на глаза «Лобмайер», магазин стекла и хрусталя на Кернтнерштрассе с ослепительной люстрой в витрине, и купила маме в подарок бокалы, похожие на огромные мыльные пузыри на тонких высоких ножках. Улыбчивая продавщица сообщила ей, что если к этим бокалам прикоснуться, то они должны покачиваться на своих ножках ровно сколько-то секунд. Количество этих секунд не изменилось за сто последних лет, с момента изготовления первого бокала, но Кира секунды не запомнила, потому что слушала продавщицу рассеянно.

Что маме эти бокалы ни к чему, она сообразила только в Москве, уже войдя в квартиру. Точно так же ни к чему, как ей самой – бриллиантовая заколка. Нет у нее такой прически, как у принцессы Элизабет, и никогда не будет, а у мамы нет такой жизни, в которой трепещут бокалы на тоненьких высоких ножках.

Мамы даже и дома не было, когда Кира вернулась из Вены. Она решила пожить у подруги; Кира узнала это, разыскав ее по телефону.

Уныние висело в квартире осязаемо, как будто углы заросли паутиной.

Побродив немного по комнатам, Кира решила на оставшиеся три дня отпуска уехать на дачу. Благо туда и собираться даже не надо было: жизнь в кофельцевском доме была устроена непритязательно, но таким образом, что все необходимое там имелось, и привозить что-либо с собой из города было не нужно.

Дачный поселок Кофельцы построили сразу после войны для Академии наук. От Института мировой литературы и дали эту дачу бабушке Ангелине Константиновне. Первые кофельцевские жители были историками, филологами, географами и этнографами. С тех пор все, конечно, переменилось, перемешалось, но людей совсем уж чужеродных в дачном поселке, как ни странно, не завелось.

Кира оставила машину у крыльца Иваровских – к нему вела подъездная дорожка от общей дачной дороги, которую все называли большой. Так и говорили всегда: «Пойдем на большую дорогу», – и это означало не предложение заняться разбоем, а приглашение на вечерний променад.

Чтобы подняться на веранду Тенета, надо было обойти их общий с Иваровскими дом вокруг.

Тропинка, ведущая к веранде – к балкону первого этажа, – заросла травой. По направлению к крыльцу трава была узко, шагами одного человека, примята.

Дверь дома открылась, и на веранду вышел папа.

– Ты здесь? – удивилась Кира. – Привет.

Она хотела спросить: «Ты один?» – но не спросила.

Папина внешность поражала всех, кто видел его впервые. Шевелюра у него была огромная, как грива у льва, и вместе с огромной же бородой производила в самом деле ошеломляющее впечатление, особенно теперь, когда в волосах появилась густая проседь. Довершали – точнее многократно усиливали – это впечатление ярко-синие глаза. Они горели на папином лице неистовым холодным огнем и вместе с шевелюрой и бородой придавали ему вид то ли голодающего Поволжья с революционного плаката, то ли протопопа Аввакума. Это не могло не поражать.

Бабушка однажды с досадой сказала, что ее сыну следовало бы еще в юности пойти в монахи. Может, и так, однако Кире казалось, что ощущение истовости – или неистовости, что в общем одно и то же, – является по отношению к папе обманчивым. Просто внешность у него такая, вот и все, а никакой идеи, хотя бы отдаленно равной аввакумовской, нет и помину.

– Я уже уезжаю, – поспешно сказал папа. – Здравствуй, милая.

– Да можешь не спешить, – пожала плечами Кира. – Ты мне не мешаешь.

Она не кривила душой: папино появление не уязвляло ее, несмотря на весь его истерически обставленный уход из дому.

Он взял у нее сумку.

– Не разлей, – сказала Кира. – Там простокваша мечниковская.

Мечниковская, то есть заквашенная особой закваской, простокваша всегда продавалась на платформе Кофельцы. И все дачные, даже если прибывали из Москвы не на электричке, а на машине, обязательно заезжали за ней туда.

Киру, Любу и Сашку в детстве отряжали за мечниковской простоквашей рано по утрам, а Царя отправляли с ними, чтобы он охранял девчонок от опасных незнакомцев, легенды о которых каждое лето начинали гулять по Кофельцам.

– О, мечниковская! – обрадовался папа. – Я налью?

– Налей.

Он унес сумку в дом. Кира села на балконные ступеньки. Ей никуда не хотелось идти и ничего не хотелось устраивать. Даже простоквашу наливать.

Папа вернулся с двумя полными гранеными стаканами, протянул один из них Кире и сказал:

– Твоя бабушка когда-то говорила: «В приличном доме гостю можно подать в граненом стакане разве что простоквашу». Вот, держи. Хотя наш дом после ее смерти трудно назвать приличным, – невесело усмехнулся он.

– Я из Вены бокалы привезла, – зачем-то вспомнила Кира. – Как мыльные пузыри.

– Не сердись на меня. – Папа сел рядом с ней на ступеньку. – Если можешь.

Он понял, о чем она говорит, хотя сказала она только о бокалах.

– Не сержусь, – кивнула она. – Вернее, не удивляюсь. Не ты первый, не ты последний. Так со многими бывает в твоем возрасте.

– В моем возрасте… – В его голосе прозвучала горечь. – Да, фермент молодости уходит из организма. И обнаруживается, насколько люди неустойчивы сами по себе, без него.

Кира посмотрела на него с удивлением. Интерес пробудился в ее разуме от папиных слов.

– Ты о чем? – спросила она.

– О том, что у большинства людей отсутствует способность к самостоянию. И я не оказался исключением. Годам так к сорока пяти вдруг выясняется, что почти всем нам требуется какая-то специальная опора. И почему-то в большинстве случаев – исключительно примитивная. Что-нибудь вроде оголтелого секса. Или нечто вообще бредовое. Ты дядю Лешу Черевичкина помнишь?

– Да.

Дядя Леша Черевичкин работал вместе с папой в Институте мировой литературы. Человек он был блестящий, но сильно пьющий. Впрочем, в семидесятые годы, когда дяди-Лешин блеск в полной мере проявился, пили все, от профессоров до сантехников, пили после работы на рабочем месте и после первомайской демонстрации на лавочке сквера, и пили всегда по-черному, назло жизни, до самозабвенья. Кира этого, конечно, не помнила, потому что ей тогда лет пять всего было, но она верила бабушкиным впечатлениям.

После перестройки дядя Леша из ИМЛИ ушел и стал то ли дворником, то ли кочегаром.

– Он теперь сторожем работает на Большой Бронной в синагоге, – сказал папа.

– Востоковед! – усмехнулась Кира.

– Между прочим, не худшее применение полученных знаний, – заметил папа. – Его там по крайней мере ценят. В отличие от ИМЛИ. Так вот, он стремился к тому, чтобы достичь просветления. И наконец понял, как это сделать.

– И как же? – с интересом спросила Кира.

Папа отхлебнул простоквашу.

– Говорит, надо много раз подряд повторять набор неких бессмысленных словосочетаний. Лешка с этой целью использует слова еврейских молитв.

– Ох, папа! – вздохнула Кира. – Ты прямо с завистью об этом говоришь. Восхищаешься просветлением, достигнутым по сокращенной программе?

– Да не то чтобы. – Он пожал плечами. – Но в какой-то мере – да, восхищаюсь. Я-то опору нашел куда более незамысловатую. Водка и молодая женщина – этого мне оказалось достаточно для восполнения исчезнувшего фермента.

– Чем тебя эта твоя молодая женщина так уж привлекла? – поморщилась Кира. – В рот тебе смотрит, каждое слово ловит? Ну так и мама смотрела и ловила. И выглядит, между прочим, мама вполне молодо. Если б нервы себе поменьше надрывала, то вообще девочка была бы.

– Мама… – Папа покачал головой и отпил еще простокваши. – Мы с твоей мамой типичный пример того, как неправильная женитьба может не просто отравить людям жизнь, но совершенно ее уничтожить.

– Что уж такого неправильного в вашей женитьбе?

– Все! – Папа быстро допил простоквашу, поставил пустой стакан на облезлые доски балкона. – Сошлись мы непонятно почему, ничего в нас не то что общего, даже схожего не было. Жили в каком-то безумном надрыве. Я, конечно, больше виноват, Лена молодая была, неопытная. Провинциальная, в конце концов. Пару соловьиных трелей – и она моя. И мне это льстило, все-таки она, ты права, собою недурна, особенно в юности была. Что я ее соблазнил, это понятно. Но вот что не остановился вовремя, назад не отыграл, за это мне прощенья нет. Главное, твоя мама всегда была настолько идеальна, что невозможно списывать мое отторжение от нее на какое-то ее личное несовершенство. Вот Гриша Соловьевич мне недавно рассказывал…

Одноклассник Гриша Соловьевич, в отличие от большинства папиных приятелей, да и от самого папы, более чем удачно встроился в изменившуюся действительность: сумел вовремя припасть к нефтяной трубе и сделался олигархом.

– Гриша на домработнице своей женился, на узбечке, знаешь? – сказал папа.

– Не знаю.

Кира невольно улыбнулась: трудно было представить Соловьевича, жесткого нефтяного магната, о котором она не раз писала в «Экономических материалах», знатока средневековой философии и любителя порассуждать о различии между стоиками и схоластами, каким она помнила его с детства, женатым на узбечке-домработнице.

– Представь себе. – Папа тоже улыбнулся. – Жену бросил, любовницу. Говорит: никто никогда мне так в глаза не смотрел, как Гузаль, с таким вниманием, и наконец я чувствую себя искренне любимым. А я себя и всегда чувствовал искренне любимым, и уж что-что, а в глаза со вниманием твоя мама смотреть умеет, и от запоев она меня спасала, и прощала за все и всегда… Но мало этого, вот что я за свою жизнь понял. Мало!

– А чего не мало, папа? – не глядя на него, задумчиво проговорила Кира. Она понимала, что он не врет, не рисуется. Он говорил то, что действительно понял для себя. И это папино понимание было для нее пугающим. – Внимания, ты говоришь, мало, понимания тоже мало… Получается, людей вообще ничто связать накрепко не может?

– Если бы знать!.. – улыбнулся папа. – Откуда это?

– Из «Трех сестер».

Кира улыбнулась ему в ответ. Он мало уделял ей времени, бабушка вечно ему за это пеняла. Но все Кирино детство, всю юность они все-таки играли вдвоем вот в эту мимолетную игру: откуда слова? Память у папы была необъятная, и Кира с радостью путешествовала в пространствах его памяти, отыскивая и распознавая в ней живые ориентиры вроде этих бескрайних чеховских слов: «Если бы знать!..»

Она была сердита на него за то, что он бросил маму, но он близок был ей, весь близок, она понимала его глубоко, до самых уголков его бурного нутра, и даже то, что он бросил маму, было ей понятно.

Она чувствовала его всем своим детством. Сильная это была связь, сильная и непреложная.

А с Длугачем такой связи не было. И быть не могло. Конечно, глупо сравнивать связь, которая возникает у взрослой женщины с мужчиной, с ее детской душевной связью с отцом. Да и никакая связь, присущая твоему детству и всему твоему существу, не может повториться во взрослой жизни, и в связях твоих любовных тоже, и незачем ожидать невозможного. Но что ж поделать, если наградила тебя природа этим ненужным качеством – максимализмом его назвать, что ли? Что поделать, если не можешь ты жить с человеком, который смотрит на тебя с ненавистью из-за того, что будоражат тебе сердце «Охотники на снегу», и не верит, что они правда тебе его будоражат?..

– Я поеду? – неуверенно произнес папа, поднимаясь с балконной ступеньки.

– Как хочешь.

– А ты… – Он помедлил, глядя на Киру.

– Что?

– Ты не хочешь с ней познакомиться?

– С кем? – не поняла Кира.

– С Наташей. С которой я… теперь живу.

– Не вижу необходимости.

– Ты умна и жестокосердна, – вздохнул папа.

– Обычно так и бывает.

– Не обязательно.

– Мне есть в кого такой быть.

– Если только в меня. Про маму говорить нечего, а бабушка при всем ее уме жестокосердной не была. Ну, пока. Не помнишь, во сколько электричка?

Она отрицательно покачала головой. Папа чмокнул ее в макушку и пошел по примятой траве к дороге.

Его слова о жестокосердии все же задели Киру.

«Мы с Длугачем из-за этого расстались?» – подумала она.

Она обо всем сейчас думала через призму своего расставания с ним. Слишком мало времени прошло, чтобы это могло уйти из ее постоянных размышлений.

Ответа она не знала. Может быть, просто не могла уловить его, этот ответ, среди своих роящихся мыслей?

Часть этих мыслей были воспоминаниями. И как только Кира вошла наконец в дом, они обвили ее плотным облаком.

Вот здесь, в большой комнате на первом этаже, ставили рождественскую елку. Бабушка не мешала никому праздновать Новый год, притом не только по европейскому календарю, но и по восточному, однако сама отмечала лишь Рождество, как в семье ее родителей было заведено. Елку украшали не шарами, а ангелами, и весь Рождественский сочельник в дом приходили люди, чтобы читать стихи. Это было ошеломляюще и странно, но сама бабушка ничего странного в этом не находила.

– На Рождество всегда бывали колядки, – говорила она. – Тому осталось миллион свидетельств, у Льва Николаевича – самое яркое. Все пели колядные песни. А теперь пусть читают стихи. Такое у нас колядование.

Сидя у бабушкиной елки, Кира прослушала, кажется, весь мировой поэтический репертуар – среди гостей немало было таких, что читали Верлена по-французски и Киплинга по-английски. Но все же бабушка особенно ценила чтение рождественскими посетителями стихов собственного сочинения. И Кире всегда было ужасно жалко, что она стихов не сочиняет, потому что не умеет складывать рифмы. Можно было, правда, писать верлибры, но бабушка говорила, что это не стихи, а шарлатанство.

Кира запомнила последнее бабушкино Рождество. Ангелина Константиновна истаяла к старости, сделалась прозрачной, как крылья у елочных ангелов. Когда она сидела в кресле у елки, Кире казалось, что она видит, как бабушкина душа перемещается в пространстве комнаты – между ангелами на ветках, между потемневшими бревенчатыми стенами.

И почему вдруг это вспомнилось ей сейчас, после папиных слов о жестокосердии? Непонятно.

Глава 7

Едва выйдя из отпуска, Кира улетела в командировку с министром энергетики. В Приморье происходил энергетический кризис, и министр пожелал, чтобы журналисты лично наблюдали за тем, как этот кризис будет преодолеваться.

Неделю она моталась по угольным разрезам под Владивостоком, в таких глухих местах, что и предположить не могла, чтобы такие существовали на карте, пила, согреваясь, водку с редакторами «Коммерсанта» и «Ведомостей» и изучала особенности функционирования шахт в условиях Дальнего Востока.

Все это было феерически интересно, мозг вскипал от новой информации, а главное, от живости этой информации, и все, что волновало и тревожило в обычной жизни, отошло на второй план.

В Москву Кира вернулась посвежевшая, обветренная и взбодренная, привезла целый бочонок красной икры для всей редакции и дальневосточные ягоды с восхитительным названием «клоповка» для своего заместителя Коли Кононенко, который вычитал где-то, что будто бы эта клоповка помогает от всех болезней.

Все это сильно отвлекло ее от мыслей о расставании с Длугачем. В конце концов, мало ли людей расстаются? Не все же до конца жизни осмысляют потом это событие. Тем более если они вместе работают и у них находится в связи с этим немало других событий, подлежащих осмыслению.

Поэтому когда секретарша Инга Алексеевна позвонила Кире с приглашением на совещание, она ощутила лишь что-то вроде легкого вздоха в сердце. Будто скользнуло оно, ее сердце, куда-то вниз, но не с высокой высоты скользнуло, а потому не очень-то и вздрогнуло.

Совещание было обычное, каким бывало оно каждую неделю. Кира пропустила два таких совещания из-за своего отпуска, а потом из-за командировки.

Длугач тоже выглядел обычно – раздавал задания, выслушивал отчеты и провоцировал споры. Все это он умел делать ненавязчиво, но всем этим руководил твердо, и в такой его манере тоже не было для Киры ничего нового.

Новым было лишь то, что она смотрит на него отвлеченным взглядом. Это было даже не просто ново, а неожиданно для нее.

Кира опасалась, что, встретившись с Длугачем после перемены в их отношениях, не сможет видеть в нем просто руководителя, своего начальника – какого-то отдельного от себя мужчину. И что тогда делать? Это беспокоило ее.

Но получилось все очень естественно и правильно: во главе длинного стола совещаний сидел перед нею именно отдельный от нее, никакого личного отношения к ней не имеющий мужчина. Он был немного жестковат в манере речи, немного холодноват в общении, но в общем все это было не чрезмерно.

– Благодарю всех, – сказал он наконец. – Идите работать. Кира, задержись, пожалуйста.

Все вышли из кабинета. Кира вопросительно посмотрела на Длугача.

«Как к нему теперь обращаться?» – вдруг подумала она.

Хотя что тут думать? Сам он обращается к ней как прежде, ну и ей нет причин вести себя с ним натянуто.

Она сидела на дальнем конце стола и ждала, что он ей скажет. Он смотрел непроницаемым взглядом и молчал.

– Я тебя слушаю, Витя, – не выдержала Кира.

Ей показалось, он и ожидал, чтобы она заговорила первой. Может быть, тоже не совсем понимал, как с ней теперь держаться.

– Я буду делать авиационный холдинг, – сказал Длугач. – Хочу объединить всю региональную авиацию.

– Абсолютно всю?

– Да.

– Это рискованно, – заметила Кира. – Слишком крупно. Ты уверен, что тебя не начнут душить, как только ты об этом объявишь?

По выражению его глаз она поняла, что правильно догадывается о сути его риска.

– Надеюсь, что не задушат, – ответил он. – Я кое-что для этого делаю. И мне надо, чтобы все мои шаги становились известны ровно в тот момент, когда я буду считать, что им пора становиться известными. Ни днем раньше или позже.

– Обозначь для меня эти шаги, – кивнула Кира. – По дням. По часам даже. И скажи, когда и какую я должна давать о них информацию.

В его взгляде мелькнула благодарность. Что ж, он всегда знал, что она понимает его с полуслова, и это не изменилось ни с его, ни с ее стороны, и не могло измениться, наверное.

– Хорошо, – сказал он, поднимаясь из-за стола. – Через неделю вернусь – все обсудим.

– Куда ты едешь? – спросила Кира.

Она постаралась, чтобы в ее голосе не прозвучало излишнего интереса. Одно дело, если едет он куда-то по работе, другое – если отдыхать или путешествовать. С девушкой, может. В таком случае не ее дело этим интересоваться.

– В Арктику. На Северный полюс, – ответил Длугач.

– Куда?! – Кира чуть со стула не свалилась. – Зачем?

– Ну да, ты же бесцельных действий не признаешь. – Он улыбнулся той чуть заметной, не разгоняющей его сосредоточенности улыбкой, которую она так хорошо знала в нем. – Но это мое действие в общем целенаправленное. Хотя и приятное тоже.

Что может быть приятного в полете на Северный полюс, Кира не понимала. То есть это может быть интересным, конечно, но так и надо называть. И на чем туда лететь, кстати?

– Разве на Северный полюс самолеты летают? – спросила она.

– Самолеты всюду летают. Я на «АН-72» полечу.

– Это в связи с твоим холдингом? – сообразила Кира.

Длугач кивнул.

– Это же часть региональной авиации и есть, – объяснил он. – Полярная часть.

– Ты, может, и пилотировать эту полярную авиацию лично собираешься?

Летящий навстречу лес вспомнился ей при этих словах, и мертвая тишина в вертолетной кабине, и капли пота, выступающие у него на лбу, и его руки на штурвале… Она вздрогнула при этом воспоминании.

По взгляду Длугача Кира поняла, что он догадался, о чем она подумала. Странно – он был проще, чем она, прямее, грубее, но мысли ее он всегда читал легко, а она его мыслей не угадывала, если сам он того не хотел.

– Вряд ли мне дадут самолет в Арктике пилотировать, – сказал он. – Есть порядок – не положено.

В его голосе прозвучало такое явное сожаление, что Кира сейчас же усомнилась в том, что он смирится с этим порядком и будет делать лишь то, что положено.

Все это так обеспокоило ее, что отстраненность от него, к которой она уже привыкла, сделалась в ее сознании какой-то неполной. Она не успела понять, что это означает и как к этому относиться.

– Кира, – вдруг спросил Длугач, – у тебя няньки знакомой нету?

Этот вопрос ошеломил ее даже больше, чем его сообщение о полете на Северный полюс.

– А… зачем тебе нянька? – спросила Кира.

– Мне нянька не нужна. Но я сына привез. Из Финляндии. Для него ищу.

Она понятия не имела, что у него есть сын. Она прожила с ним год, ну пусть не совсем под одной крышей прожила, но все же. И за целый год он не сказал ей об этом ни слова.

«Все-таки правильно, что мы расстались!» – сердито подумала Кира.

А вслух спросила:

– Сколько ему лет?

– Двенадцать.

– Тогда уже не нянька нужна.

– Ну, гувернантка, бонна, как это называется? Из агентства прислали трех на выбор, но все дуры как на подбор. Одна вдобавок озабоченная, а пацану это дело еще рановато, я полагаю.

«Как его зовут?» – чуть не спросила Кира.

Но вовремя одернула себя. Ей нет дела, как зовут его сына. Тем более что он даже не посчитал нужным сообщить ей о его существовании. Она и как его жену зовут, тоже не знает.

Что у него есть жена, вспомнилось очень кстати. Охлаждает голову. Видимо, жена тоже приехала или вскоре приезжает. Не очень понятно, почему из Финляндии, но мало ли. Может, у них там дача. Финский домик. И вообще, ведь неизвестно даже, разошелся ли он с женой. Скорее всего, просто поссорились. В любой семье случаются размолвки, даже длительные, но чаще всего они проходят.

– Я узнаю про няню, – сказала Кира. – У моей подруги мама очень хорошая и как раз о работе спрашивала. Если она захочет, считай, повезло твоему сыну. Я ей дам твой телефон. Ее зовут Нора Маланина.

– Спасибо, – сказал он. – Только ты с ней постарайся прямо сегодня поговорить. Я завтра улетаю.

– Поговорю сегодня.

Кира пошла к двери. Кабинет у него был такой большой, что идти пришлось долго. Она чувствовала, что он смотрит ей вслед, и это тяготило ее. У двери она чуть помедлила – ей хотелось сказать, чтобы он все же не пилотировал этот полярный самолет. Но глупо было бы говорить ему об этом. И раньше-то глупо было квохтать перед ним клушкой, и уж тем более теперь.

Она вышла из кабинета, ничего ему не сказав и не обернувшись.

Глава 8

Если бы Кира могла себе представить, что накрасить глаза и сделать прическу это такое мученье, она ни за что не согласилась бы на визажиста. То есть на вот этого специального визажиста, которого привел фотограф из глянцевого журнала, где должно было выйти с ней интервью. Пошла бы в самую обыкновенную парикмахерскую, и причесали бы ее там, и накрасили. И не пришлось бы вот уже второй час выслушивать дурацкий светский бред, который нес голубой мальчик, занимаясь ее лицом.

– А Ксюша… А Божена… – доносилось до Кириных ушей.

Как она ни старалась отключиться, сделать это было нелегко. Мальчик гордился своей приобщенностью к жизни элиты и рассказывал подробности этой жизни с неизмеримым упоением.

Вперемежку с характеристиками светских персонажей он давал мимолетные оценки и Кириной неказистой внешности.

– В принципе, положено делать акцент или на глазах, или на губах, – размышлял он, перебирая коробочки с гримом. – Но в вашем случае это нецелесообразно.

– Почему? – все же не удержалась она от вопроса.

– У вас и то и другое маловыразительное, – разъяснил мальчик. – Поэтому и губы придется акцентировать, и глаза.

И зачем она, спрашивается, должна все это выслушивать?

– Зато волосы замечательные, – в утешение ей добавил визажист. – Выглядят как сложно колорированные. Даже не верится, что это всего лишь естественный цвет.

– У меня кошка точно такого цвета, – заметил фотограф.

Под весь этот бредовый щебет он расставлял вокруг Киры какие-то фонари и зонтики. Нельзя сказать, чтобы сравнение с кошкой сильно ее порадовало.

– Долго еще? – мрачно поинтересовалась она.

– Да, Сергунчик, шевелись давай, – поторопил и фотограф. – У меня следующая съемка через два часа, а ты тут завис.

Мальчик не обратил на его слова ни малейшего внимания.

– Вот так, пожалуй, хватит, – сказал он, разглядывая Кирины глаза.

Ей показалось, что предварительно он вымазал на них и вокруг них все краски, какие имелись в его коробочках.

В зеркале она себя еще не видела и не очень-то стремилась увидеть – подозревала, что сделается в результате всех этих мучений просто сама не своя.

– У вас все-таки глаза еще ничего. – Теперь мальчик подступился к Кириным губам. – А у Борщовой, писательницы, – видели?

Писательница Борщова стала невероятно популярна года три назад и появлялась на телеэкране не реже, чем поп-звезда. Почему – Кира напрочь не понимала. По ее впечатлению, триллеры, которые Борщова поставляла на рынок со скоростью бензопилы, были чрезмерно мрачны, незамысловаты и однообразны.

– Что такого особенного в ее глазах? – спросила Кира.

– Ну как же?! – Сергунчик даже руками всплеснул, забыв про помаду. – Они же у нее маленькие, как у мыши! Она что, не понимает, что иметь такие глаза просто неприлично?

– А что же она может с ними сделать?

Кира даже опешила – таким искренним было его возмущение.

– Как – что? У нее, по-вашему, нет денег на приличную пластику в Швейцарии? И кстати, могла бы псевдоним взять. Что это за фамилия Борщова? Как у прислуги деревенской.

– Ей, может, собственные глаза дороги как память, – сердито сказала Кира. – И фамилия тоже.

Мальчик посмотрел на нее как на слабоумную, потом снисходительно улыбнулся.

И что можно было ему сказать? Он пристроился обслуживать нуворишей и на этом основании считает себя приобщившимся святых тайн. Станешь объяснять ему это – дурой выставишься, больше ничего.

Кира сама не заметила, как сделалась в представлении окружающих частью некой группы людей, которую принято называть элитой. Название казалось ей глупым: как про собак или лошадей, ей-богу. Собственно, о том, чтобы приобщиться к элите, она не заботилась. Но газета, которой она руководила, постепенно приобрела влияние в мире бизнеса, а значит, в мире людей, которые, как считалось, управляют жизнью. С таким представлением о жизни Кира могла бы и поспорить, но оно было укоренившимся и расхожим, а значит, спорить с ним было так же бессмысленно, как с этим вот мальчиком, который теперь колдует со щипцами над ее прической.

– Все! – наконец объявил он. – Любуйтесь.

Затянувшееся действо так надоело Кире, что она заглянула в зеркало не с опаской даже, а лишь с нетерпением: скорее бы все это закончилось.

Как она и предполагала, у женщины, которая глянула на нее из зеркала, не было с ней обычной и привычной ровно ничего общего. Хотя Кира все же не могла предположить, что ничего общего не будет до такой степени.

Глаза у нее стали не то чтобы большими, но какими-то очень выразительными. Скорбными, так бы она сказала. Видимо, выражение скорби возникло в них просто от сознания бессмысленно пропадающего времени, но как бы там ни было, а выразительность появилась, и выглядело это очень непривычно.

И мокрые завитки на голове были непривычны тоже. Все они, эти завитки, были разными по цвету – шоколадные, карамельные, золотистые. Из-за них она выглядела как девчонка. Хотя нет, даже девчонкой она так не выглядела. Задорно и несерьезно, вот как.

– Вы мне волосы покрасили, что ли? – удивленно спросила Кира.

– Да нет же! Я только эффект мокрых волос сделал. Они у вас вьются, только скрытым образом. Неужели никогда не замечали? И цвет ваш, природный. Я же объяснял, у вас все равно что сложное колорирование.

Лицо Сергунчика рядом с ней в зеркале сияло такой радостью, словно цвет ее волос сотворил все-таки он. Кира посмотрела на него с приязнью. Может, и не зря она два часа выслушивала про Ксюшу, Божену и глаза Борщовой.

«А завитки такие я и сама могу делать, – подумала она, разглядывая свою прическу. – Нет, правда! Это же очень просто».

По счастью, фотограф оказался менее разговорчивым, чем Сергунчик. Или просто спешил на следующую съемку. Он мучил Киру требованиями: «Подбородок на полсантиметра выше! Нос на полтора сантиметра влево!» – всего полчаса. Ей и этого показалось много – нужна-то будет только одна фотография.

– Я вам потом все на диск сброшу, – пообещал он, собирая оборудование. – Хорошие фотки получились, будете любовникам раздаривать.

«Нет у меня никаких любовников», – подумала Кира.

Эти слова, отчетливо прозвучавшие в голове, испортили ей настроение.

«Может, не надо было с Длугачем расставаться?»

Кира сидела одна в пустой редакционной комнате – было воскресенье. В тишине и одиночестве мысли ее всегда бывали ясными, и сейчас тоже.

«Что значит – не надо было расставаться? Любишь ты его?»

Она не чувствовала к нему любви. Да, что-то тревожило ее в связи с ним, но это чувство любовью не было точно, и тревожило оно, кажется, одной лишь своей неясностью.

«Жалеешь, что лишилась постельных удовольствий?»

Жалеть об этом не имело смысла. Тело ее не тосковало по нему, и она понимала, почему это так: оно не жило какой-то отдельной жизнью, ее тело, оно было и с разумом ее, и с душой – одно, общее. И если в душе ее и разуме нет привязанности к мужчине, то как может тянуться к нему ее тело? Не может оно к нему тянуться и не тянется. Ей всегда казалось странным и каким-то непристойным утверждение, что секс будто бы нужен для здоровья. Не корова же она, не собака, чтобы относиться к этому таким физиологическим образом.

«Или это женская моя недостаточность, что я не хочу простого секса, безо всего? Да не все ли равно, что это! Я есть то, что есть, другой не стану».

Завтра ей предстояла командировка в Липецк. Там была назначена конференция по металлургии, съезжались всяческие крупные люди со всего мира, и Кира намеревалась воспользоваться этим на полную катушку. У нее уже была договоренность о трех интервью и почти полная уверенность в четвертом, самом серьезном. К нему предстояло еще подготовиться.

Кира уселась за стол в своем «стакане», включила компьютер. В глиняной плошке лежали конфеты, привезенные ее журналисткой из командировки в Нью-Йорк, – кофейные зерна в шоколаде. Это была модная манхэттенская штучка, жевать такие зерна для бодрости, когда приходилось задерживаться на работе допоздна. Задерживаться Кира не собиралась, но зерна пожевала – пусть улучшат ей настроение. А то откуда эта непонятная подавленность, что означает?

К счастью, она с детства умела сосредоточиваться на том, что требовало сосредоточенности. В данном случае на капитализации компании, главу которой собиралась интервьюировать. А что тревожило ее странное сердечное дребезжанье… Она постаралась не обращать на него внимания, и постепенно ей это удалось. Почти удалось.

Глава 9

Город Липецк оказался сплошь засажен липами. В начале лета здесь, наверное, хорошо, когда все они цветут, окутывая город густым ароматом.

– Да, летом тут сказка, – подтвердил Кирину догадку таксист, который вез ее с вокзала в гостиницу. – Здесь же у нас курорт был, знаете?

– Не знаю. А что за курорт? – поинтересовалась Кира.

– Ну как же? – Кажется, он удивился, что кто-то может не знать такой общеизвестной вещи. – У нас же минеральные воды. Еще Петр Первый открыл, когда металлургические заводы сюда приезжал ставить. В парке бювет есть – сходите, попейте. Была б погода хорошая, можно б на Двенадцать источников съездить. Вот где красота! Все луга, луга, разнотравье – одно слово, Задонщина. И двенадцать ключей бьют, вода родниковая, чистая, по камушкам течет.

– Вы, наверное, в Липецке родились? – спросила Кира.

– Не, я романовский. Городок такой под Липецком, Романов. Четыреста лет назад царь эту вотчину боярину Романову отдал. А селиться никто здесь не хотел.

– Почему? – удивилась Кира. – Здесь ведь красиво.

– Так набеги же. Татары, половцы – все кому не лень грабить сюда ходили. Ну, а защищать-то земли надо. Царь тогда указ издал: если кто у мужа жену уведет или церковь пограбит, то пускай идет к боярину Романову, и оттуда ему выдачи нету.

Кира засмеялась.

– Интересный градообразующий принцип! – сказала она.

– А то! У нас в Романове с тех пор все мужики бесстрашные и нахальные. А баб наших романушками называют. Вкуса у романушек нету, говорят. Красятся, мол, слишком ярко, одеваются что цыганки, и так вообще, бойкие чересчур. А конечно, бойкие, тоже с тех пор повелось.

– Это вам так кажется, что с тех пор, – не поверила Кира. – Сами же говорите, четыреста лет прошло.

– А сколько б ни прошло. Есть вот еще поселок Двуреченск, тоже рядом тут. Оттуда парни, если на ярмарку в Липецк приезжали, еще до революции было, – так сразу драка. И до сих пор они такие, шебутные и страха не имеют. А в войну из этого Двуреченска, его и на карте-то не увидишь, пять Героев Советского Союза. Это как объяснить? Нет, народ он и есть народ. Что заложено, то уж никуда не денется.

По глазам этого таксиста, по его тону было понятно, что и сам он как раз такой. Уж жену у мужа увести – это за ним точно не задержится.

«Что заложено, никуда не денется», – неизвестно к чему повторила она про себя.

После таких разговоров Кире казалось, что за них она любит свою работу даже больше, чем за все другие возможности, которые эта работа ей предоставляет.

Мир являлся ей во всем своем разнообразии, в этом был колоссальный интерес, и интересом этим, как горючим, заправлялся моторчик у нее внутри.

И весь следующий день она ловила себя на том, что ожидает перерыва в совещании, чтобы съездить в парк, где есть какой-то бювет – что это такое, между прочим? – и попробовать минеральную воду липецкого курорта.

Но днем никуда поехать не получилось, потому что неожиданно удалось взять интервью, о котором она мечтала и к которому не надеялась подобраться прямо сегодня. А потом брала еще одно интервью, запланированное, а потом должна была идти на ужин, который был важен не едой, а полезным общением.

Так что до парка Кира добралась только назавтра. Она поехала туда утром, перед работой.

В парке тоже сплошь росли липы, огромные. Листья с них еще не облетели, потому что осень в этом году стояла тихая, сумрачная и теплая. Она даже в Москве такая выдалась, и уж тем более здесь. Ведь Липецк ближе к югу, не к Арктике какой-нибудь.

Кира прошла по аллее к бювету. Раньше, в царские курортные времена, это французское название, наверное, звучало правильно. Прогуливались под липами неторопливые дамы, провинциальные и даже столичные – в Европе-то шли Наполеоновские войны, по курортам не разъездишься, а Кавказ еще был дик и опасен, – пили целебную воду из фаянсовых кружек, строили глазки кавалерам… Бювет!

Теперь в парке было сыро и пустынно, никакого бомонда не наблюдалось. Вода текла из маленького фонтанчика. Стакан Кира захватить не догадалась, пришлось подставить под струйку сложенные ковшиком ладони. Вода пахла сероводородом. Явно она такая же, как в прежние времена.

Телефон зазвонил в сумке некстати, пришлось выплеснуть воду на землю. Но не ответить было нельзя: звонок с работы – бодрая мелодия «Время, вперед!».

– Кира, я прошу вас вернуться в Москву, – сказала секретарша Длугача. – Случилось несчастье.

– Какое, Инга Алексеевна?

Кира успела еще подумать, что, может быть, задала вопрос слишком спокойным тоном, надо бы иначе, ведь несчастье у человека…

И больше ничего подумать не успела.

– Виктор Григорьевич погиб, – сказала секретарша.

Кира поняла, что думала о нем, в то же мгновенье, когда услышала эти слова.

Она думала о нем, когда в теплом утреннем тумане шла по липовой аллее: как он там, в Арктике? И когда пила воду из ладоней: точно так они пили воду той первой ночью, когда сидели у костра, усталые и потрясенные всем, что им пришлось пережить, да, Кира захотела ополоснуть горящее лицо, и он принес откуда-то воду – сказал, родник в лесу, – и она стала пить эту родниковую воду из его ладоней… И раньше она о нем думала – когда рассказывал ей лихой романовский парень, что его земляки страха не имеют. И еще раньше…

Она думала о нем всегда. Каждую минуту! Она не понимала, зачем он является ей, с чем он является ей каждую минуту, а это страх за него ей являлся и, может, предчувствие…

– Вы меня слышите? – спросила Инга Алексеевна.

– Да. – Она не узнала своего голоса. – Вы… точно знаете? Ведь это… аварийная посадка, может. Вертикальная посадка! – вскрикнула она. Господи, да что она понимает в вертикальных посадках?! – Может, они где-нибудь сели, их искать надо!

– Нет, Кира. – В голосе Инги Алексеевны наконец послышались слезы. – Их не надо искать. Они садились в метель и столкнулись с горой, когда второй раз заходили на посадочную полосу. На Земле Франца-Иосифа.

Звук падающей воды нарастал у Киры в ушах, как будто не маленький целебный фонтанчик журчал перед нею, а низвергался со страшным гулом водопад. Она не слышала своего голоса, не чувствовала рук, ног.

«Франц-Иосиф… – гудело у нее в голове. – Франц-Иосиф, Франц-Иосиф…»

Что это значит, почему долбит ей голову это имя? Она вспомнила, как Длугач спускался по лестнице венского дворца, а она подумала, что точно так шли по этой лестнице принцы Австро-Венгерской империи, и такие же они были широкие и высокие, и так же тяжела была их поступь…

– Кира! Кира, вам плохо?! – донеслось из трубки. – Где вы сейчас?

– Нет, ничего, – ответила она. – Ничего, ничего. Где я? Здесь вода.

Она не знала, как ответить на этот вопрос. Она не понимала, где она.

– Вы закричали, – сказала Инга Алексеевна. – Мне тоже страшно.

– Он сам вел самолет? – спросила Кира.

– Не знаю. Я знаю только то, что сказала вам.

– Где… он?

– Я в самом деле ничего еще не знаю, Кира. – Слезы снова послышались в голосе Инги Алексеевны. – Приезжайте, пожалуйста, поскорее. Мы растерялись, все как-то мечутся, и никто не понимает, что делать.

– Я сейчас выезжаю, – сказала Кира. – Я все сделаю.

«Ничего я уже не сделаю. Ничего!»

Это слово ударило ее как пощечина. В нем заключалась какая-то страшная правда, которой она до сих пор не учитывала в своих поступках. Эта правда высветила ее жизнь таким пронзительным, таким беспощадным светом, в котором не имели смысла обычные помыслы и резоны.

Ничего. Ни-че-го!

Глава 10

Холдинг сработал слаженно – нашлось кому заняться всем, что необходимо было для похорон. Заместитель Длугача полетел в Арктику, чтобы доставить тело в Москву, Инга Алексеевна договаривалась о гражданской панихиде, еще кто-то – о церковном отпевании…

Кира была ко всему безучастна. Слова «ни жива ни мертва» обозначали ее состояние самым точным образом. Все, что была обязана сделать, она делала машинально: готовила некролог, еще какие-то материалы для газет… Все это не имело значения.

Все, конечно, знали о ее связи с Длугачем, но связь эта настолько не обозначалась в работе, что сейчас сотрудники смотрели на Киру с осторожным недоумением, не понимая: что она чувствует, как поведет себя дальше и в каком качестве ее воспринимать, когда все перевернулось вверх дном?

Она не могла ответить на все эти вопросы. Она не думала об этом. Да и ни о чем не думала.

Кира задержалась в редакции поздно. Никакой необходимости в этом не было. Просто подошла к окну и остановилась, бессмысленно глядя на облетевшие тополя, и никто не решился ее потревожить. Все разошлись, оставив ее в одиночестве.

Заместитель, полетевший в Арктику, должен был вернуться завтра. Потребовались какие-то экспертизы, формальности… Он позвонил, сообщил, что опознать-то опознали, но хоронить придется в закрытом гробу.

Кира смотрела в окно, не видя тополей, и думала об этом. Ни о чем другом она думать не могла. Разум ее был ясен, и эта ясность разума рождала такую сердечную боль, что она заполняла Киру всю, до горла, как будто сердце ее разрасталось в этой сплошной боли.

«Я чувствовала, что он не вернется, – думала она своим ясным, мучительным разумом. – Я гнала от себя это чувство, потому что никаких чувств мне к нему не хотелось. Любовь… Что она, любовь, в чем она состоит, нужна она вообще? Ее и нет, может. А вот это есть – доверие, надежда, правда. Это не призрачно, не выдумано, на этом жизнь стоит, этим она смерть побеждает. Это между нами и было. А я все на весах каких-то взвешивала, а вот это, что веса не имеет, простую эту правду – отринула. И он погиб. Он из-за меня погиб».

Эта мысль была так невыносима, что Кира в голос застонала. Ей показалось, что в сердце у нее заскрежетали какие-то ржавые зубья. Есть скрежет зубовный, а у нее сделался сердечный скрежет, и, проворачиваясь, эти зубья разрывали ей сердце физически.

Она открыла окно – воздух не освежал. Села к столу – и тут же встала опять. Хотела позвонить – но кому звонить? Никому не рассказать об этой боли. Никому это просто не нужно.

Она включила компьютер, полистала новые письма – и не смогла их читать: все они были связаны с его смертью. Одно только нашлось, от Царя – в нем был просто рассказ о том, как ездил он на остров Голстон, расположенный в Атлантическом океане, а зачем ездил? Кира не смогла в это вчитаться.

«Если читать название по-русски, то выходит, по-моему, лучше – не Голстон, а Гальвестон. Что-то из Жюль Верна, а?» – писал Федька в самом конце письма.

Она улыбнулась и заплакала. Она не думала, что это получится, заплакать, слишком сильна была сердечная боль, и зубья эти… Но вот получилось. Из-за острова Гальвестон.

Кира придвинула к себе клавиатуру и написала: «Царь, только что погиб человек, который меня любил. Я старалась не думать, что он меня любит, или старалась убедить себя, что это не так уж и важно. Потому он и погиб. А теперь оказалось, что ничего важнее в моей жизни не было. Но его уже нет, и я не могу ему об этом сказать».

Наверное, ей надо было проговорить все словами, увидеть эти слова перед собою. Она человек слова, это правда.

Не то что легче сделалось ей от этого письма, но зубья стали проворачиваться реже, реже, наконец остановились. Боль не ушла, но замерла в сердце. Это было уже немало.

Кира только теперь поняла, что за окном темно и в комнате она одна. Зачем задержалась так поздно? И телефон выключила, тоже только сейчас заметила.

Она включила телефон, собрала со стола какие-то листки, не глядя сложила в сумку. Завтра она сюда не придет – прощание завтра. Вот это, что будет завтра, прощание настоящее с ним и есть, а не прежнее, которое она головою выдумала.

Стоило включить телефон, и звонок сразу прервал ее мысли.

– Кирочка, – услышала она, – это Нора. Какое горе-то страшное, а ведь я и не знала ничего! Что же теперь делать?

– Завтра его привезут, тетя Нора, – сказала Кира. – Всё завтра.

– Но с мальчиком что же мне делать? О мальчике кого теперь спрашивать?

– О каком мальчике? – машинально спросила Кира.

И тут же вспомнила. У него ведь сын остался! Да, ей еще показалось, когда она об этом сыне узнала, что это ее ранило. Если бы она тогда знала, что такое настоящая рана!

– Я же ничего не знала, – повторила Нора. – Виктор Григорьевич мне три дня назад позвонил и сказал, что будет перерыв в звонках, потому что у него перебои могут быть со связью. – Она заговорила взволнованно, сбиваясь. – Я и не беспокоилась, что же, ведь это Север. А денег он мне на ребенка оставил даже больше, чем нужно. Конечно, мальчик не простой, но ведь это и понятно… Я к нему как-то приладилась. Но как же теперь, Кира? К кому мне теперь обращаться?

Все это было для Киры неожиданно. Но это требовало действий, а значит, размышлять о собственных ощущениях было ни к чему.

– А мама этого мальчика где? – спросила Кира. – Не приехала еще, что ли?

Она краем уха слышала, что о смерти Длугача известили его родителей и они приедут прямо к похоронам. О его жене она не слышала ничего, да и не думала о ней, конечно. Забыла, что она существует.

– Вы где, тетя Нора? – спросила она.

– У Виктора Григорьевича. В его квартире.

– На Трехпрудном?

– Да.

– Я сейчас приеду, – сказала Кира.

Значит, он не перебрался в другую квартиру, хотя, когда они еще были с Кирой вместе, то говорил, что надо что-то купить – снимать глупо. Прежнюю свою квартиру он, надо понимать, оставил жене и ребенку. Но почему ребенок теперь в этой, съемной?

Обо всем этом Кира думала лишь мельком. Даже не думала, а так, старалась удерживаться хоть за какие-то мысли, чтобы не сносило ее ветром тревоги.

От квартиры в Трехпрудном переулке у нее остались ключи. Непонятно было, как возвращать их Длугачу, неловко было возвращать, вот и остались.

Кира открыла входную дверь. В квартире стояла тишина. Наверное, мальчик спит, ведь уже поздно.

Нора вышла ей навстречу в просторную прихожую. Эта квартира всегда была просторная и неуютная, такой и осталась.

За все годы, что Кира знала Нору – за всю свою жизнь, – та не менялась ни единой чертой. Конечно, это была иллюзия, не может же человек тридцать лет оставаться неизменным, но иллюзия очень обоснованная.

Не склонная к поэтическим образам, Люба считала, что ее мама живет, как в консервной банке.

– Как мышь за веником, – поясняла она дополнительно. – Всю жизнь только и беспокоилась, чтобы все как есть оставалось и хуже бы не стало.

Хоть Люба и говорила о матери с обычной своей резкостью, но любила ее не просто сильно, а оберегающе. Да и каждый, кто видел Нору, сразу понимал: эта женщина рождена для того, чтобы ее оберегали. Такая в ней была хрупкость, таким болезненно прозрачным и бледным было ее лицо с тонкими чертами в ореоле темных волос, что непонятно было, как она выжила в обстоятельствах своей жизни.

Бабушка Ангелина Константиновна говорила, что Нора жива только чудом, а вернее, конечно, Божьей волей. Погибнуть она должна была еще в детстве, когда ее родителей посадили как врагов народа, а саму ее отправили скитаться по детдомам, да и потеряли где-то на северных островах, где она точно должна была сгинуть, для того ее туда и привезли. И сгинула бы, если б не случайный матрос, ужаснувшийся ее участи да и выкравший трехлетнюю девочку с острова, прямо из-под носа у охранника, оставленного приглядывать за обреченными на смерть вражьими детьми.

Этих жутких перипетий своей судьбы Нора не знала, пока не разыскал ее тот матрос – взрослую, у нее уже и Люба тогда родилась. Но страх перед жизнью укоренился у нее внутри даже без знания, и все, что она делала, определялось этим пережитым в детстве смертельным ужасом, и беспомощностью, и полной своей оставленностью.

Станешь после этого тише воды ниже травы! Особенно если еще и первый-единственный твой мужчина пригрозит тебя убить, чтоб не рожала не нужного ему ребенка.

Бабушка считала, что по Нориному характеру можно писать учебник психологии. И что мужчины чувствуют, как она выморожена, выхолощена глубинным своим испугом, потому и обходят ее стороной.

Об отсутствии в своей жизни мужчин Нора, впрочем, ничуть не переживала. Дочку свою она любила трепетно. Всех, кто помог ей обрести в жизни опору – Иваровских, Тенета, Кузнецовых, – любила самозабвенно. И говорила – того, что жизнь ее проходит в кругу хороших людей, и в этом же кругу вырастила она Люблюху, – более чем достаточно, чтобы считать свою жизнь счастливой.

Раньше Кира только плечами пожимала, слыша такое робкое мнение о смысле жизни. А теперь Норина гармоничность казалась ей счастьем, о котором можно только мечтать.

Но какая разница, о чем Кире хотелось бы мечтать? Она такой гармоничности никогда не достигнет.

Глаза у Норы были заплаканные.

– Бедный Виктор Григорьевич! – сказала она. – Я и не думала, что так мне это тяжело окажется. Ведь чужой человек, я его час всего и видела.

– Что он вам говорил, тетя Нора? – спросила Кира.

– Да ничего особенного. Что привез вот сына, а тут уезжать надо, и оставить не с кем. Я еще удивилась: как не боится со мной оставлять, ведь совсем меня не знает.

– Он людей видел сразу. Со мной два слова только сказал и на такую должность взял, что я бы сама себя на нее тогда не взяла. А он и не сомневался даже.

Оказалось, что с Норой ей легко говорить о нем. Нора была – как Федькино письмо про остров Гальвестон. Кира поняла, что сейчас заплачет.

Для нее это было бы хорошо, заплакать, ей бы легче стало. Но слезы были сейчас ни к чему. Надо было понять, что за мальчик и что с ним делать.

– А мама у этого мальчика где, не говорил он вам? – спросила Кира.

Она уже прошла в кухню – там горел свет, та же лампочка без абажура, что и раньше, а в комнатах было темно.

– Виктор Григорьевич про это ничего не говорил, – ответила Нора. – А у Тиши я кое-как все же выспросила. Это мальчика так зовут, Тихон, – пояснила она.

Мальчик Тиша. Тихон Викторович. Не сочетаются имя и отчество, но запоминаются сразу. У Вити всё так было – и не сочеталось, и не соединялось, а забыть нельзя.

– И что вам Тиша сказал?

– Что мама в Финляндии, и он был в Финляндии, и мама его там отвезла в социальный приют. Потом приехал отец и забрал. Больше ничего не говорит. Ему об этом говорить, я думаю, не хочется, да и понятно. Он вообще непростой – напряженный очень, недоверчивый. Но это ведь тоже понятно, правда? К тому же возраст самый что ни на есть тяжелый подходит. И с Люблюхой у меня в ее переходном возрасте трудности начались, и с Сашенькой родители намучились. Даже с тобой непросто было. И разве можно ожидать, что такой мальчик, как Тиша, легкий будет?

– Он знает? – спросила Кира. – Про отца.

– Я ему не говорила. Не знаю, как ребенку такое сказать. Не могу.

По всему, что она пережила сама, Нора могла бы относиться к подобным вещам более равнодушно. Но собственные тяжелые обстоятельства никак не сказались на ее характере. Внутренняя, душевная тонкость у нее была такая, какой Кира не наблюдала даже у людей, вся жизнь которых проходила в нежнейших условиях.

– Сюда с работы позвонили, – сказала Нора. – Виктора Григорьевича секретарша. Она супругу его искала, это же понятно, что надо ее известить, хотя они вместе и не жили, но ведь ребенок общий. Так я и узнала, что он погиб. А как теперь с Тишей быть, это она мне не могла ответить. Все-таки придется ему сказать. Ведь похороны завтра, надо ребенку с отцом проститься.

– Вы думаете, надо? – с сомненьем произнесла Кира.

Ее когда-то на бабушкины похороны не взяли. Ей было тогда столько же, сколько сейчас Витиному сыну. Мама потом ей, уже взрослой, рассказывала, что они с папой долго не могли решить, брать ли ребенка с собой. И решили все же не брать.

– Ты впечатлительная была, – объяснила мама. – Мы подумали: увидишь бабушку в гробу, потом только мертвую ее и будешь помнить, это же впечатление сильнейшее. И зачем это надо? Память не в том, чтобы на мертвое тело посмотреть. Я думаю, бабушка и сама бы так решила. Она тебя любила. Насколько могла, – не удержавшись, добавила мама.

Про Киру родители тогда рассудили правильно: в детстве она в самом деле страдала из-за слишком пылкого воображения, и вряд ли похороны были тем зрелищем, которое нужно ей было, чтобы не забыть бабушку.

Но что такое этот мальчик, Кира не знала совсем. И как ей решать за него?

Она попыталась представить, как решил бы это Витя, – и не смогла. Конечно, весь его деревенский опыт подсказывал бы, что нечего с пацаном церемониться. Когда они были в Еловичах, Кира видела в деревне похороны, и дети на них присутствовали наравне со взрослыми, и, похоже, никому в голову не приходило переживать о том, какое впечатление это на них произведет. Но Кира предполагала: тот же деревенский опыт подсказывал бы Вите и другое. Может, он хотел бы, чтобы многого из этого опыта его сын избежал…

– Я не знаю, что делать, – сказала Кира. – Придется его самого спросить.

– Можете не спрашивать, – услышала она. – Ни на какие ваши похороны я не пойду. Больно надо!

Она вздрогнула и оглянулась. Мальчик стоял в дверях кухни. Он был очень похож на отца, это Кира сразу поняла. Он был невысокий и худой, но в остальном – в точности Витя. Вот в этом выражении сердитого упрямства на лице, и в жестком прищуре, и в крепко, до белых уголков, сжатых губах… И даже в том, как дернул он плечом, сказав: «Больно надо!»

– Тиша, ты подумай все-таки, – сказала Нора. – Ведь с папой проститься…

– Не буду я с ним прощаться.

– Ты боишься? – спросила Кира.

Она глаз не могла отвести от этого лица. Боль терзала ей сердце.

– Чего боюсь? – Он усмехнулся. – Мертвых, что ли? Не, не боюсь. А к нему не пойду.

Что на это сказать, Кира не знала. Какие отношения были у сына с отцом, почему не жили они вместе, ведь она об этом понятия не имеет. И как в таком случае можно требовать, чтобы мальчик пошел на похороны? Тем более что она сама не уверена в правильности этого действия.

Но все же ей стало не по себе от его злой усмешки.

– Не хочешь – не иди, – сказала Кира. Голос ее прозвучал ровно, в этом она была уверена. – Скажи, Тихон, а ты не знаешь, как связаться с твоей мамой?

Он замер и насторожился, это было заметно. Все-таки он еще маленький и не научился взрослой скрытности.

– А вам зачем? – настороженно спросил он.

– Мы должны ей сообщить, что папа погиб. Она, может быть, захочет приехать.

– Не захочет. – Мальчик усмехнулся снова. Если предыдущая его усмешка показалась Кире злой, то эта – просто жуткой. Не улыбка это была, а оскал. – Можете не беспокоиться.

– Ладно, – сказала Кира. – Ты в туалет шел? Иди.

Ей вдруг стал противен этот ребенок. И из-за его сходства с отцом – особенно. Чего-то, в Вите главного, в его сыне не было, и потому это сходство показалось ей каким-то оскорбительным.

Наверное, Кира велела ему уходить слишком резко. Нора посмотрела на нее с укоризной. Но мальчишка не обиделся – повернулся и вышел, ни слова больше ни сказав. Прошумела вода в туалете. Прошлепали его шаги по коридору.

– Вот такой он, – вздохнула Нора. – Что с этим делать, не знаю.

– Главное, кто с этим что-то будет делать, – мрачно пробормотала Кира. – Пока желающих, я смотрю, не наблюдается.

– А родители у Виктора Григорьевича живы? – спросила Нора. Кира кивнула. – Может быть, они мальчика возьмут, пока мать не объявится?

Кира вспомнила все, что Витя рассказывал о своих родителях, и даже теперь содрогнулась. Вряд ли он захотел бы, чтобы его сын рос у них. Чтоб вожжами его лупили, что ли?

– Ну, спросим их, конечно, – пожала плечами Кира. – Только они в деревне живут, в Белоруссии. Что мальчишке там делать? – не вдаваясь в подробности, пояснила она.

– Ладно, Кира, – сказала Нора. – Что из пустого в порожнее переливать? Жизнь покажет. А ты похорошела, – тихо улыбнулась она. – Похудела, и прическа тебе идет. У тебя никогда такой не было.

– Какой – такой?

Кира тоже улыбнулась, хотя совсем ей было не весело.

– Задорной такой, необычной. Нет, у тебя головка всегда милая была, – поспешно добавила Нора. – Но такая, знаешь… Просто стрижечка, и все. А с кудряшками этими очень выглядит задорно.

Наверное, она была права. Похудела Кира в самом деле сильно. То ли от фитнеса, на который, впрочем, ходила теперь нерегулярно, то ли просто так, от жизни. Вожделенные десять килограммов давно были преодолены, да и пятнадцать тоже, пожалуй. И прическа с мокрыми кудряшками совсем переменила ее облик, и именно так, как Нора заметила, – сделала его раскованным, задорным; Кира и сама это видела.

Но не была новая прическа тем, что могло бы порадовать ее хоть немного.

Они с Норой сидели молча в неярком свете голой лампочки, и растерянность с печалью лежали на весах их сознания. И никто не мог им сказать, что с этим грузом поделать.

Глава 11

«Что мне делать? Что мне делать сегодня, завтра?»

Никогда Кира не находилась в такой растерянности. Да просто в отчаянии она находилась! И растерянность, и отчаяние были так велики, что даже горе из-за Витиной смерти из-за них уменьшилось.

Никому этот ребенок оказался не нужен. То есть абсолютно никому. Ни единому человеку на свете. Кира никогда не предполагала, что такое может быть, оттого и растерялась.

Витин отец на похоронах напился – уже на кладбище принес с собой бутылку, если не в церковь еще, – и спросить его о чем-либо было невозможно. Охранники увезли его в гостиницу в бессознательном состоянии.

Мать причитала над закрытым гробом так, что Киру с души воротило, таким нескрываемым притворством звучали эти вопли. Как только приехали с кладбища в ресторан, материнская скорбь сразу улетучилась. Ела эта ражая старая тетка с такой жадностью, словно кто-то собирался отнять у нее пищу. Но к ней Кира все-таки подсела: хочешь, не хочешь, а надо спросить, что делать с ее внуком.

– А хиба ж я знаю?

Она насторожилась сразу, как только услышала вопрос. Кира узнала эту настороженность, сам облик этой настороженности: точно так она выглядела у Тихона.

– Мне его Витенька-покойник и не показал ни разочку, внука того, – заявила тетка. – С жонкой они чи жили, чи не – не знаю. Во и пусть она себе решает, как хочет. Ее ж дитё, не мое, во пускай она и решает.

От этих интонаций Кире захотелось немедленно подняться, уйти и больше никогда эту женщину не видеть. Что это за люди, как они живут, чем живут?.. Никогда ей этого не понять, да и пропади они пропадом, чтоб она их понимать стремилась!

– Жены нет, – все-таки сказала Кира. – Никто не знает, где она.

– Ну так нехай пошукают, – отрезала тетка.

– Может быть, вы пока внука к себе возьмете? – нехотя спросила Кира.

Ответ ей был в общем уже понятен, однако тетка проявила и склонность к неожиданным аргументам.

– А чи он мне внук, чи не, хто его знает? – заявила она. – Я свечку не держала. Може, Витька потому нам его и не показывал, что сам не знал, чи его сын, чи не его.

– Его, его, – усмехнулась Кира. – Они похожи как две капли воды.

Тут теткино лицо жалостно скривилось, и из глаз ручьями полились слезы.

– А чего ж тебе от нас надо? – Она завелась с полоборота, как хорошо смазанный мотор. – А мы ж с батькой старые, а он же хворы у меня, чи ты не видала? Куда мне еще хлопца брать? В земельку ты меня хочешь раньше смерти заховать?

– Никто вас ховать не собирается, – сердито бросила Кира, вставая из-за стола. – Живите себе на здоровье.

Она не могла больше оставаться на поминках. Она вообще не понимала, что это за дикий обычай, есть и пить, едва опустив человека в могилу. И от того, что происходили поминки в дорогом ресторане, они казались ей еще более дикими.

Обернувшись у двери, Кира увидела, что безутешная мать уже не плачет, а складывает в пакет еду со стола.

Хоть все это было и ожидаемо, но противно до тошноты. А главное, не выводило из тупика, в котором Кира оказалась.

Хорошо хоть Нора не заявила, что ей нет дела до чужого мальчишки; этого, впрочем, и представить было невозможно.

– Я с ним побуду, Кирочка, ты об этом даже не думай, – заверила она. – Я ведь целыми днями без дела маялась. Думала, внуков буду нянчить, так Люблюха с Саней вечно в поездках, и мальчики с ними, и я их мало вижу. А без дела я сидеть не могу, ты же знаешь.

Конечно, Кира это знала. Когда они были маленькие – и она, и Сашка, и Люба, и Федор Ильич, – Нора возилась с ними со всеми и помогала по хозяйству в их семьях. Это получалось у нее легко, под ее руками все будто само собою делалось.

Но это кончилось, прошло. Старики умерли, родители состарились, дети выросли. В тишину и пустоту Кириной квартиры Нора приходила убираться раз в две недели, не чаще. У Кузнецовых, правда, жизнь была энергичная – Илья Кириллович еще работал, и должность у него была немаленькая, но все равно: в доме, где нет детей, и уборки не бывает много, так что Нора не тратила на это много времени. Не говоря уж про Иваровских – у них квартира большую часть года вообще стояла пустая.

Так что с Тихоном Нора готова была сидеть сколько понадобится.

Но дело ведь не только в том, кто будет варить ему обед и стирать рубашки. Кто будет его растить, это было непонятно.

Кто станет следить, чтобы он не связался с дурной компанией, кто посоветует, какие ему читать книжки, кто запретит целыми днями сидеть перед компьютером, играя в дурацкие стрелялки?..

И кого он во всем этом послушается, вот ведь еще что! Уж что не Киру, это точно: когда она появлялась в квартире в Трехпрудном переулке, Тихон смотрел на нее волком. Почему именно она вызывает у него такое отторжение, Кира не понимала, и это приводило ее в состояние растерянности и злости.

Но сильно предаваться каким-либо чувствам по отношению к Тихону у нее не было возможности. Надо было решать более насущные задачи. В конце концов, не младенец же он, чтобы сидеть дома с няней. Ноябрь на дворе, мальчик в школу должен ходить. И понятно, что, кроме нее, устраивать его в школу некому.

К счастью, Кира обнаружила в квартире его свидетельство о рождении. Длугач Тихон Викторович. Отец – Длугач Виктор Григорьевич. Мать – Длугач Ольга Андреевна. Место рождения – Москва. Для устройства в школу, можно надеяться, этого хватит.

В школу Кира пошла в свою, двадцатую, во Вспольном переулке. Конечно, она знала, что «двадцатка» теперь считается не просто хорошей школой с домашним отношением к ученикам и с отличным английским, из-за чего туда раньше стремились отдать детей не только жители окрестных домов, но и многие интеллигентные люди, которым было небезразлично, чему их дети выучатся и в какой компании.

Тогда была только одна проблема: Вспольный переулок относился к Краснопресненскому району, а Малая Бронная – к Фрунзенскому, и чтобы записать Киру в школу, на переговоры со строгим директором была отправлена не менее строгая бабушка Ангелина. Понятно, что переговоры увенчались полным ее триумфом.

Первого сентября, кроме букета гладиолусов, Кира понесла в школу луковицы тюльпанов, которые папа, чертыхаясь, раздобыл в какой-то озеленительной конторе. Так здесь было заведено – к весне из этих луковиц получалась роскошная клумба. Перед первым уроком старшеклассники втащили первоклашкам прямо в класс огромный короб с яблоками и грушами из школьного сада. В саду этом был еще грот, пасека и озеро с рыбками, и все это происходило не от погони за стильностью, а от той самой домашности, которой эта школа и славилась.

Но за те годы, что прошли после того как Кира ее окончила, «двадцатка» сделалась самой престижной школой Москвы, и, судя по параду лимузинов во Вспольном переулке, туда устремились все скороспелые богачи, которым захотелось считать себя элитой.

Ну и наплевать! В конце концов, она теперь и сама за элиту сойдет. Должен же ей когда-нибудь пригодиться ее нынешний статус, вот и пусть пригодится сейчас.

Яблони и груши росли в школьном саду по-прежнему. Грота и рыбок, правда, не было.

– Зато у нас сакура есть, – сообщила Элен Владимировна, первая, кого Кира встретила в учительской.

Звали ее не Элен, а просто Еленой, и даже Леной, она была совсем молоденькая, чуть ли не вчера из иняза, когда начала учить Киру в первом классе английскому. Но все называли ее Элен, и ей это нравилось.

Сакуру, оказывается, привезли в подарок японские школьники во время очередного обмена. По одному из таких обменов Кира ездила в десятом классе в Америку. А сакуру сначала решили не высаживать, все равно замерзнет, но потом передумали, и она прижилась, и теперь каждую весну расцветала нежными розовыми цветами, будто не в московском школьном дворе, а у подножия Фудзиямы.

Элен Владимировна обрадовалась Кире и уверила ее, что, разумеется, пойдет с ней к директору, уже новому, и уговорит взять ее мальчика в школу.

– Сколько твоему сыну, Кирочка? – спросила Элен.

– Двенадцать, – ответила Кира.

Что Тихон ей не сын, она раньше времени говорить не стала. Все равно придется, но пусть сначала решится дело с его поступлением в школу.

– А как у него с английским?

К этому вопросу Кира оказалась не готова.

– Он в Финляндии учился, – уклончиво ответила она.

– Там английскому учат хорошо, – кивнула Элен. – В Финляндии вообще замечательно поставлено школьное образование. Я туда ездила, изучала. Дети постоянно загружены, поэтому привычны к последовательным усилиям. Но при том никакого насилия над личностью. Очень разумно, очень. – Все это Элен рассказывала, пока шли по коридорам. – Но, я думаю, к нам его возьмут не посреди четверти, а только со второго полугодия, – сказала она, когда подошли уже к директорскому кабинету.

– Да пусть хоть с какого возьмут, – пожала плечами Кира. – Я же понимаю, что такое теперь наша школа. Если бы не вы…

– Ну-ну, Кира. – Элен посмотрела на нее серьезным взглядом вечной отличницы. – Ведь ты же наша! Что же будет, если мы не станем помогать своим? По нынешним временам мы тогда просто исчезнем. А времена переменятся, я уверена. Мы должны до этого многое сохранить, – улыбнулась она.

Так что со школой все устроилось благополучно. Но когда Кира шла с этим известием в квартиру на Трехпрудном, то чувствовала никак не радость, а одну лишь тягость от того, что сейчас ей придется встретить настороженный, отчужденный, на грани необъяснимой ненависти взгляд Тихона.

Глава 12

Она преставляла себе этот взгляд, когда приостановилась перед подъездом, чтобы достать из сумки ключи.

– Ваша фамилия Тенета?

Кира обернулась. В ранних ноябрьских сумерках она не могла толком разглядеть женщину, стоящую перед нею. Сразу бросилась в глаза только стройность ее высокой фигуры и длинное светлое пальто.

– Да, – кивнула Кира. – А в чем дело?

– Ваша прислуга сказала, что вы скоро будете. Я решила подождать вас здесь.

Слово «прислуга» звучало неестественно и высокомерно. А уж по отношению к Норе оно было просто вульгарным. Да, вульгарность чувствовалась в этой женщине сразу, и даже элегантное пальто не затеняло впечатления.

Да и лицо тоже – Кира наконец рассмотрела его, потому что неожиданная собеседница подошла поближе. Лицо было такое, какое делается у очень простых женщин после того как они разобрались в дорогостоящих кремах и косметических процедурах. Лоск от этого хоть и появляется, но все равно ведь на изначально нехитром материале, которого никаким лоском не скроешь.

– Я слушаю, – сказала Кира.

– Может, мы с тобой где-нибудь посидим?

– Зачем? И вообще, мне хотелось бы все-таки узнать, кто вы.

Женщина чуть заметно поморщилась. Кажется, ей не понравился холодный Кирин тон. Теперь Кира видела ее лицо совсем отчетливо. В нем было что-то от Марлен Дитрих, и странно было видеть это сходство в сочетании с вульгарностью. А, вот в чем дело: она узколицая блондинка, и губы у нее накрашены ярко-алой помадой, потому и вспомнилась Марлен.

– Я Ольга Длугач, – сказала она. – То есть теперь уже не Длугач, а Мустонен. Но это тебе, я думаю, неинтересно.

– Давайте останемся на «вы». – Теперь уже поморщилась Кира.

– Мы ровесницы, – заметила Ольга.

– Это неважно. Я не вижу никаких оснований для того, чтобы нам с вами панибратствовать.

– Вы непростая штучка, – усмехнулась Ольга.

Обсуждать с ней это Кира не собиралась.

– Насколько я понимаю, вы приехали за своим ребенком? – спросила она.

– Вы понимаете неправильно.

– Что именно я понимаю неправильно?

– Это не мой ребенок. Уже не мой.

Все-таки ей удалось Киру обескуражить! Да и как было спокойно отнестись к такому заявлению?

– Я видела его свидетельство о рождении, – стараясь скрыть свою оторопь, сказала Кира. – Оно у меня, кстати, с собой. Могу предъявить.

– Можете не предъявлять. У меня оформлены все документы о том, что я полностью отказываюсь от сына. В соответствии с российским и с финским законодательством. Предъявлю хоть сейчас.

– Сейчас не надо. – Кира умела брать себя в руки, и этот навык оказался очень кстати. – Чего вы хотите?

Теперь слегка опешила уже Ольга. Вероятно, она ожидала хотя бы расспросов о том, что за отказ и как он получился.

– Это Длугач потребовал, чтобы я отказ оформила, – объяснила она, хотя Кира никаких объяснений у нее не спрашивала. – Заявил, что сюрпризы ему от меня потом не нужны.

Такая ледяная, такая нутряная ненависть послышалась при этих словах в ее голосе, что Кире стало не по себе.

– Вы сдали ребенка в приют, и чтобы забрать его оттуда, Виктору потребовалось, чтобы вы оформили отказ? – уточнила Кира.

– Я не сдавала его в приют! – Все-таки Ольга вышла из себя. – Его туда поместили! Он девиантный, асоциальный – вы что, не поняли еще? В Финляндии таких детей на самотек не пускают. И в конце концов, мой нынешний муж ему такой же чужой человек, какой был бы и в патронажной семье. Тихона собирались поместить в семью, где люди к этому готовы! А если вы думаете, что Длугач прилетел за ним на крыльях любви, то очень ошибаетесь! – Это она уже не проговорила, а выкрикнула. От лоска не осталось и следа, в голосе слышалась истерика. – Он… Да он сам ему все равно что чужой был!..

Тут ее лицо исказилось, алая линия губ надломилась, и Ольга зарыдала.

– Давайте присядем, – переждав волну рыданий, предложила Кира. – Вот сюда, на лавочку.

Успокаивать Ольгу она не собиралась, но выяснить все обстоятельства было необходимо. А под рыдания, даже если они не слишком искренние, та, возможно, опишет эти обстоятельства с максимальной полнотой.

Погода для лавочки была, конечно, не самая подходящая – ветреная, сырая, – но Кира и не собиралась рассиживаться долго.

– Вы думаете, я такая стерва, а Длугач такой ангел? – Ольга осторожно промокнула под глазами бумажным платочком. – Он отец был вообще никакой. Прописку московскую хотел, вот ребенка мне и сделал.

Кира не стала напоминать, что ребенку вообще-то двенадцать лет. Если его и сделали только ради прописки, то что-то ведь было и потом, когда он уже родился? Но воспитательная беседа с Ольгой в ее планы не входила, поэтому она промолчала.

– Ну да, может, ему показалось… странным, что Тихон в приюте, – сказала Ольга. – А сам он, между прочим, ребенка однажды ударить пытался! По-вашему, это лучше?

– Мое мнение не имеет отношения к делу.

– Да, пытался! И что он там потом переживал и нажрался как свинья, это уже никому не интересно! Если ты не готов ребенка воспитывать, так и нечего было его делать.

«Далось ей это «делать»! – сердито подумала Кира. – Незабываемый, должно быть, был процесс».

– И меня он тоже ударил, – уже не истерически, а со злорадством сказала Ольга. – Не понравилось, что я ему все про него высказала, когда к Мустонену уходила. А что он думал, он мне изменять будет, а я буду молчать? Он обыкновенный крестьянин был, – отчеканила она. – Бизнесмен московский – это только внешнее. А по сути деревенщина.

– Его нет.

– О покойнике или хорошо, или ничего? – усмехнулась Ольга. – В таком случае, мне о нем сказать нечего.

– О Тихоне скажите, – напомнила Кира.

– А что – о Тихоне? Вот объясните мне, почему это считается, что отец может ребенку вообще внимания не уделять, все только и скажут: да-да, бывает. А если мать от своего материнства не в восторге, то это ужас-ужас?

Кира восприняла этот вопрос как риторический и ничего объяснять не стала. Да и что она за эксперт по материнству?

– Ну нет у меня этого инстинкта, – с вызовом произнесла Ольга. – И что мне теперь, удавиться? Дура была, молодая, предохраняться не умела. Да и какое тогда было предохранение? Я для Тихона сделала все, что могла. Обеспечила ему приличную страну, он бы там и без моих забот не пропал. А если Длугачу это не понравилось, так пожалуйста, бери, воспитывай сам! Сколько угодно!

– Ольга Андреевна, эта идея уже не имеет смысла, – сказала Кира. – Виктор погиб, ребенка воспитывать некому.

– А вот и надо было думать, когда его забирал, – отрубила Ольга. – Ребенок – это ответственность. Не справляешься – отдай приличному государству, оно справится. Ну что, скажете, не права я? Вот так вот, как сейчас, лучше вышло, да?

– Сейчас ничего еще не вышло, – холодно заметила Кира. – Ребенок в воздухе висит.

– И что я должна делать? Пока он считался мой, я его могла социальным службам передать, и они обязаны были взять, хоть он и не финский гражданин. А раз я отказ оформила, его ведь даже в страну не впустят. На каком основании они должны впускать? Никаких нет оснований.

«Витя, Витя! – с горечью, как о живом, подумала Кира. – Что ты натворил со своей жизнью? Чем ты думал, когда на ней женился? Тем же, чем ребенка делал?»

Впервые в жизни она подумала, что и сама, пожалуй, не удержалась бы и врезала этой бабе. Такая гнусная, ничтожная и в ничтожестве своем опасная сущность рвалась из этого рта, из алых этих губ.

Кира вдруг вспомнила, как вне себя от смятения губы накрасила точно такой же помадой. В тот вечер, когда он позвал ее на свидание и не пришел, потому что как раз в тот вечер и уходила от него эта женщина, и кто мог тогда предсказать, в какой странный узел завяжутся их жизни…

– Не понимаю, почему он на вас запал, – злорадно сказала Ольга. – Ему эффектные нравились, видные, а вы совершенно не его тип женщины. Ну, это меня уже не касается.

– Зачем вы все-таки пришли? – с трудом выговорила Кира.

Она почувствовала сильнейшую усталость. Как будто не на лавочке сидела, а камни ворочала. Кира всегда относилась скептически к разного рода энергетическим завираньям, но эта женщина каким-то непонятным образом выпила из нее все жизненные силы.

– Как зачем? Чтобы вам обрисовать ситуацию. Чтобы вы правильно понимали расклад. Телефон мой Инга как-то вызнала – названивает, все печенки проела: приезжа-айте, Ольга Андреевна, мы не знаем, что делать с ребенком! А сама Длугачу в его кобелизме потакала, сука старая, я-то знаю! Вот что хотите, то теперь и делайте.

Ольга встала с лавочки, зябко повела плечом.

– Вроде в Финляндии и климат такой же, а тоски этой нету, как здесь. Почему, не знаете? – поинтересовалась она.

И, не дожидаясь ответа, пошла вверх по Трехпрудному к Мамоновскому, к Тверской.

– Ольга Андреевна! – окликнула Кира.

Она обернулась.

– Что вам еще?

– Завтра я вас жду у нотариуса. В десять утра. Пятая Парковая, восемь.

– Зачем? – опешила Ольга.

– Сделаем заверенные копии с отказных документов. Мне от вас сюрпризы тоже не нужны.

– А меня ваши указания… – начала было Ольга.

– Если не придете, я подам в суд на опротестование вашего отказа от ребенка, – оборвала ее Кира. – И выиграю, можете не сомневаться. Хоть в Москве, хоть в Финляндии.

– Даже так?

– Именно так.

Ольга молчала. Казалось, из ее глаз вот-вот вырвется лазерный луч и снесет Кире голову. Как в «Гиперболоиде инженера Гарина» – любила Кира в детстве эту книжку.

– Я приду, – нехотя проговорила наконец Ольга. – Мне все это тоже надоело.

Она давно уже скрылась в переулке, в ноябрьской мгле, а Кира все еще сидела на лавочке у подъезда. Сначала ей показалось, что она просто вымотана этим разговором, оттого и чувства ее придавлены. Но сразу же она поняла: нет, другое.

Другие, не усталые мысли одолевали ее, другие чувства поднимались в ней.

Витина жизнь представилась ей так ясно, как будто она увидела ее откуда-то с высоты, всю разом – всю отчаянную безнадежность его усилий увидела. Человек, попавший в полынью, пытается выбраться на крепкий лед, а лед ломается, едва он прикасается к его кромке, и нет опоры, и тщетны все попытки, и слишком холодна вода, чтобы находились силы повторять их снова и снова…

Родители – какие достались, жена – какую сам выбрал, потому что думал, что жены другими не бывают… Да, Кира понимала теперь, как происходил его выбор, понимала так, словно он сам рассказал ей об этом. И разве все это – опора? И этот мальчик со взглядом и усмешкой, от которых хочется волком выть, – разве выберешься, схватившись за такого сына, из холодного ужаса жизни?

«И я ему не помогла! – с отвращением к себе подумала Кира. – Не захотела, как и все не захотели».

Она вспомнила, как выходила из его кабинета, когда он сообщил, что летит в Арктику, и как казалось ей, как она чувствовала, что не все он еще сказал, что главного выговорить не может… И как она подавила в себе это чувство, потому что не понимала, что ей с ним делать.

Если бы можно было все это вернуть! Она бы… А что она стала бы делать, что могла бы изменить? Кира не знала.

Лифт не работал – он часто ломался в старом трехпрудненском доме. Кира поднималась по лестнице так, словно на сапогах у нее по пуду мокрой глины налипло. Не хотелось ей туда идти, вот не хотелось, и все.

Но и не пойти было невозможно.

Она остановилась перед дверью, стала рыться в сумке в поисках ключей и вспомнила уже, что положила их в карман, после того как открыла подъезд, но все еще искала, оттягивая тот момент, когда все же придется войти в квартиру.

Нора открыла дверь – наверное, услышала, как она копошится.

– Кирочка!.. – Она быстро шагнула на лестничную площадку, прикрыла за собой дверь и зашептала: – Тишина мамаша приходила! Я даже и не поняла сначала, кто это, а когда поняла, так за ребенка перепугалась! Мало ли как он ее воспримет? Но она даже в квартиру не вошла. Спросила, когда ты будешь, и все.

– Она меня внизу ждала, – кивнула Кира. – Мы уже обо всем поговорили.

– Как это – уже поговорили? – удивилась Нора. – И что дальше будет?

– Дальше, похоже, ничего. Тихон у нее на отца переоформлен. Она к этому ребенку больше отношения не имеет.

Нора застыла с открытым ртом – осмысливала услышанное.

– То… то есть как переоформлен?.. – наконец выговорила она. – Это же не квартира!

– Вот насчет квартиры я, кстати, не спросила, – вспомнила Кира. – Ну, завтра поинтересуюсь. Мы с ней с утра у нотариуса встречаемся.

Она шагнула через порог.

– Что же ты все-таки делать собираешься? – спросила Нора, входя в квартиру вслед за ней.

– Я его в школу устроила. После Нового года пойдет.

– Никуда я не пойду.

Тихон передвигался неслышно, как индеец по тропе войны. И обладал, похоже, индейским же чутким слухом.

– А что же ты намерен делать? – спросила Кира.

Он стоял в дверях прихожей и смотрел на нее с той ненавистью, которую она не могла объяснить и все менее могла выдерживать.

– Не ваше дело. Сам разберусь.

– Разбирайся, – пожала плечами Кира. – Только предупреди меня, пожалуйста, когда примешь решение.

– Чего я вас предупреждать должен? Вы мне никто!

«А кто тебе – кто?» – чуть не спросила Кира.

Но все-таки сдержалась, не спросила. Хотя даже звук его голоса уже вызывал у нее раздражение.

– Вы просто деньги отцовские хотите присвоить! – У него что-то заклокотало в горле. – Ну и забирайте, мне они не нужны! А ко мне не лезьте!

– Мне тоже не нужны деньги твоего отца, – ровным тоном ответила Кира. Кто бы знал, как ей дался этот тон! – Мне достаточно тех денег, которые у меня есть.

– Значит, добренькой хотите выглядеть! – выкрикнул он. Глубоко, как у отца, посаженные глаза сверкали. – Вы всё врете! Все врете!

– Я не вру тебе хотя бы потому, что мы с тобой почти не разговариваем.

– И не собираюсь я с вами разговаривать! Валите отсюда!

Тихон так побледнел, что Кира подумала, он вот-вот потеряет сознание. Она не понимала, почему ее появление вызвало у него такую открытую ярость и почему именно сейчас.

Она почувствовала, что самообладание покидает ее. Если он скажет еще хоть слово, она или швырнет в него чем-нибудь тяжелым, или разрыдается.

– Что я тебе сделала?.. – Кира слышала, что слова вырываются у нее из горла с каким-то жалким свистом. И совсем уж бессмысленно, глупо и жалобно воскликнула: – Что мне делать, ну что, что?!..

– Кирочка! – вскрикнула Нора. – Не обращай внимания!

Но Кира не обратила внимания только на ее слова. Эти слова еще звучали в кромешной тишине, которая установилась в квартире, а она уже схватила свою куртку, сумку и бросилась отсюда прочь, прочь!

Глава 13

Кира не помнила, как дошла до своего дома. Всю дорогу она в голос ревела. В другой раз ей стыдно бы стало: ну что это такое, в самом деле, идет по городу взрослая женщина и на глазах у прохожих рыдает. Но сейчас был не другой раз, а вот этот, невыносимый.

– Что мне делать, ну что, что?.. – повторяла и повторяла она.

Только когда впереди показался дом на углу Спиридоньевского и Малой Бронной, она немного успокоилась. То есть не успокоилась, конечно, но хоть причитать перестала. Даже вытащила из сумки носовой платок и, войдя в арку, высморкалась.

Если бы еще слезы из себя выдохнуть, но нет, не получается. Вроде плакала-плакала, а эти, особенные какие-то слезы застыли в груди, будто смерзлись ледяным куском, и ни слова выговорить не дают, ни даже просто подумать.

Подумать, подумать… То, что ей надо понять, привычным способом, размышлением, все равно не поймешь. А другого способа она не знает.

«Что это у меня в голове вертится? – попыталась одернуть себя Кира. – Бред какой-то, просто бессмысленный бред!»

Щеки горели. Она подошла к своему подъезду, встала вплотную к стене дома, прислонилась к ней щекой.

Дом гудел у самого ее виска. Или шептал ей что-то?

«Что ты значишь, смутный шепот? Укоризна или ропот мной утраченного дня? От меня чего ты хочешь, ты зовешь или пророчишь?»

Пушкинские слова сами собою всплыли в ее сознании. Но не успокоили даже они.

Дверь подъезда открылась. Кира вскрикнула, потому что дверь хоть и не сильно, но все же стукнула ее по голове.

– Кто здесь? – услышала она. – Извините.

Из подъезда вышел мужчина. Он смотрел на Киру с высоты немаленького роста, и в голосе его слышалось недоумение. Что ж, всякий бы удивился, обнаружив у своего подъезда приличную с виду женщину, которая зачем-то прижалась головой к стене дома.

Из-за своего бредового состояния Кира видела его нечетко, как смутный силуэт.

Она хотела что-то ответить, но прежде чем какие-либо внятные слова пришли ей на ум, мужчина сказал:

– Кира! Ты что?

Только из-за смятения своего, из-за слез и гула в голове могла она его не узнать!

– Царь… – пробормотала Кира. – Ты откуда… Откуда ты?

– Из Америки.

Он недоуменно пожал плечами: что за глупые вопросы она задает? И тут же лицо его переменилось. То есть сначала, наверное, переменилось Кирино лицо, а уж его – после.

– Кира, что случилось? – спросил он с тревогой.

Она хотела ответить, объяснить. Федору Ильичу, как и Сашке, и Любе, легко было объяснить что угодно. Любой их разговор не начинался заново, а продолжался с того самого места, на котором они расстались в прошлый раз. Он как начался в детстве, этот их разговор, в смутной еще, сумрачной и ранней части их детства, так и не прерывался никогда. Поэтому Кире нетрудно было теперь ответить Федьке…

Но ничего она ответить не смогла.

– Ца-арь… – пробормотала Кира. – Я только…

И тут же почувствовала, как те самые мучительные слезы, которые оледенели у нее внутри и не могли поэтому пролиться, начинают таять, стремительно тают, переполняют ее, подступают к горлу, поднимаются еще выше – и потоком выплескиваются из глаз.

Она вскрикнула от неожиданности таких бурных слез, даже руки к глазам прижала, словно хотела их остановить. Но это не получилось, конечно.

– Кира, Кира!.. – Его голос она слышала теперь макушкой. – Вот я дурак! Понятно же… Ну все, Кира, не плачь. Пойдем.

Она хотела спросить: «Куда пойдем?» – но какое! Кажется, все слова, которые она знала, утонули в слезах.

Федор снова открыл дверь подъезда и, взяв Киру за руку, повел ее наверх. Она жила на третьем этаже, лифта ждать было не обязательно.

Пока поднимались по лестнице, Кира немного успокоилась. По крайней мере, в глазах прояснилось – теперь она видела Федора не как смутный силуэт, а обычными своими глазами.

Да нет, все же не обычными. Что-то произошло с ее глазами после того, как за одну минуту пролилось сквозь них столько слез, сколько она за всю свою жизнь не выплакала. Все вокруг она видела теперь остро, пронзительно и болезненно. Даже обыкновенные лестничные ступеньки представали в этом ее новом взгляде такими, будто не к двери квартиры они вели, а на Голгофу, что ли.

И этим странным новым взглядом она смотрела на Федора Ильича. Что-то в нем было непривычное, совсем ему не свойственное. Горькое, что ли?

«Это у меня сознание искажено, – подумала Кира. – Обычные ступеньки и то Голгофой кажутся».

– Где твои ключи? – спросил Федор.

Кира опустила руку в карман куртки. Там лежали другие ключи, от квартиры на Трехпрудном. Она отдернула от них руку, словно они были раскалены.

Ключи от собственной квартиры были в сумке. Кира достала их и хотела открыть дверь, но тут руки у нее так ослабели, что она, пожалуй, и в замочную скважину не попала бы. Она протянула ключи Федору. Он открыл дверь, и они вошли в квартиру.

Мама была еще на работе. Она теперь засиживалась у себя в бухгалтерии допоздна. А раньше вечно старалась уйти пораньше. Меняется образ жизни во второй ее половине, и как же унылы, как безрадостны эти перемены!

Кира расстегнула куртку. Федор снял ее с Кириных плеч и повесил в одежный шкаф. И свою куртку повесил тоже. Дверца шкафа сломалась лет двадцать назад, папа был не из тех, кто чинит домашнюю утварь, и с тех пор, чтобы открыть шкаф, надо было сначала плотно прижать его дверцы друг к другу. Когда приходили гости, то этот шкаф в прихожей открывали для них заранее, иначе они безуспешо ломились бы в него и думали бы, что он заперт.

Но Царь-то не гости – он прижал дверные створки друг к другу машинально, не глядя. Смотрел он при этом на Киру.

– Я сейчас, Федь, – виновато сказала она. – Иди в комнату, я сейчас тоже.

Она поскорее пошла в ванную, умылась. Долго глаза промывала: ощущение, что ты видишь все, даже Царя в каком-то странном горестном свете, не очень-то приятно.

Федор сидел на диване в комнате и думал. Странно было это видеть. Не то, конечно, странно, что он думает, а то, что размышления эти для него нехороши; именно так Кире показалось.

– Извини, Федор Ильич, – сказала она еще в дверях. – Ты, наверное, подумал, что я свихнулась.

– Да нет. Подумал, что я свинья большая.

– Почему? – удивилась Кира.

– Да ведь вчера еще прилетел. А к тебе не зашел.

– Ну и что?

Она удивилась было, но тут же поняла, за что он себя укоряет. Письмо свое вспомнила – то, в котором так сумбурно сообщила Царю о гибели Вити. Он ответил сразу, очень кратко, но она была тогда в таком состоянии, что и этих кратких слов не запомнила. А он теперь, наверное, думает, что слишком сухим получился ответ и что он должен был прямо из аэропорта броситься ее утешать.

Он всегда такой был. Ответственный. По отношению ко всем старший. Да он же и правда старше их всех. На целых три года. В детстве это было важно. Кире, Любе и Сашке он казался очень взрослым.

– Я ничего, Царь, – сказала Кира. – Уже прибрала себя к рукам, – добавила она с невеселой усмешкой.

– А что тогда плачешь?

– Так. У него сын остался. У Вити. И этот сын меня возненавидел.

– За что?

– Если бы я знала! Ну, если спокойно подумать, то он, может, и не именно меня ненавидит, а вообще всех.

– Он подросток, что ли?

– Как ты узнал? – удивилась Кира.

Федор улыбнулся.

– Кирка, пора бы и тебе знать, что вообще всех могут ненавидеть только подростки.

– Откуда мне это знать? – вздохнула Кира. – Я-то подростком никого не ненавидела. Да и ты тоже.

– Мы с тобой не самый показательный образчик человечества.

– А жаль, – снова вздохнула она. – Я, Федь, последнее время такие образчики вижу, что выть охота. И, знаешь, самое ужасное, что они-то, образчики эти, ничего странного в себе не замечают. Органичны как кошки.

– Почему как кошки?

– Ты не видел, что ли, как кошка живет? Я, помню, когда маленькая была и к маминой одной подруге приходила – у нее кошка была, – то всегда удивлялась: зачем кошка из комнаты в комнату ходит? – Кира оживилась от того, что нашла точный пример. В детстве ей действительно было интересно разгадать эту загадку. – По спальне походила – в коридор вышла. В столовую зашла – обратно в спальню вернулась. Ничего ведь она в столовой не искала, не осматривала, не обнюхивала даже. Побыла, опять пошла… И так целый день. Ну и они так же, люди эти. Самое осмысленное, что они делают, это еда, сон и испражнение. На это хоть физиологические причины есть. А остальное ведь вообще без всякой причины. И ничего человеческого, Федь! – Кира снова взволновалась, стала ходить по комнате. Федор встал и, потянув за руку, усадил ее на диван. – Никаких у них человеческих мотивов нет, – повторила она. – А они, наверное, считают, что это как раз и есть человеческие мотивы.

– Что – это? – спросил Федор.

– Ни-че-го! – воскликнула Кира. – Ничего им не надо, понимаешь? Я даже не о чем-то особенном говорю, не о музыке, не о книгах… Просто – любить, дружить, доверять, сострадать. Федь, я даже не представляла, что людей, которым все это нужно, так мало!

– Не так уж и мало, – возразил он.

– Мало, очень мало, – повторила Кира. – Просто мы с тобой жили в такой среде, где их было много. Выгороженное такое было пространство, куда они все как раз и собрались. А там, за оградой… Там все другое!

– Ты имеешь в виду, что из-за денег глотку друг другу рвут? Это слишком расхожее впечатление, Кира.

– Да нет, Федь, нет! Если бы из-за денег! Это все же хоть какая-то причина. А они вообще… Беспричинные они, вот какие. Мозги у них набекрень, что ли? Не понимаю! Все они себе позволяют, никаких запретов нет. Можно сына родного бросить, если материнский инстинкт отсутствует. Ну нет инстинкта, может, никогда и не было, а может, вместе с его младенчеством закончился, ничего не поделаешь! Кошка ведь не всю жизнь котят облизывает, месяца три – и узнавать их даже перестает. Ну, и они так: полизали и бросили, раз инстинкта нет. Не будет же она, например, еду в себя пихать, если не голодная. А если голодная, так наоборот, на поминках у сына родного жрать сядет в три горла. И скажи ей, что это дикая жуть, посмотрит как на слабоумную, не поймет даже, о чем речь.

– Кира, успокойся. – Федор взял ее за руку, даже сжал слегка. – Все это посторонние тебе люди. Или нет?

– Получается, нет, – уныло проговорила она.

– Ты уверена?

– Я не знаю, Федь. Именно что этого я не знаю.

– Кирка, – рассердился он, – я не умею решать задачи без точных вводных.

– Да не надо тебе решать… – начала было она.

– Надо или не надо, но мы с тобой уже полчаса обсуждаем какие-то важные обстоятельства твоей жизни. Хотелось бы наконец услышать, в чем все-таки дело. Пока я могу только строить приблизительные предположения.

Он всегда все раскладывал по полочкам. У него с детства было математическое мышление, он даже учился не в Кириной двадцатой, а в спецшколе для особо одаренных математиков. И все равно, уже тогда все знали, что математические способности – не главное в нем.

Федор Ильич был человеком, который принимает решения, вот что было в нем главное. Своих решений он никогда никому не навязывал, но все сами подчинялись ему с охотой. Эта его способность была такой же данностью, как Сашкин талант, или Любина практичность, или Кирин ум.

Еще когда он пошел в первый класс, тетя Нора сказала, что Феденька будет крупным руководителем, и никто не стал с ней спорить. А кем же еще ему быть, и кому же быть крупным руководителем, если не ему?

Когда он выбрал в МГУ математический факультет – вроде бы вполне логично, – все этому удивились. Было не очень понятно, чем может руководить математик, а по мужской линии все в семье Кузнецовых чем-нибудь руководили. Его отец был главным врачом Боткинской больницы, а прапрадед даже экономическим министром при последнем царе, или не министром, но кем-то вроде.

Должность прапрадеда в соединении с личными качествами Феди Кузнецова и породила прозвище Царь. И Федором Ильичом его называли тоже из-за особенных личных качеств. Вот этих самых, благодаря которым именно он принимал окончательное решение в любых обстоятельствах, к которым каким бы то ни было образом оказывался причастен.

Конечно, времена, когда Царь мог быть причастен к Кириным жизненным обстоятельствам, давным-давно прошли. Но так велика была сила ее детской привычки, что она послушно ответила на его вопрос.

– У того человека, о котором я тебе писала, остался сын, – сказала Кира. – Двенадцать лет.

– Это у его матери инстинкт отсутствует?

– Ага.

– Кроме инстинкта, есть еще закон.

– По закону она ему не мать.

– То есть?

Кира пересказала все, что какой-нибудь час назад услышала от Ольги Длугач. То есть от Ольги Мустонен. Федор слушал спокойно, во всяком случае, Кире так казалось. Она хорошо знала разные выражения его лица и заметила бы, если бы искра негодования или хоть недоумения мелькнула в его глазах.

– Ты как будто и не удивляешься, – сказала она.

– Не удивляюсь. Думаешь, тоже на кошку стал похож? – усмехнулся он.

– Дурак ты, Федька.

– Если ты таких людей узнала, то ведь и я мог, как считаешь?

– В Америке ты их узнал, что ли? – Кира недоверчиво покачала головой. – Там такие, по-моему, не водятся.

Она, конечно, была в Америке пятнадцать лет назад, но не предполагала, чтобы за эти годы страна слишком разительно переменилась по части человечности. Уж что-что, а быть бездушным в Америке, ей показалось, считается просто неприличным. Или она тогда чего-то не заметила, не осознала по малолетству?

Вместо ответа Федор спросил:

– Значит, ты хочешь взвалить воспитание этого ребенка на себя. Я правильно понял?

– Хочу!.. – хмыкнула Кира. – Да в том-то и дело, что нисколько я этого не хочу. Я детей вообще не понимаю, и что с ними делать, не понимаю, и всю жизнь их стороной обхожу.

Это была чистая правда. Когда началась ее связь с Длугачем, мелькнула у нее мысль, вполне здравая, что, наверное, надо родить, ведь четвертый десяток пошел, скоро поздно будет. Но представив себе это не отвлеченно, а явственно, Кира сразу же эту мысль из своей головы изгнала. Именно по той причине, которую и назвала сейчас: детей она не понимала, боялась и существование их на белом свете никак с собой не связывала.

– Инстинкта у тебя, значит, нет?

Царь улыбнулся. У него было такое лицо, которое даже злость, наверное, не сделала бы отталкивающим. Федька всегда считался красавцем, и всегда в него были влюблены все девчонки, кроме разве что Киры и Сашки. Кира не была влюблена потому, что не понимала, как можно влюбиться в человека, с которым ты практически спал в одной коляске. А Сашка заявляла, что такие правильные мужчины, как Федор Ильич, совершенно не в ее вкусе, и даже его внешность Финиста Ясна Сокола с билибинских иллюстраций ее не впечатляет.

Вот Сашка-то ему как раз и нравилась, кажется. Ей-то сугубая правильность никогда не грозила, а такие женщины нравятся всем мужчинам.

В общем, улыбка освещала его лицо особенным образом. Даже такая, как сейчас, короткая и не очень-то веселая. К тому же на Киру Федькина улыбка всегда действовала ободряюще, точно так подействовала и сейчас.

Она улыбнулась в ответ и сказала:

– Да, Царь, ни инстинкта у меня нет, ни закона на меня нет.

– Но ты любила этого человека и потому не можешь бросить его ребенка в беспомощном положении.

Он не спросил это, а просто отметил как данность. Кира кивнула. По сути правильно, а подробности ее отношений с Длугачем – зачем Федьке их знать? Она и сама их не очень-то понимает.

– Я и бросить его не могу, и быть с ним не могу тоже, вот в чем дело, – сказала она. – Если б ты этого Тихона видел! Мамаша его сказала, что он девиантный. Она, конечно, сволочь, но, похоже, так оно и есть.

– Кира, так не бывает.

– Чего не бывает? Девиантных подростков?

– Что и бросить его не можешь, и с ним не можешь быть. Степень неприемлемости этих двух вариантов поведения для тебя все-таки разная. Значит, реши, в каком случае неприемлемость выше.

«Вот про это Сашка и говорила, – сердито подумала Кира. – С ума сойдешь от такой правильности! Если даже для меня чересчур…»

Да, даже для ее рационального ума это было как-то слишком. Разве в подобных делах можно что-то решить вот так, по нехитрой схеме?

Но Царь, видимо, считал, что можно и нужно.

– Ты решишь и сразу почувствуешь радость, – сказал он.

– Ой, Федька, ты прямо как моя тренерша по фитнесу! – воскликнула Кира. – Она тоже говорила, что вот позанимаюсь я подольше, привыкну и начну чувствовать мышечную радость.

– Начала? – с интересом спросил он.

– Счас! Я на этот фитнес уже второй год хожу, и все как на каторгу.

– Но ходишь же.

– Только усилием воли.

– Значит, и с мальчишкой этим будешь прикладывать волю.

– Ты, я смотрю, уже решил, что я должна делать? – фыркнула Кира.

– Я предлагаю тебе тот вариант поведения, который мне кажется более для тебя приемлемым, – спокойно ответил он. – Если ты с этим не согласна…

– Я с этим согласна, Федь. – Кира расстроенно шмыгнула носом. – Что я, сама не понимаю? Только очень мне это будет тяжело, – жалобно добавила она.

– Возможно, насчет его девиантности ты преувеличиваешь, – заметил Федор. – Ее степень тоже еще оценить надо.

– Да, придется его к психологу вести, – вздохнула Кира. – Если он со мной куда-то пойдет, конечно.

– Могу я сводить, – предложил Федор. – Если найду это необходимым.

– А ты, что ли, с ним встречаться собираешься? – удивилась Кира. – Зачем?

– Хорош бы я был советчик, если б на него даже не взглянул.

– Ты, кстати, на сколько приехал? – вспомнила Кира.

Она только теперь сообразила, что не задала Федьке ни единого вопроса о нем самом. Только рыдала на его широкой мужской груди да вываливала на него целый ворох своих неурядиц.

– Насовсем, – ответил он.

– Как?! – ахнула Кира. – Почему?

Вот это новость! Быть такого не может. Ведь они с Варей в Америке отлично устроены. Ну, положим, Варя со своим ландшафтным дизайном и здесь точно так же устроится – будет загородные имения облагораживать. Но Царь-то!..

Окончив Колумбийский университет, он занимался экономическим консультированием. Кира постоянно читала его статьи в очень солидных международных журналах. Статьи были по математическим экономическим моделям. Или по экономическим математическим? Они были такие непростые, эти статьи, что она с трудом продиралась к их смыслу и понимала хорошо если четверть содержания, только Федьке в этом не признавалась: стыдно, она же не дурочка с переулочка, а главный редактор экономической, между прочим, газеты.

И, главное, не он ли написал ей совсем недавно: «Не понимаю, как ты, Кирка, о российской экономике у себя в газете пишешь? Что это такое, по-твоему? По-моему, экономика – это наука, в которой, как во всякой науке, действуют объективные законы. А не указания начальства. Экономика такой огромной страны, как Россия, это сложнейший живой организм. И когда он начинает функционировать только по указаниям начальства, это имеет самые плачевные перспективы, да и вообще должно называться не экономикой, а как-то иначе».

Очень сердитый был пассаж! И справедливый. Как все, впрочем, что Царь когда-либо говорил.

И что в таком случае означает это его «насовсем»?

– Федь, – осторожно спросила она, – тебя что, с работы выгнали?

– Нет. У меня же своя фирма. Кто бы меня выгнал?

– А что тогда случилось?

– Можешь считать, что мне надоело жить в иностранной среде и говорить на иностранном языке.

– А на самом деле?

– Что – на самом деле?

– Ну, ты сказал: можешь считать, что… А на самом деле это не так?

– Кира, – поморщился он, – ты всегда отличалась чрезмерной рациональностью мышления.

Здрасте! Это она, оказывается, чрезмерно рациональная! Кто бы говорил.

– Когда можно будет с этим твоим девиантным познакомиться? – как ни в чем не бывало поинтересовался Федор.

– Не знаю. – Стоило Кире вспомнить про Тихона, как ей стало не до Федькиных упреков. – Он меня сегодня выгнал.

– Как выгнал?

– Да вот так. Сказал: вали отсюда. Или нет, не вали, а валите.

– Все-таки некоторые признаки воспитания имеются, – усмехнулся Федор.

– Не обольщайся. Воспитанием он не обезо-бражен. Нет, ну надо же, чтобы именно мне повезло им заняться! Ей-богу, Федь, вот поставь в рядок сотню женщин и выбери одну, которой это меньше всех подходит, – это буду я. Варя твоя, кстати, не родила еще? – спросила она.

– Беременная.

– Ух ты! Поздравляю.

– Не с чем.

– Да ладно, это глупые суеверия. Родит, куда она денется? А когда?

– Через два месяца.

– В Штатах, конечно?

– Да.

– Ребенка, может, когда-нибудь президентом США выберут, – улыбнулась Кира.

Ей не хотелось думать о Тихоне. Она отодвигала от себя мысли о своем с ним будущем. Оно было неизбежно, как приход зимы, и так же, как о скором приходе зимы, думать о нем было тоскливо.

– На его «валите» обращать внимание не стоит, – сказал Федор.

– Ага, не стоит!

– Точно, точно, – усмехнулся он. – За эпатажным поведением обычно ничего серьезного нет. Артистичность натуры, возможно. Не более того.

– Ну, не знаю, – покачала головой Кира. – Орал он на меня так, что я порадовалась, у него ножа под рукой нет. Глаза так сверкали… – Она и теперь вздрогнула, вспомнив это. – На артистичную натуру это не было похоже.

– С кем он сейчас? – спросил Федор.

– С Норой.

– Кирка, что ж ты, в таком случае твердишь, что это жуткий монстр?

– Да я не…

– Нора не стала бы иметь дело с подонком, – твердо сказал Федор. – Даже с двенадцатилетним.

А ведь правда! Как ей самой не пришла в голову такая очевидная мысль?

Кира повеселела.

– Я думаю, его стоит привезти в Кофельцы, – сказал Федор. – Как я ввалюсь к нему в квартиру с инспекцией? А там само собой получится – зашел сосед за солью.

– Ты позамысловатее что-нибудь придумай, чем соль, – посоветовала Кира. – Тихон недоверчивый, как первобытный человек. Всех в каких-то кознях подозревает.

– Ладно, за хлоридом натрия приду, – кивнул Царь.

Глава 14

Отвезти Тихона в Кофельцы Кира попросила Нору. Сама она даже заговаривать с ним о поездке не стала. Ясно же, что это будет бессмысленный разговор.

Вообще, бессмысленность и безнадежность всей этой затеи сделались для нее очевидны сразу после того, как Федор ушел и она осталась дома одна.

Он ушел, и стало так тихо, так мрачно и тягостно, как будто жизнь кончилась. Кира даже телевизор включила, хотя в это время, не поздним еще вечером, по всем каналам шли сплошные сериалы, которые она воспринимала с недоумением. Посмотреть что-нибудь про бандитов было бы, пожалуй, интересно, но очень уж убогими получались бандиты в этих фильмах. Да и сыщики, которые их ловили, тоже не поражали воображение.

Кира смотрела про бандитов десять минут, пятнадцать… От того, что режиссер и оператор применяли какие-то художественные приемы – она распознала панорамирование и рапид, – ничтожество фильма лишь проявлялось отчетливее, делалось совсем очевидным.

Она выключила телевизор. Не отвлекает это кино от безнадежных мыслей, никак не отвлекает!

Кира никогда не могла понять, что такое неодолимые обстоятельства. Народная мудрость: «Из безвыходной ситуации всегда есть хотя бы один выход – там же, где и вход», – казалась ей хоть и банальной, но правильной.

Ну что значит: «Я не мог поступить иначе»? Война, что ли, и ты пионер-герой, и враги требуют, чтобы ты выдал партизан, а ты знаешь, что выдать их нельзя? Она была уверена, что безвыходность, о которой так любят поговорить, в девяноста девяти случаях из ста является мнимой или есть следствие малодушия того, кто о ней рассуждает.

И вот теперь она сама попала в такие обстоятельства, в которых что ни сделай, все будет или безрадостно, или бессовестно.

Кира даже спать легла пораньше в надежде на то, что утро вечера мудренее. Но надежда что-то не оправдывалась. Утро-то утро, но его ведь еще дождаться надо. А как его дождешься, если сон к тебе не идет и мысли в голове гудят только унылые?

Она еще в детстве поняла, что подсчет слонов или овец заснуть ей не помогает. Слишком цветистое у нее было воображение, чтобы его могли пересилить однообразные животные. Но в детстве же Кира и отыскала подходящий лично для себя способ: сильнее ее воображения были только воспоминания, и, погружаясь в них, она постепенно успокаивалась и засыпала.

Не сказать чтобы ее жизнь была полна каких-то необыкновенных событий, но воспоминаний за тридцать два ее года скопилось много, и что с того, если кому-то постороннему они показались бы незначительными? Они для посторонних и не предназначены.

Кира лежала без сна, смотрела в давно не беленный потолок и ждала, которое из воспоминаний поможет ей уснуть.

Но не помогало ни одно. Однообразны они были почему-то. Как овцы.

То какой-то беленький платочек ей виделся – она хотела завязать его у себя на голове так, как Люба умела завязывать. Но у Любы это получалось легко, а у нее вообще никак не получалось.

То вспоминался большой мяч под названием «фитбол», на котором надо сидеть и держать равновесие, – упражнение такое в фитнес-клубе. Но что ей сейчас до этого мяча, зачем он покатился по ее памяти?

Или представилось вдруг, как она едет куда-то с бабушкой на трамвае. Почему на трамвае, а не на метро или на такси, которое бабушка считала наиболее удобным видом транспорта, – непонятно. Наверное, Кира была совсем маленькая, раз не помнит, что это была за поездка, куда и зачем. Да, точно, ей было два года, бабушка потом рассказывала… рассказывала…

Это слово вдруг задержало ее мысли, чем-то привлекло внимание. Да, вот что бабушка рассказывала! Ее рассказ Кира вспомнила в подробностях. В Кофельцах это было, осенью. Кажется, в ноябре, как сейчас, потому и вспомнилось, по обыкновенной погодной ассоциации. Погода тогда стояла такая же промозглая, и на дачах никого уже не осталось. Кира и бабушка приехали вдвоем.

Был вечер, тоже как сейчас, Кира уже легла, и бабушка читала ей на ночь. Это был единственное домашнее развлечение, которое она считала возможным доставлять ребенку. Все другие развлечения, по ее мнению, ребенок должен устраивать для себя самостоятельно, незачем взрослым превращаться в массовиков-затейников. Но читала она Кире долго, когда та уже и сама давным-давно читать умела.

– Все, – сказала бабушка и закрыла книжку.

– А дальше! – воскликнула Кира.

Как это все, когда непонятно, что будет со львенком Кинули?!

– Дальше – завтра и сама.

– Ну ба-а!.. – заныла Кира. – Почему завтра?

– Потому что я тоже хочу почитать на ночь. И меня интересует что-то помимо историй из жизни зоопарка, которые интересуют тебя. Так что на сегодня чтение окончено. Воспринимай это как неизбежность.

– Я не люблю неизбежность, – сердито буркнула Кира.

– Но, между прочим, умеешь с ней примиряться, – заметила бабушка.

– Когда это я с ней примирялась? – удивилась Кира.

– По-моему, всегда. Помнишь, как ты из трамвая выходить не хотела?

Кира этого совсем не помнила.

– Тебе было два года, и мы с тобой ехали в трамвае. Тебе, разумеется, это нравилось – большинству детей по непонятной мне причине нравится общественный транспорт. Во всяком случае, выходить ты отказалась категорически – рыдала, кричала, я тебя еле вывела. Но как только дверь закрылась и трамвай уехал, ты замолчала мгновенно.

– Это ничего не значит! – фыркнула Кира. – Просто глупый случай, и все.

Ей было неприятно узнать, что она орала и рыдала у всех на глазах.

– Случай не глупый, а показательный. Ты хоть и была младенцем, но сразу сообразила: все, трамвай ушел, уже ничего не изменишь, значит, надо жить свою новую жизнь. Я тогда еще подумала: можно вообразить, что девочка прибыла из английской закрытой школы – именно там внушают эту мысль.

Сейчас воспоминание о том разговоре оказало на Киру не успокоительное, а, наоборот, бодрящее воздействие.

Она встала с дивана, подошла к окну, взглянула, как посверкивает фонарями и витринами бессонный перекресток Малой Бронной и Спиридоньевского.

«Уже ничего не изменишь, – проговорила она про себя. – Я проверила все возможности – никому этот Тихон не нужен. Он останется со мной. Будет какая-то новая жизнь. Надо ее жить».

Малая Бронная улица посверкивала внизу так, словно она-то и была этой чертой между Кириной прежней и новой жизнью. Вечно ей приходят в голову несуразные сравнения! Улица-то при чем?

Она поскорее забралась под одеяло, закрыла глаза и уснула мгновенно. Как будто закрылась перед ней трамвайная дверь, и она приняла это как данность.

Глава 15

– Не проснулся еще? – спросила Кира.

Она задала этот вопрос с некоторой опаской: ей казалось, что как только Тихон проснется, так сразу начнет возмущаться ее приездом. Он жил в Кофельцах с Норой уже почти неделю, а она приехала только что – дала ему время освоиться. Царь тоже обещал прибыть сегодня, но здесь он или нет, Кира еще не выяснила.

– Спит, спит, – ответила Нора. – Ведь он ребенок – сном кормится.

– Как-как? – с интересом переспросила Кира. – Ребенок сном кормится?

– Ну да. Ребенок сном, а взрослый жизнью.

Пока Кира осмысливала это неожиданное и необычное наблюдение, Нора собрала со стола чашки.

Кира приехала в Кофельцы утром и завтракать, пока Тихон не проснется, не стала, только кофе выпила. И вот они сидели с Норой за столом, ожидая его пробуждения – Кира с опаской, а Нора безмятежно.

– Расскажите мне о нем что-нибудь, тетя Нора, – попросила Кира. – Какой он?

– Да ведь я ничего и не знаю, – ответила та. – Сам он о себе ни слова не говорит. Если я что-нибудь про него спрошу – как ему в Финляндии жилось, как там в школе учат, увлекался ли чем-нибудь, – он сразу замыкается. А так, если лишнего не спрашивать, он хороший мальчик. Во всяком случае, плохого в нем ничего нет.

– Что он целыми днями здесь делает? – вздохнула Кира.

Норины наблюдения нисколько не проясняли картину.

– Да что и в Москве. За компьютером сидит.

– И что у него в компьютере?

– Ой, Кирочка, я в этом ничего не понимаю. Как будто бы пишет что-то. А когда я вхожу, картинку включает – роботы бегают.

«Пишет! Может, по порносайтам лазает, – подумала Кира. – И что мне с этим делать, ну вот что?»

– Лучше бы, конечно, воздухом дышал, – сказала Нора. – Так ведь холодно уже, ни искупаться, ни погулять толком. Все дни дожди шли, вот только сегодня прояснело. Да и нет никого. Павлычев, я видела, приехал, но, кажется, без детей.

– И хорошо, – заметила Кира. – Дети его натуральные бандиты.

– Ну что ты, Кирочка, – улыбнулась Нора. – Какие они бандиты? Озорные, конечно, но ведь это мальчишки, им положено.

– Ничего им не положено. И очень хорошо, что Тихон дома сидит. Я бы его вообще никуда не отпускала. Здесь же лес, деревня. Мне, знаете, теперь кажется, что кругом одни опасности и он в них обязательно ввяжется.

– Вы же не ввязывались, – возразила Нора.

– Мы!.. Мы были девчонки.

– И Федя не ввязывался.

– Сравнили тоже! Федька уравновешенный, у него склонности к риску нет. А у Тихона такие гены, что… Если он в отца, то наверняка рисковый.

– Этого не знаю, – вздохнула Нора. – Но все-таки лучше, если бы он поживее как-то был или хоть пообщительнее. А то сидит и сидит один. Я ему уж и сама говорю: Тиша, ты пошел бы по Кофельцам погулял, посмотрел, что здесь есть. Вон, дядя Вася Павлычев воздушный шар привез, может, запускать будет, интересно же. А он только плечами пожал, и не поймешь, что это значит.

– Какой еще шар? – насторожилась Кира.

– Большой, полосатый такой. Как в Парке Горького запускают. Я туда внуков на карусели водила, мы видели.

– Только воздушного шара Тихону не хватало! – возмутилась Кира. – Может, и летать на нем еще?

При одной только мысли о том, что мальчишка может захотеть летать, ей стало не по себе.

– Летать, конечно, не надо, – согласилась Нора. – Но, Кира… На душе у него тяжело, это же видно. Все он думает о чем-то, думает. Нелегкие у него мысли, не по возрасту. Ему отвлечься бы нужно, а как, я и представить не могу.

– Я тоже, – вздохнула Кира. И, посмотрев на кухонные ходики, удивленно спросила: – Он что, всегда так долго спит? Двенадцать уже.

– Да нет, обычно рано встает, – забеспокоилась Нора. – Что это он заспался?

Она вышла из кухни, заскрипела под ее шагами лестница. Тихон поселился в мансарде, как Нора ни уговаривала его, что внизу теплее, ведь дом давно без ремонта, наверху дует.

Кира догадывалась, почему понравилось ему под крышей: с высоты открывался такой вид, от которого дух захватывало. Луг, речка, церковь на холме, лес – все это простиралось широко, свободно, и сейчас, осенью, когда облетели деревья и даль сделалась прозрачной, ощущение свободы стало всеобъемлющим.

В детстве Кира и сама любила сидеть в мансарде у окна и представлять себя белкой в лесу, или рыбой в реке, или колоколом на церковной звоннице…

– Кира, его нет!

Нора вбежала в кухню. Голос у нее был взволнованный, в глазах стоял испуг.

– Как нет? – Кира вскочила. – Он же по лестнице не спускался, мы бы услышали!

– Конечно! Я потому и не беспокоилась – спит себе, и на здоровье. А сейчас вошла – нету. Ни в спальне, ни в кабинете.

Других комнат, кроме этих двух, в мансарде не было. Сойти на первый этаж можно было только по лестнице, и ее ступеньки скрипели так, что не услышать идущего по ней человека было невозможно. Во всяком случае, Кира была уверена, что невозможно…

– Он же легенький, – словно расслышав ее мысли, растерянно сказала Нора. – Если захотел потихоньку сойти, то и сошел.

Кира тут же вспомнила, как бесшумно появлялся Тихон на пороге комнаты, когда хотел услышать не предназначенные для него разговоры. Как индеец на тропе войны.

Но зачем он так бесшумно проскользнул мимо них сейчас?

– Я его поищу! – воскликнула она, выбегая из дому.

– Да где ты его будешь искать? – крикнула ей вслед Нора.

Может, и не стоило так тревожиться. Что это они всполошились? Мальчишке двенадцать лет, надоело целыми днями дома сидеть, решил погулять, оглядеться. Нора же сама говорила – пойди посмотри, что здесь есть, и про воздушный шар…

Воздушный шар! Кира похолодела. Она сразу же представила, как Тихон забирается в корзину, обрубает веревку – или это в «Приключениях Незнайки» воздушный шар держался на веревке, а теперь как-то иначе? – ах да не все ли равно, как это называется, веревкой или по-другому?!

Темная земля представилась ей, и проплывающий внизу ночной лес, и узкая река, сталью сверкающая в последнем вечернем свете… И хотя сейчас не ночь, а почти что утро, картина ночного полета с Витей встала в ее памяти так ясно, как будто повторялась снова, вот теперь.

Кира быстро шла по улице к крайнему дому, где жил Павлычев.

Ничего удивительного, что он привез воздушный шар. И, конечно, он его запустит, обязательно!

Дядя Вася Павлычев был чудаком, без буквы «м» вначале, самым настоящим чудаком, классическим. Все затеи у него были необыкновенные, ни одна не имела практической цели, за это его обожали все окрестные дети и охотно в его затеях участвовали.

То он завел у себя в дачном доме экзотических животных – игуану, хамелеона, мангуста и карликовую свинку, которую считал наиболее одаренной из всех и учил танцевать вальс. Дети ходили в этот зоопарк толпами и дрались за право поиграть со зверюшками, пока свинка не укусила пятилетнего мальчишку. Он угостил ее шоколадкой, да с опозданием вспомнил, что надо снять обертку, и попробовал забрать угощенье, уверяя, что сейчас же вернет.

После этого возмущенные кофельцевские родители решили, что следующим номером будет дебош игуаны, которая, безусловно, ядовита, и потребовали, чтобы дядя Вася Павлычев либо убрал своих зверей совсем, либо не пускал к ним детей. Не пускать кого-либо к себе в дом дядя Вася был не в состоянии: половина радости от затей заключалась для него в том, чтобы привлекать к ним всех и каждого. Поэтому зверюшки поочередно переехали в более подходящие для их жительства места, а дядя Вася увлекся чем-то другим.

Он делал у себя во дворе динамо-машину, уверяя, что из нее вполне может получиться вечный двигатель, потом переключился на изготовление петард, которые меняли цвет в полете, потом построил плот из пластиковых бутылок. С ростом его благосостояния затеи становились все масштабнее. Теперь вот воздушный шар…

Кира вскинула голову. Полосатого шара в небе не наблюдалось, и никакого не наблюдалось. Кстати, она ведь даже не спросила Нору, какого размера этот шар. Вдруг совсем маленький, игрушечный, на котором люди не летают?

Подумав, что шар может быть игрушечным, она немного успокоилась, но все же ускорила шаг. Следовало проверить – может, Павлычев улетел на своем шаре рано утром.

Кира вспомнила, как молодежная радиостанция недавно награждала полетом на воздушном шаре победителей какого-то конкурса. Она тогда еще подумала: интересно, а альтернативная награда предусмотрена? Если бы, например, она узнала, что ее ожидает этакое счастье, то и участвовать в конкурсе не стала бы!

Нет, шар был на месте. Кира увидела его издалека. Он был огромный, в самом деле полосатый – ярко-оранжевый с белым – и покачивался посередине павлычевского двора, зависнув над корзиной, предназначенной, видимо, для воздухоплавателей. Под шаром горело пламя, из-за которого он, надо полагать, и должен был взлететь, когда наполнится горячим легким воздухом.

Странный все-таки способ нагревать воздух. С помощью какого-то сомнительного прибора разжигать пламище чуть не в самой корзине! А если эта керосинка перевернется и корзина загорится? И, между прочим, кто его разжег, это пламя, почему оно полыхает без присмотра? Ведь вокруг ни души.

Едва эта мысль пришла Кире в голову, как она поняла, что ошиблась. В корзине стоял человек. Просто он был очень маленький, ростом почти вровень с бортами, потому она его и не заметила издалека.

Этот человек был мальчик, и это был Тихон.

Кира вскрикнула и бросилась к дому Павлычева. Она бежала по улице и кричала что-то бессмысленное. Кажется, она и не кричала даже, а просто голосила, как деревенская баба.

И с каждым ее криком шар, словно вздыхая, приподнимался все выше над корзиной. То есть, конечно, это движение не имело никакого отношения к ее крикам, ему вообще не до Кириных криков было, шару – он поднимался сам, потом приподнял корзину…

– Тихон! – Кира собрала все свое исчезающее самообладание, чтобы выкрикнуть хоть что-то внятное. – Выпрыгни, пожалуйста, выпрыгни-и! Не лети-и-и!..

Она подбежала довольно близко, ей было уже видно его лицо. Губы сжаты, глаза прищурены… Такой знакомый прищур! И лес внизу, и вокруг сплошной враждебный воздух. Сейчас все это повторится, опять, опять!..

Кира попыталась закричать снова, но из ее рта вырвался только жалкий сип. Она схватилась за калитку, стала ее толкать, калитка не открывалась, да что ж она, заперта, что ли?!..

Едва лишь Кира об этом подумала – если можно было назвать мыслями несвязные клочья слов, носившиеся у нее в голове, – как тут же почувствовала, что калитка распахивается, отталкивая ее в сторону. Нет, это не калитка оттолкнула ее, а человек, который распахнул калитку, появившись у Киры из-за спины. Ее просто не толкать надо было, калитку проклятую, а дергать, и этот человек рванул ее на себя.

Кира стояла перед распахнутой калиткой, а он бежал по двору. Она видела только его спину. Она не понимала, что он хочет делать, что он может сделать. Корзину удержать, что ли? Она уже поняла, что это Федор, но, понимая, не могла этого осознать, такая вот странность, да и какая разница, кто это, все равно ничего ведь не сделать, ничего!

Федор схватился за борт корзины, подтянулся на руках и перевалился внутрь.

– Федька! – воскликнула Кира. – Останови же его!

Кого остановить – Тихона, шар?.. Она не понимала. Паника, охватившая ее при мысли, что сейчас с мальчиком случится то же, что случилось с его отцом, была так сильна, что никакие здравые соображения не могли ее пересилить. Она металась по двору, как клушка, цыпленок которой зачем-то выбрался из куриного гнезда, и крик ее был таким же бессмысленным, как квохтанье перепуганной клушки.

Шар с полыхающим под ним пламенем поднимался все быстрее и выше, фигуры в корзине становились все меньше. Ноги у Киры подкосились, она села на валун, лежащий у калитки, и с ужасом смотрела, как летит по далекому небу яркая капля.

И понятно ей было, что улетает она навсегда.

Глава 16

По всему было видно, что он испугался.

Он, конечно, старался не подавать вида, но и это – что он изо всех сил старается не выказать свой испуг – тоже было очень заметно.

– Ну, куда полетим? – поинтересовался Федор.

– Я не хотел! – воскликнул мальчишка.

Да, испугался точно. Иначе вряд ли стал бы оправдываться, видно же, что упрямый.

– А форсунку зачем тогда раскочегарил, раз не хотел? – спросил Федор.

– Она уже горела! Я только в корзину залез.

– Чтобы лететь?

– Я думал, шар приподнимется только! Корзина же привязанная была!

– С чего ты так решил?

– Ну… – Мальчишка растерялся. – Я думал, шнуры крепко держатся.

Федор выразительно посмотрел на шнуры, которыми крепился шар. Они болтались в воздухе под корзиной.

– Надо было не думать, а проверить, – сказал он.

Тихон виновато шмыгнул носом.

«Повезло мне, – подумал Федор. – Если б не натворил он всего этого, то и разговаривать со мной не стал бы. Права Кира – крепкий орешек».

Что мальчишка крепкий орешек, было понятно не по его действиям – сейчас-то он был испуган и расстроен, – а по всему его облику. Не по внешности, а именно по облику – по тому, как проявлялась через внешность его натура. Что она, эта натура, сильная и непокорная, Федор понял сразу.

– Проверить надо было, как шнуры пристегнуты, – повторил он. – А потом уж в корзину лезть.

В общем-то мальчишка не виноват. Это придурок Павлычев оставил без присмотра готовый взлететь шар.

– Что же теперь делать? – уныло спросил Тихон.

Он смотрел не вниз и не по сторонам – от страха, точно, – а только на Федора.

Собственное спокойствие Федор не считал достоинством. Просто он не боится высоты, а Тихон боится. А в том, что, боясь высоты, полез в корзину воздушного шара, нет ничего удивительного. Любой бы мальчишка полез, интересно же.

Зря Кирка в самом деле панику развела. Обычный пацан, ничего в нем сверхъестественного.

– Ничего не надо делать, – сказал Федор.

– Ага, и что будет?

– Пока ничего. Потом воздух в шаре будет остывать, и мы начнем снижаться.

На воздушных шарах Федору летать не приходилось. Но элементарные законы физики подсказывали, что должно быть именно так. Как получится на самом деле, будет видно.

– Падать?

В голосе Тихона мелькнули слезы. Но только мелькнули и сразу исчезли. Наверное, он изо всех сил постарался их сдержать – горло судорожно дернулось.

– Почему падать? – пожал плечами Федор. – Просто снижаться. Воздух в шаре будет остывать постепенно, и снижаться мы будем тоже постепенно. Ты физику не учил разве?

– Нет еще. Я там вообще все не так учил.

– Где – там?

– В Финляндии.

От страха, который бился у него внутри, Тихон сделался разговорчивым. Говорил он лихорадочно.

– А что в Финляндии было не так?

– Все. Все не так, как у нас. Все по-дурацки.

– Ты просто не привык, – сказал Федор. – Когда что-то непривычно, то оно всегда сначала кажется дурацким. А на самом деле оно просто не по тебе. Потом привыкаешь и начинаешь разбираться, что действительно глупо, а чего ты не понял, потому что поленился понимать, или из обыкновенного упрямства. Со мной в Штатах точно так было.

– Вы в Штатах живете?

– Семь лет жил.

– А теперь?

– Теперь нет.

– Мне тоже в Финляндии не понравилось.

– Разве я сказал, что мне в Америке не понравилось? – пожал плечами Федор.

– Но вы же обратно вернулись.

– Это мои личные обстоятельства.

– А меня отец у фиников забрал, – сообщил Тихон.

Федор видел, что он старается побольше говорить сам и старается, чтобы Федор не молчал тоже. Похоже, это помогает ему не бояться. Что ж, раз так, будем разговаривать.

– Что значит забрал? – спросил Федор.

– Приехал и увез. Я вообще-то не хотел с ним, но у фиников еще хуже, чем у него, я и поехал.

«Может, он не знает, что отец погиб?» – подумал Федор.

Разговаривать с Тихоном ему было нетрудно, но все-таки эффект тонкого льда ощущался.

– Отец разбился, – сказал Тихон.

О чем он при этом подумал, было понятно по его помрачневшему лицу и по короткому взгляду вниз.

– Это на самолете. А на шаре не разобьешься.

Федор произнес это уверенным тоном. Но никакой уверенности он не испытывал. Ладно, пусть воздух будет остывать постепенно и снижаться они будут постепенно, что вообще-то лишь предположение, но даже в этом случае нет ведь гарантии, что не опустятся прямо на деревья, не переломают при этом ноги и не свернут шеи.

Он посмотрел вниз. Лес тянулся сплошной широкой полосой. Тень от воздушного шара бежала по верхушкам деревьев.

– Вы на шаре уже летали? – спросил Тихон.

Федор заметил, что мальчишка тоже посмотрел вниз и лицо его сразу побледнело. Он поколебался: может, сказать, что летал? Но решил, что даже белая ложь в данном случае будет неуместна.

– Нет, – ответил он.

– А высоты не боитесь! – с завистью заметил Тихон.

– Я альпинизмом занимался. Потому и не боюсь.

– А в каких горах? – с интересом спросил тот.

Хорошо, что интерес отвлек его от страха.

– В разных, – ответил Федор. – В Кордильерах. В Аппалачах.

– А вот как это вообще делают? – задумчиво проговорил Тихон. – Берут снаряжение и прямо сразу в горы лезут?

– Как и все остальное, – пожал плечами Федор. – Тренируются сначала. Я даже в университетском парке тренировался. Там у нас стена есть, из валунов. Как только в занятиях перерыв, я по ней лазил.

– Где ж тут такую стенку найдешь? – вздохнул Тихон.

– Поискать – найдется. А ты что, альпинизмом решил заняться?

– Нет, я так. – Он снова с опаской глянул вниз. – Я это не очень-то люблю.

– А что любишь?

– Просто придумывать.

– Истории?

– Просто мысли.

– Просто мысли забываются.

– А я записываю.

– Правильно, – одобрил Федор. – Ну что, пора снижением заняться.

Мысли записывает – уже неплохо. Но проявлять к этому повышенный интерес он счел преждевременным. Как ни взволнован Тихон всем происходящим, а неизвестно, не вызовет ли у него отторжения посторонний интерес к его мыслям.

Федор перевел рычаг, который, как он предположил, регулирует подачу газа. Огонь стал сильнее, и шар снова начал подниматься. Нет, не то. Надо искать другой способ управления.

Рычагом он двигал наугад и с некоторой опаской. Но поскольку ничего другого сделать было невозможно, опаска его была не слишком велика.

Ситуации, когда нет выбора, возникали в его жизни редко. Да, собственно, и не бывало таких ситуаций.

– Вы почему улыбаетесь? – настороженно спросил Тихон.

– Потому что мне легко.

– Что легко? – удивился он. – Огонь загашивать?

– Легко находиться в ситуации, когда нет выбора.

– Ну да! – не поверил Тихон. – Когда нет выбора, то тяжело.

– Нет, легко. Понятно, что надо делать. Выбирать не из чего. А выбор – самое тяжелое и есть.

– Не знаю… – задумчиво проговорил Тихон. – Разве?

Кажется, его заинтересовала эта мысль.

– Точно, точно, – заверил Федор. – К тому же, когда нет выбора, то нет и соблазна лгать. Даже белой ложью.

– Белая – это какая?

Тихон заинтересовался еще больше.

– Это американское понятие. Значит, ложь во спасение. А бывает еще черная ложь. Та уже настоящая, подлая. Хуже черной лжи только самообман.

Это слово резануло слух, проехалось по сознанию, как пила. Вот уж действительно, нам не дано предугадать, как слово наше отзовется! Сочувствия, которое при этом должно наступить, Федор, впрочем, не испытывал. К кому сочувствие, к себе, что ли? Он не находил причин, по которым должен был бы себе сочувствовать. Недальновидность – не причина, занятость – еще меньше.

«Ладно, хватит, – оборвал он эти мысли. – Как вниз-то полетим?»

Кроме рычага, из систем управления имелась только веревка, соединенная с клапаном. Федор потянул за веревку – из клапана со свистом начал выходить теплый воздух, и шар медленно пошел вниз.

– Отлично! – сказал он. – Но торопиться не будем. Пусть лучше сам потихоньку остывает.

Шар снижался, это было видно. И хорошо, что снижение началось не само собой, а ровно тогда, когда Федор его и наметил, – когда закончилась полоса леса. Точность расчета его порадовала. Он, конечно, знал, что лес не будет тянуться долго, не тайга же кругом, обычное Подмосковье, но где закончится лесная полоса, представлял себе очень приблизительно, так что и снижение шара начинал регулировать почти наугад.

И вот теперь они снижались не над лесом, а над полями. Странно, что есть еще поля. Земля здесь золотая, удивительно, что на ней выращивают овес, а не строят дома.

Воздух из шара Федор больше не выпускал – шар снижался сам собой, остывая. Есть надежда, что он продолжит это делать не резко, а плавно. Надежда, но не уверенность.

– П-падаем…

Самообладание, которое он и так-то поддерживал в себе из последних сил, явно изменило Тихону. Он смотрел на приближающуюся землю расширенными от ужаса глазами, и зубы у него стучали.

– С чего ты взял? – пожал плечами Федор.

«Такое самообладание, как у тебя, просто бесчеловечно! – сказала Варя. И добавила: – Впрочем, как и все остальное в тебе».

В целом она была права. Но вот в этом конкретном случае его самообладание оказывалось кстати.

Река блестела под ними широкой полосой.

– Мы сейчас сядем, – сказал Федор. – Скорее всего, на воду. Это Москва-река. Ты плавать умеешь?

– Д-да…

– Хорошо. Но вода, учти, холодная, поэтому главная задача – как можно быстрее оказаться на берегу.

Главная задача была – уцелеть при посадке. Но говорить об этом перепуганному мальчишке Федор не стал. Корзина была уже в десяти метрах от реки.

– Держись за меня, – быстро сказал он и, не дожидаясь, пока Тихон за него схватится, сам обхватил его за плечи. – Садимся!

Они не опустились на воду – корзина просто плюхнулась в реку, как огромная лягушка. Но шар еще летел, хотя уже не вверх, а горизонтально, и корзина мчалась за ним по поверхности воды.

– Отлично! – крикнул Федор. – Как на водных лыжах!

Тихон был так перепуган, что уже не пытался скрывать свой страх нисколько. Он дрожал, вцепившись Федору в плечо, и тоненько, как кутенок, всхлипывал:

– Разобьемся… разобьемся…

Корзина зацепилась за берег; за корягу, может. Шар рвался дальше, и она дергалась тоже, как будто пыталась избавиться от досадной помехи.

– Все! – скомандовал Федор. – Давай на берег!

Ему было так легко, что он смеялся в голос. Повезло же им, повезло необыкновенно!

Корзина была наклонена к берегу – выбраться из нее было нетрудно. Федор выбрался сам и вытащил Тихона. Увидев твердую землю, тот немного успокоился, во всяком случае, перестал дрожать и скулить, и через борт корзины перелез почти что сам.

Федор подхватил его под мышку, как маленького, и перетащил через прибрежную осоку. Воды здесь было по колено, но непонятно, сколько придется добираться до дому, и незачем мальчишке идти с мокрыми ногами.

– Полет удался, – сказал он, поставив Тихона на сухую траву. – Или не понравилось?

– Понравилось. – Страх еще не прошел, и улыбка у Тихона получилась кривоватая. – Это белая ложь, – тут же пояснил он.

«Самоирония присутствует, – подумал Федор. – Хорошо».

Они сидели на сухой рыжей траве и молчали. Шар посипел немного, дернулся еще несколько раз и успокоился, обмяк. Наверное, совсем остыл. Он покачивался на воде, как тяжелое оранжевое солнце.

Настоящее солнце стояло высоко, но светило неярко. Наверное, это последнее осеннее солнце. В следующий раз оно выйдет на небо зимой, сквозь волнистые туманы. Нет, это луна пробирается сквозь волнистые туманы. На печальные поляны льет печальный свет она, и что-то слышится родное в долгой песне ямщика, то ль унынье вековое, то ль сердечная тоска.

«Родина, что ли, стихи навеяла? – подумал Федор. – Вспоминаю, как Кирка».

Ах ты!.. Он тут же представил, что творится сейчас с Кирой, и ему стало не по себе. Главное, и телефон московский еще не успел купить, и сообщить, что все в порядке, невозможно.

– Вы на меня рассердились, да?

Голос Тихона вывел из размышлений – как поэтических, так и житейских. Вид у мальчишки был подавленный.

– Я вообще не рассердился, – ответил Федор. – С чего ты взял?

– У вас лицо сердитое стало. – По своему обыкновению, Тихон расстроенно шмыгнул носом. – Ну, что вы из-за меня черт знает куда попали.

– Черт знает куда можно попасть только из-за себя самого, – усмехнулся Федор. – Сердиться за это на кого-то, кроме себя, глупо. И не рассердился я, а расстроился. Представил, что сейчас с Кирой делается.

– Ничего с ней не сделается, – сердито сказал Тихон.

– Ты уверен?

– Да!

– Насколько я помню, ты был уверен, что корзина крепко привязана.

Тихон замолчал и снова шмыгнул носом, на этот раз виновато.

– Думаете, она за меня переживает? – нехотя спросил он.

– Думаю, да, – ответил Федор.

– Я этой Кире никто. И люди вообще ни за кого, кроме себя, не переживают.

– Ты не тех людей знал.

– Я разных знал, – усмехнулся Тихон. Детские интонации совершенно исчезли из его голоса. – Они все или за деньги про других думают, или вообще никак. Финики в приюте вокруг меня суетились, потому что им за это зарплату платят. А отец за мной приехал, потому что это даже для него слишком. Он сам так сказал: это даже для меня слишком. Ну, что мать от меня отказалась. А если б не это, так он бы про меня и не вспомнил.

– Ты в этом уверен? – повторил Федор.

Тихон промолчал.

Федор молчал тоже. Захочет – больше расскажет. Не захочет – зачем спрашивать? Только мучить его.

– Отец любить не умел, – наконец произнес Тихон. – Он мне так и сказал: я про это говорить не умею.

– Так любить или говорить? Это разные вещи.

– А как узнаешь, любит или нет, если не говорит? И тем более когда мать за финика замуж вышла, отец же разрешил ей меня вывезти! Был бы я ему нужен, не разрешил бы.

Это он произнес запальчиво. Но в его запальчивости Федор расслышал неуверенные нотки.

– Обстоятельства этого разрешения я не знаю. Но думаю, ты насчет отца ошибаешься, – сказал он.

– А вы его знали?

«Может, белая ложь кстати придется?» – подумал Федор.

– Нет, – ответил он. – Отца твоего я не знал. Но Кира его знала и любила. А Киру я знаю тридцать два года.

– Ну да! Так ей самой тридцать два и есть, Нора говорила.

– Вот я ее с рождения и знаю. И если она его любила, значит, он того стоил. И человек, которого она любила, не мог не любить своего сына. То есть тебя. Даже если он по каким-то причинам тебе об этом не говорил. Ход моих рассуждений понятен?

– Ага, – кивнул Тихон. – А она вам кто?

– Кто – кто? – не понял Федор.

– Кира.

– Мы с ней, считай, в одной коляске выросли. Родители мою коляску ей отдали, когда она родилась.

Федор вдруг понял, что не может объяснить всего, что связывает его с Кирой. Слишком много их было, этих связей, даже назвать все и то невозможно.

– Я помню, как она родилась, – сказал он. – Она и еще две девчонки, тоже в нашем доме живут и в Кофельцах на даче. Родители наши дружили. Ну вот, девчонки родились, и мама моя меня спросила: «Федя, ты их будешь любить и защищать?»

– И что вы ответили? – спросил Тихон.

В его голосе явственно слышался интерес. Уже неплохо. Незачем ему ненавидеть Киру. И незачем, и не за что.

– Я ответил: любить – не знаю, а защищать буду.

Тихон посмотрел на Федора с восхищением. Впрочем, он и раньше уже смотрел на него с таким выражением, что Федору делалось неловко. Роль верховного божества он на себя никогда не примерял, что бы ни говорила на этот счет Варя.

– Вы теперь Киру от меня защищать будете? – задал новый вопрос Тихон.

Федор расхохотался.

– Я думаю, теперь защищать ее будешь ты, – сказал он. – У тебя это отлично получится, а она будет горда и счастлива.

– Она меня все равно в детдом сдаст.

В голосе Тихона на этот раз не прозвучало уверенности. Он произнес это почти что вопросительно.

– Не сдаст, – сказал Федор.

– Точно?

– Да.

– Я на нее орал, – вздохнул Тихон.

– При случае извинишься.

– Думаете, надо?

– Уверен.

Детские и взрослые интонации то и дело сменяли друг друга в его голосе.

– Я же ей правда никто, – с детской то ли опаской, то ли упрямством повторил он.

– Она любила твоего отца. Это немало.

Федор с некоторым удивлением понял, что говорить об этом ему не хочется. Кира – это его детство, юность, лучшее, что в нем есть. Наверное, потому и неприятно думать, что она любила человека, который по всему кажется чуждым. И за что ей было его любить? Впрочем, это глупый вопрос.

– Вы другой, чем все, – задумчиво проговорил Федор.

– Какой это – другой? С тремя ушами, что ли?

– Уши ни при чем. – Снова появились взрослые интонации. – Для вас то важно, что для других неважно. Я все время про это думал, потому и заметил. – Увидев недоумение у Федора в глазах, Тихон объяснил: – Я думал: что для людей важно? И понял: ерунда одна. Они, конечно, думают, что это не ерунда – деньги там, или машина, или дом на озере, как у мамашиного финика. Но они тупые просто, кто так думают. И я стал записывать, что на самом деле важно.

– Кира мне то же самое говорила, – сказал Федор. – Почти слово в слово, правда! Какой-то у нее тоже список есть. Любить, дружить, доверять, сострадать… При случае сверишь со своим. – Он поднялся с земли и спросил: – Отдохнул?

– Я и не устал, – пожал плечами Тихон. – Что я делал-то?

– Тогда пойдем, – предложил Федор.

– А куда? – спросил Тихон.

На твердой земле к нему вернулось самообладание. Похоже, он не трус, не зря Федор предложил ему защищать Киру.

Вспомнив эти свои слова, Федор удивился: с чего он взял, что ее надо защищать? У Кирки такой характер, что она сама кого угодно защитит, и себя тем более. Но удивление его сразу же и прошло. Он вспомнил, как она плакала, уткнувшись лбом в стену дома, а потом макушкой ему в плечо, и жалость к ней ударила его в сердце так сильно, а главное, так неожиданно, что он вздрогнул.

– Мы в какую сторону пойдем? – не дождавшись ответа, переспросил Тихон.

– Вдоль реки. – Федор поскорее прогнал странные свои ощущения. – Пока будем идти вдоль берега, а потом посмотрим. К вечеру, я думаю, до дому дойдем.

Они прошли по берегу метров триста, когда услышали гул.

– Да… – сказал Федор, задирая голову. – Хорошо, что недалеко от шара отошли. Мог бы я сообразить, что Кирка всех спасателей поднимет.

Вертолет завис над берегом, над шаром, у Федора и Тихона над головами.

– Теперь меня у вашей Киры отберут, – уныло сказал Тихон. – Скажут, я девиантный, и меня должны подготовленные люди воспитывать.

– Ты ее плохо знаешь. – Федор посмотрел на его расстроенное лицо и, положив руку ему на голову, быстро провел ладонью по жестким волосам. – Никому она тебя не отдаст. Да и я не отдам тоже. С какой стати? На вертолете полетишь? – спросил он. – Это же не на шаре, ничего опасного.

– Полечу! – кивнул Тихон.

Лицо его сияло. Может, от того, что полет предстоял безопасный, и на землю, если не хочешь, можно вообще не смотреть, это ведь вертолет, не корзина.

А может, по другой какой-то причине, в которую Федор в силу своей несентиментальности предпочитал не вдаваться.

Глава 17

«Калифорнийская сцена в чистом виде, – подумал он. – Хоть сейчас в учебник».

Когда Варя еще думала, что пробьется в Голливуд, учебниками по актерскому мастерству и просто книжками о жизни звезд была завалена вся их нью-йоркская квартира. Когда переезжали в дом в Нью-Джерси, голливудские иллюзии уже развеялись, Варя закончила курсы ландшафтного дизайна, книжки про кино из квартиры унесла и оставила на лавочке в Центральном парке для свободного прочтения всеми желающими. Но за то время, когда она еще зачитывала Федору целые страницы из этих книг, кое-что он запомнил.

Калифорнийские сцены – это когда люди сидят за чашкой кофе и непринужденно болтают о том, что является главным в их жизни. На самом-то деле люди способны говорить об этом только в очень тяжелых ситуациях – когда жизнь заставляет их это делать. Такой разговор о главном может произойти даже со случайным собеседником, но он не может происходить непринужденно.

– А в Калифорнии, то есть в Голливуде, – зачитывала Варя, – люди специально готовят такие разговоры к светской вечеринке, чтобы показать, какие они сложные. А что в этом плохого? – с недоумением сказала она, закрывая книжку. – Раз люди собрались, они должны развлекать друг друга. А не сидеть как сычи, каждый сам по себе.

В общем, она была права. Человек, не умеющий общаться, производил на Федора угнетающее впечатление, и сам он общаться умел вполне.

Но вот сейчас, сидя в зимнем саду дома, который стоял не в Беверли-Хиллз, а в поселке Николина Гора, он чувствовал себя участником самой что ни на есть калифорнийской сцены. Это его совсем не радовало. И мало сказать, не радовало – никогда еще общение с нужными людьми, то есть самая обыкновенная и необходимая условность, не казалась ему такой тягостной.

– Старые деньги Европы – ведь это не только деньги.

На лице у Инны появилось то самое выражение, которое вот именно должно было свидетельствовать о сложности ее внутреннего мира.

«Умные люди учебники пишут, – подумал Федор. – Просто пошаговая точность!»

– Конечно. Те деньги не вчера заработаны, – заметил Георгий Николаевич. – Это известно.

От него зависит Федорова работа. И Инна – его жена. Значит, можно дать себе труд ее послушать. Вернее, нужно дать себе такой труд.

– Нет, Гоша, я не о том. – Она покачала головой. Волосы при этом растрепались и легли по-новому, но все равно непринужденно. Так они были подстрижены. – Прелесть старых денег состоит в том, что это не просто деньги, а традиция. Это образ жизни, это старые вещи… Ты заметил, что у русских практически нет старых вещей? Всех этих прабабушкиных швейных машинок, столовых приборов, шкатулок, роялей… Да, традиции, именно традиции. А у наших все выбрасывалось, потому что ни в чем они не видели ценности.

Рояль, на котором играла прабабушка Федора, реквизировали для нужд революции в восемнадцатом году. Какая нужда обнаружилась у революции в рояле, неизвестно, но спорить было себе дороже. Фамильное серебро и драгоценности, которых, как прабабушка говорила, для человека прадедова ранга в семье было очень немного, реквизировали в девятнадцатом году, когда прадеда арестовали. Переживать об их потере никому в голову не пришло. Прадеда расстреляли, а его жена с новорожденным сыном пешком ушла из Москвы в деревню к няньке и тем спаслась. Уцелевшие мелочи – шкатулочки, рюмочки и какие-то тряпки с красивыми названиями «мантилья» и «горжетка» – женщины обменяли на продукты во время двух войн, потому что единственный в семье мужчина, дед, в Отечественную войну был на фронте, и хоть был он немаленьким опять же человеком, начальником медицинской службы армии, но занимался именно медицинской службой, а не обеспечением комфорта оставленной в Москве семьи.

«Дура!» – зло подумал Федор, глядя на Иннино лицо, которому она старательно придавала глубокомысленное выражение.

Он еле удержался, чтобы не произнести это вслух.

Георгий Николаевич, напротив, смотрел на свою молодую жену отнюдь не со злостью. Проще всего было думать, что он купил себе эту красивую женщину за свои нефтегазовые деньги. Но, может, и не купил. Может, это обоюдная страсть. С его стороны, судя по плотоядному взгляду, точно.

Он был в светлой рубашке с расстегнутым воротом и в ярко-голубых джинсах с дизайнерскими дырками над коленями. В его возрасте и при его комплекции это выглядело глупо.

«А костюм и галстук на нем будут как на корове седло», – вдруг подумал Федор.

Была в этом грузном человеке какая-то изначальная примитивность, и потому все на нем и все вокруг него выглядело неуместно, от дизайнерских джинсов до молодой жены.

– И что хорошего может получиться, если позволить такой стране свободу? – сказала Инна. – Начнут резать всех подряд. Десять лет назад уже попробовали – хватит. Ничего приличного здесь быть не может. Причины для этого метафизические, их не исправишь. Ценностей безусловных нет, вот в чем дело.

– Инусь, может, пойдем уже из этой парилки? – сказал Георгий Николаевич. – У меня по всем местам пот течет.

Сидеть в зимнем саду действительно было невыносимо. Конечно, растения, все эти цветы, лианы и причудливые деревья, выглядели замечательно, но они не только выглядели, а еще и благоухали, и источали влагу, и, казалось, полыхали жаром. Усадить здесь гостей могла только последняя показушница, каковой эта Инна и являлась. Федор думал о ней со все возрастающей злостью.

Гости потянулись к выходу из оранжереи вслед за поспешающим впереди хозяином.

– А вам, Федор, мое мнение неприятно.

Инна догнала его и тронула за плечо в дверях зимнего сада. Прикосновение было легким и многозначительным.

– Вам показалось. – Он повел плечом, избавляясь от ее прикосновения. – Мне ваше мнение безразлично.

– Что угодно, только не безразлично! – Ее глаза сверкнули. – Я видела, как вы на меня смотрели. А почему?

Он не ответил. Они вышли из сада в стеклянную галерею.

– Ин, виски где? – донесся из гостиной голос ее мужа.

– Сейчас скажу, чтобы принесли! – крикнула она и пошла на его голос.

Разговор с ней задержал Федора, и он оказался позади других.

За прозрачными стенами вихрился снег – начиналась метель.

– И все же, Федор?

Оказывается, Инна все-таки ожидала его в конце галереи. В гостиной уже звенели бокалы и жужжали разговоры. Инна стояла у самой двери, обойти ее было невозможно.

– Какого ответа вы от меня ожидаете? – с досадой проговорил Федор.

Досада его объяснялась в равной мере тем, что Инна его раздражала, и тем, что из-за ее идиотской настойчивости придется все-таки ей ответить. Этого ему не хотелось. Это было неуместно, так точнее.

– Что вы хотите от меня услышать? – повторил он. – Что у меня нет традиций и вещей? Это глупость.

– Почему же?

Она смотрела не отрываясь. Глаза влажно, как орхидеи, блестели в просветах непринужденной длинной челки.

– Потому что вещи и традиции – не одно и то же. У меня есть все, что за моей семьей стоит. – Это было сказано грамматически неясно. Как-то не по-русски. От языка отвык, что ли? – Это только вещи, только деньги, по-вашему? – Он заводился все больше и все больше ненавидел себя за это. – Кое-что и нам осталось, хоть рукой и не потрогать!

Все-таки хваленое самообладание ему изменило. И так некстати! Стало противно, как будто наелся тухлятины. Сам наелся, никто не заставлял.

– Извините, Инна, – сказал Федор. – У меня через час важная встреча. Я о ней чуть не забыл.

– Очень-очень важная? – усмехнулась она.

«Такая важная, что ты пренебрегаешь моим вниманием? – говорили ее откровенные глаза. – И решением моего мужа, брать или не брать тебя на работу?»

«Да пошла ты вместе со своим мужем! – подумал он. – Обойдусь без вашей работы».

Героем или хотя бы образчиком принципиальности он себя, разумеется, не чувствовал. Не эта работа, так другая найдется. Его поведение определяется сейчас квалификацией, а не принципиальностью и тем более не героизмом.

– До свидания, – сказал Федор. – Приятно было познакомиться.

Инна сделала шаг в сторону, давая ему пройти в гостиную. Но он повернул направо, в коридор, ведущий к выходу из дома. Он хорошо ориентировался даже в горах, не говоря об этом доме, пусть и очень замысловато выстроенном.

Пока длилась его приятная беседа с Инной, метель разгулялась в полную волю. Когда Федор вышел на крыльцо, ему показалось, что он хлебнул снега с первым же вздохом.

На Николину Гору он приехал на такси. Надо было вызвать его и на обратный путь, и заранее, но он этого не сделал – спешил поскорее избавиться от Инниного общества. А сейчас, если и вызвать, то когда оно приедет? Вот и бреди теперь сквозь метель, как малютка, который посинел и весь дрожал.

Заборы высились по краям дороги сплошной длинной стеной. Не улица дачная, а каньон реки Колорадо. Все-таки хорошо, что Кофельцы от всего этого как-то убереглись. Надолго ли только? Слишком много у всего этого наглой энергии, победительной уверенности в своем праве властвовать над чужими жизнями.

От всего этого он и уехал семь лет назад в Америку. В том числе и от этих жалких потуг на калифорнийские сцены. Правда, не только от чего-то, но и за чем-то он тогда уехал.

Теперь вернулся. А зачем?

Глава 18

Федором Ильичом его назвала Кирина бабушка. Она тогда не была еще бабушкой, потому что самой Киры на свете не было, она только сидела еще в животе у своей мамы Лены, очень молодой женщины, которая смотрела на своего мужа Леню наивным и нежным взглядом.

То есть, конечно, Федор всего этого не понимал. И тетя Лена для него была не молодая, а просто взрослая, и ее большого живота он не замечал.

Он и во взрослом возрасте мало замечал, как выглядят женщины – какие на них платья, похудели они или поправились, накрашены ли у них глаза и губы. Особенно трудно было замечать, что у какой-нибудь девушки новая прическа. Как только она, новая, появлялась у нее на голове, Федор сразу же забывал, какая была старая; ему казалось, что вот эта, которая сейчас, была и всегда. В семье любили рассказывать, как в десятом классе Федя заметил, что двоюродная сестра Наташа сделала новую прическу, только когда она подстриглась под ноль.

И вот, трехлетний, он сидел на лавочке возле дачного дома, а на дощатом столе перед лавочкой стояла корзина с крыжовником. Федина мама и Ангелина Константиновна Тенета брали из нее крыжовины, ножницами отрезали у них хвостики и бросали ягоды в большую эмалированную миску. Федя внимательно следил за этим странным занятием.

– Надо было сразу без хвостиков крыжовины срывать, – сказал он наконец.

Это было для него очевидно. И говорил он в три года уже хорошо, разборчиво, потому и сообщил свои соображения взрослым.

– Логично, – усмехнулась Ангелина Константиновна. И добавила, обращаясь к маме: – Серьезный юноша твой Федор Ильич. Нелегко ему в жизни придется.

– Почему нелегко? – удивилась мама.

– Моей невестке простительно такого не понимать, Маша, но не тебе. – Ангелина Константиновна пожала плечами. – По-твоему, в нашей жизни преобладает логика?

– По-моему, нет, – ответила мама, отрезая очередной крыжовниковый хвостик.

– Вот именно. В человеческом общежитье преобладает глупость, в лучшем случае бессмысленная импульсивность. Так что Федору Ильичу еще предстоит познать тщету своих логических усилий и горечь отторжения.

Такую мудреную фразу трехлетний Федор, разумеется, не запомнил, несмотря на все свои выдающиеся способности. И когда мама ему пересказала ее лет через десять, он только плечами пожал: в те годы у него еще не появились житейские наблюдения, которые сделали бы эту мысль понятной.

Собственно, они не появились и позже – в восемнадцать лет, в двадцать пять. Он жил так, как казалось ему правильным, и логику его поведения никто не оспаривал.

– Это из-за твоей внешности, Царь! – смеялась Саша Иваровская. – Только из-за нее, поверь. Когда люди видят перед собой такого вот сказочного персонажа, Финиста Ясна Сокола и князя Гвидона, им так и хочется во всем с ним соглашаться. А мне не хочется! – добавляла она.

Она придумала называть его Царем – вероятно, по сказочной ассоциации, – и все стали так его называть. Все почему-то были уверены, что Саша ему нравится. На самом же деле она просто приковывала к себе его внимание. У Федора не было других знакомых, тем более близких, как Саша, людей, которые были бы так очевидно, так ярко талантливы.

Существование таланта казалось ему самым большим чудом, которое вообще может существовать на свете. Талант был необъясним и неразложим на составляющие, хотя при этом состоял из неисчислимого множества каких-то прекрасных деталей.

У Врубеля была картина, на которой изображен был распятый Христос; Федор видел ее в одном из маминых альбомов. Все тело Христа состояло из множества филигранных бриллиантов. Каждая грань каждого из них была прописана, ее можно было рассмотреть, но чудо было не в каждой грани, а в их соединении – в радужном сиянии, которым благодаря им светилось тело Христа.

Как за единым сияющим чудом Федор и наблюдал за Сашей Иваровской, и слушал, как она поет. Ее голос переворачивал сердце.

Но чудо ведь не обязательно хочется потрогать руками или тем более присвоить лично себе. Саша существовала в кругу его внимания как некий сияющий объект. Ну и как родной человек, конечно. В этом смысле она мало отличалась от Киры или Любы, хотя те были просто девчонки, никакие не талантливые и не красавицы. Но это не имело значения – они были частью его самого, как родители, как дом и Кофельцы.

В детстве Федор жил в сознании того, что мир гармоничен так же, как его семья. А когда понял, что гармонии в мире маловато, это не стало для него ударом. В семье-то она оставалась, гармония, а значит, можно было не страдать из-за ее неполного присутствия в мире.

В родителях не было ни пошлости, ни житейской придавленности, ни карьеризма. Чтобы добиться существенного положения, отец не рвал на ходу подметки – работал по своим способностям и не терял лица, то есть делал то же, что делали все его предки, которых естественный для них образ жизни и работы рано или поздно приводил к руководящим должностям. Это не были какие-то очень высокие должности – для того чтобы их занять в советское время, надо было вступать в партию, а отец, опять-таки как и все его предки, делать этого не хотел. Но кому-то ведь надо было не просто числиться начальником, а руководить тем, что не может существовать без грамотного руководства, например, Боткинской больницей, и Илья Кириллович Кузнецов был именно таким человеком, который обеспечивал это грамотное руководство.

Папа познакомился с мамой в мединституте, они поженились на третьем курсе. У Кузнецовых принято было жениться рано и навсегда – папа всегда ссылался в этом смысле на чеховскую повесть, в которой старый профессор медицины говорил, ему не нравится в студентах, что они курят табак, употребляют спиртные напитки и поздно женятся.

Мама была педиатром и всегда работала, но при этом у Федора всегда же было ощущение, что она существует не в социуме, а в каком-то надмирном пространстве, в котором не имеют значения мелкие житейские дрязги, к каковым относятся в том числе и большие социальные потрясения. Мария Игнатьевна Кузнецова была вневременна, как героиня какого-нибудь английского романа, но при этом она была очень русская. Впоследствии Федор повидал разных женщин в разных странах, и многие из этих женщин были очень человечески хороши, но ни одна из них не была похожа на маму именно в смысле ее русской духовной основы, глубокой и такой же предельно естественной, какой была папина естественность в труде.

Его жизнь строилась по родительским лекалам, хотя он не стал врачом, как предполагалось, а поступил на математический факультет МГУ, потому что ему нравилась не медицина, а сложный мир формул и уравнений. Но общий тон его жизни, стиль, и даже не стиль, а строй был точно такой, как у всех Кузнецовых – ровный, размеренный, логичный. Естественный, а значит, единственно правильный; в этом Федор был уверен.

Перестройка и последовавший за ней слом привычной жизни не вызвал у него ни ужаса, ни даже неудовольствия, хотя уменьшение семейного благосостояния было очень заметным, потому что Илья Кириллович не считал возможным брать взятки у больных и дополнительные доходы были для него таким образом исключены.

– Он еще руку не набил, а уже цену себе набивает, – брезгливо говорил он о каком-то молодом хирурге.

А доходы основные сделались у него, хирурга более чем опытного, такими, что их и доходами было неприлично называть.

Тем не менее Федор не проклинал происходящее, потому что видел не только сами по себе перемены во всей их непоследовательности и хаотичности, но и картину в целом. В отличие от мамы, он разбирался в особенностях социума очень хорошо. И вот это его точное и цельное виденье картины позволяло ему понимать, что происходит смена общественного строя, что это не может произойти легко, потому что прежний строй был выморочным и держался на насилии, обмане и самообмане огромного количества людей, что сделало этих людей генетически инфантильными, а значит, взросление дастся им крайне тяжело.

Ему же происходящие перемены казались не столько тяжелыми, сколько чрезвычайно интересными. Хотя немалая часть людей, которых эти перемены вызвали к жизни и сделали ее хозяевами, не вызывали у Федора ничего, кроме брезгливости. Он этих скороспелых людей своими хозяевами отнюдь не считал, богатство их не вызывало у него уважения, и он предпочитал обходить таких людей – наглых, самоуверенных, беспринципных – стороной.

Но избегать их можно было только до тех пор, пока он оставался в границах деятельности, которую выбрал для себя по окончании школы, то есть в прежних временах. А во временах нынешних его обособленное существование не могло продлиться долго по простой причине: тесен стал для него абстрактный математический мир, тесен и неинтересен!

Федор видел, что современный мир преображают не математики, а экономисты, и его желание заняться экономикой было сродни желанию какого-нибудь молодого человека тридцатых годов поехать на большую стройку, чтобы жить большую жизнь. Впрочем, нет – в намерениях Федора не было недомыслия, которое являлось важнейшей составляющей энтузиазма молодых людей в советские годы. Он понимал, чего хочет и как этого достичь.

Когда он сказал родителям, что собирается учиться экономике в Гарварде или в Колумбийском университете, они несколько опешили. Это показалось им таким же малоосуществимым, как если бы сын заявил, что после аспирантуры матфака намерен стать космонавтом. Они не видели связи между математикой в МГУ и экономикой в Гарварде. А Федор видел.

– Но ведь в Гарварде, насколько я знаю, бесплатно не учат, – заметил отец.

– Сначала поеду в Прагу, – объяснил Федор. – Там международная школа, что-то вроде подготовительных курсов. Постараюсь поступить. Если через два года прилично закончу, могу выбрать любой американский университет и учиться бесплатно.

Что ж, родители привыкли, что его желания носят осознанный характер. Вряд ли они обрадовались предстоящему отъезду единственного сына даже в сравнительно близкую Прагу и уж тем более за океан, но, поразмыслив, вспомнили, что в семье Кузнецовых когда-то было принято учиться за границей. Это являлось такой же традицией, как ранняя и основательная женитьба, только традиция ранней женитьбы существовала всегда, а традиция заграничной учебы после революции прервалась. Но ведь это произошло не по их семейной вине. И вот теперь, выходит, еще одна традиция восстанавливается.

Илье Кирилловичу решение сына показалось тем более обоснованным, что и сам он к этому времени стал бывать в Европе – участвовать в медицинских конференциях, обмениваться опытом с коллегами, – и почувствовал все преимущества открытого мирового пространства.

Одним словом, план Федора получил полное семейное одобрение, и он стал готовиться к экзаменам в Пражскую международную экономическую школу. Это заняло все его внимание, на этом сосредоточились все его силы, и он предположить не мог, чтобы что-нибудь могло его от этого отвлечь.

Однако отвлекло. В его жизни появилась Варя.

Познакомились они просто: Федор шел с Малой Бронной в Ленинку, где ежедневно занимался, а Варя сидела в сквере в Малом Кисловском переулке и плакала.

Удивляться тому, что девушка сидит здесь в слезах, Федор не стал бы, потому что сквер этот был не просто сквер, а дворик театрального института, и он с детства наблюдал, как девушки, да, бывало, и парни, не прошедшие конкурс, рыдают на этих лавочках. Так что сам этот процесс не мог бы привлечь его внимание.

Но Варя… Она привлекла его внимание сразу. Он не понял даже, как она могла не привлечь внимание приемной комиссии, хотя и был этому обстоятельству очень рад.

Она плакала, и это была картина такого совершенства, которого Федору еще не приходилось видеть. Сначала он заметил ее лишь краем глаза, на ходу, но тут же остановился и стал смотреть не отрываясь. Удивительно, но он замечал в ней все, даже такие детали, которые обычно проходили мимо его внимания.

У нее была коса, длинная, словно изо льна сплетенная, и глаза синели, как васильки во ржи. Но дело было даже не в этих прекрасных чертах ее внешности, а в том, что вся она была – нежность и трепетность. В ней было то обаяние девичества, которое вызывает оторопь у всех мужчин.

Федор был мужчиной в высшей степени, естественно, что у него оторопь возникла тоже.

Он подошел к лавочке, на которой она сидела в одиночестве, и присел рядом. Вряд ли Варя его заметила. То есть он не знал еще в ту минуту, что она Варя, но уже через десять минут он знал про нее все. Что ей восемнадцать лет, что она приехала из города Обояни, это в Курской области, что актрисой хотела стать всю жизнь, и все говорили, что непременно станет, но вот как получилось, ее не приняли, сама виновата, плохо читала басню, но хоть и сама виновата, а обидно до слез!.. В подтверждение своих слов Варя немедленно заплакала снова; перерыв, который она сделала, чтобы рассказать все это Федору, оказался недолгим.

– Вы теперь обратно домой вернетесь, Варя? – спросил он.

– Да, – кивнула она. – Надо было сразу во все театральные институты пробовать, но я только сейчас узнала, что это можно, а теперь уже поздно еще куда-нибудь подавать. А может быть, я неталантливая, и мне вообще не надо больше пробовать, никогда…

– Вы в общежитии остановились? – уточнил он.

Варя кивнула.

– Может быть, задержитесь еще дня на два?

Он предполагал, что за два дня Варе станет понятно, может она жить дальше без него или нет. Про себя ему все было понятно уже сейчас.

Точно так же, как он перенял и усвоил семейную рассудительность, Федор усвоил также и то, что в любви рассудительность неуместна. И отношения с однокурсницей, которые длились долго, и другие, более краткие отношения с девушками возникали у него как порыв, мгновенно, и он никогда не размышлял, стоит ли их заводить. Правда, в душе он каждый раз чувствовал, что эти отношения не навсегда, что вот эта однокурсница Оля и вот та спортсменка Нина, с которой он познакомился на сборах – в школе, а потом в университете Федор занимался легкой атлетикой, – не являются для него тем, чем мама является для папы. Но это не значило, что своим чувствам не надо отдаваться, что надо дожидаться каких-то заведомо прочных чувств.

Увидев Варю, он почувствовал не только мгновенную к ней любовь, но и то, что любовь эта не мимолетна.

Уже потом, став его невестой, Варя сказала, что, наверное, тоже влюбилась в него с первого взгляда, только не поняла этого сразу, потому что взгляд ее был тогда затуманен слезами.

Двух дней для Федора оказалось даже слишком много. Он сделал ей предложение уже на следующий день, когда она пришла к нему на свидание в сад «Эрмитаж».

Они договорились встретиться утром. Федор не пошел в Ленинку. Он ждал Варю у белой беседки в глубине сада. Она пришла в белом платье с вязаными кружевами, какая-то воодушевленная, и сразу сообщила ему, что решила все-таки поступать в следующем году. Видимо, это решение ее успокоило: она уже не плакала, глаза светились одной только чистой радостью. А к вечеру, Федор сразу это заметил, они начали светиться еще и нежностью к нему…

Он посмотрел в эти ясные васильковые глаза и сказал:

– Варя, я тебя люблю. Выходи за меня замуж.

Она растерялась настолько, что чуть не заплакала снова. И опять-таки уже потом объяснила ему, что он казался ей таким взрослым, таким недосягаемым, она так робела его, что никак не ожидала от него этих слов.

– Ты меня не любишь? – спросил Федор.

Это было главное, что ему было необходимо понять. Все остальное вытекало из этого, и он искал первое звено в логической цепочке.

Варя смутилась так, что щеки залились алым.

– Люблю… – чуть слышно проговорила она.

– Ты веришь, что я тебя люблю?

– Да…

– Тогда будь моей женой, – повторил он.

Варя молчала, смотрела на него снизу вверх ясными своими глазами.

– Спасибо, – сказала она наконец. – Я не думала, что это может быть. – И поспешно добавила: – Я буду.

Ее слова светились такой же наивной чистотой, как и взгляд.

– Осенью я уезжаю в Прагу, – сказал Федор.

– Без меня? – расстроилась Варя.

Она правильно понимала суть событий и сразу обращала внимание именно на суть.

– С тобой, – сказал Федор.

Он тоже предпочитал обозначать самое существенное, и тоже сразу. Тогда Варя еще не считала, что это делает его похожим на робота.

Родителям Варя не то что понравилась или не понравилась – они просто одобрили его выбор. Федор и не сомневался, что так и будет.

Зато всем трем девчонкам она не понравилась категорически.

– По-моему, твоя ангельская птаха – никакая. Пресна, как аптечная вода, – заявила Александра.

– Федь, ну если она тебе нравится, то, конечно, ладно, – разрешила Кира. – Но мне кажется, васнецовской Аленушкой лучше любоваться в Третьяковке.

Люба ничего не сказала, но, Федор видел, только потому, что онемела от самого факта его женитьбы. Люба была в него влюблена с рождения, это все знали, и он тоже, но никто, включая его самого, не воспринимал ее влюбленность всерьез.

Саше он тогда сказал, что эпатаж ее не красит, Любе ничего не сказал, чтобы не расстроить ее еще больше, а Кире…

Кира позвонила, когда Федор подошел к автобусной остановке. К счастью, на Николиной Горе остались еще люди, которые пользовались общественным транспортом, поэтому отсюда можно было выбраться автобусом.

Он обрадовался, услышав в трубке Кирин голос: это был хороший противовес всему его сегодняшнему общению.

Федор не видел ее уже недели две, потому что, как только озаботился поисками работы, на него посыпалось множество предложений, и он проводил все дни во встречах с возможными работодателями.

– Ты что делаешь, Федор Ильич? – спросила Кира.

– Автобуса жду на Николиной Горе.

Он вкратце рассказал Кире, как провел сегодняшний день. Про влажный Иннин взгляд рассказывать, правда, не стал.

– Автобусом ездить на собеседования, претендуя на должность в топ-менеджменте, это как-то чересчур экстравагантно, ты не находишь? – заметила она. – Надо тебе машину купить.

– Надо, – согласился Федор. Он не понимал, зачем ему машина и зачем вообще все. Но что голос у Киры какой-то не такой, это он понял. И поинтересовался: – А ты почему такая подавленная?

– Я не… – начала было Кира, но тут же согласилась: – Да, Царь, дела довольно паршивые.

– То есть?

– Наши органы опеки – это что-то за гранью добра и зла. Смотрят на меня как на врага народа. Одна тетка мне говорит: знаете, сколько таких, как вы, детей усыновляют, а через год обратно в детдом сдают? Ну почему именно таких, как я, можешь ты мне сказать?

– Не могу, – ответил Федор.

– А другая вообще знаешь что мне заявила? – В Кирином голосе кипело возмущение. – Вы бы сначала мужа себе нашли, а потом на ребенка претендовали! В Штатах, я думаю, такого не услышишь.

– В Штатах на этот счет такая бюрократия, какая здесь не снилась, – возразил Федор. – Детей там, по-моему, только ленивый не усыновляет, и все равно – душу вытрясут, пока разрешат. Мою соседку в Нью-Джерси полгода муштровали, когда она девочку пятилетнюю решила взять. На курсы ходила, психолог с ней работал, дома проверок сто перебывало. Заставили все дверные ручки в доме поменять.

– Почему? – не поняла Кира.

– Потому что они на взрослый рост были сделаны. Ребенок не мог до них дотянуться, это нарушает его права.

– Это, между прочим, разумно, – хмыкнула Кира. – А заставлять меня выходить замуж, это просто хамство.

– Но они же не заставляют.

– Но и Тишку усыновить не дают.

– Может, проще опеку оформить?

– Да я все пробую, – вздохнула Кира. – Но и с опекой ничего не выходит. Он же богатый наследник, все, видно, считают, что я за его деньгами охочусь. Да еще мамаша эта мутная. Говорят: а вдруг она на восстановление родительских прав подаст? Может, и правда подаст… – Голос у Киры стал совсем унылый. – Я, знаешь, Царь, каждый день домой возвращаюсь и думаю, что именно сегодня придут и его у меня отберут.

– Домой – это куда?

– В ту квартиру на Трехпрудном, которую Витя снимал.

– Почему туда? – удивился Федор.

– Я бы Тишку, конечно, к себе перевезла, но, знаешь, как-то боюсь его дергать. Он ко мне только-только привык и мало ли как отнесется, если я его на новое место начну перетаскивать…

– Кирка, – улыбнулся Федор, – не преувеличивай. Ты еще ручки дверные поменяй! Тихон обычный парень, что думаешь, то ему и говори.

– Я думаю, что его у меня отберут.

В ее голосе послышалось такое отчаяние, что у Федора сердце сжалось.

– Ты сейчас где? – спросил он.

– С работы еду. На Трехпрудный.

– Можно мне тоже приехать?

– Ой, Федь, конечно! Приезжай, поужинаем.

Она так обрадовалась, что это чувствовалось даже на телефонном расстоянии. Жалость сменилась в его сердце счастьем. Почему – непонятно. Хотя понятно, конечно…

Не срасталось его настоящее с прошлым, никак не срасталось. Это приводило его в уныние, которое вообще-то совсем не было ему свойственно, и будущее представлялось поэтому бессмысленным.

Он вернулся в жизнь, которая была его прошлым, и эта жизнь никак не хотела становиться его настоящим, вот что. Отвык он от этой жизни, что ли? В чем бы ни была причина, а всё, что окружало его теперь, казалось ему чужим и чуждым, и все, кто его окружали, тоже.

Все, кроме Киры и этого ее неожиданного мальчика. Такой вот парадокс.

Может и парадокс, а сердце заливается счастьем. Эту волну счастья Федор и почувствовал, когда услышал в Кирином голосе радость от того, что он собирается к ним приехать.

– Мы тебя ждем, – сказала она.

Слова эти были так просты, что он даже не понял, почему они звучат в его сознании так долго – когда и разговор давно был окончен, и автобус нырнул в метельную февральскую мглу, и поплыли за окном равнодушные родные снега.

Глава 19

По лестничной площадке разносился запах тушеных баклажанов. Еще пахло болгарским перцем, помидорами и кинзой. Это было удивительно: неужели такой запах не мог исходить от еды, заказанной в ресторане? Кирка ничего готовить не умела, это Федор точно знал.

Люба всегда ей говорила:

– Ты когда хлеб начинаешь резать, над тобой рыдать хочется.

У Федора это, правда, никаких рыданий не вызывало. Ну, не умеет и не умеет. А кто-то умеет, и что это значит? Ничего.

Он вспомнил, как в день стипендии покупал большую связку бананов в лавочке, которую держал неподалеку от университета веселый пуэрториканец. Бананы были дешевы, а главное, их не надо было готовить; в этом было их достоинство. Потом приехала Варя, и обеды приобрели домашний вид.

Федор отогнал от себя неприятные мысли.

«Наверное, Нора здесь», – подумал он.

Но ужином занималась все-таки Кира.

Тихон, открывший Федору дверь, проводил его в кухню со словами:

– Хотите на Киру посмотреть? Очень смешная.

Она стояла у плиты и, помешивая ложкой в сотейнике, сверяла свои действия с кулинарной книгой. Она была так погружена в это занятие, что и не заметила Федора, и даже не услышала.

Ничего смешного он в ней не увидел. Ее сосредоточенность выглядела трогательно. Так он подумал и сразу же смутился: в его голове не было таких слов, и откуда они вдруг взялись?

Она смотрела в книгу, разноцветные кудряшки – разве они были раньше, что-то он не замечал – сияли так, будто не голая, без абажура лампочка их освещала, а дворцовая люстра, и вся она, Кира, была похожа на героиню забытой детской книжки.

Она подняла глаза от книги, увидела Федора, и лицо ее осветилось счастьем. Это был очень сильный свет, куда лампочке!

– Федор Ильич, – сказала она, – мы по тебе ужасно соскучились.

Он не усомнился – Кира с детства говорила что думала. Он всегда считал, что это называется прямолинейностью, а сейчас вдруг понял, что – прямодушием. От того, что он долго не жил в среде русских слов, они промылись в его сознании, приобрели новый смысл.

– Будем есть аджаб-сандал, – сказала она. – Овощное рагу по-армянски. Или по-азербайджански, в разных книгах по-разному пишут.

– Ты теперь каждый день такое выстряпываешь? – поинтересовался Федор.

– У Тишки оказался утонченный вкус. А мне что? Мне интересно.

Она проговорила это с некоторым смущением. Она переменилась за две недели, что он ее не видел. Из-за того что готовкой увлеклась, что ли?

– Через десять минут будет готово. Можешь пока с Тишкой поболтать, – предложила Кира.

Федору совсем не хотелось болтать. Он с удовольствием уселся бы просто за стол, без еды, сидел бы в этом сказочном свете, который каким-то неведомым образом льется от голой лампочки, и не произносил бы ни звука, только смотрел бы, как Кира мешает ложкой в кастрюле.

Но сказать об этом ему показалось неловким. Тем более что она сообщила, понизив голос:

– Может, он тебе свои записи покажет. Ты попроси. Я случайно тетрадку увидела, когда он в школе был. По-моему, это очень серьезно.

– Это ты слишком серьезно ко всему относишься, – заметил Федор.

– И ничего не слишком! Я ведь боялась: почему он замкнутый такой? Мамаша его говорила, асоциальный. А он думает все время, понимаешь? Оказывается, еще и записывает. Может, Достоевский будет!

Была насмешливая, вечно иронизировала, и вдруг такие наивные нотки в голосе, и смотрит так… Непонятно!

– Ладно, – сказал Федор. – Пойду пообщаюсь с гением.

– Ты смотри не насмешничай! – напутствовала Кира. – Он ранимый.

Федор еле сдержал улыбку. Он проще относился к таким вещам.

Тихон сидел за компьютером и уничтожал монстров. Он делал это с явным увлечением. Слабо верилось, что это будущий Достоевский.

– Ну что, скоро? – спросил он не оборачиваясь. – У меня уже все слюни вытекли.

– Кира никогда раньше не готовила, – сказал Федор.

– Ну да? А вкусно получается.

– Потому что для тебя.

Тихон отвлекся от недобитого монстра.

– Я знаю, – словно бы нехотя произнес он.

– Безрадостно говоришь, – заметил Федор.

– Ну… Стыдно же.

– Что она тебя любит?

– Что я на нее орал.

Некоторый элемент неожиданности в его мышлении присутствовал. Его мысль не стояла на месте, а двигалась, и направление ее было непредсказуемым.

– Она боится, что меня в детдом заберут, – сказал Тихон. – А чего бояться? Я все равно оттуда убегу и к ней вернусь.

Мужество так отчетливо проглядывало сквозь естественную детскость его слов, что Федор посмотрел на него с уважением.

– Думаю, до этого не дойдет, – сказал он.

– Все-таки они гады, – зло процедил Тихон.

– Кто?

– Ну, эти, которые ей не разрешают, чтобы я у нее жил. Она из-за этого такая несчастная, что я их убил бы.

– Убивать, надеюсь, не понадобится, – сказал Федор. – Подожди, я к этому делу тоже подключусь. А то упустил из внимания.

– Я думал, таких не бывает, как она, – задумчиво проговорил Тихон. – То-то отец с ней…

Как и тогда, после полета на шаре, Федор почувствовал, что разговор об этом ему неприятен. Видимо, из-за того, что не вызывал приязни Тихонов отец. Был он, похоже, существом грубым, и не хотелось, чтобы он даже в мыслях соотносился с Кирой. Не в мыслях – тем более.

Ему захотелось перевести разговор на другое, и он чуть не спросил: «Говорят, ты пишешь что-то?»

Но тут же понял, что спросить об этом не может, и как раз по той причине, которую с такой наивностью назвала Кира: боится ранить мальчишку лобовым вопросом.

Любовь ставит границы прямолинейности – вот что, оказывается. Он не знал.

«Лучше Киру потом расспрошу, что там у него в тетрадках, – подумал Федор. – А его – в другой раз».

Это «потом», когда он станет о чем-то расспрашивать Киру, осветило его будущее, как веселый фонарик. Такого света Федор тщетно ожидал, когда выбирал себе работу. Надо же – непонятно, откуда что приходит!

– Пойдем, Тиш, – сказал он. – А то глаза у тебя горят голодным пламенем.

– Да ладно! – улыбнулся тот. – Пожрать – это так… Даже не на втором месте.

Глава 20

Завтра первым уроком стояла геометрия, и Кира отправила Тихона спать ровно в девять вечера. Удивительно, но он подчинился безропотно.

– У него по геометрии тройки, – сказала она, когда Тихон ушел. – А я ему даже помочь не могу, потому что у меня с пространственным мышлением плохо, ты же знаешь.

Это Федор знал, конечно. Он вообще-то думал, что знает про нее все, но сегодня то и дело обнаруживалось, что это не так. Хотя ничего особенного как будто бы не происходило. С внешней точки зрения аджаб-сандал был самой большой сегодняшней новостью о Кире.

– А что же ты мне не говорила про его геометрию? – с упреком спросил Федор. – Я бы ему давно уже объяснил.

– Да ну! Зачем из-за ерунды тебя беспокоить? Ты же работу ищешь.

Ему как раз поиски работы показались в этот момент ерундой. По сравнению с ее волнением по поводу геометрии.

– Я на курицу похожа? – вздохнула Кира.

– Разве? – удивился он.

– Я сама за собой теперь это замечаю, – улыбнулась она. – Ну и наплевать! Мне когда-то одна знакомая говорила, что когда родишь, то мироощущение меняется в правильную сторону. Но ведь я его не родила.

Последнюю фразу она произнесла с недоумением. Кажется, ей уже не верилось, что она не родила Тихона. Федор поймал себя на том, что ему в это не верится тоже.

– Я его так и не спросил про тетрадь, – сказал он. – Что там все-таки было?

– Я не все прочитала. Но была, например, такая запись – как он пытался соединить одинаковые полюса двух магнитов. Они не соединялись, хотя он сдвигал их изо всех сил.

– Конечно, не соединялись, – улыбнулся Федор. – Ну и что?

– А то, что в качестве вывода он пишет: я тогда понял, что в мире все по-другому, он устроен иначе, чем я думал, и это относится ко всему. Вот как!

«Да, насчет его мышления я не ошибся, – подумал Федор. – Как там с Достоевским получится, неизвестно, но парадоксальность есть».

Но подумал он об этом рассеянно, лишь краем сознания. Он смотрел на Киру, и то, что происходило с ним при этом, удивляло его все больше. Дело было, конечно, в том, что она стала другая и новая.

– Он как-то оттаивает, знаешь, – сказала Кира. – О Финляндии уже плохого не говорит. В социальном приюте, как я понимаю, с ними в общем-то толково занимались, хотя приятного все равно мало, конечно… И к отцу больше злобы нет! – добавила она. – Я знала, что так и будет. Не верю я, чтобы Витя мог над ребенком издеваться или что-то подобное. Витя просто не умел с ним… Он в работе все умел, а в жизни был растерянный, одинокий, ничего не умеющий человек. Я это только теперь понимаю.

Опять этот Витя!.. Федор поморщился. Неприятно было сознавать, что Кира думает о нем.

– Ты теперь все время здесь живешь? – спросил он, чтобы перевести разговор на другое.

– Ага, – кивнула Кира. – Боюсь что-нибудь менять. Трусливая стала, да?

– Нет.

«Хорошая», – хотел добавить он.

Но промолчал. Он не понимал, что происходит. Сидит она перед ним, взволнованная, и глаза блестят растерянно, и лицо от этой растерянности бледное, и колечки разноцветные вьются на лбу, как… Он не знал, с чем сравнить эти колечки. Он и думать не мог, что когда-нибудь ему понадобятся такие сравнения.

– Федь, – вдруг сказала Кира, – а почему же ты сейчас насовсем приехал? Варя ведь в Америке будет рожать, ты сам говорил. Ты же сначала к ней вернешься, а сюда – потом, уже все вместе?

Эти слова охладили его, как ушат колодезной воды. Он не знал, что на них ответить.

– Да, – сказал он. – Конечно.

Кира отвела глаза. Что-то не то между ними. Неловкость? Или недостаточность? Да, недостаточность – точное слово.

– Еще аджаб-сандала хочешь? – спросила Кира.

И сразу же покраснела. Наверное, подумала, что сказала не то. Не о том.

– Нет, спасибо. Я сыт.

Он повертел в руках вилку, оставшуюся на столе. Положил вилку, взял коробочку с нитками и иголками. Коробочка была картонная, из отеля. Он ее положил тоже. На столе лежали еще какие-то случайные предметы. Книжка.

Федор придвинул к себе книжку – это была история Древнего Рима, не учебник, а так.

– Это я для Тишки взяла, – сказала Кира. – Ему по древнеримскому быту доклад задали.

Федор открыл книгу, пробежал глазами по странице, усмехнулся.

– Что ты смеешься? – спросила она.

– Да вот. – Он прочитал: – «Чтобы выглядеть более соблазнительными в глазах мужей и любовников, знатные римлянки припудривали соски золотой пудрой».

– Ну да! – ахнула Кира. – А мне в библиотеке сказали, для школьного доклада подойдет.

Она вскочила и у Федора из-за плеча тоже заглянула в книгу.

– Да, правда. Про золотую пудру на груди, – сказала она.

– А ты думала, я тебя обманываю?

Он повернул голову и снизу заглянул ей в глаза.

– Нет.

От того, что они смотрели друг на друга так близко, от того, что этот взгляд предваряли слова про золотую пудру на голой груди, – тяга, которую он весь вечер чувствовал к ней, стала очень сильной. Бесстыдно сильной.

Но она не могла больше длиться вот так, эта тяга. Он должен был сделать следующий шаг. А он не чувствовал за собой права его сделать.

– Я пойду, Кира, – сказал Федор. – Тебе завтра тоже рано вставать.

Она замерла у его плеча. Потом шагнула назад, давая ему встать. Он встал и пошел к выходу из кухни. Она молчала. Он чувствовал себя то ли подлецом, то ли придурком, то ли тем и другим вместе. Но что с этим делать, не знал. Видно, ничего не поделаешь.

– Я сам открою, – сказал Федор, заметив, что Кира сделала движение, чтобы идти за ним в коридор. – Спокойной ночи.

Она осталась на кухне, а он, не глядя на нее, вышел в прихожую, оттуда, одевшись, на лестницу, оттуда на улицу… И поскорее!

Глава 21

«Я сам не понял, как это началось. С чего это вдруг началось? С золотой пудры? Или раньше?»

Федор шел по Трехпрудному переулку к Патриаршим быстро, словно от кого-то убегая. Он и убегал, конечно – от себя. Пошлость этих слов, даже мысленно произнесенных, заставила его поморщиться.

Заметенный снегом Трехпрудный был совсем не похож на болота Нового Орлеана, на простор-ные, пышущие жаром степи Техаса, и огни московских домов ничем не напоминали огни нефтяных вышек в Мексиканском заливе. Но вот это ощущение бегства, бессмысленного, не имеющего направления, лихорадочного движения, – оно повторялось, и сейчас Федор ненавидел себя за него так же, как в тот день, когда предпринял его впервые.

Он заставил себя остановиться. Сел на постамент памятника Крылову возле «Слона и Моськи».

На Патриарших происходило гулянье и, кажется, не обычное, ежевечернее, а какое-то особенное. Людей было много, играла музыка. Пруд был расчищен от снега и ярко освещен, а подо льдом видны были огромные яркие картины. Конькобежцы скользили прямо по ним. Не по ним, а по льду, конечно, но выглядело это фантасмагорически и еще больше будоражило его потрясенное сознание.

Он смотрел на эти картины во льду, на круженье людей над ними, и память возвращала его к тому, что было причиной его смятения. Не к Кире, нет, с ней не смятение было связано, а совсем другое.

К Варе возвращала его память, и не к ней даже, а к тому, как она приковала его к прошлому. Он и не предполагал, что так прочно.

В Нью-Йорке жить им с Варей стало легче, чем в Праге. Во всяком случае, Федор полагал, что если больше денег, то и жизнь легче, а стипендия в Нью-Йорке у него стала повыше, да и подработки сразу появились. Ему, правда, было здесь не легче, а труднее, потому что учеба в Колумбийском университете требовала от него все больших и больших усилий. Но усилия – это его личное дело, а в целом им, семье, жить стало легче безусловно.

Варя была с ним согласна. Ей вообще понравился Нью-Йорк. Федор прилетел туда сначала один, чтобы немного наладить жизнь, а она – потом.

– Прага все-таки маленькая, – сказала Варя, когда Федор встретил ее в аэропорту Кеннеди. – А здесь – посмотри!

Небоскребы Манхэттена высились вдалеке, в дымке за летным полем.

– Я всегда хотела жить в большом-большом городе! – Варины милые глаза сверкали. – Потому и в Москву приехала. А Нью-Йорк ведь еще больше, чем Москва.

Федор не очень понимал, зачем говорить очевидное, но Варя счастлива, и пусть говорит, что хочет.

Он быстро к ней привык. Наверное, так и должно быть? Люди и должны привыкать друг к другу, раз они живут вместе. У его родителей это было так, и он был уверен, что это правильно.

Вероятно, Варя тоже так думала, потому что всегда была оживленной и счастливой, и в Праге, и в Нью-Йорке тоже. Она собиралась поступать в киношколу, ходила на какие-то занятия в театральную студию в Гринвич-Виллидж, покупала книжки про кино… Потом почему-то перестала. Федор спросил было, что произошло, но она ответила с неожиданной резкостью:

– Какая тебе разница? Артисткой быть я больше не собираюсь. Это в прошлом.

Надо было, наверное, все же выспросить у нее, в чем дело, но Федор рассудил, что ему, например, было бы неприятно, если бы кто бы то ни было взялся выведывать у него то, о чем он сам говорить не хочет. И чем Варя от него отличается?

Конечно, он видел, что Варя отличается от него сильно. К тому времени, когда Федор написал и защитил диссертацию, он понимал это уже очень ясно.

Варя была сентиментальна, а он считал, что сентиментальность и способность к сильным чувствам – это разные вещи, и любое проявление сентиментальности вызывало у него неловкость. Варя не читала почти ни одной книги из тех, которые он прочел в детстве. Варя любила шумные компании, а он предпочитал работу.

Но все это не казалось Федору чем-то значительным. Люди ведь женятся, живут вместе, рожают общих детей не потому, что они одинаковые, а по другой, решающей причине. Отношения со временем меняются, а эта трудноопределимая, но решающая причина – остается.

У него, во всяком случае, это так. У Вари, наверное, тоже, раз она с ним уже семь лет. И раз она…

Что она беременна, Федор узнал случайно. То есть не узнал, а заметил.

Обычно Варя ложилась спать часа на три раньше, чем он. Ему не хватало для работы светового дня, с этим ничего нельзя было поделать. И во время учебы не хватало, потому что учеба, по сути, была уже работой, и тем более после окончания, когда появилась своя консалтинговая фирма. К такому рабочему дню Федор привык. Да в Америке и все так работали.

Немцы, с которыми он подружился во время учебы, сбежали сразу по ее окончании к себе в Дюссельдорф, сказав:

– Знаешь, Тэд, столько вкалывать могут только американцы. А мы хотим не только работать, но и жить.

А Федору вовсе не казалось, будто он не живет. Работа открывала перед ним такое разнообразное, такое широкое поле, которое он и на четверть еще не освоил. Ему хотелось понять, какие экономические законы значимы в развитии мира, какие шестеренки и приводные ремни заставляют крутиться огромное мировое хозяйство, и азарт, который он испытывал, предугадывая, как это хозяйство будет работать, то есть как люди будут жить, – этот азарт с лихвой окупал даже физическую усталость. Усталость, в конце концов, отлично снималась альпинизмом. Это было его американское увлечение, и он считал, что правильно нашел его для себя.

К тому же они купили дом в Нью-Джерси, и это принесло ему радость. Федор с детства привык чередовать жизнь в большом городе с жизнью на природе и в Америке больше всего тосковал по Кофельцам. Он с удивлением понял это однажды и сразу предложил Варе перебраться в Нью-Джерси – по сути, в пригород Нью-Йорка.

Она к тому времени давно уже забросила свои артистические опыты и окончила курсы ландшафтного дизайна. Федору казалось, что заниматься этим за городом ей будет куда удобнее, чем на Манхэттене. В случае необходимости доехать до Нью-Йорка на машине, которую он подарил ей со своего первого большого гонорара и которую она отлично водила, не составляло труда. В общем, в свой дом они перебрались к обоюдному удовольствию. Так ему казалось.

Поскольку его работа заключалась главным образом в сборе и анализе информации, некоторую ее часть он мог делать не в офисе, а на веранде загородного дома. Так он и делал теперь вечерами с ранней весны до поздней осени.

Из своего кабинета на веранду Федор обычно перебирался, когда Варя уходила в спальню. Мерцал экран компьютера, мерцали звезды над головой, таблицы на экране необъяснимым, но очевидным образом являлись частью мироздания, жили по общим для всего живого законам, и тоска по дому, которая вспыхивала у Федора в сердце, была в такое время почти неощутима.

Он оглянулся на окно спальни и подумал, что надо зайти к Варе, пока она не уснула.

После семи лет супружества они были по-прежнему привлекательны друг для друга. Вот сейчас он хочет ее, и она его тоже хочет, наверное.

Варя была уже в постели. Косу она переплела по-ночному – волосы лежали на щеках двумя светлыми волнами. Федору это очень нравилось.

Он сел на край кровати, наклонился, поцеловал жену. Желание его стало сильнее. Варя была укрыта – Федор откинул одеяло.

– А сорочка зачем? – удивленно спросил он.

Варя всегда спала голая. Говорила, что ей это удобно.

– Так.

Она пожала плечами и снова потянула одеяло к себе на живот. Он с недоумением проследил за этим неожиданным жестом… И недоумение его перешло в сильнейшее изумление.

Его жена лежала на спине, а живот округло возвышался над нею.

– Варя… – пробормотал Федор. – А… что это такое?..

Она молчала. Смотрела в сторону. Он не понимал, почему она так молчит. Он чувствовал, как особенное, никогда им прежде не испытанное волнение поднимается от сердца к горлу.

Это что же значит… ребенок?!

– Ведь это ребенок, Варя… – Федор судорожно сглотнул. – Почему же ты мне раньше не сказала?

Теперь он уже понимал, что это за волнение такое незнакомое. Счастье это было, самое обыкновенное счастье! А незнакомое потому, что такого сильного, такого всепоглощающего счастья он не испытывал никогда. Да что там не испытывал, он не предполагал даже, что такое счастье вообще бывает на свете!

– Варя! – повторил Федор.

И ничего больше не смог сказать. Боялся, что разрыдается, сам как ребенок. Она еще испугается, пожалуй!

– Что – Варя? – Она перестала тянуть одеяло к себе на живот и посмотрела на Федора с неожиданным вызовом. – Странно, что ты это вообще заметил!

– Я… – Он как-то засуетился, руки задрожали. – Я, конечно, полный идиот, но… Что ж ты мне не сказала все-таки?

Она помолчала, глядя в сторону. Потом втянула в себя воздух, как будто собиралась нырять, и сказала:

– Ладно, все равно пришлось бы. Не сказала потому, что ты к этому ребенку не имеешь никакого отношения.

Удар дубиной по голове привел бы его в меньшую оторопь.

– Почему? – только и смог он выговорить.

Более глупый вопрос трудно было придумать.

– А ты не понимаешь? Потому что я беременна не от тебя.

Федор потер лоб. Почувствовал холод у себя под рукой. Дрожь пробежала по всему телу. Он не понимал, что происходит.

«Почему она говорит с такой ненавистью ко мне? – мелькнуло у него в голове. – Если она с кем-то спала, то разве я в этом виноват?»

– Почему ты с такой ненавистью мне это говоришь? – вслух произнес он. – Разве я в этом виноват?

– Да! – Варя села на кровати так резко, что он даже испугался. Все-таки живот… – Да! – повторила она. – Ты в этом виноват! Ты живешь как робот, неужели сам не замечаешь? Я вчера специально засекла время – ты сидел за компьютером восемнадцать часов. Восемнадцать! Может живой человек столько сидеть? По-моему, не может.

– Я не сидел, – глухо проговорил он. – Это была работа.

– Можно подумать, она на тебя с неба свалилась, такая работа! Ты сам ее выбрал из всех возможных. Потому что она тебе соответствует. Люди сначала думают, как они хотят жить, а потом уже и работу под это подбирают. Скажешь, не так?

– Не скажу.

Он наконец поднялся с кровати, отошел в угол комнаты. Варя тоже вскочила. Она ходила по комнате быстро, нервно. Когда она стояла, живот выглядел не особенно большим.

«Когда же это случилось? – подумал Федор. – Когда я в Аппалачи ездил. Полгода назад. Значит, давно решила рожать. Не моего ребенка».

Он не то что успокоился, но мозг его наконец включился в происходящее.

– Если бы я знала тебя с детства, как эти твои Киры, Саши и Любаши, то ни за что не вышла бы за тебя! – выкрикнула Варя. – Да уже одно то, что тебя с пеленок по имени-отчеству называют… Мне это казалось просто шуткой, а это ведь невыносимо! Не человек, а часовой механизм. Я больше так не могу. – Она наконец перестала бегать по комнате. Стояла, глядя Федору в глаза и выставив живот перед собою с тем же вызовом, с каким бросала все эти убийственные слова. – Я пыталась забыть, что я такое, пыталась приучить себя к такой жизни, которая подходит для тебя, ко всем этим цветочкам-листочкам, от мечты своей отказалась…

– Варя, что ты несешь? – поморщился он. – Кто тебя просил отказываться от мечты? Я тебе что, запрещал поступать в киношколу?

– Ты!.. Как будто дело в том, запрещал или нет!..

Она выкрикивала обрывисто и бессмысленно. В конце концов, она беременна. От женщин в таком положении не стоит требовать логики, это Федор знал. А ей, получается, логика и без беременности претила. Во всяком случае, его логика.

– А в чем тогда дело? – спросил он.

Ему необходимо было это понять, и вряд ли кто-нибудь, кроме нее, сможет ему это объяснить.

– О господи!.. – простонала Варя. – Тебе, может, письменно все изложить? По пунктам? С тебя станется! Ты же среди каких-то мертвых слов живешь. Консалтинг! – с невыразимым отвращением произнесла она. – Менеджмент! Что там еще?

– Это обычные слова. – Он пожал плечами. – Они значат ровно то, что значат.

– Да. – Варя села на кровать. Голос у нее стал спокойным. – Действительно, что это я? Извини, это просто гормональная истерика. А дело в том, что с тобой скучно. Непереносимо скучно. Я, наверное, должна была раньше это понять, но мы переезжали, у меня было множество новых впечатлений, я была ими поглощена и ничего не сознавала.

«Почему она казалась мне наивной? – глядя на нее, подумал Федор. – Она вполне здравая. Говорит внятно. Просто глаза голубые, и коса эта… А оценивает меня жестко, но правильно».

– Вот тебе этот дом нравится, – сказала Варя. – А я его ненавижу. Как можно жить в этой дыре, чем здесь заниматься? Выть же хочется от тоски. А тебе хоть бы что. По горам попутешествовал и опять в таблицы свои уткнулся, и доволен, и счастлив.

Она заводилась снова. Видимо, в самом деле гормоны. Федор чуть не напомнил, что они и вместе тоже путешествовали, всего три месяца назад – на Гавайи. Но вспомнил, что во время этого путешествия она была уже беременна от другого человека, и напоминать не стал. Зачем напоминать об этом ей, когда самому хочется забыть?

«Я не смогу об этом забыть», – холодно, как о ком-то постороннем, подумал Федор.

Их разговор еще длился, а он уже знал, что не забудет сказанного Варей никогда. Ее слова горели на его щеках, как пощечины. И если отрешиться от тона этих слов, то следовало признать, что он их заслужил.

– Ты даже не спрашиваешь, от кого у меня ребенок, – сказала Варя. – А любой мужчина, да любой живой человек спросил бы! Хотя бы из любопытства.

У него было другое мнение на этот счет. Но излагать его Варе он не стал.

– От актера, – не дождавшись его вопроса, сказала она. – От пустейшего в твоем понимании человека.

– С чего ты взяла, что в моем понимании? – Он пожал плечами. – Я его даже не знаю.

– Такое самообладание, как у тебя, просто бесчеловечно! – воскликнула Варя. И добавила: – Впрочем, как и все остальное в тебе.

На самообладание он действительно не жаловался. Но сейчас дело было не в его самообладании, а в том, что все это свалилось на него слишком неожиданно. Какое угодно событие, несчастье мог он предположить в своей жизни, только не это. Но, вероятно, такие вещи и происходят лишь неожиданно. Наверное, к ним надо быть готовым. Во всяком случае, таким людям, как он. Которых с пеленок называют по имени-отчеству.

– Я хотел бы знать, что ты собираешься делать, – сказал Федор.

– Не удивлюсь, если ты предложишь мне помощь, – усмехнулась Варя. – Ты обожаешь чувствовать себя надеждой и опорой. Верховным божеством. Ты этим просто упиваешься.

Может, его самообладание и выглядело бесчеловечным, но оно было на исходе.

– Мой адвокат тебе позвонит, – чувствуя себя персонажем плохого фильма, сказал Федор. – Реши с ним, пожалуйста, все вопросы по разводу.

Он вышел на веранду. Звезды светили по-прежнему. От того, что он случайно дотронулся до своего стола, экран компьютера засветился тоже.

Никогда в жизни не чувствовал он такого огромного, неизбывного своего одиночества.

Глава 22

Кира не понимала, когда это произошло.

Федор Ильич сказал по телефону, что придет, она обрадовалась, стала готовить аджаб-сандал, потом рассказывала ему про Тишку… Все было так же, как месяц назад, и два месяца назад, и три.

И вдруг все переменилось. Ей показалось, что она стоит на голове. Только это, наверное, могло бы изменить ее взгляд так сильно.

Она смотрела на Федора, и он был совсем другой. Он был не такой, каким всегда бывал с нею. Или это она увидела его другим, вот так, вдруг?

«Это с книжки началось, – по неискоренимой своей привычке все анализировать подумала Кира. – Хорошо, что Тишке не успела ее дать. Знатный бы доклад получился! Про соски, припудренные золотой пудрой для соблазнения мужей и любовников».

Неужели слова, обычные книжные слова привели ее в такое возбуждение? Да, слова всегда имели над нею власть.

Но стоило ей подумать об этом, как весь он встал у нее перед глазами, и слов было не нужно. Федор вызывал в ее душе смятение, а никакие не слова. Скрывать это от себя было бессмысленно и неприлично.

Чего угодно могла Кира ожидать, только не этого. Она знала его столько лет, что для такой полной перемены отношений в их жизнь должно было вмешаться что-то более значительное, чем самые бесстыдные и жаркие слова на свете.

Чтобы успокоиться, она попыталась вспомнить его таким, каким всегда и знала. Ей нужно было какое-нибудь детское воспоминание. Но ничего детского не вспомнилось, а вспомнилась его свадьба.

Гулянка была уже на излете, и «горько» закричали неизвестно в который раз – «на посошок». Но Федор поцеловал Варю точно так же, как и в самом начале свадебного торжества. Кажется, он и не слышал всех этих криков, а вот именно что просто поцеловал свою молодую жену и потом ласково провел ладонью по ее раскрасневшейся щеке, задержал руку у краешка ее губ.

Рука у него была очень красивая, с длинными пальцами, но широкая и тяжелая, и в обрамлении этой тяжести, мужской этой силы особенно заметна была нежность прикосновения.

Все это встало у Киры перед глазами будто нарочно, чтобы ее отрезвить – напомнить, что имеется у него жена, которая вот-вот должна родить. Но вместо отрезвления эта картинка из памяти сыграла совсем другую роль…

Кира даже зажмурилась, так ясно стояла у нее перед глазами его рука со всей ее ласковой силой. Как будто и не было всего остального – молодой жены, поцелуя под крики «горько».

Точно так же лежали его руки сегодня на столе, а когда он взял игольницу и книгу, то Кира подумала, что если бы он сейчас взял не книгу, а ее руку, то она умерла бы от счастья.

О господи! Она зажмурилась, потерла виски. Наваждение какое-то!

Она вышла из кухни, прошла по длинному коридору к Тишкиной комнате. Квартира была такая же большая, как и неуютная. Театр можно разместить в такой квартире, со всеми мастерскими и гримерками, а жить нельзя.

Она думала, что вид спящего ребенка ее успокоит. Это было такое огромное явление в ее жизни, что оно занимало все ее внимание.

Ребенок спал как всегда – разметавшись на кровати, в глубоком покое. Но ее не успокоило и это.

Она была так растеряна, что, возвращаясь обратно в кухню, ударилась лбом об угол стены на повороте и вскрикнула. Одно было достоинство у этих унылых хором: в них можно было хоть в голос орать, не боясь разбудить Тишку.

Орать в голос Кире не хотелось. Она не понимала, чего ей хочется. Она выключила свет и села к кухонному столу, потирая ушибленный лоб.

«Этого не может быть, – сказала она в мыслях, но словами. – Но это есть. Он мне сердце взбудоражил и тело тоже. Почему так произошло? Я не понимаю. Но это не значит, что этого нет. Это есть».

Ее слова были похожи на шаманские заклинания. Непонятно только, чего она хочет достичь с их помощью.

«Надо ему позвонить. Нет. Что я ему скажу? Приходи, Федор Ильич, я думаю только о тебе? Он подумает, я свихнулась».

Но, говоря себе это, она понимала: не подумает он так. Не подумает, потому что и с ним происходит сейчас что-то схожее.

Наверное, он сидит сейчас на лавочке у пруда и думает о ней. Или на постаменте у Крылова сидит – они любили сидеть возле Слона и Моськи, когда их водили гулять на Патриаршие.

С чего Федору Ильичу сидеть там сейчас, в темноте и метели? Но ей казалось, что это так.

Шаги послышались на лестнице. Внутри квартиры ни звука не расслышишь, такие здесь стены, а входная дверь хлипкая, деревянная, вот и вздрагиваешь от каждого шороха, хотя чего вздрагивать? Да она и не вздрагивала раньше.

Кира вышла в прихожую, прислонилась к двери. Шаги замерли по другую ее сторону. Они стояли и слушали молчание друг друга.

«Сердца через дверь бьются», – подумала она.

Странно, что ей приходят в голову такие слова. Но она этому не удивилась.

Кира открыла дверь. Федор стоял на пороге, только шаг сделал в сторону, чтобы дверь могла открыться. Он не удивился тоже. Волнение било его так сильно, что это напоминало не волнение, а лихорадку.

– У тебя окна темные, – сказал он.

Логика этих слов была непонятна. Но Кира не искала в них логики. Она и не поняла даже, что он говорит. Она смотрела ему в лицо, в глаза.

– Ты замерз, – сказала она.

В ее словах логики не было тоже, потому что он не выглядел замерзшим – наоборот, губы у него были сухие, как будто его жар изнутри сжигал. Не как будто, а так и есть. Кира понимала этот жар. Он и ее охватил, как только она увидела Федора на пороге.

– Там какое-то гулянье на Патриарших, – сказал он.

– Я знаю. Фестиваль. Я по дороге видела.

– Кира, я не ожидал, что так будет.

Можно было подумать, что он говорит о фестивале. Но она так не подумала, конечно.

– Я тоже, Федь, – мгновенно пересыхающими губами ответила она. – Что же ты не входишь?

– А можно?

– Да.

Они оба растеряны. И пусть он войдет, они попытаются понять, что с ними происходит.

Но когда Федор вошел, закрыл за собою дверь, ничего они понять не смогли. Кира не смогла, во всяком случае, да и забыла об этом своем намерении. Она вскинула руки и обняла его. Она боялась на него взглянуть или боялась, чтобы он на нее взглянул, поэтому спрятала лицо у него на груди.

А Федору куда было прятаться? Да он и не хотел, наверное. Кира почувствовала, как он целует ее макушку. Ей захотелось, чтобы он поцеловал ее по-настоящему. Она оторвалась от его груди, подняла голову вверх. Он поцеловал колечки у нее на лбу, придержал их губами. Потом коснулся губами ее губ, как-то вопросительно коснулся.

– Ты боишься? – спросила Кира.

– Да.

Голос у него был изумленный.

– Ты никогда ничего не боялся.

– А такого никогда и не было.

– Федь, – жалобно сказала она, – я сама ничего не понимаю. Ты меня даже не спрашивай!

– Не буду.

Он наконец улыбнулся. Стал похож на себя всегдашнего.

Нет, не похож! Не было в нем, всегдашнем, этого порыва, этой страсти и силы, то есть нет, сила была, но не такая, совсем не такая, никогда она не была на Киру направлена, и вот так, безоглядно.

Федор целовал ее, а она судорожно пыталась расстегнуть молнию у него на куртке.

– Кир, может, пойдем куда-нибудь? – Голос у него срывался. – Там какой-то отель открылся, я видел… Ребенок же здесь, а я… Не могу я сдерживаться! – чуть не со стоном выдохнул он.

– И не надо, – шепнула она прямо ему в губы. – Здесь стены, как в средневековом замке.

Неизвестно, понял он, что она сказала, или понял, что ни до какого отеля они просто не доберутся… Федор сбросил куртку и, поскорее обняв Киру снова, повел ее в комнату. Она шла с ним, как будто он лучше знал, куда идти. Да так оно и было.

Комната ее была первой после прихожей. Кира выбрала ее случайно, а теперь оказалось, что правильно: до Тишки длинный коридор с поворотом, в самом деле ни звука до него не донесется.

Что это очень кстати, стало понятно сразу же, как только они в Кирину комнату вошли. Федор не зря сказал, что сдерживаться не может. Да и ее охватило такое страстное бесстыдство, как будто она была древней римлянкой с напудренной золотой пудрой грудью.

Правда, грудь ее была и не видна, потому что им не хватило терпения раздеться. Они упали на кровать, Федор только джинсы расстегнул, а Кира просто подняла платье и обняла его ногами, руками – всем телом.

Все это произошло так быстро, что она и почувствовать ничего не успела. Но это не расстроило ее и не обидело – она чувствовала, как он бьется у нее внутри, и это было такое счастье, что все остальное не имело значения.

Но для него имело. Еще во время своих судорог он шептал обрывисто и горячо:

– Прости… хорошая… да что ж… так!..

А потом, как только успокоился и поднял голову от ее плеча, то проговорил виновато:

– Прости, Кира. Какую-то осень патриарха я тебе устроил!

Она засмеялась. Федор мало походил на диктатора из «Осени патриарха». Хотя тот, правда, тоже овладевал женщинами не раздеваясь, только штаны расстегивал.

– Остановимся на древнеримском патриции, – сказала она и поцеловала его губы.

В них было смущение, она почувствовала это поцелуем. А вторым поцелуем почувствовала его улыбку. Он понял, о чем она подумала.

– Да, золотая пудра действительно оказалась соблазнительной, – сказал он. – Может, они у тебя правда ею посыпаны?

И принялся раздевать ее, сидя рядом на кровати. И сам разделся наконец.

Кира смотрела на его руки с длинными тяжелыми пальцами, на плечи, открывающиеся ей, когда он снимал свитер. Она всегда произносила его детское прозвище машинально, но теперь отчетливо видела, какая простота и сила есть в каждом его движении. В самом деле царская.

– Царь, – сказала Кира, – что же мы теперь будем делать?

Не надо это было говорить, наверное. Или хоть не сейчас! Но ее это мучило, и она не могла держать это в себе, и кто же мог это решить, если не он?

Он посмотрел на нее непривычным взглядом и, помедлив, ответил:

– Раньше бы я сказал, что мы будем жить с тобой долго и счастливо и, если повезет, умрем в один день.

– Ты надо мной смеешься! – расстроилась Кира. И с любопытством спросила: – А почему – раньше сказал бы? Что теперь переменилось?

Она тут же поняла глупость своего вопроса. Подростковую какую-то глупость! Понятно же, что теперь… Теперь его жена должна родить. Для такого человека, как он, это решающе. Да и для такого, как она, тоже.

– Потому что я уже решил такое однажды, – сказал Федор. – Вот так, мимоходом. Как мне хотелось, так и решил. С Варей. Ее и не спросил толком.

– И… что? – не поняла Кира.

– Это оказалось слишком самонадеянно.

– Федь, я ничего не понимаю, – жалобно проговорила Кира. – У тебя там какая-то своя жизнь, в ней что-то происходит… Я в нее не буду вмешиваться, ты не думай! – поспешно добавила она. – Но все-таки я привыкла понимать. Я слишком словесная. – Это она выговорила чуть слышно. – Это скучно, я знаю.

– Скучно? – Он усмехнулся. – Скучно другое.

– Что?

– Да разное, – нехотя ответил он. – Когда сидишь по восемнадцать часов за компьютером. Когда звезды и таблицы для тебя одно и то же.

– Тебе скучно сидеть за компьютером? – переспросила Кира.

– Не мне скучно.

– А кому?

Она слушала его рассказ внимательно и удивленно. Она не предполагала, что такое может быть. С ним?! Вот он сидит на краю кровати, забыв, для чего разделся, и отвернулся уже от нее, и плечи его опустились… Да это же бред какой-то!

– Это бред какой-то. – Кира коснулась его плеч, заставила его повернуться к ней, посмотреть на нее. – Ты что-то не так понял.

– Трудно было понять что-то не так. Все было сказано очень ясно. И я согласен с каждым ее словом.

– Дурак ты, Федька, – с досадой сказала Кира.

– Не злись. – Он улыбнулся. Улыбка не осветила его лицо, как это всегда бывало. – У меня было время это обдумать. Я через всю Америку ехал и думал.

– Куда ты через всю Америку ехал? – не поняла она.

– Ну… Никуда, в общем. Так. Малодушный порыв. – Вместо тоски в его глазах проглянуло смущение. Уже хорошо. – Поехал куда глаза глядят. На Юг. Через Вирджинию, Алабаму. Через Чаттанугу твою проезжал, – вспомнил он. – Потом через Новый Орлеан в Техас. На Мексиканский залив.

– На остров Гальвестон! – догадалась Кира.

– Ну да, можно и так. Голстон, Гальвестон. Бессмысленный маршрут.

– Совсем не бессмысленный, – возразила она. – Ты же мог там плавать.

– Мог. – Федор снова улыбнулся. – Там в это время как раз ураганы заканчиваются. Акул только много.

– Ты плавал с акулами? – с ужасом спросила Кира.

– Почти нет. Ни черта мне не хотелось. Приехал – а зачем? Сидел на берегу на мраморных глыбах и злился на свое театральное бегство.

– А почему на берегу мраморные глыбы? – снова спросила Кира.

Ей хотелось отвлечь его от мрачных мыслей. Но еще и просто было интересно слушать, как он рассказывает про остров Гальвестон.

– Там ураган был сто лет назад. То есть там каждый год ураганы, но тот был особенный. Дома почти не уцелели, даже мраморные, а из тридцати тысяч населения спаслось шесть.

– Шесть тысяч?

– Шесть человек. На лодке как-то выплыли, что ли. Потом пришли в Конгресс и сказали: мы живы, а все погибли, потому что Президент не поверил, что такой ураган возможен. На этом карьера Президента была окончена.

Кира слушала, открыв рот. Все-таки самообладание у него необыкновенное. Она бы повесилась, наверное, если бы то, что он, про себя выслушала. А он про остров Гальвестон рассказывает так, что заслушаешься.

Она посмотрела на Федора с восхищением.

– Что ты? – спросил он.

– Ничего, Царь ты мой прекрасный, – сказала Кира. – Я тебя слушаю.

– Да что тут слушать? – усмехнулся он. И добавил, помолчав: – Ведь я не изменюсь, Кира. Какой был, такой всегда и буду. Как день ненастный.

– Ну и что? – не поняла она.

– Это сильно меня сдерживает в моем порыве к тебе.

– Федька! – рассмеялась она. – А я-то думаю: наверное, я совершенно не соблазнительная. Может, думаю, золотой пудрой все-таки напудриться? А то лежу перед ним голая, а он хоть бы глянул на меня с вожделением!

– Ну, Кира!

Он как-то мгновенно повернулся, лег – не лег, а упал рядом с ней на кровать, обнял ее. Все это получилось у него одним большим движением. Огромным движением. Наверное, таким был ураган на острове Гальвестон, который снес мраморные глыбы.

Но в том движении, которым Федор прижал Киру к себе, не было ничего разрушительного – при всей его мгновенной силе. Она устремилась в нее, эта сила, его сила, и Кира почувствовала, что она взрывает ее изнутри сразу, огнем вспыхивает у нее в глазах и во всем ее теле.

Она вскрикнула, прижала губы к его груди, потому что крик, рвущийся у нее изнутри, казался ей слишком громким даже для здешних стен.

И все время, пока он целовал и ласкал ее, пока вздрагивал у нее внутри, она вжималась губами в его грудь, чтобы крик был хотя бы стоном.

Когда Кира наконец отняла губы, на груди у Федора алело пятно.

– Больно? – спросила она, коснувшись пятна пальцем.

– Что?

– А вот. Пятно.

– Не больно. – Он улыбнулся, не открывая глаз. – Мы его запудрим золотой пудрой.

– Федь… – Она помедлила, но все-таки спросила. Нечестно было бы не спросить, и она не могла. – А Тихон… он тебя не пугает?

– Не пугает. – Федор открыл глаза, посмотрел на нее. – Меня ничто твое не пугает. Только отсутствие в себе некоторых существенных достоинств.

– Для кого существенных?

– Например, для тебя.

– Мне, Федор Ильич, все твои достоинства известны, – засмеялась Кира. – Ты забыл, что ли, что мы с тобой сто лет друг друга знаем?

– Забыл. – Он вдруг сел. Так неожиданно, что Кира, лежащая у него на плече, чуть с кровати не свалилась. – Кира, я же вот именно все забыл! Или это как-то иначе надо называть, по-другому как-то? Ты совсем другая, новая, хотя ты своя насквозь, именно насквозь, не красней, пожалуйста, ты развратная, и можешь этого не стесняться.

– Я не стесняюсь. – Она снова придвинулась к нему, снова положила голову ему на плечо. – Царь…

– Что?

– Но ведь это так и должно быть, а? Мир устроен иначе, чем мы думали.

Он помолчал, потом улыбнулся. Она поняла, что он вспомнил ту запись в Тишкиной тетрадке.

Она правильно поняла. Федор прижал ее к себе очень сильно и проговорил прямо ей в висок:

– Да. Мир устроен иначе. И это хорошо. И это относится ко всему.

Content

Анна Берсенева
Опыт нелюбви

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22