Анастасия Доронина

Сезон любви

Говорят, что Бог дает нам одиночество для того, чтобы мы познали самих себя. Ибо только познав себя, мы способны найти того, кто нам действительно нужен в этой жизни.

* * *

Как говорит моя подруга Светка, — мужиков первого сорта в природе нет, а второй уже весь разобрали.

Звучит цинично, но истины в этом утверждении больше, чем цинизма. А еще та же Светка говорит, что пользоваться «третьим сортом» — альфонсами, безработными, зэка и «алконавтами» — приличная женщина должна считать ниже своего достоинства. И с этой ее сентенцией тоже не поспоришь.

— Возьми любую газету с объявлениями о знакомстве, — говорит она нам. — Просто вот для эксперимента — любую! Там все эти «подарочки» как на подбор. Или судимый, или разведенный, или дурак. Дураков больше. И хорошо хоть, что их сразу видно.

— А разведенный-то чем тебя не устраивает? — возразила ей другая наша подруга, Марина. — Тоже как будто «второй сорт». Пользуйся хоть второсортниками, если есть возможность. Ты ведь тоже уже, прости, не девочка. В наши тридцать с хвостиком нормального мужика без прошлого, без родственников и с перспективой по жизни встретить трудно…

Маришка могла себе позволить давать такие советы — она единственная из нас троих имела то, что принято называть «женским счастьем»: мужа, пролежавшего в квартире уже второй диван, сына-двоечника и дочку, вступившую в прелестный подростковый возраст. Сейчас, сидя напротив меня и Светки в нашей любимой кафешке на «Студенческой» и торопливо проглатывая свою порцию мороженого, Маришка то и дело поглядывала на часы: скоро надо было бежать за сыном в школу. Светка смотрела на подругу снисходительно. Когда-то Маришка была маленькой пухлой девчушкой с очаровательной мордашкой, молочно-белой кожей и обворожительной, всегда смущенной улыбкой. Теперь, спустя пятнадцать лет после того, как она вышла замуж за своего Костю, перед нами сидела замученная женщина с оплывшей фигурой, безо всякого следа косметики на лице и с волосами, безнадежно испорченными перманентом.

Светка же выглядела превосходно: локоны струились у нее по плечам, высокую и крепкую грудь обтягивал пушистый свитер из ангорской шерсти, через спинку стула был перекинут великолепный плащ от «Гуччи» с вышивкой, купленный в бутике на Новом Арбате. Работа в банке, которой Светка отдавалась всецело, пройдя путь от простого клерка до заведующей отдела обеспечения валютных операций, позволяла ей делать ради себя и не такие траты. А мужа у Светки не было никогда. И по этой же причине, как она утверждала, не было у нее и ранних морщин.

— Разведенные — это тоже третий сорт, чтобы ты знала, — ответила Светка Маришке. — Не такие уж бабы дуры, чтоб хороших мужиков выгонять. Тех, которые не пьют и на шею тебе не садятся. Раз выкинули его — значит, к жизни не пригоден. И в постели, скорое всего, тоже не Казанова.

Маришка покраснела, как девочка, и ниже склонилась над мороженым. Несмотря на свой пятнадцатилетний опыт семейной жизни, наличие двух детей и мужа, она до сих пор вспыхивала от смущения, если при ней говорили о чем-нибудь пикантном. В ней был сосредоточен целый базальт целомудрия, чего о Светке сказать было нельзя: Светка меняла мужиков даже не как перчатки, ибо перчатки все-таки меняют раз в сезон. Подруга заводила новый роман аккуратно раз в месяц, по возможности первого числа, — «так удобнее для учета», — объясняла она нам, усмехаясь профессиональной усмешкой банковской работницы. Причем кавалеры у Светки были сплошь женатыми.

— Ты просто хищница какая-то, Светка, — тихо сказала Мариша. — У каждого из твоих ухажеров ведь жена есть. И эта жена — живой человек, очень жаль, что ты этого не понимаешь. Представляю, как она мучается… то есть они. Если бы какая-нибудь прощелыга моего Костю попыталась увести, я бы не знаю… Я бы умерла, наверное.

Не отводя от Маришки несколько вызывающего взгляда, Светка снова усмехнулась одним уголком рта. Причина этой иронии была мне понятна. Представить себе, что кому-то из молодых и успешных женщин Светкиной породы придет в голову мысль отбить у нашей подруги ее скучного, вечно укрытого газетой мужика, который и внешне был совершенно неинтересным субъектом, было невозможно.

— Милая моя, заводя роман с женатиками, я вовсе не ставлю перед собою цель увести их из семьи, — сказала Светка, вскинув голову и отводя за спину платиновый локон. — Иначе в моем паспорте стоял бы даже не один штамп, а все пять или шесть! Просто я предпочитаю крутить любовь с интересными, содержательными и значительными мужиками, понятно? Таких, как я уже сказала, давно разобрали.

— Где же ты сама была, пока их разбирали?

— Деточка, уж кто-кто, а ты прекрасно знаешь: я делала карьеру.

— Ты делала карьеру, а кто-то в это время делал для тебя мужика? Эти ведь, которые содержательные и значительные, тоже не из кокона специально для тебя вылупились! Без хорошей женщины под боком интересным человеком не станешь. Ты бы вот тоже взяла, да и воспитала кого-нибудь для себя. Есть же еще не старые, непьющие…

— Зачем? — пожала плечами Светка. — Ничью семью я разбить не пытаюсь. Понравился мужик — встречаюсь, пока не надоест. Надоел — отваливай, уступай другому. А то можешь и не уходить. Кровать у меня достаточно широкая даже для троих, а замуж, девочки, как вы знаете, я не собираюсь. Жить с кем-то вместе, чтобы он годами — подумать страшно, годами! — у меня перед глазами туда-сюда ходил… Это же страшно подумать! — повторила она. — И насчет ребенка я еще не решила.

Маришка опять покраснела, а я взглянула на Светку с уважением. Не то, чтобы я одобряла эту ее позицию, просто я всегда завидовала самоуверенности подруги и тому, с какой легкостью она говорила о вещах, которые вызывали во мне острую, совершенно физическую боль. Из нас троих самое тяжелое и постыдное положение было у меня. Я любила — именно любила! — женатого мужчину, наши отношения длились не первый год и сплелись в некий грязный, липкий, отвратительный ком из взаимных упреков, споров, ревности и обид. Все это пачкало наши души, выматывало нервы, резало по сердцу и не давало, совершено не давало жить…

А тем временем Светка вынула из сумки глянцевый журнал и, сдвинув в сторону вазочки с мороженым, распростерла его перед нами. Быстро пролистнув несколько страниц, она уперлась великолепным полированным ногтем в отчеркнутый синим фломастером текст:

— Вот! Не верите мне — так утешьтесь мнением авторитетов! Читайте: «Сексолог А. Полеев утверждает: „Число мужчин катастрофически уменьшается. Согласно статистике на 100 женщин в России в возрасте 33 лет приходится 88 мужчин, 18 из которых — алкоголики. Поэтому 23% женщин никогда не ходили в ЗАГС и, скорее всего, не пойдут“.» По статистике, на пятерых незамужних 35-летних россиянок приходится один холостой мужик!

Она посмотрела на нас так торжествующе, как будто этот секрет Полишенеля был личным ее открытием. Палец, придерживающий страницу, взлетел кверху, и Светка стала похожа на учительницу, наставляющую неразумных школьниц:

— Известно, что женам изменяют от 76 до 89% наших соотечественников, — процитировала она на этот раз наизусть. — По мнению американского психолога Харольда Фишера, у романа с женатым мужчиной есть следующие преимущества: «Он может хранить вам верность долгие годы, он может любить вас более страстно, чем жену, он оценит вас выше, чем холостяк, он обычно не скупится на подарки, он — страстный любовник, поскольку постоянно нуждается в подтверждении своей мужской состоятельности, любой его визит становится событием для вас обоих». Так что, как хотите, девчонки, а совесть меня совершенно не мучает, — продолжала Светка. — И потом, я исхожу только из практической точки зрения, чувства и эмоции тут абсолютно ни при чем. Во-первых, женатик не будет претендовать на мою свободу. И это самое главное! Да, я человек настроения — сегодня встречаюсь с одним, завтра он мне надоест — на порог не пущу, а послезавтра, если будет скучно, позову его обратно. И попробуй он только мне хоть слово сказать по этому поводу! У меня ответ наготове: а сам-то ты, родной, от меня куда идешь? К благоверной? Вот и от меня не требуй верности, будь ласков. Дальше — во вторых. Я и мой избранник никогда друг другу не надоедаем! Просто не доводим наши отношения до такого критического момента. Нет скуки, нет и привыкания. Я же не законная жена, чтобы в моем присутствии футбол смотреть, — не удержалась Светка от выпада в Маришкин адрес. — И секс у меня всегда высшего качества! Ну, еще момент — мой женатик не требует никакого ухода. Борща там сварить или рубашки погладить — это, котик, для тебя обязана делать не любовница, а жена. А, в-четвертых, если что-то не заладилось, то разбежаться проще простого: возьми свои тряпки, отдай мои куклы. Ни разводиться, ни квартиру менять, ни деньги делить не надо. Никто никому ничего не должен. Разве это плохо?

— А любовь? — спросила я. Это было очень банально, но не спросить я не могла.

На этом слове Маришка мечтательно посмотрела поверх наших голов, а Светка дернула плечом, как будто отгоняя надоевшую муху.

— Сумасшедшая любовь бывает только в сериалах, — ответила она с грустинкой, которую я от нее никак не ожидала услышать. — И вообще, любить — это изнашивать себя, я считаю. Надо просто брать от жизни и от природы все, что она дает. Не крошки со стола подхватывать, а именно самой брать, не упускать! Хотя бы ради воспоминаний! Старость-то у нас не за горами, девчонки. Нам сейчас по тридцать пять, так что впереди у меня лет десять еще есть. А там будет видно.

* * *

Встреча со старыми школьными подругами закончилась быстро. Как всегда, большую часть времени мы слушали успешно солирующую Светку, как всегда, Маришка, не привыкшая к вниманию к себе, коротко и смущенно рассказала об успехах дочери («Характер у девочки стал тяжелый, но на математической олимпиаде как-никак третье место заняла!») и сына («Вчера опять закрылся в ванной, обормот, какой-то особый шампунь изобретал, чтобы без пены. Залил весь пол, соседи снизу приходили. Я вот думаю — может быть, химик растет?»). На вопрос же о муже ответила кратко:

— Жив, здоров, зарплату приносит аккуратно.

А когда подруги обернулись ко мне, что означало мой черед рассказывать обо всех новостях, случившихся в моей отнюдь не богатой событиями жизни, то я тоже попыталась отделаться ничего не значащей фразой.

— Все нормально, девочки. Все по старому… все хорошо.

И у Светки с Маришей (редкий случай!) стали совершенно одинаковыми лица. На них моментально обозначилась вежливая радость, что у меня все хорошо, и удовлетворение от того, что все по-старому. Я прекрасно понимала, что на самом деле обе они просто не решаются высказать вслух то, что думают на самом деле. Из жалости ко мне — они этого не делают.

* * *

Это тянется уже шестой год. Пять лет назад в моей жизни появился Вадим. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я слышу его голос…

— Ох, девушка! Простите, ради бога!

Странно, что сперва я услышала, а только потом — почувствовала мягкий толчок. Слепленный на скорую руку снежок ударил меня в спину и тут же рассыпался на тысячи блеснувших в свете вечерних фонарей звездочек. Я обернулась.

Послышался негромкий смех, чья-то фигура на миг бросила тень на дорожку парка и спряталась за тополиную спину. А второй из игравших, высокий мужчина в расстегнутом пальто и без шапки, улыбаясь, шел мне навстречу.

— Ради бога, простите! Мы не в вас целили, честное слово. Позвольте, я вас отряхну.

Не ответить на эту улыбку было невозможно. Я почувствовала, как мои губы расползаются сами собой.

— Ваш товарищ не такой смелый. Чего ж он прячется?

— Какой товарищ? — округлил глаза мужчина. Но эти глаза смеялись.

— Это глупо, я же слышу, как он хихикает. Вот там, под деревом.

— Действительно. Вас не проведешь, — сказал он, продолжая улыбаться. И махнул рукой в сторону тополя:

— Галка, выходи! Мы проиграли. Артиллерист должен уметь проигрывать. Выходи, Галка, враг не страшен.

Из-за дерева высунулась, постояла и несмело направилась к нам худенькая девчушка с выбившимися из-под вязаной шапочки детскими хвостиками. Да она и была совсем девочкой — лет двенадцати, не больше.

— Враг? — спросила она. Улыбка у девчушки была совершенно такая же, как у отца. — А может, она не враг? Может, она друг? Ты друг? — большие глаза уставились на меня требовательно и дружелюбно одновременно.

— Я-то? Пожалуй, что и друг, — согласилась я, поддавшись их обаянию. Наклонилась и застегнула на девочке куртку, заправила шарф и натянула съехавшую на бок шапочку.

— Спасибо, — сказал мужчина. — Совсем мы заигрались. Непутевый у тебя отец, Галка. Попадет нам от мамы, когда она вернется.

— Скоро?

— Скоро, — ответил он. И добавил, повернувшись ко мне:

— Жена в больнице, а я в отпуске, так мы с дочкой разрезвились, как щенята. Честно говоря, и сам не ожидал от себя, что еще способен на такую прыть. Приятно, черт возьми, почувствовать себя пятиклассником.

Он подмигнул сначала Галке, а потом мне. А потом мы все трое одновременно рассмеялись, бог его знает, почему. Славно было смотреть на этих двоих: было видно, что они крепко любят друг друга.

— От жены вам попадет больше, чем вы этого ожидаете, — заметила я, указывая на его пальто: в пылу игры они не заметили, как рукав очень заметно разошелся по пройме. Я и сама увидела это только сейчас, когда он стоял так близко.

— Вот черт, — чертыхнулся мужчина. — Прости, Галка.

— Да ну? — тряхнула головой девочка. — Здесь можно и покрепче че-нить сказануть. От мамы, правда, попадет…

— Да… мало ей будет забот…

— Бросьте вы огорчаться, — сказала я, беря девочку за руку. — Сейчас пойдем ко мне и зашьем так, что никто ничего не увидит, даже если будет очень сильно приглядываться. Рукав по шву распоролся, я вам за десять минут устраню эту неисправность. Кстати, и дочка ваша отогреется — вон, у нее даже нос побелел.

— Это потому, что я варежкой не терла, — пояснила Галка. И тут же исправилась: заработала рукавичкой, как кролик, растирая отмороженный носик.

— Ну пошли!

— А это удобно?

— Да удобно, раз я вас приглашаю!

Не то, чтобы я сильно горела желанием доставать с антресолей рассыпающуюся от старости бабушкину швейную машинку — просто мне очень не хотелось с ними расставаться. Ведь бывает же так, что понравились вам незнакомые люди?

* * *

Пальто пришлось хорошенько очистить от снега и просушить через марлю утюгом и только потом приметывать отпоровшийся рукав. Пока я проделывала все эти манипуляции, отец с дочерью (мужчину, я уже знала, звали Вадимом) сидели на кухне и пили из блюдечек чай с малиновым вареньем. Галка швыркала чаем и прыскала со смеху, а отец очень смешно и очень похоже ее передразнивал.

А я не очень торопилась закончить работу. Мне неожиданно пришлось по душе присутствие в квартире этих незнакомых людей. Они внесли в мой дом атмосферу некой семейственности, которой здесь никогда не было. Я прислушивалась к веселым голосам из кухни и сердце мое сжималось. Вот сейчас они уйдут, и я снова останусь одна… Иногда мне хотелось кричать от тишины, которая была единственной моей соседкой вот уже много, много, много лет…

Осторожно ступая, Вадим вышел из кухни. Вид у него был очень виноватый.

— Оленька, простите меня, дорогая… Галка там уснула. Я и сам не ожидал. Сидела-сидела, смеялась-смеялась, и вдруг брык — отвалилась на диванчик и спит. Я ее вашим пледом укрыл, он там же лежал. Жалко будить…

— Ну что вы! Конечно, пусть поспит ребенок. Уже поздно, а она устала. Позже вызовете такси. Тем более, я все равно еще не закончила.

Он подошел ко мне совсем близко. Встал за спиной, смотрел, как я шью.

— Как это у вас ловко получается. А моя жена совсем не умеет шить. У Нины много достоинств, но вот шить она совсем не умеет.

— Меня научила бабушка. Давно, еще в детстве. Это бабушкина машинка, на ней я и училась. Мне тогда, наверное, столько же было лет, сколько сейчас вашей Галке.

Мы помолчали.

— Красивые имена у женщин в вашей семье — Нина, Галина, — сказала я, чтобы прервать молчание. — Сейчас таких почти не встретишь, а жаль. Красивые имена. Греческие.

— Греческие? — вскинул брови Вадим. — Не знал! Жена всегда немного стеснялась своего имени, а дочку назвали так в честь тещи. Правда, я всегда считал, что Галина — чисто русское имя.

— Греческое. Означает «спокойствие», или «безмятежность». А Нина — значит «упорство».

На самом деле «нинос» по-гречески значит не упорство, а упрямство, но я немного покривила душой, чтобы он не почувствовал себя уязвленным.

— Спокойствие? — он улыбнулся и развел руками. — Вот уж никто бы не решился назвать мою дочь спокойной, честное слово! Да вы и сами это видели. А что означает ваше имя, Оленька? Оно тоже греческое?

— Нет, скандинавское, — я слегка покраснела и, чтобы скрыть это, склонилась над шитьем. — Ольга происходит от имени Хельга и означает… — я запнулась, — «святая». Ну, или — светлая, ясная. Конечно, ко мне это не имеет никакого отношения, — добавила я поспешно.

— Почему же? — он сел рядом. Я почувствовала исходящий от него запах хорошего одеколона и дорогих сигарет — от этого слегка закружилась голова. — Вы очень хорошая девушка, Ольга. Действительно, светлая и ясная. Ольга, Оля, Оленька, — он несколько раз произнес мое имя, словно перекатывая его во рту и пробуя кончиком языка. — Оленька — звучит лучше всего. Вы позволите себя так называть?

— Пожалуйста, — сказала я как можно равнодушнее.

— У вас очень любопытные познания, Оленька. Немного странные для портнихи, но очень любопытные.

— Причем тут портниха? — я чуть-чуть обиделась. — По образованию я филолог. Преподаю фольклор.

— Где?

— В университете.

— Ох, ради бога, простите! Я целый вечер прошу у вас прощения, вы заметили? В этом есть что-то символическое. Ну а кроме того, я никак не думал, что такая юная особа может преподавать серьезную науку в солидном учреждении.

С «юной особой» он переборщил — пять дней назад мне исполнился тридцатник, по каковому случаю мы со Светкой и Маришкой гульнули в нашем любимом кафе на «Студенческой». Как-то так получилось, что в последние годы мне совсем некого было позвать на день рождения, кроме двух школьных подруг. Маринка преподнесла в подарок красивую вазу для цветов, которых мне никто никогда не дарил, а Светка — старинный граммофон с комплектом антикварных пластинок, который сейчас стоял у меня на самом видном месте.

— Прекрасная вещь, — сказал про него Вадим. — Разрешите? — он осторожно снял салфетку, которой был укрыт граммофон и осмотрел музыкальный прибор, не прикасаясь к нему руками. — Действительно, очень редкая и, наверное, дорогая вещь. Она тоже досталась вам от бабушки?

— Нет. Это подарок. Одной… Одного человека, — зачем-то соврала я.

Вадим деликатно помолчал и снова накрыл граммофон салфеткой.

— Странно подумать, что всего каких-нибудь сто лет назад наличие в доме вот такого нелепого агрегата считалось роскошью, правда? Пластинки к нему делали из шеллака, это смола таких крошечных червячков. Чтобы сделать одну граммофонную пластинку, надо было собрать смолу у десяти тысяч таких букашек! Очень дорого стоили эти грампластинки, не каждый мог себе позволить. По правилам эксплуатации граммофонов после каждого прослушивания пластинки нужно было менять иголку, представляете? Некоторые мастера пытались, конечно, придумать более дешевые пластинки из железа, стекла, даже шоколада! Был такой очень модный рождественский подарок — записанная на шоколаде песенка «В лесу родилась елочка». Ее полагалось прокрутить всего два или три раза, а потом съесть.

— Вы меня дурачите? — я не поверила. — Я же не ребенок…

— Клянусь, я говорю правду! — в доказательство своей искренности Вадим даже прижал к груди ладонь. — Просто пришел мой черед удивлять вас, Оленька!

— Считайте, что вам это удалось, — призналась я. — Откуда вы знаете все так хорошо про граммофон? Вы мастер по ремонту проигрывателей?

— Ну, почти, — он снова обласкал меня своей неотразимой улыбкой. — Вообще-то я настройщик, то есть, выражаясь по-вашему, — мастер по ремонту музыкальных проигрывателей. Но мастер я не совсем обычный, обслуживаю только редкие инструменты. Специалистов моего уровня всего трое на всю Москву, Оленька. Вот видите — не хотел хвастаться и все-таки себя похвалил, — засмеялся он.

Обаяние у него было просто сумасшедшее — не поддаться ему было невозможно, точно так же, как было невозможно не следить за движениями его рук, поворотом головы, растворяться в звуке его голоса, особенно когда он произносил мое имя. «Оленька…» Ни один человек в мире не произносил его так, как будто держал в руках драгоценный камень и боялся его уронить или поцарапать…

Мы помолчали, глядя друг другу в глаза, а затем я решилась спросить о том, что меня интересовало больше всего:

— А ваша жена? Нина? Вы сказали, она в больнице… Что-то серьезное?

— Ну в общем да, — сказал он с легким вздохом. — Вам, наверное, странно, что мы с дочкой играли и веселились, когда мама наша в больнице, да? Дело в том, что у нас в семье ожидается радостное событие. Правда, Нина лежит на сохранении, но в целом, я думаю, все обойдется. Мы ждем ребенка. Второго ребенка, сына. То есть, я надеюсь, что это будет именно мальчик.

* * *

Галка завозилась на кухонном диванчике — и выползла к нам, моргая заспанными глазами. Улыбаясь, Вадим обнял дочь за плечи. Я встряхнула и растянула на руках его пальто — работа была закончена.

Они поблагодарили и ушли…

Я очень плохо спала ночью — мне все время снились новые знакомые, отец и дочь. Такие похожие, такие веселые, так крепко любящие друг друга. Если бы у меня была такая девочка! А ведь по возрасту Галка вполне могла быть и моей дочерью… Если бы у меня была такая… И такой муж… Вадиму было лет тридцать пять, мне — тридцать, очень подходящее сочетание лет… Но у него — жена! Нина. И эта Нина ждет второго ребенка…

Я отнюдь не принадлежала к влюбчивым натурам. А прошлый, хоть и не большой любовный опыт, казалось бы, должен был и вовсе отбить у меня охоту предаваться невозможным мечтам при первом же взгляде на понравившегося мужчину. Но вот, поди ж ты, — я действительно влюбилась!

Бродила по комнате до полуночи — все валилось из рук. Я слышала только его запах, еле-еле заметный и к утру выветрившийся совершенно.

Только на следующий день решилась убрать на место швейную машинку, ножницы, обрезки ниток. И — чуть с ума не сошла от счастья, когда под чехлом от машинки обнаружила портмоне Вадима! Долго крутила в руках мягкий кожаный бумажник, ласкала его кончиками пальцев — ведь он хранил тепло его рук! И вспомнила, что я сама подняла портмоне и положила его на стол. Оно вывалилось из внутреннего кармана Вадиминого пальто, когда я рассматривала и прикидывала, как половчее зашить прореху…

Прежде чем набрать номер, обозначенный на его визитной карточке, я сделала два глубоких вздоха.

— Оленька? — услышала я обрадованный голос. — Рад вас слышать! Со вчерашнего дня вы не выходите у меня из головы, представьте. Мне кажется, я просто обязан встретиться с вами и как-то особенно отблагодарить за то, что вы нас так выручили!

— Какая ерунда, боже мой. То есть, — поправилась я, — ерундой я называю то, что вы такое значение придаете моей маленькой услуге. А увидеть вас снова буду рада. Тем более, что нам все равно необходимо увидеться — вы забыли у меня портмоне.

— Правда? — выдохнул он. — Похоже, вы просто задались целью выручать меня в трудных ситуациях! Целый день хожу расстроенный, думал, выронил бумажник вчера, когда мы с Галкой в снегу возились… Спасибо преогромнейшее, честное слово! Как мы можем встретиться?

— Приезжайте…

Он приехал, и мы провели прекрасный вечер. Вадим был свободен до утра — была пятница, и Галка на выходных гостила у бабушки. Он расположился в кресле под включенным торшером. Вежливо, но без навязчивости ухаживал за мной, подливая кофе и разливая по моим крошечным хрустальным рюмкам принесенный с собой коньяк. Смотрел на меня, лаская с головы до ног теплыми, немного усталыми глазами.

«Если бы только мог никогда отсюда не уходить», — подумала я.

Потом Вадим сказал мне, что, глядя на меня, он думал о том же самом.

А разговор у нас завязался сразу. Он был из тех редких людей, которые умеют слушать. Я не слишком разговорчива, но в этот вечер рассказала ему о себе все — что живу и всегда жила одна. Что с этим главным врагом моей жизни — одиночеством — давно уже научилась уживаться бок о бок. Но что бывают в моей жизни такие вечера, когда от отчаянья не спасает даже монотонный бубнеж телевизора…

— Только не подумайте, Вадим, что я чувствую себя какой-нибудь особенно несчастной, — спохватилась я, в очередной раз поймав себя на чувстве, что я растворяюсь в его мягких глазах. — Это не так. Я давно уже не плачу в подушку от одиночества. Но понимаете…

— Я вас понимаю, — сказал он. Осторожно поставил рюмку с коньяком на стол, взял мою руку, слегка сжал. — Я понимаю вас, Оленька, может быть, как никто другой. Потому что вовсе не обязательно жить одному, чтобы быть одиноким. Иногда мне кажется, что этот зимний ветер, который дует сейчас под окнами, — бьет мне в спину в любое время года. У меня тоже нет близкого человека, Оленька.

— Как же так? У вас семья…

— Я и Нина, мы оба знаем, что нам никогда уже не склеить того, что когда-то было между нами… Собственно говоря, наш брак был самой большой ошибкой, которую мы оба совершили в своей жизни. Уже через год после свадьбы мы с женой были безнадежно далеки друг от друга. Нас разделяет даже не одна, а много тысяч километров непониманий. Разности вкусов, желаний, взглядов на что бы то ни было — от воспитания детей до того, сколько минут надо варить яйца, чтобы они получились «в мешочек»… Это звучит смешно, я понимаю, но поверьте мне, Оленька, куда как лучше приходить к себе в дом, не согретый ничьим дыханием, кроме вашего, чем день и ночь быть бок о бок с человеком, который тебе чужой. Совершенно чужой…

Я была так поражена, что даже не могла говорить. Кто бы мог подумать, что вот этот красивый мужчина, сидящий передо мной, вот этот любящий отец и наверняка заботливый муж — на самом деле так глубоко несчастен?!

— И все-таки, — выдавила я, — и все-таки вы не можете ощущать свою полную ненужность в этом мире. У вас дочь. И скоро будет мальчик, сын…

— Да. У меня будет двое детей, и это, пожалуй, единственное, за что я благодарен судьбе… Мы с женой решили начать все сначала из-за Галки. Все сначала, — сделал он упор на слове «все», — даже поехали в Крым, как молодожены, получилось что-то вроде медового месяца, хотя оба мы чувствовали себя так странно — как будто вдруг оказались в одном гостиничном номере со случайным попутчиком в трамвае. Каждый вечер мы шли в бары, на дискотеки, методично посещали все аттракционы и развлечения, лишь бы не сидеть против друга в номере и не испытывать мучительной неловкости от того, что нам совершено не о чем друг с другом говорить… Несколько лет между нами не было близости. Когда же «это» случилось, все в том же номере гостиницы, мы долго не могли взглянуть друг другу в глаза. Мы чувствовали себя почти преступниками. Плодом того несчастного вечера будет наш сын. Что же, остается надеяться, что мальчик снова сможет сблизить меня и Нину. По крайней мере, впервые за много лет нам будет, о чем поговорить…

Он выпустил мою руку и медленно провел ладонью по своему лицу, как будто снимая с него паутину.

— Странно что я так разоткровенничался с вами, Оленька, — сказал он, не поднимая головы и не отнимая ото лба ладони. — Как будто нахлынуло что-то… Простите меня, ради бога.

— Ну что вы, Вадим… Ну что вы…

Движимая нахлынувшим вдруг состраданием, я поднялась с места. Не зная, куда себя деть, как удержаться от порыва броситься к нему, прошлась по комнате. Зачем-то внимательно рассмотрела стройный ряд фужеров за сервантным стеклом. Провела пальцем по панели, незаметно для Вадима погладив его нечеткое отражение на полированной поверхности.

— Не знаю, почему, но мне так хорошо с вами… бывает же такое в жизни — увидишь один раз человека и вдруг понимаешь, что все эти годы ты искал не там и не тех…

Не оборачиваясь, я почувствовала, что он стоит рядом. Он был крепкий, как стена, большой и теплый, как печка. Сильные руки обхватили меня сзади, до боли стиснули плечи. Плача, я прижалась щекой к этим рукам…

* * *

Спустя год после нашего знакомства я поняла, что роман с женатым человеком, в который я окунулась с головой, спасаясь от преследующего меня воющего пса одиночества, превратился в мою болезнь. Ослепляющую, опустошающую, выматывающую душу. И подрывающую здоровье — как и все болезни!

Вадим был женат, и, несмотря на «километры», разделяющие его и Нину, он ничего не собирался менять в своей жизни. Ради детей — в начале февраля у него родился сын Степка, — ради жены, которая «все равно не заслуживала предательства», ради знакомых и родственников, которым слишком многое пришлось бы объяснять, прими он решение остаться со мной навсегда… К его чести, этого факта — «я не могу ничего изменить, Оленька, и, честно говоря, не хочу», — который ставил крест на дальнейшей перспективе наших отношений, мою любимый никогда не пытался скрыть. Сначала мне казалось — я привыкну. Научусь жить с мыслью, что он уходит от меня туда, в семью. Потом, когда после его ухода я шла в ванную и, не в силах стоять на ногах, опускалась на холодный кафельный пол, рыдая от тоски и бессильно царапая плитку руками, пыталась унять дрожь внутри себя, — я поняла, что не привыкну к этому никогда!

— Ну, котеночек, до среды! — говорил он, стоя на пороге в шапке и пальто, целуя меня в лоб и напоследок еще раз проводя ладонью по моей спине. От этой мягкой щекочущей ласки я плыла, я переставала чувствовать собственный позвоночник, но Вадим отворачивался и сбегал вниз по лестнице. А я, захлопнув дверь, некоторое время стояла, прижавшись к ней щекой, и снова, снова шла в ванную и садилась на пол, пытаясь унять дрожь, которая не унималась…

«Ну, котеночек, до среды!» — как легко он это говорил, как просто и естественно у него получалось обозначить день и час нашей следующей встречи! А я смотрела на календарь — и простые ряды цифр превращались для меня в единственную связь с внешним миром, как для заключенного в одиночной камере.

Среда — я его увижу.

Пятница — он не придет.

Понедельник — он будет моим целых полдня!

Суббота-воскресенье — я буду снова умирать, потому что выходные принадлежали его жене Нине и детям…

— Олька! Да ты дура! Посмотри только, до чего ты себя довела — худющая, просто цапля! Да еще с кругами под глазами. Плюнь ты на этого подлеца — ишь ты, хорошо устроился! Он же просто жилы из тебя тянет, Олька! — говорила мне Светка.

И в очередной раз разражалась длинной и совершенно бессмысленной для меня лекцией о том, что связь с женатым мужчиной хороша только тогда, когда ты не вкладываешь в нее своего сердца.

— Олька, ты пойми — женам изменяют от 76 до 89% российских мужиков, — прибегала Светка к спасительной статистике, всегда ее выручавшей. — Психологи говорят, что только 60% из этих кобелей в итоге разрывают отношения с любовницей и возвращаются в семью, 20% — не способны сделать выбор между женой и любовницей и лишь 17% — слышишь, Олька, семнадцать! — уходят от жены к подруге. Ну и чего ради ты так себя унижаешь? На что ты надеешься?!

— Ну правда, Олюнь, брось ты его, — уговаривала меня и Мариша, сочувственно заглядывая в лицо больными от сочувствия ко мне глазами. — Может, еще и встретишь ты для себя человека хорошего, ой, что я говорю, то есть, конечно же, обязательно встретишь! Не зацикливайся ты так на своем Вадиме. Ну хочешь, я тебя с одним человеком познакомлю? Он, правда, выпивает немного, но, может, все не так страшно. Хороший человек, они с Костей в одном цехе работают… Не хочешь? Нет? Родная моя, ну чем же помочь тебе, я прямо не знаю… Может, тебе в газетах какие объявления о знакомстве посмотреть? Спишитесь, будете встречаться, никто об этом и знать не будет…

Я только качала головой. Я давно перестала им что-либо про себя объяснять. Я знала — они меня не поймут. Я и сама себя не понимала. У меня просто не было для этого времени — разобраться в себе. Я была очень занята: я думала о Вадиме.

Я думала о нем, только о нем. Я видела его в зеркале вместо своего отражения. Я ложилась спать и утыкалась лицом в его подушку и старалась лечь так, чтобы точно уместиться в изгибы и вмятины на постели, оставленные его телом. Я вдыхала его аромат, молясь про себя, чтобы этот запах не покидал меня — хотя бы до среды… или до пятницы?

Наступала среда — и он приходил. Он приходил — и я чувствовала, как часы на его руке отрубают по кусочку от времени, оставшегося до его ухода. Тиканье этого проклятого механизма казалось мне грохотом, от которого готовы были лопаться барабанные перепонки!

— Ну, а теперь мне пора, котеночек. До пятницы!

Каждый час, каждая минута наших свиданий были отравлены ожиданием того, что он вот-вот начнет смотреть на часы. Еще находясь в опьянении от вспышки страсти, которая разрывала сознание на несколько сверкающих брызг и переплетала наши тела, еще млея в его объятиях, я чувствовала, как он, прижимая мою голову к своей груди, незаметно поворачивает руку с часами к глазам — и готова была кричать от отчаянья, выжигающего душу! И клялась, я миллион раз клялась себе, что наберусь сил и скажу ему, что так жить больше нельзя, что я не могу… И, к моему стыду, у меня никогда не хватало сил сделать это. Я тянула — ну вот день, еще два, ну хорошо, — неделя… и мы расстанемся. Я даже представляла себе, как это будет. Я скажу ему это в очередную среду и скажу сразу, еще когда он будет стоять вот здесь, в коридоре, еще до того, как он переступит порог моей спальни…

— Будем мужественными, — скажу я ему, — признаемся, что мы только мучаем друг друга. Расстанемся сразу… — Но ничего не получалось.

Я не могла изгнать его из своих мыслей, чувств, самой жизни. Он был всюду. Самое ужасное, что через год после начала нашей связи я превратилась в рабу телефона. Маленький аппарат с мерцающим в темноте экраном стал моим маячком, единственной связью с призрачным счастьем… Я стала настоящей наркоманкой — я «подсела» на телефон, на переливчатую мелодию его звонка, тонкое дребезжание смс, на томительное, изо дня в день, мучительное ожидание звонка, которого могло и не быть — ведь Нина могла взять аппарат в руки и спросить, кому это он звонит так часто…

Но если он звонил! Если звонил! Тогда любая глупая фраза, какое-нибудь дурашливое «Привет, мартышка!» — вовсе не казалась мне глупой. Напротив, она была наполнена смыслом — ведь эту фразу говорил любимый голос! — нежности — ведь говорили ее мне! — и надежды, потому что следом могли последовать слова о том, что сегодня мы увидимся…

А потом он приходил. Смотрел на часы. И вечером, как всегда:

— Ну, а теперь мне пора, котеночек. До среды!

И мой хрупкий счастливый мир в который раз обрушивался в пропасть…

* * *

Страхи сопровождают женщину всю жизнь, независимо от ее возраста и социального положения. Если не вдаваться в подробности и не учитывать те крайности, когда лечение страхов требует серьезного медицинского вмешательства, то женские страхи — это вовсе не страхи, а всего лишь беспокойство, свойственное абсолютно всем нормальным живым существам. Свои собственные страхи я изучила давно. Может быть, именно в них и была причина того, что, имея ум, молодость, красоту и относительно независимое материальное положение, я ощущала себя такой несчастной. Вот они, эти мои извечные враги:

Страх одиночества. Он всю жизнь заставляет меня совершать глупые поступки. Вынуждает находиться в одной компании с людьми, которые не кажутся мне симпатичными, заставляет время от времени принимать ухаживания мужчины, который, может быть, и не так уж нравится. А приобрести настоящих друзей, найти свою половинку — с каждым годом это становилось для меня все труднее… Потому что с возрастом человек становится менее щедрым. На слова, на хорошие поступки. Считается, что чем больше вы отдаете людям, тем больше приобретаете. Но жизнь научила меня тому, что эта истина — не более, чем красивая метафора…

Страх от собственной неуверенности. Я безумно страшусь затевать любое большое дело: сменить опостылевшую работу, начать ремонт в доме, пойти на курсы автомобилевождения, записаться на прием к диетологу или пластическому хирургу… Мне всегда кажется, что перемены не приведут к лучшему, что я только все испорчу. И жизнь течет мимо меня без какого-либо развития, заставляя вспоминать другую золотую поговорку: пока мы недовольны жизнью, она проходит… Кроме того, я просто до неприличия застенчива. Всю жизнь меня преследует эта безумная боязнь общения с людьми, когда я начинаю краснеть, бледнеть, и все это неизвестно почему, боюсь произнести нужные слова или задать интересующий вопрос.

Страх возраста… Молодость не вечна, красота — тоже. Так устроен мир, и глупо с ним бороться. Умом мы это понимаем — все. К признакам старения надо еще привыкнуть, а как это нелегко! Первая морщинка на лице и десятая — разные морщины. Когда нам двадцать — тридцать лет, мы уверены: все хорошее, что есть в жизни, что мы не пробовали, не изведали, — еще впереди. В тридцать понимаешь — могу не успеть. И из намеченных ранее перспектив приходится кое-что вычеркивать. Конечно, умом я понимаю, что в тридцать пять лет — поезд еще не ушел. Но мало понимать — в это надо еще и поверить. А как поверить в это, когда школьник в метро в один прекрасный день называет тебя «тетенька», а мужчины все реже смотрят в след?

«Пусть страхи живут в вашем сознании и подчиняются только ему. А в сердце должна жить Любовь», — прочитала я однажды в одном из любимых светкиных журналов.

И подумала, что в моем сердце любовь не просто живет. Она каждый день борется за свое существование…

* * *

Нашему роману с Вадимом шел уже шестой год.

Первое время мы были счастливы от простого сознания наполненности друг другом и как-то мало задумывались над тем, что же будет дальше. Огонь нетерпения, ожидания новой встречи, нового свидания горел в каждом из нас и сжигал все другие мысли и чувства без остатка.

А потом как-то все устроилось и вошло в привычную колею. Встречи два, реже — три раза в неделю, бутылочка хорошего вина, легкий ужин, постель и ровно в десять он уходил, обняв меня на пороге и на прощание проведя рукой по спине в последней на сегодня ласке…

— Я не знаю, как я доживу без тебя до следующей пятницы…

— Котеночек, ты сильная, я знаю… Я тоже буду думать только о тебе…

И дверь затворялась за ним, а мне казалось, что мне перекрывают дыхание. Я твердила себе, что должна быть рада тому, что имею — но как ненадолго хватало мне этой радости!

Он — свет в окошке. Он — мое все — солнце, луч света в темном царстве, огонек в конце тоннеля!

* * *

Первое время мои подруги пытались принять какое-то участие в процессе вытаскивания меня «из этого болота», по выражению Светки. Они приходили ко мне (в те редкие часы, которые Светка могла урвать от работы и своих свиданий, а Мариша — от мужа и детей) и устраивали целые психологические сессии. Во время этих «промывок мозгов» рождались фразы и афоризмы, которые нормальная женщина должна была бы поместить в рамочку и пристроить их на стену своей квартиры:

Истина №1: Современные мужчины, хоть и говорят, что готовы воспринимать женщин на равных, на самом деле в любовных отношениях стараются взять над нами вверх и только вверх! В своих романах на стороне мужчины никогда не допускают утечку чувств — только секс, только ни к чему не обязывающие отношения — за исключением случаев, когда он действительно готов на тебе жениться. Но в тридцать с лишним лет шансы на это равны нулю!

Истина №2: Но нас, женщин, отношения в стиле «только секс» не будут устраивать никогда! Никому не отнять у нас то, что дано природой, и женскую сущность никуда не деть. И даже если поначалу будет очень хорошо получаться, то потом все равно придет мысль: «Ну почему он не любит меня?», или (реже): «Ну почему я его не люблю?!» Таковы уж мы, женщины, существа до мозга костей эмоциональные. Не умеем мы, как мужчины, включать и выключать чувства в нужный момент.

— Поэтому, — подводила Светка свой всегдашний итог, — надо просто осознанно «плыть по течению», извлекая из ситуации в основном одни плюсы. Отбросить идею «стандартной» семьи, наслаждаться отношениями с человеком, который может так же легко уйти из твоей жизни, как он пришел в нее. Есть еще один вариант — когда-нибудь родить от любимого мужчины ребенка, не претендуя на то, что он обязан будет из-за этого оставить прежнюю семью и уйти к тебе! Таких вариантов, Олька, нам всегда подворачивается в современной жизни немало. Главное — быть уверенной в своем решении и в своих чувствах. И знать, что если сегодня кусок жизни связан с определенным человеком, вот этим самым мужиком, то это не значит, что он будет длиться вечно.

На все это у меня был только один ответ:

— Я не могу. Понимаете? Я не могу… Я люблю его, люблю, люблю, люблю…

— Милая, но ведь это же тупик, — вздыхала Мариша. — Чем дальше, тем будет только хуже, поверь… Если ты бросишь его сейчас, это будет ужас, да… Но ведь через год, через два — это будет еще ужаснее! Ты живешь, гоняясь за миражами. И, в конце концов, я просто должна тебе сказать, что ты проиграешь эту схватку…

И она изрекала истину № 3:

— В конце концов, Олюня, у тебя все закончится так же, как у тысяч и тысяч таких же несчастных: промурыжит тебя твой Вадим лет до сорока и бросит. В сорок пять лет он все еще останется видным мужчиной и найдет себе другую «понимающую душу», помоложе и покрасивее. А ты в свои сорок останешься уже окончательно и насовсем одна.

Самое обидное, что я всегда была согласна с тем, что они говорили. И… никогда не следовала Светкиным и Маришкиным советам. Не потому, что не хотела.

Не могла.

* * *

Подруги уходили, а я, словно марионетка, приклеенная невидимыми шпагатиками к своему мобильному телефону, не расставалась с ним ни на минуту, таская с собой в ванную, туалет, на лестничную площадку, когда выносила мусор, в магазин, на работу. Я прекрасно понимала бессмысленность подобного поведения и последствия своих волнений. Но ничего не могу с этим поделать.

Была и еще одна мысль, воспоминание о которой било меня наотмашь. Это были мысли о Нине — его жене.

— Ты любишь ее… все-таки любишь… или, по крайней мере, меня ты любишь меньше, чем ее… — вырвалось у меня однажды.

И выражение его лица стало отстраненно-холодным. На меня словно подул ледяной ветер.

— Оленька, мы же договорились, что никогда не будем касаться этой темы. Если тебе угодно — нет, я не люблю ее, мы по-прежнему в напряженных отношениях, мы спим в разных комнатах, нас ничего не связывает, кроме детей, мы давно не общаемся друг с другом ни на какие темы, кроме семейных и бытовых. Но она подарила мне сына и дочь, она готова, если понадобится, посвятить мне жизнь… И я не могу предать ее.

«А я, а я?! — кричала я про себя. — Разве я не готова посвятить тебе жизнь? Ты прекрасно знаешь, что я способна на это. Так почему же, зачем же, за что же ты меня предаешь?!»

Не дай бог никому познать, как это безнадежно больно — понимать вескость его аргументов и знать, что я не могу, не имею права и не смею предъявить ему какие-то претензии, упрекнуть, поторопить. Хотя я тоже была живым человеком и хотела семью, живой, наполненный теплом и уютом дом! Вадим даже не мог подарить мне единственную неотъемлемую женскую радость — ребенка. С самого начала этой связи он сказал, что этого не будет.

— Я слишком ответственный человек, чтобы позволить себе заводить детей на стороне.

— Заводят черепаху в коробочке, — робко возразила я.

— Мы не будем к этому больше возвращаться, Оленька…

Мы никогда больше не возвращались к этой теме, а заодно и ко многим другим… Через какое-то время я поймала себя на мысли, что мы с Вадимом тоже перестали общаться на другие темы, кроме «бытовых». Хотя — разве можно было сказать, что у нас был совместный быт? Но как бы там ни было, а наше общение незаметно для нас самих все чаще скатывалось до каких-то банальных и ни к чему не обязывающих фразочек типа: «Как дела?», «Да ничего, все то же. А у тебя?» «И у меня все то же…»

И его прощание: «Не звони, жена проверяет мои звонки. Я позвоню тебе завтра сам, как только найду для этого подходящее время».

* * *

Шестой год романа с женатым человеком — это солидный срок… Солидный даже для семейных пар, а что уж говорить о такой, как наша. За все это время я так и не смогла определить для себя точно, какое место занимаю в жизни Вадима. И думает ли он о нас так, как думаю я, называя нас обоих этим всепоглощающим словом «мы». Каждый раз я вздрагивала, когда Вадим — конечно, не специально, машинально даже, но от этого-то я и не могла к этому привыкнуть! — говорил: «моя семья», «моя жена», «моя теща», «мои дети»… Когда он говорил так, я старалась, чтобы он не видел моего лица. Было так больно от того, что у него есть воспоминания о своем круге близких людей, друзей и родственников, а у меня нет ничего, кроме его присутствия рядом два или три раза в неделю по два или три часа… Я просто не знала, куда деться и как назвать себя, — если «моя жена», «у нас дома», «моя теща» — все относится не к твоей с ним настоящей жизни. Вдруг возникает нереальное ощущение, что и зовут тебя так же, как и его прежнюю (или не прежнюю, а лучше, вечную!) жену, ведь он забывчив, а язык натренирован на длительно произносившееся в постели разрешенное имя. Не так уж часто это случалось, но когда он в полусне называл меня «Нина», — я готова была кричать от бессилия и дикого желания вырвать это имя из его памяти и заложить туда навеки — свое…

И я старалась жить так, как меня когда-то учила мама: ни в коем случае не разбрасываться близкими и родными людьми. В конце концов, я же сама выбрала Вадима тем, что называется «моя вторая половинка». Но ведь как тяжело жить, зная, что все это не так и рано или поздно — кто знает? — он, такой красивый и интересный, найдет себе другую родственную душу, и, действительно, останешься совсем одна — то, о чем предупреждала Маринка… И в страхе за себя и за него, за наше будущее, которого не было и не могло быть, я начала не доверять банальным вещам. Я начала дергаться всегда, даже тогда, когда он держал меня в объятиях, если в эту минуту Вадиму звонили на мобильный. Просто хотелось вырвать телефон и узнать, что там, кто пишет… И я ловила себя на том, что стала грубее с ним… И началось некое отторжение от его мира — если раньше я слушала «моя жена — моя теща — мои дети», не говоря ему ни слова, то теперь стала протестовать и даже срываться на крик:

— Не говори мне обо всех этих людях! Я не хочу знать, что они есть, что они ходят по земле, что живут и дышат рядом с тобой!

— Это жестоко, Оля, — тихо отвечал он.

Но я ничего не могла поделать с этим отторжением, и я пыталась себя обезопасить от всего, чтобы не сесть в лужу и не оказаться в проигравших…

— У меня тоже так бывает, Оль, это ничего страшного в принципе, — сказала мне Маринка в приступе острой жалости. — Я так порой волнуюсь, глядя на Костю, когда у него лицо такое… озабоченное или равнодушное. А в результате оказывается, что причина всех его глубоких размышлений или такого, знаешь, неестественного поведения — напряг в работе или, еще хуже, — проблемы со здоровьем. Эти проблемы, они же вызывают у мужчины мысли о собственной хилости, слабости, даже до депрессии могут довести! Все мы, бабы, в общем-то одинаковые: «не так посмотрел», «не так сказал», «не так сделал»… И завышаем планку, и увеличиваем требования, а когда не получаем желаемого, то начинаем психовать. Сами придумываем себе образ мужа, которому ну очень трудно соответствовать, и начинаем ломать мужчину под этот образ. А мужчина в один прекрасный момент открывает глаза и понимает, что жена-то им не вполне довольна, что она его «строит». И муж идет на сторону, к той, которая им будет довольна, к той, которая будет любить его таким, какой он есть. И тут жена берется за голову: ах, ох, Да что я наделала… Хорошо, если мудрости хватает, чтобы исправить ситуацию, а если нет…

Маринка махала рукой и вдруг спохватывалась: увлекшись своими мягкими нравоучениями, она начинала забывать, что говорит о муже, а не о любовнике. И терялась, растерянно хлопала глазами, и брала меня за руку маленькой теплой ладошкой, и гладила по плечу…

Я помнила, конечно, помнила этот всегдашний совет: если хочешь поменять отношение к себе со стороны близкого тебе человека, — поменяйся сама. Да уж, обрести уважение к себе и побольше уверенности мне не помешало бы! Никто никогда не смог бы назвать меня неконтактным человеком. Но именно Вадим для меня — тот объект, с которым хочется быть всегда рядом, от которого хочется получать тепло… Наверное, я легко и сильно привязываюсь. Его убеждение — людям должно быть хорошо вместе без напряга. А в результате напрягаюсь я, чтобы как-то подстроиться под него и сохранить наш хрупкий мирок, а Вадим хочет только одного: всегда и во всем оставаться самим собой…

Светка походила к решению таких вопросов более деловито:

— Так получается, что даже в отношениях с близким человеком нужно очень много думать, не делать чего-то спонтанно. А чтобы что-то получить — стратегически просчитать, как этого добиться? Только одним способом. Для начала научиться отключать эмоции и включать холодный мозг. А потом, используя холодный мозг, рассчитывать все на 10 шагов вперед. Только трудно это — отключать эмоции. По себе знаю.

Светка говорила, что отключать эмоции трудно — у меня они не отключались никогда.

* * *

Один-единственный раз я сделала было попытку вырваться из омута моей никчемной любви. Коллега по работе пригласил меня в кафе отпраздновать его день рождения в компании таких же до мозга костей интеллигентных и от этого скучноватых преподавателей истории Древнего мира, как и он сам. Была по-весеннему праздничная погода, и я подумала, что возможность выйти куда-нибудь просто так, без далеко идущей цели, просто, чтобы прошелестеть подолом нового платья, и достать с антресолей легкие праздничные туфли, и услышать в спину давно уже забытое: «Какая красивая девушка — жаль, не наша!» — доставить себе мимолетную радость ощутить все это, подумала я — это ведь, в конце концов, не преступление…

Тем более, что Вадим в этот день вовсе не собирался быть со мной рядом.

Оказалось — преступление. Оказалось, мой любимый даже мысли не допускает, что я могу пойти куда-нибудь — без него. Оказаться в центре чьего-то внимания — не его! Провести с приятностью время в компании — не с ним!

— Иди сюда, малыш, — серьезно сказал он, усаживая меня на колени, и по этому тону я поняла, что разговор, который Вадим приготовил для нас обоих, будет не из приятных. — Понимаешь, родная, в мире есть и хорошее, и плохое — так уж он устроен. И обретая свою долгожданную половинку, вместе с тем счастьем, которое нам несет любовь, мужчина получает и страх. Страх все потерять. Часто это чувство начинает преобладать, высасывая из него силы и здоровье. Ему без конца кажется, что все скоро кончится. Не умея наслаждаться тем даром, который ниспослала ему жизнь, он начинает примерять на себя различные ситуации, главной темой которых является измена.

— Я не собираюсь тебе изменять, — робко начала я.

— Я знаю. То есть, вернее сказать, я верю, что ты не держишь таких мыслей в своей милой головке. Но на самом деле жизнь настолько разнообразна и многогранна, что определять в ней какие-то раз и навсегда предначертанные пути глупо. Глупо и бессмысленно. В большинстве случаев человек никогда не может знать до конца, как он поведет себя в той или иной ситуации. Ты не хочешь мне изменить, но кто знает, как, в конце концов, повернутся события вечера, на который тебя пригласили?

— Мне обидно, что ты не веришь…

— Дорогая моя, нам надо было определиться с этим в самом начале наших отношений. Сейчас несколько поздно, но… Я готов был допустить, что ты захочешь проводить время не со мной, а с кем-то другим, когда мы еще только-только начали встречаться… Тогда, когда ты еще не определилась, что тебе нужно и с кем ты хочешь остаться. В конце концов, нужно было дать тебе некоторое время на то, чтобы сделать выбор. Но если мы живем уже несколько лет — нет! Прости, если это прозвучит несколько самонадеянно, но, приходя сюда, я желаю иметь душевный комфорт, уверенность, что именно я — тот единственный, который тебе нужен. Если ты хочешь иметь свою отдельную, независимую от меня жизнь, это значит, что ты не оценила моих стараний, мою любовь, забыла те минуты, когда мы были счастливы. А это уже само по себе есть измена, и я не могу ее простить.

— Но почему…

— Потому что это ущемляет мое мужское самолюбие. Почему женщина, которую я люблю, отдает предпочтение другому? Чем я хуже его? Ведь именно со мной она изменилась в лучшую сторону! Почему сейчас этим пользуется другой?

— Ты говоришь так, как будто бы я УЖЕ тебе изменила!

— Я надеюсь, что этого никогда не случится. А чтобы этого не случилось, никогда не надо торопиться делать глупости. Ты не пойдешь на этот день рождения. Ты будешь сидеть вот здесь, на этом диване и ждать меня. А я буду знать, что ты ждешь только меня, и буду счастлив от этого, так счастлив, как только смогу…

Все это было и жестоко, и страшно, и до дрожи несправедливо, и даже отдавало каким-то восточным тиранством, — но он держал меня на своих коленях, и проводил рукой по спине, и легонько брал губами мочку моего уха — и сердце в который раз обрушивалось в пропасть, и, плача, я целовала его и клялась, что мне больше никто, никто не нужен, и я никуда от него не уйду…

* * *

И вот однажды…

Был грустный и бесприютный осенний вечер. Холодный, каким только может быть вечер в конце сентября, когда на улице темно, на душе — нагромождение хандры и неуюта… Батареи центрального отопления еще не наполнились журчащим теплом. И в комнате не то, чтобы холодно, — но любое прикосновение к прохладной поверхности предметов заставляет испуганно отнимать руку: кажется, что они мертвы. А если одернуть штору и вглядеться сквозь чернильную синь в окна дома напротив, то сердце сожмется в ледяной кулак. От того, что теплый свет окон, где есть семья, есть жизнь, есть тепло, светит не для тебя. Нет, не для тебя. Никогда не для тебя…

И вдруг квартира взорвалась дикой трелью дверного звонка — именно дикой, потому что кто-то, и я даже не могла представить себе, кто бы это мог быть, с бешеной настойчивостью давил на кнопку, будто хотел навсегда вдавить ее внутрь. Я еще приходила в себя от этого перезвона, а неизвестный и совершенно нежданный гость, не оставляя в покое звонок, принялся пинать входную дверь. Она ходила ходуном, как живая, пока я в страхе от того, что случилось что-то ужасное, открывала ее, даже по не подумав, что следовало бы сперва накинуть цепочку.

…Мелькнули большие, темные, странно знакомые глаза, до краев налитые слезами… Узкие губы, сжатые так крепко, что превратились в одну извилистую линию… Тоненькая девушка, почти подросток, в замызганном грязью плащике, из которого она явно уже выросла, ворвалась в мой дом и, с силой оттолкнув меня, бросилась в комнату. И сразу же вернулась, глядя на меня зло и требовательно. Я догадалась, что она не обнаружила у меня кого-то, кого надеялась застать. А кого искала эта девушка, я поняла с первого взгляда на нее.

Это была Галя, его дочь. Я не видела ее шесть лет, с самого дня нашей первой и последней встречи, и за это время из неуклюжего тоненького подростка она превратилась в высокую, но по-прежнему худую девушку. И все-таки я сразу узнала ее, и ноги враз перестали меня держать.

Она ошпарила меня презрительным взглядом. Не разуваясь, не раздеваясь и не спрашивая разрешения, прошла на кухню, отвернул кран с холодной водой, достала из шкафа стакан, сунула его под струю. Воду пила торопливо, шумными большими глотками, проливая ее себе на грудь и рукава. Один стакан, другой…

Потом снова подняла на меня заплаканные глаза.

— Я все знаю! — закричала она истошно и как-то сразу, вдруг. — Папа изменил маме! Папа, который был во всем примером для меня! Ни за что в жизни не поверила бы в это! Никогда! И думать бы не смогла, что такое может случиться, если бы сама мама мне об этом не сказала! Да!!! Мама тоже все знает! Это же подумать страшно, каково ей теперь: двадцать лет совместной жизни, все беды и невзгоды пережиты вместе, столько пройдено пути… и, вдруг… измена!!! Предательство! Я знаю, на кого он променял ее — на вас! Это… это ужас! Вы не стоите и маминого мизинца, понимаете — не стоите!!! Никогда, никогда я не прошу ему этого!!!

Стакан, который Галя до этого машинально крутила в руке, полетел в мою голову — я еле успела уклониться, снаряд пролетал в сантиметре от моего виска, я даже почувствовала, как его обдало ветерком.

Не похоже было, что девушка пришла требовать от меня оправданий или объяснений. Если бы у меня и было желание что-то сказать, то Галя не дала бы даже вставить слово: она плакала, стоя у раковины и совершенно по-детски размазывая слезы по худенькому личику, и в перерывах между рыданиями вставляла отрывистые фразы:

— Не могу, не могу, не могу поверить!!! Мой папа! Я его так любила! Всегда! С папой у меня особые отношения! Я всегда, с самого детства, во всех спорах между ним и мамой была на его стороне! Я чаще ссорилась с мамой, а с ним — никогда! И он предал меня! Предал! И меня! И брата! И маму! А мама этого не заслужила! Получается, что в этом мире нельзя верить никому!!! Нельзя никого любить всем сердцем, посвящать ему свою жизнь! Да!!! И я сейчас хочу умереть!!!

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я, не в силах больше слушать это. Стыд жег меня изнутри.

— Чего я хочу?! Да объяснений, если можно. Если вы снизойдете до объяснений! Почему так происходит? И как этого избежать? И как могли вы — вы!!! — так поступить со всеми нами? Что я сделала вам плохого? И зачем вам нужен мой отец? Хотя нет, я понимаю! Вам уже далеко за тридцать, последний шанс, да? Но причем здесь мой папа?!

— Галя, то, что ты говоришь — это очень жестоко…

Она задохнулась от возмущения:

— Это вы-то, вы-то будете говорить мне о жестокости?! Да кто вы вообще такая? Подлая, наглая баба, которая думает только о себе! Ведь это подлость, неужели вы этого не понимаете? Подлость наипакостнейшая! Что вы испытываете сейчас, глядя, как я тут плачу перед вами, вот скажите, что? Вы торжествуете?!

— Галя… Я знаю, у тебя есть все основания мне не поверить, но сейчас я не чувствую ничего, кроме стыда, ощущения собственной ничтожности и презрения к себе…

— Врете! А если не врете, так поделом вам. И живите с этим грузом до самой смерти. Я даже желаю вам как можно дольше не умирать! Желаю вам жить до ста лет! И все сто лет, и даже больше — нет!! — сто пятьдесят лет видеть постоянные измены, скандалы, предательство, ложь! Каждый день! И пусть вам будут каждый день срывать почтовые ящики, и пусть сожгут вам лицо серной кислотой, и подожгут дверь, и обкрадут квартиру, и… — она замолкла, не в силах придумать, какой еще карой можно поразить меня. И вдруг, моментально потеряв силы, села на пол и заплакала горько, навзрыд, совершенно по-детски…

— Галочка… — сказала я, чисто инстинктивно потянувшись приласкать ее, как ласкают маленького, потерявшегося в большом и страшном мире взрослых людей, ребенка.

— Не надо! — взвизгнула девочка, моментально вскакивая на ноги.

И так же стремительно, как ворвалась сюда, кинулась прочь… Входная дверь хлопнула. Я даже не вышла в коридор закрыть ее. И не поежилась от сквозняка.

Холоднее, чем сейчас, мне уже просто не могло быть…

* * *

Телефон ожил в моей руке, затрепыхавшись на виброзвонке, как пойманная птичка. С минуту я смотрела на него испуганно: кольнуло тревожное предчувствие.

— Оленька? — Вадим говорил приглушенно, очевидно, прикрывая трубку ладонью. Голос его глухо звучал на фоне льющейся воды. Заперся в душе!

— Оленька!

— Да, родной?

— Оленька, я не смогу к тебе завтра прийти.

— Почему?

— Понимаешь… Ведь ты у меня все всегда понимаешь… Она откуда-то узнала о наших отношениях.

— Она? Кто?

— Нина.

У меня перехватило дыхание.

— Оленька! Ты меня слышишь?

— Да…

— У нас был очень сложный и очень тяжелый разговор, но дело не в этом… Нина сейчас в больнице. Ее увезли ночью. На «Скорой». Сердце. Врачи говорят, ничего страшного, все это от нервов, но… Ты меня понимаешь?

Я стояла, зажмурившись: слезы текли по щекам ручьями, как будто мерно гудящий за окном дождь прокрался ко мне в комнату и стегал меня по лицу.

— Оленька…

— Да, родной.

— Мы не расстаемся с тобой, ни в коем случае не расстаемся! Но мы должны… подождать. Ты меня слышишь?

— Да, милый. Я тебя слышу. Я тебя всегда слышу…

— Я тебе позвоню. Обещай мне, что ты будешь ждать моего звонка!

— Да, милый. Конечно, я буду ждать. Я всегда жду тебя. Ты это знаешь…

* * *

Описать мое состояние после этого разговора можно в четырех словах: из меня вынули душу. В эту ночь, перед тем, как лечь спать, я собрала по всей квартире плед, покрывала, бабушкин платок, даже сдернула старую скатерть со стола в гостиной — и бросила все это поверх одеяла. Было холодно.

Мертвый холод пробирался под мое укрытие, не давая уснуть, прокаливал меня морозом одиночества до самых костей, до самой последней клеточки тела. Я еще не умирала, но уже чувствовала, что скоро умру. Что-то подсказывало мне: так было бы лучше для всех нас…

Не буду скрывать: частыми одинокими и пустыми от бессонницы ночами, я думала о том, как это произойдет… Как распознать, что ты ему надоела и он подумывает о разрыве, спрашивала я себя. И отвечала: ты заметишь это сразу. Ты заметишь, что он все чаще исчезает без предупреждения, делает только то, что ему хочется в данную минуту, не пытается объяснять свое поведение — одним словом, вообще не обращает на тебя внимания. И, наконец, он исчезнет совсем, словно растворившись в воздухе, не оставив тебе ни малейшей возможности установить с ним контакт. Не надейся, что когда-нибудь ты неожиданно увидишь его в дверях: он передумает, соскучится и вернется. Он скорее, чем ты думаешь, забудет о твоем существовании, а тем более не будет помнить, что когда-то вас что-то связывало… В лучшем случае в обществе друга за рюмкой он будет вздыхать, что когда-то в его жизни была женщина, которая постоянно отравляла ему жизнь, и удивляться, как это он мог столько терпеть…

А может быть, он поведет себя иначе. Решив положить конец нашим встречам, он не прекратит знакомства и предложит остаться друзьями. Время от времени он будет тебя навещать, чтобы поговорить и вспомнить прошлое. Это знак того, что он к тебе хорошо относился. Связь, не затронувшая его чувств, имеет более приятный финал…

Но то, что произошло, никак не укладывалось ни в один из сценариев, к которым я пыталась себя подготовить. Нет, строго говоря, Вадим не разрывал наши отношения — он только просил отсрочки… Но я уже чувствовала: это конец. Страх одиночества снова пробрался ко мне и, обдавая ледяным холодом своего дыхания, твердил, что мне уже никогда не изменить своей жизни. «Тебе никогда не выбраться из этого беспросветного тупика, невостребованности, бесконечной грусти и печали, — говорил он. — Весь остаток дней тебе суждено лежать вот так, свернувшись калачиком на своей одинокой постели, и изо дня в день думать только об одном: „Я одна! Я одна! Я одна!“»

Страшнее всего было то, что на следующий день мне не надо было спешить на работу: у нашей кафедры был так называемый «библиотечный день». Свернувшись калачиком, я пролежала в кровати в одной позе до самого вечера, совершенно не ощущая голода, жажды или просто потребности встать и почистить зубы, причесаться. Не было желания. Не было мыслей. Ничего не было.

А потом я заставила себя подняться. Просто для того, чтобы почувствовать, что я жива. Хотя на самом деле, жива я или нет, — это было мне безразлично.

Но я встала.

Умылась.

Посидела перед телевизором, только часа через полтора после бездумного смотрения в экран поняв, что телевизор выключен.

Оделась и вышла на улицу…

* * *

Я где-то читала или, может быть, слышала по телевизору, что от депрессии помогает старое проверенное средство: надо ходить, ходить, ходить. И обязательно там, где люди. Шум толпы оглушает тебя, ощущение присутствия хоть и чужих, но все-таки живых людей микширует тоску, делает ее более приглушенной. Так говорил — да, я вспомнила — тот умный дядька из телевизора, я слышала его сто лет назад, делая уборку в квартире под включенный телевизор. И вот оказалось, что этот совет врезался в память.

Наверное, рекомендация того телевизионного всезнайки действительно могла кому-нибудь помочь. Мне она не помогала. Я бродила совершенно бездумно, не придерживаясь никакой заранее заданной траектории. Миновала сквер с памятником Пушкину, спустилась в подземный переход, вышла, оказавшись на другой стороне Тверской. Шагнула на Бронную, прошла по ней несколько раз туда и обратно, ежась от холодных капель моросящего дождя, стекавших за воротник. Пальто стало совсем мокрым. Когда от холода и мокроты стали стучать зубы, снова нырнула в переход. Вышла. Снова шла и шла переходами, проулками.

«Как странно, что во всей огромной Москве у нас с тобой не сыщется ни одного места, с которым были бы связаны какие-нибудь общие воспоминания, твои и мои, — мысленно говорила я Вадиму. — Хотя бы лавочка в сквере, хотя бы столик в кафе… Ничего. Мы все время встречались только у меня дома. Как это тяжело, моя любовь — искать в огромной Москве следы твоего присутствия и не находить их. И знать, что никогда не найдешь…»

И вдруг — меня словно током ударило.

Я стояла на Большой Никитской — прямо напротив Большого зала Московской консерватории. Огни освещали сдержанную афишу: «Только один концерт! Константин Васенин. „Французская музыка для рояля и органа“ Начало…»

Меня толкнули раз, другой. Очнувшись, я заметила, что торчу, как скала, на самом людном месте. Публика дышала духами и предчувствием приятного вечера: люди шли на концерт в консерваторию.

«Как чудесно, что я пришла сюда, — пронеслось у меня в голове. — Как необыкновенно хорошо, что я увидела сегодня Большой консерваторский зал. Ведь именно сюда ходишь ты на работу. Именно здесь ты настраиваешь те самые редкие инструменты, который должны переливаться волшебными звуками только от одного твоего прикосновения! Это как бы привет от тебя, любимый. Мы не увидимся сегодня, но я приду к тебе на свидание… сюда. Я каждый день буду приходить сюда к тебе на свидание, и никто не будет об этом знать. Даже ты. Я буду слушать музыку, которая рождается благодаря тебе, и буду рассказывать тебе о своей любви…»

Додумывала эту мысль я уже на ходу. До начала концерта оставалось каких-нибудь десять минут, и я в отчаянье заметалась в поисках лишнего билетика. Наконец, у самого памятника Чайковскому мне удалось купить его у какого-то бог знает чем смущенного студента.

Слава богу, слава богу, слава богу! Мое свидание состоится.

* * *

Музыка лилась… лилась…

Вместе с ней лились мои слезы — я не замечала этого, как и не замечал никто другой. Люди в зале сидели большей частью с закрытыми глазами, они слушали чарующее исполнение этого действительно прекрасного музыканта или расслабившись, обмякнув в кресле, или напротив — подобравшись, как для прыжка. Там, за консерваторскими стенами, могло происходить что угодно. Здесь же была только музыка, одна только музыка. Она гладила меня по лицу, которое я подставляла ей, баюкала, обнимала, засыпала золотом мелодий и увлекала за собой…

Иногда я все же приоткрывала глаза и смотрела на пианиста. Он был очень молод для мировой знаменитости, вряд ли больше тридцати лет. Высокий, очень худощавый человек с длинными, откинутыми назад волосами. За роялем Константин Васенин сидел так, как будто его инструмент был местом, где рождаются миры. И сам он был богом — молодым и сильным, и музыка словно лилась из его пальцев, ее можно было потрогать, приди кому-нибудь из слушателей в голову мысль протянуть руку.

Боже мой, как же это было хорошо!

…Музыка уносила меня в самые дорогие воспоминания, заставляла сладко страдать и доводила до слез… Эта музыка существует для меня и ни для кого более, ибо такой, какой она представляется мне, ее не сможет услышать никто — пропущенная через призму чужого сознания, это была бы уже иная мелодия…

* * *

Концерт закончился, но я этого так и не поняла. Продолжала сидеть в опустевшем зале с зажмуренными глазами, вцепившись руками в подлокотники кресла, и слушала то, что еще звучало во мне. Сколько я просидела так? Не знаю. Но очнулась я от того, что кто-то, осторожно стукнув откидным сиденьем, опустился рядом со мной.

Вздрогнув, я открыла глаза. Концертный зал был пуст, ровные ряды кресел освещались тускловатым дежурным светом. Я сидела совершенно одна в большом пустом пространстве, еще напоенном волшебной атмосферой музыки. То есть не одна. Рядом, с удивлением и любопытством глядя мне прямо в лицо, сидел высокий худощавый молодой человек с длинными, откинутыми назад волосами и чуть выступающим вперед кадыком. «Это же сам исполнитель! — узнала я его. — Константин Васенин, мировая знаменитость!»

— Здравствуйте, — прошептала я, подбираясь в кресле и заливаясь краской.

— Здравствуйте, — голос у него был густой, глубокий, с чуть заметной хрипотцой. — Простите, если я без спроса вторгся… к вам. Но редко можно встретить человека, так остро воспринимающего музыку. Даже в этих стенах. Я просто не смог сдержать интереса. Кто вы?

— Я? — я задумалась. — Странно, но я не могу вот так взять и дать вам на этот вопрос исчерпывающий ответ. Ну… человек.

— Вы музыкант?

— Нет. Более того, я всегда считала себя далекой от музыки. Наверное, сегодня я просто расчувствовалась… Это случайно.

— Этого не может быть. Таких случайностей просто не бывает. Вы наверняка очень музыкальны. И вам надо это знать про себя. У вас же очень одухотворенное лицо. Впрочем, вы наверняка и сами знаете об этом… Я смотрел и думал, где я вас видел… А потом вспомнил. Вы — точная копия с моей любимой картины «Портрет девушки, светлой мыслями и ликом».

— Не знаю такой картины, — призналась я с сожалением.

— Не страшно, это малоизвестное, но от этого не менее магнетическое полотно. Я специально езжу в Останкинскую усадьбу, чтобы посмотреть на него. Если бы эта картина не была написана около двухсот лет назад, я был бы уверен, что художнику позировали вы.

— Спасибо, — я поднялась. — И до свидания. Мне пора идти, иначе сейчас сюда придет кто-нибудь, ну, там, смотритель зала, комендант или уборщица, и нам с вами не поздоровится. Насколько я знаю, когда людям этой профессии надо убирать, — они не принимают в расчет даже мировую славу тех, кто им мешает. Даже такую, как ваша.

— Пожалуй, — он улыбнулся и тоже легко поднялся с места: — И, кроме того, вам надо пробираться к выходу не обыкновенным, а артистическим путем: через кулисы и служебный вход. Парадный уже закрыли, и поскольку я обладаю абсолютным слухом, то прекрасно слышу, как сюда приближается комендант. Слышите? Он уже гремит ключами.

— Ой, мамочки!

Не то, чтобы я сильно испугалась. Просто встреча с людьми, облеченными властью кого-то куда-то не пущать или, напротив, гнать в шею, всегда вызывала во мне нервную дрожь. Я сразу начинала ощущать себя маленькой девочкой, которую поймали, когда она шкодничала в углу.

— Бежим! — Васенин схватил меня за руку и повлек за собой, с совершенно кошачьей гибкостью передвигаясь по узкому проходу между двумя рядами кресел.

Невольно следуя за ним, я обратила внимание на то, какая крепкая и горячая у него рука. Длинные пальцы музыканта. Совсем недавно эти пальцы бегали по клавишам рояля, извлекая из него так потрясшие меня звуки. И вот теперь они держат мою ладонь, ободряюще пожимая ее, стоит мне чуть замешкаться или споткнуться. Чего только не бывает в жизни…

Я и не заметила, как мы оказались на сцене. Первый раз в жизни я ступала по подмосткам, куда был открыт доступ только артистам уровня Константина Васенина. Странно, ну кто бы мог подумать, глядя на этого человека, что он — мировая знаменитость? Теперь, когда, блестя глазами, он обернулся ко мне и губы светила растянулись в абсолютно мальчишеской улыбке, трудно было поверить, что он какая-то там особая, известная в музыкальном мире величина!

— Я думала, исполнители всегда отдыхают после концерта, — сказала я, глядя на него с любопытством. В полумраке его тонкий профиль казался обведенным простым карандашом на серой бумаге.

— Чаще всего так и бывает. Но у меня другая слабость. Я очень люблю приходить в зал, в котором только что отыграл программу, не до концерта, а после него. Я романтик. Мне нравится слышать дыхание этих стен. Московская консерватория — моя любимая сценическая площадка, а судьба была благосклонна ко мне, дала шанс и возможность сравнить. Видите этот орган? — указал он мне на большие и малые трубы, уходящие вверх и тускло поблескивающие в темноте гладкими боками. — По преданиям, воздух в первые органы консерватории нагнетался с помощью лошадей, которые трудились в подвальных помещениях «храма музыки», как называли ее в тогдашней Москве. Этот орган сделан чудесным мастером Аристидом Кавайе-Коллем, тем самым, чьи инструменты украшают Собор Парижской Богоматери в Париже. Во время революции 1905 года внутри органа революционеры прятали оружие. Чего только не придумают люди. А когда началась мировая война, в этом зале расположили лазарет для раненых. В двадцатых годах — из консерватории сделали кинотеатр. Пролетариат требовал зрелищ, а не искусства.

Я почувствовала что-то вроде дежа вю — ощущения того, что когда-то все это со мной уже было. Где-то когда-то один человек, тоже имевший отношение к музыке, рассказывал много интересного. И я слушала его вот так, как сейчас, затаив дыхание, испытывая острое чувство белой зависти к тому, кто может вот так, легко и вместе с тем с неподкупной любовью рассказывать о том, что его на само деле очень занимает.

У меня самой в жизни не было ничего, чем бы я могла увлечься до самозабвения.

— А ведь здесь, — Васенин сделал крадущийся шаг в сторону, поманив меня за собой, и вдруг его густой голос неожиданно стал звучать с большей силой, — слышите? Нигде в мире нет такой превосходной акустики, как в этом зале. «Раковина» сцены — деревянный ящик, отлично отражающий звук. Очень остроумно придумали, я считаю! Сто лет прошло, представляете? Мы с вами ходим по той самой сцене, где выступали Шаляпин, Нежданова, Дебюсси… Рахманинов… — он зажмурился. — Представить себе страшно: сам Рахманинов запросто стоял на этом вот месте!

— Если бы вы не были музыкантом, вам бы следовало выучиться на историка, — неуклюже пошутила я.

— Я бы обязательно стал им! Прошлое всегда было мне интересно, в детстве я даже хотел бросить музыкальную школу ради какой-то экспедиции, куда меня уговаривал записаться мой школьный товарищ. И бросил бы, ей-богу! Если бы не строгое матушкино воспитание, которая нередко усаживала меня за пианино, предварительно аргументировав эту необходимость ремешком по мягкому месту. Одно время фортепьяно было для меня самым ненавистным предметом в нашем доме.

— Ох, если бы вы только знали, как я вам завидую! От меня в детстве никто ничего никогда не требовал. Наверное, все уже тогда знали, что из меня никогда не получится ничего выдающегося. Так оно и вышло.

— То есть?

Он обернулся. Я не поняла этого удивления.

— Ну, я хочу сказать, что я самый обыкновенный человек без каких-либо талантов. И всегда была такой.

— Чушь какая! — оборвал он меня довольно резко. — Так не бывает!

— Чего не бывает?

— Чтобы у человека не было никаких талантов! Вы же где-то работаете? Занимаетесь любимым делом?

— Ну… вообще-то любимым.

Я имела в виду, что ежедневный поход на работу не доставляет мне особенных неприятностей. До сих пор я считала, что именно это и есть — заниматься любимым делом. «Разве не так?» — вдруг захотелось мне спросить у Васенина.

— «Вообще-то любимым» — так не говорят о вещах, которые действительно занимают, — строго сказал он. И мне показалось, что даже посмотрел с осуждением.

Мне вдруг стало обидно. Кто он такой, чтобы стоять здесь и смотреть на меня с таким неодобрением? Подумаешь, мировая знаменитость! Мальчишка! Я старше его по крайней мере лет на пять! И вообще — у меня и без него был ужасный день. И, кстати сказать, завтра и послезавтра будет ничуть не лучше…

Вспомнив о том, что произошло у меня сегодня с Вадимом, я окончательно расстроилась. Мне даже не пришло в голову, что с началом концерта, который оказал на меня такое необъяснимое действие, я вспоминаю о любимом впервые.

— Скучно живете, девушка, — сказал тем временем Васенин. Тон его голоса был гораздо мягче слов. — Вы просто обкрадываете себя. Не надо тратить время на то, что вам неинтересно. В глобальном, конечно, смысле.

— Что вы ко мне пристали?! — мне вдруг захотелось наброситься на него с кулаками. — На каком основании вы стоите здесь и учите меня жизни? Я что — просила у вас совета? Жаловалась на судьбу? Кто вас вообще просил подходить ко мне? Идите вы к черту!

Резко развернувшись на каблуках, я рванулась со сцены в сторону кулис. И, конечно, не удержала равновесия. И позорно упала бы прямо под ноги человеку, к которому воспылала вдруг такой ненавистью, если бы он не кинулся ко мне и не обхватил за плечи. Наши глаза встретились, и я почувствовала на щеке жар его дыхания.

— Простите, — сказал он совершенно искренне. — Конечно, я не имел права лезть к вам в душу. Но вы так похожи на ребенка, которого кто-то жестоко и несправедливо обидел! Мне захотелось пожалеть вас и… в то же время немножко повоспитывать. Как это свойственно всем взрослым. Пожалуйста, простите меня.

Я помедлила, всеми силами стараясь заставить себя не поддаваться этому обаянию. И у меня получилось: я отвела глаза, оттолкнула руку пианиста и, не оглядываясь, бросилась от него прочь…

* * *

«Скучно живете…» Скучно живете! Эти два слова казались мне наихудшим оскорблением, которое я когда-нибудь слышала. Уже совсем стемнело, я бежала к метро, ветер летел мне навстречу, дергая за шарф, цепляясь за полы плаща, брызгая в лицо дождевыми брызгами — или это были злые слезы? Да, конечно, слезы, ведь огни вечерней улицы расплывались перед глазами, и сама улица казалась мокрой не от дождя, а от слез. Было до истерики, до икоты жалко себя. Такую, какая есть — одинокую, понемногу стареющую женщину, никому особенно не нужную, без семьи, любимой работы, даже без собаки или кошки, которых можно было бы приласкать в минуты особенно острой тоски… И без малейшей перспективы когда-нибудь это все изменить.

Скучно живете! Скучно! До сих пор такое определение моей жизни никогда не приходило мне в голову! Я знала, что у меня нет особых причин радоваться каждому наступающему дню. Я думала, что это происходит оттого, что так уж сложилось, что никто в этом не виноват, что мне просто не повезло. А оказывается — оказывается, я скучно живу!

— Что с вами? — спросила какая-то сердобольная тетка с авоськами. Я очнулась: мне уступали место — сразу трое пассажиров, глядя мне в лицо со странной смесью любопытства и жалости, пытались усадить меня на свободное сиденье.

— У вас что-то случилось? Вы плачете и вся дрожите!

— Да. Случилось, — пробормотала я.

— Что?! — хором спросили эти Трое.

— Я скучно живу!

Тетка с авоськами подозрительно потянула носом, а двое других переглянулись. Мне показалось, что один из них с трудом удерживается от того, чтобы покрутить пальцем у виска.

— Прикольная тетка! Так поехали, что ли, повеселимся? — сказал кто-то рядом. Вокруг засмеялись.

— Нет, — ответила я. — Нет. Нет. Со мной нельзя веселиться. Со мной скучно…

Домой я добралась совсем поздно и промерзшая до костей. Повесив на вешалку плащ, прошлась по квартире, поворачивая выключатели: почему-то до тех пор, пока дом не озарился слепящим светом, я не могла ни согреться, ни успокоиться. В сумочке ожил мобильник — мой любимый наконец-то вспомнил обо мне. Почему же в последние три или четыре часа сама я думала о нем так мало?

— Оленька. Как ты? — спросил такой родной голос.

— Живу…

— Я думал о тебе весь вечер. Я так беспокоился о тебе!

— Почему? — вырвалось у меня.

— Не понял?

— Почему ты беспокоился?

— Что с тобой, моя хорошая? Ты не в духе сегодня?

— Я просто хочу знать.

— Детка, я ведь люблю тебя. И потом, мне больно сознавать, что я вынужден оставить тебя в таком… в таком состоянии. Я знаю, ты больше не можешь ни о чем думать… И я чувствую себя очень виноватым.

Он не сказал ничего обидного! Он хотел мне добра! Но сейчас его слова прозвучали, как пощечина. Чему? Моей любви? Или моему самолюбию? «Ты больше не можешь ни о чем думать»! Да почему же, черт меня возьми?! Неужели у меня такие куриные мозги, что несчастья — это все, что может меня занимать меня, все, что ведет меня по жизни?!

— Оленька! Ты ведь будешь умницей, верно? — я никогда раньше не слышала в его голосе таких просительных, почти унизительных интонаций.

— Девочка моя…

— Я не девочка!

— Успокойся, малыш…

— Я не малыш — мне тридцать пять лет!

— Родная моя, не надо кричать. И не надо плакать. Ты плачешь, я слышу это по голосу. Нам обоим очень тяжело, но это надо просто пережить. Да, именно так — надо. Обещай мне, что не наделаешь глупостей.

— Я не понимаю.

— Просто я всегда боюсь за тебя, когда ты начинаешь плакать. Ты становишься такой беззащитной!

(«А ты хоть раз попробовал меня защитить?! — вдруг подумалось мне. — Хотя что это я? Как он мог меня защитить? От кого? От меня самой? Лучшим способом защиты было бы не затягивать наши отношения на целых пять лет, заранее зная, что они ни к чему не приведут… Если бы он любил меня хотя бы наполовину так, как люблю его я, — то не превращал бы эти годы в одну сплошную и незаживающую рану!»)

Со мною что-то происходило, и я пока не могла понять, что именно. Впервые за все время нашего знакомства с Вадимом я чувствовала себя униженной. И каждая сказанная им фраза приобретала для меня новый смысл.

— Котеночек, давай попрощаемся так, как будто ничего не случилось. Пообещай мне еще раз, что ты не натворишь глупостей, и я буду спокоен до утра.

— Я не вскрою себе вены в пропитанной ароматами ванной и не наглотаюсь снотворного, которого у меня, кстати, и нет, — нервно рассмеялась я. — Ведь ты имел в виду именно это? Успокой свою совесть, любимый.

— Оленька, я…

— И пожалуйста, не звони мне больше, если не можешь сказать мне ничего другого. Наверное, я не самый интересный человек на свете, но все же не настолько, чтобы не вызывать у людей каких-нибудь других чувств, помимо жалости.

— Я…

Я бросила трубку, а затем швырнула телефон на пол. Пластмассовый корпус крякнул и пошел трещинами. Наверное, с этой минуты я осталась без мобильника… Ну и пусть!

* * *

Это была далеко не первая бессонная ночь в моей жизни — но, пожалуй, впервые за много-много лет я не провела на мокрой от слез подушке. Час за часом, глядя, как за стеклом сгущается синь, а затем утро расцветает первым зыбким туманом, я стояла у окна и думала. Впервые за много-много лет я думала не о Вадиме и не о своей любви к нему.

Я думала о себе…

Неужели, действительно, — я скучно живу? Неужели я настолько не уважаю себя, чтобы с этим смириться?

Каждый день я встаю, принимаю душ, делаю утреннюю зарядку, рассматриваю в зеркале бледную себя, со страхом замечая все новые и новые морщинки… Потом я делаю макияж — причем делаю его безо всякого удовольствия, одеваюсь — тоже не проявляя к подбору туалета особенного интереса… Я знаю, что впереди меня ждет обычный день, такой же бледный и ничем не примечательный, как и я сама. Я должна слиться с толпой служащих, ехать на работу, держать осанку, вежливо здороваться, улыбаться, говорить комплименты, ходить пешком, пить натуральные соки, исключить сладкое и острое, чистить ботинки с вечера, спать с открытым окном…

Неужели во всем этом было что-то неправильное? Где же, в чем же я ошиблась?

Может быть, надо было назвать такую жизнь тем словом, которое она заслуживает? Вот это слово: рутина! А с рутиной не надо было мириться? Ведь бывало же, бывало, что я, на секунду закрыв глаза, воображала себя каким-то другим, особенным человеком. И тут же вздыхала: да, надо что-то изменить, нужно что-то придумать, как-то раскрасить свое существование новыми несмываемыми красками. Но, подумав об этом, я открывала глаза и вздыхала: непременно сделаю это, но не сейчас. Когда? Да ну когда-нибудь потом, не очень скоро, где-нибудь после морозов, в марте, или даже в мае, словом, когда черемуха зацветет.

А впрочем, я не совсем права. Два или три раза я пыталась начать новую жизнь. С нового понедельника. Просыпалась утром, брала себя за шкирку и весь день старалась следовать новым правилам. Но… хватало меня максимум дня на три-четыре, а чаще всего я срывалась уже к вечеру того же дня… Почему? Надоедало говорить себе: делай то, не забывай про это, заботься о третьем? Или в глубине души я понимала, что заставлять себя делать зарядку и два раза в день чистить зубы еще не означает «изменить свою жизнь»?

Боже мой! А ведь совсем недавно (ведь молодость была совсем недавно!) были у меня и грандиозные планы, и великие мечты… Я хотела писать книги или картины, начать собственное дело, заняться творчеством, познать себя… Было! Было! И совсем незаметно ушло…

И вдруг обожгла новая мысль: а что интересует меня сегодня? Кроме затянувшейся любовной истории с Вадимом — неужели больше ничего? Во всем мире, в том, что уже открыто, и в том, что еще не открыто, не нашлось для меня ничего интересного? Но ведь этого не может быть!

— Ты просто закисла, если не сказать — прокисла, моя дорогая, — сказала я вслух. В тишине квартиры это прозвучало неожиданно громко, как приговор. — Тебя нужно встряхнуть хорошенько. Как там у Вагнера: «…Не мешало бы эту даму в сиреневом отправить на отлов буйволов, это быстро бы излечило ее от тоски…»

По-прежнему глядя в окно, я увидела, как двор пересекает первый дворник. Волоча за собой метлу, он отчаянно зевал, мотал головой, как невыспавшийся щенок.

Ночь ушла. Ей на смену приходило утро.

Тринадцать тысяч тридцать первое утро в моей жизни.

* * *

Бессонная ночь — не повод пропускать работу («любимую» работу — усмехнулась я про себя). Но черт меня возьми, если я и сегодня поддамся рутине! Хватит — отравилась! И, решительно рванув на себя дверцу шкафа, я задвигала плечиками. Темная юбка? Мышиного серого цвета свитер с глухим воротом — купленный в свое время единственно из-за того, что был «немарким»? К черту! Я рылась в своих вещах так, как будто сегодня от того, как я буду выглядеть, зависела моя жизнь. Конечно, я не собиралась читать лекции в вечернем платье с открытой спиной или мини-юбке. Но и напяливать на себя эти юбку и свитер или, еще хуже, вот то темно-синее платье с кружевным воротником, в котором я всегда казалась себе похожей на абажур, тоже не стану!

Иначе вызов, который я с сегодня бросила самой себе, не будет стоить выеденного яйца!

Стоп! Вот он! Я встряхнула вытащенный из шкафа брючный костюм: жакет со стоячим воротником, переходящим в высокие лацканы с тончайшей атласной оторочкой. Скроенный точно по фигуре, — а я стройная девушка, хоть этого у меня не отнимешь, — он эффектно контрастировал с широкими брюками с манжетами в стиле марлен. Нежный кремовый цвет костюма даже сейчас, когда я подошла к зеркалу и всего лишь приложила к себе жакет, не снимая его с плечиков, — бросил на мое лицо легкую тень мягкости и нежности.

Это я? Или не я? Неужели все-таки — я?

Так уж получилось, что, однажды купив этот костюм в бутике на Калининском проспекте, я ни разу не решилась его надеть. Мне очень нравился и сам костюм, и то, как я в нем выглядела. Но дни шли за днями, и вещичка в конце концов была задвинута в дальний угол шкафа… «Светлый, непрактичный» — такое оправдание я нашла для своей нерешительности. А на самом деле мне казалось, что в этой вещи я буду смотреться белой вороной на фоне теток из нашей кафедры. Глухое платье или свитер с непременной камеей у ворота, если тебе за пятьдесят, и неброской косынкой, — если ты немного моложе. Такую негласную униформу женщины нашего коллектива поддерживали всегда. И как-то не слишком задумывались — умно ли это? Я, по крайней мере, точно не задумывалась, это факт.

А прическа? Я освободила стянутые в пучок на затылке волосы, и они легли мне на плечи широкой мягкой волной. Густая прядь упала на лоб, я отодвинула ее и, не отнимая руки ото лба, снова вгляделась в свое отражение. У меня же прекрасные волосы! Правда, в каштановой гриве то там, то тут сверкнуло несколько серебряных нитей, но сегодня не тот день, чтобы обращать на это внимание.

Мазилки в косметичке меня разочаровали — неброские цвета, дешевые марки. Засохшую тушь пришлось растирать с яростью индейца, добывающего огонь. Но, в отличие от этого же индейца, я не старалась наложить на лицо боевую раскраску команчи. Просто вдруг, впервые за бог знает сколько времени, мне захотелось подойти к процессу накладывания макияжа хотя бы чуть-чуть творчески. Не просто провести второпях кисточкой по ресницам, а заключить глаза в тщательно прорисованную оригинальную рамку, отчего они вдруг засияли озорным и немного растерянным светом. Не мазнуть губы помадой, а очертить контур самой, пожалуй, выразительной части моего лица. Не начернить брови, а придать им разлет, о котором так любили говорить поэты, воспевающие русскую красоту.

И странное дело. Собираясь сегодня на «любимую» работу, я неожиданно получила от этого процесса ни с чем не сравнимое удовольствие!

* * *

Через полтора часа я шла к метро.

Не той дорогой, которой ходила вот уже лет эдак пятнадцать. А совершенно новым, непроторенным для меня путем, хотя тот путь и пролегал всего-навсего через соседний двор и полисадник. Верная своему утреннему настрою, я решила и в этом случае изменить обстановку, сделать что-нибудь совсем иначе. «Ходить на работу каждый раз разной дорогой — самый простой и дешевый способ набраться с самого утра совершенно новых впечатлений!», — подумала я. И своя же собственная мысль так понравилась, что у самого метро я резко развернулась в противоположную сторону от подземки и запрыгнула в случайный автобус, чей маршрут мне представлялся довольно смутно. Доехала до первой же остановки, вышла и… откорректировала оставшийся до университета путь собственной фантазией и двумя нижними конечностями. Это стоило мне лишних полчаса, но дало заряд бодрости на целый день!

Дождь и ветер в это утро стали моими союзниками: «пасмурную» погоду хотелось назвать просто свежей, а ветру подставить лицо. Он не продувал меня насквозь — он дружески трепал по щеке, хлопал по плечу, а вместе с последним осенним листом, упавшим на щеку, слал мне одобрительный поцелуй!

А когда я вошла на кафедру и, хлопнув мокрым зонтом, поздоровалась с коллегами, уже зевавшими в ожидании очередного скучного дня, — то с удовлетворением увидела, как унылая тоска испаряется с их лиц, уступая место выражению недоверчивого удивления:

— Ольга Николаевна, здравствуйте! У вас праздник?

— Оленька, милая, с днем рождения!

— Бог мой, да вы красавица, деточка! И куда только смотрят эти мужчины?

— Вот гляжу я на вас, Ольга Николавна, смотрю и думаю: эх, был бы я помоложе лет на десять, я бы, ей-богу… эх!!!

— А что случилось, Олька? Ты в лотерею, что ли, выиграла?

Все кругом замолчали, ожидая что я смогу ответить на этот вопрос. Я немного растерялась, но не отозваться на него было нельзя, чтобы не разочаровывать родной коллектив.

— Нет, я не выиграла в лотерею… И у меня не день рождения… — сказала я, пробегая пальцами по пуговицам пальто. — Это просто… Ну как бы вам сказать…

— Да скажите, как есть, Оленька!

— Ну, просто… Мне просто… Это просто от того, что я интересно живу!

* * *

Две лекции, два семинара, коллоквиум и прием «хвостов» у двух до крайности ленивых ротозеев — вот и прошел мой рабочий день. Правда, ротозеи отпускать меня восвояси не торопились. Особенно один из них, второкурсник Лапутин, которому весь прошлый год я ставила «уд» исключительно из жалости. Сейчас он стоял у стола и вяло сопротивлялся моим попыткам во что бы то ни стало вытянуть из него хоть какие-то ценные сведения:

— Ну хотя бы скажите мне, Лапутин, почему до революции 1917-го года и при СССР первых десятилетий тема русского фольклора вообще и, в частности, русских пословиц была так мало востребована?

— Да некогда им было, Ольга Николаевна, — мямлил Лапутин.

— Да кому?

— Ну, этим… которые науку двигали.

— А почему, на ваш взгляд, ученые не отдавали должное сокровищнице устного народного творчества?

Молчание. И тяжкое сопение.

— Скажете, Лапутин, мне это просто как педагогу интересно: зачем вы вообще пошли на филфак? Ведь вам же смертельно скучно учиться. Может быть, вы летчиком хотели стать, да баллов не хватило? И чтоб в армию не забрали, решили к нам?

— Ну да! — не выдержал студент. Он вскинул на меня сердитые глаза и ответил с силой, еще хранящей бессонные ночи вступительных экзаменов:

— На филфак-то конкурс тоже ого-го какой! Я полгода готовился, еще в школе начал.

— Наверное, на этом-то вы и надорвались. Идите. Зачета я вам все равно не поставлю, но имейте в виду, что впереди у вас ровно неделя. Иначе — отчисление.

Лапутин с сопением забрал свою зачетку, встал и посмотрел на меня исподлобья.

— Подумаешь, тоже мне наука — пословицы с частушками собирать, — пробормотал он как бы про себя, но так, чтобы я тоже слышала. — Кто их сейчас употребляет-то? И не нужны никому эти пословицы. Только место занимает в учебном плане фольклор ваш дурацкий…

В любой другой день к нападкам на свой предмет я отнеслась бы довольно равнодушно (я и сама пошла в фольклористы исключительно потому, что в аспирантуре была вакансия только по этой специальности) — но не сегодня! Сегодня я никому не собиралась давать спуску.

— Погодите-ка, Лапутин!

Он остановился.

— Чем это вам так не угодили фольклористы? Интересно будет узнать!

— Чем-чем… — бормотнул этот глупышка. — Да ерунда потому что. И пустая трата времени. Сейчас пословицами никто не говорит. Сейчас люди другие приводят… аргументы.

— Какие же?

— Какие-какие… Матерные!

Это было так неожиданно, что я расхохоталась. Лапутин уже взялся за ручку двери, чтобы покинуть аудиторию, но я поманила его обратно.

— Сядьте-ка… Вы что же — уж не матерную ли речь пришли изучать на филологический факультет?

— Да! — ответил он, как выкрикнул, и вскочил с места. — Именно! Я буду первым! Я прославлюсь, как Даль! Или как Брокгауз с Эфроном. Я хочу составить словарь русского мата. Вот увидите, он окажется нужным людям! В книжном магазине за моим словарем такая давка будет…

— Хм. Что за странные фантазии посещают вас, дорогой мой? Не хотелось бы вас разочаровывать, но… Полный толковый словарь русского мата в двенадцати томах уже существует. Один сотрудник Тюменского университета посвятил классификации этого явления около тридцати лет. Но при этом, замечу в скобках, за его произведением давки в книжных магазинах все-таки не наблюдается.

— Я все сделаю по-другому, я…

— Хорошо. Допустим. Но и для этой работы вам понадобится высшее образование — согласны?

— Я не против образования! Я против того, чтобы ерундой заниматься! Пословицы-поговорки ваши… Только время отнимают у нормальных людей.

Никогда не думала, что нападки на науку, которой я без особого энтузиазма отдавалась вот уж десять лет, могут всколыхнуть во мне такую волну негодования. Или, может быть, все дело было в том, что сегодня я была в ударе? Ведь и лекции я прочла так, что аудитория внимала мне, открывши сразу все триста ртов. Затертые до дыр конспекты первый раз за мою практику остались лежать на кафедре нетронутыми: я читала предмет, как пела, забредая сама и увлекая за собой слушателей в самые неожиданные места, позволяя себе делать выводы, не сверившись с мнением признанных авторитетов… И теперь какой-то недоросль пытается разрушить мой такой удачный день, пытаясь уверить меня, что я столько лет занималась ерундой? Именно сегодня, когда я, наконец, сама перестала так думать и, кажется, сумела полюбить свою работу?!

— Сядьте, — приказала я Лапутину. Он подчинился, но навесил на физиономию маску вежливого равнодушия. — Сидите и слушайте. Вам никогда не удастся сделать хоть сколь-нибудь научное исследование даже в такой области, как брань и ругательства, если вы не научитесь относиться с уважением к фольклору! Тем более, что ругань, даже и матерщинная — это тоже составная часть устного народного творчества!

Не в силах больше усидеть на месте от странной смеси гнева и удовольствия, которую я получала от этого разговора, я вскочила с преподавательского места и зашагала по аудитории.

— Поймите, милый мой Лапутин, что брань, ругань — это не просто сальные словечки, которые можно услышать сегодня в каждом дворе! Это форма речевого поведения, и наши с вами предки считали, что ругательства наделены магической силой. Истоки слов, которые вас так интересуют, берут начало в глубокой древности, а значит, к фольклору они имеют непосредственное отношение! У западных славян матерная брань считалась чисто мужской прерогативой. Согласно восточнославянским легендам мужчина получил право ругаться в награду за почтительное отношение к Богу, когда тот, под видом простого путника, попросил указать ему дорогу. Если же мы обратимся к древнерусским источникам, то увидим там следующее: наши предки считали, что матерная брань оскорбляет Мать-сыру землю, Богородицу и родную мать человека. «От матерной брани земля сотрясается, горит, проваливается» — это тревожит родителей, покоящихся в земле, и потому считается очень серьезным грехом! Если человек позволял себе выругаться в сакральные дни — в Сочельник, на Пасху, в первый день сева, во время грозы, — то его изгоняли из деревни и придавали анафеме. Нельзя было браниться в доме и в лесу, чтобы не оскорбить домового и лешего, там, где висят иконы, стоит печь. В Полесье верили, что если непристойно выбранить женщину, — от этого под ней горит земля, а если зло обругать ребенка, — его унесут злые духи, а на «том свете» дети отвернутся от родителей.

Лапутин смотрел на меня, вытаращив глаза. Мне даже показалось, что с его пухлых губ с редкой порослью юношеских усов вот-вот сорвется то самое слово, изучением которого он так хотел заняться.

— В то же время от смачных ругательств, по мнению древних, была и практическая польза, — продолжала я. — В дом, где люди ругаются, проникают бесы, ангелы же покидают такое жилище. Крепкое словцо использовалось в роли оберега: нецензурной бранью прогоняли лешего, домового, русалку, ходячего покойника, вампира и прочую нечисть. Есть множество поверий о пользе ненормативной лексики: «Хочешь отогнать грозовую тучу — брось в нее молот и матерно выругайся». Костерили и близкого человека, если хотели уберечь его от злых сил. Бранили младенца, чтобы не сглазить его. Чертыхались и на Масленицу, сжигая чучело, и даже более того — ритуал сопровождался непристойными шутками и жестами. Перед началом сева в Полесье рекомендовалось троекратно выругаться матом; в Пермской губернии крестьянин перед началом сева обязательно раздевался донага и ударял мешком из-под льна по своим ногам, произнося непристойный приговор. Матерились при изготовлении водки, чтобы она была крепче и «злее». Выражались, выкапывая лекарственные травы и корешки, с целью увеличить их лечебную или ядовитую силу.

Я перевела дух. Прихлынувшая к щекам кровь горячила лицо: впервые в жизни я отстаивала перед кем-то правоту дела, которым занимаюсь! И подумать было невозможно, что это может быть так интересно!

— Идите, Лапутин, — я могла бы поведать этому дурачку еще много интересного по интересующей его теме, но прозвенел звонок, и аудитория начала наполняться другими слушателями. — И подумайте на досуге о пользе фольклористики. Поверьте мне на слово, предки будут вам за это очень благодарны.

Студент пошел к двери, и спина его выражала безмерное удивление. Лапутин даже два раза на меня оглянулся.

* * *

Выйдя из университета, я немного постояла на крыльце, насыщая легкие холодным осенним воздухом. Прохожие, передвигающиеся быстрой трусцой, бросали на меня удивленные взгляды. А я стояла, раздумывая, — куда мне пойти? Только ни в коем случае не домой, не в омут привычного одинокого вечера. Не туда, где я могу снова увязнуть в болоте моей безнадежной любви. Потому что любой уголок моей квартиры хранил воспоминания о Вадиме…

Стоп! Не думать, не думать об этом! Вчера я дала самой себе слово как следует разобраться в собственном «Я». А значит, надо попробовать предпринять что-нибудь такое, что позволит взглянуть на себя со стороны. Как бы это сделать? Не перед зеркалом же стоять, в самом деле!

Хотя…

«Я смотрел и думал, где я вас видел… А потом вспомнил. Вы — точная копия с моей любимой картины „Портрет девушки, светлой мыслями и ликом“, — вдруг вспомнились мне слова моего вчерашнего демона, Константина Васенина. — Это малоизвестное, но от этого не менее магнетическое полотно. Я специально езжу в Останкинскую усадьбу, чтобы посмотреть на него. Если бы эта картина не была написана около двухсот лет назад, я был бы уверен, что художнику позировали вы».

В голове моей еще звучали эти слова, а ноги уже несли к Кремлю, в двадцати минутах езды от которого располагалась усадьба-музей Останкино…

«Портрет девушки, светлой мыслями и ликом».

Я нашла его не сразу. Я шла к нему, вслушиваясь в чарующую мелодию, которая проступала во мне, как кружево на оконном стекле в морозный день, от чего холода начинают казаться вовсе и не такими уж страшными.

Я миновала Церковь Живоначальной Троицы, дотронувшись рукой до шершавой стены из красного кирпича, посмотрев на белый резной камень вверху и пожелав себе — спокойствия. Прошла уединенными тропинками старинного парка, наслаждаясь его первозданной тишиной. Казалось, эту тишь не нарушали уже два или три столетия… Строгая красота дворца передавала достоинство и гордое величие всему, что находилось в этой усадьбе. Даже мне. Достоинства мне не хватало уже много, много лет, и сейчас я как будто впитывала его всем своим существом. «Дай мне силы… дай мне силы… Силы — и больше ничего!», — шептала я слова беззвучной молитвы. Здесь, в тиши и покое, вдалеке от сутолоки большого и бестолкового города, мои слова должны быть услышаны!

И, наконец, пройдя мозаичными полами поворотов и небольших залов этой удивительной усадьбы, вглядываясь в развешенные по стенам портреты давно умерших людей, я нашла тот, который искала…

* * *

«Девушка, светлая мыслями и ликом», была вовсе не похожа на меня! Только такому романтическому безумцу, как Васенин, могло прийти в голову найти в нас хоть какое-нибудь сходство.

Я была всего лишь немолодой особой тридцати пяти лет, очень мало повидавшей в жизни и так же мало надеющейся на какие-нибудь перемены к лучшему. А с портрета на меня смотрела девушка, от которой как будто исходило свечение. У нее были не русые, как у меня, а черные волосы, и поток света, лившийся из левого угла картины, касался этих волос, играя на них синеватыми бликами. Губы хоть и были очень правильной формы, не выделялись на этом лице, но именно их загадочная улыбка и создавала на полотне атмосферу сияния. А главное — глаза. Они смотрели прямо на меня. Чистый до прозрачности взгляд, от которого волнами, как от брошенного в воду камня, исходили тепло и доброта. Прекрасные, дивные глаза, хотя на дне их можно разглядеть глубоко запрятанную усталость…

— Очень похожа, не правда ли? — услышала я сзади знакомый, чуть хрипловатый голос.

«Откуда он здесь? Этого не может быть! Мне, наверное, мерещится!»

— Я был у этого портрета еще утром и сразу понял, что не ошибся.

Я обернулась. Константин Васенин, одетый в очень светлый плащ из какого-то заморского материала, стоял в пяти шагах от меня. Частично его худощавая фигура расплывалась в полумраке музейного зала, и пианист в светлом плаще походил на инопланетянина, явившегося морочить ни в чем не повинную меня.

Больше в этом зале не было никого — только мы двое.

— В чем не ошиблись? — пробормотала я, чувствуя, как враз ослабели ноги. Кажется, я даже покачнулась. От неожиданности?

— В том, что этот портрет как будто списан с вас. Верите, нет — я думал об этом весь сегодняшний день. Просто наваждение, вы случайно не ведьма? Как ни пытался отвлечься от этих мыслей, все равно не получалось. Бросил все, решил поехать сюда и еще раз убедиться.

— Убедились?

— Да. Вы не ведьма. У ведьмы не бывает такого открытого и в то же время такого беззащитного лица. Вы — фея. Или нимфа. Да, именно так: нимфа! Нимфа, которая не осознает своего очарования и от этого кажется еще божественней.

Эти слова он произносил несерьезным, шутливым тоном. Нужно было пошутить в ответ, сказать что-нибудь остроумное и одновременно немножечко колкое — чтобы не забывался, но я стояла месте, как прилипшая к полу, и ощущала в голове звонкую пустоту. «Спокойно, — подумала я, — появление этого человека может лишить меня равновесия, которое я с таким трудом завоевала за сегодняшний день!»

— А я думала, что у мировых знаменитостей нет времени посещать музеи, — выдавила я из себя наконец. — Я думала, они все свободное время пальцы тренируют на фортепьянах.

— Отчасти вы правы, но лишь отчасти, — весело сказал он, подходя. Теперь тонкое лицо, которое я видела совсем рядом, выражало смущение, как у сбежавшего с уроков первоклассника. — Мой администратор действительно упаковал расписание концертов так, что свободного времени порой хватает только на то, чтобы переодеть фрак. Но месяц отпуска в Москве у старушки-мамы мне отбить все-таки удалось. Сегодня как раз первый день моей свободы. Хотите, проведем его вместе?

— Уже вечер.

— Так тем лучше!

— Если вас не смущает, что меня потом придется далеко провожать…

— Нисколько не смущает. Вы себе представить не можете, как давно я не провожал до дому понравившуюся мне девушку. Слава, о которой вы говорите, имеет один существенный недостаток: чем больше тебе аплодируют, тем меньше времени остается на то, чтобы этим как следует насладиться.

— Хорошо, — внезапно решилась я. — Куда мы пойдем?

— Я шесть лет не гулял по Москве. Вы можете показать мне, как она изменилась за это время?

* * *

…А Москва, хоть и продолжала хмурить на нас косматые брови дождевых облаков, тем не менее по неизвестной причине казалась пахнущей весной и надеждой. Мы шли по широким проспектам, сверкающим стеклобетонными окнами башен-новоделов, потом вдруг сворачивали на тихие аллейки, вслушиваясь в доносимые до нас ветром смех и споры вечеринок — где-то были открыты окна, но и те, что были закрыты и мерцали отблесками телеэкранов, внушали уверенность, что жизнь продолжается…

А потом снова пошел дождь, он лился над Москвой, как музыка. Я хотела сказать об этом Васенину, но постеснялась — вдруг его, музыканта, может обидеть такое сравнение? Я вслушивалась в эту музыку и слышала в ней грусть, надежду на лучшее и обещание, что эта осень исчерпала еще далеко не все солнечные дни.

Чуть размытые серебряной пеленой дождя акварельные краски домов быстро оттенялись пестрыми зонтами, которые оказались в руках почти у всех прохожих. Кроме нас двоих.

— Мы промокнем окончательно, — сказал Константин и вдруг сжал мою руку. — Знаете что? Я знаю одно местечко, оно совсем недалеко. Там нас никто не потревожит, и, право же, я познакомлю вас с очень-очень интересной компанией. Пойдемте?

Я покраснела, чихнула и кивнула.

А он, не выпуская моей руки, повлек меня за собой абсолютно незнакомыми переулками старой Москвы. И вдруг — остановился у двери в какой-то подвал, сплошь заклеенной старыми афишами и разрисованной непонятными символами и подписями незнакомых мне людей.

— Что это?

— Это? Это изумительное место, Оля. Оно вам обязательно понравится.

Пианист толкнул дверь, и мы оказались в действительно удивительном помещении. Я даже не знала, что такие бывают! Подвальчик оказался и кафе, и концертной площадкой одновременно. Небольшая круглая эстрада в центре и несколько столиков по краям. Большой концертный рояль, бог знает как оказавшийся здесь, занимал чуть ли не половину места, отведенного для исполнителей.

Но больше всего поражала публика. Молодые, даже юные лица — и рядом с ними благородные седины много пожившего мэтра (то, что перед вами именно мэтр, можно было понять по бархатной блузе а-ля Владимир Маяковский. На улице или в любом другом ресторане Москвы такое одеяние казалось бы карнавальным нарядом. А здесь — вполне вписывалось в атмосферу типичного богемного подвальчика).

— Сюда вы можете приходить хоть каждый день. И я уверен, будете это делать, потому что в «Чертоге» не может не понравится, особенно девушкам с такой отзывчивой на настоящее искусство натурой, как ваша, — наклонившись к самому моему уху, сказал Васенин. — Здесь собираются музыканты — знаменитые и не очень, — чтобы спеть всем известные и новые авторские песни, чтобы поговорить и просто отдохнуть в уютной атмосфере, совершенно особенной, потому что такой больше нет нигде в Москве. Конечно, сюда приходят не только музыканты — есть и поэты, и художники, и даже люди совершенно не творческих профессий. Но в целом все мы — одна семья, по уши влюбленная в искусство.

— Мы? — прошептала я, завороженно вглядываясь в сидящих за столиками людей. — Вы тоже имеете к этому всему отношение? Вы же пианист! То есть, я хотела сказать: вы же исполняете классическую музыку, выступаете в консерватории…

— Какая вы наивная девушка, Оля! — он снова — в который раз за вечер! — сжал мою руку и приблизил ко мне смеющиеся глаза. — И потом, сразу видно, что вы не читаете газет. Как написали обо мне в одном чрезвычайно серьезном издании, посвятившем приезду Константина Васенина в Москву целых сто двадцать строчек в нижнем «подвале» последней полосы: «Его репертуарные пристрастия исключительно широки». Я большой поклонник классической музыки, но это вовсе не помешало мне прослыть неплохим джазистом — правда, в несколько менее академических кругах. Когда я еще учился в музыкальной школе и не знал, что стану победителем престижного конкурса молодых исполнителей имени Чайковского, то проводил в «Чертоге» все свободное время. Первую композицию собственного сочинения сыграл вот на этом рояле — дедушке всех джазовых роялей, по крайней мере, мне хочется об этом думать… Но давайте все-таки сядем.

Он повел меня к одному из свободных столиков, которые прятались в тени абажуров, сделанных из гофрированного алюминия. Рассеянный свет добавлял в и без того романтичную атмосферу некую ноту таинственности и волшебства.

— Сейчас я представлю вас хозяйке этого ни на что не похожего заведения. Это Лола. Она у нас и сама ни на что не похожа, — сказал Васенин.

А я смотрела не на него. К нашему столику приближалась фигура, в которой если и угадывалась «хозяйка заведения» (ибо кто еще мог пройти сквозь зальчик, сопровождаемый приветственными криками гостей?), то совершенно особенная хозяйка. Никак не отвечающая представлениям о подтянутой благовоспитанной леди.

— Костик! Ах ты, паскудник, приехал все-таки! — высокая, почти одного роста с Васениным и такая же худая старуха в тельняшке и платке, по-пиратски повязанном поверх длинной пегой гривы, обняла моего спутника. — Сколько лет, сколько зим! Сподобился все-таки, значит, в кои-то веки заскочить в родное гнездо? Не засосала еще тебя мировая слава?

— Что ты, Лола, дорогая, разве ж я б смог!

— Смог, смог, уже смог, смог, — старушенция вдруг ловким и привычным жестом ухватила Васенина за ухо и несколько раз не сильно, но все же чувствительно стукнула его головой о стенку. Я замерла от неожиданности, — а мой спутник засмеялся и, ловко вывернувшись из старухиной хватки, обхватил ее за талию и расцеловал в обе щеки.

— Шельма! — крикнула она и тоже засмеялась.

Они заговорили, как двое давно знакомых и старых друзей — перебивая друг друга, улыбаясь и активно жестикулируя. Я почувствовала грусть от собственной непричастности к этому бурному и, наверное, увлекательному разговору. Но Васенин спохватился совсем скоро.

— Лола! — сказал он, посмотрев на меня виновато. — Это Оля.

— Кто она? — спросила старуха, поправляя на голове платок и оглядывая меня с головы до ног острыми, живо блестящими глазами.

— Очень хороший человек. Первый, кого я встретил в Москве. Так, понимаешь, повезло: первый встречный незнакомый человек — и сразу хороший.

— Ну ты, везунчик! — снова крикнула она — так, что на нас заоглядывались с соседних столиков. Я заметила, что Лола вообще говорила очень громко, как кричала. Это манера речи еще больше роднила ее с образом списанной на берег пиратки, на которую так походила «милая старушенция», как назвал ее Васенин. Да, прямо так ей в глаза и сказал: «милая старушенция».

— Милая старушенция! Мы очень долго бродили по городу и очень, очень голодны.

— Хм, — сказала Лола.

— Мы бы даже выпили чего-нибудь, и даже не чего-нибудь, а конкретно твоего любимого ямайского рому. Если, конечно, у тебя найдется бутылочка этого янтарного напитка для старого друга, прибывшего так издалека.

— Не старого друга, а блудного сына, — проворчала Лола.

— Если ты готова ради меня зарезать упитанного тельца, то я согласен и на блудного сына. Только побыстрее.

— Щас все будет, деточка, — подмигнула ему корсарша. Я уж было подумала, что она сунет в рот два пальца и засвистит — но нет, Лола развернулась и, подбоченившись, величественно прошла через весь зал и скрылась на кухне.

— Рекомендую вам, Оля: редкое для артистических кафе обилие самых разнообразных блюд в меню! Лола сама по себе явление довольно уникальное, но самое удивительное в ней то, что она просто бог от кулинарии! Если этим словом вообще можно назвать то, что она сочиняет на кухне своего заведения. Знаете, Оля, давайте не станем открывать меню: на Лолин вкус можно целиком положиться.

— Давайте…

— Смотрите! Сегодня здесь играют джаз. Я не знал.

Действительно, на эстраде, улыбаясь в зал, устраивал инструменты небольшой ансамбль: саксофонист, гитарист, ударник. По залу прошло шевеление.

— Разве это не постоянная группа, которая здесь выступает? — спросила я шепотом.

— Здесь нет «постоянных» групп в привычном вам понимании этого слова. Я же вам говорил: это артистическое кафе. Сюда может прийти любой, спеть или сыграть. Бесплатно и все, что захочет. Собственно говоря, условия для того, чтобы попасть на эту эстраду, существует только одно: нужно очень любить музыку.

— И все?

— Для многих музыка — это все, что есть хорошего в жизни.

(«А для вас?» — захотела я спросить у почему-то погрустневшего Константина. Но не решилась. Может быть, потом…)

Тем временем с эстрады полилась чарующая мелодия. Это была музыка с классически красивой внешностью — так я бы назвала звуки, которые обволакивали всех, сидящих в этом маленьком зале! Музыка, знающая себе цену. Настоящая! Живая от первой до последней ноты. Рояль — это сердце. Виолончель — это чувства. Саксофон — это страсть. Голос — это дыхание.

— «Ощущение джаза» Дайана Ривза, — наклонившись ко мне, прошептал Васенин. — Прекрасная вещь. Это музыка, для чувствующих и думающих одновременно…

Но мне было все равно, как ЭТО называется. Я смотрела на тоненького юношу, который подошел к микрофону — без поклонов и предварительных приветствий, подошел и запел, как будто продолжал недавно начатый разговор в компании старых друзей.

Тихий напористый мужской вокал. Бесконечная наполняемость пространства голосом. Звуки не исчезали — они плыли в воздухе и как будто нависали над нами. Давая слушателям возможность почувствовать себя еще глубже, еще ярче, еще гуще, еще… и еще… Сочный голос рояля чуть перекрывался виолончелью. Мы слышали тонкость, слушали тишину коротких пауз… И голос, который звучал все сильнее. В такт ему подстраивалось даже наше дыхание.

«Вот она — красота без слащавости, без любования, без закатывания глаз, без глубоких вздохов, — подумалось мне. — Вот она — природная чувственность мужского голоса. Музыка, которая думает только о тебе. Она дает чувства, она притягивает, она ведет…»

Юный исполнитель замер у микрофона. Стихли магические саксофонные переливы. Зажурчали и заискрились в воздухе новые звуки — на этот раз пульсирующая мелодия аргентинского танго…

— Кажется, душу бы продала за то, чтобы уметь так петь! — прошептала я, как только смогла прийти в себя.

— А вы сами разве не поете? — удивился Васенин.

— Я?! Ну что вы! Самое большее, на что я способна — промурлыкать какую-нибудь модную песенку под шум воды в душе. Да и то под настроение. Даже странно, что вы спрашиваете.

— Странно не то, что я спрашиваю вас — поете ли вы, а то, что вы так уверенно отвечаете, что не способны ни на что другое, кроме как мурлыкать песенки в душе!

— Ну, знаете! Я все-таки уже не девочка. В мои годы, как правило, уже точно знаешь, на что ты способен, а на что, как говорится, извините-подвиньтесь…

— Ну, знаете! Я тоже все-таки уже не мальчик, — передразнил меня Васенин. — И тем не менее никогда не возьмусь сказать, что я на что-то не способен, пока не попробую это сделать! Причем неоднократно. Вы, Оля, человек, очень тонко чувствующий искусство. У таких людей, как вы, не может не быть творческих способностей. Надо просто стараться их раскрыть! А вам стеснительность мешает.

— Да что ж я — вот так вот встану и выйду к микрофону? И опозорюсь на всю жизнь? Да ни за что на свете!

— Не надо сразу выходить к микрофону! Хотя… если очень хочется, то почему бы и не выйти? Возможно, ваш потенциал замечательного работника, успешного предпринимателя, семьянина не реализован полностью потому, что вы робеете перед микрофоном!

— Да ну, перестаньте вы, Костя. Не хочу вас обижать, но, по-моему, вы чушь городите.

— Да?! А вы знаете, что психологи Страны Восходящего Солнца давно доказали, что самые неординарные, смелые и стратегически верные решения принимают завсегдатаи караоке-клубов? Потому что поющие люди — необыкновенные люди!

— Да, я согласна с этим! То есть с тем, что певцы люди необыкновенные. Но я-то, я-то сама какое имею к этому отношение?! Если хотите знать — ладно, я вам признаюсь… У меня нет слуха! То есть вообще, никакого! «Медведь на ухо наступил» — это про меня сказано! Меня, Костя, еще в первом классе из школьного хора за руку выводили!

— Вот так у человека формируется комплекс певческой неполноценности! А может, у вас просто отсутствие координации между слухом и голосом? Это дело поправимое. А ну, пойдемте-ка, — он вдруг резко встал и, взяв меня за руку, тоже заставил подняться. — Сейчас мы раз и навсегда узнаем, к чему вы имеете отношение, а к чему, как вы говорите, извините-подвиньтесь. Лола!

Старушенция в пиратском наряде мгновенно показалась в проеме, ведущем на кухню.

— Лола, вот этого хорошего человека надо научить петь!

— Я не… — пискнула я.

— Помолчите, Оля! Вас это удивит — но музыкальный слух и певческий голос есть у каждого! И научиться петь можно в любом возрасте! Это я вам говорю — надеюсь, мое-то мнение в этом вопросе вы сочтете достаточно авторитетным?

Лола обеими руками надвинула поглубже на голову свой ужасный платок, ощупала живыми глазками сперва меня, затем Васенина — и ухмыльнулась. Ни слова не говоря, развернулась и пошла к эстраде.

Музыканты к тому времени уже покинули сцену. За роялем сидел и тихонько бренчал одной рукой какую-то незамысловатую мелодию огромный небритый Детина. Лола согнала его одним властным движением. Села на вертящийся стульчик, по-девчоночьи крутанулась вокруг своей оси и вдруг, бросив обе руки на клавиатуру, исторгла из нее короткий, но бравурный и развеселый туш.

— Вперед! — Васенин подтолкнул меня в спину. — И ничего не бойтесь!

— Нет! Ни за что! — вцепившись в край стола, я изо всех сил сопротивлялась этой безумной идее — заставить меня петь! — Костя! Я ни за что, ни за что туда не пойду!!! Лучше умру на месте, не дожидаясь позора!

— Оля!

— Нет, Костя, нет!

— Оленька!

— Нет, нет!

Меня уже жгли слезы. Так хорошо начинался этот день — и вот по милости этого легкомысленного музыканта, вообразившего, будто я бог весть что такое ценное из себя представляю, все сейчас пойдет прахом! Я опозорюсь на все жизнь и уже никогда не решусь прийти сюда! А ведь я уже почти влюбилась в это место…

На нас уже начали обращать внимание. Заметив это, Васенин коротко рассмеялся, подхватил меня на руки и понес к эстраде. Я забилась на его руках и заплакала в голос.

— Отпустите! Отпустите!

— Спокойно! — почему он так весел, неужели желает быть свидетелем моего позора? — Оля, дорогая, честное слово — все будет хорошо! Вы еще всех нас поразите!

Меня поставили на эстраду. Я зажмурилась, стараясь не видеть обращенных к нам любопытных лиц. Повернулась лицом к роялю.

— Не трусь, — сказала Лола. И подмигнула мне, снова поправив платок на своей косматой гриве.

— Лолочка, милая! — взмолилась я. — Ну хоть вы-то согласны с тем, что певицей надо родиться?!

— Абсолютно! — гаркнула старуха.

— Ну вот! Вот!

— … потому что не родившись — нельзя начать петь!

Васенин — он стоял у меня за спиной — фыркнул и послал Лоле какой-то тайный знак. Эти двое прекрасно понимали друг друга!

— Итак, — Лола снова возложила руки на инструмент, — Начнем, пожалуй. Что будем петь? Надо какой-нибудь романс. Все молодые женщины обожают романсы, и нет ни одной, которая бы их не знала. Ну, хотя бы вот это…

И она затянула приятным, хотя и немного хрипловатым контральто:

Еще он не сшит,

твой наряд подвенечный,

И хор в нашу честь не споет.

А время торопит —

Возница беспечный,

И просятся кони в полет…

Бог мой, это же был мой любимый романс! И я действительно любила, в особенно холодную и одинокую минуту, оглянувшись по сторонам, пропеть эти великолепные строки. Ведь они были про меня:

Чем дольше живем мы,

тем годы короче.

Тем слаще друзей голоса…

Ах, только б не смолк

под дугой колокольчик,

Глаза бы глядели в глаза!

Сама не зная как и сама не зная — почему, ведомая мелодией, поощряемая ласковыми глазами Кости, очарованная общей атмосферой этого помещения, — я запела…

То берег, то море,

то солнце, то вьюга

То ласточки, то воронье…

Две вечных дороги —

Любовь и разлука

Проходят сквозь сердце мое…

Это была песня обо мне, о моей любви, об уходящих красках этой осени, о моем одиночестве и о том, что надежда еще может проснуться — как раз тогда, когда в это меньше всего веришь… Слезы мешали мне видеть то, что происходит вокруг, но в зале наступила тишина, и я чувствовала, что все смотрят только на меня. Хотя голос мой, не усиленный микрофоном, звучал негромко, — но меня слушали, слушали внимательно, и это внезапно придало мне силы…

Любовь и разлука…

Стих последний аккорд — замолчала и я. Из зала послышались аплодисменты — не «шквал» и не овация, но одобрительные рукоплескания совершенно незнакомых мне людей. Я зарделась. И хотела сбежать со сцены вниз, спрятаться в тени рассеянного света — но Васенин снова удержал меня за руку.

— Ну, вот, видите? Никто из здешних ценителей вовсе не собирается есть вас с кашей. А напротив, все думают: какая милая и удивительно талантливая девушка…

— Про меня?

Я снова рванулась.

— Да постойте же! Теперь нужно выслушать приговор специалиста. — Он глянул мне в лицо смеющимися глазами. — Я ведь еще не сказал вам, что наша Лола — в прошлом известный на всю Москву педагог по вокалу. Вы опять заробеете, когда узнаете, какие именитые нынче исполнители учились у нее в самом начале своей карьеры!

Потрясенная, я взглянула на пиратку, которая продолжала перебирать пальцами клавиши рояля. Еще одна знаменитость? Жизнь, однако, становится щедра со мной на новые знакомства!

— Ну что, Лола?

— Колоратурное сопрано, — ответила старуха, подняв голову. И Васенин кивнул ей, соглашаясь. — Голос высокий, подвижный, я бы даже сказала — изящный, с серебряным верхним регистром. Но пока — очень хрупкий. Техники никакой совершенно. Скачки большие, мелизмы. И попадание не точное. Кроме того, абсолютно не поставленное дыхание.

— Ну я же говорила! — Лоллин приговор, хотя я и ожидала услышать нечто подобное (и даже хуже), все-таки окончательно лишил меня душевного равновесия. — На надо было и начинать… Извините меня, Лола…

— Научим ее правильно дышать, артикулировать, управлять голосовыми связками, — и можно будет хоть на концерт отправлять, — словно не слыша меня, продолжила Лола. — Не в Большой театр, конечно, но и не в художественную самодеятельность… В общем, Костик, поработать придется. Если ты доверяешь мне эту свою подругу, то…

— Я доверяю, — быстро вставил Васенин.

— Тогда, деточка, милости прошу к нам в «Чертог» по средам и пятницам, — продолжила эта милая старушенция с внешностью бандитки. — Будем учиться.

— Она придет! — снова вставил пианист.

— Да погодите вы! — я почти кричала. — С ума вы здесь посходили, что ли?! Какие уроки пения? Зачем?! Мне тридцать пять лет! В этом возрасте уже не становятся новыми Мирей Матье! Даже я — и то это знаю!

— Вы знаете только то, что не способны ни на что новое и хорошее, — спокойно сказал Костя. — Но даже и в этом своем знании вы ошибаетесь!

— Но я же не рождена для пения!

— Для пения рожден любой человек. Просто не каждый из них оценил и развил музыкальный слух и голос, — а музыкальный слух дан каждому, я подчеркиваю, каждому человеку с детства! Миф о том, будто на свете есть люди, полностью лишенные музыкального слуха, придумали ленивые педагоги, которым лень вытаскивать наружу глубоко скрытые способности! Если бы неумение петь считалось в обществе таким же неприличным, каким считается неумение читать, поверьте, пели бы все! Конечно, каждый по-разному, но в целом — каждый очень прилично. Оля! Я слушал вас, я очень внимательно вас слушал, и считаю, что вам нужно обязательно заняться вокалом! Прямо сейчас! Лучше поздно, чем никогда.

— Мне тридцать пять…

— Слышали уже!

— Но…

— Деточка, — сказала Лола, поднимаясь из-за рояля и глядя на меня так, как будто готовилась столкнуть меня за борт своего брига при первой же попытке сопротивления, — Прекратите, наконец, пререкаться! Возраст, в котором начинать, значения не имеет. Особенно если до поры до времени вас никто не пытался учить! Певческий голос живет примерно 30 лет, чтоб вы знали. А проявляется в юношеском возрасте. У вас как минимум есть еще лет пятнадцать-двадцать! Самому «старому» моему ученику было 70 лет. Жил себе, жил, работал инженером по технике безопасности на «Красном треугольнике» — и вдруг вздумал учиться петь! А какой шикарный был дядька, — Лола мечтательно прикрыла глаза и воздела тощие руки к самому потолку. — Высокий! Сильный! Бывший офицер. Скажу вам по секрету, у меня с ним даже случился роман, — она хихикнула и опять ухватилась за платок, натягивая его еще глубже. — И материал оказался сногсшибательный! По тембру, по богатству обертонов, по эмоциональному наполнению — сказка, а не голос… Через полтора года он у меня Онегина пел в народном театре. И знаете, деточка, никому даже в голову не приходило возмутиться тем, что на сцене такой престарелый Онегин, так все покорены были… Правда… Эх! Правда, лет через пять начались у него проблемы. Память начал терять. Петь может, а что должен исполнять, какие там слова, какая музыка — как ветром выдуло… Прямо на сцене стал шпаргалки доставать, партнеров это выбивало из колеи совершенно… С концертмейстером ругался насмерть — она ему играет, он не помнит, обвиняет ее, что она не то начала и не там. Дирижеру один раз глаз подбил. И, в конце концов, умер старичок прямо на сцене. Но какой баритон! Ах, Костик, какой баритон!

— Ну вот, начали за здравие… Смерть-то здесь причем, Лола? — упрекнул ее Костя.

— Если хорошо подумать, Костик, то даже очень причем… Он умер счастливым.

Васенин мотнул головой, отвергая любой намек на продолжение этой печальной темы, и обернулся ко мне:

— Значит, по средам и пятницам у вас теперь вокал, Оля! Договорились? Обещайте мне, что не пропустите ни одного урока!

Я хотела сказать, что ничего из этого не получится: мало того, что я нисколько не верила в собственные силы, так ведь у меня еще были домашние дела, подготовка к лекциям, любимый сериал по вечерам, и… и… и Вадим. Я хотела сказать ему все это, но заглянула в прозрачную зелень его глаз — таких удивительно милых, с дрожащим отблеском света в точках зрачка, с еле заметными морщинками у век — и поняла, что никогда не посмею разочаровать этого человека.

— Обещаете мне, Оля?

— Да. Обещаю…

* * *

…И у меня началась ни на что не похожая, удивительная жизнь.

Днем я бежала на лекции, с удивлением с каждым днем ощущая, что работа, которая всего несколько дней назад не вызывала во мне никаких чувств, кроме всегда ровного равнодушия, стала казаться нужной и интересной. Я с радостным удивлением замечала, как студенты, еще недавно пулявшиеся на моей лекции резинками и самолетиками, перед началом занятий теперь старались занять места поближе к преподавательской кафедре. До летней практики было еще ой как далеко — а в фольклорную экспедицию уже записалось народу в три раза больше, чем было необходимо!

— У вас какие-то новые источники информации появились наверно, Ольга Николаевна, — завистливо вздыхая, сказала мне одна из коллег. — Иначе как бы объяснить такие перемены, вот скажите? Тем более, что мы с вами одни учебники читаем… Но у меня вот спят люди на занятиях.

— Да ничего подобного, — ответила я на бегу, потому что теперь я всегда спешила — хотя и никуда не опаздывала. — Это просто… Ну, как бы вам объяснить? Просто я интересно живу!

— Олька! Ты же влюбилась, признайся — влюбилась? — наседали на меня Светка с Маринкой. — Как подменили тебя!

— Не влюбилась, а полюбила, — поправляла я подруг, внутренне замирая от сладкого восторга, внезапно охватившего все мое существо. Я боялась остановиться… боялась подумать: а вдруг — это правда?

— Полюбила? Кого?

— Полюбила жить!

Подруги требовали объяснений, но мне было некогда вдаваться в подробности — я снова спешила, на этот раз в «Чертог», замечательное место, ставшее моим вторым домом. Даже первым — если учесть, что в моей квартире меня не ждал никто, а в «Чертоге» мое появление стали встречать приветственными криками восторга. Через неделю я перезнакомилась со всеми завсегдатаями клуба, а еще через неделю уже принимала участие в шумных обсуждениях, всегда вспыхивающих, как порох, после выступлений на этой маленькой эстраде певцов и музыкантов…

Я поняла, что из всех музыкальных звуков голос человека — самый совершенный по красоте, богатству красок и по силе воздействия на слушателя. И, поняв это, я перестала стесняться учиться вокалу прямо здесь, в присутствии многих доброжелательных слушателей.

Лола садилась за рояль, перебирала быстрыми пальцами его белые зубы — и зверь смирнел, сдавался перед ней, заливался соловьиными трелями новых и новых мелодий… А вместе с ним сдавалась и моя стеснительность.

Я училась петь — и ничего не боялась.

— Пойте! Пойте как можно чаще! Вокал — это хорошее дыхание. Хорошее дыхание — это хорошая работа всех внутренних органов. А это не что иное, как здоровье! Кроме того, умение петь — это и артистизм, и раскрепощенность, это расправленные легкие и хорошая дикция. Все это отличает поющего человека, и все эти качества еще никому никогда не мешали! Особенно сейчас, в век постоянной конкуренции! — говорила мне Лола.

И учила меня правильному певческому дыханию, умению расслабляться и пропевать гласные на одном звуке. И у меня получалось, получалось! Подумать только, я и не подозревала, какой волшебной магией обладает мой голос. Как глубоко мог проникать он в душу слушателя и какие смелые желания будить во мне самой! Я пела — и изнемогала от этого неизведанного доселе счастья, пела — и томилась от жажды новых чувств, пела — и была снова открыта для… любви?

Любви…

Я не сразу поняла, что это именно любовь… Для этого слишком много времени я продолжала думать о Вадиме. Да, для того, чтобы думать о нем, пять последних лет впитывавшем в себя мои мысли и чувства, — я еще находила время. Вадим не звонил мне. А, несмотря ни на что, я так ждала его звонка! Я так хотела, чтобы он узнал меня по-новому, чтобы он посмотрел на меня в новой роли, чтобы оценил и принял все произошедшие со мной перемены!..

Но он не звонил.

Зато все, что я так хотела видеть в так любимых мною глазах — восхищение, радость, счастливые искры, переходящие в сумасшедший, готовый вырваться наружу бесовский огонь желания — я видела в другом… В те редкие минуты, которые мы были с ним вдвоем (знаменитого Васенина, приехавшего в Москву только на месяц, рвали на части друзья и знакомые), я, веря и не веря, все чаще ловила на себе его полный нежности взгляд.

Он постоянно брал меня за руку. Ласкал виски нежными пальцами. Чуткими пальцами пианиста… Бережно, легче легчайшего дуновения ветерка, проводил рукой по спутанным моим волосам… И музыка, которая все это время звучала на мне, то стихая, но набирая силу, как будто вырывалась в эти минуты наружу… Я чувствовала, как по моему телу пульсирующими толчками пробегает кровь. Она несла с собой что-то… И я не сразу поняла, что это были новые, только-только зарождающиеся, терпкие соки настоящей любви.

Не той, которая замораживает и после ночей, дней, месяцев, лет оставляет в волосах свой покрытый инеем след. А той, которая, окрепнув с первым поцелуем, пробуждает твердость желания и одним трепетом ресниц отвергает само даже предположение, что мы когда-нибудь можем расстаться…

Мягкие губы поднимаются вверх по ложбинке… легко касаются пульсирующей жилки на шее… дыхание… жаркое от страсти дыхание, как морской ветер, разносит волны желания по истосковавшему по тебе телу… И морские волны уносят… уносят… уносят в мир страсти и желания…

— Иди ко мне… Подари мне радость видеть тебя… ощущать каждой клеточкой кожи твое тепло…

Мое тело становится похожим на ковер из поцелуев…

— Знаешь, чем пахнет счастье? Твоим телом. Детством и нежностью. Чем-то непередаваемо родным. Самым любимым. Знаешь, какая на ощупь нежность? Дай мне руку. Вот такая. Как твои пальчики, как твои ручки. Когда они зажимают мою руку, когда они разбегаются по всему телу. Знаешь, как выглядит ласка? Посмотри на себя в зеркало. Жаль, что ты не можешь видеть себя именно сейчас, но ты поверишь мне, если я скажу, что ласка — это когда вокруг совсем темно, а я слышу твой шепот. А знаешь, какой вкус у любви? Вкус твоих губ. Сорванных в шуме дня, подаренных в тишине ночи. Украденных. Таких родных.

— Я все знаю, — шепчу я и смеюсь. — Ты учишь меня и открываешь мне чудеса этого мира. Наверное за это я люблю тебя.

… А потом, после, еще долго лежать рядом с тобой, изредка чувствуя на своих плечах нежность твоих губ. Затем пойти вместе в душ, сделать на двоих легкий завтрак, накормить им друг друга и уйти, не важно куда, важно что вдвоем, держа друг друга за руку и улыбаясь от того, что рядом — ты, и ты никуда не исчезнешь… Я сумасшедшая, да? А мне это и не важно, потому что не хватает мне тебя до безумия. Даже в своих снах я постоянно теряю тебя, нахожу и снова теряю. Но там я тебя все же нахожу… Что бы я ни делала, я не смогу нормально дышать, я не смогу улыбаться, ведь я не чувствую твоих нежных рук, обхватывающих меня сзади, оберегая от всех опасностей… Ведь я не вижу твоих глаз…

— Я понял сразу, как только тебя увидел…

— Что понял?

— Что наконец-то нашел. Ту, кого искал так давно.

— Девушку с портрета? «Прекрасную мыслями и ликом»?

— Нет. Тебя.

Он обнимал меня так, будто боялся, что не сможет больше ко мне прикоснуться… Его руки как будто пытались запомнить очертания моего тела… Глаза пытались вобрать меня всю… И сердце мое отрывалось от груди и ухало куда-то в пустоту.

— Какой добрый ангел принес тебя тогда на мой концерт? Страшно подумать, что мы могли бы никогда не встретиться!

— Костик… Я же старше тебя на четыре года!

— Чушь какая…

— Для женщины это очень много значит, поверь мне.

— Ты просто не о том думаешь.

— О чем же мне надо думать?

— Думай, пожалуйста, обо мне…

И я думала о нем постоянно, думала даже гораздо больше, чем он того заслуживал — если считать за его вину то, что своим появлением в тот ненастный осенний вечер он все перевернул в моей жизни с ног на голову… И я боялась влюбиться в него. Я так часто повторяла это: «Не буду, не буду влюбляться!» — что, целиком поглощенная этой молитвой, просто не заметила, что мир без него становится бесцветен. Что в отсутствие Кости мне не хватает воздуха, тепла… Самой себя!

— Ты скоро уедешь. Твой отпуск заканчивается. И я не увижу тебя больше — никогда!

— В следующий раз, когда тебе захочется сказать такую глупость, ты лучше спой что-нибудь.

— Разве ты не уедешь?

— Я уеду. Но ты будешь видеть меня так часто, что в один прекрасный день расплачешься, раскапризничаешься и скажешь, что я тебе надоел.

— Разве я капризная?

— Пока нет. Но обязательно станешь.

— Почему?

— Потому что я буду тебя очень баловать…

— Ты не сможешь это делать, будучи все время в разъездах. Между нами, как поется в хороших песнях, ляжет океан…

— Ты поедешь со мной.

— С ума сошел? Кто меня отпустит? Я работаю. У меня разгар учебного года!

— Ты не будешь работать. Жены «известных музыкантов» не работают.

— Ты…

— Не я, а ты. Ты — выйдешь за меня замуж.

— Дурачок. Ты сам не знаешь, что говоришь, дурачок.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Не надо об этом, я прошу тебя. Пожалуйста…

— Ты выйдешь за меня замуж? Выйдешь? Выйдешь?

— …

* * *

Я решила ответить ему отказом.

Почему?

Пытаясь ответить на этот вопрос, я загнала саму себя в тупик. А бежала я долго, упорно, с уверенностью в том, что это бегство от нового чувства меня спасет — ведь я не хочу погружаться в пучину нового чувственного переворота… Особенно сейчас, когда мне стало так интересно жить! Когда мне — боже, ведь об этом я ни разу не подумала! — когда мне просто с самой собой стало вдруг интересно!

Я бежала от нового чувства, пока не поняла, что бежать мне больше некуда… И бегство меня не спасло. От себя ведь не убежишь! Может, это комплекс неполноценности? Может, вульгарная трусость? Может, инстинкт самосохранения (когда-то мне сделали очень больно, и я не хочу это повторить)? А может, я попросту глупа? Или я просто его не стою? И поэтому я, наверное, никогда не найду в себе силы решиться стать частью его жизни, его судьбы.

Но ведь уже тогда, когда я увидела его в первый раз на сцене консерватории, во мне что-то вздрогнуло! Наверно я уже тогда поняла, что попалась. Как так могло случиться? Он совсем не в моем вкусе, но в нем есть… Что? То, что Светка называет «породой»? Да, наверное, это в нем есть… Этакий отблеск голубой крови, который чувствуется и отражается во всем — во взгляде, в осанке, в походке, в голосе. Это есть в Косте, и с каждым днем мне труднее перед этим устоять. Но не это главное, все равно не это…

Я отвесила себе мысленно две, три, четыре пощечины и мысленно запретила влюбляться — но это так мало помогло! Что же меня так манит к Васенину, что? Эта пропасть любви, в которой каждый день звучит музыка — это совершенно новая мелодия, которую не может слышать никто, кроме меня и… и его! — и не знаю как спастись от этой сладкой муки! Я растворяюсь в нем. И начинаю тихо сходить с ума.

— Что меня так притягивает к Косте? Что? Что?! — несколько раз громко спросила я себя, стоя у зеркала в тиши своей пустой квартиры.

Спросила, заранее зная, что и сегодня не найду ответа.

И в этот момент зазвонил телефон.

* * *

…Мы встретились в Серебряном Бору в звенящий от тишины и первого морозца вечер. Вадим был без шапки — это при десяти градусов мороза!. Но не это удивило и расстроило меня. Я не видела Вадима всего лишь около месяца — и вот, вместо еще не старого, полного сил мужчины, передо мной сидит пожилой человек с поникшей головой и потухшим взором, в котором читается полное отсутствие желаний.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Как ты?

— Хорошо…

Он сделал движение, чтобы обнять меня, — я уклонилась. Сделал это, совершенно не желая его обидеть. Но именно так, чисто инстинктивно, дети стараются избежать ласки, которая им неприятна.

— Как Нина?

— Нина? Зачем здесь Нина? А, впрочем, все хорошо…

Он сел на скамейку, свесив меж колен сильные руки. Когда-то я так любила целовать их и перебирать один за другим эти твердые пальцы. А сейчас — видела только узловатые бугры вен и думала о том, как некрасивы эти белые пятнышки на ногтях. Почему я их раньше не замечала?

И еще — я думала о том, как не похожи эти руки на тонкие изящные руки Кости.

— Оля.

— Что ты говоришь?

— Я говорю — Оля. Оля, Оленька, Олечка. Ты — лучшее, что было дано мне в жизни. Чтобы понять это и оценить, мне стоило попытаться пожить без тебя.

— Получилось? — спросила я помолчав.

— Нет, — просто ответил он.

— И что ты думаешь предпринять?

— Я решил уехать.

— Что? Куда?

— Куда-нибудь… Надолго. Хотел, куда глаза глядят, но подвернулась длинная командировка… В Норильск. Пройдет полгода, и я, наверное, сумею разобраться в себе.

Я ждала, что он позовет меня с собой… Ждала — и не хотела этого. Но он не позвал.

— Пройдет полгода, и я вернусь. И я, и ты, и Нина — всем нам надо отдохнуть друг от друга. И разобраться в себе. Я так решил.

— Давно?

— Что? А, нет. Не очень. Я решил, что не имею права и дальше делить себя между двумя очень близкими мне женщинами. Ты — лучшее, что было дано мне в жизни, но дети — самое дорогое, что у меня есть… А дети там, где Нина. И я… я должен дарить себя им. А это значит — отнимать самого себя у тебя. И я запутался, Оля. Я…

— Хватит, Вадим, — я поднялась с места. И ощутила огромное, ни с чем не сравнимое облегчение. Господи! Ну как же я раньше не догадалась!!!

Меня вдруг охватил смех. Я стала смеяться — так громко, что спугнула стайку воробьев, пригревшихся друг возле друга на покрытой инеем ветке.

— Что с тобой, Оленька?! Ты обиделась?

Смех рвался из меня, наполняя легкие энергией огромного, невыразимого облегчения.

— Оля! Что с тобой?!

— Ничего, — я отсмеялась, наконец. И села возле него на корточки, взяла в свои ладони его большое лицо:

— Милый мой, спасибо тебе! Огромное, огромное тебе спасибо!

— За что?!

— За вот эту твою фразу: «Я должен дарить себя им. А это значит — отнимать самого себя у тебя». Спасибо! Теперь мне все стало ясно. Наконец-то! А как я мучилась, пытаясь понять!

— Да что, что понять?!

— Разницу! Разницу между вами! Милый мой! Наш роман длился пять лет, и он порядочно износился за это время. Наш роман обветшал так, что его уже невозможно ни залатать, ни отстирать от всего того, что за эти годы на него налипло… Но главное — все эти пять лет ты дарил мне себя! Ты приносил себя, как подарок. Ты осчастливливал меня тем, что был рядом… И каждый раз преподносил свое появление, как настоящий сюрприз для меня!

— Да! И что? Разве я делал что-нибудь не так?

— …А он, он — он подарил мне саму себя! Он сделал так, что именно с самой собой мне было не скучно! Почему он сделал это, как ты думаешь, милый? Может быть, потому что он любил меня по-настоящему?

— Кто это «он»? О ком ты говоришь?

Я встала. Звонко поцеловала Вадима в макушку. Взъерошила ему волосы. И пошла от него по обледенелой дорожке парка, не оглядываясь. Вадим что-то говорил, потом кричал мне вслед и, кажется, даже глухо зарыдал, закрыв лицо руками. Но я не слушала: я была занята.

Во что бы то ни стало я хотела поймать чуть было не ускользнувшую от меня мелодию, что звучала во мне с того памятного дня, когда я впервые встретила Костю.

Человека, который подарил мне радость познания себя. Своего места в этом мире. Который сказал мне, что я еще многое могу.

И — ничего не требовал взамен.

Костя, Костя. Константин. В переводе с античного — «постоянный».

Мы будем очень счастливы вместе, любимый.

И сейчас я иду по дорожке парка, чтобы найти тебя.

Найти тебя — и сказать тебе об этом.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анастасия Доронина
Сезон любви