Ольга Крючкова

Дар Афродиты

Пролог

Теплая погода, не характерная для конца марта, преследовала купца третьей гильдии Акинфия Герасимовича Одарченко, начиная от границ Франции, где он приобрел по случаю бургундского и анжуйского вина да отменных устриц из самого Лангедока note 1.

С одной стороны, конечно, теплая погода и солнышко радовали: раньше обычного началось таянье снегов, запели птички, душа возжелала любви. С другой стороны — дороги пришли в полную негодность, даже европейские, не говоря уже про российское бездорожье.

Но если по чистоплюйной Европе можно было хоть как-то передвигаться, то на территории Российской империи купцу Одарченко досталось сполна. Мало того, что возки увязали в хлюпающей жиже, так и солнце житья прямо-таки не давало. Оно словно соблазняло купца остановиться и немного отдохнуть, пропустить рюмку, другую водочки с соленым огурчиком да квашеной капусткой…

И Акинфий Одарченко не устоял, сдавшись на милость судьбе и случаю. Подъехав к постоялому двору в Брянской губернии, от которой уж до Калуги было и рукой подать, купец отдал приказ всем отдыхать. Возницы, его помощники, были рады, так как непомерное тепло и дорожная распутица довели их до полного исступления. Возницы мечтали лишь об одном: раздеться, помыться в бане и пропустить водочки, на худой конец — кваску или медовухи.

Купец еще раз осмотрел три возка, проверил товар: ящики с бутылками лежали в ряд, накрытые старой медвежьей шкурой, которая при пересечении французской границы в Понтарлье вызвала всеобщее восхищение местных пограничников.

— Эх, французы, вашу душу, бога мать! Умеют же упаковывать, подлецы, — не без удовольствия заметил купец.

Затем он подошел к третьему возку, где в бочке «ехал» особый сорт редких лангедокских устриц, взращенных природой в водах Средиземного моря. Акинфий открыл бочку и убедился, что лед, которым переложен столь ценный товар, не растаял, и в сохранности позволит дарам Лангедока благополучно добраться до имения графа Астафьева, что недалеко от Калуги.

Купец закутал бочку ватным одеялом, дабы то не позволило непрошенному весеннему теплу подпортить его товар. Он очень рассчитывал привезти вина и устрицы в срок, ведь это позволило бы ему и впредь поставлять графу Астафьеву деликатесы и вина из Франции.

Акинфий снял шапку, вытер ею потный лоб и позволил себе немного помечтать: «Вот не подведу графа, а там его знакомые из Калуги потянутся: мол, Одарченко, привези и нам редкостного кушанья… Так и нанять можно людей и самому по дорогам не болтаться, а делами в конторе заниматься. А там, глядишь, расширить можно дела-то и во вторую гильдию махнуть!»

С такими мыслями купец Одарченко проследовал к распахнутым дверям постоялого двора. Оглянувшись, он еще раз убедился, что возки стоят в тени, и товар весь защищен от солнца должным образом.

Возницы шли за купцом. Тот сел на свободный стол, жестом пригласив своих подчиненных. Появилась немолодая хозяйка в замызганном холщевом переднике.

— Голуба! — обратился к ней купец. — Мы проделали долгий путь: аж через всю Европу! Чем попотчуешь?

Хозяйка передернула плечами:

— Нетто через всю Европу проехались? Небось и басурманов видели?

Купец и возницы дружно рассмеялись.

— Да почитай, что так и есть. Только басурмане — в Турции али еще где. В Европе же народ умный да благородный, все больше католического вероисповедания, ну почти как мы — православные, только крестятся двумя перстами, да бабы ихние без платка в храм ходят.

— Ох, грех-то какой… — хозяйка перекрестилась. — Прямо-таки и без платка.

Акинфий кивнул.

— Корми нас хозяйка, а то солнце больно печет. Да ранним утром в путь выдвигаться нам надобно. А то товар попортится.

— А что везете-то, люди добрые? Коли не секрет? — не унималась любопытная баба.

Неожиданно появился хозяин:

— Прасковья! Хватит лясы точить с торговым людом. Лучше покорми их.

Женщина, наконец, поинтересовалась:

— А что будете кушать?

Акинфий крякнул в предвкушении сытной привычной еды.

— Борща на всех, гречки пареной, огурцов соленых, капустки, хлеба поболе да штоф водочки.

Возницы довольно переглянулись.

— Спасибо, хозяин…

— Чего уж там, — отмахнулся купец. — Вот довезти бы всех энтих устриц в целости да сохранности… Не ровен час стухнут по дороге. Ладно, пошамкаем по-быстрому, отдохнем да снова — в путь.

Хозяйка принесла жбан борща, за ней последовала девка с тарелками и ложками.

— Кушайте, гости дорогие!

— Благодарствуйте, — ответил купец и, перекрестив рот, махнул стопку водки, после чего начал хлебать наваристый борщ. Возницы последовали его примеру.

Ночевал купеческий обоз на постоялом дворе. Акинфий и возницы спали непробудным сном — усталость и водка сделали свое дело. Но весна не дремала даже ночью, слегка растопив лед в бочке с устрицами.

Утром выспавшийся и довольный купец вышел на улицу. Светало, пахло свежестью, талым снегом и тем, что заставляет весной все живое пробуждаться и тянуться друг к другу.

Акинфий подошел к возу с «заграничным деликатесом», решив проверить его сохранность. И какого же было его изумление и негодование, когда он обнаружил, что верхний слой льда подтаял.

— Ах, вашу душу, богову мать! — ругался он. — Не уберегли!

Возницы бросились к своему благодетелю.

— Чаго, хозяин, стряслось-то?

— Ох! Прихватило теплом энтих французских улиток! Протухли небось! Что же делать мне? — сокрушался в сердцах купец.

— Да ты, хозяин, погодь причитать-то… Дай-кось глянуть-то… — Молодой возница открыл бочку и повел носом, стараясь уловить запах. — Ничего с ними не станется, чуть пованивают, делов-то… Не сокрушайся, хозяин. Может быть, повар-то графский не почует запашок?

— Ох, Матерь Божья! Как не почувствует? — удивился купец.

— Да так… Смотри, хозяин. — Возница запустил обе руки в бочку. — Сейчас перемешаем сверху-то, а под низом все в порядке. Чай не унюхает никто…

Купеческий обоз, наконец, достиг Калужской губернии. Через три часа езды по чавкающей лесной дороге, открылись графские поля и усадьба, величественно возвышавшаяся на холме, рядом с ней — домовая церковь.

Акинфий перекрестился.

«Вот и Астафьево-Хлынское… Господи помоги… — взмолился он. — Сделай так, чтобы графский повар и управляющий ничего не заметили и не почуяли. А я уж Господи, в церкву схожу, свечей самых дорогих поставлю, денег пожертвую. Чаго еще-то? — задумался купец. — Ну, словом, Господи сделаю много добрых дел…»

Господь услышал молитву купца, и повар не почувствовал специфического запаха устриц, а управляющий окончательно расплатился с ним за вовремя доставленный товар.

1

Калуга, 1832 год

Дуэль поручика Корнеева с прапорщиком Ярцевым, к счастью, не закончилась смертельным исходом: так, всего лишь, ранение шпагой в правое плечо. Но последствия для поручика, вышедшего из дуэли победителем, а надо сказать, он был отменным фехтовальщиком, оказались весьма печальными.

Корнеева отчислили из лейб-гвардии Семеновского полка, где служил он уже несколько лет, направив за проступок в Семнадцатый гусарский полк, что расквартировался недалеко от Калуги, в небольшом селении Красное Городище. Словом, сущая глухомань, и как вскоре выяснил Корнеев, таковых, как он, в полку было предостаточно.

Успокаивало лишь одно, что все могло быть гораздо хуже, но как говорится: как сложилось, так сложилось — на все воля Господа и военного начальства. Поручик принял перевод в калужскую глушь мужественно, постеснявшись обращаться за помощью к своему всесильному дядюшке, имеющему немалые связи в Санкт-Петербурге.

Через три месяца поручик Константин Корнеев свыкся с провинциальной жизнью. Правда, шампанского было меньше и отнюдь не французского производства, а калужского, и разливалось на заводе некоего местного графа. Оно было недурным и даже приличным, а уж наш герой знал толк в игристом напитке.

Вскоре Константин заметил, что и женщины Калужской губернии милы и привлекательны, правда, дуры дурами, но что поделать — не Москва и не Санкт-Петербург. Впрочем, глупых барышень и в столицах хватало сполна.

Так что поручик Корнеев расправил, как говорится, «грудь колесом» и получал удовольствия от жизни.

* * *

Дисциплина в гусарском полку явно хромала. Полковой командир был откровенно ленив и всячески пренебрегал своими профессиональными обязанностями, проводя время за карточной игрой или в заведении мадам Жужу, Венеры калужского масштаба.

Мадам Жужу, по паспорту Евдокия Жукова, — собственно, оттуда и Жужу, — вот уже пять лет содержала в Калуге небольшое заведение, особо почитаемое всем гусарским полком.

Молодые повесы, томимые скукой и бездельем — в 1832 году никаких боевых действий для полка, слава Богу, не предвиделось, — прожигали свою молодость в объятиях девочек мадам Жужу и исправно оставляли ассигнации за карточным столом.

Однажды Константин Корнеев и его несколько полковых друзей верхом возвращались из заведения. Они неспешно двигались по центральной улице, расточая пламенные взоры на местных барышень. Те же в свою очередь строили гусарам «глазки». По калужской статистике, каждая вторая барышня города на выданье, просто мечтала выйти замуж за красавца гусара.

Итак, гусары, удовлетворенные сполна в заведении Евдокии Жуковой, пребывали в дивном настроении, отчего все им казалось сплошным «шарман».

Мимо проезжала пролетка с откинутым верхом. В ней сидела миловидная барышня, одетая по последней весенней столичной моде: платье из тонкой шерсти дивного терракотового цвета, коричневую накидку, отделанную тесьмой в тон платья, и широкополую шляпку, дабы защитить лицо прелестницы от яркого весеннего солнца, а весна в этом году, надо сказать, выдалась ранней и не в меру теплой.

Поручик Корнеев взглянул на барышню и… обомлел: до чего же хороша!

Пролетка проследовала далее, а гусары не преминули задеть сотоварища:

— Что, поручик, хороша девица?

— Да, просто прелестна. И в столице такую красавицу не сыщешь! — восторженно воскликнул Корнеев.

Гусары дружно рассмеялись.

— Поручик, вы, право уж, отвыкли от столичной жизни, коли в любой смазливой барышне видите красавицу!

— Но позвольте заметить, сударь, — высказался один из гусаров, — сия девушка — явно из приличной семьи, возможно даже, дворянка. И, увы, вряд ли окажет услуги, которые мы привыкли получать у мадам Жужу.

Корнеев промолчал, так как был вполне согласен со своим однополчанином: на такой девушке можно только жениться, но…

* * *

С того самого дня, как поручик Корнеев увидел «барышню из приличной семьи в широкополой шляпке», он потерял покой. Ему было неловко сознаваться друзьям, что незнакомка поразила его воображение — непременно засмеют и обвинят в излишнем романтизме. Как говорил один из гусаров: мон шер, это же — сплошная «байровщина» note 2!

Постепенно поручик Корнеев поскучнел и всю середину апреля провел в тоске и ожидании грядущего чуда. И как ни странно, оно свершилось…

В один из погожих апрельских дней, когда солнце палило, как в июле, поручик Корнеев, решив скоротать свободное время, а надо сказать, при отсутствии должной дисциплины такового было слишком много, совершал конный променаж по Калуге.

Его привлекла внимание барышня — уж больно она напомнила ту незнакомку, — которая была поглощена платьем, выставленным на витрине модного магазина. Над изысканным туалетом красовалась табличка: последний фасон из Парижа…

«Да уж, — подумал поручик, — и откуда здесь могут быть наряды из Франции? Наверняка пошиты в местной портняжной мастерской…»

Неожиданно его размышления по поводу несоответствия таблички и наряда были прерваны. К барышне подошла то ли горничная, тот ли компаньонка, и до Корнеева донеслось имя предмета его мечтаний: Наталья Дмитриевна…

Гусар был просто уверен: перед ним девушка, сразившая его своей красотой, теперь ему известно и ее имя. Но что это даст? Поручик не знал…

Наталья Дмитриевна вошла в модный магазин. Корнеев спешился с лошади и, направившись к торговке цветами, купил огромный букет роз, выращенных, видимо, в это время года в оранжерее. Торговка удивилась:

— Сударь, вы на свадьбу собираетесь?

Корнеев растерялся: правда, а на что он рассчитывает? Он и сам не знал, решив действовать с Натальей Дмитриевной по-военному, как при взятии крепости. Чай, не выдержит напора и уступит… А может, и нет… В общем, как Бог даст.

Поручик ожидал предмет своих воздыханий недолго, вскоре Наталья Дмитриевна вышла из дверей магазина, ее компаньонка несла шляпную коробку. Корнеев понял: вот он, тот момент, когда надо действовать!

Он бросился к Наталье Дмитриевне и, встав на колени, театральным жестом протянул ей цветы, в душе ужасаясь свершаемому поступку, готовясь к тому, что «дама его сердца» возмутится или того хуже — начнет звать городничего на помощь. Правда, здешний городничий вяло реагировал на выходки гусаров, уж слишком они утомили почтенного служителя порядка.

Наталья Дмитриевна округлила глаза и откровенно растерялась, не зная, как реагировать на столь дерзкую выходку, причем на глазах калужан. Публика, завидевшая сию сцену, замерла, желая увидеть последующую развязку. И она не преминула последовать.

— Сударыня! — начал Корнеев тоном, словно в дурной пьесе. — Наталья Дмитриевна, молю, не гоните меня! Я не знал, как познакомиться с вами, ведь все, чтобы я ни сделал, показалось бы со стороны неприличным. Поэтому-то я и решился на неслыханную дерзость. Примите от меня эти цветы… Конечно, они не столь красивы, как вы… Но, увы, это все, что я могу подарить вам на данный момент…

Публика зашушукалась, женщины и юные барышни умилились: о мон шер, как он хорош и романтичен…

Корнеев, стоя на коленях, пребывал в ужасе: «Вот сейчас она закричит, начнет ругаться, оскорбится, и поделом мне, дураку…»

Но реакция Натальи Дмитриевны была весьма неординарной: она звонко рассмеялась. Публика, наблюдавшая за сценой, расслабилась, понимая, что девушка принимает ухаживания гусара.

— Сударь, вы, право же, поразили меня! — воскликнула красавица. — Это так неожиданно… Глаша, — обратилась она к компаньонке, которая застыла в ужасе от происходящего, — возьми цветы у господина… А как ваше имя? Да и поднимитесь с колен, в конце концов, уже вся Калуга на нас смотрит.

Гусар поднялся, опешившая Глаша приняла у него цветы.

— Я — Константин Владимирович Корнеев, служу в Семнадцатом гусарском полку, что расквартирован в Красном Городище.

— О! В том самом, где служат одни дуэлянты! — воскликнула восхищенная барышня.

Корнеев замялся.

— Собственно говоря, да… — протянул он.

Реакция Натальи Дмитриевны вновь была самой неожиданной:

— Ах, как это романтично, сударь. Вы непременно расскажете мне, из-за чего стрелялись!

— Я дрался на шпагах…

— Ах, неужели! Как французский дворянин из-за прекрасной дамы? — восхищению барышни не было конца.

— Почти…

— Ах, сударь, вы так скромны! Кстати, откуда вы знаете мое имя? Вы следите за мной?

Поручик опять растерялся, не зная, что и ответить, решив, что самое простое в данной ситуации говорить правду.

— Да, сударыня, каюсь, я следил за вами…

— Ах, как это напоминает мне романы Понсона Дю Терраль! Вы читали их?

— Да, «Прекрасную ювелиршу». — Правда, поручик здесь немного схитрил, ведь он так и не дочитал сей роман, который показался слишком уж наивным.

— Это мой любимый роман, — призналась Наталья Дмитриевна. — Но прощайте, я должна ехать домой в Погремцовку, иначе папенька будет сердиться. Он и так скрепя сердце отпускает меня в город с Глашей.

— Но, сударыня, насколько мне известно, в наших краях нет разбойников…

— Вы правы, Константин Владимирович, зато полно военных…

Девушка направилась к пролетке, поручик помог ей подняться, затем и Глаше, которая буквально утопала в цветах.

Немного отъехав, Глаша, придя в себя и набравшись смелости, высказалась:

— Наталья Дмитриевна! Какой позор! А если бы кто из ваших знакомых увидел?! Что бы сказал барин?

— Успокойся, Глаша. Из знакомых меня уж точно никто не видел. Папенька ничего не узнает. Про цветы скажем, что букет очень понравился и я его купила… И только-то! А по поводу позора… Разве это позор, если молодой, красивый гусар признается в своих чувствах?! А он красив, этот поручик Корнеев: высокий, статный, глаза так и пылают огнем страсти! Ах, Глаша…

Наталья Дмитриевна думала о поручике всю дорогу, покуда пролетка не въехала в ворота поместья. Некое, неизвестное доселе чувство переполняло девушку.

2

Супруги Погремцовы, Дмитрий Федорович и Мария Ивановна, почти двадцать лет прожили вместе, редко покидая пределы своего калужского имения. Имение Погремцовка было не очень большим, но и немаленьким, насчитывая двести пятьдесят крестьянских душ. Доходов, получаемых от продажи зерна, топленого масла, пеньки и льна вполне хватало супругам на достойное существование, содержание и образование дочери, Натальи Дмитриевны, которая, почитай, уже была на выданье, ей минул девятнадцатый год.

Все чаще в последнее время Дмитрий Федорович задумывался о достойном женихе для Натальи, но, увы, не видел подходящей кандидатуры. Соседи помещики, некоторые из которых были уже вдовцами с детьми, пребывали в более скромном состоянии, нежели супруги Погремцовы, многие даже не могли обеспечить своих сыновей, отчего отправляли их служить в армию в весьма невысоких чинах.

От такой перспективы Дмитрию Федоровичу становилось тошно до крайности, ведь Погремцов и его супруга были еще не стары, им едва исполнилось по сорок лет, хотелось пожить роскошной жизнью в Санкт-Петербурге или Москве, иметь приличный экипаж для выезда.

Наталья Дмитриевна уродилась на славу: складная, невысокого роста, имела приятное открытое лицо со здоровым деревенским румянцем, а не косметическим, как у городских барышень; темные волосы, обычно укладываемые на прямой пробор, струились блестящими аккуратными локонами с обеих сторон ее дивной головки.

Что и говорить, сия барышня, ко всем ее внешним прелестям, была еще и начитанна, с избытком увлекаясь французскими романами, правда, в пользе которых папенька ее весьма сомневался. Оттого и стала Наталья Дмитриевна к девятнадцати годам излишне сентиментальной и пылкой, постоянно переживая в душе любовные приключения героинь новомодных романов и веря в любовь с первого взгляда.

Дмитрию Федоровичу не хотелось выдавать дочь за кого ни попадя. И он ждал появления выгодной кандидатуры жениха, нисколько не сомневаясь, что его Наташенька сможет произвести благоприятное впечатление на кого угодно.

И вот терпения и надежды Дмитрия Федоровича были вознаграждены сполна. В конце апреля получил он письмо от старинного друга Павла Юрьевича Астафьева, с которым служил в артиллерии во время кампании 1812 года. Более того, Дмитрий Федорович и Павел Юрьевич принимали участие в Бородинском сражении. Давно это было…

В те годы Погремцову едва исполнилось двадцать лет, он только окончил Артиллерийский корпус. Полковник Астафьев был старше почти на двадцать лет и командовал тем самым полком, где и служил молодой артиллерист.

При Бородинской битве французы прорвали редут, смяли русскую пехоту, устремившись на ненавистную артиллерию. Полковник Астафьев получил тяжелое ранение и выжил лишь благодаря смелости молодого поручика Погремцова. Вынося с поля битвы своего командира, артиллерист был контужен разорвавшимся рядом снарядом, отчего и попал вместе с графом Астафьевым в лазарет. Денщик Пантелемон, верно служивший поручику и не покидавший своего барина даже на поле боя, и принес их обоих в лазарет.

После этого случая и стали поручик Погремцов и полковник Астафьев большими друзьями. Войну они окончили во Франции, увы, но после их пути разошлись.

Дмитрий Федорович вернулся в Погремцовку вскоре женившись на Марии Ивановне, дочери соседнего помещика. Астафьев, дослужившись до генеральского чина, представленный ко многим наградам, удачно женился на дочери графа фон Розена, получив, таким образом, титул графа и став Астафьевым фон Розен. Правда, свою вторую фамилию он упоминать не любил, так как считал себя истинно русским человеком. Но связи, приобретенные благодаря удачной женитьбе, граф Астафьев использовал весьма охотно и с пользой дела, приобретя своих людей и при дворе императора.

Недавно граф Астафьев овдовел, детей ему с женой, увы, Бог не дал. И заела Павла Юрьевича тоска, да такая, что потянуло его прочь от блистательной жизни Санкт-Петербурга, подальше, куда-нибудь в провинцию, где люди были добры, открыты и простодушны — не чета сливкам столичного общества.

И как раз подвернулось графу поместье разорившегося князя Хлынского, что под Калугой и всего в пяти верстах от Погремцовки. Граф Астафьев тотчас же выкупил закладные у банка, что продавал поместье, оформил купчую — все честь по чести и переименовал с высшего дозволения Хлынское в Астафьево, негоже жить в имении, носившем фамилию прежнего хозяина.

Судя по документам бывшее Хлынское было хозяйством хоть и запущенным, но все же насчитывало пятьсот крестьянских душ, да и находилось рядом со старинным другом, что особенно устраивало нового хозяина.

* * *

Граф Астафьев, тотчас по приезде в имение, направился в Погремцовку, дабы обнять Дмитрия Федоровича. Встреча боевых товарищей произошла трогательно. Они обнялись без излишних слов и, взглянув на почтенные седины друг друга, прослезились — столько лет прошло, почитай, двадцать.

Мария Ивановна сердечно встретила нового соседа, почтенного графа, да еще и в генеральском чине, и зародился у родительницы в голове некий план…

— Позвольте представить, ваше сиятельство, мою дочь, Наталью Дмитриевну. Она желает познакомиться с вами, письмо наделало прямо-таки переполох в нашем семействе. Все хотят узреть бравого генерала.

Граф Астафьев рассмеялся.

— Помилуйте, Дмитрий Федорович. Уж мне почти шестьдесят: какой уж я бравый? И седой весь, и вдовец…

Граф, конечно, был в почтенном возрасте, но сохранил военную выправку, не растолстел за годы столичной жизни, а седина придавала ему лишь благородство.

— Ах, ваше сиятельство, Павел Юрьевич! — воскликнула госпожа Погремцова. — Неужели вы не удостоите нас чести и не познакомитесь с Наташенькой? Ей уже девятнадцатый год минул, она у нас на выданье…

Мария Ивановна многозначительно посмотрела на мужа, понимая, что она прочла его тайные мысли.

— Да, да! Ваше сиятельство! Поверьте, и умна, и образованна, и хороша…

— Дорогой друг, я вовсе не против знакомства с вашей дочерью, просто я в последнее время неловко себя чувствую в обществе молодых девиц, особенно после смерти супруги.

— Отчего же, позвольте полюбопытствовать? — заинтересовалась Мария Ивановна.

Граф несколько смутился.

— Без жены я уже, почитай, второй год живу вдовцом… А девушки молодые… Словом, как бы это сказать… Они вводят меня в волнение.

— Павел Юрьевич! Так это и прекрасно, значит, не потеряли вы интерес к жизни! — воскликнул Погремцов.

— Право, не знаю, дорогой друг. С одной стороны, вроде бы и не утратил, с другой — тоска смертная, хоть на крепостной женись…

Супруги Погремцовы переглянулись: вот он — потенциальный жених для Наташеньки. Подумаешь, старше на сорок лет, зато богат, благороден, со столичными связями, да и внуков еще успеет родить, там, как Бог даст. В конце концов, будет лет через десять Наташенька графиней и почтенной вдовой со связями. Просто шарман!

В гостиную, со второго этажа из спальни, спустилась Наталья Дмитриевна.

Она подошла к графу, слегка покраснев, как и полагается порядочной девушке в ее возрасте, и, протянув руку для поцелуя, вымолвила ангельским голосом:

— Ах, ваше сиятельство, папенька так много о вас рассказывал…

— Рад познакомиться с вами, Наталья Дмитриевна. — Граф приложился к ручке юной прелестницы и в душе его зародились неоднозначные чувства.

* * *

Глаша, горничная и компаньонка Натальи Дмитриевны, исправно исполняла роль почтового «голубя», поддерживая любовную переписку между молодой барыней и поручиком Константином Корнеевым.

Прошла почти неделя после встречи гусара и девушки около модного магазина, когда он лично пожаловал в Погремцовку, безусловно соблюдая массу предосторожностей, и передал Глаше записку, не забыв наградить ее за услуги полтинником.

Первое письмо Корнеева было сдержанным и не выходило за рамки дозволенного.

«Дорогая Наталья Дмитриевна!

Еще недавно я совершил дерзость в присутствии почти всей Калуги, сегодня же совершаю очередную, написав вам это письмо. Почти неделя минула с тех пор, как мы расстались на глазах изумленной публики, которая явно симпатизировала нам.

Не сочтите за неслыханную дерзость: я хочу видеть вас! Если вы совершаете прогулки на лошади в своих угодьях, дайте мне знать, и мы сможем вместе насладиться прелестями природы. Обещаю вам вести себя достойно и быть вашим рыцарем.

Константин Корнеев».

Наташенька несколько растерялась, но перед глазами всплыл образ красавца-поручика, и она, повинуясь сердцу, а не разуму, написала ответ.

«Сударь!

Я буду прогуливаться завтра вдоль просеки после полудня. Если вы захотите написать мне, то на дороге, ведущей к имению, стоит старый раскидистый дуб с дуплом, мимо него нельзя проехать, не заметив. Сие место будет нашим тайным почтовым ящиком».

* * *

На следующий день, облачившись в изумрудного цвета амазонку и шляпку, отделанную белым страусиным пером и прозрачным шелковым шарфом, юная прелестница приказала приготовить для прогулки свою любимую лошадь Арабеллу.

Константин пребывал в нетерпении, отчего не мог стоять на месте, его лошадь, чувствуя возбуждение хозяина, переминалась с ноги на ногу, раздувая ноздри, беспрестанно мотая головой и фыркая.

Наконец появилась Наталья Дмитриевна на своей обожаемой Арабелле, кобыле белой масти.

Поручик почувствовал, как кровь приливает к голове: эта провинциальная девушка, бесспорно, волновала его, причем сильнее дозволенного.

— Сударыня, я так счастлив, что вы приехали. Как самочувствие ваших родителей? — из вежливости и для поддержания разговора спросил гусар.

— Благодарю, все хорошо. Папенька с маменькой уехали в гости в Хлынское.

Константину ничего не говорило название поместья — Хлынское, и он не стал расспрашивать девушку далее, да и потом это было бы бестактностью.

Юная амазонка и ее рыцарь направили лошадей по лесной дороге, Наташенька обещала показать своему спутнику красоту здешних мест. И они, увлеченные беседой, предавались созерцанию окрестностей почти три часа подряд.

* * *

Супруги Погремцовы все чаще посещали Астафьево-Хлынское, граф также не отставал и при каждой возможности приезжал в гости, наслаждаясь обществом Натальи Дмитриевны.

Надо сказать, что Наташенька, как барышня благовоспитанная и образованная, неплохо музицировала на фортепиано и пела, чем доставляла удовольствие не только родителям, но и богатому соседу.

Родители Натальи, оставаясь наедине, не раз обсуждали, что хорошо бы выдать дочь за графа, но все же решили повременить со своими планами, решив, пусть привыкнут друг к другу, а там и, глядишь, все промеж них и сладится.

Примерно через месяц, в начале июня граф Астафьев прислал Погремцовым приглашение на свой день рождения, где должны были собраться много полезных особ, таких как: предводитель уездного дворянства, полицмейстер, конфидент note 3 генерал-губернатора и так далее и тому подобное.

Мария Ивановна засуетилась, озадаченная тем, что Наташенька должна предстать перед предполагаемым женихом и изысканным калужским обществом в наилучшем свете. Она, прихватив с собой дочь, помчалась в город, в модный магазин, дабы прикупить ткань на бальное платье, тесьму, кружева, новые туфли, заколки… и еще бог знает что, без чего юная особа просто не может обойтись на балу и праздничном ужине.

Планы Натальи Дмитриевны были нарушены, она ехала в пролетке молча, надув свои прелестные губки.

— Ах, маменька, ну отчего такая суета? У меня платьев — полная гардеробная. Зачем мне еще одно? И так носить некуда…

— Не волнуйся, скоро будет куда, — многозначительно заметила Мария Ивановна.

Наташа растерялась, сердце екнуло.

— Не понимаю вас…

— Скоро поймешь. Дмитрий Федорович желает тебя выдать замуж. Надеюсь, ты не ослушаешься своего отца?

Девушка открыла рот от удивления.

— И… и позвольте спросить: за кого?

— За графа Астафьева…

У Наташи упало сердце.

— Но он же старше папеньки на двадцать лет, а меня — на сорок! — пыталась возразить она.

— Ну и что! Эка невидаль! А за кого тебя выдать, позволь спросить? Вокруг помещики сводят еле-еле концы с концами. Ты так хочешь жить?

— Нет… но…

— Никаких «но»! Отец поговорит с графом, они — давние друзья. Да и тот выказывал намеренье жениться, стало быть, не потерял еще интерес к женщинам.

— Но, маменька! Почему на мне? Пусть найдет еще кого-нибудь, скажем, вдову…

— Наташенька, ты что, не желаешь жить в Санкт-Петербурге? Блистать на балах?

— Желаю, конечно… Но граф стар! Маменька, я не хочу выходить за него! — уверенно заявила Наташа.

— Ишь, взбеленилась! А кто тебя спросит? Отец велит, и выйдешь за графа!

Наташа тихонько заплакала: «Нет только не за старого Астафьева… А как же Константин? Он такой красавец и обходительный… Надо что-то предпринять… Но что?»

3

Дмитрий Федорович Погремцов сел в пролетку, которой правил небезызвестный Пантелемон, и направился в Астафьево, дабы засвидетельствовать почтение графу, а также выразить благодарность за приглашение на ужин в честь дня рождения. На самом же деле помещик Погремцов надеялся переговорить с графом о Наташеньке, дабы устроить ее судьбу. А предстоящее мероприятие могло быть весьма «на руку», так как давало возможность сообщить калужскому высшему обществу о предстоящей помолвке.

Дмитрий Федорович волновался: «А если Павел Юрьевич не захочет? Или скажет, мол, слишком молода? Да и мало ли что…»

Граф встретил друга с распростертыми объятиями. Они выпили наливочки, закурили отменные английские сигары, к которым граф пристрастился еще в Санкт-Петербурге.

— Я, собственно, Павел Юрьевич, хотел обсудить с вами весьма деликатное дело, — начал Погремцов издалека, выпуская изо рта струйку дыма.

— Говорите, друг мой, без обиняков. Чем я могу помочь вам?

— Дело в том, что Наталья Дмитриевна достигла того возраста, что пора бы подумать о замужестве…

— Да-а-а… Наталья Дмитриевна — прекрасная барышня, — протянул граф многозначительно. — Был бы я помоложе лет на двадцать… Ух! Простите, Дмитрий Федорович, за вольность.

Погремцов не ожидал подобной реакции графа, и тотчас сделал вывод: граф не равнодушен к Наташеньке… И это прекрасно!

— Так вот, ваше сиятельство, Павел Юрьевич, отчего бы вам и не сделать этот «ух»?

— В смысле?

— Жениться на моей дочери. И породнились бы мы с вами. А?

Граф задумался.

— А что? Я еще не стар! — Он расправил плечи. — Еще, может, и детишек увижу…

— Увидите, увидите… Так будем считать, что мы с вами договорились?

— С удовольствием, Дмитрий Федорович. — Граф протянул руку гостю, и они скрепили свой уговор рукопожатием. — Да, а как Наталья Дмитриевна к этому относится?

— Дорогой мой, Павел Юрьевич! Ну кто же молодую, неопытную девицу будет спрашивать?! У них на уме — одни гусары! Лихоманка их побери!

— Это точно вы заметили, — согласился граф. — Да и на празднике можно представить Наталью Дмитриевну как мою невесту и сообщить о помолвке.

Погремцов просиял: удалось!

* * *

Мария Ивановна по сияющему виду мужа догадалась: все сладилось, Наташенька вскоре станет графиней Астафьевой. Она повернулась к образам в спальне и перекрестилась…

Дмитрий Федорович пожелал побеседовать с дочерью. Наташенька, прекрасно понимая, о чем пойдет речь, сослалась на головную боль.

— Глаша, скажи папеньке — у меня мигрень!

Отец семейства возмутился:

— Ох уж эти дочери: то мигрень, то недомогание, то вялость, то хандра. Но ничего, замужем все как рукой снимет, — сказал он и направился к дочери в спальню, где та лежала в постели. — Наташенька, это я… Как твоя мигрень?

Наталья закатила глаза и прошептала суфлерским шепотом:

— Ужасно, папенька, всю голову заложило.

— Может, ты простыла? Все на Арабелле скачешь, как безумная.

— Наверное…

— Я к тебе по делу, дорогая дочь.

Наталья напряглась и еще больше закатила глаза.

— Папенька, ну какое еще дело? У меня голова разламывается…

— Ничего… Как узнаешь новость, то сразу и поправишься. Граф Астафьев просил твоей руки, и я дал согласие.

Наташа подскочила, словно ужаленная, сев на кровати.

— Как? Без моего согласия?

Теперь настал папенькин черед подскочить.

— Это чего же я должен у тебя спрашивать? Испокон веку родители решали: за кого дочери замуж идти!

— Это рабовладельческий строй! — взвизгнула Наталья.

— Что-о-о? — протянул папенька. — Начиталась книжек! Поваренную книгу читай, она тебе больше понадобится!

Наташе действительно вступило в голову, перед глазами все поплыло, и она потеряла сознание. Дмитрий Федорович настолько испугался, что не успеет породниться с графом Астафьевым, что завопил:

— Врача! Мария! Глаша! Все сюда! Наташа помирает!!!

В доме начался безумный переполох. Глаша схватила нюхательную соль барыни и бросилась в комнату Натальи. Она ловко расшнуровала корсаж девушки и сунула ей под нос флакон с солью.

В этот момент в комнату влетела Мария Ивановна. И, увидев на кровати дочь, да еще и без признаков жизни, сама чуть не лишилась чувств.

— Это все вы! — напустилась она на обожаемого супруга. — Девушку надо было подготовить! А вы небось выложили все как есть…

Погремцов растерялся.

— Да, собственно… А кто ж знал, что она так прореагирует?

— Через два дня — у графа праздник. Бальное платье Наташеньки готово. И что теперь, позвольте спросить? — Разъяренная Мария Ивановна наступала на мужа.

Тот отступал к окну под натиском ее пышных форм.

— От такого еще никто не умирал, — пытался возразить граф.

Наконец Наташа открыла глаза и простонала.

— Барыня! — завопила обрадовавшаяся Глаша. — Наталья Дмитриевна очнулись!

* * *

Последующие два дня Наташа провела в постели, ловко симулируя недомогание. Родители были настолько испуганы ее обмороком, что и вовсе перестали перечить великовозрастному чаду, во всем с ней соглашаясь.

Накануне перед праздником Наташа начала вновь ссылаться на головные боли. Мария Ивановна не на шутку обеспокоилась и велела Глаше снова заварить успокоительный травяной сбор, который Наташенька благополучно выливала в ночной горшок.

Посоветовавшись с мужем, Мария Ивановна сказала дочери:

— Душа моя, если тебе завтра не станет лучше, то в Астафьево-Хлынское мы поедем с папенькой вдвоем. Ты же отдыхай.

— А как же граф? Что вы скажите ему? — поинтересовалась Наташа, разыгрывая искреннее огорчение.

— О, не беспокойся. Скажем, что ты каталась на Арабелле и слегка простудилась.

Наташу такая версия вполне устроила, и она решила: завтра прямо с утра у нее начнется мигрень.

Как только маменька покинула комнату, Наташа села на кровати и приказала Глаше:

— Бумагу, перо и чернила! Быстро! Наташа села за туалетный столик и набросала наспех на бумаге:

«Сударь!

Крайние обстоятельства вынудили написать вам это письмо. Умоляю, завтра в семь часов вечера ждите меня на прежнем месте».

* * *

Наташа появилась верхом на Арабелле, шарф ее шляпки развевался на ветру. Лошадь скакала во весь опор.

«Что-то случилось», — подумал поручик.

Арабелла приблизилась к жеребцу Корнеева и ткнулась тому в морду влажными губами: даже лошади испытывали симпатию, не говоря уже об их хозяевах.

Наташа была разгорячена быстрой ездой, ее лицо пылало. Константин спешился и помог девушке спуститься с лошади. Прекрасная всадница скользнула в его объятия и, конечно, гусар не выдержал и страстно поцеловал ее.

У Наташи перехватило дыхание: события развивались столь стремительно, что не было времени думать о последствиях…

Влюбленные разомкнули губы и перевели дыхание. Наташа взглянула в глаза своего рыцаря и вымолвила:

— Поцелуй меня еще…

Корнеев не ожидал подобной реакции от стыдливой провинциалки, приписав себе, как, впрочем, и обычно, особенное умение обращаться с противоположным полом.

И снова, переведя дух от долгого страстного поцелуя, поручик, наконец, вымолвил:

— Душа моя, как я рад тебя видеть…

— И я тоже…

Наташа взяла Константина под руку, и они углубились в рощицу.

— Глаша положила записку в дупло, как обычно… Что за срочность? Что случилось? Ничего не скрывай от меня. — Константин повернул к себе девушку и заглянул ей в глаза.

— Я сделаю все, что в моих силах, только скажи, что же случилось…

— Пока не случилось, но может, и весьма в скором времени… Папенька хочет выдать меня замуж за человека, который старше на сорок лет…

— Боже мой! — воскликнул Константин. — Сей жених тебе годится в дедушки!

— Вот именно… Константин, я не хочу за него замуж, хоть он и богат… лучше в монастырь…

— Помилуй, Наташенька, зачем в монастырь? Может, стоит поговорить еще раз с твоим папенькой, объяснить ему?

— Ах, мон шер, все бесполезно. Он ничего не желает слушать, — расплакалась девушка.

— Может быть, я смогу помочь тебе?

Наташа взглянула на гусара заплаканными глазами, отчего они казались двумя темными блестящими вишнями. Константин почувствовал, что теряет самообладание, тотчас привлек барышню к себе, снова страстно поцеловав.

У Наташи закружилась голова. Она поняла, что уже после этого поцелуя точно не выйдет за графа, чего бы ей это ни стоило.

Константин также пребывал в полном смятении чувств, если до сегодняшнего дня Наташа казалась ему просто милой и благовоспитанной барышней, то сейчас он сомневался в невинности своих намерений, с трудом подавляя свои плотские желания.

Наташа, хоть и была неопытна в подобного рода делах, но теоретически весьма подкована, благодаря массе прочитанных любовных романов.

— Костенька! — взмолилась она. — Неужели мы вот так и расстанемся? — спросила Наташа, вспомнив некую реплику из романа, какого точно, теперь сказать трудно.

Девушка всхлипнула.

— Нет! Я… я люблю тебя, Наташа! И не хочу, чтобы ты выходила за старика! Не хочу и… не допущу этого! — воскликнул гусар, подчиняясь чувствам, охватившим его, но отнюдь не разуму, который бы спросил: а на что вы, собственно, будете жить?

И вот признание было сделано. Теперь Наташа, опять же вспомнив некий роман, томно произнесла:

— Я тоже люблю тебя… И хочу быть твоей… прямо сейчас…

Константин растерялся от подобного откровенного желания, события развивались слишком стремительно, еще два часа назад он и не предполагал, что подобный разговор может вообще состояться. Не говоря уже о том, что сама Наташенька пожелает ему отдаться… или нет — это просто наваждение, ему показалось…

Наташа припала к плечу Корнеева и снова произнесла:

— Я хочу тебя…

И тут молодая кровь и гусарский темперамент взыграли, взяв свое.

Поглощенные безумством, благовоспитанная барышня и видавший виды гусар, срывали с себя одежду, дабы насладиться друг другом… Благо, что погода стояла теплая и происходило сие бурное объяснение в укромной рощице.

4

Супруги Погремцовы достигли имения графа Астафьева. Дмитрий Федорович волновался, переживая, как «жених» отнесется к отсутствию «невесты».

Павел Юрьевич встретил своих будущих родственников с распростертыми объятиями:

— Как я рад вас видеть! Доброго здравия вам, Дмитрий Федорович, и вам, Мария Ивановна!

Друзья расцеловались по русскому обычаю, и граф приложился к ручке своей будущей тещи.

— А где же Наталья Дмитриевна? — Хозяин округлил глаза.

— Ах, ваше сиятельство, Павел Юрьевич, вы же знаете, эти взрослые дочери, с ними сплошные проблемы: то мигрени, то женские недомогания. — Погремцов многозначительно покашлял.

— Да… да, я понимаю. Жаль, конечно, что о помолвке придется объявить в отсутствие виновницы сего события, но ничего, сошлемся на ее недомогание. Думаю, гости поймут…

В просторном зале, мебелированном по последней моде, собралось множество гостей, жаждавших вручить подарок графу. Не отстали и от них Погремцовы.

Дмитрий Федорович, памятуя о славном прошлом графа, преподнес ему охотничье ружье тульского производства, украшенное дивной инкрустацией.

Хозяин остался доволен подарком старинного друга:

— Будем с вами, Дмитрий Федорович, охотиться в моих угодьях. И это ружье я непременно буду брать с собой…

После поздравлений и подарков гости сели за изысканно сервированный стол, ломившийся от всевозможных яств, были среди них и французские устрицы.

Хлебосольный гостеприимный хозяин потчевал гостей, расхваливая новое, непривычное для русского желудка кушанье.

— Господа, отведайте сие блюдо. Оно прекрасно, не иначе как дар Афродиты. Помните ли вы, Дмитрий Федорович, как мы откушали его впервые во Франции почти двадцать лет назад?

— Конечно! — Гость кивнул, но, честно говоря, вкушать дары Афродиты ему вовсе не хотелось, в то время как на него аппетитно смотрел запеченный в меде лосось и грибочки.

Но, увы, как говорится: се ля ви! — хозяина не обидишь.

Дмитрий Федорович понимал, что его старинный друг специально заказал сей морской продукт, дабы напомнить ему о минувших днях молодости. Гости неоднозначно прореагировали на устриц: кто-то решил попробовать, а кто-то — не искушать желудок непривычной едой. И как окажется в дальнейшем, последние поступили весьма благоразумно.

Дмитрий Федорович подцепил устрицу специальными щипчиками и положил себе в тарелку. Мария Ивановна тотчас шепнула супругу:

— Не вздумайте и мне положить. Я эту гадость есть не буду…

— Но… — попытался возразить супруг.

— Никаких «но», — прошипела Мария Ивановна, накладывая в тарелку салат. — Кстати, почему эти улитки граф называет дарами Афродиты?

— Вы, право же! — негодовал будущий тесть. — Это не улитки! А дар Афродиты, оттого, что сия особа вышла из морской пены. Это такое эпическое сравнение. Просто граф человек начитанный и в молодости интересовался мифологией…

— А-а-а, — протянула Мария Ивановна, удовлетворившись ответом супруга.

Мария Ивановна старалась не смотреть на мужа, когда он щипчиками расправлялся с «дарами Афродиты» и затем поглощал их. У госпожи Погремцовой к горлу подступила тошнота, и она отпила вина из бокала.

Когда же гости насытились, хозяин произнес речь, в которой поблагодарил всех собравшихся и объявил, что намерен жениться на Наталье Дмитриевне Погремцовой. Тотчас взоры устремились на супругов Погремцовых. Дмитрий Федорович почувствовал, как многие из гостей, смотрят на него совсем по-иному, нежели ранее. «Еще бы, ведь я — будущий тесть самого графа Астафьева!» — гордо подумал он.

* * *

После ужина гости направились в бальный зал. Он был украшен гирляндами из искусственных цветов, вдоль стен стояли небольшие столики с прохладительными напитками.

На оркестровом балконе уже собрались музыканты, готовые в любой момент грянуть мазурку или польку.

Наконец заиграла музыка, бал открывался вальсом, и хозяин дома, граф Астафьев, пригласил Марию Ивановну оказать ему честь открыть бал.

Госпожа Погремцова засмущалась, но была польщена вниманием будущего «зятя». Тот же в свою очередь проявил себя искусным танцором, ловко вальсируя с гостьей. Остальные приглашенные присоединились к ним — бал начался.

Пока Мария Ивановна наслаждалась мелодичными звуками вальса и приятным обществом, ее супруг почувствовал себя несколько дурно. Он подошел к столикам, где стояли прохладительные напитки, налил минеральной воды и выпил ее, отчего ему стало несколько лучше.

Дмитрий Федорович даже любезно раскланялся с предводителем дворянства, улыбнулся его очаровательной необъятной супруге, пока вновь не почувствовал себя дурно: голова закружилась, к горлу подступила тошнота, в животе неприлично забурчало.

Господин Погремцов мужественно дождался, пока Мария Ивановна насладится обществом хозяина, и, когда та вернулась, сообщил ей ужасную новость:

— Душа моя, я что-то неважно себя чувствую… Да и о Наташеньке беспокоюсь… Может, откланяемся, и домой? — робко спросил он у жены.

— Наташа — под присмотром, не волнуйся. А с вами-то что стряслось?

— Ох, чует мое сердце, не надо было есть устриц. Дурно мне…

— Говорила вам: все эти улитки — не для желудка русского человека. Да и все у вас — не как у людей. Вон сколько гостей откушали сие блюдо, и ничего, а вам одному дурно… Ох, наказал меня Господь! — причитала Мария Ивановна.

— Ну сколько говорить вам! Устрицы — не улитки, а моллюски…

— Ах, все равно. Какая теперь разница, если они у тебя в животе не улягутся. Что улитки, что моллюски — все едино, сплошная отрава.

* * *

От Астафьево-Хлынское до Погремцовки было не более часа езды. Но супруги Погремцовы вот уже второй час пребывали в пути. Дело в том, что, как только их дрожки покинула имение графа, с Дмитрием Федоровичем случился казус, благо, что дорога шла лесом, и в укромных местах недостатка не было.

И вот опять…

— Пантелемон! — взмолился Дмитрий Федорович, держась за живот. — Останови…

— Что, опять?! — возмутилась Мария Ивановна. — Пятый раз подряд! Чего у вас там, нескончаемые запасы?

— Ох, Мария Ивановна, не сердитесь на меня… Пантелемон, остановись у рощицы, не могу я более.

— Эх, барин, и чего вы всякую дрянь ели? — высказался кучер.

— Не твое дело! А сам-то забыл, как двадцать лет назад со мной устрицами объедался во Франции? — напомнил Погремцов своему кучеру, а в бытность войны 1812 года — денщику.

— Так то ж во Франции. Чего там жрать-то: ни борща те, ни водки, ни огурчиков соленых, ни репы пареной… Одна муть заграничная: улитки энти, салаты… Тьфу! Искромсают овощи, что ложкой подцепить нельзя! Одна порча продукта.

— Ох, Пантелемон, выпороть бы тебя…

— На то воля ваша, барин, — кивнул кучер, прекрасно зная, что хозяин его не накажет. — Пру-у. — Он остановил лошадей.

— Давайте быстрее, уж скоро ночь на дворе, а мы все едем, — заметила Мария Ивановна.

— Не, барыня, — встрял всезнающий Пантелемон, — мы выезжали часов в шесть. Таперича небось семь али начало восьмого… До ночи еще далече… Успеем до захода солнца, даже если еще останавливаться будем.

Барыня вздохнула, подумав, что останавливаться непременно придется.

Погремцов покрылся потом, его затрясло, он опрометью бросился из дрожек прямо к лесу.

— Вот и наелся даров Афродиты… — съехидничала его супруга. — Не удивлюсь, если он на волков наткнется…

— Что вы, барыня, волков в наших лесах поискать надобно, — уточнил Пантелемон. — Вона у прошлом годе на охоту ходили, одного волка только и добыли…

Пантелемон повернулся к своей благодетельнице и попытался развить мысль дальше, но…

— Бог мой! Пантелемон! — Барыня помахала рукой около носа. — И чего ты только пил?

— Да водку, барыня… Правда чесноком и лучком закусил.

— Оно и чувствуется! Ох, и где же Дмитрий Федорович? Сколько же можно?

Наконец нервы барыни сдали, она более не выдержала:

— Пантелемон, ступай за барином. Может, ему плохо совсем.

— Как угодно вашей милости.

Пантелемон слез с козел и направился в лес на поиски барина.

— Ох, Господи Иисусе! — Мария Ивановна перекрестилась. — Пошли мне терпения!

* * *

— Наташенька, душа моя! — воскликнул Константин, пытаясь справиться с многочисленными крючочками ее наряда, но они, увы, не желали сдаваться.

— Желанный мой… — Наташа, охваченная страстью, рвала на Костеньке мундир.

Они в исступлении упали на землю…

Неожиданно рядом раздался треск веток, но влюбленные не обратили на это обстоятельство внимания.

* * *

Дмитрий Федорович присел под деревом, и… наступило долгожданное облегчение. Неожиданно он услышал голоса.

— Странно, как будто молодая барышня с мужчиной… — Неожиданно его осенило: — Любовники! У них свидание.

Дмитрий Федорович, сделав свое дело, уже было собирался надеть штаны, когда услышал:

— Наташенька, душа моя! — говорил мужской голос.

— Желанный мой… — вторил ему женский…

Дмитрий Федорович подпрыгнул от неожиданности и забыл застегнуть брюки:

— Наташенька! Это какая такая Наташенька? А?

Он опрометью бросился через кусты, очутившись на небольшой полянке, где в ужасе увидел растерзанную дочь, а на ней… гусара в расстегнутой рубашке.

Константин неожиданно услышал, как кто-то несется прямо на него… Реакция была мгновенной: он вскочил и этот некто встретился с его увесистым кулаком.

Наташа издала душераздирающий вопль:

— Не-е-е-е-т! Это мой отец!

Константин опешил: на земле лежал мужчина в спущенных брюках… И глаз его уже начал заплывать пунцовым цветом. Словом, сплошной срам и стечение обстоятельств.

От неожиданной развязки многообещающей любовной сцены не осталось и следа, лишь сожаление о непроизошедшем… Константин подобрал венгерку, вскочил в седло и умчался, бросив свою возлюбленную на волю судьбы и милость искалеченного родителя.

* * *

Мария Ивановна, теряя последние капли терпения, сидела в дрожках. Наконец она не выдержала, спустилась на землю и нервно начала прохаживаться. Неожиданно из леса появился Пантелемон.

— Где барин? — поинтересовалась Мария Ивановна.

Пантелемон шел прямо на барыню, безумно вращая глазами. Женщина не на шутку испугалась и отступила к дрожкам.

Кучер упал на колени и возопил:

— Убили! Барина убили!

У Марии Ивановны сердце ушло в пятки, внутри все похолодело.

— Ты чего орешь, безумный! Как убили? Кто?

— А-а-а! — продолжал орать Пантелемон. — Кормилец наш! Как мы без него? — Он взглянул на барыню, утирая сопли и слезы.

Мария Ивановна оцепенела от ужаса, не зная, что и делать. Наконец, превозмогая страх, она сказала:

— Веди меня к барину. Ну же!

Пантелемон встал и поплелся в лес, беспрестанно рыдая. Перед Марией Ивановной открылась удручающая картина: ее драгоценная дочь, Наташа, — в растерзанной амазонке, без шляпки, взлохмаченная, сидела на земле, склонившись над папенькой, не подающим признаков жизни.

Мария Ивановна бросилась к мужу, совершенно забыв про внешний вид дочери и не удосужившись даже поинтересоваться: почему она здесь, а не в своей комнате под присмотром Глаши.

— Дмитрий, голубчик! — Мария Ивановна упала на грудь мужа. — На кого же ты меня покинул, сердешный? Как же я без тебя? — причитала она, словно мещанка, называя мужа на «ты».

«Сердешный» начал приходить в чувства и приоткрыл глаза. Барыня воскликнула:

— Слава Богу! Дмитрий, вы меня напугали!

У барина все плыло перед глазами, но Мария Ивановну он разглядел.

— Маша, душа моя… Прикажите ловить проходимца… Он хотел обесчестить нашу дочь…

И Дмитрий Федорович снова закрыл глаза.

Наконец разъяренная маменька огляделась: муж лежал на земле со спущенными брюками, благо, что исподнее было на месте; дочь, вся растерзанная, сидела рядом и виновато смотрела то на нее, то на отца.

— Прекрасно, Наталья Дмитриевна! Это вы так-то болеть изволите? А что, мигрень у вас уже прошла?

Наташа молчала, всхлипывая, ей было страшно стыдно перед родителями и даже перед Пантелемоном, который непрестанно крестился, возблагодаряя Бога, что барин жив. Мало того, гордость и самолюбие юной обольстительницы были задеты: увы, того, чего она страстно желала, так и не произошло, да и предмет ее плотских вожделений растворился в вечерней дымке. И неизвестно, появится ли вновь.

— Немедленно приведи себя в порядок! — приказала Мария Ивановна дочери. — Садись на Арабеллу и направляйся за нами.

Наташа поднялась, жакет ее амазонки был расстегнут, причем в порыве страсти Константин оторвал несколько пуговиц. Белая блузка и вовсе пострадала от травы, зазеленившись местами, да и некоторые крючки, на которые она застегивались, были повреждены.

Мария Ивановна смерила дочь взглядом:

— И как в таком виде ты появишься в Погремцовке? — Наташа молчала. — Я, кажется, вас спрашиваю, Наталья Дмитриевна! — Маменька снова перешла на резкий тон и, сняв с себя накидку из тафты, протянула дочери: — Вот прикройте свой срам. Вы выглядите как непотребная девка.

Наташа встрепенулась: «Бог мой! Неужели я — непотребная девка? Ах, зачем я желала Константина? Отчего все так неудачно закончилось? Что же будет? Меня отдадут старику… Прощай, мой любимый… Я буду греть старого Астафьева…»

Наташа приняла накидку и разрыдалась.

— Поплачь, может, осознаешь, что ты наделала. Вот очнется отец, придется все рассказать.

5

Сон обитателей Погремцовки был нарушен в пятом часу утра, едва забрезжил июньский рассвет. Погремцовские петухи только собирались возвестить селян о приближающемся восходе солнца, как на земли Дмитрия Федоровича буквально ворвался конный отряд из пятнадцати всадников, вооруженных до зубов. Замыкали отряд две коляски, запряженные отменными лошадьми.

От такого шума селяне проснулись и, конечно же, высунулись из своих изб, дабы понять: что же такое приключилось ни свет ни заря? Разглядев в утренней дымке конных всадников, они начали креститься, а потревоженные собаки с истошным лаем, провожали сию процессию вплоть до барского дома.

Процессия же включала: нескольких полицейских, присланных урядником; пять человек казаков и остальные десять были людьми графа Астафьева. Последние были вооружены чем Бог послал, но выглядели весьма воинственно, не хуже казаков или, скажем, полицейских.

Люди, прибывшие на колясках, также были вооружены. Крестьяне, еще сохранив память о прошедшей войне с французами, завидев вооруженный отряд и не разобравшись, в чем, собственно, дело, похватали на всякий случай вилы и топоры: кто знает, зачем пожаловали незваные гости.

И вслед за отрядом мужики потянулись к барской усадьбе. Тут же кто-то пустил слух, что, мол, это банда разбойников, которая собирается грабить Погремцовку, в особенности барскую усадьбу. Некоторые из мужиков хотели подсобить разбойникам, а иные осуждали их и хотели мчаться на лошади в Калугу, дабы просить помощи супротив супостатов.

Кто-то из селян, некогда слышав новое красивое словцо, брякнул, что отряд сей не разбойники, а карбонарии. А так как большая часть крепостных и слыхом не слыхивала о карбонариях, то и вовсе растерялась: чего, мол, делать-то с энтими карбонариями? Ждать али топором рубить?

Окружив усадьбу, крестьяне с удивлением увидели, что карбонарии весьма почтительно разговаривают с барской домашней прислугой, а затем и с Марией Ивановной, которая самолично вышла их встретить.

Пожилой крестьянин, хорошо помнивший события двадцатилетней давности, высказал другую версию: мол, сбежал Наполеон с острова, на котором его держали супротив воли, и желает таперича укрыться у барина, Дмитрия Федоровича… Тотчас подскочил другой крестьянин, который божился, что лично видел, как Бонапарт вылезал из коляски… Правда, селяне не поинтересовались у всезнающего собрата: где он ранее видел Бонапарта и как безошибочно разглядел его в рассветный час?

Наконец, к крестьянам вышел управляющий, объявив, что приехали люди графа Астафьева и полицейские из Калуги, дабы ловить разбойников, напавших на Дмитрия Федоровича.

Крепостные выслушали, переминаясь с ноги на ногу, посетовав на то, что отродясь в здешних местах разбойников не было, а таперича появились, знать не к добру…

И разошлись по избам.

* * *

Наташа почти не спала, а лежала на кровати в полудреме. Глаша, как и было приказано, сидела подле нее, не спуская глаз с молодой барыни, но бурные события прошедшего дня сказались: горничная задремала.

Наташа очнулась от голосов, доносившихся со двора. Первой мыслью, посетившей ее прелестную головку, было: «Боже мой! Схватили Константина… Нет только не это…»

Она вскочила с кровати и бросилась к двери. Глаша спохватилась, и откуда столько прыти взялось, перегородила барышни дверь своим упитанным торсом.

— Не пущу, Наталья Дмитриевна. Барин не велели-с…

— Ах, так! Значит, ты теперь на стороне моего папеньки-тирана!

Глаша, тяжело пережив прошедший день, понимая, что произошло, решительно ответила:

— Нет, барышня, не на его. Но все равно не пушу. Идите спать.

Наташа надула губки и села на кровать.

— Все, все против меня. Удавлюсь, но не пойду за графа…

Глаша перекрестилась.

— Чего удумали, Наталья Дмитриевна. Грех-то какой!

— А не грех дочь единственную за старика отдавать? А, Глаша, скажи!

Горничная замялась, она искренне сочувствовала молодой барыне.

— Да, его сиятельство слишком стары для вас.

— Вот, даже ты это понимаешь! Но только не мой папенька, впрочем, как и маменька…

Наташа вздохнула.

В дверь постучали. Глаша произнесла шепотом:

— Вы ложитесь в постель, будто спите, а я открою.

Она отодвинула дверную задвижку, в комнату вошла Мария Ивановна.

— Глаша, разбуди Наталью, с ней желает говорить полицейский следователь.

Глаша перепугалась и не могла произнести ни слова. Наконец она выдавила из себя:

— 3-а-ачем, барыня?

— Не твое дело! Буди, да поскорее! Мы ждем ее в гостиной внизу.

Мария Ивановна удалилась.

Наташа все прекрасно слышала, она села на кровати:

— Глаша, я боюсь… Чего они от меня хотят?

— Не ведаю, Наталья Дмитриевна. Может, допрос учинят: иначе зачем следователь пожаловал?

— Так и есть допрос. Но я буду молчать. — Неожиданно Наташу осенило: — А тебя уже допрашивали?

— Нет, когда же! Следователь только прибыли-с…

— Глаша, умоляю, не губи меня! Ничего не говори про поручика и письма, что ты передавала.

— Наталья Дмитриевна, я бы и так не сказала. Неужто вы думаете, что хочу быть выпоротой розгами на глазах всей усадьбы? Или того хуже, отправит меня барин на скотный двор свой век доживать. Нет, не скажу…

* * *

Наталья спустилась в гостиную. За овальным столом сидела маменька, словно каменное изваяние, папенька с заплывшим лицом и некто, видимо, полицейский-следователь.

Родители молодой барышни не проронили ни слова. Разговор начал полицейский, он откашлялся и пригласил Наташу присесть. Та села напротив маменьки, надеясь на ее родительскую и женскую поддержку. Но, взглянув на свою родительницу, поняла: выпутываться из скверной истории придется самой, никто не поможет…

— Так-с, любезная Наталья Дмитриевна, — следователь вперился в девушку своими маленькими цепкими глазками. — Для начала представлюсь: зовут меня Петр Петрович Звягинцев, я — следователь уездной полиции.

Наташа кивнула.

— Чем обязана? — спросила она, стараясь быть как можно более уверенной.

Следователь усмехнулся.

— Сударыня, вы, вероятно, знаете, что вечером сего дня… простите, прошлого дня напали на Дмитрия Федоровича, вашего батюшку. И по нашему разумению, вы знаете, кто это сделал.

— Отчего же? — Наташа удивленно вскинула брови и взмахнула ресницами.

Увы, но на следователя сие поведение не подействовало должным образом, он продолжал задавать весьма неприличные вопросы.

— Итак, сударыня, вы утверждаете, что не знаете человека, напавшего на Дмитрия Федоровича?

— Нет, не знаю! — Наташа не справлялась с эмоциями, они захлестнули ее. — Но Ко… — невольно она чуть не назвала имени своего возлюбленного. — Поверьте, он только защищался!

— Ах, вот как! Этот таинственный «Ко», говорите вы, защищался… Так-с. «Ко»… Это может быть: Коленька, Костенька… Круг подозреваемых сужается. Просто прекрасно!

Наташа поняла, что совершила оплошность и чуть не заплакала от обиды. Она с надеждой посмотрела на маменьку, но та сидела, словно в рот воды набрала.

Неожиданно раздался дикий крик и топот:

— Нашли, барин! Нашли!

В гостиную влетел Пантелемон, вытянув перед собой руку, в ней явно что-то было.

— Што там? — поинтересовался Дмитрий Федорович, шепелявя, так как отек распространился и на верхнюю губу.

— Покажите! — приказал следователь.

Пантелемон протянул ему свою огромную лапу и разжал. Перед взором Звягинцева предстала медная пуговица, явно от военного мундира. Он взял ее и внимательно рассмотрел.

— Ага, вот и первая улика!

Наташа замерла, словно боясь услышать имя своего рыцаря, правда, так бесславно покинувшего поле боя.

— Что это? — спросила Мария Ивановна.

— Это пуговица от мундира, — пояснил Звягинцев. — И сдается мне — от гусарского.

У Наташи все похолодело внутри, она почувствовала, что теряет сознание.

— Прекрасно… — прошамкал Дмитрий Федорович. — Думаю, сударь, што вам, как профессионалу своего дела, не составит труда найти сего супостата.

— Конечно. Гусарских полков под Калугой не так уж и много. Устроим дознание, и дело будет закрыто. И пойдет этот шустрый малый в арестантские роты.

От последних слов Наташа чуть не лишилась чувств.

* * *

Петр Петрович Звягинцев остался доволен первыми результатами расследования. По крайней мере, появилась ниточка, за которую он может потянуть, а там, глядишь, и весь клубок-то и распутается.

Не успела Глаша увести почти лишившуюся чувств Наталью Дмитриевну, как в гостиную вошел сам граф Астафьев, занимавшийся тем, что еще с одним отрядом из пяти человек на всякий случай прочесывал окрестности. Но, увы, результатов — никаких.

Когда граф увидел своего друга, он прямо-таки и осел на стул.

— Господи, Дмитрий Федорович! Ну, как вы себя чувствуете?

— Спасибо, отвратительно… Глаз болит, говорить больно, голова кружится…

— Вам бы полежать, дорогой мой… — посоветовал граф.

— Какой уж там — полежать! На том свете все полежим! — воскликнул Дмитрий Федорович и чуть не расплакался от боли, пронзившей лицо.

— Дмитрий, умоляю, — вмешалась Мария Ивановна. — Идемте в спальню, я уложу вас…

— Нет… Павел Юрьевич, я в ушасном моральном состоянии. Што ше теперь? — продолжал шепелявить отец семейства. — Вы откатитесь от моей дочери?

— Кто вам сказал? Я и не собирался этого делать! — воскликнул граф. — Какой-то негодяй заманил невинную девушку в лес, она, безусловно, сопротивлялась, защищая свою честь. — Граф излагал свое видение происшедшего.

У Дмитрия Федоровича буквально отлегло от сердца.

— Тогда завтра свадьба!

Мария Ивановна и его сиятельство переглянулись.

— Помилуйте, Дмитрий Федорович, — начал граф, — вы сами-то — в таком виде! На свадьбу соберется все калужское общество. И как вы предстанете перед гостями? Надо подождать, хотя бы пару недель. А покуда все подготовим для церемонии венчания и праздника, и господин Звягинцев изловит мерзавца.

— Точно так-с, — подтвердил следователь, пивший чай.

— Ну вот, все и образуется. А невесту мою, Наталью Дмитриевну, надобно закрыть в спальне и не выпускать. Кто знает, что у этого разбойника на уме…

— Павел Юрьевич, я могу попросить вас об одолжении? — робко начала Мария Ивановна.

— Конечно, сударыня, ведь мы почти родственники!

— Прошу вас, поговорите с Наташей… Объявите ей, что все остается по-прежнему и свадьба состоится через две недели. Думаю, она весьма расстроена происшедшим и мучается сейчас…

— Несомненно, Мария Ивановна, несомненно!

Граф встал из-за стола и направился по лестнице на второй этаж в комнату «невесты».

* * *

Наташенька действительно мучилась, но по другому поводу. Она переживала за поручика Корнеева.

— Глаша, умоляю тебя о помощи!

Горничная растерялась, ее воспаленное воображение нарисовало страшную картину, будто бы Пантелемон порет ее при всех домочадцах солеными розгами, да прямо по голому заду.

Глашу передернуло.

— Не-е-е… — протянула она. — Боюсь я…

— Чего же? Того, что тебя высекут?

Глаша кивнула.

— И того, что на скотный двор отправят тоже.

— Так никто и не узнает! А я тебе дам что-нибудь из своих украшений.

— Нет, Наталья Дмитриевна, не надо. А барин увидит, чего я ему скажу?

— Да, действительно… Тогда… Тогда, если я выйду за поручика замуж, заберу тебя с собой и сделаю экономкой! А?

Должность экономки показалась Глаше заманчивой, но все равно — уж больно боязно помогать молодой барыне.

— Вы, Наталья Дмитриевна, сначала за гусара своего замуж выйдите, а потом уж обещайте.

— А как же я за него выйду, коли ты мне, Глаша, не поможешь? Так что это в наших с тобой интересах.

— Ох, Наталья Дмитриевна, уж умеете вы «зубы заговаривать» …

Глаша почти сдалась.

— Ну, Глаша, решайся!

Горничная мялась и, наконец, сказала:

— Ну, будь по-вашему…

— Я напишу Константину записку, а ты отправишься прямо к нему в полк и передашь ее.

— Господи Иисусе! Наталья Дмитриевна, так я думала письмецо-то ваше в дупло, как обычно, положить! А в такую даль я не поеду! — решительно заявила горничная. — И даже не просите меня. Все дороги охраняют казаки, меня схватят да к следователю на допрос!

Наташа понимала, что все доводы горничной правильные.

— Так что мне делать? Ждать свадьбы с графом? — воскликнула Наташа в отчаянье.

— Да остается только ждать, Наталья Дмитриевна. Если поручик вас любит, то придет.

— Его тут же схватят!

Наташа представила, как ее Костеньку скрутили и отправили в арестантские роты.

— На все воля Божья! — подытожила рассудительная Глаша.

Раздался стук в дверь. Молодая барыня и горничная переглянулись.

Наталья Дмитриевна легла на кровать и попыталась изобразить недомогание, впрочем, она и так была бледна, словно полотно.

— Глаша, открой…

В комнату вошел Павел Юрьевич. Глаша тотчас, откланявшись его сиятельству, удалилась.

Его сиятельство присел на краешек кровати рядом с «невестой».

— Как ваше самочувствие? — поинтересовался он.

— Уже лучше, благодарю вас…

— Вы бледны, Наталья Дмитриевна… Впрочем, слишком много впечатлений, и отнюдь не из приятных. Я хотел сказать вам, что произошедший случай ни коим образом не сможет расстроить нашу свадьбу, и она состоится через две недели.

— Так скоро?! — невольно воскликнула девушка.

— К чему тянуть, Наталья Дмитриевна. Кто знает, что у этого негодяя на уме, чем быстрее вы станете графиней Астафьевой, тем лучше. И ваши родители того же мнения.

У Наташи из глаз покатились слезы. Граф же подумал, что от счастья, он взял руку девушки и поцеловал.

— Позвольте откланяться, сударыня. Вам надо отдохнуть.

6

Пробка со смачным хлопком вылетела из бутылки шампанского. Корнет Денис Краснопольский разлил игристый напиток по высоким бокалам.

— Знаете ли, Константин, вы, конечно, можете вызвать меня на дуэль… Но все же я скажу, что думаю о вашем поступке. — Поручик Корнеев, отпив из бокала, посмотрел на корнета, понимая, о чем пойдет речь. — Вы, Константин, — болван. Да, да… И застрелите или заколите меня прямо сейчас, я к вашим слугам.

Но у поручика совершенно не было желания убивать своего друга, даже назвавшего его болваном, потому как в глубине души был согласен с этим.

Краснопольский не унимался:

— Я оскорбил вас. И что вы молчите?

— Умоляю, Денис, и без вас тошно! — воскликнул поручик.

— Наконец-то хоть какая-то реакция. Вы молчите второй день подряд.

— А что мне прикажете делать? Я опозорился, как последний щенок. Бежал от девушки, да еще и папеньку ее искалечил.

— Хорошо, это я все уже слышал. Да и что вы могли сделать в тот момент?

— Не знаю… Например, попросить ее руки, — предположил поручик.

Корнет рассмеялся.

— Ну да, очень было бы кстати: вы оба растерзанные, в пылу страсти, и родитель, словно лось, выбегающий из леса. Да, а что он там вообще делал?

— Понятия не имею. Может, следил за нами. Хотя вряд ли, Наташа говорила, что родители отправятся в гости.

Корнет снова разразился смехом.

— Могу предположить только одно: папенька вашей барышни находился в лесу по естественной нужде!

У поручика округлились глаза.

— Вот как… Возможно… Но что это дает?

— Да, собственно, ровным счетом ничего. Думаю, что он вас даже не разглядел.

— Это точно, не успел, я как дезертир покинул поле боя.

— Перестаньте, Константин, заниматься самоедством. Лучше подумайте, как восстановить свою честь в глазах девушки.

Поручик залпом осушил бокал.

— Налейте еще… Не знаю как. Ничего в голову не приходит.

— Зато я все продумал.

Константин с удивлением воззрился на корнета.

— Ради Бога! Говорите, не тяните! Только не предлагайте взять Погремцовку приступом!

— Отнюдь! Зачем такие проблемы. Вы поступите классически: под покровом ночи отправитесь в Погремцовку и объяснитесь со своей дамой сердца.

— Потрясающе! Но есть одно «но»! Я не знаю расположения комнат и могу попасть, например, к маменьке.

— Ха-ха! Вот и заодно познакомитесь.

— Денис, вам бы все шутки шутить! Мне на душе тяжело, а точнее сказать — гадко. Хотя идея ваша имеет смысл. Правда, как узнать, где спальня Наташи?

— Все усадьбы устроены на один лад. Уж можете мне поверить. На втором этаже обычно — спальни дочерей и маменьки, комнаты для гостей. Внизу: гостиная, бальный зал, кабинет и спальня хозяина, ну и помещение для прислуги. Все просто. А так как дочь — единственная, то шансы ваши — один к двум. Ну а если все же попадете к маменьке — лишите ее невинности. Ха-ха! Вряд ли она шум поднимет!

Поручик покрылся красными пятнами.

— Я бы попросил вас, корнет, не злоупотреблять моим терпением!

— Ну, все, Константин, простите мою глупую шутку. Не кипятитесь. Кстати, надо бы прихватить штабную карту, дабы определить местоположение Погремцовки. Ну, это не проблема…

— А вы, корнет, со мной собираетесь? — удивился Константин.

— Конечно! Во-первых, я умираю от скуки, девочки мадам Жужу надоели до смерти. Да и в карты я решительно проигрался. А во-вторых, не могу же я отпустить вас одного! Мало ли что может случиться: папенька из ружья начнет палить или кучер вас скрутит…

— Спасибо, Денис! Я — ваш должник.

— Да ладно вам… Вот когда я полезу в спальню к какой-нибудь красавице, то вы будете сидеть в кустах и завидовать мне…

* * *

Наташа бесцельно ходила по комнате.

— Вы так ковер протрете, — заметила Глаша.

— Ну и пусть в нем будет дырка… Не могу я… Второй день я сижу взаперти. Читать пробовала, ничего не получается, думаю только о нем… Как ты считаешь, Глаша, он придет или уже забыл обо мне?

Глаша зевнула.

— Наталья Дмитриевна, поздно уже. И матушка ваша почивать изволит, а вы все мучаетесь, переживаете. Я вам так скажу: коли суждено вам вместе быть, то ничто не сможет помешать… А коли нет, простите меня, то за графа пойдете.

— И ты туда же! Все вы сговорились! — разозлилась Наташа. — Ничего не хочу слышать о графе! Слышишь, ничего!

— Да успокойтесь, Наталья Дмитриевна. Шумом здесь не поможешь… — Глаша опять зевнула. — Давайте я помогу вам раздеться. Да и ложитесь уже…

Наташа, метавшаяся по комнате, словно зверь в клетке, остановилась и замерла.

— Глаша, я чувствую, что-то случится.

— Да будет вам, на ночь-то глядя. Что случиться-то может? Пантелемон и еще трое мужиков усадьбу охраняют. Никто не проберется…

Наташа многозначительно посмотрела на горничную.

— Что я слышу? Значит, ты не хочешь, чтобы Константин пришел ко мне?

Глаша, утомленная сердечными переживаниями молодой барыни, не выдержала:

— Какая разница: хочу я или нет. Как он сюда проберется? Пантелемон его сразу зашибет.

— Ах, Глаша! Ты невыносима! Оставь одну свечу и иди прочь! — возмутилась Наташа и легла в постель.

— Нет, барин мне приказывал подле вас спать каждую ночь. Так что я остаюсь…

Наташа фыркнула.

— Никакого покоя! Тогда расскажи мне что-нибудь…

Глаша улеглась на кушетке и прикрылась одеялом.

— Чего рассказать-то?

— Ну, как ты с кузнецом Федотом любишься.

Глаша смутилась.

— Нет, Наталья Дмитриевна, не могу я об этом с вами говорить. Что барин скажет?

— Ничего. Откуда он узнает, о чем мы с тобой разговариваем. Говори, Глаша, я хочу знать, как вы с ним…

* * *

Константин Корнеев и Денис Краснопольский, одетые во все черное, почти достигли имения Погремцовка. Они свернули с дороги, дабы не наткнуться на охрану и, соблюдая предосторожности, начали передвигаться по лесной тропе.

За лесом раскинулись поля, а затем и сады господина Погремцова. Поэтому молодые люди спешились, привязали лошадей к дереву и под покровом ночи, покуда луна была скрыта облаками, прокрались к дому.

Окна усадьбы были освещены: Константин старался разглядеть второй этаж, где должна располагаться спальня Натальи. На втором этаже светилось два окна: в одном из них постоянно появлялась стройная фигура.

— Это Наташа, — прошептал гусар и, сделав знак сообщнику, направился прямо к дому. Но возникал вопрос: как забраться на второй этаж, может быть, найти лестницу?

Константин огляделся, времени терять не хотелось, и он попробовал взобраться по дикому винограду, вьющемуся по стене дома. Но, увы, он потерпел неудачу. Понимая, что без лестницы не обойтись, Константин направился к хозяйственным пристройкам. И — о удача! Лестница стояла прямо на видном месте, видимо, днем на сарае чинили кровлю.

Через миг влюбленный гусар взбирался по лестнице в комнату своей возлюбленной.

* * *

Глаша рассказывала Наталье Дмитриевне о своих отношениях с кузнецом, стараясь опускать излишне интимные места. Но молодая барышня беспрестанно настаивала, чтобы горничная не скромничала, а поведала все как на духу.

Глаша устала, ее глаза слипались, а тут еще и Наталью Дмитриевну пришлось развлекать. Она в очередной раз потянулась, зевнула, ее взгляд упал на окно. Из-за тонкой прозрачной занавески на нее смотрело страшное лицо.

Глаша оторопела от ужаса, единственное, что она могла сделать — перекреститься.

— Наталья Дмитр… — невольно заикаясь, начала горничная. — За окном кто-то есть. Не ровен час — леший. Надо звать Пантелемона.

Наташа вскочила с кровати.

— Не болтай вздор!

Она заглянула в окно и… увидела Константина.

— Боже мой! Глаша! Это он! Помоги отворить раму.

Глаша возразила:

— Беда будет, Наталья Дмитриевна! Чует мое сердце!

— Будет, если мы быстро не пустим его внутрь…

Черед минуту Константин был уже в спальне.

— Наташа, любовь моя, — начал он робко, поглядывая на Глашу.

— Поди вон! Стереги за дверью, если кто появится, дашь знать, — приказала молодая барыня своей горничной.

— Душа моя! — Константин кинулся к Наташе. — Я схожу с ума от стыда и желания…

Наташа обняла своего рыцаря.

— Да, вы оставили меня и папеньку в очень деликатном положении. Теперь я сижу взаперти. Как вам удалось проникнуть сюда? Ведь усадьба охраняется?

— Для влюбленного гусара нет ничего невозможного! Я пришел сказать, что мне искренне жаль, что все так получилось. И я не хочу, чтобы вы выходили за старика.

— Поверьте, а уж как я не хочу…

Константин ощутил запах и дыхание девушки, она прильнула к нему, и — о искушение! — страстно поцеловал.

Едва, отдышавшись после поцелуя, Наташа прошептала:

— Я хочу вас… Может, после этого папенька смягчится… Ему просто некуда будет деваться…

Гусар ощутил прилив желания и, обняв Наташу, увлек ее на ложе…

* * *

Пантелемон, как обычно, приняв на грудь очередную рюмку водки и закусив ее луком и огурчиком, вышел из своей каморки на свежий воздух. Хозяин обязал его делать ночью обход и проверять посты. Правда, охранники, роль которых исполняли селяне, были, прямо скажем, никудышные — почти все заснули.

Кучер не стал будить их, уж коли кто покажется подозрительный — он и сам справится. Итак, совершая обход вокруг барского дома, изрядно выпивший Пантелемон, наткнулся на лестницу.

— Ах, лихоманка тя побери… Кровельщики, сукины дети…

Он подхватил ее, отнес к сараю и продолжил обход. Неожиданно до его слуха донеслись обрывки фраз, явно доносившиеся из открытого окна на втором этаже. Кучер притаился: в скудных отблесках свечи явно просматривались две фигуры…

— А, Наталья Дмитриевна с Глашкой…

Неожиданно эти две фигуры обнялись… Кучер обомлел: желание изловить мерзавца и получить вознаграждение от барина было настолько велико, что он начал действовать опрометчиво и необдуманно.

Пантелемон опрометью бросился в комнату Марии Ивановны.

* * *

Барыня, почитав на ночь книгу, задула свечу и, перекрестившись, попыталась заснуть. Но сон не шел, на душе было тревожно. Ее беспокоил Дмитрий Федорович: опухоль на лице спадала медленно, голова еще кружилось, да и сердце стало побаливать от эмоциональных переживаний, выпавших на его долю в последние дни.

Только Мария Ивановна задремала, как сквозь сон почувствовала, будто дверь ее спальни открылась и кто-то вошел. Она открыла глаза: над ней склонилось взлохмаченное чудовище, отблеск дьявольского огня озарял его клыки… и почему-то пахло перегаром.

Чудовище заговорило пропитым голосом Пантелемона:

— Барыня!

Мария Ивановна не на шутку испугалась, решив, что кучер и вовсе допился до чертей и пришел лишать ее жизни.

Кучер нагнулся еще ниже, дабы хозяйка услышала его.

— Барыня!

Мария Ивановна ощутила, что ноги и руки у нее похолодели, волосы на голове зашевелились.

— Что тебе, окаянный? — спросила она шепотом. — Убивать меня пришел?

Кучер отпрянул.

— Матушка-барыня, чаго с вами? Это я — Пантелемон, кучер ваш… Али не признали спросонья? Зачем мне убивать вас?

Мария Ивановна пришла в себя: перегар, исходивший от Пантелемона, подействовал на нее не хуже нашатыря.

— А почему тогда ты здесь?

— Беда, чую я… В доме чужой и, кажись, у барышни в комнате…

Барыня вскочила как ужаленная.

— Что ж ты молчишь, болван! Буди барина! — но, немного подумав, добавила: — Нет, пусть спит, а то опять с сердцем плохо будет. Сами разберемся, главное — не спугнуть!

— Не сумневайтесь, барыня, не спугнем!

* * *

Глаша немного постояла под дверью спальни Натальи Дмитриевны и, поразмыслив, решила удалиться в помещение для прислуги — от греха подальше, уж коли поймают гусара, то она ни при чем. Да и вообще, уж больно ей спать хотелось, а тут еще амурные дела…

Пантелемон и Мария Ивановна подкрались к спальне Наташи. Барыня прислушалась, до нее донеслись приглушенные голоса.

Она кивнула кучеру, что, мол, пора: открывай дверь и хватай негодяя.

7

Наташа пребывала в объятиях Константина. Он целовал ее в шею, грудь… Его руки скользнули под тонкую ночную сорочку…

Наташа не сопротивлялась — она желала этого, в душе надеясь, что все со временем сладится, как в модных романах. Папенька, узнав о случившемся, покричит, потопает ногами да и смягчится. А что поделать, коли она потеряет невинность? И прощай старый граф, пусть себе вдову ищет.

Неожиданно дверь со скрипом распахнулась. Наташа даже закричать не успела, как Пантелемон стащил с нее Константина и начал скручивать ему руки.

Маменька и вовсе разъярилась:

— Матерь Божья, Заступница! Это что же? Какой скандал!

Наташа, без пеньюара, в прозрачной сорочке, причем задранной выше колен, взирала то на маменьку, то на кучера, пытавшегося скрутить ее возлюбленного.

Константин отбивался от натиска кучера как мог, но силы были не равны: перевес был явно на стороне тяжеловесного Пантелемона. Да и потом, он так мечтал получить обещанное вознаграждение за поимку «негодяя».

Наташа ринулась на подмогу Константину, она пыталась схватить кучера сзади, повиснув на спине, словно холщевый мешок.

— Уйдите, Христа ради! — вопил кучер, пытаясь скинуть с себя Наташу.

В этот миг Константин изловчился и бросился к окну. Мария Ивановна, понимая, что ситуация вышла из-под контроля, кинулась из комнаты прочь, устроив полнейший переполох в доме.

Константин чувствовал, что силы его слабеют, Пантелемон налегал все сильнее. Наташа услышала топот бегущей прислуги и крики папеньки. И поняла: все погибло — ее отправят замуж или сразу в монастырь, а Константина сошлют на Кавказ или в Сибирь на рудники, как вора и преступника.

Она двумя руками схватила бронзовый подсвечник и со всего размаху ударила им Пантелемона по спине. Тот начал оседать, выпустив свою жертву.

— Наталья Дмит… Ну что же вы так… Неосторожно… — вымолвил кучер и упал на пол.

В то момент, когда в дверь комнаты уже врывалась домашняя челядь, вооруженная чем попало, Константин распахнул окно и, словно цирковой акробат, начал спускаться по дикому винограду вниз.

Денис Краснопольский, сообщник неудавшегося Казановы, услышав крики, доносящиеся из дома, мало того, челядь начала носиться с зажженными свечами, создавая еще больший переполох, неразбериху и сумятицу, понял: пойдут они с поручиком в арестантские роты. Как пить дать, пойдут!

Он начал палить из пистолета, всячески привлекая к себе внимание, убегая в сторону от усадьбы, за ним погнались…

Корнет, «опытный вояка», петлял словно заяц, заметая следы. Он бежал к лесу, где стояли привязанные лошади.

«Если оторвусь, пойду в церковь, поставлю свечу…» — решил он.

* * *

Поручик Корнеев благополучно спустился на землю, во дворе усадьбы царила паника, все погнались за корнетом. Благодаря поступку своего преданного друга Константин почти беспрепятственно достиг леса.

Поручик и корнет появились около лошадей почти одновременно, но с разных сторон. Они, не тратя слов, прыгнули в седла и умчались прочь.

* * *

Дмитрий Федорович, вращая своим единственным здоровым глазом, влетел в комнату обожаемой дочери. Та так и стояла, прижимая подсвечник к груди. У ее ног лежал, раскинув руки, Пантелемон.

— А-а-а!!! — Барин издал душераздирающий вопль и, потеряв самообладание, кинулся на дочь.

Дмитрий Федорович схватил ее за плечи и начал трясти, Наташа выронила подсвечник, угодив прямо папеньке на ногу. Тот опять издал первобытный рев.

Наташа первой пошла в наступление.

— Оставьте меня! Вы сами виноваты!

Папенька, не выдержав подобной дерзости и наглости, влепил пощечину дочери. Наташа схватилась рукой за щеку и расплакалась.

— Бесстыжая! Безответственная! — ругался он. — Твоего гусара точно отправят в Сибирь, в Нерчинск, в рудники!

Наташа разъярилась:

— Уйду в монастырь! Вы — тиран, сатрап! А вы маменька… — выкрикивала она, задыхаясь от гнева.

В это момент Пантелемон постепенно начал приходить в себя.

Мария Ивановна была готова придушить дочь, но ограничилась лишь тем, что высказала то, что думает:

— Куртизанка! Завтра же отправим тебя в Астафьево-Хлынское. Будешь сидеть под надзором полицейских!

Наташа залилась краской, но все же ответила:

— По-крайней мере, куртизанки любили тех, кого хотели!

— Или кто им платил, — уточнила маменька.

И тут Наташа вовсе разошлась:

— Правильно, это вы сделали из меня куртизанку. Вы же меня продать хотите графу за его богатство!

Мария Ивановна не выдержала, подошла к дочери и влепила ей пощечину по той же самой щеке, что и ранее Дмитрий Федорович.

— Ах, так! Тогда я уморю себя голодом!!!

Наташа села на пол рядом с Пантелемоном и разрыдалась в голос.

* * *

Поручик и корнет летели по лесу, не разбирая дороги. Денис натянул поводья, лошадь остановилась. Константин последовал его примеру.

— Вам нельзя возвращаться в полк! — переводя дух, выпалил корнет. — Завтра же вас схватят и заключат под стражу.

Поручик растерялся.

— Что же мне делать?

— Скрыться на время, пока все не утихнет. А потом видно будет.

— А где?

— Да есть тут местечко, на окраине Калуги, в доме одной прелестной вдовы.

— Так едем же быстрей!

Поручик и корнет достигли города, огородами они добрались до мещанской слободы. Молодые люди спешились, старясь как можно тише добраться до дома вдовы.

В темноте Константин толком и не понял, где находится, во всем доверяясь другу.

— Здесь…

Корнет подошел к окну и постучал несколько раз. Вскоре внутри блеснула свеча, занавеска отодвинулась. Мужчины увидели женщину с распущенными волосами, она, освещая окно, пыталась разглядеть, кто же беспокоит ее в столь поздний час.

Вскоре поручик и корнет сидели за столом в маленькой гостиной. Хозяйка прибрала волосы, накинула халат и вышла к непрошенным гостям.

— А теперь рассказывайте: что случилось? — настоятельно потребовала она.

Корнет изложил свою версию случившегося, упуская некоторые излишне откровенные подробности.

Терпеливо выслушав рассказ об амурных приключениях, Елизавета, а именно так звали молодую вдову, вынесла решение:

— Поручику надо затаиться. От покойного мужа моего осталась одежда. Так что с гардеробом проблемы не будет. Прислугу я не держу, бояться нечего. А соседям скажу, мол, брат приехал из Брянска. Вопрос в том: что вы станете дальше делать? Нельзя же скрываться всю жизнь! Да и потом, Наташу непременно выдадут за старика! Уж я-то знаю, сама была замужем пять лет. Мне семнадцать исполнилось, когда меня выдали, а мужу моему — почти под пятьдесят. Так вот… Не сладко жить со стариком…

Константин не ведал, что и сказать: да ситуация, в которую он попал — критическая, и как выпутываться из нее он не знал.

Неожиданно ему пришла мысль: отправить письмо дядюшке, по его сведениям, сейчас он должен пребывать в своем московском доме.

— С письмом необходимо послать верного человека, дабы скорее обернулся. Сейчас главное — все надо сделать быстро. Сколько времени до свадьбы? — спросил корнет.

— Точно не знаю…

— Думаю, пара недель у нас еще есть. Напишите своему всемогущему дядюшке все как есть! Авось поможет!

На следующий день, корнет Краснопольский направился в полк, ожидая встретить там полицию, в чем, собственно, и не ошибся. Допрашивали всех подряд, искали поручика.

Проанализировав события прошлой ночи, следователь пришел к выводу, что у Корнеева был сообщник, и теперь подозревал в этом почти весь полк, особенно тех, кто не ночевал в казармах нынче ночью, а таковых оказалось десять человек.

Побывав рано утром в Погремцовке, следователь восстановил картину происшедшего, опросил всех домочадцев, челядь, а также главное действующее лицо — Наталью Дмитриевну, демонстративно отказывавшуюся от завтрака.

А также прихватил с собой в участок Глашу, так как считал, что горничная может знать сообщника в лицо. Звягинцев решил устроить гусарам и Глаше очную ставку.

Но, увы, девушка никого не опознала, да и узнать-то не могла…

* * *

Последний подозреваемый, корнет Денис Краснопольский, ожидал своей участи. Следователь пригласил его в кабинет. Как и положено, спросили: имя, фамилия, возраст, род занятий и так далее…

Затем в кабинет позвали Глашу, она взглянула на корнета. И на вопрос следователя: знаком ли ей это человек? — сказала:

— А я почем знаю, все они гусары в одинаковых венгерках да с усами. Кажись, не видела…

Петр Петрович, утомленный дознанием, закипал:

— Голубушка, поточнее, пожалуйста!

— Можно и поточнее: в первый раз вижу.

— Вы уверены, Глафира Анисимовна? — уточнил следователь.

— Да, уверена.

Звягинцев вздохнул: опять ничего, да и поручик как в воду канул.

— Корнет, могу ли я попросить вас об одолжении? — обратился к Денису следователь.

— К вашим услугам, сударь.

— Не могли бы вы доставить сию девицу в Погремцовку, я очень занят делами и… Денис тотчас же понял: удача.

— Конечно, я провожу Глафиру Анисимовну… Я найму ей экипаж.

Корнет подхватил Глашу и направился к выходу. Через пять минут они сидели в экипаже.

— Ну-с, Глафира Анисимовна, как самочувствие Натальи Дмитриевны? — Корнет многозначительно подмигнул.

— Благодарствуйте, сударь, хорошо. А вам, собственно, что за дело до ее здоровья? — удивилась Глаша.

— Да хочу весточку ей передать.

Глаша растерялась, но, взяв себя в руки, все же поинтересовалась:

— От кого?

— От Константина Корнеева.

— Ох… — выдохнула Глаша. — Наталья Дмитриевна извелась вся, сегодня завтракать отказалась. Да еще этот следователь прикатил, да давай всех мучить расспросами.

— И что вы ему поведали? Вы ведь горничная молодой барыни?

— Да, горничная. Ничего не сказала, не видела я ничего. Ослушалась хозяина и ушла спать к прислуге.

8

Константин нервно грыз перо. Увы, но он был напрочь лишен литературных данных, и письма, которые скорее были похожи на записки, давались ему с трудом.

На листе бумаги виднелось:

«Дорогой дядюшка, Павел Юрьевич!

Пишет вам племянник Константин Корнеев. Мне стыдно за то, что не писал вам почти год, но тому были причины. Во-первых, я был переведен из Санкт-Петербурга в Калугу. Спросите: за что? Да, милый дядюшка, — за ДУЭЛЬ! Будь она неладна!

Видать, по злому року судьбы попал я в нынешний полк. Неприятности следовали одна за другой.

Во-вторых: я, видите ли, влюбился. Причем страстно и без памяти. Уверяю вас, девушка из достойной семьи. Но… Оказывается у нее был жених, некий старик, вроде как граф или князь, точно не помню… Она смерть как не хочет выходить за него. И вот тут-то все и началось…»

Далее Константин кратко описал все свои приключения и амурные переживания, умоляя дядюшку о помощи.

Почти три дня поручик ждал ответа, томимый ожиданием, и, наконец, оно пришло, так как на обратном адресе он указал дом Елизаветы.

«Милостивый государь! Имею честь сообщить вам, что письмо ваше переправлено его сиятельству в новое имение Астафьево-Хлынское, что в Калужской губернии, которое он приобрел этой весной.

Честь имею кланяться, Григорий Владимирович Петровский, управляющий».

* * *

Наташа сидела в своей комнате, Глашу к ней не допускали, как не оправдавшую доверие, приставив ключницу Пелагею, бабу тупую и противную. Всю еду, которую приносили в спальню, Наталья, превозмогая голод и соблазн, выбрасывала в окно. Так она сидела день, второй, третий… Причем пила только воду. Наконец Наташа почувствовала, что сильно ослабла, голова постоянно кружилась, а желудок издавал неприличные звуки.

На третий день голодовки Мария Ивановна решила держать совет с супругом.

Опухоль на подбитом глазу начала спадать, и он немного приоткрылся, и теперь Дмитрий Федорович созерцал свою жену, как и положено, двумя глазами.

— Дмитрий, я хочу с вами серьезно поговорить, — начала Мария Ивановна.

— Что опять случилось? — Дмитрий Федорович схватился за сердце.

— Ваша дочь не ест три дня!

— Ну и что. Значит, не голодна. Как говорится: голод — не тетка.

— Это вы к чему? — не поняла супруга. — Причем здесь, вообще, тетка? Я говорю, что ваша дочь ничего не ест по причине нежелания выходить замуж!

— И что, позвольте спросить, я должен сделать? Кормить ее с ложки? И так нас опозорила. Хорошо хоть о последнем случае граф ничего не знает. Кстати, он сегодня приедет…

— Как? Зачем? — всполошилась барыня.

— Сударыня, вы меня удивляете! Подготовка к свадьбе идет полным ходом. Венчальное платье заказано. Кстати, а когда его привезут?

Мария Ивановна вздохнула.

— Через два дня. Но я хотела сказать вам, Дмитрий: Наташа не будет счастлива в этом браке.

— Что, и вы туда же? Это дочь на вас дурно влияет?

— Никто на меня не влияет. Вы посмотрите, какой переполох с этой свадьбой. Все идет наперекосяк, не к добру это…

— Мария, вы, право, как старая бабка: не к добру, не к добру! А что прикажете делать? Отменить все?

— Может, и отменить…

Дмитрий Федорович вскочил с кресла, его здоровый глаз задергался на нервной почве.

— Вы с ума сошли! Свадьба состоится! Я ничего не желаю слушать! А если она не ест, то я сам ее буду кормить!

Отец семейства встал и решительно направился в гостиную, приказав подать обед для Натальи Дмитриевны.

* * *

Наташа лежала на кровати, бессмысленно уставившись в одну точку. В комнату вошел папенька, за ним прислуга вкатила сервировочный столик с подносом, полным еды.

— Душа моя, ну что ты задумала — голодом себя уморить! Ну зачем же? Скушай что-нибудь. Вот твои любимые биточки…

Наташа демонстративно отвернулась от папеньки. Запах пищи, доводил ее до исступления. Девушка почувствовала, что более не может сопротивляться голоду.

— Скоро приедет его сиятельство, Павел Юрьевич. Захочет тебя видеть. А что я ему скажу, что ты голодаешь?

— Мне все равно. Говорите что хотите… — еле-еле вымолвила Наташа.

— Тогда давай договоримся: если ты поешь, хоть чуть-чуть, я велю вернуть тебе Глашу.

Наташа от удивления села на кровати.

— Так что там на обед?

Прислуга подкатила сервировочный столик с подносом.

— Вот, откушайте…

— Шарман! — воскликнула голодная Наташа и начала уплетать все подряд за обе щеки.

Немного насытившись, она сказала:

— Папенька, а где же Глаша? Велите ей прийти.

Дмитрий Федорович был настолько рад, что дочь изволила отобедать, что тотчас же послал за горничной, которая, кстати, уже томилась на скотном дворе. Глашу привели в порядок, переодели и отправили к Наталье Дмитриевне.

* * *

Наташа настолько привыкла к своей горничной, что тяжело пережила три дня разлуки. Как только дверь за Глашей закрылась, Наташа бросилась к ней.

— Глаша! Наконец-то ты со мной!

— Ах, Наталья Дмитриевна, душа вы моя! А я как рада. Не привыкла я в коровьем навозе сидеть. Ох уж этих трех дней мне хватило сполна!

Девушки обнялись, словно не была одна — дворянкой, а другая — ее горничной и крепостной.

— Что я вам расскажу, Наталья Дмитриевна! Три дня назад, ну, когда все это произошло, меня отправили в Калугу, в полицию. Короче, я должна была смотреть на гусаров и говорить, кого я знаю, а кого — нет.

У Наташи чуть сердце не остановилось.

— И кого ты видела? Что сказала?

— Поручика я не видела. Его ищут… И не сказала я ничего. Но главное — меня до Погремцовки провожал корнет, красавец…

— Глаша, умоляю, говори быстрее!

— Ох, Наталья Дмитриевна, какая ж вы нетерпеливая. Словом, корнет знает о том дубе, что стоит рядом с дорогой, ну куда я носила ваши письма…

— И что? — девушка сгорала от нетерпения.

— Константин будет просить защиты у своего дяди, говорит, тот очень влиятельный человек, аж в самом Санкт-Петербурге служил.

— Хорошо бы… Но как этот дядюшка вмешается, если свадьба должна вот-вот состояться?

— Корнет велел мне бросить ваше письмецо в дупло, ежели вас повезут под венец, ведь венчание — в Астафьево-Хлынское…

— Да, и что? — опять не поняла Наташа, и неожиданно ее осенило. — Да, он украсть меня задумал!!!

Глаша вздрогнула.

— Тише, Наталья Дмитриевна, а то, не ровен час, барин услышит.

* * *

В это время Константин написал еще одно письмо своему дяде, по содержанию почти то же, что и первое, лишь с одной разницей: он просил приютить его и «невесту», которую задумал украсть из-под венца.

Граф, прочитав письмо от единственного любимого племянника, только посмеялся:

— Узнаю бравого Константина, ну весь в своего отца, мужа моей покойной сестрицы — Он перекрестился. — Упокой Господь ее душу, ведь тоже венчалась увозом. Видать, это в крови…

* * *

Мария Ивановна и Дмитрий Федорович не выполнили своего обещания: отправить дочь в Астафьево-Хлынское под надзор графа, его людей и полицейских. Немного успокоившись и поразмыслив, супруги решили, что получается полный конфуз, а невеста же выглядит и вовсе в дурном свете, как особа крайне неуравновешенная и взбалмошная. Так и до отмены свадьбы недалеко.

Хотя Мария Ивановна в душе была готова к любому повороту событий, понимая, что судьба и Господь явно против союза Натальи Дмитриевны и графа Астафьева, все же поднялась в спальню дочери со свадебным платьем и всеми принадлежностями.

Наташа читала книгу, когда маменька вошла в комнату в сопровождении двух девок, несущих платье.

— Душа моя, примерь.

Наташа отложила книгу и нехотя поднялась с кресла.

— Ах, маменька, ну отчего такая спешка? До свадьбы еще неделя.

— Примеряй. Вдруг что надо подшить, словом, подогнать по фигуре.

Наташа поморщилась, но решила не нагнетать и так непростую обстановку, смилостивилась:

— Хорошо. Глаша! Помоги мне одеться.

Верная горничная была тут как тут.

— Как изволите-с, Наталья Дмитриевна, — и тотчас начала расстегивать крючки на домашнем льняном платье.

Девушка осталась в одной тонкой батистовой рубашке. Маменька оглядела дочь со всех сторон.

— Хороша фигурой вышла, ничего не скажешь. Прямо как я в молодости.

— Только вы, маменька, сей фигурой осчастливили папеньку, которого любили, — ехидно заметила Наташа.

Мария Ивановна хотела прикрикнуть на дочь, но осеклась: в сущности, та была права. Действительно, Мария Ивановна любила своего жениха, вот уже двадцать лет как мужа. Дмитрий по молодости лет был статен, красив, не глуп и, что немаловажно, владел приличным имением, да и у нее приданое насчитывало почти шесть тысяч рублей. Так что брак Марии Ивановны, урожденной Назаровой, был счастливым или почти таковым, если не считать последние события, лишившие ее сна и покоя.

Мария Ивановна все чаще в последнее время ощущала смутную тревогу и, как ни странно, угрызения совести. Она прекрасно понимала, что предстоящим браком, прежде всего, руководит их с супругом желание обосноваться в Санкт-Петербурге или Москве, иметь достойный выезд и, наконец, путешествовать по заграницам. Да и чего греха таить, она сама желала подняться по социальной лестнице и быть в родстве с графом Астафьевым.

Наташа подняла руки, Глаша сняла с нее нижнюю сорочку, та и вовсе осталась почти обнаженной, в одних кружевных панталонах. Мария Ивановна опять взглянула на дочь и, увидев ее молодую упругую грудь, покатые бедра и стройные ноги, почувствовала, как ком подступил к горлу: ведь всей этой красотой и молодостью будет обладать мужчина, которому минуло шестьдесят лет.

Она постаралась подавить в себе эти мысли: слово Дмитрия Федоровича — закон, а он желал предстоящего брака и всячески ему способствовал.

«Ах, если бы Дмитрий и граф не были связаны давней дружбой, — подумала барыня, — тогда я бы возможно… Что? — И сама ответила на свой вопрос: — Помогла бы дочери… Нет, это безумие! Да кто, этот гусар! Мот, пьяница, бабник! Все они таковы! Промотает все нами нажитое и, чего доброго, бросит Наташу! Нет, свадьба состоится!» — решила она.

Глаша зашнуровывала новый корсаж на Наталье Дмитриевне, стягивая его все туже и туже.

— Глаша, помилуй! — возмутилась девушка. — Я в нем задохнусь.

Горничная ослабила шнуровку, через пять минут сия «экзекуция» была благополучно завершена.

Теперь предстояло надеть платье. Наташа подошла к наряду, который лежал на кровати, раскинувшись во всей красе. На миг ей показалось, что платье — не белого цвета, а черного…

Она в нерешительности замерла, а затем резко отвернулась к окну. Мария Ивановна, приказала:

— Глаша, надевай юбку на Наталью Дмитриевну. Вы обе, — она обернулась к девкам, — помогите.

Девки подняли юбку с кровати, складки тончайшего белого шелка ниспадали, словно водопад.

— Матушка-барыня, красота-то какая! — воскликнула одна из девок. — Ничего краше я и не видывала…

Что и говорить, свадебный наряд Натальи был роскошным, его привезли аж из самой Москвы, модного дома Самсона фон Штеймана, который выписывал последние модели только из Парижа.

Юбка была настолько пышной, что стояла на полу. Под шелковой верхней насчитывалось пять нижних юбок, Наташа буквально залезла в них сверху.

Глаша застегнула многочисленные крючки. Теперь настал черед лифа.

Наташа выставила руки вперед, девки осторожно, дабы не попортить кружевные рукава, облачили молодую барыню.

Мария Ивановна любовалась дочерью, держа в руках фату, крепившуюся к изящной диадеме.

— Вот, Наташенька, а эту диадему тебе прислал его сиятельство…

Наташа села на стул перед зеркалом, стараясь не смотреться в него. Глаша прибрала ее растрепавшиеся волосы, а Мария Ивановна с особой торжественностью водрузила фату на прелестную голову дочери. Последним штрихом наряда были перчатки.

Глаша держала специальную длинную коробку, Мария Ивановна открыла ее и извлекла длинные, по локоть, кружевные перчатки. Девушка послушно надела их и посмотрелась в зеркало. Перед ее взором предстала молодая прекрасная невеста…

«Вот бы Константин увидел меня такой… Неужели мне так и придется выйти за старика? Я не переживу этого…»

От грустных мыслей ее отвлек всеобщий возглас одобрения и восхищения.

— Да, все прекрасно сидит! Ничего не стоит подшивать. Платье словно по тебе сшито, Наташенька! — воскликнула довольная маменька.

Девушка смотрелась в зеркало, не отрывая взгляда от своего отражения.

— Да, и последнее… Глаша, пойди в мою спальню, там, у зеркала, стоит бархатная коробочка, принеси ее.

Когда Мария Ивановна открыла бархатную коробку, Глаша и девки ахнули разом: перед ними переливалось драгоценным сиянием ожерелье невиданной красоты.

Мария Ивановна подошла к дочери и накинула ей на шею украшение. Наташе показалось, что вокруг нее обвивается холодная змея.

— Вот, это твой папенька подарил мне на свадьбу двадцать лет назад. Существует придание, якобы это ожерелье принадлежало графине де Монлюк.

Наташа потрогала камни ожерелья, они были холодны, как лед, и это показалось символичным. Чрезмерно затянутый корсет мешал дышать, девушка почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— Маменька, умоляю, снимите с меня все это… — пролепетала она и лишилась чувств.

Глаша и прислуга перекрестились: дурная примета, когда невеста, облаченная в свадебный наряд, теряет сознание.

9

Наташа лежала на полу, над ней хлопотала Мария Ивановна и Глаша, растиравшая той виски одеколоном. Наконец девушка открыла глаза.

— Боже мой, Наташенька! Ты слишком переволновалась… Белое платье, украшения — все это волнительно для невесты…

Глаша аккуратно сняла диадему с Наташи и принялась за шнуровку корсажа.

— Барыня, корсаж уж чересчур жесткий. Это что, мода такая нынче? — поинтересовалась она.

— Мода, мода… Наташа обопрись на меня, тебе надо лечь в постель, — хлопотала маменька.

Девушка молчала, полностью подчинившись горничной, которая пыталась разоблачить ее.

— Я хочу побыть одна, — пролепетала Наташа.

Мария Ивановна и прислуга, держащая свадебный туалет, удалились.

Наташа лежала бледная, Глаша сокрушалась:

— Наталья Дмитриевна, дюже вы переживаете… Смириться надобно. Может, все и переменится…

— К чему переменится? — не поняла девушка.

— Да к лучшему. Ведь корнет сказывал сообщить о дне свадьбы, — пояснила горничная.

Наташа давала себе ясный отчет в том, что может произойти, и решила действовать решительно — идти до конца.

— Свадьба в нынешнюю субботу. Папенька желает отвезти меня в Астафьево-Хлынское намедни, в пятницу, дабы с утра я облачилась в свадебный наряд уже в доме графа. Ему, видите ли, так спокойнее. Ну что ж, посмотрим. Глаша, дай мне перо и бумагу, я напишу записку корнету. Ты сможешь незаметно отнести ее? Не ровен час, люди следователя следят за усадьбой.

— То правда, все может быть. Но вы, Наталья Дмитриевна, не извольте беспокоиться, я все тропки знаю. Проберусь к дубу, никто и не заметит.

Наташа села за секретер, голова еще кружилась. Но она твердо сжала перо в руке и начертала на бумаге:

«Константин! Если вы не вырвете меня из рук моего „жениха“, я не вижу смысла жить дальше. В субботу свадьба, в пятницу меня отвезут к нему в Астафьево-Хлынское…»

* * *

Поручик Корнеев развернул письмо Наташи и обомлел.

— Денис, друг мой, прочтите!

Корнет Краснопольский бегло прочитал:

— Константин! Если вы не вырвете меня из рук моего «жениха», я не вижу смысла жить дальше. В субботу свадьба, в пятницу меня отвезут к нему в Астафьево-Хлынское… И что здесь такого?

— Да то, мой друг, что это Астафьево-Хлынское недавно купил мой дядя, граф Астафьев! Черт побери, корнет! — Поручик метался по комнате, словно разъяренный зверь.

— Позвольте, ничего не понимаю. Это что, ваш дядя? Он женится на Наташе!!! — наконец понял корнет.

— Вот именно!!! Что делать? Единственный человек, на которого я рассчитывал, оказывается моим заклятым соперником! Господи, за что?

Корнет растерялся.

— Но, но… Подождите, поручик… Придумаем что-нибудь.

— Что, Денис?! Я — в бегах, Наташу выдают замуж в субботу, да еще и за кого — за моего дядю! Это конец! — Поручик рухнул на стул, налил вина и осушил бокал до дна.

— Успокойтесь! А если написать графу обо всем, признаться.

— Корнет, вы меня удивляете! В любви — каждый за себя! Хорошо, что я не называл имя своей возлюбленной в письме…

— Константин, но вы — единственный наследник графа, насколько я понимаю.

— Да. И что это меняет?

— Неужели он разобьет два любящих сердца, тем более своего же племянника?!

— Право, не знаю, что и сказать, Денис… Может, действительно, украсть Наташу и обвенчаться в ближайшей церкви, а потом уже явиться к дяде?

— Возможно… — глубокомысленно изрек корнет, понимая всю сложность ситуации: кто знает, как отреагирует граф.

— А вдруг дядя откажет мне в помощи? И что тогда: я — без средств к существованию, да еще и неприятности с полицией. Что я дам Наташе?

— Тогда пусть она выходит за графа, — подытожил корнет.

— Нет, только не это. Она погубит себя!

— Значит, надо подумать, как лучше похитить «невесту» и обвенчаться с ней. Вряд ли родители проклянут ее, все же единственная дочь.

— Маски на лицо, пистолеты, и вперед, отобьем девушку в бою! — разгорячился поручик.

Корнет от души рассмеялся:

— Ну, любезный, вы и разбойник! Нет, надо действовать хитростью, иначе вас подстрелят и — прощай Наташа.

* * *

В ночь с понедельника на вторник Наташа спала плохо, постоянно ворочалась, не помогали даже успокоительные отвары пустырника и душицы. Мало того, что девушка заснула уже заполночь, ее одолевали сны, сменяя один другой.

Сначала ей приснился граф Астафьев, он поднял фату с ее лица и поцеловал… Наташа чувствовала отвращение даже во сне и застонала. Глаша вскочила с кушетки:

— Наталья Дмитриевна, что с вами?

Девушка открыла глаза.

— Дурной сон, Глаша, поди спать.

Она перевернулась на другой бок и попыталась заснуть, сон навалился тяжело. Снилось, словно едет она в дрожках с маменькой. Неожиданно на них нападает отряд разбойников: все в черных масках и черных плащах, что развеваются по ветру. Некто хватает ее из дрожек и сажает перед собой на лошадь. Маменька кричит вслед, ее крик слабеет и совсем удаляется и затихает…

Похититель привозит девушку в замок, что на высокой скале. Наташа молит его:

— Отпустите меня, сударь!

Но тот лишь смеется, его смех зловещ и страшен…

Злодей хватает свою жертву и на руках несет в спальню, где их ожидает огромная кровать. Он бросает на ложе невинную девушку и наваливается на нее…

— Господи, Наталья Дмитриевна! Проснитесь же! — Глаша трясла девушку, но та продолжала стонать. Наконец она очнулась.

— Что, что такое?

— Вы опять стонали и плакали во сне.

Наташа села, ее рубашка взмокла от холодного пота.

— Ужас-то какой, Глаша… Принеси мне рубашку свежую из комода… Ох, завтра ехать к графу…

Глаша переодела молодую барыню, накрыла одеялом, словно маленькую.

— Хотите, я посижу с вами, пока не заснете?

— Да, Глаша…

* * *

Наталья проснулась поздно, голова болела, словом, настроение юной барышни было отвратительное. Если бы не предупредительная Глаша, которая уже подготовила кувшин с водой для умывания, она бы вообще не встала с постели.

— Наталья Дмитриевна, вот и славно! Проснуться изволили.

Молодая барыня потянулась, зевнула и протянула:

— А-а-а… Это ты. Голова разламывается… Не хочу вставать. Да и зачем?

— А затем, Наталья Дмитриевна, что сегодня его сиятельство пожалуют. Неужто не спуститесь к нему в залу? Чай, барин-то расстроится и, не дай Бог, опять расправы учинять станет.

— Да, Глаша, ты, пожалуй, права. Надо вставать.

— Вставайте, вставайте, я вас умою, причешу. Какое платье сегодня пожелаете надеть?

— Глаша, да какая разница? Любое…

— Нет, Наталья Дмитриевна, его сиятельство и батюшка ваш должны видеть вас прибранной, нарядной, свежей.

— Ох, и умна ты Глаша! Быть бы тебе экономкой!

— Чай, буду еще…

Глаша поливала из кувшина Наталье на руки, та умылась и села перед зеркалом.

— Совсем я подурнела взаперти… А ты, Глаша, как считаешь?

Глаша взяла гребень и начала с кончиков расчесывать длинные волосы девушки.

— Побледнели вы малость. Так сколь переживаний с ентой свадьбой!

— Так, сегодня вторник, — рассуждала Наталья, — в субботу венчание и банкет в графском доме. — Девушку передернуло от этой мысли. — Ты, помнится, говорила, что сумеешь передать письмо Константину.

— Точно так-с, Наталья Дмитриевна, снесу его в дупло дуба. Проберусь, никто и не заметит.

После утреннего туалета Наталья села за секретер и бегло, на одном дыхании, написала:

«Константин, любовь моя!

В субботу я стану графиней Астафьевой, если в ход сих событий не вмешается провидение или… Словом, умоляю что-нибудь предпринять. Я готова к любому твоему решению, лишь бы только не выходить за постылого графа».

* * *

После обеда, в два часа по полудни, граф Астафьев приехал в Погремцовку навестить невесту и своих тестя и тещу.

Мужчины обнялись и расцеловались, какие могут быть церемонии между своими людьми, можно сказать, уже родственниками.

— Как Наталья Дмитриевна? — поинтересовался граф.

— Хорошо, сейчас она спустится в гостиную.

Наталья расправила кружева, которые пышно ниспадали с декольте и рукавов, и по требованию папеньки изволила направиться в гостиную.

— Ах, бонжур, Наталья Дмитриевна! — воскликнул граф при виде своей очаровательной невесты, что и говорить, она выглядела прекрасно в нежно-лиловом платье.

Девушка слегка поклонилась и невольно покраснела, что весьма понравилось жениху.

— Как ваше самочувствие, Павел Юрьевич?

— Прекрасно, жду с нетерпением субботы! — воскликнул граф.

У Наташи закружилась голова.

— Ах, ваше сиятельство, не желаете ли прогуляться по саду?

Граф и папенька просияли: вот наконец-то все и сладилось. Иначе и быть не могло!

* * *

Глаша незаметно выскользнула из дома через черный ход в кухне и направилась огородами к лесу. Она специально надела старый рваный сарафан, словно последняя дворовая девка, что сопли подолом утирает, взяла лукошко — если что, мол, идет по грибы и ягоды.

Она беспрепятственно достигла леса и пошла коротким путем, что должен был вывести прямо к главной проселочной дороге, на которой стоял «почтовый дуб». Горничная шла осторожно, не спеша, делая вид, что собирает ягоды. На самом же деле она постоянно оглядывалась по сторонам: не наблюдает ли кто за ней?

Так она прошла с полверсты, все было спокойно. И вот появился дуб. Предусмотрительная Глаша прошлась вдоль полянки, на которой росло дерево, пытаясь увидеть признаки опасности, но ничего так и не заметив, направилась прямо к «почтовому ящику». Она достала из-за пазухи письмо и быстро бросила его в дупло, затем снова прошлась по полянке и побрела в лес, решив собрать немного ягод для правдоподобности своего похода.

* * *

Константин, снедаемый страстью и нетерпением, метался по комнате. Молодая вдова Елизавета, искренне сочувствующая молодому поручику, всячески старалась успокоить его и подбодрить.

— Ну что вы, Константин, мечетесь, словно волк, обложенный охотниками со всех сторон? Чай, не все еще потеряно? Всегда найдется выход.

— Послушай, Елизавета, что она пишет: в субботу я стану графиней Астафьевой, если в ход сих событий не вмешается провидение... А каково? И где же мне взять сие проведение? Говорил я корнету: надобно напасть и отбить ее, увезти в ближайшую церковь и обвенчаться!

— Так-то оно так, Константин. — Женщина отложила вышивание и пристально посмотрела на поручика. — Денис прав: силой ничего не добьетесь. А если ее начнут защищать да палить из пистолетов, да подстрелят вас али Дениса да еще кого? Тогда вам будет не венец, а верная каторга.

— Эх! — поручик махнул рукой. — Денис обещал что-нибудь придумать, но…

Елизавета заговорщицки улыбнулась:

— Ну, Денис, может, пока не придумал, а я…

Константин встрепенулся:

— Говорите, умоляю вас, Елизавета!

— Хорошо, слушайте. Мыслю я сделать так…

* * *

Его сиятельство пробыл в доме Погремцовых почти до вечера, даже остался отужинать. Наташа старалась быть вежливой, натянуто улыбалась, в душе желая искусать старого сластолюбца.

Дмитрий Федорович наглядеться не мог на дочь и своего будущего зятя: еще год назад он о такой выгодной партии и мечтать не мог! Да теперь многое изменится: предводитель уездного дворянства, этот кичливый Николай Васильевич, будет лично здороваться за руку: ведь графского тестя вниманием не обойдешь! А полицмейстер… А калужское общество… Да что они теперь! Надобно подумать о жизни в Петербурге или лучше сразу — в Италию на теплые воды?

Наконец его сиятельство откланялся, приложился к ручке невесты, не обошел вниманием и будущую тещу:

— До скорого свидания, Наталья Дмитриевна! Прощайте, Мария Ивановна! — С хозяином дома граф обнялся: — Должен вам признаться, дорогой друг, — сгораю от нетерпения…

Дмитрий Федорович понимающе хлопнул графа по плечу.

— Немного уж осталось. Все пройдет благополучно, я уверен.

Но Мария Ивановна не разделяла мужниного оптимизма: она томилась тревожным предчувствием.

10

Накануне свадьбы, в пятницу, семейство Погремцовых пробудилось рано. Дмитрий Федорович лично обошел усадьбу, не забыл заглянуть и в комнату любимой дочери: та еще спала.

Несмотря на то что невеста не торопилась пробуждаться от сладостного сна, в котором видела своего возлюбленного, отнюдь не графа Астафьева, в доме началась суета.

Мария Ивановна приказала девкам упаковать вещи, которые понадобятся на церемонии, в особенности свадебное платье, оно было помещено в специальную коробку, в которой прибыло неделю назад из Москвы.

В спальню Натальи докатился шум, она проснулась, понимая, что настал тот самый день, когда… словом, когда ее беззаботная жизнь закончится и начнется другая, полная тоски и безысходности, если, конечно, не случится то, чего она так страстно желала.

Наташа отбросила одеяло и села на кровати. Глаша, стоявшая на своем боевом посту, около туалетного столика, произнесла:

— Доброе утречко, Наталья Дмитриевна!

— Чего ты радуешься? — огрызнулась барышня. — Какое доброе утро? Хуже утра у меня в жизни еще не было!

— Это, Наталья Дмитриевна, как посмотреть! Идите умываться.

Наталья нехотя встала и поплелась к туалетному столику.

— Глаша, ты хоть понимаешь, что родители продают меня старику за богатство?

— Да… — поддакнула горничная, поливая из кувшина.

— Чего «да»? — переспросила Наташа, фыркая от холодной воды. — И отчего вода простыла?

— Вода… — растерялась Глаша, — не знаю… верно, вы почивали долго.

Дверь распахнулась, в комнату вошла Мария Ивановна. Она бегло осмотрелась на всякий случай: ее не переставали томить дурные предчувствия, в душе она понимала, что предстоящий брак сделает дочь несчастной. Но, увы, отступать было поздно.

— Ты проснулась, душа моя? — обратилась Мария Ивановна к дочери.

— Как видите, маменька…

Родительница пристально взглянула на дочь, пытаясь постичь ее сокровенные мысли, но напрасно. Наташа и сама не знала, что ждало ее в ближайшие два часа. Девушка надула губки, по обыкновению:

— Маменька, могу я одеться? Или вы намерены присутствовать?

— Ты что же, матери стесняешься?

— Ну, как хотите. Мне все равно, — подытожила юная прелестница. — Глаша достань мое любимое платье, что из бирюзового шелка.

— Ах, мон шер! — воскликнула Мария Ивановна. — Невеста должна быть скромной! Это платье уж слишком яркое.

Наташа передернула плечами.

— В прошлом году, на осеннем балу у губернатора оно вам таковым не казалось. Отчего же теперь сей наряд стал слишком ярким?

— Повторяю тебе: невеста должна быть скромной.

— А я не хочу! — отрезала Наташа.

Мария Ивановна поняла, что назревает скандал, как говорится, на «ровном месте», и уступила:

— Хорошо одевайся как угодно. Только, будь любезна, пусть парикмахер — он ожидает в гостиной — потрудится над прической.

Наташа проигнорировала слова матери и, присев перед зеркалом, начала расчесывать волосы.

— Если ты вздумала разозлить меня — тебе не удастся! — воскликнула Мария Ивановна.

— Это не входило в мои планы. Впрочем, вы и так уже раздражены.

Мария Ивановна всплеснула руками.

— Почему ты постоянно перечишь?

— Потому, что замуж не желаю выходить! И имейте в виду: я доведу графа своими капризами до могилы…

Мария Ивановна издала приглушенный крик и, распахнув дверь, скрылась в полумраке коридора. Наташа, довольная собой, продолжила расчесываться.

— Наталья Дмитриевна, что ж вы сами-то? — Глаша принесла бирюзовое платье. — Отчего меня не позвали?

— Ничего, сама справлюсь. Глаша, ведь ты знаешь, что папенька отдает тебя в Астафьево?

— Да, Наталья Дмитриевна… Я рада этому.

Наташа повернулась и с благодарностью взглянула на преданную горничную.

— Жаль…

— Чего тебе жаль, Глаша? — переспросила Наташа.

— Не бывать мне экономкой при вашей милости.

Наташа подскочила со стула:

— Вот! И ты уверена, что Константин забыл обо мне и смирился с обстоятельствами!!!

— Но, Наталья Дмитриевна… Ведь пролетку и дрожки уже заложили, скоро — в Астафьево.

— Я смирюсь со своей печальной судьбой только в одном случае: под венцом рядом с графом, когда пойму, что все окончательно потеряно.

* * *

Семейство Погремцовых выехало из усадьбы. В пролетке ехал сам барин, Дмитрий Федорович, рядом с ним сидели двое здоровенных мужиков из прислуги, так, на всякий случай. Дмитрий Федорович, как некогда человек военный, решил перестраховаться и прихватил с собой отменный пистолет тульской работы, засунув его во внутренний карман камзола. Барин ощущал холодный металл оружия, проникающий через батистовую рубашку, его присутствие придавало чувство уверенности и безопасности. Мужики, сидящие напротив, также были вооружены ружьями. Управлял пролеткой сам Пантелемон, верный и преданный хозяйский пес.

Наталья Дмитриевна, с унылым видом, рядом с ней маменька, а напротив Глаша с коробками разместились в дрожках, которые неспешно следовали за пролеткой.

Замыкала процессию телега, груженная различной снедью, а также фейерверками, приобретенными барином по случаю в Калуге.

Процессия, поскрипывая рессорами, проследовала по землям Погремцовых, выехала на губернскую дорогу и, наконец, свернула во владения графа. Проследовав две версты, бдительный Пантелемон натянул поводья, слегка осадив лошадей:

— Барин, кажись, впереди чагой-то случилося. Вона телега перевернулась али кибитка… Не разгляжу отсюдова.

Дмитрий Федорович схватился за пистолет: «Ага, вот они — супостаты! Напасть задумали! Тогда отчего ж перевернулись?..»

Крепостные, сопровождающие пролетку, переглянулись.

— Не извольте беспокоиться, ваша милость. Сейчас мы поглядим, чаго случилося. Чай, стрелять еще с хранцузской войны не разучилися.

Они вылезли из пролетки и направились к месту происшествия. По мере продвижения у них складывалось впечатление, что оказию потерпел бродячий театр или цыганский табор.

Откуда ни возьмись, перед мужиками возникла юная прелестница. Она тряхнула черными, как смоль волосами, и ее нежные коралловые губы изрекли:

— Ох, господа хорошие! Как вы кстати! Не откажите в любезности — помогите актерам. Видите, — она кивнула вперед, — кибитка упала на бок: ось отвалилась. А в театре все больше женщины. Здесь сила нужна недюжинная. Ну что, поможете?

Подошедшие переглянулись: девушка была настолько хороша, что на супостата явно не походила.

— Могем и помочь, красавица, — сказал один из них, руки его так и тянулись к прелестям, выставленным обольстительницей почти напоказ.

Актриса засмеялась.

— Ах, как славно! Идемте!

Мужики приблизились к кибитке: она лежала на боку, торчала разорванная ось, рядом стояли еще три женщины, причем одна краше другой. Чуть поодаль стояла телега, запряженная лошадьми. К добровольным помощникам подошел пожилой актер, уж очень похожий на цыгана:

— Люди добрые! Вы решили нам помочь?! Вот спасибо! Мои дочери — девки молодые да хрупкие, не для тяжелой работы созданы.

Крепостные еще раз огляделись по сторонам: кибитка лежала аккурат поперек дороги — не проехать.

— Ну ладно, пособим.

* * *

Дмитрий Федорович прищурился, пытаясь разглядеть: что там происходит впереди. Он явно нервничал, прижимая правой рукой пистолет к груди.

Барин стоял перед выбором: либо самому пройтись вперед и посмотреть, что случилось, либо послать Пантелемона.

Наконец он определился:

— Иди, Пантелемоша, глянь, что там стряслось и куда мужики запропастились?

— Как изволите, барин. — Кучер слез с козел и направился по дороге вперед.

Дмитрий Федорович занервничал еще сильнее, отчего покрылся холодной испариной: ему казались разбойники под каждым кустом. Он оглянулся: женщины спокойно сидели в дрожках.

— Глаша, пойди к Дмитрию Федоровичу и узнай: отчего стоим? — распорядилась барыня.

Горничная, сидевшая столь удобно, нагруженная коробками, начала складывать их на сиденье дрожек.

— А-а-а!!! — разозлилась барыня и хотела было отправить кучера, но подумала: негоже оставлять дочь без мужского присмотра. — Сама быстрее дойду, пока ты выкарабкаешься!

Как только Мария Дмитриевна подошла к пролетке своего обожаемого супруга, из леса высыпали цыгане и окружили их. Дмитрий Федорович тотчас достал пистолет.

— Прочь, негодяи! Перестреляю всех!

Из группы цыган выступил молодой парень:

— Воля ваша — стреляйте. Актера каждый может обидеть. Да только останется граф Астафьев на своей свадьбе без представления.

Супруги Погремцовы удивились:

— Как, вас нанял его сиятельство?

— Точно так-с! Только вот ось лопнула у одной кибитки: чего делать, теперь не ведаем. Мы ведь петь, плясать можем, но не металл ковать.

* * *

Наталья Дмитриевна равнодушно взирала на сцену, происходящую впереди. Ей казались забавными все эти актеры или, скорее, цыгане… Она уже ни о чем не думала, когда вдруг к дрожкам подскочили трое неизвестных в масках: один зажал ей рот, что она и крикнуть не успела, подхватил на руки и ринулся к лесу. Другой проделал то же самое с Глашей. Третий огрел увесистой дубиной кучера, тот так и повалился на лошади.

Дмитрий Федорович услышал странный шум и оглянулся назад: перед его взором предстали пустые дрожки. Кучер лежал, прислонившись к лошадиному заду. Дмитрий Федорович затрясся в приступе безумия, выхватил пистолет и, потрясая им, словно гвардейским знаменем, неистово закричал:

— Все ко мне!!! Украли!!!

Мария Ивановна сначала и не поняла: кого именно украли, но, наконец, сообразив, попросту лишилась чувств.

Мужики, пытавшиеся починить актерскую кибитку, бросились к своему хозяину.

— Где она? Найти мою дочь!!! Всех велю пороть! Мерзавцы! — Неожиданно он осел и заплакал. — Как я скажу его сиятельству, что собственную дочь не уберег?

Тут подскочил Пантелемон.

— Барин, айда на актерскую телегу, она стоит перед кибиткой. На ней до Астафьево доберемся и людей супротив разбойников подымем. Это где видано, чтобы барышень красть посреди бела дня?!

Тут актеры взбунтовались:

— Не дадим нашу телегу! А как мы до Астафьева доберемся?

— Я прикажу вас всех перестрелять! — рявкнул Дмитрий Федорович.

— Нет, ваша милость, — вперед выступил все тот же наглый цыган, — мы — не крепостные. Нас просто так стрелять нельзя.

Дмитрий Федорович буквально осел от своего бессилия.

— Стреляй, мужики! — скомандовал Пантелемон, видимо вспомнив былые годы, что был денщиком при барине в армии. — Заряжай, целься!!! — не унимался он.

Цыгане, понимая, что дело принимает серьезный и весьма опасный поворот, рассыпались по лесу, словно горох.

Пантелемон подхватил барыню, что находилась в обмороке и, войдя в роль спасителя, снова отдал команду:

— Айда к телеге!!!

* * *

Его сиятельство Павел Юрьевич Астафьев пребывал в дивном расположении духа. Он пробудился полный сил и, должно признаться, страстного желания обладать юной Натальей Дмитриевной.

Его богатая фантазия рисовала картины полные любовной страсти. Он представлял, как ведет Наташу, уже жену, в спальню. Там скидывает с нее фату и припадает сладострастно к нежной молодой шей, груди и… так далее. Затем Павел Юрьевич расстегивает крючки ее свадебного платья, — а уж в плане дамский крючков, пуговичек и разного рода застежек он был мастер, — дергает за шнуровку корсажа и он спадает, обнажая стройное желанное тело молодой жены…

Неожиданно фантазии эротического характера были бесцеремонно прерваны лакеем:

— Ваше сиятельство!!! — задыхаясь от быстрого бега, кричал он.

— Что еще?

— Ваше сиятельство!!! Там господин Погремцов…

— И что? — удивился граф.

— Они прибыли-с на телеге…

Его сиятельство встрепенулся:

— Как на телеге? Что случилось? — Он бросился из гостиной во двор дома.

Перед ним открылась страшная картина: супруги Погремцовы все в слезах сидели в крестьянской телеге. Рядом с ними стоял верный Пантелемон и двое вооруженных мужиков.

— Боже мой! Дмитрий Федорович! — Граф бросился к своему другу. — Что это все значит?

— Наташу украли… — еле-еле выдавил из себя Погремцов.

Граф не на шутку растерялся.

— Как? Что вы говорите?

— Да, да… На нас напали в лесу, — пояснила Мария Ивановна, заливаясь слезами.

Графа обуяла ярость: еще мгновение назад он почти обладал Наташей, а теперь — она украдена! Кем, черт возьми?! По какому праву?! Это что за Кавказ здесь развели?

Через пятнадцать минут вооруженный отряд под предводительством графа Астафьева и Погремцова двинулся на розыски похищенной Натальи Дмитриевны. Посыльный же спешно направлялся в Калугу к самому градоначальнику с просьбой оказать содействие в розыске девицы и похитителей.

11

Наташу парализовал страх. Единственное, что она успела заметить — Глашу тоже схватили. В голове пронеслось: «Бандиты, разбойники… Но зачем? Неужели… нет, это просто невозможно…»

Неизвестные в черном быстро перекинули беспомощных женщин поперек своих лошадей, заправски запрыгнули в седло, и поминай, как звали… Похитителей и след простыл.

Наташа созерцала проносящуюся мимо землю, траву, цветы и тому подобное из весьма недвусмысленной позы. Ей, как всякой благопристойно воспитанной барышне, претило лежать на лошади, пардон, кверху задом, пусть даже по отношению к похитителю.

Девушка попыталась пошевелиться, но всадник повелительно прижал ее рукой к лошади, и она отказалась от всяческих попыток разместиться достойно при таких щепетильных обстоятельствах.

Наташа потеряла счет времени, лошадь скакала быстро, наконец, голова закружилась, последней мыслью Наташи было: «Прическа… Я вся растрепалась… Это неприлично… Хотя перед кем…»

Лошади остановились перед небольшой часовней. Всадники спешились, и каждый из них подхватил свою ношу. Глашу положили на скамью при входе в часовню.

— Оставьте ее здесь. Нет времени приводить горничную в чувство.

Из часовни спешно появилась женщина.

— Слава Богу! Как все прошло? Никого не покалечили?

— Все в порядке! Гусары знают, что делают! — ответил один из всадников и, сняв маску, поцеловал женщину прямо в губы.

— Надо привести девушку в чувство, — произнесла женщина. — У меня есть флакон духов, можно растереть ей виски.

Похититель держал свою добычу на руках, женщина растирала ей виски духами. Наконец Наташа очнулась, головокружение постепенно проходило, перед глазами перестало плыть…

Девушка увидела перед собой лицо незнакомой женщины и едва вымолвила:

— Умоляю, кто вы? Зачем все это?

Женщина улыбнулась:

— Не волнуйтесь, голубушка, к венчанию все готово.

— Нет, только не это… Я не хочу за графа, — чуть слышно произнесла Наташа, вновь теряя сознание.

Наконец, похититель не выдержал:

— Да снимите с меня эту проклятую маску, — взмолился он голосом Константина.

Женщина исполнила его просьбу. Наташа почти не видела, что происходит, перед ней все плыло, незримая волна уносила ее в темную бездну…

— Наташа, любовь моя! — воскликнул похититель. — Открой глаза, это же я! Константин!

Наташа, думая, что уже потеряла сознание или того хуже — разум ее помутился от постоянных переживаний, взглянула на своего похитителя, у которого доселе пребывала на руках и на коего не обращала ни малейшего внимания.

— Вы! Вы! — девушка задыхалась от волнения.

— Неужели вы думали, что я отдам вас графу? Все готово к венчанию, нельзя терять ни минуты. Вы готовы?

— Да. Но голова немного еще кружится…

Константин осторожно опустил свою ценную ношу на землю.

— Вот так. А теперь обопритесь на меня. В часовне все готово.

— Но я… Но… — пыталась возразить девушка.

— Вы не хотите за меня замуж? — удивился Константин.

— Напротив…

— А в чем же причина вашего «но»?

— Моя прическа, — пояснила Наташа.

— Вы бесподобны с любой прической, — сказал Константин и, поддерживая Наташу, вошел в часовню.

Маленький, щупленький священник посмотрел на две вошедшие пары и, повернувшись к алтарю, перекрестился.

— Господи, прости мя грешного. Не из корысти совершаю сие венчание, а из жалости к двум любящим сердцам: ведь грех неслыханный разлучать их. И приход мой беден и нуждается оный в средствах, увы, как не прискорбно это звучит…

Константин, придерживая Наташу под локоть, корнет Денис Краснопольский со своей возлюбленной, молодой вдовушкой Елизаветой, встали перед алтарем.

Священник истово трижды перекрестился, открыл церковную книгу и начал обряд венчания.

* * *

Константин надел на пальчик Наташи обручальное кольцо. Она дрожащей рукой взяла золотое кольцо, предназначавшееся Константину. Жених, понимая, в каком состоянии его возлюбленная, подставил правый безымянный палец прямо под кольцо. Наташа, подавляя волнение, справилась со столь нелегкой задачей. Теперь жених и невеста были с кольцами.

— Скрепите свой союз перед Богом и людьми поцелуем, — произнес священник.

Константин нежно припал к губам девушки.

— Теперь вы — муж и жена, — подытожил священник в завершении своей нехитрой церемонии. В это время молоденький дьячок записал в специальную книгу имена новоиспеченных супругов, даты их рождения и дату венчания.

Не успели супруги Корнеевы почувствовать себя в новой ипостаси, как дверь часовни со скрипом распахнулась. Перед молодоженами и свидетелями их венчания стоял Дмитрий Федорович, безумно вращая глазами, держа пистолет наготове; и Павел Юрьевич, также представший весьма живописно… За ними толпились вооруженные люди.

Священник не растерялся, предвосхитив дальнейшие события:

— Господа! Вы в обители Господа нашего! Пусть — не в храме, а в часовне! Почему вы при оружии и в головных уборах?

Дмитрий Федорович, не вняв словам священника, нацелил пистолет прямо на поручика.

— Папенька! Что вы делаете! Это мой муж! — вскликнула Наташа.

Граф первый прозрел и попытался разобраться в сложившейся ситуации.

— Константин! Дорогой мой племянник! Прошу тебя объясниться!

Дмитрий Федорович круглыми глазами смотрел то на графа, то на поручика-похитителя, разбойника и супостата, то на свою негодную дочь.

— Что здесь происходит, в конце концов!!! — неистово закричал он. — Объясните мне!!! Иначе я перестреляю всех!!!

Священник, видя, что господин совершенно не владеет собой и ведет себя крайне неприлично в обители Господа, приказал:

— Немедленно отдайте мне пистолет! Здесь вам не казарма и не охотничьи угодья!

Слова служителя Господа несколько образумили господина Погремцова, и он опустил пистолет.

— Наташа, иди сюда! — прикрикнул он на дочь.

Здесь, не выдержав, вмешался поручик:

— Господин Погремцов, Наталья Дмитриевна Корнеева — моя жена. И прошу не кричать на нее.

— Кто? Кто? — переспросил Погремцов. — Наталья Дмитриевна Корнеева? — наконец он постиг смысл происходящего и сказанного поручиком, схватился за сердце и осел прямо на пол. К нему подбежала Мария Ивановна.

Граф пристально смотрел на своего племянника.

— Так, так, молодой человек. Стало быть, ваша супруга, — он указал на Наташу, — и есть та самая особа, в которую вы, судя по письму, страстно влюблены и на которой хотел жениться некий старик.

Поручик взмолился:

— Умоляю, дядя! Простите меня! Я догадался гораздо позже, что Наташа именно за вас должна выйти замуж. Я так люблю ее! И вовсе вы — не старик…

Граф ухмыльнулся.

— Ладно. И чего теперь прикажете делать?!

— В Сибирь его! — воскликнул Погремцов из последних сил.

— Ну что вы, Дмитрий Федорович! Константин — мой племянник и единственный наследник. Зачем же сразу в Сибирь! К празднику в Астафьево все готово, на бал приглашен весь калужский свет. Но не портить же дамам настроение! Просто объявим, что произошли некоторые изменения…

Дмитрий Федорович недоумевал:

— Ваше сиятельство, у вас невесту украли! А вы…

— А что я?! Пожалуй, жизнь все расставила на свои места. Молодые должны жениться на молодых. Вот так-то, дорогие мои Дмитрий Федорович и Мария Ивановна!

Константин и Наташа бросились к графу и расцеловали его в порыве чувств.

* * *

На следующий день в назначенный час, ровно в два по полудню, в усадьбу графа Астафьева начали стекаться гости. Его сиятельство лично встречал именитых посетителей, от положения и связей которого зависело достаточно многое не только в Калуге, но и в Москве, и в Санкт-Петербурге.

Константин и Наталья, теперь уже официально муж и жена, стояли рядом с Павлом Юрьевичем. Тот в свою очередь представлял молодоженов гостям:

— Имею честь представить: мой племянник и единственный наследник, поручик гусарского полка Константин Владимирович Корнеев с супругой Натальей Дмитриевной.

Мужчины с удовольствием жали руку Константину, ведь рекомендация его сиятельства — племянник и единственный наследник — производила на них должное впечатление; к ручке же Натальи Дмитриевны гости мужского пола прикладывались с особенным удовольствием. Молодая женщина, облаченная в любимое бирюзовое платье, приведенное в порядок Глашей, выглядела просто прелестно.

Наконец, когда все приглашенные были в сборе и как люди великосветские и воспитанные начали проявлять естественный интерес: а где же невеста его сиятельства? Но она, увы, не появлялась. Многие так и не поняли, что Наталья Дмитриевна, ныне Корнеева, и невеста графа — одно и то же лицо.

Павел Дмитриевич пригласил гостей за роскошно сервированный стол и объявил:

— Дамы и господа! Почти две недели назад я имел честь позвать вас на свою свадьбу. Но, увы… — Среди гостей пронесся легкий ропот. — Увы, дорогие гости, ваше присутствие в моем доме сегодняшним летним вечером ознаменует другое важное событие. Сей скромный банкет в честь молодоженов — моего любимого племянника, которого я имел честь представить вам, и Натальи Дмитриевны, о которой многие из вас слышали ранее. — Граф многозначительно посмотрел на гостей. Те из них, что ранее присутствовали на помолвке графа, правда состоявшейся в отсутствие невесты, прекрасно догадались, о чем речь, и, разумеется, сделали вид, будто все идет своим чередом.

После речи гости поприветствовали молодых, понимая, что подарки, приготовленные для его сиятельства, теперь предназначены не кому иному, как племяннику графа Константину Владимировичу Корнееву.

Наконец, появились лакеи в дорогих серебристых парчовых ливреях, дабы прислуживать гостям за трапезой, самый первый из них с гордостью нес перед собой огромное блюдо, на котором горкой были выложены лангедокские устрицы.

— Прошу вас, дамы и господа, отведать дары Афродиты. Как говорят французы: мифологической богини, вышедшей из пены морской и подарившей нам смертным это прекрасное кушанье! — потчевал гостей гостеприимный хозяин, обожавший сей заморский продукт.

Отец невесты невольно взглянул на блюдо с устрицами, на эти дары Афродиты, — будь они неладны! — и почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Он тотчас вспомнил, как две недели назад возвращался из Астафьева, отведав сих дивных морских даров мифологической богини, как его мучил живот и как… Впрочем, теперь это уже не важно: ведь если не дары Афродиты, то не было бы сейчас праздничного банкета в честь молодоженов Корнеевых, а ведь такая партия для любимой дочери в итоге вполне устроила Дмитрия Федоровича.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

Note1

Юг Франции.

Note2

Имеется в виду английский поэт Байрон. В данном случае «байровщина» подразумевает излишнюю сентиментальность.

Note3

Имеется в виду официальный представитель.

Content

Ольга Крючкова
Дар Афродиты

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания