Анастасия Доронина

Все только начинается

* * *

Все началось как всегда — с нелепой случайности. Именно случайности и разбивают в осколки то, что кажется нерушимым. В тот зимний вечер человек, которого я любила и с которым прожила двадцать с лишним лет, выбросил меня из своей жизни. Вышвырнул так небрежно и не задумываясь, как будто я была отслужившим половичком: о него еще можно было бы вытирать ноги, но в новый интерьер он ну никак не вписывается…

И я осталась совсем одна.

* * *

…Я рылась в сумке уже десять минут, затем, чертыхнувшись, вытряхнула ее содержимое прямо на мраморный подоконник в холле — ключи не находились! А в карман я их никогда не кладу — такая связка… Итого: если я, по своей вечной рассеянности, не обронила ключей бог знает где, то оставалась последняя возможность найти их в салоне машины. Для чего предстояло проделать обратный путь от запертой квартиры до подземного гаража.

Хорошо, что Павел еще не возвращался. Наверное, возится с нашим джипом, щелкает замками, полирует зеркала — единственная хозяйственная работа, на которую еще способен мой муж. Но я рада, что сейчас наверняка встречу его на полдороге. Перспектива спускаться вниз, идти гулкими полутемными коридорами, пугаясь звука собственных шагов, и затем таким макаром возвращаться, ощущая на шее и спине холодные лапки трусливых мурашек мне не улыбалась совершенно. В свои сорок с лишним лет я все еще ужасно боюсь темноты и больших неотапливаемых помещений.

Глубоко вздохнув, я прижала к себе сумку и двинулась вниз, подметая ступени полами шубы. Дом у нас большой, с широкими лестничными пролетами, мрамором на стенах и лепниной на потолке, из разряда тех, которые принято называть «элитными». Мы переехали сюда совсем недавно. И я никак не могу заставить себя относиться к этим пятикомнатным хоромам, которыми так гордится Павел, как к семейному гнезду.

«В тебе играет неистребимая плебейская кровь», — говорит муж, с явным удовольствием попыхивая двадцатидолларовой сигарой (он и курить-то начал недавно, только для того, чтобы иметь возможность вот так вот небрежно-аристократически отрезать кончик гавайской сигары золочеными ножничками). А я и вправду вздыхаю по нашей старенькой, но такой милой «сорокапятке» на «Речном вокзале», где, может быть, и не было особенно просторно, но находилось место и для старых друзей, и для милых сердцу воспоминаний. Пришпиленные к дешевым обоям канцелярскими кнопками рисунки моих детей были мне дороже, чем суперсовременная и такая же супердорогая обивка стен в новой холодной квартире…

Но что толку вздыхать? Десять лет назад Павел решил попробовать себя в мебельном бизнесе, пять лет назад стал зарабатывать первые серьезные деньги, а год назад мы переехали в этот роскошный дом на Кутузовском. Стали жить богато, но скучно. Единственное, что мне остается, — это не слишком об этом задумываться.

* * *

Через анфиладу подвальных помещений из подземного гаража пробивался тускловатый свет. Второй час ночи — владельцы машин, что выстроились здесь ровными рядами, уже наверняка видят десятый сон. Светились фары только нашей машины. Павел действительно не торопился закрывать «Мицубиси аутлэндер» — на мой взгляд, больше похожий на здоровый черный катафалк, чем на машину.

Муж не видел, как я подошла. Он стоял спиной ко входу в гараж, облокотившись на открытую дверцу авто, и разговаривал по мобильному телефону.

«Так поздно! С кем это?..» — успела я удивиться, прежде чем услышала его первую фразу:

— Я — очень! А ты?

Тон, с каким это говорилось, был исполнен ласки, какой я не слышала в его голосе вот уже лет пятнадцать… Я замерла.

— Ну не надо дуться, котенок… Это было официальное мероприятие, туда я мог только с женой. Я все компенсирую тебе, обещаю. Скоро. Нет, скоро. А угадай! Нет, котеночек, так не годится, иначе сюрприза не получится. И я тебя. И в лобик. И в глазки. И в шейку. И в грудки, в каждую по очереди. И ниже…

Он тихо рассмеялся и зашептал в телефон что-то уж совсем интимное. По-прежнему машинально прижимая к себе сумку, я прислонилась к стене, даже через шубу чувствуя, как подвальный холод сковывает меня. Или это был другой холод? Во всяком случае, цементный пол стал уплывать из-под ног, а сердце внезапно сжалось в ледяной кулак.

— Ну пока, моя хорошая. Завтра увидимся, обещаю. Думай обо мне сегодня. И я… Если ты мне приснишься такая, какой я тебя люблю — голенькая и хорошенькая, — то с меня двойной подарочек… Ты уж постарайся, зайчик, приснись — я буду очень-очень ждать… Пока. Пока. Пока. Люблю тебя, котик мой сладкий…

Мой муж захлопнул крышку мобильника, коротко рассмеялся каким-то своим мыслям и обернулся, наверное, чисто инстинктивно. У него был вид вполне счастливого человека — счастливого еще и тем, что сумел нашкодить себе в удовольствие. Щелкнув брелком сигнализации, Павел, насвистывая, двинулся к выходу. И остановился, увидев меня.

Я смотрела прямо ему в глаза.

Мы молчали.

Если в серьезном бизнесе мой муж и научился чему-нибудь в совершенстве, так это быстро овладевать собой в неожиданных ситуациях. Взгляд его, встретившись с моим, хранил растерянность всего какую-то секунду. В следующее мгновение серые глаза приобрели стальной, холодноватый блеск и смотрели надменно — таким я видела его, когда он беседовал с подчиненными, которых втайне научился презирать.

— Иди домой, — спокойно сказал он.

— С кем ты разговаривал?

— Тебе не надо было подслушивать.

— С кем ты разговаривал?!

Не отвечая, он спокойно прошел мимо меня и покинул гараж…

Цепляясь одной рукой за стену — голова продолжала кружиться, — я поплелась следом. Все время, что понадобилось нам, чтобы дойти до квартиры, Павел ни разу не оглянулся. Он неторопливо поднимался по лестнице, поигрывая брелком от машины, и даже что-то насвистывал!

Когда мы вошли в квартиру, дверь захлопнулась с каким-то особенно громким звуком. Как гильотина…

* * *

Он спокойно повесил на вешалку пальто, кашне и, приглаживая волосы, прошел в глубь квартиры, ни разу не посмотрев на меня и даже не оглянувшись. Я тоже сняла шубу, хотя мне очень не хотелось этого делать — холод не отпускал меня, руки были совсем ледяными. И эта слабость…

Павел сидел в спальне на нашей общей кровати и стягивал через голову рубашку. Пиджак небрежно валялся рядом. Он все время разбрасывал вещи, совершенно не считаясь с тем, что мне приходится подбирать все за ним и приводить в порядок. О том, чтобы нанять прислугу, у нас речи на заходило. Хотя, заведи Павел такой разговор, я бы наверняка высказалась против: не будучи любительницей светских развлечений, я все-таки предпочитала чувствовать себя хоть в чем-то полезной…

Но сейчас этот скомканный и брошенный пиджак и мятая рубашка, которую он швырнул сверху, совершенно уверенный, что все это я должна убрать еще до того, как начну сама раздеваться, вывели меня из себя. Отчасти это было хорошо, потому что моя заторможенность мгновенно исчезла, и я стала чувствовать приближение истерики, какой со мной не было уже давно, очень давно!

— Сейчас же встань и убери свои вещи! — закричала я, топая ногами. — И вообще не смей раздеваться, когда я с тобой разговариваю! Немедленно встань и объясни мне!!!

— Что объяснить? — спросил он очень спокойно.

— Все! С кем ты сейчас разговаривал! И вообще, что происходит! Что с нами происходит, Павел?!

Сохраняя на лице выражение вежливого терпения, он хладнокровно пожал плечами.

— Извини, я думал, что ты и сама все поняла. Не вижу, о чем тут еще разговаривать.

— Что я поняла?!

— Что я люблю другую женщину. Извини.

И он отвернулся от меня, показывая, что разговор окончен. Я стояла, окаменев. А он взял из шкафа полотенце и прошел в ванную, откуда вскоре донесся мерный шум льющейся воды.

Как была, в шапке и с прижатой к животу сумкой, я сползла вниз по стене. Это был не обморок, но нечто очень на него похожее.

* * *

Сама не знаю, что было ужаснее: что я узнала про любовницу или то унизительное положение, в которое он меня поставил, бросив посреди комнаты и даже не удосужившись каким-либо образом объясниться. В голове стоял плотный густой туман. Сквозь него бились какие-то мысли, горохом стучали о черепную коробку, мне казалось, что я слышу этот настойчивый стук, какие-то смутные голоса… Состояние странной отрешенности, когда я все видела, все слышала, но ничего не понимала, продлилось недолго — всего несколько минут.

Потом я встала. Поплелась в прихожую, сняла наконец с себя шапку, сапоги. Все это я делала машинально, ощущая страшную тяжесть в руках и ногах. Мне стоило огромных усилий стащить даже платок с шеи. Примятые под шапкой волосы лежали влажной спутанной паутиной — зеркало в прихожей отразило и это, и темные круги под глазами — тушь потекла… Я отрешенно смотрела на свое отражение и ничего утешительного не находила в этом зрелище. И в молодости-то я не отличалась особой красотой, а уж сейчас, когда за сорок, и этот возраст как будто вычерчен на лбу двумя глубокими морщинками, и та же Каинова печать проставлена вокруг глаз, рта и на шее — и вообще не приходится надеяться на то, что муж будет любить с той же пылкостью, что и двадцать лет назад.

А любил ли он меня даже тогда? Эта мысль внезапно обожгла изнутри. В одну минуту передо мной пронеслись годы нашей совместной жизни.

* * *

…Двадцать два года назад я была студенткой экономического факультета политехнического института, не имевшей ухажеров, но имевшей прочную репутацию «своего парня» у всей мужской половины нашего курса. Считается, что быть «своим парнем» — это очень лестно. Однокурсницы завидовали мне — их никто не приглашал в чисто мужские компании, им не доверяли секретов, они никогда не были свидетельницами скупых мужских слез, пролитых у меня на плече из-за предавшей подруги или неразделенной любви.

— Тебе везет. Наши мальчики от тебя просто не отходят, Танька! Я бы не знаю, что отдала бы, чтоб узнать, что там у них на уме, а тебе они сами все рассказывают… — говорила мне ближайшая подруга Светка Веснушкина.

И ее мнение разделяли все наши девчонки.

Конечно, я скромно опускала глаза и придавала лицу выражение покорности судьбе. Дескать, я и сама не рада, что являюсь ходячим хранилищем чужих любовных секретов, но от своей планиды разве убежишь!.. Но на самом деле глубоко внутри меня царапала зависть. Да, мои однокурсницы не приглашались на мальчишники и пивные посиделки, как я. Но в сравнении со мной у всех этих девчонок было одно несомненное преимущество: они были любимы. Даже Светка, которая имела минимум мозгов, но обладала длиннющими белокурыми локонами, которые с успехом ей мозги заменяли, тасовала кавалеров с той же скоростью, что и свои любимые карты Таро. Пусть в данном случае это была не любовь — но хотя бы иллюзия ее. А у меня не было и этого…

Я уже говорила, что была далеко не красавицей. Но и «серой мышкой» меня тоже было не назвать: короткая мальчишеская стрижка, стройная, всегда затянутая в джинсы фигура, большие серые глаза. Просто мне, наверное, не везло. Мальчики хлопали меня по плечу, угощали сигареткой, стискивали при встрече ладонь крепким мужским рукопожатием. Но никому из них не приходило в голову подать мне в раздевалке пальто, донести до остановки сумку с учебниками, подарить на 8 Марта хотя бы одну дохлую розочку в запотевшем от морозца целлофане…

А Павел был самым интересным молодым человеком на всем курсе. Высокий, стройный, красивый — весь этот стандартный набор в нем присутствовал. Но еще в Павле было нечто такое, что выгодно отличало его из всего потока. Он точно знал, чего хотел. Всегда, с первого курса. Мечту его можно было определить в двух словах: быть первым. Всегда и везде. Первым в учебе — за все пять лет у него в зачетке не появилось ни одной четверки. Первым в спорте — он был капитаном одновременно и волейбольной, и баскетбольной команд нашего потока. Первым в одежде — именно Павел, вызывая жгучую зависть, впервые появился в коридорах института в югославском вельветовом костюме, которые тогда только входили в моду…

И, конечно, он хотел быть первым в любви. Признанная красавица факультета Лара Ольховская подвергалась со стороны Павла небывалым атакам, за которыми, затаив дыхание, наблюдал весь курс.

— Ларка! — осаждали ее девчонки. — Это правда, что Изотов тебе часы золотые подарил?

— Правда, — дергала точеным плечиком Ольховская.

— Ой, и где он их достал? — В те годы ювелирные изделия были в большом дефиците. — У спекулянтов, наверное…

— Ты лучше спроси, откуда деньги!

— Да деньги — что деньги? Вагоны, поди, разгружал — все так делают…

— Покажи часы, Ларка!

Лариса как бы нехотя протягивала нам белую руку с блестящим ободком золотого браслета на запястье, и девчонки завистливо ахали.

В другой раз они ахали, когда узнали, что Павел сводил Ларису на самую новомодную московскую премьеру. Билетов туда было не достать даже у спекулянтов, и оставалось только гадать, как это удалось обыкновенному студенту… А потом были дивные розы в феврале, заброшенные в окно Лариного общежития. И поездки по ночной Москве в бог знает у кого и на каких условиях одолженном лимузине…

Но к пятому курсу все изменилось.

* * *

— Танька! Так ты не знаешь, что с ним?! Ты не знаешь… почему он? — спрашивала меня Лара, заглядывая заплаканными глазами прямо мне в лицо. — Он так изменился! Резко! Стал совсем, совсем другим…

Она закрывала руками фарфоровое личико и рыдала.

Мы стояли возле раковины в женском туалете, куда Лара затащила меня сразу же после первой пары. Она плакала, плескала на опухшее от слез, враз подурневшее лицо холодную воду, и снова заходилась в рыданиях. А я… я старательно отводила от нее глаза. Не могла я, хоть убейте, не могла сказать Ларе, горе которой было так искренне и так безысходно, что Павел… что Павел… вот уже месяц, как начал ухаживать за мной.

Я и сама этого не ожидала.

Все эти годы он нравился мне ужасно. И считать не стоит, сколько раз я после окончания занятий пряталась за колоннами вестибюля, поджидая Павла, чтобы потом вместе с ним обоюдно «удивиться» случайной встрече и вместе с ним и Ларой пойти к метро. Это было тысячи, тысячи раз! Но я прекрасно понимала, что нет никакой надежды. «Свой парень» — да, но не «моя девушка» — это, как я понимала, было совершенно исключено…

Все началось в тот день, когда я по просьбе перепуганной Ольховской отважилась выведать у Павла, почему он избегает с ней встреч. Признанное амплуа «своего парня» давало мне такую возможность.

Разговор состоялся на спортплощадке за институтом, куда мы зашли перед первой парой выкурить по сигаретке. Стоял теплый сухой сентябрь, и душная курилка на пятом этаже пока пустовала.

— Брось, Танька, — сказал мне Павел, когда я, постаравшись сделать это как можно небрежнее, задала ему первый наводящий вопрос. — Что да почему, какая разница? Кончилось все, понимаешь? Ушло, перегорело. Было да сплыло. Что мне прикажешь делать — притворяться? Это ничего не даст, только ее измучаю, да и себя тоже.

— Как же так? Такая красивая пара…

— Ну что я могу сделать, если все прошло! Ну сама посуди!

— Но она же мучается, Павел!

— Я знаю. — Он смутился и действительно выглядел немного виноватым. — Мне жалко Ларку, очень жалко, она хорошая девушка, честное слово… Но… Как бы тебе объяснить? Это неизбежно — ее мучения. Невозможно разорвать связь без того, чтобы какая-нибудь сторона не страдала. Это жестоко звучит, но это так. Ты передай ей, — он задумался, — передай, что нужно просто… пережить…

Я смотрела, как он затягивался сигаретой с золотым обрезом — уже в те годы он умел добывать дефицитные штучки. Рука Павла немного дрожала, и на красивом лице было написано искреннее сочувствие к Ларе, которая его сейчас не видит. Он глядел в сторону, слегка наморщив лоб. По всему было видно, что этот разговор очень тяжел для него.

— Пойдем в кафе сходим? — предложил он вдруг. — Тяжело на душе. Развеяться хочу.

— Сейчас? Через три минуты занятия начинаются! — удивилась я безмерно: никто и никогда еще не видел, чтобы Павел Изотов пропускал лекции.

— А, черт с ними. Пойдем. Посидим по-человечески. Сейчас, утром, там и нет никого, в очереди не надо толкаться…

И мы пошли в «Молочную кухню», где в это время суток уже подавались кое-какие блюда и даже разрешалось взять немного спиртного. Павел сделал странный заказ: горячие пирожки с повидлом, витаминный салат и шампанское. Пробка выстрелила в потолок с треском, на который оглянулись два заспанных посетителя.

— За что пьем? — спросила я преувеличенно весело, осторожно приподнимая свой бокал за тонкую ножку. Несмотря на то, что Павел старался придать нашим посиделкам искусственную веселость, мне не хотелось, чтобы он сказал: «За мое освобождение», «За развязку надоевшего романа» или что-то в этом роде. Перед моим воображением все еще стояла Лара, нервно теребящая в тонких пальчиках шейный платок и в ее огромных глазах опять собирались слезы.

— Так за что пьем?

— Давай за тебя, — поднял он и свой бокал тоже. — Хороший ты человек, Танька. Надежный.

— Ага, слышала. «Свой парень», да?

— Почему — «парень»? — нахмурился он. — Не парень, а девушка. Женщина. И, между прочим, — я впервые ощутила на себе его изучающий, «мужской» взгляд, — красивая женщина. И как это я раньше не замечал?

— Шутишь?

— Отнюдь! — Он оживился. — А и в самом деле, Танька, да ты же красотка! И фигуристая красотка — поверь, я разбираюсь! Как это я раньше не замечал? А! Понял! Ты просто… только не обижайся, мы же свои люди… ты просто одеваешься неброско. Все время свитерочки да джинсики, это в наше время, прости, уже не актуально, что ты, девочка шестнадцати лет? Скоро диплом получишь — молодой специалист! Надо иметь пару деловых костюмов, вечерний туалет… И короткая стрижка эта тебе совсем не идет. У тебя хорошие волосы, их надо показывать, на этом надо играть… И косметика! Ты совсем не пользуешься косметикой! Губы у тебя тонковаты — нужна светлого тона помада, еще лучше блеск для губ… Румяна нужны обязательно, ты такая бледная — пересиживаешь в библиотеках, пересиживаешь… И тушь — черная, чтобы подчеркнуть глаза. Глаза у тебя изумительные Танька!

Я слушала его, открыв рот. Мало того, что я впервые слышала от парня совершенно девчоночьи рассуждения о косметике и одежде, — высказывая мне все это, Павел нисколько не казался смущенным! Прищурив один глаз, он смотрел на меня, как, наверное, художник смотрит на чистый холст, прикидывая размеры и композицию будущего шедевра.

— Такое впечатление, что в свободное время ты подрабатываешь в галантерейном магазине, — неуклюже пошутила я.

— Нет, — засмеялся он. — Просто я кое в чем неплохо разбираюсь.

Совсем скоро выяснилось, что Павел действительно разбирался во многих вещах. В частности, в том, где и как достать дефицитные в середине 80-х вещи, практически все — от дубленок до губной помады. У него было множество связей с самыми неожиданными людьми в разных концах Москвы, и он обладал поразительным даром мгновенно высчитывать перспективы обмена одной вещи на другую. И превращал томик «Мастера и Маргариты» в пару финских сапог на меху, а китайское теплое белье — в набор французской косметики.

Можно было только удивляться тому, как простой паренек из глубинки сумел за год-два, проведенных в столице, обрасти таким количеством нужных знакомств. Уже через полгода после поступления в институт он переехал из общежития на съемную квартиру, и ясно было, что платил он за нее не из стипендии.

При этом — и это важно! — в Павле не было и намека на то отталкивающее, отвратительное, торгашеское, что заставляет меня и по сию пору брезгливо отворачиваться от некоторых продавцов на рынке. Особенно тех, кто перебирает толстыми пальцами кипы сваленных на столы бюстгальтеров и женских трусиков с кружавчиками. Мой будущий муж просто был коммерсантом от Бога. У него был настоящий талант — к каждой своей коммерческой операции он подходил по всем правилам экономической науки, изучив конъюнктуру рынка и произведя собственное маркетинговое исследование. Конечно, в те годы любая коммерция называлась спекуляцией, и Павел немало рисковал, раз за разом проворачивая свои комбинации. Но все же он был достаточно осторожен, чтобы проскакивать через довольно-таки крупные ячейки сетей ОБХСС.

Но обо всем этом я узнала много позже.

* * *

Все последующие месяцы я купалась в счастливых волнах его внимания и… любви. Павел трудился надо мною, не покладая рук. Мы съездили с ним в какую-то затерянную в районе Волоколамки избушку на курьих ножках, где толстая женщина в грязном халате, от которого все время отлетали пуговицы, провела меня в наглухо зашторенную комнату и высыпала на диван добрый десяток вкусно шуршащих пакетов. Целый час я примеряла какие-то сногсшибательно красивые и такие же дорогие платья, юбки, мягкие джемперы и скрипящие новой кожей сапоги.

Павел сидел напротив и коротким:

— Вот это твое, Танька! Берем!

Или:

— Нет, это сними. Ты в нем похожа на продавщицу из овощного магазина, которая раз в сто лет в театр собралась! — одобрял, либо отвергал обновки.

Потом он отвез меня к лучшему московскому парикмахеру, который даже из моих совсем чуть-чуть отросших волос сумел соорудить нечто особенное, настоящую Прическу с большой буквы. Волосы мои, выкрашенные в сочный каштановый цвет, в свете электрических люстр парикмахерской стали казаться не волосами даже, а дорогим мехом, к которому страшно прикоснуться, чтобы ненароком не смять и не испортить.

Потом мы стали посетителями косметического салона. И я с удивлением рассматривала в огромном зеркале свое знакомое-незнакомое лицо. Всего лишь несколькими умелыми штрихами туши, помады и румян мастер сделал из меня, «бледной поганки» с обветренными губами, классическую краса… Да! Красавицу! С соболиным разлетом бровей и длинными, загнутыми кверху ресницами над огромными блестящими глазами цвета темного жемчуга.

— Я же говорил — ты роскошная женщина! — шептал мне Павел, проводя пальцами по моей шее и с заметным удовольствиям вдыхая аромат «Шанель» — он сам доставал эти духи и уверял, что это именно «мой» запах.

А у меня кружилась голова. От того, что он рядом, сердце билось скачками. И так теплело в груди от одного только сознания, что на тебя — в кои-то веки! — смотрят как на женщину, и не просто женщину — желанную женщину! Я чувствовала, что между нами происходит что-то. Мы еще не начали целоваться, но я все чаще ловила на себе долгий, задумчивый взгляд, в котором теплилось новое чувство — восхищение пополам с гордостью. Он шел со мной рядом и первым замечал, что на меня стали оглядываться мужчины.

— Смотри, вон тот, пижон в замшевом пиджаке, — чуть шею не вывернул, так смотрел.

— На меня?

— И на меня тоже. Все смотрят сначала на тебя, а потом на меня. И завидуют. Мне.

— Почему же?

— Потому что это у меня такая женщина! Одна на всю Москву!

— У… у тебя? — Я старалась произнести это как можно небрежнее, но голос у меня сел. — Ты говоришь это так, как будто заявляешь на меня права…

Этот разговор происходил вечером в Сокольниках — осень догорала, и мы старались не упустить последние теплые дни, каждый день выбираясь в парк побродить по засыпанным золотом аллеям. Где-то жгли листья. Ветер доносил до нас этот вечный запах уходящей осени — с его горьковатым вкусом, с напоминанием о том, что все проходит, и, наверное, и это пройдет…

Павел взял меня за руку. От каждого такого прикосновения сердце у меня начинало бухать, как кузнечный молот. Я остановилась, сделав вид, будто хочу присесть на одну из засыпанных листьями скамеек.

Он предупредил это мое желание, стряхнув с лавочки листву, и посадил меня на нее как настоящую принцессу на настоящий трон.

— Смотри, как красиво. — Он обвел рукой Сокольники с таким видом, как будто показывал мне свои родовые поместья. — Если бы я мог, я положил бы это все твоим ногам. А ты?

— Что я? — краска бросилась мне в лицо, и, чтобы скрыть это, я подняла к самым глазам крупный кленовый лист, похожий на растопыренную лапу какого-то сказочного животного.

— А ты бы приняла?

— Конечно… Ведь я принимаю от тебя любые подарки… — Эта фраза звучала несколько двусмысленно, и, спохватившись, я поторопилась внести уточнение:

— Ведь эти подарки — от тебя…

С замиранием сердца — вот он, самый подходящий момент, чтобы сделать мне признание! — я робко, чуть выглядывая из-за кленового листа, смотрела на Павла. А он смотрел в другую сторону и смотрел как-то странно — как будто поверх всего: и стыдливых в своей надвигающейся наготе деревьев, и даже поверх медленно плывущих по небу лоскутов облаков.

Вдруг он повернулся ко мне — в прищуренных глазах светилась задумчивость, и нежность, и ласка… Я никогда не видела его таким! Взял меня за руки, тихонько их сжал. И присел на корточки рядом со скамейкой. Теперь наши глаза находились на одном уровне.

— Знаешь, Таня, я хочу рассказать тебе одну историю… То есть не историю, а легенду. Мне она всегда очень нравилась — всегда! Правда, я и подумать не мог, что со мной тоже произойдет что-то подобное…

Он выпустил мою руку и отвел с моего лба нечаянно выбившуюся прядку. Затем снова накрыл мою руку своей широкой и теплой ладонью:

— Я прочитал это в одной книге… И столько раз перечитывал, что выучил почти наизусть. Вот как она звучит…

Не отрывая от меня ласковых глаз, он начал говорить медленно и чуть нараспев. Я слушала, стараясь впитать в себя не только слова — но и голос, звучавший в эту минуту только для меня одной:

— Тому, кто верно служит богине любви, дарит Афродита счастье, — начал Павел. — Так дала она счастье художнику Пигмалиону. Он ненавидел женщин и жил уединенно, избегая всего, что могло бы привести к браку. Но однажды Пигмалион сотворил из блестящей белой слоновой кости статую девушки необычайной красоты. В мастерской художника стояла она, как живая, — казалось, что скульптура дышит и вот-вот задвигается и заговорит. Художник любовался своим произведением часами, сутками напролет. И случилось невозможное — мастер полюбил созданную им самим статую. Он дарил ей драгоценные ожерелья, браслеты и серьги, одевал ее в роскошные одежды, украшал голову венками из пышных цветов. И шептал при этом Пигмалион: «О, если бы ты была живая, если бы могла отвечать на мои речи, о, как был бы я счастлив!»

Последние слова Павел произнес, наклонившись к самому моему лицу. Я почувствовала на лбу и щеках его прерывистое дыхание. Руки его по-прежнему сжимали мои, и он поднял их, повернул ладонями вверх и осторожно, словно лаская ребенка, дотронулся губами сначала до одной, потом до другой. Я открыла рот, чтобы сказать ему — о боже, что же я могла ему сказать, кроме того, что люблю, люблю! — но он покачал головой, повелевая мне молчать, и продолжил:

— Но статуя, которую сотворил Пигмалион, была нема. И вот наступили дни торжеств в честь Афродиты. Принося Афродите в жертву белую телку с вызолоченными рогами, художник простер к богине любви руки и взмолился: «О вечные боги и ты, златая Афродита! Если вы все можете дать молящему, то дайте мне жену столь же прекрасную, как та статуя девушки, которая сделана мной самим!»

Я почувствовала, как дрогнули его руки.

— Понимаешь, Таня, Пигмалион не решился просить Афродиту оживить его статую, боясь прогневить такой просьбой богов Олимпа. Но, как только произнес художник свою просьбу, ярко вспыхнуло жертвенное пламя перед изображением богини любви. Этим Афродита давала понять Пигмалиону, что услышала его заклинание. Художник вернулся домой. Подошел к статуе. И что же?

— Что? — прошептала я, осторожно вытягивая ладони из его рук и обхватывая ими такое любимое, такое родное его лицо.

— Статуя ожила! Бьется ее сердце, а в глазах светится жизнь. Так дала богиня Афродита Пигмалиону красавицу-жену Галатею.

Я закрыла глаза. Он целовал меня. Губы у него были мягкие, как бутон. А скулы твердые и колючие. Сама не знаю, как я оказалась уже не на скамейке, а в его объятиях. Как крепко он меня держал!

— Так ты любишь меня? — спросила я, переводя дыхание.

— Я с ума по тебе схожу. Ты просто дурочка, Танька, если до их пор этого не заметила!..

Больше мы ничего не говорили: мы целовались.

А где-то жгли и жгли листья…

* * *

Мы поженились перед самым окончанием института. Свадьба была шумной и веселой — в кафе «Встреча» на Малой Бронной. Конечно, обошлась она нам, что называется, в копеечку. Вернее будет сказать, что свадьба наша обошлась в копеечку Павлу, потому что мои родители при всем желании не могли покрыть таких затрат: на свадьбу был приглашен весь наш курс, почти сто человек!

— Зачем же такие излишества, Павлуша? — робко спрашивала мама, оглядывая стены кафе, когда мы пришли туда заказывать меню. — Вы же еще студенты, вы оба не зарабатываете, было бы вполне достаточно, если бы мы просто посидели в семейном кругу… Ну в крайнем случае, можно было пригласить человек пятнадцать, только самых близких…

— Не беспокойтесь, Людмила Аркадьевна, — отвечал Павел, тщательно скрывая снисходительную улыбку. — Все будут сыты и довольны, а что касается денег — то пусть это вас не заботит, это я беру на себя.

— Да откуда же они у тебя, Павлуша?

— Найдутся…

В этом я нисколько не сомневалась. Деньги у моего будущего мужа водились всегда. И при этом он вовсе не был скрягой — с «денежными» людьми это бывает. Поэтому я понимала, почему Павел так настаивает на том, чтобы на свадьбе гулял непременно весь наш курс: он опять хотел быть первым! Первым из тех, кто сыграл настоящую свадьбу, в настоящем кафе, с настоящим церемониалом, с по-настоящему солидным числом приглашенных. До сих пор все расходы на студенческие свадьбы на нашем потоке укладывались в покупку двух тонюсеньких обручальных колец, двух ящиков водки и ведра винегрета…

— А твои родители, Павел? Они приедут? — вспомнила я за неделю до бракосочетания, в перерыве между надписыванием приглашений и очередной примеркой. Родители моего будущего мужа жили где-то под Иркутском, и Павел порой любил гордиться тем, что был коренным сибиряком. «Салаги, жизни не знаете!» — щелкал он по носу наших московских мальчиков.

— Нет, это вряд ли. У отца рыболовно-охотничий сезон начинается, он его ни на что не променяет, даже на свадьбу сына, — упрямый старик… А мама Москвы боится. Мы потом сами к ним приедем.

Забегая вперед, скажу, что родителей Павла я так ни разу и не увидела. Все последующие годы моему мужу было некогда.

* * *

Я уже сказала, что наша свадьба была шумной и веселой. Такой она и осталась в памяти всех, кто на ней побывал, — всех, за исключением меня. Никто так никогда и не узнал, какой камень лежал у меня на душе в этот «самый счастливый день в вашей жизни», — как сказала та толстая тетка в загсе, зачитывая положенный казенный текст.

Дело в том, что накануне вечером, когда я, в последний раз оглядев свое свадебное платье из настоящей сверкающей парчи и осторожно повесив его обратно на плечики, готовилась лечь спать, заранее зная, что не усну, — кто же спит в ночь перед свадьбой! — в дверь позвонили. Удивленная, я прислушалась: позвонили снова. Нет, не показалось.

«Кто бы это мог быть?»

Ночной звонок почти никогда не сулит ничего хорошего — эта истина была мне известна. С холодком в груди, шлепая босыми ногами, я прошла в прихожую.

— Кто?

Нет ответа.

— Кто там?

— Танька… открой…

Голос по ту сторону двери был какой-то странный, сдавленный, но знакомый. Проклиная саму себя за легкомыслие, я откинула цепочку.

За дверью стояла Лара.

Она была пьяна, сильно пьяна. Она даже не стояла на ногах и упала мне на руки сразу же, как только отпустила косяк, за который держалась. И пахло от нее отвратительно: дешевым портвейном и помойкой. И куртка была вся в грязи, и лицо из-за расплывшейся косметики было похоже на карнавальную маску.

— Ларка, ты что?! Тебе плохо, что ли, Лара?!

Она замотала всклокоченной головой, икнула и залилась пьяным смехом.

— Тише! — тряхнула я ее: родители спали в соседней комнате. — Зачем ты пришла?

— А так, — выдавила она из себя. — Тебя захотелось… ик!.. пови… повидать. Пустишь?

— Ну… Заходи, раз пришла. Только ненадолго.

— Ага. Я бук… вально на мин — ик! — на минутку. Выпить дашь?

— Чаю дам, — сказала я, встряхивая Лару, чтобы она стояла прямо и не заваливалась на бок. — Давай шагай на кухню, только умоляю, потише.

Придерживаясь руками за стены узкого коридорчика, Лара сумела донести себя до кухни самостоятельно.

— Скромно живешь, — сказала она, шлепаясь на табурет.

— Мне хватает. Слушай, давай без предисловий — говори сразу, зачем пришла? Извини, что поторапливаю, но у меня завтра такой день — должна же ты понимать!

— Уж кто-кто, а я-то понима-а-аю! — с трудом сфокусировав на мне взгляд, она погрозила мне пальцем. — Я понима-а-аю, подруга! Еще бы — ик! — еще бы мне не понимать! Ведь… это… как это? На твоем месте должна была быть я, во!

— Лара. — Жаркая волна стыда и вины перед Ларой неожиданно снова накрыла меня, хотя за прошедшие полгода я, казалось, сумела погасить в себе оба этих чувства. — Лара, я знаю, что выгляжу в твоих глазах отвратительно, ну, разлучницей, что ли… Но давай не будем сейчас разыгрывать друг перед другом сцену из бульварного романа. Мне тяжело об этом говорить, но… Когда у нас с Павлом все началось, он уже действительно тебя не любил.

— Этого ты знать не можешь, подруга.

— Знаю. Ведь он женится на мне. Завтра.

— Же-енится! — пьяно взвизгнула Лара. — Женится! А почему?

— Потому что любит, — твердо сказала я.

— А вот и нет! А вот и нет! А вот и нет! — трижды повторила она. — Любит он меня! Меня! А ты…

— А я? — спросила я насмешливо.

— А ты у него за очередной коммерческий проект идешь! Поняла? Только на этот раз не у него покупают, а он сам продается! За московскую прописку!

— Что?! — у меня перехватило дыхание.

— То! Что слышала! Ты же знаешь, что он прописан у черта на куличках, в Сибири где-то! Хотя здесь, в Москве, у Пашки и дел навалом, и знакомых нужных цельный мешок! Только московскую прописку сделать не так-то просто, вот, поди, никто и не взялся! А через месяц у него защита, диплом получит — и загремит в какую-нибудь Тьмутаракань на три года молодым специалистом! Ему это надо?

— Какая чушь…

— Да? А почему же он тогда со мной четыре года амуры крутил, а как дело к защите пошло — бросил? Потому что я тоже не москвичка, вот почему! Я ж из Тулы, все годы в общаге прожила! Он расчетливый, Пашка. Он зна-ает, что ему надо. Захотел классного секса — получил! — сказала она с пьяной откровенностью. — Ты бы знала, что мы с ним вытворяли на моей койке, когда соседки уходили — Кама сутра позавидовала бы! Наелся Пашка секса, захотел потом москвичку, на которой можно жениться — получил! Он ушлый… у нас с тобой.

Это «у нас с тобой» резануло меня больше, чем все остальное, сказанное Ларой. Я вдруг подумала…

— Скажи, — вцепилась я ей в руку, — скажи: все это время, пока мы с Павлом вместе, ты… Он… Он — приходил к тебе?!

— Ни разу, — сразу как-то сникла и увяла Лара. Пьяная бравада слетела с нее, она начала приходить в себя. — Ни разу не пришел. Хотя я так его ждала… Я его даже в подъезде караулила, чтоб ты знала.

— А он?

— А он — ничего… Иди, говорит, домой…

— Правильно! — у меня отлегло от сердца. — Совершенно правильно говорит. Иди ты в самом деле домой, Ларка. И проспись. Завтра сама ведь пожалеешь, что ко мне приходила.

Она понуро встала и поплелась назад в прихожую. Захлопнув за ней дверь, я вернулась на кухню. И с омерзением выкинула в мусорное ведро чашку с чаем, которую получасом раньше поставила перед Ларой, и к которой она даже не притронулась…

* * *

Даже сейчас, спустя двадцать два года, при воспоминании о том, с каким настроением я спускалась по лестнице, чтобы сесть в разнаряженную машину и поехать на собственную свадьбу, меня охватывает ледяная дрожь. Почему-то мне казалось тогда, что стоит мне только увидеть Павла, заглянуть ему в глаза — и я сразу пойму, действительно ли я представляю для него не больше, чем неизбежную необходимость на пути к покорению столицы. «Дурочка, но ведь до сих пор у тебя не было сомнений в том, что он тебя любит!» — уговаривала я себя. Но в горле стоял ком, и белоснежное платье с невесомой фатой, которыми до сих пор я не могла налюбоваться, вдруг стали казаться глупым мещанским нарядом, захотелось выскользнуть из него, бросить… Что стоит это платье, если он меня не любит?

— Ты прямо как на каторгу идешь, Танюша, — сказала мне мама, обнимая на пороге. — Ох, дочка, вспоминаю себя на твоем месте — я тоже тогда так волновалась, так волновалась! И ничего — тридцать лет прожили, не хуже людей, хотя всяко у нас хватало, конечно… Иди, Танечка. И будь счастлива!

Я спустилась вниз, к ожидавшему меня Павлу. Была поздняя весна. Как будто бы вдруг тоже решив принять участие в свадебном торжестве, май бросил мне под ноги нежную зелень травы, пышные шапки первых одуванчиков, полил наши головы солнечными лучами, осыпал прозрачными лепестками яблоньки, что росла неподалеку… Я стояла возле невозможно красивого, одетого в элегантную «тройку» кремового цвета Павла, — улыбаясь, он протягивал мне маленький, но изящный букет с длинными свисающими лентами — и смотрела на него, не отрываясь.

— Что с тобой? — улыбка слетела с его лица, он взял меня за руку. Как тогда, в Сокольниках…

— Скажи, — спросила я, чуть не плача, — скажи — ты меня и вправду любишь?

— Да ты что?! — Он даже побледнел от возмущения. — Да ты что, Танька? Что с тобой? Комплекс невесты, что ли?

— Нет, ты скажи мне. Пожалуйста!

Не обращая внимания на то, что безнадежно сминает этим свой шикарный костюм, Павел снова присел передо мной на корточки. Только теперь он смотрел на меня снизу вверх, как взрослый заглядывает в лицо заплаканному ребенку:

— Танька, Танюха, родная моя, — голос у него был такой проникновенный, что нельзя, невозможно было ему не поверить! — Клянусь тебе всем, что есть у меня дорогого, самим собой клянусь, Сокольниками, где мы с тобой поцеловались, вот этой яблоней, всем сегодняшним днем — я тебя люблю! Я с ума по тебе схожу, Танька! Честное слово! Клянусь! Выброси из головы все свои дурацкие мысли и, пожалуйста, пойдем скорее поженимся!

Я бросилась ему на шею, глотая слезы. Он бережно подхватил меня за спину, поднял, понес к машине.

— А вот ревешь ты совершенно напрасно, — сказал он снова улыбаясь, я слышала это по голосу. — Размажешь макияж — люди будут говорить, что тебя насильно замуж выдают… Хотя, честное слово, Танька, я бы от тебя и «насильно» не отказался!

* * *

Через месяц после свадьбы мои родители переехали жить на дачу в Жуковском, и маленькая, но уютная «сорокапятка» на «Речном вокзале» стала целиком в нашем распоряжении. Ларкины слова о том, что я иду у мужа «за коммерческий проект», все-таки не шли у меня из головы целый год. А через год я раз и навсегда перестала думать об этом: никакая актерская игра не смогла бы придать столько сияния его глазам, когда я сказала, что жду ребенка.

— А ты меня не обманываешь? — спросил он подозрительно. И тут же сам рассмеялся своему тону: — Не сердись, Танька! Это я от неожиданности.

— Ты рад?

Он подхватил меня и закружил по комнате:

— Я рад, я рад, я рад! Ты даже не представляешь себе, как я рад!

…В тот вечер мы пили шампанское, и Павел, держа меня за обе руки, смотрел блестящими от счастья глазами. Больше я ничего не помню об этом вечере. Я заметила, что это вообще общее свойство всех счастливых вечеров — о них не запоминаются никакие подробности, кроме того, что хочется немедленно уснуть или умереть, потому что лучше уже не будет…

Через девять месяцев я вернулась из роддома домой с близнецами — Анькой и Ванькой. На дворе стоял 1986 год, полки магазинов, и без того не блещущие разнообразием, стали и вовсе пустеть. Павел работал в каком-то заштатном НИИ, куда его направили по распределению, и параллельно проворачивал свои бесконечные сделки. После декрета я возвратилась на свою работу — в бухгалтерию вентиляторного завода. Так прошло несколько лет. Мы не бедствовали, но…

* * *

Сейчас, стоя в прихожей у зеркала, я не могу понять: когда это началось? Почему, по какой причине мы стали так отдаляться друг от друга?

«Заел быт» — сказать так было бы проще всего. Но в глубине души я чувствую, что это верно только наполовину. Хотя и «быт» я бы тоже не стала полностью сбрасывать со счетов. Принято считать, что на самом деле он «заедает» только очень ограниченных женщин. И дети — цветы жизни — должны приносить только радость, умиление, счастье и ничего больше.

И все это у нас было — и радость, и умиление, и счастье. Продолжая разглядывать свое отражение, я улыбнулась сквозь слезы милым сердцу воспоминаниям.

Вот трехлетняя Анька, обсыпанная мукой и крахмалом, озабоченно выпроваживает меня с кухни:

— Мама, не мешай мне!

— А что ты делаешь?

— Тебе помогаю…

Укладывая ее спать, я всегда предлагала взять в кровать игрушку:

— Иди и выбери, кто сегодня с тобой спать будет.

— Мама, — ни секунды не думая, отвечает мне Анютка.

— И кто еще?

— Папа.

Добрая, ласковая, любящая девочка! У сына сантиментов было поменьше — так полагается мужчине! Он обожал задавать вопросы.

— Что это за палочка на небе? — спрашивал он у Павла по дороге из детского сада.

— Это след от реактивного самолета, — отвечал Павел.

— Давай его поймаем?

— Мы не сможем. Самолет большой и летит очень высоко.

— Давай веревочкой!

— Ну веревочка должна быть о-очень длинной!

— Так пойдем купим!..

А другой раз, когда Аня бренчала на пианино (она была очень музыкальной девочкой), Ванька рассуждал, глядя на нее:

— Газ есть, сцепление есть, а где же тормоз?

Помню еще, как я смотрела телевизор, и дети играли тут же. Краем глаза Аня заметила, что в фильме по сюжету схватили женщину. Спрашивает:

— А тетю поймали?

— Да, — говорю, — поймали.

— А кто ее поймал?

— Плохие дяди.

— А что с ней сделают?

— Не знаю.

Невинным голоском встревает сынишка:

— Наверное, по стенке размажут?

Господи, как мы смеялись тогда, глядя на них, с какой любовью Павел переводил смеющиеся глаза с детей на меня и как обещающе сжимал мою ладонь!

Пусть их было немного — но они все-таки были. Другие, совсем другие дни!

А потом? Что было потом? Все произошло так постепенно…

* * *

…Скажите честно: когда вы последний раз держали в руках книгу-пособие по «правильному» воспитанию детей? Верно! Тогда, когда только еще готовились стать матерью. В то время в воображении вырисовываются лубочные картинки: тихий вечер, свет настольной лампы, голубоглазое чадо с огромным бантом (в матросском костюмчике), доверительно прижавшись к вашему плечу, рассказывает маме о своих детских секретах. Сказка на ночь, трогательное прощание, легкий поцелуй, и не забыть подоткнуть одеяло…

«Дети должны расти в атмосфере любви и взаимопонимания», — авторитетно учат нас многотомные лощеные «пособия по воспитанию». Не кричать, натопать, не ругать, общаться с ребенком не менее трех-четырех часов в день, уважать его мнения и ошибки, учитывать желания, обнимать-целовать и воспитывать только личным примером.

Но все эти идиллистические картинки моментально испарялись у меня из головы, когда я, заезженная начальством и растрепанная транспортом, открыв дверь своей квартиры, и:

— увидев груды неглаженого белья,

— горы немытой посуды,

— наступив в наложенную щенком посреди коридора кучу,

— обнаружив протекающий кран на кухне

— и дневник с двойкой — под диваном, я упиралась взглядом в собственное чадо, явившиеся домой на три часа позже условленного времени.

— Где ты был?! Почему до сих пор не сел за уроки?!! Откуда двойка?! Кто обещал смотреть за щенком — мне он не нужен, завтра же увезу к бабушке в деревню!! Откуда эта дырка на колене и во что превратились новые ботинки?! Скройся с глаз моих, божье наказание, неряха!

Яростно надраивая накопившуюся посуду («Уж тарелки-то за собой хотя бы могли вымыть!»), глотая злые слезы и пестуя накопившееся за день раздражение, в такие дни я «добрым тихим словом» вспоминала кабинетных психологов, пишущих о праве ребенка на собственные желания и ошибки. Наверняка им не приходилось ликвидировать последствия наводнения в ванной и объясняться с соседями из-за того, что ваш балбес решил поиграть в кораблики и устроил дома римейк картин Айвазовского.

— Ты соображаешь, что делаешь?!. Сколько раз тебе говорить!

Крик, плач, шум, рев, угрозы, наказания, наконец:

— Мамочка, я больше не буду!

И итог дня: мигрень, мокрое полотенце на голове, жалость к самой себе, бессонница и мысли на тему — бог мой, на что уходит моя жизнь?!

Но вот все успокоились (или затаились), в квартире послескандальная тишина, за стенкой — судорожные всхлипывания сына, подвывания дочки, муж нервно курит на кухне.

Эмоции выплеснуты. Пусть хоть таким образом, но я получила психологическую разрядку.

Статус-кво восстановлен — пускай не навсегда. Посуда вымыта, в квартире порядок, оба чада, проревевшись, засели за уроки.

Наступает ночь… Дети спят, и в окно, крадучись, заглядывает полная луна — сообщница влюбленных. Но в ушах еще звенят отголоски недавнего скандала, и огромная тяжесть лежит на душе. И, делая вид, что ничего не происходит, мы с Павлом ложимся в постель и синхронно поворачиваемся друг к другу спинами…

* * *

А может быть, все было совсем не так? Ведь и Павел очень изменился за эти годы.

Очень долго он не мог найти себя. Бросался из одного бизнеса в другой, где-то терял, на чем-то зарабатывал. Но всегда это были какие-то одноразовые проекты, нацеленные на сиюминутный заработок. В нашей малогабаритной квартирке появилась добротная мебель, красивая посуда, у моих детей было все самое лучшее, мы никогда не покупали одежду или продукты на дешевых рынках.

Но мужу всего этого было недостаточно.

Он всегда мечтал стать настоящим Бизнесменом, тем, о которых говорят, к мнению которого прислушиваются. Но долго не мог определить для себя, какую нишу освоить. Мебельным бизнесом, который в конце концов и принес Павлу все, о чем он мечтал, муж занялся тогда, когда Анька и Ванька пошли в пятый класс.

Дела Павла быстро пошли в гору. У него появился собственный офис на Полянке, небольшая, но мобильная армия подчиненных. Муж начал разъезжать по Москве на машине с собственным шофером, стал завсегдатаем светских мероприятий. У него появились странные привычки, например, он любил заказать в дорогом ресторане что-нибудь особенно экзотическое и такое же несъедобное — для того только, чтобы дать понять окружающим, что он может себе это позволить.

Но самое главное — он заставил меня уйти с работы.

Не могу сказать, что работа в бухгалтерии вентиляторного завода была для меня страшно интересной и увлекательной. Но все-таки это была работа.

— Понимаешь, от того, что я каждый день встаю пораньше, умываюсь, одеваюсь, крашусь, иду на работу, общаюсь с людьми — я чувствую себя человеком! — объясняла я ему, из последних сил сопротивляясь его намерению превратить меня в домашнюю хозяйку. — Ну зачем, зачем ты хочешь запереть меня дома?! Ведь дети уже большие, им не нужна нянька! Анька вон уже даже котлеты умеет жарить!

— При чем тут твои котлеты? — морщился Павел. — Пойми: от того, что моя жена служит в какой-то бухгалтерии, я теряю деловой авторитет! Что это за руководитель такой, который жену прокормить не в состоянии — вот о чем будут говорить!

— Да плевать, что будут говорить, Павел!

— Милая моя, наплевать на это нельзя. Ты мне вредишь, понимаешь?

Я не понимала этого, но подчинилась — я всегда ему подчинялась.

И вот уже десять лет я сижу дома. Поддерживаю чистоту, готовлю изысканные обеды, мою, стираю, глажу, выношу мусор, хожу по магазинам. Из интересной молодой женщины с удачно скроенным бытом я превратилась в простую домохозяйку, которой все чаще и чаще лень вылезать из домашнего халата.

Теперь мне сорок с лишним лет — в этом возрасте принято подводить итоги. И они очень неутешительные.

Это загубленная ради семьи карьера. Когда-то со мной постоянно здоровались в метро и на улице даже отдаленно знакомые люди. Теперь же меня никто не знает, кроме коллег и друзей Павла, для которых я — всего лишь неизбежное к нему приложение.

Я не просто одинока — я заброшена, потому что из-за своей вечной занятости муж частенько забывает даже святые для нас обоих даты, такие, как день свадьбы и даже дни рождения детей…

В этой вечной гонке за жизненными благами и мужниной карьерой оба мы совсем забыли, что такое секс. А в такие минуты, как сейчас, стоя у зеркала, я чувствую приближение возраста, вижу первые морщинки на лице, и понимаю, что я не вечна.

Дети… Они уже выросли. Сейчас их даже нет с нами — закончив школу, Анька и Ванька уехали учиться в Сорбонну. Они пишут, звонят, они в восторге от Франции, знакомые завистливо вздыхают — далеко не каждый может дать детям такое образование… Но как-то так получается, что в нашем обществе хорошо воспитанные дети не считаются чем-то таким, чем женщина может гордиться. Сама по себе я ничего не стою в глазах окружающих — ценятся только бизнес-вумен, сделавшие карьеру. О домашних хозяек можно только вытирать ноги…

Мы сто лет не были с мужем в отпуске, даже просто не гуляли вдвоем. Нам стало не о чем говорить, наш совместный лексикон ужался до бытовых слов и выражений, обозначающих короткие просьбы типа «Дай мне чистую рубашку» и предупреждений вроде «Сегодня я вернусь поздно, не жди».

Это была скучная, серая жизнь. Но все-таки она была. А теперь оказалось, что эти годы просто потеряны. Потому что у моего мужа, для которого я (пусть громко сказано, но ведь это правда!) пожертвовала собой, есть другая, интересная, насыщенная жизнь.

И в этой второй жизни Павла есть и любовь, и секс — есть все, что я потеряла.

Ради него.

* * *

Все это пронеслось у меня в голове за какие-то считанные минуты. Последний раз взглянув на себя в зеркало, я поплелась в ванную. Попутно подумала: надо постелить себе в гостиной. Конечно, я все равно не усну в эту ночь. Но лучше я буду не спать на узком диване под мерное тиканье настенных часов, чем вслушиваться в дыхание человека, который меня предал. Может быть, я ему даже неприятна?

— Если хочешь, я могу сам лечь в гостиной, — сказал Павел, когда, стараясь не смотреть на него, я доставала из комода комплект постельного белья.

— Я ничего от тебя не хочу.

— Таня… Я не хотел тебя обидеть. Но…

«Невозможно разорвать связь без того, чтобы какая-нибудь сторона не страдала. Это жестоко звучит, но это так», — молнией сверкнули в голове его слова, сказанные мне тогда, на спортивной площадке, двадцать два года назад.

— Если хочешь, давай поговорим…

— Я ничего, ничего от тебя не хочу!

Ночью мне пришлось несколько раз вставать и брести в ванную — я плакала, в бессилии сжимая углы подушки и кусая пододеяльник. «Никому, никому, никому не нужна», — эта мысль стучала у меня в висках, била в затылок, ударяла в грудь и исторгала все новые и новые потоки слез. К утру я отупела от этой боли. Как это страшно, когда ты никому не нужна! Господи, как же это страшно, если бы кто только знал!

* * *

Серый предрассветный туман плыл за окнами. Это было самое горькое утро в моей жизни. Кто бы мог подумать, что оно настанет?! Лежа без сна на своем диванчике, я слышала, как скрипнула кровать в спальне — Павел встал, прошел в ванную, там заплескалась вода.

Встать? Не встать?

Я все-таки поднялась, чувствуя себя так, как будто по мне проехал гигантский каток. Руки и ноги были налиты свинцовой тяжестью, мышцы болели, голова кружилась — у меня всегда кружилась голова, если обрушивались неожиданные события…

— Как ты себя чувствуешь?

Это он спросил на кухне. Спросил довольно равнодушно, хотя я и услышала некоторую виноватость. Я варила себе кофе. Себе и ему тоже — сначала вторую порцию засыпала в джезву чисто машинально, по привычке, а затем, поколебавшись всего секунду, поставила ее на огонь. Глупо, не выплескивать же…

— Как ты себя чувствуешь?

— Послушай… — Я заговорила с ним, не отворачиваясь от конфорки. Как будто следила за тем, чтобы кофе не убежал, но на самом деле так было просто легче. — Послушай, Павел, я не буду устраивать тебе скандала. На этот счет ты можешь быть совершенно спокоен. Я хочу знать только две вещи. Первая — кто она? И вторая — когда это началось?

— Зачем ты…

— Мне кажется, такую малость ты можешь для меня сделать — ответить на эти два вопроса! Так кто она?

— Если это для тебя так важно — в сущности, никто. То есть… Ну секретарша. У моего партнера, у Гудимова. То есть… Бывшая секретарша.

— Бывшая секретарша Гудимова, то есть теперешняя твоя содержанка?

— Называй как хочешь.

— Когда это у вас началось?

— Год назад… примерно.

— Она молода?

Павел помолчал.

— Да… Очень молода.

— Сколько ей?

— Недавно исполнилось восемнадцать.

— Что?! — Вот тут-то я и обернулась от конфорки! — Восемнадцать! Павел! Но ведь она же моложе нашей с тобой дочери!

— Какое это имеет значение? — холодно спросил муж.

— Ты же смешон, неужели не понимаешь!

— Давай прекратим этот разговор. — Он поднялся из-за стола и вышел из кухни. Скоро а прихожей хлопнула входная дверь.

Ушел…

* * *

Как бы мне ни хотелось сохранить достоинство, это было выше меня. Я не могла удержать себя от болезненного желания посмотреть на нее. Узнать, где живет и как зовется «бывшая секретарша Гудимова» было проще простого: с девочками, работающими в офисе партнера Павла, я была знакома. Один телефонный звонок — и кадровичка Катя бойко продиктовала мне адрес.

Анжелика Воронец — вот как ее звали!

— Только это… Татьяна Валерьевна… — сказала Катя, помявшись. — Лику вы по этому адресу вряд ли найдете… Она, правда, жила там с матерью, но давно. Теперь, девочки говорят, Лика ухажером обзавелась, квартиру он ей снимает, только подробностей никто не знает…

— Хорошо, Катенька, спасибо, — я положила трубку.

Пойти посмотреть на любовницу моего мужа… Даже более того — на женщину, которую он любит… Узнать, чем она лучше меня… Я не могла объяснить себе, зачем мне это нужно, но меня тянуло к ней, как магнитом!

«Сейчас утро… Она наверняка рано не встает, такие девушки спят долго… А Павел не мог поехать к ней — он на работе… И если я успею собраться быстро, то доеду по этому старому адресу самое большее за час! А там у матери спрошу, где искать эту Лику!..»

Рванув на себя дверцу шкафа, я схватила первое, что попалось под руку — какой-то свитер, старый, вытянутый — плевать! — натянула джинсы, покидала в сумку ключи, кошелек, наспех закрутила волосы на затылке, нахлобучивая шапку. Сдернула с вешалки дубленку и выскочила на площадку.

* * *

Холодный воздух обжег мне щеки. Направляясь к метро (никакие силы на свете не могли заставить меня учиться водить машину, к большому неудовольствию Павла), я уже жалела, что на смотрины к разлучнице собралась в такой спешке.

«Дура! Господи, какая же дура!!! Даже не накрасилась! Ну и встреча у нас получится: красотка восемнадцати лет и неухоженная сорокалетняя баба, у которой отняли мужика!!!»

Я так разозлилась на саму себя — хотя, видит Бог, эмоций в этот день мне хватало и без этого — что перестала замечать все вокруг. Намереваясь перейти Кутузовский проспект, сошла с тротуара, совершенно не глядя по сторонам и уж тем более на светофор!

Зловещий визг тормозов резанул по нервам — по счастью, человек за рулем успел нажать на тормоз. Я метнулась назад — но сзади тоже косяком шли машины. И впереди злобно сигналила такая же колонна!

Не зная, что делать и как вырваться из этого автомобильного капкана, я стояла посреди дороги и была удобной мишенью для ругательств, которые сыпались на меня со всех сторон.

— Дура!

— Разуй глаза!

— Психопатка клиническая!

— Выйти бы щас, да носом тебя в сугроб, идиотка!

«А не броситься ли мне под колеса?» — подумалось безнадежно. В сущности, что мне терять?!

— Садитесь. Быстро, — приказал мне водитель того самого спортивного автомобиля, под который я чуть не угодила. — Садитесь, ну! Слышите, сигналят? Садитесь, или нас сейчас снесут! Или того хуже, гаишник явится!

Дверь распахнулась. Очнувшись от своего столбняка, я нырнула в салон, спасаясь от ругательств, которые продолжали сыпаться мне в спину.

— Поехали, — сказал незнакомец, трогаясь с места. — Ну и наделали вы переполоху, девушка. В следующий раз по сторонам все-таки смотрите, иначе погубите свою молодую жизнь, как говорится, ни за грош.

«Девушка»! Я поспешно сдернула большую меховую шапку, скрывающую лицо, чтобы развеять его иллюзии относительно моего возраста. И испытывала при этом мстительное наслаждение, граничащее с самоистязанием: да, вот она какая — женщина сорока лет, с упущенным прошлым и совершенно без будущего, брошенная неинтересная баба, от которой ушел муж!

Волосы упали мне на лицо, я отбросила их — и уставилась на свое отражение в зеркальце заднего вида. Оно, это отражение, было даже хуже, чем я ожидала. Бледное до прозрачности лицо с черными лужицами под лихорадочно блестящими глазами, искусанные губы, спутанные пряди волос, которые упрямо спускаются на лоб…

— Просто Баба-Яга, — пробормотала я вслух.

— Это вы про кого? — осведомился мой спаситель, не отрывая глаз от дороги.

— Про кого — про себя! — ответила я не слишком дружелюбно.

— Считаете, что вы настолько же сексуальны, как она?

— Кто?

— Баба-Яга!

Вот только еще чужой грубости мне сегодня не хватало!

— Остановите машину!

— И не подумаю. Вы обиделись?

— Знаете что, не делайте вид, что обзывая женщину Бабой-Ягой, вы не хотели ее обидеть!

— Во-первых, я вас не обзывал — вы сами себя так назвали, — спокойно ответил тот. — А во-вторых, изучайте русский фольклор вместе с учебником по психологии. Можно получить изумительный результат! Баба-Яга была и в самом деле удивительно привлекательной женщиной.

Теперь я взглянула на него повнимательнее. Мужчине было лет сорок пять, а может быть, и меньше: возраста ему могли добавить совершенно седые волосы, благородной синевой поблескивающие на утреннем солнце, пробивающееся сквозь окна автомобиля. Я видела его только в профиль, но профиль этот был особого, запоминающегося рисунка — такие лица принято называть «греческими», имея в виду, что у его обладателя ровная переносица и крупный, прямой нос. Вообще, насколько я успела заметить, у этого человека вообще все черты лица были крупными — но приятными. Он покосился на меня, продолжая смотреть на дорогу, и улыбнулся.

— Сказки о Бабе-Яге я в последний раз читала лет пятнадцать назад, когда дети были маленькими, — медленно сказала я, все еще не веря, что надо мной не издеваются. — И, конечно, многого не помню. Но никто не убедит меня, что распущенные волосы, согнутая фигура, отсутствие передних зубов и здоровенные клыки, отвисшие губы и горбатый нос — такой эту вашу «красотку» изображают в книжках! — могут считаться эталоном женской красоты.

И одновременно я подумала: «Боже, какую чушь несем мы оба! Разве об этом я должна сейчас думать?!»

— Содержание определяет форму, — невозмутимо сказал человек за рулем. — Все, что вы сейчас перечислили — волосы, клыки, нос, — это признаки высокой сексуальности, то есть как раз женской красоты.

— Чушь какая!

— Ничего подобного! Пояснить?

— Ну поясните…

— Извольте. Распущенные волосы усиливают желание, а значит, повышают чувственность женщины. Это одна из причин, почему на Востоке замужние женщины всегда покрывают голову. Для ортодоксальных евреек после замужества вообще недопустимо показывать волосы, поэтому они постоянно носят шляпку или парик. И у нас, на Руси, «распущенное» поведение ассоциируется с распущенными волосами, а женщинам можно входить в церковь, только повязав платок.

Все эти невероятные вещи он говорил совершенно серьезно, ровным, спокойным тоном, все так же глядя вперед и положив на руль руки в кожаных перчатках. И все же… какая-то еле уловимая усмешка, нет! — скорее не усмешка, а улыбка, пряталась в уголке того глаза, который я видела.

— Пойдем дальше, — продолжил он. — С древних времен считалось, что признак особенной сексуальности человека — большой нос и выступающие вперед резцы. Между прочим, еще не так давно дети, родившиеся с большими «клыками» в ряде южно-африканских племен по велению вождей умерщвлялись в тот же день. Может быть, таким образом вожди племени интуитивно пытались воспрепятствовать вырождению рода. Ведь повышенная сексуальность в конечном счете приводит к дегенерации. Но вернемся к Бабе-Яге. Итак, форма зубов связана с сексуальными желаниями. Выходит, отсутствие у этой милой старушки передних зубов говорит о том, что она изо всех сил блокирует эти свои желания! Спина слабеет, позвоночник изгибается — все по той же причине. Кстати, почему Баба-Яга летала?

— Н-ну… Потому что у нее было летающее помело? — спросила я неуверенно.

— Отнюдь! Потому что она была до такой степени чувственной женщиной, что ее огромные нереализованные желания — желания любви! — влияли на все, что ее окружало! Даже на такую строго научную плоскость, как гравитация. И то, что Яга искала любви и не находила, стало причиной различных чудес. Ведь чудеса, или неожиданные поступки, которые творят люди, — чаще всего следствие любви, которая вышла из-под контроля! И тогда ангел становится бесом, нежное, любящее существо — жестоким палачом, который губит нашу душу. А лицо женщины из прекрасного становится отталкивающим и некрасивым…

На короткое время он обернулся ко мне — я увидела темные внимательные глаза, в которых все же скрывалась еле заметная смешинка. Теперь, когда передо мной было его лицо целиком, я могла сделать вывод, что несчастья любви, которые уродуют людей, этому человеку не грозят. Он был очень, просто до неприличия красив. Той особой красотой, которую называют «породистой». Густая грива седых волос в сочетании с темными глазами и крупным прямым носом делали его похожим на какой-то портрет из Русского музея — вот только я забыла, на какой.

А тем временем, еще раз улыбнувшись мне, он отвернулся. Снова стал смотреть на дорогу.

— Откуда вы все это знаете? — спросила я, помолчав. — Вы философ-любитель? Сказочник?

— Вовсе нет, — засмеялся он. — Просто изучать все, что связано с Бабой-Ягой — это в некотором роде моя профессия… Говорите — куда ехать? У меня примерно час свободного времени, и я смогу вас подвезти.

Я назвала адрес.

* * *

К счастью, мы сумели избежать пробок. Миновали Бауманскую, проехали два перекрестка и въехали в узенькую улочку, своего рода аппендикс Госпитального переулка. Здесь притертые со всех сторон новостройками и сверкающими от полировки офисными зданиями стояли неизвестно как сохранившиеся трехэтажные домишки, обреченно ожидающие сноса. Возле одного из них мы и остановились.

— Вас подождать? — любезно предложил мой спаситель. Сделал он это, конечно, из чистой вежливости.

— Спасибо, не нужно.

Подъездная дверь качалась на петлях и имела такой замшелый вид, что казалось, ткни ее — и она рассыплется в труху. Лестница была облита чем-то мерзким и липучим. Нужная мне 22 квартира оказалась на верхнем этаже.

Было странно думать, что Павел, очень брезгливый от природы, мог полюбить («Он полюбил!» — кольнуло в сердце) кого-то, кто вышел из этих стен. У меня нет предубеждения против бедности; в своей жизни мне хоть и не часто, но доводилось встречать людей, которые при малом достатке сохраняли удивительное достоинство. Но жильцы этого дома себя просто не уважали. Об этом можно было судить и по вони в подъезде, и по исписанным стенам, и по грязным, обшарпанным дверям квартир.

«Что я тут делаю?! — простонала я про себя, остановившись возле 22 квартиры и добрых десять минут не решаясь поднять руку и позвонить. — Зачем я пришла? Что я скажу, даже если найду эту… Лику? Не отнимайте у меня мужа? Сжальтесь надо мной? Пощадите мою семью? Нет, ни за что, никогда!»

И все же я позвонила.

Мне долго никто не открывал. Я даже хотела уйти — но тут по ту сторону двери послышались мерные шаркающие шаги. Затем хозяин или хозяйка долго возились с замком, который заедал: дверь дергалась, тряслась, сквозь нее доносились приглушенные ругательства. Наконец ее открыли.

Странно — но я до сих пор не приготовила никакого первого вопроса. А впрочем, если бы я даже и приготовила эту фразу, то она все равно застряла бы у меня в горле в ту же минуту, как я вгляделась в женщину, которая открыла дверь.

На ней был странный наряд: порванные в нескольких местах чулки в сеточку, на которые спускался не то халат, не то ситцевый летний сарафан, что, принимая во внимание стоящий на дворе январь, было совсем не по сезону. Но я смотрела не на одежду. Я не могла отвести глаз с этого испитого лица с лиловыми мешками под глазами — знакомыми глазами! — со спутанных волос — когда-то золотые с солнечной рыжиной, сейчас они походили на моток ржавой проволоки.

Передо мной стояла… Лара…

Да, та самая Лара Ольховская, первая красавица нашего курса, чьей первой любовью был мой муж и к которой он сам когда-то испытывал некое нежное чувство!

— Лара! — потрясенно прошептала я, цепляясь за косяк. — Лара, это ты?!

Она посмотрела на меня вяло, но не без интереса. Пожевала губами.

— Не узнаешь? Неужели не узнаешь?! Лара!

— Лара… — протянула моя бывшая однокурсница. Голос у нее был хриплый, прокуренный. Или испитый? Скорее всего и то и другое. — Лара! Да, когда-то меня так звали. Когда-то… Давно… В другой жизни…

— Лара! Посмотри на меня!

— Ну? — спросила она, осмотрев меня с головы до ног.

— Ну Лара, это же я, Таня! Танька Вольская, то есть Изотова! Ну вспоминай же, Лара! Мы же с тобой один институт заканчивали!

— Таня? — сказала она, нахмурившись. И вдруг; — Таня! Вольская! Танька!

— Узнала… — облегченно вздохнула я, переступая через порог.

— Танька! Танюха! — повторяла Лара. — Вот так встреча — ее надо отметить! Как ты, откуда ты? Погоди, я сейчас… Я сейчас что-нибудь на стол…

Я прошла вслед за ней в до предела захламленную квартиру. В этом жилище было минимум мебели, но максимум грязи. Сквозняк, ворвавшийся вслед за нами с лестничной площадки, принялся радостно гонять по углам клочья пыли, сбивая их в огромные шары, из которых при желании можно было смастерить снеговика. Дырявый диван с подложенными вместо ножек кирпичами, табурет, расколотое сиденье которого было обмотано синей изолентой, перекосившийся сервант с пустыми полками, голая лампочка под потолком… Это все, что составляло обстановку Лариной квартиры.

Впрочем, она не стала усаживать меня на диван. Мы прошли в кухню. Там стоял маленький, ниже меня ростом, холодильник с облупившейся на боках краской, стол с неубранными пустыми бутылками и два табурета — братья тому, что я видела в комнате. На один из этих табуретов я и присела. Лара, суетясь, наводила на столе относительный порядок. Я с болью заметила, что руки у нее дрожат. Как у настоящей алкоголички…

— Ну и дела! — сказала она, шлепаясь рядом со мной на второй табурет. — Главно дело, нашла меня. Танька-Танька… Это сколько же мы не виделись-то?

— Двадцать лет… и даже больше…

— Ну ни хряк себе! — воскликнула Лара, обхватив руками свою всклокоченную голову. — Но, главно дело, ты придумала — меня найти! Двадцать лет не виделись — и на тебе — встречай, подружка! И не предупреди-ила! — погрозила она мне пальцем. — А не предупредила — пеняй на себя. Сама за бутылкой и побежишь.

— Да мы случайно встретились, Лара. Я даже не знала, что ты в Москве.

— Знаешь что, подруга? Ты давай не отлынивай! Магазин — вон он, через дорогу и направо. Дуй давай. Посидим, поговорим, молодость нашу золотую повспоминаем… Плохо мне щас, Танюха, — неожиданно призналась она, хватаясь руками за горло. — Похмелюга душит — не способна я к разговору. Сто грамм, и буду человек. Так что ты давай. А я пока закусон…

На нее действительно было жалко смотреть — оборванная, неумытая, непричесанная, опустившаяся старуха — да, старуха, хотя лет Ларе было столько же, сколько мне. И, право же, я не испытывала никакого желания составлять ей компанию. Но она так жалобно, просительно посмотрела на меня, снова пожевав синюшными губами, так неловко провела по голове трясущейся рукой — и в этом жесте я уловила какие-то крупинки прежней Лары, высокой, стройной красотки с локонами до плеч, которые она то и дело поправляла вот таким же точно жестом… На минуту — на одну только минуту — собственное горе вылетело меня из головы.

— Ладно, Лара, я быстро. Жди меня.

В магазине «через дорогу и направо» я, поколебавшись, купила пузатую бутылку коньяка «Арарат», коробку зефира в шоколаде, сыру и какой-то колбасы. Подумав, добавила к этим покупкам пачку гремящих пельменей — что-то не похоже было, чтобы Ларка баловала себя какими-нибудь разносолами. Скорее всего она много дней не ела по-человечески.

— Ты человек, Танька! — захлебнулась от восторга однокашница, щелкнув грязным ногтем по пузатому боку коньячной бутылки. И загремела полками стенного шкафа в поисках рюмок: пить такой дорогой коньяк из стаканов ода сочла святотатством.

«Закусон», который обещала приготовить Лара в мое отсутствие, состоял из зачерствелого батона и наполовину опустошенной баночки шпротов.

— Ну за встречу, что ли? Девишник у нас сегодня с тобой. Тебе сколько лить-то? До краев?

Я посмотрела на часы — еще нет и одиннадцати. Начинать «девишник» в такое время в интеллигентных кругах считается дурным тоном. Но меня вдруг охватило сильное, вернее будет даже сказать, пронзительное желание напиться. Просто вот так взять и оглушить себя алкоголем, хоть на время притупив не утихающую в груди боль. Конечно, я пришла сюда не за этим, но…

— Наливай. До краев, — сказала я, закусив губу, чтобы не расплакаться.

* * *

Через час мы сидели на грязном кухонном полу, обнявшись, поставив бутылку посередине, и лили пьяные, облегчающие душу и сердце слезы. Вряд ли мы слушали друг друга — каждая из нас выкрикивала фразы из своего внутреннего монолога, как будто выдергивала из груди мучившие душу стрелы и втыкала их в собеседника:

— Решила я тогда: выйду за первого встречного, назло! Ему назло! Мужу твоему. Пашке! Ты ведь у меня его отняла тогда, Танька, а я — любила! Я, Танька, больше жизни его любила, я дышать не могла, не ела ничего, утопиться хотела — вот как я любила его, эх-х ты-ыы, Танюха…

— Ларка, он бросил меня, бросил! Ради какой-то профурсетки! И не говори мне, что она, может быть, какая-то особенная баба! Восемнадцать лет — ну на что там смотреть сорокалетнему мужику? Не на мозги же, верно? На титьки, на ножки, на грудки… В лобик, говорит, я тебя целую… Я сама слышала! «И в глазки. И в шейку. И в грудки, в каждую по очереди. И ниже…» — повторила я слова, которые со вчерашнего вечера жгли мой мозг. — Ох, и как только я не убила его, сама не знаю!

Мы снова стукались рюмками, снова пили, снова обнимались и плакали. Ларка упирала в меня палец и почти вопила:

— Я после свадьбы вашей — как только я перенесла ее, не знаю! — до такой степени сдурела, что как в кино бывает или в романах, поклялась: пойду за первого встречного, лишь бы москвич был! Лишь бы здесь, в Москве, остаться, чтобы Пашка видел: он не взял, так другой попался, лучше, перспективней! Как будто Пашке к тому времени не все равно было, как будто ему интересно было, кто меня подберет… Он, поди, меня и забыл-то сразу! Не любил, наверное, никогда не любил. А тебя он любил, Танюха, я видела — совсем голову потерял, и пришла я к тебе тогда, перед свадьбой, от отчаяния, наврала тебе с три короба — может быть, за тот самый приход бог меня до сих-то пор и наказывает…

— Ларка, самое обидное знаешь что? Знаешь что?! Знаешь?! — ревела я. — Даже не то, что он связался с этой малолеткой! А самое обидное, Ларка, что у него по-прежнему есть все: и любовь, и секс, и любимая работа, и деньги, и… и… и вообще все, а у меня — у меня не осталось ничего! Мне сорок с лишним лет, я старая, у меня нет никого, чтобы не чувствовать себя такой одинокой, понимаешь ты или нет? Никого! Из-за него я отказалась от карьеры, потеряла профессию, меня даже продавцом в магазин не возьмут, потому что им нужны молодые! Ты посмотри объявления: везде требования — от двадцати до тридцати пяти лет! Что мне делать, Ларка, что?! Получать от него каждый месяц алименты и в потолок смотреть целыми днями? Это так унизительно, так паршиво, что я… умереть готова!

— Выпьем!

Коньяк у нас давно закончился. Теперь мы прихлебывали какую-то мутную жидкость с плавающими по верху тошнотворными хлопьями, которую Лара черпала ковшом из огромного бидона — он стоял в углу кухни, прикрытый газетой. Ларка называла это пойло «бражкой» и, заливая пол вонючей жижей, которая выплескивалась через край ковша, предупреждала, что бражка «не настоялась еще».

— О-ох, лучше бы ты не приходила, Танюха! Как всколыхнула ты во мне все, болит теперь, вот тут болит! — Она стукнула себя по замызганному на груди халату. — Ты посмотри на меня, нет, ты посмотри — видишь, на кого я похожа, видишь? Да разве я знала, что превращусь в такую… в такое… А ведь я другая была. Я, Танюха, очень красивая была…

— Я помню.

— Что смотришь? Думаешь, опустилась я? Ну опустилась. Это я, Танюха, и без тебя знаю. Иногда так тошно становится — так бы и разбила себе голову вон хоть о тот угол или с балкона бы сигануть… Сколько раз хотела! Но смелости мне не хватает. Оттого и пью, чтобы не думать, и, между прочим, все зеркала как-то раз поразбивала. Вот так вот сидела-сидела, а потом взяла молоток и пошла шарахать — только осколки сыпались! Не могу смотреть!

И она припала к краю ковша, стала жадно пить, икая и всхлипывая. Из ковша лилось, и халат на груди стал совсем мокрый.

— Ларка, а почему ты так… — Я была пьяна, очень пьяна, но все равно пыталась выражаться по возможности корректно, — почему ты так изменилась-то, Лара?

Она швырнула пустой ковш на стол, откуда он, громыхая, свалился на табурет, а затем на пол.

— А шут его знает, Танька! Я ведь замуж тоже не за алкаша вышла! Нормальный человек, то есть думала я тогда, что нормальный. Простой мужик, на «Красном треугольнике» токарил. Молчун ужасный, мы даже когда женихались и гулять шли — так знаешь, вот час гуляем, два гуляем, три, а он молчит и молчит… Ну спросит там: «Хочешь соку или мороженого?» — и все… Мне даже это… интересно стало… думаю — ну надо же какой серьезный… какой, думаю, загадочный. Все в себе держит. А потом… когда поженились мы… и привел он меня вот в эту квартиру… в гадюшник этот… Тогда-то, Танька, оказалось, что потому он молчит, что сказать-то ему нечего!

Лара нагнулась, пошарила под столом в поисках ковша, потеряла равновесие и чуть не упала, в последний момент ухватившись за столешницу. Она была сильно пьяна, но излагала свои мысли удивительно связно. Будь я сама более трезвой, меня бы это удивило.

— Никакой он, Танька, оказался не серьезный и не загадочный, а самый обыкновенный бирюк! Тупой бирюк, у которого ни мыслей нет, ни желаний, только спать да жрать… Потому и говорить ему не о чем было… И к тому же собственник! Знаешь, какая у него была любимая поговорка? «Кому воду носить? — Бабе. — Кому биту быть? — Бабе. — А за что? — За то, что баба». Скажет — и ржет, а в глазах такая злоба стоит… А больше я от него ничего и не слышала, только «подай» да «принеси»! Мы и не ходили никуда, все время дома, он после работы хлоп на диван и спит, а я смотрю на него и думаю, мамочки, думаю, да что ж это я наделала… Но это сначала. А потом он бить меня начал, бить! За все подряд. Юбку короткую надела — получай! С работы на пятнадцать минут позже пришла — получай! На соседа посмотрела, когда он за луковицей какой-нибудь зашел, — получай, получай, получай!!!

Обхватив голову руками, сидя рядом со мной на полу, она начала раскачиваться из стороны в сторону. Я потянулась к ней, чтобы сказать — сама не знаю что, в общем, что-то утешительное, но Лара вырвалась от меня — слезы текли у нее ручьями, — посмотрела расширенными глазами, в которые будто вернулся ужас тех дней:

— Танька, Танька, сколько я мучилась, сколько слез пролила, это же не высказать! Дальше — больше, с каждым годом все хуже! Ему постоянно что-то мерещилось, это был такой ужас! Он, наверное, сумасшедший был, Танька… Как покажется ему что-нибудь, так сразу — в морду! И потом меня на замок! Иногда даже за ногу к кровати привязывал, веревкой, как собачку! А когда узнал, что беременна я, так вообще перестал из дому выпускать, даже за хлебом… Я все девять месяцев дома просидела, вот на этой кухне, часами в окно смотрела! Больше всего боялась, что он и рожать дома заставит, но, слава богу, слава богу, повезло мне — когда схватки начались, его дома не было, я окно открыла и начала кричать, люди там шли, они и «скорую» вызвали, и дверь взломали…

Плач ее стал похож уже на скулеж. Продолжая сидеть на полу, Лара вытирала лицо обеими руками и раскачивалась, раскачивалась…

— Так у тебя ребенок? Ларка, это же хорошо! У меня — двое. Близнецы. А у тебя кто?

— Девка, — махнула рукой Лара. — Да такая дурная… Она и малая-то была — оторви да брось, в папочку, наверное, пошла, — в школу из-под палки, кое-как аттестат получила… За одно Богу спасибо — от папочки ей так не доставалось, как мне. Лике только-только два годика исполнилось, когда освободил он меня, муж-то. Шел с работы по весне, я еще, помню, в окно его увидела, подумала — будь ты проклят, гад! — а он подошел к подъезду — и сосулька с крыши сорвалась… Здоровая такая, глыба прямо… На моих глазах это было… Сразу — насмерть. Двое суток, до самых похорон, он вон в той комнате пролежал, а я, веришь, Танька, чуть с ума не сошла! Никак поверить не могла своему счастью!

— Одна дочку растила?

— Растила — до пятнадцати лет… А потом ей мои заботы не нужны стали… и я сама тоже не нужна… так она мне и заявила — не нужна ты мне, мол, мамуля. Жить мешаешь, личную жизнь не даешь устроить… Скорей бы, говорит, умерла ты и меня освободила, пьяница! Это мне, матери!

Мне стало неловко, и я попыталась успокоить Лару первой попавшей на ум банальностью:

— Да не обращая внимания, Ларка… Дети — они жестокие, но у них слова вот такие не от сердца идут, это просто так…

— Нет, — помотала она головой. Волосы взметнулись, вновь легли на плечи, и она стала окончательно похожа на ведьму или Бабу-Ягу, о которой говорил тот незнакомец в спортивном автомобиле. — Мое сокровище не такое, у нее все от сердца, от души. Скажет — и как пощечину отвесит. Сколько я таких пощечин наполучала от родной дочери, и не сосчитаешь! «Чтобы ты, говорит, пьяница, подохла…» А я ведь в то время, Танька, и не пила почти… ну так только, вечером, рюмочку-другую… чтобы забыться…

Я не стала ей говорить, что «рюмочка-другая» по вечерам с целью забыться — это и есть начало алкоголизма. К тому же в настоящее время я тоже пила, чтобы забыться. Сейчас, с тяжелой хмельной головой слушая Лару, я тупо, но соображала, что мои горести все же мало могут сравниться с теми, что выпали на ее долю. И было еще что-то в ее словах… какое-то слово… я никак не могла его вспомнить… но оно сидело в мозгу, как заноза.

— В конце концов, представляешь, Танька, она прямо сюда парней стала водить и ночевать оставлять! — с тоской продолжала Лара. — Прямо при мне, как будто я пустое место! И парней этих было — вагон и маленькая тележка. Дочка красивая выросла, на меня очень похожа, на такую, какой я в молодости была. Только наглая она, ох-х Танька, какая страшная нахалка. Один раз я было подумала, что она за ум взялась — пошла на компьютерные курсы, на работу устроилась… только ненадолго это было. Пришла как-то раз, вещи собрала и ушла, и в мою сторону не посмотрела даже. Год назад это было, и с тех пор я ее не видела даже…

Заноза, сидящая в моем одурманенном мозгу, начала медленно поворачиваться. Физически ощущая это вращение, я с ужасом смотрела на Лару. Она еще продолжала что-то говорить, дергая себя за волосы и кривя рот на сторону, но монотонный этот голос на время перестал для меня существовать — я как будто оглохла. Руки мои внезапно стали холодными и противно липкими.

— Как… Как, ты сказала, зовут твою… зовут… твою… дочь?! Как ее зовут?!

Наверное, я спросила это каким-то особенно громким, пронзительным, а может быть, просто страшным голосом: Лара споткнулась на полуслове и уставилась на меня, часто моргая.

— Как зовут твою дочь?

— Анжелика…

— Как?!

— Ну Лика…

— Анжелика Воронец?!

— Да… Фамилия по отцу — Воронец… А ты откуда знаешь?

Я была так потрясена, что даже протрезвела. Вскочила на ноги, с ужасом глядя на Лару. Какая же я дура! Как я могла не догадаться об этом сразу! Ведь я же шла сюда, именно сюда, именно по этому адресу, именно в поисках Анжелики Воронец — любовницы моего мужа! Увидела Лару, и все забыла! Поразилась тому, как выглядит бывшая первая красавица нашего курса, обрадовалась возможности высказаться! Что же получается — я сижу и выпиваю с матерью его пассии?!

— Лара… — прошептала я потрясенно. — Да ты знаешь что?! К кому твоя дочь ушла — знаешь? К Павлу! К Павлу она ушла! К моему мужу!

— Да ты что… — прошептала она одними губами. С минуту эта новость доходила до Лариного рассудка, а потом она как будто окаменела.

Я тоже стояла около нее, опустив руки. Время как будто остановилась для меня. А затем в сознании, как муха в липкой паутине, стала биться отчаянная мысль: «Значит, он все-таки любил ее… ее, Лару… все-таки любил… Иначе не бросился бы в омут с головой в новое чувство. В чувство к девушке, которая была так похожа на нее, тогдашнюю!»

— Танька! — вдруг пронзительно крикнула Лара. — А что мне-то делать, а, Танька?!

— Не знаю… — Я отвернулась от нее и, не прощаясь, пошла в прихожую. Это было жестоко, но сейчас я не могла думать ни о чем, кроме того, чтобы выйти из этого дома, который меня душил. Я шла и задыхалась. Пот лился по спине градом. Стены, пол, потолок — все качалось и вызывало страшную тошноту. Ноги подкашивались. Было невыносимо плохо.

Я успела рвануть на себя какую-то дверь и склониться над треснутым, в ржавых пятнах унитазом — меня выворачивало наизнанку. Казалось, чья-то мерзкая холодная рука забралась в меня и шарит по моим внутренностям. Меня рвало и рвало, я поднималась, пила холодную воду из-под крана, и снова кидалась к унитазу. «Вот сейчас и умереть», — взмолилась я. Но я не умирала. Мне было плохо, очень плохо, но я жила.

Зачем? Для кого? Кому было интересно, что я жила?

* * *

Следующие несколько дней я жила так, как будто пыталась проглотить невкусную еду, заталкивая ее в себя насильно. Встать, умыться, сварить кофе — все это стоило мне громадных усилий. Каждое утро приходилось в буквальном смысле слова стаскивать себя с дивана за шкирку — а все ради того, чтобы муж (бывший муж! бывший!) не видел меня в единственной позе, которую мне хотелось принять: свернувшейся калачиком на диване в гостиной, отвернувшись к стене и накрывшись пледом с головой.

— Почему ты не уходишь? — спросила я как-то утром.

Павел, который взял себе за правило ежедневно в двадцать ноль-ноль возвращаться в наш с ним дом (бывший наш! бывший!), чего не было уже несколько лет кряду, посмотрел на меня так, как смотрят на жалкого котенка с перебитой лапкой:

— Ты хочешь, чтобы я ушел? Я думал, что лучше будет, если сначала… ну, то есть… короче говоря, я решил не рубить с размаху, а приучать… прости, дурацкое слово! — в общем, что тебе будет легче, если мы постепенно…

— Понятно. Рубишь хвост собаке по частям, да?!

Это было сказано мной даже резче, чем я хотела. Но и слава богу: жалостливое выражение мгновенно слетело с мужниного лица. Оно опять стало непроницаемым. Павел пожал плечами:

— Если ты хочешь, я уйду. Это все — он повел головой, что должно было обозначать квартиру и обстановку, — это все твое, разумеется.

— «Это все» меня как раз волнует меньше всего! Господи, да я бы сама от тебя ушла, если бы было куда!

Он снова пожал плечами — как я ненавидела этот его жест! — и, глядя в сторону, поднес к губам чашку с кофе.

А потом ушел. Насовсем.

* * *

Ценность каждого человека очевидна и несомненна, но не каждый человек это про себя знает и умеет предъявить даже самому себе.

Кажется, пришло время этому учиться.

В глубине души ты понимаешь: это все — уходящее и приходящее, это все — надо просто ПЕРЕЖИТЬ. Вопрос в том, как это пережить быстрее.

«Постарайся отключиться. Воспринимай все так, словно это происходит не с тобой, а кем-то другим. Как будто смотришь неинтересное кино про свою жизнь. Вынуждай себя быть не человеком с чувствами и эмоциями, а машиной, которую запрограммировали на определенную последовательность действий: встала, пошла, сделала, пришла, позвонила и так далее. Не говорить себе: „Ах, опять надо сделать то-то и то-то“, а приказывать: „Встань, вымой за собой тарелку и вытри стол. Пойди и позвони детям, разговаривай с ними так, как будто ничего не случилось. Подойди и задерни шторы“.»

Это — гомеопатическое средство. Подобно тому, как отравление лечится малыми дозами яда, так и тоску надо лечить еще большей рутиной.

Не посещай места, где вы были с «ним» вдвоем. Не бери трубку, если звонит кто-то из общих друзей (бывших общих! бывших!) — из лучших побуждений они станут тебя утешать, и боль вернется, стократ усиленная чужим сочувствием… Открой альбом со своими, только своими, очень давними фотографиями. Посмотри — вот здесь ты счастливо улыбаешься и здесь. А с этой компанией ты провела не один веселый вечер. Кстати, скоро у кого-то из них день рождения, надо поздравить…

Какая старая карточка! Тебе здесь всего восемнадцать («той», другой, тоже всего восемнадцать, но не думать, не думать об этом!). Посмотри какая фигура. Разве она так уж сильно изменилась? Конечно, кожа, конечно, шея и грудь, — все немного увяло, потеряло упругость, утратило перламутровое свечение юности, но формы, формы-то остались почти такими же! А теперь посмотри на себя в зеркало, да-да, в то самое большое, в полный рост зеркало. Посмотри на свое лицо, на это «зеркало души». Всего пять месяцев, как ты живешь одна, а как ты постарела!

Займись собой. Непременно займись собой. Завтра. Нет, сегодня. Сейчас. Посмотри — вон газета, вынутая тобой из почтового ящика и, как всегда, брошенная в кресло. Разверни ее.

«Хотите быть красивыми? Будьте с нами!»

С шершавой страницы бесплатного еженедельника прямо на меня смотрела и улыбалась Юная, Стройная, Красивая и Желанная, Скалила жемчужные зубки, играла круглыми яблоками грудей, гордо выставляла вперед точеный подбородок.

Если бы я только была Такая! Если бы я могла ТАК измениться!

«Если однажды Вы захотите что-нибудь изменить в своей внешности , — отвечала мне газетная реклама, — значит, Вы хотите изменить свою жизнь!»

Я хочу! Я очень хочу изменить жизнь!

«Когда-то у признанной одной из самых сексуальных женщин мира Деми Мур не было такого прелестного носика, лучистых глаз и шикарного тела. А ведь и представить себе невозможно, что она была дурнушкой! И давно не секрет, что восхитительная Мишель Пфайффер была вынуждена обратиться за помощью к хирургам вследствие несчастного случая, перенесенного в детстве, после ужасного падения с велосипеда. У Мишель были прооперированы губы, нос и подбородок. И вот уже многие годы весь мир не может оторвать взгляда от ее прекрасного лица.

Мерилин Монро, Мадонна, Дженнифер Лопес, Шер.

Звезды! Женщины успеха!»

Боже мой, неужели, неужели для меня еще не все потеряно?!

«Если Вы хотите изменить себя не из прихоти, а это желание составляет часть Вашего существа — сделайте это при помощи ПЛАСТИЧЕСКОЙ ХИРУРГИИ!» — манила Дева с фотографии.

«Сделайте этот серьезный шаг, и для Вас жизнь засияет неизведанными прежде красками, а Ваш внутренний мир озарится светом гармонии и радости!»

Да, я хочу. Я хочу начать жить заново. Я хочу гармонии и радости. Я хочу снова быть желанной, наконец!

С силой проведя ладонями по лицу, как будто просыпаясь, я рывком поднялась с кресла, которое последние полгода было моим единственным пристанищем — единственное пристанище одинокой, брошенной женщины сорока трех лет.

Принесла из коридора сумку, вытряхнула на журнальный столик все содержимое. Подхватила ручку, оторвала длинную полоску газетного поля, лихорадочно переписала название клиники — «Царевна Лебедь» — адрес, часы работы. Часы работы — ежедневно до семи вечера. Бросила взгляд на часы — половина шестого! Успею? Нет?

Успею!

Впервые почувствовав, что начинаю интересоваться окружающим, а прежде всего — самой собой, впервые за много-много световых лет ощутив какой-то интерес, впервые за всю жизнь не почувствовав врожденного страха перед врачами, а особенно хирургами, я лихорадочно одевалась, металась по комнате, что-то роняя, что-то отбрасывая, я торопилась так, как будто от этого зависела моя жизнь — а особенно от того, успею ли я, должна обязательно успеть в эту клинику сегодня!

Изменить себя! Изменить жизнь!

Все, все, все, все, все, все, все, все, се, все, все, все, все, все — ВСЕ!!!!

ВСЕ начать заново!

* * *

Клиника была прекрасная: белая, чистая, со сверкающими полами и профессиональной улыбкой на лице администраторши. Девушка-администратор была тоже чистая, белая и прекрасная, и по коридору она шла походкой фотомодели, и волосы струились у нее по плечам золотым ручьем, и глаза блестели неземным светом звезд далеких галактик.

Конечно, нельзя было не понимать, что «Лицо фирмы» в данном случае подбирается исключительно по внешним данным. Но все равно это успокаивало. Может быть, эта красавица — дело рук здешних хирургов-портных? И я, я тоже стану такой?!

— Слушаю вас. — Заряд обаяния, который исходил от нее, мог сбить с ног кого угодно.

— Я хочу сделать пластическую операцию, — бухнула я с разбегу и безо всяких предисловий.

— Пластику груди? Ринопластику? Липосакцию? Лифтинг? Коррекцию носа? — спокойно спросила она. Половина этих слов мне не говорила ровным счетом ничего.

— Я не знаю, что мне нужно сделать в первую очередь, — твердо сказала я, постаравшись не заметить, как чуть заметно шевельнула она бровью от удивления. — Я хочу совсем, полностью измениться. Навсегда.

— Хм… Но в таком случае… Вы позволите мне вам советовать?

Я кивнула.

— В таком случае вам необходимо сначала проконсультироваться у нашего хирурга. Поверьте, Игорь Наумович Шацкий — настоящий скульптор, при желании он может сделать из вас Софи Лорен, и, если вы сами не можете сформулировать то, что хотите, — никто не поможет вам сделать это лучше, чем специалист.

— Я согласна, — быстро сказала я. — Где он принимает? Этот… Шацкий?

— В сто седьмом кабинете, — обласкала она меня теплым огнем синих глазищ. — Но сначала нужно оплатить стоимость консультации…

И она назвала такую сумму, на которую семья из трех человек вполне прилично могла существовать целый месяц.

По счастью, выходя из дома, я прихватила с собой всю наличность. По какому-то дурацкому представлению мне казалось, что вот я приду — и меня тут же уложат на хирургический стол, с которого я встану другим человеком.

— Вот, — раскрыла я кошелек.

— Пройдите в кассу, — улыбнулась она, подхватывая меня под локоток и деликатно не давая сбиться с пути. — И потом я вас провожу.

Опустошая свой кошелек перед кассовым аппаратом, я искренне верила, что это будет моя последняя жертва на пути к новой жизни и новому счастью.

* * *

Когда я открыла дверь его кабинета, Игорь Наумович Шацкий стоял ко мне спиной. Точнее, вполоборота. Глубоко засунув обе руки в карманы белого халата, он стоял в нескольких шагах от своего стола и смотрел в окно. То ли думал о чем-то, то ли просто вслушивался в шелест первого майского дождя.

Я остановилась на пороге, забыв выпустить ручку двери. Я не знаю, что произошло, честное слово — не знаю! Но от этой широкой спины, обтянутой белым халатом, потому что руки он держал в карманах очень глубоко, от этой спины — всего лишь спины! — веяло таким спокойствием, такой силой и добротой, что мне немедленно захотелось сесть рядом с ним, вот с таким, какой он есть, пусть даже он продолжает стоять ко мне спиной — и закрыть глаза. И наслаждаться его теплом… внутренним теплом. Доктор Шацкий еще не обернулся ко мне, а я уже чувствовала, как это тепло исходит от него волнами. Как от печки.

Все еще не зная, что я тут, Шацкий медленно вынул руку из кармана, снял с головы врачебную шапочку, потер лоб, продолжая думать о чем-то… Гаснущее вечернее солнце последний раз брызнуло сквозь прорези жалюзи, осветив снежно-белую шапку волос.

Возле меня медленно прошло какое-то воспоминание.

— Вы ко мне? — Человек у окна обернулся.

И я его узнала! Седые волосы — как бросалась в глаза эта ранняя седина! — темные, почти черные глаза. Крупный античный нос, треугольный, резко вычерченный подбородок… Я даже не знала, что все эти черты настолько врезались мне в память, с того самого вечера, когда я кинулась под колеса его автомобиля!

— Так вы ко мне?

— Я — к вам… Здравствуйте.

— Слушаю вас.

Легкой пружинящей походкой он отошел от стола и уселся в кресло возле стола. Приготовился слушать.

— Вы не узнаете меня? Совсем не узнаете?

Зачем я это спросила? Глупо. Глупо. Глупо.

— Простите?

— Мы виделись один раз… При обстоятельствах, довольно… глупых. Вы чуть было меня не задавили.

Слава богу, он не стал изображать на лице вежливое нетерпение! Внимательно смотрел черными глазами доброго колдуна и пытался припомнить.

И он вспомнил!

— Позвольте-позвольте… Ну как же! Девушка, презирающая правила дорожного движения! Которая называла себя Бабой-Ягой и не верила, что она на самом деле очень привлекательна!

Шацкий добродушно рассмеялся, запрокинув голову и потерев пальцем переносицу. Я тоже улыбнулась — так вкусно, мягко, журчаще звучал этот смех.

— Я о вас потом долго вспоминал, — сказал он, усаживаясь в кресле поудобнее. — И очень жалел, что не удосужился, как говорят некоторые легкомысленные юнцы, отхватить телефончик. Редко встретишь такую порывистую особу: сначала она бросается тебе под колеса, как будто жизнь до последней степени ей опротивела, а затем с чисто женской непоследовательностью обижается, когда ее сравнивают с ведьмой из детской сказки… на которую, кстати сказать, вы совершенно не похожи.

— Вы хотите сказать, что я совершенно непривлекательна? — спросила я упавшим голосом.

Ответом мне был новый взрыв смеха:

— Это замечательно, честное слово! Теперь вы скажете, что пришли удалить себе передние зубы, нарастить клыки, перебить позвоночник — потому что я вас убедил!

На этот смех невозможно было обижаться — можно было только улыбаться ему в ответ.

— Как вас зовут, девушка из сказки?

— Татьяна…

— И имя-то у вас самое романтическое! Ну-с, слушаю вас! И с удовольствием слушаю!

— Я пришла… гхм. — Меня вдруг одолел такой кашель, что я смутилась и покраснела. Очень не хотелось говорить именно ему, зачем я здесь. Право же, вот именно ему — очень не хотелось.

— Смелее. Врачу можно сказать все. — Глаза у него улыбались.

Я на секунду зажмурилась, тряхнула головой и бросилась с головой в омут:

— Я хочу сделать себе пластическую операцию. Реклама в газете утверждала, что в вашей клинике врачи могут сделать неотразимой любую женщину, после чего «жизнь засияет неизведанными прежде красками» . А мои обстоятельства сложились так, что я вот уже долгое время пребываю только в одном, сером цвете. Серое, серое, все кругом серое, и мне это надоело!!!

Последние три слова я не сказала — выкрикнула. И почувствовала, как снова перехватывает дыхание. Я изо всех сил старалась сдержать слезы, но они текли!

Черные глаза смотрели на меня без жалости — как я была им за это благодарна! Но вместо жалости в этих глазах были сочувствие и понимание. Все то, чего мне так не хватало вот уже много, много лет — сочувствие и понимание!

— Милая моя, — тихо сказал Шацкий, нагнувшись через стол. — Сейчас я совершу величайшее преступление в сфере частной коммерческой медицины: буду отговаривать клиентку от операции. Вы хотите изменить внешность? Зачем? Если вы не знаете точно, зачем вам это надо, то и делать этого не нужно.

— Но я знаю! — возразила я. — Конечно, я не настолько глупа, чтобы думать, будто вы способны вернуть мне вторую молодость, но сейчас пластическая хирургия, я читала об этом, она способна творить чудеса! И изменить человека до неузнаваемости! А сейчас я, вот такая, какая есть, какая сижу перед вами, — сейчас я себя ненавижу! Такую — меня нельзя любить! И не говорите мне дежурных комплиментов, я знаю, что меня нельзя любить, потому что… потому что он бросил меня! В этом нелегко признаваться — если бы вы только знали, как нелегко! Но это так! Вся эта история вдвойне уродлива именно потому, что банальна: меня бросил муж, и я никому не нужна, и если я не найду в себе силы хоть что-нибудь изменить — то больше такой жизни мне не вынести! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ВЫНОСИТЬ ВСЕГО ЭТОГО — можете вы понять?!!

— Могу, — ответил он коротко.

Встал и, не глядя на меня, снова подошел к окну. Повернулся ко мне спиной — это было бы весьма невежливо, если бы все его медленные движения не говорили о том, что сделал он это ненамеренно.

— Древние мудрецы утверждали, что Господь посылает нам страдания не для того, чтобы нас умертвить, а для того, чтобы дать нам новую жизнь, — негромко сказал он после паузы. И продолжил, все так же не оборачиваясь: — Подчас в это трудно, почти невозможно поверить: неужели за физическими, душевными муками кроются новые перспективы и горизонты совершенно иной жизни, неужели мы еще сможем подняться и начать новое, стремительное восхождение к вершине? Но все лучшее рождается в муках. Если у вас есть дети, то вы наверняка согласитесь с правотой этой истины… И зачастую гораздо чаще, чем вы можете представить, душевная боль и вера в себя идут по жизни рука об руку!..

— Ну да, — сказала я с недоверием, не отрывая взгляда от его спины, — сейчас вы мне скажете: для тех, мол, кто не падает духом, терзания и страдания — это ступень к тому, что вот-вот настанет окончательное счастье, да? Читала. В книжках.

— Окончательного счастья не бывает. В жизни вообще не бывает ничего окончательного. Жизнь — это не роман… Когда десять лет назад посадил жену и сына в самолет — они ехали отдыхать на Байкал, мы с таким трудом достали путевки! — и поцеловал их на прощание, и смотрел, как они шли на посадку и все оглядывались и оглядывались, и смеялись, и махали мне рукой — а потом, стоя у огромного окна аэропорта и еще чувствуя на своей щеке прикосновение головки пятилетнего сына, его мягкие, пахнущие ромашкой волосы, я вдруг увидел — там, в небе, — вспышку, огонь, искры, и черный дым повалил прямо из обломков… Я видел, как самолет развалился на части, еще не успев набрать высоту, и из него падали и падали люди… Я стоял — и смотрел, я ничего не мог сделать, вокруг меня бежали, кричали, рыдали — я только стоял и смотрел… И тогда, в ту же самую минуту, я понял, как вы сейчас, четко и окончательно, что жизнь моя кончена, вот здесь, в этом холодном зале аэропорта, что умер вместе с ними, вместе с женой и сыном… Если бы мне кто сказал тогда, что я смогу это пережить и впереди у меня еще много-много лет, и эти годы будут отнюдь не бессмысленными… Если бы мне кто-нибудь сказал это — я бы, наверное, избил его до полусмерти. Но вот они прошли, эти десять лет. И я живу…

* * *

Оцепенев от ужаса, я не могла оторвать от него взгляда. Теперь Игорь Наумович стоял ко мне лицом. Рассказывая, он смотрел мне прямо в глаза. И голос у него был тихий-тихий.

— И это… — я подняла руку и указала на его белоснежные волосы, — это у вас… из-за того?

— Из-за того. Я поседел за то время, пока смотрел из окна на самолет, в котором заживо горели моя жена и сын.

Жаркий стыд вдруг бросился мне в лицо. И это ему я стала рассказывать о своих несчастьях! Если этим словом вообще можно обозначить то, что со мной произошло! Меня оставил муж, да… Но ведь никто не умер и, самое главное — о господи, как я могла забыть, что это самое главное! — и, самое главное, дети мои здоровы!

— Простите меня… — сказала еле слышно. И опустила голову. Но Шацкий продолжил, как будто не услышал:

— Тогда, десять лет назад, жизнь потеряла для меня всякий смысл… мне хотелось закрыть глаза, просто закрыть глаза — и все. И ничего не делать. Еще немного — и я бы именно так и поступил. Но на пути моем, к счастью, встретился человек, который сказал: не делай этого. Не закрывай глаза, даже если тебя охватывает отчаяние и ужас. Иначе точно рухнешь. Превратишься в обломки того самолета…

Стало так тихо, что было слышно как там, за окном, разбиваются об асфальт крупные дождевые капли. Потом доктор Шацкий отошел от окна, сделал несколько шагов по комнате и сел опять за свой стол.

— В этой клинике я работаю много лет и сделал для себя один непреложный вывод: каждый человек, который ложится под скальпель хирурга, болеет, прежде всего, не телом, а душой. Можно ли вылечить душу скальпелем? За всю свою практику я не припомню, чтобы мне или моим коллегам это удавалось… Поэтому, Танечка, я, конечно, не могу отказать вам в чисто медицинской консультации — но, прежде чем мы начнем примерять к вашему милому лицу новые нос, рот, глаза — вы должны совершенно отчетливо понимать, что никакая пластическая операция не сделает вас счастливой. Не физиопроцедуры нужны вам, Танечка, а лечение ран души… Но в этом я, к сожалению, не смогу вам помочь… Эти раны вы можете вылечить только сами.

— И все-таки! — Я уже чувствовала, что не хочу никакой операции, но все еще цеплялась за эту свою идею из чистого упрямства. А еще… Еще, чтобы немного побыть здесь, в этом кабинете, в обаянии его бархатного голоса… — И все-таки пластические операции делают счастливыми любую женщину! Стоит только посмотреть, какими счастливицами выглядят участницы телешоу, посвященных этой теме, и…

— Танечка, Танечка! — перебил меня Шацкий. — Ну неужели вы до такой степени наивны? Во-первых, все эти программы проплачены хирургическими клиниками. Во-вторых, главная задача такого шоу — показать, как по-настоящему некрасивая женщина может стать королевой бала под названием «Жизнь». По-настоящему некрасивая женщина, понимаете? Таких немного, но они есть — речь идет именно о физических уродствах или внешности, обезображенной в результате какого-либо несчастного случая! Ну и в-третьих, если жизнь научила человека быть несчастным (из-за внешности, внутренней закомплексованности, избыточного веса или по любой другой причине), то даже волшебное превращение из дурнушки в топ-модель не принесет вам счастья. И, кстати, раз уж мы заговорили о телешоу — обратите внимание, что все передачи подобного рода почти никогда не показывают нам «переделанных» людей через год-два-три после операции. Им вполне достаточно кульминации — вчерашняя дурнушка подходит к зеркалу! Эти секунды стоят многих часов, это невероятная энергетика счастья. Что будет потом, никого уже не волнует. А ведь внутри прекрасного лебедя остался прежний гадкий утенок… И если не научиться быть счастливой — этот гадкий утенок очень быстро вернется и убьет прекрасного лебедя.

А если вы хотите стать действительно прекрасным лебедем, то начинать надо изнутри. Вот и все, что я могу сказать вам по этому поводу, Танечка…

— Но зачем вы все это мне говорите? — спросила я, потому что это действительно не укладывалось у меня в голове. — Ведь это же не входит в ваши обязанности? Даже наоборот! Если я что-нибудь понимаю в том, как современные клиники ведут дела, вы должны всячески поддерживать в пациентах их намерение воспользоваться услугами ваших хирургов!

— Да, это так, — легко согласился со мной странный доктор. — Но именно вам мне захотелось сказать все, что я действительно думаю по этому поводу. Когда я увидел вас, Таня, мне очень и очень не хотелось, чтобы вы задумали поменять что-то в себе. Может быть, потому, что мне ужасно понравились ваши глаза — прекрасные и очень грустные. И бледное лицо, полное скорби, но все равно такое пленительное — с вас бы Мадонну писать, честное слово! Должен вам сказать, Танечка, что основа вашего очарования в том, что вы сами не сознаете своего обворожительного шарма, а он у вас во всем: в манере поправлять волосы, в повороте головы…

— Я здесь всего полчаса — и все это вы уже успели разглядеть? — спросила я очень недоверчиво.

— Ну что вы. Я заметил это еще во время первой нашей встречи. И был очень огорчен, когда вы не разрешили мне подождать вас у того подъезда, к которому я вас привез… А знаете что? Пойдемте-ка гулять, наивная любительница русского фольклора! Это удачно, что вы зашли. — Шацкий кивнул на настенные часы: — Смотрите: семь часов, мое дежурство закончилось. Вы, наверное, и правда имеете отношение к нечистой силе. К доброй нечистой силе, если можно так выразиться.

— Почему?

— Потому что за минуту до вашего прихода я стоял и думал о том, как мне не хочется идти домой.

На улице шел дождь и в то же время светило солнце — чего только не бывает в мае! Это был тот самый май, который двадцать два года назад был свидетелем на моей свадьбе. Но я вспомнила об этом не сейчас. Гораздо позже…

* * *

Сколько прошло времени? Один бесконечный год или два быстро пролетевших часа?

Где мы бродили? По умытой дождем многолюдной Москве или по незнакомой мне планете, на которой под ногами сверкали не лужи, а зеркала?

Я забыла, я совершенно забыла о том, что никогда больше не бывает такого запаха, как после майского дождя, когда пахнет свежестью, листвой, смолой, почками, цветами и счастьем. Нужно только набрать в легкие побольше воздуха, и энергия обновления и возрождения наполняет тебя с макушки до пяток. Почему я забыла, как мне нравятся капли, которыми усыпана молодая зелень? Они искрятся в лучах солнца, эти недолговечные бриллианты весны… Это так здорово — вслушиваться в стук капелек по куполу зонта. Они барабанят ритм какой-то очень красивой песни, только я никак не могу вспомнить ее название…

Вспомнила. Это же Любовь!

Нет-нет! Любовь не к нему, не к вот этому мужчине, который шагает рядом со мной, бережно, но сильно поддерживая меня, когда я собираюсь перешагнуть особенно широкую лужу. Во мне просыпалась Любовь к другому: к весне, к цветам, к почкам, которые липнут к подошвам, к солнечным зайчикам, что прыгают на нас чуть не из каждого окна. И любовь к себе — не к брошенной женщине сорока трех лет, а к обаятельной даме, у которой впереди еще много времени для воплощения в жизнь новых замыслов и фантазий.

Конечно, мой ужас и мое счастье в том, что новая жизнь для меня началась именно тогда, когда, по мнению окружающих, наступила пора подводить итоги, когда я была разом сброшена с вершины, на которую все эти годы помогала взобраться Ему, любимому и единственному. Беда в том, что это был Его Олимп. А мой собственный Эверест все эти годы ждал, когда я начну восхождение. И только теперь, после полного краха, задыхаясь от боли и отчаяния, я начну собственный путь к собственной вершине! Я покорю ее!

И, конечно, говорила я себе, дело совсем не в том, что в моей жизни появился вот этот седоволосый человек с молодо блестящими глазами. Конечно, дело совсем не в нем, но это человек удивительный. Он разглядел во мне то, что все эти годы не видели другие: ум и красоту. На память мне снова пришел Павел, история наших с ним отношений. Он тоже любил меня, но полюбил лишь после того, как сделал, «слепил», «подогнал» меня к своему собственному представлению о красоте — вспомни, говорила я себе, ведь даже духи ты не могла выбрать без его ведома! А Игорь… Про себя я уже называла его просто Игорь, без всяких Наумовичей… А Игорь не поучал меня, он даже завитка над ухом не поправлял — классический жест заигрывающего мужчины, — о нет, он просто смотрел на меня и видел во мне Мадонну!

Эта случайная встреча перевернула мою жизнь, твердила я про себя, но это вовсе не значит, что у нее будет продолжение… Я твердила это — и украдкой посматривала на его спокойный профиль — и Игорь все равно ловил мой взгляд, и улыбка загоралась на его лице прежде, чем он поворачивал голову…

Нельзя, ни в коем случае нельзя влюбляться снова, иначе я опять перестану быть самой собой и снова начну жить чьей-то другой жизнью, снова сиять отраженным светом — до нового разочарования! Но было уже совсем темно, и мы подходили к моему дому, и сердце ухало в пустоту прежде, чем я успевала додумать эту мысль…

Небо над Москвой стало потихоньку оживать, воздух был чист и прозрачен, и запах первой клейкой зелени напоминал всему живому о божественном происхождении всего сущего на Земле.

* * *

А вы знаете, человек вообще изначально счастлив?

В этом очень легко убедиться, если начать наблюдать за малыми детьми. Они еще такие крошечные, наивные, они еще не потеряли связи с матерью-природой, не растратили те щедрые дары, которыми она наградила их при появлении на свет… Дети очень гармоничны и самодостаточны. Спросите их, кого они любят больше всего на свете — и ребенок не задержится с ответом: конечно, маму и папу. А почему? Потому что мама и папа больше всего на свете любят их. Каждый божий день, без перерывов на обед, дети познают что-то новое, удивляются, учатся. И еще они очень-очень искренни: плачут, радуются, обижаются, любят, требуют, боятся. Они еще не умеют притворяться, скрывать свои чувства, мысли, эмоции — а если они уже приобрели эти качества, значит, начали взрослеть… Если обидишь ребенка, он легко тебе это простит. Или забудет. Потому что завтра — новый день!

Вот то, чего не хватает нам всем: полного сознания того, что завтра будет новый день!

И еще: дети совсем не беспокоятся, что и как о них подумают «в обществе». А это дает огромную свободу! Свободу выбора действия, мысли, желаний. Да, у ребенка ограниченные возможности, ведь мир взрослых соткал вокруг них такую скучную паутину! Но разве это так уж важно, если сегодня первый раз в жизни идешь в зоопарк?!

…И как раз сегодня, сейчас мы шли в зоопарк — я и Аленушка, милейшее существо с огромным голубым бантом, который мы еле-еле смогли пристроить на ее коротких льняных волосах.

— А дядя Игой? — разочарованно картавила она, то и дело выглядывая, как скворушка из скворечника, из нашего кухонного окна. — А дядя Игой с нами не пойдеть? Не пойдеть дядя Игой, да-а-а?

— Не знаю, Аленка. У него много работы.

Конечно, я лукавила — чтобы не сглазить. Я и сама то и дело подходила к окну и высматривала, высматривала там, внизу, высокую фигуру с шапкой ранней седины.

— Я без дяди Игоя не пойду-у-у… — тянула Аленушка. И потом, крепко обхватив меня за шею, смешно вытаращив огромные синие глазища, вдруг прошептала особым, «конспиративным» шепотом: — А я зна-аю! Зна-аю! Дядя Игой — он мой папа, да?!

Я покраснела и ничего не ответила. Осторожно спустила девочку на пол.

В памяти промелькнуло время, прошедшее со дня нашей первой встречи с доктором Шацким…

* * *

Мы стали встречаться часто, и каждый раз шли гулять. И все время говорили о любви. Но только не о любви друг к другу — он даже за руку меня ни разу не взял! Но каждое его слово падало на мою душу благодатной росой. Я впитывала все, что он говорил, буквально каждой клеточкой моего тела!

— Нет никакой особенной формулы счастья или любви. Вся наша жизнь — любовь, — говорил Шацкий. — Но главным объектом своей любви должен быть сам человек… Я говорю не об эгоизме или самовлюбленности, тут другое… Это очень важно — в первую очередь полюбить самого себя. Полюбишь себя — сможешь открыть свое сердце для любви другого человека.

У всех наших комплексов одна причина — отсутствие любви к самому себе. Человек, который не любит себя, не способен полюбить другого. Кстати, как я заметил, нелюбовью к себе женщины страдают чаще, чем мужчины. Поэтому-то именно женщины и становятся частыми пациентками у нас, пластических хирургов… А ведь внешние перемены не делают человека счастливым и не прибавляют любви. Они не помогут! Самый страшный враг нашей жизни и любви — обыденность. Развитию интеллекта и памяти препятствует не возраст, не тяжелая работа, а только обыденность. Когда человек перестает замечать мир вокруг себя, потому что он привык к тому, что постоянно видит, когда он перестает восхищаться и удивляться — любовь умирает.

— У меня другая ситуация, — робко возражала я. — Муж бросил меня не по каким-то возвышенным причинам, а просто ушел к молодой, очень молодой, почти девочке — ей восемнадцать лет! Говорят, что у них, там, в среде бизнесменов и прочих воротил, это обычное дело… Но нам, брошенным женам, от этого не легче… Конечно, у них совсем другая жизнь, не как у нас, домохозяек. Мы просто рано или поздно перестаем в нее «попадать»…

— Перестаньте называть себя брошенной — и сразу увидите, как изменится мир вокруг вас. Вы не брошенная, вы — свободная, запомните это раз и навсегда! А что касается вашего мужа… На первый взгляд кажется, что у бизнесмена жизнь удивительно разнообразна: что ни день, то новые приключения. Да ничего подобного! Он попал в замкнутый круг и вырваться из него не может. Самое важное в его жизни — бизнес. Есть еще бани, девочки, казино и поиск острых ощущений на сафари. На самом деле, человек просто убегает от себя. По большому счету, он ничем не отличается от работяги, который после работы пьет пиво за углом, идет домой и ложится спать. Богатый человек идет в ночной клуб, пьет виски и ложится спать. Одна и та же обыденность!

А что до моды на восемнадцатилетних… Природу не обманешь. Рано или поздно мужчина все равно устает смотреть на форму и начинает искать содержание. На конкурсах красоты уже не присуждают первые места слащавым красоткам, демонстрирующим только свою сексуальность. Силиконовые груди выглядят все более отталкивающими и убивают в мужчине сексуальное влечение. Желание женщины быть красивее и изящнее — естественное и необходимое. Но если красивая форма не согревается красивым содержанием, она превращается в манекен, в резиновую куклу. И тот, кто отдает всю энергию созданию внешней красоты и не заботится о внутренней, может потерять именно то, к чему стремится.

На этих словах Игорь вдруг стал быстро съезжать с несколько нравоучительного тона доброго дяденьки-врача, взявшего на себя к тому же и дополнительную психотерапевтическую нагрузку. Мое лицо утонуло в его широких, шершавых ладонях, от которых едва уловимо пахло чем-то больничным. Шацкий прижал меня к себе, медленно потерся щекой о волосы:

— Он может потерять все то, к чему стремился, как потерял… тебя… — прошептал он еле слышно. — И я ужасно, страшно рад этому… Потому что иначе я бы никогда не встретил… никогда-никогда бы не встретил — тебя…

…Я не помню, как мы оказались у меня дома. Он целовал меня в губы, в лоб, в глаза, наклонялся к рукам, его губы скользили дальше — от ладони к запястьям, добирались до шеи, спускались к вырезу блузки… У меня моментально начинала кружиться голова, и таяла, таяла в кольце этих сильных рук, я плавилась у него в объятиях, как воск, я поддавалась ему, как мягкий пластилин…

…А потом был сон, было забвение. Я растворялась в океане его ласк, то поднимаясь, чтобы дотронуться до нового, незнакомого мне уголка на его теле, то снова окунаясь с головой в волны чувственности и наслаждения…

…А потом наступило утро. Я впервые за много-много месяцев проснулась и, еще не открыв глаз, сразу же почувствовала рядом тепло такого желанного, такого драгоценного тела… Приподнявшись в кровати, чтобы рассмотреть его как следует, я неловко повернулась — и Игорь моментально откликнулся… В утреннем полумраке наши тени затрепетали вновь, и первый робкий луч, прокравшись сквозь занавески пощекотать нас, испуганно прочертил по комнате узкую золотую полосу и замер, устыдившись, что стал непрошеным свидетелем того, как переплетались наши тела…

…А потом я от него сбежала.

* * *

Почему, едва-едва снова полюбив, только-только почувствовав уверенность в себе — я бросилась бежать от того, кто все это мне подарил, как черт от ладана?

Перестала откликаться на его звонки, пряталась, едва завидя его на улице, запивала громадным количеством снотворного глухую тоску моего тела по его чутким и отзывчивым рукам?

Я испугалась.

Испугалась, что второй раз может случиться то же, что и в первый, — и я этого не переживу. Испугалась того, что перестала мыслить свою жизнь без Игоря Шацкого.

Я смертельно испугалась, что наш роман, не успев начаться, оборвется по какой-либо глупой случайности, и оборвется как раз тогда, когда я уже не смогу представить своего существования без него… И все вернется: весь этот ужас черной тоски, и он снова оглушит меня, выльется мутной рекой, накроет меня плотной волной, затопит Москву, страну, мир, и мы умрем, не успев родиться.

Я так испугалась! Испугалась, что в один из дней я вдруг не смогу его обнять, прикоснуться к его волосам. Я так устала от боли, которая вот только недавно, вот только сейчас меня отпустила… И я все разрушила сама, и — я чувствовала это — я сделала ему очень больно, я предала его, получается…

Но потребность любить оставалась, и оставалась пустота в сердце, пустота в доме…

— Давай останемся друзьями, — попросила я Игоря, когда он все-таки заставил меня взглянуть ему в глаза.

Он долго молчал, а потом ответил:

— Хорошо. Пусть будет все так, как ты захочешь…

И тогда в моей жизни появилась Аленка.

* * *

Эта была солнечная девочка — самая маленькая из всех, кто смотрел на меня в той группе воспитанников детского дома, самая беленькая, самая пухленькая. И — самая несчастная. Они все несчастны, эти детдомовские дети, но в глазах вот этой коротко стриженной девочки плескался просто океан тоски. У нее была трагическая судьба и изломанное сердце. И такая жажда любви, что, хотя я и пришла сюда с целью усыновить мальчика (чтобы никогда больше не оставаться одной), в порыве — кто знает, сострадания или понимания? — наклонилась к ней, подхватила на руки и прижала к себе, чтобы больше никогда, никогда не отпускать…

Издевательская в своей бесконечности процедура удочерения была пройдена три месяца назад. Все это время мы жили с Аленкой вместе, не расставаясь ни на день… И маленький жалкий птенчик начал постепенно оттаивать от холода сиротства. А я — от ледяного ужаса одиночества.

Нам было хорошо вдвоем, но кто бы мог подумать, что моя девочка так страстно, так до самозабвения полюбит «дядю Игоя»! Он приходил к ней, всячески подчеркивая, что приходит в первую очередь именно к ней, без вороха игрушек, как это можно было бы ожидать, но с неисчерпаемым запасом игр, сказок, всяческих придумок… Они часами возились на ковре, и мой дом снова заполнился мужским и детским смехом, веселыми голосами. Они вдвоем врывались ко мне на кухню и шумно требовали обеда, а потом, дружно перемыв посуду, мы валились на диван в гостиной и упоенно смотрели ласковые старые советские мультики, которые пришлось достать с антресолей — я не смотрела эти сказки с тех пор, как выросли мои дети…

* * *

Итак, мы собирались в зоопарк, и шаги «дяди Игоя» должны были вот-вот раздаться на лестничной площадке. Аленка приняла боевую стойку команчей, чтобы запрыгнуть ему на шею — давно придуманными обоими ритуал. Но — и я вздрогнула от этого звука, как будто меня огрели кнутом по спине, — в замочной скважине заскрежетал ключ, вставленный в нее чьей-то привычной рукой!

— Мам, мам, мам, кто это? — затеребила меня Аленушка. И захлопала глазами на дверь.

А там уже стоял… Павел… Стоял и улыбался, пряча в уголках губ раскаяние. Он очень хорошо выглядел — если подразумевать под этим его идеальный костюм и до блеска начищенные ботинки. Но первый раз за все то время, что я его знаю, взгляд не был твердым. Павел старался смотреть мне в глаза, но у него это плохо получалось.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Можно войти?

— Конечно. Это пока еще твой дом…

Он вошел, прикрывая за собой дверь так осторожно, как будто она была стеклянная… Аленка, насторожившись, следила за каждым его движением.

— Ты кто? — вдруг спросила она очень звонко и требовательно.

— А ты? — улыбнулся ей Павел. И вскинул на меня глаза, в которых был вопрос.

Я открыла рот, чтобы ответить ему, но тут в дверях показался Игорь.

— Вы кто? — был его первый вопрос к Павлу.

— А вы?

И я рассмеялась бы этой комедии положений, если бы это происходило не со мной.

— Игорь… Алена… вы погуляйте пока… где-нибудь во дворе, — сказала я с трудом.

— Таня! С тобой все в порядке?

— Да, в абсолютном порядке, спасибо… Возьми, пожалуйста, девочку, и погуляйте… Подождите меня во дворе…

Они ушли. Мы с Павлом прошли в большую комнату и чинно сели друг напротив друга, как первоклассники, сложив руки на коленях.

— Таня…

— Я слушаю.

— Я пришел.

— Я вижу.

— Таня… я пришел совсем.

— Зачем?

Это вырвалось у меня помимо воли. Я не хотела ему грубить, но Павел расценил этот вопрос именно как грубость, потому что его лицо окаменело и руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Таня… я знаю, меня трудно, почти невозможно простить… Очень хочу надеяться на то, что именно — почти… Но я действительно насовсем, навсегда пришел к тебе. Поверь мне, пожалуйста, там у меня все кончено, Таня…

Я молчала.

— Прости, я, наверное, не то, не то говорю… В сущности, Таня, там у меня ничего и не начиналось… Было только ее тело, всегда одно только тело, и оно как будто околдовало меня… Я как будто прирос к ней — и ничего не мог сделать…

— Что же случилось теперь?

— Это случилось не теперь… Таня… Постарайся понять меня, пожалуйста. Может быть, поняв меня, ты простишь… Чем больше я жил без тебя там, тем больше понимал, что такая жизнь — ненадолго, не навсегда… Она не была свидетелем моей жизни, у нас с ней почти совсем не было общих воспоминаний… детей… Я стал ловить себя на том, что в каждой ее черточке, в каждой складочке ищу твои черты, Таня… Я стал задыхаться без тебя!..

— За все это время ты мне даже не позвонил…

— Да… Но мне так хотелось это сделать, что я еле сдерживался… Позвонить тебе — значило бы доставить боль нам обоим.

Он приблизился ко мне. Совсем как тогда, в Сокольниках, двадцать с лишним лет назад, сел возле меня на корточки. Взял мои руки в свои.

— Господи, Таня, родная моя, как же я соскучился! По тебе! По каждой твое черточке, по каждой родинке, я помню их все, честное слов — помню!

Павел осторожно сжал мои пальцы.

Я высвободила руки.

— Ты не веришь мне? — с болью спросил он.

— Верю, — сказала я, осторожно дотрагиваясь до его волос — как отличались они от мягких волос Игоря! Никогда я не думала, что наступит день, когда я стану сравнивать Павла с другим мужчиной…

— Я верю тебя, Павел, но… Прости, что я должна тебе это сказать — я не люблю тебя больше. Вот, собственно, и все.

— Таня, Таня! Ты мстишь мне! Конечно, я виноват…

— Поверь мне, дело не в этом. Ты навсегда останешься для меня человеком, с которым я прожила лучшие, молодые годы своей жизни. Но… и все. Пожалуйста, пойми это… как я это понимаю.

— Таня!

— Нет, милый, нет… Придется тебе начинать жизнь заново. Это сложно, но можно. Поверь мне. Я знаю…

— Таня!

Я подошла к окну — посмотреть, там ли они. Там. Стоят, держа друг друга за руки, и не сводят глаз с окна. И лица — совершенно одинаковые. Господи, подумала я, и как это я раньше не замечала, до какой степени они похожи друг на друга, эти двое!

— Кто это? — спросил Павел. Оказывается, он тоже стоял рядом.

— Это? — я думала только одну секунду. — Это — моя семья. Муж и дочь.

Как будто услышав мои слова, Игорь с Аленкой одновременно улыбнулись и замахали мне руками. Я улыбнулась им сквозь слезы — проклятые, они уже текли у меня по щекам!

— Твоя… — он поперхнулся, — …семья? А… а я? А как же я, Таня?!

— У тебя тоже все наладится, честное слово, Павел!

— Когда?

— Скоро. Честное слово, скоро! Все еще только начинается!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анастасия Доронина
Все только начинается