Корниенко Дмитрий Валерьевич

Время Рыцаря

Дмитрий Валерьевич Корниенко

Время Рыцаря

Как известно, многие любители и знатоки старины печальным образом сочетают в себе интерес к древним домам и предметам с поразительным нежеланием выяснять что-либо о судьбе, помыслах и намерениях их создателей и прежних владельцев.

Говард Ф. Лавкрафт

ПРОЛОГ

Италия, г. Ананьи,

Резиденция понтифика Бонифация VIII

7 сентября 1303 года

– Хворост и масло сюда! Жгите ворота! – не выдержал Гийом де Ногаре. Массивные створы трещали под натиском тарана, но держались, и лицо рыцаря, обагренное отсветом факелов, сводила судорога ненависти. Время от времени он забывался и начинал бить железным кулаком по ладони в такт ударам бревна. Это не прошло незамеченным, и стоящий рядом итальянец в дорогих доспехах осторожно произнес:

– Незачем так спешить… Дворец окружен. Ему не сбежать.

– Я должен быстрее убедиться, что он не улизнул, Скарра. Уже три года жажда мести сушит меня, и я даже подумать боюсь, что этот выродок перехитрил нас.

– Когда дело касается мести самому римскому папе – три года не срок… Впрочем, – добавил итальянец совсем тихо, – скорее вы боитесь подумать о мести Короля, в случае провала поручения Его Величества.

Нагаре резко повернулся, и глаза его запылали. Это был лишь отблеск огня, охватившего ворота, но итальянцу стало не по себе. А толпа осаждавших уже сгрудилась у арки, прикрываясь щитами от жара, и вновь возобновились удары тарана под громкие 'ух!', задававшие ритм. Наконец горящие створки поддались. Рыцари – серые французы и цветастые итальянцы – хлынули во двор резиденции.

Предутренний сумрак уже позволял разглядеть, что ни единой души не появилось во дворе защищать понтифика. Тогда Ногарэ обнажил меч и указал им на парадный вход.

– Ломайте дверь, – сказал он топорщикам, пытаясь побороть неожиданно возникший страх. – Отступник должен быть там.

И на лестнице, и в коридорах дворца было пусто. Слуги, охрана – все попрятались или сбежали заранее. Ногарэ, первому ворвавшемуся в залу, сначала показалось, что и там никого нет, но искрами сверкнули вдруг в свете факелов бриллианты папской тиары. На троне, в полном одиночестве, с крестом и ключами Святого Петра в руках восседал Бонифаций VIII. Лицо его было застывшим, глаза смотрели прямо и твердо, и только тяжелый крест в пухлой руке заметно дрожал.

– От имени Короля Франции мы требуем твоего низложения! – крикнул с порога Ногарэ. – Отрекись или умрешь!

С минуту ничего не было слышно, кроме железного топота рыцарей, втягивающихся в зал и окружающих трон.

– И эти слова произносишь ты, Ногарэ? – сипло проговорил Бонифаций. – Что ж, тем достойней будет моя смерть, если она придет от еретика-катара, чей дед был сожжен на костре в Тулузе, а отец едва успел покинуть Монсегюр.

Лицо Ногарэ перекосилось, он быстро подошел к Папе и наотмашь ударил его по лицу рукой в железной перчатке. Голова Бонифация откинулась, и губы окрасились кровью. По зале прокатился ропот.

– Ты поедешь в Лион в оковах, – Ногарэ брезгливо отвернулся и, не обращая внимания на шелест опасливых слов, обратился к совсем еще молодому рыцарю: – Де Курсийон! Ваши люди должны будут запереть и сторожить его. Не давать ни воды, ни еды.

– Будь ты проклят Ногарэ, – воскликнул понтифик, грубо стаскиваемый с трона, – не пойдет тебе на пользу это дело, как и твоим подельникам не принесут добра сокровища дворца.

Понтифика поволокли прочь из тронной залы, а Ногарэ повернулся к оторопевшим от святотатства рыцарям и нарочито бодро воскликнул: – Что вы стоите? Слышали отступника? Дворец ваш, и он полон сокровищ!

Лишь убедившись, что Бонифаций VIII надежно заперт в своих покоях и у дверей поставлена охрана, Ногарэ поспешил к архивам. В сопровождении Скарры Колонны и нескольких рыцарей шел он арочным коридором к библиотеке, под плотоядное гиканье грабителей, быстро растекавшихся по дворцу, как вдруг его внимание привлекло большое странное зеркало, прислоненное к каменной стене.

– Первый раз вижу плоское зеркало… почти плоское… и это не металл, это стекло, – пробормотал он озадаченно. – Я думал, все это россказни… Жан, вы когда-нибудь видели такое?

– Нет… – ответил Де Курсийон и погладил рукой блестящую поверхность. – А края у зеркала как будто загнутые… Я отражаюсь в нем как… – Де Курсийон так и не смог подобрать подходящих слов сравнения и добавил только: – Это зеркало – несомненно прекрасный трофей.

– Пусть оно будет в вашей доле добычи, – с улыбкой заключил Ногарэ, звонко хлопнул рыцаря по плечу и твердым шагом пошел прочь.

Франция, регион Луары

7 июня 2012 года

Солнце уже опускалось к массивным воротам перед аллеей, ведущей к замку Курсийон, и пронизывало пыльными лучами комнаты старого крыла, когда пожилой агент по торговле недвижимостью Анри Крушаль открыл дубовую дверь и любезно придержал ее для своего клиента. Хотя закат и расчертил каменный пол и стену на тяжелые желтые ромбы, прохладный полумрак не спешил покидать холл и лишь затаился до поры под высоким, разделенным коричневыми балками потолком. Гигантский ли камин во всю стену с затейливой чугунной плитой поразил воображение покупателя, или разноцветные зайчики от витражей, играющие на бордовых стенах, украшенных оружием допороховой эры, но гость остановился на пороге и стал разглядывать обстановку с видом человека, наконец нашедшего то, что искал.

Агент же в этот момент смотрел не на массивную, в червоточинах времени, мебель, которую видел уже много раз, а на уверенное лицо клиента, пытаясь прочесть на нем что-то свое. И это что-то, видимо, удалось прочитать, потому что тонкие старческие губы Крушаля растянулись в улыбке, и он вкрадчиво произнес:

– Вам повезло, что замок продается со всем содержимым. Многие вещи здесь такие же древние, как и само строение.

Чуть помедлив, он осторожно добавил:

– Позвольте спросить, а как бы вы распорядились замком в случае покупки?

– Национальная дорога между Туром и Ле Маном – место оживленное, – неохотно ответил покупатель, проходя в зал. – К тому же рядом весьма посещаемые королевские замки Луары. Отличное место для небольшой, но дорогой гостиницы с хорошим рестораном. Главное, не испортить атмосферу. Именно она стоит дороже всего, – тут гость нахмурился и подошел к седому от времени зеркалу с почерневшей рамой, отражающая поверхность которого была мутной и слегка вогнутой. – Но таких раритетов в каминном зале не будет. Надо слегка оживить обстановку.

– А между тем, это зеркало занимает не последнее место в семейных преданиях владельцев Курсийона, – заметил Крушаль. – Оно очень старое и появилось здесь еще в незапамятные времена. До сих пор среди здешних обитателей существует поверье, что ночью смотреть в это зеркало нельзя ни в коем случае.

– В нем и сейчас ничего не разглядишь, – снисходительно усмехнулся гость. – Но вы интересно рассказываете, месье Крушаль. И, судя по вашим рассказам, хорошо разбираетесь в истории своей страны. А то один мой знакомый француз, причем весьма образованный, даже затруднился показать на карте, где находится Гасконь.

– Просто ваш знакомый не зарабатывает на жизнь торговлей историей. В отличие от России у нас в цене узкая специализация.

– Вы даже знаете, что ценится у нас в России?

– Конечно. Я же торгую именно исторической недвижимостью, – улыбнулся Крушаль. – Хотя не часто мои покупатели так хорошо говорят по-французски, как вы… Так что же, по-вашему, надо сделать с зеркалом, которое так долго занимало столь почетное место?

– Здесь оно лишнее. От одного взгляда на него становится не по себе. А вот в одной из спален башни зеркалу будет самое место.

– Вы собираетесь держать в башне своих врагов? – спросил Крушаль без улыбки.

– Мои мысли гораздо прозаичнее. Судите сами: мы только что были в башне и видели три комнаты, одна над другой. Маленькие окна-бойницы, толстые ледяные стены, лестница со сточенными ступенями, по которой надо подниматься пригнувшись… Мрачнейшая атмосфера. Но в каждой комнате старинная кровать, и кровати эти застелены. А теперь вы мне объясните: неужели там кто-то ночевал?

– Этого я не знаю. Может быть, там жила прислуга. Или оставались какие-нибудь гости хозяина. В конце концов, есть люди, которые любят прочувствовать средневековый колорит.

– И не удивительно. Шотландия вовсю делает на таких людях деньги, а во Франции это почему-то не принято.

– Во Франции есть на чем заработать, не тревожа призраков, – пожал плечами Крушаль.

– Согласен. Но когда вы упомянули о связанных с этим тусклым зерцалом преданиях, мне пришла мысль сделать верхнюю комнату в башне самой страшной. Этаким аттракционом для желающих пощекотать нервы. Особой приманкой в ассортименте услуг. Ночью в комнате с призраком, – гость довольно рассмеялся. – И вот там-то я и повешу эту… реликвию.

– Да… Думаю, такой постоялец получит то, о чем мечтает, – подтвердил Крушаль, но радость от близости сделки куда-то ушла из его глаз под сдвинутыми седыми бровями. – Однако я бы не хотел провести ночь в такой комнате, даже если бы заплатили мне. Такие забавы не проходят даром.

– И тем не менее я уверен, что постояльцы найдутся, – бесстрастно сказал гость, по-хозяйски вышагивая по залу и поглядывая в окна, за которыми солнце уже покраснело, словно от стыда за предсказание плохой погоды. – Что ж, готовьте документы, месье Крушаль. Мне по душе этот замок.

– Вы знаете, у меня было предчувствие, что именно вы…

– Пока будет идти оформление в собственность, – нетерпеливо перебил гость, – я бы хотел направить сюда одного молодого человека. Историк, интересуется Средневековьем. Думаю, он с удовольствием приехал бы из Москвы и пожил здесь с недельку, покопался в архивах, сделал подборку материалов. Вы поможете ему, месье Крушаль?

– Конечно.

– И знаете что, договоритесь с владельцем, чтобы моего специалиста поселили именно в башне. Пусть прочувствует атмосферу замка. Он человек увлеченный, ему это будет по душе. Кстати, мой племянник.

– И зеркало повесить в его комнате? – Крушаль странно усмехнулся.

– Да, действительно, попросите хозяина перевесить зеркало в комнату под сводом башни. Но не говорите для чего. Скажите просто, что на нового владельца оно произвело в каминном зале неприятное впечатление. Он ведь поймет?

– Я уверен, что он бы не возражал… Однако он сейчас болен и находится в госпитале. Но вы не беспокойтесь, все доверенности на меня выписаны загодя, я близкий друг хозяина, а замок был поставлен на продажу из-за долгов еще до обострения болезни. Что касается зеркала, то я позабочусь, чтобы его перевесили.

Гость пожал плечами и опять повернулся к зеркалу. Сквозь муть он пытался разглядеть собственное массивное лицо, с которого не сходило выражение спокойной мечтательности, а потом, ухмыльнувшись чему-то, пробормотал:

– Честно говоря, меня удивляет, что такое старинное место забыто и заброшено. Не спорьте со мной, я же видел, что даже крышу надо перестилать… А ведь история у этого замка, наверное, интереснейшая… Но ничего, мой племянник раскопает что к чему. Время будить призраков, Крушаль. Время будить призраков.

ЧАСТЬ I

1

Альберт плохо знал своего дядю, но конверт с билетами и авансом убедил быстрее самого красноречивого продавца. Интрига, конечно, проглядывала в том, как хорошо все складывается, но была она того приятного оттенка, когда ты выбираешь между 'хорошо' и 'очень хорошо'.

Во Франции Альберт еще не бывал, хотя и знал французский (благодаря матери-переводчице) не хуже среднего парижанина, ведь сегодняшний средний парижанин, как она говорила, мало чем отличается от вчерашнего бедуина. О Средневековье же знания были самые общие: и во время учебы в университете, и в последующем его больше интересовала Античность. Однако книгу о древнегреческих банях, тщательно продуманную и уже начатую, он так и не закончил. Не получилась и книга о позднеримских удовольствиях по заказу одного знакомого из издательства – Альберт все не мог понять, с какой стороны пристроиться к этой теме. В итоге заказ отдали какому-то мужику, который специально ездил прорабатывать этот вопрос в Таиланд, и Альберт лишь написал за копейки вступление, дабы придать книге оттенок исторического исследования. Больше к писательству он не возвращался. Бизнесом заниматься тоже пробовал, вместе с друзьями, но прежде, чем входил в курс дела, все как-то быстро заканчивалось. В общем, к тридцати годам он все еще находился на распутье. Но сейчас предстояло подойти к делу со всей серьезностью, с прицелом на будущее, ведь за интересную работу редко платят хорошие деньги. А дело было интересным, да еще связано с путешествием – невероятное везение.

Однако знакомый с тем, что удержать в ладошках синюю птицу удачи еще сложнее, чем поймать, Альберт всерьез озаботился подготовкой к поездке. И так как судьба, словно корабль на рейде, поворачивала нос на запад, в средневековую Францию, то и путь туда лежал через маленькую, пропахшую старыми книгами, квартирку бывшего преподавателя. Ведь лучшего специалиста по французскому средневековью, пожалуй, трудно было бы найти и в самом Париже.

– Только документ дает событию бессмертие! – раздраженно сказал профессор, выслушав сумбурный рассказ о встрече с дядей-замковладельцем. – Документы – это следы! С их исчезновением уходит и сама история. А какие документы собираешься изучать ты? Всего-то за две недели раскопать историю замка, основанного в двенадцатом веке?! Да это смешно!

– Собственно, никто и не требует от меня особой точности, – попытался защититься Альберт, чувствуя, как радость постепенно тает, освобождая место озабоченности. – Надо лишь покопаться в архивах, осмотреть замок, написать очерк. Что-нибудь есть и в самом замке.

По правде говоря, Альберт очень рассчитывал найти у профессора Заславского поддержку своим изысканиям, так как умолчал в разговоре с дядей о своей неосведомленности во французской истории. Однако сам Заславский отнесся к поездке серьезнее, чем хотелось бы, и теперь Альберт, потягивая кофе, мучительно размышлял, как добиться благосклонности. В поисках спасительной зацепки глаза бывшего студента бегали по комнате, пока не остановились на фотографии его университетского выпуска, среди прочих приклеенной к выцветшим обоям. 'Как же я изменился', – неожиданно мелькнула в голове грустная мысль. С фотографии смотрел высокий, широкий в плечах, еще подтянутый энтузиаст. Светлые волосы взъерошены. Как сказала одна знакомая, его лицо можно было бы назвать жестким и волевым, если бы не мягкие округлые очертания и всегда насмешливые глаза. И в этих глазах тогда были большие планы…

– Ты меня слушаешь? – профессор раздраженно пощелкал пальцами, отметив задумчивость во взгляде постаревшего ученика.

Альберт тут же вернулся и с вниманием подался туловищем вперед.

– Но вообще, тебе остается только позавидовать, – язвительно заметил Заславский. – Париж – прекрасное место.

– В самом Париже я буду только одно утро и архив посетить не успею, – посетовал Альберт. – Так что основная работа предстоит в архиве Ле Мана. Туда я собираюсь ездить каждый день, ведь замок находится не очень далеко – сорок минут на поезде.

– Ты заставляешь меня повторять азбучные истины, – продолжал наседать профессор. – То, что для занятий древней историей Ассирии нужно уметь разбирать клинопись – это понимают все. Но при этом все почему-то думают, что способны разбирать средневековые документы, не считаясь с их временем. А что ты знаешь о том времени? Средневековье никогда не было твоей специализацией.

– Но я достаточно хорошо знаю французский, чтобы сделать общие выводы и…

– Вот-вот… Столько людей, не изучавших средневековой латыни и средневекового французского языка, воображают, что разберутся только потому, что знают современный французский и классическую латынь. И они позволяют себе браться за толкование текстов, хотя и не в состоянии понять их истинный смысл.

Альберт молчал. Он понимал справедливость слов профессора. Только вот профессор никак не хотел понимать, что поставленная задача не полновесное исследование. Предстояло изобразить заказчику картину путешествия замка через века – из рук в руки, из эпохи в эпоху. Это было вполне по силам и отказываться от поездки из-за такой мелочи, как незнание средневековья, было бы глупо. Просто к задаче следовало найти подход.

– Допустим, документ понятен, – не останавливался профессор. – Но как ты установишь подлинность? Она ведь устанавливается из совокупности предшествующих изысканий. Документы открываются только тому, кто знает, что было 'до' и что было 'после'.

– Все так, все так, – Альберт согласно закивал, стараясь, чтобы на лице не было и тени неудовольствия от несвоевременных поучений. – Просто мне представилась возможность… Такого шанса больше не будет. Я рассчитывал на вашу помощь.

– Понятно. Суть не в истории – суть в поездке, – ядовито сказал профессор. – Скажи, а чем ты сейчас занимаешься? Давно о тебе не слышал.

– Иногда переводами подрабатываю… Но в основном генеалогией, – Альберт тоскливо отвернулся к окну, чтобы стало понятно, как скучно настоящее и как хочется уехать хоть куда-нибудь.

– Понятно. Выдаешь желаемое за действительное? – прищурился профессор, словно желая подтвердить собственную нехорошую догадку.

Теперь пришла очередь Альберта поджать губы, но профессор уже сменил гнев на милость.

– Итак, что у тебя есть? – начал он неожиданно бойко и деловито. – Какие сведения, кроме названия замка? Известные владельцы?

– У меня пока ничего нет. Буду смотреть в архивах и на месте.

– Не найдешь ты в замке ничего, кроме пары старых открыток… Исторические документы никогда не оставляют, а владельцев сменилось, полагаю, предостаточно. Но я посмотрю свои материалы по этой местности и подберу тебе что-нибудь интересное в дорогу. Ты когда улетаешь?

– Через два дня.

– Заранее зайди на сайты архивов и выпиши из электронных каталогов подходящие на твой взгляд документы. Отправишь мне список по почте, и я отмечу те из них, которые следует посмотреть в первую очередь, – времени у тебя в обрез. Но, по совести, твоему родственнику стоило нанять француза – специалиста по Средним векам. Глух и неверен путь использования родственных связей, – добавил профессор и рассмеялся сухим, хриплым смехом, больше похожим на кашель. – Хорошие отношения с дядей?

– Да не очень. Честно говоря, я удивлен, что он обо мне вспомнил, – ответил Альберт. – И общаться с ним тяжело, и тяжело понять, чего он хочет. К примеру, сегодня почти вся беседа была посвящена моему проживанию: в какой комнате я буду жить, какая там мебель и какие висят зеркала… Как будто это имеет какое-то значение.

– А жить будешь в замке?

– Да.

– Значит, имеет значение. А иначе зачем бы он об этом упоминал? И что конкретно он говорил? Ты ведь знаешь, обстановка средневековых замков меня всегда интересовала.

– Мне показалось, что он хотел меня напугать. Толковал о каком-то зеркале. Отсоветовал смотреть в него ночью…

– Зеркала – штука такая, что если сказали не смотреть, так лучше и не надо, – ухмыльнулся профессор с каким-то юношеским задором. – В свое время я собирал средневековые легенды. Хотел даже книгу написать, да так руки и не дошли.

– Вы никогда не рассказывали.

– А почему я должен был рассказывать? – пожал плечами профессор и встал, чтобы налить себе еще кофе. – Но если тебе интересно, про зеркала кое-что рассказать все-таки могу.

Альберт расслабил ноги, которые уже напружинил было для того, чтобы встать и направиться в прихожую. Он уже и не рассчитывал, что профессор проявит благосклонность. А ведь дядя так упирал в разговоре на зеркало, так пристально наблюдал за реакцией племянника на свои слова, что действительно сумел заинтриговать.

– Старинные зеркала вообще требуют к себе особого отношения. Они чем-то похожи на старые дома – так же полны призраков. Ведь зеркало имеет двойственную природу: половина его ауры принадлежит нашему миру, а вторая уходит прямо в потусторонний.

– То есть все старые зеркала, по мнению эзотериков, опасны? – уточнил Альберт.

– Считается, что узнать опасное зеркало довольно просто. Если перед ним гаснет пламя свечи, то это определенно указывает, что в нем томится чья-то душа. Кроме того, такое зеркало обычно бывает на ощупь ледяным, – тут профессор сладко улыбнулся.

Неприятный холодок пробежал по спине Альберта. Как бы такие разговоры не вышли боком, ведь в замке ему предстояло остаться один на один со своей мнительностью и богатым воображением.

– Но это все мистика, так сказать. На самом деле я хотел упомянуть лишь об одном зеркале, которое в старинных документах упоминалось как артефакт, – сказал профессор. – И об этом мало кто знает. А я вот встретил как-то упоминание, что одному алхимику удалось сделать зеркало, которое задерживает время.

– Речь идет, видимо, о девятом – десятом веках?

– О двенадцатом, – профессор посмотрел тяжело, словно мысленно снижал оценку на экзамене. – Первые настоящие зеркала появились в двенадцатом веке, их изготавливали венецианские мастера, и стоили они очень дорого. Но то зеркало было необычным, по легенде оно задерживало изображение и выдавало его с запозданием, точно свет далекой звезды, который идет до нас слишком долго.

– И что, действительно, кто-то его видел?

– Я не видел, но, может, повезет тебе, – улыбнулся профессор. – Я всего лишь хочу показать один из возможных вариантов происхождения страшилки, которой пугает тебя заказчик. А делает он это, видимо, для того, чтобы твое эссе по замку было живее, – и профессор встал, показывая, что разговор на сегодня окончен.

Альберт, настроившийся было на долгий рассказ, поспешно допил кофе. Уйти, оставив полную чашку, было бы невежливо.

– Такие истории делают нашу профессию интереснее и насыщеннее, – продолжал профессор, провожая гостя к дверям. – А когда ты упомянул про обстановку в твоей будущей комнате и пожелания заказчика, я как раз вспомнил, что по преданию в то зеркало ни в коем случае нельзя смотреть ночью. Но я советую тебе посмотреть. Вдруг это тот самый артефакт? – с серьезным лицом сказал профессор, но не сдержался и хрипло хихикнул.

– А вообще, наука всегда кажется волшебством для того, кто не знает истины. Покажи телевизор дикарю, и он тоже будет считать его волшебным ящиком, – подытожил он, отпирая дверь.

Бормоча слова благодарности, Альберт вышел на площадку перед лифтом, но профессор не спешил закрывать дверь и прислонился к дверному косяку, переминаясь в старых войлочных тапочках. Видно было, что старику тоже очень хочется и в Париж, и в замок, и что много бы он отдал, чтобы поменяться сейчас местами со своим бывшим учеником.

– Желаю удачи. Как приедешь, не забудь меня навестить. Да, раз уж ты будешь в архиве… закажи мне фотокопии «Амьенского манускрипта», издание Соважа. Те, что мне прислали, уж очень тёмные, – поспешно напутствовал профессор, и его слова в последний момент успели пролететь в щель между закрывающимися створками лифта.

2

Утром, задолго до полудня, Альберт сошел на перрон в Ле Мане. Париж, увиденный мельком по дороге от аэропорта до вокзала Монпарнас, сонно кутался в туман, зато Ле Ман встретил уже проснувшийся, по-воскресному добродушно позевывающий, щурящийся от косых утренних лучей. Сквозняк в тени ангара теплым феном вздувал волосы и обещал жаркий день. Бросив последний взгляд на серый космический нос скоростного поезда, словно намекающий о прибытии в другой мир, Альберт вышел за ворота вокзала и, отмежевавшись от равнодушного исходящего потока пассажиров, с воодушевлением огляделся.

Почему-то казалось, что совсем рядом море – настолько южные возникли ощущения. Даже забылось на какое-то время, что в этот город Альберт приехал по работе, а не на отдых. Что касается архива, который вскоре должен стать головной болью, то по случаю выходного дня тот не работал. Так что Альберт со спокойной душой сдал чемодан в камеру хранения и отправился прогуляться, туда, где впереди, над красными черепичными крышами, возвышался собор Святого Юлиана.

Поднимаясь узкими мощеными улочками, Альберт порядком взмок. Но вот жмущиеся друг к другу старинные домики расступились, показались гигантские ворота, а чтобы разглядеть колючие шпили, вонзающиеся в безоблачное июньское небо, приходилось задирать голову. С водостоков закричал на Альберта оскалом горгулий иной мир.

Не зная, как попасть внутрь, историк прильнул к огромной замочной скважине – такой большой, словно она открывалась подарочным 'ключом от города', и ледяной воздух из отверстия заставил прослезиться. Тогда Альберт на удачу толкнул тяжелую дверцу в правой створке, и она со скрипом поддалась.

В соборе было тихо и малолюдно. Альберт прошел между рядами скамеек, стараясь не нарушать священную тишину стуком каблуков, и встал перед алтарем, задрав голову. Свод со всех сторон подсвечивался необъятными витражами и был нереально высоким.

'И как в старину смогли такое построить? – невольно подумал Альберт. – Как во мраке средневековья нашлись люди, которые смогли рассчитать постройку такого чуда в невероятной пропорции камня, стекла и воздуха? А какими глазами смотрели на собор обычные люди того времени? Ведь даже я, человек, который видел множество больших городов, прекрасных дворцов, который смотрел на пирамиды, и то сейчас поражен. Так как же разглядывали все это великолепие простые средневековые ремесленники или какие-нибудь монахи, которые не видели, по большому счету, вообще ничего? И как им после этого величия не поверить в Бога всей душой?'

Спускался историк другой дорогой, мимо многочисленных маленьких кафе, закрывавших вынесенными столиками и без того тесные проходы между домами. Выйдя к набережной, Альберт с профессиональным интересом осмотрел красную кладку галло-римской стены третьего века, служившую фундаментом большинства старинных построек Ле Мана, с некоторым волнением провел рукой по влажно зеленеющему мху в пазах между камнями и постоял в раздумьях, чувствуя удовлетворение и усталость. Аппетит на новые ощущения притупился, а аппетит до еды, наоборот, разыгрался, и стало ясно, что пора присмотреть местечко для обеда. Тем более что воздух, с утра холодивший тяжелую из-за ночного перелета голову, после двенадцати сгустился и поплыл.

На противоположный берег переходить не хотелось: судя по виду, там расположилась современная скучная часть города. Сдержанной походкой Альберт дошел до приятного кафе у моста и вскоре вытянул гудящие ноги в сторону реки, слегка пьяный от солнца и усталости. Неспешность официантов подчеркивала выходной день. Посетители, в основном туристы, обедали медленно, вилки с нанизанными кусочками мяса или креветками то и дело замирали в руках, дожидаясь, пока хозяев покинет созерцательность. Историк тоже разомлел, даже кофе не помог, и обратно к вокзалу, чтобы продолжить свой путь до Шато-дю-Луар, он брел неспешно, отмахиваясь от наползающей дремы.

Ехать было минут сорок, но в упруго дрожащем вагоне Альберта все-таки сморила усталость, и не разбуди его проверкой билетов колоритный седовласый проводник, больше походивший на капитана круизного лайнера, можно было ненароком остановку и проехать.

Историк был единственным пассажиром, сошедшим на перроне маленькой станции Шато-де-Луар. Она была грустной, одинокой, и какой-то по-осеннему печальной, как и все маленькие железнодорожные станции. А малая стрелка на часах вокзала, состоявшего из одной комнаты, уже уперлась в римскую цифру шесть. И вот небольшой чемодан закинут в багажник такси, а сам Альберт наконец расположился на заднем сидении, чтобы преодолеть последний и самый короткий отрезок пути к замку Курсийон.

По левую сторону дороги, к стесанным склонам крутых холмов лепились невысокие дома. Они выглядели словно нарисованными на серой каменной стене отрога, изрезанной множеством ворот, калиток и дверей, так, будто местные жители соперничали с горными троллями в использовании пещер. А по правую руку, сквозь редкий кустарник проглядывали похожие на лесенки пути железной дороги, уходящей к Туру.

За пределами Шато-дю-Луар машина съехала с шоссе влево и, миновав деревушку, поднялась на холм. Судя по всему, впереди уже маячили замковые владения, а вдалеке из зелени деревьев поднимался знакомый по фотографии темно-серый шпиль башни.

Альберт отпустил такси у массивных черных ворот и остановился в нерешительности, потому что на воротах была цепь, а на цепи замок. Он тщательно осмотрел внушительные столбы, сложенные из камня, но никакого звонка или интеркома не обнаружил. От ворот вглубь вела усыпанная светлым щебнем аллея, а через решетку было видно и серое древнее крыло замка, и отходящее от него под прямым углом позднее белое крыло, но все это было довольно далеко, и привлечь к себе чье-либо внимание не представлялось возможности. Да и не видно было ни души.

Недолго думая, историк взял левее и пошел вниз с холма вдоль каменной изгороди, полускрытой кустарником, пытаясь найти другой проход на территорию. Местами заросли редели, открывая обвалившуюся кладку, и несложно было бы пробраться внутрь, но не хотелось пачкаться, тем более что к приличным замкам подходов должно быть несколько.

Нагретая за день почва и распаренная зелень отдавали в свежеющий вечерний воздух пряные дачные запахи, трава стрекотала кузнечиками, и видны были поверх утонувших в овраге деревьев разбросанные вдали фермы. Тут Альберт заметил маленькую, по пояс, калитку. Она была такой ветхой, что чуть ли не просвечивала, и казалось, можно легко пройти сквозь нее, оставив на брюках лишь древесную труху. Осторожно приоткрыв ее, Альберт прихлопнул на лбу комара и наконец вступил в замковые владения.

'Не нарваться бы на собаку', – подумал он, продвигаясь в сырой тени дубов мимо сложенных замшелых поленниц в человеческий рост по утоптанной дорожке, окаймленной лопухами. Она и вывела на усыпанную гравием площадку перед замком. Это был внутренний двор, перекрытый с двух сторон старым и новым крылом.

Единственная башня возвышалась справа, сужаясь кверху, и напоминала меченый мхом гриб с толстой ножкой и маленькой шляпкой конусообразной черной крыши. От нее шло массивное старое крыло, с выходящими во двор многочисленными воротами, возможно, бывших конюшен, а со второго этажа смотрели цветные витражи. Корпус поздней постройки, уже не такой толстостенный, с вытянутыми арочными окнами и застекленными дверьми, стоял на месте старой северной стены и довольно сильно контрастировал с соседним зданием. Общими были лишь массивные фонари на черных цепях, которые со скрипом покачивались от порывов теплого ветра.

Альберт остановился и стал вглядываться в темные окна, пытаясь уловить в них жизнь. Однако тишину нарушил скрип двери, своей пронзительностью напомнивший крик чайки, и на крылечко старого корпуса вышла женщина средних лет с блеклым лицом. Она остановилась, вытирая руки о передник, внимательные бесцветные глаза изучающе оглядели гостя с ног до головы и выжидающе застыли. Историк же ухватил чемодан за ручку и поспешил к ней, шурша колесиками по гравию.

– Добрый вечер. Надеюсь, вас предупредили о моем приезде? – произнес он по-французски, а затем в ответ на озадаченное молчание с нарочитой веселостью добавил: – Ворота были закрыты. Как же к вам ходят гости? Или я не заметил звонка?

Женщина выслушала его равнодушно, не делая даже попыток улыбнуться.

– Мы ждали вас утром, – недовольно сказала она, заходя обратно в помещение, и, заметив, что Альберт собирается следовать за ней, поспешно добавила: – Подождите здесь. Схожу за ключами от комнаты.

Конечно, в глубине души Альберту казалось, что прием будет более радушным. Уж как минимум представлялось, что его встретят с улыбкой и тут же, не дав отдышаться, усадят за накрытый стол где-нибудь на террасе, и на столе этом будет стоять графин красного вина, а в корзиночке рядом хрустящий французский хлеб, и тут же принесут снятый с углей большой кусок мяса. И кто-нибудь непременно усядется напротив, нахваливая замок и подливая вино. Но сейчас стало понятно, что служанка воспринимает гостя, собирающегося расписывать историю Курсийона, как обычного наемного работника, а может, и вовсе не осведомлена о цели его приезда. Альберт и сам вдруг понял, что оснований для особого приема нет. Воодушевление его куда-то улетучилось, а усталость, наоборот, дала о себе знать.

Тем временем женщина вышла, позвякивая ключами в такт неспешным шагам, и направилась вдоль старого крыла, бросив по дороге, что ее зовут Ивет. Поднявшись по ступеням к массивной деревянной двери в башню, она повозилась с замком и вошла внутрь. В толстой стене башни крутой спиралью закручивался вверх узкий лестничный проход. Стены были белого тесаного камня, и свет падал на лестницу из незастекленных бойниц по левую руку. Подниматься приходилось чуть ли не боком, а к третьему этажу еще и пригибать голову. Альберт припомнил, что в замковых башнях лестницы всегда закручиваются по часовой стрелке, и это связано исключительно с тем, что правше так легче оборонять лестницу.

На последнем витке лестница уперлась в дубовую дверь, Ивет отперла ее большим допотопным ключом, какие среди прочего вешают в кафе и тавернах для создания духа домашней кухни, и посторонилась, пропуская гостя внутрь. Сама заходить не стала.

– Через полчаса спуститесь на кухню, я вам что-нибудь приготовлю, – сказала она, старательно избегая встречаться с Альбертом взглядом. – А завтра мой муж Андре отвезет вас в магазин, и вы купите себе продукты. Готовить можно на общей кухне. Душ и туалет найдете на первом этаже башни, – последние ее слова прозвучали гулко, уже с лестницы, и перемежались осторожным шарканьем стоптанных туфель.

Комната была абсолютно круглая. Каменные стены, толщину которых можно было угадать по глубокой нише с небольшим окошком в одно стекло, даже в этот летний вечер были ледяными на ощупь. В нише старого камина поместилась маленькая железная печурка, труба от которой уходила в каминный же дымоход. Справа от короткой деревянной кровати, рядом с окном, висел полуистлевший гобелен, на котором уже трудно было что-либо разобрать, а с противоположной стороны у стены стояло древнее зеркало в человеческий рост, с поверхностью мутной и вогнутой внутрь. Альберт с любопытством остановился напротив, приглаживая короткие волосы, но увидел лишь расплывающийся силуэт. Еще в комнате было два стула, сундук с плоской крышкой, вешалка у входа да небольшой круглый коврик возле кровати. Средневековый аскетизм во всей красе. Альберт поднял голову. Потолок вытягивался вверх конусом, и черные, изъеденные временем, узловатые балки сходились в середине. Очевидно, что комната будет еще больше мрачнеть по мере захода солнца, но пока его лучи хоть искоса проходили сквозь пыльное окошко, втиснутое в расширенную бойницу, оставалось чувство какого-то предгрозового уюта.

Распаковывая чемодан, Альберт оказался в затруднительном положении: шкафа не было, и в итоге что-то украсило вешалку, что-то легло на крышку сундука, но большая часть вещей так и осталась в чемодане. Оставалось освоить душевую комнату, которая оказалась на удивление приличной, как в хорошем отеле. Нашлось и полотенце, а на туалетной полке располагались разноцветные флакончики гелей и шампуней. Причесываясь и рассматривая лицо, Альберт пожалел, что не удостоил при свете дня загадочное зеркало своей комнаты должным вниманием. Ведь после захода солнца делать это категорически не рекомендовалось. Во время того странного разговора Альберт настойчиво искал в дядином лице признаки лукавства, но так и не нашел, в итоге зеркало начало немного тревожить еще дома. Но сейчас следовало поужинать, а потом, пока не стемнеет, осмотреть замок с разных сторон. Изучить же внутренние помещения и наведаться в подвалы можно будет с утра следующего дня.

Одевшись, Альберт вышел во двор и проследовал к тому самому крыльцу, на котором в первый раз заметил Ивет. Надавив на тяжелую дубовую дверь со ржавым кольцом посередине, он очутился на кухне, огляделся и удовлетворенно потер руки: на столе все-таки стоял графинчик с красным вином, и не иначе, как для него, а на блюде блестели жирком тонкие кружки сырокопченой колбасы. На плите в одной кастрюльке остывали тонкие длинные сосиски, в другой сгрудились большие отварные картофелины. В плетеную корзинку был крупно нарезан багет.

Первым делом Альберт разломил кусок хлеба с уже подсыхающими острыми краями и проложил его колбасой. Затем порезал картофелины на части и обмазал найденным в холодильнике майонезом. Добавил в тарелку пару сосисок. Только тогда сел и налил в стакан вина. Вино чуть пенилось и, судя по запаху, было молодым домашним. Альберт решил на него особенно не налегать: домашнее виноделие ассоциировались у него с немедленной головной болью. Но всему остальному отдал должное, стараясь наесться впрок, чтобы не бродить ночью по замку в поисках еды для утоления неожиданного ночного голода и не пугать обслугу призрачными шорохами.

'Вот теперь самое время прогуляться перед сном и заодно осмотреть территорию', – благостно подумал Альберт, отодвигая тарелку. Если бы под ним был не жесткий табурет, а мягкое кресло, еще неизвестно, как сложился бы вечер. Возможно, было бы допито кисловатое вино, и сумерки застали бы его на кухне за ленивыми и многообещающими мыслями. Но Альберт все-таки поднялся и вышел во двор, покачиваясь от сытости и усталости, глубоко вдыхая пряный вечерний воздух. Он прошествовал мимо больших темных окон нового крыла, а потом спустился вниз, к лужайкам, расположенным террасами. Со стороны было видно, что замок построен на самом краю круто обрывающегося холма и его северная часть уходит вниз массивной стеной вместе со склоном. Получалось, новый корпус стоял не вместо северной стены, как казалось со двора, а на этой стене, уходящей вниз, к шумящим деревьям.

Поскальзываясь на траве, уже блестящей вечерней росой, Альберт спустился еще ниже, к заросшему папоротником основанию крепостной стены, и медленно пошел вдоль нее, разглядывая бойницы. Они были двух видов: узкие, вертикально вытянутые – для лучников, и квадратные – для арбалетчиков. Иные были расположены так низко, что Альберт невольно задумался о глубине подвалов. И не только об этом.

Трудно сказать, о чем думают женщины, глядя на феодальный замок, но любой мужчина невольно просчитывает, как сподручнее такой замок захватить. Он оценивающе осматривает укрепления и бойницы, думает, где лучше начать атаку, куда тащить приставные лестницы и как, наверное, страшно лететь вниз вместе с этой лестницей; прикидывает, сколько надо латников, чтобы овладеть башней, и сколько надо лучников, чтобы ее отстоять; он озабоченно размышляет, есть ли подземные ходы и куда они ведут, можно ли разрушить стены бомбардами и долго ли надо бить тараном в ворота, чтобы те разлетелись. Подойдя ближе, он подозрительно вглядывается в бойницы, словно ожидая, что оттуда вылетит болт – железная арбалетная стрела, пробивающая тяжелые доспехи, а проходя через арку ворот, внимательно разглядывает чернеющие вверху дыры, представляя, как лилась на кого-то кипящая смола. Забравшись же на стену, мужчина начинает думать о том, как такой замок оборонять.

Однако последних владельцев замка, по-видимому, не впечатляли такие ассоциации. Во всяком случае, хоть и сохранилась северная стена, соединяющая башни, но от самих башен остались только массивные основания, заканчивающиеся круглыми площадками. Площадки были окружены парапетами, и на одну из них был выход с кухни. На ней стоял летний стол под большим квадратным зонтом.

Удивил маленький балкон с кованым ограждением, торчащий прямо из стены. Он был сделан явно во время реконструкции в попытке придать обновленному Курсийону элемента изящества. Но выход на него казался прорубленным, а узорная кованая решетка никак не сочеталась с общим суровым видом. Балкон подпирали две каменные головы сатиров, а точнее маски, изображавшие печаль и радость, и та, что была печалью, полностью соответствовала. Но вот та, что была радостью, скалилась настолько злобно, что по спине пробегали мурашки. Выход на балкон, как понял Альберт, был из подвала – ведь замок стоял на крутом склоне.

Обогнув замок, историк неспешно поднялся вдоль восточной стены старого крыла, где местами были расширены бойницы и врезаны окошки, и достиг своей башни, такой же бескомпромиссной, какой она и была восемьсот лет назад. Вообще же, все это строение с его разрушенным прошлым и надстроенным настоящим очень напоминало старого вояку, снявшего боевые доспехи и надевшего кружевной камзол. Красную обветренную шею сдавливает крахмальный воротничок, смуглое, покрытое шрамами лицо припудрено, а выжженные солнцем волосы покрывает белый парик.

В комнате было зябко. Белая рубашка с коротким рукавом чуть взмокла во время обхода, прилипла к спине и теперь холодила, заставляя распрямлять плечи. Альберт ее снял, открыл было чемодан в поисках другой, как вдруг в одночасье потемнело, тусклый рисунок на гобелене совсем погас, исчез глянцевый блеск печки, и ушли во мглу балки над головой. Свежий предгрозовой ветер забился в хлипкое окошко, и Альберт поднял раму. Он постарался максимально высунуться из окна, что было непросто, учитывая толщину стен, и увидел, что последние закатные лучи срезало тучей, и туча эта недоброго лилового цвета.

По обе стороны кровати на стене висели светильники, но ни один не работал, и приготовленный загодя журнал Альберт отложил. В сумраке он разобрал постель, лег и натянул одеяло в сыроватом пододеяльнике до подбородка, словно ища в нем защиты от холода и мрачных мыслей. Комната ему определенно не нравилась, а про зеркало он старался даже не думать. В глубине души оставалась надежда заснуть до окончательной темноты, и Альберт вспомнил о материалах, которые прислал накануне отъезда профессор и которые удалось изучить дорогой. Он давно заметил, что от размышлений о вещах, обязательных для исполнения, глаза закрываются сами собой. А лучше всего представить, что ты разбужен будильником ранним зимним утром под теплым одеялом в холодной спальне, когда еще темно. С такой картиной в голове засыпается особенно хорошо.

А поразмышлять было о чем. Материалы о походе Черного Принца, финалом которого стала битва при Пуатье, могли помочь лишь косвенно. Зато историю рейда англичанина Ноллиса, ветерана Пуатье и Креси, осенью 1370 года оказавшегося со своими людьми в ловушке между Ле-Маном и Туром, следовало изучить подробнее. Ноллис занял почти всю местность и намеревался спокойно перезимовать, грабя округу, когда с севера, от Кана, выступил Дю Геклен со своей освободительной армией. Пожалуй, лучший французский рыцарь своего времени решил застать англичан врасплох. А с юга ему в помощь надвигался французский маршал Сансер, скопивший силы у Шательро. Альберту этот эпизод был интересен прежде всего тем, что в нем присутствовало упоминание о четырех английских гарнизонах, расположенных в местных замках. А некий Роджер Уолш, капитан, имевший в своем распоряжении небольшой отряд человек в сорок, вроде бы стоял гарнизоном в Курсийоне накануне знаменитой битвы при Понвалене, когда основные силы англичан были разбиты тем самым Дю Гекленом. До городка же Понвален отсюда было рукой подать.

Альберт ворочался и представлял, что капитан, возможно, ночевал в этой башне и в этой самой комнате. Но у историка заснуть не получалось. Правый висок словно припекало злосчастное зеркало. Конечно, это все иллюзия, настрой, но все равно было ужасно неуютно, словно смотрит на тебя кто-то злой и только и ждет, когда ты закроешь глаза.

Наконец Альберт встал, залез рукой в карман пиджака и вынул бумажник. Он достал фотографию девушки – маленькую, паспортную, специально выпрошенную в свое время, чтобы было удобно носить с собой. Всполохов за окном было достаточно, чтобы разглядеть ее портрет, хотя свет и не был особо нужен – все равно свою последнюю любовь он с трудом узнавал на фотографиях. Убрав карточку обратно, Альберт почувствовал, что добился нужного эффекта. Душевная боль легко вытесняет мистические страхи.

Звонко шлепнулось на жестяной откос несколько крупных капель, наступило короткое затишье, и вот уже настоящая барабанная дробь заполнила комнату. Несмотря на то, что звенел стеклом в хлипкой раме ветер и полыхали вдалеке размытые ливнем зарницы, от дождя стало даже уютно. Перестали беспокоить подозрительные шорохи и скрипы, которыми славятся старые постройки во все времена: их просто не стало слышно. Тревога отпустила, пришло умиротворение, и Альберт заснул.

3

После стылой ночи знобило, и Альберт нетерпеливо сдувал парок, поднимающийся над кофейной кружкой. Он даже вышел погреться во двор под припекающее уже солнце и нашел, что утро прекрасно, листья деревьев после ночного дождя блестят сочно и радостно, а в воздухе пахнет арбузом. Но прежде чем историк успел сделать первый обжигающий глоток, из-за башни неожиданно донеслось дизельное тарахтение, заглушающее резкие птичьи крики со стороны леса, и во двор, шурша гравием, въехал измученный белый ситроен. Не успел двигатель последний раз откашляться, как из машины выбрался невысокого роста мужичок, одетый, как показалось Альберту, слишком тепло для лета, словно холод замка заставлял всех обитателей кутаться не по погоде. А мужичок несколько секунд разглядывал гостя слезящимися глазками, нехотя изобразил пунцовым лицом подобие радости и спросил безо всяких предисловий:

– Это вам надо в магазин?

Альберт понял, что это и есть тот самый Андре, кивнул, потому что был в общем готов, и приподнял кружку, как бы показывая: вот мол, сейчас допью, и отправимся. Тогда Андре оперся задом на крыло автомобиля, рассеянно нащупал в кармане мятую сигаретную пачку и закурил, сжимая сигарету толстыми перепачканными пальцами и глядя оловянными глазами куда-то сквозь историка. В воздухе повисло ожидание, наслаждаться кофе и солнцем стало невежливо, и ничего не оставалось, как поставить почти полную кружку на широкий каменный бордюр кухонного крыльца и идти к машине. Андре бросил окурок, заметил у крыльца кучу белых мусорных пакетов, напоминавших толстых ушастых кроликов, и закинул их в багажник.

Повалившись на затертое сиденье со спинкой, далеко сдвинутой назад, Альберт принялся шарить по бокам в поисках колеса регулировки. Под редкое постукивание щебенки по колесным аркам они уже доехали до раскрытых ворот, а историк так и не нашел способа устроиться поудобнее, лишь испачкал руки в чем-то маслянистом. Смотреть направо мешала стойка, а дорога была видна как из спортивной машины, то есть плохо. Но вот они выехали на аллею, обсаженную с двух сторон молодой солнечной зеленью, прибавили скорость, отчего в открытые окна начал упруго бить теплый ветер, тут же замелькали справа и слева дворы с небольшими одноэтажными домами, огороды, виноградники, и замок скрылся из вида.

Но не успели они въехать в Шато-дю-Луар, как позвонил дядя. Он справлялся, как Альберт доехал, хорошо ли спалось, и, судя по голосу, удивился, получив ответ, что спалось хорошо. Причина разочарования стала понятна, когда новый владелец замка поделился затеей с комнатой ужасов. Пришлось Альберту подтвердить, что засыпать все-таки было очень страшно, и если бы так не устал с дороги, то не сомкнул бы глаз. В трубке с сомнением похмыкали, но, кажется, поверили. В заключение дядя лишь попросил не мешкая приступить к изучению замка и, помимо исторических фактов, обратить также внимание на легенды и местные страшные истории. Не успел Альберт задуматься, каким же образом собирать местные легенды и предания, как позвонил Крушаль и поведал о некоей папке, оставленной им в каминном зале, со специально подобранными материалами по истории Курсийона. Но агент был немногословен, а впереди уже показался супермаркет, возвышавшийся среди окружающих полей гигантской белой коробкой, словно возмещая утраченное влияние феодальных твердынь.

Довольно быстро купив все необходимое, чтобы на несколько дней обеспечить себя завтраками, обедами и ужинами, Альберт разглядел в галерее на выходе небольшой книжный магазинчик. С трудом втиснув тележку между узких стеллажей, он полистал альбомы с фотографиями местных красот, а когда уже уходил, в глаза бросилась небольшая книжка в мягкой глянцевой обложке, на которой скелет в саване скакал на призрачной лошади и размахивал косой. 'Страшные истории замков Луары', – прочитал он и вспомнил, что света в его комнате нет. Сборник отправился в тележку, и туда же через пять минут были брошены подарочные свечи в виде гномов из местной сувенирной лавки.

На обратном пути Андре нарочно сделал большой крюк, чтобы показать окрестности. Время от времени он комментировал виды за окном, но понять его было сложно, а от звуков хриплого дребезжащего голоса ужасно хотелось откашляться. К тому же буйная летняя зелень по обочинам старательно маскировала окружающее, иногда открывая взгляду то деревенские домики с простенькими автомобилями во дворах, то скальные обрывы холмов, с которых надменно поглядывали на свободную от дани округу небольшие, но суровые замки.

Нетерпение заглянуть в папку Крушаля переборол аппетит, возбужденный развратно разложенными яствами за стеклянными перегородками магазинных витрин. Но наедаться не стоило, чтобы ненароком не уснуть потом на одном из диванчиков, разбросанных по комнатам, и обедом стал лишь спрыснутый оливковым маслом зеленый салат да ветчина с хлебом. Потом Альберт сварил себе большую кружку крепкого кофе, чтобы не угас пыл естествознания, взял предусмотрительно захваченный блокнот и отправился искать каминный зал на втором этаже старого крыла.

Тот, кто мало-мальски знаком с замками, знает, что порой попасть в какое-нибудь помещение можно лишь поплутав в сложной системе ходов, коридоров и лесенок. Сначала Альберт искал лестницу на второй этаж, но та, что была рядом с кухней, вела только в винный погреб. Потолкавшись по первому этажу и попав в тупик, он вернулся на кухню, прошел по длинному коридору в новое крыло, оттуда поднялся на второй этаж и через многочисленные проходные комнаты с давно потухшими каминами прошел обратно в крыло старое. Уровень пола все время менялся, то опускаясь на несколько ступенек вниз, то поднимаясь на пяток ступеней вверх, и очень сложно было не разлить кофе, заглядевшись на очередной гобелен. Дверей на пути было множество, каждую приходилось открывать, чтобы найти нужную, а в итоге искомый зал обнаружился совсем неожиданно, за дверью такой маленькой, словно она вела в кладовку.

Историк сделал несколько шагов и огляделся. Серая пыль висела в косых полосах света и таяла в сумраке. Ноздри невольно расширились: слишком густым показался холодный древесный запах вперемешку с копченым каминным духом. Альберту захотелось нарушить настороженную тишину, нарушаемую только жужжанием мух на стеклах, и он сначала постучал костяшками пальцев по латам ближайшего рыцарского чучела, а затем со скрипом отодвинул от стола один из многочисленных стульев с высокой прямой спинкой. Серая картонная папка вздувалась на столешнице. Усевшись, историк аккуратно поставил успевшую остыть кружку на блокнот и оттянул резинки. Папка распахнулась.

Сверху лежали открытки и фотографии: начала века и послевоенные. Курсийон представал со всех возможных ракурсов, сезоны, люди, деревья сменялись вокруг него, да и сам он не оставался неизменным. Вот рабочие перекрывают крышу, и новая ее часть блестит свежей темной черепицей, а вот эта же крыша на другой фотографии, спустя годы, но уже замшелая, неровная… Альберт перебирал карточки, разложенные по годам, и видел, как замок то старел, то возрождался, как птица Феникс, на зависть людям, которые так не умеют.

Какие-то слипшиеся друг с другом письма демонстрировали разные почерки и выцветшие чернила, в которых едва угадывался фиолетовый оттенок. Все это вместе с планами замка разных времен Альберт бегло смотрел и откладывал в сторону, по-настоящему заинтересовавшись лишь подшивкой исследований по истории Курсийона, выполненных в вольной форме и без указаний источников. Это было уже интересней, потому что выжимки, к стыду своему, Альберт всегда любил. Вот только чужой труд, хоть и экономит время, нуждается в проверке. А на самом дне папки лежали газетные вырезки и ксерокопии документов. В итоге Альберт разложил все это на столе отдельными стопочками, сделал большой глоток кофе и приступил к более тщательному изучению бумаг.

Ранняя история замка описывалась весьма скупо, и более-менее подробно охватывалось лишь позднее средневековье. Хорошо были отражены времена Жанны Д,Арк, но информация касалась в основном известных владельцев замка, каким, например, был Жан де Байе по прозвищу 'Английская Чума', прошедший вместе с известной воительницей путь от Орлеана до Реймса и благополучно ее переживший.

Сведения были довольно интересными и весьма полезными для работы, но в определенный момент от французских текстов начало слегка поташнивать. В конце концов было решено прервать корпение над документами и для разнообразия спуститься в подвалы. Альберт как раз дочитал про тайную часовню для протестантских богослужений, не так давно обнаруженную в подземелье замка, и подумал, что было бы неплохо взглянуть на нее, а заодно и развеяться. Но для этого следовало найти знающего ходы провожатого, и нужен был свет. Стало быть, надо было найти Андре. И Альберт покинул каминный зал, ощущая особенное щекочущее чувство от предстоящей встречи с чем-то пугающим, но безопасным, с чем-то таким, что вызывает смех днем и страх после захода солнца.

Историк обнаружил Андре на кухне, только что отобедавшего, и, похоже, направлявшегося вздремнуть. В ответ на просьбу он умоляюще наморщил розовое, в красных прожилках лицо, но Альберт был неумолим и Андре недовольно отправился за ключами.

При внимательном рассмотрении оказалось, что кухонное крыльцо представляет собой мостик, и под ним находится один из входов в подземелье. Они сошли под этот мостик, Андре клацнул чугунной решеткой, со скрипом приоткрыв одну створку, и первым стал спускаться по лестнице. Альберт последовал за ним, с каждым шагом погружаясь в новый слой воздуха, еще холоднее и сырее, чем предыдущий. Вскоре старые стесанные ступени померкли, их приходилось нащупывать ногой, светлый проем за спиной совсем сузился, а липкая мгла вместе с паутиной легла на лицо. Но тут проводник щелкнул переключателем, и подземелье осветилось многочисленными пыльными фонарями под каменным сводом, и от огня к огню тянулись провисшие черные провода. Растерев лицо ладонями, чтобы избавиться от невидимой, но гадко щекочущей паутины, Альберт пошел вслед за Андре, разглядывая сырые, лоснящиеся от желтого света стены. Проходя мимо ниши с гроздьями спящих летучих мышей, историк отшатнулся. Очевидно было, что подземелье посещается крайне редко.

Между тем широкий проход с каменными нештукатуреными стенами вел под уклон, а черные тени по обе стороны его оказывались в приближении либо полусгнившими дощатыми дверьми, либо решетками, запирающими непроглядную тьму. Иногда вниз, в неизвестность уходили ступени. Андре же невозмутимо шаркал впереди и свернул налево лишь в самом конце коридора, заводя в какой-то зал. Там он поднял палец, который осветился лучиком, пробивавшимся с потолка.

– Над нами раньше была башня, – сказал он. – Здесь дырка на поверхность.

– А что здесь есть интересного? – спросил Альберт, поднеся руку к лучику света и наблюдая, как играет на ладони зайчик. Он вспомнил про упомянутую в документах протестантскую часовню.

– Большинство проходов замуровано.

– Чтобы дети не терялись? А то ведь детям всегда любопытно.

– И дети тоже.

– А где часовня?

– Часовню покажу.

Они вернулись в коридор, и Андре повел историка вниз по одной из лестниц. Освещения здесь уже не было, Андре достал из широкого кармана два маленьких, но сильных фонарика и протянул один Альберту. Ступени были крутые, скользкие, опасные.

– Одни хозяева замуровывают ходы, другие раскапывают, а третьи опять закладывают, – ворчал проводник. – Оставили бы уж как есть. А вот и часовня.

Впрочем, и часовня – круглая комната, располагавшаяся, судя по всему, в основании бывшей западной башни, – не произвела впечатления своими голыми стенами. Она была абсолютно пуста, лишь заслуживал внимания резной потолок. Но разобрать, что там изображено, не было решительно никакой возможности.

Захотелось спуститься ниже, осмотреть не только подвалы нынешнего замка, но и то подземелье, которое пугало еще средневековых обитателей замка своими темницами. Альберт намекнул на это, когда часовня была покинута, и они продвигались по узкому коридорчику, где сумрак разгонял скупой свет из бойниц северной стены, в которую упирались верхние уровни подземелья.

– Ниже здесь не пройти, – сказал Андре и неодобрительно покачал головой, – но есть еще подвалы под старым крылом, там бывшие винные погреба. Надо подняться наверх и спуститься туда со стороны башни.

На этом Андре посчитал свой долг исполненным и решительно направился обратно.

Странная вещь, но Альберт, историк, никак не мог представить, как раньше люди могли жить в замках. Особенно зимой, в продуваемых сквозняками комнатах, без элементарных удобств. Понятно, что для господ создавали условия, но как жила простая дворня? Недаром жителей замков раньше узнавали по землистому цвету лица. Он навсегда запомнил сравнение профессора, когда холодным зимним утром тот подошел к окну аудитории и указал на недостроенный дом напротив:

– Видите эту бетонную коробку? Там еще не вставлены окна, не работает канализация, не проведено электричество, нет отопления. Через окна задувает снег. Теперь представьте, что вам придется там жить, имея из мебели лишь табурет да соломенный тюфяк.

Нельзя сказать, чтобы Альберт остался удовлетворен прогулкой. Он чувствовал, что наземные строения составляют лишь малую долю от всего комплекса, словно вершина айсберга, и можно только представить, какие гигантские пространства скрыты внизу. А он вместе с Андре посетил только небольшую часть подземелья. И это без учета подземных ходов, вырытых на случай внезапного бегства. В папке Крушаля историк нашел указание на один такой ход, ведущий в деревню под холмом, и также намеревался его разыскать.

Отвлекшись от раздумий, Альберт обнаружил, что шаги Андре еле слышны. Поспешив было за ним, он вдруг увидел по левую руку решетчатую железную дверцу, запиравшую собой каменный мешок со спиральной лестницей, уходящей вниз. Он просунул руку с фонарем между бурыми прутьями и посветил вглубь. Мрак поспешно впитался в стены – неровные, неотесанные, в белесых потеках. Грубые ступени разной высоты вели вниз. Историк прислушался, и ему померещился какой-то вой, такой далекий, что казался неявным. Вероятно, это пел ветер в бойницах, но оставаться стало страшновато. Поспешно выдернув испачканную ржавчиной руку, Альберт поспешил вслед за проводником дробно топая ботинками.

Порядком замерзшему историку поверхность показалась если не баней, то точно предбанником. Жаркой свободой, где в самом воздухе, в звуках, в красках была жизнь. Даже не хотелось идти на кухню, холодную, как и все помещения замка, где он предварительно приготовил себе для поджарки неплохой кусок мяса. Однако возвращаться к переводам не хотелось еще больше, и Альберт живо убедил себя, что очень голоден. Отказавшись от помощи Ивет, которая хлопотала тут же на кухне, он приступил к готовке, а заодно краем глаза изучал кухарку. Теперь уже казалось, что хмурость ее напускная, а характер невредный, ибо в глазах злость отсутствовала. Скорее в них было обтесанное годами равнодушие, гладкое, как голыши на берегу моря.

После обеда Альберт вернулся в каминный зал и сонно призадумался, сгорбившись над столом. 'С завтрашнего дня – в Ле Ман, и корпеть в архивах', – размышлял он. Надо лишь определить отрезок времени, в течение которого Курсийон сыграл или мог играть заметную роль в истории, и на его основе проводить изыскания. В случае успеха, дядя, несомненно, захочет пригласить его еще раз, изучить более темное прошлое своей новой собственности. А работа непроста, если не увлекаться спекуляциями… Что и говорить, даже проверить историю девятилетней машины подчас невозможно, а уж историю девятивекового замка…

До глубокого вечера Альберт разбирал бумаги. Самые важные сведения он переписывал в блокнот. В списке, составленном еще дома после просмотра сайта архива, он помечал документы, которые следовало брать в первую очередь, учитывая новую информацию. Ведь в архиве на руки больше трех документов не дают. После этого надо оформлять новую заявку, и за полдня посмотреть много не успеешь. А если учесть, что название зачастую обнадеживает, а сам документ разочаровывает, то… То и выбирать из каталога надо весьма осторожно.

Но вот в зале стало сумрачно, и Альберт решил, что на сегодня хватит. Все необходимое было подготовлено. Оставалось аккуратно собрать все материалы в папку в том же порядке, в каком они были оставлены Крушалем, а поверх положить кипу карточек. Но, собирая бумаги, Альберт обнаружил среди черно-белых изображений замка цветную фотокарточку, склеившуюся с одной из открыток. Он осторожно отлепил ее и рассмотрел, щурясь от недостатка света. Судя по модели кабриолета на ней, фотография совсем не старая. Мужчина лет пятидесяти, с капитанской бородкой, обрамлявшей интеллигентное лицо, опирался на открытую дверцу. Он был в белой рубашке, машина тоже была белая, и тем мрачнее казалась серая восточная башня на заднем плане, словно предупреждение о надвигающейся опасности. Альберт перевернул фотографию. Карандашная надпись была грубо затерта ластиком. Уж не бывший ли это владелец замка, находящийся в больнице? Альберт покачал головой и уже собрался убрать фотографию в папку, но была в ней какая-то странность, которая удерживала взгляд. Машина, человек, башня… В самой верхней бойнице, узкой, чернеющей кошачьим зрачком, вроде как огонек. Альберт потер пальцем матовую поверхность, но яркое пятнышко осталось на месте. Скорее всего, дефект бумаги.

Возвращался в свою комнату Альберт почти на ощупь. Он сразу же зажег в комнате предусмотрительно купленные свечи, и мягкие желтые оттенки заколыхались на стенах. Небо было ясное, а луна большая и полная, и ее свет уже заместил ушедший дневной.

Душ принимать не хотелось: уж слишком холодно было в башне, причем холодно как-то по-осеннему. Если бы в печурке оказались дрова, Альберт, не раздумывая, разжег бы их. Но дров не было, и тогда из сундука был извлечен толстый колючий плед и наброшен поверх одеяла. Однако сам камин не остался без внимания. Привлекла внимание чугунная задняя плита, полускрытая печуркой. Альберт взял свечу в виде гнома, шляпка которого уже успела оплыть, и поднес к плите. На ней был изображен какой-то замысловатый герб, суть которого терялась в грубых завитушках, а вот надписи поверх герба и под ним были старательно сведены зубилом. Это удивило, ибо трудно было себе представить, чтобы в чугуне каминной плиты отливались сакральные письмена, потребовавшие в дальнейшем уничтожения. Больше похоже на следы религиозных войн. Хотя нет, наверное, на смену владельца… Какому аристократу нужен чужой девиз в собственном камине? Альберт провел пальцем по шероховатой поверхности, тут же оцарапался о заусенец и отдернул руку.

Попытка почитать на ночь какую-нибудь книгу провалилась. Как назло, книги он захватил одна другой мрачнее, а купленные утром 'Страшные истории Луары' тревожили его душу, хотя днем, где-нибудь в шезлонге под солнцем, они вызвали бы лишь смех. Но и музыку слушать не хотелось из-за боязни пропустить какие-нибудь посторонние звуки. Какие звуки боялся пропустить Альберт – этого он и сам не знал. Скрип двери? Шаги на лестнице? Смеяться над страхами не получалось – внутренний смех выходил натянутым. В итоге, не в силах ничего с собой поделать, Альберт просто лежал с открытыми глазами, натянув одеяло до подбородка, жалел об отсутствии снотворного и слушал замковую тишину, нарушаемую то скрипом, то шорохом. Иногда завывал ветер за массивными стенами и слышался хриплый плач совы где-то в районе старого сада. А лунный луч незаметно, но уверенно полз по стене в сторону зеркала.

Чтобы отвлечься от жутких мыслей, Альберт опять постарался переключиться на времена древние, попытался представить себе людей прошлого, которые почли бы за счастье переночевать в такой комнате в непогоду. Но представить их счастье не получалось. Зато все сильнее становилось ощущение присутствия чего-то постороннего и темного, чего-то такого, что прошлую ночь лишь приглядывалось, а вот теперь решилось заглянуть в гости. И это ощущение росло по мере перемещения лунного пятна, которое уже лизало край рамы.

Альберт и закрывал глаза, и снова открывал их; он то поворачивался к зеркалу лицом, то отворачивался, а все равно из башни хотелось бежать со всех ног. Куда угодно, хоть в лес. И это назойливое искушение – посмотреть в зеркало… 'А может, просто взять да повернуть его лицевой стороной к стенке? – неожиданно подумал Альберт и, решительно откинув одеяло, сел на кровати. – Оно ведь просто стоит на полу. Давно надо было так сделать, еще засветло'.

Поднявшись, он бочком подошел к пугающему раритету и осторожно ухватился правой рукой за раму, пытаясь приподнять угол и повернуть зеркало, как циркуль. Но это оказалось непросто. Тогда пришлось ухватиться уже обеими руками и подтянуть раму к себе. В зеркале блеснула полная луна.

– Ну что, сэр Роджер, – громко проговорил историк, чтобы разогнать уверенным голосом витающий в комнате страх, – ты-то, наверное, не боялся здесь ночевать?

И уже изготовившись крякнуть и поднять зеркало, Альберт вдруг не смог перебороть искушение и глянул прямо в темную муть с белым пятном луны. Да и глянул-то только потому, что показалось, будто это белое пятно лица, и Альберт попытался его разглядеть, и разглядел, и руки ослабли, а рама стукнула об пол.

На него смотрел рыцарь в серой кольчуге. Смотрел прямо в глаза из своего зазеркалья, словно глядел в собственное отражение. Звуки ветра за окном вдруг исчезли, комната померкла, и тут же что-то вязкое, цепкое, невидимое, навалилось, скручивая тело. Вырываясь, Альберт в панике замычал, захрипел, взвыл остервенело, но запястья приковало к раме, и от глаз рыцаря стало невозможно отвести взгляд. Но и то чужое лицо, все в глубоких продольных морщинах, тоже перекосило страхом.

4

Альберт лежал на спине, скованный непривычной тяжестью, и кто-то бегал вокруг него, сипло дыша и бормоча, а потом низко наклонился – лицо в овале рыжей щетины мутно дрожало, закрывая черный потолок. Альберт моргнул, поднял голову и попытался сфокусировать взгляд на железной тарелке шлема, из-под которого выбивалась желтая пакля. Озадаченный, он попытался встать, оперся локтем о пол, но встать не смог и лишь скрежетнул железом по каменным плиткам. Но уже ушла с глаз пелена, и можно было разглядеть, что пакля под шлемом – это нечесаные волосы человека, одетого в коричневую стеганую куртку и выцветшие красные штаны. На поясе болтались короткие ножны с торчащей из них грубой рукоятью. Глаза человека были отталкивающими, и светилось в них нечто такое, от чего бы поворачиваться к нему спиной не захотелось. Но вот человек улыбнулся щербатым ртом, ощущение опасности несколько притупилось, он склонился еще ниже и уперся грязными ладонями в колени, выразив лицом подобострастное умиление.

– Прибыл посланник от сэра Роберта Ноллиса, – отрывисто сказал он, с какой-то неуловимой злорадцей разглядывая лежащего на полу Альберта. – Ждет в холле.

Альберт опять заскреб локтями по каменному полу, перевел взгляд на руки и с удивлением обнаружил на них кольчужные рукава. С усилием приподняв голову, он понял причину неповоротливости. На нем была тяжелая кольчужная рубашка, доходящая до колен, да еще с приклепанными металлическими пластинами. А комната была вроде и той же, но в то же время отличалась. Деревянная кровать так же высилась слева, точно он упал с нее ночью. И зеркало было на месте. Но исчезла печурка в камине, да и окно оказалось завешено желтой тряпкой. По полу были разбросаны составные части металлических наручей и поножей. Освещалась комната факелом, вставленным в скобу на нештукатуренной стене. И было смрадно.

Нервно хохотнув от слабости и ошеломления, Альберт с трудом перевернулся, подтянул колени и, скрипя, начал подниматься. Но человек в комнате не остался в стороне и двумя руками ухватился за предплечье историка, помогая встать.

Выпрямившись, Альберт опасливо высвободился из чужих объятий, вновь огляделся, и мысли пошли по пути наименьшего сопротивления, то есть логически. Очевидно, вчера он участвовал в каком-то костюмированном представлении, которое закончилось грандиозной попойкой и потерей памяти. На это указывали доспехи, отвратительный кислый привкус какого-то пойла во рту, сильнейшая головная боль и, косвенно, перегар от неведомого помощника в коричневой куртке. По-видимому, тот изображал на представлении лучника, а впоследствии оказался собутыльником. Альберт еще раз внимательно оглядел незнакомца уже профессиональным взглядом и нашел, что экипирован тот весьма достоверно под английского лучника XIV века. Не иначе, как давно состоит при каком-нибудь обществе реконструкции исторических сюжетов. Запах давно не мытого тела дополнял средневековый антураж. Впрочем, как показалось Альберту, от него самого пахло не лучше.

Историк причмокнул губами, пытаясь припомнить, что же такое он вчера пил. Похоже, что-нибудь вроде абсента, славящегося особым эффектом на непривычных к нему людей. Вином так память не отшибет. А вот ездил ли он вчера в архив, как было задумано, и вообще, сколько дней длится этот праздник? И с чего вдруг весь этот карнавал? Альберт задавал себе множество вопросов, но ответов в голове не было ни на один. Память пестрила средневековыми картинами, но сделать какие-то выводы о продолжительности пьянки он не мог. Точнее, мог, но отогнал эти мысли как заранее абсурдные, так как выходило, что средневековье начиналось у него чуть ли не с детства… Теперь Альберт начал понимать причину злорадного удовольствия во взгляде незнакомца. Так смотрят на того, кто по пьянке натворил дел и ждет теперь заслуженной расплаты в виде вспышек страшных озарений, утерянных денег и пропавших документов.

Альберт вытер рукой пот, оцарапав при этом лоб, и нашел в себе силы дипломатично улыбнуться. Он доковылял до зыбкого проема окна, отодрал ветхую тряпицу, но ни стекол, ни самой рамы почему-то не оказалось. И удивиться этому не успел, потому что сразу разглядел напротив башню. Стало страшно. Взгляд, который раньше свободно шел над верхушками деревьев к желтому репсовому полю, теперь перекрывался серой громадой, выросшей за ночь. Плечи уперлись в стену и не выпускали голову далеко, но того, что Альберт разглядел, было довольно, чтобы больше не удивляться никогда и ничему. Сам двор остался на месте, но уже без щебенки, с выцветшей вытоптанной травой, пятнами коричневых луж, и был окружен стенами и башнями на фоне свинцового неба, словно замок отстроили в том виде, каким он был в древности. Над аркой ворот стояли два воина в железных шлемах и стеганых кожаных куртках – таких же, как и на незнакомце. Они поигрывали длинными, в свой рост, луками и оживленно беседовали. Лесок вдали был по-зимнему черен и гол.

'Так это же сон', – с облегчением подумал Альберт, выныривая из окошка обратно в башню. Он нервно прошелся по комнате, чувствуя себя хоккейным вратарем в полной форме, взял с сундука тяжелый шлем, несколько раз суетливо поднял и опустил забрало и снова положил шлем на место. Был соблазн списать все на проделки дяди, но какой дядя сможет вдруг отстроить стены замка и добавить за ночь башни, пусть и фанерные. Значит, все-таки это сон и надо действовать по законам сна. Альберту и раньше, бывало, снились яркие сны, но чтобы так отчетливо… 'Просто перед сном много думал о Роджере Уолше, вот и приснилось, что сам стал Уолшем, – решил Альберт. – А история с зеркалом и видение рыцаря – тоже сон. И надо его досмотреть. Вот только почему так кружится голова и ноют виски? И может ли во сне так тошнить?'

Потрясенный, он ходил кругами по комнате, забыв про лучника, и все вспоминал, болело ли у него что-нибудь в снах, голова например, и почему она болит сейчас, а ехидный внутренний голос, совсем незнакомый, все подсказывал, что болит голова потому, что пил вчера с оруженосцем, и винил во всем отвратительное недозревшее вино. Голос этот был настолько непривычный и чужой, грубый и взрослый, что Альберт сам себе начал казаться чужим. Лишь любопытство останавливало от попыток проснуться.

Тут Альберт чихнул, и краем глаза заметил присутствие в комнате кого-то третьего, который мелькнул в зеркале. Альберт испуганно огляделся, никого больше не обнаружил и медленно подошел к пугающей замковой реликвии, наполняясь страшным подозрением. И тут любопытство сменилось ужасом, да таким, что Альберт непроизвольно застонал. Зеркало больше не было мутным, и в нем явственно различалось обезображенное отчаянием чужое лицо. Оно было бледное, мужественное, копна каштановых волос подстрижена под горшок, но страх сквозил в серых глазах, а брови поднялись домиком от удивления. И это лицо, принадлежащее человеку лет сорока, состаренное резкими морщинами на щеках и над переносицей, было, несомненно, тем последним, что он запомнил тогда в спальне, передвигая зеркало.

Альберт перевел взгляд на лучника, как бы приглашая его в свидетели страшных событий, но тот был спокоен и лишь нудно повторил:

– В Холле ждет. Говорит – дело срочное.

– Кто? – спросил Альберт не своим голосом.

– Я же говорю. Посланник. Сэр Ричард Гроус. От командующего Ноллиса.

Историк опустил голову, задумался, но мозг поставил заслон для новых впечатлений, опасаясь некорректных выводов. Постояв так немного со склоненной головой и придурковато вглядываясь в пламя факела, Альберт наконец вымолвил:

– Так проводи к нему.

На мгновение мелькнула нелепая мысль, что посланник не кто иной, как переодетый дядя, и сейчас все прояснится, и все рассмеются, и рухнут фанерные стены, и предъявят счет от пластического хирурга.

Рывком открыв дверь в кошмар, лучник первым зачастил по лестнице, изредка царапая макушкой шлема низкий потолок, а за ним поспешил и 'спящий'. Но поспешил – сильно сказано, скорее стал сползать в узкой кишке каменной лестницы, действительно в этот момент ощущая себя во сне, когда хочешь бежать, но еле двигаешься. Уже в основании башни, на выходе Альберт столкнулся с каким-то парнем в кожаных штанах и красной рубахе. Он нес в тазу воду, взглянул вопросительно, но Альберт не прореагировал и пролязгал мимо.

– С посланником говорить спешит, – заметил походя лучник, и парень уважительно кивнул вслед.

Альберт вдруг понял две вещи. Во-первых, что понимает этот странный язык, состоящий из гремучей смеси французского и английского. А во-вторых, что говорит на нем, как на родном, и даже думает на этой дикой тарабарщине. И еще… он откуда-то знает, что парень с серебряным тазиком – его оруженосец Уильям. Еще один сюрприз, ветром пронесшийся в больной голове.

Снаружи было сыро и накрапывал мелкий дождик, но Альберт его не замечал – пропахший скотиной грязный двор ослепил ощущениями. Взгляд Альберта в панике бегал по башням, останавливался на курах, на привязанной козе, объевшей вокруг себя всю траву и тянувшейся к куче опавших листьев, пробегал по кольчугам латников, соорудившим стол из положенной на бочку двери и играющим в кости под навесом. При появлении новообращенного рыцаря они приосанились, но игру не прервали. Историк же пожалел, что не захватил шлем. Все, что ему виделось, было настолько реально, что очень хотелось наблюдать за всем этим через прорезь забрала.

После пронизывающего холода в большом зале донжона показалось жарко. Похоже, в широком камине, занимавшем половину стены, с вечера сожгли не одно дерево. А сам зал был почти не обставлен, зато обильно увешан многочисленными гербами и оружием. С потолочных балок свешивались флаги. Сидевший же на табурете возле камина человек был тоже в кольчуге, доходящей почти до колен, и длинной белой накидке, именуемой сюрко, надетой на манер пончо и перевязанной поясом. Обязательный атрибут крестоносца, она защищала доспехи от солнца в походе, от грязи в бою и не давала им ржаветь от крови. На коленях лежал шлем. Незнакомец задумчиво чесал небритую щеку, погрузившись в созерцание тлеющих углей, железные перчатки валялись рядом на дощатом полу. Услышав, что кто-то вошел, он медленно и неохотно перевел взгляд в сторону входа, но затем поспешно встал. Сверкнувшие золотые шпоры посланника указали на рыцарское звание.

– Приветствую, капитан. У меня плохие новости, – без предисловий начал Гроус, стискивая руками шлем с забралом, известным как 'волчьи ребра'. – Мы зажаты с двух сторон. С севера, от Кана, вот-вот выдвинется Дю Геклен. Маршал Сансер со своей армией, сформированной в Шательро, находится уже около Вандома, – он сделал весомую паузу, как бы предлагая осознать всю сложность ситуации. – В итоге, сэр Роберт Ноллис принял решение уходить в Бретань, где можно переждать беспокойное время, отдохнуть и распорядиться трофеями. Он предписывает и вам направиться в аббатство Ва, в пяти малых лье отсюда, чтобы вместе с его людьми двигаться на запад.

Альберт кивнул головой, давая знать, что все понял, и тоскливо посмотрел в окно, откуда донеслось кудахтанье и какой-то шум. А посланник в ожидании ответа подошел ближе, так что Альберту в нос ударил кислый и едкий запах гонца, и стал пытливо вглядываться в лицо мнимого капитана, не пряча и собственных мыслей. А его лицо, встревоженное, усталое, также недвусмысленно намекало, что ситуация не проста, и приказ надо выполнять не медля. Однако молчание Альберта было истолковано превратно, потому что Гроус добавил:

– Я знаю: многие капитаны против. Грандисон, Кэлвли, Фицуолтер и особенно Минстерворт выказывают неповиновение единому командующему. Хотят остаться здесь на зимних квартирах, чтобы в случае чего дать бой французам. Их можно понять. Они ветераны Пуатье и Креси и не боятся никого. В Бретани же поживиться нечем, а солдатам, хочешь не хочешь, нужно платить всю зиму. Но Дю Геклен слишком хитер. Есть все основания полагать, что традиция не воевать зимой будет нарушена.

Молчать дальше было невежливо, но Альберт никак не мог сообразить, как вести себя дальше и что говорить. Особенно если принять во внимание, что это, возможно, и не сон. Тем не менее он что-то ответил Гроусу, хотя сам не понял что, поскольку прислушивался скорее к ударам крови в голове и боялся упасть. Действительно качнуло, пришлось опереться о стол, а лицо посланника стало зыбким и ушло куда-то в сторону, явив на время кого-то низенького, с развевающимися седыми волосами, который подбежал, дрожа, и широко раскрытые выцветшие глаза впились Альберту в лицо.

Усилием воли историк вернулся в этот мир, не дававший времени на раздумья, и Альберт заставил себя услышать седовласого человечка. Но тот твердил что-то невразумительное про корову, которую солдаты хотят пустить на жаркое. Тогда Альберт отстранил его, словно в тумане пошел обратно к двери, но потом опомнился и остановился рядом с Гроусом, лицо которого выражало недоумение и обиду.

– Прошу прощения, сэр Ричард, но дайте мне немного времени. Я обещаю дать ответ не позднее обеда.

– Я буду ждать вашего ответа, сэр Роджер.

Уже на пороге Альберт замешкался. Ему захотелось оказать хоть какой-то знак внимания этому усталому рыцарю, предложить кофе, которого в Европе еще не знали, или…

– Может быть… вина? – спросил Альберт.

– С удовольствием! Какое вы здесь пьете? – просветлел лицом сэр Ричард и разгладил усы.

– Я распоряжусь, чтобы подали самое лучшее, какое у нас найдется, – пробормотал историк и поспешно вышел.

Во дворе два дюжих латника вели за рога корову. Ее полные подозрения глаза своей тоскливостью соперничали с глазами седовласого человечка, который суетился рядом, словно собачка, которая лает, но боится приблизиться к невозмутимым бульдогам.

– Отставить! – зычно гаркнул Альберт, и все присутствующие развернулись в его сторону. В этот момент, испугавшись громкости собственного голоса, историк решил, что вот сейчас-то и проснется. Но ничего не произошло, правда, растерявшиеся латники все-таки отпустили корову, а инициативу перехватил седовласый, ухватившись за веревку на шее спасенной.

Не дожидаясь, чем закончится дело, Альберт с трудом поднялся к себе в комнату и застал там оруженосца за чисткой шлема. Поспешно отослав его угостить Гроуса вином, только самым лучшим, историк взял меч и покрутил его перед зеркалом. Вышло неплохо. Меч Альберт чувствовал. Похоже, сейчас он был словно тот гитарист, который, полностью потеряв память, мог играть на гитаре. Тело все помнило. Альберт улыбнулся и подумал, что, пожалуй, сможет достойно драться на мечах, ведь рыцари оттачивали свое мастерство до полного автоматизма. И скакать на лошади. Альберт и сам когда-то принимал участие в конной прогулке и его лошадь тогда лениво плелась вслед за вереницей таких же разморенных кобыл километров пять. Запомнилась прогулка только тем, что Альберта изрядно укачало. Но, надо полагать, новое тело привычнее к подобного рода забавам. И желудок крепче.

Так что же, может, действительно… это все зеркало? И это не сон, а перемещение, инициированное артефактом? И он в чужом теле? Ладно, лучше оставить на время вопросы, на которые нет ответов. Пусть пока будет версия перемещения. Конечно, версия сна куда безопаснее, и Альберту она нравилась больше, но была слишком беспечна.

Историк сел на кровать. О том, чтобы припомнить что-нибудь из прошлого этого славного рыцаря, в которого угораздило вселиться, Альберт пока не помышлял. Врожденный оптимизм на время примирил с ситуацией, но страх не ушел. Скорее, он раздвоился на страх перед сверхъестественным и страх за жизнь. Радовало лишь положение капитана: все-таки при нем оруженосец, нянька средневекового рыцаря, и тот поможет разобраться в ситуации. Да и свободное владение древним языком уже подспорье. Возможно, Альберт мог и читать, только пока не попадалось на глаза ни одной книги или свитка. Не без усмешки подумал он о том, что если удастся вернуться, то в чтении древних документов сможет превзойти и самого профессора. Да и не только в этом.

Но это единственное приятное соображение промелькнуло и сразу погасло, остальные же мысли являлись одна другой мрачнее. Не обошлось без идеи, что он находится в сумасшедшем доме. Неприятный вариант, однако многое объясняющий. К примеру, ночью на голову мог обвалиться потолок, Альберт повредился рассудком и теперь воспринимает докторов и пациентов как средневековых воинов. И Гроус на самом деле – лечащий врач, а лучник – медбрат. Седовласый человечек – Наполеон. Учитывая характер работы и то, сколько места в голове всегда занимало средневековье, это не так уж и невероятно. Бередили также голову мысли о колдовстве, о различного рода искривлениях пространства и времени, но тут уж он ничего определенного сказать не мог, потому что ни в колдовстве, ни в его физических аналогах не разбирался.

Как же теперь действовать? Альберт в который раз подошел к зеркалу. Оно почти не отличалось от того, что было в комнате его времени. Рама, конечно, посвежее, да сама зеркальная поверхность не такая мутная… Поможет ли оно вернуться? Посоветоваться было не с кем. Никаких других артефактов на примете не было, как и сведений о местожительстве волшебников в этих краях. Хорошо бы поговорить с хозяином замка, вдруг подумал Альберт. Уж он-то, наверное, что-нибудь знает обо всем этом.

5

Приняв решение относиться к окружающему миру с той невозмутимостью, с какой вспоминают странный сон, но не теряя при этом бдительности, Альберт направился разыскивать хозяина замка. У двери он опять столкнулся с Уильямом и после сложных пространных фраз и осторожных полувопросов выяснил, что хозяина в замке нет, но и не повешен он над воротами, а скрылся еще до появления англичан. Открыл же ворота управляющий, тот самый седовласый, испугавшись осады. Причем, подлец, выторговал неплохие условия, хотя замок, по сути, защищать было некому. Но это выяснили уже после, что, впрочем, не помешало замок как следует разграбить. 'Однако убит никто не был', – добавил Уильям.

Беседа упрочила Альберта во мнении, что легкомыслие в принятии решений может сильно аукнуться, и поручил оруженосцу привести седовласого в комнату. Уильям заменил тлеющий уже факел в скобе на новый и поспешно ушел, а историк остался ждать, сидя на кровати, прислушиваясь к затихающему стуку сапог на лестнице. Он размышлял, что если сам сможет драться на мечах и скакать на лошади, то и Роджер Уолш, попав в его, Альберта, тело, тоже сможет водить машину. Эта мысль еще до конца не сформировалась, вызвав лишь какие-то безотчетные подозрения, когда дверь скрипнула, и в комнату неслышно, как привидение, зашел бывший управляющий.

Как понял Альберт, исходя из своих небогатых пока наблюдений, Ришо, а именно так звали седовласого человечка, принадлежал к тому типу преданных управляющих, которые готовы рисковать жизнью ради хозяйского добра. Упирая на добровольную сдачу замка, Ришо всеми силами препятствовал разграблению, правда, безуспешно, хотя и рисковал быть заколотым. Он сидел теперь перед Альбертом, маленький, морщинистый, с воздушной шапкой седых с желтизной волос, и тревожно ерзал в единственном деревянном кресле, на которое ему указал историк. Он походил бы на сказочного гнома, свесившего короткие ножки, но в его лице не было ничего забавного. Лоб был большим и выпуклым, а черты лица мелкими. Испуганное выражение глаз то и дело сменялось горделиво-задиристым.

– Мы уходим, и путь наш будет тяжел и долог, так что я могу обещать: из замка будет вывезено немного, – приободрил его Альберт для начала.

– Я сразу понял, что имею дело с благородным человеком, – ответил Ришо, и в его глазах засверкали вполне искренние слезы благодарности.

– Благородным людям особенно нужны деньги, – заметил Альберт. – А рыцаря кормит только война.

Ришо при упоминании о деньгах сглотнул, лицо его отвердело, а глаза куда-то убежали, как у подвыпившего водителя при проезде полицейского поста. Помолчали.

– Скажите, что это за зеркало висит в моей комнате? – с деланным равнодушием спросил Альберт и качнул головой. Он уже научился управлять своим новым голосом.

Ришо не спешил поднимать глаза, о чем-то размышляя, а затем неожиданно и цепко взглянул на историка из-под сведенных кустистых бровей, словно пытаясь застать врасплох.

– К сожалению, оно испорчено, – ответил наконец он. – Мутное. Его цена теперь невелика. Да и разобьете по дороге. Не забирайте, пожалуйста, – неожиданно жалостливо попросил он.

– То, что мутное, я и сам заметил, а не связано ли с ним каких-либо особенностей или странностей? Оно вызывает необычное ощущение.

– Какого рода ощущение? – опять насторожился Ришо, но уже по-другому. В его вопросе теперь было больше интереса, чем испуга. Альберт отметил это, потому что в свою очередь внимательно следил за выражением лица управляющего. Ришо же, не дождавшись ответа, предусмотрительно добавил:

– Говорят, его владелец будет проклят! – последнее слово он произнес с легким искусственным подвыванием, что, видимо, имело целью окончательно обезопасить зеркало от суеверного рыцаря.

'Если долго говорить загадками, – подумал Альберт, – то управляющий, чего доброго, решит, что зеркало готовят к приватизации, и всячески будет уводить от его истинной ценности. Открытие же правды, скорее всего, не принесет никаких дополнительных проблем, но, возможно, позволит выманить что-нибудь интересное'.

– Не связаны ли с этим зеркалом какие-нибудь предания, касающиеся переселения душ? – выдохнул Альберт. Ему сразу стало легче, причем настолько, что тело под кольчугой расслабилось и обмякло.

– С чего вы это взяли? – Ришо совсем забился в кресло, и ноги его уже торчали параллельно полу.

– Я вчера заснул в одном времени, а проснулся здесь совсем в другом, – доверительно сказал историк, как нечто само собой разумеющееся. – Надеюсь, вы меня понимаете? Вы образованный?

Ришо слез с кресла и медленно, бочком, подошел к Альберту. Так подходят к хлипкой клетке с опасным хищником. Глаза их оказались на одном уровне, и видно было, как выходил из Ришо страх, сменяясь превосходством, которому историк пока не видел объяснения.

– Вот как… – произнес Ришо с облегчением, словно узнал в разбойнике, преградившем ночную дорогу, друга детства. – Очень интересно. Но помочь я вам не смогу, как не смог помочь и своему хозяину.

– Хозяину? – переспросил Альберт, потому что все еще не понимал хода мыслей управляющего.

Ришо сел обратно в кресло, но это был уже совсем другой человек. Он стал до такой степени уверенным и спокойным, словно у него в кулаке появилось яйцо со смертью всех англичан, находившихся в замке.

– Хозяин мой покинул замок незадолго до прихода англичан. Думаю, он сейчас в армии коннетабля Дю Геклена.

– А чем вы ему не смогли помочь? – спросил Альберт. – Не уберегли от призыва?

– Чему вы сейчас больше удивляетесь? Моему легковерию или самообладанию? – горделиво спросил Ришо. – Да, меня не поразили ваши слова. В моем хозяине сейчас тоже человек из другого времени, – и Ришо счастливо рассмеялся, с удовольствием глядя на ошеломленное лицо лжерыцаря. – А ведь я сразу понял, что разговариваю не с Уолшем. Капитан здесь уже пару недель. И он говорил не так. Но не это главное. У вас сейчас такие же изумленные глаза, какие были первое время у того образованного человека, что вселился в моего хозяина. И он мне многое поведал. Он тоже очень хотел вернуться обратно. Вы ведь очень хотите?

– Когда я пойму, что это не сон, то захочу не меньше твоего хозяина. А пока мне просто интересно, – серьезно ответил Альберт.

– А как вы убедитесь, что это не сон? Накричавшись на дыбе? – ехидно улыбнулся Ришо. – Приходите в себя быстрее, пока не поздно.

– А тот, кто обосновался в вашем хозяине, придумал, как вернуться в свое время?

– За этим-то он и отправился в Париж.

Ришо покойно сложил ручки на животе, и принялся рассуждать:

– Мы с новым хозяином много говорили на эту тему. Надо сказать, я не сразу поверил, думал, он меня разыгрывает или заболел. Прежде он меня часто разыгрывал… Но я единственный человек в этом замке, который умеет читать и писать, так с кем же ему было еще говорить? – Ришо горделиво выпрямился. – Не с монахами же, которые никого, кроме дьявола, в человеке не замечают. Да поговори он хоть с настоятелем аббатства Ва, так хозяина, чего доброго, сожгли бы за ересь, и влияние короля не помогло бы. Но я поверил. И мы вместе искали для него дорогу назад.

Альберт слушал Ришо и размышлял о своем собрате по несчастью. Уж не о современном ли владельце замка Курсийон идет речь? Не о том ли самом, чье тело лежит сейчас в коме в какой-то больнице. Видно, хозяин замка из настоящего стал хозяином замка из прошлого, задолго до Альберта испробовав на себе туман загадочного зеркала.

Он этих мыслей Альберту стало дурно, но слабость при Ришо выказывать не хотелось.

– Как вы искали путь назад? – глухо спросил он.

– Мы разбирали имеющиеся в замке свитки, чтобы узнать, откуда появилось зеркало. Мы размышляли об обстоятельствах, сопутствовавших перерождению. Оно произошло в полнолуние, но очень давно, еще до чумы. А в вашем случае перерождение произошло, наверное, этой ночью?

– Этой ночью.

Ришо кивнул и продолжил:

– Зеркало было привезено одним из Курсийонов. Из того самого похода, когда по приказу французского короля отряд рыцарей под предводительством Гийома Ногаре захватил Папу Бонифация Восьмого. Три дня грабили дворец Римского Папы. Много там было вещей не просто ценных, но особенных… Предок хозяина взял тогда зеркало в числе прочей добычи, не зная, что оно из себя представляет. Мы нашли указание на это. Вот только манускрипт, который описывает свойства этого колдовского инструмента, находится не здесь.

– Это не тот ли папа Бонифаций, которому принадлежит фраза: 'Молчание – знак согласия'?

– Возможно. Сам-то он не очень любил соглашаться, как и молчать. Но это не важно.

– Так, а где манускрипт?

– Так… в Париже, скорее всего, – ответил Ришо с долей иронии. – Поэтому новый хозяин туда и отправился, как я уже сказал.

– Следующее полнолуние только через месяц… – пробормотал Альберт тоном безнадежно больного. – А до этого обратно… никак?

– Полнолуние обратно вернуться не поможет, – Ришо расплылся в злорадной улыбке, которую, впрочем, тут же попытался скрыть. – Что только мы не пробовали, ничего не получилось. А тут еще эти англичане… Новый хозяин знал, чем закончится их поход, и отправился в путешествие на север, пообещав, что вскоре вернется с армией коннетабля.

– Это было разумно, – пробормотал Альберт. – Только вот что делать теперь мне? Ожидать его здесь?

Ришо развел руками:

– Ничего не поделаешь.

'Однако, – подумал Альберт в прострации. До возвращения владельца Курсийона может произойти все, что угодно, особенно если учесть, с кем он вернется. А мне сейчас надо решать, выдвигаться ли к людям Ноллиса, чтобы идти с ними на запад, или…'

– Лучше не брать зеркало, – опередил Ришо мысли историка. – Не исключено, что потревожив артефакт, вы навсегда лишите себя возможности вернуться. Уж не говоря о том, какое это будет несчастье для моего бедного хозяина.

– Но мне надо уходить. Я тоже знаю историю вашего времени, и это знание подсказывает мне убираться отсюда как можно быстрее. Удерживать такими силами замок бессмысленно, если сюда придет французская армия. А она сюда придет. И у меня, как у капитана небольшого отряда, только и остается времени, чтобы покинуть ловушку.

Ришо прищурился.

– А вы попробуйте перехитрить своих людей. В конце концов, лично вы Англии на верность не присягали. Покиньте замок, потихоньку оторвитесь от своего отряда и возвращайтесь сюда. Я вас спрячу до поры. А когда вернется мой новый хозяин, он все поймет. И вы попробуете вернуться в свое время вместе.

'А ведь это идея, – подумал Альберт. – И прекрасная идея. По дороге в аббатство, улучив момент, можно покинуть отряд и вернуться в Курсийон. А здесь Ришо спрячет меня в подземелье'.

Сквозь мысли донесся шум со двора, он мешал сосредоточиться, и Альберт подошел к окну. У телег гомонили лучники, и, кажется, завязывалась драка.

'А интересно, – вновь подумал он, – есть ли какая-то возможность упрочить свое положение в этом зыбком средневековом мире, используя современные знания? Что можно применить здесь для повышения шансов на выживание?'

– В замке есть порох? – спросил Альберт, не оборачиваясь. – И вообще, вы что-нибудь слышали о порохе и бомбардах?

– Новый хозяин тоже этим очень интересовался. Только уже давно известно мудрым китайцам, что если смешать селитру с углем и к смеси поднести огонь, то смесь эта вмиг вспыхнет и быстро сгорит, с силой отбросив все вокруг. Китайцы издавна изготовляли эту смесь и сжигали ее по праздникам для потехи. А отступники-арабы заперли эту смесь в трубу и заставили ее работать на войне – толкать ядро. Только откуда здесь порох? Он стоит очень дорого, его заказывают у итальянцев, как и бомбарды. А замок, сами видите, не блещет богатством, – Ришо развел руками. – Да и чем вам помогут бомбарды? Не уж-то штурмовать чего решили?

'Бомбарды, конечно, не помогут, – думал Альберт. – Но какой-нибудь примитивный пугач я бы смастерил… Впрочем, с такой ситуацией в металлургии ничего существенного пока сделать не удастся, и много еще пройдет времени, прежде чем Ришелье распорядится на всех отливаемых пушках чеканить на латыни: 'Последний довод королей''.

Он отошел от окна и начал мерить шагами комнату. Все-таки, сидеть в подвале не выход. Что можно будет рассказать по возвращении? Пожалуй, разве что эссе о темницах древности получится жизненным. Да и не хотелось ставить себя в зависимость от Ришо. Человек он, кажется, неплохой, но кто знает, что у него на уме. К тому же, если принять во внимание рвение в защите хозяйского добра, он не долгожитель.

– Ришо, как ты думаешь, смогу ли я выдать себя за французского рыцаря?

– Вам бы, для начала, за английского научиться себя выдавать… Ваши люди тоже не слепые.

– Но ведь существуют же странствующие рыцари? Может такой рыцарь дать обет не показывать лицо и закрыть герб на щите чехлом?

Ришо криво улыбнулся.

– Но не в военное же время. На войне рыцарей знают в лицо. К тому же, без охранной грамоты… Нет, думаю, лучше будет, если новый хозяин сам вас найдет.

– Мне не хочется сидеть целый месяц в подвале, Ришо, в ожидании твоего господина.

– Это ваше право. Но как бы вам не пришлось сидеть гораздо дольше в крепости Ле Мана, в ожидании палача, – Ришо отвел глаза. – И потом… Вы ведь не рыцарь. Новый хозяин говорил, что в ваше время нет рыцарей. Вы не потеряете честь, просидев месяц в подвале.

– Кстати, а какое сегодня число?

– Четвертое декабря 1370-го года от Рождества Христова. В вашем же времени, вероятно, начало лета?

– Да… Как ты это понял?

– Это все зеркало, сэр. Оно все наизнанку выворачивает.

Но Альберта в данный момент больше интересовало число. Четвертое декабря 1370-го года.

6

Не хотелось Альберту отпускать Ришо, но надо было идти к Гроусу. Ключевая фраза 'Дю Геклен вышел из Кана' была произнесена, а значит, пошел отсчет и опасность приближалась. Медлить с ответом нельзя. Мысль об уходе в Бретань тревожила, пугала, но и оставаться в замке гарнизоном в сорок боевых единиц в ожидании французов глупо. Не запомнив точной даты битвы при Понвалене, Альберт знал, тем не менее, что начало изгнанию англичан положено в начале декабря. И будет сначала разбит корпус Грэндисона, крупнейший среди оставшихся здесь отрядов англичан, усиленный людьми нескольких примкнувших к нему капитанов. И почти сразу же будет взято Сансером аббатство Ва, куда устремятся остатки разбитой армии. Преследуя побежденных, маршал зайдет в Курсийон, а затем, кажется, поспешит к замку Рийе.

Альберт позвал оруженосца, затребовал теплую воду и чистое нижнее белье, разделся и с удивлением обнаружил на груди, на веревке, кольцо с крупным бриллиантом в довольно грубой золотой оправе. При других обстоятельствах это было бы занятно, но сейчас историк лишь недолго повертел кольцо в руке, разглядывая в свете факела, а вернувшийся через четверть часа Уильям застал Альберта уже за изучением нового тела. Тело нареканий не вызывало, было оно, безусловно, мускулистее оставленного в будущем, покрыто шрамами… и совсем чужим. Альберт чувствовал себя словно во взятой на прокат машине, когда над управлением не задумываешься, но чертовски непривычно.

Ополоснувшись над тазиком, причем его не оставляло ощущение смутной брезгливости, Альберт надел брэ, похожие на укороченные кальсоны, белую рубаху и позволил оруженосцу себя побрить. Затем снова надел плотный простеганный гамбезон, уже с помощью оруженосца натянул через голову кольчугу с металлическими пластинами, и занялся ногами. Уильям подбирал с пола составные части поножей, отдельно на бедра, колени и голени, и привязывал их ремешками. Ужасно неудобные металлические башмаки с острыми носами Альберт, покряхтев, надел сам. Потом дошла очередь до наручей, шею прикрыл кольчужный воротник, а далее следовала стеганая шапка для смягчения удара по шлему. Накидка, пояс и перевязь довершили одеяние. На поясе были кинжал и кожаный кошель, в котором позвякивали монетки, на перевязи – длинный меч. Шлем с перчатками прихватил оруженосец.

Выйдя на воздух, Альберт задумчиво уставился на воскресшие башни Курсийона и не сразу заметил застывшего, словно изваяние, сержанта. Этот рослый, уже немолодой латник с нечесаной ржавой бородой, которая, казалось, переплелась со звеньями кольчуги подобно плющу, стоял, положив ладони на длинную рукоять боевого молота, известного как 'соколиный клюв'. Такой молот легко проламывал шлем вместе с головой. Во дворе же тренировались лучники, стреляя по раскрашенным деревянным кругам, а сержант наблюдал за ними, презрительно скривившись, и крупные губы его, изрезанные белыми шрамами, неслышно шевелились.

– Мы уходим в Бретань, – после некоторого молчания сказал Альберт, встав рядом. – И надобно сделать это быстрее.

– Нужны еще телеги, – подумав, сказал сержант, не спеша отводить взгляд от лучников.

– Не нужны даже те, что есть. Нечего отягощать себя барахлом. Надо взять самое ценное и навьючить на лошадей, – Альберт говорил, тоже глядя в сторону, следя за тем, как впиваются в дерево стрелы, потому что говорить с незнакомым человеком, как со старым знакомцем, без актерских задатков было очень тяжело.

– Солдаты будут роптать, – сержант повернулся и странно посмотрел на рыцаря.

– Да уж, они готовы нести свое добро и на спинах.

– А хоть бы и на спинах… Золото к земле не тянет.

– Тогда французские стрелы притянут их к земле! – разозлился Альберт и непроизвольно положил ладонь на рукоять меча. – Да и много ли в телегах золота? Перины да медные лампы в этих телегах.

– Луки у французов слабоваты, к земле меня прижать, – буркнул в ответ сержант. – Ну, а как распорядимся провизией? У нас ее довольно много, не считая той, что можно забрать из замка, – он принял деловой вид и стал перечислять: – Соленая треска, круглые сыры, бочонок ячменного пива, три бочонка вина, шесть бочек солонины, десять бутылей масла, бочонок горчицы…

– Свою провизию мы возьмем, – перебил Альберт. – А из замка ничего брать не надо. Увезти бы то, что есть…

– Как будто вы не были в Бретани, сэр… Там даже мыши не найдешь. Эх… – покачал головой сержант, но спорить больше не стал и злой тяжелой походкой направился к лучникам.

Альберт уже заходил внутрь замка, когда ему в спину ударил гул недовольных голосов. А ведь телеги, накрытые просмоленными дерюгами, действительно перегружены, и это видно невооруженным глазом. Понятно, что солдатам везти награбленное легко и приятно, но опасность требовала мобильности.

Камин погас, и в полумраке холла раздавался богатырский храп Гроуса. Он разлегся на столе, подложив под голову полено, и казалось, что козлы, на которые была положена столешница, сейчас не выдержат и разъедутся. Историк невольно улыбнулся при виде этой картины и нарочно задел деревянными ножнами железную решетку камина, чтобы разбудить рыцаря.

– Итак, я принял решение отправиться с сэром Робертом в Бретань, – объявил он. – Полагаю, надо выступать немедленно?

– Особая спешка ни к чему, – зевнул Гроус, потягиваясь. – Корпус Ноллиса уже покинул эти места, а верные ему люди пробудут в аббатстве Ва еще несколько дней. Главное для меня – ваше слово, – он неохотно присел на хрустнувшей столешнице, свесив ноги, и взгляд его остановился на кувшине с вином. Гроус тут же протянул руку и жадно припал к кувшину, а судя по тому, как высоко он его поднял, вина там оставалось немного.

Ответ неприятно озадачил. Ведь Альберт уже рассчитал, что спокойно дойдет с Гроусом до расположения Ноллиса. Ну а там и до замка Дерваль на бретонской границе, куда, согласно хроникам, командующий добрался благополучно и где провел всю зиму. Там будет возможность все обдумать и найти способ встретится с французом – хозяином Курсийона. А теперь выходило, что Альберт присоединится к оставшемуся в аббатстве гарнизону только для того, чтобы там погибнуть, ведь Дю Геклен уже в пути, и битва при Понвалене состоится со дня на день… После этого англичан будут искать с собаками по всей округе, и лишь не многим из них повезет проделать унизительный путь в телегах до Ле Мана, чтобы гнить в тюрьме в ожидании выкупа или смерти. Английская тактика выжженной земли лишь богатым давала возможность уцелеть в случае поражения.

– Хотелось бы отправиться вслед за Ноллисом немедля. Можно убедить гарнизон аббатства выступить уже завтра? – осторожно спросил Альберт, понимая, как бессмысленно пытаться переиначить историю. – Французы могут отрезать нас от моря.

– Таков приказ. Ждать несколько дней тех, кто образумится.

'Уж лучше спрятаться в Курсийоне, чем идти в аббатство, – встревожился историк. – Надо что-то придумать'.

– Видите ли, сэр Ричард, ночью мне было видение, – он начал импровизировать, напустив загадочный вид. – Пресвятая Дева сказала, что надо быстрее уходить из этих мест, ибо французы большими силами объявятся здесь буквально на днях.

Гроус слушал внимательно, без усмешки, но потом лишь пожал плечами:

– На все воля божья. Если суждено сражаться – значит, будем сражаться.

– Пресвятая Дева сказала, что нам суждено потерпеть поражение… – скорбно проговорил Альберт. – Сэр Роберт мудр и уводит войска на зиму в Бретань. Он не хочет, чтобы его армия погибла напрасно. И нам надо поспешить с ним соединиться.

Настала очередь Гроуса призадуматься. Но Альберт не хотел давать ему время на размышления с неизвестным исходом, ибо этот человек был нужен, чтобы дойти до Ноллиса. В местности Альберт, естественно, не ориентировался. Не мог же он полагаться только на оруженосца или неграмотного сержанта. Добравшись же до Ноллиса, он уже будет примерно знать, как поступить. После того, как отшумит эхо битвы и отловят последних англичан на всей местности от Тура до Ле Мана, под видом странствующего французского рыцаря можно будет вернуться в Курсийон. План был зыбок, но он был.

– Сэр Ричард, – Альберт старался говорить как можно убедительнее, – я предлагаю вам отправиться в дорогу не медля. По пути мы зайдем в аббатство и попытаемся уговорить гарнизон отправиться с нами. Но в любом случае, завтра я со своими людьми буду уже далеко, с гарнизоном Ва или без него.

– Ишь, как вас Пречистая Дева напугала… – подозрительно нахмурился Гроус. – А еще утром раздумывали… Да и не слишком ли мало у вас людей, чтобы делать подобные предложения сэру Мэтью, коменданту гарнизона? Впрочем, дойдем до Ва, а там видно будет.

– Я уже отдал приказ своим солдатам. Вечером мы уже будем в аббатстве, – сказал Альберт и, звякая доспехами, вышел из зала. В коридоре он столкнулся с Уильямом, и вместе они пошли в конюшню.

Своего серого коня Альберт узнал сразу и не только потому, что оруженосец взял его, уже оседланного, под уздцы. Просто могла ли быть у рыцаря, капитана, не самая красивая лошадь? Уильям, крякнув, подсадил Альберта и, несмотря на все опасения, историк достаточно уверенно выехал во двор, удивляясь новым и в то же время таким знакомым ощущениям. Ведь главное при езде на лошади – это раскованность и свобода движения – учил когда-то инструктор, приговаривая, что если боишься упасть, судорожно хватаешься за седло, наклоняешься вперед и цепляешься за лошадь как клещ, то лучше сразу учиться падать. Альберт же сейчас чувствовал себя на коне так, словно стаж верховой езды у него не меньше, чем водительский.

Процесс облегчения повозок тем временем принял скандальные формы. Альберт нарочито сделал вид, что это его не касается, предоставив сержанту самостоятельно разбираться с солдатами, а сам продолжал гарцевать по двору, краем глаза различив в окне признательно поблескивающие глаза Ришо. Очевидно, тот принял решение по разгрузке как дань сговору.

Уильям, как и подобает вышколенному оруженосцу, был уже готов, облачен в кольчугу, подал Альберту шлем с красным плюмажем и помог приторочить маленький треугольный щит слева к седлу. Наконец-то представилась возможность рассмотреть при дневном свете 'свой' герб. Принято считать, что первые гербы формировались как память о заслугах в покорении Святой Земли. Так, арка на гербе порой означала отвоеванный мост, шлем – захваченное вооружение грозного врага, меч – большую битву, а полумесяц – низложение страшного мусульманина. Таких символов было множество. Пики, повязки, ограды, например, свидетельствовали о взятых и разрушенных преградах, а такие символы, как лев и орел, говорили о неукротимой храбрости и высшей доблести. На щите же Уолша было три башни, что означало, по-видимому, три взятых замка, а звезда в правом верхнем углу, возможно, символизировала ночной бой какого-то предка.

Полуторный меч, так называемый 'бастард', которым особенно удобно рубиться в конном строю, наконец-то не доставлял неудобств. Ведь при ходьбе, слишком длинный, он чиркал по полу. Альберт выдвинул меч из ножен. На блестящем клинке был выгравирован девиз: 'Я там, где война'.

Надевая протянутые Уильямом железные перчатки, Альберт обратил внимание, что из левого кулака идут два толстых длинных шипа сантиметров по двадцать – приспособление, известное ему как 'шпаголом'. Пойманный между шипами меч противника ломается поворотом руки.

Закончив изучать экипировку, Альберт осмотрел солдат, угрюмых от того, что уходят из сытного места, да еще и оставляют часть добычи. Лучники навьючивали свои маленькие лошадки Хэкни, латники, у которых таких лошадок было по две, кричали на своих слуг, ронявших впопыхах вещи, Гроус же был уже на лошади, а его оруженосец – паренек в короткой кольчуге – гарцевал рядом. Наконец, покончив со сборами, сержант забрался на дородную кобылу, и Альберт скомандовал открыть ворота.

Взвизгнула решетка, и цепи заскрежетали в пазах, сдерживая опускаемый мост. Стукнули где-то тяжелые противовесы. Больше шестидесяти человек, включая слуг и священника, проехали под решеткой. Разворошенные телеги с кучей перин, узлов и сундуков остались во дворе, Альберт же, к удивлению солдат, не стал отдавать приказа сжечь все это добро, чем вызвал дополнительный недовольный ропот.

Отряд покидал замок. По тем временам это была уже сила и гарнизоны редко превышали такое количество. А издали, вместе со сменными лошадьми, отряд так вообще смотрелся внушительно. И вот копыта Альбертова коня гулко застучали по доскам зыбко дрожащего моста, перекинутого через ров, а седок испытал восторг, смешанный со страхом. Золоченый рог на конском железном налобнике недвусмысленно указывал дорогу в неизведанное. Веер начищенных металлических пластин на шее лошади создавал ощущение непреклонной силы, влекущей вперед. Такое чувство бывает, когда подходит очередь на головокружительный аттракцион, обещающий незабываемые впечатления по части ужаса. А сильные эмоции – это как раз то, к чему все стремятся, порой, не отдавая себе в этом отчета.

Склон холма, по которому двигался отряд, сначала щетинился редким кустарником, а затем постепенно перешел в редкий смешанный лесок, пролегавшая же через него дорога стала больше похожа на козью тропу. Но трава по зимнему времени уже легла, и продвигались вполне сносно. Во главе своего малого войска под глухой стук копыт и бряцание железа Альберт размышлял о превратностях судьбы, а из-за спины доносился гул солдатской болтовни. Но он не оглядывался. Да и не просто было оглядываться в шлеме.

В этом голом декабрьском лесу, бесснежном и по-осеннему унылом, историк сразу оказался во власти тревоги. Все-таки замок, при всей его уязвимости, самими стенами своими, казалось, защищал от внешнего мира. Характер тревоги был болезненным, мистическим и давил посильнее нагрудника. Альберт вспомнил, как однажды на даче он вышел ночью на открытую террасу. Немного постояв, собрался уже возвращаться в дом, как в глубине сада раздался шорох. Вглядевшись, он смутно различил силуэт собаки. Она стояла неподвижно, намерения ее были неясны, как и то, каким образом собака попала на участок. Если бы он увидел собаку в саду днем, то, скорее всего, испытал бы лишь любопытство или раздражение. Но антураж ночи и странная неподвижность собаки, ее горящие глаза, раскрасили воображение таким ужасом, что Альберт поспешно нащупал за спиной дверную ручку. Хотя был не робкого десятка. Так и сейчас, все известное, все изученное и заученное о средних веках, такое на первый взгляд романтичное и интересное, вдруг проникло в сознание своей реальностью и перестало быть чем-то романтичным и интересным.

Сразу за лесом потянулись поля, тусклые и пожухлые, а по правую руку вдали у рощи виднелась деревянная церковь, вокруг которой лепились немногочисленные хижины. И сразу же поплыл над равниной далекий тягучий звук набата, вслед за которым от домов под прикрытие деревьев устремились редкие стайки крестьян, очевидно, приняв отряд либо за английских фуражиров, рыскавших по округе в поисках провианта, либо за кого похуже.

Время, между тем, перевалило за полдень. Французская зима в этом году была хоть и не морозна, но дождлива, и без прямого солнца латы забирали тепло у тела. Разве что помогала до поры толстая стеганая поддевка. Альберт уже давно чувствовал себя неудобно, да еще накаляло нервы желание почесаться, которое, как известно, тем сильнее, чем меньше возможность это сделать.

Направление к аббатству историк примерно знал, так как успел изучить карту местности. Однако за перекрестком у большого дуба, где их путь пересекла мощеная дорога, Альберт, как бы невзначай, пропустил Гроуса вперед и наблюдал теперь его железный затылок, по которому растрепались пыльные шелковые ленты. Уильям же спокойно ехал рядом, сонно покачиваясь в седле, и его жидкие светлые усики топорщились. А в Альберте наконец-то проснулся историк и ему захотелось поговорить.

– Так сколько тебе лет, Уильям? – спросил историк.

Оруженосец недоуменно повернул голову.

– Вы же знаете: двадцать, – ответил он.

– Знаю, знаю, – рассмеялся Альберт. – Я хотел лишь напомнить, что у тебя еще есть целый год для подвига. И ты станешь рыцарем.

Уильям благодарно склонил голову.

– А для рыцаря, мой храбрый Уильям, не только важно совершать подвиги, но и уметь о них рассказывать. Ты умеешь красиво рассказывать?

– Я еще не совершил подвига и не знаю, сумею ли я красиво рассказать о нем, – ответил оруженосец, недоверчиво глядя на Альберта.

– Тогда тренируйся в искусстве рассказа сейчас, когда время утекает сквозь пальцы, раз уж мы бредем по этой дороге. Ты смог бы пересказать мне наш поход с того момента, как мы высадились на французской земле и до этого самого момента? – Альберт хитрил и радовался собственной выдумке.

– Кале – наш город, – ответил Уильям. – Разве можно говорить о нем как о французской земле, сэр Роджер?

Альберт вспомнил, что Кале – весьма специфичный город. Его жители сражались так упорно, что после захвата англичанами французы были изгнаны, а в опустевшие дома заселены только англичане, специально вывезенные с острова. Это напомнило историю Кенигсберга, ныне Калининграда, с той только разницей, что местным немцам перед погрузкой в эшелоны в 1946 году разрешено было взять с собой по шестнадцать килограммов личных вещей. Однако Кале не стали переименовывать, а спустя более чем двести лет английского владения, город вернулся Франции.

– Верно, будущий рыцарь, мы высадились в Кале, а это наш город, и клянусь святым Христофором, будет нашим всегда! – воскликнул Альберт, не боясь переиграть. Восторженность для рыцаря была естественна. – Так расскажи о нашем путешествии так, как бы ты рассказывал об этом в кругу родных и друзей в нашей родной Англии!

Очевидно, эта идея пришлась по вкусу и сержанту, потому что он пришпорил кобылу, чтобы подъехать поближе и лучше слышать. Но оруженосец не был так воодушевлен.

– Но, сэр Роджер, мы ведь еще не успели ничего сделать. Из-под Парижа мы ушли, потому что эти трусы отказались выйти на бой. А я так хотел участвовать в овладении Парижем… Всю осень ходим здесь, захватывая только малые замки и монастыри. Да и те в большинстве сами сдаются.

– Зато я тебя как следует натренирую, – донесся сзади голос сержанта.

– И то верно, Томас, – вздохнул оруженосец.

– Ничего, самые главные подвиги не за горами, – бодро сказал Альберт и тут же помрачнел, вспомнив предстоящую битву при Понвалене. Но, так как сиюминутной опасности не предвиделось, историк снял надоевший шлем и прицепил его к седлу.

7

Длинная каменная стена аббатства, покрытая засохшим вьюном, словно сетью кровеносных сосудов, основанием уходила в густой колючий кустарник. Она была невысока, всего-то в два человеческих роста, и за ней желтели многочисленные монастырские постройки. Особенно выделялся массивный церковный собор, больше похожий на донжон крепости, чем на церковь, что было неудивительно для того опасного времени. А на стенах, окружавших монастырь, было заметно множество фигурок, и по характеру их передвижения чувствовалось, что гарнизон в замешательстве. Эту суету можно было бы объяснить появлением на горизонте вооруженного отряда, но уж слишком сильное напряжение чувствовалась в далеких зычных криках и опущенном забрале рыцаря, который выглянул с площадки над аркой монастырских ворот. В отряде тоже почувствовали недоброе, по крайней мере, гомон за спиной затих.

Альберт пришпорил коня и вместе с Гроусом подъехал к воротам чуть раньше остальных. Над прямоугольным каменным зубцом сначала заколыхался синий плюмаж, а потом высунулся и владелец плюмажа, в шлеме, похожем на серебряное ведерко с прорезями для глаз.

– Сэр Роджер Уолш прибыл со своим отрядом по приказу Роберта Ноллиса! – крикнул Гроус, взяв на себя роль глашатая.

Плюмаж качнулся, рыцарь выпрямился, уставившись прорезью в горизонт, и молча отошел обратно за обломанные зубцы. За ветхими деревянными воротами послышалась возня, и к моменту подхода отряда створки медленно распахнулись. Уже внутри Альберт обернулся. Ворота – а это были северные ворота – были поспешно закрыты. Альберт скептически посмотрел на единственную балку, вставленную в скобы. 'Десяток солдат с бревном, и балка треснет', – подумал он.

Альберт спешился и вновь ощутил на себе вес доспехов. Однако в воздухе витало такое напряжение и страх, что сейчас, пожалуй, он бы предпочел, чтобы на нем были гораздо более тяжелые латы. А встречавший их рыцарь поднял забрало и тяжело, вразвалку, подошел к вновь прибывшим.

– А, сэр Роджер… Добро пожаловать в аббатство, – тускло сказал он, пересчитывая глазами прибывших с Альбертом людей. – И почему я не ушел с Ноллисом, а остался со своим сбродом в этом проклятом месте? – горестно спросил он.

Оставив его риторический вопрос без ответа, Альберт начал рассказывать о своих планах, но комендант гарнизона слушал рассеянно, будто слова мешали ему прислушиваться к звукам грозы, надвигавшейся с севера. Взгляд у него был отсутствующий, он то и дело нервно кусал губы, и все время поворачивал лицо к северу. Однако меньше чем через минуту выяснилась причина его столь неучтивого поведения. Только что он получил известие о разгроме англичан под Понваленом.

– Да, подлый Дю Геклен разбил Грэндисона, – сказал он. – И еще нескольких капитанов с ним… Наши потери около семисот человек. Несколько оруженосцев прибыли с поля боя и сообщили эту дурную весть. Прислал гонца и Уолтер Фицуолтер, который не участвовал в битве, потому что расположился лагерем южнее Понвалена, совсем рядом. Он сейчас подойдет сюда со своими людьми, – комендант говорил хрипло, словно у него пересохло в горле. – У сэра Уолтера человек сто, и до его подхода я не собираюсь ничего предпринимать. И ваши люди мне тоже нужны. У меня же почти сто латников и столько же лучников.

– У Сансера, который будет очень скоро, больше тысячи латников. Еще столько же у Дю Геклена.

– А вы-то, сэр Роджер, откуда это знаете? – подозрительно сощурился Мэтью Рэдман.

– Так… – замялся Альберт. – Это долго рассказывать, да и несложно предположить, что с меньшими силами они не осмелятся на нас напасть…

– Дю Геклен сюда пока не сунется, его армии надо восстановиться после битвы, – скептически заметил Мэтью Рэдман. – Да и вечер скоро… Дай Бог, снова пойдет дождь… А где Сансер, я не знаю. Надеюсь, что не рядом.

'В том-то и дело, что рядом! Он вот-вот нападет на нас!' – захотелось крикнуть Альберту, но вслух он лишь сдержанно произнес:

– Думаю, маршал Сансер где-то здесь. Наверняка французы решили нанести удар вместе.

Мэтью Рэдман дернул головой, словно отгоняя такую возможность.

– Тем более. Обойдите со своими людьми восточную стену. В случае штурма они должны знать свои места. Сержант Томпкинс вам все покажет, – комендант вдруг засуетился и крикнул в сторону часовни: – Томпкинс!

Подбежал долговязый сержант, у которого из-за спины выглядывала длинная рукоять тяжелого двуручного меча, и почтительно встал рядом.

– Пройди с сэром Роджером и сэром Ричардом на стены, покажи слабые места в обороне, – сказал Мэтью Рэдман и тихо добавил: – Хорошо хоть южная стена проходит по берегу речки, и там французы не сунутся. Западная стена высока – собор там неприступен. А вот восточную и северную стены придется оборонять.

Сержант мрачно ухмыльнулся и направился к лестнице на внешнюю стену. Обернувшись, чтобы убедиться, что рыцари следуют за ним, он еле слышно пробормотал:

– Слабые места… Показали бы мне на этой стене хоть одно надежное место, так я бы оттуда и не слезал. Клянусь святым Вульфхадом, восточная стена не для тех, кто хочет дожить до рассвета.

– Сейчас уже никто не сунется, или ты знаешь случай, чтобы кто-то штурмовал крепость на ночь глядя? – язвительно спросил Гроус.

– Крепость… – сержант сплюнул. – Вот Брест – это крепость. А здесь так… Одно слово – монастырь.

– Поменьше болтай! – прикрикнул Гроус. – Как будто мы сами не видим, что эта стена от гусекрадов!

Сержант замолчал и лишь пыхтел, поднимаясь по каменной лестнице со сбитыми ступенями. Альберт же опять занервничал и сетовал на то, что не успел внимательно проштудировать литературу. Тогда бы он знал, нападут ли французы на аббатство сегодня, в день битвы при Понвалене, или на следующий день. От всей души он надеялся, что это произойдет лишь завтра, когда его отряд будет на дороге в Бретань.

С высоты было хорошо видно все аббатство. Массивная церковь возвышалась в западной части, и ее задняя стена являлась частью стены западной. Перед церковью располагались различные монастырские строения: почивальня монахов, странноприимный дом, скрипторий и многое другое. Все вместе эти постройки образовывали небольшой внутренний двор. Вдоль восточной стены, но не прижимаясь к ней, тянулись амбары и конюшни. В южной части, за пекарней, располагалось приземистое вытянутое здание, по-видимому, больницы. За больницей виднелись могильные плиты кладбища. Монахов нигде видно не было. Везде сновали либо латники, либо их слуги.

Тут осмотр прервал истошный крик, заставивший Альберта повернуть голову налево.

– Идут!

– Французы или Фицуолтер? – пробормотал Гроус, пристально вглядываясь в полоску горизонта на северо-западе.

Альберт поспешил на угол, подался к зубцам и уставился вдаль, где в обход холма к аббатству приближался большой отряд. Вскоре от него отделились всадники, числом не более двадцати, и, опережая маленькое войско, галопом поскакали по дороге к воротам. Наконец-то стали видны английские флаги на копьях.

'Понятно, почему Фицуолтер сразу не дал деру: у него много телег. И телеги он использует лишь для добычи', – подумал Альберт, разглядев за рядами пик обоз.

Всадники приблизились к воротам, один из них, в сизого цвета латах, нетерпеливо махнул рукой, и ворота в очередной раз открылись, пропуская кавалькаду. Когда же подошли пешие воины с обозом, под аркой даже образовалась небольшая давка, словно все стремились зайти внутрь как можно быстрее. За последней телегой створки со скрипом сошлись, и в этот раз солдаты не только опустили поперечную балку, но и подперли ворота колами, вбив их в утоптанную землю. Наблюдая за этим, Альберт подумал, что большинству из тех, за кем эти ворота закрылись, не покинуть этот монастырь никогда. Разве что на телегах-труповозках или в клетках, чтобы навсегда сгинуть в Ле Манской тюрьме.

– Так-то лучше будет, – нарушил молчание на стене Томпкинс. – Продолжите обход?

– Мне надо поговорить с сэром Уолтером, – сказал Альберт, свистом позвал на стену своего сержанта и, поручив ему подумать о расположении людей, направился вниз, туда, где только что спешился Фицуолтер.

– Ну и погодка… Чертовым французам не сидится на месте, уже и зимой воюют. Хорошо, что и вы здесь, сэр Роджер, – наконец заметил рыцаря Фицуолтер, обеими руками снимая бацинет с таким вытянутым забралом, что этот шлем называли 'собачий череп'. – Ваши люди пригодятся. Срочно устроим совет и решим, что делать дальше. Положение на редкость тяжелое. Черный Пес перехитрил нас.

– Кто? – не понял Альберт.

– Дю Геклен, кто же еще! – злобно сказал Фицуолтер. – Кто бы мог знать…

– Между тем сэр Роберт Ноллис предупреждал о таком повороте, – заметил Альберт и наткнулся на недобрый прищур Фицуолтера. Словно не заметив этого, Альберт громко произнес, чтобы слышал и комендант: – Пока не поздно, надо идти вслед за Ноллисом.

Фицуолтер явственно скрежетнул зубами.

– Идти за ним, чтобы нас перебили в поле? – вскричал он. – Силы небесные! А этих я куда дену? – и широким жестом он указал на большую толпу лучников возле обоза.

Альберт понял, что с этим человеком договориться будет непросто, и пошел искать Уильяма, передать ему, чтобы солдаты не расслаблялись: надо уходить сегодня же ночью. Оруженосца он заметил заходящим в собор и решил зайти внутрь.

В разграбленной церкви монастыря молились англичане. Альберт постоял немного, прислушиваясь к неразборчивому бормотанию, и душу его охватила тоска. Хотелось с кем-нибудь поделиться своим знанием, но не было никого, кто бы ему поверил и принял искреннее участие в попытке избежать опасности. Да и на совете его уход наверняка будет воспринят неоднозначно, если вообще дадут уйти. Эх, направиться бы в Бретань сразу, с утра, не заходя в монастырь… Теперь же, не зная тонкостей субординации в английской армии, трудно было предсказать реакцию коменданта и этого неприятного Фицуолтера. А ведь можно же соорудить для отхода что-то вроде гуситских телег – прообраза современных боевых машин. Их экипаж состоял из десяти и более человек, среди которых были два арбалетчика, копейщики, возница, несколько человек для поддержки щитов и небольшой десант. Гуситам удавалось противостоять рыцарям. Но уже поздно… Сердце сжималось от нехороших предчувствий, и хотелось молиться, но Альберт не знал, кому молиться и как.

И тут снаружи раздались крики, мгновенно поднявшие молящихся с колен. На горизонте заметили французскую армию.

Солдаты устремились к выходу, переглядываясь, словно ища друг в друге поддержки, историк же звонко хлопнул по плечу пробегающего мимо Уильяма – тот в панике не заметил своего капитана – и они вместе поспешили в монастырскую конюшню. Ведь шлем так и остался притороченным к седлу вместе со щитом.

Во дворе аббатства началась суета. На луки натягивали тетиву, которую из-за сырой погоды держали в парусиновых чехлах, на головы надевали кольчужные капюшоны и шлемы, с телег разбиралась амуниция и дополнительное оружие навешивалось на пояс. Солдаты тащили к стенам бревна. Альберт увидел и своих людей: они сгрудились вокруг Томаса возле скриптория и ждали своего капитана.

– Уильям, неси шлем и все, что надо! – крикнул на бегу Альберт, тяжело позвякивая кольчугой.

– Чем будете биться, сэр? – возбужденно зашептал Уильям, глаза его горели. – Этот меч вам, наверное, неудобен. Вы говорили, что на стене всегда предпочитали боевой топор!

– Давай топор! А меч пусть остается на поясе. И щит неси! Все давай, что требуется! – грозно крикнул Альберт, у которого мандраж живо сменился новым незнакомым чувством, сродни азарту. Дрожали руки, он делал много лишних суетливых движений, но страх исчез, будто и не было его вовсе, а в тело пришла пьянящая легкость.

– Томас, – обратился он к сержанту, – проследи, чтобы все были экипированы должным образом, а я сейчас узнаю, какой участок нам придется оборонять, – бросил Альберт уже на ходу. – Скорее всего, наступает Сансер, а он должен подойти со стороны реки.

Не дожидаясь, пока Уильям принесет вооружение, Альберт поспешил к узкой площадке восточной стены, где нервно колыхался синий плюмаж коменданта.

Адреналин давал себя знать, и Альберт взбежал по крутой лестнице так легко, словно на нем не было навешено килограммов пятнадцать железа, встав затем по левую руку Рэдмана. Комендант объяснял что-то хмурому рыцарю с повязкой на лице и со львами на щите, чей единственный глаз следил за продвижением французов. По всей видимости, солдаты Сансера собрались на штурм прямо с марша, они уже перешли хлипкий мост рядом с аббатством, который англичане даже не догадались сжечь, и рассредоточивались теперь вдоль восточной стены на расстоянии полета стрелы. Было хорошо видно, как рыцари спешивались, бросая поводья слугам, а с телег на том берегу солдаты снимали лестницы. Два больших отряда лучников, человек по сто в каждом, изготавливались для стрельбы на флангах.

– Сэр Роджер! – выкрикнул Рэдман. – Будет хорошо, если ваши люди займут угол, где сходятся восточная и северная стены. Здесь у нас людей достаточно, но если будет слишком жарко, передвинетесь сюда… Я тоже буду следить, не нужна ли вам подмога – вон стена какая длинная. Лучше бы монахи сделали ее короче, да выше, – посетовал он и глухо добавил: – А вы были правы насчет Сансера. Это его знамена. Только не могу поверить, что они собираются штурмовать аббатство под вечер, не передохнув после похода.

Альберт принял из рук подоспевшего оруженосца щит и топор, заметил коменданту, что глазам следует верить, и позволил Уильяму надеть шлем поверх стеганной шапки.

– Вот что, Уильям, скажи Томасу, чтобы направлялся с отрядом на угол – мы будем на самом краю, а сам возьми несколько человек и иди в конюшню за нашими лошадьми… Прихватите также коней Гроуса и его оруженосца. Заведете их за стены собора, внутрь, и оставайтесь там.

– Но сэр!

– Повоюешь, обещаю. Оставь силы для Дю Геклена. Это всего лишь Сансер. По секрету скажу тебе – Черный Пес подойдет вечером, – Альберт нервно подергал забрало, проверяя, не заклинивает ли его, и с тоской посмотрел на север, где простирались пока безжизненные холмы.

Уильям не стал больше спорить, бросил беглый взгляд, исполненный сожаления, на французов, которые выстраивались в боевые порядки, на лестницы, которые уже лежали рядом с латниками, на грубо сколоченные защитные щиты, которые разбирали лучники, чтобы с началом атаки установить их перед собой, и побежал вниз по ступеням во двор монастыря.

Тем временем комендант гарнизона расставлял своих людей. Стена была длинная, метров двести, извилистая, но и людей у Рэдмана хватало, поэтому, чтобы избежать скученности, он выставил сначала только лучников. Латники стояли внизу в ожидании, пока французы не приставят лестницы. Так же решил поступить и Альберт. Кроме лучников он взял с собой на стены только Томаса. К сожалению, угловой башни не было, и восточная стена переходила в северную простым изгибом. Оглянувшись по сторонам, историк не обнаружил нигде Фицуолтера и решил, что тот со своим отрядом предусмотрительно занял собор.

Рев французских труб возвестил о начале штурма. Лучники продвигались по двое, таща с собой деревянные щиты, устанавливали их на удобном для стрельбы расстоянии и поспешно прятались за ними, потому что уже впивались в дерево метровые английские стрелы. Под прикрытием щитов они спешно доставали из-за спины колчаны, рассыпали на землю стрелы для ускорения стрельбы и натягивали луки, а мимо них с криками 'За маршала Сансера!' уже побежали вперед с лестницами латники. Альберт опустил забрало, чтобы шальная стрела не попала в лицо, но тут же понял, что в драке забрало придется поднять: слишком плохо видно. Тем не менее, он заметил, что вслед за первой волной латников, а их было человек сто, уже выдвигаются рыцари. Неспешно, экономя силы, они шли, как тяжелые танки, не боясь стрел англичан под надежными доспехами.

Даже простые латники французов были хорошо экипированы, почти все в кирасах, и стрелы не причиняли им сколько-нибудь заметного ущерба, по крайней мере, пока они не подошли вплотную к стене. Лучники же Уолша понесли первые потери от французов: все они были как один лишь в простеганных кожаных куртках.

Но вот жерди лестниц стукнулись о стены, и Альберт понял, что сейчас он должен быть везде, видеть все и успевать все, то есть быть тем знаменем, которое не должно упасть. Однако вопреки разуму, он впал в какой-то мутный ступор тошнотворного страха и некоторое время следил за приближающимися врагами, ничего не предпринимая. Опомнившись, он махнул рукой своим латникам у подножия стены. Сержант, только и ждавший этого жеста, тут же проревел: 'На стену!'. И башмаки застучали по ступеням.

Высота стены была невелика, и осажденные не пытались отбросить лестницы: падение с такой высоты не причинило бы нападавшим должного ущерба. Зато латники втроем брали длинные тяжелые бревна, заранее сложенные под зубчатым парапетом, и скидывали их на лестницы, по которым уже карабкались французы. Крики и хруст сопровождали падение бревен, а лучники, выпустив стрелы, поспешно уходили вниз, освобождая место одетым в кольчуги солдатам. Плохо понимая, что творится вокруг, Альберт открыл забрало, безумно огляделся, учащенно дыша, и тут увидел, как Томас, размахнувшись, опустил молот на появившийся между зубцами горшковидный шлем. Отовсюду, как жуки, у которых вместо хитиновых панцирей были железные, лезли французы, и вот перед путешественником во времени появился его первый противник. Дико вскрикнув, Альберт размахнулся и, вложив всю силу в удар, расщепил топором деревянный щит. Мечник потерял равновесие, а историк, добавив ногой в железный живот, отправил его на голову очередного солдата.

И тут Альберту показалось, что до сих пор он был лишь полотном, которое изнутри прорвал свирепый Уолш, вырвавшийся на передний план. Топор взлетал и опускался уже безостановочно, и Альберт каждый раз натужно вскрикивал, а нереальность происходящего придавала силы. Бившийся слева латник получил стрелу в горло и свалился, его место занял другой англичанин, и Альберт поспешно опустил забрало. Вовремя. Вражеские лучники передвинулись ближе, и, похоже, кто-то избрал плюмаж капитана основной мишенью. Стрелы то и дело свистели рядом и пару раз звонко ударились о шлем. А сквозь щель в забрале стало видно поднимающееся страусиное перо над железным ведром – пришло время биться с рыцарями.

Отклонив удар топора мечом, француз уцепился кромкой щита за зубец и влез на площадку, оттолкнув Альберта железным кулаком с зажатым в нем эфесом. Историк чуть не упал, передвинулся и тут почувствовал, что бой ведет уже не он, а его тело, и рука нанесла сильнейший удар топором под углом, в закрытую брамицей шею противника. Еще не затупившееся лезвие достигло цели, хотя и ослабил удар задетый щит. Альберт ударил еще раз, по железной руке, наращивая успех, и рыцарь выронил меч, попытавшись напоследок нанести удар кромкой щита, но историк отпрянул назад и добил противника, всадив лезвие в шлем.

Только он выдернул окровавленное топорище из пробитого топфхельма, как рядом упал оглушенный англичанин, а сам Альберт пропустил колющий удар, остановленный пластиной кольчуги. С вражеским мечником он разделался быстро, да только место убитого занял рыцарь с тяжелой секирой, и началась долгая рубка, в которой силы таяли вместе с запасом прочности щита. Если бы не выручили свои лучники под стеной, и француз, получив несколько стрел в бок, не скорчился бы на площадке, на счету этой двуручной секиры был бы еще один мертвец.

Обухом топора столкнув вниз нового латника, появившегося между зубцами, Альберт снова поднял забрало и огляделся. Угол восточной стены его люди еще держали, но по правую руку противник уже занял площадку, удерживая ее от рыцарей Рэдмана и отгородившись от лучников щитами. Один из нападающих, кося англичан цепом, высекавшим из доспехов искры, закрыл бок длинным щитом, утыканным стрелами, и уже шел на Альберта. Вот железное ядро в очередной раз взмыло в небо, чтобы разбить капитану многострадальный щит. Нарисованные башни полопались на полыхнувшей болью левой руке, в то время как Альбертова правая рука, с топором, едва поднялась от усталости для замаха. Но француз отступил, раскручивая цеп над головой, и Альберту стало понятно, что пришло время длинного меча. Метнув топор в шлем противника, Альберт, кажется, оглушил рыцаря и выхватил 'бастард', ухватившись за рукоять обеими руками. Теперь должно было хватить сил наносить удары и колоть, колоть… Рыцарь попятился, оступился, нелепо взмахнул цепом и с грохотом свалился со стены во двор.

В какой-то момент Альберт опять остро почувствовал, что сам он уже едва ли принимает участие в битве, и руки все делают на полном автоматизме. Даже парировал удары он профессионально, не лезвием, а плоскостью, чтобы не сломать и не затупить клинок. Однако вскоре перестало помогать и мастерство прежнего владельца тела, потому что врагов на стене стало слишком много. Зацепившись длинным клинком за зубец, Альберт не смог отразить булаву, впечатавшуюся в плечевой доспех, и повалился. Проткнув кого-то, склонившегося над ним с занесенным кинжалом, шипами шпаголома, Альберт попытался встать, но получил удар по шлему, прозвеневший оглушительно и страшно, и в ноздри ударил острый запах металла. Сознание поплыло, и тут он различил знакомый шлем Уильяма, появившегося на стене и прикрывшего своего капитана. Пытаясь сглотнуть густую слюну в горле, спасенный приподнялся на локте и увидел, что стена заполняется латниками Рэдмана из резерва.

Надо было подниматься, надо было превозмочь боль, потому что растянутой лентой к монастырю приближалась новая железная волна нападающих, на этот раз гуще прежней. Зрелище это пугало и завораживало одновременно, и, цепляясь за зубец, Альберт оторвал наконец железные колени от залитой кровью площадки, когда в шумящую голову ворвались крики:

– Черный Пес! Дю Геклен идет с северной стороны!

'Ну вот, – устало подумал Альберт, часто моргая, чтобы не так щипало от пота глаза, – подлые историки не соврали'. Он увидел, что Рэдман начал уводить рыцарей со своей части стены, спеша, по-видимому, к церкви, под прикрытие лучников Фицуолтера.

– Уильям! Томас! Все за мной! – заорал Альберт, надсаживая голос. Продолжая раздавать удары по головам, появляющимся из-за стены, он поспешил к лестнице, а за ним поторопился Томас, чье лицо под помятым шлемом блестело от пота, точно он махал своим молотом в кузнице. Уильям, сломавший меч и подобравший тяжелый шестопер, был замыкающим.

Оказавшись внизу, Альберт остановился и оглянулся. Последние его латники защищали теперь внутреннюю лестницу, мешая заполнившим стену французам спуститься. Лучники же выпустили по противнику последние стрелы и, побросав бесполезные луки, обнажили короткие мечи.

– В собор! – закричал им Альберт. – Все в собор! Уходите к церковным воротам!

На левой части стены еще продолжали биться люди Рэдмана, прикрывавшие отход, но уже было ясно, что через несколько минут в монастырский двор хлынет неприятель. Когда же с севера донесся клич: 'За Дю Геклена!', означавший, что и на северную стену устремился неприятель, с обоих стен побежали последние защитники. Солдаты стекались к собору, лишь с башни над воротами десяток лучников продолжал обстреливать волочивших таран солдат Дю Геклена.

Альберт был уже у входа в церковь, когда северные монастырские ворота затрещали. Французам удалось подтащить таран, и они били в деревянные створки, даже не окованные железом. Оставалось опереться на рукоять меча и, тяжело дыша, ждать, пока остатки отряда не соберутся вокруг своего капитана.

Развязка наступила быстро. Ворота отчаянно захрустели, упали, и, гремя по обрушенным створкам, на территорию монастыря ворвались рыцари Дю Геклена. С восточной стены во двор стекались латники Сансера. Началась бойня. Защитники уже бились только за себя, отступая к собору, и на каждого приходилось по двое, а затем и по трое нападавших. Некоторым латникам помогали слуги, воспользовавшись поднятым с земли оружием. Англичане забивались в ниши, сражались в проходах между монастырскими постройками, и число их таяло вместе с лучами заходящего солнца, которое ненадолго выглянуло из-за туч, словно для того, чтобы дать с ним проститься. Альберт с горсткой своих людей дрался у ворот собора, и если бы кто-нибудь спросил его сейчас, кто он на самом деле, историк затруднился бы ответить. А вокруг все больше становилось тех, кто этот вопрос собирался задать с целью получения выкупа. Но страха больше не было, все затмевала ожесточенность и желание сражаться до конца. И еще очень хотелось пить.

Англичан у церкви становилось все больше. Это были те, кто смог выиграть в поединках на территории, кому повезло не оказаться зажатыми в различных углах монастыря и среди его построек. Бился тут и комендант Рэдман в окружении своих рыцарей, его синий плюмаж был обрублен, и он хрипло орал ругательства наступающим французам. Появился и Гроус, которого на время приступа Альберт потерял из виду, а теперь еле узнал, потому что посланник был так забрызган кровью, что его накидка теперь напоминала фартук мясника. Часть англичан ушла внутрь собора, там находились все люди Фицуолтера, а также слуги, обозники, маркитантки, священники, и, надо полагать, монахи самого монастыря Ва. Последние стекавшиеся к воротам англичане пытались закрыть ворота. Лучники Фицуолтера прикрывали их через верхние бойницы.

Гроус отступил, чтобы отдышаться, и Альберт, подхватив с утоптанной земли чей-то щит, тоже ввалился внутрь и прокричал рыцарю:

– Сэр Ричард! Конной вылазкой можно отбросить французов! Только так можно закрыть ворота!

Рыцарь дико глянул на Альберта через решетку шлема, но через несколько секунд одобрительно кивнул. Они поспешили вслед за Уильямом, который привел их к четырем коням, привязанным к колоннам.

– Ты с нами, Уильям? – спросил Альберт, оторвавшись от фляги с вином, вытащенной из поклажи.

– И я с вами! – пробасил невесть откуда появившийся сержант Томас.

– Очень хорошо, тогда по коням! Надо успеть, пока французы не ворвались.

Альберт из последних сил взобрался на коня, опустил забрало, взял поводья в левую руку, а в правой зажал 'бастард', и, вонзив шпоры в круп, первым понесся к воротам. Вклинившись в свалку, с высоты лошади Альберт раздавал удары направо и налево длинным мечом, напирая железным нагрудником лошади на опешивших французов. Справа разил тяжелым шестопером Уильям, слева свистел молот сержанта, да и топор Гроуса не оставался без работы. Вчетвером им удалось выдавить французов, давая возможность англичанам закрыть ворота, а затем, воспользовавшись всеобщей растерянностью, они повернули лошадей к северной стене и пронеслись под аркой, по пути сметая зазевавшихся солдат. Выскочив из ворот, они свернули направо и поскакали к мосту мимо удивленных лучников, посылавших вдогонку запоздалые стрелы, мимо телег, мимо пажей, держащих под уздцы лошадей, пролетели мост, миновали маркитантские повозки на южном берегу реки и, повернув на запад, скрылись вместе с заходящим солнцем.

8

Преследователей не было. Не нашлось желающих променять осажденную добычу на добычу ускользающую, да еще и дерзкую, и вскоре после того, как монастырь за рекой исчез в наступающих сумерках, всадники перешли с галопа на рысь, а там и на шаг, чтобы дать отдых лошадям. На опушке леса беглецы спешились и коротко посовещались. Альберт в совещании участия не принимал, ему стало плохо и, наверное, вырвало бы, если бы он удосужился за весь день хоть раз поесть. Обратно на коня сам он залезть не смог – помог Уильям. Отдыхать же было еще опасно, а останавливаться на ночевку и разводить костер – верх легкомыслия.

Двигались через чащу, и в ее мраке на Альберта навалились страшные образы прошедшего боя. Чужая кровь топила его, он морщился и непроизвольно постанывал. Спутники не удивлялись, полагая, что капитан ранен. Однако в седельной сумке нашлась фляга с белым вином, и это несколько привело Альберта в чувство. А потом и вовсе что-то изменилось, словно лопнул в голове какой-то предохранитель, и Альберт неожиданно успокоился. Кошмары отступили, навалилась сильнейшая усталость, и мучило теперь только тело. От стремительности дневных событий, от смертельной рубки в монастыре, а также от долгого пребывания в седле ледяной ночью – от всего этого залихорадило, и отяжелевшая голова опускалась на грудь. Лишь боль в левой руке не давала окончательно погрузиться в сон. Конь брел через лес, предоставленный сам себе, а всадник, выпустив поводья и уперев руки в седло, отдался мерному покачиванию. Альберт не раз припадал к гриве, глаза закрывались в полусне, а черные, сливающиеся с тьмой деревья, окружавшие маленький отряд, то и дело цепляли мокрыми ветками. Начавшийся было дождик закончился, но холод совсем сковал.

Через некоторое время лошадь остановилась. С трудом подняв голову, словно в тумане Альберт разглядел двухэтажный бревенчатый дом, окруженный каменной изгородью. На одном из столбов, когда-то держащих ворота, догорал чадящий потрескивающий факел.

– Постоялый двор! – воскликнул Уильям.

– Точно, – донесся довольный голос Гроуса. – Здесь еще есть гостиницы, не то что в Бретани.

– Страшное место эта Бретань, – добавил сержант. – Я ведь тоже там воевал, и это такое место, где не найдешь ни ночлега под крышей, ни вина.

Проехав во двор мимо гниющих на земле останков деревянных ворот, беглецы спешились и направились к таверне. Сержант громко постучал кулаком в дверь, над которой висел пучок остролиста для защиты от молний и злых сил, и на шум открылось маленькое окошко. Но хозяин не спешил отпирать дверь, и лишь после угроз Гроуса ее сломать и обещания Альберта заплатить им открыли, порядочно повозившись. Радости от прибытия постояльцев на сером лице хозяина, квадратном из-за широких скул, не возникло, он что-то недовольно гудел переломанным носом, однако же не пытался оставить незваных гостей без крова и пищи. Кровь на доспехах усилила задавленный страх в его глазах.

Как и ожидалось, внутри было очень грязно, темно и холодно. Пахло горелым маслом, топленым салом и еще чем-то неприятным, а тусклый свет шел только от камина, где догорало несколько тощих дровишек. Торцом к огню на козлах лежала широкая столешница из досок, сбитых ржавыми скобами, а по бокам вытянулись две лавки. У стены рядом с дверкой на кухню стоял грубо сколоченный буфет, для прочности окованный тонкими железными полосками, и в нем рядком стояли глиняные кружки. Таверна была почти пуста, лишь за маленьким столом в углу уткнулся лицом в столешницу монах какого-то нищенствующего ордена. Перед ним стояла пустая фляга, а к стене был прислонен посох с крестом. Выцветшая ряса его была настолько истрепана и истончена, будто сшита из паруса Летучего Голландца.

– Комнату для господина! – первым делом сказал Уильям, а сержант сразу уселся за стол и выразительно стукнул кулаком.

– Наверху можете выбрать любую, которая понравится рыцарям, – уныло сказал хозяин и отправился на кухню.

Смотреть комнаты поднялся Уильям, несмотря на усталость не бросивший обязанностей оруженосца. Альберт же, не ожидая от осмотра ничего хорошего, устало уселся за стол напротив сержанта и, сдерживая озноб, принялся незаметно изучать своего попутчика. К Томасу он инстинктивно относился настороженно, а сейчас, в положении беглеца, от сержанта можно было ожидать всякого. Похоже, что Томас был из той породы людей, которые сразу чувствуют в вожаке малейшую неуверенность.

Хозяин поставил вино, за стол подсели Уильям с Гроусом, а в комнате запахло наконец жареным мясом.

– Сейчас бы лондонского эля… – заметил сержант, наливая из кувшина в кубок красное вино.

– Лондонского? Хорошо бы, – поддержал Уильям. – Да только стоит он на пять шиллингов за бочку дороже кентского. Впрочем, здесь ни того, ни другого не найдешь ни за какие деньги…

– Ты где-нибудь здесь платил деньги? – расхохотался сержант.

Уильяму не понравился этот хохот, и он нахмурился. Альберт тоже почувствовал в этом смехе поспевающий вызов и желание померяться силой. Когда все начинает идти не так, как задумано, эти люди, сильные характером, но обделенные властью по праву рождения, начинают поднимать голову. Но в сущности, Альберт слишком мало знал об этом мире, чтобы делать корректные выводы из поведения малознакомых людей. Попытка понять другого, поставив себя на его место, обречена, если этот другой сильно отличается от тебя и рос совсем в других условиях.

На столе появилось блюдо с двумя жареными курицами и глиняные тарелки. Сержант вооружился кинжалом, который прежде висел в ножнах у него на шее, и выжидательно уставился на Альберта. Уильям привстал, разрезал одну из куриц на две части и положил Альберту в тарелку одну половину. Гроус и сержант разделили между собой вторую курицу. Ели руками. Впрочем, и в той жизни Альберт всегда ел курицу руками.

Раздался храп монаха.

– Что это за чучело? – подозрительно спросил сержант у стоявшего за их спинами хозяина, кивнув в сторону монаха.

– Собирал милостыню в чужих угодьях, вот его монахи-кармелиты и побили. Это их вотчина, чужаков гоняют.

– Однако на вино он насобирал…

– Это я ему подал. Все-таки божий человек. Меня за это Бог от злых людей защитит, – тут трактирщик попытался изобразить жалостливый вид.

А божий человек тем временем поднял опухшее от пьянства и побоев лицо и мутно уставился на рыцарей. Под заплывшими веками мелькнула хитрая радость, он попытался было что-то сказать, но язык не послушался его, и монах снова уронил голову на сложенные перед собой руки.

– Так куда же мы направляемся? – Альберт отвел взгляд от монаха и озвучил давно висевший в воздухе вопрос.

– Я бы направился в Бретань, – промычал Гроус, попутно размалывая челюстями курицу вместе с костями. – Для воссоединения с армией сэра Роберта Ноллиса. Хорошо бы еще по пути примкнуть к солидному английскому отряду.

– Надо идти в Бордо, – тихо, но уверенно возразил сержант. – И спокойнее двигаться самим: так мы будем незаметнее. Надо только запастись провизией и набрать одеял.

Гроус нахмурился, воткнул кинжал в столешницу и сказал:

– Оставим решение до утра. Не будем гневить Бога своими планами, когда утро может все поменять. Может, сэру Роджеру снова явится во сне Дева Мария и подскажет, куда держать путь.

И действительно, все так устали, что охотно согласились отложить обсуждение до следующего дня, когда голова будет посвежее. Трапеза закончилась, первым поднялся Уильям и, вытерев губы засаленным, заскорузлым от грязи отворотом рукава, поспешил наверх.

В стылой комнате стояли две широкие низкие кровати, и табурет между ними. Больше никакой мебели не наблюдалось. Зевающий оруженосец стал снимать со своего рыцаря наручи, потом поножи, а в конце помог Альберту стащить через голову кольчугу. Историк сразу же почувствовал себя беззащитным, словно краб без панциря. Железная рубашка тяжела, но она была составной частью его маленькой крепости, заслоном между Альбертом и чужим миром. Но дышалось теперь легче.

Вот только камина в комнате не было. И все-таки, несмотря на холод, Альберт снял еще и стеганый подкольчужник, велев Уильяму отнести его на просушку вниз, к огню, и остался в засаленной рубахе и брэ. Левая рука оказалась синяя в двух местах, а плечо заплыло багровым. Хорошо хоть Уильям раздобыл у хозяина шерстяной плащ – ветхий, но чистый, и Альберт, завернувшись в него, улегся на худой соломенный тюфяк поверх грубой кровати, укрывшись сверху еще и рваным колючим одеялом. Как ни странно, Альберт думал не о безумном дне. Похоже, мозг уже боялся впечатлений и сам выбрал историку самую безобидную тему. Альберт размышлял, надо ли платить хозяину за еду и постой. Учитывая грабительский характер рейда, не надо, да еще следовало бы забрать все, что можно унести. Об этом косвенно говорили и тоскливые глаза хозяина гостиницы. Но с другой стороны, если гостиница существует в военное время, значит, кто-то платит и в военное время. А кроме того, существует рыцарская честь, а ведь тогда, за дверью таверны, Альберт дал слово. В кошеле на поясе водились какие-то деньги, историк решил заплатить, но так, чтобы этого не заметили его спутники. Все-таки негоже свое первое посещение Франции начинать с грабежа. В ответ на определенность пришло усталое умиротворение, покорность и даже робкая надежда, что проснется он в своем теле, там, где законы писаны, рыцарей не существует, а грабеж – удел совсем других социальных групп.

9

Когда Альберт открыл глаза – именно открыл, потому что не было ощущения, что он проснулся, – косые солнечные лучи уже растянулись на одеяле. Пиджак, наброшенный на спинку стула, недвусмысленно указывал на эпоху. Издав безумный счастливый крик, больше похожий на кукареканье, Альберт вскочил с кровати и бросился к окну. Через пыльное стекло он увидел деревья, зеленую изгородь вдалеке и желтое поле.

'Вот тебе и сон в летнюю ночь. Но нет, это не могло быть сном, – лихорадочно думал Альберт, суетливо одеваясь и не попадая в рукава. – Сны плохо вспоминаются, как бы реальны они не были. Я же помню все до мелочей: и герб Уолша, и надпись на клинке, и царапины от стрел на кирасе, и даже запах лошади…'

Все еще дрожа, Альберт побежал вниз по лестнице. У двери в ванную замешкался, не нырнуть ли под отрезвляющий холодный душ, но не смог перебороть нетерпение и выбежал во двор. Там было все как прежде, и единственная башня возвышалась за спиной, разве что перед фасадом нового крыла остывал, пощелкивая, раритетный серебристо-синий роллс-ройс годов так семидесятых. Водительская дверь редкого автомобиля была открыта, и, заметив Альберта, из машины тяжело выбрался элегантно одетый старик. Он приветливо улыбнулся, бережно закрыл дверь и оперся на коричневую трость.

– Альберт, если не ошибаюсь? – спросил незнакомец и, не дождавшись ответа, добавил: – Впрочем, кто еще мог в таком волнении выбежать из башни? А меня зовут Анри Крушаль. Я хотел бы с вами побеседовать.

– Может быть, позже? – с трудом подобрал слова Альберт. – Я должен принять душ… К тому же, надо сказать, я неважно себя чувствую.

– Я здесь именно для того, чтобы поговорить о природе вашего недомогания. Точнее сказать, о природе вашего нервного потрясения.

Альберт подозрительно уставился на Крушаля.

– Хорошо. Мы поговорим… Но сначала я все-таки приму душ. Вы можете подождать в моей комнате?

– Спасибо, но без лишней необходимости я не поднимаюсь так высоко: лестница в башне слишком крута. Лучше встретимся в каминном зале, – и Крушаль указал набалдашником трости в виде лошадиной головы на цветные витражи второго этажа.

– Я не заставлю вас долго ждать, – пообещал Альберт и поспешил обратно к себе. Странным образом встреча с Крушалем несколько отрезвила его, хотя сказанные слова начали доходить до сознания только сейчас. Лишь забравшись в душ, Альберт сообразил, что визит агента может быть связан именно с его ночным путешествием во времени. Во всяком случае, некоторые слова Крушаля трудно было истолковать иначе.

Стоя под сильным напором воды, Альберт забыл про мыло и шампунь, целиком уйдя в воспоминания. Вчерашние приключения не надо было воскрешать, припоминая как сон, тяжело и мучительно. Весь день в прошлом – от и до – стоял перед глазами, и можно было мысленно вернуться в любую его минуту и повторить любую фразу того же Ришо или Гроуса. Альберт, пожалуй, простоял бы так еще долго, принимая теменем бьющие струи, потому что вода доставляла теперь какое-то новое непривычное удовольствие, словно он очень давно не мылся и вот только сейчас снял доспехи. Ведь как мечталось ему о воде по дороге в аббатство, когда чесалось все тело… Но Альберт одернул себя – пора поговорить с агентом. Он поспешно выбрался из кабинки и зарылся лицом в пушистое полотенце. В глубине души было жаль, что все закончилось, и теперь никогда не узнать, во что вылился для капитана Уолша неудачный рейд 1370-го года. Впрочем, явно ничем хорошим.

Бледный и непричесанный, Альберт зашел в каминный зал, где уже сидел Крушаль и перебирал какие-то бумаги из своей папки. Его узкие очки съехали на нос, он был озабочен и лишь кивнул. Историк уселся напротив и в ожидании сложил руки замком, но Крушаль не спешил приступить к разговору, целиком сосредоточившись на открытках. Наконец лицо его просветлело, видимо, он нашел, что искал, и быстрым движением, словно фокусник, переложил что-то из папки в портфель.

– Итак, судя по вашему виду, вам удалось раскопать что-то о прошлом замка? – спросил Крушаль, удовлетворенно сняв очки и сосредоточив внимательный взгляд на историке. – Какой же пласт времени вы подняли?

– Столетнюю войну… Весьма интересный период. Но вы ведь сначала хотели поговорить о природе моего недомогания?

– Действительно, время поговорить о времени, уж простите за каламбур, – улыбнулся агент. – Что же произошло ночью?

Альберт насторожился, но решил пока отделаться полуправдой.

– Дело в том, господин Крушаль, что… мне снился удивительный сон, в котором я побывал в прошлом. Году этак в… 1370-м, – и Альберт выжидающе уставился на агента.

– Чем кончился сон? – спросил Крушаль.

– Я не помню.

– Помните-помните, – агент едко улыбнулся. Только в двух словах об этом не расскажешь, правда?

– Правда. Боюсь, и двух дней не хватит.

– Тем более что двух дней у вас и нет. У вас есть только один день.

– Простите? – не понял Альберт, но неприятное предчувствие стало мерзким холодком расползаться по телу.

– Сейчас все объясню. Только скажите сначала, что последним запомнилось перед пробуждением? Что произошло во сне непосредственно перед тем, как вы снова очутились в своей комнате под сводом башни?

– Я засыпал на постоялом дворе, – ответил Альберт и добавил уже совсем тихо, словно сознаваясь в преступлении: – Мне удалось спастись в ходе штурма аббатства Ва, и с несколькими солдатами мы остановились на ночлег в гостинице у дороги.

– Понятно. Если не ошибаюсь, это как раз тот штурм, когда аббатство было полностью разрушено пожаром?

– Возможно… Хотя когда я покидал его, все строения и собор были еще целыми. Правда, собор каменный, думаю, пожар не смог бы сровнять его с землей.

– Ошибаетесь. Перекрытия-то деревянные, а когда они сгорают, обрушиваются и каменные стены. Вы сами бы в этом убедились, если бы остались до конца. Впрочем, проснувшись поутру на постоялом дворе, вы сможете вернуться и посмотреть, что же там произошло, – Крушаль усмехнулся. – Но вернемся к настоящему: у вас есть только день на передышку перед возвращением.

– С чего это вы взяли? – мрачно спросил Альберт и попытался перейти в наступление: – Что вы знаете о моем сне и о зеркале? Почему я проснусь поутру на постоялом дворе?

Смутное разочарование, что все закончилось, уступило место страху, что все только начинается.

– Дело в том, что Николас, прежний владелец замка, был моим другом, – сказал Крушаль. – И он сейчас в коме. Поэтому…

– Как в коме? – перебил Альберт. – Дядя говорил, он просто лежит в больнице. Ему стало хуже?

– Ему стало хуже уже давно. Но не мог же я сказать вашему дяде, что владелец замка… при смерти. Сразу возникли бы неприятные юридические нюансы. А Николас сейчас действительно на грани между жизнью и смертью.

– Однако вы сказали: 'он был моим другом'. Значит…

– Теперь, с вашим появлением в замке, у меня появилась надежда, что я буду говорить о нашей дружбе с Николасом в настоящем времени. Опять каламбур, – улыбнулся Крушаль.

– В чем же каламбур? – нервно спросил Альберт.

– В том, что он потерялся в прошлом времени, – просто ответил агент. – Вы-то попали туда случайно, из-за того, что зеркало было в комнате и совпали кое-какие факторы. Он же разгадал тайну зеркала и попал в прошлое намеренно. С тех пор, на протяжении многих месяцев, каждая ночь уносила его в средневековье. Там он каждый раз вселялся в тело хозяина этого замка, но четырнадцатого века.

– Да… все так и есть… – сказал Альберт, вспоминая слова Ришо и отбрасывая ненужные уже попытки таиться. – Но к моменту моего появления в прошлом вашего Николаса уже не было в замке. Мы не пересеклись. Вроде бы он уехал в Париж на поиски манускрипта, с помощью которого можно вернуться. Я узнал об этом от некоего Ришо, управляющего замком. Я ведь там стоял со своим гарнизоном, – сказал Альберт и добавил не без гордости: – Я там рыцарь и капитан.

– Хорошо. Не буду играть с вами в прятки. Я вкратце обрисую вам ситуацию, а потом мы сможем поговорить предметно, – сказал Крушаль. – Может быть, вы хотите поговорить за завтраком?

Альберт поморщился, показывая, что в него сейчас ничего не влезет.

Тогда Крушаль пристально вгляделся в Альберта, убедился, что тот слушает, а не витает растерянными мыслями в прошлом, и начал:

– Итак, увлечение мистикой не прошло даром для Николаса даром. Я всегда был против подобных экспериментов, но разве можно переубедить увлеченного человека? И, конечно, все началось с зеркала. Именно попытки выяснить темную сущность этого артефакта и обернулись плачевно и для него, и, в конечном счете, для вас.

– Контакт с зеркалом обернулся комой? – тревожно спросил Альберт. – Он ушел в прошлое навсегда?

– Не совсем так. Вначале он возвращался каждое утро. А засыпая вечером, он попадал в тот самый миг в прошлом, который покинул. Видимо, утверждение, что время течет по спирали, не лишено оснований. Получается, зеркало позволяет делать скачок между витками времени, так сказать, по кратчайшему пути. Но затем и в прошлом, и в настоящем время неукоснительно соблюдает свой ход. Вы, например, заснув вечером в своей комнате в башне, проснетесь утром в той же постели. Однако пока ваше тело спит, сознание будет в прошлом в теле другого человека, понимаете? – агент прощупал Альберта глазами. – Но как только вы заснете в прошлом, в том новом теле, сознание ваше вернется обратно сюда, – Крушаль помолчал, давая возможность переварить информацию. – Понимаете? Спите здесь – бодрствуете там. Спите там – бодрствуете здесь.

– А если Уолша разбудят ночью в таверне? Здесь я потеряю сознание?

– Николас говорил, что достаточно задремать на часок, чтобы прожить день в прошлом. Однако не буду отвлекаться и продолжу рассказ о Николасе. Его отрывистое пребывание там продолжалось довольно долго, и он не знал, как противиться зеркалу. Причем оно сыграло свою роль только один раз как катализатор и больше, кажется, ни на что не влияло. Уж Николас и убирал зеркало, и уезжал из замка, но ночь за ночью отправлялся переживать свою новую жизнь в качестве древнего владельца замка Курсийон.

– Это ожидает и меня?

– Да. Так, наверное, будет и с вами. Но Николас решил найти способ избежать опасных и утомительных путешествий в прошлое. Он принял решение разыскать манускрипт, где говорилось о свойствах зеркала. В настоящем ему не удалось найти этот документ. По-видимому, он был уничтожен инквизицией. Но зато он нашел сведения, что такой манускрипт когда-то существовал в парижском архиве. И тогда он предпринял попытку разыскать его в прошлом. Перед самым вторжением англичан Николас отправился в Париж. Так он избегал возможной смерти от английского меча и мог найти манускрипт.

– А смерть в прошлом не освобождает от наваждения, вызванного зеркалом? – в волнении поинтересовался Альберт.

– В том то и дело, что это неизвестно. К тому же, я бы не стал называть это наваждением. Возможно, это искаженная реальность, а может, и не искаженная, и смерть там будет означать смерть здесь. Манускрипт мог бы ответить на эти вопросы. Однако же поездка в Париж по тем временам – задача очень опасная. И вот следующим утром после того, как Николас в теле средневекового хозяина замка отправился в Париж, он не проснулся. Он впал в кому. Что случилось – я не знаю. Может быть, его убили в пути. Или удаление от замка прекращает связь с зеркалом, а соответственно, и с прежним телом. Но Николас больше не приходил в себя, чтобы ответить на эти вопросы.

– А как получилось, что зеркало отправило нас в один и тот же исторический период?

– Я думаю, зеркало заточено под какой-то цикл. Но точный ответ вы сможете получить только от Николаса, если вы его найдете, или из манускрипта.

– А как называется манускрипт?

– Этого я не знаю. А значит, вам надо найти Николаса.

– А если он мертв?

– Тогда надо найти его вещи. Возможно, вы найдете в них какое-то указание, а то и сам манускрипт, если Николас успел его раздобыть. Маленькая подсказка: в средневековье вещи оказываются чаще всего у того, кто убил их владельца…

– Каким образом я буду его искать? Где? – возмутился Альберт.

– Не знаю. И не настаиваю, – пожал плечами Крушаль. – Это ваше личное дело. Не хотите – не ищите. Но чувствую, еще один человек в коме появится ближайшим утром в этом замке…

Крушаль встал и подошел к пыльному гобелену, на котором рыцарь в полном вооружении общался с двумя дамами, держа под уздцы лошадь.

– Что же делать? – в отчаянии спросил Альберт.

– Думайте. На то вам дана голова и день на раздумья, – ответил Крушаль. – Но я бы в первую очередь озаботился тем, чтобы не попасть в плен. И знаете что, сейчас мне лучше вас оставить. Спокойно обо всем поразмыслите. Я решил пока переехать сюда, в Курсийон, чтобы оказывать вам, по необходимости, моральную поддержку. Управляющий предоставил мне комнату в новом крыле.

– Здесь есть управляющий? – искренне удивился Альберт и даже на время забыл о неприятностях.

– Конечно. Какой же замок без управляющего? Да и прилегающая территория, сами видите, большая, – сказал Крушаль, поднимаясь и разводя руки. – А давайте-ка вместе и пообедаем сегодня. Я вас познакомлю.

Крушаль направился к двери, стуча тростью по каменному полу, но на пороге обернулся и ободряюще заметил:

– И не бойтесь, а то не сможете спокойно рассуждать. Вы ведь не просто рыцарь, а капитан. А это рыцарь вдвойне и по боевым навыкам, и по удачливости. Война в средневековье – это коммерческое предприятие, и никто не станет без нужды убивать капитана, если можно получить хороший выкуп. А понятия 'военные преступления' тогда, кажется, не существовало.

После ухода агента Альберт еще долго сидел, подперев лоб ладонями, и ни единой здравой мысли не приходило в голову. Рассуждения Крушаля казались ему слишком холодными и подозрительными. Казалось, невозможно рассуждать о таких невероятных вещах настолько сухо и спокойно.

Вернувшись в комнату, до обеда Альберт пролежал в кровати и сначала разглядывал потолок, а затем карту Франции. Вооружившись ручкой, он чертил стрелки и прикидывал варианты дальнейших действий.

'Николас впал в кому, отдалившись от замка не более чем на день пути. Но я уже на расстоянии в день пути, а в кому не впал. Значит, не удаление от зеркала стало причиной такого состояния владельца Курсийона', – думал Альберт. На зеркало он даже не глядел, словно на сломанную машину, которая довезла его до середины пустыни и там безнадежно сломалась. Наконец, утомившись от тяжелых мыслей, он пошел бродить вокруг замка и зашел в лес, спугнув олененка. Однако прогулка не принесла ни новых идей, ни успокоения, и даже не возбудила аппетит.

Зайдя на кухню, он увидел, что Ивет, все такая же сдержанная и неторопливая, носит готовые блюда на террасу, разбитую на круглом основании одной из бывших башен, а за столом уже сидят Крушаль и какой-то худой краснощекий мужчина средних лет, по-видимому, тот самый управляющий. У него было довольно интересное лицо, но какое-то апатично-испитое, словно он часто задумывался об алкоголе уже с утра.

Присаживаясь, Альберт поздоровался с управляющим, и тот в ответ вежливо склонил голову. С преувеличенным радушием Крушаль представил их друг другу, управляющего звали Филипп, а вот фамилию Альберт не запомнил, ибо в момент представления сильно задумался, почему лицо управляющего так знакомо. Однако где и при каких обстоятельствах они встречались, вспомнить решительно не удавалось. Альберт долго морщил лоб, пока не пресек это умственное усилие, мучительное, словно припоминание анекдота.

– Как вам здесь? – бросил управляющий, и Альберту не понравилась не столько небрежная интонация, сколько насмешливо прищуренные глаза, прищуренные настолько, что нельзя было определить их цвет.

Историк покосился на агента, спрашивая взглядом, а что, собственно, знает этот человек, но Крушаль увлекся салатом. Тогда Альберт, дежурно похвалив замок, тоже принялся за еду. Воцарилось молчание, и сразу стали слышны звуки работ в деревне под замком и шум птиц в лесу. Впрочем, Филипп почти не ел. Время от времени он отхлебывал из стакана да изредка ворошил вилкой листья салата, подцепляя кусочек копченой утиной грудки. Альберт же почти не поднимал глаз от своей тарелки, однако, обратил внимание, что Ивет прислуживала управляющему особенно учтиво. Собирая со стола, она постаралась не звякнуть приборами Филиппа, в то время как пустые тарелки Крушаля и Альберта были приняты с обычной присущей ей грубостью.

– Я ничего не слышал о вас раньше, – нарушил наконец молчание Альберт, деликатно намекая, что дядя не говорил, что есть, оказывается, и управляющий.

– Я тоже услышал о вас лишь сегодня, – ответил Филипп и потянулся к сигаретной пачке. – Возвращаюсь из отпуска и узнаю, что у замка есть покупатель и уже началась процедура оформления в собственность. Ох, и долгая же это процедура…

– Действительно, – виновато добавил Крушаль, – за всеми этими хлопотами я как-то упустил момент представить… Но, собственно, выбирать нового управляющего ваш дядя вправе только после официальной смены владельца, и пока я не счел нужным заострять его внимание на этом рабочем моменте. Возможно, Филипп ему подойдет, ведь он все здесь знает.

Филипп лишь грустно усмехнулся и щелкнул ногтем по стакану, издавшему короткий звон. Тотчас появилась Ивет и поставила перед ним новый стакан с напитком.

– Вы знаете, лицо мне ваше очень знакомо, – примирительно начал Альберт. – Мы могли где-нибудь встретиться раньше?

– Пожалуй, и вы мне кого-то напоминаете, – равнодушно ответил Филипп.

– Возможно, я видел вас в Ле Мане пару дней назад.

– Нет. У меня несколько другие ассоциации.

Тут управляющий жестом отказался от горячего, и остальные последовали его примеру.

– Скажите, Филипп, а вы хорошо знаете историю Курсийона? – спросил историк, когда принесли кофе.

– Только новейшую историю.

– Вот незадача. А я как раз хотел расспросить вас о подвалах замка. Мы спускались туда с этим… Андре, но ничего вразумительного он не рассказал.

– А что вы хотели услышать?

– Как что? – растерялся Альберт. – Что-нибудь интересное. Вы ведь давно здесь управляющим?

– Не так давно, чтобы мог вас заинтересовать. Впрочем, завтра вы сможете спуститься достаточно глубоко вниз. Ключи от нижнего уровня подземелья у меня есть. Но заинтересовывать себя будете сами, – Филипп залпом осушил стакан и встал. – Сейчас у меня дела, так что встретимся завтра.

Поглядев вслед управляющему, Альберт перевел взгляд на агента, как бы говоря: 'вот это тип', но агент, похоже, не разделял сарказма.

– Вам понравился Филипп? – спросил Крушаль.

– Да… – ответил Альберт с некоторым усилием. – Хотя он показался мне несколько…

– Его можно понять, – тихо сказал Крушаль. – Место управляющего теперь под вопросом, поэтому он стал несколько злоупотреблять спиртным.

Альберт подумал о том, что алкоголь еще никому не помогал сохранить место, но вслух спросил:

– Так он знает о зеркале, о причине болезни хозяина, о моих приключениях, наконец?

Крушаль замялся.

– Нет… Хотя о пристрастиях хозяина догадывался. Только он ни во что не лезет – такой у него принцип. Пусть он к вам присмотрится. Характер у него тяжелый, но не надо портить с ним отношения. Возможно, он чем-нибудь да поможет. Уж что-что, а замок он знает очень хорошо. Пожалуй, получше Николаса.

– Боюсь, времени у меня слишком мало. Мне бы ночь пережить… Как бы не встретить рассвет в окружении французов. Опять же, куда направляться утром?

– Выбор у вас как в плохом придорожном ресторане: большой, но чреватый недомоганием, – сказал Крушаль. – Можете направиться в Гасконь, но для этого надо пересечь Луару. И ведь надо знать, где ее пересекать, чтобы не попасться неприятелю. Можете направиться в Бретань, но тогда вы рискуете попасть под топор 'мясника' Клиссона, правой руки Дю Геклена. Он известен тем, что не брал пленных. Клиссон как раз преследовал Ноллиса до Бретани. А можете вернуться в Курсийон, ждать где-нибудь в лесу возвращения хозяина замка. Кстати, о чем вы говорили с Ришо?

Альберт вкратце обозначил суть беседы, и Крушаль просветлел.

– Отлично, появился еще один вариант: ждать возвращения хозяина Курсийона не в лесу, словно разбойник, а в подвале замка. Там будет не теплее, смею вас уверить, но, по крайней мере, управляющий позаботится, чтобы вы не умерли с голода.

– Да. Или спрятаться в таверне, а потом, когда все немного затихнет, вернуться в Курсийон под опеку Ришо, – задумчиво сказал Альберт.

– Нет, уж где-где, а в таверне у дороги прятаться не стоит, поверьте мне. Тихо там не будет. А вообще, когда вы снова окажетесь в прошлом, избавление предстанет совсем в другом ключе, – воскликнул Крушаль, и глаза его азартно сверкнули. – Вы ведь рыцарь! Кроме того, в Курсийоне вы можете так ничего и не дождаться. Мой вам совет: идите по пути владельца замка в поисках манускрипта.

– В Париж? Вы сами не представляете, что говорите. Тогда уж лучше направиться вслед за Ноллисом, в его замок на границе с Бретанью.

– Можно и так. Только вы опять забываете о Клиссоне. Он ведь пойдет по пятам Ноллиса. А вы, стало быть, собираетесь идти по пятам Клиссона? – засмеялся Крушаль, и смех его вскоре перешел в кашель.

Альберт поморщился, оценив правоту агента.

– Если пойдете в Гасконь, то через Брессюир? – задумчиво спросил Крушаль.

– Я читал, что Брессюирский гарнизон не открыл ворота перед своими же англичанами, преследуемыми врагом, – сказал Альберт.

– Значит, вам надо поспеть чуть раньше, – хитро улыбнулся Крушаль и подмигнул. – Когда врага еще не будет видно на горизонте.

Историк насупился и молчал.

– И все же, Альберт, – добавил Крушаль, вставая, – не тратьте время зря. Подумайте, чем вы себе можете помочь в прошлом. В конце концов, здесь есть интернет… И еще. Не надо пока распространяться о существовании Филиппа. Я постараюсь устроить все сам, и, надеюсь, управляющий еще послужит вашему дяде.

– Хорошо. И не до управляющего мне сейчас. Никакой уверенности, что…

– Постарайтесь успокоиться, Альберт, и принять ситуацию, – перебил Крушаль.

– Вам хорошо… – опять начал Альберт, но Крушаль снова перебил его.

– Люди уверены, что в зеркале они видят себя. Но вы сами убедились – это не всегда так.

– А кого люди видят в зеркале?

– Кого угодно. Но иногда они видят того, кем хотели бы стать.

– Поясните.

– Представьте, что сейчас к нам подошел человек. Мы посмотрели на него и сделали свои выводы об этом человеке, крайне полярные. Возможно, кто-то из нас и будет прав. А теперь представьте, что этот человек посмотрел в зеркало и сделал собственные выводы о себе. Будет ли его заключение таким уж правильным?

– Человек смотрит в зеркало не для того, чтобы делать выводы о своем характере, а для того, чтобы узнать, как он выглядит, – сказал Альберт.

– В таком случае, если, глядя в зеркало, вы не интересуетесь, что скрывается за внешностью, считайте себя в прошлом тем, кого вы видите в зеркале – рыцарем.

– Получится ли? – Альберт горько усмехнулся.

Крушаль долго наливал себе воду, потом пил ее, заставляя дожидаться ответа. Наконец он поднялся.

– Вольфганг Менцель сказал: 'Одно зеркало важнее целой галереи предков'. Подумайте об этом.

Зайдя после обеда в комнату, Альберт достал из чемодана планшет и направился в каминный зал, где был беспроводной доступ в интернет. Перед вводом слов в поисковую строку он задумался, а потом с усмешкой написал: 'как помочь себе в прошлом'. И ударил по вводу. На секунду Альберту вдруг показалось, что и впрямь сейчас возникнет ссылка на страницу, где подробно описано, как собрать деревянный пулемет. Смешно, но ведь надо было с чего-то начать.

Естественно, на экран вылезли самые разные способы борьбы с депрессией, обсуждение возможности существования машины времени на каком-то женском форуме, а также мудреные эзотерические рассуждения о вселенском разуме. 'Нет, – подумал Альберт, – надо задавать технические вопросы'.

Но какие технические вопросы можно было задать, он пока не представлял. Тот же порох все равно из глины не сделаешь. Да и привыкли уже к 1370-му году к пороху, громким звуком уже не испугаешь, а пресловутый пулемет все равно не смастерить. Вот разве что огнемет… Но все, что можно было сделать из подручных материалов, уже сделано. Разве что усовершенствовать?

'Нет, – подумал Альберт, выключив планшет. – Знания обо всех этих машинах мне пока не нужны. Да и нет у меня задатков инженера. И спасет меня завтра только единоборство. Я ведь рыцарь. А значит, нужно укрепить дух'. И он пошел на кухню, где еще днем заприметил початую бутылку виски. Уже вечерело, когда Альберт нетвердой походкой вышел из кухни и направился к своей башне. Дорога в Бретань больше не казалась ему страшной.

ЧАСТЬ II

1

Альберт поморщился от гнилостного запаха, разлепил глаза и резко сел, сбросив овчину. Ветхие доски кровати под тонким тюфяком затрещали под тяжестью ноющего тела. Особенно болели мышцы спины и рук, что было неудивительно, если вспомнить продолжительную рубку на стене аббатства.

Поеживаясь от холода, Альберт поднялся, сделал несколько шагов в сумраке комнаты и чуть не опрокинул стоящий на полу кувшин с водой. Большая чашка горячего кофе, пожалуй, примирила бы его на время с гнетущим положением человека из иного, более комфортного и безопасного времени. Однако довольствоваться пришлось лишь этим кувшином, и, подозрительно принюхавшись, Альберт сделал из него несколько жадных глотков. Сквозь ставни пробивался зыбкий свет и стал заметен таз, поставленный на табурет. Видимо о воде позаботился вставший раньше оруженосец. Альберт умылся, поднял высохший, задубевший подкольчужник, кряхтя от боли, надел его и прошелся, осторожно вращая руками, чтобы хоть как-то размяться.

Скрипнули половицы в коридоре, и в комнату заглянул Уильям, позевывающий, но уже в полностью одетый. С его помощью Альберт облачился в доспехи, прихватил шлем с перчатками, и они направились вниз.

В доспехах Альберт сразу же почувствовал себя увереннее, но, напоследок взглянув на кувшин с водой, поморщился. Он вспомнил одного французского короля, умершего от зараженной воды. Снова стало тошно.

Спустившись в таверну, Альберт обнаружил Гроуса с сержантом, сидящих за столом и поедающих какое-то холодное мясо. Без особой охоты он присоединился к завтраку, по примеру спутников нацедив в кружку вина из стоящего на козлах бочонка. Не то чтобы хотелось с утра выпить, но Альберт вспомнил, что вино отчасти обеззараживает.

– Итак, куда мы направляемся? – спросил сержант, дожевывая свой кусок.

– Может, в Сен-Мор? – спросил Гроус. – Это аббатство рядом с Сомюром, там наш гарнизон.

– Я думаю, находясь там, мы будем себя чувствовать не спокойнее, чем в Ва, – сказал Альберт. – И в Бретань мы идти не можем, потому что туда пойдет Дю Геклен, преследуя Ноллиса. Не хотелось бы влезать в их дела.

– Плохо, – Гроус явно расстроился, задумался о чем-то своем, а затем нехотя пробормотал: – Тогда надо уходить южнее, в Пуату или Гасконь. Отдохнуть можно в Брессюире. Там мощный английский гарнизон, да и сама крепость более чем серьезна. Этот город с ходу не взять. Заодно посмотрим, как сжигают Зеркального Дьявола.

– Какого Зеркального Дьявола? – насторожился Альберт.

– Стефана, монаха ордена Святого Бенедикта. Алхимика и чернокнижника. Он заточен в темнице Брессюира, и святые отцы уже получили признание, что он знает секрет волшебных зеркал, переданный самим сатаной.

– А когда его сожгут? – спросил Альберт, замирая.

– Гонец из Брессюира, с которым я беседовал пару недель назад, говорил, что казнь будет перед Рождеством Христовым.

– Тогда это знак, что нам надо отправиться в Брессюир! – возбужденно воскликнул историк. – Отсидимся под защитой стен и на казнь посмотрим.

Возражений не было, и Томас, вытерев губы ладонью, направился на кухню собирать в дорогу провизию.

Утреннее вино взбодрило даже лучше, чем кофе, и, несмотря на холод и сырость, историк почувствовал себя лучше. За порог гостиницы он вышел, снова испытывая к Средневековью интерес. Ощущение новизны вновь нахлынуло на него, как на отдыхающего у моря в первый день. Правда, вовсе не азарт исследователя заставлял Альберта стремиться, преодолевая опасности, в далекий Брессюир. И уж конечно, не вызывала любопытство казнь монаха, обвиняемого в колдовстве. Были упомянуты магические зеркала, и в этом Альберт увидел знак свыше. Кто знает, может именно с этим алхимиком и будет связано избавление от прошлого. Вряд ли получится его спасти, но попытаться с ним поговорить необходимо. Это был шанс. В возможность же отыскать манускрипт Альберт не верил.

Пока Уильям седлал лошадей, Альберт нетерпеливо мерил шагами двор, а потом вернулся в таверну. Хозяин сидел на табурете и грустно смотрел на противоположную стену, прислушиваясь к звукам со двора. При виде рыцаря он испуганно встрепенулся. Грубое красное лицо его, словно вырубленное топором, совсем одеревенело, и только тусклые глазки забегали еще живее.

– Достаточно? – спросил Альберт, отвязав кошель и выложив на стол несколько золотых монет.

Хозяин открыл рот и озадаченно уставился на деньги. Глаза его приобрели болезненное выражение, и он почему-то склонил голову набок. Но наслаждаться его удивлением было некогда, тем более что Альберт понятия не имел, много заплатил или мало.

– И не болтай, что мы здесь останавливались, – сказал напоследок историк и направился к выходу. Когда у двери Альберт обернулся, то ни монет на столе, ни хозяина за столом он уже не увидел.

Уильям помог своему капитану взобраться на лошадь, и Альберт вдруг понял, что оруженосцу тоже тяжело, что он тоже до конца не отошел от битвы, и мышцы его, вероятно, так же болят неимоверно.

– Ты держался вчера как настоящий рыцарь, – громко сказал Альберт, принимая из рук Уильяма шлем. – И, похоже, ты вчера спас мне жизнь.

Уильям зарделся, а историк сразу надел шлем и, медленно выпрямившись, слегка пришпорил лошадь. Тяжело вооруженному Гроусу, который потерял своего оруженосца при осаде Ва, помог сержант. Наконец, рыцари покинули постоялый двор.

Томас ехал уже не на своей кобыле, а важно восседал на коне, которого оседлал в аббатстве, и, похоже, был очень доволен, учитывая дороговизну животного. Он уже смирился с потерей трофеев и теперь рассчитывал сберечь для себя эту лошадь, несомненно, повышающую его статус как военного. Все-таки на кобыле ездить было унизительно, это указывало на бедность всадника. А за седлом и по бокам его коня были привязаны объемные мешки. Альберт даже подумал, что дал трактирщику мало денег. Но все же мысленно историк был уже у полноводной Луары. Современные карты, которые он имел возможность изучить в замке, здесь помочь не могли, а расположения мостов прошлого он не знал. Надо будет советоваться с Гроусом. Но в любом случае средневековые мосты редки, охраняемы и расположены всегда под боком больших городов или замков. Так что переход Луары будет крайне непрост.

Болтовня Уильяма с Томасом прервала размышления Альберта, показавшись интересной. Оруженосец расспрашивал о Бретани, а сержант отвечал неестественным прочувственным голосом, причем так, словно не англичане положили начало загниванию этого некогда цветущего края, а вторжение неведомых троллей.

– … ибо нет законов к югу от Сан-Мало. Деревни пусты, а люди убежали от грабежей в леса и теперь грабят сами. Только уже некого и нечего грабить, потому что не засеяны поля, угнан скот, разорены монастыри. Дороги опасны, как море в шторм, и за жизнь одинокого путника я не дам и устрицы. Лишь замки поделили Бретонскую пустошь. Много их понастроено там с начала войны, как дубы протянули они корни, высасывая из округи последние соки. И нет на них управы. Любой небольшой отряд гибнет, окажись он в досягаемости местного барона. Хоть английский, хоть французский. Только армий боятся бароны, закрываясь от них рвами и поднятыми мостами, но осаждать замки в Бретани тяжело – негде взять провизии…

С Альбертом поравнялся Гроус.

– Да… А ведь опытный Ноллис сразу почувствовал неладное, – начал рыцарь, словно размышляя вслух. – А капитаны знай себе твердят, что хотят стать на зимние квартиры, потому что еще есть чем поживиться. Все разделились – и вот результат. Меня только один вопрос интересует: где теперь Минстерворт, у которого свита лишь немногим меньше, чем свита самого Ноллиса?

– Думаю, Минстерворта ждет в Англии суд, – сказал Альберт, припомнив прочитанное. – Подобные выходки не прощают в случае поражения. Ведь, по сути, вчера перестала существовать полевая английская армия. Нет, нас еще много, но мы разрозненны – неизвестно, кто где – и фактически отрезаны от Гаскони и Бретани. Ну, а Кале слишком далеко. Кто-то, конечно, пробьется, но смею вас уверить, таких будет немного.

– Пожалуй, минуй мы благополучно аббатство – и это нам не сильно бы помогло, – сказал Гроус после некоторого молчания. – Думаю, вы правы, и Дю Геклен сейчас направляется прямиком в Бретань. А мы теперь знаем, что он умеет двигаться быстро.

– В том-то и дело, – сдвинул брови Альберт. – Хорошо еще, что мы на лошадях… Послушайте, сэр Ричард, а где нам следует переходить Луару?

– Три моста у меня на примете: Это Тур, Сомюр, и Анжер. Тур, конечно, исключается… Анжер далеко… Вообще через города нам лучше и не пытаться пройти. К тому же, лично я нигде там не воевал и сам этих мостов не видел. Ближе всего мост в Сомюре, так называемый Мост Зеленого Креста, но о нем идет дурная слава. Можно, конечно, попытаться пересечь реку под Амбуазом… Но это такой крюк, и свободный переход не гарантирован.

– А вплавь с лошадьми? – подал голос Уильям.

– В такое-то время? Схватишь лихорадку, и все… – покачал шлемом Гроус.

– Может быть, есть брод? – спросил Альберт.

– Может, и есть, да я не знаю где, – ответил Гроус. – Слыхал я про брод у Сен-Мора, да только может это и выдумки. Тот, кто мне об этом говорил, уже мертв, а я не привык доверять словам мертвецов. Вот если бы нам удалось объединиться еще с одним отрядом беглецов, было бы проще взять какой-нибудь небольшой мост приступом. Пока предлагаю двигаться к Сомюру. Надо посмотреть, что и как, и если найдем возможность, то перейдем реку там. А нет, так будем двигаться вдоль реки и искать брод.

За неимением лучшего варианта Альберт согласился, и некоторое время все ехали молча. К счастью, по зимнему времени лес просматривался далеко, и вероятность засад была невелика. Хотя, с другой стороны, под ворохом осенних листьев тоже удобно устраивать ловушки, и расслабляться не стоило. Что касается средневековых мостов, то Альберт читал, что при переходе всегда взимается плата, а соответственно, везде есть стража, и зачастую мосты служат еще и торговой площадкой. О мосте Сомюра было известно, что тот очень длинный, проходит через островки посреди Луары и заходит прямо в город. Однако же попытки выяснить ситуацию подробнее не увенчались успехом, потому что никаких старых карт он не нашел. Гроус, как выяснилось, тоже не мог сказать ничего путного и о Сомюре заметил только, что там, кажется, есть бомбарды.

– А что вы думаете о бомбардах? – спросил Альберт. – Как полагаете, за ними будущее?

– Я бы их запретил, – неожиданно встрял в разговор Томас. – Вы сами видите, сэр, что я рослый сильный воин. У меня преимущество в бою перед другими. Но эти чертовы штуковины равняют меня с самым хилым пажом, который только и может, что держать под уздцы не слишком норовистую лошадь.

– А стрелы тебя разве не равняют с остальными? – язвительно спросил Альберт.

– Нет, сэр. Стрелу я могу увидеть и увернуться, от стрелы я могу прикрыться щитом, она может отскочить от шлема. А от бомбард нет спасения.

– А вы, сэр Ричард, как видите себе будущее лет так через восемьсот? – обратился Альберт уже к Гроусу.

От неожиданности сонно покачивающийся рыцарь даже выронил удила.

– Таких вопросов мне еще не задавали, – озадачился он. – Даже не думал об этом никогда. Но, наверное, все будет как сейчас, разве что с божьей помощью Англия завладеет всем континентом.

– А быт? А вооружение? – снова спросил Альберт.

– А что вооружение… Полагаю, восемьсот лет назад все было так же, как сейчас. И мой прадед воевал тем же оружием, что я сейчас, и мой дед. Ну, может быть, бомбард будет побольше, да мечи научатся ковать прочнее. Придумают какое-нибудь новое седло. Мне тут как-то сказали, что раньше, во времена Рыцарей Круглого Стола, на лошадях ездили без стремян. Не придумали их тогда. Даже не представляю, как биться на лошади, когда нет опоры ногам.

– Тогда спешивались перед боем, – сказал Альберт. – На лошадях бились редко.

– А какие будут доспехи… – донесся мечтательный голос Уильяма. – Это будет само совершенство. Опять же, сколько новых знаний будет привезено с Востока…

– Да уж… Вот и карты игральные пришли с Востока, – мрачно усмехнулся Гроус. – Слыхали о новой игре? Ее привезли солдаты, вернувшиеся из Испании. Ох, не все к добру, что привозят с Востока. Если бы не эти карты, я бы не расстался с доброй частью своих денег. По мне лучше кости, мне в них хоть везет.

– А какие… картинки в тех картах? – заинтересовался историк.

– Король и два вассала, – ответил Гроус. – Но говорят, существуют карты, где есть черт, – и он перекрестился.

– Кстати, а ведь мы в тех местах, где находится священная плащаница… – поспешил поменять тему богобоязненный Уильям. – Я надеюсь, что Бог выведет меня к ней.

– А что ты знаешь о плащанице? – спросил Альберт.

– Что и все. Говорят, крестоносцы нашли ее в одной из церквей близ Константинополя, и потом погребальный покров Христа тайно хранили тамплиеры. После уничтожения ордена она оказалась в руках графа де Шарни.

– А я слышал, – вставил Гроус, – что ее похитил бургундский рыцарь Оттон де ля Рош во время Четвертого Крестового Похода, а затем пожертвовал собору Безансона. Только вот во время пожара двадцать лет назад плащаница пропала. Но я думаю, ее просто украли, ибо как она оказалась у Шарни? И не обошлось здесь без французского короля. Темное дело.

– Только плащаница не рядом, Уильям, – заметил Альберт. – Если все верно и она во владениях графа де Шарни, то эта плащаница находится в местечке Лирей близ Парижа. А это довольно далеко отсюда и нам не по пути. Да и вряд ли кто стал бы ее показывать столь малочисленному отряду англичан, – усмехнулся он.

– Что же вы скрывали это знание, когда мы стояли под Парижем? – подозрительно спросил Гроус. – Можно было бы наведаться с куда более многочисленным отрядом…

– Да все это подделки, все эти мощи святых, все эти головы и руки… – раздраженно сказал Альберт. – Не думаю, что хоть в одном месте есть настоящие реликвии.

– То есть как это? – Гроус даже натянул поводья. – Что вы хотите этим сказать?!

Альберт понял, что сболтнул лишнее, и поспешно добавил:

– Поговаривают, что французы, у которых в соборах нет ничего стоящего, выдают за мощи святых обычные кости.

– От них всего можно ожидать, – согласился рыцарь и пришпорил коня.

Лес ушел вправо, но продолжал темнеть невдалеке от дороги, слева чернела сырая пашня, а значит, где-то рядом и жилье. Поднялся ветер, он странно присвистывал в прорезях забрала, выводя какие-то особенные трели. Из кустов неподалеку вспорхнуло потревоженное отрядом воронье. Альберт заставил себя распрямиться – даже хрустнули позвонки, – сбросил сонное оцепенение и огляделся. В кустах явно что-то было, и явно что-то очень неприятное, поэтому проверять совсем не хотелось. Однако Уильям все-таки подъехал ближе, концом копья поворошил ветки и, ничего не сказав, вернулся к отряду с выражением брезгливости на лице.

'Даже они не могут привыкнуть, – подумал Альберт. – Даже они'. А потом он увидел двоих повешенных на дереве у дороги, причем сначала почувствовал запах, и, стараясь не смотреть, проехал мимо, с содроганием прислушиваясь к карканью недовольного воронья.

– Дай-ка флягу с вином, Уильям, – попросил Альберт, чувствуя, что сейчас откажет самообладание, ведь сознание в привычном ко всему теле еще не привыкло к изощренному насилию и смерти.

Дорога вела прямиком в деревню, и соломенные крыши уже показались между желтым холмом и узкой черной речкой. По краям дороги были высажены каштаны, а вдали можно было насчитать несколько десятков глиняных хижин, крытых гнилой соломой. С крыш капало на узкую проселочную дорогу, по зимнему времени ставшую месивом, и копыта сочно чавкали в грязи.

Почти у каждого дома была пристройка для скотины и сарай. Иногда попадалась житница для зерна. Хозяйства были обнесены плетнем, но таким негодным и хилым, что казалось, достаточно облокотится о любой забор, чтобы он с хрустом подломился. Встречались дворы посолиднее, с крепкими оградами, но и они поражали своей бедностью. Крестьян видно не было, но заметно пахло дымом, он стелился над крышами, а кое-где выходил из окон, словно при пожаре. У одного из домов, выглядевших приличней остальных, Альберт спешился, но спутники следовать его примеру не торопились.

– Здесь перекусим, отдохнем немного… да и погреться надо, – сказал Альберт, бросая поводья оруженосцу, и осторожно направился к хижине.

– Это плохая затея, сэр Роджер! – предупредил Гроус. – Если вы не заметили – на холме стоит небольшой замок. Кто-то из крестьян наверняка уже побежал доносить о нашем приходе. Я бы даже кормить коней здесь не стал.

Но историк все-таки толкнул дощатую дверь и встал на пороге, привыкая к сумраку. На земляном полу стоял железный треножник с тлеющими углями, а над ним на железной цепи, подвешенный к большому крюку, висел котел. Дым, хоть и уходил частично в отверстие, проделанное в крыше, все же наполнял комнату, отчего даже слезились глаза. От котла шел крайне неаппетитный запах, словно вываривались потроха. Однако Альберт отметил, что в этом деревенском доме пахло все равно гораздо лучше, чем в замке, где по нужде ходили большей частью либо во двор, либо со стен, либо где приспичит. Еще историк заметил скамьи вдоль стен, глиняные кувшины на полу, корзины, разбитое деревянное, как из сказки, корыто да большущую постель, судя по всему, для всех членов семьи. Какая-то изможденная женщина, укрытая серым одеялом, спала в этой постели, не ведая о присутствии постороннего, да и Альберт не сразу обратил на нее внимание. Немного потоптавшись, он еще раз принюхался к вареву в котле, поморщился и вышел обратно во двор.

– Нас заметили, – спокойно констатировал Гроус. И тут же в подтверждение его слов со стороны замка донеслись пронзительные звуки рога.

– Это трубят французы, – добавил сержант. – Надо убираться.

– Удаляемся в лес или вперед по дороге? – нервно спросил Уильям, ерзая в седле.

– Только вперед! – ответил Альберт с беспечностью Д'Артаньяна и взобрался в седло, радуясь, что у него не такие тяжелые доспехи, чтобы постоянно прибегать к помощи оруженосца.

Миновав раскисший участок, проходящий через деревню, и чувствуя на себе десятки скрытых недобрых взглядов, словно сочащихся из щелей амбаров, сараев и хижин, отряд вышел на основную дорогу и пустил коней в галоп. Они скакали вдоль холма, пока незнакомый серый замок не скрылся из виду, однако его владелец о них точно не забыл – слишком уж лакомую добычу представляли для него несколько отбившихся от армии рыцарей. Уже с вершины соседнего холма Альберт увидел, что опускается подъемный мост и далекие пока фигурки всадников движутся вниз по витой серой дороге, ведущей из замка в деревню.

– Полагаю, сэр Роджер, нам не резон устраивать скачки, – сказал Гроус, придержав коня. – Лошади у них посвежее, а нам своих загонять нельзя – путь-то предстоит неблизкий. Лучше доберемся до опушки и устроим засаду. Надо проучить эту дворню.

– Дворня нынче вооружена арбалетами, – опасливо заметил Томас. – Тут надвое подумать надо. У вас-то хоть щиты есть.

– Я вижу у них только копья… И то не у всех… – Гроус, прищурившись, вглядывался вдаль. – Так что справимся. Поехали!

– Подождите! – воскликнул Альберт. – Может, вернемся в деревню и дадим бой, спешившись, предварительно укрепившись в надежном доме?

– Сожгут нас там… – Гроус с сомнением покачал головой. – Как пить дать сожгут. Лучше в лесу и только на лошадях!

– Хорошо, – Альберт не стал спорить и первым поскакал вниз, туда, где за узкой извилистой речкой чернела полоска леса.

Речушку перешли вброд – вода едва доходила коням до колен – и встали на противоположном берегу, на пригорке, заросшем кленами и молодыми дубками. Альберт, оценивающе оглядев боевой цеп с шипастым ядром, притороченный к седлу, все-таки вынул из ножен меч. Лучше всего было бы воспользоваться боевым топором, таким же, какой сжимал в руке Гроус, с широким лезвием и древком, обитым железом. Но такого топора у Альберта не было, зато для борьбы с копейщиками длинный меч послужит на славу. Уильям же достал шестопер, подобранный им еще в аббатстве. Чуть поодаль сержант для разминки крутил над головой свой неразлучный молот на длинной ручке.

Тем временем показались всадники, в основном с простыми крестьянскими топорами и короткими копьями, некоторые в кольчугах, но большинство в кожаных куртках. Выделялся лишь один рыцарь, которого Альберт для себя сразу окрестил Черным Бароном: латы его, на вид довольно дорогие и массивные, были выкрашены черной краской, как у принца Эдуарда, за то, кажется, и прозванного Черным Принцем.

Махнув железной перчаткой, Черный Барон направил большую часть своих людей заходить через речку слева, а сам с лучшей десяткой воинов в кольчугах и горшковидных шлемах пошел вброд справа, выделяясь на своей добротной вороной лошади. По всей видимости, он был так уверен в себе, что даже не предложил сдаться, а может, просто питал к англичанам особую ненависть. Англичане же замерли на своем берегу, среди редких деревьев, только кони их, всхрапывая, иногда переступали на мягкой земле, а желтые дубовые листья неслышно падали, кружась, и норовили улечься на гривы, зацепиться за звенья кольчуги или залететь под забрала шлемов. Альберт с удивлением заметил, что если он кого и боится, то только рыцаря в черных латах. Все остальные хотя и представляли опасность, но опасность случайную, шальную, и для профессионального воина не существенную.

– Это явно крестьяне, кроме этого черного… – тихо подтвердил мысли историка Гроус. – Это видно даже по тому, как они сидят на лошадях и как держат свои убогие копья и топоры… И кольчуги ржавые… Видать, хозяин собрал когда-то все это добро на поле битвы.

Тем временем человек пятнадцать всадников, поднимая брызги, пересекли реку и в нерешительности выстроились на другом берегу, ожидая приказа хозяина. Видно было, что им не по себе. Те же, что перешли речку вброд с другой стороны, чувствовали себя не в пример увереннее за широкой черной спиной рыцаря.

– Сейчас все вместе поворачиваем лошадей на тех вилланов, что справа, атакуем и разгоняем к чертям! – громко зашептал Гроус. – И надо быстрее очистить от них берег, пока черный рыцарь со своими людьми не подоспел.

– Так и сделаем! – ответил Альберт. – Но надо…

Однако договорить историк не успел, потому что Черный Барон поднял забрало и прокричал издалека:

– Эй, ты, с английским крестом на груди и с французским гербом на щите! Я, рыцарь Гийом де Ренкур, вызываю тебя на бой. Потом дойдет очередь и до твоих спутников, но ты будешь первым!

При этих словах, в которых звучала нескрываемая злоба, тяжелая и глухая, Альберт вспомнил, что свой нынешний щит он снял с убитого французского рыцаря у ворот собора Ва взамен своего разбитого. 'Не хочет Черный Барон рисковать своими людьми, – подумал Альберт. – Еще бы, в таких доспехах…'

– Делать нечего, придется с ним драться, – тихо молвил Гроус. – Вызов есть вызов, план атаки отменяется.

– Я буду драться с тобой первым! – вдруг выкрикнул Уильям. – Победишь меня – будешь драться с моим господином! Надо тебя проверить: абы кто с моим господином не дерется, – и прежде чем Альберт успел что-нибудь сказать, Уильям выехал вперед.

– Изволь, оруженосец, мне не помешает размяться на тебе, – в голосе Черного Барона прозвучало жгучее злорадство, и он поднял тяжелую свинцовую булаву. В рукояти было кольцо с фиксирующим ремешком, и он не спеша надел этот ремешок на железную руку.

– Ты что делаешь? – яростно зашептал Альберт, поравнявшись с Уильямом. – Он же сомнет тебя!

– Сэр Роджер, уж если я помог вам в аббатстве, помогу и сейчас. Я должен забрать часть его сил, чтобы вы смогли его убить. А я живучий. Если увижу, что мне худо, свалюсь с коня, и уж тогда вы меня выручайте. Но я поступаю именно так, как должен поступить верный оруженосец.

– Считай, что ты уже рыцарь, Уильям! Это я тебе обещаю, – проговорил Альберт с искренним восхищением. – Только прошу тебя, если почувствуешь, что все плохо, сдавайся.

Уильям кивнул и поскакал с пригорка, высоко подняв над головой шестопер. По сути, это была та же булава, только с радиально расходящимися шестью пластинами. А навстречу уверенно и неспешно направился Черный Барон, заранее отводя руку для удара, и когда они сблизились, стало видно, насколько фигура рыцаря массивнее.

Но вот они с треском сошлись и шестопер вонзился в свинец булавы, оставляя на ней зазубренные полосы. Вопреки ожиданиям, Уильяма не отбросило обратно, словно волну, ударившуюся о скалу. Наоборот, это Черный Барон покачнулся в седле, и даже послышалось мычание из-под его забрала. А Уильям начал атаку остервенело, расходуя все силы сразу, чтобы повалить это железное чудище, пока оно не пришло в себя. Некоторое время это удавалось: рыцарю не хватало времени на сильный замах. Но как только удары шестопером стали слабеть, Черный Барон наконец развернулся и обрушил булаву с такой силой, что маленький треугольный щит из деревянных пластин, усиленный металлической лентой, лопнул. Рука оруженосца ослабла, и он теперь едва держал поводья. Хватало сил лишь отражать удары врага шестопером, но вот уже булава задела шлем, и лицо оруженосца залила кровь.

– Сдавайся Уильям, – крикнул Альберт. – Сдавайся, я освобожу тебя!

Черный Барон услышал эти слова, спокойно поднял забрало, открыв усатое красное лицо, и свирепо крикнул:

– Я англичан в плен не беру!

И сделал обманный замах. Уже плохо видящий Уильям заслонился шестопером, но рыцарь ударил не сверху. Тяжелая булава, блеснув, описала широкий круг, и Альберту показалось, что Черный Барон снес оруженосцу голову. На самом деле отлетел только шлем, а разбитая голова лишь завалилась на плечо. Уильям сначала упал на луку седла, а потом тело сползло с лошади.

Гроус выругался и дернулся было с места, но Альберт мечом преградил ему дорогу.

'Я заколю его, как свинью!' – звенело в голове. Ощущая всем сердцем бешеную ярость, которую еле удавалось сдерживать, историк поскакал к Черному Барону. Это была последняя мысль, больше Альберт ни о чем не думал, и это был уже не Альберт, а взбешенный капитан Роджер Уолш, весь опыт тренировки и войны которого, вся пролитая кровь, своя и чужая, теперь давали силы для убийства Черного Барона. Истинный хозяин тела порвал путы и вернулся из небытия так же просто, как это произошло на стене аббатства Ва.

Кажется, и Черный Барон понял, что ему грозит, потому что он поспешно захлопнул забрало, и вовремя – в забрало тут же воткнулось острие меча, да так, что рыцарь покачнулся. Альберт тут же добавил по шлему рукоятью в железном кулаке, надеясь свернуть шлем на сторону, лишая противника обзора, но ремешки выдержали. Зато сам Черный Барон, некстати широко замахнувшийся булавой, потерял равновесие и рухнул с коня.

Тут же, спохватившись, пришпорили коней всадники барона, наблюдавшие за боем, и Альберт не смог спешиться, чтобы добить противника, и повернул коня навстречу новой угрозе. Но было уже проще. Каждый взмах меча повергал очередного незадачливого врага на землю, а с пригорка, яростно крича, уже спешили Гроус с сержантом. За ними на почтительном расстоянии, словно еще не решили, ввязываться в драку или нет, скакали те пятнадцать всадников, которые перешли речку справа.

Нога Черного Барона запуталась в стремени, он не мог встать, а помочь ему было некому, потому что всех помощников Альберт отправлял на небеса, уворачиваясь от копий. Дело довершили подоспевшие соратники, и Альберт наконец спешился, чтобы покончить с французом. Однако Черному Барону неожиданно удалось высвободить ногу и, несмотря на массивные доспехи, даже встать – настолько он был силен. Оставшиеся всадники, испугавшись его исступленных угроз, поспешили выстроиться за его спиной, не рискуя тем не менее ввязываться в драку. Тяжело дыша, француз поднял смятое забрало.

– Посмотрим, как ты дерешься пешим, – прохрипел он, надвигаясь на Альберта, и стало заметно, что рыцарь сильно хромает.

– Хорошо, я научу тебя драться честно, – ответил Альберт. – Но это последнее, чему ты научишься в своей позорной жизни! – и первым рубанул по щиту противника.

Начался обмен тяжелыми ударами, но Альберт был проворнее, умело избегал булавы и старался больше колоть длинным мечом, норовя попадать в сочленения лат. Выпады Альберта были столь точны, что один раз ему удалось достаточно глубоко войти острием в зазор между кирасой и левой плечевой пластиной так, что противник опустил щит, – видимо, удалось повредить ключицу. Но, несмотря на это, булавой Черный Барон махал как берсерк, и уже обломаны были шипы шпаголома, а в попытке отразить один из ударов Альберт сломал меч. И вот тогда, воспользовавшись тем, что барон размахнулся, он быстро прильнул к нему вплотную и всадил острый длинный обломок меча прямо под шлем, в горло. Конечно, шея была прикрыта кольчугой, но те несколько сантиметров лезвия, которые порвали звенья и вошли под челюсть, остановили жизнь Черного Барона. Он выпустил булаву, повисшую на ремешке на перчатке, судорожно заскрипел железной рукой по кирасе и, булькая горлом, повалился на бок.

Услышав топот коней, Альберт поднял голову – это удалялись восвояси всадники врага. А на поляне остались трое живых и дюжина трупов, среди которых было и два мертвых рыцаря: француз с синим витиеватым гербом, оттиснутым на исполосованной коже щита, и бывший оруженосец, сэр Уильям.

Тело Уильяма уложили на его же лошадь и решили похоронить не здесь, а подальше в лесу, чтобы крестьяне не разорили могилу ради одежды. Да и не хотелось надолго задерживаться на этой недоброй поляне. Прихватили еще вороную лошадь Черного Барона и рыжую лошадку одного из убитых всадников, чтобы у каждого был сменный конь. К черной привязали доспехи француза, стоившие немалых денег. Альберт, расстроенный смертью оруженосца, без колебаний уступил их Гроусу.

– Мне всегда хотелось иметь хорошие турнирные доспехи, – обрадовался тот, немало удивленный щедростью Альберта. – Но такие мне были не по карману. Одна только пара таких пластинчатых перчаток стоит семь шиллингов, а полированные поножи с наколенниками обошлись бы мне в двадцать пять.

– Мне сейчас важнее выбраться с вражеской территории, – объяснил Альберт свою уступчивость. – Не хочу себя отягощать. Если бы их еще можно было сейчас носить… Но я не смогу даже влезть в таких тяжелых латах на коня без помощи оруженосца, не говоря уж о том, чтобы самостоятельно их надеть.

Посетовав на потерю меча, Альберт подобрал шестопер Уильяма, последний раз взглянул на лежащего в подкольчужнике Черного Барона, толстая шея которого все еще лоснилась от крови, а лоб от пота, и сел на коня.

Пока не начало смеркаться, ехали вдоль леса, и, к счастью, никто по пути не встретился, а в сумерках углубились в чащу, чтобы где-нибудь вдалеке от проезжего пути похоронить Уильяма и там же устроить привал на ночь. В лес зашли довольно глубоко, пока их не остановила речка, похоже, та самая, у которой был бой, но в этом месте уже широкая. Копать могилу было нечем, поэтому Альберт поручил Томасу собрать камни на берегу и завалить тело. Сам же он выстругал из веток крест и соорудил его над каменной могилой уже в темноте. Гроус прочитал молитву, а Томас сказал довольно подозрительную фразу, смысл которой заключался в том, что когда теряешь старого друга, лучшее утешение – стать его наследником.

Разожгли костер, достали две вареные курицы, навеявшие Альберту мысли о еде в поезде, да серый хлеб. Несмотря на грусть и на стоящее перед глазами изуродованное лицо Уильяма, историк съел свою долю с жадностью – сказался день, полный ратных трудов. А сержант оказался предусмотрительным: на постоялом дворе он захватил несколько овечьих шкур, которые хоть и изрядно воняли, но могли послужить постелью. Сняв с себя железо и устраиваясь на импровизированном ложе у костра, Альберт со стоном потянулся и подумал, что если и третий день будет полон подвигов, то, пожалуй, тело может и не выдержать. Впрочем, он слишком мало знал прежнего хозяина тела, чтобы сказать что-нибудь определенно.

2

В этот раз Альберт не спешил вставать с кровати. Он лежал, сонно жмурясь, и размышлял, как хороша, оказывается, полная безопасность. Хотя бы на короткое время… А ведь как мало значения придавалось этому раньше. Давным-давно в своем первом учебнике по истории Альберт прочитал, что средневековые ремесленники селились там, где было относительно безопасно. 'Относительно безопасным' в те времена считалось самое надежное и благоустроенное место, где действовали хоть какие-то законы. Но и там нельзя было в полной мере чувствовать себя спокойно. И вот сейчас, в старой башне, он ощущал, как важно иметь совсем безопасное место и возможность лежать вот так, ничуть не опасаясь за свою жизнь.

Неспешно одевшись, Альберт спустился вниз и прошел на кухню. Там возилась Ивет, историк не стал ей мешать и вышел во двор, решив позавтракать позже. Изучать карты местности вдоль берегов Луары пока не хотелось. Наслаждаясь покоем, Альберт дошел до открытой площадки на месте южной башни, обнесенной каменным парапетом, и посмотрел вниз. На зеленой лужайке в широких садовых качелях сидел Крушаль и, кажется, дремал. Приглядевшись, Альберт заметил, что губы его шевелятся, и тут же увидел над качелями облачко дыма, а затем и источник дыма – сигару в руке управляющего, который стоял, прислонившись к дубу, почти сливаясь со стволом в своем коричневом летнем костюме. Увидев Альберта, Филипп натянуто улыбнулся и приветливо помахал рукой.

– Так вы будете смотреть подвалы? – крикнул управляющий и вынул из бокового кармана просторного пиджака связку ключей, призывно ею позвенев.

– Хорошо бы… – Альберт проворно спустился на полянку. – Хотя и без подвалов на душе тревожно.

– А что такое? – спросил управляющий с преувеличенным сочувствием. – Спали плохо?

– Можно и так сказать.

– И все-таки советую воспользоваться этими ключами, – управляющий вышел из тени. – Вам ведь платят не за сон, даже если он кошмарный. Уверен, в подвалах вы найдете что-нибудь полезное для своей работы.

– Обязательно воспользуюсь. Мы, кажется, еще вчера об этом условились, – немного раздраженно сказал Альберт, протянув руку. На связке болтался десяток ключей, самых разных. Некоторые были старые, с ржавчиной, оставляющей следы на ладони, остальные казались новыми и блестели.

– Вот эти три старых ключа – от подземелья. Один от ворот под кухней, еще один от калитки на нижний этаж подземелья.

– А третий ключ?

– Третий вам, скорее всего, не понадобится, – ответил управляющий и, попыхивая сигарой, неспешно направился к кованой ограде, отделявшей лужайку от оврага.

Альберт зажал связку в руке, сухо поблагодарил и обратился уже к Крушалю:

– Не хотите сейчас прогуляться со мной по лесу?

– Конечно, – агент, кряхтя, выбрался из качелей. – Пойдемте. Только не в лес, там мошки, а пройдемся лучше по саду.

Управляющий так и остался стоять к ним спиной, когда Крушаль вместе с Альбертом молча направились вверх по тропинке. Когда же они пересекали двор, агент нетерпеливо спросил:

– Итак, чем вас удивил второй день?

– День был непростой. Похоже, в моем положении спокойных дней не предвидится. Вот думаем теперь, как переправиться через Луару.

– Подождите, а кто там с вами?

– Осталось уже двое. Мой сержант и один знакомый рыцарь.

– Знакомый рыцарь, говорите? – Крушаль едва заметно усмехнулся. – Все-таки решили направиться в Брессюир?

– Да. Там есть на что посмотреть. Местный алхимик будет показывать фокусы с зеркалами, – попытался сострить Альберт, однако Крушаль, не знавший предыстории, даже не улыбнулся. – Но мы в замешательстве. Не знаем, где лучше переправиться.

– Это вы совсем напрасно делаете, – посетовал Крушаль. – Вы не учли, что опасно в средневековье везде. Куда бы вы ни шли. И единственный способ уменьшить опасность – быстрее найти манускрипт, возвращающий в настоящее. Но для этого надо идти не на юг, а на север!

– Вчера вы поддержали мое решение идти к Брессюиру.

– Поддержал. А сейчас раскаиваюсь. Все-таки Ришо предлагал вас спрятать… Сейчас я жалею, что не настоял на вашем возвращении в Курсийон.

– Ну, это было поздно сделать уже вчера. Там везде французы, а сейчас, наверное, и в самом Курсийоне.

– Ничего не поздно. Послушайте моего совета – не переходите Луару. Идите левее, вверх по течению, а потом, дойдя до дороги между Туром и Ле Маном, направляйтесь на север, обратно к Курсийону. Может, не по самой дороге, а рядом с ней. Подойдите к замку ночью. Проберитесь внутрь по секретному ходу, – Крушаль вдруг заговорил возбужденно и сбивчиво. – Пойдемте со мной, я покажу вам лазейку, которая ведет от подножия холма в подземелье замка. Там, в одной из подвальных комнат, и жил в прошлом Ришо. Там вы его найдете, и он расскажет вам, как лучше поступить.

– Откуда вы все это знаете? С чего вы взяли, что подземный ход будет открыт, что Ришо живет в подвале и, наконец, что он будет там в это время и что-то мне подскажет?

– Вы забываете, что Николас подробно рассказывал мне обо всех своих приключениях. И уж конечно, мне известно, где в прошлом жил Ришо. Кстати, в том, что он живет в подземелье, нет ничего удивительного. В зимнее время в подземелье гораздо теплее, чем в продуваемых сквозняками замковых комнатах. Стекла – дорогое удовольствие, и в Курсийоне их нет… не было… как вы уже, наверное, заметили. К тому же… Ришо балуется алхимией. А ход этот будет хоть и замаскирован, но открыт. Это сделал Николас, специально, чтобы можно было незаметно вернуться в замок, если будет такая необходимость. А что касается Ришо… Где ж ему быть, как не в своей комнате? И почему бы ему не просветить вас касательно ситуации в замке, раз он сам предлагал вам помощь?

– То есть мы придем в замок, Ришо нас спрячет и, возможно, познакомит с Николасом-хозяином, если тот жив и вернулся с французами, как обещал?

– Совершенно верно. Только не собираетесь ли вы тянуть за собой в замок эту шайку приблудных англичан? Пускай себе направляются в Гасконь или куда им там нужно… Это их жизнь, их время, а вы подумайте о себе. Позаботьтесь лишь по возможности о сменной лошади, и вы спокойно доберетесь до Курсийона. А сейчас пойдемте, я покажу вам лаз.

– Что ж, давайте посмотрим… – Альберт нахмурился, слова Крушаля одновременно интриговали и вызывали отторжение. Но спорить с агентом не стал. В конце концов, любая информация может пригодиться.

Они покинули сад и пошли вдоль старой наружной стены. Наклон постепенно становился все круче и круче, пока они не оказались в лесу и не начали спускаться еще ниже, скользя по траве и хватаясь за ветки деревьев, чтобы не упасть. Вскоре в просветах показалась серая полоска асфальтовой дороги и Крушаль стал шарить взглядом по зарослям. Взяв трость под мышку, он руками раздвинул кусты, ничуть не смущаясь тем, что пачкает свой светлый пиджак, и неожиданно сноровисто нырнул в зелень. Альберту ничего не оставалось, как последовать за ним. Прутья высокого кустарника царапали лицо, историк невольно жмурил глаза, а когда открыл, очутился в сумраке, пропахшем сырой землей. Они находились в маленьком овражке, со всех сторон их окружал густой папоротник, сверху нависали кроны деревьев, а впереди затаилась в глубине расселины железная калитка.

– Давайте-ка ключи, – сказал Крушаль, взяв в маленькую руку тяжелый висячий замок. – Надеюсь, не придется возвращаться за масленкой.

Альберт протянул связку, и Крушаль, перебрав ее сухими цепкими пальцами, ухватил один большой ржавый ключ и сунул его в забитую паутиной замочную скважину. К удивлению Альберта замок открылся почти сразу.

– Вот и пригодился нам третий ключ, – довольно сказал Крушаль и тут же добавил, заметив удивление Альберта: – Этому замку и калитке, конечно, не восемь веков. Время от времени все заменяется. Ну, пойдемте. Я как чувствовал и прихватил маленький фонарик.

'Конечно, чувствовал, – подумал Альберт. – Иначе зачем тебе днем фонарь… Вот только почему ты не переоделся соответственно месту?' Историк был значительно выше агента, и поэтому ему пришлось сильно пригнуться, чтобы втиснуться в узкий низкий проход. Крушаль же шел, лишь слегка пригнувшись, деловито шаря лучом по стенкам грубой кладки, сочащимся сыростью. Под ногами временами хлюпало. Альберт чувствовал себя без света очень неудобно, фонаря Крушаля не хватало, и для уверенности приходилось высоко поднимать ноги. Тогда он достал свой телефон. Яркий экран сносно разгонял тьму под ногами. А тоннель уверенно вел наверх.

– И этим лазом я должен буду идти? – почему-то шепотом спросил Альберт. – А вы уверены, что он уже существовал в 1370-м?

– Я же говорю: Николас им ходил. О, у него было время все разведать…

– И вы, я смотрю, здесь не в первый раз.

– Да уж… Мы, продавцы недвижимости, и не в такие места залезаем, – отшутился агент.

Альберт зацепил плечом прогнившую деревянную опору и с потолка посыпался песок, большей частью попав за шиворот. Историк тихо выругался и пригнулся еще ниже. Спина от неудобной ходьбы уже ныла.

– Скоро-скоро уже, – бормотал впереди Крушаль. Его пыхтение становилось все тяжелее. – Только осторожнее…

Тоннель временами становился уже, и тогда даже агент пачкал светлые плечи своего пиджака, потом опять расширялся, и тогда Альберт мог идти свободнее. Наконец они дошли до каменной лестницы, а точнее, до ее развалин, потому что большинство ступеней было сбито. Скользкие камни качались под ногами, тяжело было держать равновесие, и метров пятнадцать вверх пришлось карабкаться при помощи рук. Гнилая деревянная дверь, которой заканчивалась лестница, была приоткрыта. При попытке распахнуть ее пошире она чуть не оторвалась и лишь чудом удержалась на одной ржавой петле.

– Ну вот, – Крушаль выпрямился и огляделся, беспорядочно дергая фонариком – рука у него дрожала. – Мы уже в таком месте, каким пугают детей. Вот тот коридор – в темницу. Была ли здесь комната пыток, не знаю, но есть застенки с цепями в стене. Это будет справа. Но нам некогда, посмотрите потом. Пойдемте сейчас в бывшие жилые помещения.

Альберт послушно пошел вслед за агентом налево, они поднялись по небольшой лестнице в коридор с довольно гладким полом. По крайней мере, историк больше не спотыкался, а высокий потолок позволял идти свободно. Крушаль вскоре остановился, долго светил в какую-то нишу, а затем громко сказал:

– Нам сюда! Запомните хорошенько, Альберт, это и есть комната Ришо. Давайте зайдем, Николас тоже проводил здесь кое-какие свои опыты.

Крушаль зашел в нишу, повозился в темноте с очередным замком, причем тот клацнул на удивление мягко, легко открыл хорошо смазанную дверь и резко остановился, так что Альберт от неожиданности чуть не наступил ему на пятки.

– Смотрите, – сказал Крушаль. – Да тут целая лаборатория.

Альберт выглянул у него из-за плеча и тоже стал водить взглядом вслед за пятном света от фонаря. Посредине комнаты с одной узкой бойницей, расположенной, очевидно, прямо над землей, стоял письменный стол, беспорядочно заваленный бумагами. Вдоль стен тянулись деревянные шкафы с книгами и стеклянные витрины с разного рода колбочками и мензурками. В одном из углов находилась жаровня, а в другом – большой переносной обогреватель. Шнур от него шел к удлинителю, а тот, в свою очередь, вился к бойнице. От этого удлинителя питались еще настольная металлическая лампа, большой торшер, а также какие-то непонятные приборы на металлическом столике на колесиках. Крушаль шагнул вперед и включил торшер. Мрак ушел из комнаты, и она стала выглядеть еще более странно.

– Только не говорите, что вы не знали о существовании этой комнаты, – медленно произнес Альберт, заходя внутрь.

– Если бы я хотел ее скрыть, я бы вас сюда не привел, – уклончиво ответил Крушаль. – Только оставьте домыслы на потом. Предлагаю лучше поискать упоминания о манускрипте.

– Может быть, поднимемся, переоденемся, возьмем термос с кофе и приступим? – спросил Альберт, осторожно вороша бумаги на столе.

– И вы называете себя историком? – теперь сарказм прозвучал в голосе Крушаля. – Мне казалось, настоящий историк забыл бы обо всем на свете, если бы ему представилась возможность здесь поработать. Напомню еще, что от манускрипта зависит ваша жизнь. Так неужели вам еще нужен допинг в виде кофе?

– Почему нет? – Альберт криво улыбнулся.

– Вот скажите, какая энергия заставляет человека действовать? – спросил Крушаль, опираясь рукой на стол. Видно было, что он порядком устал.

– Жизненная сила? Жажда жизни?

– Это очень абстрактные понятия, и вы вряд ли их расшифруете. А самая сильная энергия – это интерес. И в любой тайне неиссякаемые запасы этого самого интереса. Разгадывая тайну, забывают про сон и еду. А иногда и про жизнь с ее жаждой.

Альберт поежился то ли от холода, то ли от намека на непростую ситуацию, в которой он оказался, и, ничего не ответив, включил обогреватель, сразу же застрекотавший сверчком.

– Месье Крушаль, вы займитесь книжными шкафами: мне достаточно сложно бегло читать по корешкам, – попросил Альберт, решительно меняя тему. – А я для начала разберу бумаги на столе.

– Что ж, с удовольствием помогу вам, – ответил агент, всем своим видом показывая, что он здесь все-таки случайно, но раз уж так получилось, поможет в меру своих сил.

Включив лампу на столе, Альберт принялся перекладывать документы, попутно мучая Крушаля вопросами о подземелье. Но агент почему-то потерял к происходящему интерес, отвечал немногословно, и лицо у него было недовольным и скучающим.

– В ящиках стола не забудьте посмотреть, – лишь напомнил Крушаль, перейдя ко второму шкафу.

Однако Альберт не спешил, ибо многое из того, что он нашел на столе, его заинтересовало. Это были копии манускриптов на латинском, а также книги, ветхие и не очень, листы бумаги, исписанные косым дерганым почерком. Но историк не читал все подряд. Чтобы внимательно разобрать только то, что лежало на столе, не хватило бы и месяца, Альберт же чувствовал, что предназначенный ему документ лежит где-то на поверхности. Даже стало обидно: неужели он выглядит таким зеленым, что французы решили затеять с ним эту игру? В причастности управляющего ко всей этой истории Альберт уже не сомневался. Он открыл ящик стола. На листке писчей бумаги было крупно выведено ручкой: 'Tractatus de rebus naturalibus et supernaturalibus'.

– Трактат о естественном и сверхъестественном, – прочитал Альберт вслух.

– Вот-вот, – встрепенулся Крушаль, – Николас перед уходом упоминал, что будет искать именно этот манускрипт! Я в латыни не силен, но звучало именно так.

Не выказав особых восторгов, Альберт сложил листок и убрал его в карман.

– Полагаю, можно идти, – сказал он, озираясь, словно что-то забыл. – И все же, месье Крушаль, а зачем нужна была вся эта церемония? Неужели вы думаете, что я…

– Скажите, вы были в Диснейленде? – перебил Крушаль, и лицо его вдруг стало жестким несообразно вопросу.

– Нет, но собираюсь как-нибудь. Говорят, там ужасно интересно. Но причем тут…

– А при том. Люди едут туда издалека. Люди платят немалые деньги. Спрашивается, за что? А за то, что им дают возможность проникнуться! Прочувствовать! Пиратский город, страна фантазий, мир Дикого Запада! Вот и я хочу дать вам возможность прочувствовать мир Николаса, тайну манускрипта, загадку Средневековья! Ведь если вы не заинтересуетесь этим чужим миром, вам в нем не выжить. Вы и так на волосок от смерти. Только идея и только цель смогут спасти вас и дать силы для борьбы в том непростом мире, где вы оказались.

– Вы все правильно говорите… Только меня заинтересовывать не надо. Я и так достаточно заинтересован. А что касается тайных манускриптов и алхимии, то ведь не зря на стене у вашего Николаса висит древнее изречение Агриппы.

– Какое еще изречение? – удивился Крушаль.

– А я вам переведу, – сказал Альберт, подводя агента к стене, где, запаянная в пластик для защиты от сырости, висела распечатка на латыни.

– Слушайте же: 'Вредоносные угли, сера, навоз, яды и все тяжкие труды вам кажутся слаще меда, пока вы еще не растратили все свое состояние, имение и наследство, пока оные не обратились в прах и дым, и вы все еще тешите себя надеждой узреть в награду за все ваши долгие труды чудесную картину зарождения золота, обрести вечное здоровье и возвратить себе молодость. Наконец, потеряв время и деньги, вложенные вами в это дело, состарившись, вы, обремененные годами, одетые в лохмотья, изголодавшиеся, вечно вдыхавшие запах серы, испачканные цинком и углем и почти разбитые параличом от постоянной работы с ртутью… почувствуете себя до того несчастными, что будете готовы продать свою жизнь и саму душу'.

– Но все-таки Николас добился своего, – сказал Крушаль после долгого молчания. – Он попал в прошлое. И тогда уж можете посмотреть для разнообразия на эту гравюру, – и агент показал рукой на другой лист, приклеенный немного в стороне и выше. Там был изображен летящий на ангельских крыльях мощный рубенсовский старик с песочными часами над головой и смертельной косой в руках.

– Кажется, Сатурн, бог времени… – тихо сказал агент.

Уже на поверхности, церемонно поблагодарив Крушаля за помощь, Альберт направился к себе. Поднимаясь по лестнице, он был в полном замешательстве, и от попыток поразмышлять об истинной цели посещения подземелья у него разболелась голова. Теперь историк нисколько не сомневался, что о существовании комнаты знал не только Крушаль, но и управляющий, а упоминание о манускрипте было сделано специально. Альберт также понял, что нужен этим двоим: Крушалю, чтобы найти друга, а управляющему, по-видимому, чтобы не остаться без работы. Только почему нельзя поговорить об этом прямо, почему нельзя без хитростей предоставить все нужные материалы, не обставляя все с излишней загадочностью. Те еще тайны мадридского двора… Объяснение с Диснейлендом на время успокоило его, но под вечер вся эта история опять начала смущать.

Теперь Альберту было непонятно: действительно ли Крушаль настаивал на немедленном возвращении в Курсийон через потайной ход, или весь этот разговор был поводом как бы случайно найти комнату хозяина замка… А ведь предложение Крушаля не лишено смысла. Но одному совершать путешествие назад не было никакого желания. Да и неловко было бросать своих новых товарищей, особенно если учесть сечу у речки. Но Крушаль прав: рано или поздно, а возвращаться все равно придется. Вряд ли монах ответит на все вопросы. Не исключено, что он вообще ничего не скажет, даже если удастся поговорить с ним до казни.

Но допустим, Альберт предложит своим спутникам возвратиться в Курсийон. Как это обосновать? Зачем им возвращаться? Что для него манускрипт, то для них плен и смерть. Они не пойдут. Значит, нужно идти с ними в Брессюир, ждать, пока мимо пройдет Дю Геклен со своей армией, отдохнуть, пообвыкнуться в роли рыцаря и уже тогда, взяв запасную лошадь, самостоятельно отправиться обратно.

До того как лечь спать, Альберт долго изучал имевшиеся у него материалы. Он решил попытаться перейти мост в Сомюре, и на этот счет были кое-какие задумки. Однако беспокоило то, что, судя по хроникам, французская армия шла где-то рядом с его отрядом и тоже должна войти в Сомюр вечером шестого декабря, чтобы расположиться там на отдых всего на одну ночь. И эту армию предстояло опередить на несколько часов.

3

Подойдя к пологому берегу речки, Альберт склонился было, чтобы умыться, но замер, не тревожа гладь воды в заводи. Он вгляделся в свое отражение и задумался, что же сейчас видит. Ведь его внутренний мир, все то, что Альберт в себе ценил и чем гордился, все его качества были не нужны этому времени. А нужен был сильный человек, глядящий в отражение. Историку стало не по себе, он поспешно умылся ледяной водой и вернулся в маленький лагерь.

– Нам нужна маскировка! – заявил Альберт, подсаживаясь к спутникам.

– Что-что? – переспросил Гроус, а Томас даже поперхнулся сушеной треской.

– Поясню. Нас слишком мало, чтобы позволить себе встретиться с французами. И мы не сможем воспользоваться мостами – похоже, они все под неприятелем. А где брод, мы не знаем, и искать нет времени. Значит, нам надо на время превратиться в противника. У нас есть доспехи французского рыцаря, и мы знаем, как его зовут.

– Я понял, что вы имеете в виду, – задумчиво сказал Гроус. – Хотя это и идет вразрез с понятиями о рыцарской чести, но… Тем не менее, доспехи только одни…

– Этот грех я возьму на себя, – ответил Альберт. – Я надену черные доспехи. Томас будет моим оруженосцем. Вы же, сэр Ричард, будете моим пленником. Кстати, очень удобно: если мы встретим англичан, вашим пленником буду я.

За одежду Томаса историк не беспокоился, так как в целом английская мода Столетней войны следовала за французской и бургундской. Англичанина в нем выдавал только красный крест на спине. Что касается языка… Английская знать и рыцарство этой поры говорили еще по-французски. Акцент же можно было выдать за бретонский… Но даже это было не слишком принципиально, ибо в то время французы лишь формировались как единая нация. Они частенько воевали на стороне англичан, как и англичане воевали на стороне французов. Да и сама Столетняя Война началась с междоусобной войны за бретонское наследство, в которой король Эдуард поддерживал Жана де Монфора, а король Филипп – Карла де Блуа. А уж какие только наемники не воевали с обеих сторон…

– Ну, со своими-то мы договоримся… – согласился Гроус. – А вот насчет французов… Надеюсь, весть о смерти черного рыцаря еще не достигла Зеленого Моста. А деньги у нас есть, так что… Я принимаю ваше предложение! Действительно, так мы будем в некоторой безопасности первое время, передвигаясь по этим дорогам. Но Томасу надо будет убрать красный крест со своей одежды.

Крест был нарисован на белой ткани, надетой поверх кольчуги на манер порядкового номера марафонца.

– Но вы же знаете, сэр: того, кто убирает красный крест с одежды, имеет право убить любой англичанин! – недовольно пробурчал сержант.

– Как только мы пересечем мост, Томас, – а я надеюсь, мы это сделаем уже вечером – ты снова наденешь этот знак. А до той поры англичан мы, скорее всего, не встретим. И другой возможности перейти защищенный мост я не вижу, – сказал Альберт.

Сержант наконец кивнул и принялся сгружать с лошади доспехи, для начала раскладывая их на прелой листве в нужном порядке. Историк же вспомнил, что, действительно, кресты, которые пришивались на верхнюю одежду или были нарисованы на доспехах, снимать запрещалось, и убийство одним англичанином другого во время войны не считалось преступлением, если последний не имел креста на одежде или доспехах. Кроме того, согласно действовавшим законам смертная казнь ждала любого вражеского бойца, пойманного носящим английский крест.

– Полагаю, сэр, кольчугу вам поддевать не следует, а то вы станете слишком тяжелым.

– Это точно, – ответил Альберт, со стоном потянувшись. – Боюсь, сегодня мне и топора-то не поднять, так что боя я буду избегать в любом случае. Под латы я одену только подкольчужник. Эх, надо было вчера постирать его в реке, за ночь бы высох у костра.

Томас улыбнулся последним словам, как хорошей шутке, и со знанием дела принялся помогать историку облачаться в латы. Через какие-то полчаса Альберт был полностью готов, даже шлем был надет и привязан ремешками. Затем сержант быстро собрал остатки провизии, шкуры и погрузил все это на лошадь Уильяма. Альберт же, сказав несколько прощальных слов над могилой своего оруженосца, не без помощи сержанта взгромоздился на вороного коня Черного Барона. Гроус уже уехал вперед, и пришлось его догонять. Уселся на свою лошадь и сержант. Его одеяние состояло из толстой, простеганной вертикальными полосами куртки, набитой паклей или чем-то похожим. Она была длиной почти до колен, приталенная и с рукавами. Сверху на куртку была надета кольчуга, тоже до колен, но уже без рукавов.

Почти не поплутав по лесу, путники вышли на дорогу. В соответствии с рыцарскими представлениями Гроус, хотя и в качестве пленника, ехал в полном вооружении, ибо от рыцаря в те времена достаточно было лишь слова чести. По дороге им только раз встретилось несколько монахов, у которых поинтересовались, далеко ли до славного города Сомюра. Оказалось – всего несколько часов пути. Подав щедрую милостыню, Альберт осторожно выспросил все, что касается моста: много ли берут за проход, много ли стражников и открыты ли ворота. Выяснилось, что охраняющих мост не то чтобы много, но и не мало, а ворота – время-то тревожное – конечно же, закрыты. В городе поджидают бегущих от Дю Геклена англичан, и ходят слухи, что уже на подходе к Зеленому Мосту готовы для них засады, где верные маршалу Сансеру солдаты сторожат дорогу днем и ночью. В свою очередь монахи поинтересовались, не будет ли опасно им идти дальше, ибо аббат приказал им идти в Ле Ман поклониться тамошним святыням, по пути собирая милостыню.

– Пару разбойников мы видели повешенными на деревьях возле какой-то деревни, англичан же почти изгнали из этих мест. Думаю, французские солдаты вас не обидят, – сказал Альберт. – Но деньги им все же лучше не показывать.

Монахи довольно закивали и, отвесив низкие поклоны, пошли дальше. А вот Альберту после этих слов несколько расхотелось идти к мосту, и он даже всерьез задумался над словами Крушаля о том, чтобы вернуться в Курсийон. Однако небо посветлело, показалось даже затуманенное солнце, и эти просветы странным образом вселили в него надежду на благополучный исход дела.

– Пожалуй, без вашего плана, сэр Роджер, нам действительно не пройти никоим образом, – вдруг сказал Гроус, впервые за утро посмотрев на историка с одобрением. – Однако же вы должны быть чертовски убедительны. Надеюсь, никто из тех, кто будет в засаде, не знает вас в лицо.

– Те из французов, которые видели мое лицо, уже не смогут ничего сказать, – ответил Альберт. – Но я могу ехать с опущенным забралом. Скажу, что его заклинило. Кстати, его действительно клинит.

Коричневые фигурки монахов уже исчезли в подсвеченной солнцем дымке над дорогой, когда Альберт подумал, что, возможно, мост Сомюра выбран ошибочно, ибо где-то же свободно пересекали Луару те самые гарнизоны англичан, которые оставили захваченные осенью замки и дошли до Брессюира. Альберт читал, что их было всего человек триста, оставшихся в живых из всей полевой армии англичан, еще неделю назад владевшей центральной Францией. Конные рыцари и латники, пешие лучники и копейщики, задыхаясь, добрались до стен, но им в спины уже хрипели кони французского рыцарства. Гарнизон не решился открыть ворота, опасаясь, что вместе со своими ворвутся и французы, и последние беглецы, хоть и сражались отчаянно, были перебиты под стенами замка.

Подумалось пройти восточнее, до Анжера, где об англичанах и не слыхали, но тогда можно было опоздать в Брессюир и оказаться в числе тех самых англичан, перебитых под стенами. Да и близость сомюрского моста слишком манила, несмотря на опасность. Кроме того, в голове у историка само название 'Сомюр' ассоциировалось с настолько безобидным туристическим местом, что самую великую опасность там может представлять разве что слишком большой счет из ресторана.

С подменными лошадьми ехали быстро. По принципу: рысь-галоп-шаг и смена коней. Если учесть, что скорость лошади в галопе была примерно двадцать километров в час, то отряд продвигался вперед достаточно уверенно. Дорога была хорошая, не факт, что построена на месте римской, но имела стандартную для римской дороги ширину: чтобы проехал всадник, держа копье поперек седла. Беспокоило лишь, что Гроус выглядел бледнее обычного, и Альберт спросил, не был ли тот ранен во вчерашнем бою.

– Нет, это старая рана разнылась оттого, что долго топором махал. К сожалению, она незаживающая. Я ее привез с Востока. У неверных обычай долго вымачивать наконечники стрел в загнившей крысиной крови. Такие раны никогда до конца не рубцуются…

Альберт вспомнил вычитанную им некогда молитву из венгерской рукописи XVII века под названием 'Прекрасная молитва для извлечения железного наконечника стрелы', и там было что-то вроде: '…как легко выходят из тела занозы, так легко пусть выйдет из тебя стрела, и да поможет в этом человек, принявший за нас смерть на высоком кресте; это повтори три раза подряд, в третий раз возьми пальцами стрелу и вытаскивай ее'.

– А вот еще одна напасть с Востока идет нам навстречу, – поморщился Томас и, придержав лошадь, показал на пригорок, откуда едва слышался звук трещотки.

В длинной черной хламиде и черной же широкополой шляпе с белой лентой навстречу спускался человек с посохом, даже издали распространяя отвратительный запах. Следуя правилу, он ушел с дороги, пропуская отряд, и Альберт велел Томасу кинуть ему монетку, которую прокаженный тут же подобрал, пошарив в пыли беспалой рукой. От вида калеки мысли Альберта обратились к средневековой медицине и гигиене, и почти всю оставшуюся до Сомюра дорогу он размышлял и об этом, и о том, как непросто ему придется в городе.

Историк много читал о средневековых городах, но одно дело читать, а другое дело – видеть самому. Да и читая, надо сказать, он плохо себе представлял, что такое может быть на самом деле. Альберт знал, что по части убивающих запахов на улицах особенно преуспел Париж, как один из самых населенных городов. Например, изданный в 1270 году закон гласил, что под страхом штрафа парижане не имеют права выливать помои и нечистоты из верхних окон домов, дабы не облить оным проходящих внизу людей. О том, как исполнялся этот закон, можно было судить хотя бы потому, что через сто лет в Париже был принят новый, разрешающий выливать помои из окон, прежде трижды прокричав: 'Осторожно! Выливаю!' И ведь все это: содержимое ночных горшков, мусор и потроха, выливаемые день за днем из окон, – все это накапливалось год за годом, превращая улицы во время дождя в зловонные болота, в которых, говорят, увязали даже лошади. Впрочем, судя по некоторым документам, улицы все же убирались время от времени.

– Луара, – как ни в чем не бывало произнес Томас.

Альберт посмотрел вперед, да и Гроус тоже поднял бледное лицо… Прорвавшееся сквозь облачность солнце низко зависло над длинным серым мостом, и его лучи плескались в ряби широко раскинувшейся реки. Альберту не удалось найти старых карт Сомюра, но теперь с северного берега он видел, что вход на мост закрывает не обычная деревянная башня, а настоящая крепость. А мост очень длинный, на каждой отмели со сторожевым барбаканом, и на том берегу он плавно переходил в подъемный мост над широким рвом, окружавшим весь город. За малыми городскими стенами, на холме, возвышался бастионами величественный замок Сомюр. Похоже, не по себе стало не только Альберту, но и его спутникам.

– Сэр Роджер, – тихо произнес сержант, – а вы уверены, что достаточно доспехов и герба французского рыцаря на щите, чтобы нас пропустили? Может, нужна еще охранная грамота или еще что? Эту бастилию трудно будет пройти.

– Что? Ах да, – Альберт вспомнил происхождение слова 'бастилия', означавшего крепость или башню. Накануне историк прочитал, что год назад здесь промышляли головорезы Кэлвли и Ремброка, и всего у них было около шестисот всадников и более полутора тысяч пехотинцев. Тогда возникла угроза захвата Сомюра, и французы даже пошли на снос аббатства святого Флорана, чтобы построить на северном берегу эту хорошо укрепленную крепость, закрывающую мост.

– Сам я не видел Сомюра, – вдруг сказал Гроус. – Но слышал про него от одного из людей Ремброка. Они не захотели идти на штурм города, с них достаточно было окрестностей. Разместились лагерем в обычной деревне, конечно, не укрепленной, ну и спокойно пьянствовали, считая себя в численном преимуществе. Между тем Сансер, оборонявший город, получил от какого-то родственника подкрепление и ночью устроил в деревне резню. Из пятисот человек Ремброку тогда удалось увести лишь восемьдесят…

– Не взял с собой бумаг Гийом де Ренкур, – пробормотал Альберт, пропустив мимо ушей историю Гроуса и отвечая на вопрос сержанта. – Но план наш, похоже, все равно провалился, – и он показал рукой назад, на просохшую дорогу, над которой вдалеке уже поднималась пыль. – Это авангард французов. Мы опоздали.

Все трое тут же пришпорили лошадей и помчались напролом в лес, стараясь скрыться как можно глубже, чтобы их не было видно за облетевшими деревьями.

– Подождите, – Альберт остановил коня. – Возьмите моего коня и езжайте дальше в лес, а я спрячусь и посмотрю…

Альберт снял шлем и отдал коня на попечение Томаса, а сам очень осторожно, пошатываясь от тяжести и мечтая не упасть, дошел до густых кустов на опушке леса и там спрятался. В черных латах он надеялся быть незамеченным.

Вдруг уже темное на востоке небо озарила ветвистая белая вспышка, и сверкнули в ответ на серой дороге железные колонны всадников. В оцепенелой, залитой мертвенной тенью долине Луары молния показалась ослепительной. И загрохотал гром.

Бастилия отозвалась пронзительными звуками рога. В них слышалось такое ожидание, такая долго сдерживаемая радость осажденного города, к которому наконец пришла помощь, что Альберт, представлявший собой неприятеля, поежился.

Входные ворота крепости уже были распахнуты настежь, а решетка поднята, из-за чего проем под башней казался похожим на зубастую пасть. А по северной стороне речной долины приблизилась к воротам французская армия. Впереди сомкнутой колонной ехала рыцарская конница, и флаги развевались над всадником в серых латах, который скакал впереди. И на одном из флагов трепетал черный двуглавый орел на серебряном поле.

'Герб дю Геклена? – удивился Альберт. – Здесь же вроде должен быть Сансер? А я думал, Дю Геклен Ноллиса преследует…'

Полководец уже подъезжал к мосту, и Альберт не мог отвести глаз, пытаясь разглядеть прославленного французского коннетабля. Рыцарь внезапно повернул вытянутое забрало в сторону леса, и Альберт невольно оцепенел и опустил глаза, хотя и знал, что в сумраке его матовые доспехи не должны просвечивать из-за кустов. Когда же он поднял глаза, Дю Геклен уже входил в крепость, и все его полчище двинулось за ним. Прошла в ворота рыцарская конница на красивых статных лошадях, за ней ехали латники и лучники на своих маленьких лошадках, высились пики копейщиков и вся эта армада стягивалась к мосту. Давно не проходила на тот берег столь многочисленная французская армия.

'Я опоздал, – расстроился Альберт, хотя было в его огорчении и какое-то облегчение. – Теперь нужен другой план. Совсем другой план'.

А войско все шло и шло по мосту, и в сгустившейся мгле вспыхнули факелы, бросая на воду багровые отсветы. Лязгнули, закрываясь, ворота бастилии, и красный оскал от огней внутри крепости потух. Она окутывалась ночной тенью, воцарялось прежнее безмолвие, но наверняка по-прежнему глядели из бойниц и со стен невидимые во мраке стражники.

Альберт вернулся к своим спутникам в задумчивости. Те стояли, держа коней под уздцы и тревожно прислушиваясь к крикам птиц. Уже вместе продвинулись дальше в лес, чтобы можно было без опаски разжечь костер. Историк спешился и сел под дерево, прислонившись к стволу спиной, стянув перчатки и бросив их в листву.

– Может, уйдем дальше, сэр Роджер? – боязливо спросил сержант. – Не исключено, что наше появление на дороге видели из крепости. А вы сильно рисковали, разглядывая французов. Нервы у вас железные, как кольчуга.

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Это вы хорошо сказали, – одобрительно заметил Гроус. – Только вот что делать дальше?

Альберт не ответил, взял из рук Томаса флягу с вином, хорошо прихлебнул и начал размышлять. Выходит, так называемый Мост Зеленого Креста уже не перейти. Хотя, если завтра Дю Геклен уйдет на Брессюир, то можно попытаться пройти следом. Но это уже совсем опасно. Сведения о смерти Гийома де Ренкура могли дойти до этих мест. Опять же, возможно, нужна подтверждающая грамота – этого Альберт не знал.

– Давайте-ка здесь поужинаем и ляжем спать. Солдаты не сунутся в лес на ночь глядя, когда перед ними открыты ворота города, – сказал историк. – Томас, что там у нас осталось из съестных припасов? Вроде бы я видел приличный кусок солонины. Давай-ка его с горчицей, а? Еще хлеб у нас был. И вино допьем, если осталось. А завтра утром уже и решим, куда направить коней!

Томас улыбнулся и стал отвязывать от седла мешок с провизией, да и Гроус наконец привязал к деревцу коня, которого прежде держал под уздцы, и стал снимать доспехи.

– Что же, согреемся пока вином, – сказал он.

– Вина осталось немного, – покачал головой Томас, проверяя бутыли. – На два привала. Еда пока есть. Завтра надо приготовить утку, которой я свернул шею на заднем дворе таверны. Есть много солонины, а еще полно сушеной трески.

– Удачный поход, – засмеялся Гроус. – И теперь у тебя два коня.

– Ну, сегодняшний вечер показал, что радоваться этому все же рано, – сказал сержант, помогая Альберту снять латы. – Я охотно отдал бы любого из коней, только бы очутиться на нашей земле. Надеюсь, Святой Христофор поможет нам перебраться через проклятую реку… А когда можно надеть накидку с крестом?

– Надень свою накидку, если тебе холодно, – пожал плечами Альберт. – А мне дай флягу с вином. Латы снимем после того, как ты разожжешь костер, а то слишком темно, и я ничего не вижу. Хорошо еще, что гроза прошла стороной.

Сержант достал из-за ремня мешочек с кресалом, кремнем и трутом, а также заранее собранный сухой мох, завернутый в тряпицу, набрал поблизости веток и принялся разводить костер. Гроус ему в помощь срубил топором несколько веток покрупнее, бросил их рядом с местом для костра и устало опустился на землю.

– Уже тяжелы мне такие приключения, – сказал он, грустно глядя на разгорающийся огонь. – Раньше месяц, проведенный в боях и походах, делал меня только сильнее. А тут прошло только три дня, но я уже устал… Даже если вернусь, с двух коней да рыцарских доспехов спокойную старость не обеспечишь… Я возлагал больше надежд на этот поход.

– И какие же такие надежды на этот поход вы возлагали, сэр Ричард? – без интереса спросил Альберт. Его знобило от холода, и очень хотелось есть.

– Я рассчитывал на часть золота, которое вез капитан Минстерворт, – спокойно ответил Гроус. – О нем мало кто знает, но я знаю. Правда, не ясно, где теперь сам Минстерворт и увижу ли я его когда-нибудь. Поэтому и говорю об этом свободно и при вас, и при Томасе.

– Уверяю, сэр, вы можете говорить еще свободнее, – сержант, занятый раздуванием огня, поднял голову, и лицо его заполыхало всеми оттенками алого. – Я буду нем как могила.

– А это теперь не имеет значения, Томас. И я не против, если эту историю послушаешь и ты, если нацедишь мне немного вина в кружку. История так длинна, что боюсь, у меня пересохнет в горле еще на ее середине.

– Да, сэр, сейчас, сэр, – сержант засуетился, роясь в мешке в поисках глиняной кружки и при этом бормоча: – Я тоже уже не тот, сэр, меня тоже эти три дня доконали, и хотелось бы иметь что-нибудь на старость.

– Жадный плут! – рассмеялся Гроус. – Ты прекрасно знаешь, что, продав двух коней, будешь жить безбедно в своей деревне. Другое дело я, благородный человек! Мне будет мало… Родовой замок на это не восстановишь.

– Не отвлекайтесь, сэр Ричард, даже меня вы заинтриговали, – попросил Альберт. – Я уже чувствую, что неучастие Минстерворта в битве и, как следствие, поражение было как-то связано с этим золотом?

– Все в жизни связано. А когда дело касается золота, то, как ни крути, все нити ведут к нему. Но хозяин золота, конечно, командующий Ноллис. Когда он оказался в ловушке между армией маршала и войсками коннетабля, он обратился за помощью к другим английским отрядам на западе Франции. И тогда, уже в ноябре, к нему присоединился тот самый сэр Хью Кэлвли из Сен-Мора, о котором я упоминал. Он в числе прочих околачивался вокруг Сомюра, но тоже не отважился на штурм, заняв лишь укрепленное аббатство западнее города. Я имею в виду Сен-Мор. И вот он из Сен-Мора пришел на помощь Ноллису. А стал бы он идти к старику на помощь, если бы ему не посулили что-то стоящее? А еще, на исходе месяца, Ноллис послал сэра Алана Баксхилла с сотней солдат в направлении Сен-Совера, и уж не иначе как для переговоров с королем Наваррским. Сами понимаете, тоже надо было что-то посулить, и немало. Это я к тому, что у Ноллиса действительно было золото, и у меня даже сложилось впечатление, что он не собирался говорить о нем ни королю, ни принцу. Во всяком случае, в Бордо посланников он не отправлял.

– А где же он смог взять столько золота? – очень тихо, словно их могли подслушивать, спросил сержант и громко сглотнул. – И почему оно оказалось у Минстерворта? Они же всегда ссорились. Говорили, что Минстерворт за глаза называл Ноллиса 'трусливым стариком'…

– Вы меня простите, сэр Роджер, я должен сейчас сказать вам, как одному из капитанов, неприятную правду, – перебил Гроус любопытного сержанта. – Рыцарская честь не позволяет мне более лукавить с человеком, который так долго сражался со мной рядом. Во-первых, Ноллис захватил из Англии достаточно своих денег. Поговаривали, что он собирался нанять к весне германцев, чтобы овладеть всей Францией. Во-вторых, он захватил из Англии пленников-французов, рассчитывая получить за них выкуп прямо здесь, и получил его. В-третьих, он ушел из-под Парижа не просто так, а взяв у французского короля солидные отступные. И не только за Париж, а, похоже, и за Реймс, из-под которого он убрался, едва начав осаду. Ну и наконец, ему просто везло с добычей. Замки, которые он брал, принесли немало золота. Все вместе привело к тому, что в конце осени у него было накоплено столько, что оставаться в разграбленном центре Франции уже не имело смысла. Особенно, если учесть угрозу с севера и с юга. А тут еще капитаны, которым досталось слишком мало, не захотели уходить, потому что они недостаточно нажили. Им хотелось драки с французами. А Ноллис прямо сказал: деритесь, если вам так хочется, а я ухожу.

– Вы поговаривали о какой-то своей доле, сэр Ричард… – напомнил Альберт.

– Так это ведь я был посредником между Ноллисом и французами при получении отступных за Париж, – усмехнулся Гроус. – И это я поддерживал связь между ним и Минстервортом, хотя все думали, что они в ссоре. Ноллису был выгоден бунт капитанов, чтобы у него перед королем было оправдание за уход из Франции. Дескать, как я могу командовать этим сбродом, если у каждого свое на уме. А Минстерворт искусно раздувал среди капитанов недовольство Ноллисом. Он хитер, хоть и молод. Вы еще увидите, единственными, кто останется в живых в этой компании, будут мудрый старик Ноллис и молодой проныра Минстерворт. Однако даже Ноллис не ожидал такого скорого выступления Дю Геклена, и золото в тот момент находилось под опекой Минстерворта в замке Шартр-на-Луаре. Узнав о выдвижении француза, Ноллис решил, что у Минстерворта есть время без помех добраться до замка Дерваль. И, не дожидаясь, направился в свой замок первым. Сами понимаете, довольно тяжело с большой армией идти навстречу Минстерворту лишь для того, чтобы того встретить. У Минстерворта же на тот момент было около трехсот человек, и Ноллис решил, что этого достаточно. Он лишь послал меня с приказом о немедленном выступлении. Я передал приказ, добавил Минстерворту человек двадцать своих людей и на обратном пути заехал в Курсийон, дабы убедить и вас отправиться в Дерваль. С тех пор я ничего не слышал о Минстерворте и не знаю, когда он выступил и по какой дороге он пошел.

'Итак, насколько известно, Минстерворт, как и Ноллис, действительно благополучно достиг Бретани, – начал вспоминать Альберт, протянув озябшие руки к огню. – Оба отсидели зиму в Дервале, потом вернулись в Англию, где обоих судили за провал компании. Оба были разорены, а Минстерворта даже арестовали, и он потом сбежал служить во Францию, где его все-таки нашли и убили. Ноллис же, судя по хроникам, прожил остаток жизни в относительной бедности и продал большую часть владений. В общем, не похоже, чтобы кто-то из них вернулся с золотом. А вот, например, тот же Хью Келвли все-таки умудрился ускользнуть в Пуату, хотя бежал от самого Понвалена. О нем долго ничего не было слышно, но уже в 1375 году он неожиданно стал губернатором порта Кале – важнейшего порта англичан на материке. И стал одним из двух адмиралов английского флота. Это он-то, человек, который безвылазно сидел несколько лет в маленьком аббатстве под Сомюром, довольствуясь грабежом соседних деревень… Можно, конечно, приписать взлет карьеры и простому везению, тем более что ему действительно всегда везло. В 1379 году, после рейда в Бретань, на обратном пути двадцать кораблей попало в шторм. На борту была тысяча человек. Кэлвли тогда стал одним из восьми выживших'.

– И теперь, – продолжал Гроус, – когда выяснилось, что Дю Геклен идет не на запад, а на юг, к Гаскони, я хотел бы отправиться не к крепости Брессюир, а к замку Дерваль. Там должны быть мои деньги. И идти туда, получается, гораздо безопаснее, чем пересекать Луару, тем более что на той стороне уже полно французов. И я поделюсь с вами деньгами, если мы будем пробираться туда вместе.

Сержант посмотрел на Альберта так, как смотрит голодная, но воспитанная собака на хозяина, держащего в руке кусок мяса. Историк заметил этот взгляд, и сказал:

– Я не возражаю, Томас, если ты пойдешь с сэром Ричардом на запад. Но не знаю, идти ли мне с вами. У меня есть хорошее правило: если есть возможность дать ответ утром, я даю его утром… Однако не будем забывать об ужине! И обрати внимание, Томас, костер затухает. Займись этим. Я чертовски голоден, а от вина аппетит еще больше разыгрался.

– Я иногда думаю, – сказал Гроус, отрезая кинжалом большой ломоть солонины, – что шотландцам потому удается действовать так быстро, что они неприхотливее нас в еде. Они не возят за собой обозы, отправляясь в поход. У каждого всадника с собой жестянка, да мешочек с мукой привязан к седлу, и на привале каждый делает себе лепешку и жарит ее на жестянке.

– Вы забываете, что чертовы шотландцы каждый раз гонят с границы стадо быков или овец, и уж тогда им даже лепешки ни к чему, – скептически ответил Томас, подав Гроусу горчицу.

С аппетитом поужинав, Альберт вытянулся на шкуре у костра и, накрывшись другой шкурой, больше ни с кем не разговаривал. Им овладела одна идея, и она теперь занимала его сильнее, чем даже возможность встречи с чернокнижником. Конечно же, Альберта не взволновало обещанное Гроусом золото, тем более что Ноллис с Минстервортом его, скорее всего, профукали, раз сами вернулись в Англию бедными. Однако историка заинтересовал сам факт пропажи золота. Вот оно есть у Минстерворта в Шартре-на-Луаре. И вот Минстерворт в замке Дерваль, а золота у него нет. Притом что в пути его никто не догонял, и по всем сведениям путь этот он прошел без осложнений. Значит, золото осталось где-то между замками Шартр-на-Луаре и Дерваль. Может быть, он спрятал его, опасаясь погони? Или оставил в Шартре-на-Луаре, укрыв в подвалах? Ведь не просто так он потом перебежал на службу к французскому королю. Возможно, он рассчитывал со временем вернуться и достать припрятанное золото, да только вот убили его… Да… Есть над чем подумать. И если сейчас, в прошлом, найти след английских денег, пока он еще не остыл, то в будущем можно было бы это золото и разыскать.

4

В это утро Альберт не разлеживался. Его переполняли мысли, идеи, и после обычных утренних процедур, которые теперь доставляли настоящее удовольствие, он сразу помчался искать Крушаля. Однако антикварного роллс-ройса на площадке перед замком не обнаружилось и лишь Ивет, проходившая мимо с корзиной белья, сообщила, что агент еще рано утром куда-то уехал. Альберт помаялся, дважды обошел вокруг замка и все-таки набрал номер Крушаля.

– Месье Крушаль, мне очень надо с вами поговорить, – возбужденно заговорил в трубку историк, едва услышав равнодушный, с хрипотцой голос. – Вот вы говорили, что Дю Геклен будет преследовать Ноллиса и Минстерворта по пути в Бретань. Так ведь это не так! Я сам видел, как армия Дю Геклена переходила мост в Сомюре!

– Простите, Альберт, мне сейчас не очень удобно говорить…

– Но все равно, значит, вы ошиблись? – не отставал историк.

– Я не говорил, что он лично преследовал… Минстерворта догонял Оливье де Клиссон. Под его началом было пятьсот человек. У вас есть, что почитать. Читайте же, наконец, внимательнее… Я буду к обеду, тогда и поговорим, – закончил разговор Крушаль, и связь прервалась.

Оливье де Клиссон… Надо почитать про него. Уж не он ли завладел золотом Ноллиса, отпустив за это Минстерворта?

Альберт схватил планшет, добрался до каминного зала, где лучше всего брал интернет, и долго просматривал поисковики, прежде чем наткнулся на весьма занимательную информацию. Оказывается, всего за три года до понваленских событий 'мясник' Клиссон воевал в Испании на стороне англичан под командованием самого Черного Принца… И как раз против Дю Геклена, пытавшегося в то время свергнуть кастильского короля Педро Жестокого. Сам же Бертран Дю Геклен попал тогда к англичанам в плен, а Клиссон в той битве потерял глаз. Но уже в 1370 году Клиссон стал соратником своего давнего противника, и 23 октября в Понторсоне они с Дю Гекленом поклялись в вечной дружбе и выпили чашу вина, смешав в ней свою кровь… Потом они вместе разбили англичан под Понваленом, и да, именно Дю Геклен пошел через Луару к Брессюиру, а вовсе не маршал Сансер, как вначале казалось Альберту. Клиссона же коннетабль отправил вслед за Минстервортом, но догнать англичанина тому не удалось…

Альберт задумался. Никаких сведений о золоте английской армии даже не проскальзывает. Наоборот, вся изученная информация сводится к тому, что поход был для англичан крайне неудачным и уж совсем невыгодным. Но если правда то, что говорил Гроус, и если сколько-нибудь верны хроники летописцев, значит, золото взял или кто-то, для кого оно не предназначалось, например, слишком удачливый Кэлвли, или же кто-то из французов, например, тот же Клиссон. Если же его спрятал по пути Минстерворт, то оно, возможно, до сих пор лежит в неизвестном тайнике.

Отказавшись от завтрака, историк отправился гулять по парковой аллее к воротам, но хруст гравия под ногами резал слух, отвлекал, и Альберт сошел на газон, только что подстриженный, и потому особенно остро пахнущий. Однако мысленно Альберт уже бродил в тех местах, где трава по-зимнему выцвела, а деревья облетели, и представлялись ему теперь три возможные дороги. Первая и самая опасная – продолжить путь до Брессюира, воспользовавшись тем, что Дю Геклен не остановится у этого города, а пойдет дальше. Надо будет попасть в крепость и каким-то образом разыскать этого монаха-чернокнижника Стефана. Второй путь – отправиться с Гроусом в замок Дерваль в надежде что-нибудь выведать о золоте. Выбрав этот вариант, Альберт рисковал пересечься с одноглазым 'мясником'. К тому же трудно было даже представить себе, каким образом можно разузнать у Минстерворта о золоте. За один только наводящий вопрос можно было лишиться головы. Ну, а третий путь был на первый взгляд самый безопасный – просто вернуться в Курсийон и узнать, не воротился ли с французами хозяин и не проходил ли Минстерворт мимо замка, выйдя из Шартра-на-Луаре догонять Ноллиса.

Решение свое Альберт отложил до разговора с Крушалем. По всему выходило, что дорога на Курсийон ближе и проще, но интуитивно он чувствовал, что надо все-таки в Брессюир. 'А не поехать ли мне туда прямо сейчас? – вдруг спросил себя Альберт. – Ведь могу же я покинуть эту башню, в конце концов! И кто знает, если завтра я проснусь там в настоящем, то не проснусь ли я там и в прошлом? Сколько можно бродить вокруг этого замка? Все равно состояние мое сейчас такое, что я не могу внимательно изучать документы'.

Однако агента все не было, и это несколько умерило пыл историка, неожиданно загоревшегося идеей поездки. Тогда он решил, что непременно отправится в этот неблизкий город на днях, если не произойдет ничего страшного. А правильнее сказать – ничего особенно страшного.

– Все гуляете?

Альберт быстро обернулся и увидел управляющего. 'И что за привычка прятаться за деревьями!' – недовольно подумал историк.

– Да, гуляю, – раздраженно ответил он и неожиданно для себя грубо добавил: – А вы, что поделываете?

На самом деле он хотел спросить: 'А вы все пьете?', но в последний момент сдержался.

– Крушаль сообщил мне сегодня хорошие новости, и теперь у меня весьма важные дела, – миролюбиво ответил Филипп

– Что же это за новости? – ревниво спросил Альберт.

– Ну нет, я чувствую, ему доставит удовольствие сообщить их вам лично. Он уже в пути.

– Вот как… Ладно, – Альберт озадаченно замолчал, а потом добавил: – Крушаль, кажется, не закрыл тогда комнату хозяина в подземелье… Я уверен, он вам рассказал, да и… Да и вы наверняка знали о ней раньше. Я только хотел спросить: она до сих пор открыта?

– Я не закрывал, – ответил Филипп, всем своим видом показывая, насколько мало его интересуют тайны хозяина.

– Пожалуй, спущусь, посмотрю еще кое-что.

– Да уж спуститесь, посмотрите, – усмехнулся управляющий. – Я вообще несколько удивляюсь вам. Любой историк с радостью заплатил бы, чтобы попасть в такую комнату, а вы еще раздумываете.

– Да, это непростительно, – согласился Альберт и, кивнув на прощание, поспешно направился к лестнице в подземелье. Поспешно, потому что во время беседы с управляющим историка внезапно поразила сногсшибательная мысль. Дело в том, что в прошлом он живет во времена знаменитого Николя Фламеля, одного из самых загадочных людей Средневековья. И ведь в лаборатории он видел это имя на обложках книг, но почему-то сопоставить время жизни алхимика с временем своего пребывания в средневековье Альберту в голову не пришло. Тем не менее, достоверно известно, что в 1370-м году Фламель жил в Париже, пытаясь разгадать тайну философского камня, и в конце концов, по легенде, разгадал ее и стал богатым и бессмертным. А был он обычным бедным писарем, когда однажды ночью перед ним появился ангел, держащий книгу. Ангел возвестил: 'Фламель, взгляни на эту книгу. Сейчас ты ничего не поймешь – ни ты, ни кто-либо другой, но однажды ты увидишь в ней то, чего никто не смог до тебя увидеть'. Фламель протянул руки, но книга исчезла вместе с ангелом, и Николя проснулся. Однако спустя некоторое время Фламель нашел у одного книготорговца привидевшуюся ему необыкновенную книгу и позже написал: 'Тот, кто продал мне эту книгу, и сам не знал истинной ее цены, точно так же, как и я, когда покупал ее… Она попала ко мне в руки всего за два флорина, эта позолоченная старинная и очень большая книга. Она была изготовлена не из пергамента или бумаги, как прочие книги, а, как мне показалось, из тонкой коры дерева. Ее обложка была из мягкой кожи с выгравированными на ней странными письменами и рисунками'.

Так что предстояло подумать, а не к Фламелю ли в Париж отправился Николас, владелец Курсийона и хозяин загадочной лаборатории? Какой там к черту парижский архив! Даже Альберт, не раздумывая, отправился бы посмотреть на одного из самых интересных людей Средневековья, позже обретшего бессмертие! А ведь Николас сам алхимик, последователь, а возможно, и адепт… Так может, он хотел выкрасть эту книгу? Не это ли было истинной целью путешествия во времени? Теперь Альберт совершенно точно знал, что именно надо искать в лаборатории. Наверняка там найдется полная и подробная биография Фламеля, описание проведенных им опытов с трансмутацией металлов и, конечно же, упоминание улицы, на которой алхимик жил в 1370-м году.

Забежав к себе в комнату за пиджаком, а затем на кухню за фонарем, Альберт окунулся в холод подземелья. Спускаться было несколько не по себе, однако поговорка 'если у человека есть цель – ему ничего не страшно' себя оправдывала. Во всяком случае, проходя темным коридором, он не помышлял о возвращении. Не ослабили намерения и два пролета сырой каменной лестницы. Дверь, как и ожидалось, не была заперта. Свет фонаря тускло отразился в пыльных стеклах витрин, и Альберт чуть помешкал у входа, прислушиваясь к тишине. Из узкой бойницы доносилось щебетание птиц. Тогда Альберт шагнул внутрь и включил свет. Ничего не изменилось с прошлого посещения, и так же валялся у стола случайно сброшенный на пол исписанный лист бумаги с отпечатком его собственного ботинка. Альберт поставил фонарь на стол, потер друг о дружку руки, согревая их, и огляделся, вознамерившись внимательнее осмотреть книги на полках шкафов и содержимое стеклянных витрин. Однако прежде чем приступить к 'раскопкам', он вернулся к двери и плотно прикрыл ее: черный проем смущал и заставлял оглядываться.

Вообще-то, Альберт был удивлен местом, выбранным для лаборатории. Ее в принципе можно организовать где угодно, но, во-первых, нужна вода и канализация, а во-вторых, хорошая вентиляция и освещение. Канализация вскоре обнаружилась – белый короб в углу, похожий на холодильник, на поверку оказался мойкой, устроенной над дырой в полу. Верхнюю часть фанерного сооружения занимал бак с водой. Холодильник тоже имелся, совсем маленький. Открыв дверцу, Альберт едва взглянул на банки с реактивами и сразу же закрыл: высвобожденный запах был слишком резким. Все еще моргая слезящимися глазами, историк остановился напротив одной из витрин. За стеклом в относительном порядке были расставлены ступки, чашки, колбы и мензурки, шланги и трубки, аптекарские весы, спиртовка, штативы и многое другое, а на верхней полке между перегонным кубом и термометром лежал запыленный лабораторный журнал. Альберт открыл его и без интереса полистал: он не мог разобрать ни слова. Разве что отметил для себя время проведения опытов. Последние эксперименты датировались прошлым годом.

Книжный шкаф заинтересовал историка гораздо больше. На верхних полках стояли собственно книги, а нижние были заняты сшитыми распечатками, папками и брошюрами. Беглого взгляда по именам авторов было достаточно, чтобы распознать содержимое шкафа: он был заполнен трактатами алхимиков от Средневековья до наших дней. Раритетных обложек не наблюдалось, да и сложно представить, чтобы в такой сырости хранили что-то стоящее. Это были или современные издания, или переплетенные копии старинных книг. Тут был и 'Открытый вход в закрытый дворец Короля' Эйленея Филалета, и 'Малый Алхимический Свод' Альберта Великого, Фулканелли со своими 'Тайнами готических соборов', а также Василий Валентин и его 'Двенадцать ключей философии'. Как заметил Альберт, все известные ему имена средневековых алхимиков и ученых в той или иной степени присутствовали в этом шкафу, но хватало и неизвестных.

Альберт никогда серьезно таких трудов не читал, но за время учебы в университете достаточно хорошо изучил жизнеописания многих знаменитых людей, составивших цвет средневековой науки. А науку в те времена делали в основном люди, так или иначе причастные к алхимии. Безусловно, тема эта его в свое время сильно заинтересовала, что было совсем неудивительно, ибо она была полна тайн и загадок. Однако вчитываясь в старинные трактаты, Альберт понял, что надо или положить на изучение алхимии всю жизнь, или бросить эту затею: любительский подход будет означать лишь напрасно потерянное время. Альберт тогда оставил эту тему и больше к ней не возвращался. Сейчас же ощущение причастности к тайне вновь вернулось к нему, он забыл о времени и с удовольствием окунулся в мир трансмутации металлов, эликсиров вечной жизни и философского камня.

Раскат грома заставил Альберта поднять голову. Бойница потемнела, и в ней посвистывал свежий ветер. Историк отложил собрание аллегорических гравюр без текста 'Matus Liber', встал и с удовольствием потянулся, одновременно зевая. И тут же обмер, потому что услышал в коридоре за плотно закрытой дверью слабый шорох. Судя по хрусту – а каменный пол в коридоре устилала цементная и каменная крошка – это был звук шагов. Историк сглотнул, необъяснимый страх сжал сердце, он на цыпочках подбежал к двери и тихонько задвинул щеколду. И замер у двери, сжав кулаки и чувствуя, как увлажняются ладони. Да и не только ладони – несмотря на холод, от виска к скуле скатилась капля пота.

Шаги замерли за дверью, ручка дрогнула и повернулась.

– Кто там? – сипло спросил Альберт.

– Это я, Анри Крушаль, – донесся знакомый голос. – Филипп мне сказал, что вы спустились в лабораторию. Решил вас проведать.

Альберт облегченно вздохнул, ему тут же стало стыдно за свой страх, и он поспешно отпер дверь.

– Вот, в ожидании вашего возвращения решил почитать алхимиков.

– Что-то конкретное ищете? – спросил Крушаль, заходя в комнату и щурясь от яркого света ламп.

– Пришел в комнату посмотреть, что здесь есть о Николя Фламеле – он ведь теперь мой современник – но до него пока не добрался. Пока изучил содержимое лишь одного шкафа.

Крушаль погасил фонарь и указал им на стол.

– Там я прошлый раз видел папку с материалами о Фламеле.

– Да вы просто фокусник! – воскликнул Альберт. – Как будто заранее знаете, что я спрошу.

– Николас им очень интересовался, – сухо ответил агент. Он выглядел рассеянным и отшучиваться явно не собирался.

– Я возьму эти материалы к себе в башню почитать перед сном? – спросил Альберт, действительно обнаружив на краю столешницы в стопке бумаг белую захватанную папку, на которой красным маркером было жирно выведено: 'Николя Фламель'.

– Я, кажется, сразу вам дал понять, что не буду возражать, – ответил агент и устало добавил: – Если вы здесь закончили, пойдемте наверх. Уже четвертый час, а я еще не обедал.

– Хорошо, – согласился Альберт. – А я и про завтрак забыл, и про обед… Хотел с вами поделиться приключениями прошлой ночи, а точнее дня, но эти книги немного потеснили мои мысли, и теперь мне надо немного собраться.

– За обедом и соберетесь, – не стал настаивать Крушаль и погасил свет в комнате.

Они вышли, агент запер дверь и убрал ключи в карман плаща.

– А почему Николас сделал лабораторию в таком неудобном месте? – спросил Альберт. – Казалось бы, весь замок в распоряжении. А здесь так сыро, даже книги жалко.

– Видите ли, ему казалось, что так он приближается по ощущениям к алхимикам древности.

– Понятно… А снаружи дождь? – спросил историк и вдруг, спохватившись, воскликнул: – Управляющий сказал, что у вас есть для меня новости!

– Гроза, кажется, пройдет стороной… – ответил Крушаль, шаркая подошвами. – Что вы так раскричались? Да, есть новость. Николас стал приходить в себя.

Но гроза не прошла стороной, и вечером Альберт закрылся в своей комнате. Он сонно лежал на кровати, которую каждое утро застилала Ивет, на покрывале, бросив рядом белую папку, и слушал дождь. Потом сел, протянул руку к кружке с остывшим кофе, и после нескольких хороших глотков, послуживших катализатором мыслительного процесса, пришли силы для размышлений о дальнейшем пути.

Кроме новости о владельце Курсийона Крушаль больше ничего интересного не рассказал, а выслушав подробный отчет Альберта о предыдущем дне, ни на чем не настаивал. Хотя нет, агент поинтересовался, чем вызван внезапный интерес историка к Фламелю. Получив же исчерпывающий ответ, посоветовал посетить алхимика. Впрочем, посоветовал как-то равнодушно, словно рекомендовал к посещению известный ресторан. Глаза Крушаля заблестели лишь один раз. Нет, о золоте англичан Альберт решил до поры не рассказывать, но часть повествования, посвященная сомюрскому мосту, была выслушана агентом с интересом. Крушаль даже прикрыл глаза, словно стараясь все это себе представить. Когда же Альберт начал задавать уточняющие вопросы о состоянии здоровья владельца замка, Крушаль ушел от ответа и, сославшись на плохое самочувствие, удалился в свое крыло.

Альберт же еще немного поразмышлял, честно ли скрывать от дяди состояние этого Николаса. Но историка никто не ставил в известность о том, как проходит процедура оформления замка в новую собственность, и он не знал, кто на данный момент является официальным владельцем. Ну так и не надо забивать этим голову, и без того есть о чем подумать. Альберт встрепенулся, стряхивая с себя волну меланхолии, и подтянул к себе папку. Уже на первой странице он увидел сделанную зеленым фломастером надпись: 'Париж, угол улицы Писарей и улицы Мариво'.

5

– Так что же вы надумали, сэр Роджер? – не выдержал Гроус, покончив с завтраком. – Отправляетесь ли вы со мной в замок Дерваль?

– Пожалуй, нет, – ответил Альберт, молчавший с самого пробуждения. – Но берите Томаса и отправляйтесь сами. Я все-таки попробую добраться до Брессюира.

– Что ж, раз вы так решили… – Гроус, казалось, был несколько озадачен. – Томас, пойдешь со мной?

Глаза сержанта забегали, он открыл было рот, но Альберт опередил его.

– Ступай. Мне ты будешь только мешать со своей рыжей бородой, – сказал Альберт и устало махнул рукой. – Попытаюсь выдать себя за бретонца. Только прежнюю кольчугу одену.

– Если вы хотите отдать мне черные доспехи, чтобы сдержать слово, то… – начал Гроус.

– Нет, сэр Ричард, забирайте их, они мне действительно не нужны. Как я их одену? А вам пригодятся. Что-то мне подсказывает, что Минстерворт не привезет золото Ноллису. И ты, Томас, особо на деньги не рассчитывай, а лучше береги своих лошадей.

Покончив с амуницией, разделили провизию, которой оставалось еще достаточно, и Альберт привязал тощий мешок к седлу второй лошади. В объемную сумку с другой стороны он убрал овчину.

– Прощайте, сэр Роджер, и да поможет вам Бог выбраться отсюда! – напутствовал на прощание Гроус. Они посмотрели друг другу в глаза, и в этот момент каждый решил, что другому судьба сгинуть. Сержант же пробормотал что-то невнятное, означавшее, видимо, что они еще встретятся, и если не на земле, то на небесах.

Альберт еще подумал, что на небесах он, скорее всего, с сержантом точно не встретится, ибо тому самое место в аду, а удаляясь, размышлял, что демократическое устройство общества все-таки в большей степени способствует попаданию в рай.

Минут тридцать понадобилось, чтобы выбраться из леса, и сквозь деревья показалась крепость перед сомюрским мостом. Но, чтобы не показаться подозрительным страже, наверняка наблюдающей за окрестностями, он выехал на дорогу несколько выше по течению и оттуда неспешно направился к воротам. С того момента как Альберт распрощался с товарищами, он был относительно спокоен и только теперь, перед самыми воротами, опять занервничал. Борясь с желанием развернуть коней, Альберт постучал рукоятью шестопера в деревянную калитку в правой створке. В ней тут же открылось небольшое окошко размером с голову, и на историка уставились внимательные выцветшие глаза под кустистыми бровями.

– Бретонский рыцарь Анри де Крушаль, – назвался Альберт первым подвернувшимся именем. – Отстал от Бертрана дю Геклена из-за смерти своего оруженосца и сейчас догоняю свою армию.

Альберт старался произносить слова мягко, избегая английской гортанности. Глаза стражника подобрели, но открывать он не спешил.

– Так ведь Бертран уже покинул город. Причем через эту самую башню и совсем недавно. Чтобы догнать его, вам нет необходимости переправляться через реку, а достаточно следовать по дороге до Сен-Мора.

Такого поворота событий Альберт не ожидал. Все-таки исторические сведения бывают крайне неточны.

– В любом случае мне надо в город, чтобы немного отдохнуть, – сказал он, подумав. – Я ранен, и мне тяжело сегодня двигаться дальше.

Окошко захлопнулось, и за воротами послышалась возня. Вскоре правая створка медленно приоткрылась, но лишь настолько, чтобы всаднику можно было проехать.

Двигаясь мимо привратника, Альберт разглядел поодаль еще одного солдата, выглядывающего из караулки, кивнул и проехал под убранной наверх деревянной решеткой, обитой для прочности металлом. И вот уже копыта его лошадей гулко забарабанили по деревянному настилу, достаточно широкому, чтобы могла проехать телега. Радуясь, что все прошло так хорошо, и заставляя себя не спешить, он добрался до проходной башни-барбакана на отмели – ее ворота были распахнуты, охраны не было – и вступил на следующий пролет. Несколько бредущих навстречу ремесленников, одетых в грязные опаленные одежды, почтительно посторонились, с любопытством разглядывая рыцаря. Судя по посохам с крестами, они были паломниками или изображали из себя таковых. Все-таки паломники обладали неким иммунитетом на этих опасных дорогах, хоть и не прочным. Сейчас же, прознав, что англичан с той стороны реки изгнали, кто-то отправился поклониться святым мощам в какой-нибудь далекий монастырь, а кто-то направился по своим делам, примкнув к группе паломников.

С моста хорошо различались многочисленные хижины справа и слева от городских стен, деревянные лодочки, привязанные между нависающими над рекой скворечниками нужников, темные по зимнему времени огороды. Мост через ров, в стоячей желтоватой воде которого отражались городские стены, был опущен, и Альберт беспрепятственно въехал в надвратную башню. Остановившись под вертикальными бойницами в своде, перемежавшимися со 'смоляными носами', Альберт отделался от стражников все той же нехитрой выдумкой, принятой без возражений, и оказался в городе. Он решил найти гостиницу и отдохнуть до следующего дня в тепле, спокойно размышляя о дальнейшем пути. Весть о том, что Дю Геклен остался на том берегу Луары, была хорошей, но таила в себе какой-то подвох: уж слишком много источников указывало на факт преследования англичан до Брессюира, и много где упоминался факт бойни под закрытыми гарнизоном воротами.

Городок за стенами был небольшим, тесным, застроенным двухэтажными домиками, с ратушей на маленькой площади – единственном месте, выложенном брусчаткой. Поплутав по узким раскисшим улицам, довольно оживленным, Альберт наконец увидел напротив пекарни намалеванную на деревяшке вывеску постоялого двора с изображением жареной курицы. Однако оставлять у коновязи лошадей с вещами было бы неосмотрительно: уж слишком много вокруг шныряло оборванцев. Оглядевшись, историк окликнул мальчишку, сидящего на деревянных ступеньках гостиницы.

– Позови хозяина!

Мальчишка тотчас скрылся внутри, а спустя минуту, на пороге появился дородный черноволосый мужик в рубахе с закатанными рукавами.

– Мне нужна комната на ночь! – сурово сказал Альберт.

– Есть комната, благородный рыцарь, – почтительно склонил голову хозяин. – Еще вчера не было, а сегодня есть.

– И коней моих заведи в стойло, – добавил историк, спешиваясь.

– Конечно, не здесь же их оставлять на радость ворам и разбойникам, – согласился хозяин. – Я сам их отведу, а жена пока проводит вас в комнату.

Он подал какие-то знаки в открытую дверь и принял удила, а историк вошел в прокопченное тепло. Помещение было большим, но если бы не деревянный пол, скорее напоминало бы конюшню. Посетителей Альберт не заметил, лишь хлопотала у камина женщина, видимо, жена хозяина, в длинном грязном фартуке и с кочергой в руке. Оправдывая вывеску, помимо всего прочего присутствовал запах жареной курицы.

– Не желаете с дороги выпить пива? – повернулась к нему женщина.

Альберту очень хотелось пить, и при упоминании пива он даже сглотнул. Сделав знак принести, он уселся на табурет у камина, склонившись к огню, а через минуту уже принял из рук хозяйки большую кружку. Вопреки ожиданию, пиво даже близко не напоминало привычный историку современный напиток. Слишком плотное, даже густое, непрозрачное, оно скорее напоминало квас или брагу. Крепости в нем не чувствовалось и, выцедив наконец эту кружку, особенного опьянения Альберт не почувствовал. Не удивительно, что в некоторых монастырях разрешалось пить пиво даже в пост в неограниченном количестве, подумал он, поднимаясь вслед за хозяйкой на второй этаж. Однако же напала икота, и ободряло лишь то, что средневековое пиво считалось полезным и защищающим от болезней.

Комната была маленькой, с небольшим окном, закрытым ставнями. Судя по запаху, постояльцы справляли нужду прямо в ее углах.

– Подожди! – окликнул Альберт хозяйку. – Помоги снять кольчугу.

Историк сбросил перчатки, снял наручи, наклонился, и хозяйка стащила кольчугу через голову.

– Пусть мне принесут поесть сюда… Хотя нет, здесь слишком воняет, чтобы можно было есть. Я скоро спущусь вниз, пусть приготовят что-нибудь хорошее, – сказал Альберт и недоверчиво посмотрел на хозяйку.

– Вам рыбу или мясо?

– Мясо с чем-нибудь.

– Да, мессир. А вечером я принесу простыни и жаровню, чтобы согреть комнату.

– И еще раздобудь мне чистое нижнее белье и принеси вечером. И пусть после ужина у меня возьмут и постирают гамбезон, а рано утром принесут в комнату. С рассветом я отправлюсь в путь.

– Как прикажете.

Альберт постоял у окна, любуясь внутренним двориком, где копошились в грязи несколько свиней и бегали рыжие куры, потом разлегся на соломенном тюфяке, догадываясь, что ночью будет покусан клопами, но делать было нечего. Много бы дал сейчас Альберт за простой номер в современном отеле. И не надо много звезд, не надо телевизора: Альберт все равно его не смотрел. Достаточно чистой постели, душа, туалета и свежего воздуха. И уж точно без разницы, какой вид из окна, и пусть даже будет шумно. Лишь бы не было ощущения, что ложишься спать в привокзальном сортире.

Примерно через час, после того, как хозяин принес поклажу, Альберт почувствовал, что пора перекусить. Он надел на шею кинжал на шнурке – основной столовый прибор Средневековья – и спустился в харчевню. Зал был уже полон, и на больших гвоздях, забитых в стену, висели линялые куртки, плащи и котомки. Самый разношерстный люд ел и пил, рассевшись на лавках за двумя длинными столами. Хотя больше пил, чем ел – пиво из больших кружек и вино из маленьких, то и дело подливая из кувшинов. Альберт попросил хозяина поставить в углу отдельный стол, и ему тут же собрали его, положив на козлы крышку от бочки. Усевшись на табурет, Альберт налил красного вина из принесенного кувшина в глиняную, в жирных пятнах кружку и отхлебнул немного на пробу. Вино понравилось, и он залпом осушил оставшееся. Стало веселее, но не слишком. Историк вдруг пожалел, что расстался со своими попутчиками, выбранное направление больше не казалось ему правильным, и он еще несколько раз доливал себе вина, пока порядком не захмелел.

Тем временем принесли приличный кусок отварной говядины, жареные бобы с салом и половину пирога с сыром. Альберт ел долго и обстоятельно, за неимением еще не выдуманной вилки ловко орудуя кинжалом и ложкой, и трапеза на время примирила его с непростым положением. Покончив с едой, он откинулся на табурете, прислонился спиной к стене, и стал наблюдать за напивающимся людом. Постепенно прежнее мрачное выражение вернулось на его лицо. Факел, воткнутый в кольцо на стене рядом, потрескивал и чадил, внося смолянистые нотки в общий запах таверны, где кислый дух давно не мытых тел смешивался с дымом от камина, а через открытую дверь кухни несло жареным салом и гарью.

За столами сидело в общей сложности человек двадцать, в основном они орудовали ложками в глиняных мисках, ели кто суп, а кто кашу, и только двоим, видимо, побогаче, хозяйка принесла на больших кусках подсушенного хлеба дымящееся мясо. Однако же и выпивалось немало: взрывы грубого смеха становились все раскатистее.

Входная дверь приоткрылась, впустив поток холодного воздуха, от которого затрепетало пламя факелов, и в таверну вошел монах в черной рясе. Он откинул капюшон, открыв немолодое, красное от холода лицо, и огляделся. Все лавки были заняты. Тогда он внимательно посмотрел на Альберта, подпиравшего локтем щеку, и тихо шепнул что-то хозяину гостиницы. Тот развел руками и молча кивнул на кучу соломы в углу. Помявшись, монах направился было туда, но Альберт окликнул его и жестом пригласил за свой стол, попутно ухватив хозяина за рукав.

– Еще один табурет! – сказал историк, с любопытством разглядывая странника. Возвращаться в комнату не хотелось, а скоротать время с монахом, судя по лицу, не обделенного интеллектом, было бы занятно.

– Садись. Откуда ты? – спросил Альберт. – Выпьешь вина?

– Спасибо, благородный рыцарь. Если вы угостите меня вином и хлебом, я обязательно помолюсь за вас в своем монастыре. Я из аббатства бенедиктинцев недалеко от Тура.

Альберт прикинул, что монах прошел от своего монастыря километров сто, если двигался на запад вдоль реки.

– Неблизкий путь ты проделал пешком… И как тебя зовут?

– Меня зовут Валентин, я богослов и философ. А путь свой я проделал на осле. И надеюсь, этой ночью его не украдут из стойла, и я смогу продолжить намеченный путь, – ответил монах, принимая из рук хозяина кружку с горячим вином.

– Куда держишь путь?

– Хорошо с холода выпить горячего вина с гвоздикой и корицей… – пробормотал Валентин, когда хозяин навис над столом в ожидании заказа. – Подай мне мясную похлебку, если таковая имеется, а если нет, то какой-нибудь каши.

– Принеси-ка ему бобов с салом и сырный пирог, как приносил мне, – добавил Альберт. – Я угощаю.

Валентин прижал губы к кружке и долго пил маленькими жадными глоточками. Блаженно прикрытые глаза застилал душистый парок.

– Три дня прошло с тех пор, как я покинул аббатство, – наконец произнес он уже другим, потеплевшим голосом. – К счастью, ни разбойников, ни англичан на своем пути я не встретил, хвала Господу нашему.

– А куда путь-то держите? – Альберт сам не заметил, как под действием неуловимого обаяния монаха сбросил напускную грубость рыцаря и перешел на 'вы'.

Богослов замешкался, виновато опустил глаза и ответил:

– Мне надо в Брессюир. А скажите, благородный рыцарь, как вы думаете, освободит ли Бертран этот город?

Альберт вздрогнул. Несомненно, само провидение послало ему этого монаха.

– Обязательно, – ответил он. – Но, думаю, не сейчас, а несколько позже. Надо подождать.

– Ждать нельзя… Монах нашего ордена, более того, нашего аббатства, оказался в беде, – лицо богослова болезненно исказилось.

– Вы хотите его спасти? – Альберт зачем-то перешел на шепот.

– Мне надо с ним хотя бы поговорить… Однако если наши рыцари займут город, можно попытаться и спасти. Вы поняли о ком я говорю?

Подошла хозяйка и уставила стол тарелками. Валентин как будто сразу потерял аппетит и ел медленно, а историк откинулся и лихорадочно думал, как воспользоваться ситуацией.

– О чем же вы будете говорить? – осторожно осведомился он. – Или вы хотите его исповедовать? Неделю назад вы не могли знать о французском наступлении.

– Не знал, это верно. Но милостивый Бог не оставляет, когда ему молятся, и кто знает, может, мне удастся спасти Стефана, умнейшего человека, по злому навету упрятанному в темницу. Но рассказать его историю непросто, а смысл моего послания Стефану вряд ли будет вам ясен. Слишком заметно, что вы человек войны, а не науки. Вижу, что вы уже слышали об этом монахе, только ради Бога, не верьте слухам!

– Теперь мой долг рыцаря требует, чтобы я помог вам. Я решил сопровождать вас до Брессюира, чтобы дорогой вы были в безопасности, – развязно сказал Альберт, стараясь казаться еще пьянее. – По обе стороны реки еще много английских солдат, в том числе тех, кто бежит от справедливого возмездия, и таких надо опасаться больше всего.

Монах склонил голову.

– Я буду признателен вам, благородный рыцарь. К сожалению, даже монахи нынче не могут без опаски передвигаться по дорогам. Но я заметил: выговор у вас немного… Вы родом из Нормандии или из Бретани? – глаза священника странно блеснули.

– Да, я бретонец. К тому же пробыл в английском плену три года, пока мои родные собирали выкуп. И действительно немного привязался их выговор. Но уже этой осенью я откликнулся на призыв Дю Геклена и бился с ним рядом, отстав из-за ранения оруженосца. Но я не сомневаюсь, что коннетабль, который сейчас под Сен-Мором, выполнит свой долг перед королем и без меня, я же выполню свой долг перед Богом, проводив вас до крепости Брессюир.

– Я с благодарностью принимаю вашу помощь, – сказал монах, но голову склонил набок, словно не до конца доверяя.

– Вашего ослика можете пока оставить в стойле на попечении хозяина. У меня есть для вас лошадь. Монахам вашего ордена не запрещено передвигаться на лошадях? – Альберт уже перекрикивал шум ссоры, завязывающейся за одним из столов. Он порядком осоловел и не замечал гвалта в таверне.

– Папа Гонорий III разрешил монахам ездить верхом, – последовал ответ.

– Хорошо… Тогда уж предлагаю и переночевать в моей комнате.

– Не откажусь разделить с вами не только пищу, но и кров, – почтительно ответил Валентин.

– А вы расскажете что-нибудь интересное на ночь. Ведь этот Стефан, судя по слухам, – алхимик? Да и вам, наверное, эта наука не чужда? – спросил Альберт, поднимаясь, и остановил пробегающую мимо с кружками жену хозяина: – Мне нужен свет в комнате. Простынь, одеяла или шкуры. А также жаровня. И еще вина.

Они поднялись по скрипучей лестнице, такой крутой, что в доспехах Альберт бы уже свалился, и зашли в комнату. Хозяйка проследовала за ними и поставила на табурет плошку, фитиль которой плавал в каком-то вонючем жире. Уже темнело, Альберт плотно закрыл ставни и оглянулся на стук – зашла какая-то неопрятная девка и накинула на тюфяк серую шершавую простынь, а на кровати сложила одеяла и шкуры, сильно пахнущие бараном. Впрочем, на запахи Альберт уже внимания не обращал: сказывалось вино. Да и вообще нос Уолша был, по-видимому, не такой уж чувствительный, просто Альберт успел привыкнуть к ночевкам на свежем воздухе. Также девица принесла новое белье, подождала, не отворачиваясь, пока Альберт снимет подкольчужник, и забрала его в стирку. Следом появился хозяин, втащив на вытянутых руках треногу с жаровней, и, пожелав спокойного сна, удалился. Завершила череду гостей жена хозяина, она поставила на пол кувшин с вином, две кружки, хитро подмигнула и тоже ушла. А к раскатам хохота и звукам лютни с первого этажа уже примешивался женский визг.

– Брат Валентин, так расскажите мне, невежде, об алхимии, – попросил Альберт, устраиваясь на своей половине большой кровати. – Да уж ложитесь, под разговор, глядишь, и заснуть получится, а то тут такой шум.

– Хорошо, – покладисто ответил богослов. – Так вам о сути алхимии рассказать? Только учтите, даже азы поймет лишь человек с достаточным образованием.

– О, я достаточно образован. Говорите, а я постараюсь понять.

– Не скрою, я увлечен этой наукой – алхимией, – пространно начал отец Валентин, положив голову на подушку и вглядываясь в мрак потолка. – И занимаюсь я этим с ведома нашего аббата, человека очень знающего. Много было у меня странствий по разным землям, городам и замкам, и я беседовал с людьми учеными и мудрецами, хранителями алхимической премудрости. Я поглощал их писания одно за другим, бессменно склоняясь снова и снова над трудами, но сути не нашел. А ведь я изучал алхимические книги двояко, стараясь уразуметь в них и то, что говорит в пользу мужей, их написавших, и то, что говорит против них. Ведь многие, слепо следующие этим книгам ученые, богачи, епископы, каноники и знатоки философии потерпели крах, затратив бездну бесплодных усилий. И все потому, что увлеченные этим искусством, они оказались неспособными вовремя изменить путь. Однако меня не оставляла надежда. Я продолжал безостановочно трудиться. Путешествуя по городам, монастырям и замкам, с благословения аббата нашего, я продолжал наблюдать. Я настойчиво изучал алхимические сочинения и размышления над ними, пока наконец не нашел то, что искал, но не посредством собственных скудных знаний, а посредством Божественного Духа.

– И все же, в чем суть, на ваш взгляд? – опять спросил Альберт, уставившись на жаровню. Красные угли гипнотизировали.

– А суть в том, если вы способны это понять, что золото – металл совершенный, здоровый. Остальные же металлы – это не что иное, как то же золото, но больное в той или иной степени. Например, свинец – это прокаженное золото, – сказал монах и даже приподнялся, опираясь на локоть. Глаза его возбужденно сверкали. – Но для успешного превращения больных металлов в золото необходимо лекарство, известное как философский камень или как эликсир. Только с его помощью возможно вылечить больные металлы, вернув им совершенство золота. Да и не только золото делают с помощью философского камня. Человеческое тело, подверженное старению и болезням, тоже можно излечить.

– Понятно, – сказал Альберт. Его глаза уже закрывались под убаюкивающий голос богослова.

– Не обижайтесь, но не думаю, чтобы вам было действительно понятно. Для этого нужно серьезное образование. Хотите, я лучше вам расскажу истории великих философов, ученых и алхимиков? Их жизненные пути порой очень занимательны. Взять хотя бы историю Раймонда Луллия. Он родился на острове Майорка в знатной и богатой семье и всю юность растратил на любовные приключения. Однажды он воспылал страстью к живущей в Пальме замужней даме из Генуи. Ей же досаждали выходки красавца Раймонда, желавшего доказать ей свою любовь. Тогда она согласилась увидеться с ним наедине и назначила свидание в собственной спальне. Луллий был убежден, что наконец-то покорил ее, однако дама встретила его очень холодно, спросив, не желает ли он полюбоваться грудью, которую неоднократно воспевал в своих стихах. Удивленный Луллий ответил, что у него нет более заветного желания. Тогда молодая женщина, распустив корсаж, показала ему изъеденную болезнью грудь со словами: 'Смотри, Раймонд, смотри, сколь уродливо тело, возбудившее твою страсть. Не лучше ли было тебе возлюбить Иисуса Христа, от которого ты можешь ждать вечной награды?' Луллий был потрясен. Терзаясь стыдом и угрызениями совести, он устремился в исповедальню и поклялся, что отныне посвятит жизнь свою прославлению Господа и обращению неверных в христианство.

– Это его на старости лет забили камнями в Алжире, когда он отважно проповедовал христианство на рыночной площади? – спросил Альберт.

– Да… – глаза Валентина удивленно раскрылись. – Однако редко встретишь рыцаря, который знает имена великих мужей науки.

– Я особенный рыцарь, – сказал Альберт и улыбнулся. – Укрывайтесь одеялами – будем спать. Завтра с рассветом нам надо покинуть гостеприимный Сомюр.

– …помоги мне, Господь, наступающую ночь провести спокойно, чтобы, вставши с убогой постели моей, мог я делать угодное пресвятому имени Твоему во все дни моей жизни и побеждать нападающих на меня врагов телесных и бестелесных… – читал молитву Валентин, устраиваясь поудобнее.

Альберт, который встал, чтобы задуть паклю, подумал, что постель действительно убогая, и врагов много, и хорошо, что дома ему бы такая молитва не подошла. Он вернулся в постель, натянул на себя поверх одеяла еще и шкуру и дотронулся до кольца на груди, про которое даже забыл. Ощупывая пальцами грани бриллианта, он уже сквозь дрему задал последний на этот день вопрос:

– А почему этого монаха Стефана, к которому вы идете, называют Зеркальным Дьяволом?

Валентин вздрогнул.

– Он изучал зеркала, – ответил богослов, чуть помедлив. – Это кое-кому не понравилось.

6

'Париж, угол улицы Писарей и улицы Мариво', – еще раз прочитал Альберт и отложил папку. Так уж повелось, что первый утренний час все удивительное и загадочное его абсолютно не трогало. Все казалось или прозаичным, имеющим реальное объяснение, или попросту шарлатанством. По крайней мере, думать о Николя Фламеле не хотелось совершенно, а вот желание провести день вне замка вспыхнуло с новой силой. Альберту, как историку, очень хотел сейчас сравнить древний Сомюр с современным городом, пока свежи впечатления. Присутствовало к тому же и другое необъяснимое ощущение, наверное, сродни тому, которое испытывает преступник, возвращающийся на место преступления.

Удачно подловив Андре – тот как раз собирался за покупками, – Альберт доехал с ним до станции и успел на проходившую электричку до Тура. В вагоне он не терял времени, читая захваченную в замке книгу о лошадях, – хотелось знать о них больше, это могло пригодиться, ведь Альберт даже не знал, как часто надо кормить коня. Миловидная девушка, сидящая напротив, тоже уткнулась в книгу, и тревожила историка сильным ароматом крема от загара. Этот запах неожиданно разбудил какие-то приятные ассоциации, связанные с морем и отдыхом, потому что запах крема от загара всегда там, где солнце, море и отдых, или там, где горный снег, размазанный по лицу от падения на склоне. Есть запахи, которые у большинства связаны с приятными вещами.

Через полчаса увлекательного чтения, узнав много нового, Альберт прибыл в оживленный Тур. Час до отправления следующего поезда – на Сомюр – был потрачен на осмотр прилегающих к вокзалу улиц. Этот город впечатлил уже самим вокзалом и общей атмосферой. На провинциальный город он был совсем не похож: слишком много людей было на горячих от солнца улицах, в прохладных магазинах и пропахших корицей кафе; слишком торопливы были пешеходы и расторопны продавцы; караваны машин с верблюжьей неспешностью продвигались в пробках, и воздух над капотами дрожал. Совсем не чувствовалось той ленивой меланхолии, которая бросалась в глаза в Ле Мане. Вообще, Альберт давно заметил, что в крупных городах выходные похожи на будние дни, а в маленьких – будни напоминают выходные. Но Тур казался особенным, возможно потому, что в XV веке он стал столицей Франции. Лишь Генрих IV не любил Тур, поэтому и вернул столицу в Париж.

Сойдя с поезда в Сомюре, Альберт взял такси и направился на набережную Мэйо: судя по всему, именно там раньше проходила городская стена. Отсюда уже хорошо был виден замок – он был почти таким же, как в прошлом, из светлого туфа, покоряющий воображение своими сказочными башнями. Но, конечно, постарел. Впрочем, старил его скорее город. Теперь все вокруг было другое, и замок казался если не лишним, то каким-то слишком большим для маленького современного города, словно совестил всю округу: дескать, что же вы, ничего лучше меня, старика, не смогли построить? В прошлом главенствовавший и являвшийся высшей неподсудной силой замок, почти обитель богов, ныне напоминал воина, когда-то могучего, но теперь сидящего в кресле-каталке. Домашним надо работать и не до воспоминаний, и только дети иногда подбегают, устав от своих игр, садятся рядом и просят рассказать что-нибудь о подвигах, осадах и рыцарях.

Конечно, этот замок – в какой-то степени кормилец города, но это совсем не то, что для рыбака море. Скорее, возникают ассоциации с генеральской пенсией, которую этот генерал, в силу скромного образа жизни, раздает многочисленным домочадцам.

Река давно изменила русло, мост уже стал другим, гораздо больше, красивее, да и не единственным. Альберту вздумалось было отыскать то место, где он прятался в кустах, наблюдая за солдатами Дю Геклена, но идти было далеко, да и застроено все давным-давно, ничего уже не найти.

Неожиданно почувствовав себя очень старым, ибо вспоминал события многовековой давности, как вчерашний день, Альберт направился к замку, рассчитывая где-нибудь там и пообедать. Для этого пришлось взбираться на холм по витым улочкам, и на пригорке он нашел небольшое кафе, похожее на павильон, совмещающее в себе блинную и магазин сувениров. Оттуда прекрасно было видно замок и часть города, а также Луару, и, пока готовились блины, он любовался окрестностями и исследовал интернет на предмет информации о Зеркальном Дьяволе. И хоть не нашел ничего интересного, зато блины были съедены во внушительном количестве. Спускаясь обратно с замкового холма, Альберт радовался, что идти теперь надо вниз.

Любопытство было удовлетворено, удалось развеяться, а дорога успокоила нервы. На следующий день был намечен визит в Брессюир.

Возвращался Альберт тем же путем, через Тур, но уже слишком устал и на этот раз покинул вокзал лишь для того, чтобы где-нибудь посидеть в ожидании обратной электрички. Вдруг среди множества лиц мелькнуло одно очень знакомое, и Альберт не отводил взгляда, пока не понял, что это Антон Ольховский, сокурсник по университету. Они успели сдружиться во время археологической практики в Новгороде, по окончании же университета их дорожки разошлись, и Альберт слышал от кого-то, что Ольховский подался в коммерцию.

Антон тоже его узнал, расплылся в улыбке и неспешно, уверенно направился навстречу, издали протягивая широкую короткопалую ладонь. Бывшие сокурсники обменялись рукопожатиями, причем Антон даже приобнял Альберта, покровительственно похлопав по плечу. После нескольких общих фраз было решено выпить по чашке кофе в честь встречи.

– Весь день переговоры, так и город не посмотрю, – важно жаловался Антон, усаживаясь за столик у окна. – Но как все-таки тесен мир! Ты здесь какими судьбами?

– Кое-какие изыскания провожу, с историческими документами работаю, – ответил Альберт и неожиданно почувствовал, что это звучит как-то не солидно.

– И какая же тема?

– Столетняя война.

– И как, удалось погрузиться в атмосферу? – Ольховский подмигнул.

– Удалось… Можно сказать, что я провел много времени в средневековье, – серьезно ответил Альберт.

– Ты всегда много читал… Устал?

– Тяжело, потому что это для меня необычно. А ведь ты, кажется, на средневековье и специализировался? Еще помнишь что-нибудь?

Ольховский улыбнулся так, словно ему напомнили о давнем стыдном увлечении.

– Стараюсь забыть, – ответил он. – Голова всего не вмещает, столько надо по делам не упустить. Какие уж тут Средние Века…

– Я просто хотел обсудить одну тему, раз уж мы встретились…

– Не обижайся, но я далек от этого, – отрезал Антон, протирая салфеткой циферблат Ролекса. – Хотя тебе даже завидую. Сохранить такой интерес к истории, несмотря на все окружающие соблазны… Я вижу, у тебя до сих пор глаза горят, словно тебе жизненно важно точно знать, когда именно взят какой-нибудь норманнский замок.

– К сожалению, это так. Последнюю неделю для меня прошлое не менее важно, чем настоящее. Я действительно погрузился в прошлое очень глубоко, и исследования мои… страшны, – последнее слово вырвалось у Альберта совсем неожиданно.

Ольховский странно посмотрел на приятеля, а потом лицо его несколько раз дрогнуло, как от беззвучного, с трудом сдерживаемого смеха. Однако он не дал воли эмоциям, посерьезнел и сказал:

– Что ты знаешь о страхе, Альберт? Знаешь ли ты, как страшно ждать результатов тендера? Как страшно, если тебя поймают на откате? Или как страшно вложить деньги в доходное, но рискованное дело? Вот это страшно. Что касается твоих страхов, то они не материальны, а потому эфемерны, и в твоем случае, – он особо нажал на слово 'случай', как бы ставя диагноз, – речь идет о сублимации, когда человек пытается повысить собственную значимость за счет собственных же выдумок. Хотя допускаю, что тебе сейчас действительно кажется, что твои исследования, так сказать, страшны.

Ольховский поднял чашку, поморщившись, сделал глоток кофе и снова поглядел на Альберта. Слова больше не шли, воцарилось молчание, и на лице Антона выступило сожаление о сказанной бестактности. Альберт же подумал, что в рассуждениях знакомого есть доля истины. Особенно если учесть, что характер перемещений во времени по-прежнему не ясен. До сих пор нельзя с полной уверенностью утверждать, что все эти перемещения происходят с ним, а не внутри его головы. В конце концов, Крушаль может и подыгрывать Альберту, преследуя какие-то свои цели. Если, конечно, и сам Крушаль не плод воображения.

– Кстати, ты ведь мечтал съездить в Тур. Помню, ты работу писал по этому городу и материалы собирал о строительстве собора Святого Готьена, – рассеяно перевел разговор Альберт. – Очень тебя интересовало, почему он так долго строился – целых три века…

– Это еще что, в Лионе с собор строили с X по XVI век.

– И почему же? – спросил Альберт. – Теперь знаешь?

– Теперь знаю: денег не хватало. То, что соборы строились верой и рвением – это все чушь.

– Как это, верой и рвением?

– Ну, дескать, власть бесплатно поставляла материалы, а трудились на строительстве бесплатные работники либо из подневольных, либо из свободных людей, посвящавших труд Богу. Нет, строительство соборов стоило дорого, баснословно дорого, и это было одним из факторов, который сдерживал развитие экономики наряду с крестовыми походами. Краус написал неплохую работу на эту тему. Она называлась: 'Золото было раствором'.

– А вот скажи, если бы ты оказался в средневековье, тебе хотелось бы стать рыцарем, или все-таки ростовщиком? – спросил Альберт с подвохом.

– Я думаю это очевидно. Конечно, рыцарем, – ответил Ольховский не заметив сарказма. – Надо быть тем, за кем сила. А ростовщичество, если ты забыл, было смертным грехом, запрещенным и Новым и Ветхим Заветом. Даже повышенные цены при торговле в кредит осуждалось как скрытое ростовщичество. Правда, в высоком средневековье ситуация стала меняться, и вот уже ломбардцы открывают ломбарды, а …

– А в 1370-м какая была ситуация?

– О, это уже фирмы и компании, переводные вексели и страхование грузов. По большей части все это шло из Италии, из богатых городов, таких как Венеция. Но вообще, средневековые люди в общей массе не любили деньги.

– То есть?

– Отношение к деньгам было совсем другим. Это сейчас сложно понять, – Антон печально покачал головой, то ли сетуя на недальновидность средневековых людей, то ли жалея, что сейчас все по-другому. – Деньги не имели такого значения, как теперь. Нет, я не беру во внимание королей и кардиналов, я беру простых людей, таких, как ты. Так вот, большинство не только ни разу не держали в руках золотую монету, но даже не видели их в руках других. Те медяки, которые им изредка перепадали – ничего не решали в их жизни. А кроме того, в соответствии с церковной идеологией, быть богатым считалось стыдно. Это сейчас деньги – свобода. А тогда… Какая там свобода, когда все под Богом ходили, что с деньгами, что без…

– А ты сейчас не под Богом ходишь?

– Под Богом, – согласился Антон. – Только этот Бог милосерднее.

– Получается, излишки денег, сверх необходимого, отдавали, чтобы задобрить высшие силы? Церкви на строительство соборов и королям на поддержку крестовых походов.

– Так и было. Люди понимали, как коротка эта жизнь и вместо развития своего дела зачастую оплачивали хорошее место в жизни загробной, вечной. Поэтому, сам понимаешь, средневековая экономика оставляла желать лучшего.

Тут у приятеля зазвонил телефон и он скорбно выслушал какое-то лаконичное распоряжение.

– Увы, мой друг, – засуетился Ольховский, – мне надо бежать, ибо в командировках я себе не принадлежу. У шефа закончились презентационные папки, надо срочно бежать в отель.

Он оставил на столе свою визитку, столбик мелочи за свой кофе и, поспешно попрощавшись, покинул кафе, хлопая тяжелым портфелем по ноге. А через пять минут вышел и Альберт.

Ворота на территорию Курсийона были заперты, и, как в тот первый безобидный день своего появления в замке, Альберт спустился по дороге вдоль ограды и прошел через калитку. Вечер был такой же парной и спокойный. Вот только ночь предстояла опять нешуточная.

Напившись на кухне воды, Альберт вышел на террасу, облокотился на каменный бордюр и задумался, как скоротать вечер. Спускаться в подземелье не хотелось совершенно, запираться в башне было рано, а хотелось просто наслаждаться покоем и теплом. Возникло то особое чувство, когда просыпаешься за полчаса до раннего подъема, смотришь на будильник, а потом сладко лежишь эти полчаса, не давая себе заснуть, потому что если заснешь – полчаса превратятся в несколько секунд.

Блины – еда быстро проходящая, и уже давно хотелось поужинать. Однако его полка в холодильнике была почти пуста. По крайней мере, ничего серьезного приготовить не представлялось возможным, и пришлось наделать бутербродов из остатков сыра и колбасы. Но Альберт ничуть не расстроился. 'Это не страшно, здесь с голоду не умрешь и чумной воды не напьешься', – думал он, улыбаясь и следя, как наполняется прозрачный стакан шипящим лимонадом.

Добирался до башни историк уже в темноте. Крушаль ему за весь вечер так и не попался, а искать встречи не хотелось. Да и сказать было особо нечего, кроме того, что капитан Уолш теперь стал французским рыцарем, что он наконец-то перебрался через Луару и на следующий день, чуть свет, собирается покинуть Сомюр в сопровождении монаха-бенедиктинца.

7

Холодным серым утром на узких улочках Сомюра гулял лишь ветер. Даже нищие куда-то попрятались. Стражи тоже не было видно, и рыцарю с монахом пришлось некоторое время подождать у южных ворот, колотя в запертую дверь караульного помещения. Сонный привратник отказывался понимать, что от него требуется, и лишь серебряная монетка заставила его поспешить. Решетка начала медленно, со скрипом подниматься, и Альберт представил себе, как где-то за стеной недовольные вялые солдаты накручивают канат на деревянный ворот. Прошло еще какое-то время, видимо, наблюдатель со стены как следует нагляделся вдаль, и с массивных деревянных ворот стражники сняли поперечную балку и распахнули ворота, которые будут оставаться открытыми до наступления темноты, до тех пор, пока еще видна простирающаяся перед городом унылая замерзшая местность.

Альберт с Валентином неспешно проехали под аркой и направились через обширное поле с редкими домиками в сторону далекого леса, проступающего из тумана. Вот сейчас, должно быть, они действительно ехали по старой римской дороге. Историк сделал такой вывод из того, что она была очень прямой и почти не делала поворотов. Так старались строить дороги римляне.

Впрочем, Альберта сейчас это мало волновало, потому как он замерз и дрожал. Собственно, он проснулся уже замерзшим и, одеваясь, никак не мог справиться с доспехами, пришлось даже прибегнуть к помощи монаха. Покидая комнату, Альберт мечтал о горячем душе, под которым можно стоять долго-долго, пока не станешь красным и от тела не пойдет пар. Но не получилось даже умыться холодной водой. Одна радость – чистый сухой подкольчужник уже был в комнате на табурете, очевидно принесенный под утро.

Они спустились в полной темноте, рискуя свернуть себе шею на лестнице, а на полу таверны, на месте разобранных столов, вповалку спали путники, а может, просто пьяницы, не добравшиеся до своих домов. Лишь тусклый свет, проникавший сквозь щели в закрытых ставнях, давал возможность ни на кого не наступить. Хозяин уже отпер дверь и дремал тут же, на табурете, опустив косматую голову на грудь, загородив проход, чтобы никто не ушел не заплатив. Альберт рассчитался за постой, и хозяин потопал на конюшню, кашляя и сморкаясь. Взяв с него обещание приглядывать за осликом, попутчики уселись на коней.

Ветер сек дождем. Покинув укрывавшие от пронизывающего ветра улицы, Альберт со всей остротой понял, почему зимой рыцари не воюют. Ведь если бы сейчас ударил мороз, то он в своем железе просто обледенел бы. А ведь во Франции в те времена случались сильнейшие морозы, под тридцать-сорок градусов по Цельсию, если верить хроникам. Впрочем, и сейчас время от времени налетал с порывами ветра колючий царапающий снег, поэтому историк опустил забрало. Однако так сильно пахло мокрым железом и ржавчиной, что разнылись зубы, и Альберт предпочел дождь.

– Что-то вы приуныли, благородный рыцарь, – произнес монах, когда они добрались до лесной дороги. – Рассказать вам какую-нибудь занимательную историю, чтобы скрасить дорогу?

– Да у вас у самого зуб на зуб не попадает.

– Это так кажется. Мы, монахи, привычные к холоду. Это часть послушания и умерщвления плоти. Представьте, каково переписывать в промерзшем скриптории книгу, весь день не вставая с места.

Альберт вспомнил о жалобах, которые оставляли монастырские переписчики на страницах книг:

'Читающий сей труд, не забудь о том, кто переписал его: это был несчастный брат, страдающий от холода'.

– Тогда действительно расскажите что-нибудь, – пробормотал Альберт, отворачиваясь от ветра. Не выдержав, он достал флягу, наполненную утром красным вином из кувшина, и сделал пару глотков. Затем, чихнув, передал флягу монаху.

– Вот это кстати, спасибо, – одобрительно причмокнул брат Валентин. – Только вот что вам рассказать… Хотите, я поведаю вам о деяниях Великого Альберта?

– Я знаю о деяниях Великого Альберта. Конечно, вы добавили бы много нового к тому, что знаю я, но сейчас меня интересуют другие вещи, – ответил Альберт.

– Несомненно, в вашем замке хорошая библиотека. Это редкость. А у нас вот большое аббатство, а книг не более трехсот, – покачал головой Валентин. – Так, а что же рассказать?

– О зеркалах, к примеру.

– Это вам бы со Стефаном поговорить. Он поведал бы про зеркало Соломона… – грустно пробормотал монах, сделал еще глоток и отдал флягу. – Но вам с ним вряд ли удастся поговорить.

– А вы сами не по поводу зеркал к нему идете?

– Нет. Мне нужно другое, – ответил монах и надолго замолчал.

'А ведь я преступно мало изучал вопрос зеркал, – вдруг подумал Альберт. – Когда вернусь… А точнее, если вернусь, отброшу пока всю алхимию и Средние Века и посмотрю, что есть в сети о зеркалах и о времени'.

– Я хорошо знаю лишь истории алхимиков, – вновь заговорил Валентин. – Говорят, у Роджера Бэкона были какие-то загадочные инструменты. И среди них – таинственное вогнутое зеркало. Откуда оно взялось и что собой представляло – я не знаю. Но вроде бы именно оно позволяло Бэкону делать невероятные открытия.

'Тоже вогнутое, как в моей комнате…'

Но больше узнать ничего не удалось. Монах долго рассказывал об устройстве своего монастыря и о том, как живет братия. Видимо, это повествование согревало его душу. Тем временем лес вокруг заставил ветер успокоиться, и только шумели верхушки деревьев. Разговаривать больше не хотелось, но уже по другой причине. За разговором трудно услышать разбойников, и было спокойнее ехать в молчании.

А потом закончился лес, расступилась полями равнина, и только вдалеке из моросящей серости проявилась деревня. Но уже на подъезде к ней почувствовалась какая-то недобрая суета. И, судя по мелькавшим среди мазанок блестящим тарелкам шлемов, это был грабеж и убийство.

Ветер начал доносить отчаянные крики и Альберт посмотрел на Валентина. Монах натянул поводья. Секунду историк раздумывал, а затем яростно пришпорил коня, на ходу доставая боевой цеп. Он понесся галопом, быстро приближаясь, и царящее впереди преступление стало раскрывать перед ним свою чудовищную изнанку. Кровь Альберта закипела. В этот момент он чувствовал в себе самый праведный гнев и желал поступить как настоящий рыцарь, пусть и себе во вред. В прошлой жизни ему частенько приходилось свой гнев сдерживать, но сейчас он был силен, вооружен и имел хорошую возможность заступиться за слабых.

Ворвавшись в деревню, как вихрь, он разбил цепом голову первому попавшемуся солдату, только что зарезавшего крестьянина, и только тогда огляделся. Оглядевшись же, опустил забрало. Десяток легковооруженных англичан хозяйничал в близлежащих дворах, они таскали в реквизированную телегу мешки, и несколько крестьян, попавших им под руку, уже валялись убитыми. К телеге уже было привязано несколько истошно кричавших женщин. Наблюдал за всем всадник, видимо, сержант, и он был единственным, кто был на лошади.

Альберт раскрутил цеп над головой и с размаху опустил железное ядро на голову следующего мародера, тащившего орущую оборванную женщину. Тот повалился, так и не поняв, откуда пришла смерть, но тут рыцаря заметили все остальные. Эти уже все видели, да только сделать ничего не могли своими короткими мечами. Куда им до тяжеловооруженного всадника, чье ядро на цепи, со свистом рассекая воздух, валило их одного за другим. Сержант даже не попытался вступить в схватку и быстро ускакал прочь, пока Альберт гонял по деревне оставшихся солдат. Покончив с последним, тяжело дыша, Альберт спешился, все еще дрожа от возбуждения. Ему больше не было холодно.

Некоторое время на дороге между домами и во дворах никто не появлялся. Лишь плач женщин, все еще привязанных к телеге, да кудахтанье кур нарушали тишину, да трупы напоминали и о бесчинстве и о последовавшей за тем расправе.

– Да благословит вас Бог, благородный рыцарь, – услышал Альберт за спиной голос Валентина, – за то, что спасли этих несчастных. Хорошо, что они не успели больше никого убить. Очевидно, появление англичан стало для крестьян неожиданностью, и они не успели убежать.

– Англичане тоже не ожидали… – донесся сиплый робкий голос из-под телеги, откуда затем выглянул испуганный бородатый мужик.

Из домов потихоньку начал показывать люд. Оглядываясь и прислушиваясь, крестьяне подходили ближе и боязливо окружали путников.

– Не бойтесь больше, – сказал Альберт. – Сюда уже идет Дю Геклен с французской армией, он защитит вас. А нам с братом Валентином нужен приют до утра.

Вперед вырвался деревенский священник и, расталкивая восторженно кричащих мужчин и женщин, схватил под уздцы лошадей.

– У меня лучший дом, вам будет лучше у меня, – перекрикивал он гвалт. – Отдохните у меня, прошу вас!

Альберт пошел за ним, ведя за собой коня, а оглянувшись, увидел, что женщины уже отвязаны, и крестьяне занялись убитыми. Вдруг раздался торжествующий рев – один из солдат оказался не убит, а лишь оглушен, и при попытке снять с него доспехи пришел в себя. Теперь крестьяне совещались, как мучительнее его убить, и уже кто-то побежал за гвоздями.

Священник же привязал коней к изгороди в своем дворе, попросил не беспокоиться за сохранность мешков и завел в свой дом. Испуганная бледная женщина, одетая приличнее остальных, видимо, его жена, тут же стал растапливать очаг. Альберт уже не возражал против дыма – лишь бы было тепло, но до сих пор не понимал, как всю долгую зиму можно вот так дышать дымом каждый день и не угорать. И он даже спросил об этом.

– Так мы же не каждый день топим. Откуда взять столько дров? Только когда очень холодно, – ответил священник.

Тогда Альберт попросил воды, снял перчатки, шлем и умылся.

Над очагом, который находился, как водится, в центре хижины, хозяева подвесили котел и бросили туда двух наспех потрошеных куриц, очевидно, еще теплых, так что Альберту даже не пришлось развязывать мешок с припасами. Спустя час он уже глодал куриную ножку, расспрашивая священника о жизни. Но вскоре слова начали долетать словно издалека: Альберт разомлел от тепла и сытости, глаза закрывались, хотя и рано еще было спать. Сидел он, за неимением мебели, на соломе, толстым слоем устилавшей земляной пол в одном из углов, и начал невольно заваливаться набок, с каждой минутой склоняясь все ниже и ниже, и вот уже подпер кулаком щеку, часто и долго зевая.

Священник это заметил, и после недолгих уговоров Альберт перебрался в семейную кровать, но кольчугу снимать не стал – мало ли что – и сбросил только наручи. Кто знает, сколько здесь еще бродит головорезов, куда ускакал сержант и не придется ли снова браться за цеп. Однако сон на время ушел, и еще долго историк прислушивался к разговору Валентина со священником, который, узнав, что монах – богослов, тут же начал выяснять для себя некоторые двусмысленности в Писании, которые он и сам не понимает, и до паствы донести не может. Валентин охотно отвечал, да так уверенно и обстоятельно, что Альберт совсем успокоился, поверил, что все с ним происходящее в руках Божьих, и наконец заснул.

8

Первым делом Альберт внимательно осмотрел зеркало, стараясь не упустить ни одной мелочи. Вогнуто оно было не сильно, словно сплющенная ванна, середина так совсем плоская, однако едва заметно закручено по спирали. Раньше Альберт не обращал внимания на этот факт, рассуждая: старое и старое, скособочило, что с него взять. А сейчас это отметил и запомнил. Наглядевшись же, побежал с планшетом в каминный зал и вошел в интернет.

О зеркалах было написано много, страшно, но как-то однообразно: все перепечатывали одну и ту же статью, внося в нее лишь некоторые нюансы. В основном говорилось, что зеркала имеют память и способны помнить все, когда-либо отразившееся в них, храня отпечаток энергетики человека или события; некоторые же следы столь ярки, что зеркало способно ретранслировать их в наш мир, и тогда дом может наполниться призраками. Напоследок, как водится, говорилось о гаданиях с зеркалами. История изобретения зеркал тоже повторялась с незначительными вариациями, но, по крайней мере, Альберт узнал, что примерно до 1500-го года они были выпуклыми. Это было связано с технологией производства, когда сделанный стеклодувами шар заполнялся парами свинца и олова, а потом разрезался – только так удавалось удержать на стекле блестящий внутренний слой. Конечно, они были кривыми, как в комнате смеха.

Однако зеркало в башне было гораздо старше первых прямых зеркал, и оно было отнюдь не выпуклым. Уже отчаявшись, Альберт набрел на какой-то затерянный, давно упавший в поиске сайт, на котором прочитал любопытную и по каким-то причинам не растиражированную информацию.

Речь шла о зеркалах как пространственных коридорах для перехода в другие измерения. Сама техника пространственного перехода якобы была известна еще древнеегипетским посвященным. Утверждалось, что человеческое сознание настроено на определенную кодовую волну, поэтому оно видит только земной мир, а после смерти происходит переключение сознания на более короткую волну. Но для путешествия по иным мирам не обязательно покидать физическое тело, а достаточно переключить канал сознания.

Зеркальные же вогнутые плоскости, согласно гипотезе, предложенной неким малоизвестным астрономом, отражают физическое время и подобно линзам могут фокусировать разные виды излучений. В экспериментальной лаборатории якобы было создано особое зеркало – свернутый по часовой стрелке в полтора оборота гибкий зеркальный лист из полированного алюминия. С этим зеркалом проводились многочисленные эксперименты, и люди, помещенные рядом, испытывали самые разнообразные психофизические ощущения. В частности, у них открывались способности к ясновидению, и они могли заглядывать в события прошлого. Согласно теории, внутри зеркального помещения изменялась плотность времени, возможно, это и влияло на обострение сверхчувственного восприятия. Люди, просидевшие у зеркал, начинали ощущать себя участниками давно минувших исторических событий, которые разворачивались перед ними как на экране. Однако механизм взаимодействия зеркал, времени и человеческого сознания экспериментаторам пока не открылся, и неизвестно, переносились ли испытуемые в реальные события прошлого, или это был отблеск этих событий, так называемый хрономираж.

'Да уж, – подумал Альберт, – действительно порой трудно понять, был ли я во сне, или видел все в действительности'.

Потом Альберт с большим интересом прочитал, что такие зеркала известны с древних времен, что их изготавливали для магических целей и что использовали вогнутые зеркала прорицатели. Так называемое Зеркало Соломона, по преданию, тоже было из слегка вогнутой полированной стали.

Тут Альберт не мог не вспомнить слова брата Валентина о загадочном зеркале Роджера Бэкона.

Заканчивалась же статья утверждением, что время обладает плотностью, и эту плотность можно усиливать, 'фокусируя' время с помощью вогнутых зеркал.

Дочитав, Альберт уже смутно догадывался, с чем имеет дело. Вот только не понятно было, что с этим знанием делать. Ведь никаких практических советов путешественникам во времени статья не давала. Историк устало протер глаза – надо было собираться в Брессюир. И в то же время не давала покоя мысль, что этот день целесообразнее потратить на изучение свойств зеркал. И гораздо полезнее будет спуститься в лабораторию и полистать старинные книги, посвященные оптике: следовало подготовиться к встрече с Зеркальным Дьяволом. Наверняка это всего лишь ученый, преследуемый инквизицией за необыкновенные открытия. Но чтобы понять его слова, надо почитать трактаты по оптике, известные к 1370 году, чтобы иметь представление о взгляде на этот предмет в то далекое время. Итак, решено было отложить Брессюир на следующий день, сейчас же спуститься в подземелье. Однако во дворе историк увидел агента.

– Скажите, месье Крушаль, а действительно ваш друг убирал зеркало из своей комнаты и все равно просыпался в прошлом?

– Как видите, зеркало в вашей комнате, а он все еще… Впрочем, врачи намекнули, что через пару дней я смогу с ним поговорить.

– Значит, он вышел из комы?

– Все еще очень плох, – уклончиво сказал Крушаль и покачал головой. – Сами понимаете, это была почти смерть… Ну, а у вас как дела? Смотрю: держитесь хорошо. Я и не думал, что в таких сложных условиях вы так долго протянете.

– Да вроде держусь пока, слава богу. Тело-то не мое. В своем бы я точно через пару дней загнулся с непривычки, – сказал Альберт и зачем-то помял себе бицепс.

– И где вы там сейчас?

Тут Альберт не выдержал и подробно рассказал о приключениях последних дней. Особое внимание он уделил спасению жителей деревни и рассказывал это, не скрывая гордости.

– Напрасно вы ввязываетесь в их дела, – не разделил восторгов Крушаль. – Это их мир, а вы со своими мерками.

– Во-первых, я подходил к этому с рыцарскими мерками того времени, а во-вторых, я спас людей. Да и как по-другому?

– Да хватит вам. Вы убили таких же крестьян, каких и спасали. Или вы думаете, этих английских лучников на Марсе набирали? Обычное мужичье, которому дали возможность пограбить. А одень жителей спасенной деревни в кольчуги, раздай топоры да отправь в Англию, так они тоже будут грабить, убивать и насиловать. А вся эта рыцарская честь и благородство – так это лишь между людьми своего сословия. Крестьян же за людей рыцари никогда не считали, и благородство на них не распространялось. И на захваченных землях, и на своих.

– И что, мне надо было проехать мимо?

– Вы в Курсийон обратно не собираетесь? – устало перевел разговор Крушаль.

– Собираюсь. Но сначала поговорю с монахом, запертым в крепости.

– Давайте уж, возвращайтесь. Чувствую, что Николас уже рядом с Курсийоном, раз он начал приходить в сознание. А с монахом потеряете в лучшем случае – время, в худшем случае – жизнь.

– Сомнительна мне ваша теория. Вон я как далеко, а в кому не впал. И Николас подождет. Наверное, я вернусь как раз к тому времени, когда он начнет говорить, – сказал Альберт и вдруг ехидно улыбнулся: – В Париж-то мне больше не надо, в тот архив?

– Посмотрим. Чем-нибудь еще могу быть полезен?

Альберт задумался и вспомнил, что надо бы подкупить продуктов.

– Мне бы в магазин, да вот Андре найти не могу.

– Берите в холодильнике все, что вам захочется. Завтракайте, а точнее, уже обедайте, и не стесняйтесь. А потом напишите список, что вам нужно, и оставьте его на кухне – Андре все купит, – сказал Крушаль и неожиданно тихо добавил: – А вы не боитесь, что в результате ваших действий произойдет так называемый 'эффект бабочки'? Не боитесь изменить будущее?

– Полагаю, все, что со мной там происходит, уже произошло в прошлом и учтено будущим, – пожал плечами Альберт. – Это человек в своих расчетах может делать ошибки, не учитывать различные факторы. А вселенский разум учитывает все и ошибок не делает. Раз я там, значит, есть такая формула в физике вселенной, что это возможно и не нарушает гармонии.

– Значит, если вы спрячете в прошлом мешок с золотом, то сможете вырыть его сейчас?

– Верно… – насторожился Альберт. – Я уже думал об этом. Только, кроме горсти монет из кошеля Уолша, мне прятать пока нечего.

– Пока нечего?

– Не придирайтесь к словам. К тому же, ваш Николас, наверное, уже поэкспериментировал с такими заначками. Думаю, он рассказал, возможно такое или нет.

– А вы сами-то не догадались попробовать?

– Нет. Я же путешествую. Не забывайте, что я не в Курсийоне.

– Ладно, Альберт, не принимайте мои слова близко к сердцу, я же смеюсь… Если что, я буду у себя в комнате.

– А где находится ваша комната?

– С той стороны, – Крушаль показал тростью на второй этаж нового крыла. – А эти окна, что во двор – окна Филиппа.

– А где была комната владельца замка? – поинтересовался Альберт.

– Тоже на втором, ее окна выходят на террасу, где мы обедаем, – ответил Крушаль, немного помявшись, словно это было непросто вспомнить.

– Заглянем туда как-нибудь?

– Зачем? Да и прав мы не имеем, – Крушаль посмотрел на Альберта с таким осуждением, словно это не он показывал лабораторию.

Когда Крушаль ушел, Альберт в первый раз за все время пребывания в замке задумался, а зачем, собственно, агент здесь живет. Объяснение с оказанием Альберту моральной поддержки как-то не проходило. Да, Крушаль иногда вспыхивал энтузиазмом, но чаще давал понять, причем абсолютно не стесняясь, насколько ему безразлична судьба историка. За этими мыслями Альберт нашел листок, ручку и мелким почерком записал все необходимые продукты. Потом, наскоро позавтракав яичницей, схватил фонарь с подоконника и поспешил в подземелье.

Калитка на лестницу к неосвещенным нижним ярусам открылась с таким пронзительным визгом, что по спине прошел озноб. Стало не по себе, Альберт настороженно оглянулся, непроизвольно вжимая голову в плечи, и сделал шаг вниз, как вдруг во мраке безмолвно возник черный силуэт. Альберт вскрикнул и отпрянул назад, уронив фонарь, а над ним нависла густая тень. В глаза ударил свет.

– Не надо так пугаться, – раздался голос управляющего. – Я-то могу ходить здесь, не включая фонаря: мне все здесь слишком знакомо.

Альберт встал, успокаиваясь, в ноги пришла запоздалая слабость, и он долго не мог подобрать нужных слов на французском, чтобы хоть что-нибудь ответить.

– Вы собрались в лабораторию? – иронично спросил Филипп, ничуть не смутившись. – Тогда возьмите ключи, а то я ее запер.

Выбитый из колеи, Альберт чуть было не отказался, но все-таки не стал отменять задуманное. Раз уж решил он весь день посвятить изучению зеркал со всех возможных ракурсов, значит, надо спуститься в лабораторию.

– Давайте ключ. И вам повезло, что у меня нет проблем с сердцем, а то бы здесь уже лежал труп, – пробурчал Альберт.

– Скорее, это вам повезло, что у вас нет проблем с сердцем, – усмехнулся управляющий, протягивая связку. – Впрочем, приношу свои извинения за этот неумышленный инцидент.

– Вам следовало меня окликнуть, когда вы увидели свет фонаря!

– Да, но я принял вас за другого человека. А он бы меня не испугался, – сухо ответил Филипп и пошел к выходу наверх.

– Вы подумали, что это Крушаль? – окликнул Альберт уходящего во мрак коридора управляющего.

– Нет, Крушаль слишком стар, чтобы жить на дереве, – загадочно ответил Филипп, и гулко расхохотался.

Озадаченный историк спустился вниз, уже не обращая внимания на мрачный антураж подземелья. Новость о том, что по территории замка может расхаживать кто-то еще, сильно заинтриговала. И это не вызванный извне электрик или слесарь, тогда бы во дворе стояла машина, а некто, кто живет на дереве. Впрочем, это могла быть и метафора, но при случае надо будет расспросить об этом Крушаля или прислугу.

В лаборатории Альберт целенаправленно подошел к книжному шкафу и сконцентрировал внимание на книгах по оптике, игнорируя алхимиков. Итак, на какие же труды может сослаться образованный монах?

Подошли бы сочинения Аль-Хорезми, жившего в IX веке в Багдаде и известного в Европе как Algorithmus. Его именем и был назван термин 'алгоритм'. Но этот ученый был более известен своими математическими трактатами, нежели оптическими, и в шкафу его книг Альберт не обнаружил. Зато здесь были все семь книг фундаментального трактата 'Сокровище оптики' Альхазена, то ли X, то ли XI века, того самого ученого, который первым предложил разумное объяснение оптической иллюзии – огромных размеров луны над горизонтом. Альберт решил, что книга четвертая 'Об отражении от зеркальных поверхностей' будет ему весьма полезна. Захватил он на всякий случай и книгу о зажигательных зеркалах, где, в частности, говорилось об изготовлении параболических зеркал. Завершил небольшую подборку посвященный оптике трактат 'Opus Majus' (Большой труд) Роджера Бэкона.

Естественно, читать все это в сырой холодной комнате не хотелось, и Альберт, сунув под мышку эти три наиболее заинтересовавшие его книги, запер лабораторию. Когда он поднялся, Филиппа во дворе уже не было, агент же садился в свой роллс-ройс. Альберт поспешно подошел к машине, и Крушаль не стал захлопывать дверцу.

– Скажите, а на территории замка живет еще кто-нибудь, кого я не знаю? – спросил Альберт.

– Нет, с чего вы взяли?

– Филипп упомянул кого-то, кто живет на дереве…

– Пьян, должно быть, вот и несет всякую чушь, – зло ответил агент и повернул ключ зажигания.

– А за территорией замка? – громко спросил Альберт на фоне уверенного рокота старинного роллс-ройса.

Но Крушаль с непроницаемым лицом уже тронулся с места и выехал со двора.

– Слишком стар, чтобы жить на дереве… – повторил вслух историк. Он постоял немного, задумчиво проводил взглядом машину, а когда она скрылась за воротами, пошел к качелям на лужайке. До вечера Альберт решил читать, чтобы при встрече понять чернокнижника. Однако через час мысли стали уплывать, и Альбертом овладело тревожное любопытство. Дело в том, что вопрос о комнате Николаса вызвал на лице Крушаля странное смятение чувств, а ведь пожилой агент умел скрывать эмоции – в этом Альберт успел убедиться. И теперь историк гадал, а что, собственно, такого запретного могло быть в комнате владельца? И еще какая-то мысль все время пробегала по самому дну сознания, но ее никак не удавалось ухватить. Естественно, сконцентрироваться на сложных текстах больше не получалось.

Воспоминание о зеркалах из полированного металла навеяло вдруг идею, что комната в башне может являться неким экспериментальным полигоном какой-нибудь игры с сознанием. А что если в башне стоят какие-нибудь излучатели, которые во время сна закачивают в мозг средневековую локацию? А где-нибудь в замке, в одной из комнат, сидят люди в белых лабораторных халатах, и, прильнув к экранам компьютеров, изучают поведение Альберта, отрабатывают технологии… Тут взгляд историка упал на связку, которую он так и не успел возвратить управляющему. Она лежала на качелях среди книг и призывно поблескивала бороздками ключей.

'А ведь в этой связке может быть ключ от комнаты владельца, – осознал Альберт. Что если в комнате Николаса как раз и находится наблюдательный пункт? И те, кто за мной наблюдают, спокойно там обустроились? Ивет носит туда еду…' Альберт встал и нервно прошелся по лужайке. В голове сам собой сформировался рискованный план.

Дело в том, что в замке ложились спать рано. Альберт же удалялся в свою комнату почти сразу после ужина, изредка засиживаясь в каминном зале, чтобы порыскать в просторах интернета. Засыпал он по-разному, бывало, что и после двенадцати, и переселение в прошлое не было связано с каким-то конкретным временем. Экспериментировать же с энергетическими напитками, чтобы не спать всю ночь, он побаивался, опасаясь непредвиденных последствий. Однако до полночи он мог полностью распоряжаться собой, и это было проверено на практике. А что если, думал Альберт, часов в одиннадцать пройти на второй этаж в комнату Николаса прямо из каминного зала, тоже расположенного на втором этаже, но только старого крыла? Это можно сделать, пройдя пару коротких коридоров и несколько смежных комнат. Затем к двери владельца Курсийона можно попробовать подобрать какой-нибудь ключ из связки. Проблема лишь в том, что там же находятся комнаты агента и управляющего. Однако можно запастись легендой и в случае чего сделать вид, что срочно понадобился совет Крушаля.

План был, конечно, неблаговидный, но Альберт ничего не мог поделать со своим все возрастающим любопытством. Решив, что будет действовать по обстоятельствам, он взглянул на солнце – оно уже садилось, и, собрав книжки, направился читать в каминный зал.

На часах было ровно одиннадцать часов, когда Альберт закрыл трактат Роджера Бэкона, который уже давно перестал читать, следя лишь за временем. Единственный доступный ему фонарь, находившийся на кухне, включался и выключался с громким щелчком и давал слишком яркий свет. Поэтому он решил зажечь свечу, которая и светила скромнее, и ее можно было тихо задуть в случае опасности. Даже лучше затушить пальцами, чтобы фитиль не давал дыма. Еще Альберт долго ломал голову, как избежать звяканья ключей при подборе нужного к замку комнаты Николаса. Он даже позавидовал древнеегипетским взломщикам, ибо в то время существовали деревянные ключи. Как раз один из таких был найден в гробнице фараона Рамзеса II. В итоге историк прилепил к ключам шарики из расплавленного воска. Связка стала значительно тише. Альберт зажал ее в левой руке, в правую же взял подсвечник, проверил зажигалку в кармане и направился в новое крыло.

Успокаивая разогнавшееся сердце тем, что оправдается, даже пойманный с поличным, историк пробирался мрачными комнатами, полосатыми от ртутного света фонарей со двора, стараясь не споткнуться на многочисленных ступеньках. Все казалось иным, чем днем, все было неузнаваемо. Свеча пока была лишней, чтобы случайно не привлечь внимание, ибо окно управляющего выходило во двор. Однако в полной тишине двери скрипели так, что Альберт, обливаясь холодным потом, каждый раз хотел оставить свою затею.

Но вот он вышел на второй этаж нового крыла, вниз уходила, закругляясь, лестница, а от небольшой площадки с перилами тянулся слепой коридор с дверьми в спальни. Стало совсем темно, и тут уже Альберт зажег свечу. Стены коридора покрылись желтыми бликами. Где-то тихо вещал телевизор. Это хорошо, решил Альберт, и высоко поднял подсвечник, освещающий многочисленные гобелены на стенах. Вот только дверей на северную сторону было две, и Альберт подумал, что комнату Николаса закрывает ближняя дверь, раз ее окно выходит на террасу. Историк прижался к двери ухом. Тихо. Тогда он потрогал пальцем язычок замка, чтобы определиться с размером ключа, и нащупал один из тех, что должен соответствовать. Не подошел. Второй тоже. А вот третий ключ мягко щелкнул. Альберт взял связку под мышку, тихонько отворил дверь, сразу почувствовав устоявшийся запах душистого трубочного табака, и зашел внутрь, также осторожно прикрыв дверь за собой. С минуту он стоял, успокаиваясь и разглядывая комнату. Стол, шкаф и длинный комод были массивного темного дерева, а затертый диван продавлен в излюбленном хозяином месте. На картинах в золоченых тяжелых рамах преобладали черные и красные цвета. Это был кабинет, открытая же внутренняя дверь с левой стороны вела в спальню, и было видно спинку кровати. Альберт сделал шаг вперед и тут же услышал стук в дверь.

Только задув свечу, он понял, что стучали из коридора в дверь напротив. Послышался щелчок и слабый скрип. Фон телевизора усилился.

– А, это вы… – послышался сонный голос Филиппа.

– Кто же еще… Зашел пожелать спокойной ночи, – раздался голос Крушаля. – И удачи завтра.

– Спасибо. Да, завтра будет непростой день. Завтра он должен вернуться…

– Надеюсь, не с пустыми руками. Не вздумайте только его бояться – вы слишком много сделали в его отсутствие.

– Я знаю, он должен быть доволен. И не его я боюсь, а того, что он вернется с пустыми руками… Я так устал ждать, Анри… – голос управляющего зазвучал непривычно жалобно. – Надеюсь, мальчишка больше не понадобится. Кстати, он ведь не отдал связку.

– Он читает в старом крыле. Завтра заберу.

– Это хорошо, а то мало ли…

– Не беспокойтесь. И… засыпайте спокойно. Уверен, завтра вы наконец получите ключ. Пора уже закончиться кошмару.

В коридоре сначала захлопнулась одна дверь, затем вторая. Альберт подождал минут десять, а затем тихонько повернул ручку и высунул голову. Все было тихо. Тогда историк вышел, закрыл замок и осторожно пошел к себе. Было понятно, что в кабинете владельца Курсийона ничего искать не надо, потому что главная информация уже получена: завтра в замок должен прибыть некто важный с ключом, и это каким-то образом связано с Альбертом.

9

Из дома священника Альберта выгнал дым разгорающегося очага, быстро заполнивший всю комнату. Нетерпеливо надев наручи, он покинул хижину вслед за Валентином, проверил поклажу и взобрался на коня, с вечера не расседланного. Самостоятельно седлать коня Альберт еще не умел, на монаха и священника тоже было надежды мало, поэтому ночью лошадь разделила со своим хозяином неудобство – конь спал под седлом, а хозяин в кольчуге.

Альберт планировал быть в Брессюире засветло. Ехали они по главной дороге, а когда она старалась завести в городок или деревню, тогда пускались в объезд. Согласно кабальным для Франции условиям мира, подписанного десять лет назад в Бретиньи, вся Аквитания вместе с Брессюиром отошла английскому королю, и во всех мало-мальски укрепленных населенных пунктах стояли английские гарнизоны.

– Считайте меня теперь английским рыцарем, – сказал Альберт и достал из сумы, притороченной к седлу, спрятанную между одеялами белую накидку с красным английским крестом. К удивлению Валентина, он надел ее, и лишь тогда разъяснил:

– На самом деле, я не француз и не англичанин. Просто мне, как и вам, очень нужно поговорить с Зеркальным Дьяволом. Очень удачно, что наши интересы пересеклись, и теперь я не сомневаюсь, что провидение благоприятствует нам.

– Дай-то Бог… – растерянно ответил ничего не понявший монах.

– Но для всех англичан я теперь сэр Роджер Уолш. Запомните это хорошенько, брат Валентин.

– Хорошо, сэр Роджер, пусть будет так. Но о чем вы хотите поговорить с братом-бенедиктинцем?

– Конечно, о зеркалах. Он может ответить на мои вопросы, – с воодушевлением ответил Альберт. Он чувствовал себя прекрасно. Слова Высоцкого: 'Если в бой ты вступил с подлецом, с палачом, значит нужные книги ты в детстве читал…' – победно вертелись в голове.

– Хотите завладеть каким-нибудь секретом, прежде чем его убьют? – не отставал монах. – Это будет сложно сделать. Хотя, вы меня удивляли не раз, может удивите еще.

После полудня они сделали небольшой привал в укрытой от глаз и ветра лощине, чтобы отдохнуть от изматывающего укачивания. Ехали рысью – темп для коня щадящий, но очень тряский и изматывающий для седоков. Костер разводить не стали, а обедали сыром и хлебом. У крестьян они пополнили запас вина, но Альберт прикладываться к фляге не стал, опасаясь, что его будет клонить в сон, да и вино было премерзкое. Однако спать захотелось и так. Монотонная дорога шла через бесконечные виноградники, черные и словно больные, то тут то там возникали и исчезали деревеньки – небольшие, дворов на семь-восемь, ютящиеся у подножия низких обветренных холмов.

– А каким образом вы хотите попасть к Стефану? – неожиданно спросил Валентин после часа молчания.

Альберт встрепенулся, очнулся от дремы, но ответа не нашел.

– А вы каким?

– Господь подскажет.

– И мне подскажет. Может быть, вместе что-нибудь придумаем. Я так понимаю, у нас есть время до его сожжения?

– Смотря для чего. Чтобы его спасти – маловато. Но задумки кое-какие есть, но до поры о них говорить не буду, чтобы не гневить Господа.

– Главное, чтобы вам удалось потом выбраться из крепости, – сказал Альберт, чьи планы не шли настолько далеко, чтобы спасать монаха. – Впрочем, там видно будет, лишь бы Дю Геклен не спутал карты. Если он решит штурмовать Брессюир, он его возьмет, и тогда мне придется несладко.

– Да, сэр Роджер, вам явно придется несладко. Но раз вы идете на этот риск, значит, разговор со Стефаном того стоит.

– Очень надеюсь. Очень.

Сначала вдалеке показался темный донжон крепости на холме, потом проступили в серой дымке многочисленные башни и собор Нотр-Дам, а затем и вся гигантская городская стена, опоясывающая Брессюир, растянулась перед путниками. Город приближался долго, пока дорога не вывела их к одним из закрытых ворот.

Рыцаря с монахом, конечно, заметили, но городские ворота открывать не спешили, и пришлось даже покричать. Затем через окошечко двери их подробно выспросили. Альберт назвался капитаном Уолшем и рассказал, что потерял всех своих людей, отражая штурм аббатства Ва, а сам чудом избежал пленения. Теперь же он просит пустить его в город для передышки по пути в Бордо. А брат Валентин объявил, что направляется в местный собор с церковным поручением.

Их впустили, сразу же заперев ворота, но Альберта предупредили, что ему надо показаться на глаза губернатору города – Рейно дю Фэйлу. От ворот путники поехали по зажатой стенами улице этого плотно застроенного городка, которая вела на холм с крепостью, но по пути остановились, чтобы перекусить в харчевне. Отведав местного пива и жареной колбасы, они не стали рассиживаться и направились к открытым воротам крепости. Там их уже никто ни о чем не спрашивал. Спешившись в просторном дворе, они оставили лошадей у коновязи перед массивным безыскусным донжоном, и Альберт попросил стражников, охранявших вход, объявить о нем губернатору. Валентин ничего не говорил, но всем своим видом показывал, что они вместе, и пока примостился на каменной скамье, предназначенной для облегчения посадки на лошадь.

Однако лицо Валентина вдруг разительным образом изменилось. Он побледнел, а глаза было невозможно поймать.

– Смотрю, вы нуждаетесь в отдыхе, брат Валентин, – сказал Альберт, отвернувшись, и рассеянно разглядывая обыденно сновавших солдат во дворе крепости. – На вас лица нет. А если вы решили задействовать свой план, так хоть поставьте меня в известность.

Наконец вышел оруженосец и направился к Альберту, но Валентин неожиданно вперед выскочил и суетливо запричитал, что у него очень срочное дело к губернатору, что он идет издалека и просит принять его первым, раньше благородного сэра Роджера. Дело, мол, не терпит отлагательств. Оруженосец задумался, переводя взгляд с рыцаря на монаха и обратно, затем кивнул головой и увел брата Валентина за собой. Альберту все это очень не понравилось, а минут через двадцать подошел рыцарь с непроницаемым лицом в сопровождении четырех солдат и сухо выразил готовность отвести и его к Рейно дю Фэйлу.

Пришлось подниматься на третий этаж, где находилась приемная губернатора, и Альберт невольно залюбовался видом из верхней бойницы: вся местность была как на ладони. Однако же сильно настораживал звон доспехов пяти человек сопровождения. Двери были распахнуты. Рейно дю Фэйл, человек лет пятидесяти, в черном камзоле с серебром, стоял у стола в просторной и неуютной комнате, а к стене, спрятавшись среди полотнищ разноцветных флагов, боязливо жался брат Валентин.

Альберт растерянно вышел на середину, не зная, как правильно приветствовать губернатора, но это и не понадобилось. Дюжие латники схватили его под руки, да так, что он не мог и пошевелиться, а сзади подошел рыцарь и вынул из ножен на поясе Альберта кинжал.

– Так объясни мне сейчас, рыцарь, кто же убил английских солдат в деревне – француз или англичанин? – с издевкой спросил губернатор. – Монах мне только что все поведал.

– Вранье! – прохрипел Альберт. Такого поворота событий он точно не ожидал.

– Я, может быть, и не поверил бы ему, – Фэйл кивнул в сторону монаха, – да у меня есть еще свидетели. А посему мне даже разбираться неинтересно, почему ты так поступил. Рыцарь, который запятнал себя ложью, не достоин носить не только золотые шпоры, но и голову. Я не буду разбираться, англичанин ты или только выдаешь себя за него. Послезавтра на рассвете тебя казнят, – с этими словами губернатор отвернулся и подошел к окну. – Однако будет тебе небольшая уступка. Монах сказал, что ты пришел сюда, чтобы поговорить с Зеркальным Дьяволом. У тебя будет с ним встреча. Вы будете ждать казни вместе, в одной темнице. Так попросил брат Валентин, а коли он оказал мне услугу, то и я не буду глух к его просьбе. Монахи тоже бывают весьма изощренны в вопросах наказания, а у отцов-инквизиторов даже есть чему поучиться. Поблагодари же его.

– Мерзавец! – крикнул Альберт. – А еще вино мое пил и про алхимиков так складно рассказывал! Какой ты после этого алхимик, жалкий предатель!

– Алхимик? – заинтересовался губернатор. – Мне интересно будет пообщаться с настоящим алхимиком.

– Я лишь разбираюсь в житиях великих алхимиков и их книгах, не более, – тихо ответил отец Валентин, не поднимая глаз.

– Это уже не так интересно, но я уверен: и о превращении металлов ты что-нибудь да расскажешь, – произнес губернатор елейно и, повысив голос, приказал солдатам: – А этого в темницу к чернокнижнику!

Альберт смутно помнил, как его вели вниз, а потом через двор, как стаскивали с него доспехи и в одном подкольчужнике, босого волокли в подземелье. Пришел в себя он только в узилище, когда от ледяного каменного пола начало сводить ступни. Тогда Альберт сделал несколько шагов в темноте, почувствовал под ногами солому и встал на нее. 'Так можно и почки застудить', – подумал он и сам себе усмехнулся, вспомнив пословицу: 'Снявши голову, по волосам не плачут'. Однако радовало, что кольца, спрятанного на груди под гамбезоном, не нашли. Кто знает, может, удастся подкупить тюремщика.

– Есть здесь кто-нибудь? – спохватился историк.

Ответом ему был глухой стон из угла.

– Монах? Стефан? – переспросил Альберт, пытаясь привыкнуть к темноте, которая была столь всеобъемлюща и глубока, что только синие круги плыли перед глазами.

Из угла донесся кашель, а затем слабый равнодушный голос:

– Я Стефан-бенедиктинец, а ты кто?

– А я рыцарь, – ответил Альберт, переминаясь с ноги на ногу. Ужасно хотелось разглядеть человека, ради которого он проделал опасный путь, закончившийся таким позорным провалом.

– Француз? – уточнил из тьмы монах, слегка шепелявя.

– Не то чтобы француз, но и не англичанин, – ответил Альберт. – На самом деле я приехал в крепость встретиться с вами, чтобы поговорить о зеркалах. И так получилось, что тоже попал за решетку… Вы удивлены? – снова спросил Альберт, не услышав ничего в ответ.

– Меня уже нельзя удивить, – тихо-тихо, так, что историк едва слышал, ответил монах. – Боль убила во мне способность удивляться… И меньше всего я желаю говорить о зеркалах…

Больше ничего добиться было нельзя: ответом на любой вопрос было лишь сопение. Альберт подумал, что монаха наверняка пытали, и, возможно, лежит он сейчас с перебитыми конечностями, изуродованный и уж точно ничему не удивляется, кроме звериной природы человека. Историк вздохнул. Вероятно, путь этот был проделан зря. Никаких ответов уже не получить. Не пытать же монаха еще и самому.

Альберт нащупал ступней место, где сырой соломы было больше, чуть подгреб ее ногой к стене и сел. Смрад его уже не тревожил. Холод тоже. Лед страха, гораздо более сильный, сковал сердце. Посидев, он лег на бок и поджал ноги. Несколько минут Альберт развлекал себя тем, что закрывал и открывал глаза, не чувствуя никакой разницы, а потом закрыл их окончательно. 'Чем быстрее я засну, тем быстрее проснусь в Курсийоне, – думал он. – А как только проснусь, сразу поеду в Брессюир. Там и останусь ночевать. Может быть, ночь вдали от зеркала поможет, и я здесь не проснусь. Никогда здесь больше не проснусь'.

10

Пожалуй, именно это утро стало самым тягостным из всех, встреченных в башне. Ни о каком завтраке не могло быть и речи, и, настоявшись под теплым душем, Альберт достал предусмотрительно взятую визитку и по телефону заказал такси. Затем, никому ничего не сказав, он покинул башню и в ожидании машины прохаживался перед коваными воротами, глубоко вдыхая утренний воздух, уже немного согретый теплыми лучами солнца.

Не сразу ему удалось собраться с мыслями: слишком ужасно было случившееся прошлой ночью, и теперь Альберт бодрился изо всех сил, уверяя себя, что еще не конец, что смерть там вовсе не означает смерти здесь. 'Случай Николаса еще ничего не доказывает, – рассуждал он, – потому что нет никаких точных сведений. Да и казнь может не состояться: возможно, подойдет Дю Геклен со своим войском и освободит пленников, а может, произойдет еще что-нибудь, отменяющее казнь. Наконец, кто знает, может, смерть в прошлом лишь освободит его от тяжелых путешествий во времени. Вот только придется выдержать затягивание петли на шее и хоть на секунду, но почувствовать, как ломается шея… Альберта передернуло. А ведь, может, и не повесят, а будет иная, изощренная казнь. Губернатор ведь не сказал, какая… Костер? Сколько читал, никогда не мог себе представить этой боли. Так неужели самому придется узнать?

К счастью, подъехавшая вовремя машина отвлекла от холодящих мыслей, не дала возникнуть в голове ужасным картинам, и через пятнадцать минут историк был уже на станции. Как и в прошлый раз, он купил билет до Тура, а в Туре до Брессюира, и едва успел к отбытию поезда. Сидя в одиночестве, Альберт мрачно разглядывал то пейзажи за окном, столь изменившиеся за семь с половиной веков, то собственное насупленное отражение в вагонном стекле. Он только сейчас вспомнил о подслушанном разговоре агента с управляющим – история с темницей на время отодвинула все на второй план. Теперь же Альберт вторично расстроился, уже из-за того, что не увидит человека с загадочным ключом.

Однако сейчас задача была ясна. Не найдя в интернете ничего существенного, касающегося появления Дю Геклена под стенами Брессюира, Альберт хотел порыться в местных букинистических лавках. Опыт историка подсказывал, что когда уже неоткуда взять сведений, их можно найти на месте исследования. Конечно, любой исторический факт, касающийся большого города, будь то Париж, Лондон или Рим, можно разыскать, не выходя из дома. Небольшие же города зачастую требуют посещения.

Появившись в городе, Альберт с помощью таксиста нашел простую гостиницу, бросил там портфель и сразу направился в исторический центр города, где, как правило, и находятся букинистические магазинчики. Ему повезло, и в первой же попавшейся лавке через полчаса возни на пыльных полках он нашел книгу некоего Ледэна, местного историка, изданную в девятнадцатом веке и посвященную истории города, причем издание весьма подробно освещало Средние Века. Книга оказалась по карману, и приободренный историк удовлетворенно сунул ее в пакет. Дальше путь лежал к развалинам так печально знакомой ему крепости.

Это была, несомненно, та же самая крепость, построенная в начале XIV века, которую он видел еще во всей своей зловещей красе. И даже сейчас она внушала уважение своими многочисленными башнями и продуманной линией толстых стен в обвалах камней. Альберт прошел во внутренний двор, пустой, заросший, согретый летним солнцем. Удивительно, но эта крепость походила не на высушенный временем скелет, а, скорее, на хорошо сохранившуюся мумию. Крепость была очень узнаваема.

Альберт не помнил точно, куда его вели тогда, он был в полной прострации, но даже если бы запомнил, это бы не помогло: все было засыпано. И, тем не менее, он ходил вдоль стен до самого вечера, поднимался на башни, где была такая возможность, и с тоской глядел на заходящее солнце.

Вернувшись в отель, он сел в ресторане, сделал заказ и открыл книгу Ледэна. Разыскав нужный ему век, историк прочитал следующее:

'Когда Дю Геклен подошел к Сен-Мору-на-Луаре, укрепленному аббатству, в которое стеклись части разбитой английской армии, то предложил англичанам капитулировать. Англичанами командовал некто Крессонвал и, убоявшись коннетабля, он пообещал капитулировать в течение нескольких дней, обсудив условия с солдатами и жителями. Но это была лишь уловка. Крессонвал не захотел отдавать французам хорошо укрепленную крепость и предал ее огню, сам же, воспользовавшись замешательством, с войсками и жителями отступил к Брессюиру через брод.

От известия о происшедшем гнев Дю Геклена был столь велик, что он поклялся на Троице отомстить Крессонвалу и, несмотря на зиму, бросился в погоню. Когда же Крессонвал вместе со своими людьми, военными и гражданскими, числом около пятисот, появился у ворот Брессюира, они были закрыты, а мосты подняты. Губернатор города взошел на стену и спросил незнакомцев, кто они такие и откуда пришли. Крессонвал объявил, что они англичане из Сен-Мора, что они сожгли крепость, чтобы не оставлять французам, и что Дю Геклен преследует их. Крессонвал также сказал, что губернатор не должен допустить их смерти, потому что они подданные английского короля, и надо дать им приют и защиту. Губернатор, опасаясь гнева принца Уэльского, хотя и с некоторой неуверенностью, согласился открыть ворота сначала для небольшого отряда. Уж слишком хорошо всем был известен Дю Геклен, на редкость изобретательный по части взятия городов.

Однако как только этот первый отряд начал входить в город, с башни раздались крики: 'Предательство! Это идет Бертран! Эти беглецы нас продали!' А на горизонте действительно появились знамена Дю Геклена, Оливье де Клиссона и многих известных рыцарей'.

Альберт на минуту отложил книгу и задумался. Опять этот Оливье де Клиссон! Вроде только разобрался, что он преследовал Минстерворта по дороге в Бретань, и вот тебе, здесь он упоминается под Брессюиром, точно у француза был вертолет. Покачав головой, историк продолжил чтение.

'Увидев приближающихся французов, взбешенные брессюирцы перебили тех немногих англичан, которые успели зайти, заподозрив их в предательстве, а затем, закрыв ворота и подняв мосты, оставили на усмотрение врага несчастный гарнизон Сен-Мора. Зная, что им не простят сожженного аббатства, англичане сражались отчаянно, но силы были неравны, и вскоре почти пятьсот убитых валялось под стенами Брессюира'.

'Теперь понятно, как на самом деле произошло это закрытие ворот перед носом', – подумал Альберт, прихлебывая кофе.

'И тут Бертран дю Геклен, который, наверное, и не думал об осаде Брессюира, и у которого не было другой цели, кроме как догнать и наказать гарнизон Сен-Мора, внезапно решил воспользоваться ситуацией. Он вскочил на коня и подъехал к воротам, вызывая губернатора. Как только тот появился за зубцами стены, коннетабль попросил ключи от крепости, обещая сохранить жизнь, деньги и вещи губернатора и гарнизона. Губернатор ответил отказом, присовокупив несколько оскорблений, и Дю Геклен поклялся всеми святыми, что повесит его на ремне на одной из стен крепости'.

Альберт перестал читать, потому что буквы перед глазами стали расплываться. Он уже знал это свое вечернее состояние, предшествующее переходу в другой мир. И хотя очень хотелось дочитать про то, как Дю Геклен удавит мерзкого губернатора Фэйла на ремне, но надо было возвращаться в номер, чтобы не уснуть прямо здесь, в ресторане, мертвым сном. Однако уже было ясно, что не успеет Дю Геклен взять город до дня казни, ведь стоит он сейчас где-то под Сен-Мором, а коварный Крессонвал только задумал сжечь крепость. И если завтра Альберт не разговорит умирающего монаха, и тот не сообщит что-то такое, меняющее весь расклад, то послезавтра не избежать казни.

ЧАСТЬ III

1

Сквозь отступающий сон Альберт различил лязг засова и скрежет заржавевших петель. Он инстинктивно сжался на соломе, не желая отдавать то жалкое тепло, что скопило его скрюченное тело. Однако кто-то настойчиво потряс за плечо, и пленник из будущего, вздрогнув, поднял голову. Перед его лицом, ослепляя, горела свеча.

– Это я – Валентин, – знакомо зашептал человек в капюшоне и протянул одну из снятых с плеча сумок. – Быстрее одевайтесь. Вот одежда.

Альберт все вспомнил и все понял, не стал терять время на расспросы и, дрожа от холода и возбуждения, принялся облачаться в колючую шерстяную рясу, путаясь в широких рукавах.

– А вот обувь. Одевайтесь, я займусь Стефаном, – брат Валентин поставил подсвечник на пол и с одеждой в руке направился к монаху, раскинувшемуся на соломе в другом углу.

Альберт надел чьи-то разношенные, но еще крепкие сапоги, перепоясал рясу веревкой, найденной в просторной холщевой суме, и тоже подошел к Стефану. С момента пробуждения тот не произнес ни слова, находился в прострации, и лишь глядел по сторонам непонимающими глазами, щурясь от непривычного света.

– Не все так плохо, Стефан, – бормотал брат Валентин. Он уже снял с монаха лохмотья, мельком оглядел щуплое дрожащее тело и теперь надевал ему через голову рясу. – Ты сможешь ходить. Я боялся, что придется тебя нести.

– Я постараюсь, брат Валентин, – прохрипел монах и закашлялся. – Я сейчас встану.

– Да уж, вставай, брат, время дорого. Но с божьей помощью мы отсюда выберемся, – приговаривал Валентин, хлопоча над пленником.

– Зачем было меня сюда прятать? – не удержался от укоризненных слов Альберт, помогая поднять сокамерника. – Разве было не понятно, что я с вами заодно?

– Когда мы стояли во дворе, ожидая аудиенции, на вас внимательно посмотрел один солдат. Я узнал его, – тут лицо Валентина сморщилось, он открыл рот и оглушительно чихнул. Замерев, он некоторое время испуганно прислушивался, а затем продолжил: – Так вот, это был тот самый всадник, успевший покинуть деревню, жителей которой вы так страстно защищали. И он, несомненно, узнал вас и ускорил шаг для того, чтобы донести. Если он это сделает – нас бросят в темницу вместе, решил я. Но если донос пойдет от меня, будет небольшая возможность спасти и вас, и Стефана. Добившись аудиенции, я сумел убедить губернатора шутки ради бросить вас в одну камеру, и заинтересовал его своими познаниями в алхимии. Сильные мира сего не равнодушны к алхимическому золоту и губернатор предложил мне на время остаться в крепости.

– А потом было сонное зелье для стражников, разведенное в вине? – поинтересовался Альберт, кутаясь в рясу.

– Это это долгая история, а нам надо уходить, – оборвал разговор Валентин. – Стефан, ты можешь идти?

– Постараюсь, – мужественно ответил монах. – Надолго меня не хватит, но надежда придаст мне силы на какое-то время.

– На вот, глотни… Все, следуйте за мной.

Брат Валентин вышел в сырой вонючий коридор и двинулся со свечей чуть впереди, прикрывая колеблющийся язычок ладонью, а за ним, обнявшись, ковыляли Альберт со Стефаном. Перед каждым поворотом отец Валентин замирал, прислушиваясь, и тогда замирали и прислушивались к падающим с потолка каплям его спутники. Коридор заканчивался каменной лестницей. Лоснящиеся мокрые ступени освещались редкими факелами.

– Там уже рассвело, – тихо сказал Валентин, поднимая палец к низкому потолку.

– А где спят стражники? Где-то здесь? – шепотом поинтересовался Альберт.

– Если бы стражники находились здесь, их доля была бы не намного лучше арестантской. Нет, они наверху.

– А как мы покинем крепость? – также тихо спросил Альберт, помогая Стефану подниматься по лестнице.

– Крепостные ворота с рассветом открывают настежь, мы возьмем брата-бенедиктинца под руки, как пьяного, и поведем вниз по улице. Только пока не знаю, как покинуть город. Надеюсь на помощь Господа, – шептал Валентин, поднимаясь по лестнице.

Он остановился перед тяжелой наружной дверью, задул свечу, убрал ее в суму и осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл дверь. Во дворе крепости стояла та ранняя утренняя тишина, в которой все звуки особенно хорошо слышны.

– Еще рано выходить. Дождемся, пока прозвонят колокола собора и стража откроет ворота, – прошептал Валентин.

Беглецы прислонились к стене, приготовившись ждать. Минуты текли невыносимо томительно. Стефан уронил голову на грудь, и Альберту приходилось его придерживать, чтобы он не сполз по стенке. Через щель приоткрытой двери было видно, как сумерки медленно, словно туман, рассеиваются, и наконец раздался звон колоколов городского собора.

– Не снимайте куколь, – напомнил Альберту Валентин, открывая дверь. – Помните, что у вас не выстрижена тонзура.

Взявши Стефана под руки, они, как и договаривались, вразвалку пошли к выходу из крепости, где два стражника неохотно налегали на массивные деревянные створки. Занятые воротами, они не обратили внимания на то, откуда вышли монахи, и лишь отпустили несколько скабрезных замечаний, касающихся пьянства монахов. Выйдя же из арки, беглецы не прибавили шагу, а шли так же неспешно, чтобы не вызывать подозрение караульных на башнях.

– Покинуть-то город можно, достаточно дождаться группы паломников или торговцев и вместе с ними выйти за ворота, не привлекая к себе внимания, – шептал Альберт, пока они шли вниз по улице мимо рано встающих разносчиков с тележками.

– Я думаю, нам и так откроют, – тихо ответил Валентин, – только далеко-то мы не уйдем, потому что нас рано или поздно хватятся и пошлют вслед погоню. Надеюсь лишь на то, что святой Христофор приведет к нам доброго человека, который согласится спрятать в своей телеге беглецов.

– Если вы забыли, то денег у меня больше нет, – на всякий случай напомнил Альберт.

– У меня есть. Кстати, в крайнем случае постараемся спрятаться в каком-нибудь доме, пообещав молиться за приютившего нас до конца дней.

– Ну, на это я бы не рассчитывал, – нахмурился Альберт. – Учитывая, с кем мы сцепились…

Мрак на кривой улочке не рассеивался из-за нависавших вторых этажей. Попетляв, она вывела к южным городским воротам, где у харчевни рядом с городской стеной к коновязи было привязано пять-шесть оседланных лошадей. Одна из них, гнедая, несомненно, принадлежащая влиятельному всаднику, была в расшитой золотом красной попоне. Рядом маялся латник, видимо, оставленный охранять поклажу. Альберт чуть замедлился и стал приглядываться. Судя по бодрому виду лошадей, нетерпеливо переступавших с ноги на ногу, дорога им только предстояла. Похоже, это несколько рыцарей со своими оруженосцами отправлялись из Брессюира по каким-то делам и решили выпить эля на дорогу: из харчевни слышались громкие голоса и стук кружек. Тут беглецы посторонились, пропуская телегу, груженную бочками – она гулко проехала мимо харчевни к воротам, на козлах сидело двое – видимо, купец и его помощник. Один из двух стражников, дежуривших у ворот, неспешно направился к повозке, оставив алебарду прислоненной к стене.

Все складывалось как нельзя лучше, и даже латник отвернулся и снял с головы блестящую железную тарелку, чтобы почесать взмокшую шевелюру. Переложив больного монаха на брата Валентина, Альберт подошел к лошади в попоне и осторожно отцепил свинцовую булаву. Латник еще тер глаза рукой, когда историк без замаха стукнул его по затылку. У англичанина подкосились ноги, но Альберт успел подхватить его под мышки, крякнув от тяжести, и помог мягко опуститься на землю. Оглушенный охранник теперь сидел, прислонившись к столбику коновязи, и со стороны могло показаться, что он просто мертвецки пьян.

Быстро скользнув вороватым взглядом по сторонам, Альберт убедился, что проделанное осталось незамеченным, а стражник все так же увлеченно торгуется с купцом.

– Пока ждем, – сипло, потому что пересохло в горле, прошептал Альберт монахам. – Но как только для торговца начнут открывать ворота, вскакиваем на лошадей и пытаемся проскочить вслед за телегой.

Но стражник все никак не мог договориться о плате за проезд, хотя второй, тот, что был у ворот, уже начал тянуть на себя широкую правую створку. Тогда Альберт принялся отвязывать лошадей, чувствуя, как взмокла от волнения спина. Стефан тоже собрался и ухватился за стремя рыжего коня. Он мелко дрожал, но глаза под сведенными жиденькими бровями смотрели решительно. Брат Валентин с беспокойством оглядел его чумазое лицо и взял его за талию монаха, чтобы по знаку подсадить в седло. А в таверне раздался новый взрыв хохота, но на этот раз громче, потому что дверь открылась.

– Черт возьми, что вы забыли тут, побирушки? – раздался гневный бас, и Альберт, быстро обернувшись, увидел на крыльце рыцаря. В левом латном кулаке он держал большую кружку, а правая уже тянулась к рукояти меча на перевязи. – Джон, ты спишь, мерзавец?! – он гневно глянул на оглушенного латника.

– По коням! – громко и четко произнес Альберт и мгновенно вскочил на коня в красной попоне. Валентин умудрился мгновенно забросить легкого Стефана в седло рыжей лошади – страх придал ему силы – и тут же влез на соседнего коня.

– Вперед! – яростно крикнул Альберт и пустил коня в галоп, изо всех сил стуча пятками в мягких сапогах по крупу.

Стражник, сжимая монеты, уже отходил от телеги, когда монахи в развевающихся рясах чуть не сшибли его на своих лошадях. Тот, что был у ворот, услышав крик рыцаря, налег на створку, чтобы преградить путь. Но Альберт размахнулся булавой, и стражник поспешно отпрянул, закрывая голову руками. Копыта уже гремели по подъемному мосту, когда сзади раздались истошные вопли, а потом и пронзительные звуки рога.

Куколь сбросило ветром, Альберт оглянулся и увидел выбежавших на мост солдат, а на стене замелькали шлемы лучников. Но то ли луки не были готовы, то ли наверху не сразу опомнились, да только несколько стрел пролетели мимо уже на излете. Однако же за беглецами все-таки послали погоню: на мосту показались два всадника из свиты обворованного рыцаря.

Только насчет них Альберт уже не беспокоился: куда им, облаченным в тяжелые доспехи, поспеть за людьми в легких рясах, да еще на самых лучших конях. Вот только бы Стефан не подкачал и не свалился с лошади. Но монах прилип к коню, обхватив его шею руками, и хоть болтался как куль, однако же умудрялся не падать. Минут через пятнадцать бешеной скачки преследователи отстали, а затем и вовсе повернули коней.

Лишь когда Брессюир скрылся из виду, Альберт решил, что пора лошадям перейти на рысь, а потом всадники пустили их шагом. Страшные подвалы все еще стояли перед глазами, и стало жалко, что не получилось захватить и подменных лошадей. 'Впрочем, хорошо еще, что так удалось', – размышлял он, похлопывая благородного коня по мускулистой шее.

Когда закончились виноградники и впереди показался лес, спутники остановились посовещаться.

– Нам бы в чащу углубиться, – беспокойно оглядываясь, сказал брат Валентин. – Они не оставят нас в покое.

– Сомневаюсь, что англичане рискнут сунуться навстречу французам, – ответил Альберт. – Раз они держат запертыми городские ворота даже днем, значит, они боятся. И потом, мы легче – где уж им нас догнать.

– Боюсь, что в погоню за нами отправятся те, кому одинаково не страшны ни французы, ни англичане, – мрачно сказал брат Валентин.

– Кто же это? – удивился Альберт.

– Святая Инквизиция…

При этих словах Стефан вздрогнул и поднял голову. Лицо его, несколько раскрасневшееся от скачки, снова побледнело, а глаза загорелись ненавистью и страхом.

– Инквизиторы… – произнес Альберт сквозь зубы. – А знаете, я буду не против, если они нас догонят, эти фанатичные садисты. С удовольствием разобью им головы этой булавой.

– А вы не боитесь идти против Церкви и самого Папы? – серьезно спросил брат Валентин. – Не боитесь отлучения?

– Нет, не боюсь, – ответил Альберт. – Это пусть они боятся догнать меня. Так что если Папа за них молится, инквизиторы нас не догонят. А если догонят, то оставшиеся в живых на своей шкуре испытают все, что они делают с несчастными. Я бы тоже заставил их признаться, что они слуги сатаны, – Альберт злобно засмеялся.

– Видите, и в вас уже проснулся инквизитор, – усмехнулся Валентин. – Только с ними обычно солдаты, а вы без доспехов…

– Не думаю, что с ними путешествует армия. Пять или шесть одетых в кольчуги пьянчуг, способных лишь связать женщину, да пара самих инквизиторов – вот и весь отряд, полагаю. Они ведь неприкосновенны, – поморщился историк. – Но не для моей булавы. Кстати, дайте-ка мне боевой цеп, который привязан к вашему седлу, брат Валентин. Мне с ним как-то сподручнее. Привык.

Богослов странно посмотрел на рыцаря в рясе. Так смотрят на человека, который долго говорил правильные вещи, а потом выяснилось, что он сбежал из сумасшедшего дома. Но больше ничего не сказал и протянул цеп. Это был не обычный кистень, а более грозное оружие, с тремя цепочками, которые заканчивались железными шарами размером с теннисный мяч. Такой цеп англичане называли скорпионом. Преимущество заключалось в том, что промахнуться им было сложно. Стефан отстраненно следил за Альбертом, который приноравливался к новому оружию, делая тренировочные замахи, и вдруг лицо монаха разгладилось от морщин, и он неожиданно внятно спросил:

– Так это вы вчера в темнице спрашивали меня о зеркалах?

– Да! – Альберт просветлел. – И на первом же привале я повторю свой вопрос.

– Хорошо, я расскажу вам все, что знаю. Только дайте мне немного передохнуть, чтобы полностью вернулось сознание.

– Конечно, – согласился Альберт. – А теперь, давайте-ка действительно углубимся в лес, чтобы не быть на виду.

Несколько часов они ехали, время от времени меняя темп, пока Стефан не взмолился об отдыхе. Тогда путники свернули с дороги и некоторое время пробирались среди деревьев. Всадники низко склоняли головы к гривам, чтобы не зацепило ветками, а потом бурелом преградил путь, и они спешились. Альберт пытался вспомнить, не практиковалось ли в прошлом искать людей с помощью собак-ищеек, но ничего определенного в голову не пришло.

– Раз вам удалось раздобыть нам одежду, может, у вас в суме и провизия найдется? – с надеждой спросил Альберт богослова.

– Как всегда. найдется немного сыра и хлеба, а также фляга легкого вина, – ответил брат Валентин. – Но уже завтра есть будет нечего. Вы извините, что я не позаботился о еде – для меня было важнее раздобыть одежду.

– Завтра может и не наступить, так что подумаем о том, как раздобыть припасы, когда вновь проголодаемся. А огниво у вас есть?

– Конечно. Но разводить огонь я бы пока поостерегся.

Брат Валентин помог Стефану слезть с лошади, и монах опустился на листву, прислонившись спиной к дереву. Похоже, его мутило, и Альберт не спешил с расспросами. Он привязал коня к ветке и принял из рук отца Валентина еду. И теперь можно было позволить себе поразмышлять о событиях этого утра. 'Итак, – подумал Альберт, – я на свободе, и со мной человек, которого я искал. И нам по пути, потому что монахи, по-видимому, направляются в свой монастырь под Туром, а я в Курсийон, и дороги наши разойдутся на том берегу Луары. До Тура же пара дней пути, и за это время можно все выяснить'.

– Вы возвратитесь в монастырь? – уточнил Альберт, сделав хороший глоток вина, потому что хлеб не лез в пересохшее горло.

– Да, – Валентин вздохнул и добавил: – Мы постараемся вернуться в монастырь.

– Тогда нам надо свернуть с дороги на Сомюр и взять восточнее, чтобы срезать путь.

– Так мы и сделаем, благородный рыцарь, как только выйдем из этого леса. И надеюсь, это собьет с пути возможную погоню.

– Ну что же, – Альберт увидел, что после знакомства с флягой щеки Стефана порозовели, – теперь я хотел бы поговорить о зеркалах…

– Разговор долгий, а нам надо спешить, – Валентин вдруг замер и прислушался к лесу. – Нет… показалось… – монах перекрестился и продолжил: – Лошади отдохнули, и лучше тронемся в путь. А ближе к вечеру найдем место для ночевки и поговорим о зеркалах. Плохо, что у нас нет одеял – придется разводить костер.

Стефан вдруг застонал, и брат Валентин склонился над монахом.

– Ничего, брат, выходим тебя, – начал увещевать Валентин. – Уж если мы того несчастного рыцаря с Родоса выходили, то тебя и подавно поставим на ноги. А вы не были на Родосе? – вдруг обратился он к Альберту.

– Был, – машинально ответил Альберт. – Мне понравилось.

– Расскажите, как там? Что вы скажете о крепости, церквях, госпитале?

– Там хорошо… Море прекрасное. Я даже брал на один день… лошадь и объехал весь остров. Причем, море в той части, где останавливался я – со стороны Турции – теплое и спокойное, а в другой части острова – со стороны Египта – холодное и в барашках. А постройки внушают уважение. Я все осмотрел и должен сказать: госпитальеры, конечно, большие молодцы.

– Может, и в Египте были?

– Был и в Египте.

– Уж не в числе ли тех, кто пять лет назад высаживался близ Александрии и захватил этот великий город? – уважительно спросил брат Валентин. – Расскажите же!

– А что рассказывать… Мне не понравилось. Было очень жарко, и к пирамидам я не поехал. По мне так на Родосе лучше.

– Я слышал, что на острове служит только элита Ордена?

– Всякие люди приезжают, – зевнул Альберт и неохотно поднялся. – Но место дорогое, так что… Ладно, поехали дальше. Зябко на одном месте сидеть.

Однако прежде чем сесть на коней, монахи о чем-то долго шептались. Альберт ждал их и вспоминал свой отдых на Родосе: как он брал машину на прокат и объехал весь остров, как бродил по стенам портовой крепости, восстановленной итальянцами по приказу Муссолини, желавшего устроить на острове свою резиденцию… И, конечно, вспоминал пляжи и аквапарк, где провел весь день. Из воспоминаний уходить не хотелось.

– Так за что преследуется Стефан? – наконец спросил Альберт, когда они вывели лошадей на дорогу. Стефан трусил на лошади позади. – В чем он провинился перед Церковью, что заслужил такое прозвище – Зеркальный Дьявол?

– Дело в том, что зеркала всегда имеют выпуклую форму, как вы знаете. По-другому блестящий слой на стекле не держится. Но наш аббат, человек весьма ученый, прознал, что в Венеции умеют делать зеркала, не искривляющие изображение. Там как-то умеют накладывать зеркальный слой на плоское стекло. Он решил получить этот секрет. Для того и послал Стефана в Венецию, дабы тот хитростью научился этому мастерству. Пришлось продумать сложную систему поручительств, прежде чем Стефана допустили к святая святых. Но его в конце концов раскусили. Даже прежде, чем он смог узнать тайну этих плоских зеркал. Хотели убить, но Стефану удалось бежать из Венеции. Тогда влиятельные венецианцы натравили на него инквизицию. И вот в Брессюире его поймали. Пытки сделали свое дело: Стефан сознался в кознях с дьяволом, и если б не мы, его бы сожгли.

Альберт с трудом сдержал гримасу разочарования. Как все просто и бессмысленно. Теперь не о чем говорить с монахом. Выбранное направление оказалось ложным.

– Ну, а куда вы теперь держите путь, загадочный рыцарь? – спросил Валентин.

– Пока поедем вместе, раз вы возвращаетесь в свое аббатство, – равнодушно ответил Альберт. – До Тура с вами, а там наши дороги разойдутся.

– А не хотите навестить наш монастырь? – улыбнулся Валентин. – У нас богатый монастырь. Прекрасное вино, превосходные кушанья – все к вашим услугам. Кроме того, у нас есть баня. Только подумайте – горячая вода!

– Очень заманчиво, – ответил Альберт без энтузиазма. – Но, к сожалению, Стефан не может ответить на мои вопросы по поводу зеркал, а значит, я буду продолжать искать ответы. И не в вашем монастыре.

– Полагаю, если и искать такие ответы, то только в нашем монастыре, – серьезно сказал Валентин. – Или уж тогда в самой Италии.

– Что вы знаете о моих вопросах…

– Вас же интересуют зеркала. Но в Венецию вы не собираетесь, судя по всему. Однако наш аббат весьма и весьма сведущ в этих вопросах. Пусть Стефан и не смог раскрыть тайны плоских зеркал, но о других наш аббат знает все, даже о магических! И он не откажет вам в помощи, потому что сердцем аббат добр. Именно он попросил меня, самого мудрого из всей остальной братии, да простит Бог мою нескромность, постараться выручить бедного брата Стефана. И повторю, он знает о зеркалах более чем кто-либо во Франции.

Альберт задумался. Почему бы и нет, собственно? Тем более монастырь по пути, там можно переночевать. Помыться, наконец.

– Соглашайтесь, я уверен, аббат вам поможет! – продолжал настаивать Валентин. – А кроме того, у нас в монастыре остались кое-какие доспехи. Случается, болезнь останавливает того или иного странствующего рыцаря в нашем монастыре. Бывает, что он остается навеки на нашем кладбище. Ризничий приберегает доспехи до смутных времен, ведь случается и монахам выходить на стены защищать свою обитель. Уверен, аббат пожертвует вам доспехи. Разве может рыцарь не быть закованным в железо?

– Рыцаря делает не железо, – задумчиво промолвил Альберт. – Но соглашусь, монах на лошади будет выглядеть подозрительно, а пересаживаться на осла у меня нет никакого желания. Да и кто знает, может быть, то, что я ищу, как раз найдется в вашем монастыре. Что ж, я отправляюсь с вами.

– Рыцаря делает не железо, – согласился Валентин. – Рыцаря делают железо, конь и отвага. И пока у вас кое-чего не хватает. Так что наведаться к нам – правильное решение. Если все будет хорошо, то завтра мы заночуем уже в Туре. А там и до нашего аббатства от силы полдня пути.

Историк кивнул головой. Он заметил, что впереди показался просвет, и вскоре они выехали на опушку. Там гулял ветер, норовивший сбросить куколи, и Альберт решил, что хватит сонного оцепенения и пора пустить коней в галоп.

– За холмом уйдем вправо! – крикнул он. – А пока возьмем-ка хороший темп!

Вторая половина дня не преподнесла сюрпризов. Они скакали до темноты, избегая деревень, пока не наткнулись на пустующую пастушескую хижину. Она была сложена из нетесаных камней без раствора, а глина, которой стены были обмазаны изнутри, большей частью осыпалась. Альберт привязал лошадь к глубоко вбитому колу, взглянул на луну, которая смотрела с хмурого неба через мутное светящееся пятно, и зашел внутрь. Ветер затейливо посвистывал через дыры в кладке. Однако костер из валежника, найденного под стеной хижины, обещал сделать ее уютнее, и вскоре три человека в рясах склонились над очагом, сложенным посередине из крупных булыжников. Но костер вскоре превратился в угольки, потому что топлива было немного, и Альберт, сняв попону с лошади, разрезал ее на две части. Одну половину он протянул монахам, а вторую постелил на земляной пол для себя. Он лег, поджал ноги и принялся разглядывать звезды через дыру для дыма и прорехи в крыше.

'Интересно, что же думают о звездах эти ребята рядом со мной? – размышлял Альберт. – Наверное, что-нибудь очень простое'. Но монахи уже спали и спросить их было нельзя.

Альберт еще долго лежал, глядя вверх, и думал о том, что здесь все звезды пока еще настоящие, и свою мечту не свяжешь нечаянно с каким-нибудь падающим спутником.

2

Альберт вернулся из Брессюира только во второй половине дня. Прежде всего интересовало, не появился ли в замке тот самый человек с ключом из подслушанного разговора. Также следовало предпринять попытку разыскать живущего на дереве, о котором проболтался управляющий.

Незнакомых машин во дворе не было, и тогда Альберт прошел на террасу, где как раз обедали Крушаль и Филипп. Если кто-то и приехал, то это явно не афишировалось. Однако уже по тому, как обрадовались приходу Альберта оба интригана, видно было, что 'мальчишка' им пока нужен.

После спокойного обеда и разговоров ни о чем Крушаль отвел Альберта в сторонку и принялся расспрашивать о последних средневековых похождениях. Историк отвечал в общих чертах и, сославшись на усталость, пообещал подойти поговорить позже. Однако отдыхать в свою комнату он не пошел, а сразу направился в лес разгадывать загадку отшельника. Смущало лишь то, что фраза управляющего могла быть иносказательной, да и дерево с шалашом в ветвях не обязательно должно расти в этом лесу, а могло, например, быть в лесистой части у подножия холма или в роще, виднеющейся за полями.

Лес начинался от внешней стены старого крыла Курсийона. Сначала он был редкий, но по мере углубления Альберта становился все гуще, и через минуту башня скрылась за кронами деревьев. Вопреки ожиданию оказалось не свежо, а влажно, пахучая сырость обволакивала лицо вместе с незаметной глазу паутиной, и капли смолы на деревьях походили на выступивший от изнеможения пот. Тропок не было заметно, и ноги пружинили на толстом слое листового перегноя, на котором лишь изредка зеленела травка да разрасталась местами крапива или папоротник.

Альберт часто поглядывал наверх, где растекались по густой зеленой листве солнечные лучи, кое-где пробиваясь вниз желтыми дрожащими зайчиками. Но за каких-то двадцать минут неспешной ходьбы он добрался до противоположной опушки, откуда начиналось необъятное поле – лесок оказался совсем небольшим. Что же, если действительно прячется здесь в ветвях человек, то Альберт его найдет. Теперь историк взял направление ближе к проселочной дороге, она виднелась за стволами деревьев, не давая сбиться с пути.

Встретившаяся на пути тропка заставила насторожиться. Она шла от дороги вглубь леса и была явно хоженая. Тут же белел окурок, еще не тронутый росой и дождями. Альберт пошел по тропе, внимательно глядя по сторонам и вверх, и наконец увидел то, что искал.

В воображении ему рисовалось что-то самодельное, больше похожее на шалаш для детских игр на дереве. Однако в ветвях разместился настоящий дом, построенный явно по проекту, правда, очень маленький. Издали казалось, что могучий дубовый ствол пророс сквозь него. При ближайшем же рассмотрении выяснилось, что домик не был приколочен, словно скворечник, а удерживала его наверху хитрая система опор и канатов. Причем все было так добротно и грамотно устроено, что виделась за всем этим профессиональная работа. В домике было два окна, из глухой стены выходила жестяная труба с подкопченным грибком, а наверх вела крутая лестница, делавшая вокруг толстого ствола полный круг. Причем с другой стороны дерева рядом с одним из пролетов был прилеплено еще одно крошечное сооружение со слуховым оконцем.

– Необычно? – раздался сзади голос.

Альберт вздрогнул, обернулся и увидел неслышно приближающегося мужчину лет пятидесяти, с проседью, в легкой серой ветровке. В каждой руке у него было по пакету с названием местного супермаркета. Он улыбался загадочно и словно в предвкушении, точно собирался сообщить Альберту что-то очень интересное, что пока еще никто не знает.

– Необычно, – охотно согласился Альберт. – Что-то из детской мечты. Хотя в то далекое время я не испытывал склонности к уединению.

– А сейчас? – спросил мужчина, ставя звякнувшие пакеты к ногам. – Сейчас ведь появляется желание послать все к черту, залезть на дерево и пожить так недельку-другую, отключив телефон и читая все те книги, до которых раньше не доходили руки?

– Иногда хочется, – опять согласился Альберт, разглядывая незнакомца, чья улыбка ему определенно нравилась. – Так это вы здесь живете?

– Я, – гордо ответил мужчина и для убедительности достал ключ, помахав им в воздухе. – Уже вторую неделю. И мне это нравится. Да только я человек общительный, и сейчас уже становится тяжеловато. Но вы не подумайте, что условия неважные, нет, все продумано.

– И душ есть? – поинтересовался Альберт.

– А вон в той коробочке сзади есть и душ, и биотуалет. А за продуктами меня Андре возит.

– Так вы имеете отношение к замку?

– Еще бы. Поэтому-то меня и отселили, чтобы не болтал. А вы здесь какими судьбами?

– Я приглашен в замок покопаться в его истории. Найти что-нибудь интересное, – ответил Альберт.

Воцарилась неловкая тишина, нарушаемая лишь перепалкой птиц в ветвях, незнакомец насупился, а потом спросил:

– Ну и нашли?

– Нашел, – ответил Альберт. – Очень много здесь интересного. Но хочется спросить вас, почему же вы должны молчать? Если, конечно, в ответе не потеряется смысл вашего вынужденного переселения.

– М-да… А я уж обрадовался, что нашел на вечер собеседника… Впрочем, не желаете все-таки подняться ко мне наверх, выпить кофе или… – он поднял пакеты, – пива?

– Ну, если вы так уверены, что ваш общительный характер не раскроет мне все секреты, то с удовольствием, – усмехнулся Альберт. – Неловко только, что я поставил вас в дурацкую ситуацию. Надо было мне сначала представиться, ведь что-то подсказывает, что отселили вас именно для того, чтобы мы не пересеклись. Вы работаете в замке?

Незнакомец неопределенно склонил голову, что могло означать и 'да', и 'нет', укоризненно посмотрел на Альберта и стал подниматься по лестнице. Историк направился следом.

Как и представлялось, внутри домик оказался очень уютным, а продуманности столь малого внутреннего пространства могла бы позавидовать и яхта. Он был совсем новый, еще сохранился дух свежевыструганного дерева, пока не забитый запахом людей; еще не прижились в его углах различные лесные жучки, и пол блестел свежим лаком. Вдоль стены стояла узкая невысокая кровать, застеленная одеялом, напротив была маленькая кухня с плитой в две электрические конфорки, стол со складывающейся столешницей, а между кухней и кроватью, напротив двери, разместилась та самая печурка с выведенной наружу трубой.

– Итак, пива? – спросил хозяин, открывая крошечный гостиничный холодильник.

– Пожалуй, – ответил Альберт, который не хотел заставлять хозяина возиться с кофе.

Хозяин открыл и протянул ему банку, взял себе вторую и уселся на кровать, указав Альберту на табурет. Некоторое время они молчали, раздумывая, как обойти щекотливые вопросы.

– Как к вам обращаться? – спросил Альберт, подразумевая, что настоящее имя не обязательно.

– Жан-Пьер.

– У вас замечательный домик, Жан-Пьер, – сказал Альберт. – Одному здесь просто… – он долго подбирал слово, – сказочно.

– Я бы не отказался жить здесь и не один, – заметил Жан-Пьер и фамильярно подмигнул. – Но только не с женой: тесное пространство не для семейного человека. Чем дольше живешь с женщиной, тем больше нужно свободного места обоим.

Они опять помолчали, шумно прихлебывая из банок пиво, а потом Альберт все-таки закинул удочку:

– И все-таки, надеюсь, это ваше отселение никак не связано с угрозой для жизни, скажем, мне?

– Что вы! – воскликнул Жан-Пьер, неподдельно округлив глаза. – Просто я известен как правдолюб, не умеющий держать язык за зубами. Я и сам толком не знаю, что такого могу сказать, просто последнее время ходят покупатели, смотрят, ну и, наверное, чтобы я не сболтнул лишнего, меня отселили. А я могу невзначай сказать, и что крыша протекает, и что трубы надо менять… Так, например, думает Ивет. Она считает, что я захочу проявить себя перед новым хозяином, ну чтобы остаться работать дальше. Не знаю, так ли считают и все остальные, но мне предложили здесь отдохнуть в свое удовольствие. А я и рад пожить в этом скворечнике. Тут хорошо и спокойно.

– Вас управляющий попросил?

Жан-Пьер засмеялся.

– Нет, конечно. Дело в том, что управляющий… – тут он сделал театральную паузу, хитро прищурил левый глаз и уже открыл было рот, чтобы договорить, как его прервал громкий свист извне.

– Это Андре, – удивился Жан-Пьер. – Сейчас выйду, узнаю, что ему нужно, а вы не высовывайтесь.

Жан-Пьер вышел за порог, плотно прикрыл дверь и спросил с крохотной площадки:

– Что такое, Андре?

– Придется переехать, – донесся до Альберта знакомый голос.

– Зачем? Куда? – удивленно спросил Пьер.

– Да тут недалеко – в гостиницу в Шато-де-Луар. А почему – не знаю. Только срочно. Я буду ждать в машине на дороге.

– В 'Обитель' что ли?

– Да… Ладно, я пошел к машине.

– Вот новости… – обескуражено почесал затылок Жан-Пьер, вернувшись в домик. – Хорошо хоть, вещей почти нет, я с утра все отдал Ивет в стирку, – бормотал он, собирая сумку.

– Так и не поговорили… – сказал Альберт. – А между тем со мной в этом замке произошло много поразительных вещей.

– Да? – глаза Жан-Пьера загорелись. – И неудивительно. Если бы я поделился тем, что повидал в этом замке, то… Послушайте, а подходите-ка завтра ко мне в гостиницу, потолкуем? Называется она 'Обитель'. Ближе к вечеру, а? Часов в семь?

– Охотно, – ответил Альберт. – Как раз, подскажете, как мне себя вести в одной очень непростой ситуации.

– Договорились, – Жан-Пьер протянул руку. – Ну все, я с вами прощаюсь, сразу за мной выходить не надо, минут через десять заприте дверь и возвращайтесь в замок, а ключи мне завтра передадите, – и он протянул Альберту брелок с ключом.

Выждав положенное время, Альберт запер дверь и спустился по лестнице. Домик на дереве ему определенно понравился, и в других обстоятельствах он тоже с удовольствием пожил бы здесь несколько дней. Но гораздо больше Альберт был заинтригован таинственным отшельником и его неоконченной фразой, так что теперь с нетерпением ждал завтрашнего дня, чтобы все выяснить. Тем более что очередной день путешествия в средневековье обещал быть спокойным. По крайней мере, никаких трудностей не предвиделось.

3

– Меня беспокоят не лошади, – сказал Валентин за завтраком, – а то, что у нас слишком лихой вид.

– Вы как хотите, но я свою не оставлю, – не согласился Альберт. – Вы же мне доспехи обещали. И как я потом в этих доспехах на осла сяду?

– Хотя бы спрячьте оружие… Конечно, хорошо, что нам попалась рыцарская лошадь – попона нам прекрасно служила вместо одеял, но…

– Хозяин, наверное, рвет и мечет, – усмехнулся Альберт, доедая последний кусочек сыра. – Булаву, кстати, можно выбросить, а цеп сунуть в вашу пустую суму. Главное далеко не убирать, потому что Псы Господни наверняка идут по следу.

Валентин мрачно надвинул куколь.

– Стефан, а они знают, из какого ты монастыря? – вдруг спросил Альберт.

– Они знают все, – глухо отозвался монах. – Надеюсь, братья придумают…

– Мое дело – привести брата в монастырь, а уж аббат сам решит, как уберечь Стефана от смерти, – Валентин вздохнул. – Полагаю, его отправят в какой-нибудь далекий бенедиктинский монастырь. И все же меня беспокоит наш вид. Лишние следы совсем ни к чему. Конечно, лошадей можно продать, а вырученные деньги раздать бедным, но…

– Что 'но'?

– Слишком много развелось лжемонахов, которые занимаются мошенничеством. Таких отлавливают. Мы же, на лошадях, да еще с такими седлами, будем вызывать подозрения, и не исключено, что в Туре пошлют за стражей.

– Ну и что? – не понял скрытую мысль Альберт. – Вы же сможете доказать, что вы действительно монах. Монастырь-то рядом. А лошади все равно английские, отнятые у врага.

– Так-то оно так, да только мы оставим для инквизиции хороший след, и аббат не сможет отвертеться, что он не причастен к побегу Стефана. А в худшем случае инквизиторы будут в Туре еще до того, как дело прояснится. Никак нельзя нам быть задержанными стражей. Так что мы отпустим лошадей перед Туром. А вы, если хотите оставить коня, пройдете через город сами. Только скройте чем-нибудь это богатое седло и не снимайте куколь. А лучше вам раздобыть обычное платье. Только вот где?

Поразмыслив, Альберт решил, что слова брата Валентина справедливы.

– Хорошо, я лучше сразу поставлю на своего коня скромное седло с лошади Стефана, когда вы решите отпустить коней, – сказал он.

– Так будет лучше, – одобрительно кивнул Валентин. – А еще лучше заодно взять и скромную лошадь Стефана. Тогда не понадобится возиться, меняя седло.

Альберт, скрипя сердцем, согласился и с этим.

– Ну что, в путь к славному городу Туру? – сказал он, забираясь на своего коня. – Только хорошо бы найти воды. Пить хочется – сил нет.

Собирать было уже нечего, только свернули разодранную на одеяла попону, и вскоре гостеприимная хижина исчезла из вида.

День был ясный, но солнце светило неярко сквозь призрачную дымку. Альберт дышал полной грудью, и холодный ветер умывал лицо. Спешили, ведь хотелось успеть до закрытия городских ворот. Стефан не жаловался и, казалось, чувствовал себя гораздо лучше, хотя по-прежнему не мог сидеть прямо. Однако еда, солнце и свежий воздух делали свое дело. Он ехал, откинув куколь и подставив бледное лицо бледному солнцу.

– И как тебе Италия, Стефан? – спросил Альберт, когда они перешли на шаг, чтобы дать лошадям отдых.

– Италия – благословенный край, – ответил монах. – Там тепло, если, конечно, ты не в горах. В горах же столько снега, сколько никогда не бывает в наших местах.

– А почему Венеция построена на воде, когда столько земли вокруг? Должно быть, хлопотно строить на воде? – спросил Валентин, внимательно прислушивавшийся к разговору.

– Город построен на островах, – ответил Стефан. – И строили его давным-давно беженцы со всех соседних областей, надеясь укрыться на этих островках от набегов с севера… – он вдруг поднялся на стременах. – Смотрите, бродячие артисты!

Альберт перевел взгляд с внезапно помолодевшего от какого-то детского удивления лица монаха и увидел, что они нагоняют несколько ярко-раскрашенных повозок, ставших заметными с холма.

Всего было три повозки с тентами, в каждую запряжено по одной лошадке.

– Богатая труппа, если они могут себе позволить передвигаться на повозках, – промолвил Валентин.

– А церковь, я так понимаю, осуждает этих бесправных людей? – спросил Альберт.

Валентин удивленно посмотрел на него и ответил:

– Церковь осуждает, но монахи, пожалуй, любят. Во всяком случае, наш аббат никогда не отказывает бродячим жонглерам и музыкантам в ночлеге, хотя, конечно, и не разрешает им давать свои представления на территории монастыря.

– Догоним их? – в Альберте разгорелось любопытство.

– Стоит ли? Мы будем смотреться еще более странно.

– В том-то и дело, что можно договориться с ними и найти какую-нибудь одежду, чтобы нормально смотреться на лошадях. Ведь куда проще на время спрятать рясу, чтобы потом ее надеть, чем спрятать лошадь.

– И доверить этим фиглярам нашу тайну? Чтобы они разболтали ее в каждой деревне и в каждом замке? – Валентин искренне возмутился.

– Давайте догоним их, а там видно будет, – сказал Альберт и стукнул сапогами по бокам лошади.

Валентину ничего не оставалось, как последовать примеру рыцаря, Стефана же упрашивать не пришлось. Альберт только сейчас обратил внимание, что лет этому монаху не так уж много, и совсем не под сорок, как показалось сначала, а скорее под тридцать. Инквизиция рано старит людей.

Они вскоре догнали лениво плетущиеся повозки, и стало видно, что это совсем старые телеги, у которых колеса держатся только благодаря неспешной езде. К тому же впряжены в них были лошадки маленькие и щуплые. Когда монахи поравнялись с повозками, во мраке прорех просмоленных навесов показались лица, и сначала над табором повисло изучающее молчание. Но уже через минуту послышались голоса, смешки, а потом в адрес спутников полетели шутки под аккомпанемент взрывов хохота.

– Где твое копье, монах?

– А что, кардинал отстал от вас на своем осле?

– Присоединяйтесь к нам, вместе мы соберем много денег на представлении в Туре!

Но Альберт не слушал, он смотрел на миловидную девушку, закутанную в плащ-манто с застежкой на плече, которая сидела рядом с возницей. Девушка тоже взглянула на него – сначала в глаза, потом взгляд ее изучающе опустился вниз, пробежал по седлу, коню и опять вернулся к глазам. Альберт тоже успел изучить ее – серые глаза, круглые щечки, мягкий овал лица, напоминающий формой сердечко, и шрам под нижней губой, который, словно корявая опечатка в изящном тексте, мешал любоваться красотой лица. На этом лице успело поменяться несколько противоречивых выражений, а затем она улыбнулась – но не шуткам бродячих артистов, а историку.

Альберт не выдержал этого взгляда, отвернулся и некоторое время смотрел перед собой на дорогу. С одной стороны, было глупо ехать вот так рядом, но обгонять труппу не хотелось, а хотелось ехать вместе долго-долго. Он откинул куколь, который стал ему мешать, и спросил, обращаясь к девушке:

– Куда путь держите?

– Так ведь в Тур, – ответила она. – Может, остановимся на ночлег в какой-нибудь деревеньке, дадим представление.

– А ты что… делаешь? – спросил Альберт.

– Я? Когда как. Могу петь, могу играть на виоле или танцевать.

– Неужели это все? – поддел Альберт.

– Еще по канату могу ходить.

– Мне нравится смотреть, когда ходят по канату.

– Смотреть-то и мне нравится… – сказала девушка и поднесла руку к чепцу, словно хотела откинуть назад волосы. – Меня зовут Бланка. А тебя?

– Альберт, – после паузы историк наконец нашел простой ответ на этот весьма непростой вопрос.

– А монахам можно смотреть на наше выступление, Альберт? – рассмеялась Бланка. – Впрочем, я вижу, что ты не больно-то похож на монаха.

– А на кого я похож?

– Скорее, на рыцаря в изгнании, – лукаво улыбнулась девушка. – Ты сидишь в седле не как монах, а как рыцарь, уж не говоря о том, какое у тебя седло и какая лошадь… Ты первый заговорил с девушкой, и к тому же лишь у рыцаря или разбойника будет выглядывать из тряпки рукоять оружия.

Альберт быстро склонил голову и увидел, что край мешковины действительно чуть сполз, немного обнажив набалдашник рукояти скорпиона. Историк поспешно подтянул сумку и пробормотал:

– Неисповедимы пути Господни.

Позади Валентин возмущенно закашлялся, но ничего не сказал, а возница в короткой серой куртке, сидящий справа от девушки, лишь опасливо посмотрел на Альберта и снова вперил взгляд в дорогу, ведущую в лес.

– Если хочешь казаться монахом – накинь капюшон, а то у тебя макушка-то не выбрита, – шепнула Бланка, склонившись к Альберту, и звонко рассмеялась.

Альберт промолчал и снова надел куколь.

– Мы не любим лес, – сказала она уже серьезно, когда над головами путников сомкнулись кроны деревьев. – В лесу бывают лихие люди. Хорошо, что ты будешь с нами.

Альберту же вдруг стало неловко, что он небрит и грязен, пропах темницей и лошадьми и целую вечность не мылся. Он искоса поглядывал на девушку, которая беспокойно водила взглядом по кронам деревьев, подняв острый подбородок. Возраст Альберт затруднился бы назвать, но что-то около двадцати – по тем временам немало.

– А что ты любишь? – спросил Альберт.

– Мы любим города, ярмарки, любим, когда много народу… – сказала она и вдруг добавила, пристально глядя на Альберта:

– Мать нагадала мне встречу с рыцарем. Мне суждено его спасти.

– Спасти от кого?

– Предсказание очень непростое. Сначала он должен спасти меня, а потом я спасу его, – пробормотала она, явно смущаясь. – Однако же после своего спасения этот рыцарь меня убьет… – Бланка погрустнела.

– Какой неблагодарный, – засмеялся Альберт. – Тогда тебе не надо иметь дел с рыцарями.

– Не надо, – согласилась она и отвела заблестевшие глаза.

Альберт ехал рядом с повозкой, но дорога была не слишком широка, то и дело приходилось уворачиваться от особо длинных веток. Валентин сзади всячески пытался привлечь к себе внимание кашлем, а когда Альберт обернулся – сделал страшные глаза. И Альберт понял, что лучше немного отстать, потому что своим разговором он уж совсем нарушает конспирацию. Попридержав коней, чтобы пропустить все три повозки, монахи поехали следом.

– Совсем мне не нравится такая компания, – посетовал Валентин, и было заметно, что он нервничает. – Я понимаю, что вы рыцарь, и разговор с девушкой для вас естественен, но лучше бы до монастыря вы избегали лишних разговоров. И ради Бога, не упоминайте название аббатства, в которое мы направляемся.

– А я и не знаю названия аббатства, – пожал плечами Альберт. – Вы не удосужились его упомянуть.

– Если мы вдруг разойдемся, то монастырь будет виднеться справа от дороги на Ле Ман. Если скакать галопом, то появится через час, как покинете турский мост.

– Так как насчет того, чтобы переодеться в гражданское платье, брат Валентин? – поинтересовался Альберт. – Мне кажется, пара дорогих седел заставит бродячих артистов не только найти нам одежду, но и молчать об этом маленьком происшествии. К тому же вскоре они уйдут в другое место и след их затеряется.

– А с этим как быть? – монах показал на свою выбритую лысину.

– Оденете чепец, как у возницы, и не будете снимать.

– А если стража у ворот попросит показать какой-нибудь фокус на потеху за пропуск через мост?

– Я смотрю, вы цепляетесь за самые смешные причины, а между тем нет лучше способа запутать следы инквизиторов, – Альберт понизил голос, – чем смешаться с бродячими артистами.

– Ну и как им об этом сказать? Все-таки нужна благозвучная причина.

– Подумайте. Сколько ехать до Тура?

– Из-за деревьев не видно, где солнце… Трудно сказать. Впрочем, коли мы привязались к этому ленивому сброду, то сегодня мы уже не попадем в город.

– Вот и придумайте до вечера причину, почему трем монахам нужно гражданское платье. Артисты люди простые, с властями отношения у них неважные, а с Церковью и подавно. Так что не думаю, чтобы кто-нибудь захотел строить нам козни.

Валентин неопределенно склонил голову набок, скривив лицо, но больше ничего не сказал. Альберт же сорвал веточку и хлестнул коня по крупу, чтобы догнать повозки, которые уже порядком удалились.

Однако впереди раздался свист, крики, там явно что-то происходило, и даже историк быстро сообразил, что именно. Повозки остановились, а подоспевший Альберт увидел, что лошаденку, запряженную в первую повозку, где на облучке находилась побледневшая Бланка, держит под уздцы здоровый мужик в кожаной куртке и возбужденно размахивает топором. Правее он увидел двух изготовившихся к стрельбе лучников в каком-то рванье, но не с большими английскими луками, а с какими-то корявыми самодельными. Из зарослей по сторонам леса выбирались остальные разбойники, вооруженные кинжалами и дубинками.

Лучники направили было стрелы на Альберта, но, увидев, что это всего лишь монах, опустили луки. Похоже, разбойникам ситуация нравилась.

– Итак, монах на коне и три фургона с жонглерами, – удовлетворенно сказал тот, что держал под уздцы запряженную в повозку лошадь, видимо, главарь. – Не так чтобы очень хорошая добыча, но хоть легкая.

Альберт оглянулся, но, конечно, ни Валентина, ни Стефана не увидел, лишь слышался отдаленный стук копыт.

– А ты, монах, что же не припустил назад? – спросил главарь и повернулся к своему подельнику с дубинкой: – Возьми его коня под уздцы-то, пока он не опомнился.

Человек в войлочной накидке подскочил к Альберту и цепко ухватил лошадь.

– Монахов трогать нельзя, – сурово сказал Альберт и скосил глаза на Бланку. Девушка сидела бледная, похоже, она уже предполагала, чем это все для нее закончится. На Альберта она не глядела.

– А мы тебя и не тронем, – усмехнулся главарь. – А то, что лошадь заберем, так для твоего же блага, потому что говорится в Святом Писании, что легче верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное. И девицу мы заберем – монахам все равно женщины не нужны, – он захохотал.

– Послушай меня, богослов, лошадь мне не так жалко, а вот девицу вам лучше отпустить, – сказал историк. Он лишь тянул время, чтобы разбойники отложили оружие и принялись за грабеж. Тогда-то Альберт и рассчитывал достать 'скорпион'.

– Отпустим. Потом, – сказал главарь и крикнул: – Ну что встали, налетай на повозки, стаскивайте монаха с лошади, а ты, – он показал грязным пальцем на Бланку, – иди-ка сюда.

Альберт устало вздохнул, покрепче ухватился правой рукой за рукоять своего необычного цепа, а левой сбросил мешковину. Увидев расширившиеся глаза оборванца, державшего коня, он быстро опустил ядра ему на голову и, прежде чем мешковина упала на землю, направил коня к лучникам. К счастью, они оказались тугодумами и повалились под свист железных ядер, даже не успев поднять луки. Главарь же метнул во всадника топор. Альберт видел замах и пригнулся, топор просвистел мимо, зацепив лишь куколь.

– Налетай на него! – закричал главарь, оставшись без оружия, и бандиты устремились к Альберту. Историк все-таки получил несколько ударов дубинками по ногам, прежде чем отправил двоих разбойников на тот свет, остальные же, включая главаря, поспешно нырнули в лес. Хоть и было видно, как мелькают среди деревьев их рыжие куртки, никого преследовать Альберт не стал. Он повернулся к обозу. Вся труппа высыпала из фургончиков и почтительно молчала. Бланка странно улыбалась.

– Я же говорила, что если это и монах, то только рыцарь-госпитальер, – гордо сказала она в наступившей тишине, обращаясь к вознице.

– Я бретонский рыцарь, – скромно произнес Альберт, – и лишь волей случая одет как монах-бенедиктинец. Свои доспехи я вынужден был отдать победителю, проиграв честную схватку. Ряса лишь укрывала меня от холода. Однако если у вас найдется для меня обычная теплая одежда, я бы переоделся в нее и сопровождал вас до города Тура.

Артисты разразились радостными криками, и кто-то тут же полез в фургончик в поисках одежды. Вперед вышел худощавый горбоносый мужчина и, держась на почтительном расстоянии, поблагодарил Альберта в изысканных выражениях.

– С таким монахом мы доберемся до Тура без проблем, – добавил он. – И еще спасибо, что спасли Бланку – это моя племянница.

Альберт сошел с коня и, бросив горбоносому поводья, отправился переодеваться.

Ему вынесли просторную коричневую куртку, штаны какой-то фиглярской расцветки, шерстяной плащ и засаленный чепец. Альберт переоделся, оставив на себе лишь подкольчужник. Все-таки в схватке с лесными людьми он мог спасти хотя бы от кинжала. Чепец же одевать не стал, предпочел накинуть капюшон куртки. Теперь можно было продолжать путь, артисты еще немного погалдели и расселись по своим повозкам. Монахов Альберт решил не дожидаться, тем более что они могли сделать крюк и поехать другой дорогой. Их можно потом разыскать в Туре, или уже в монастыре. Собственно, они нужны только для представления аббату, но в крайнем случае можно будет предстать перед настоятелем самому, не дожидаясь чересчур пугливых монахов.

Через час труппа выбралась из леса, путь шел среди полей и голых темных виноградников, а с закатом был сделан привал рядом с ветряной мельницей. Фургончик артистов не самый лучший дом, но все же лучше, чем голая земля. К тому же по пути было набрано много хвороста, и вскоре запылал костер. Вот только жарить на нем было особо нечего – артисты варили горох. Но все возлагали большие надежды на Тур и, поедая пустую похлебку, мечтали, как следующим вечером будут есть свиные ножки. Начало декабря – как раз время убоя свиней, и цена на свинину хорошая.

Альберт держался особняком, ему не досаждали, очевидно, полагая за ним право держаться в стороне в силу знатного происхождения. Однако любезно предложили похлебку в деревянной миске, присовокупив кусок колбасы, видимо, за помощь от разбойников. Под скрип мельничных крыльев Альберт съел и то и другое, захотелось спать, и только он собрался залезть в какой-нибудь фургон на ночлег, как услышал за спиной мелодичный голос Бланки.

– Значит, гадание сбывается, рыцарь, – девушка присела рядом.

Альберт вспомнил их разговор в лесу и ответил с улыбкой:

– Больше чем на две трети оно не исполнится. Не знаю, что может случиться, чтобы я поднял руку на такую славную девушку. Наверное, это невозможно.

– Гадание – лишь намек, оно не говорит прямо. Может быть, это образно, может, ты разобьешь лишь мое сердце, – она пытливо заглянула Альберту в глаза.

– Ну, если образно, то может быть… – Альберт смутился и сцепил пальцы. – Однако и сердце твое мне совсем не хочется разбивать. Я – человек из другого мира.

Бланка истолковала слова насчет 'другого мира' по-своему.

– Я понимаю, что простая девушка и рыцарь не будут вместе… А насчет разбитого сердца… Так же, как завидна участь рыцаря, погибшего в бою, так возвышенна участь девушки, погибшей от любви…

– Интересно, каким образом тебе удастся меня спасти? – Альберт попытался перевести разговор на другую тему. – Это действительно интересно.

– Ты сам сказал: пути Господни неисповедимы. Может быть, я выхожу тебя после ранения или спрячу от врагов. Теперь я твоя должница… Этим-то что, – она повернула голову в сторону балагурящих у костра артистов, – им настоящая опасность не угрожала, с них и взять-то нечего. Ты спас только меня.

– Долг рыцаря я, по крайней мере, выполнил, – сказал Альберт и вдруг почувствовал, как сдавило голову и отяжелели веки. Но отнюдь не от присутствия девушки – с ней он мог говорить, казалось, целую ночь; похоже, сонливости добавляло зеркало, отзывая в привычный мир.

– Я тоже все выполню, рыцарь, не сомневайся. Даже если ты меня потом убьешь. Ведь единственный раз в жизни настоящий рыцарь так близко ко мне.

– Где мне лечь спать? – Альберт с трудом поднялся на ноги.

– Ты уже хочешь спать? – в ее голосе зазвучала обида.

– Я должен. Хотя там, откуда я родом, у меня давно не было таких прекрасных вечеров с такой обворожительной дамой.

– Дамой… – мечтательно повторила Бланка, и в лунном свете Альберт различил легкий белый пар ее дыхания. Но через секунду глаза ее опять потускнели. – Ты можешь лечь в любом фургоне, где тебе понравится. Уверена, никто не будет мешать.

Она повернулась, теснее закуталась в плащ и медленно пошла в поле, куда уже не добирался свет от затухающего костра.

4

Альберт был взволнован. Стычка с разбойниками уже забылась, казалась обыденной, а бередила душу встреча с Бланкой, лишний раз подтверждая, что опасней женщины никого для мужчины нет. Все утро историк не находил себе места и чувствовал, что впервые по-настоящему хочет вернуться в средневековье. Альберт пытался отмахнуться от этой мысли, но отмахнуться не получалось.

Чтобы отвлечься, Альберт начал гадать, какой же сюрприз принесет ему вечерняя встреча с Жан-Пьером. Продолжая незаконченную фразу отшельника 'Дело в том, что управляющий…' историк ушел в сад, и его фантазия расходилась от слов '…беглый каторжник' до '…инопланетянин'. За этими размышлениями Альберт сам не заметил, как вернулся во двор и обнаружил там предмет размышлений. Филипп тоже заметил историка и направился к нему быстрым шагом.

– Николас пришел в себя и рассказывает удивительные вещи! – возбужденно заговорил управляющий. Это возбуждение несколько не вязалось с его обычной ленивой гримасой. – Крушаль только что приехал из больницы и теперь ищет вас, чтобы все рассказать.

– А какое это может иметь отношение ко мне? – невинно спросил Альберт.

Филипп недовольно нахмурился и сказал уже спокойнее:

– Бросьте! Впрочем, не знаю, может, и никакого. Но Крушаль у себя, если вам интересно.

– Если он разыскивает меня в своей комнате, значит, мне надо попасться ему на глаза, – благодушно пошутил Альберт и, неспешно поднявшись по ступенькам, открыл застекленную дверь.

В новом крыле царил свет и воздух, не надо было пригибать голову, проходя в дверной проем, а лестница, которая вела на второй этаж, не была утомительно крутой. Но Альберт не спешил наверх: пользуясь случаем, он захотел осмотреть первый этаж.

Гостиная скорее понравилась: Альберту вообще нравились насыщенные голубые тона, а старинная мебель с обилием позолоты, расставленная гармонично, не давила. Вот только на диваны было страшно садиться: казалось, вот-вот лопнет старая обивка.

В соседней комнате, которая напоминала бы библиотеку, если бы в шкафах было больше книг, перед высоким окном стоял лакированный письменный стол, абсолютно пустой, и маленький неудобный стул. Однако с этого места открывался потрясающий вид на далекий холм, деревню под ним, лазурное небо с белыми облаками, а тяжелые качающиеся кроны высоких деревьев в низине делали картину чуть размытой. Казалось, что смотришь на пейзаж с борта корабля.

Сразу возникали мысли, как чудесно работалось бы за таким столом, особенно, если заменить стул. Но Альберт не обманулся: ему лучше работалось, когда окна перед ним не было вообще, а тем более окна с такой заманчивой картиной. Трудно усидеть за столом с таким видом. Обидно сидеть за столом с таким видом. Во всяком случае, Альберту гораздо лучше работалось бы с видом на помойку, главное, чтобы существовала надежда заработать деньги на вид с холмами. Возможно, хозяина замка тоже отвлекал роскошный вид, потому что стол пустовал, а для занятий алхимией было выбрано самое мрачное место в замке.

Поднявшись на второй этаж, Альберт постучался, и за дверью послышались шаги. Дважды клацнул проворачиваемый замок, Крушаль открыл дверь и молча сделал приглашающий жест рукой.

– Я хотел поговорить, Альберт, и вот о чем… Скажите, вы сейчас где в прошлом?

– Под Туром. Хотели в самом городе переночевать, да не успели.

– Прекрасно. Полагаю, на следующий день, то есть завтра, вы будете в Курсийоне?

– Скорее, послезавтра. Завтра вечером мне надо посетить один монастырь.

– Перестаньте, Альберт! Я ведь не сказал главного – Николас пришел в себя!

– Он жив в прошлом? Он нашел манускрипт? – в свою очередь заволновался Альберт.

– В том то и дело, что нашел и привез! В манускрипте есть ответ, как вернуться. Там описание ритуала и заклинание. И Николас ждет вас в средневековье, в Курсийоне, чтобы вместе вернуться в настоящее. Сами посудите, если он воспользуется заклинанием самостоятельно, то потом некому будет помочь вам.

– Но он мог бы и подождать один день… Или потом рассказать мне суть ритуала. Я с удовольствием подъеду к нему в больницу.

– Но кто же вас впустит в замок, если Николас окончательно перейдет в настоящее? Вас встретит Жан де Бертье, настоящий владелец тела и замка. Конечно, в случае, если из небытия вернется душа прежнего хозяина…

– Тогда я пройду тайным ходом и найду Ришо. Но, как мне кажется, Николас может подождать один день. Уж в собственном замке-то ему ничего не грозит.

– Не знаю… Не все так просто.

– И зеркало понадобится? – Альберт попытался перевести разговор ближе к ритуалу переселения.

– Да, зеркало нужно. И будет особая процедура. Николас готов провести ее сначала для вас, а потом для себя.

– Ну хорошо… Я постараюсь прибыть в Курсийон как можно быстрее. Но так или иначе мне нужно два дня. Учитывая перипетии средневековой дороги, мне лучше заночевать по пути в монастыре, чем, рискуя загнать коня, пытаться добраться до замка в ночи.

– Согласен, безопасностью пренебрегать нельзя, тут я спорить не буду, – кивнул головой Крушаль, хотя глаза его оставались недовольными. Но он быстро взял себя в руки и продолжил уже прочувственно: – Даже не верится, что ваша эпопея, Альберт, наконец-то приближается к концу. Не скрою, я не очень-то верил в возвращение Николаса и полагал, что искать манускрипт придется вам.

– А выяснили, с чем была связана его кома? Он в прошлом здоров?

Крушаль озабоченно потер пальцами щетину на подбородке и повернулся к окну.

– Об этом мы еще не говорили… Сами понимаете, врачи пока не разрешают долго находиться у постели больного. Он рассказал мне лишь самое важное.

– А что вы рассказали ему обо мне? – спросил Альберт. – Он удивился?

– Я рассказал все в общих чертах. Он очень обрадовался, что вы живы. Он уже общался с Ришо, и тот рассказал о ваших первых шагах в прошлом.

У Крушаля зазвонил телефон, он взглянул на экран и, не торопясь отвечать, сказал:

– Встретимся за ужином, Альберт.

Телефон все еще звонил, когда историк закрыл за собой дверь. До семи, до встречи в гостинице, была еще уйма времени, и Альберт провел его с книгами на лужайке, благо погода позволяла. После разговора с Крушалем стало спокойнее, даже образ Бланки перестал тревожить, и в полудреме, собирая сонными глазами разбегающиеся строчки, он провалялся до пяти часов. Потом, решив, что с Жан-Пьером лучше будет посидеть в каком-нибудь ресторанчике, Альберт загодя отправился в комнату и переоделся. Хотелось выглядеть хорошо хотя бы для собственной уверенности.

В Шато-дю-Луар, по обыкновению малолюдном, все лавки и магазинчики в это время были открыты. Альберт отпустил такси возле 'Обители', но заходить внутрь гостиницы не спешил, так как приехал на четверть часа раньше. Чтобы быть пунктуальным, он послонялся по улицам, заглянул в книжную лавку и полистал журналы с видами замков. Но вот часы на ратуше пробили семь, и Альберт вошел в маленький холл.

Было пусто, Альберт позвонил в звонок на стойке, и вскоре появилась небольшого роста невзрачная девушка с заспанными глазами.

– Добрый вечер, мне нужен Жан-Пьер, который поселился у вас вчера вечером. Можно позвонить ему в номер?

– Простите, но никакой Жан-Пьер к нам вчера не заселялся.

– Я не знаю его фамилии, но…

– Дело в том, что к нам вчера вообще никто не заселялся. Я вчера дежурила, поэтому знаю.

– Никто? – растерянно переспросил Альберт.

– Никто.

Историк вышел из гостиницы, постоял немного в раздумьях, взглянул еще раз на вывеску и вернулся обратно.

– Простите, пожалуйста, а вы не вызовите мне такси? – попросил он.

– Сейчас вызову.

– Спасибо. А больше гостиниц с похожим названием у вас нет?

– В этом городке есть еще небольшой отель 'Коннетабль'.

Альберт дождался такси, заехал на всякий случай и в 'Коннетабль', но и там про Жан-Пьера не слышали. А накануне вечером останавливалась только пожилая пара, проездом, но они уже уехали.

Когда Альберт заходил на кухню, Крушаль через двор шел в свое крыло. Видимо, он что-то забыл в машине.

– Альберт! – окликнул агент. – Я обратил внимание, что вы все-время говорите 'мы'. А с кем вы теперь путешествуете? Сначала были англичане, потом монахи, а теперь кто?

– А теперь циркачи, – грустно ответил Альберт.

Лицо Крушаля медленно расплылось в улыбке, словно он услышал забавную, трогательную, но очень наивную фразу ребенка.

– Вот уж от них бы я советовал держаться подальше. В целях безопасности. Это сейчас актеры в почете. В гораздо большем почете, чем военные и политики. А тогда были изгоями. И если вы еще в этом не убедились, то…

– Я знаю, ведь я историк.

– Лучше бы вы держались монахов.

– За теми монахами инквизиция гналась, – сказал Альберт.

Крушаль крякнул и, открывая дверь, бросил:

– Ничего не скажешь, умеете вы выбирать компаньонов. Альберт, это просто смешно.

– Да. Я не перестаю улыбаться. Но считаю, что с попутчиками мне везет.

Историк поднялся к себе, зажег свечи и долго мерил шагами комнату. Сначала он обдумал исчезновение отшельника и решил, что на всякий случай надо будет наведаться к дому на дереве. Альберт достал ключ от домика и взвесил его в руке. Конечно, Андре мог увезти отшельника в другой город, но зачем? И почему тогда так уверенно была названа 'Обитель'? А если с Жан-Пьером что-то сделали? И кто? Андре, безусловно, действует по распоряжению управляющего, про которого отшельник что-то знает. Естественно, Андре на вопрос о Жан-Пьере ничего не расскажет, а Филипп попросту отмахнется. А ведь разгадка была так близко…

5

Бродячие артисты встают рано, да и не разнежишься особо на таком холоде: под утро кончик носа у Альберта совсем замерз. Но мучаться с доспехами не требовалось, и в чем спал, в том Альберт и сел на коня. Костер не разводили, потому что наесться все собирались в Туре. Историк ехал впереди, часто останавливаясь и дожидаясь в тумане медленно ползущую труппу. Он стал уже прикидывать: не лучше ли оторваться и самому быстрее доскакать до Тура, но в одном из фургонов была Бланка, и хотелось пройти ворота вместе. Но уже за воротами предстояло обязательно попрощаться, оставив бродячих артистов развлекать публику, и гнать к монастырю.

Раньше, чем показался Тур, северный ветер донес до обоза звон колоколов. Стены же Тура показались ему самыми внушительными, по сравнению с Сомюром и Брессюиром. Настолько внушительными, что они, как в бесконечности, терялись по сторонам в тумане, который никак не хотел развеиваться. А перед воротами даже пришлось дождаться очереди, чтобы заехать в город, хотя это были, без сомнения, не единственные ворота.

Альберт так свыкся с ролью бретонца, что даже перестал беспокоиться о том, что он все-таки английский капитан. Приходилось порой одергивать себя, потому что средневековый мир особенно тесен, и кто знает, сколько обиженных людей запомнили капитана в лицо. Но куколя, в котором так удобно прятать лицо, больше не было, пришлось посильнее натянуть на голову капюшон.

Стражники так увлеклись артистами, с которых за проезд в город потребовали развлечений и фокусов, что на Альберта никто даже не обратил внимания. Он спокойно проехал под аркой ворот и остановился неподалеку, не спеша слезать с лошади. Хотелось дождаться, пока артисты закончат короткое выступление и въедут в город: следовало попрощаться с Бланкой.

Тем временем к воротам начал стекаться народ: всем хотелось посмотреть на бесплатное представление. В мастерской по соседству перестал стучать молот, и на улицу вышел кузнец – его лоснящиеся голые плечи под лямками прожженного фартука подернулись на холоде парком. Он зачерпнул из бочки воды и жадно напился, подтверждая присказку 'жарко, как в оружейной мастерской', а затем направился смотреть на жонглеров, подбрасывающих оловянные тарелки.

'Были бы деньги – пошел бы к нему заказать доспехи', – отчего-то подумал Альберт, и эта мысль несколько удивила его. То ли в нем до сих пор жила привычная для современников страсть делать покупки, поднимая себе этим настроение, то ли он так сросся со Средневековьем, что уже чувствовал себя без доспехов не в своей тарелке. Однако же верилось, что в монастыре дадут обещанное снаряжение. Только вот где монахи… Альберт не мог себе позволить их дожидаться. Да и непросто их будет найти в Туре, не привлекая внимания. Надо убираться отсюда поскорей.

Бродячие артисты закончили развлекать стражников и публику, въехали наконец внутрь, и Альберт снова гарцевал рядом с повозкой, где снова место рядом с возницей занимала Бланка.

– Где остановишься, рыцарь? – спросила Бланка. – Не иначе как ты приехал в Тур заказать себе новые доспехи, – добавила она, словно читая мысли историка. – Придешь сегодня на площадь смотреть наше выступление?

– Нет, Бланка, доспехи ждут меня в другом месте… И я сейчас же должен покинуть город, потому что спешу.

– Жаль… – девушка потупилась. – Очень жаль, что ты не услышишь, как я играю.

Альберту очень хотелось соврать, что он еще услышит, как она играет, и обязательно вернется, но лгать не хотелось даже во спасение. И не было денег сделать прощальный подарок. Оставалось молча ехать рядом и чувствовать, как болезненно скребет на сердце. Альберт уже жалел, что они вообще встретились, потому что понимал: теперь ему будет не хватать этого милого существа. Уж не говоря о том, что он будет теперь вечно переживать за ее судьбу.

Повозки остановились недалеко от собора Святого Готьена, на пощади. Альберт спешился и, держа под уздцы дергающего головой коня, приблизился к девушке и вымученно улыбнулся.

– Как же я теперь спасу тебя, если ты уходишь? – спросила она.

– Может быть, речь в гадании шла о другом рыцаре?

Она усмехнулась.

– Не так уж часто рыцари спасают комедиантов… Не думаю, что меня еще кто-нибудь захочет спасти. Однако я верю, что мы еще увидимся. Ты куда направляешься?

– Сейчас я направляюсь в замок Курсийон, что по дороге на Ле Ман. А потом, надеюсь, в далекую северную страну, откуда нет возврата.

– Что ж, прощай, рыцарь, – она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. – Я буду молиться за тебя Пресвятой Деве.

– Мне понадобятся твои молитвы, Бланка, – Альберт крепко сжал ее маленькую озябшую руку, наклонился и поцеловал еще раз, под смешки суетившихся вокруг жонглеров. Затем вскочил на коня и направился прочь, но, не выдержав, оглянулся. Так и запомнился ему Тур: громада собора святого Готьена с двумя растущими, еще недостроенными башнями, площадь перед собором с непрерывно снующим людом и маленькая замерзшая девушка в сером плаще.

Когда Альберт вступал на мост через Луару, представшая перед ним картина несколько потеснила сжимающую грудь тоску. Мост этот был совсем не похож на мост города Сомюра, только-только освободившегося из-под осады. Нет, это был торговый мост. По сторонам замощенного проезда были сооружены мастерские и лавки. Тут находились и оружейники, и суконщики, и аптекари, и старьевщики. Товар коробейников соседствовал с бутылями виноделов, рядком стояли кувшины с оливковым маслом, на лотке были разложены вафли и пирожные. Цирюльник стриг купца, а напротив, у клеток, бойко выкрикивал продавец птиц, но трелей щеглов не было слышно из-за шума и разноголосицы. Пузатый мельник сидел на мешках, отряхивая штаны, запорошенные мукой, и тут же бойко торговала упитанная молочница. Крестьяне из окрестных деревень, стуча деревянными башмаками, гнали скот в город, вклиниваясь в людской поток, а навстречу со скорбными важными лицами медленно брели отдохнувшие паломники, побывавшие накануне у мощей святого Мартина Турского. Тут были и монахи с надвинутыми куколями в черных, серых, коричневых рясах, закупающие для нужд монастырей всякую всячину; слепцы, калеки и попрошайки, умудрившиеся найти себе уголки и ниши, а хозяева лавок, недовольные таким соседством, неодобрительно и цепко поглядывали на них. Но Альберт быстро покинул мост, потому что приближались телеги с дровами, бочками, соломой, и было непонятно, как они проедут по мосту через всю эту цветастую толпу.

Заблудиться Альберт не боялся, потому что монастырь, как уверял монах, должен быть виден с дороги. Главное успеть до заката. Тур же оставил в душе историка сильное впечатление. Во всем чувствовался конец угрозе с севера, со стороны занятых англичанами замков. Хоть их загребущие руки не успели дотянуться до этих мест, но опасность витала в воздухе всю осень. Правда, городские жители спали относительно спокойно за городскими стенами, а вот крестьяне всю осень дрожали от страха за свои жизни и собранный урожай.

При мысли о Бланке словно тупая игла вонзалась под дых. Даже не игла, а спица. И эта невидимая спица в груди причиняла вполне реальную сутулящую боль. Приходилось прикрываться от Бланки, словно щитом, тяжелыми мыслями о зыбкости возвращения, до которого оставалось чуть больше суток, если не обманывал Крушаль. Предстоящий же разговор с аббатом скорее всего ничего не даст, думал Альберт, да и так уже все ясно. Разве что помыться перед возвращением… Но не пустись он в этот путь, так и не увидел бы никогда мир Средневековья, жестокий и удивительный. Однако путь по жестокому и удивительному миру закончен пока не был, и как показывала практика, в самый последний момент всегда может что-нибудь случиться.

Сзади раздался топот копыт, Альберт обернулся, нащупывая рукоять скорпиона, и тут же с облегчением выдохнул. Его догоняли Валентин и Стефан. Историк натянул поводья, дождался их и, расплывшись от радости в улыбке, сказал:

– Видать, большой крюк понадобилось вам сделать, братья-монахи, раз вы не избавились от лошадей.

– А вы, рыцарь, что-то слишком медленно ехали, раз нам удалось догнать. Не иначе как прелестница из объятий не отпускала? – усмехнулся Валентин. Лицо у него было усталым и грязным.

– Действительно, – погрустнел Альберт, – лучше встретить разбойника, чем красавицу. От разбойника еще можно убежать, но как убежать от прекрасной девушки?

– Она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы, – процитировал монах Екклезиаста. – А любовь женщины страшнее, чем драккары викингов. И тем не менее я рад, что вы перебороли искушение и сейчас на верном пути.

– Что вы знаете о любви, брат Валентин… – горько усмехнулся Альберт.

– Любовь самоотверженна и мстительна. Любовь – это бутон розы на рукояти меча. А я не всегда был монахом, – задумчиво произнес, как бы между делом, Валентин и добавил уже другим голосом: – Аббатство в каком-то лье отсюда. До заката успеем сесть в трапезной. Полагаю, аббат даст нам сегодня послабление и в еде, и в питье.

Всадники, не теряя времени на разговоры, продолжили путь, и тут только Альберт увидел, что седла монахи все-таки поменяли на старые, не военные. И когда только успели? Но говорить об этом не хотелось, чтобы не прикусить язык на скаку.

Аббатство, показавшееся справа от дороги, очень напоминало Ва, только церковь выглядела еще неприступнее и еще менее походила на церковь. В ней было еще меньше архитектурных излишеств, присущих соборам, а больше квадратной простоты, присущей замковым донжонам. Да и ворота, окованные железом, казались посолиднее, а за ними была подъемная решетка, как в замке. Невольно вспомнился Альберту святой Пахомий, который еще в IV веке заложил в Египте первый монастырь. В целях безопасности он следовал образцу грубого военного здания, стараясь тем не менее, чтобы внутри получился 'рай за оградой' – место прохлады, зелени, созерцания и молитвы, вознесенное над мирской суетой.

– Как я говорил, у нас богатое аббатство, – со сдержанной гордостью сказал Валентин, заметив интерес Альберта. – А сокровища нуждаются в охране.

– Главная ценность – это люди, – сказал Альберт, но Валентин сарказма не понял и озадаченно склонил голову на бок.

– Не думаю, – наконец сказал он, стуча в ворота. – Хотя мастера у нас действительно очень хорошие.

Монах, открывший лючок в воротах, сразу признал Валентина, осведомившись лишь, кто с ним.

– Это друзья, – ответил Валентин. – Настоятель знает о гостях.

Альберт оглянулся и увидел, что лицо Стефана, глубоко скрытое клобуком, в сумерках стало совсем неразличимо.

Они проехали за ворота, миновали странноприимный дом и сразу за почивальней спешились, привязав коней у жилья аббата. Монахи пошли внутрь, но минут через пять Валентин вернулся и повел Альберта обратно в странноприимный дом, пообещав, что о лошади позаботятся. Оставив его в келье и наказав никуда не отлучаться, Валентин пообещал, что ужин принесут сюда, а потом он позаботится о купании. Ближе к ночи будет разговор с аббатом.

Альберт понимал такие меры предосторожности. Стефана, скорее всего, утром же отправят в другую обитель, причем далекую, несмотря на неважное самочувствие. А чтобы дознаватели от инквизиции, которые наверняка сюда наведаются, не пронюхали ничего от монахов, то и возвращение Стефана никак не афишировалось.

Келья освещалась слабеньким огоньком от горящего кусочка пакли, плавающего в воске. Было холодно, однако теплее, чем на улице. Монах выполнил обещание. Через полчаса пришел послушник и расставил на столе ужин: чечевичный суп, довольно вкусный, хотя и слабосоленый, отменную жареную рыбу, которую Альберт даже затруднился идентифицировать, вареный сыр, хлеб, а также плошку с изюмом и миндалем. И конечно, кувшин с монастырским вином.

Уже порядком разомлевшего Альберта навестил Валентин, спросил, понравились ли кушанья, и объявил, что вода согрета. По пути в бани историк обратил внимание, что на территории нет монахов.

– После повечерия все отошли ко сну, – пояснил Валентин.

– Так рано? – удивился Альберт.

– Почему рано? Вставать же потом ко всенощной, а потом к утрене.

В банях оказалось не очень-то тепло. Альберт разоблачился и, млея, залез в приготовленную для него ванну с горячей водой. Валентин оставил мыло и ушел, хотя ванн, разделенных между собой полотняными занавесками, было довольно много. Однако вода, и без того не слишком горячая, быстро остывала, и Альберт не стал долго нежиться, приступив непосредственно к мытью. Вода быстро стала серого цвета.

После ванны он надел свое белье – чистого Валентин не предоставил, но приятно удивился, что его поджидал монах-брадобрей. Он усадил Альберта на лавку, сунул ему в руки миску с горячей водой и, выправив бритву о ремень, приступил к бритью.

Посвежевший, Альберт оделся и вместе с ожидавшим его Валентином покинул помывочную. Он думал, что они направятся в дом аббата, но монах сказал ему ожидать в келье, потому что аббат придет сам.

Вот только теперь было не совсем ясно, что же спрашивать у настоятеля. Раз манускрипт найден, то и выяснять больше нечего. Однако пообщаться с аббатом все равно будет не лишним.

В дверь тяжело постучали, и в комнату ввалился монах с мешком. С металлическим звоном бросив мешок в угол, он молча ушел, но в проеме осталась черная тень. Тень откинула куколь, и Альберт каким-то внутренним чувством понял, что это и есть аббат – лицо у вошедшего было особенное. Высокий лоб, впалые щеки в паутине морщин и глубоко запавшие черные глаза, в которых огонь свечи отражался совершенно дьявольским образом. Узловатой белой рукой в пигментных пятнах настоятель держал меч в ножнах.

– Это доспехи госпитальера, которые вам обещал Валентин, – тихо сказал аббат, кивнув на мешок, и прислонил меч к стене. Затем он пытливо посмотрел на Альберта и добавил: – Валентин, на редкость проницательный монах и мой приор, не смог мне сказать о вас что-либо определенное. Он не понял, кто вы. А уж если он затрудняется, то…

Альберт встал и поприветствовал аббата неловким поклоном. Вроде бы правильнее было поцеловать руку, но настоятель руки не протянул, а лишь немного склонил голову. Затем продолжил:

– …то и мне будет трудно судить о вас. Однако вы теперь связаны со Стефаном общим побегом, и много говорить будет не в ваших интересах.

Альберт ответил, что вообще не имеет привычки болтать, и аббат благосклонно кивнул.

– Хорошо. Итак, что же вы хотели узнать?

– Дело в том, что брат Валентин представил вас как человека весьма сведущего во всем, что касается зеркал и оптики, поэтому я хотел спросить, что вы знаете о необычных зеркалах, обладающих удивительными свойствами… – Альберт замялся, не в силах подобрать нужные слова.

– Все зеркала обладают удивительными свойствами. Сам факт отражения удивителен и богат скрытыми возможностями. Может, вас интересуют зеркала, которые благодаря форме поверхности увеличивают мелкие предметы? Или те, которые уменьшают, или переворачивают, или сдваивают изображение? Блестящая поверхность может превратить карлика в великана или наоборот.

– Меня действительно интересуют зеркала, но не те, которые превращают. А те, …которые переселяют души, – сказал Альберт, набравшись храбрости, и напрягся, увидев, как изменилось лицо аббата. Историк тут же добавил: – Меня интересуют слегка вогнутые по краям зеркала.

В комнате повисло молчание, и по лицу аббата Альберт видел, что тот уже пожалел, что пришел в эту келью. Но, овладев собой, настоятель произнес:

– Какая опасная тема… Не знаю, представляете ли вы всю опасность вашего вопроса. Я бы подумал, что Святая Инквизиция хочет загнать меня в угол, прослышав о моих опытах и разглядев в них происки нечистого. Однако я чувствую, что вы искренни. Следовательно, опасность грозит не мне, а вам.

– Я полностью осознаю важность вопроса, святой отец. Расскажите мне об этом.

– Хорошо. Но я расскажу лишь то, что читал, потому что сам таких опытов, хвала Всевышнему, не делал.

– Буду признателен, если вы расскажете.

– Дело в том, что через эти зеркала – а их было сделано лишь несколько штук проклятым мастером – могут приходить в наш мир демоны. Они вселяются в обычного человека, случайно или намеренно оказавшегося рядом с проклятым зеркалом, и живут в его теле, как в своем, творя бесчинства до тех пор, пока тело это не будет предано огню.

Историк понял, что под «демоном» аббат имеет в виду человека из будущего, а иначе говоря, Альберта или Николаса.

– А можно изгнать демона обратно в его мир? Не сжигая тело? Чтобы демон вернулся в свой мир, а душа человека обратно в тело?

Аббат стал задумчиво ходить по комнате, а затем, скорбно покачав головой, сказал:

– Написано было, что можно, только… не происки ли это демона, который не хочет, чтобы его убивали? Не лучше ли сжечь оскверненное тело вместе с демоном? А Господь уж приберет христианскую душу.

– Может быть и лучше. И все же. Можно просто изгнать демона? – не отставал Альберт.

– Нужен особый ритуал изгнания. Но я его не читал целиком, хотя в трактате он был подробно расписан. Я пропустил это место, дабы не запачкать душу мерзостью, потому что написавший трактат был явно на стороне сатаны. Запомнил лишь начало. Чтобы в человека вернулась душа, демон должен захотеть его покинуть. Но этого мало. Демон должен отыскать еще одного демона, в другом несчастном человеке. И оба демона должны быть рядом с зеркалом во время ритуала. Нужна сила их двух. Но покинет наш мир только один демон, и душа вернется только в одно тело. Тот же демон, который останется в нашем мире, уже не способен будет покинуть украденное тело.

– Получается, что один из двух бесов обречен? – спросил Альберт, холодея.

– Обречен быть в захваченном теле, пока живо тело. Со смертью тела он умрет. В преисподнюю же, где демоны живут вечно, ему не вернуться никогда.

Слово 'никогда' эхом отразилось в голове Альберта, и он отвернулся, как слепой нашарил рукой кувшин и сделал несколько глотков вина.

«Преисподняя, стало быть – мое время»

– А вы не помните, как… определить того человека, которого демон покинет во время ритуала? – спросил историк, несколько раз глубоко вздохнув.

Аббат задумался. Он уже стоял у двери, видимо, рассчитывая, что встреча подошла к концу.

– Покинет человека тот демон, который первым вглядится в зеркало после заклинания. Он уйдет в туманную глубину, а плененная христианская душа из глубины выйдет. Второй одержимый должен быть рядом, но в нем, как я уже сказал, демон останется навсегда, потеряв связь с загробным миром. Поэтому второго одержимого после ритуала надо сжечь в любом случае.

– А если…

– Я и так сказал больше, чем следовало. Нельзя осквернять стены монастыря такими речами. Я покидаю вас, а вы рано утром покинете аббатство и забудете, где оно находится.

Когда аббат, не попрощавшись, ушел, Альберт упал ничком на кровать и долго лежал так, не в силах собраться с мыслями. Было понятно, что все его пребывание в прошлом не что иное, как обман, что его используют, и уже понятно, в чем будет заключаться финальный акт такого обмана. Даже не хотелось уже распутывать цепочку странностей, цепочку дней, проведенных в Курсийоне.

'Как хорошо, что я не отправился прямо в замок, а заехал в этот монастырь, – думал Альберт. – Теперь я хотя бы предупрежден об опасности. Но что толку, если манускрипт в руках у владельца замка, у этого Николаса, и у него же зеркало. И у него скоро буду я, чтобы этот мерзавец смог переместиться. Конечно, я могу не ехать в замок, но что толку, ведь я все равно тогда останусь в средневековье. Значит, надо перехитрить Николаса. Ни в коем случае нельзя показать, что я все знаю. Надо сделать вид, что я простодушен и полностью вверяю ему свою судьбу. И тогда, возможно, в самый последний момент удастся что-то сделать, чтобы поменяться с ним ролями. Но надо быть очень внимательным и осторожным, потому что я еще много не знаю, нюансы скрыты от меня, а разговор с аббатом лишь пролил толику света на ситуацию, над которой у меня нет контроля'.

6

Утром Альберт был бледен и серьезен. Он понятия не имел, как теперь себя вести, но главным было узнать как можно больше, а показать как можно меньше. Надо выяснить у Крушаля тонкости ритуала якобы для того, чтобы успеть подготовиться. Он вышел на открытую круглую площадку за старым крылом, где накрывала завтрак Ивет, и стал смотреть вниз со стены в лес.

– А, вы уже тут… – услышал Альберт обрадованный голос агента по торговле исторической недвижимостью. – Как спалось в монастыре? Не жалеете, что потеряли день?

– Лучше потерять день, чем голову, – ответил Альберт, вложив в ответ все оставшееся добродушие. – Я уже имел опыт встречи с разбойниками и скажу вам, что в келье монастыря все-таки лучше, чем ночью на большой дороге. А вы мне скажите, как самочувствие Николаса? Может, вы дадите с ним поговорить хотя бы по телефону?

– К сожалению, никак нельзя, – огорченно развел руками Крушаль.

– Но вы-то с ним говорите, и ничего. А мне, между прочим, поговорить с ним еще важнее.

– А о чем вы хотите поговорить? – поинтересовался Крушаль с независимым видом. – Все, что надо, я вам скажу сам.

– Например, мне любопытны тонкости ритуала. Все-таки необходимо подготовиться. Я не люблю спонтанность. Только не надо говорить, что я все узнаю в свое время.

Крушаль, который именно это, по-видимому, и хотел сказать, сжал губы.

– Тонкости ритуала? – после паузы переспросил агент. – Я постараюсь спросить у Николаса и сообщу вам ответ еще до вечера.

Альберт заметил, что Крушаль всегда внимательно следит за реакцией на свои слова. И это было понятно, ведь лжецу всегда интересно, верит ли ему собеседник. А еще те, кому есть, что скрывать, частенько повторяют вопрос перед тем, как дать на него ответ. Это необходимо для выигрыша времени при обдумывании обмана. Но Альберт и так знал, что Крушаль врет и в целом, и в мелочах, и необходимости лишний раз убеждаться в этом не было. Уж не говоря о том, как важно было теперь, чтобы агент знал, что ему верят полностью и безоговорочно.

Подошел Филипп, и Альберт с мрачным удовлетворением заметил, что вся команда заговорщиков в сборе, за исключением Николаса, которого при неудачном стечении обстоятельств в современном обличии он не увидит никогда. Хотя если судить по той фотографии, найденной в папке Крушаля, то…

– Доброе утро! – протянул руку управляющий. – Честно говоря, мне вас даже немного жалко. Вид у вас неважный. Работа с прошлым так утомительна?

– Есть немного… – Альберт пожал руку и даже нашел в себе силы дружелюбно улыбнуться, чтобы компенсировать злой блеск глаз. – А вы хорошо выглядите. Видимо, выздоровление Николаса идет и вам на пользу.

Управляющий явно смутился. Альберт пристально вглядывался в лица своих оппонентов и размышлял, что же он сказал такого, что вызвало смущение Филиппа. Но додумать мысль не дал Крушаль.

– Простите, Альберт, что я не говорил вам раньше… считал излишним, но, конечно, Филипп в курсе всего происходящего.

Альберт сначала изобразил соответствующее случаю недоумение, а потом пробормотал:

– В таком случае я мог бы попросить и вас, Филипп, о содействии.

– Все, что в моих силах.

– Если вы в курсе, то знаете, что завтрашний день очень важен и для меня, и для Николаса. С помощью рекомендаций, описанных в манускрипте, мы должны будем окончательно вернуться в свое время.

– Так, – посерьезнел управляющий.

– Но я волнуюсь, и мне бы хотелось знать программу этого ритуала, чтобы я морально подготовился. Как и месье Крушаль, вы наверняка имеете доступ к Николасу и сможете это выяснить. Я уже попросил месье Крушаля, но считаю не лишним продублировать просьбу.

Управляющий склонил голову в знак согласия, и остаток завтрака прошел в молчании. На агента Альберт не смотрел. Но знать ритуал было совершенно необходимо. Если прав был аббат, сказавший, что освободится только тот человек, который по окончании ритуала будет смотреть в зеркало, то план Альберта был таков: когда будут произнесены последние слова заклинания или будут выполнены какие-либо окончательные действия, следовало оттолкнуть Жана де Бертье от зеркала и самому встать на его место. Если этот Де Бертье силен, то сначала придется оглушить конкурента. Главное, чтобы понадобилось смотреть в зеркало по окончании ритуала, а не во время него. В этом случае необходимо было знать финальные слова, чтобы не начать действовать раньше времени. Конечно, трудно было рассчитывать на искренность этих людей, танцующих под дудку хозяина, но по крайней мере можно было бы выделить из их слов крупицы правды, а также разглядеть вранье.

После завтрака Альберт по обыкновению гулял, вспоминал Бланку и почему-то представлял себе весьма странные картины. Так, если все-таки не повезет, и он останется в прошлом, тогда надо найти эту девушку. Но вот что дальше? Денег нет, а есть только доспехи, конь и седло. Придется поступить наемником на службу какому-нибудь феодалу. Если истолковать слова аббата 'и демон потеряет связь со своим загробным миром' как то, что Альберт уже не сможет возвращаться в настоящее и подглядывать в книги, то изобретателем он вряд ли станет: не тот склад ума. И тут же пришла мысль, что проявляющиеся в человеке способности – это не результат особенностей строения мозга, а особенность души, нечто ментальное.

Но сдаваться рано, сначала надо сделать все возможное. Завтра в прошлом придется принимать решения очень быстро. Во второй половине дня он уже должен быть в Курсийоне, и тогда придется подключить все свои навыки и всю интуицию. О проделках Крушаля с Филиппом можно больше не думать, как и об исчезновении отшельника, который мог пролить свет на загадочных обитателей замка. Но дверь в спальню надо обязательно запереть на задвижку – на всякий случай.

Незаметно пролетел обед, на который Альберт не пошел, провалявшись с книгами у себя в башне, подошло время ужина, и, тщательно одевшись, историк вышел к столу все на той же круглой террасе, где по случаю жары накрывался и ужин.

Все словно сговорились выглядеть особенно, агент был в галстуке, управляющий надел какой-то необыкновенный голубой пиджак на белую рубашку, все чувствовали важность момента, но вслух говорили о чем угодно, только не о ритуале. Улучив момент, Альберт поинтересовался, удалось ли переговорить с Николасом и выполнить просьбу.

– Отчасти, – ответил Крушаль. – Сами понимаете, много говорить Николасу еще нельзя, к тому же все это достаточно сложно воспроизвести по телефону… И тем не менее суть такова… – тут вдруг лицо его перекосилось, он хлопнул себя по лбу и, нервно смеясь, сказал: – Старый дурак, я забыл самое главное. Ни в коем случае не ломитесь в ворота замка. Вам надо будет воспользоваться подземным ходом, идущим от основания холма. Все будет подготовлено, вас встретит Ришо и скажет, что делать.

– А это еще зачем? Разве Николас там не полноправный хозяин и не волен принимать гостей через ворота? – удивился Альберт новому повороту событий.

– Возможно, он не хочет, чтобы вас видела дворня, все-таки вы успели там примелькаться, пока Курсийон был оккупирован. Вы же английский капитан, друг мой… В общем, он лишь добавил, что вас ждет сюрприз. Но исполнить это указание надо в точности.

– А какое ему дело до дворни, если мы навсегда уйдем в настоящее?

– А вдруг не получится?

– Хорошо, – Альберт не стал больше спорить, хотя аргументов имел в запасе предостаточно. – Сюрприз так сюрприз. Но продолжайте про ритуал.

Крушаль подождал, пока Ивет наполнит красным вином бокалы и уйдет, и только после этого продолжил:

– Итак, что касается ритуала. Он будет проходить рядом с зеркалом. Скорее всего, в башне, где оно стоит, но может быть, и в другом помещении замка. В этом случае зеркало надо будет перенести.

– Не хватало еще зеркало разбить, – мрачно заметил Альберт, делая глоток вина. – Это будет двойное несчастье.

– Я не комментирую, я только передаю чужие слова, – салфеткой Крушаль вытер пот со лба. – Думаю, вы на месте разберетесь. Возвращаясь к ритуалу, замечу лишь, что рядом с зеркалом будет зачитано заклинание, возможно, что-то еще, – Крушаль неопределенно пощелкал пальцами. Николас не уточнил. Потом он встанет напротив зеркала и начнет в него вглядываться. Тут должно произойти возвращение его души в настоящее. Так говорится в манускрипте. Следом к зеркалу подойдете вы, тоже вглядитесь, и с вами произойдет то же самое.

Альберт в который раз поразился спокойной циничности агента, но виду не подал, тем более что ритуал его вполне устраивал. Очень устраивал.

– А что произойдет с телом? – спросил он. – Наверное, в освободившееся тело Жана де Бертье тут же войдет прежний хозяин? Он может мне помешать.

Глазки Крушаля забегали и остановились на управляющем.

– Полагаю, он будет некоторое время без сознания… Но захватите какую-нибудь дубинку на случай осложнений.

– Обязательно возьму, – сказал Альберт и опустил глаза, чтобы не было видно ехидного блеска.

– Но вот вроде бы и все, – сказал Крушаль, поднимаясь. – Я вас оставлю, в такую жару есть много не хочется. С меня вполне достаточно салата. Надеюсь завтра увидеть вас, Альберт, живым и здоровым.

– Спасибо. Я вас завтра поблагодарю, – ответил Альберт, понимая, что если все пойдет не так, он даже не успеет отомстить этим двоим. Однако после ухода Крушаля он нашел в себе силы невозмутимо поковыряться в рыбе, чему немало содействовали успокаивающие свойства вина, и поболтать с Филиппом, который был оживлен и весел.

И только в своей комнате Альберта вдруг озарило. Он вспомнил управляющего, вспомнил, где видел это уверенное ироничное лицо – в папке Крушаля, на цветной фотографии возле белой машины на фоне башни. Просто там он был с бородкой. Агент же потом фотографию изъял и незаметно сунул в портфель. Это было перед первым разговором в каминном зале. Альберт потер виски. Та фотография была без подписи, но кое-какие выводы можно сделать. Впрочем, это уже ничего не меняло.

7

Было еще темно, когда раздался громкий стук в дверь. Это был посыльный от аббата, который просил покинуть монастырь после утрени, когда монахи, отчитав молитвы, снова ложатся спать. Альберт довольно долго возился с доспехами, облачаясь самостоятельно. Он слышал, как за дверью нетерпеливо ходит монах, громко шмыгая простуженным носом. А накануне вечером историк не стал разбирать мешок: после разговора с аббатом было не до того.

Доспехи были местами ржавыми: никто не удосужился их почистить, прежде чем убрать на хранение. Альберту, который потихоньку прикипал душой к своему рыцарскому статусу, это не понравилось. Однако дареному коню в зубы не смотрят. Доспехи оказались хоть и простенькими, но подходящими идеально, а это было самым главным. Кольчуга, до колен, с рукавами, правда, не усиленная металлическими пластинами, пришлась в пору. Наручи были двухсоставные, без налокотников. Поножи на голени и металлические ботинки подошли превосходно, а вот с поножами на бедра вышла оказия – лопнул один из высохших ремней. Естественно, второй доспех Альберт для симметрии надевать не стал. Меч был неплохой, но тоже со следами ржавчины. Впрочем, Альберт больше полагался на цеп, не зря ведь правая рука Уолша была больше и мускулистей: возможно, именно от тренировки с цепом, потому как усилий это оружие требует основательных. Шлем был типа топфхельм, с верхом в виде усеченного конуса, цельный, полностью закрывающий лицо. Это оказалось не очень удобно, так как Альберт рассчитывал путешествовать в шлеме с открытым забралом.

Доспехи еще хранили тепло кельи, когда Альберт вышел во двор, и монах привел из конюшни лошадь, сытую и бодрую. Наконец ворота были открыты, и с первыми лучами солнца гостеприимная обитель осталась позади. Альберт подумал было, не сделать ли небольшой крюк до Шартра-на-Луаре, чтобы навести справки по поводу Минстерворта и его обоза, да только не знал, с кем там можно поговорить, а кроме того, его могли узнать – все чаще приходилось себе напоминать, что он все-таки английский капитан. Правда, теперь на нем развевался плащ с госпитальерским восьмиконечным крестом белого цвета, нашитым на груди с левой стороны. Вот только капюшон в галопе так и норовил сорваться с головы, а ведь рыцари-госпитальеры были хоть и воинствующие, но монахи, и у них тоже выбривалась на макушке тонзура. Шлем же Альберт надевать не стал. А с момента путешествия Альберта до Сомюра путников на дороге заметно прибавилось. Значит, с английской угрозой в этой местности было окончательно покончено. Пропустить Курсийон Альберт не боялся: он навсегда запомнил тот перекресток – отчего-то дуб на перепутье врезался ему в память, хотя и не были развешаны на нем скелеты… Большая мощеная дорога между Туром и Ле Маном, по которой и передвигался сейчас Альберт, пересекалась в том месте грунтовой дорогой от замка.

Альберт скакал без передышки, но, достигнув знакомого перекрестка, придержал коня и крепко задумался. А надо ли проникать в замок через подземный ход или лучше ехать к подъемному мосту перед воротами? Непонятна была логика Николаса. Зачем ему что-то скрывать от своей челяди? Не проделки ли это Крушаля? Однако если это действительно указание Николаса и оно имеет вескую причину, нарушение может привести к непредсказуемым последствиям. В итоге, как следует подумав, Альберт решил свернуть в лес пораньше и подойти к замку с северного склона, выполняя указание агента, с тем чтобы спешиться у входа в подземелье.

Однако спешиться пришлось уже в лесу: уж очень досаждали ветки, и Альберт, продвигаясь в сторону замка, невольно задумался, как поступить с конем. Отпускать его на все четыре стороны не хотелось, учитывая возможные осложнения с перемещением в будущее, а привязывать было жестоко, потому что в случае, если лошадь ему больше не понадобится, она может стать добычей волков.

Размышления прервал треск сучьев, и мимо пробежал кабан, а за ним, чуть погодя, пронеслись два гончих пса, защищенные от клыков кабана кольчугами и нагрудниками. Вслед за ними на поляну выскочили пригнувшиеся к гривам лошадей всадники в охотничьих коттах и с копьями наперевес. Увидев Альберта, они натянули поводья и остановились.

– Что ты ищешь здесь, госпитальер? – спросил один из них, в самых богатых одеждах. – Я Жан де Бертье – владелец этого леса.

'На ловца и зверь бежит', – подумал Альберт, поняв, что подземный ход не понадобится. Только вот странно было, что Николас вдруг решил поохотиться.

– Послушайте, Николас… Это я, Альберт, – негромко сказал он. Негромко, потому что ловчие потихоньку обступали его.

– Я, кажется, сказал, что я Жан де Бертье! Ты плохо слышишь, госпитальер?

Альберт растерялся. Было совсем непонятно, как дальше действовать и что говорить. Историк очень надеялся, что Жан де Бертье вдруг рассмеется и заговорщицки подмигнет. Но барон подмигнул не ему, а кому-то сзади, и в тот же миг на затылок мнимого госпитальера обрушился удар, поваливший его на землю. Однако историк остался в сознании, хотя и плыло все перед глазами. Он чувствовал, как его перевернули на живот и вяжут руки сзади веревкой.

– В темницу его! – сказал Жан де Бертье. – Не похоже, чтобы это был госпитальер. Привяжите к кольцу, я с ним позже поговорю.

Альберта перекинули через седло собственной лошади и повезли, а он глядел мутным взором на переступающие по листве копыта. Судя по всему, попасть в замок предстояло все-таки через главные ворота, вопреки наставлению Крушаля. Кажется, Альберт начинал понимать, зачем его убеждали воспользоваться черным ходом. Либо Николас оказался хитрее, чем Альберт мог предположить, и не собирался давать ему свободу действия – ведь теоретически историк мог участвовать в ритуале и связанным, – либо это был не Николас, а настоящий Жан де Бертье, владелец Курсийона. Однако развить тему не удалось, потому что кровь прилила к голове, и мысли спутались.

Стукнул упавший мост, поднялась с визгом решетка, и Альберт оказался во внутреннем дворе Курсийона, где его и сняли с лошади под хохот и улюлюканье дворни. Когда же Альберта поставили на ноги, придерживая, чтобы не упал, раздались крики:

– Так это же англичанин! Тот самый капитан, который стоял здесь с гарнизоном!

– Вот как… – протянул Жан де Бертье. – Надо будет разузнать, что он делал в моем лесу, да еще в одежде госпитальера. И это почти через неделю после того, как всех англичан отсюда выгнали. Значит, предусмотрительность меня не подвела.

Альберта повели вниз по переходу и остановили у каменной лестницы в нижнее подземелье. Латник отпер железную калитку, и они спустились вниз, прошли знакомым коридором, и конвоиры подвели его к деревянной двери с зарешеченным окошком, через прутья которого можно было разве что просунуть руку. Один из сопровождающих перерезал веревку, стягивающую руки за спиной, и толкнул Альберта в темницу, не озаботившись даже тем, чтобы снять с него доспехи. Тонкий луч света проникал в квадратную амбразуру в верхней части стены.

Альберт немного пришел в себя и уже мог размышлять. Итак, Жан де Бертье – это Николас или нет? Похоже, что нет, и это совершенно спутало Альберту все карты. 'Хорошо хоть, к кольцу не привязали', – подумал он, садясь на солому.

Через час пришел Ришо. Он принес кружку с водой и хлеб. В нижней части двери открывалось маленькое окошко, куда все это и было просунуто. Затем Ришо встал у клетки, маленький и седой, и Альберт ждал, что же тот скажет.

– Как видите, Жан де Бертье не в курсе… – произнес наконец Ришо.

– Я заметил, – сказал Альберт. – И мне даже показалось, что к будущему он не имеет никакого отношения.

– Наблюдательность вас не подвела, – Ришо замялся. – Дело в том, что Николас – это я.

Хотя и витало смутное безотчетное подозрение на этот счет в голове Альберта, но все же удивление было сильным.

– Однако… Но зачем было обманывать?

– Тому есть свои причины… Я еще приду вечером и все расскажу, а сейчас мне надо идти.

– До вечера меня здесь запытают!

– Нет… У хозяина гости, пирушка, а садистских наклонностей я за ним не наблюдал, наоборот, от вина он добреет. Так что сегодня вам ничего не грозит. До завтра гости не разъедутся. Я же раздобуду ключ от камеры, и мы проведем ритуал возвращения.

– Ночью?

– Поздно вечером. Думаю, до этого времени ничего не случится, – обнадежил Ришо, оторвавшись от решетки. – А вы располагайтесь, отдыхайте, чувствуйте себя как дома. Если захотите кофе или чай, позвоните горничной, – и лицо его перекосилось гнусной ухмылкой.

– Остряк! – злобно выкрикнул Альберт, но услышал в ответ лишь удаляющееся хихиканье Ришо. Историк зло подумал, что, возможно, именно в силу гадкого характера Николас вселился именно в мерзкого алхимика Ришо, а не в хозяина замка, человека сурового, но, кажется, не злобного. А Ришо, то есть Николас… впрочем, еще неизвестно, кто он, может, это все вранье.

Однако алхимик был прав: до вечера Альберта никто не потревожил. Ришо же вернулся, как и обещал.

– Итак, вы хотите знать, почему я тогда себя не раскрыл? Тогда надо рассказать с самого начала о моем появлении. Предысторию вы знаете и в курсе, что мне никак не удавалось вернуться в свое время. К счастью, я знал о существовании манускрипта, который мог помочь моему возвращению, и я догадывался, где тот может находиться. Но в Париж я сам отправиться не мог по ряду причин. Во-первых, мне было страшно удаляться от зеркала – только ваш поход убедил меня, что это возможно. Во-вторых, путь до Парижа действительно опасен, как и все дороги Средневековья – сами, наверное, убедились. Ну а с моей комплекцией и моим положением в обществе пускаться в такой путь и подавно не следует. Эх, как же я жалел, что не оказался в теле Жана де Бертье! Но, пришлось его использовать для своих целей. Я описал барону манускрипт и сказал, что если он его раздобудет, то я сделаю много золота, основываясь на тайных формулах. Было непросто убедить его отправиться в Париж, но тут высаживаются эти англичане, и барон сам решает ехать на север!

– И почему нельзя было об этом сказать еще тогда, когда я только появился в замке прошлого? – спросил Альберт.

– Сами понимаете, позвонить барону и справиться, как там дела с манускриптом и все ли в порядке с ним самим, я не мог, но тут появились вы. И я решил использовать вас для приобретения документа. Как запасной вариант. И на всякий случай решил не раскрывать себя при первом знакомстве, а начал приглядываться. Однако приглядеться как следует мне не удалось, потому что вы очень быстро уехали, и совсем не туда, куда бы мне хотелось. Я-то планировал подержать вас недельку в замке и, если не объявится барон, убедить отправиться в Париж следом, – тут алхимик по-свойски подмигнул. – Уж не беспокойтесь, я бы вас переодел, продумал вам легенду и снабдил необходимыми инструкциями. Но, как видите, барон все-таки вернулся, и с манускриптом, так что теперь нам остается только отправиться вместе в наше время. Сегодня комната с зеркалом занята гостями, а завтра вечером они уедут, и мы приступим.

– Отчасти мне ясно, – сказал Альберт. – Но почему вы не предупредили меня через Крушаля, что Жан де Бертье и вы не одно и то же лицо? Вы поставили меня в опасное положение.

– Как это не предупредил? Я же передал, чтобы вы воспользовались подземным ходом.

– Я и собирался им воспользоваться. Кто ж знал, что владелец замка будет охотиться поблизости вместе с гостями? Однако зная, что он настоящий, при встрече я повел бы себя осмотрительнее.

– Всего не предугадаешь… Я и сам в опасном положении. Манускрипт мне привезли, теперь я должен делать из дерьма золото. Не мог же я объяснить барону, что его просто использовали. Это бы его обидело.

– Это бы любого обидело.

– Да, но любой просто обидится и в худшем случае не подаст руки, а этот вздернет на дереве, – усмехнулся Ришо. – Но за себя вы слишком не переживайте, хоть и попали в темницу. Вели вы себя в замке сносно, я лично подтвердил, что Минстерворт был гораздо хуже, и быстро вас не казнят.

– А здесь был и Минстерворт? – удивился Альберт и на минуту все проблемы отошли на второй план. – Но когда?

– Он появился вечером после вашего ухода, – охотно пояснил Ришо. – Ох, и боялся я за зеркало! Однако Минстерворт сразу же получил донесение о разгроме под Понваленом, и ему стало не до нашего замка. У него у самого был довольно большой обоз, и, похоже, он уже распрощался мысленно не только с барахлом, но и со своей свободой.

– И когда же он ушел отсюда?

– Рано утром, а в полдень сюда нагрянул Сансер. Они разминулись. С Минстервортом же было около трехсот лучников и порядка пятнадцати телег. Как и вы, он оставил телеги, чтобы двигаться быстрее. Но я думал, что он уйдет еще ночью, потому что несколько раз опускался и поднимался мост. Я слышал, как скрипели цепи.

– А зачем он открывал ворота?

– Полагаю, рассылал гонцов или разведчиков. Я читал, что он все-таки добрался потом до замка Дерваль.

– Добрался, хотя и с пустыми руками…

– Да, барон был доволен, когда увидел оставленное. Впрочем, все такое барахло: перины всякие, медные подсвечники, жратва… Англичане даже не успели все это сжечь, чтобы нам не досталось. Очень спешили. Но золота, понятное дело, не было.

– Ясно…

– Что ж, рад был поболтать. Пойду теперь спать, – зевнул Ришо.

– Скажите, а что будет, если не спать? Просто свалишься?

– Не знаю, здесь я всегда с удовольствием засыпал, чтобы побыстрее оказаться в своем времени. А вот там я экспериментировал. Конечно, сон давит очень сильно, словно вот-вот потеряешь сознание. Но если накачать себя кофе и энергетиками, то держаться можно. Однако в какой-то момент под утро моргнешь – и все равно оказываешься в прошлом на весь день. Вот так-то.

Ришо ушел, оставив Альберта наедине с мыслями, но мысли эти были не о темнице, а о Минстерворте, и притом преинтересные. Альберт чувствовал себя совсем рядом с разгадкой английского золота.

Он рассуждал так. Минстерворт, ничего не подозревая, заходит со своим обозом в Курсийон, чтобы остановиться на ночлег, а утром продолжить путь. С ним золото, потому что он уже снялся с Шартра-на-Луаре, чтобы идти в Бретань к Ноллису. Но вот он узнает, что под Понваленом была битва, и что теперь французы хозяйничают в округе, и их много. Золота у Минстерворта тоже много, а вот людей, чтобы это золото защитить, очень мало. И оставаться нельзя, а пройти через французов незамеченными сложно. Почти невозможно.

Альберт старался думать так, как если бы он сам был на месте Минстерворта. Пожалуй, лучший вариант – спрятать золото. Ведь если по дороге возьмут в плен, то в обмен за информацию о золоте можно получить свободу. Или вернуться за золотом потом… Теперь встает вопрос: где спрятать золото? В замке? Но сразу после ухода Минстерворта французы его обнаружат, потому что сундуки не иголки, и в щель их не засунешь. А как глубоко их не затащи в подвалы – рано или поздно все равно найдут, хотя бы случайно. Если же замуровать, то на это нужно время, да и обнаружится хозяевами свежая каменная кладка. Но спрятать надо, и Минстерворт, скорее всего, отбирает десяток надежных солдат, они навьючивают лошадей и идут в ближайший лес. Поэтому и слышал Ришо, как несколько раз опускался подъемный мост и открывались ворота. Однако очень далеко они уйти не могли. Опять же, было сыро, и наверняка остались следы. Часть следов, конечно, смыли дожди, но что-то должно остаться. А учитывая, что была ночь, вряд ли удалось достаточно тщательно замаскировать место захоронения сокровищ.

Да, пожалуй, эта версия более чем реальна. И если бы не положение пленника, можно было бы обойти замок и найти следы, ведущие к сокровищу. Необязательно его трогать, ведь Минстерворт до него так и не добрался. Достаточно знать, где оно, чтобы отрыть в будущем. Вряд ли оно найдено при каком-нибудь строительстве, если Минстерворт припрятал его, скажем, на опушке. Здесь ничего особенного не строили. И если оно зарыто в лесу, и до лета никто его не обнаружил, то земля покроется травой, потом листовым перегноем, и никто его не потревожит веками.

Перед тем как окончательно стемнело, Альберту пришла в голову еще одна интересная мысль. Он потянул за веревочку на шее и достал кольцо с бриллиантом. Порвав веревку, он взял кольцо, поискал глазами по камере и подошел к стене, где под отдушиной камни прилегали друг к другу с небольшим зазором. Затем он положил кольцо в зазор, задвинул его поглубже твердой соломиной и залепил это место грязью. В любом случае Альберт ничего не терял. Завтра в будущем он заберет кольцо, а если нет, то достанет обратно завтра в прошлом. Для этой цели он и оставил на кольце кусочек веревки.

8

Утром Альберт отодвинул щеколду и спустился вниз. Машины Крушаля не было.

'Поспешил смыться, подлец, чтобы не давать объяснений, – подумал Альберт. – И как ему удается так оперативно обо всем узнавать, если мы, по идее, должны просыпаться с Николасом одновременно? Хотя с чего это следует, что одновременно? Возможно, все индивидуально…'

После утренней чашки кофе, которую Альберт выпил с особым наслаждением, как, возможно, свою последнюю в жизни чашку кофе, он решил заняться обследованием подземелья, а именно той его части, в которой была темница. Во-первых, следовало найти кольцо, подтвердив этим кое-какие свои догадки, а во-вторых, можно было бы найти слабое место своей камеры. Не хотелось ставить себя в зависимость от Ришо и от того, как скоро тот найдет ключ. Все-таки он большой хитрец и, если не делать неожиданных шагов, как-нибудь да перехитрит.

Замок, казалось, вымер, не видно было ни души, кованые ворота под крыльцом кухни, закрывающие вход в подвалы, оказались закрыты, и Альберт решил попытать счастья у дальней калитки, закрывающей подземный ход. Он захватил на кухне фонарь и спустился к северной стене, а потом ниже, к самому подножию холма. К счастью, калитка не была закрыта. В прошлый раз они с Крушалем выбрались на поверхность уже во дворе Курсийона, и тот, видимо, забыл вернуться и запереть калитку. А может, просто не захотел снова проделывать утомительный путь.

Подземный переход ничем не удивил, разве что было чуть страшнее пробираться по нему в одиночку. Потом все та же развалившаяся лестница, дверь, висящая на одной петле, и вот наконец самый нижний уровень, где слева была лаборатория Николаса-Ришо, а справа, как ранее упомянул Крушаль, находились темницы. Впрочем, теперь Альберт знал их расположение не хуже агента.

Двери в камеру уже не было, зиял лишь проем. Альберт зашел внутрь, из дыры в стене сверлил пол лучик света. Историк поспешно подошел к этой стене, внимательно изучая место под амбразурой. А вот и эти два камня, не столь плотно прилегающие, как остальные, уже сильно изъеденные временем. Альберт специально захватил из кухни металлическую палочку, какой достают мясо из крабов, и принялся ковырять зазор. После пяти минут усилий стало ясно, что кольца на месте нет. То ли оно было найдено кем-то раньше, то ли…

Несколько разочарованный, Альберт внимательно осмотрел всю комнату. В стенах за это время не появилось никаких ниш, они были такими же толстыми и бескомпромиссными, как и в то далекое время. Призрачная надежда, что он вот так, вдруг, обнаружит способ убежать, исчезла. Так и не найдя, на чем зацепиться, Альберт покинул камеру. На всякий случай подергав дверь лаборатории, раз уж он здесь, историк убедился, что она заперта, и направился обратно в подземный ход.

Идти вниз было полегче, и вскоре Альберт почувствовал свежий воздух, а потом увидел впереди свет. Калитка была прикрыта, хотя он, вроде бы, оставлял ее распахнутой. Однако надавив на прутья, Альберт с ужасом понял, что она заперта извне на замок.

'Значит, за мной следили и, как только я вошел внутрь, заперли за мной калитку, – запаниковал Альберт. – Да и следить-то особо не надо было, ведь ясно же, что я захочу осмотреть свою камеру. А я-то, дурак… Надо же понимать, что это одна шайка, и теперь они ни перед чем не остановятся. Однако зачем это им нужно? Я и так в прошлом в ловушке, и Николас уверен, что я у него в руках, и я действительно у него в руках, так зачем запирать меня в этом подземелье? Возможно, чтобы я потерял способность трезво соображать? Или… Или чтобы мое тело нашли после смерти не в башне, а в подземелье? Например, заблудился и умер от страха, от разрыва сердца? Кто знает, от чего умирает человек здесь после ритуала там'.

Сплошные вопросы. Но вопросы вопросами, а последний, возможно, день Альберт не намерен был проводить в темнице. Хватит с него темниц и в средневековье. Он изо всех сил подергал за прутья, но безрезультатно. Кричать же было, по всей видимости, бесполезно. Хоть дорога находилась и не очень далеко, но на этой маленькой местной дороге, где с трудом разъезжались два автомобиля, движения почти не было, разве что проедет какой-нибудь трактор. Но кто услышит крик Альберта из сплошной зелени в рокочущем тракторе?

В конце концов, Альберт оставил попытки сломать калитку. Тот, кто ее запирал, явно был уверен в ее надежности. И ведь предъявить потом нечего. Управляющий всегда может сказать, что вспомнил вдруг про незапертый подземный ход и, чтобы не затерялись в нем какие-нибудь местные ребятишки, послал Андре закрыть калитку. Историк ведь никого не известил о своем намерении посетить подвалы. Впрочем, можно подняться со стороны кухонного крыльца и покричать там, авось Ивет услышит. Вряд ли она участвует в заговоре. Хотя эти черти наверняка все предусмотрели.

Тут пришла мысль, от которой Альберт похолодел. А что если… Что если комната с зеркалом в башне нужна им для Николаса? И одно из условий возвращения, чтобы попаданец в эту ночь спал у зеркала? А может, этой ночью к спящему где-нибудь здесь на холодном полу мертвым сном Альберту им надо будет наведаться для каких-то мистических целей? Возможно, в прошлую ночь к нему пытались зайти, но вчера в первый раз он запер дверь на задвижку. И ведь знают, что Альберт больше не носит за ненадобностью телефон, и тот лежит, выключенный, на сундуке. В общем, все сходилось к тому, что надо обязательно выбираться, пока не сели батареи фонаря.

Прежде всего следовало отыскать какой-нибудь инструмент вроде ломика или что-нибудь в этом роде и попытаться сломать калитку или ворота. Альберт отправился обратно, поминутно чертыхаясь и злясь на свою беспечность. Вернувшись на нижний уровень подземелья, он обошел все помещения, кроме лаборатории, но не нашел ничего, кроме куска изолированной проволоки. Тогда Альберт поднялся по ступеням на верхний уровень и наткнулся на калитку с лестницы, про которую совсем забыл. И она, конечно же, была тоже заперта, что лишило его даже возможности покричать под крыльцом кухни. Историк огорченно сел на ступеньки, но высасывающий тепло каменный холод заставил его через минуту встать.

'Там у меня хоть солома есть, – огорченно думал он, сворачивая пиджак и засовывая под заднее место, – а здесь как спать?'

Однако мысли о сне сдуло как ветром, когда Альберт даже не зрением или слухом, а каким-то шестым чувством уловил внизу на лестнице движение. Все первобытные страхи, связанные со сверхъестественными тайнами, восстали в нем с всепоглощающей силой, и Альберт едва сдерживался, чтобы не закричать, когда посветил фонарем вниз.

Свет фонаря уперся в горящие глаза, но прежде чем страх вызвал крик, Альберт понял, что это животное, причем животное безобидное. Кот этот жил при замке, а точнее, при кухне, и время от времени попадался Альберту на глаза, утром греясь на солнце, а вечером лежа в тени возле своей миски. По-видимому, кот привык к Альберту, а может, просто никого не боялся и, не спеша пропрыгав по ступенькам мимо историка, невозмутимо пролез сквозь прутья. Альберт завистливо проводил его лучом фонарика, как вдруг луч этот уперся в лежащую в пыли арматурину метрах в двух от него. Кот невозмутимо перешагнул железку и скрылся в темноте. Альберт же смотрел на прут и лихорадочно соображал, как его достать. Наконец в голову пришла идея.

Он быстро спустился вниз, поднял проволоку и убедился, что можно согнуть на конце крючок. Длины должно хватить, если просунуть руку. Так он и поступил. С трудом зацепив арматурину крючком, Альберт начал осторожно тянуть прут на себя. Крючок несколько раз срывался, Альберт подтягивал то один, то другой конец прута, пока не ухватил его рукой. В том, что он выберется, уже не было никаких сомнений. И надо ломать калитку из подземного хода, чтобы не связываться потом с коваными воротами под кухней.

Он вернулся к выходу из подземелья в подножии холма и стал бить толстым прутом, как ломом, проверяя на прочность поочередно замок и петли. Они пока держались, но Альберт не сомневался, что калитка не выстоит и часа. Историк вывернул карманы брюк, с треском оторвал их и, надев на руки, как рукавицы, принялся за работу. Через пятнадцать минут не выдержала первая петля, а там дошла очередь и до второй. Он был свободен.

Выбравшись, Альберт с удовольствием разогнулся и бросил опостылевший прут. Однако прежде чем идти наверх, он все-таки подобрал железную палку. Кто знает, что еще против него затеяли, а прут придавал уверенности. Он поднялся вдоль внешней стены западного крыла и, хотя порядком проголодался, первым делом решил зайти в свою комнату, проверить на месте ли зеркало. Из бойниц ему мерещились недобрые глаза, и было страшновато, тем более что замок окутывала тишина. Вдалеке у садовой ограды, где под навесом ставил свой ситроен Андре, было пусто. 'Его вместе с Ивет отослали в город', – понял Альберт. Медленно ступая по лестнице, то и дело прислушиваясь, он поднялся наверх и толкнул дверь, которая со скрипом ушла в сторону. Зеркало оказалось на месте, а в комнате было пусто. Альберт облегченно вздохнул, зашел, осмотрелся, все ли вещи на месте, и уже тогда только направился на кухню. Надо было как следует поесть, захватить воды и больше сегодня из комнаты не выходить.

На кухне Альберт достал из холодильника продукты, начал готовить, вздрагивая от любого звука, а когда включил чайник, стало казаться, что за шумом кипящей воды он не слышит чьих-то осторожных шагов, и выключил его. Тогда Альберт просто собрал сыр и хлеб в пакет и, захватив большую бутыль лимонада, вернулся в башню. Спокойно вздохнуть он смог лишь после того, как задвинул щеколду. Предстоял вечер в осаде невидимых враждебных сил.

Наевшись, Альберт устроился на кровати с книгой, той самой, которую он купил в первый день – 'Страшные истории замков Луары'. Потом размышлял о предстоящем дне в средневековье и пытался просчитать все варианты. Однако вариантов было слишком много, они разветвлялись, грозя непредсказуемостью, и Альберт бросил это бесполезное и тревожное занятие, решив действовать по наитию. Все-таки козыри в предстоящей игре у него были, и главный – знание секрета манускрипта. Вернется только один. Поэтому надо было дать врагу понять, что он готов участвовать в ритуале добровольно и с радостью. Тогда будет шанс в самый ответственный момент первому занять место у блестящей поверхности.

Понемногу темнело, Альберт отпер дверь и вышел на лестницу. По-вечернему заливались птицы, прощаясь с солнцем, и через бойницу было хорошо видно, что на втором этаже старого крыла в одном из окон горит свет.

'А не наведаться ли мне туда для финального разговора, – вдруг подумал историк. – Ведь там, по-видимому, и находится тот, кто меня запер, и ждет завтрашнего дня. И это не управляющий. Это Николас'.

Тогда Альберт захлопнул за собой дверь и сбежал вниз. Гравий под ногами громко шуршал, когда он пересекал двор, и в светящемся окне отодвинулась занавеска. Дверь нового крыла была не заперта. Он поднялся по лестнице, прикинул, какая из дверей коридора относилась к освещенному окну, и постучался.

– Войдите.

– Добрый вечер, Филипп, – сказал Альберт, открыв дверь. – Или все-таки Николас? А может Ришо? Как мне к вам обращаться?

– Ну и когда же вы догадались? Все-таки нашли Жан-Пьера?

– Да нет. Он не успел ничего сказать. Просто вчера вечером мне вспомнилась фотокарточка из папки Крушаля, и я понял, где вас видел. Карточка была не подписана, но… как-то сразу стало понятно, что вы не управляющий, а, скорее всего, владелец Курсийона. Бывший владелец.

– Да, – рассеянно кивнул Николас. – Все так. Но какое это имеет значение, когда мы в одной лодке, и эта лодка завтра увезет нас из прошлого.

– Просто напоследок хотелось бы знать, с кем я сажусь в лодку, отправляясь в довольно опасные воды. Ведь процесс обратного перехода не апробирован. Может быть, манускрипт врет, или вы его неправильно прочитали, ведь сам я его не видел. А если я оттуда не вернусь, меня ждет смерть. Так что уж ответьте мне на некоторые вопросы.

– Какие именно?

– Ну, про кому, например. Зачем вам понадобилось изображать управляющего? Кто такой этот отшельник на дереве, и куда он делся? Зачем вы показывали мне свою лабораторию?

– Отшельник и есть настоящий управляющий, состоящий у меня на службе. И когда я затеял эту невинную игру, чтобы отвлечься от мерзкого Средневековья, управляющего надо было куда-то деть. Я предложил пожить ему в своем шалаше на дереве, построенном в память о детстве. Ему там самое место, ибо болтун и не сохранил бы секрета.

– Это я уже понял. А лаборатория?

– Тут я преследовал корыстный интерес. Когда вы появились, первой мыслью было отправить вас в Париж за манускриптом, ну и, кто знает, убедиться, что легенда о Николя Фламеле – правда. Сам я, будучи страстным поклонником алхимии, не имел такой возможности – съездить в Париж, по причинам, о которых уже говорил, но Фламеля могли навестить вы. А для этого вас надо было заинтересовать, что я и попытался сделать с помощью моего доброго друга Крушаля.

– Мне тоже интересен Фламель, но, к сожалению, уже не до него. Впрочем, в путешествии к югу от Курсийона тоже было много интересного, – сказал Альберт. – Так значит, смена личин – это лишь игра и развлечение?

– Совершенно верно.

– А зачем я был заперт несколько часов назад в подземелье?

– Вы были заперты? – Николас фальшиво округлил глаза.

– Вопросов больше не имею, – после паузы сказал Альберт, кладя ладонь на ручку двери. – Завтра у нас трудный день. Спокойной ночи.

9

Попытки поднять голову хватило, чтобы затылок пронзила мучительная боль – сказывался удар накануне. Но Альберт все-таки встал, преодолевая тошноту, и подошел к высокому квадратику света в стене. Если снаружи ему казалось, что это арбалетная бойница, то из темницы квадратик больше напоминал отдушину в прямом и переносном смысле.

Альберт поковырял грязь между камнями и потянул за веревочку. Достав кольцо, он протер его пальцами и сунул в неприметный кармашек за поясом. Правда, теперь было не совсем ясно: он не нашел кольцо в будущем, потому что изъял его сейчас, или по другой причине? Тем временем в коридоре послышался шум, пыхтение и звук медленных непонятных шажков. Альберт быстро подошел к двери и приник к прутьям, пытаясь разглядеть, что происходит.

Два человека, мелко переступая и кряхтя, осторожно тащили что-то тяжелое и прямоугольное, накрытое мешковиной. Напротив камеры они остановились, положили предмет на утоптанную землю, а затем поставили на торец. Потом прислонили свою ношу к стене и, проверив устойчивость предмета, ушли.

Сомнений не было: судя по размерам, под мешковиной было зеркало.

Слуги ушли, а у дверной решетки замаячило желтоватое лицо Ришо.

– Я не смог достать ключи, – сказал он, уже не скрывая равнодушия. – И вряд ли смогу. Пришлось перенести зеркало сюда. Придется вам участвовать в вечернем ритуале, сидя за решеткой. Эффект будет тот же. Главное, что вы будете рядом.

Такого поворота Альберт не ожидал. Кровь бросилась ему в лицо, и он закричал, сотрясая прутья:

– А что у вас висит на поясе, Николас, разве не ключи? Вы же управляющий!

– Успокойтесь… – ухмыльнулся Ришо. – Я повторяю: для вас нет никакой разницы, где вы будете. Так даже безопаснее: мало ли что может случиться по дороге в башню. Для меня же главное, чтобы рядом с зеркалом был я, а вы мне не мешали. То, что вы в клетке, даже лучше. Ваша самодеятельность может помешать. Теоретически, я мог бы вас открыть, но предпочитаю держать вас здесь.

– Но потом, когда вы переродитесь… Как я загляну в зеркало? – искренне возмутился Альберт. – Отоприте дверь!

– Нет, – лукаво ответил Ришо. – Когда я уйду, тело Ришо упадет, и его спина не будет загораживать вам зеркало. Видите, оно напротив – я все предусмотрел.

– Я поделюсь вашей тайной с бароном и все испорчу, если не откроете!

– А где вы здесь видите барона? Он предпочитает проводить время в пиршественной зале, а не в подземелье. Но если вдруг вам представится возможность с ним пообщаться, и вам поверят, это будет гораздо хуже, потому что думается мне: гореть на костре очень больно.

Альберт заскрежетал зубами.

– Положитесь на меня, Альберт, – снисходительно сказал Ришо. Очевидно, алхимик не был до конца уверен в манускрипте и предпочитал не раскрывать карты раньше времени. В случае неудачи ему не улыбалось встретиться с разъяренным Альбертом в будущем.

– Вы же понимаете, что в случае задержки с перемещением хотя бы на один день вам придется ответить за это там? – мрачно спросил историк, используя последний козырь.

– Я позабочусь, чтобы все прошло сегодня. А если что-то пойдет не так, или манускрипт подведет, обещаю, я выпущу вас через подземный ход. Клянусь, Альберт. Что касается возможных осложнений в виде барона, то в замок приехали бродячие артисты, а он падок до такого рода зрелищ и сюда вряд ли заглянет.

– Бродячие артисты?!

– Да, целых три фургончика, набитых жонглерами и лицедеями. Что вы так поразились? Гостям барона теперь не будет скучно. А нам с вами предстоит вечером другое увеселение – долгожданная отправка домой, – Ришо беспечно рассмеялся. – Не могу поверить. Я ведь ждал этого гораздо дольше, чем вы, да еще в этом ужасном теле, которому давно пора в могилу.

Ришо ушел, Альберт же нервно вцепился в прутья. Надежда вспыхнула в нем с новой силой. Он чувствовал, что появление артистов неслучайно, и теперь ждал Бланку. Вот только следовало подсказать ей способ, которым она могла бы освободить своего рыцаря, а это было не просто. Только Альберт задумался, как вдруг ужасная, мерзкая мысль пришла ему в голову, мысль несовместимая с освобождением, ибо он понял, как именно может исполниться последняя часть предсказания. До сих пор Альберту сложно было даже представить, что же такое может случиться, чтобы он убил Бланку. И он не воспринимал ее слова о пророчестве всерьез. Однако теперь становилось ясно, как именно это может случиться. Если Бланка спасет Альберта из заточения и ритуал пройдет для него успешно, то в теле капитана Уолша, возможно, появится сам Уолш, и кто знает, как поведет себя обезумевший капитан, вернувшийся из преисподней, если девушка подвернется ему под руку.

'Выходит, – думал Альберт, сжимая виски, – что ценой моего возвращения будет ее смерть? А может, не стоит верить какому-то гаданию, если на кону собственная судьба? К тому же, если предсказания нельзя избежать, то что бы я ни делал… оно все равно сбудется. И тогда я вернусь в свое время, а Уолш…'

– Альберт!

Историк резко обернулся: через решетку на него смотрела Бланка. Она подошла совсем неслышно, и Альберт даже не успел убрать смятение со своего лица.

– Ты все-таки разыскала меня… – губы Альберта предательски дрогнули, что не случалось с ним за все время странствий. – Спасибо. Ты единственное существо в этом мире, которому не безразлична моя судьба.

– А я думала, ты будешь пировать в зале, а не сидеть в темнице, – взволнованно сказала Бланка. – Но раз так, мне придется тебя спасти, – тут она улыбнулась. – За этим я и приехала. Только подскажи мне, как это сделать.

– Не знаю. Не просто, – грустно ответил Альберт. – Ключи у длинноволосого старикана, он носит их на поясе. Но мало взять ключи, нужно сделать это незаметно. А потом также незаметно вернуть их на пояс.

– Это действительно непросто, – подумав, ответила Бланка. – Если только сделать это ночью, когда он уснет.

– Ночью будет поздно. Надо сделать это до вечера, хотя и не приложу ума как.

– Я посоветуюсь с дядей, он очень умен и подскажет, как надо поступить. Большого труда стоило уговорить его уехать из Тура и отправиться в Курсийон, про который ты сказал тогда на площади. Но он меня любит и никогда не отказывает.

– Я тоже буду думать, – сказал Альберт. – Только возвратись сюда в любом случае.

– Хорошо. Я приду, – хорошенькое бледное личико исчезло, и, ступая по земляному полу неслышно, словно кошка, девушка скрылась в темноте коридора.

– Будь осторожна! – громко зашептал ей в след Альберт, но ответом была тишина.

Историк сел на солому и принялся размышлять. Его устраивал только тот вариант, при котором замок будет открыт без ведома Ришо. После этого дверь нужно будет лишь прикрыть. Тогда алхимик начнет ритуал, не догадываясь, что клетка с тигром не заперта. И в тот момент, когда Ришо соберется встать напротив зеркала и заглянуть в него, Альберт распахнет дверь, отпихнет Ришо и встанет перед зеркалом сам. План был хорош, но лишь в своей финальной стадии, достигнуть которой почти невозможно, ведь ключи у алхимика на поясе. Они гремят, они тяжелые, их отсутствие сразу же почувствуется, даже если сам момент кражи останется незамеченным. И тогда освобождение потеряет всякий смысл. Но даже в случае удачи Бланка окажется в опасности, ведь она ничего не знает о переселении душ, а на объяснения нет времени. Да и поймет ли…

А может так: Бланка похитит ключи уже под вечер и Ришо, заметив пропажу, пойдет проведать пленника. Тут Альберт его схватит и силой потребует провести ритуал. Но это тупиковый вариант. Никакими побоями не заставить Ришо отказаться от своего времени и остаться здесь на погибель.

И, наконец, совсем утопический вариант – напоить Ришо с помощью Бланки, а потом рядом с бесчувственным телом провести ритуал. Нет, не станет он пить, да и кто будет читать заклинание?

Альберт думал, но никак не мог ничего придумать. А может, кто-то из циркачей сумеет открыть замок? Но они циркачи, а не слесари. Шанс, что среди артистов труппы будет бывший кузнец, да не просто кузнец, а мастер по замкам, был не велик. А средневековые дверные замки, при всем их несовершенстве, надо думать, все же не пальцем открываются.

От бессилия Альберт чуть не заплакал, когда у двери опять появилась расстроенная Бланка.

– Сделать то, о чем ты просил – невозможно, – огорченно пожаловалась она. – Этот карлик все время вертится среди господ, железное кольцо с ключами висит на поясе, продетое через ремень. Я думала о возможности снять один ключ, тогда бы он не заметил пропажу, и даже советовалась с одним жонглером, он бывший… Но нет, это невозможно, даже если знать, какой из ключей нужный, а их в связке много. Если бы у меня хватило сил, я бы подкараулила карлика в темном углу и оглушила, но он все время на людях, и я не уверена, что это получится.

– Не надо, – сказал упавшим голосом Альберт, – Таким способом добытый ключ не будет иметь для меня никакого смысла. И ты подставишь всю труппу. Однако тебе же лучше, если ничего не выйдет. Раз тебе не удастся меня спасти, то из меня не вырвется монстр, который тебя убьет. По правде говоря, это единственное, что меня утешает.

– Монстр?

– Да. Монстр, у которого я одолжил это тело. Но рассказывать долго, да и не поймешь ты. Кстати, если сегодня меня не открыть, то завтра у тебя может быть второй шанс спасти меня. Уже не от этого мира, но хотя бы из темницы.

Бланка всхлипывала и, видимо, плохо понимала Альберта.

'Крутится возле господ, чтобы предупредить случайную попытку спуститься… – подумал Альберт. – Тогда ведь… возможно, манускрипт в его комнате! В комнате Ришо! А зеркало здесь, стоит напротив камеры! Надо только достать манускрипт и зачитать его перед зеркалом у решетки! И я, к счастью, заперт, и тогда Бланке ничего не грозит после обратного вселения Уолша'.

– Слушай меня внимательно, Бланка, – быстро зашептал Альберт, облизывая пересохшие губы. – На этом этаже, ближе к лестнице, по которой ты спускалась, есть комната. Проверь, не заперта ли она. И если не заперта, поищи манускрипт. Внимательно поищи. Знаешь, как выглядят манускрипты?

– Догадываюсь, – ответила Бланка, вытирая слезы. – Такие трубочки из пергамента. Я постараюсь найти. Только я читать не умею, вдруг их там много.

– Бери все, что найдешь, кидай в подол, я разберусь.

Она убежала, и вскоре раздался ее голос: 'Открыто!'.

– Прикрой за собой дверь и не шуми! – выкрикнул Альберт. Он вытер выступивший пот.

'Только бы ей удалось найти, – заклинал он. – И только бы мне удалось его правильно прочитать. Сейчас вторая половина дня, и если Ришо не хватится манускрипта, у меня будет время с ним разобраться. Ришо не должен брать манускрипт с собой: он свернут, и носить его неудобно. Правда, на ритуале должен присутствовать и он сам… но это потом обдумаю. А если Бланка ничего не найдет, пусть попробует принести топор – буду ломать дверь'.

Внезапно на лестнице послышались шаги, но это были шаги не Бланки, ходившей бесшумно, а скорее, шажки Ришо. Альберт еле унял разогнавшееся сердце, пока алхимик шел по коридору, а затем тот появился у решетки.

– Держи-ка, перекуси перед ритуалом, – сказал Ришо, просовывая утиную ножку между прутьями. – Да не нервничай ты так, а то у тебя даже руки дрожат.

Альберт заставил себя впиться зубами в ножку, стараясь не показать виду, что волнуется. Это, очевидно, удавалось плохо: выдавала дрожь. Он от всей души надеялся, что Бланка услышала шаги алхимика и не наделает шума. Только бы Ришо не понадобилось зайти в свою комнату. Хорошо, что алхимик слегка навеселе.

– Когда начинается ритуал? – поинтересовался Альберт, глотая мясо, почти не разжевывая. – А то уж я забеспокоился, что да как. Боюсь, не спустится ли действительно сюда Жан де Бертье.

– Не спустится… А приступим мы часа через три, не раньше. А то и позже.

– Вина бы запить… – сказал Альберт и чуть не стукнул себя по губам: не хватало, чтобы Ришо туда-сюда шастал.

– Лишнее… Еще увидит кто-нибудь, что я с господского стола пленнику вино таскаю, – Ришо отвернулся. Он снял с зеркала мешковину и, достав из карманов толстые свечи, принялся расставлять их на полу. Ему что-то не понравилось, он недовольно посмотрел на зеркало, смерил взглядом расстояние до двери темницы и, подняв лампу выше, спросил:

– Ты видишь себя в зеркале?

– Смутно, но вижу, – ответил Альберт.

– Просил же поставить не напротив, а чуть дальше… Ладно, вечером подвину.

Ничего больше не сказав, Ришо двинулся обратно, а в груди Альберта опять все сжалось. Но алхимик в комнату не зашел, и его шаги вскоре послышались на лестнице.

'Умница, Бланка, не дала себя обнаружить, – благодарно подумал Альберт. – И теперь у меня есть свечи, нужные и для ритуала, и для прочтения манускрипта. Иначе опять пришлось бы просить девушку, а это время'.

Тут же появилась и Бланка.

– Вот, держи, – она стала просовывать один за другим свернутые в трубочки пергаменты внутрь камеры. – Все, что нашла, все принесла.

– Хорошо. Теперь дай мне пару свечей с пола, только зажги их сначала от своей лампы.

Альберт осторожно принял свечи и поставил их на пол темницы, отодвинув носком сапога слой соломы.

– Все, беги, но до заката навести меня еще раз, – попросил Альберт. – И, спасибо тебе.

Бланка, послав воздушный поцелуй, убежала, а историк еще с минуту стоял в задумчивости. Потом он тряхнул головой, сбрасывая наваждение, вызванное глазами девушки, уселся на холодный пол и принялся копаться в манускриптах, разворачивая их один за другим. Наконец перед глазами возникла знакомая надпись 'Tractatus de rebus naturalibus et supernaturalibus'. Подвинувшись ближе к огню, Альберт начал читать, с трудом сдерживая нетерпение.

После долгого предостережения, касающегося опасных свойств зеркала, Альберт нашел то, что искал. Заклинание на латыни. Альберт прочел его про себя и прикинул, что зачитывание по времени займет минуту. Стало быть, придется рисковать, в расчете на то, что Ришо будет в пределах досягаемости. В трактате не оговаривалось точное расстояние, лишь сказано было, что второй 'демон' должен находиться 'неподалеку'.

'Придется рисковать, – решил Альберт. – Другого выхода нет'. Теперь нужно было дождаться, когда стемнеет и когда появится Бланка, чтобы зажечь свечи на полу перед зеркалом. Историк взглянул на бойницу: пятачок неба из голубого стал синим. Он еще раз внимательно перечитал манускрипт. Говорилось, что произносить заклинание нужно после захода солнца, когда на землю опустится тьма. Для верности, Альберт несколько раз прочитал заклинание про себя: читать вслух он боялся, чтобы чего-нибудь не нарушить. Получалось вроде бы гладко, хотя произношение и оставляло желать лучшего. Впрочем, Альберт очень надеялся, что это не помешает.

Послышались шаги. Историк проворно задул свечи, забросал манускрипты соломой и приготовился встретить Ришо заискивающей улыбкой. Но к решетке подошел отнюдь не Ришо. Это был Жан де Бертье.

– Ну что, англичанин, небось раздумываешь, что тебя ждет… – медленно проговорил барон, оценивающе разглядывая Альберта через прутья. – Смерть или выкуп?

– Да, других развлечений нет.

– Есть, капитан, для тебя развлечение… И для нас тоже.

– Бродячие артисты приелись?

– Все-то ты знаешь… – подозрительно сверкнул глазами барон. – Но артисты – это хорошо, однако нам с гостями захотелось размяться. Устроим турнир, на котором разыграем твою свободу. Точнее сказать – жизнь. А если быть совсем точным – смерть.

– Ну что ж, завтра пораньше…

– Сегодня и сейчас, – тяжело сказал барон, и на Альберта пахнуло винным перегаром. – У меня как раз есть турнирный меч. Если победишь всех троих – отпустим. А если нет… Если нет, то умрешь в схватке.

– Не многовато ли вас?

– Так ведь и вина твоя тяжела. Какова вина – таков и шанс.

– Завтра.

– Сейчас. Собственно, я оказываю тебе услугу. Не обязательно красиво жить, чтобы красиво умереть.

– В таком случае я бы предпочел свой скорпион с тремя ядрами, – вздохнул Альберт. – Раз уж вас трое.

– Нет. Я не хочу, чтобы гости получили увечья. Хватит с тебя и турнирного меча.

– Мне просто предоставляется шанс умереть в бою?

– Да. Ты сможешь умереть как рыцарь, а не как разбойник с большой дороги.

Лицо Жана де Бертье исчезло, заскрипел отодвигаемый засов, и в камеру ввалились стражники, слепя светом факелов.

'Думай! – кричал себе Альберт, пока его вели вверх. – Думай, ведь должен же быть какой-то выход!' Но мысли беспорядочно путались, и Альберта охватила паника. И если на лестнице он еще связывал какие-то смутные надежды с Бланкой или Ришо, которому такой расклад событий тоже не выгоден, то при выходе на поверхность и эти последние робкие надежды улетучились.

Весь двор был освещен факелами на стенах, их было не меньше двадцати, а посредине стояло несколько зажженных треножников. Желто-красные блики играли на массивных латах рыцарей, ожидавших английского капитана, на лицах многочисленных зрителей, среди которых были стражники, дворня, жонглеры. Но кроме отблесков на этих лицах горело нетерпение и предвкушение, они все казались одинаковыми, и только два лица выделялись из толпы: лицо Бланки, удивительно красивое и несчастное, и лицо Ришо, мучительно искаженное, полное невыразимой тоски. Он держал в одной руке факел, другой, словно четки, нервно перебирал ключи на поясе. Альберт выразительно посмотрел на него, но алхимик зло отвернулся.

'Что, не оправдал я твоих надежд, Николас? – подумал Альберт. – Досекретничался. Теперь оставайся в прошлом'. Но на место злорадству тут же пришло понимание, что наверняка заманят в злосчастную башню еще какого-нибудь простака, оставив там ночевать наедине с зеркалом, и, может быть, в конце концов Николас все-таки вернется в свое настоящее. А для Альберта, судя по всему, настоящим останется только этот двор, освещенный неверным светом факелов, и эти люди, среди которых лишь одна девушка станет его оплакивать. Ему вдруг пришла в голову запоздалая мысль, и он, сунув руку за пояс, достал и зажал в кулаке кольцо.

– Раз у нас турнир, могу ли я выбрать даму и получить от нее платок, чтобы он был на моем доспехе? – спросил Альберт Жана де Бертье, разминавшегося с булавой.

– Выбирай, – разрешил барон с ухмылкой. – Только уж извини, благородных здесь нет.

Альберт, провожаемый насмешками, подошел к Бланке.

– У меня нет платка, но я видела, можно дать это, – и она оторвала ленту от рукава своего платья.

Альберт протянул руку, взял ленту и незаметно вложил ей в руку кольцо. Девушка не глядя сжала кулак, а историк повернулся и неспешно вышел на середину двора. Стражник принес шлем, тот самый глухой госпитальерский топфхельм, и меч, с клинком, похожим на простую полоску стали. Все это было брошено у ног вместе с перчатками.

– Пусть он тоже выпьет вина, – сказал, чуть покачиваясь, один из рыцарей. – Чтобы наше опьянение не было ему преимуществом.

Его поддержали, и Альберту поднесли рог с вином. Историк охотно принял рог, не считая уже, что это вино что-то изменит, и лишь порадовался, что проживет лишнюю минуту, и получит силы, чтобы с достоинством встретить смерть. Он зажал шлем под мышкой и цедил вино, цепко поглядывая вокруг исподлобья, и, несмотря на безвыходность ситуации, не переставал думать. Он насчитал среди зрителей порядка пятнадцати стражников, плюс еще эти три железных рыцаря. А у него только тупой меч. Будь он на коне и с так полюбившимся цепом, какой-то шанс все-таки был бы. Но что толку об этом… Побег бы ничего не изменил: обратно в будущее вернуться будет невозможно. Только если победить всех троих… У двоих мечи, у барона булава. И они в тяжелых латах, а не в кольчугах. Альберт даже не представлял, как надо исхитриться, чтобы достать их тупым мечом. Его же доспехи совсем слабые. Одно преимущество: он легче и не так пьян. Но все равно…

Альберт допил остатки, бросил рог на утоптанную землю и сунул краешек белой ленты за наруч правой руки. И посмотрел на Бланку. В глазах ее стояли слезы, но теперь в них была и гордость оттого, что сегодня она – дама сердца рыцаря. Первый и последний раз в жизни.

Обеими руками Альберт надел шлем. Ремешки завязывать не стал, чтобы в случае плохой видимости иметь возможность его быстро снять. Потом надел перчатки, проверил, как сжимаются кулаки, и, нагнувшись, поднял за меч. За рукоять взялся обеими руками. Во дворе стало тихо. Так тихо, что стало слышно потрескивание факелов.

В черных прорезях забрал не было видно глаз, и казалось, из них смотрела сама смерть. И тут Альберт со всей очевидностью понял, что его сейчас будут убивать. Раньше казалось, что это невозможно, что нельзя не испытывать к нему жалости хотя бы потому, что он хуже вооружен, что он один против троих – и руки, наносящие удары, должны будут в конце концов дрогнуть. И одновременно Альберт понимал, что жалость эту выдумывает он сам просто потому, что ему жалко себя. И эта иллюзия только повредит, заставляя сражаться не в полную силу, чтобы не спугнуть во врагах эту иллюзорную жалость, существующую лишь в его голове, но не под шлемами противников.

'Не рассчитывай на пощаду, – шептал себе Альберт, бодрясь. – Не рассчитывай на нее и не жалей никого. Рази больнее. Или ты, или они – запомни это, и нет другого варианта. Подл ты будешь в бою или благороден, будешь ты плакать или рычать, расклад останется прежним – ты или они. Эти трое сделали все для того, чтобы остались они. А меч тебе дали только для того, чтобы в этом неравном бою, в этой смертельной тренировке вобрать в себя твое мастерство воина и стать сильнее, убив тебя с пользой для себя. Значит надо умереть достойно. И по-возможности – не одному'.

Противники давно были готовы, через отверстия в шлемах пробивался пар дыхания и растворялся в ночном холоде. Жан де Бертье махнул свободной левой рукой.

– Начинаем! – прогудел он сквозь шлем и двинулся на Альберта. Два его гостя стали заходить с боков. Альберт в последний раз взглянул на бледное лицо Бланки через прорезь шлема и переключил внимание на врагов.

Барон начал бой яростно, делая гигантские замахи булавой. Альберт отходил, норовя дотянуться мечом до шлема противника, а с боков поджимали рыцари-гости. Приходилось уворачиваться и от их мечей, и Альберт все время двигался, чтобы его не зажали. То и дело касательные удары высекали искры из его наручей. Он лавировал между треножниками, один из которых был тут же сбит ударом булавы, отражал выпады с флангов, и несколько раз его меч безрезультатно звенел о шлемы рыцарей. Но напор был тяжел, и лишь короткое время Альберту удавалось держаться на расстоянии. Иногда он вырывался, отводя чужой меч и подныривая, но противники тут же сжимали кольцо. И опять от касательного удара палицы боль пронзила многострадальную левую руку. Альберт отступил к лестнице, где теснились зеваки, и, тяжело дыша, тщетно пытался наглотаться холодного ржавого воздуха. Глаза застилал пот.

Слева набросился рыцарь-гость, Альберт пропустил его меч под мышкой, но тут и барон пошел в атаку, широко размахиваясь и описывая булавой полукруг. Альберт, пригнувшись, навалился на руку рыцаря, вырывая меч, тот подался вперед, и палица барона впечаталась в шлем гостя. Рыцарь обмяк, Альберт же отпихнул тело и, предупреждая новый замах булавы, опрокинул на барона треножник. Горящее масло разлилось по кирасе, барон взревел, и тут Альберт заметил вблизи, совсем рядом, спуск в подземелье и Ришо с факелом, облокотившегося о бордюр. Решение пришло само собой. Историк бросился к алхимику, ухватил его за шкирку и поволок по ступеням вниз, в подземелье. Сзади раздались крики, несколько солдат бросилось вслед за ними по лестнице, но Альберт, неожиданно развернувшись, воткнул тупой меч в чье-то белое незащищенное лицо, а потом побежал под крики по подземному коридору к калитке, все так же волоча Ришо, который, к счастью, не выпустил из руки факел.

– Закрой калитку! – заорал историк впавшему в ступор алхимику и сбросил шлем, загремевший по лестнице. – Доставай же ключи и закрой эту чертову калитку! – Альберт вырвал у него факел. – Быстрее!

Ришо наконец-то пришел в себя и дрожащими руками схватил связку, а затем в свете огня торопливо нашел нужный ключ. Калитку он запер вовремя: в подземелье раздался рев барона и топот десятка ног.

'Теперь калитка заперта, и у меня есть минута, чтобы прочитать рядом с зеркалом заклинание, – лихорадочно соображал Альберт, быстро спускаясь по лестнице. – За минуту они не успеют сломать замок, а может, и не станут этого делать, полагая, что я в ловушке. Хотя нет, станут: уж больно разъярен барон. Значит, надо спешить'.

Альберт быстро шел по нижнему этажу и уже издали видел зеркало напротив своей камеры, когда Ришо схватил его за пояс.

– Подожди! – просипел он. – Я только возьму манускрипт!

– Я уже взял его, Николас, – свирепо улыбнулся Альберт и резким движением развернул алхимика спиной к себе. – Я уже взял манускрипт.

Он стукнул Ришо рукоятью меча по затылку и, отбросив бесполезное оружие в сторону, подхватил обмякшее тело. Подтащив к зеркалу, опустил в стороне, а сам бросился в темницу и нашел в соломе пергамент. Теперь у Альберта было все необходимое. Он поджег свечи от факела, воткнул его затем в скобу на стене и развернул манускрипт.

С трудом справляясь с дрожью, Альберт заставил себя сосредоточиться и, напрягая зрение, принялся громко читать вслух. Таинственные латинские слова гулко разносились в подземелье. Пересохло в горле, но историк продолжал читать, часто сглатывая и не обращая внимания на стоны начавшего приходить в себя Ришо. Зачитывая последнюю строчку, он услышал дробные шаги на лестнице и приглушенное эхо страшных проклятий барона, но читать не перестал. Как только утихли отзвуки последнего слова, он изнеможенно впился взглядом в туман зеркала, заметив краем глаза, что алхимик поднимает голову, а в конце коридора появился свет факелов. Лязганье доспехов было совсем рядом, когда туман почернел, бросился на него из зеркала, и затянул куда-то головой вперед.

10

Серое небо за окном казалось таким зимним, словно Альберту не удалось выбраться из Средневековья. Однако то обстоятельство, что небо виднелось через застекленное окно, и лежал историк в постели в своей комнате восточной башни, свидетельствовало, что побег из прошлого все-таки случился.

Глупо улыбаясь, Альберт приподнялся на постели, посидел так немного, потом резко вскочил, бросился к двери и отодвинул щеколду. Он выскочил на площадку и выглянул в бойницу, из которой был хорошо виден весь двор. Во дворе стояла машина скорой помощи. Двустворчатая дверь нового крыла была распахнута, санитары тащили носилки.

– Он всегда просыпался раньше меня, – пробормотал Альберт и вернулся в комнату. Затем оделся, подождал, пока реанимационная машина заведется и уедет, и пошел вниз. Но на улицу выходить не стал, а через дверку на втором этаже башни прошел в каминный зал. Там Альберт огляделся, не совсем еще понимая, зачем сюда пришел, и его взгляд упал на одного из рыцарей, стоявших вдоль стены, а точнее, на доспехи в полный рост. Это были не настоящие латы, а имитация, и, по-видимому, не так давно установлены, потому что на комоде еще валялся проспект фирмы-изготовителя. Альберт взял проспект в руки и прочитал:

'Рыцарские доспехи в полный рост – одно из самых оригинальных украшений интерьера. Они являют собой воплощение мужественности, боевого духа и, безусловно, романтики Средневековья. Различное исполнение доспехов, тонкая работа мастеров, удивительные, волнующие геральдические символы, украшающие стальную фигуру, – и вот вы уже задаетесь вопросом: кем мог быть этот рыцарь, кому он служил, чьи интересы защищал? Фигура рыцаря, свидетеля вековых тайн и сражений, – это подарок, о котором можно мечтать!'

Альберт вспомнил Бланку и задумался о ее судьбе. Оставалась надежда, что Уолш сразу же после перерождения будет убит рассвирепевшим бароном. Вряд ли капитан дотянет даже до виселицы. Хотя теперь, Альберту было жалко даже англичанина. Но ради Бланки капитан должен умереть.

Историк вытащил из руки рыцаря боевой цеп и взвесил его на руке. Затем, покрепче ухватившись, неожиданно для себя размахнулся и тяжелым ударом снес шлем, который с ведерным звоном покатился по полу.

– Я смотрю, вы вошли во вкус.

Альберт резко оглянулся и увидел Крушаля, заходящего в зал через маленькую дверь со стороны нового крыла.

– Я бы на вашем месте не приближался, – мрачно сказал Альберт, стиснув рукоять цепа.

– Я думал, что вы, как историк, будете мне благодарны за то приключение, которое для вас так хорошо закончилось. А трудности…

– Трудности выковывают настоящий характер?

– Я бы не сказал. Скорее, настоящий характер проявляется в трудностях. Иначе я не знал бы среди своих многочисленных знакомых так много сдавшихся людей. А ведь трудностей, выпавших на их долю, достаточно, чтобы выковать из них целую железную армию, – Крушаль отечески улыбнулся. – Но в любом случае вы ведь хотите услышать, как все было на самом деле?

– Говорите.

– Сначала ответьте мне: почему здесь вы?

– Не собираюсь с вами ничем делиться.

– Но я в ответ поделюсь тем, что интересует вас. Клянусь, я расскажу только правду.

Альберт некоторое время молчал, уничтожающе глядя на старика, но на того это не произвело никакого впечатления.

– Что ж… За день до возвращения в Курсийон я узнал, что вернуться может только один из нас. Это и есть ответ на ваш вопрос: почему я.

– Понятно, – Крушаль задумчиво смотрел в пол. – А узнали где?

– В монастыре.

– Понятно, – механически повторил он, хотя видно было, что такой ответ озадачил. – Ну а какие вопросы у вас?

– Как вы видите, я здесь, и значит, мне удалось разобраться с основными вопросами самому. Например, я знаю, что Николас, Ришо и Филипп – один и тот же человек… Вот только мне нужно отдать ключ Жан-Пьеру, – Альберт вынул из кармана и со стуком положил на столешницу ключ от домика. – Что с ним?

– Что ж, судя по тому, что первый же вопрос имеет глубоко второстепенное значение, вы не любите читать книгу с конца и оставляете основные загадки на потом. А Жан-Пьер – настоящий управляющий, работавший у Николаса – приедет уже сегодня вечером. Это бесхитростный человек. В детстве я думал, что облака мягкие, как подушка. Не удивлюсь, если он так думает до сих пор.

– Кстати, как вы узнали, что я его нашел?

– Прослушивающее устройство в домике. Помните фразу, которую тогда недоговорил Жан-Пьер: 'На самом деле управляющий это…' Он хотел сказать: 'это я'.

– Ясно. Значит, его временно отселили, потому что Николас хотел сам выглядеть управляющим, а на молчание Жан-Пьера нельзя было положиться. А кто был тот человек, который должен был привезти в Курсийон какой-то ключ? Я подслушал случайно…

Крушаль озадаченно задумался, но тут же рассмеялся:

– Имелся в виду Жан де Бертье, который вернулся в замок и привез манускрипт. Но только в прошлом.

– Вот оно что, – пробормотал Альберт. Все происходившее ранее стало обретать смысл. – А я думал, речь идет о настоящем времени, не понимая тогда, что Филипп – это еще и Ришо, – Альберт поджал губы и покачал головой. – Ну а зачем весь этот маскарад с управляющим? Я не вижу логики, ведь морочить мне голову он мог и в качестве хозяина Курсийона.

– Как вы знаете, замок продается. Точнее, уже продан, ведь сделка завершена. Избежать продажи было никак нельзя. Николас же был крепко связан с зеркалом и с замком. Манускрипта на руках еще не было, была только неизвестность. Вдруг окончательное возвращение в настоящее зависит от присутствия в замке? Это вот вы взяли да уехали в Брессюир, и ничего не случилось. Просто вы не задумывались о последствиях. А вдруг ночевка в другом месте оставила бы вас в прошлом навсегда?

– То есть Николас рассуждал так: старого хозяина в замке никто терпеть не станет, это нонсенс, а управляющий некоторое время может понадобиться. По крайней мере до тех пор, пока не будет найден манускрипт?

– Совершенно верно.

– Николас умер? – вдруг спросил Альберт. Этот вопрос давно вертелся у него на языке, но он не решался спросить.

– Да. Я ведь каждое утро заходил к нему и узнавал, все ли в порядке, – голос Крушаля в первый раз дрогнул. – Он почему-то всегда просыпался на час раньше вас… Но сегодня он не проснулся. Врач сказал: сердце остановилось во сне, добавив, что так умирают любимые Богом люди. Как вы думаете, он остался в прошлом?

– Если так, то ему не позавидуешь, – сказал Альберт. Он наконец увидел, что все еще держит цеп в руке, и теперь сунул рукоять обратно в перчатку безголовому рыцарю. – Хотя мне кажется, что упоминание Бога в его случае не уместно. И настоящая его смерть будет, скорее всего, тяжела… Но у меня остался еще один вопрос. Какое отношение ко всему этому имеете вы? Дружба как-то не вяжется со всей этой историей. У меня мелькнула было мысль, что вы его отец, но нет… Даже для друга у вас слишком сухие глаза.

Крушаль подошел к окну, так что перестало быть видно его лицо, и заговорил:

– Николас был моим учеником. Даже не учеником, а скорее, помощником и… поставщиком средств. Для человека тайной науки он был слишком неусидчив. И лаборатория в подвале – моя. Долгие годы я проводил там опыты, пока мы не занялись зеркалом. И это зеркало погубило его.

– Я думаю, это вы погубили его. И образ управляющего – ваша задумка. Вы не хотели терять лабораторию и решили, что в роли управляющего Николас еще долго будет обеспечивать вам туда доступ. Хотя, теоретически вы могли бы замуровать ход на второй уровень и еще многие годы ходить в подземелье через тайную калитку в подножии холма.

С растерянной полуулыбкой Крушаль оперся о стол. А потом неожиданно зло проговорил:

– Причем тут образ управляющего? Его погубило зеркало! И если хотите – вы, вернувшись вместо него.

– Как удобно…

– Альберт, – агент взял себя в руки и глубоко вздохнул, – а ведь я хочу предложить вам стать моим учеником. Вы хорошо образованы и умны. Я открою вам такие тайны природы, о которых вы…

– Спасибо, но нет. По-видимому, вы и меня хотите сделать управляющим в замке, чтобы продолжать пользоваться лабораторией, – ответил Альберт. – Но я собираюсь выполнить обязательства и через неделю уехать. И я позабочусь, чтобы в дальнейшем вы не могли пользоваться лабораторией.

– Вот как? Что ж…

– Если хотите мне помочь, лучше посоветуйте, что дальше можно изучить по Курсийону. Задача поставлена посмотреть на него через века, а я проработал только средневековье. Надо двигаться дальше.

– Проработал? Впору удивиться вашей хладнокровности. Впрочем, советую почитать о Филиппе де Курсийоне, маркизе де Данжо, прославившемся своими записками о дворе короля Людовика XIV. Ваш Пушкин любил его читать и надеялся, что при своем дворе он сам станет русским Данжо. Кстати, этот Данжо еще был Великим Магистром ордена Святого Лазаря. Весьма занимательная личность. Так что начните пока с ХVII века… Кстати, если бы вы согласились стать моим учеником, мы могли бы разобраться в зеркале, узнать, отчего зависит попадание в то или иное время, и, кто знает, может, судьба подарила бы вам шанс поговорить с Данжо лично.

– Благодарю. Но мне больше по душе время рыцарей, – сказал Альберт.

– Тогда встретимся за обедом, – подытожил Крушаль. – А потом я, пожалуй, уеду.

Уже у двери он обернулся, склонил голову, словно размышляя, говорить или нет, а потом произнес:

– Все-таки странная штука – время. Вам, вероятно, кажется, что ваша история началась неделю назад, в день приезда в Курсийон. А ведь исходя из хронологического порядка, все началось гораздо раньше, четвертого декабря 1370-го года, и все то, что здесь случилось на этой неделе – отголоски того события более чем шестивековой давности.

Он ушел, Альберт же поднял шлем, водрузил его на место и отправился в новое крыло присматривать себе комнату на следующую неделю пребывания. В башне оставаться он больше не собирался. Кто знает, какие еще штуки умеет выкидывать это зеркало. Кто знает.

ЭПИЛОГ

Всю оставшуюся неделю Альберт работал над историей Курсийона и несколько раз ездил в Ле Ман. Но даже в читальном зале архива, когда он закрывал ладонями глаза, устав от бесконечных расплывающихся строчек, память мгновенно переносила его то к пробирающимся в Бретань бывшим спутникам-англичанам, то к двум монахам, бегущим от инквизиции на север, во Фландрию, то к девушке из труппы бродячих артистов, оставшейся для Альберта навеки в замке Курсийон. Эти люди застыли в прошлом, и хотя даже следов их не осталось на земле, он переживал за них так, словно все еще шел вместе с ними по средневековым дорогам.

Конечно, больше всего он думал о Бланке. Альберт надеялся, что бриллиант помог ей, а не погубил, и что капитан Уолш все-таки был убит и не успел причинить девушке вреда, как о том говорило предсказание. Но попыток разобраться в своих чувствах к Бланке Альберт избегал. Он боялся, что истинной причиной его внезапного чувства было лишь ее неподдельное восхищение им, рыцарем, воспетым балладами и прославленным подвигами. Ведь в обычной своей жизни он хоть и бывал объектом любви, но никогда – объектом восхищения.

От написания исторического труда Альберт отказался: какая серьезная работа может быть защищена без указания источников? А у Альберта источников было лишь два: собственная память и собственное воображение. Но память – штука обманчивая.

Поэтому-то и не идет из головы Альберта спрятанное золото. Золото стало его тайной, его загадкой, тем единственным, что могло стать материальным подтверждением путешествия в прошлое. И надо отыскать эти сокровища – пусть даже не для себя, пусть почти все придется отдать, потому что французские законы не благоволят кладоискателям. Важно знать, что золото есть, и оно своей материальностью не даст угаснуть воспоминаниям. Ведь через какое-то время будет казаться, что вся эта история – лишь сны, навеянные древними стенами старой башни. И сейчас, когда это знание об английском золоте осталось в голове лишь в виде зыбких, ничем не подтвержденных выводов, оно является той самой потрепанной картой сокровищ, найденной в старом сундуке и знаменующей начало нового приключения.

Очень жалеет Альберт, что сидел в темнице, когда еще оставались следы вокруг замка. А ведь была возможность наткнуться на свежую могилу – сокровища в те времена нередко прятали в могилах, часто под трупом лошади. У Минстерворта не было времени уйти далеко, и, значит, золото спрятано поблизости от замка. Конечно, можно взять металлоискатель. Однако использование металлоискателя во Франции запрещено везде, кроме пляжей, и нужно специальное разрешение, которое не так-то просто получить. Потом нужно испросить разрешение владельца земли, ведь лесок рядом с замком больше не относится к замковым владениям, как и подножие холма, и поля вокруг.

Все это говорило о том, что надо будет вернуться в Курсийон, чтобы, долго и упорно работая, отнимать у времени его тайны, похороненные под слоем веков. Пожалуй, стоит действительно на время стать управляющим – почему нет? Дядя не будет против – Крушаль все правильно рассчитал. И можно будет выведать у старика древние секреты, разобраться в магических свойствах зеркала. Или в физических его свойствах… И все же Альберту очень не хотелось начинать работать с Крушалем: слишком свежа была в памяти холодная расчетливость агента и незавидная участь бывшего владельца Курсийона. Да и магия… Она притягивает, когда чуть коснется тебя своим ночным крылом, вызывая необъяснимое любопытство перед сверхъестественным. Но стоит увидеть ее во всей красе неумолимо довлеющей чужеродной силы – и больше не захочешь с ней сталкиваться никогда. От предложения же Крушаля веяло новой опасностью, смутными и страшными вещами, к которым лучше не прикасаться.

Привычный мир Альберт стал воспринимать иначе, словно за ту необыкновенную неделю мир был разобран на составные части, а потом снова собран, но уже чуть по-другому. Сны стали другими… Часто, едва задремав, Альберт видит промозглую ночь с четвертое на пятое декабря и людей Минстерворта во дворе Курсийона. Со скрипом опускается мост через ров, и шипящий от дождя факел в руке у всадника отражается в черной воде. Вслед бредут солдаты, ведущие под уздцы навьюченных лошадей. Некоторое время виден еще неровный огонек факела, а затем отряд исчезает во мраке леса. Или видится ему другая картина: сэр Ричард с сержантом Томасом на границе Бретани. Перед ними высятся стены красивого и зловещего замка. Это Дерваль. Он означает для них отсрочку смерти и продолжение борьбы за жизнь. Они либо погибнут, либо вернутся в Англию богатыми.

Но особенно тревожит один повторяющийся сон, который Альберт видит уже под утро: девушка склонилась над мертвым рыцарем. Она тихонько гладит рыцаря по спекшимся от крови волосам и напевает песню о том, как завидна участь рыцаря, погибшего в бою, и девушки, чье сердце разбито любовью к этому рыцарю. Альберт мечется во сне, понимая, что ему больше ничего не подвластно изменить в том мире, где жизнь слишком коротка и где люди слишком торопятся жить и любить.

Проснувшись, Альберт долго не понимает, где находится, а поняв, бредет в душ. Потом его закручивают дела, и ложится спать он поздно, после полуночи, стараясь не думать о том, что сейчас закроет глаза, и на него вновь навалится средневековье, и опять он увидит железную волну, подступающую к стене аббатства Ва, переживет побег из зловещей крепости Брессюир, и снова над его телом будет плакать прекрасная девушка с разбитым сердцем, сжимая холодную руку в железной перчатке.

Content

Корниенко Дмитрий Валерьевич Время Рыцаря

Дмитрий Валерьевич Корниенко Время Рыцаря

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

ЧАСТЬ III

ЭПИЛОГ