Ванярх Александр Семенович

Иван

Ванярх А.С.

Самородок. Книга первая «Иван»

Пролог

Далеко в степи, вдали от сел и поселков, словно заблудившаяся и осиротелая, стоит одинокая березка. Под свежими порывами холодного осеннего ветра ее ветки, нагибаясь почти к земле, поют тоскливые заунывные песни. Низко над землею бесконечными вереницами проносятся темно-серые тучи, из которых сначала одиночными каплями, а потом все сильней и сильней зашумел студеный и свирепый дождь. Небесная влага, подхваченная сильными порывами ветра, с остервенением хлещет по веткам и стволу дерева, стекаясь вниз к корням, где уже собралась довольно большая лужа. Посередине этого, постоянно движущегося, водного простора, чуть правее основания березки, возвышается холмик, чем-то напоминающий могильную насыпь. На заросшей бурьяном возвышенности лежит прогнивший снизу, но еще довольно крепкий деревянный крест…

Поздняя холодная и очень дождливая осень. Поля вокруг давно убраны, многие перепаханы, и потому особенно печальной на общем черном фоне кажется эта заброшенная березка, с таким одержимым мужеством боровшаяся с разбушевавшейся стихией. И было совсем непонятно почему тут, в нижнем Задонье, не акация или тополь, не грецкий орех, клен, ясень, или даже дуб, а береза? В черноземных степях почти не встречаются ни ели, ни сосны, ни березы. Далеко севернее, где-то в Воронежской области начинаются места их прорастания, а на этой непредсказуемой по погодным условиям земле, лес почти не растет, если только деревья не посадят люди. После войны появились в этих местах лесные полосы, которые довольно бурно разрастались, но даже и в них не было, ни одной березы. И вдруг посреди темного, в данный момент, неприветливого, слякотного простора — березка, искореженная, неровная, нестройная, но все, же белокурая, кудрявая, самая настоящая, эмблема великой России.

А погода прямо-таки свирепствовала. Дождь то утихая, то вновь возобновляясь, с таким остервенением хлестал по беззащитному телу березки, что казалось она вот— вот зарыдает навзрыд как человек, не выдержавший такой жестокой пытки. Но дерево, издавая тоскливый воющий звук, изгибалось, как только могло, но стояло. Черные, с бурыми заплатами поля, седая мгла, истерзанное одинокое дерево, холмик и крест придавали этому месту неповторимо-жуткую тоску…

Говорят, что под березкой после войны солдат схоронил свою красавицу жену, будто бы умершую в голодном 1947-м, другие утверждали, что кто-то убил жену солдата, но почему она похоронена так далеко от населенных пунктов, никто не знал. Сказывали, что солдат долго ходил на могилу, убирал ее, даже сажал цветы, а потом вдруг исчез, видно с ним самим случилось что-то недоброе. В общем, так или иначе, но все вокруг знали, что возле березки кто-то похоронен и местные старушки, проходя мимо этого места, останавливались и набожно крестились. С двух сторон почти рядом с одинокой березкой проходили две дороги, одна грунтовая, в дождь и слякоть непроезжая, а другая мощенная, гравийная, по которой неслись день и ночь автомобили. Так даже водители проезжая мимо — сигналили, точно кланялись праху жены фронтовика. И все: за последние годы никто не появлялся у заброшенной могилки, заросла она, затерялась. Прошлой зимой, сначала наклонившись набок, будто упав на колени, а потом и вовсе рухнул крест — великий символ христианства. Только одинокая березка, будто бессменный часовой, вот уже столько лет, борясь со страшными капризами природы, одна, никем не защищенная, несла тяжелую службу по сохранению памяти о человеке, которому родственники или просто люди не могли или не хотели отдать последние почести.

А непогода бушевала. Холодный осенний ветер шумел, свистел и выл над бескрайними просторами донской степи. Заканчивалась осень.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

В деревне мало кто и заметил бы, что полтора года назад пришедший с Отечественной, увешанный орденами и медалями Егор Исаев вдруг неожиданно исчез, да притом вместе с молодой женой Варварой, с которой и прожил-то немногим более года, — если бы два месяца спустя не произошел дикий для того времени случай; были зарублены топором сразу два человека — председатель сельсовета и его заместитель, прямо в правлении и притом ясным летним днем…

И хотя народ страшно ненавидел блюстителей власти за поборы, угрозы, многочисленные налоги и обыски, — все ж таки это были люди, свои же односельчане.

Особисты и милиция долго шастали по деревне, но так и не нашли никаких следов. Большинство сельчан склонялось к тому, что изрубили местную власть злодеи из банды «Черная кошка», которые якобы неоднократно наведывались в сельсовет за разными справками-бумагами. Председатель вроде бы шел сначала на сделки, но однажды испугался и отказал, за что его жестоко избили. Так ли это было на самом деле — никто не знал, а сами убиенные после себя никаких бумаг не оставили. Короче, о Егоре никто и не вспомнил бы (родственников у него не было, да и сам он неоднократно отсутствовал в родных местах — то в поисках работы, то по иным причинам), — но мать его жены Варвары забила тревогу. Дочь всегда давала о себе знать, а тут больше двух месяцев ни слуху, ни духу. Тем более что Варвара ждала ребенка, и сейчас уже, видно, должна была родить.

Сначала мать Варвары изливала душу мужу, соседям, а потом не выдержала и отправилась в ближнее село, где жил участковый милиционер.

Разговор с ним был длинным и бестолковым, и женщина уже пожалела, что пришла. Не выразив никакого сочувствия, участковый зачем-то выспрашивал ее: не враждовал ли Егор с сельским начальством. Ничего не добившись, он заставил старуху написать официальное заявление на розыск дочери и отпустил.

Так в селе родилось подозрение на Егора: не он ли расправился с местной властью? Недоумевали: зачем он убил сразу двоих, да и исчез он задолго до случившегося… Поговорили-поговорили, а со временем и говорить перестали. А Егор с Варварой как в воду канули. Даже мать Варвары перестала плакать ночами, ушла в себя, часто болела и только молила Господа Бога забрать ее, как можно скорее к себе.

А вот Василий Лукич, отец Варвары, перебирая в памяти происшедшие события, вдруг вспомнил, как месяца за три до трагедии подъехала к их дому верхом на лошади довольно молодая женщина. И по тому, как она встретилась с Егором, Василий Лукич понял, что они давно знают друг друга, хотя большой радости при встрече не выказывали.

Егор и эта женщина долго сидели на скамейке у заборчика и серьезно беседовали, — настолько серьезно, что Егор потом несколько дней ходил хмурый и подолгу курил, уходя в сад.

Что-то встревожило тогда старика, но что — объяснить он не мог. Хотел было поговорить с зятем, но не было подходящего момента. А потом Егор с Варварой вовсе исчезли.

Рассказать кому-нибудь об этом старик побоялся: затаскают потом. А больше никто эту женщину, оказывается, и не видел: исчезла она так же незаметно, как и появилась.

Василий Лукич заметил только, что ехала она со стороны кладбища, значит, не иначе как через пустырь, а по забрызганным грязью ногам и брюху лошади понял, что путь ее проходил неезжеными тропами — вдоль балок и оврагов. Зачем такая скрытность — простой деревенский мужик сообразить не мог. Много раз потом думал он об этом, но после долгих месяцев, а затем и лет, все ему стало казаться далеким туманным сном, а потом и сон этот позабылся.

Шли годы. Разваливались хутора и села, молодежь разъезжалась в города, старики умирали. Умерла в страшных муках, от рака груди, мать Варвары, так ничего и, не узнав о дочери. Остался один-одинешенек Василий Лукич. Так, по-крестьянски, коротая день за днем, он и жил в своем пустом доме, пока однажды, уже поздней осенью, ночью в злое ненастье, когда хороший хозяин и собаку во двор не выгонит — в окно, выходившее на улицу, кто-то постучал.

Дрогнуло стариковское сердце, заныло под ложечкой, давно забытое чувство тревоги вновь охватило его. Он даже вспомнил как-то разом ту женщину, ее гнедую лошадь, но, подумав, что ему почудилось, настороженно прислушался: гудел ветер, бил в окна сыпучим дождем, поскрипывали оконные незакрытые ставни, в конюшне заржала, брыкнувшись, лошадь. Опять постучали, но уже в окно, выходящее во двор. По большим промежуткам между первым и вторым стуками Василий Лукич понял, что стучался чужой человек: видимо, боится собаки, но собаки у старого крестьянина уж давно не было. Старик вышел в конюшню, зажег свет; лошади, увидя хозяина, тихонько и ласково заржали. Старик подошел к двери и громко спросил:

— Кто там?

— Это я, Иван, внук ваш. Мне дед Коралкин показал, где вы живете, — отозвался слабый юношеский баритон.

— Да внуков-то у меня вроде бы и нету, — ответил старик, но дверь открыл…

Глава вторая

Уже двое суток шли по тайге, иногда выходили на лед небольшой речки, потом снова скрывались в чаще два лыжника. Своим внешним видом они ничем не отличались от обыкновенных охотников: ружья, рюкзаки и другая охотничья амуниция, но темп, с которым люди двигались, говорил о том, что они куда-то спешили.

Идущий впереди был худой и длинный, явно старше второго, шедшего так же размашисто и быстро. Ружья были зачехлены и пристегнуты в походном положении, на ремнях — охотничьи ножи и топоры, внизу рюкзаков болтались видавшие виды котелок и чайник.

Видимо, люди шли давно и издалека. Единственно, чем они отличались от охотников, так это отсутствием собак.

Снег был глубокий и рыхлый, но лыжники шли довольно быстро. А вокруг — вековая тайга. Огромные сосны и ели, припорошенные снегом, свешивали громадные тяжелые лапы, казалось, стукни по стволу, и снег осыплется на вас пуховой лавиной.

Но тихо вокруг, ни ветринки, только и слышны пошаркивания лыж, да натруженное дыхание людей. День клонился к вечеру. Было пасмурно, в небе ни проблеска, и потому темнота надвигалась быстро и решительно. Наконец, у обрыва небольшой сопки путники остановились и начали готовиться к ночлегу. Застучали топорики, и через несколько минут запылал костер. Молодой, зачерпнув снега в чайник, повесил над огнем. Потом, без лишних слов, рядом с костром вытоптали на снегу место. Быстро установили палатку, положили во внутрь изготовленные из медвежьих шкур спальные мешки, уселись на большом, лежавшем вдоль обрыва стволе сосны и, глядя на разгорающийся костер, молча, отдыхали.

— Хорошо как! — блаженно закрыв глаза, нарушил молчание юноша, — так и сидел бы и слушал тайгу.

— Чудной ты, дома аль не такая тайга-то? — отозвался длинный.

— Такая, да не такая, людей много, шумно, а тут… природа, — и он так ласково и протяжно произнес слово «природа», что старший даже засмеялся:

— Вот это так, тут природы хватает!

— А я вот думаю, — неожиданно изменил тему разговора юноша, — что все-таки значат эти слова: «пришло время», а вообще лихая вещь почтовые голуби, ишь как классно Белогрудка нашла нашу избу, я ее сразу увидел, когда шли из школы, смотрю — кружит, кружит над нашим двором, я как закричу: «Белогрудка, Белогрудка», — а она как бы поняла, сразу в дверной проем и залетела. Я потом письмо с ее ноги снял, а вы мне так ничего и не говорите, а видно, что-то важное, иначе дядя Егор не послал бы следом второго голубя, почитай через два часа и Черныш прилетел. Так что же случилось?

— Сказывал тебе: надо так, придем, там все узнаешь, это только тебя, Иван, между прочим, и касается. Я как всегда «за компанию» иду. А раскрывать секрет пока не могу, слово дал.

— Слово дал, слово дал. Сколько раз я это слышу. А уж не маленький, скоро вот тебя догоню, — обиженно закончил парень.

— Ну да, меня догнать — это надо под два метра вымахать, а ты, может, только за полтора перешагнул.

— Ага, полтора! Почитай уже метр семьдесят пять будет, — Иван даже встал для важности.

— Да ты сиди, небось, устал ведь?..

— И ни в жисть, я еще столько ж могу… Вот завтра с дядей Егором пойдем наперегонки к Волчьему Логову, — захвастался парень.

— Ох уж нет, не ходить, видно, больше дяде Егору к Волчьему логову. И курить уж давно бросил, а болячки одна за другой преследуют его. Вот и сейчас плох он, видно, совсем плох, иначе не позвал бы…

Юноша опять сел на ствол сосны и притих.

— Да ты, Ванятка, не очень печалься, может, и на этот раз пронесет.

— Пронесет или нет, а вот, я одного не пойму: кто же он, дядя Егор? Преступник, что ли, что о нем никому сказывать нельзя, и в больницу его нельзя! А ведь он воевал, да еще как, он мне много рассказывал, и человек он добрый. Все понимает, как отец родной, хоть вы мне так и не сказали, кто были отец и мать мои, все «потом да потом». А я вот и взрослый почти, а может, и я какой-то секретный, может, и мне надо прятаться?

— Сказано тебе — не время, все узнаешь, может, даже завтра. И вообще — что, тебе со мной да тетей Настей плохо жилось?

— Как вы не поймете, для меня роднее вас никого и нет. Но каждый человек знать должен, же все о себе, о своих родителях, о родственниках. Мне вот часто снится какая-то женщина, она прижимает меня к груди, поет что-то.

— А мы тебе не родственники? Чай, не обижен был, и школа, и все, как у людей. Но ты, же мужик и понимать должен: раз так надо — значит надо, — уже, серчая, проговорил старший.

— Да ты не кипятись, дядя Витя, с кем же мне и говорить об этом, если не с тобой?

Замолчали. Весело трещал костер, шипел чайник, и вдруг где-то далеко, сначала неясно, потом все отчетливее послышалось волчье подвывание.

— Расчехли ружья, может, воевать придется, — спокойно сказал Виктор.

Иван расчехлил ружья, проверил заряды и, повесив рядом на сук, подбросил в костер дров, тысячи разноцветных искорок пролетело прямо вверх в уже совершенно черное небо. А вокруг полная темнота, и хотя снег еще отливал неясной синевой, уже была ночь. Только стволы деревьев еще выделялись громадными великанами. А когда Иван сел снова на сосну, как бы продолжая разговор, Виктор сказал:

— А мать твою Варварой звали, красавица была, сам видел ее фотографию на фронте, а как она умерла — не знаю. Знаю, что жили вы далеко отсюда, и умерла она после того, как родила тебя. Завтра тебе дядя Егор все и расскажет.

— На фронте, говоришь? Так вы же с дядей Егором вместе воевали, может, он и показывал?

— Ты опять за свое, не можешь день вытерпеть?

— Ладно, уж, столько лет терпел, потерплю еще.

Трещал костер, отблески света вырывали то один участок леса, то другой. Тихо, ни звука, будто вымерла вся тайга. До того слабый морозец крепчал, но все же от иногда ярко высвечивающихся фигур отходил молочный дымный пар. Уже закипал чайник. Разложив на стволе дерева хлеб, соль, вареное мясо, путники готовились к ужину. Вдруг, словно заплакав, снова заскулил с переливами волк, ему откликнулся другой, третий — это уже совсем рядом.

— Вот зверье! — сказал Виктор, — Не дадут поесть по-человечески!

— Молодой запел, наверно, весь выводок пожаловал, — спокойно отозвался Иван. — Далеко мы с тобой забрели. И как тут бедный дядя Егор столько лет живет? От одной скуки взвоешь.

— А ему некогда было скучать-то. Поди, попробуй все сам, прям как Робинзон Крузо, даже козы есть.

— Наверно, и козлята уже бегают, они обычно в марте и родятся, — повеселел Иван. — Люблю я их, шустрых таких, веселых.

Совсем рядом зарычали волки, уже было слышно, как они передвигались. Шорох снега, сломленные ветки, и, наконец, свет от костра выхватил первую мелькнувшую тень.

— Вот у кого нюх: за десять верст учуяли, — тихо проговорил Виктор, придвигая к себе ружье.

Иван молчал, он опять зачем-то преломил ружье, еще раз проверил заряд и приготовился к стрельбе. Вдруг прямо у костра он увидел двух, стоящих боком. Прогремел выстрел. Послышался душераздирающий вопль, потом визг, и, когда рассеялся дым, люди, увидели лежащего на снегу убитого зверя…

Прошла ночь, обыкновенная таежная, охотничья. Серело утро. Мужчины собирались в путь. Очищена и свёрнута палатка и спальные мешки, загашен костер, проверено снаряжение и крепления. И вот уж снова заскрипел под лыжами снег. Путники скрылись за изгибом сопки, только сизые дымки вместе с паром еще поднимались от бывшего костра, да три убитых волка так и остались лежать возле временного человеческого пристанища.

Вот и последний распадок. Внизу еле заметным холмиком у небольшой поляны виднелась низенькая избушка. Ее, почти заваленную снегом, мог различить только тот, кто знал, что там она есть. А так этот бугорок можно было принять за лежащий под снегом большой камень. Но из еле заметно чернеющей на самом гребне снежного холма трубы вертикально вверх струился сизый с чернинкой дымок, говоривший о том, что там живет человек.

Лыжники стояли на самой вершине сопки и, отдыхая, смотрели вниз на распадок.

— Ну вот, жив твой дядя Егор! — весело проговорил Виктор, указывая лыжной палкой вниз, — каких-нибудь пол километра — и дома, баньку натопим, — мечтательно закончил он.

— Там дров навалом — я еще осенью два дня колол, — поддержал его Иван, — и веточки березовые, а взвар брусничный чего стоит! Ну что, рванем?!

И они вихрем понеслись вниз. Ясная солнечная погода бодрила дух, легкий морозец хотя и ослабел, но еще ощутимо щипал за кончик носа и щеки. Отлетающие от лыж снежинки сверкали разноцветными радугами и, продержавшись почти невидимым туманом несколько секунд в воздухе, запорашивали лыжню.

Внизу залаяла собака и, будто отвечая ей, громко каркнула ворона, за ней другая, третья, и вдруг поднялся разноголосый галдеж.

— У! Отродье господнее, разгорланились, — проговорил Иван. Отталкиваясь лыжными палками, он несся вслед за Виктором, мимо невысоких хвойных деревьев, по одной, только им знакомой, тропинке.

Собака, узнав в лыжниках старых знакомых, уже прыгала, утопая в глубоком снегу, им навстречу. Чистопородная высокая, статная, серая с белым брюшком и грудкой лайка с веселым визгом подбежала к путникам и тут же, развернувшись, понеслась обратно, почти настигаемая лыжниками.

«Радуется», — подумал Иван. Да и как тут не радоваться, в такой глухомани!

Подъехали к избушке. К ее дверям была прочищена тропинка в снегу, а в самом дверном проеме стоял, опершись на костыль, худой, высокий и бледный человек, в котором путники все же без труда узнали Егора. Он улыбался, его глаза блестели — то ли от яркого солнечного света, то ли от слез радости; но чисто выбритое лицо его все же не смогло скрыть желтизну болезненности, его дрожащие руки были разведены в стороны, готовые в любую секунду обнять самых близких для него людей.

А вороны кричали и кричали. Белоснежное покрывало вокруг хижины поблескивало хрусталиками алмазов, и только темно-зеленые, почти черные ели, окружавшие поляну, стояли все так же безучастно и торжественно.

После непродолжительных взаимных приветствий, обычных в такой обстановке, мужчины зашли в коридор, сняли поклажи, и Иван сразу шмыгнул через верхний лаз на чердак и оттуда весело закричал: «Тут они, Белогрудка и Черныш, спят себе, как ни в чем не бывало! Вот это природа. Голова с мой палец, а соображает, дай бог», — и, спустившись по добротной деревянной лестнице, зашел в жарко натопленные комнаты.

Изба, обыкновенная, рубленая, каких тысячи по сибирским просторам, все же была особенной, чем-то не похожей на других, и это сразу чувствовалось. Такая ж, как и везде, русская печь, но уже не кирпичная, а каменная, обмазанная глиной, но не побеленная. Везде хоть и убрано, но чувствовалось одиночество и мужская небрежность.

На стене возле окна забито подобие гвоздя, на котором наколото большое количество аккуратно вырезанных из березовой коры четырехугольных листочков, календарей, расчерченных на каждый год, где без труда можно было разобрать месяцы и дни, которые отмечались крестиками; по последнему календарю и крестику можно было понять, что сегодня 10 марта 1962 года.

Сначала Иван, а потом и Виктор занесли в комнату рюкзаки, выложили содержимое на большой деревянный стол. Тут были: тетради и ручки, соль и спички, мыло и зубной порошок, всевозможные лекарства, которые специально подбирала Настя, а Виктор поставил на пол совершенно новые унты, коробку всяких гвоздей и десятилитровую пластмассовую канистру с керосином, на что Егор восхищенно и с состраданием сказал:

— Вот керосин нужен, а унты… — и, помолчав, добавил. — Сколько я людям забот приношу!

Но его никто не слушал. Иван убежал смотреть хозяйство, прихватив с собой пушистого сибирского кота Ваську, немного ленивого и добродушного, а Виктор с улыбкой сказал:

— А ты сколько раз меня, да и того японца, Ково, выручал, можно сказать, от смерти спас! Если бы не ты, я бы уже давно гнил в сырой земле какого-нибудь лагеря.

— Дак то — была война, а вот уже почитай восемнадцать лет люди в мире живут. Хоть для меня-то война продолжается…

Вернулся Иван и разочарованно произнес:

— Я думал, козлята есть, а там только старухи, — и сел рядом с Егором, но тот быстренько встал на свои костыли, подошел к печке, поставил кастрюли.

Иван ласково отстранил его и за считанные минуты приготовил приличный обед. Виктор извлек из потайного кармана бутылку самогона и налил всем по стопке. Егор глотнул глоток, Виктор выпил, а Иван отказался. Обедали все аппетитно, а Иван так уплетал за обе щеки. После еды они вместе осмотрели хозяйство: живности поубавилось, куриц с петухом осталось пять и две козы.

Хотя Егор передвигался с трудом, но хозяйство вел отменно, все было в добротном состоянии, даже летний инструмент починен и висел под потолком, включая две крестьянские лопаты. Тут же, не выходя из дома, можно было попасть в маленькую, уютненькую баньку, где пахло березой и древесиной. Иван вызвался натопить парную. А Егор с Виктором вернулись в избу и, пока Иван управлялся в бане, вели неспешный разговор.

Близился вечер. Беседа двух фронтовых друзей была ровной и степенной, нельзя было понять, о чем они говорят, казалось, что они вот только вчера расстались и теперь продолжают прерванные мысли. Никто бы не подумал, что говорят они в последний раз и, зная об этом, обсуждение ведут спокойно и обстоятельно.

— А куда же все это: избу, огород, живность? — спросил Виктор.

— И об этом я думал. Считаю — все нужно сжечь. Живности к тому времени не останется, питаться-то мне чем-то надобно будет, вот только кот Васька да лайка, дак кот и тут не пропадет, а Бурана возьмешь себе, пес еще молодой, послужит… Да, самое главное: помнишь, я рассказывал, что нашел однажды в горах самородок? До сих пор храню — вон, на полке в тряпице завернуто? Там почитай, килограмм золота будет, возьмешь его сейчас, а отдашь Ивану, когда женится, не раньше… Пусть сначала ума наберется.

— А как на все это сам Иван посмотрит?

— Ну, он не дурак, поймет, а про золото — молчок, иначе и Ивану жизнь испортим». Послышался голос Ивана:

— Давай, мужики, сто градусов по Цельсию, ухом чую, и вода уже кипит!

В огромной двухсотлитровой бочке действительно булькала вода, а в рядом стоящей, половинной, трещали камни.

Мужчины вышли в предбанник и сели на белую выскобленную лавку.

— Я вот все удивляюсь, как ты смог тогда притащить эти бочки? — сказал Виктор, — Почти десять километров будет.

— Дак я и сам сейчас удивляюсь, а вот тогда, когда увидел их на песчаной отмели у реки, так и думать не успел, оттащил подальше, чтобы не смыло, а зимой за трое суток, но дотащил. Зато глянь, какая печь получилась!

Печь действительно была хороша: огромная топка, туда влезало почти метровое бревно, пылало, как паровозное горнило.

— Да что бочка! Жить захочешь, не то сделаешь. Помнишь, двух козлят я у тебя взял, так почитай сто верст тащил, а курицу? Что вспоминать, четырнадцать лет — не четырнадцать дней.

Иван, до сих пор подбрасывающий дрова в печку, разогнулся и как-то особенно внимательно посмотрел на обоих мужчин.

— А я вот тоже живу у дяди Вити пятнадцатый год. Может, это вам тоже что-то говорит?!

— Еще бы, — улыбнулся дядя Егор, — небось, за Дуней уже всерьез ухаживаешь?

— Причем тут Дуня? — побагровел и без того красный Иван.

— Дак ты мне сам рассказывал прошлым летом.

— Уехала его Дуня, — сказал Виктор, — на Алтай родители увезли.

— Другая найдется, — успокоил Егор.

— Не найдется, — со злостью ответил Иван, — больше таких не будет. Ты вот, дядя Егор, так и остался один, не нашел другой Дуни.

— У меня не Дуня, а Варвара была, — как-то мечтательно и гордо сказал Егор.

— Варвара?! Дядя Витя вчера мне сказал, что мать мою тоже Варварой звали, а на фронте вы вместе были, значит, ты и показывал ему ее фото?

Иван подошел вплотную к взрослым, в правой руке он держал полено, его решительный и в то же время умоляющий вид сделал свое дело, и взрослые не выдержали. Первым встал Виктор:

— Ну, вот что, Иван, хотели мы с тобой завтра поговорить, но, да видно судьба такая. Я выйду, а у вас с дядей Егором мужской разговор будет. Одно скажу: дядя Егор — твой отец, и постарайся понять его.

И он вышел, потихоньку прикрыв дверь бани.

Прошел в жилую комнату, достал с полки тряпицу, в которой замотан был самородок, развернул его, и драгоценный металл сверкнул во всей его неоценимой красоте. Кусок был почти гладким, будто отшлифованным, без прослоек и примесей. Виктор и раньше видел самородки, но такие — редкость. Осмотрев, завернул его снова, потом достал из мешка парусиновую рукавицу и сунул слиток туда и положил на самое дно. Оделся и вышел в коридорчик, где в конуре-избушке сидела лайка. Она выскочила и нетерпеливо завертелась у двери. Виктор открыл дверь, вынес лыжи и стал надевать их.

Солнце уже скрылось за сопками, но на дворе было еще довольно светло, вороны приутихли, изредка слышался их негромкий грубый говор. Где-то далеко загудел олень, его голос эхом несколько раз отскочил от сопок и, прохрипев протяжным «У-у-у-у», затих. Собака, выскочив следом за Виктором, радостно подпрыгивая, звала человека вниз по ручью, потом дальше, к большой реке, на охоту. Но уставший Виктор, медленно передвигая лыжи, большим кругом обошел все строение и, отметив его добротность, подумал, что, может, и не надо все это сжигать, а может, Егор и не умрет, а проживет еще несколько лет, а к тому времени появится возможность объявиться ему на людях и незачем будет хранить проклятые тайны…

А в предбаннике уже закончился «мужской разговор». Иван теперь сидел на бревне напротив Егора, в полутьме фигуру его различить было трудно, только лицо выделялось белым пятном.

— А кого я порешил и за что, тебе знать не надо. Так оно и мне спокойнее будет, и тебе проще. Просто отомстил я за муки и смерть моих родителей. А того, кто нас с твоей матерью приютил в начале нашего бегства, уже, видать, нет на свете, искалеченный он весь был. У меня родственников не осталось, только сестра моя сводная, но я не хотел бы, чтобы ты с ней встречался. Она человек хороший и помогала нам с тобой почти год, но потом… А у матери твоей были родители, может, и поныне живут. Чтобы на них никто не мог отыграться, я и не извещал их ни о чем. Вначале у нас мысля, была сразу сюда податься, но я решил отомстить, тем более что узнал я, кто был виноват, прямо перед выездом, да потом Варвара тобой ходила уже на девятом месяце. А в том, что она умерла, вины моей нет, в селе еще хуже было бы. А так все же настоящий фельдшер роды принимал. Видать, судьба у нее такая…

А хоронил я ее скрытно. Документов-то у нас никаких, все бумаги в сельсовете остались, сам понимаешь. Так вот, по-солдатски, завернул в плащ-палатку и схоронил. Спасибо, мой приятель на грузовике отвез туда, куда я хотел. Под березкой недалеко от большака и нашла твоя мать последнее пристанище. А вот теперь моя очередь, болен я, смертельно болен, потому и позвал вас.

Скрипнула дверь, и вошел Виктор.

— Ну что, все обговорили? — спросил он.

— Да вроде бы все. Вот самое главное осталось, — ответил Егор.

Иван сидел, обхватив голову ладонями, и еле заметно качался из стороны в сторону.

— И что же главное? — спросил Виктор, усаживаясь рядом с Егором.

Наступила длинная пауза. А печь полыхала, даже в предбаннике становилось невыносимо жарко, Егор не выдержал, начал медленно вставать с лавки, сначала опираясь на один костыль, потом на другой.

— Ух, как полыхает! И впрямь пойдем, попаримся, а завтра и продолжим разговор. Ведь не на день пришли?

— Да оно так, не на день, а всего на два и пришли-то. Давай пока на этом закончим. Где у тебя фонарь? — подхватил Виктор.

Зажгли фонарь, подвесили повыше к потолку, и стали молча, раздеваться, думая каждый о своем.

Дружно трещали поленья… На следующий день состоялся главный разговор. После сытного завтрака, который готовили все (была картошка с мясом, а на закуску — брусничный взвар). Егор достал из подполья самодельную деревянную шкатулку, вытащил оттуда большой, сложенный вчетверо лист бумаги и, отодвинув со стола посуду, развернул его так, чтобы всем отчетливо была видна какая-то схема или карта.

— А вот это и есть самое главное, — продолжил хозяин разговор. — Это карта того места, где похоронена Варвара.

В голосе его послышалась хрипота, глаза заблестели:

— От моей родной деревни это верст двадцать будет. Там и растет та березка. Она одна-единственная, мы там и крест поставили. Да и Костя, наш фронтовой друг, Виктору писал, что жива березка, правда, он уж почитай лет шесть, как не пишет, может, что и изменилось. Так если березки нет, то там буквально в десяти шагах проселочная дорога, а с другой стороны, в двухстах метрах, большак строили, наверно, давно закончили…

Егор задохнулся — то ли от волнения, то ли от того, что так много уже не говорил давно, а последние слова произнес почти шепотом.

Виктор и Иван молчали, было слышно только, как тяжело дышал Егор и нервно постукивал пальцами по столу.

— И ты думаешь, что Иван туда поедет? — нарушил молчание Виктор. — Почитай, восемь тысяч верст. А парень-то окромя своей деревни нигде и не был. Ты об этом — то подумал?

— Не только поедет, а еще и мое последнее желание исполнит. Я его за всю жизнь ни о чем не просил, это моя первая и последняя просьба, — с такой необычной твердостью в голосе произнес Егор, что Иван даже вздрогнул и сразу понял, что выполнит желание отца, чего бы это ему ни стоило.

— А желание мое такое, — чуть помолчав, уже тише и спокойнее, но все так, же решительно продолжал Егор. — Когда я умру, а по моим приметам ждать остается недолго, меня нужно кремировать, а попросту, сжечь. А прах мой положить в железный ящик, отвезти в мою родную деревню и похоронить в одной могиле с Варварой. Вот и все.

Иван откинулся к стенке; его красивое бледное лицо выражало крайнее волнение, Виктор ходил взад и вперед по комнате и со стоном: «Эх-х-х!» бил с силой кулаком в ладонь другой руки.

А Егор спокойно встал и закостылял в сени, там что-то загремело, и через минуту он вошел, держа в руках небольшой железный ящик. Поставил его на лавку и, сказав только одно слово: — «Вот», сел на свое место.

Ящик со всех сторон был запаян, и даже верхняя его часть была облужена, стоило только закрыть крышку и запаять.

— Ну, так что, Иван?! — и с просьбой, и с нотками приказа в голосе проговорил Егор. — Сделаешь? Или кишка тонка?

Виктор остановился посреди комнаты и посмотрел на Ивана, который словно и не слышал отца, сидел и смотрел в окно.

— Да ладно, что уж так напирать на парня! Да и не к спеху оно, — начал было Виктор. Но Иван, решительно встав, сказал тихо, но твердо:

— Сделаю, отец. Всё сделаю так, как надо, — быстро оделся и вышел в коридорчик, там стукнула выходная дверь.

Прошел второй день пребывания у Егора. Солнце уже клонилось к закату, крепчал морозец, тихо, ни ветринки, даже вороны сидели на вершине большой, совершенно голой, а когда-то кудрявой березы и молчали. Вселенная переходила из одного времени в другое спокойно и привычно, так, как делает это уже миллиарды лет, и нет ей никакого дела до будней земных, до всего того, что творилось и творится на нашей грешной многострадальной земле, которая несется во вселенной маленькой ничтожной точечкой, подчиняясь всеобщим законам, чьей-то неведомой силе и чьим-то неземным приказам.

А на следующий день, гости, простившись с Егором, ушли. В школе, где учился Иван, закончились зимние каникулы.

Спустя полгода, в конце августа, когда Иван, уже почти два месяца пробывший с отцом в тайге, собирался уходить, Егору стало хуже. В последний раз взвилась в безоблачное голубое небо Белогрудка, взывая о помощи, а вернулась она в тот же день к вечеру только с одним словом «Выезжаю».

Иногда Егор терял сознание, бредил: видно, военные будни всплывали в его сознании и он кричал, ругался, чего-то требовал, но все чаще и чаще он произносил имя «Рита», просил ее о чем-то. И в очередной раз, когда он пришел в сознание, Иван спросил, кто она, эта Рита.

Егор долго колебался, но потом велел принести все ту, же деревянную шкатулку. Иван знал, что там лежит карта-схема, которую Егор показывал им с Виктором зимой. Но отец открыл шкатулку, потом, повернувшись на правый бок, поискал рукой под шкурами, в изголовье, и вытащил оттуда большой старый конверт.

Егор долго держал его в руках, потом, закрывая глаза, положил на грудь и лежал так, тихий и безжизненный. Иван уже начал думать, что он забыл о конверте, но, наконец, Егор, открыв глаза и глядя в потолок, еле слышно сказал:

— Не хотел я тебе давать еще и это поручение, но видно, надо. Тут в пакете документы моих родителей, твоих бабушки и дедушки, они были важны для меня и еще для одного человека, она и есть Рита, там все написано. Если не найдешь или ее нет в живых, принимай решение сам, но до того конверта не вскрывай, — и он положил пакет в шкатулку, закрыл ее и сказал: — Все равно практически Виктор и Настя были твои отец и мать, пусть они ими и останутся.

Через трое суток приехал на лошади Виктор, но он так и не смог поговорить со своим фронтовым другом — Егор больше в сознание не приходил. Его крепкое сердце еще около месяца все стучало и стучало, пока, наконец, не остановилось вовсе. Но душа еще долго не покидала его тело, и лежал он как живой еще несколько часов, но потом окаменели ноги, руки, Егор как-то вытянулся, лицо стало мертвецки бледно-желтым, и только через три дня его душа как-то нерешительно, словно понимая, что слишком рано покидает это, сравнительно молодое тело, вылетела из заброшенной в тайге избушки, и все быстрее и быстрее понеслась сначала вместе с землей, а потом, решительно обогнав ее, с беспредельной скоростью вонзилась в черное космическое пространство, туда, откуда и прилетела сорок шесть лет тому назад, вселившись в маленькое только, что родившееся существо, нареченное родителями Егором. Так закончился жизненный путь еще одной живой былинки на земле, еще одного живого создания, именуемого человеком, и его душа понеслась со скоростью света туда, откуда через несколько часов, а может быть, и лет, вернется по приказу Всевышнего и вселится в новое живое существо, может, в образе человеческом, а может, и в каком-то другом, но, так или иначе, этому новому существу станут сниться такие сны, которые будут всегда удивлять его своей таинственностью, так как они из другой, ранее прожитой душой жизни. А память об умершем останется в душах других людей или в его творениях, пока живы будут те или другие.

И только месяц спустя, уже поздней осенью, Иван выехал в Ростовскую область.

Глава третья

В дверном проеме Василий Лукич увидел коренастую фигуру в плаще с капюшоном и с рюкзаком за спиной, вода ручьями стекала с его одежды. Старик пропустил молодого человека в конюшню:

— Проходи, проходи. Видишь, как погода разыгралась, иди сразу в комнату, там дверь открыта, — не поворачиваясь, говорил Василий Лукич, закрывая двойную дверь, — посмотрим, что за внук объявился.

Но Иван снял тут, же рюкзак, вытер сапоги о бурьян и только потом шагнул через порог. Дед вошел следом.

— Вот сюда можешь плащ повесить… Так, говоришь, Иваном зовут? А шапку давай я на печь пристрою, ишь как промокла, ать давно дождь тебя лупил? А ну-ка повернись, я посмотрю на тебя, говоришь, внук мой?

Иван повернулся, и глаза их встретились. И по тому, как обмяк старик, как задрожали и искривились его губы, как он еще больше ссутулился, Иван понял, что попал-таки к своему родному деду.

А дед плакал, всхлипывая, как ребенок, и, уже сев на табуретку, глядя на стоящего посреди комнаты почти насквозь промокшего Ивана, шептал: «Варя, Варенька, доченька моя голубоглазенькая, солнышко ненаглядное, вот и дождался я, а старуха-то, старуха-то так и не дотянула всего трех годков-то», — он блестевшими от слез глазами все смотрел и смотрел на Ивана и больше ничего не мог сказать. Да, перед ним стояла Варвара — с ее большими голубыми глазами, ровным носом, ее подбородком. И только курчавые и черные волосы да брови были Егора.

А Иван стоял посреди комнаты, растерянно и с жалостью смотрел на плачущего старика и не знал, что ему делать. Хотелось обнять его, но какая-то неловкость мешала. Хотелось броситься к деду, расцеловать, шептать ему какие нибудь ласковые слова, но парень не знал таких. И тогда Иван медленно стал опускаться перед плачущим стариком на колени и, уткнувшись лицом в его ноги, неожиданно для себя вдруг зарыдал сам, вздрагивая всем телом.

А на дворе шумела непогода. Оконная чернота даже не рассеивалась электрическим светом, только дождевые полоски, отсвечиваясь тусклым серебром, иногда переливались разноцветными отблесками или светились бледными лучами паутины. Порывы ветра иногда с меньшей, иногда с большей силой швыряли дождевой водой в окна, шумели тоскливо и монотонно.

Василий Лукич гладил по мокрым курчавым волосам юношу, он понимал, что творилось в душе парня, и ничего не спрашивал, только успокаивающе шептал: «Ну и хорошо, ну и ладно, вот и образуется все».

В конюшне тревожно захрапела и заржала лошадь.

Иван, почувствовав всю неловкость своего положения, потихоньку поднял голову и встал. Будто стесняясь своей минутной слабости, проговорил:

— Вы уж извините, что я вот так… А дед, спохватившись, как-то резво для своего большого тела поднялся и, засуетившись, стал приглашать юношу за стол.

— Да чего-ж там, садись вот сюда, сейчас я и борща подогрею, поесть-то с дороги надобно. А ты располагайся, сейчас я и чайку поставлю.

Иван начал рассматривать фотографии, бесчисленное множество которых разместилось в рамочках на стенах. Кругом неизвестные лица, в разных позах, группами и поодиночке.

— Ага, вот посмотри, — между делом говорил Василий Лукич, разжигая печку, — небось, кое-кто и знакомым тебе покажется.

Но Иван не знал никого, только одна фотография заинтересовала его. Там был снят человек похожий на Егора, в военной форме и с очень красивой улыбающейся девушкой. Они стояли в полный рост, обняв друг друга за талии, довольные и счастливые.

— Да нет, никого не знаю, вот только одна эта, военный похож на отца моего, дядю Егора…

И Иван показал на фото. Старик глянул издалека и обмер — там были Егор и Варвара, родители Ивана. Неужели он их даже не узнал? И то, что Иван назвал Егора дядей, больно резануло уши старика.

Василий Лукич, глядя то на Ивана, то на фотографию, медленно подошел ближе. В широко раскрытых глазах его юноша увидел ужас и смятение, лицо как-то вытянулось и перекосилось, открытым ртом он хотел что-то сказать и не мог. Иван даже испугался:

— Да вы не волнуйтесь так, может, я кого и не рассмотрел, вот на дядю Егора похож, а больше… — И Иван виновато замолчал.

«Опять «дядю» Егора», — мелькнуло в голове старика. Наконец Василий Лукич с укором и страхом, как будто причитая, начал:

— Как же, как же так, дак это же отец и мать твои, как же ты не разглядел, неужто она так изменилась, Варька-то, золото мое ненаглядное, что ты мать-то родную не узнал?

Дед не знал, что Иван и в глаза ни разу не видел матери, а Василий Лукич считал, что она жива, что живет где-то со своим Егором, только весточки дать не может. И вот Ваня и был ее весточкой.

Иван вдруг все сразу понял и теперь лихорадочно думал, как уберечь деда от потрясения, как не сказать ему сразу всей правды. Стар он больно, может не выдержать. И юноша, шагнув вперед, тихонько положил деду на плечи свои руки и, глядя ему в глаза, что-то говорил, говорил, подвел снова к печке, усадил на табуретку, а сам, присев на корточки, стал подкладывать в полыхающую топку дрова.

Печь горела хорошо, смастерил ее, видно, знающий человек, дрова трещали и гудели, стало как-то даже веселее в комнате от этого мирного успокаивающего треска и шума огня. Наконец Иван подсел к деду и тихо проговорил:

— Ты извини меня, дедуля, не знал я о тебе, почти четырнадцать лет, видно, судьба у нас с тобой такая, «дорога по жизни», как говорят. А ты успокойся, пожалуйста, я всё расскажу, правда, только то, что знаю сам, а многого я и сам-то не знаю. Ты только повремени, для того и пришел я…

Дед сидел все так же, кивая головой в знак согласия, и казалось, что теперь ему уже все равно, он в мыслях своих неоднократно хоронил свою дочь, потом она снова воскресала и приходила во снах, и он долгие месяцы ходил в надежде, что она жива. А вот сейчас, каких-то полчаса назад, он так ясно ощутил ее дыхание, увидел ее лицо, губы, глаза, даже голос с какой-то грудной хрипотцой. Опять сон? Вся его старческая душа протестовала. В ней боролись разные чувства, но, все же, взяв себя в руки, Василий Лукич встал, подошел к столу и стал расставлять посуду: кружки, ложки, снял с печки разогревшийся борщ, налил в тарелки, вытащил из шкафчика две стопки, непочатую бутылку водки, поставил на стол соленые огурцы, картошку. Иван подошел к рукомойнику, вымыл руки, вытер полотенцем и сел за стол.

А дед, разливая по стопкам водку, уже почти спокойно сказал:

— Ну что ж, Ваня, потом так потом, только не думай, что я такой хлипкий, меня жизнь тоже не баловала, всякое было, три войны прошел. Вот только сейчас и сдавать стал, видно, годы, да и устал я от жизни такой, — и он, пододвинув к парню стопку, предложил:

— Выпьем, что ли, по стопочке за приезд, за встречу?

Но Иван вежливо отказался.

— А я выпью, давно ее в рот не брал, а сейчас силком даже, но выпью, рад я тебе, родная душа все же, — и дед выпил, крякнув.

Завизжала и заржала лошадь.

— Что они там не угомонятся, обычно в это время уже спят, а тут… Да ты хоть поешь горяченького, с такой дороги, ой как надобно!

Ели молча, старик больше ни о чем не расспрашивал, сам налил себе вторую стопку и выпил, закусил огурцом, съел одну картофелину и с любопытством стал наблюдать, как ест Иван.

По внешнему виду Василия Лукича нельзя было определить, сделала ли свое дело водка, он только, подперев руками голову, облокотившись на стол локтями, все смотрел и смотрел на Ивана и еле заметно всем корпусом качался из стороны в сторону. Иван сразу же заметил это и подумал: «Так вот почему я тоже качаюсь. Наследственность». Поев, юноша выпил большую алюминиевую кружку чая, поблагодарил за ужин, помог убрать посуду, вместе с дедом поставили в кастрюле греть воду для мытья и только, потом присел на табуретку поближе к печке.

— А ты хозяйственный, видать, все умеешь делать, отец, мать учили? — дед опять принялся за свое.

— Да и они учили, но все же больше жизнь сама. Живем мы в тайге, за восемь тысяч верст отсюда, там дети с мальства все знать должны, иначе нельзя. Да ты присядь, пожалуйста, — и когда дед уселся на рядом стоящий диван, служивший ему и кроватью, Иван продолжал.

— Ты только не волнуйся, мне было проще все это перенести, так как не знал я долго, кто отец мой и мать. А ты их знал, жили вместе, так что не потому, что ты слабый, а тяжелее тебе перенести это, я понимаю. А вести я привез нехорошие, — и он замолчал, посмотрел на как-то совсем ровно сидевшего деда, ничего тревожного не заметил, а Василий Лукич как-то даже спокойно попросил:

— Давай, сказывай, я готов ко всему.

— Так вот, самое главное то, что мама моя, а ваша дочь Варвара, умерла уже шестнадцать лет назад и умерла тут недалеко, я к ее могиле и приехал.

Иван опять посмотрел на деда, но тот даже не шелохнулся, сидел и смотрел уже не на Ивана, а в окно, где по стеклам бежали маленькие ручейки. Дождь так и не прекращался, только ветер уже не так неистово рвал ставни. Дрова в печке прогорели и темно-сизая зола изредка вспыхивала светло-синим пламенем изнутри и потом снова, переливаясь цементно-алебастровыми бликами, шевелилась.

— А отец твой, где же сейчас? — не поворачиваясь, тусклым голосом спросил старик.

— Дак отец мой, дядя Егор, тут… Привез я его сюда, — начал, было, Иван.

Тут Василий Лукич, вздрогнув, повернул голову к Ивану и почти шепотом выдохнул:

— Как тут, где же он?

— Не в прямом смысле тут, — продолжал Иван, но в это время, в который раз, захрапели и заржали лошади и так загремели цепями, что дед, поднявшись, вышел в конюшню и включил там свет. Лошади стояли, высоко подняв головы, и сновали ушами; по вытаращенным глазам их дед понял, что они чего-то боятся, а чего, понять не мог.

— Ну, ну, чего растормошились, давно спать пора, — и, не выключая света, старик закрыл дверь и, став прямо у прохода, спросил:

— Так, где же Егор-то?

— Да ты проходи, сядь, ничего страшного нет, просто он тоже умер, а сюда я его пепел привез. Он в рюкзаке в железном ящике запаян. В коридоре стоит.

Старик несколько раз перекрестился, что-то прошептал одними губами и, пройдя, сел.

— А я все думаю, чего это лошади растревожились! Чуют, значит, — как-то задумчиво проговорил дед. — И что же дальше делать надо? — уже спросил он Ивана с какой-то обреченностью в голосе.

— Последнее желание дяди Егора исполнить — похоронить его вместе с женой, мамой моей.

— И когда же?

— Так вот завтра и сделаем, тут недалеко, верст двадцать будет, у меня карта есть.

— И что, опять чтоб никто не знал?

— Об этом мне ничего не было сказано, но я думаю, незачем афишировать.

Василий Лукич совсем уже по-стариковски поднялся с дивана и открыл дверь в другую комнату, выполнявшую, видимо, когда-то роль зала. Включил там свет, постоял немного и, вернувшись обратно, сказал:

— Давай по-христиански отдадим последние почести твоему отцу, человек он был, в общем-то, неплохой. Поставим его прах под образа, пусть, хотябы душа его побудет в своем доме последнюю ночь.

Так и сделали: поставили на табуретку ящик, обтянутый красной материей. Дед зажег свечи под иконами и выключил электричество.

Комната наполнилась смертным запахом воска, стало тоскливо и тяжко.

А дождь все хлестал и хлестал по окнам. И хотя было уже далеко за полночь, в доме Василия Лукича все горел и горел до самого утра тревожный свет.

Глава четвертая

Поздняя осень. Все ниже и ниже над полями опускаются хмурые темно-серые тучи и все сильней и сильней льет дождь и свистит ветер. Вокруг ни деревца, и потому одинокая березка, стоящая в десяти шагах от дорожной обочины, казалась почти сказочным явлением. Но она-таки стояла и безропотно выносила все природные невзгоды. И кто бы мог подумать, что вот тут, почти в нижнем Задонье, где растут, в основном, дуб, клен, ясень, акация и множество фруктовых деревьев, в неглубокой лощине, окруженной со всех сторон неровной холмистой степью, вот так, будто призрак, открытая всем ветрам на распаханном поле одна-одинешенька живет, подчиняясь своей нелегкой судьбе, береза, а рядом могильный холмик с уже давно упавшим деревянным крестом.

Кругом бушует осень, ветер, завывая, хлещет туманным дождем по и без того мокрой земле и катит через все поля чудом уцелевшие шары перекати-поля, называемого тут в простонародье «кураем». Птиц почти не видно. Изредка низко над землей пролетают вороны. И все, ни одного живого существа. Все спряталось от непогоды. На дороге — ни души, да и кто рискнет в такую погоду идти или ехать поэтому превратившемуся в месиво чернозему. И вдруг на горизонте, откуда грязными линиями намазана дорога, как бы из-за набежавшей тучки, показалось что-то темное и бесформенное. Это «темное» шевелилось и двигалось, и через несколько минут можно было уже различить пару лошадей, впряженных в передок повозки, на которой сидели два человека. Закутанные в парусиновые плащи, они казались какими-то застывшими изваяниями. По мере приближения к березке странной повозки на двух колесах, яснее и яснее вырисовывались фигуры двух мужчин. Один, большой, плотный, правил лошадьми, рядом сидел чуть поменьше, прикрывшись плащом от дождя и ветра. Он напряженно, до слез всматривался в затуманенное поле, будто боялся просмотреть что-то в эту кромешную погоду.

— Вот березка, дед, смотри, она это, другой нет, да и приметы сходятся, большак рядом! — прокричал молодой, показывая рукой, в сторону дрожащей на ветру березы. — Только что-то маловата она, должна быть побольше.

— Может, и эта, сколько раз проезжал мимо и никогда бы не подумал, что дочь моя там зарыта. А что мала — так в степи березы не растут, эта каким-то чудом выжила, может, поэтому и мала, попробуй-ка один всю жизнь. Только ты говорил, что не далеко, от моего дома, а мы, почитай целый день ехали, скоро вечереть начнёт, — как-то совсем обреченно закончил дед. Но потом уже с закипающим раздражением продолжил: — Дурак был твой отец, царство ему небесное, хоть о мертвых так и не говорят. Кому он что доказать хотел, а вот же угробил две жизни!

— А может, он и доказывать ничего не хотел, а просто боялся, потому как кого-то «порешил», как он сам сказал. Только тут опять тайна, которую я узнаю у одной женщины, письмо у меня к ней. Вот сделаем это, и займусь другим, все узнаю, иначе и приезжать незачем было.

— Сказывают, что ходил какой-то солдат и убирал могилку, а потом перестал. Может, отец, что говорил об этом? — спросил Василий Лукич.

— Не знаю, отец говорил, что знал об этом месте только один человек, его фронтовой друг, может, он и ходил.

— Неужто ты сам и сжег отца своего? И не страшно было? — старик даже повернулся к парню.

— Еще как страшно! Но ведь я клятву дал. Да и рядом никого не было, дядя Витя уехал, а когда я его стал вызывать снова, то прошло почти шесть дней, от дяди Егора уже запах пошел, я и сделал. Страшно, ой как было страшно! А вот когда большая куча дров, на которую я уложил отца, сильно разгорелась и тело начало двигаться, пошел черный смрадный дым — тогда уж я не выдержал и убежал в избу. Вы бы слышали, как собака наша, Буран, выла, жуть! А потом все остальное мы с дядей Витей сделали.

Повозка, если ее можно так назвать, уже подъезжала к березке, когда значительно похолодало. Ветер, дувший почти с востока, медленно переходил на северный и с каждым часом слабел.

— Пр-р-р-р, — закричал дед, и лошади сразу же остановились.

Мужчины сошли прямо в грязь, резиновые сапоги провалились в черную жижу почти по косточки. Василий Лукич распряг лошадей, а парень медленно пошел к березе. Теперь ветер дул ему прямо в лицо, дождь мелкими крупинками хлестал по худым впалым щекам, но юноша шел, не опуская головы, и непонятно было, плакал он или это дождевая вода заливала его глаза. Только губы, искривленные болью, выдавали его состояние. Да, он плакал, плакал беззвучно, и оттого все выражение его лица, фигуры с опущенными плечами, но высоко поднятой головой говорило о смешанном чувстве горя и протеста, он не хотел, чтобы так случилось, вся его суть протестовала. Но все уже свершилось, и в том была его трагедия. Он шел к первому своему горю, могиле матери, а за спиной его, на передке повозки, в обитом кровавым материалом ящике второе — пепел отца. Иван привез его сюда, выполняя волю отца, чтобы вот тут, под этой березкой, соединить их в одной могиле.

Вот и березка, она только издалека казалась маленькой, а когда Иван подошел к ней, то крона ее начиналась почти над головой парня. Иван стал прямо в лужу возле могилки и прошептал: «Здравствуй, мамочка, это я к тебе пришел, твой Ванятка, сыночек, ты слышишь меня, я знаю, иначе зачем же я ехал столько дней и ночей? Жизнью своею я обязан тебе и я этого никогда не забуду», — но последние слова он уже не смог сказать — слезы душили его, и Иван заплакал, еле слышно всхлипывая.

Василий Лукич сразу не пошел вместе с Иваном, — боялся, что не выдержит. Он сначала снял крест с передка, поставил возле передка лопаты, повернул лошадей, освободил от сена переднее корытце, из мешка насыпал туда ячменя, накрыл лошадей мешковиной, и только тогда, взяв на плечи довольно увесистый крест, а под мышку обе лопаты, пошел к березе.

А дождь уже переходил в крупинки льда, изредка летели снежинки, обыкновенный по здешним местам осенний день спокойно и безразлично переходил в пасмурный вечер, чтобы потом так же спокойно перейти в еще более холодную и неприветливую ночь.

Вернулись дед с внуком в заброшенный богом и людьми хуторок уже под утро. Подмораживало, шел мелкими пушинками снег, но грязь была такая, же непролазная. Василий Лукич заехал своей «колесницей» прямо во двор, и Иван, соскочив с передка, помог ему распрячь лошадей. Завели их в конюшню — протерли бока и спины мешковиной, дали сена и только потом зашли в избу. Дед включил свет и начал растапливать печь.

— Вот, слыхал я по радио, что нашим русским газом уже французы топят, а у нас как топил мой прадед бурьяном да соломой, так и мы до сих пор топим. Вот дал бог дровишек, да малость угольку запасся, а то совсем бы невмоготу стало. Газ-то от вас из Сибири идет, небось, вы-то хоть вдоволь имеете?

Иван молчал. Сидел, опустив голову почти до колен и, задумавшись, медленно покачивался из стороны в сторону.

— Ты что, уснул, что ли? — громко спросил дед. — Говорю, у вас-то газом топят?

— Каким там газом, у нас дров навалом.

— Так ить дрова — это лес, природа, опять-таки мебель, строительство, не резон сжигать-то, а газ у вас сам в болотах булькает, бывал я там на Чулыме, значит, своим русским фигу, а французам «нате на блюдечке»!

Разговор не получался. Иван думал о чем-то своем, а может и устал: почитай, две ночи не спавши.

Наконец печь разгорелась, и Василий Лукич поставил чайник.

— Говоришь, отец твой сам сказал, что кого-то порешил тут? — опять спросил старик. — Был тут один случай, но значительно позже того, как исчез твой отец. А вообще везет нам на правителей дураков, вот и те измывались над народом, пока их кто-то не кокнул.

— А как «кокнул»? — спросил Иван.

— Да топором, видать, и зарубил.

— Ну, нет, чтобы дядя Егор да топором! — закачал головой Иван. — Он даже курицу резать боялся, а я запросто.

— Дак тебе сколько лет?

— Шестнадцать, в десятый класс я перешел, — гордо сказал Иван.

— А ты знаешь, сколько отец твой немцев угробил на войне? У него даже два боевых ордена было да медалей штук десять, если не более.

— Дак то — на войне!

— Да ладно, что я, настаиваю, что ли? Вот интересно, что ты-то дальше делать будешь? Может, тут останешься, все же родина как-никак, ты тут родился, родители тут твои жили, да и могилка опять сиротой останется, я же не вечный, — проговорил Василий Лукич, усаживаясь рядом с Иваном.

— Нет, дедуля, сначала я выполню слово, данное дяде Егору, а там видно будет, — и он принес рюкзак, вытащил из него деревянную шкатулку, развязал веревку, которой она была обмотана, и показал деду большой толстый конверт.

— Вот это вручить еще надо, — сказал и протянул деду.

Василий Лукич взял пакет, надел очки и прочитал: «Исаевой Рите Ивановне». И тут вспомнил, что при встрече с той женщиной Егор почти вскрикнул: «Рита!», значит, опять она, подумал Василий Лукич. А посмотрев на адрес, сказал:

— Дак этого села и в помине нет, люди кто куда разбежались, многие в районном центре Голадаевке осели, но туда почитай пятьдесят верст будет. А потом Егора тоже фамилия Исаев была и отчество Иванович, а сестры-то у него никакой не было, что-то тут не так. Ну да ладно, давай чайку попьем, а то уже и утро скоро.

И действительно, наступало утро. Кругом забелело, но снег, тоненьким слоем припорошивший грязь, выглядел еще как-то тускло, и только в степи в бурьянах уже отчетливо просматривались следы зайцев, мышей и фазанов. Наступало время охоты, только охотиться было некому, зарастала бурьяном некогда плодороднейшая донская степь.

Вот и встретились в этой сырой старой крестьянской избе молодое и старое поколения, а среднего между ними нет — большинство истребила война, а многие поумерали сами, не выдержав «отличной послевоенной жизни», которую обещали солдатам на войне. И вот осталось старое, готовое в любую минуту умереть, и молодое, не желающее остаться на земле предков хотя бы в память о них. Так и зарастает степь бурьянами, хорошо хоть волков еще нет, хотя лисицы уже шастают, даже в заброшенных дворах встречаются их следы.

Бледной краснотой заалел восток, облака поднялись довольно высоко и почти рассеялись, земля подмерзла и уже не проваливалась под человеческими ногами. На донскую, сразу посеревшую степь, опустилась зима — пока только холодным дыханием и слабыми морозными укусами. Но придут час и день, когда запоет она свои заунывные песни и понесет поземку по необъятным просторам, и не дай бог оказаться тогда с ней один на один, вдали от жилья. Только мужество и сила воли могут спасти человека. А сейчас наступало утро, обыкновенное, зимнее, такое, как и сотни тысяч лет назад, и нет ему никакого дела до тех двух поколений, сидящих сейчас в старом крестьянском доме, ещё пока обитаемом в этом заброшенном хуторе.

Глава пятая

Целый день Иван убил на то, чтобы добраться до Голодаевки. Большое село районного масштаба, а сообщения почти никакого. Шел пешком, потом ехал на бензовозе, а последние десять километров даже на автобусе, но каком: все у него дребезжало, двери вот-вот отвалятся, вместо кресел доски деревянные, а народу не протолкнуться, и, слава богу, что все это позади. Далеко после обеда Иван зашел на почту и, показав пожилой женщине конверт, спросил, не знает ли, где живет такая. Женщина долго рассматривала пакет, будто обнюхивая, а потом быстро и весело сказала:

— А почему ж не знаю, вон там за углом, третий дом слева, синий заборчик, там они и живут, а вы кем будете?

Но Иван, сказав спасибо, взял из ее рук конверт и вышел. Вот и синий заборчик; открыв калитку, почти крикнул:

— Есть тут кто-нибудь?

Никого, молчок. «Да, — подумал Иван, — собаки тут не в почете».

Подошел к крыльцу, увидев кнопку звонка, нажал, внутри послышался какой-то монотонный скрежет, похожий на звонок. «Цивилизация»! — успел подумать Иван, как изнутри послышался женский голос:

— Входите, там открыто!

Иван шагнул через порог. На полу в маленьком коридорчике стояли две пары тапочек, Иван задумался, что бы это могло значить, но на всякий случай снял сапоги. Дверь из комнаты открылась и женщина средних лет, довольно приятной внешности, удивленно уставилась на красивого юношу, стоящего в пальто, плаще и с рюкзаком за спиной, но без сапог.

— А вам кого? — спросила женщина.

— Мне бы Риту Ивановну, — вдруг как-то несмело сказал Иван.

— Заходите, заходите, это я и есть.

Они вошли в комнату, Рита Ивановна приветливо сняла с юноши рюкзак, плащ, потом пальто, принесла ему шлепанцы и, усадив на стул, зажгла газовую горелку, что-то поставила в кастрюльке и чайнике. Иван в это время рассматривал комнату и отметил ее идеальную чистоту, а увидев, как загорелся газ, опять про себя отметил — «цивилизация». Рита Ивановна села напротив и с любопытством его рассматривала, отчего Ивану стало как-то не по себе. Ему показалось, что он знает эту женщину, слышал запах ее тела, ее голос, юноша даже подался немного вперед; что-то родное и близкое влекло его, он подумал, не она ли мать его родная, может, о Варваре взрослые выдумали. Но он вспомнил, как Василий Лукич шептал, глядя на него, «Варя, Варенька». Тут уж не поверить нельзя. Но тогда что, же влекло его к этой незнакомой, но почему то казалось, родной женщине?

А между тем Рита Ивановна старалась вспомнить, кто же мог из бывших ее учеников пожаловать к ней:

— Вы только пока не говорите, кто вы, я, может, сама вспомню или догадаюсь, кого-то вы мне напоминаете, а вот не могу сообразить, кого, — и она близоруко прищурилась.

— Да где ж вам узнать, если вы меня никогда и не видели, — улыбнулся Иван, но женщина как-то вдруг изменилась в лице, стала очень серьезной и, решительно встав, пошла в другую комнату.

В открытую дверь Иван успел заметить стоящее там черное пианино. «Цивилизация» — опять подумал он, но Рита Ивановна довольно быстро вернулась, держа в руках рамку с фотографией, на которой в полный рост стоял симпатичный парень. Женщина опять села напротив Ивана и, показав вблизи фотографию, почти прошептала:

— От него? — лицо ее как-то враз побледнело, даже губы.

Иван посмотрел на фотографию и с трудом узнал в черномазом кудрявом пареньке Егора.

— От него, — спокойно сказал Иван, возвращая фотографию, и был ошеломлен, так как женщина рванулась к нему и, обняв его голову, стала целовать щеки, уши, губы, приговаривая:

— Ваня, Ванечка, миленький мой, да сколько же ты ночей мне снился! — а потом, опомнившись, — оттолкнулась и почти убежала в соседнюю комнату.

Иван ничего не понимал. Он даже не мог предположить, откуда женщина знает его имя, почему поняла, что он от Егора, и откуда у нее к нему, Ивану, такие чувства, в искренность которых нельзя было не поверить.

«Не много ли для меня за каких-то полгода?» — подумал Иван, но Рита Ивановна уже вышла из комнаты и, став в дверном проеме, опять смотрела на него спокойно и ласково.

Иван достал из бокового кармана пиджака конверт-пакет и протянул его женщине: «Это вам». И на душе юноши стало легко и свободно, как будто непосильный груз свалился с его плеч. Он даже не заметил, как, схватив конверт, Рита Ивановна опять скрылась в другой комнате, не слышал, как зашипело и забулькало на газовой плите. Он выполнил! Он сдержал слово, данное отцу! И теперь можно ехать домой, там его место, там дядя Витя, там тетя Настя, там его друзья, школа, он и так пропустил целую четверть. Иван встал и прошелся по комнате. Обыкновенная комната, только обклеена обоями, так в Сибири стали делать недавно, на стенах пусто, не то, что у Василия Лукича — все в фотографиях, а тут на всю комнату две небольшие картины в простеньких багетах.

В комнату опять вошла Рита Ивановна, уже без конверта-пакета, глаза ее были красными от слез. Усадив Ивана на стул, стала хлопотать у плиты. И опять повеяло чем-то родным и знакомым. Юноша смотрел на нее и никак не мог понять, что это с ним?

— Скоро и Оксана из школы придет, но мы с вами пока перекусим, наверно проголодались? Так вы в деревне были?

— Да, в деревне, у Василия Лукича, с ним и сделали все это, — сказал Иван.

— Что «это все»?

— В письме, наверно, все написано?

— Там написано многое, но все это уже не нужно, эти документы и гроша ломаного не стоят, а больше там ничего нет, даже то, что вы сюда поехали, не сказано.

Иван понял, что привез Рите какие-то старые документы. Тогда он рассказал, что знал, и о захоронении тоже.

— А скажи, Иван, можно я вас на «ты» называть буду, какая у тебя фамилия и отчество? — спросила Рита.

— Отчего же, меня и так все на «ты» называют, фамилия у меня обыкновенная — Сердюченко Иван Викторович, — почти отрапортовал он.

— Тогда почему Сердюченко и почему Викторович, ведь отец твой Егор, значит, Егорович, а поскольку у Егора фамилия Исаев, значит, Исаев Иван Егорович, — как-то строго сказала Рита Ивановна.

Ивану это понравилось, но он представил дядю Витю и тетю Настю и ему сразу стало их так жалко, что он быстренько сказал:

— Нет, нет, пусть будет так, как есть, да и документы на меня так написаны, а вы откуда знаете, что так должно быть?

— Ты сказал, что мы с тобой в жизни не встречались, а ведь жил ты у меня больше года после твоего рождения.

Рита замолчала, чем-то горячим полыхнуло вдруг в ее груди и она ясно вспомнила и ту последнюю ночь, и то, как ласкала и уговаривала Егора взять ее с собой, а он, весь измученный, застывал на ее груди, но все твердил и твердил свое: «В тайгу подальше, сгноят, как и родителей наших», а утром навзрыд плакал, упрекая ее, что только она виновата в том, что он изменял с ней Варваре, все твердил, что они брат и сестра, хотя хорошо знал, что Рита была приемной дочерью его родителей, говорил, что он предатель и изменник, и опять, совсем не по-мужски, плакал.

Иван сидел и смотрел на задумавшуюся Риту Ивановну, ожидая, когда она заговорит снова. И она, словно очнувшись, продолжала:

— Намучилась, натерпелась я, пока отец твой прятался от властей, только ночами и видела его. Правда, ты рос здоровеньким, почти ничем не болел, уже ходил, начал разговаривать, я любила тебя как родного сына, а потом вдруг нагрянул Егор, незванно-негаданно, с кем-то на машине, ничего не слушая, быстренько собрал тебя и увез, хорошо, что летом это было. Долго ревела я ночами, кричала, будто дитя родного от груди оторвали. А потом родилась Оксана, потихоньку все забываться стало, ты уж извини меня за мою слабость, сразу все нахлынуло, и не сдержалась я. Да ты хоть чуть-чуть поешь. Так бы встретила, где на улице — ни за что бы не узнала.

— Меня в школе до четвертого класса подкидышем дразнили, вот тогда-то я и узнал, что не родной сын дяди Вити, что усыновили они меня, что мать моя умерла, а отец сгинул куда-то. И вот только в этом году и узнал правду, так что мне теперь все равно. А вот я видел, на конверте было написано «Исаевой», значит, и вы с дядей Егором родственники?

— Да, только не совсем, родители у нас были одни, а мы…

В это время стукнула калитка, потом дверь и в комнату влетела веселая раскрасневшаяся, жизнерадостная девочка. Увидев Ивана, растерялась, сказала быстренько: «Здрасте» — и убежала в другую комнату. Рита Ивановна, сказав: «Ладно, потом поговорим», — встала из-за стола и ушла следом за Оксаной, там они немного пошептались и вышли к Ивану уже вдвоем.

— Ну, знакомьтесь, — подталкивая девочку, сказала Рита Ивановна. — Это моя дочь, а это твой родственник.

Иван встал из-за стола, и с любопытством посмотрев на девочку, машинально взял протянутую руку в свою, сказав лишь одно слово: «Иван». Девочка, чуть присев, ответила: «Оксана», а Рита Ивановна за обоих добавила: «Очень приятно!», и все рассмеялись. Потом все вместе сели за стол, дети стеснялись друг друга, и Рита Ивановна, как могла, заставляла их есть.

Девочка лет тринадцати-четырнадцати была красивая, и Иван это отметил, подумав: «Ничего себе», и поэтому еще больше застеснялся и старался не смотреть в ее сторону. А Оксана бросила несколько быстрых взглядов на Ивана и тоже воткнулась в свою тарелку.

Поев, Иван и Оксана ушли в соседнюю комнату. Оказалось, что из нее есть еще одна дверь, и девочка, открыв ее, сказала:

— А тут мое царство-государство, сюда вход только со сказкой, я не знаю сколько их тут витает и в воздухе и везде.

Иван мельком заглянул в комнату: ничего особенного, диван, стол-парта, на окне цветы и все стены увешаны вырезками из журналов. Но Оксана закрыла дверь и, усадив его в большой комнате на диван-кровать, включила большой приемник-радиолу, сама ушла на кухню к матери. Из приемника лилась ровная задушевная мелодия.

Вошла Рита Ивановна и, указав на пианино, спросила:

— А ты не играешь?

— Да что вы, я такую только в школе и видел, к ней и подходить запрещалось. А я немножко играю на баяне, гармошке, балалайке, дядя Витя играет, а я у него перехватываю.

— А в каком же ты классе учишься?

— Так вот в десятый перешел, да пока еще и дня не был в школе.

— Да-а, — задумчиво проговорила, присев на угол дивана, Рита Ивановна, — а что играешь — хорошо, вот Оксана из магазина вернется и поиграет нам, а потом и ты когда-нибудь нас повеселишь, ведь впереди времени много.

— Много-то много, а мне возвращаться надо, дядя Витя с тетей Настей волнуются да и в школу пора, — как показалось, с ноткой грусти сказал Иван.

Но Рита Ивановна опять почему-то стала строгой, прямо как Иванова учительница русского языка и литературы.

— Ты меня извини, Ваня, но этот дом — твой дом, это дом твоих дедов и прадедов, тут родился твой отец, отсюда увезли на «черном вороне» твоего деда и бабушку, они тоже учителями были. Сейчас их реабилитировали и нам все вернули. И несправедливо, что мне, приемной их дочери, все это досталось. Да и потом тебе деньги какие-то должны выплатить, так что недельку ты у нас точно пробудешь.

— А вы значит тоже учительница? — только и спросил Иван.

— Да, учительница, только в начальных классах, — и, будто продолжая начатый до прихода Оксаны разговор, сказала: — Я, было, хотела пойти к Василию Лукичу, все ему объяснить, но вначале боялась, а потом и сама не знала, куда вы с Егором девались. Про Варвару знала, только не ведала, где захоронена, а пойти и принести такую весть, — уж лучше неизвестность. А теперь вот погода установится, втроем и съездим, может, Василия Лукича к себе заберем, сколько там ему одному маяться?

На кухне хлопнула входная дверь — пришла Оксана, принесла целую авоську продуктов и стала выкладывать, что на стол, что в холодильник. Наконец, сняв пальто, вошла в большую комнату. Впервые Иван повнимательнее рассмотрел ее. Ростом ниже Ивана на голову, личико кругленькое, даже немного скуластое, как у дяди Егора, нос прямой правильный, губки (именно губки) пухленькие, глаза большие голубые, смотрели как-то восхищенно и удивленно из-под длинных пушистых ресниц. Брови черные, изогнутые дугой, на левой щеке, чуть ниже глаза, маленькая черная точечка-родинка, волосы тоже курчавые и черные, как на фотографии у дяди Егора, которую показала вначале Рита Ивановна. Он так задумался, что даже не слышал, как Рита Ивановна попросила Оксану сыграть, и та села за пианино.

Рита Ивановна выключила приемник, и ласковую задушевную мелодию стала извлекать Оксана своими тоненькими длинными пальчиками из темного громоздкого на вид инструмента.

А Рита Ивановна, наблюдая, с каким восторгом смотрел Иван на Оксану, каким-то шестым чувством поняла, что нравится она парню, и непонятная тревога охватила ее. Но она сразу, же отогнала нехорошее предчувствие. Да и к тому же когда они узнают, что почти родные брат и сестра, то все само собой образуется. Успокоившись, она с удовольствием слушала, как играла Оксана, и на душе у нее стало светло и радостно, как никогда за всю жизнь не было. Еще бы — двое почти взрослых детей, мальчик и девочка, да она еще в детстве мечтала об этом! И вот они сидят, двое, красивые, здоровые, чего еще и желать?!

А жизнь шла своим чередом. Где-то зажигаются звезды, где-то на морях и океанах бушевали штормы, где-то завывала вьюга, где-то в тайге вот сейчас ходит и ходит по своим пустым владениям осиротевший кот Васька. Он наотрез отказался покидать жилище своего хозяина, орал, царапался и, наконец, вырвавшись, сделал свой пушистый хвост трубой и понесся к стоящей рядом сосне, залез по стволу так высоко, что еле различался в кроне.

Где-то на Алтае пришла уже из школы Дуня и, может, делает сейчас уроки, а совсем близко, за каких-то пятьдесят километров, Василий Лукич топит свою печь и задумчиво смотрит на огонь. Все идет своим чередом. А Оксана все играла и играла. Так вот и провели свои первые минуты вместе недавно совсем незнакомые, а оказалось, родные и близкие люди. А впереди целая жизнь, полная удач и разочарований, любви и страданий, радости и горя, — все противоположности всегда рядом, как день и ночь, утро и вечер. Не бывает бесконечного дня на земле или ночи, лета или зимы, бывают они длинными и короткими, жаркими и холодными. Так и в людской жизни не бывает всегда счастливых и радостных дней, как и горестных и неудачных. И вот для Ивана наступила полоса новой жизни, о которой он даже и не догадывался, она ему и не снилась, а кем-то уже была приготовлена и только дожидалась своего часа. Или, как говорят старые люди: «Его ждала судьба».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

В деревне люди живут совсем не так, как в городе, тут свои законы, свои порядки и не кем-то установленные, а самой матушкой-природой. И какой бы ты и не был лодырь, а сам уклад крестьянской жизни не даст тебе расслабиться.

Ведь как в городе: зачитался до поздней ночи каким-нибудь Дюма или Хемингуэем, и дрыхни себе, пока будильник или еще чего-нибудь тебя не разбудит. А тут не до Хемингуэя: не дашь скоту вовремя попить — такой рев начнется. А попробуй хрюшку не накорми; не то, что спокойно читать не даст, всю деревню на ноги поднимет визгом и криком. А попробуй не встань утром рано, когда петух (видать, и впрямь с космосом связанный; иначе откуда ему знать, что вот именно в три часа ночи ему и надо закукарекать) сначала заорет так тоскливо и полусонно, видно, и сам еще глаз не открыл, но с каждыми тридцатью минутами все громче и громче, все настойчивее и настойчивее орёт, — чем тебе не природные часы!

Сколько раз Виктор Иванович хотел зарубить своего огромного, когда-то самого красивого во всей деревне петуха, так Иван и Анастасия Макаровна не давали; уж больно шикарным он был, походка одна чего стоила — грудь колесом, голова с ярко-красной короной высоко поднята, глаза наглые серые, выпуклые, клюв мощный с горбинкой, хвост веером, переливается всеми цветами радуги, а взмахнет красно-сизыми крыльями, ну прямо загляденье. И как такую красоту зарубить-то? Хоть и постарел, и замена ему есть, а жалко.

Да притом у каждого домашнего животного своя судьба: того же петуха Иван, совсем маленьким, еле выходил, рот силком открывал, желток впихивал, крохотными кусочками аспирина потчевал. Но зато сколько радости у всех было, когда это желтенькое существо начало бегать со всеми цыплятами вместе и, в конце концов, превратилось в красивого золотогрудого петуха. Иван так и назвал его — «Красногрудый».

Да возьмем кого хочешь — козленка, теленка, поросенка, — какие они маленькие симпатичные, забавные; так же, как и все дети, болеют и выздоравливают, радуются и огорчаются, то есть живут такой же, как и все люди, простой, нормальной жизнью. И как же их не напоить вовремя, не накормить досыта? И тут уже не до поэтов и писателей, только и того, что в школьные годы прочитано и выучено. Да и электричество на Чулыме появилось только после войны — и то от дизелей, которые включались и выключались в определенные часы, строго по графику. Но они часто ломались, и тогда снова зажигались видавшие виды керосиновые лампы и фонари. И зажигались, и гасились они не по какому-нибудь будильнику или по радио, а по естественной необходимости: досветла накормить скот или поздно вечером вычистить подсобные помещения. Но чаще всего лампы и фонари все, же зажигались утром, особенно зимой и ранней весной.

Вот и сейчас, глухой темной ночью, когда звезды на ясном черном небосводе горели особенно ярко, и от ноябрьских, почти зимних, морозов стреляли, лопались, вековые деревья, когда все словно съежилось от сибирской стужи, вдруг откуда-то издалека глухо и протяжно запел петух, ему тут же откликнулся другой, потом через несколько минут на том конце села, своим, только ему присущим голосом прокричал третий, — и пошло — поехало над притихшей, еще сладко спящей и видевшей сны деревней, заиграла сама жизнь ее обычной и вечной цепочкой: космос— природе, природа — животным, животные — друг другу и людям. И эту цепочку никому никогда не разорвать, она отработана тысячелетиями, и жить ей вечно.

И только закричал Красногрудый, как нежненько заблеяла коза Дарья, хрюкнула спросонья громадная, как ошкуренное толстое бревно, свинья, ей откликнулся ленивый, уже почти не ходивший, ждавший своего смертного часа кабан. Просыпалась природа во всем своем разнообразии, продолжалась жизнь, требуя к себе внимания и заботы.

И Настя встала, почти бесшумно, как много лет уже делала, накинула на себя нехитрую крестьянскую одежду, почти не ища ее в темноте, и хотела уже было выйти к скоту, но прислушалась. Мерно, однообразно и безразлично стучали висевшие на стене ходики, но хозяйка и без них знала время — петух еще ни разу не ошибся. Она прислушалась, потому что не слышала, как всегда, ровного дыхания мужа и даже вздрогнула, неожиданно услышав его голос:

— Ну что притаилась, могла бы и поспать еще часок, поди, не лето на дворе, — спокойно сказал Виктор.

— Тьфу, испугал как, аж сердце зашлось. Сам-то чего не спишь?

— Дак я вот думаю все.

— Больно ты много думать стал, а вот делаешь все не по разуму. Зачем Ваньку отпустил одного-то? — уже оправившись, ворчливым тоном заговорила Анастасия Макаровна. — Неближний свет мальчишка подался, что уж так приспичило, вот и учительница вчера который раз приходила?

— Сказал же, что иначе нельзя было! И чего ныть-то? Телеграмма была, письмо есть, все в порядке, скоро объявится. Я вот за другое думаю.

— За другое, за другое! А я вот за другое и думать не могу, коли дитяти рядом нету.

— Дитяти! — усмехнулся в темноте Виктор. — Этому «дитяти» скоро в армию. Уже в десятый пошёл!.. Да ты хоть лампу зажги, электричества еще до четырех не будет, дойка на ферме в пять.

Настя зажгла лампу, висевшую тут же на стене, возле ходиков, и тусклым светом осветилась ничем не примечательная комната. На стенах висело несколько рамок с фотографиями. Настя остановилась около одной, перекрестилась, сказав:

— Хоть бы родителей своих помянули, даже могилок нет. Когда лагерь развалился, трактором все сравняли, потом все деревянное сожгли.

— Ага, помянули, ты-то хоть знаешь, где твои похоронены. А я даже и этого не знаю, увезла меня тетка в эту глухомань, хорошо хоть до двенадцати лет выходила, а то давно бы и мои косточки сгнили где-нибудь. Вот к ее могилке и ходим, спасибо и на том, как говорят, «каждому свое». Феня рассказывала, что у меня два брата было и две сестры, одна самая старшая, другая после меня родилась. Так вот старший брат взял меньшую сестру и ушли они по селам просить, да так и сгинули, а меньший со старшей сестрой на нашей родине остался, вот так нас и разбросала жизнь и, видать, навсегда.

И Виктор как-то нехотя поднялся с постели, открыл дверку печки, сунул туда бумаги, щепок и чиркнул спичкой.

Анастасия стояла возле большого старого зеркала и расчесывала волосы. Большие, темные, они свисали ниже пояса, а когда она наклонялась, то доставали почти до колен.

Когда-то очень красивая, она и сейчас могла, кого хочешь заворожить, несмотря на свою нелегкую крестьянскую долю.

Виктор, подложив дров в печь, словно продолжая начатый разговор, сказал:

— А думаю я, знаешь о чем?

— О чем же? — как-то безразлично спросила Настя.

— О самородке, — сказал Виктор, вытаскивая из-под стола большой сапожный ящик.

— О каком самородке? — спросила Настя, замедляя расчесывание.

— А вот об этом, — и Виктор вытащил из ящика тряпку, в которой был, завернут самородок.

Анастасия Макаровна заинтересованно повернулась, разделив волосы на две части, открыв, таким образом, лицо и стала наблюдать, как Виктор разматывал тряпку. И вдруг под тусклым светом керосиновой лампы Настя увидела большой кусок золота. Что это именно золото она сразу поняла, потому что, живя на прииске с отцом, не раз видела самородки, но те были гораздо меньше.

— Золото?! — испугалась она. — Откуда, где ты его взял?

— Ты только не волнуйся, вот об этом я и хотел с тобой посоветоваться.

И Виктор рассказал историю самородка.

— Вот я и думаю, как поступить? Егор завещал отдать его Ивану только после его женитьбы. А вдруг со мной что-то случится, — вот и решил тебе рассказать, — закончил Виктор.

— Ничего хорошего золото не несет людям, сколько жизней оно погубило, я сама таких знаю. А потом это же народное достояние: нам на прииске даже в детском садике об этом говорили. Его надо сдать куда следует.

— Ну, уж нет, только не это! Если ты боишься, можешь считать, что я тебе ничего не говорил. «Народное достояние»… Я вот только теперь и начинаю понимать это «народное достояние» — через жизнь Егора, жизнь наших друзей-фронтовиков, замученных уже в наших, советских лагерях. Помнишь, мне письмо из Японии приходило?

— Дак тебя из-за него чуть самого не посадили, как не помнить?

— Вот так-то, а ведь я этого японца в плен взял, я его победитель, я его потом во Владивостоке на пароход посадил, домой отправил, он теперь живет в тысячу раз лучше, чем я. Хотел мне машину «тойоту» подарить, так меня же за это чуть в тюрьму не упекли. Вот тебе и «народное достояние». Нет уж, шиш! — разозлился Виктор не на шутку. Но тут вдруг вспыхнула никогда не выключавшаяся электролампочка, и Виктор, прищурившись, указывая на еле мигавшую лампочку, продолжил:

— Даже вот это — на Западе во всех деревнях еще до войны было, а у нас только сейчас, а уже пятнадцать лет после войны. Да и то по «решению партии и правительства»!

— Ты чего раскипятился? Только я одно знаю: Ивану этот самородок ничего хорошего не даст, — сказала Настя и, повязав платок, стала надевать полушубок.

— Вот и я думаю, как сделать так, чтобы не навредить. Но только не сдавать! Хватит, Егору жизнь угробили, ты-то хоть знаешь, зачем Иван поехал на родину Егора?

Настя, надев валенки, встала перед Виктором, все такая же статная и красивая.

— Чтобы документы передать, ты же мне тогда все доказывал о срочности этих бумаг, — но, увидев замешательство мужа, уже решительно сказала: — Так зачем же он поехал на Дон-то?

— Документы само собой. Егора он туда повез.

— Как Егора? — изумилась Настя. — Ты же говорил, что похоронили вы его?

— Раз начал — скажу, — уже решительно сказал Виктор, — только ты сядь, пожалуйста.

И он рассказал о последнем желании Егора и о том, как Иван выполнил его.

— Неужели Ваня сделал это? — послышался страдальческий голос Насти.

— Ведь он же еще ребенок! Сжечь человека, какой ужас! Да еще родного отца!

Замычала корова, громко, на два голоса, загорланили оба петуха, завизжала призывно свинья. Природа требовала свое, и Настя, причитая и охая, вышла в конюшню, а Виктор, подложив дров в печь, погрузился в далекие военные воспоминания.

Глава вторая

Вспомнилась ему разбитая танками дорога в горах Маньчжурии, по которой они, уже дважды победители, возвращались домой. Виктор, вторые сутки сидевший за баранкой видавшего виды «ЗИСа-5», устал страшно, но настроение было отличное. Еще бы — победа! Осталось каких-нибудь три дневных перехода — и граница!

Автомобильная рота, которой командовал Егор Исаев, и где Сердюченко был простым водителем, двигалась, преодолевая теперь лишь дорожные препятствия, все ближе и ближе к месту своего расформирования. В приказе, который накануне получил капитан Исаев под грифом «Секретно», было четко написано: «Совершить марш в такой-то пункт, сдать стоявшей там части технику, а личный состав уволить». Но об этом знал пока только командир роты. И вот очередной десятиминутный привал. Виктор проявил явную беспечность, оставив свое личное оружие в кабине машины, по естественным надобностям забежал в рядом стоящий густой хвойно-лиственный лес. И каково же было его изумление, когда он, как говорят, «лоб в лоб» столкнулся с вооруженным японским солдатом. Какие-то доли секунды они смотрели друг другу в глаза. По заросшему лицу японца Виктор понял, что тот уже давно бродит по Маньчжурской тайге, а по взведенному затвору винтовки сообразил, что она на боевом взводе. Одно неправильное движение — и произойдет непоправимое. Виктор не успел подумать, знает японец русский язык или нет, но машинально и почему-то тихо, сказал:

— Ты что, война-то кончилась, уже пять дней мир, понимаешь, зачем стрелять?

Японец молчал, он не шевелился, только глаза его, как показалось Виктору, подобрели.

— Домой едем, к мамке! — убежденно, уже с надеждой говорил Виктор.

— У меня и оружия нет, — и как бы в подтверждение поднял руки.

Японец, окинув взглядом юношу, вдруг опустил винтовку и почти на чистом русском языке, только писклявым голосом, сказал:

— Я поверил тебе, ты еще мальчик, обмануть не умеешь, но кто поверит мне?

Японец был старше Виктора года на два-три, не более, а ростом так мал, что перед двухметровым Виктором он казался почти карликом. Тем не менее, Виктор и не подумал напасть на него, он еще настойчивее стал убеждать японца бросить оружие и ехать с ним. Зачем предлагал это Виктор, вначале и не подумал, но почему-то сразу решил спасти этого бедолагу солдата.

Японец колебался несколько секунд, потом отбросил подальше винтовку, снял с себя всю солдатскую амуницию и, разведя руки в стороны, показал Виктору, что готов следовать за ним.

А Виктор, осмелев, все же сделал то, что хотел, за кустом, и они вместе с японцем побежали к автомобилю. Понеслась, переливаясь, команда: «По машинам!» — и колонна двинулась дальше. Слово за слово разговорились; Виктор вытащил из «бардачка» кусок хлеба и предложил японцу, тот стал жадно есть.

— Звать-то как тебя? — спросил Виктор, наблюдая за ним. — Меня Виктор, например.

— Кова, — ответил японец, улыбаясь и покачивая головой. — Виктор, хорошо, у меня друг был.

— Почти как Вова, можно, я тебя Вова звать буду?

— Мозна, мозна, меня на Сахалине русские так и звали — Вова.

— А ты на Сахалине жил?

— Да, и там мои все.

— Понятно, откуда ты язык так хорошо знаешь. А невеста-то есть?

— Жена, дети, двое.

— Ого, успел, значит, а я вот не успел. Шестой год в этой робе, — и Виктор замолчал, вращая баранку. А японец, поев, как-то по-детски подвернул ноги калачиком, забился в угол кабины и моментально уснул. «Во, умаялся, при такой тряске — и спит!» — подумал Виктор.

В колонне никто не заметил японца. Виктор носил ему в котелке пищу, и так они проехали оставшийся день, переночевали вместе в кабине, но на утро Виктор, опасаясь неприятностей, все, же подошел к капитану Исаеву и, выбрав момент, когда рядом никого не было, рассказал о японце. Реакция командира была однозначной — сдать японца на первом же сборном пункте как военнопленного. Но Виктор категорически возражал, не считая японца пленным. До этого времени у Виктора с командиром роты отношения были чисто служебные, правда, капитан неоднократно ставил его в пример за честность, отвагу и выносливость, но не более. И вот стоит перед ним все тот же Сердюченко и отказывается выполнять приказ. Исаев вспылил:

— Я вам приказываю сдать пленного на ближайшем сборном пункте!

И даже после того, как Виктор насколько мог быстро изложил, как они встретились, и если бы японец захотел, он уложил бы Виктора в два счета — командир роты остался непреклонным. Послышалась команда, и они снова двинулись в путь. Японец по изменившемуся настроению Виктора понял, что решается его судьба, но ни о чем не спрашивал. А Сердюченко, словно угадывая его мысли, вдруг сказал:

— Ты не переживай, Вова, я тебя в обиду не дам, нет такого права, чтобы невоенного в плен брать, ты же не военный, так или не так? Оружия у тебя нет, так, шел по лесу, заблудился.

И японец смекнул. — Аха, аха, — закивал он, — саблудился! — Потом вдруг серьезно сказал:

— Только талеко саблудился, Сахалин тама, а я тута.

— Не дрейфь, прорвемся, — весело ответил Виктор, хотя и сам не знал, как «прорвемся». И тут произошло то, чего Сердюченко уж никак не ожидал. На одном из привалов, делая обход колонны, к его машине подошел капитан Исаев:

— Ну как машина? — спросил он и посмотрел Виктору прямо в глаза.

— Дак крутятся колеса, — ответил Виктор, не отводя взгляда.

— А насчет японца — я ничего не знаю, бог тебе судья, как хочешь, так и поступай, я, чем могу — помогу, только переодень его во что-нибудь попроще и пусть не маячит тут, — сказав, пошел вдоль колонны, так же деловито и по-хозяйски осматривая автомобили. А японец, уловив приподнятое настроение Виктора, улыбаясь, сказал:

— Командир хвалил Виктор, а за что?

— Не то чтобы хвалил… Ну, брат, снимай свой френч, надевай вот мою куртку от комбинезона.

Японец быстро переоделся, но куртка оказалась так велика, что, даже с закатанными почти по локти рукавами, она была больше похожа на бушлат. Но лучшего пока ничего не было, нашлась и старая пилотка, и Вова постепенно преобразился в корейца, вольнонаемного рабочего, на том и порешили.

Снова двинулась колонна. Подъезжали к границе, и хотя наши машины проходили не слишком тщательный контроль, Виктор все же спрятал Кову в кузове между ящиками из-под снарядов, накидал на него тряпок и сверху боком положил пустую бочку из-под бензина.

Границу миновали благополучно, и километров через десять сделали малый привал. Опять подошел капитан Исаев, увидел, что в кабине никого нет, внимательно посмотрел на Сердюченко, но сказать ничего не сказал, так как рядом стоял старший лейтенант — особист, а Сердюченко нарочно браво вытянулся и бойко доложил:

— Материальная часть работает нормально, все в порядке!

Исаев, ничего не ответив, двинулся дальше вдоль колонны. А когда он прошел обратно, Виктор высвободил японца из-под тряпья, но в кабину не взял, оставил в кузове, потребовав лежать спокойно и ждать.

Так, совершенно неожиданно, капитан Исаев и Виктор Сердюченко, нарушив строжайший приказ о военнопленных, оказались самыми близкими людьми в этой наспех сформированной роте, и потом на многие годы, а для Исаева и до конца жизни оставались верными друзьями. Но так было потом. А тогда кто-то все-таки доложил старшему лейтенанту-особисту, что в колонне едет какой-то узкоглазый то ли японец, то ли кореец. К счастью, особиста отвлекли какие-то более важные дела, проверять колонну он не стал и умчался на своем «Виллисе» вперед.

Итак, с большими и малыми тревогами, они все же прибыли в назначенное место. Японец на людях больше не показывался, а на следующий день Виктор, получив от командира роты десятидневный отпуск, пропуск и справку для японца, ранним утром увез его во Владивосток. Там правдами и неправдами посадил Кову на уходивший в Японию сухогруз. И все было бы давно забыто, если бы в самый последний момент расчувствовавшийся японец не написал на клочке бумаги свой адрес, а Виктор дал ему свой. Правда, Виктор где-то потерял адрес пленника и почти забыл про это незначительное приключение, но только не японец…

Задумавшись, Виктор и не заметил, что дрова давно прогорели и сидел бы в оцепенении еще, если бы в комнату не вошла Настя.

— Да ты что, совсем сдурел! — громко сказала она, увидев, как дымится на левой ноге Виктора валенок. — Так и сгореть недолго!

Виктор отпрянул от поддувала, быстро снял валенок, но он еще не успел загореться, только почернел.

— Смотри, и дрова прогорели! — с нескрываемой досадой проговорила жена. Виктор поднялся во весь свой огромный рост и виновато развел руками:

— Да вот про японца вспомнил… И он снова стал разжигать печь, и хотя было еще совсем темно, начинался новый день, новые заботы, печали и радости. Жизнь продолжалась и увлекала за собой все новых и новых людей. Те, кто прожил не один десяток лет, — строили все новые и новые планы: каждый в своем уголке, в своем, самом любимом краю, с его родной природой, речкой, озерцом, или даже морем-океаном. Люди живут даже в таких местах, где кажется, и жить-то невозможно.

Вот и Виктор с женой, уже много лет живут в этой маленькой таежной деревушке. Анастасия сразу же после войны, с той поры как вышла замуж за этого высокого, доброго, веселого человека, а Виктора совсем мальчонкой привезла сюда родная тетка Феня, спасая от преследований, еще в 1930 году, к дедушке и бабушке, родителям его матери. И все было бы хорошо, да не дал им бог деток. Вначале ходили по врачам, надеялись, а потом смирились. Одно время думали взять из детского дома, как вдруг нежданно-негаданно получил Виктор письмо от своего бывшего командира роты Егора Исаева со слезной просьбой приютить его и ребенка. Виктор с Настей сразу же согласились, не вникая в причину такой просьбы, а через пятнадцать дней приехал Егор с годовалым мальчиком, пришел тайком, ночью и долго беседовал с Виктором с глазу на глаз.

Настя, ничего не подозревая, обрадовалась ребенку, вымыла, накормила его и долго сидела рядом после того как он, измученный дорогой, уснул.

Потом был разговор, во многом для Насти неясный, одно только она поняла, что Егору надо исчезнуть, а мальчик останется у них. Это ее и испугало, и обрадовало. А новый знакомый подошел к ней и, глядя прямо в глаза, сказал твердым голосом:

— Меня тут не было, Виктор нашел этого мальчика на станции; пока нас не будет, никто не должен видеть его.

И они с Виктором ушли той же ночью, хорошо, что было это летом, да и Настя не работала — все не могла подыскать себе подходящую работу после увольнения с прииска. Мальчик оказался подвижным, веселым, плакал только первую неделю, переживая разлуку с родителем, но постепенно стал забывать отца и к трем годам уже не вспоминал его.

А Егор еще несколько раз приходил к ним, большей частью зимой или ранней весной, когда еще лежал снег: на лыжах пройти было проще. Часами сидел возле кроватки, где спал Иван (так звали мальчика), а потом уходил — так же незаметно, как и приходил. Настя очень страдала, наблюдая эти свидания, плакала, добивалась у Виктора: почему Егор живет такой странной жизнью. Виктор долго молчал, но однажды все-таки сказал, что Егор вынужден скрываться, потому что отомстил двум гадам, которые сгубили его родителей.

Так прошло несколько лет. Когда Ване было уже десять, они с Виктором впервые на лошадях съездили в тайгу к дяде Егору — и Иван узнал о существовании этого загадочного человека.

И вот теперь Иван уехал — уехал так далеко, что Насте, и подумать было страшно. Сегодня пошел двадцатый день с тех пор, как Виктор увез Ивана на станцию. И день этот начался так же, как обычно, если не считать военных воспоминаний Виктора и подгоревшего валенка. А для Насти — все те же хлопоты, заботы по хозяйству, и она опять остается одна со своими, только ей известными, думами. И так — изо дня в день, из года в год. А теперь еще и долгое отсутствие Ивана. Где он сейчас? Кто с ним рядом? Тут, дома, она считала каждую минуту его отсутствия и изводила себя и мужа, если Иван задерживался где-то. Но, тем не менее, безболезненно отпускала его в любое время года и суток с Виктором и ничуть не тревожилась, когда Иван месяцами жил у Егора. И вот мальчик впервые уехал один, и далеко, и Анастасия не находила себе места. А тут еще этот самородок! Лучше бы и не знать о нем совсем! Ведь если пересчитать на рубли — так это же куча деньжищ получится — в самородке-то явно килограмм будет. И как поступит Иван с таким богатством? Он же еще совсем ребенок, с деньгами обращаться не умеет. Одно только успокаивало ее: неизвестно еще, когда Иван женится. А там время покажет… Часы уже показывали десять, когда соседская девочка, которая подрабатывала на почте разносчицей, принесла телеграмму. На обычном бланке стояло только два слова: «Выехал. Иван». Внизу адрес — какая-то станция Успенская. Вечером по карте они с Виктором отыскали-таки эту станцию — она оказалась недалеко от города Таганрога. Подсчитали и решили, что раньше как через десять дней Иван не приедет. И каково же было их удивление, когда через три дня они получили еще одну телеграмму «Встречайте 21 12 30 поезд 7 Вова». Вначале они ничего не могли понять; двадцать первое было на следующий день. И почему телеграмма была направлена из Томска? Сходил на почту, но и там подтвердили: из Томска. И вдруг Виктор сообразил:

— А вдруг это Кова?

— Кто такой Кова? — спросила Настя.

— Так это же мой японец! — воскликнул Виктор. — И как я сразу не догадался?

— Да господь с тобой, чего это ему снова вздумалось нас тревожить?

— А он, может, не понимает, почему это ему нельзя увидеть фронтового друга!

Как бы там ни было, стали готовиться к встрече. Виктор зарубил-таки Красногрудого. Сколько было слез и причитаний! Но деваться было некуда, и жена, плача и ругаясь, ощипала петуха, разделала и положила в ящик на мороз. Утром Виктор взял лошадей и приехал на них домой. Настя оделась быстро; захватили на всякий случай шубу и валенки — «мало ли чего» — и поехали. Поезд пришел вовремя, Виктор стоял на перроне, если площадку у станционного домика можно было считать таковым, оглядывал состав, но однако никого, кроме троих человек, стоявших рядом с локомотивом, не видел. А на перроне никого не было. Виктор хотел было уже идти во двор станции, где стояли лошади, как вдруг увидел, как от тех троих отделился один и побежал к станции. Виктор смотрел в его сторону, но ничего знакомого в этом маленьком человеке не было. Наконец, бежавший перешел на шаг и, остановившись возле Виктора, задыхаясь, сказал:

— Я Таро, старший сын Ковы. Вы Виктор?

Виктор изумленно глядел на молодого человека. Ничего в нем не напоминало Кову. Но все, же быстро ответил:

— Да-да, Виктор я, там лошади ждут. Подошли еще двое. Это были парень и девочка. Парню лет шестнадцать, девочке лет тринадцать. Старший японец, указывая на подошедших, представил:

— Это мои брат и сестра и еще есть сестра старшая, она там осталась с тато. Парень и девочка сказали: — Страсте, — и все. Старший пояснил, что они русского еще не знают, но обязательно выучат. Быстрым шагом подошли к саням. Настя, увидев, в чём одеты гости, не на шутку заволновалась.

— Нука быстро в сани! — скомандовала. — В Сибири зимой так не ходят!

Младших укутали одной шубой, валенки сначала одели одному, но через несколько минут Настя взяла девочку к себе, сняла с нее сапожки и сунула ноги к себе в просторные валенки, укутала и, только почувствовав тепло ее тела, успокоилась. Таро спрятали в сено с головой и сверху прикрыли шкурой.

Лошади бежали резво — домой-таки! В дороге не разговаривали, погода была ясная, солнечная и морозная, снег разрисовал самыми причудливыми картинками деревья и теперь переливался яркими отблесками серебра. Солнце уже касалось верхушек деревьев. Короткий зимний день был на исходе. Заехали во двор, когда начинало темнеть. Настя повела детей в дом, а Виктор, развернувшись, поехал на конюшню.

В комнате, раздев гостей и проверив, не обморозились ли, Настя стала хлопотать по хозяйству. Девочка, отогревшись немного у разгорающейся печки, стала помогать Насте. И удивительно: они, совершенно не зная языка, отлично понимали друг друга. Работа закипела. Через полчаса пришел Виктор.

— Я вижу, вы уже освоились! — весело произнес он, увидев, как старший Таро накладывает дрова в печь, девочка режет хлеб, а младший разделывает селедку.

— Нам бы такую семью, — весело и мечтательно сказала Настя, — вот бы радость была!

Наконец уселись за стол. Виктор достал бутылку водки.

— Ну что, выпьем за знакомство? — стукнулись, девочка поставила стопку, а мужчины пригубили. Виктор не настаивал, а Настя стала усердно угощать приехавших. Наконец Виктор спросил у Таро:

— А где же Кова?

— Томск, больница, желтуха, с ним дочь старшая, а нас он послал сюда. Это его давняя мечта, он так много и хорошо о вас рассказывал. К вам ехали всей семьей.

— А мать в Японии?

— Мама там, на могила, смерть, — Таро стал волноваться и путать русские слова.

— Умерла? — с ужасом спросила Настя.

— Аха, тва хода тому. Наступило неловкое молчание. Но Таро заговорил снова:

— Отец хотель чтобы мы нежданно сами, суприс такой, а тут глаза желтый, живот болел, и вот так, а подарок идет вам скоро.

— Какой подарок? — не понял Виктор.

— Потом узнал, отец не велел». Пообедали и поужинали сразу, все ели с аппетитом, да и гости не стеснялись. Убрали и перемыли посуду, Настя постелила в соседней комнате мужчинам, а на свою кровать уложила девочку. Девочку звали Тики, а второго парня Тое. Виктор ушел в конюшню. Вскоре бесшумно вышел туда и Тое, стал наблюдать за работой Виктора.

— Нравится? — заметил Виктор. — Аха, — закивал мальчик. — Иди сюда, — и Виктор подвел мальчика к жующей корове. Тое погладил ее по спине, на что животное никак не среагировало. Потом посмотрели коз, куры уже дремали, лишь молодой петух настороженно крутил головой. Зашли в комнату; тихо мурлыкал динамик, девочка лежала на кровати с открытыми глазами и, повернув голову в сторону вошедших Виктора и Тое, заулыбалась.

Настя была вся в радостных хлопотах, ей нравилось, что в доме так много людей, особенно по душе пришлась ей девочка. Таро сидел за столом и с удовольствием наблюдал за Настей. Было ему лет двадцать пять-двадцать семь, но выглядел он совсем молодо.

— Нравятся ему животные, — сказал Виктор, обняв Тое за плечи. — Это хорошо.

— У нас тозе есть коровы, семь, лошадь твадцать, овца, косы, — заулыбался Таро.

— Ого, как много! — удивилась Настя. — И что ж разрешают?

— Как разрешают? А кто долзен? — не понял Таро.

— Да ладно, — вмешался Виктор, — это все у нас должна разрешать партия.

— Я знал, отец говорил, толка зачем?

— Ну, не будем говорить о политике, лучше располагайтесь, с дороги отдохнуть надо, — проговорила Настя.

— А телевизор тозе нет? — показывая на динамик, спросил Таро.

— Нет… у нас пока телевизоры есть не у многих, есть приемник — в той комнате, но он сломался, а починить некому, вот и стоит вместо тумбочки, — как, бы оправдываясь, сказал Виктор.

Японец сразу почувствовал неловкость: — У нас тозе долха было плохо, потом стало холосо, вот сейчас уже совсем атлична.

После того как само по себе отключилось электричество, Таро удивленно спросил:

— Опять поломался электро?

— Да нет, — ответил Виктор, — у нас свет отключают рано и включают тоже рано.

— А если мне нато делай что-та, за меня кто решает?

Виктор криво усмехнулся:

— У нас все решает партия.

— Тохта такой партия не нузон, нузон друхой.

Потихоньку разговор затихал, и, наконец, все уснули, чтобы завтра, как по тревоге, быть поднятыми криком разноголосых петухов, и внезапно включившимся электрическим светом.

Так, совершенно неожиданно, в маленькой таежной деревушке появились сразу три иностранца.

На другой день Виктор Иванович пошел к председателю лесхоза, где он работал, просить отпуск по семейным обстоятельствам. Мужики стали подначивать своего бригадира: мол, не зря два месяца воевал с японцами — вон сколько детей сотворил. Виктор был доволен, улыбался, шутил, зашел по пути в магазин, набрал продуктов по списку, что дала Настя, прихватил пять бутылок водки — уже по своей инициативе, сложил все это в свой видавший виды рюкзак и пошел домой. Он планировал эти пять суток, которые ему дал председатель, использовать наилучшим образом: показать гостям тайгу, предгорья Саян, всю красоту здешних мест.

А в избе кипела работа. Дети Ковы оказались не такими «интеллигентами», как можно было определить по их внешнему виду — белоснежным рубашкам, шикарным костюмчикам, сапогам и всему остальному. Они достали из походных сумок более простую, крепкую и надежную одежду, и Настя была приятно удивлена тому, как японцы преобразились в обычных сельских людей. Правда, одежда их все-таки была более практичная, удобная и даже элегантная.

Тое где-то сам нашел железную щетку для чистки шерсти и смело подступил к удивленной корове. Задав ей корма, действуя щеткой и тряпкой, он сантиметр за сантиметром вычищал ее буланую шкуру. Тики уже месила тесто для сибирских пельменей, Таро чистил конюшню. Настя просто не знала, за что ей взяться. Правда дел и для нее хватало, но ей было как-то стыдно, что дети нашли в их доме столько несделанной работы. А потом она подумала, что не совсем была права, защищая Ивана, когда Виктор заставлял его работать. Хоть Иван и рос не лодырем и все умел делать, но все, же он значительно уступал японцам в смекалке и рвении. Ивана утром бывало, чтоб поднять, приходилось и за ноги стаскивать. Правда, когда всей семьей уходили на охоту, на заготовку ягод или на рыбалку, то Иван сам поднимал их до зари. А может, это уклад такой у нас, особенный: молодежь, пока не станет взрослой, почти вся ленивенькая — «нехочухи». Виктор, увидев эту картину, расхохотался:

— Смотри, мать, вот это артель, вот это кооператив! А Тики даже платок по-русски завязала, — закончил он, снимая рюкзак, на что гостья, расплывшись в довольной улыбке, только и сказала — Аха!

— Ты смотри, вот Иван приедет — жених и невеста будут, — и уже обратившись к вошедшему Таро, продолжил: — Сын у нас есть, вот говорю, и невеста ему. Таро это очень понравилось, он и не знал, что у Виктора есть сын. И он стал что-то говорить своей сестре по-японски. Девочка даже прекратила работу и что-то сказала брату.

— Она спрашивает, как совут васего сына и сколько ему лет.

— Ого, лет-то ему шестнадцать, а выглядит он совсем мужиком, зовут по-русски — Иван.

Японец еще что-то сказал девочке, на что та, улыбаясь, ответила по-русски:

— Хораса, хораса. А Виктор серьезно спросил у Таро:

— У вас, видимо, время ограничено, или как?

— Время нам отец ресает, он считает, что выздоревай за неделю-тва, потом к вам тва тня и томой.

Настя, проработавшая много лет санитаркой и няней с местным врачом на прииске, сказала:

— Гепатит — это долго: месяц надо, не меньше.

— Нет, у нас неделя, — возразил Таро.

— Это у вас, — съязвил Виктор. — А у нас все лучшее — людям и лекарства тоже. Поэтому так и живем.

— Ну, посмотреть, посмотреть, там, как вы ховорит, «слепой увидим». Вошел Тое, довольный, и что-то сказал Таро. Тот закивал головой, улыбаясь.

С появлением гостей в семье Сердюченко царила радостная атмосфера. Правда, с завтраком явно запоздали, но никто не проявлял беспокойства, кроме Виктора. Он никогда не завтракал так поздно.

— Давай, мать, поскорее! А то желудок подводит, — сказал он.

— Ты же видишь, — ответила Настя, — заканчиваем…

Таро принес свою походную сумку и стал выкладывать на стол консервы. Чего тут только не было! Настя запротестовала, но он ловко открыл несколько банок, и аромат диковинных специй разнесся по крестьянской избе.

В разговоре за завтраком Виктор предложил на следующий день отправиться в тайгу, что все приняли с восторгом, только Настя огорчилась:

— Опять останусь одна — вот так всю жизнь!

— Почему одна? Ты тоже пойдешь с нами, я договорился с Феней, она пока поживет у нас. За хозяйством посмотрит.

И Настя впервые, как в далекой молодости, жарко расцеловала мужа, на что японцы ответили дружными аплодисментами. На том и решили: сегодня готовиться, а завтра — в поход.

День прошел в заботах. Виктор обежал всех своих друзей и знакомых, отыскивая нужную одежду, обувь, амуницию и, наконец, сложив все в кучу, присел на табуретку и вытер вспотевший лоб. Настя и остальные занимались по дому. Было уже около двенадцати часов, когда пришел черед резать кабана. Виктор спросил у Таро, приходилось ли ему это делать, и тот сказал, что много раз. Они взяли веревки, ножи и, пригласив с собой Тое, вышли в конюшню.

Тики поняла, что они хотят делать, и, закрыв уши, округлив глаза, что-то горячо стала говорить Насте, на что та совершенно спокойно ответила:

— Такова жизнь, пока животные живут ради нас; вот вчера такой петух был, я даже плакала.

Они будто бы и понимали друг друга. Тики все кивала головой с закрытыми ушами и все говорила: «Аха, аха». Но вот завопил кабан, девочка бросилась к Насте, обхватила ее тело ручонками и, уткнувшись ей в грудь лицом, горько-горько заплакала.

— Ты чего, это? Успокойся, нельзя же так, это ведь жизнь». Настя села на кровать и, взяв девочку, как маленькую, на руки, начала качать ее, напевая что-то вроде колыбельной; кабан уже давно замолчал, а девочка, посмотрев на Настю преданно и ласково, вдруг чисто по-русски сказала:

— Мама, — и, показывая на Настю и себя, еще несколько раз повторила: «Мама, мама». Настя не выдержала, расплакалась беззвучно и бурно, одновременно целуя и лаская девочку. Виктор зашел в комнату и остолбенел.

— Вы что разревелись? Кабана жалко? Так для того и держали его. Давай бочку, готовь, мать, сало солить будем, — почти приказал он и удивился еще больше, когда обе женщины засмеялись весело и дружно.

— Вот бабье, везде одинаковые, — покачал головой и вышел на улицу, где уже пылал костер и дети Ковы профессионально смолили зарезанного кабана.

Весь остаток дня провели в разделывании свиной туши: солили сало, мясо, готовили колбасу. Тое крутил и крутил мясорубку, Тики бросала мясо, иногда они, разговаривая между собой о чем-то, вдруг дружно хохотали. Такой беззаботности и легкости семья Сердюченко не видела никогда. Оказывается, и жизнь бывает счастливой и радостной, во всяком случае, у этих людей, только почему-то не у нас, русских.

Вечером был роскошный ужин, пригласили тетю Феню, соседей, принесли гармонь. И пока не выключили электричество, из дома Сердюченко были слышны музыка, песни и веселый смех. Японцам очень нравилась «Катюша» и они просили исполнить ее несколько раз, сами при этом старались подпевать.

Когда все легли спать, Виктор позвал Настю в конюшню, там горел тусклым пламенем фонарь. Разговор был коротким и деловым.

— Я бы хотел сходить к Егоровой избе, но боюсь, что младшие не выдержат: ведь, почитай, двести верст туда и обратно будет, как ты думаешь?

— Я тоже хотела бы, была я там всего только один раз, но пока повременим, сходим в предгорье и если что, сразу вернемся. Для них даже одна ночь, проведенная в тайге, — это сказка.

— Хорошо, собаку не берем, пойдем одни.

Скотина, напоенная и накормленная, спокойно посапывая, спала, только молодая коза, вскочив на ноги, тоненько заблеяла.

— Ладно, спи уж, — сказала Настя и, сняв с гвоздя фонарь, погасила его и следом за Виктором вернулась в комнату.

В конюшне стало темно, но животные на это не отреагировали, только корова шумно вдохнула и так, же шумно выдохнула, словно сказав: «Ну, вот и все, день закончился». А через маленькое окошечко, сделанное почти под потолком, начал пробиваться бледно-голубой свет — была ясная лунная ночь. Животные дремали, и каждому из них снился только одним им понятный сон. Тихо, ни звука, даже корова, перестав жевать, уснув, дышала спокойно и ровно. Не хрюкал больше кабан, переворачиваясь с боку на бок, — убили его, и теперь люди без всяких угрызений совести спали в своих постелях. Да все они одинаковые, только о себе и думают, правда, и животные в конюшне не вспомнили кабана, они ни о ком не помнили, они просто жили и спали, спали и жили.

Глава третья

Поезд, монотонно стуча колесами, все дальше и дальше увозил, расположившегося на самой верхней полке общего вагона Ивана. От донских степей, от небольшого районного городка Голодаевка, от добрых и умных Риты Ивановны и Оксаны, от громадного и беспокойного Василия Лукича, от одинокой многострадальной березы и могилы под ней с добротным новым крестом, под которым теперь покоится прах отца и матери его. Уже уплыли куда-то на запад поволжские степи, занесенные снегом, а прошлой ночью с большим трудом прорезались через Уральские горы, и вот уже целый день отстукивали колеса по Западносибирской тайге. Нехорошо уехал Иван от Риты Ивановны и Оксаны, а почему так получилось, он и до сих пор себе объяснить не мог, просто вдруг стало невмоготу, и он, оставив записку на столе, закинул за плечи рюкзак и уехал с попутной машиной на станцию. И вот сейчас он думал и думал, почему так сделал, и не мог додуматься. Все было так хорошо, они уже подружились с Оксаной и даже ходили вместе два раза в школу, где она училась, и он заметил, с какой гордостью Оксана шла с ним рядом, словно хотела сказать: «Ну что?.. вот так-то». А девчонки из ее класса даже и не скрывали своего восторга. Одна подбежала и спросила:

— Оксана, это кто? Оксана, взяв Ивана под руку и прислонившись к нему, с вызовом ответила:

— Мой друг, брат и защитник, — и, заглядывая снизу вверх в лицо Ивана, спросила, — правда, Ванятка?

Иван застеснялся, но, тем не менее, громко и уверенно ответил:

— Само собой.

А другая девчонка уже почти серьезно спросила:

— Правда, что вы на медведя ходили?

Иван посмотрел на нее с веселой бесинкой и вдруг, изобразив дикого зверя, зарычал, оскалив свои белые ровные зубы. Все дружно рассмеялись, а девочка обиженно села за свою парту и уткнулась в книжку.

Оксана Ивану тоже нравилась, но он старался скрывать свои чувства, был сдержан, понимал, что он старше и, значит, должен охранять девочку, предостерегать ее от неверных поступков.

Оксана и по развитию, и по воспитанию во многом превосходила Ивана, но все, же как-то естественно и просто признала его старшинство и не скрывала этого. А после того, как они съездили к Василию Лукичу, а вместе с ним и к могилке у березы и Оксана узнала, что Иван привез прах своего отца за столько километров, она еще больше зауважала его.

Надежды Риты Ивановны на то, что Василий Лукич поселится вместе с ними, не оправдались — он категорически отказался. На могилку съездил, долго стоял вместе со всеми, поплакал, трижды перекрестился и все же попросил сначала отвезти его домой. С Иваном простился по-мужски, но все, же в конце дрожащими губами Василий Лукич прошептал:

— Прощай, Ванек, может, в последний раз мы видимся, давай поцелуемся». Они обнялись и несколько секунд стояли так, потом дед повернулся и, не оглядываясь, пошел, сутулясь своей огромной фигурой, к серому крестьянскому дому. Видно, там его судьба, его остаток жизни.

Так они расстались с Василием Лукичом, отцом той, которая родила Ивана и кого он так и не видел.

Других чем-нибудь примечательных эпизодов вроде бы и не было, все было обычно и естественно. И вот теперь этот общий вагон. Иван несколько раз на день спускался с верхней полки вниз и то исключительно по естественным надобностям, наливая в термос, чай, покупал в станционных киосках булки, пирожки, колбасу, ел и тут же, подложив рюкзак под голову, спал и спал. А поезд все катился и катился на восток. Иван стал подумывать, не дать ли ему еще одну телеграмму, но потом решил не создавать проблем Виктору Ивановичу с организацией встречи — доберется сам. На последней большой станции Новосибирск поезд стоял долго, потом, наконец, двинулся. Было раннее утро, начинался двадцать третий день путешествия Ивана по необъятным просторам матушки-России. Монотонный стук колес, равномерное покачивание убаюкивало, и Иван снова задремал. В вагоне было тепло. Люди, сидевшие, полулежавшие и лежавшие, одним своим дыханием поднимали температуру. Все старались говорить потише, но не всегда это удавалось, иногда по несколько часов болезненно плакал ребенок или бушевали подвыпившие мужики, и тогда Иван просыпался и безразлично смотрел на потолок вагона. А вот сейчас было тихо, через несколько часов он выйдет на своей затерявшейся в таежных просторах станции и окунется в другую жизнь, привычную, понятную, почувствует ту природу, с которой он вырос, которой он дышал. Везде есть жизнь, и в железнодорожном вагоне тоже. Иван сквозь дремоту слышал, как проводники предлагали чай, ему хотелось, есть, но в кармане остались последние пять рублей, которые он берег на дорогу от станции до дома. Вот будет радости, когда он совершенно неожиданно появится! Виктор не проявит бурных восторгов, он всегда сдерживает себя, хотя человек веселый и жизнерадостный, а вот тетя Настя — эта уж очень эмоциональна. А еще он увидит животных, со всеми поздоровается, каждого погладит, приласкает, и животные ответят тем же. Они всегда радуются нежности и доброте человеческой, а доброты у Ивана хватает, нежность распирает душу.

А колеса стучат и стучат, мелькают крохотные разъезды и полустанки, поезд идет на восток, с каждым мигом приближая к радостным встречам или горестным расставаниям.

Глава четвертая

Лыжники шли плотной цепочкой. Впереди Анастасия Макаровна, потом Тики, за ним Таро и последним, как Гулливер среди лилипутов, колыхался Виктор. Он внимательно следил за каждым и при надобности быстро приходил на помощь. Пока все обходилось без эксцессов. Настя получила строгий инструктаж перед выходом: идти медленно и ровно, для неё, которая когда-то проходила за день до пятидесяти километров, непросто было идти таким темпом, но так было надо, к тому, же за последние десять лет Настя вставала на лыжи для дальней дороги очень редко.

А в этом, чисто познавательном и развлекательном походе, не было необходимости спешить еще и потому, что до предгорья Саян было всего не более двадцати километров. Каждый лыжник экипировался по-своему. Рюкзаки у мужчин были увесистые, женщин — поменьше, но спальные мешки, посуда и запасная одежда были у каждого. По плану они должны были пройти до места ночлега к двум часам дня, так как вышли в десять. После каждого часа пути делали небольшие остановки, проверяли экипировку, крепления лыж, выпивали по кружке горячего кипятка. Все были в хорошем настроении. Виктор накануне занял у соседей еще два ружья, просто для полноты ощущения. Тики, увидев двустволку, даже запрыгала от счастья — впервые в жизни она держала в руках оружие. Настя долго чистила и вытирала свое. Виктор привычно зарядил свою спарку, Иванову двустволку взял Таро, а Тое досталась двустволка соседа дяди Кости. Погода была морозная и солнечная. Вокруг стояли припорошенные снегом вековые кедры, сосны и ели. Снег был глубокий, но уже слежавшийся, и потому лыжи скользили легко и свободно.

Около двух часов дня показался громадный каньон, по которому проходила довольно широкая протока неглубоководного притока Чулыма. Отсюда начиналось предгорье Саян, еще через три километра открывался красивейший вид высокогорного хребта. Там, при входе в огромную пещеру, о которой ходили легенды, и было решено остановиться на ночлег. Солнце уже цеплялось за вершины гор, когда лыжники подошли к внушительному гроту, откуда и начиналась пещера. Закипела работа по оборудованию лагеря. Ногами, на- сколько могли, разгребли снег. Виктор с Таро быстро установили, взятую напрокат в лесхозе средних размеров палатку. И хотя она предназначалась для трёх человек, туда свободно вмещалось — пять. Потом мужчины натаскали дров; женщины, оттаяв на небольшом костре мясо, готовили шашлык, накалывая приготовленное на шампуры. Зашипел, затрещал, запищал, разгораясь, главный костер, забили топором треногу и подцепили сразу два котелка, набросали туда снега, сделали из двух поваленных бревен какое-то подобие двух длинных лавок, и только после этого сели передохнуть.

— Ну как, Тое, устал? — спросил Виктор у меньшего из братьев.

Таро перевел, но Тое, будто бы понимая без перевода, сразу же, улыбаясь, ответил:

— Холосо, холосо, — довольно похлопал себя по брюкам — торбазам.

— Как тут красиво. Да это же деньги! Сюда от станции километров тридцать, так, Виктор? Там дороха, сюда дороха, тут хижина «дяди Тома», шубы, трова, скот — вот тебе бизнес, — восхищенно и убежденно начал Таро.

На что Виктор, вздохнув, сказал:

— Кому это надо?

— А тебе, например, я помогу, тату поможет, деньги надо немного, но зато потом…

— Что будет потом, я знаю. Сто километров отсюда и сейчас стоит избушка, в которой мой друг прожил четырнадцать лет, убегая от преследований государства, так и умер там этой осенью.

— Нет, всять разрешение, сделать все саконно.

— Да, трудно вам объяснить: у нас ничего нельзя и ничего не разрешается.

— Мужчины, хватит решать деловые вопросы, вот берите пример с Тики, она уже знает, как называется это мясное изделие. Как, Тики? — спросила Настя, решив похвастаться.

— Саслык, — гордо сказала Тики.

— А это? — Настя ногой показала на бревно.

— Трова, — так же без запинки ответила Тики.

— Видали! а вы там… Вот учитесь! — и она обняла сияющую девочку, которая снова залепетала: — Мамо, мамо.

Таро долго что-то объяснял Тое на своем языке, а Виктор отошел поближе к пещере и зажег еще два небольших костра.

Вечерело. Снег становился синевато-серым, а деревья почти черными, только на далеких вершинах гор еще играли ярко-белые солнечные блики.

Братья хотели было осмотреть пещеру, но Виктор остановил.

— Завтра сходим, сегодня уже поздно. Я взял два фонарика, веревку, там есть большие ямы, можно упасть. Сейчас поужинаем и будем располагаться на ночь. Надо ещё засветло натаскать в палатку лапника, так теплее будет. Быстро нарубили пушистых еловых веток и забросали их в палатку.

Надвигалась ясная и морозная ночь. Над самыми верхушками деревьев уже четко вырисовывалась не только луна, но и звезды. Большой костер прогорел, уже можно было ставить шампуры, и Виктор начал приготовления, а Таро и Тое притащили еще два бревнышка и соорудили что-то наподобие стола. Наконец, все приготовления были закончены, уже плотным слоем носился в воздухе запах жареного свиного мяса, или попросту шашлыка, на импровизированном столе стоял хлеб, чай, и женщины звонкими голосами звали мужчин на ужин:

— Ужин, ужин, — особенно старалась Тики, и хотя вместо слова «ужин» она кричала «усин», все равно она была счастлива.

Мужчины выпили по сто грамм и аппетитно поедали шашлыки. Настя и Тики съели по одному и стали подбрасывать дрова в костер. Уже почти совсем стемнело. Мужчины поели быстро, вычистили снегом шампуры и, сложив, связали веревкой. Начали мериться на куске палки, кто будет дежурить первые два часа, кто — вторые. Выпало первыми заступать Насте и Таро, вторыми — Виктору и Тое. Разложили в палатке спальные мешки. Виктор залез и удовлетворенно крякнул:

— Хоть на полюсе ночуй!

Тое долго копошился и, наконец, угомонившись, тихо засопел. Тики не хотела ложиться. Заглядывая в глаза Насте, несколько раз повторила:

— Саску, саску, — но Настя не понимала.

Тогда Таро сказал:

— Сказку она хочет.

— Ну, сказку так сказку, — сказала Настя и, прижав девочку к себе, заговорила: — Давно это было… — и полилась тихая волшебная сказка.

Настя рассказывать была мастерица, не зря проработала в детском садике много лет. Почти скороговоркой переводил текст на японский Таро. И унеслись они в сказочный мир, мир волшебства и коварства, любви и ненависти, подлости и справедливости, в другую, во многом понятную и непонятную жизнь, такую, о которой желают слушать дети любых народов. Горели костры, согревая своим жарким дыханием пятерых таких разных, но сроднившихся за каких-то два дня людей.

А Настя все говорила и говорила, и ее сказочные эпизоды переплетались с действительными, потом снова улетали в сказочные дали, чтобы вновь и вновь, спускаясь плавно, удариться о мягкую землю, подпрыгнуть и опять оказаться то в жаркой пустыне, то на необъятных просторах ослепительной тундры, то во влажных и жарких тропиках, а то и совсем рядом, в каких-нибудь двухстах-трехстах километрах у предгорья Саян, в обнесенном пятью ярусами колючей проволоки лагере, где отбывали сроки в большинстве своем ни в чем не повинные люди. Сейчас Настя рассказывала, как девочка, которую Настя называла Ксюшей, сидела возле небольшого ручья, сбегавшего журчащим потоком с холмистой возвышенности, и смотрела, как оранжевый круг солнца, касаясь снежных вершин, катился к закату, то исчезая в набежавшей тучке, то выкатываясь из нее, а метрах в ста выше по ручью, на бревне сидели учителя Иван Васильевич и Валентина Анатольевна, каких-нибудь два часа назад проводившие в школе, где она училась, уроки математики; они о чем-то мирно беседовали. И вдруг они исчезли — словно какой-то злой дух одним ударом убил обоих. Настя еще раз посмотрела на то место, где сидели учителя, но никого там не увидела. Потом будто из-под земли выскочил человек, нагнулся, и Ксюша увидела, как он потащил, поволок куда-то женщину. Испугавшись, девочка побежала домой. Потом ей долго снился этот полуреальный эпизод, так что она даже рассказала о нем отцу, который умолял никому больше об этом не говорить. А учителя-таки действительно пропали…

Вдруг Настя резко поднялась и подошла к палатке. Встав на корточки, подползла к спальному мешку, в котором спрятался Виктор.

— Виктор, Виктор, а ты знаешь, я, кажется, вспомнила того, кто тащил женщину, учительницу. Это был надзиратель Валет.

Виктор уже задремал и недовольно пробурчал:

— Какой Валет?

— Да, это он их убил.

— Кого убил? Дай поспать! — ворчал Виктор. — Сказочница.

— Да я же тебе рассказывала, только я все думала, кто бы это мог быть, а теперь точно вспомнила: его звали Валет.

— Ладно, потом расскажешь, — и Виктор опять скрылся в мешке.

Настя вернулась к Тики и Таро, снова села у костра, обняла полусонную девочку и сказала:

— И вознеслись их души высоко на небо, чтобы когда-нибудь вернуться в тела других, только что родившихся».

Потом все скрылись в палатке, кроме Насти и Таро. Они, сидя у костра, несли вахту. В тайге без этого нельзя. А утром, чуть засерел рассвет, Виктор с Тое, дежурившие после Насти и решившие не поднимать смену, набросали веток в тлевшие целую ночь костры, принесли несколько толстых бревен, разрубили их и стали раскочегаривать основной костер.

— Ну как, красиво у нас? — спросил Виктор, обеими руками показывая вокруг.

Далеко-далеко сверкали вершины гор на фоне ярко-оранжевого зарева, там уже белел, отливаясь краснотой, небосвод, хотя тут, внизу, еще был голубой полумрак.

— Холосо, холосо, — сказал Тое, и что-то залопотал по-японски, причмокивая языком.

— Конечно, — согласился Виктор, — дома всегда лучше, у каждого родина там, где он родился, вырос, а вот я так и не знаю, где я родился. Вот тут вырос и это мой дом, поэтому мне тут хорошо и большего не надо.

— Аха, аха, — ответил Тое. Так они беседовали, пока не вскипел чайник и не забулькало в кастрюльке.

— А ну, подъем! — заорал Виктор. — Кончай ночевать!!

Таро заворочался сразу, а мешок, в котором поместились вдвоем Настя и Тики, не шелохнулся. Тое подошел к ним и стал рычать, изображая волка.

— Ну да, их этим не возьмешь, — засмеялся Виктор.

Но в мешке зашевелились и стали выбираться наружу. Сначала запрыгала возле мешка Тики, потом Настя. Сразу для всех нашлась работа. Туристы всегда активны, пассивных в путешествия не берут.

Во время завтрака Виктор сказал, обращаясь к Насте:

— Ты вчера что-то расфантазировалась, сказку с былью перепутала… О каком таком Валете ты говорила?

— Вчера я долго не могла уснуть, все про тех учителей думала… И пришла к тому, что убил их этот Валет. Так его звали зэки. Настоящего имени его я не знаю, а вот рожу его бандитскую и сейчас узнаю.

— А как его фамилия? — спросил Таро.

— Не помню; я когда отцу об этом рассказала, он так испугался, что даже несколько дней не выпускал меня из дома. Значит, это был страшный тип, и отец боялся, чтобы и со мной чего не случилось…

— Да, если бы тот Валет знал, что ты его видела, — уж не помиловал бы. Он, скорее, считал, что остался незамеченным… Но за что, же он их убил? — спросил Виктор.

— Вот этого-то я и не знаю… Просто как в сказке, так, Тики? — спросила она девочку, прижав к груди.

— Аха, — как всегда сказала Тики, и все засмеялись.

Глава пятая

Оксана прибежала из школы как всегда в отличном настроении. Учеба давалась ей легко, а сегодня она получила еще и «отлично» по контрольному зачету по химии. Но, увидев покрасневшие от слез глаза матери, тревожно спросила:

— Что-нибудь случилось?

— Да ничего страшного, просто это должно было произойти раньше или позже, но, не так, как произошло…

— Опять таинственности, мама, я взрослый человек. Что же произошло?

— Ничего таинственного, просто уехал Иван, но почему так, украдкой, не попрощавшись? — И она протянула Оксане оставленную Иваном записку. На листочке из школьной тетради ровным почерком написано: «Я должен уехать, спасибо за все. Иван». Дальше был адрес и больше ничего.

Оксана была поражена: она так хорошо думала об Иване — это был ее идеал, она его боготворила, и чтобы так…

— Он просто сбежал, — начала она возмущенным голосом, — но почему? Мы в воскресенье на лыжах собирались… В конце концов, в нашей школе мог бы до весны доучиться. — Оксана чуть не плакала.

— Да ладно, у него и отец был непредсказуемым, Иван весь в папу. Жаль, конечно, что так произошло, но что поделаешь — переживем! — И она прижала девочку к груди и погладила по волосам, но Оксана вдруг, заплакав, оттолкнулась и убежала в свою комнату.

О чем только не передумала Оксана после этого события! Вначале она была возмущена поступком Ивана, считала, что он предал ее, но потом успокоилась.

«Ну и пусть! Подумаешь, медведь сибирский»! Но тут, же представила себе Ивана: ну нет, уж никак не тянул он на медведя, он больше походил на оленя, такого, же статного, красивого, правда, немного неловкого. Чем-то он не походил на тех ребят, которых знала Оксана, — может, своей рассудительностью, ранней взрослостью. Даже ученики старших классов заметили это. Когда Иван зашел в десятый класс, то мальчики, впервые увидевшие его, отнеслись к нему почему-то сразу уважительно, а классный руководитель, слушая объяснения Ивана о том, что они проходили, а что нет, сказала:

— А ты, видимо, учишься хорошо?

— Да, был пока отличником, — ответил Иван и почему-то покраснел.

Оксана уже думала, что Иван останется у них и будет учиться в их школе, как вдруг он уехал. Почти час Оксана не выходила из своей комнаты, и никто ее не беспокоил. Наконец, она вышла к матери, которая накрывала на стол.

— Я что-то не хочу, мама, — сказала она.

— Надо попроще относиться к жизненным урокам, у тебя их будет ой как много! — сказала мать и все же накрыла на двоих.

— А ты-то чего плакала? Тебе-то можно было и привыкнуть.

— Да он мне как сын. До года воспитать ребенка, чтобы потом у тебя его отняли… Вот будут у тебя свои дети — поймешь.

— А может, и не будут, никто этого не знает.

— Но я-то знаю, будут. И не так уж долго ждать осталось — каких-нибудь пять-шесть лет.

И они почему-то вместе тихонько рассмеялись.

— Я всегда хотела братика, и когда появился Иван, да еще такой, — Оксана сделала многозначительный жест, — я была так счастлива… Жаль, не учла, что есть еще и его мнение. Так что все, видимо, так и должно быть. Может, только не так жестоко.

Даже Рита Ивановна удивилась таким ее взрослым мыслям.

— Откуда же у тебя мог появиться братик, когда отец твой умер ровно через полгода после твоего рождения, а замуж я больше не выходила.

— Хотя могла, — добавила Оксана.

— Да, могла, но без любви не хотела, а вот любви-то и не было, — сказала Рита Ивановна. — Садись, поешь, а от Ивана теперь будем ждать писем.

— Если они будут, — с грустью сказала Оксана и с неохотой села за стол.

И все-таки своим появлением Иван заполнил то, чего так долго не хватало в этом, казалось бы, благополучном доме. При нем все как бы встало на свои места, и утвердился сразу покой и порядок. Он как-то незаметно починил все крючки, смазал дверные петли, заизолировал электрические шнуры, исправил утюг, даже калитку починил. И делал все так свободно и просто, как-будто всю жизнь только этим и занимался. Оксана мало придавала этому значения, только не Рита Ивановна, которая почти ежечасно замечала перемены. Это ее радовало, но тревожило то, что Оксана все больше и больше привязывалась к Ивану. Когда они шли вместе — Оксана сияла, и каждый раз Рита Ивановна намеревалась рассказать Оксане историю ее рождения, но почему-то откладывала, все подбирала момент, а потом ей и самой становилось не по себе. Как можно объяснить уже довольно взрослой девочке, что мать родила ее от брата, пусть даже сводного. Неизвестно, как Оксана воспримет это, не возненавидит ли. И это пугало и все задерживало и задерживало объяснение. А теперь Иван уехал и, может, жизнь повернется так, что и объяснять-то не придется, все само собой образуется, и в этом плане то, что произошло, Риту Ивановну даже успокоило, хотя и ей Ивана не хватало.

И все же, уехав, он снова нарушил установившееся равновесие в этом доме, и это почувствовали и Рита Ивановна, и Оксана, но каждая по-своему.

Глава шестая

На следующий день, пробыв в тайге полный день гости возвращались обратно. Легко скользя по ослепительному снегу, они подходили к дому Сердюченко, когда Виктор, теперь шедший впереди, заметил прямо напротив своего двора районный милицейский «газик». Он остановился и, подняв руки с лыжными палками вверх, показал остальным сделать то же самое. Последней подъехала Настя.

— По-моему, мы приехали, — с горькой усмешкой сказал Виктор, — хорошо, если самородок не нашли.

Настя не на шутку встревожилась:

— Обыск, но на каком основании?

— Там чего-то есть? — спросил Таро.

— Милиция, — коротко сказал Виктор.

— Ну и сто, документ есть хоросий, проверял Владивосток.

Младшие брат и сестра, ничего не понимая, смотрели то на Виктора, то на Таро, то на Настю.

— Ладно, пошли, — сказал Виктор и оттолкнулся палками. Через огород они вошли во двор, собака скулила, закрытая в сарае: видимо тетка Феня защищала блюстителей порядка от ее лая, а может быть, и действий…

Сняли лыжи, рюкзаки, и Виктор первым шагнул в избу. В накуренной комнате за столом, на котором стояли две пустые и одна початая бутылка водки и закуска, сидели уже изрядно выпившие два милиционера. Они о чем-то спорили между собой и даже не заметили, как вошел хозяин. Окинув быстрым взглядом свою комнату, Виктор взбесился:

— Это кто же вам позволил из моего дома бордель делать?! — заорал он и, схватив сидящего к нему спиной милиционера за плечи, оторвал от стула.

В это время зашли в комнату Таро и Настя.

Второй милиционер выхватил пистолет, но молниеносный удар Таро ногой выбил из его рук оружие.

— Что вы делаете, прекратите! — закричала Настя, понимая, что из этого может выйти. Но Виктор, озлобившись, уже связал одного милиционера и, матерясь, подошел ко второму, которого Таро держал, прислонив к стенке.

— Вам это так не пройдет! — хрипел пьяный милиционер.

— Да, да, уж не пройдет точно, я тебе в тот раз простил, сволочь, теперь не прощу. Вяжи его, Таро.

Связали и второго, пистолеты замотали в полотенце, накинули на милиционеров полушубки, шапки. Настя, не понимая, что задумал Виктор, уже почти плача, причитала:

— Витя, подумай, родненький, Витя, брось их! Это же тюрьмой грозит!

На шум прибежала тетка Феня, ходившая за очередной бутылкой водки.

— Давно они тут? — спросил Виктор.

— Да с утра и сидят, — ответила перепуганная Феня.

Связанных блюстителей порядка Виктор и Таро вывели во двор, посадили на заднее сиденье «газика». Виктор сел за руль, и они понеслись по снежной накатанной дороге в сторону районного центра, который был одновременно и железнодорожной станцией. Милиционеры почуяли недоброе, стали просить Виктора отпустить их. Но Виктор был неумолим:

— Хватит, сколько вы мне крови попортили!.. Жизнь свою положу, но вам, гадам, урок преподам!

Остановились во дворе районной больницы. Виктор забежал сначала вовнутрь сам, потом через пять минут вышел и они вдвоем с Таро завели «пленников» в приёмное отделение. Дежурный врач вначале категорически отказывался подтвердить, что милиционеры в нетрезвом состоянии, а Виктор и Таро трезвы. Тогда Виктор стал кричать на всю больницу, созывая людей, и только когда он, схватив со стола ручку и бумагу, записал фамилии более десятка присутствующих, врач, понимая, что отпираться бесполезно, выдал им справку с печатью, где подтверждалось, что милиционеры такой-то и такой-то были пьяны, а такие-то и такие-то — трезвы. Виктор, объяснив людям ситуацию, попросил, кто может, подписать эту справку. Подписали многие, хотя смотрели на японца подозрительно. Вторая остановка «газика» была уже возле дома секретаря райкома партии Свиридова, но и перед этой остановкой Виктор попросил двух проходивших мимо мужчин сказать ему их фамилии. Потом зашел в дом (было воскресенье, уже к вечеру), а минут через десять вышел уже с секретарем райкома партии, который, не говоря ни слова, заглянул в автомобиль и брезгливо поморщился, вдохнув плотный запах спиртного.

— Везите их к начальнику милиции, — и, сильно хлопнув дверью, ушел. Виктор подъехал к дому начальника милиции, где его уже поджидал одетый по полной форме майор Денисов.

— Кто вам дал такое право — арестовывать милиционеров?! — заорал он на Виктора, как только тот вышел из машины.

Но Виктор не зря молчал весь отрезок пути от деревни до станции, он все продумал. Ничего не отвечая майору, он стал кричать на всю улицу:

— Люди добрые, защитите рядового фронтовика от озверевших милиционеров! Давай, стреляй, гад, может, после этого вы успокоитесь! — и пошел на майора, распахнув полушубок.

Быстро собралась толпа зевак. Тогда Виктор снова объяснил людям суть дела и попросил назвать ему несколько фамилий. Майор стал подходить к машине, но Виктор кричал так, что милиционер остановился.

— Они попытаются меня сгноить, — обратился к людям Виктор, — но теперь у меня есть свидетели! — Только после этого он открыл дверцы и вывел из машины тех двоих. В присутствии людей Виктор отдал майору пистолеты и ключи от машины и, взяв Таро под руку, повлек его в сторону вокзала.

— Пойдем на станцию, может, кто из наших там кого встречает, скоро поезд из Новосибирска будет, с ними и домой уедем, иначе пешком придется идти, А впереди — ночь.

И они пошли по снежной дороге туда, откуда неслись призывные свистки маневровых и тревожные гудки проходящих поездов.

— А ты говоришь, туризм организовать… Теперь ты хоть что-то понял?

— Так, так, только зачем это, почему? — Что они хотели? — спросил Таро.

— Не знаю, что хотели, но что меня теперь в покое не оставят — это уже я знаю точно. Эти подонки могут пойти на любую подлость.

Они вышли к железнодорожному полотну, прошли вдоль метров триста и оказались в привокзальном дворе. Рядом стояло несколько саней и грузовик.

Виктор с интересом посмотрел на Таро:

— А где это ты научился так драться?

— Траться, я школу окончил, дзю-до называется, там учили, потом сабыль, а вот вспомниль.

— Ну да, забыл! — усмехнулся Виктор и вдруг крикнул: — Степаныч, ты чего здесь?..

Они подошли к сеням, возле которых хлопотал у лошадей пожилой маленький мужичок.

— Да вот внучку встречаю, на каникулы едет, — они поздоровались за руку и Таро тоже.

— Она у тебя в музыкальном, в Новосибирске учится? — спросил Виктор.

— Там, там, уже заканчивает, невеста. А твой-то, что-то давно не вижу: заболел, что ли?

— Да нет, на Дон уехал, к родственникам, должен скоро объявиться. Мы, знаешь, просить тебя будем: возьми нас, а то случайно сюда попали, теперь домой хоть пешком.

— Места всем хватит, сани большие.

В это время диктор объявил: «Поезд номер 237 Москва — Хабаровск прибывает на первый путь».

— Пойдем, поглядим, — сказал Виктор, — может, еще, кого встретим.

Они вышли на перрон. Поезд уже остановился, заскрежетали тормоза, проводники откинули защитные площадки и открыли выходы. И вдруг со стороны локомотива раздался звонкий юношеский голос:

— Дядя Витя!

Виктор повернулся на крик и увидел Ивана, который бежал вдоль вагонов в его сторону.

— Вот это, да! — только и сказал пораженный Виктор. — Таро, это сын мой, Иван, приехал!

И тут произошло уже совсем неожиданное. Таро побежал в другую сторону поезда, и Виктор увидел, как он обнимает каких-то людей — женщину и мужчину. А Степаныч вел свою внучку, неся ее небольшой чемоданчик.

— Поехали, — сказал он, подходя к Виктору. — Вот видишь, и Ивана прихватим.

— Да тут дело осложняется, — проговорил озадаченный Виктор. — Кажется, к нам еще какие-то гости пожаловали.

И все посмотрели в ту сторону, откуда шел Таро, ведя под руку женщину и мужчину. В двух шагах они остановились, и плотный хорошо одетый мужчина сказал:

— Виктор, это же я, Кова! — Они обнялись, а женщина стояла и, улыбаясь, плакала, слезы катились по ее щекам и блестели в лучах низко висевшего над землею солнца.

— Кова! Друг! А говорили, что у тебя желтуха! — почти закричал Виктор,

— значит ошиблись? А что же было? Грипп? Ну и, слава Богу!

Степаныч запряг лошадей и вопросительно посмотрел на подходящего Виктора.

— Гости, Степаныч, не думал, что так получится.

— Чего там, садитесь, всем места хватит. Дорога набитая, на свадьбах по двадцать человек возил. Только твои гости не по-зимнему одеты. Там, в санях три шубы валяются, прикрой их, а, то приморозятся ведь.

Все удачно разместились и, развернувшись, сани тихо покатились к большаку.

Вечерело. Уже скрылось за дальними сопками солнце, но на улице еще было довольно светло. Кое-где в домах зажигались окна, синеватая дымка опускалась на строения, запорошенные снегом деревья, почти невидимым туманом расползалась по накатанной дороге.

Глава седьмая

Начальник милиции распекал своих подчиненных.

— Такую плевую операцию и завалили! — кричал он, построив дежурную смену. — Я же говорил вам, это поручение секретаря райкома. Нажрались… Куда он вас еще завозил? — спросил он, остановившись напротив уже протрезвевших милиционеров.

— В больницу, — ответил сержант Ивлев. — Он там добивался справки, что мы выпили.

— И добился?

— Вроде добился, — пробубнил рядовой Петров.

— Вот вам и простой водитель! Везде свидетели, везде фамилии, теперь его не прошибешь.

— Дай срок, прошибем, — зло сказал сержант, — мы ему такое устроим…

— Ладно, «устроим»! А пока я вас обоих отстраняю от дежурства. Идите в комнату отдыха, пишите объяснительные. Остальным — на дежурство!

Милиционеры разошлись по своим местам. Зазвонил телефон:

— Слушаю, дежурный лейтенант Иванов. Минуточку, товарищ Свиридов.

Дежурный позвал к телефону майора.

— Слушаю, майор Денисов. Так точно, товарищ Свиридов, разбираюсь. Документы не проверял. Это тянется у них еще с фронта, есть у нас все данные. Когда доложить? Хорошо, завтра я буду у вас, до свидания, — майор положил трубку, а сам подумал: «Вот гад, чужими руками «делай, что хочешь, но я ничего не знаю»; знаешь ты все, хочешь, если что, в кустах отсидеться. Сердюченко наверняка эти документы спрячет или копии снимет, три свидетеля и все…» И он, зло, хлопнув дверью, вышел из милиции.

Была морозная, звездная ночь, и майор, погруженный в свои мысли, медленно шел по улице. «Какой подонок, перед всем народом опозорил, — думал он. — Но я найду на тебя управу, не таких усмирял…» И он вспомнил, как когда-то собственноручно «убрал» двух пожилых учителей, не желавших ему подчиниться. Тогда он был всего-навсего сержант и то показал, что с ним шутки плохи. А сейчас он майор, начальник райотдела…

Прямо у его дома стояли те два злополучных милиционера.

— Я же вам сказал — домой! — зло проговорил он.

— У нас план, — сказал сержант, перегородив майору дорогу. — Они, наверняка, опять пойдут в лес, вот там и кокнуть его можно.

— Вы что, одурели, никаких «кокнуть»! Марш домой и трое суток чтобы глаза мои вас не видели!

— Есть, — ответили оба и исчезли в темноте.

«А почему бы и нет?» — подумал майор, открывая калитку, и, зацепившись золотой печаткой за штакетник, выругался:

— Ты смотри, гадина, уж сколько раз напоминает о себе! — И действительно, уже несколько раз он цеплялся этой печаткой то за то, то за другое, как будто сам господь бог противился тому, чтобы майор носил эту вещицу, стоившую бедным учителям жизни. Уже сколько лет прошло, а на тебе…

…Уже шла война, когда Денисову наконец-то представился случай расправиться с двумя не подчиняющимися ему заключенными. Были они в лагере строгого режима, но имели свободный выход в жилую зону, так как работали учителями в недавно построенной школе. Сержант Денисов ненавидел преподавателей за их независимость, за явное презрение к нему, вообще-то безграмотному, но требовавшему к себе особого почтения. Да еще эти драгоценности, которые они категорически не хотели отдать ему на хранение. И вот как-то он шел на станцию, чтобы отбыть в отпуск на семь суток в связи со смертью матери, и вдруг увидел учителей в лесу возле ручья, сидевших на поваленном дереве. Они сидели к нему спиной, ничего не видели и не слышали, так как шум горного ручья разносился довольно далеко. Сержант выхватил было пистолет, но, передумав, тут же спрятал; на его поясе болтался маленький железный топорик. Отстегнув топор, он, стараясь не наступать на сухие ветки, медленно подходил со стороны леса к мирно беседующим людям. Уже был слышен их разговор, оставалось каких-то два-три метра, и вдруг прямо над головой заорала на сосне сорока. Однако мужчина все так же спокойно что-то говорил женщине. И сержант, размахнувшись, со всей силой ударил его по голове топором. Мужчина, охнув, повалился прямо в ручей, а женщина, повернув голову, молча смотрела широко открытыми глазами на Денисова, а потом тихо повалилась на бок. Сержант спокойно оттащил тело старика вверх по течению и утопил в небольшой заболоченной заводи, которое тут же ушло под воду, только рука учителя все торчала из воды. Денисов, схватив ее, почувствовал что-то твердое: это и был злополучный золотой перстень-печатка. Сержант быстро снял его и положил в карман, а старика подсунул под корягу. Затем он вернулся к женщине, которая так и лежала боком в неестественной позе. «Сама подохла», — подумал сержант, но от греха подальше оттащил метров на двести в кусты, осмотрел тело и снял с руки серебряный браслет. Закидал ветками труп и быстро зашагал в сторону станции. По дороге спрятал драгоценности в укромном месте и благополучно уехал на первом же поезде. Вначале тревожился — как оно там, но к концу отпуска совершенно успокоился и в назначенное время вернулся в зону. Уже началась зима, в тайге выпал снег, и сержант, возвратившись, даже не заглянул на то место, где спрятал драгоценности.

В зоне он услышал, что учителя пропали и их до сих пор не нашли. Да, видно, никто серьезно и не занимался поисками: не до того было — совершили побег сразу восемь зэков одновременно из разных точек, двоих до сих пор не нашли.

Так прошла зима, наступила весна, и только летом на труп женщины, уже разложившийся, случайно наткнулся лагерный пастух. В тот же день нашли и мужчину. Никакого расследования не проводилось. Стариков зарыли тут же, в наспех вырытой могиле. Потом у сержанта были и другие места службы, но всегда и везде почему-то оказывался он рядом с неким Свиридовым. И всегда Свиридов ходил в начальниках где-нибудь рядом. Вначале это никому не бросалось в глаза, а потом один дотошный начальник отдела кадров (из бывших старых чекистов) обратил на это внимание. Стал докапываться до сути. Что связывало этих людей? Один — безграмотный, другой — закончил техникум… Однако старый кадровик не успел докопаться до истины. Почуявший неладное, Свиридов стал хлопотать о новом переводе. Как раз в эти годы расформировалось сразу несколько лагерей — начиналась «хрущевская оттепель». И Свиридов перетащил своего «дружка» на станцию Чулым. Сержанту понравилось новое место службы, и он так и осел тут. Закончил офицерские курсы, женился и в день свадьбы подарил жене браслет, на внутренней стороне которого было выгравировано «Графъ Чубаровъ». Сам же надел золотую печатку с точно такой же гравировкой и с тех пор не расставался с ней. Никто не знал, откуда появились эти вещи у Денисова, да он и сам стал уже забывать эпизод со старыми учителями. Но печатка нет-нет да и напоминала ему о «грехах» его молодости. Таких, мягко говоря, грехов было у него немало. Но, ни совесть, ни страх никогда не мучили его. Работал он всегда один, без подельников и был совершенно спокоен. Спокоен до тех пор, пока не свела их судьба со Свиридовым. Было это перед самой войной… При довольно странных обстоятельствах, они со Свиридовым нашли гроб, доверху набитый золотыми слитками и бриллиантами. «Дело» дало им в руки несметное богатство, которым, правда, они до сих пор не смогли воспользоваться. Однако оно, это «дело», связало Денисова со Свиридовым единым узлом и навсегда…

Иногда начальник милиции начинал сомневаться в своем друге: что, получив пост секретаря райкома, не попытается ли Свиридов избавиться от ненужного свидетеля? И тогда разгорались между ними такие страшные споры, что они, боясь друг друга, таки поделили попавшее в их руки сокровище на две части и успокоившись на время, каждый по-своему размышляли, как бы его понадежнее переправить за границу, а потом и самим смыться туда же.

Но шли годы, а случай не представлялся. Денисов, сначала часто посещавший тайник, где спрятал чемоданы, стал наведываться туда все реже и реже. И только нет-нет, да и приснится ему дубовый гроб, набитый до верху бриллиантами, и зашипят, и выползут оттуда змеи, но почему-то всегда разные: то черные, то зеленые, то ярко-красные…

Глава восьмая

Совершенно неожиданно Риту Ивановну вызвали в районное отделение милиции. Недобро екнуло сердце. За столько лет контактов с милицией у Риты Ивановны уже вроде бы выработался какой-то иммунитет, но все, же всегда что-то гнетущее появлялось у нее на душе. Прочитав несколько раз повестку, она подумала: «Ведь могли же позвонить в школу, попросить зайти, так нет — официально. Раз официально — значит ничего хорошего…»

Было уже три часа дня, и в отделении народу было мало. Отыскала номер комнаты, постучалась. За столом сидел седоватый капитан средних лет. Рита Ивановна подала повестку.

— Присаживайтесь, — сказал офицер и открыл сейф, вынул оттуда толстую папку и положил на стол. Сверху на папке был какой-то номер, а посередине приклеена бирка. Что там было написано, Рита не видела.

— Вы Рита Ивановна Исаева? — спросил капитан, колючим взглядом впившись в глаза Риты.

— Да, — ответила спокойно Рита.

— Вот эта папка — документы, собранные о ваших родителях. Вы знаете, что в 1960 году они реабилитированы, а вот теперь только пришли эти документы. Мы вызвали, чтобы передать это вам. Распишитесь, пожалуйста.

Рита Ивановна взяла документы и, ничего не сказав, вышла.

Дома развязала папку и долго читала бумаги, откладывая один лист за другим. За простейшими, часто совершенно безграмотными словами, написанными больше от руки и иногда машинописным текстом, день за днем, месяц за месяцем, год за годом проходила страшная судьба невинных людей, осужденных к двадцати годам лишения свободы.

И в чем же провинились эти «враги народа»? Только в том, что свято хранили память о людях, которые ничего плохого никому не сделали, а просто после революции уехали во Францию и жили себе преспокойно до конца дней своих, а дети и внуки живут и сейчас. А вот простые люди, служившие у этих господ, поплатились двадцатью годами лагерей.

А все начиналось довольно просто. Красивый, стройный и, как утверждала фотография, высокий унтер-офицер, кавалерист Исаев Иван Васильевич, посватался к не менее привлекательной гувернантке Труфановой Валентине Анатольевне, служившей тогда при дворе графов Чубаровых. Дав благословение на брак, графиня подарила невесте серебряный браслет, украшенный несколькими дорогими камнями, а граф снял со своей руки золотую печатку и надел на палец понравившемуся ему гусару.

Вещи оказались именными. С тыльной стороны обеих стояла надпись: «Графъ Чубаровъ». И хотя осужденные после революции закончили учебные заведения, а Иван Васильевич еще и воевал в гражданскую на стороне красных, это не помешало по первому же доносу некоего Бондаренко Ивана Гавриловича и свидетельских показаний преподавателя физкультуры Литвиненко (имени и отчества в документах не было) бросить теперь уже учителей школы, родителей двух детей, за решетку. Больше никаких разбирательств не было. Из существенных доказательств были фотографии, довольно четкие для того времени, золотого кольца-печатки и браслета, даже граверные надписи читались хорошо. Дальше шли неоднократные просьбы заключенных во все инстанции разобраться и освободить их как невиновных, но, видимо, эти заявления, жалобы и просьбы никуда дальше лагеря не шли, так как долгое время одна и та же рука делала в разных углах надписи «В дело». Было подшито много листов с благодарностями, и только в 1940 году стали появляться докладные некоего Денисова, жаловавшегося на строптивый характер Ивана Васильевича Исаева, выражавшийся в нарушении распорядка дня.

Потом появилось заявление Исаева Ивана Васильевича с просьбой разрешить поселиться им с женой вместе. Просьба была удовлетворена. Отдельной подшивкой были прошнурованы заявления Труфановой-Исаевой Валентины Анатольевны с просьбой ответить, где их дети Егор и Рита. Почти на всех было написано: «Адрес не установлен». «Какой ужас!» — подумала Рита Ивановна, представив, как мучились родители.

Пришла из школы Оксана. Поцеловав мать, ушла в свою комнату, не обратив внимания на папку. А Рита Ивановна читала дальше. Последние документы были вообще страшные. Из докладной дежурного по отряду можно было понять, что супруги Исаевы вышли двадцать седьмого октября тысяча девятьсот сорок первого года в свободную зону (видимо, им это разрешалось) для проведения занятий в школе, где учились дети надзирателей и вольнонаемных, и не вернулись. Тут же подшит протокол обыска комнаты, в которой жили Исаевы. Больше документов не было. В конце всей папки была приклеена докладная записка пастуха, где было дословно написано: «Собирал хворост, увидел в яме мертвую женщину, сказал дежурному, дневальный нашел недалеко в ручье мужчину». Стояла подпись. И докладная дневального почти такого же содержания. Внизу размашисто было выведено: «Личных вещей, денег и других ценностей при заключенных не оказалось», и подпись — капитан, дальше неразборчиво. Даже акта опознания не было, может, это и не они были вовсе. Отчего наступила смерть, что могло произойти — непонятно.

Рита сидела, взявшись за голову обеими руками, и думала, до чего же мы ничтожны в этом мире. Она даже вздрогнула, услышав голос дочери:

— Мама, ты обедать будешь?

— Сейчас, сейчас вот соберу все. — Рита сложила документы в папку и завязала шнурки.

— Это еще что? — спросила Оксана, указывая на папку.

— Это все, что осталось от твоих бабушки и дедушки.

И Рита положила папку на полку в книжном шкафу.

— И что там интересного?

— Там все страшное и ничего интересного.

— Можно, я потом почитаю?

— Возьми, только ничего не потеряй.

Постучав в дверь, заглянула соседка.

— Рита Ивановна, звонили из почты, сказали, что вам есть телеграмма из Сибири, пишут, что доехали хорошо, телеграмму занесут завтра.

— Спасибо, Светлана Ивановна, — сказала Рита, и соседка исчезла.

— Вот видишь, — сказала Оксана, — уже почти у всех есть телефоны, а у нас все нет.

— Да ладно тебе, Ваня молодец, дал-таки телеграмму, значит, думал о нас, — сказала довольная Рита Ивановна.

— Ага, думал индюк, да и в суп попал, — зло отозвалась Оксана.

Зимы на Дону бывают разные, но в большинстве своем сравнительно теплые. Бывают даже оттепели, но в отношении ветров, тут уж как водится, — «зимой и летом одним цветом», бывает, так задует, что летом чернозем срывает с полей, а зимой поднимает такие бураны — света белого не видать.

Сейчас начиналось нечто подобное. Уже громко стучали ставни, и гудело в печной трубе.

Рита Ивановна задвинула печную заслонку, накинув шубу и надев валенки, вышла закрывать ставни.

— Ух, как разыгрывается погодка-то, — сказала она, вернувшись и сметая веником снег с черных валенок. — Завтра, видно, задует.

И назавтра действительно задуло, да так, что на три дня даже были отменены занятия в школах, а потом много дней всем поселком убирали снег с тротуаров и улиц.

Глава девятая

В таежной деревне только и разговоров было, как лесхозовский шофер и бригадир Сердюченко Виктор Иванович арестовал двух милиционеров. Большинство мужчин одобряли действия Виктора, но были и такие, которые видели в этом вызов властям и говорили, что это до хорошего не доведет. А тут еще эти японцы, вдруг нежданно-негаданно нагрянувшие, сделали небольшой, длинный, как и большинство в деревне, дом Сердюченко центом всех разговоров. Хоть японцы и не старались чем-нибудь выделиться, их одежда значительно отличалась от местной своей яркостью, легкостью, практичностью. Многие, увидев их дружную семью, говорили:

— Вот живут же люди красиво, а тут вкалываешь, как ишак, а толку — один полушубок да валенки.

Другие смотрели с завистью, но были и такие, которые зло бросали:

— Во, буржуи понаехали, небось, простые люди в лохмотьях, а эти разоделись!

Но японцы были со всеми учтивыми, внимательными, почти всегда улыбались и поэтому не давали повода никому сказать о них что-то дурное.

А в доме Анастасии Макаровны и Виктора Ивановича продолжалась, правда, не совсем обычная, жизнь. Настя валилась с ног, и хотя ей помогали и Тики, и Феня, и Мими, накормить такую ораву было непросто. Хлеб привозили в поселок раз в день и за ним обычно ходила Феня. Иван уходил в школу и появлялся только вечером, один раз даже забрал с собой Тики. Бедная девочка, не привыкшая скрывать свои чувства, прыгала от радости и даже заплакала. А Настя, обеспокоившись, напутствовала, как ей казалось, беспечного Ивана:

— Ты смотри за ней, она же совсем беззащитная, языка не знает и маленькая!

— Ты что, тетя Настя, в школе не была? Да кто там ее тронет, наоборот, все хотят просто посмотреть на живую японку, да и я с учителями договорился.

И они, взявшись за руки, как недавно с Оксаной, пошли в школу. Старшие японцы не противились, а наоборот, были явно довольны и улыбались.

Удивительно, они почти всегда улыбались, но были и такие моменты, когда становились серьезными и сосредоточенными. Так было, когда они говорили о случае с милиционерами. Все вместе обсуждали эту проблему. Старшая сестра Мими вначале долго молчала, хотя знала русский язык довольно хорошо, но потом решительно вмешалась в разговор:

— Я думай, — сказала она неожиданно громко, так что все замолчали, — нам надо вести себя блахорасумны, пусть все идеть хак ест, но мы толжны хотить только вместе. Скоро нам томой, но я все же хотель написать об этом там, Япония, и хочу слысат васе слово.

Мими работала на ферме, но увлекалась журналистикой и довольно часто писала на сельские темы.

— Нет, нет, — запротестовал Кова, — только не писать там… тогда нам больше не видать Союз, а Виктора тут… — и он показал, как режут горло.

— Ничего, хуже чем есть, не будет! — сказал Виктор. — А вот Ивану пакость могут сделать.

— А может, нам уехать отсюда, ведь житья теперь не дадут? — предложила Настя.

— Зачем же бежать, вы же не бандиты, вор, обыкновенный людя, — горячо заговорил Таро.

И только Тики, Иван, Тое да Феня не принимали участия в этом разговоре.

Тики и Иван были в школе, Феня была занята уходом за скотом, а Тое просто не понимал, о чем речь.

— Я думай так, — сказал Кова, — как только придет хруз и мы его получил, на друхой ден мы едем домой, потому сайдем район, поховорим власти и все будет хороса.

— Может быть. Только я думаю, что они это дело так не оставят, надо ждать любой гадости, — сказал Виктор, — всем нам, а Ивану больше всего.

— Неужто они ребенка тронут? — встревожилась Настя.

— А ты забыла, как на прииске работали наравне со взрослыми двенадцати-четырнадцатилетние дети, сама же рассказывала, — напомнил Виктор.

— Дак то ж в войну было, тогда все работали.

— Ну да ладно, поживем — увидим, — сказал Виктор, — только Денисов просто так не упустит, этот подлец Крым и Рим прошел, говорят, где-то охранником был.

— Я охранников всех не знала, хотя к отцу они приходили часто, — сказала Настя.

— Охранник, а теперь начальник полиции? — спросил Кова.

— Да еще какой! Он тут был гроза края, за килограмм зерна сажал в тюрьму, на этом и вылез в майоры, — зло сказал Виктор.

— Тохта надо его опередить, надо так придумай, стобы он клевал и попался. Мими, может, у нее хвати хвантазий, — сказал Таро.

— Я подумай, только мне надо больше рассказывай о тут законах, — сказала Мими.

— Ну, вот Настя тебе и расскажет — она уж наши законы с молоком матери впитала, ее отец был тоже зэком, хоть и начальником, — уже почти весело заключил Виктор.

— И мать тоже, — совсем невесело сказала Настя, — потому и умерли рано.

На том общий разговор и закончили. Мужчины пошли во двор колоть дрова, а женщины стали опять хлопотать у печи.

— А что, Настя, у вас в лахере какой-нибудь случай страшный биль? — спросила Мими.

— Ой, да там почти каждый день случаи, и все страшные! — невесело сказала Настя.

— Рассказывай побольсе, — попросила японка.

— Ну, давай. — И Настя начала рассказывать. — Самоубийства были почти каждый день — вешались, резали вены, бросались под вагонетки, а однажды пятеро заключенных, совершив побег, несколько месяцев бродившие по тайге, случайно наткнулись на охотившегося охранника, убили и съели его. Узнали об этом только год спустя. А когда началась война, побеги участились, большинство писали записки, что уходят на фронт, но их ловили и снова гнали на шахту. Несколько раз охранники убивали заключенных, просто так, за простейшее неподчинение. Мими о таких случаях просила рассказывать поподробнее, но Настя была тогда четырнадцатилетней девочкой и подробностей почти не знала. Но один случай, когда охранник изнасиловал такую же, как она, девочку, а потом убил ее, Настя знала хорошо и рассказала подробно. Еще Мими заинтересовал случай, когда исчезли два старых учителя. Тогда даже занятия прекратились, и лишь спустя месяц в школу привели других преподавателей, а трупы прежних учителей были найдены только летом. Настя даже не видела, как их хоронили, но зато помнит, как их звали, да еще помнит браслет у Валентины Анатольевны, с которым она никогда не расставалась, и золотую печатку Ивана Васильевича. Настя тогда еще думала: «Наверно, и правда, они были князья, как о них говорили, но князья хорошие».

Мими просила уточнить кое-какие подробности, но Настя больше ничего не знала.

— Ты читать умеешь по-русски? — вдруг спросила она.

— Маленько снала, теперь сабил, — и Мими развела огорченно руками.

— У меня есть бумаги отца, там много интересного, но папка толстая, вот Ваня придет, тебе почитает. Там столько всего понаписано! — сказала Настя и, открыв большой красный сундук, достала оттуда серую папку и положила на колени гостье. Время подходило к обеду, и Настя начала накрывать на стол.

— Холосо, — сказала Мими, — потом Ваня почитай, я послушай. — И она унесла папку в соседнюю комнату.

Пришли из школы, радостно возбужденные, Тики и Ваня.

Мими, хлопнув по коленям руками, улыбаясь, сказала:

— Смотри, Настя, они весь язык знают, уже понимай сами!

На что Тики, как всегда, сказала: «Аха», — и они скрылись в соседней комнате. Потом Иван вернулся с папкой в руках:

— Мама, это что? — спросил он. Насте очень нравилось, когда он называл ее мамой, поэтому, услышав такое, она ласково посмотрела на сына и сказала:

— Это бумаги моего отца, твоего деда, после обеда почитаешь их Мими, ей это надо.

— Я понял, — и Иван унес папку на место, а потом они вместе с Тики стали помогать женщинам.

— А есть хоцца, — сказал Иван, подражая Тики, которая сразу же рассмеялась. — А Тики выучила новое слово — скажи, Тики.

Иван показал вопросительно уставившейся на него девочке руками шар, и Тики радостно сказала: «Хобус», — на что все рассмеялись. Обед проходил, как всегда, весело.

Пришла Феня — она вернулась из магазина, и сказала:

— Виктор Иванович, вам извещение, вот передали на почте, — и она подала небольшой клочок серой бумаги.

Виктор прочитал вслух:

— «На ваше имя прибыл груз из Владивостока, один вагон».

— Как вагон? — не понял Виктор.

— Вахон, вахон, — закивал Кова, — так, так.

— А как же мы его сюда привезем? — сказал Виктор.

— Он сам едет, — пояснил Таро.

— Во дела! — сказал Иван. — Самоходный вагон, что ли?

— Самоходный, самоходный, — сказала Мими. — Даже по снег бежит.

Иван показал руками руль и зарычал как двигатель, на что Тики сказала: «Аха, ры, ры!» — И все опять засмеялись.

— Добро, — сказал Виктор, — завтра и поедем.

Японцам нравился русский борщ, Кова даже рецепт попросил, а Мими очень хотела узнать секрет изготовления сибирской «медухи», холодного рассольника и так понравившейся им окрошки.

А Настя старалась изо всех сил, придумывая все новые и новые блюда. А уж как она готовила! Пальчики оближешь!

Глава десятая

В доме Сердюченко было две комнаты. Одна, в которой находилась печь, служила одновременно и кухней, другая, где стоял небольшой платяной шкаф, два кресла, книжный шкаф, стол, два стула и диван-кровать, теперь почти полностью была передана Ивану; там он делал уроки там и спал. Прямо на стене висел маленький черненький детекторный приемник, от которого через всю стену к потолку тянулся медный провод антенны, в восточном углу были прикреплены две небольшие иконы, на столе между двух окон висела керосиновая лампа. Теперь эта комната была передана гостям.

Мими подержала в руках папку, зачем-то погладила ее и, передав Ивану, усадила его поближе к окну, сама уселась напротив за столом, взяла ученическую тетрадь, ручку и сказала:

— Тавай, читай! — Тики села возле Ивана в другое кресло и что-то сказала Мими на своем языке, та кивнула головой, и Иван прочитал: «Рабочая папка начальника добычного участка Литовченко Макара Гавриловича». Развернув папку, Иван начал читать, вначале кроме фамилий заключенных и цифр выполнения плана ничего не было, и Ивану уже порядком надоело это чтение, однако Мими просила читать, сама что-то записывала и одновременно переводила смысл Тики. Девочка сидела и слушала так серьезно, что Иван даже подумал, что это совсем и не та всегда веселая и жизнерадостная малышка. Против многих фамилий стояла приписка: «погиб» и дата или «умер» и число. Листы подшивались по годам, так что можно было проследить все производство с начала года и до конца. Но где-то в середине папки в бумагах стали появляться записи, не связанные с производством. Ивана это уже заинтересовало. Одна запись гласила, что некто В.Г.Ивлев разработал проект зерноуборочного комбайна и чертежи просил отослать в Москву. Н.Т.Сергеев просил разыскать его мать, П.П.Волков — оказать помощь в приезде его жены.

Эти записи иногда аккуратно перечеркивались. Несколько раз встречалась фамилия В.А.Труфановой, которая просила узнать, где сейчас ее дети, а внизу дописка «дети: Егор, Рита». Когда Иван прочитал эту запись, ему показалось, что даже сердце его как-то настороженно прислушалось и замерло, но он не придал этому значения, но когда увидел написанную крупным почерком фамилию «Исаев Иван Васильевич», он отложил папку и позвал мать.

— Смотри, Исаев Иван Васильевич.

— Да, да, я вспомнила, его фамилия была Исаев.

— Чья фамилия? — не понял Иван.

— Дак учителя того, Ивана Васильевича, — сказала Настя, обращаясь к Мими.

— Вот и хоросо, — сказала Мими, — теперь фамилия есть.

— При чем тут учитель? Может, это отец дяди Егора, он был тоже Иван Васильевич. Подождите, Рита Ивановна говорила, что их родители были учителями. А вдруг это они?

Иван снова посмотрел на листок — там было написано: Исаев Иван Васильевич назначен учетчиком, а дальше добавлено: математик.

— Мало ли было математиков! Хотя у нас Иван Васильевич также вел математику, — сказала Настя. — Вот бы была фотография!

Но фотографий в документах не было. В папке еще раз встретилась фамилия Исаева И.В. с пометкой: «переведен на поселение».

Но Мими заинтересовали фамилии надзирателей, которых Макар Гаврилович аккуратно записывал в каждой смене. Против фамилий стояли знаки — плюс или минус.

С 1941 года стала появляться фамилия «Денисов», всегда против нее стоял минус, а иногда даже с восклицательным знаком. В последующих бумагах опять шли отчеты, планы, проценты, фамилии и фамилии. Против многих из них было помечено «умер», но вот опять стали появляться нестандартные записи «Иванов В.Г. избит Денисовым В.Г.», потом запись «с 27.X.41 Денисов В.Г. — отпуск» и тут же нечеткая — «27.X.41 исчезли Исаевы», потом стоял вопрос и восклицательный знак. Это очень заинтересовало Мими, она даже взяла папку сама и посмотрела то место, куда указывал Иван, хотя прочитать ничего не могла. Бумаги в папке заканчивались, и Иван облегченно вздохнул, дочитав последнюю.

— Этой бумаг цины нэт, — сказала Мими, — надо спрятать талеко, талеко.

Тики сидела все такая же сосредоточенная и серьезная, уставившись в угол, где висели иконы. Потом, медленно опустившись со стола, встала на колени перед образами и, сложив ладони, зашептала что-то быстро и страстно.

— Это что? — испуганно спросил Иван, глазами указывая на Тики.

Мими взяла юношу за руку и вывела в другую комнату, сказав:

— Пусть так, нато, молитфа, это холосо.

Иван вышел во двор, а Мими села рядом с Анастасией Макаровной, чистившей картошку, и, взяв другой нож, стала помогать. И вдруг сказала:

— Виктор говорил — ваш полицай фамилия Денисов?

— Да, Денисов.

— Я знаю, как напухать вашего полицая.

— Я его в лицо ни разу не видела, но слышала о нем столько пакостей, что вряд ли такого можно чем-то прошибить, — сказала Настя.

— Бить зачем, а вот пухать надо, и я тумаю, что это сделай ви, — ответила Мими, продолжая работать.

— Да я в жизни никого не испугала! А уж этого-то подлеца я сама боюсь!

— Хлавное, что ви биль в лахере, кохта Денисов там работал.

— А может, это не тот Денисов? Надо бы рассмотреть. Может я и вспомнила бы… А так дело рискованное!

— Аха, — уже почти как Тики, сказала Мими, — рискованное, а иначе нельзя, я буду думай, савтра все скажу.

Вошли мужчины, разогревшиеся рубкой дров. Они продолжали, видимо, начатый разговор.

— Так вот я и говорю, — горячо убеждал всех Иван, — могло так быть, что родители дяди Егора были как раз в том лагере?

— Можно это предположить, — соглашался Виктор.

— Егор по отчеству Иванович, но и я Иванович, а вот как отчество его отца было, я не знаю.

— Да я нутром чую, что это так! — горячился Иван.

— А чего спорить, мосна сделай сапрос и все, — сказал Кова.

— Да, да, ты, как всегда, сама простота! Запрос придет опять же к Денисову!

— Я знаю, как сделать, — сказал Иван, — сейчас иду, даю телеграмму Рите Ивановне, и она даст ответ.

— Вот холова, срочно значит минута, туда и обратно минута, — начал Таро.

— Какая минута, — засмеялся Виктор, — хоть бы до завтра получить!

— Мы платим туда обратна, хотим, Ваня, — сказал Кова и стал одеваться.

Они ушли на почту. Тики вышла из соседней комнаты и спросила о чем-то Таро. Тот ответил, и девочка стала быстро собираться, Таро тоже оделся, и они вышли на улицу.

— Куда это они? — удивился Виктор.

— Тики тоже пошла на почту, а Таро ее провожай, — сказала Мими.

— Вот фанаты. За Иваном, что ль? — усмехнулся Виктор, — а когда Тики совсем уедет, тогда что?

— А ничего, — сказала Настя, — жили же они, не зная, друг о друге столько лет, и дальше так будет.

— Так да не так… Да что ты в любви-то понимаешь? — улыбнулся Виктор.

— Да уж кое-что понимаю! Мы вот с тобой тоже не с луны свалились! Сам-то за десять верст ко мне на лыжах бегал, — вздохнула Настя.

— Ну, бегал. А ты, ты-то сколько раз сама ко мне прибегала?

Мими что-то говорила Тое, и они смеялись.

— Да ладно тебе, смотри — люди над нами смеются, — отмахнулась Настя.

Через час все четверо вернулись с почты. Иван был доволен:

— Теперь будем ждать!

— И что вы написали? — спросила Настя.

— Диктовал Кова, а писал я, текст такой: «Срочно сообщите имя отчество родителей Егора, место отбывания, другие данные. Иван».

— Холосо, очень холосо, — одобрила Мими.

А Иван продолжал:

— На почте сказали, что через час она будет там, если Рита Ивановна ее получит через два часа, то она ответит сразу, она, ведь живет рядом с телеграфом. Сюда ответ придет через четыре часа, это уже будет ночью. Но вот Кова подлизался к заведующей почтой и она сказала, чтобы мы подошли через четыре часа к ней домой.

— Ну, если считать, что сейчас уже почти четыре часа дня, то телеграмма будет где-то в восемь вечера, — подытожила Настя.

— Вот и отлично, мы поужинай и пойдем прохулка, а там и ответ, — сказал Таро.

Тики поманила Ивана за собой в другую комнату. Взрослые остались одни. Вошли Виктор и Тое, помыли руки.

— Ну, что выходили? — спросил Виктор.

— Все хоросо, — ответил Кова, — теперь ждем.

— Может, в лес прогуляемся? — предложил Виктор.

— Нет, нет! — запротестовала Мими. — Только не в лес!

Решили посидеть дома. Настя достала лото, разложили карточки. Из соседней комнаты часто слышался неудержимый хохот.

— И как они ухитряются понимать друг друга? Да еще смеются!

Вдруг Мими бросила свои фишки-бочонки и встала из-за стола.

— Ви знай, что я думать? Если почта звонить полицай наш телеграмм, тохта ми удивить, испухать нету.

— Вполне возможно, — сказал Виктор. — Нужно что-то придумать.

— Надо перехватить где-то, — сказал Таро.

— Можно. В районе на телеграфе, — сказал Виктор, — сейчас возьму машину, через час мы будем там, должны успеть. Поедем с Таро, остальные сидят тут и не высовываются. — Виктор почти командовал.

— Я с вами! — заявила Мими.

Виктор вопросительно посмотрел на Ково.

— Пусть, пусть, — сказал он. Прямиком, через огороды, быстро добрались до гаража лесхоза.

Сторож не противился. Виктор попросил его не говорить никому. Ехали всего двадцать минут. Дом районного телеграфа стоял недалеко от дороги. Дежурила молодая симпатичная девочка. Виктор показал свои документы, объяснил суть дела.

— А может, уже был телеграмм, — сказала Мими.

— Да нет, я же знаю, — сказала девочка и посмотрела на аппарат, который светился и шумел, но молчал. Решили ждать. Сели. Прошло несколько минут. Аппарат вдруг забарабанил так, что все даже вздрогнули. Девочка спокойно посмотрела на ленту, которая скользила прямо на пол. Потом аппарат замолчал. Виктор подошел к окошку.

— Нет, — сказала телеграфистка, — это не вам.

Еще несколько раз работал аппарат, и как ни ждали Виктор, Мими и Таро, а все же возглас: «Ваша!» был неожиданным. Все смотрели на аппарат. На ленте уже шел текст, и девочка вслух читала: «Исаев Иван Васильевич Исаева-Труфанова Валентина Анатольевна, драгоценности перстень печатка браслет именные граф Чубаров погибли сложных обстоятельствах начальник смены Литовченко Макар Гаврилович, надзиратель Денисов В.Г. Рита.» — Аппарат замолчал. Мими уговорила телеграфистку не регистрировать телеграмму. Через час они вернулись домой. Полдела было сделано.

Глава одиннадцатая

Начальник Чулымского райотдела милиции Денисов Валентин Григорьевич был в области на хорошем счету. Раскрываемость преступлений почти стопроцентная, порядок во вверенном ему учреждении — образцовый; иногда, правда, просачивались жалобы на грубость начальника. Так это бывает почти с каждым мало-мальски требовательным человеком. Женился он удачно — на сестре секретаря райкома партии, живут дружно. Жена — учительница, последние пять лет — завуч в школе. И вот сегодня первая трещина — и все из-за этого паршивого Сердюченко!..

Злой от боли в пальце, которую причинила ему печатка, Денисов вошел в дом. Во всех комнатах горел свет. Слышалась негромкая музыка. Каждая в своей комнате, делали уроки обе дочери: одна училась в восьмом, другая — в десятом классе. Жена в зале за столом просматривала тетради. Переодевшись в своей комнате, майор вышел в зал.

— Ну что там стряслось? — спросила жена.

— Да ничего, мелочи. Один «диссидент» завелся, японцы к нему пожаловали.

— Ну и что? Законом не запрещено, тем более что недавно Хрущев новые визовые правила ввел, — сказала, не отрываясь от тетрадей, жена.

— Тут я визы устанавливаю! И не допущу, чтобы кто-то меня за пешку считал. Тем более что секретарь райкома такого же мнения.

— Мне кажется, что вы оба со Свиридовым уже настолько устарели, что вам надо уйти, пока не поздно.

— Это мы-то устарели? Посмотрим, кто устарел, но этот Сердюченко еще у меня попрыгает! — И Денисов подошел к телефону, набрал номер:

— Иван Васильевич? Денисов. Слушай, просьба есть: собери мне данные, да поподробнее, о некоем Сердюченко Викторе Ивановиче, его жене, детях. Желательно побыстрее. Не совсем к спеху, но надо. Какие документы? По лагерям? А по каким? Ладно, завтра поговорим. — Повесил трубку.

— Вот ваша демократия — уже заработала! — сказал он жене. — Документы пришли на всех незаконно осужденных из архива. Теперь им, видите ли, все это надо вернуть. А кому возвращать?

— Как это «кому»? — Родственники есть, дети, внуки.

— А дальше что? Выяснится, например, что некий Денисов работал в лагере таком-то, был надзирателем.

— А ты что, действительно работал в лагере?

Денисов понял, что проговорился.

— Ну не я, положим, а кто-то же работал, — замялся майор.

— Ты, помнится, говорил, что служил в линейной железнодорожной милиции до училища, — жена даже отложила тетради.

— Успокойтесь, Людмила Васильевна, я вас не обманул, так и было. Но как быть другим? Бывшим надзирателям, охранникам? Их же тысячи, если не десятки тысяч.

— Те, кто был, как и везде, человеком, — тем бояться нечего. А вот другим — да, тут будут проблемы! Но так им и надо! — горячо заговорила Людмила.

— Ладно, не нам это решать. Но в своем районе я вольностей не допущу.

— А ты что, тут родился и вырос?

— При чем здесь это?

— Тогда не говори «мой район»! Это район тех, кто тут родился и вырос.

— Ого, как ты запела! — вдруг зло проговорил Денисов, — забыла, кем ты была?

— А кем я была? Я училась в институте, а ты на курсах, так что мы были равны, или, что ты имеешь в виду?

— А шубы, браслеты, кольца, серьги — это откуда?

— Что ты хочешь сказать? Я вообще-то долго думала, откуда это ты такой браслет достал «Графъ Чубаровъ»? Да еще печатку. Это же именные вещи. А остальное — мелкота, побрякушки.

— «Побрякушки»? Эти побрякушки золотые, понимаешь, зо-ло-тые! Они денег стоят.

— «Золотые». У тебя даже глаза загорелись! Золото, золото… Не в золоте счастье.

— Ладно, не будем дискутировать, но пока я тут, вольностей не допущу.

Зазвенел телефон. Денисов взял трубку.

— Да, понял. Как никуда? Так и сидят сиднем? Ну ладно, все равно наблюдать!

На следующий день позвонил начальник почты, сообщила, что на адрес Сердюченко пришел груз — вагон. Это майора очень обрадовало. Но особенно заинтересовала его телеграмма, которую отправили Сердюченко в этот день в Ростовскую область.

— Ответ мне продиктуете полностью, — сказал он начальнику почты.

Денисов, как всегда тщательно, готовил нападение. Вначале все узнать, исключить всякие неожиданности и только потом бить, но так, чтобы наверняка. Вот и сейчас колесо закрутилось — везде у него были нужные люди, каждому он чем-то помог, многих милиционеров когда-то просто спас от тюрьмы, и они служили ему верой и правдой. Не вписывался только в его механизм лейтенант Иванов, прибывший недавно на должность заместителя. «Ничего, притрется — подумал Денисов, — а не притрется, уберем, наверху тоже есть свои люди».

А раздор в семье сейчас ему был не, кстати, поэтому Денисов стал искать пути примирения с женой.

На дворе была тихая зимняя ночь. На ясном безоблачном небе миллионы ярких, мерцающих, тускло горевших, ровно, спокойно поблескивающих и еле заметных звезд. Холодный черный небосвод почти пополам пересекала огромная широкая дорога Млечного Пути, усыпанная самыми разными светящимися точками. Громадное, бесконечное околоземное пространство шевелилось, переливалось, искрилось, вспыхивало и гасло; отдельные его частицы срывались и неслись куда-то, оставляя яркий, долго не затухающий след. Оно, это надземное, дышало и двигалось, жило своей, только ему понятной жизнью, подчиняясь только своим, неземным законам, хотя и сама земля была его мельчайшей частицей. И этому вечному, нескончаемому было все равно, что сейчас творилось на маленькой его частице — земле. Оно двигалось и жило своей, только Господу Богу понятной жизнью.

Глава двенадцатая

Больше всех радовалась Мими. Ее план почти полностью подтверждался, осталось только узнать, причастен ли Денисов к исчезновению учителей. Но как это узнать? Если ее версия подтвердится, то с Денисовым можно было расправиться так, как он и заслуживает. Автомобиль сдали сторожу. Таро подарил ему транзистор, а Виктор попросил не говорить никому о вечерней поездке на станцию.

— Могила, Виктор Иванович, если вы только кого-нибудь там не убили, — сказал сторож.

— Ты что, Василич, неужто я похож на убийцу? А вот кое-кого надо проучить.

— Ну, давай, привет Анастасии.

И Виктор, Таро и Мими пошли прямиком домой. Шли цепочкой. Виктор впереди, Мими посредине, Таро — последним. Тропинка проходила через небольшой овраг, почти полностью занесенный снегом, на крутых склонах которого росли небольшие ветвистые березы. Виктор остановился возле одной из них. Мими и Таро последовали его примеру. Ночь была ясной и тихой. На безоблачном небе ярко мерцали звезды, а из-за сопок поднимался огромный, весёлый, похожий на, только что испечённый блин, диск луны.

— Присядем, — сказал Виктор, опустившись на корточки. — Вроде бы никого, — шепотом проговорил, и все же несколько секунд прислушивался, и только потом, поднявшись, пошел дальше. Через огород почти перебежали.

— Слава богу, — сказала Настя, когда они показались в дверях. — Мы уже переволновались.

— Ви, наверна, сабыли сходить на почта?

— Ты думаешь, что мы совсем не соображаем? Ходили, и два раза, даже сами успокоили связистку, сказав, что телеграмма, видимо, будет завтра, — сказал Иван.

— Это хоросо. Ответ у нас. Теперь все сависит от Насти, — сказала Мими.

— Ну, уж и от меня! — отмахнулась Настя. — Я только и могу, что варить да жарить.

— Не прибедняйся. Говори, Мими, что надо делать, — сказал Виктор.

— Все должна получать очень правда, мы савтра пойдем к начальника полицай за добра на разгрузка, там вся и сделам. — И она изложила свой план. Его долго обсуждали, предусматривая всякие неожиданности. Уже погасло электричество, зажгли лампу, и, наконец, все, вроде, было обговорено.

— А вдруг это не тот Денисов? — сказала Настя. — Я что-то боюсь!

— Будем смотреть по обстоятельствам, — произнес Виктор, — Но иначе нельзя, другой возможности не представится… Жаль, что я прокурора не знаю.

— А бес прокурор неся, я буду занимай этот вопрос, пока Кова будет оформит документ станция, все надо и делай, — сказала Мими.

Так и решили. Утром Виктор с Таро пошли в лесхоз. Для страховки зашли к сторожу домой, расспросили, как прошла ночь, и только потом отправились к начальнику лесхоза просить «газик».

— Я сам буду ехать через полчаса на станцию — вот и подброшу, — сказал начальник.

У Виктора созрела мысль, и он вдруг сказал:

— Семен Васильевич, ты вроде бы тоже фронтовик, может, согласишься помочь мне?

— Смотря чем, — сказал седоватый мужчина.

— Да только в том, чтобы поприсудствовать при разговоре с начальником милиции, скользкий он человек, да и зуб на меня имеет.

— У меня с ним свои счеты, я согласен, но вначале я решу свои дела — это займет максимум час, потом я подъеду к вам.

Так и решили. С трудом разместились в «газике».

Прокурор и милиция располагались в одном здании, но все, же решили подождать, пока Мими зашла к прокурору. Начальник милиции был у себя и у него никого не было. Момент был подходящий, но Мими все не выходила. Из комнаты напротив начальника милиции, на двери которой висела от руки написанная бирка «л-т Иванов Н.М.», вышел симпатичный молодой человек в штатском и зашел к Денисову. И тут, пропуская впереди себя Мими, вышел прокурор, закрыл на ключ дверь и, поздоровавшись с Настей, Виктором и Таро, также зашел к начальнику. Мими сказала: «Идем», — и они, постучав, друг за дружкой зашли в кабинет.

За столом сидел плотный мужчина лет сорока, в милицейской форме и что-то писал. Левая рука его лежала на листке белой бумаги, а на безымянном пальце четко вырисовывалась золотая печатка. И тут произошло самое невероятное. Настя испортила весь план.

— Это он, это он! — закричала она, рванувшись вперед. — Я узнала… У учителя был этот перстень! Его надо арестовать, он преступник!

Никто не ожидал такого поворота. Виктор схватил Настю и стал ее держать, но она лупила его кулаками, кричала, плакала.

Быстрее всех пришла в себя Мими.

— Я хотель сделать саявление, — четко и громко произнесла она, обращаясь к прокурору и стоящему в штатском, слегка побледневшему юноше. — Этот человек вор, преступник! — указала она на майора. — Этот именной перстень, внутри ехо есть буква «храф Чубаров», прошу проферить.

Никто не шелохнулся, только Таро, сделав шаг назад, стал у двери. Побледневший майор уже стоял и хотел было снять трубку, но Мими показала такую решительность, что никто этого не ожидал: она схватила его за левую руку и мигом сняла кольцо, подала его прокурору. Входная дверь открылась и на пороге появился начальник лесхоза.

— Извините, — сказал он, но замолчал, пораженный увиденным.

Прокурор нерешительно взял кольцо и, протягивая юноше в штатском, сказал:

— Прочитай, без очков не вижу.

— «Граф Чубаров», — произнес юноша.

— И ессо, — сказала Мими, — у него дома должен быть браслет, где написано так же. Этот человек убил двух людей и это собрал у них, надо составить акт.

— Да как вы смеете! — наконец пришел в себя майор. — Это же провокация!

Виктор отпустил Настю и она, сев на стул, еле слышно, сквозь слезы, шептала: «Это он, я его узнала! Много раз он приходил к моему отцу, это был самый жестокий и наглый охранник. И как только земля таких носит. Господи, боже мой»!

— Я просил сделай обыск и нати браслет квартира, — настаивала Мими.

Неожиданно прокурор сказал:

— Лейтенант Иванов, сходите на квартиру и расспросите жену Денисова, человек она честный. Обыска не надо.

Лейтенант ушел. Майор попытался было выйти ускользнуть, но Виктор и Таро были настроены решительно.

— Валентин Григорьевич, успокойтесь, обвинение серьезное и надо во всем разобраться. Пока посидите, составим акт. Будьте благоразумны, — заявил прокурор.

Воцарилась гнетущая тишина. Прокурор сам лично на стандартном листе бумаги написал акт, потом подал такой же лист Насте:

— Пишите заявление, пишите все: какие вы имеете претензии, изложите все, что вам известно.

— Это все подстроено, разве вы не видите? — как-то жалобно простонал майор.

Неожиданно появился Кова и прямо с порога возмущенно заговорил:

— Груз не оформляют, говорят, запретил начальник милиции. Владивосток, таможня — все есть, сказали — запрещено.

— А почему запрещено? — спросил прокурор у начальника милиции.

— Делайте, что хотите! — с досадой сказал майор.

— Давайте сюда бумаги, — прокурор написал на них: «Выдать», и Кова ушел.

Настя все писала. Успокоившись, она вспоминала один эпизод за другим, уже заканчивала третий стандартный лист. Вернулся лейтенант Иванов.

— Вот, — подал он прокурору браслет, — здесь та же надпись.

— Это еще надо доказать! Я эти вещи купил еще в 1947 году на вещевом рынке в Новосибирске.

— Разберемся, — сказал прокурор, взяв у Насти заявление. Он дал подписать всем присутствующим акт изъятия ценностей и ушел, за ним последовали все.

Вышли на улицу. Солнце, отражаясь от снега, слепило глаза.

— Виктор Иванович, домой едете? — спросил председатель лесхоза.

— Семен Васильевич, во-первых, спасибо за помощь, а во-вторых, может, съездим на станцию — там Кова и Тое получают груз, может, что надо?

— Давай, я не спешу.

Через каких-нибудь пять минут они уже стояли на территории грузового двора и были поражены увиденным. Прямо у рампы стоял малолитражный грузовик «тойота», возле которого хлопотали Кова и Тое.

— Вот это техника! — восхищенно говорил Семен Васильевич, ласково касаясь бортов цвета слоновой кости автомобиля с таким же ослепительным двухвостным прицепом. Настя схватила Виктора за рукав.

— Если это нам — не бери, Витя! Кроме горя такой подарок нам ничего не принесет!

— Ладно, дай разобраться вначале.

Виктор и сам был изумлен увиденным. А Кова как ни в чем не бывало сказал:

— Хоросий машина, у меня такой работай уже пять лет, хоросо, — и он засветился своей обычной улыбкой.

Мими обошла прицеп, открыла дверь и позвала Настю:

— Это холодильник лучший, Япония, работай много лет харантия, — сказала она, указывая внутрь. — Там ящик телевизор «Панасоник», тосе хоросо, — и, закрыв дверь, потянула за руку Настю к машине, открыла дверку заднего сиденья и, указывая на упаковку, сказала:

— Это «Сарп» махнитофон — подарок Ивану от Тики.

Кова запустил двигатель, агрегат работал четко.

— Дизель? — спросил Виктор.

— Аха, — сказал Кова, — в грузовом отсеке есть бак — триста литров, потом снимешь, еще есть спорный хараж, покажу дома.

— Какой гараж? — не понял Виктор. — Зелезный, уголок оцинкованный лист, собрать быстра можна.

Семен Васильевич все обходил автофургон и никак не мог налюбоваться. «Вот это техника!» — повторял он.

— А может, не надо? — опять подошла Настя к Виктору. — Представь, что скажут люди!

— Как не нато? — запротестовала Мими. — Сколько хлопот, ми тумаль толхо, за жисть Ково это еще мало, а нам это неторохо, тва корова один лошадь.

— Как, это две коровы стоит? — удивилась Настя.

— Так, так, тва, — закивала Мими. Виктора подозвала кладовщица расписаться в накладной. Тое сдавал приемщику вагон, убирал проволоку, бревна, наконец, тот расписался в накладной, и Тое подбежал к отцу.

Решили ехать колонной: «Газ-69» впереди, за ним «тойота», за рулем которой сидел счастливый, окрыленный доверием Тое. Остальные сели на заднее сиденье. И два автомобиля, поражая встречных прохожих своей контрастностью — старый истрепанный «Газ-69» и сверкающая лаком «тойота» — медленно выехали на большак и, взревев моторами, помчались в сторону чернеющей тайги. На первой машине, старой и потрепанной, ехал воин-победитель, а на второй, белой и сверкающей, — сын побежденного. Так распорядилась судьба.

На этом и надобно было бы закончить нашу повесть, тем более что справедливость восторжествовала и начальник райотдела милиции Денисов В.Г. был разжалован и осужден, а его дружок и покровитель, первый секретарь райкома Свиридов Михаил Сергеевич, снят с должности, — если бы всего пять лет спустя они не всплыли уже в ином качестве и не столкнулись бы вновь с героями нашего повествования. Жизнь ведь не остановилась, все шло своим чередом. Люди умирали и рождались, влюблялись и разводились, попадали в самые различные ситуации; кто-то уже шел к своей финишной прямой достойно и спокойно, кто-то — со страшными угрызениями совести. А для кого-то взрослая и такая разная жизнь только начиналась. А этот кто-то и был наш Иван. Были и его названная сестра Оксана, и невысокая, подвижная, смешливая японская девочка Тики, и ее брат Тое. Для них жизнь только начиналась. Жизнь — со своими, одному только Господу Богу известными, дорогами и перекрестками, по которым и поведет каждого из них его собственная, единственная и неповторимая судьба.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

С тех пор как уехала Тики с родными, прошло четыре года. Уезжая, они с Иваном договорились переписываться рисунками: если все хорошо, то — солнце, если не очень — пасмурно, если плохо и слезы — дождь. Вначале письма приходили почти регулярно, а потом все реже и реже и, наконец, вот уже два года — ни одного. Что произошло с японской семьей, никто не знал. Сначала Кова хотя бы раз в год, но звонил. Был немногословен, сказал, что у Мими были неприятности из-за какой-то книги. И вот теперь ни писем, ни телеграмм, ни звонков. А Иван уже второй год в армии, закончил «учебку» и теперь служил на радиорелейной станции системы «Север» недалеко от поселка Марково Магаданской области, в каких-нибудь пятидесяти километрах от чукотского города Анадырь. И теперь, кроме как через письма, Иван не имел никакой связи с «большой землей» или, как тут любят говорить, с «материком».

Домой писать ленился, а вот с Оксаной у них шла бурная, почти любовная переписка. Служил он хорошо. «Сержант Сердюченко, — как было записано в его личном деле, — высококвалифицированный специалист, волевой и требовательный младший командир».

Иван — и командир! Да это, может, не тот, что бегал по деревне босиком с железным колесом-обручем, не тот, который краснел и стеснялся при любой похвале учителей, но зато тот, который мог пройти до ста километров на лыжах в один день или проехать верхом на лошади столько же, который мог сориентироваться в любой ситуации. И наконец, тот, который выполнил в свои шестнадцать лет страшное и нелегкое завещание отца. Никто тут, в тундре, среди тысячи болот и озер, речушек и рек и не интересовался его прошлой жизнью, для них он был просто сержант Сердюченко, техник-радист и выполнял, как и любой в смене, заранее расписанные кем-то обязанности. В здешних местах нельзя было сказать «прошел день» или «прошла ночь», потому что, начиная с конца мая и до середины августа, солнце не скрывается за горизонтом, оно кружится и кружится над сопками и только по часам можно определить время суток. Но зато начиная с ноября и кончая серединой февраля солнце вообще не показывается, но ближе к весне оно совсем близко проходит возле кромки земли, и тогда небо бледнеет да и только. На севере есть даже ритуалы встречи солнца, которые всегда проходят в атмосфере приподнятого настроения.

Иван, неся дежурства, уже несколько раз видел северное сияние зимой и «столбовое солнце» весной. Это когда одно солнце разламывалось на четыре таких же и светивших столбами сверху вниз; видел миражи, когда на ровной, ярко освещенной снежной долине появляется город с многоэтажными зданиями и даже башенными кранами, только нижней части зданий, улиц и дорог не видно, он как бы висит в воздухе, колыхаясь в голубоватой дымке.

Но самое яркое впечатление оставляли весна и лето. Тундра покрывается коврами оранжевого, голубого, желтого и вишневого цвета, причем они не плавно переходят друг в друга, а резко отделяясь, и казалось, что кто-то специально рисовал их сразу же после того, как сходил снег. И уж никак нельзя пройти мимо прилета птиц: косяками и в одиночку, группами и парами все летят и летят они в свои родные места, чтобы за каких-нибудь два летних месяца отложить яйца, высидеть потомство, обучить его и уже вместе улететь на юг опять на длинную-предлинную зиму. А зимой тут тоскливо и тревожно, жуткие морозы в начале зимы, от тридцати и до пятидесяти градусов, сменяются к концу ее сильнейшими пургами, когда буквально в трех шагах ничего не видно. Тогда люди ориентируются по пустым бочкам, которые ставятся здесь через каждые пять шагов еще летом, чтобы они потом, вмерзшись в землю, не могли быть поваленными штормовыми ветрами. Так и чернеют они бесконечными вешками, указывая дорогу любому путнику, движущемуся или своим ходом, или на тракторе, потому что другой техники нет, так как проехать иначе как на тракторе по такому бездорожью совсем невозможно.

Вот и служит Ваня в таких местах вторую зиму. Дежурство, отдых, занятия, дежурство. Так и проходит день за днем. Живут они в казарме, исполненной в северном варианте, то есть взяли несколько будок, сняли с автомобилей, выстроили в ряд, напротив них поставили, отступив три-четыре метра, еще один ряд, с тыльной и лицевой стороны еще по ряду и получился четырехугольник, который потом завалили землей, соединили общей крышей и получилось жилье, внутри которого проведено отопление, отведены, кроме спальных, и другие помещения. В кунгах живут четыре или шесть человек. Рядом с казармой в каких-то двадцати шагах — общежитие для офицеров и прапорщиков, собранное из двутавровых железных балок, листового железа, внутри которого — пенеплен. Стоит общежитие, наоборот, на стальных сваях и открыто всем ветрам и непогодам. С другой стороны — электростанция, где день и ночь громыхают дизеля. Есть и подсобные помещения: столовая вместе с пекарней, котельная с автопарком, свинарник, где живут свиньи, козы, кошка и кот, которого солдаты по очереди приносили в свои будки. Последним и самым главным помещением является техническое здание, рядом с которым возвышаются огромные параболические антенны, обозреваемые за многие километры и даже нанесенные как ориентиры в самолетные карты. Вот в этом здании и дежурит сержант Сердюченко. И, как говорится, кому-то была уготовлена судьбой прямая дорога жизни с небольшими изгибами и плавными поворотами, а кому-то — неровная, пересеченная оврагами, крутыми уклонами и спусками и такими разворотами да поворотами, что дух захватывало. Такая дорога была начертана судьбой Ване Сердюченко, который, казалось бы, только и начал жить спокойной, ровной жизнью, как вдруг — поворот, да такой, что рассказывать страшно.

Была темная зимняя ночь, уже давно прозвенел «отбой», и сержант Сердюченко, как и другие солдаты и сержанты, уснул сладким юношеским сном, когда в коридор казармы, где расставлены столы и он по вторникам и пятницам выполнял роль класса, где проводились занятия, вошли сержант Филиппов и рядовой Ямада. Они подошли к стоявшему тут же у тумбочки с телефоном дневальному рядовому Петрову.

— Петров, — сказал сержант, — ты не хотел, бы рвануть в Америку?

— Еще чего захотел! — сказал Петров. — Да и кто тебя туда пустит?

— А мы никого и спрашивать не будем, — вставил Ямада. — Смотри, чтобы не жалел потом.

Филиппов был дежурным по роте (до этого случая ходили в наряд сержанты), потом оставался еще и за старшину роты, поэтому ключи были у него все, в том числе и от ящиков с боеприпасами.

Сержант и солдат открыли оружейную комнату, взяли два запасных цинковых ящика, патронов, положили в вещевые мешки по одному в каждый, взяли два автомата, по четыре снаряженных магазина, лежавших в НЗ и снова подошли к дневальному. Стоило последнему только нажать одну из кнопок, над которой красовались надписи «Боевая тревога» и «Учебная тревога», трагедии бы не произошло, но солдат, впоследствии говоривший, что не верил в серьезность намерений своих сотоварищей, никак не прореагировал и спокойно стоял у тумбочки.

— Ну, так что, идешь с нами? — спросил опять Филиппов.

— Вы что, серьезно? — только и успел проговорить Петров, как Ямада ударил его ножом в шею.

Кровь хлестнула прямо по глазам невысокого солдата, мать которого была якутка, а отец японец. Петров рухнул прямо возле тумбочки лицом вниз. Бандиты нанесли ему еще три ножевые раны в спину через шинель и подшинельник. Потом с разных сторон по одному стали заходить в кунги, где спали солдаты, и расстреливали их в упор. Началось что-то страшное. Парни закрывались одеялами, кровь хлестала по стенам, на которых висели фотографии родителей и девушек, любимых артистов и кинозвезд, душераздирающий рев стоял в казарме, когда в последнем кунге проснулся Иван. Ничего не понимая, он буквально вылетел в проход между кунгами и прямо перед собой увидел Филиппова, стоящего с автоматом в руках. Иван не знал, что именно он и поливал огнем по своим сверстникам. В одних трусах Иван рванул по проходу и, буквально сбив Филиппова с ног, вылетел в коридор, где стояла тумбочка дневального, и нажал сразу обе кнопки тревоги; ревущие звонки понеслись по всем точкам станции.

Повернувшись, Сердюченко снова увидел Филиппова, который целился в него в упор, но выстрела не услышал. Иван рухнул на пол рядом с дневальным. А из темных кунгов стали выбегать, выползать орущие, стонущие и плачущие солдаты и сержанты, и бандиты не выдержали. Они, захватив вещмешки, выбежали из казармы, в коридоре взяли приготовленные лыжи, встали на них и пошли. В это время в дверях офицерского общежития появился командир станции капитан Рускевич и старшина роты Решетило. Увидев бегущих с автоматами сержанта и солдата, капитан крикнул:

— Филиппов, что случилось?

Если бы он не крикнул, все было бы по-другому, но сержант, услышав свою фамилию, чуть остановился и, не целясь, дал очередь.

Офицер и старшина были сражены наповал; потом, как оказалось, капитану две пули прошили грудь, а старшине одна попала прямо в сердце. И все же в казарму сбегались солдаты и сержанты с других точек дежурства, и кто-то позвонил в техздание, где нес дежурство капитан Киричек, который немедленно доложил вышестоящему командованию о случившемся и вызвал бригаду врачей из Марково.

А на дворе гуляла непогода. В кромешной темноте только и слышны были тоскливые завывания ветра в антеннах, оттяжках-тросах, скрежет соединительных болтов в них да однотонный рев дизелей электростанции.

Из общежития выбегали один за другим офицеры и сверхсрочники и, буквально, натолкнувшись на трупы командира и старшины, унесли их в санчасть, где фельдшер станции с другими солдатами оказывали первую помощь раненым и выносили из кунгов убитых.

Кто-то подбежал к Ивану.

— Сергей, давай сюда, по-моему, он жив! — крикнул солдат, и они понесли сержанта в санчасть.

Из только что мирной, обыкновенной, как десятки других станций в системе «Север», радиорелейная точка, построенная недалеко от поселка Марково, превратилась в место страшных испытаний для одних, гибели — для других и страшных нравственных потрясений для третьих.

А в тундре выла, свистела, гудела и шуршала разбушевавшаяся пурга. Загнанный в балки, овраги и кедрачи и спрессованный там снег не поддавался озверевшему ветру, но ему все-таки удавалось вырвать из-под раскачавшегося маленького дерева-кустика куски смерзшегося снега и тогда тот летел с огромной скоростью по снежным заносам, издавая своеобразный шипяще-свистящий звук. «Ч-ф-у-ч-ф-у-у-», — неслось по тундре. Ревела непогода и, словно вторя ей, в казарме кричали от дикой боли изувеченные солдаты и сержанты.

Глава вторая

Этой же ночью под тоскливое завывание пурги на соседней, такой же радиорелейной станции с позывным «Рига», шло обычное боевое дежурство, когда раздался телефонный звонок. «Слушаю», — ответил дежурный офицер в техздании. В трубе сначала послышалось какое-то шипение, а потом четкий голос сказал:

— Полковник Усатый, прокурор магаданского гарнизона, соедините меня с военным дознавателем майором Сердюченко.

Послышался щелчок, и на другом конце полусонный голос ответил: «Слушаю, майор Сердюченко».

— Яков Иванович, — сказал полковник, — извините, что разбудил, но дело не терпит отлагательств. По всей Камчатке, Магаданской области и Чукотке пошли пурги, рейсовые самолеты не летают, а нужно срочно расследовать одно дело. Я понимаю, что вы не штатный следователь, а зампотех, но ближе вас никого нет, надо лететь в Марково.

— Когда лететь-то? — спросил майор.

— Да сейчас и лететь, вертолет спецрейсом уже идет из Манил, пилот знает, где вы живете, зависнет рядом, во дворе бани.

— Понял, — ответил майор.

— Ну и хорошо, — по приезде доложите.

— Хорошо. — Майор стал одеваться.

— Куда опять, Яша? — спросила жена. — Хотя бы под конец службы оставили в покое, невесть когда служил в этих органах, а все дергают и дергают.

Майор молча одевался.

— Ты что, не слышишь? Может, что приготовить в дорогу?

— У офицера все должно быть готово в любое время суток и лежать в тревожном рюкзаке или чемодане, — почти по уставу ответил Яков. — Потом уже совсем по-домашнему. — Не шуми, детей разбудишь.

Послышался гул вертолетного двигателя. Яков Иванович, поцеловав жену, надел шубу, валенки и, взвалив рюкзак за спину, при выходе сказал:

— В Марково лечу. Там у них ЧП. — С трудом открыв входную дверь, занесённую снегом, вышел на улицу.

Ветер холодной, сухой и снежной пылью ударил в лицо. Гул усилился, и майор, преодолевая сугробные торосы, пошел в сторону бани. Там от висевшего на столбе электрического фонаря довольно неплохо освещался небольшой клочок ровной площадки, над которой и завис вертолет. Сброшена толстая веревочная лестница; насколько мог, летчик снизил машину. Вдвоем механик и штурман с трудом втащили грузное тело Якова Ивановича в вертолет. Машина, взревев, взвилась сначала вверх, а потом, наклонившись, понеслась над бескрайними просторами тундры, напрочь закрытой зимней ночью и разбушевавшейся стихией.

— Ну, что там стряслось? — спросил пилот Томашевский заглянувшего в пилотскую Якова. — А, это вы, Яков Иванович, опять мы с вами?

— А то кто же, хотя бы перед дембелем оставили в покое! А что там случилось — я и сам не знаю. Поднять подняли, а не разбудили, — постарался пошутить майор.

— Да видать что-то серьезное, если в такую погоду погнали. Ты знаешь, сколько это стоит? — сказал пилот.

— Откуда мне знать ваши расценки! — ответил майор, — Я военный. Мне приказали — я выполняю. Как твоя семья, Ярослав? — перевел разговор Яков.

— Да все в норме, вот скоро в твои родные края переводят.

— Это куда же? — В Красноярское отделение Аэрофлота.

— А я и сам не знаю, где моя родина — разбросало нас по белому свету, все никак не соберемся.

— Так и не нашли своих?

— А где ж их найдешь, КГБ документов не возвращает, — ответил майор.

— Я читал вчера в «Правде», — включился в разговор штурман, — что как раз сейчас открыт доступ к таким документам, можно затребовать, и пришлют.

— Вот уволюсь, времени будет навалом, тогда и стану искать. А вообще-то найти троих из пятерых почти невозможно, да к тому же братья мои были старше, видать, воевали, а оттуда не вернулось много, вот и ищи.

— Жить-то где будешь, Яков Иванович, может, земляками будем? — опять спросил Томашевский. — Рыбалку вспомним, мне тоже немного осталось.

— Стою на очереди в Красноярске, а вот когда дадут — не знаю.

Так, слово за слово, за разговором под монотонный гул двигателя они не заметили, как прилетели.

«До объекта пять километров», — произнес штурман. Яков Иванович посмотрел через иллюминатор и ничего, кроме черноты, не увидел. Хоть бы огонек какой-нибудь!

«И как это они так летать могут?» — подумал он, а вертолет стал снижаться. На удалении ста километров от Маркова местность была гористой с высотой над уровнем моря примерно четыреста-пятьсот метров. Определить высоту по высотомеру было невозможно, а видимости — никакой, поэтому Яков Иванович заволновался.

— Не переживай, майор, — сказал штурман. — Я уже почти десять лет по северу ползаю, доставим в точку.

И тут, как по его команде, внизу что-то сверкнуло, и в следующий момент Яков Иванович увидел прямо под собой подсветку антенн. На хоздвор станции, освещенной фонарями, и сажал вертолет Томашевский. Наконец, колеса коснулись расчищенной от сугроба площадки и двигатель, издав своеобразный свист, стал глохнуть.

Открыв дверь, механик поставил лестницу и вышел первым. Ветер качал вертолет из стороны в сторону так, что механик еле удерживался на ногах. У трапа стоял, сопротивляясь ветру, капитан Киричек.

— Что случилось?! — закричал, нагнувшись к нему, Яков Иванович, но закутанный в шубу замполит ничего не ответил, а, увлекая за собой майора, направился в сторону казармы.

Пошел верхний снежок и потому пурга разыгралась еще сильнее. Войдя в коридор казармы, который, как и на всех подобных станциях служил и помещением где проводились занятия, Яков увидел ряд голых ног, торчавших из-под простыней. Он сразу даже не мог понять, почему торчали эти ноги и сколько их было.

— Это что? — с ужасом спросил он.

— Трупы, — почти спокойно ответил замполит.

— Сколько?

— Одиннадцать.

Из-за двери, на которой был нарисован красный крест и висела бирка с надписью «Санчасть», послышался крик такой силы, будто кого-то резали живьем.

— Туда нельзя, — сказал Киричек, — там бригада из Маркова делает операции раненым.

— Когда они прибыли? — спросил майор.

— Час назад, — ответил капитан.

— Мне нужно знать суть случившегося.

Замполит тут же, стоя, изложил главное.

— Фамилии погибших есть?

— Да, вот, — капитан отдал список.

— Сколько раненых?

— Пока восемь, они все в санчасти.

— Тяжесть ранений и, если можно, фамилии.

— О тяжести ранений не могу сказать, потому что туда не пускают, а список — вот.

И капитан Киричек отдал ему второй листок с фамилиями. Тот пробежал его глазами и остановился на фамилии Сердюченко.

— Оказывается мой однофамилец у вас, а ты мне и не позвонил, замполит называется!

— Ого, сколько я своих однофамильцев встречал на своем веку! — ответил капитан.

— Куда могли уйти бандиты, по вашему мнению? — опять перешел на официальный тон майор.

— Да им деться некуда, как только выйти на наш склад ГСМ, он отсюда в семидесяти километрах. Мы пока мер по их розыску не принимали, но на всякий случай на склад позвонили — у нас с ними связь в начале каждого четного часа.

— Там на складе есть оружие и боеприпасы?

— А как же, охранный объект, да и так… Мало ли чего, — ответил Киричек. — Сержант там толковый, правда, говорит, что на одной парте с этим Филипповым сидел в учебке, но я ему все разъяснил очень доходчиво.

— Понятно. Как с прогнозом погоды?

— Отвратительно — обещают усиление ветра и верхний снег.

— Да, дела… — произнес майор. — Откуда можно позвонить?

— Лучше из техздания. — И они снова вышли на улицу.

Стихия бушевала в полную силу, даже зачехленный вертолет качался из стороны в сторону. Уличные фонари, закрепленные намертво решетками, защищавшими стекло, к столбу, светили ровно, но снежные заряды, то открывали, то закрывали потоки света, и оттого казалось, что фонари все, же качаются. От каждого здания были протянуты толстые стальные тросы, к которым в непогоду особыми тренчиками прикреплялись солдаты и сержанты, переходившие из здания в здание. Пока прикреплять себя к тросу офицеры не стали, но шли рядом с ним — так было надежнее и спокойнее. Погода лютовала не только пургою, но и морозом, который не ослабевал даже при таком ураганном ветре. Техздание освещалось и отапливалось хорошо, поэтому выглядело уютно, однако ветер и тут гудел и завывал, переливаясь в крепежных тросах, которые шли вверх к антеннам.

В операторской дежурили два сержанта. Майор поздоровался с ними и взял телефонную трубку. «Слушаю, дежурный по магаданской гарнизонной прокуратуре старший лейтенант Зверев», — ответил офицер хрипло.

Было три часа по местному времени. Сердюченко доложил суть дела и просил по возможности выслать штатного следователя.

По всей северо-восточной стороне Союза бушевала пурга, заканчивался февраль, и солнце вот-вот должно было появиться из-за горизонта. Для кого-то оно будет означать начало «дембельного» года, для кого-то «дембельной» осени, для кого-то конец «дембельного» года, а для тех, кто вот сейчас безжизненно лежал в коридоре казармы под белыми простынями оно не взойдет уже никогда, и они никогда не порадуются его лучам ни со своими родителями, ни со своими детьми и тем более со своими внуками — для них солнце зашло навеки, нежданно-негаданно, просто так, из-за преступной фантазии двух бандитов, оказавшихся по чьей-то глупости вместо тюрьмы в солдатской казарме и получивших, таким образом, доступ к оружию. И понесутся в разные концы нашей необъятной Родины тревожные телеграммы, и зальются слезами родные и близкие, и полетят, и поедут они сюда, на край света, чтобы отдать последнюю дань своему сыну или брату, внуку или племяннику.

А пока техническое здание содрогалось от сильнейших порывов ветра, и два офицера, два отца своих четверых детей думали, куда определить трупы. Ведь лежать им придется не день и не два. Среди погибших был один офицер, один старшина сверхсрочной службы и девять солдат и сержантов. Всех их надо будет хоронить на Родине, а не тут, в белоснежных просторах тундры. Всех их надо будет помыть, одеть, а в условиях казармы, где кроме одной женщины, жены погибшего командира, фельдшера по специальности и сейчас вместе со всеми врачами находившейся в санчасти, других женщин не было. Выполнить эту работу сложно, а делать надо было, и немедленно. И потому весь остаток ночи был посвящен решению этой сложнейшой задачи.

Глава третья

Прошли первые сутки после разыгравшейся трагедии. Стало ясно, что еще два солдата находятся в тяжелом состоянии и в любую минуту могут умереть.

Бригада врачей работала, не покладая рук, но сдвигов пока не было — за сутки ни один раненый не покинул санчасти.

Майор Сердюченко усиленно вел расследование, параллельно помогая капитану Киричеку руководить дежурством, охраной объектов станции, куда в любую минуту могли вернуться бандиты и учинить такую же бойню. Смен не хватало, оставшиеся солдаты и сержанты изнемогали от усталости, но не роптали, несли службу исправно, даже с какой-то злостью. Погибшие были отнесены в кунг, который стоял отдельно, не отапливался, и теперь солдаты обходили его десятой дорогой.

Преступники так нигде и не появлялись. Офицеры уже были склонны думать, что они где-нибудь затаились, чтобы переждать непогоду, как при очередном радиосеансе со складом ГСМ звонкий сержантский голос прокричал в трубку: «Они у нас, мы их арестовали, нужен врач. Один наш солдат ранен».

Решено было лететь немедленно. Погода бушевала по-прежнему, но порывы ветра иногда затихали, и пилоты сказали, что смогут взлететь и сесть. Сердюченко взял с собой старшину Алексутина, одного врача, медсестру, и через два часа они взмыли в небо. Только в воздухе Яков Иванович понял, что сделал глупость. Ведь оставшиеся солдаты сразу же узнают, что скоро привезут преступников и могут учинить расправу без суда и следствия. И их можно было понять: любой из них мог сейчас оказаться в том холодном кунге, в бездыханном состоянии. Но, только взлетев, машина стала снижаться, и майору ничего не оставалось, как подчиниться обстоятельствам. Вертолетный прожектор выхватил из снежной пелены цистерны, стоящие вряд, маленький снежный холмик, сверху которого дымилась труба. Подыскав более или менее ровную площадку, Томашевский посадил машину и прокричал майору прямо в ухо: «Глушить не буду, одна нога там, другая — здесь».

Яков Иванович с врачом, медсестрой и старшиной быстрыми шагами пошли в сторону холмика. Их встретил солдат и, указывая путь, пошел впереди.

Кто не был в глухой тундре, тот никогда не поймет, как страшно жить вот в таком удалении от людей, и только вот такие, восемнадцатилетние, не всегда понимающие обстоятельства юноши могут жить тут и еще выполнять какие-то обязанности. Зашли внутрь помещения, опять же кунги, но поставлены они по-другому. Топилась обыкновенная буржуйка, но с помощью форсунки, на дизтопливе. На стене две керосиновые лампы. Но даже такое освещение после ночной темноты казалось иллюминацией, поэтому майор, вначале даже прищурился, но сразу различил в углу сидевших на полу, связанных по рукам и ногам людей. Рядом в спальном кубрике стонал солдат, и медики, раздевшись, поспешили туда.

Майора встретил среднего роста сержант и совсем не по-военному сказал:

— Так вот связали мы их, но один успел выстрелить… Вот смех — я с этим Филипповым за одной партой сидел, а тут пришлось насмерть драться.

— Да, смеха мало, — ответил майор. — Давайте я все подробно запишу.

И он сразу же стал записывать показания сержанта.

Старшина Алексутин подошел к связанным, которых отлично знал и не раз нес службу с ними.

— Вы хоть представляете себе, что наделали? — спросил он негромко. — Какое горе вы принесли людям?

— Товарищ старшина, отойдите от них, — громко сказал майор, продолжая записывать показания сержанта.

Врачи решили забрать раненого с собой. Стали думать, как транспортировать арестованных. Решили развязать им ноги, а так как они лежали одетые, то в таком виде и погрузили их в вертолет. Захватили вещевые мешки арестованных, оружие и через каких-нибудь полчаса вертолет вновь взял курс на станцию. Буран заметно уменьшился, но иногда порывы ветра срывали такие тучи снега, что, казалось, конца и края этой непогоде не будет.

При подлете к станции майор Сердюченко довольно четко увидел габаритные огни антенн — значит, пурга все-таки стихала. Снизились и зависли прямо над хоздвором. Внизу можно было хорошо различить черные точки солдат, стоявших вокруг площадки.

— Они что, ошалели? — закричал Томашевский. — Почему возле площадки люди?

— Давай, снижайся потихоньку, — сказал Яков Иванович, — они отойдут, не бойся.

— А чего мне бояться, это вы должны опасаться. Небось, по вашу душу пожаловали?

— Да я соображаю, по чью душу, но это у них не пройдет, самосуда не будет. — И майор вышел в грузовой отсек, подошел к механику и что-то сказал ему на ухо. Тот согласно закивал и подошел к двери.

— Только откроешь по моей команде и сразу же закрывай, а всем остальным сидеть в вертолете.

Коснулись колесами твердого грунта, и Томашевский выключил двигатель. Солдаты подошли ближе к вертолету, окружив его со всех сторон. Фонари светили слабо и было трудно различить их лица.

— Открывай! — крикнул майор и выпрыгнул из вертолета; дверь за ним тут же закрылась. Яков Иванович подошел к одному из солдат.

— Ваша фамилия? — почти прокричал он.

— Иванов, мы тут все Ивановы, а вам какая разница? — зло ответил солдат.

— Ладно, Иванов так Иванов. Вот что, Иванов, то, что вы задумали, не пройдет. У меня двое детей и сидеть из-за вас я не намерен, а потому я вам лично приказываю уйти в казарму.

— Как все, так и я, — опять с вызовом ответил солдат.

Из казармы вышел капитан Киричек.

— Николай Иванович, — подозвал его Сердюченко, — идите, пожалуйста, сюда.

— Что тут происходит? — спросил Киричек. — Да вот решили самосуд устроить. Вы знаете фамилии каждого, поэтому скажите, есть ли тут сержанты?

— Да, есть, вот стоит сержант Декан.

Майор подошел к нему и уже в тоне приказа сказал: «Товарищ сержант, приказываю уйти в казарму». Сержант подчинился. Так, подходя к каждому, он приказывал им уйти в казарму. Когда все ушли, майор поручил Алексутину вместе с механиком вертолета охранять арестованных и не покидать грузовой отсек до тех пор, пока он сам им не разрешит.

Врачи увели раненого, пилоты ушли в общежитие, а майор Сердюченко и капитан Киричек зашли в казарму. Дежурный собрал оставшихся солдат и сержантов, построил их в две шеренги. Перед Яковом Ивановичем стояла горстка угрюмых и обозленных людей, поэтому окрик или грубый тон разговора только усугубил бы дело. Майор, понимая это, спокойно, насколько мог в данной ситуации, сказал:

— Ребята, я понимаю ваше состояние, у меня дети почти такие как вы, вот у Николая Ивановича сын тоже служит под Ленинградом. Но вы поймите и нас сейчас. За жизнь этих двух бандитов, как и за вашу, отвечаем мы, а поэтому мы не дадим вам по молодости совершить еще одно преступление — ведь тот, кто убьет их, будет осужден за убийство, а мы — как должностные лица, не предотвратившие его. Бандиты будут осуждены тут, и я уверен — к высшей мере, вот тогда я даю вам слово, что добьюсь разрешения, и вы своими руками расстреляете их. А сейчас нам вместе надо подумать, где их содержать, ведь у нас на территории станции гауптвахта не предусмотрена, а они требуют изоляции, да ещё какой!

Строй молчал, но вдруг маленький солдат, стоящий на самом левом фланге, негромко сказал:

— Может, в коридоре, где баня, — там все закрывается и тепло.

Солдаты молчали, а потом сержант Декан сказал: «Лучше места не найти, оттуда не уйдут, там двойные двери, досками обшитые стены».

Так и решили. Майор, облегченно вздохнув, пошел осмотреть баню. Помещение было действительно добротное. Открутили внутренние дверные ручки, чтобы исключить возможность зацепиться за что-нибудь, осмотрели еще раз повнимательнее помещение, принесли два матраца, проверили наружные замки и только потом поместили туда арестованных. Ключи от двух больших замков взял с собой Алексутин, он же и вызвался кормить преступников вместе с поваром, которым и оказался тот маленький солдатик.

Яков Иванович доложил о проделанной работе прокурору гарнизона и решил поговорить с ранеными, а потом хотя бы несколько часов поспать. В санчасти дежурила Мария Семеновна, жена погибшего командира.

— Как дела, Мария Семеновна? — спросил майор, открыв дверь.

Женщина посмотрела на него покрасневшими от слез и недосыпания глазами и с грустью в голосе сказала:

— Какие там дела, еще двое скоро… — и она, не договорив, почти беззвучно заплакала. — Ранение в голову, а нейрохирургов нет, да хотя бы и были — спасти их невозможно. Остальные по-разному.

— Ну а кто-нибудь через день-другой может встать? — с надеждой спросил майор.

— Да вот ваш однофамилец контузией отделался, прямо как в рубашке родился. В него в упор стреляли и не попали, пуля прошла прямо у виска, даже волосы обгорели. Он, видимо, завтра уйдет, но за ним надо будет понаблюдать: в таких случаях могут быть совершенно неожиданные осложнения.

— То есть поговорить ни с кем не удастся, — подытожил майор и хотел уже уйти, но Мария Семеновна остановила его:

— Почему, вот с сержантом Сердюченко и поговорите.

Медсестра подвела майора к кунгу, над дверью которого была небольшая табличка: «Изолятор». Внутри стояли два откидных топчана, на которых и лежали раненые. Одного Яков Иванович узнал сразу — это был раненый со склада ГСМ, а второй лежал лицом к стенке и вроде бы спал.

— Ну как дела? — спросил майор у раненого в ногу солдата.

— Да болит, но уже нормально, — ответил он.

— У него сквозное ранение, кость не задета, так что лежать ему максимум неделю, — сказала Мария Семеновна.

— Как смотришь, солдат, может, я у тебя возьму сразу показания, ты мне расскажешь, как было дело, а я запишу?

— А чего же, могу, — с готовностью ответил боец.

Майор сел возле тумбочки, служившей тут и столом, вытащил чистый лист бумаги и приготовился писать. И какое же было его удивление, когда лежавший к нему спиной сержант повернулся и, удивленно посмотрев в его сторону, сказал:

— Вот это да, сначала голос одинаковый, а потом и лицо!

— Вы о чем это? — не понял майор. — Да отец мой, дядя Витя, и лицом, и голосом на вас похожий.

— Ну, во-первых, если отец, то почему дядя Витя? — спросил Яков Иванович.

— Да он мне не отец, но это длинная история… Вы расспрашиваете, а я полежу, послушаю.

— Так и сделаем, — сказал майор и начал записывать показания солдата.

— Мы сидели, обедали, когда зашли эти двое, — говорил солдат. — Мы раньше договорились, что, если они появятся, делать вид, что ничего не знаем — так и сделали. Наш сержант с Филипповым был хорошо знаком, поэтому он сразу же пригласил их к столу. Раньше мы уже распределили, кто кого берет, и наш план почти удался; когда они сели за стол, взяли ложки и хлеб, наш сержант крикнул: «Взять их!» — и мы выполнили команду. Но получилось так, что они сидели от нас через стол и когда мы резко встали, стол перевернулся, и Ямада оказался под столом, он успел схватить автомат и выпустить очередь, просто так наугад. Потом мы его придавили к полу и вырвали автомат. Сначала я ничего не почувствовал, а потом начало печь и в валенке стало мокро, я посмотрел и понял, что ранен. Но до этого мы связали их. Они очень просили отпустить, даже плакали. — Солдат замолчал.

— Да, вы рисковали капитально, но, может, и правильно сделали, что решили действовать именно так. Если бы завязалась перестрелка, неизвестно, чем бы это кончилось. Распишитесь вот тут и тут.

Солдат расписался.

— Ну что, — повернулся Яков Иванович к сержанту, — теперь поговорим с вами.

Медсестра ушла.

— Так чем же я похож на вашего столь таинственного отца?

— А всем. Во-первых, ростом — мой отец почитай за два метра ростом, и вы вон сидите, а сестра стояла и вы даже чуть выше ее.

— Ого, наблюдатель! — улыбнулся майор.

— А как же, я же сержантскую школу закончил, — с гордостью сказал Иван.

— Ну, допустим, ростом, я согласен — у меня тоже под два метра. А еще?

— Голос у вас такой, вначале я даже подумал, что дядя Витя приехал, а когда увидел форму, понял, что ошибся. Но когда увидел лицо, то опять подумал о том же.

— А ну-ка расскажи о своем отце, — попросил майор.

— Да рассказывать нечего, я знаю, что родителей у него не было, они погибли, где-то на Урале, а он приехал на Чулым с тетей, да так и жили там и сейчас живут; тетя умерла во время войны, а дядя Витя воевал, вот и все.

— А тетю как звали, знаешь?

— А как же, на кладбище памятник ей есть, там все написано, да и дядя Витя часто ее вспоминает. Звали ее как нашу соседку — Феней.

Яков Иванович был потрясен: сестру его отца тоже звали Феней, она ушла куда-то самая первая с одним из его старших братьев после того, как отца и мать, зажиточных крестьян, предупредили о предстоящей конфискации имущества. Яков до сих пор точно не знал, как это произошло: может, отец сам разрешил ей увезти брата, а может, тетка так решила, потому что он и раньше часто жил у нее, старой девы, сильно любившей детей. А после нее исчезли самый старший брат со средней сестрой. Так Яков, самый меньший в семье, и остался с самой старшей сестрой, которая впоследствии и рассказала ему об этом. А конфискации как таковой и не было, просто ночью приехали на двух повозках неизвестные люди, погрузили самые ценные вещи и вместе с родителями увезли неизвестно куда. Хорошо, хоть дом не сожгли. Так и разбросала их судьба в разные стороны. За брата, который ушел с Феней, переживали меньше — все же тетка была в возрасте, а вот о старшем брате и средней сестренке тревожились очень, их защитить не мог ни кто. Куда они девались — никто не знал. Несколько лет ждали их осиротевшие брат и сестра, но они исчезли бесследно. Может, где-то заболели и умерли, а может, еще что-то случилось. Потом старшая сестра вышла замуж, и ее муж предложил переехать к его родителям в Красноярский край. Но она без брата ехать не соглашалась. За бесценок продав свой дом, они уехали в Сибирь.

— Товарищ майор, вам что, плохо? — с тревогой в голосе сказал Иван, увидев, как офицер побледнел.

— Нет, нет, это я свое вспомнил… Знаешь что, — вдруг перешел майор на ты, — дай мне, пожалуйста адрес твоего отца, а пока давай запишем показания.

И Иван, продиктовав адрес родителей, стал рассказывать. Яков Иванович записал, не перебивая, и только когда сержант замолчал, спросил:

— А ты видел, когда подбежал к тумбочке, что возле нее лежал дневальный?

— Вы знаете, не видел, а вот когда я очнулся, сразу же увидел Петрова — он лежал одетым в шинели и валенках, остальные были все раздетые, я сразу догадался, что он дневальный. Я попробовал встать, но опять потерял сознание. — Сержант стал возбуждаться и Яков Иванович прекратил дознание, сказав:

— Хорошо, хорошо, только ты не волнуйся, все наладится, я еще к тебе зайду, — и он, поднявшись во весь свой огромный рост, пригнувшись, вышел из изолятора.

А Иван так и остался в этом тесном кунге, вдвоем с таким же, как он, парнем, чудом избежавший смерти в этом суровом и богом забытом краю.

На станцию стали поступать телеграммы почти с одинаковым текстом: «Родители такого-то, такого-то прибыли в Магадан, ждем рейса». Офицеры стали думать, где разместить всех, а набиралось их, родственников погибших, около сорока человек. Это и жилье, и питание, да плюс к тому из Магадана ждет вылета спецрейсом взвод МВД и спецохраны, следователи и прокурор.

Решили в общежитии переселить офицеров и сверхсрочников в одну комнату, а все остальные приготовили для приезжих. К вечеру этого же дня умер еще один солдат, а поздней ночью — второй. Таким образом на станции находилось уже тринадцать трупов, помещенных в промерзшем кунге, и два преступника, сидевших в теплом коридоре бани. Вот в такой обстановке и несли службу офицеры и солдаты этой затерявшейся в бескрайних просторах тундры тропосферной радиорелейной станции. А среди них — офицер и сержант, носившие одну и ту же фамилию, так до конца и не разобравшиеся, кто же они друг другу — просто однофамильцы или близкие родственники?

А дни шли. Первым на станцию прилетел вертолет МИ-8 со взводом МВД, прокурором и следователем. Яков Иванович облегченно вздохнул. За каких-то двадцать минут передал преступников, потом следователю — листы опросов свидетелей и уже через два часа стоял в комнате, где расположился прокурор.

— Может, теперь я к себе на станцию могу улететь? — спросил он.

— Нашу работу вы сделали, претензий нет, доложите своему начальнику и… в путь.

Но начальство решило по-другому, назначив временно командиром станции вместо погибшего майора Сердюченко. Яков Иванович позвонил домой. Жена, конечно, повозмущалась, но потом смирилась.

— Ты знаешь, Надюша, мне кажется, я напал на след моего старшего брата, но это пока только предположение. — И он рассказал о сержанте.

— Господи, его же могли тоже убить! — простонала жена. — Ты хоть успокой, обогрей его.

— Да, да, тут всех обогревать надо, они всю свою жизнь отходить от этого будут.

Жизнь на станции продолжалась. Позвонили из Магадана: вылетел спецрейс «Ми-6» с родственниками и цинковыми гробами на борту. Николай Иванович Киричек предложил собрать всех в техздании. Собрались быстро. Обстановка всех угнетала, но люди выглядели уравновешенными.

— Товарищи, — сказал майор, — так сложилось, что мы с вами оказались в центре человеческой трагедии, разыгравшейся на нашей станции. Через несколько часов прилетит вертолет с родственниками, я вас очень прошу понять самим и разъяснить другим всю трагичность этого момента. Представьте, что это наши с вами отцы и матери, братья и сестры, бабушки и дедушки оказались в такой ситуации. Тут будет и зло, и жалость, и ненависть, и презрение, но в любой обстановке будем внимательными и чуткими, на зло и раздражение будем отвечать добром, вниманием и отзывчивостью.

После этого короткого обращения Яков Иванович и капитан Киричек обошли все точки дежурств, где несли службу в данный момент солдаты и сержанты. На кухне был заказан обед уже и для тех, кто прибудет.

А полярная ночь продолжалась, только изредка забелеет восток — и опять темнота. Но когда в небе над станцией заревели мощные двигатели «Ми-6», все вздрогнули. Площадка была обозначена, и все же пилоты, словно выбирая место, медленно провели свой огромный корабль над всеми постройками станции и только потом пошли на снижение. Несколько минут машина стояла неподвижно уже на земле, прежде чем открылся громадный задний люк и люди по одному и группами, поддерживая друг друга, стали выходить из вертолета в почти не освещённую темноту.

По ранней договоренности все офицеры, сверхсрочники, солдаты и сержанты, свободные от дежурств, пошли приехавшим навстречу. Замполит станции и майор Сердюченко объяснили приехавшим, что все сразу увидеть своих погибших не смогут, поэтому будут допускаться по списку и, пробыв двадцать минут, должны будут выйти из помещения, чтобы дать возможность зайти остальным. Люди молчали, кто плакал, кто просто с ужасом смотрел на место, где служили их дети. Эти зарытые в землю кунги, где располагалась казарма, точно в таких же — столовая, котельная; бездорожье, страшное однообразие, холод и безлюдье действовали угнетающе, и тот, кто впервые прибывал в такие места, обычно приходили в ужас. А тут еще постоянная трехмесячная ночь! Усугубляли гнетущее впечатление горевшие уличные фонари, тусклым светом освещали примитивные строения, прилегающую территорию, даже, с одной стороны, громадину «Ми-6».

Солдаты надевали на прилетевших шубы, валенки и по нескольку человек уводили в общежитие, откуда они уже сопровождались в кунг, где лежали убитые. Туда было проведено освещение, и все же родственники вначале не могли опознать своего сына или брата (а были и такие, родители которых не смогли приехать) и с ужасом переводили взгляд с одного солдата на другого, пока не останавливались на единственном, самом дорогом и самом родном человеке, и тогда люди действовали совершенно по-разному. Большинство падали на колени, кричали, причитали, но были и такие, кто молча стоял и смотрел, и со стороны создавалось впечатление, что родственник просто не находил своего, и тогда присутствовавшие там солдат и медсестра показывали им сына, но после этого родственник только молча выходил из заиндевевшего от мороза кунга. Безусловно, картина была настолько страшная, что у многих, видимо, срабатывал какой-то защитный механизм, и люди просто немели от ужаса. Так, один за другим, все прилетевшие посетили этот страшный кунг. И только один солдат оказался никем не опознанный и никому не нужный. Это был рядовой Глухов Олег Иванович, и на вопрос майора Сердюченко замполит сказал: «Детдомовец он, родственников нет». — «Может, есть кто-то из дальних родственников?» — «Как он мне когда-то сам сказал, вернее, проорал, — в целом мире никого, как в космосе!»

И Николай Иванович рассказал, как ему доложили, что солдат Глухов не пишет писем домой. И замполит, решив разобраться, вызвал его к себе на беседу и на первый же вопрос о родителях он заорал: «Никого в целом мире, никого, как в космосе. Сучка меня родила, бросила в роддоме, и вот с тех пор я и мыкаюсь». Вот и теперь кого-то оплакивали, по ком-то убивались, а он даже сейчас, кроме официальных лиц, никому не нужен и лежит он, сердечный, страшно начавший и так же страшно закончивший свой жизненный путь, окоченевший, насквозь промерзший, не знавший и при жизни никакого человеческого тепла.

Ночной мрак, окутавший станцию, становился невыносимо тягостным. Особенно гнетуще действовал он на тех, кто только что прилетел сюда, поэтому первые просветления, появившиеся на горизонте, заметили почти все, а кровавое солнце, которое почти полностью выползло из-за сопки в один из дней, даже солдаты, которые в этом году увольнялись в запас и всегда по-особому относившиеся к этому событию, смотрели на оранжевый огненный шар угрюмо и молчаливо. А главное светило земли так же медленно, скрывалось за сопкой, пока не оставило после себя только кровавые блики.

Родители погибших требовали суда над преступниками тут же, на станции. Бесконечные телеграммы во все инстанции возымели свое действие, и в часть прибыли представители судейской коллегии. Расследование было закончено довольно быстро, и необходимый материал поступил в военный трибунал. Наконец, было назначено первое заседание суда.

За все это время майор Сердюченко так ни разу и не поговорил с Иваном. Ежедневно видел его — то в строю, то на смене, то в столовой. Иван, как и все солдаты, старался оказать помощь приехавшим родственникам, много разговаривал с ними, успокаивал. Яков Иванович в тот же день попросил жену отправить письмо на родину Ивана и теперь они ожидали ответ.

Все, служившие на этой станции старались успокоить родственников погибших. Но чем и как можно успокоить человека, который потерял тут единственного сына или, как один инвалид-дедушка, единственного внука-сироту. Он все не мог понять, за что же убили его Вовочку, который и мухи-то не обидел, и старик все хотел понять, за что — же, поэтому спрашивал почти каждого солдата: «А может, Вовочка изменился, может, стал грубить, хамить, ведь раньше он даже не ругался». Но, ни один солдат не мог сказать ничего плохого о его внуке, и тогда старик долго сидел на лавке и будто в забытьи шептал: «Но тогда за что же? Кому он помешал, где же тот Бог, который должен был защищать его? Да лучше бы меня три раза убили!» И старик сидел и причитал, пока кто-то из солдат не подходил к нему и не начинал какой-нибудь отвлекающий разговор.

Встреча преступников с родственниками произошла на первом заседании суда. Родители, ожидавшие увидеть матерых, наглых преступников, были изумлены, увидев обыкновенных и по внешнему виду, и по одежде солдата и сержанта, может, только слегка побледневших и испуганно озиравшихся по сторонам, когда их специальный конвой ввел в небольшое помещение в казарме, служившее Ленинской комнатой.

Судебное заседание проводилось всего три дня. Солдаты признали себя виновными и просили снисхождения. Правда, несколько раз судебное заседание прерывалось все из-за того же старичка, который ни с того ни с сего вскакивал со своего места и, обращаясь к Филиппову, почти причитая, говорил:

— Валера, ну скажи мне, за что ты убил моего Вовочку, он же такой был внимательный, добрый, отзывчивый, да не было такого дня или вечера, чтобы он не поцеловал меня, чтобы не спросил, как я себя чувствую; с трех лет не было у него родителей — погибли, сердечные, так за что же ты его, как же я остаток дней своих жить-то буду? Неужто у тебя сердца нет? Ну скажи, за что?!

Родственники начинали плакать и причитать, даже солдаты не выдерживали — у многих на глазах появлялись слезы — и тогда судья прерывал заседание, видимо, сам не мог сдержать подкатывающийся комок.

В один из таких моментов майор Сердюченко стал наблюдать за сидевшим впереди чуть правее от него Иваном, левая сторона лица которого была хорошо видна, и Яков Иванович заметил, как по щеке Ивана покатилась крупная слеза. Он сидел не моргая, может, не замечал, а может, старался не показаться слабее других. Неизвестно, о чем он думал, что было у него на душе, ведь именно в него в упор стрелял этот Филиппов и не думал, конечно, какой Иван хороший и добрый и что у него мать и отец есть. Как выяснилось на суде, они хотели собрать все деньги, которые были в части, предварительно угробив всех солдат и офицеров, даже не подумав, что не смогут же убить людей бесшумно, все равно кто-то будет ранен, кто-то проснется от выстрелов, как в действительности и получилось, да и морально ни Филиппов, ни Ямада не были готовы к таким ужасающим последствиям, к душераздирающим крикам озверевших от боли людей, к целым ручьям паровавшей легким дымком крови, к обезумевшим глазам умирающих в невероятных мучениях. И как потом было подсчитано, и денег-то на станции было всего около ста тысяч. Вот за эти сто тысяч и хотели перебить всех эти двое, теперь сидевшие потупившись, ожидавшие своей участи.

Наконец, суд удалился на последнее перед вынесением приговора совещание. Совещались почти три часа. И вот прозвучало:

— Встать! Суд идет! — Именем Союза Советских Социалистических Республик, — четко звучал голос судьи подполковника юстиции, перечислялся состав преступления, и наконец, прозвучал сам приговор. — К высшей мере наказания — смертной казни!

Оба преступника почти никак не отреагировали на это, они стояли, опустив головы, и как бы не обращали никакого внимания на то, что происходило вокруг, будто и не их судили, будто и не они две недели назад убили тринадцать человек и принесли столько горя и страдания этим прилетевшим из самых разных уголков страны людям.

Так можно было бы, и закончить этот эпизод, но родственники все, же добились приведения приговора в исполнение на месте, в их присутствии. Такой оборот событий был явно неожидан для преступников. Видимо, адвокаты приготовили их к тому, что их не убьют, во всяком случае — в ближайшее время. Поэтому, когда им еще раз зачитали приговор и вывели на расстрел, поведение их сильно изменилось: они падали на колени, кричали, плакали, умоляли пощадить, короче вели себя так недостойно, что ничего, кроме отвращения, не вызывали.

И только прогремевшие выстрелы прекратили этот кошмарный сон. Все разошлись, только врач и представители суда остались констатировать смерть, а заместитель по АХЧ старшина Алексутин вместе с трактористом Васькиным пошли выбирать место под захоронение преступников.

Взревел трактор, и они уехали вниз под сопку, освещая тусклыми фонарями себе дорогу, а трупы остались лежать тут же, недалеко от искусственно сделанного холма, внутри которого размещался автопарк, совсем не там, где они хотели быть, мечтая о неоновых огнях красивейших американских городов и ради чего убили невинных парней, мечтавших только поскорее уехать отсюда домой, к своим родным и близким, к любимым девушкам.

Зарыли преступников под сопкой, и вряд ли кто мог бы указать то место, если бы уже летом росомахи и лисицы не разрыли могилу и не начали пожирать трупы.

А в то зимнее время специальный рейс с цинковыми гробами готовился вылететь в Магадан. Закончились последние приготовления, были подписаны необходимые документы, отданы последние почести погибшим, и вертолет начал набирать обороты.

Яков Иванович в очередной раз позвонил жене: «Ты знаешь, — говорила жена, — я много думала о твоем однофамильце Иване, может, можно его перевести служить к нам?». — «В принципе можно и даже не очень сложно, — сказал майор, — только какую указать причину?» — «А скажи так как есть, глядишь, и я увижу нашего родственника». — «Хорошо, я подумаю, — сказал Яков Иванович, — Ты письмо по тому адресу отправила давно?» — «Дней десять уже прошло, так письма-то по месяцу ходят, того и гляди ответ к маю придет; а ты-то когда домой?» «Насчет домой уже скоро, вот командир прилетит, он уже где-то в воздухе болтается». — «Ну, давай, а насчет Ивана — подумай».

Начинались маленькие, как светлые пятнышки, дни. Белые, еще холодные лучи солнца скользили по бескрайним снежным просторам. И хотя морозы не ослабевали, все же на душе становилось теплее.

Первым из пополнения прилетел новый командир, потом — десять солдат, и таким образом штаты были укомплектованы полностью. И настал день, когда майор Сердюченко, выполнивший задание, должен был улететь в свою часть. Предварительно переговорив с командованием насчёт однофамильца и получив «добро», Яков Иванович вызвал к себе Ивана. Через несколько минут высокий и красивый сержант зашел и строго по-военному доложил:

— Товарищ майор, сержант Сердюченко по вашему приказанию прибыл!

— Проходи, Ваня, садись вот на стул и давай поговорим, а то во всей этой катавасии и нормально потолковать не пришлось…

Иван сел и внимательно посмотрел на майора. Зазвонил телефон. «Слушаю, майор Сердюченко, да… так я всегда готов, да пока не слышу, а что, уже рядом? Хорошо». — Майор положил трубку и, улыбнувшись сказал:

— Опять не дают поговорить, передали — вертолет на подлете, мне нужно улетать. Я вот что тебя хочу спросить: может, полетим к нам в часть служить, я в основном этот вопрос решил, остается твое согласие. Ну, так как?

Иван засиял:

— Конечно, я согласен, да хоть сейчас.

— Ну и хорошо, тогда иди и собирай вещи, через десять-пятнадцать минут улетим.

Иван вихрем вылетел из кабинета, а Яков Иванович просмотрел еще раз документы, собрал вещи и позвонил замполиту:

— Николай Иванович, я тут забираю моего однофамильца, во всех инстанциях все оговорено, у меня, да у жены, предчувствие, что это сын моего старшего брата, которого я искал почти тридцать лет.

— Дай-то бог! Счастливо, Яков Иванович, не забывайте, звоните, рады будем слышать ваш голос.

Был короткий ясный, солнечный и, что удивительно, безветренный, какие очень редко бывают на Чукотке, день. Снег слепил глаза, и майор, выйдя из общежития, сразу же надел защитные очки. Шуба, ватные брюки, валенки, шапка-ушанка и темные защитные очки, а совсем недавно вместо очков была защитная шерстяная маска. Несколько раз во дворе станции появлялся Иван, он то выбегал из одного помещения, то забегал в другое, видимо, прощаясь с сослуживцами.

В небе завис вертолет, он, плавно перемещаясь, опускался все ниже и ниже и, наконец, коснулся снежного покрова. Из заднего открытого люка вышли двое военных, пилот снизил обороты, но двигатель не выключил, вероятно, должен был тут, же взлететь.

Яков Иванович направился к вертолету, подошел к люку и посмотрел назад. От казармы, оглядываясь и махая руками вышедшим солдатам, с вещевым мешком за спиной бежал Иван. Его жизнь, опять подчиняясь неизвестно чьему велению, переходила на другую, совсем не известную дорогу, и он вступил на нее с большой радостью. Что ждет его впереди, знают только один Господь Бог да та, кого простые люди называют судьбою.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

И начинался полярный день. Солнце то спускалось почти к самым вершинам сопок, то вновь поднималось, кружась и кружась над горизонтом, посылая ласковые, теплые лучи на бурно развивающуюся природу. Уже прошел брачный период у птиц, и теперь большинство из них сидят в своих искусно смастеренных гнездах, высиживая птенцов, плотно прижавшись к земле, сливаясь по цвету и рельефу с тундровыми кочками и поднимаясь исключительно только для того, чтобы перемешать яйца, хлебнуть водички, ущипнуть немного травки или прошлогодней ягоды. Не слышно больше гусиного гоготания, кряканья селезней, трубного крика журавлей и только нет-нет да со стороны Пенжинской долины из прибрежных рощ донесется тоскливое кукование кукушки да над холмистыми просторами зависнет жаворонок и запоет свою извечную песню.

Вообще иногда кажется странным, что так далеко за полярным кругом, на самом севере Камчатки, над темно-зелеными просторами Пенжинской долины — и вдруг жаворонок или кукушка, а то вдруг закричит, растрещится обыкновенная сорока, будто не в этом суровом крае, а где-нибудь на Алтае или юге Сибири. Но стоит только перевести взор на ближние низины или отроги Пенжинского хребта, как вы увидите белые снеговые шапки на вершинах гор или огромные куски почерневшего, но так никогда и не таявшего снега в оврагах и балках, а особенно приводит в чувство северо-восточный ветерок, который почти никогда не стихает. Стоит ему один только раз дохнуть в лицо, как вы сразу вспомните, что это север, а с севером шутки плохи. В тихую погоду, да еще когда пригреет солнце и термометр покажет плюс двадцать, что очень редко бывает в этих краях, — тысячные стаи комаров заволакивают небо над головами, и горе тому, кто появится в эту минуту без маски или накомарника. Эти мерзкие существа набьются в уши, рот, за шею, залетят в любые щели и будут жалить, и пить вашу кровь до тех пор, пока не лопнут или вы не убьете их. Самое вредное существо на свете — комар, от его укусов страдают не только люди, но и животные: лоси, например, в августе, спасаясь от гнуса, заходят глубоко в воду и часами стоят там, а иногда даже ныряют, чтобы освободиться от этих мелких, но больно жалящих насекомых. И только утки, а особенно мелкие утята, поедая сотни, а может, и тысячи комаров в день, наслаждаются их изобилием. Личинки, а иногда и сами упавшие случайно в воду комары, становятся деликатесом почти для всех рыб, и лишь малая продолжительность жизни комарья все же является некоторым утешением для многих животных, а особенно для людей, жестоко страдающих от этих гадких насекомых. И что удивительно! Зимой температура в этих краях нередко падает до минус пятидесяти градусов, самые мощные животные, такие как олень или лось, оказавшись в такую погоду на открытой местности, да еще в ветреную погоду, могут замерзнуть. А комару — хоть бы что! Только чуть пригреет солнце, и потекут первые ручьи — он тут как тут: засвистит, зашипит свою противную песню, и тогда жди неприятностей. И все же лето есть лето! Особенно на севере. Уже давно отловили рыбу корюшку, но запах свежих огурцов долго висит над поселком, напоминая о прекрасных часах рыбалки и всего того, что связано с ней. Потом пойдут ягоды, красная рыба — кета и горбуша — и закончится мимолетное, но такое бурное полярное лето, а вместе с ним начнет прятаться солнце, пока и вообще не скроется на долгие три месяца.

А сейчас солнце висит перед самым закатом и словно вот-вот скроется за сопки, чтобы потом появиться вновь. Но оно, меняя высоту и перемещаясь по часовой стрелке, и не думает прятаться. И тогда, кажется, что светило только что взошло и вот сейчас поднимется и станет в зените. Но в большинстве своем бледный, а иногда и оранжевый диск все кружит и кружит над горизонтом — и в восемь часов утра, и в два часа ночи, и люди ложатся спать и встают исключительно по часам.

Было начало июня. Иван Сердюченко уже четвертый месяц служил на такой же станции, как и прежде, но уже рядом с поселком Каменское Пенжинского района Камчатской области. Такая же тропосферная радиорелейная станция, такое же оборудование, такие же солдаты и сержанты, но нет-нет да и приснится Ивану та страшная ночь, когда прямо в упор в него стреляет сержант Филиппов, и тогда он, содрогаясь, представляет себя на месте погибших товарищей и ему становится страшно. Страшно оттого, что он больше не получал бы таких хороших, таких теплых ласковых писем от Оксаны, тети Насти, а самое главное — он не помог бы соединиться двум родным братьям, Якову и Виктору, ведь только благодаря ему они нашли друг друга.

Иван никогда не забудет, с какой радостью прибежал к нему Яков Иванович и на одном дыхании прочитал письмо: «Здравствуй, дорогой брат Яков! — писал Виктор. — На фото, которое ты прислал, я без труда узнал Феню, правда совсем молодую, да и жена моя Анастасия сразу признала, что мы с тобой очень похожи друг на друга, так что я очень рад буду встретиться и как можно быстрее».

У Ивана появилось еще одна родственная семья. И все вроде бы складывалось хорошо, но однажды, причесываясь перед зеркалом, Иван увидел несколько белых нитей именно в том месте, где прошла, почти коснувшись черепа, пуля. Сначала там волосы просто не росли, и Иван прикрывал эту лысинку волосами, которые росли выше, благо, недостатка в них не было. А тут вдруг седина! Сержант расправил кудри и увидел, что на всю длину обожженного пулей места пробиваются совершенно белые волосы. Это его так расстроило, что он на дежурстве брал и состригал белые волосы. Но глазастые его товарищи разглядели-таки седую полоску у правого виска Ивана и беззастенчиво разглядывали ее и удивлялись. Только Яков Иванович тактично ничего не замечал, а когда понял, что Иван очень страдает, просто по-мужски, успокоил: «Не бери в голову, Иван, все будет хорошо. Вон моя Людмила по тебе с ума сходит, а ведь увидела-то всего два раза».

Иван и сейчас вспоминает с особой теплотой первую встречу с семьей майора в ту холодную мартовскую ночь.

Они прилетели во второй половине дня, но практически была ночь, так как солнце в это время появлялось всего на один-два часа и, осветив правую половину горизонта, опять надолго уползало за сопки, чтобы через восемнадцать-двадцать часов снова подойти вплотную к горизонту. Так было и тогда. Вертолет завис над хоздвором местного госпромхоза, и майор с сержантом спустились по канатной лестнице на плотно утрамбованный снег.

Рядом темными силуэтами возвышались деревянные дома, в одном из которых и жил Яков Иванович.

— Ну, Ванек, сегодня суббота, в части тебе делать не чего пошли ко мне домой! — сказал майор, когда вертолет, взревев, унесся в темноту ночи.

Через каких-нибудь две-три минуты они уже были дома. Обыкновенная северная трехкомнатная квартира. Никаких удобств. На кухне накрытая деревянным кругом-крышкой двухсотлитровая бочка с водой, стол, холодильник, электрическая печка, правда, отопление паровое, вернее, водяное: из-под шторки виднелась огромная чугунная батарея.

Майор включил свет и предложил Ивану раздеться. Вместе обошли все комнаты.

— Вот так мы и живем уже много лет, шатаясь по белому свету, — сказал Яков Иванович.

Дома никого не было: жена майора, Надежда Павловна, работала в райкоме партии, дети, Вова и Люда, были в школе. Вова учился в десятом, а Люда — в восьмом. Обстановка в квартире была весьма и весьма скромной: панцирные кровати, в комнатах детей — письменные столы, самодельные книжные шкафы, на стене в коридоре что-то бормотала радиоточка.

Яков Иванович позвонил по телефону и сказал, что Иван пока будет у него дома, потом позвонил жене, усадил Ивана за стол и подал два больших фотоальбома. «Посмотри пока, а я приготовлю что-нибудь поесть».

Иван, просматривая альбом, вспомнил увешанные фотографиями стены старого крестьянского дома деда Василия, куда попал он в шестнадцать лет по завещанию отца. Точно так было и сейчас: совершенно незнакомые лица, то серьезно, а то и весело смотрели на Ивана, увлекая в неизвестную ему жизнь. Фотографий было много, и Ивану бы пришлось долго рассматривать их, если бы не пришла Надежда Павловна.

— А ну показывай своего героя! — сказала она, сняла шубу, шапку и, раскрасневшаяся от мороза, вошла в комнату, где сидел Иван.

Сержант встал, держа в руках альбом. Перед ним была высокая, довольно симпатичная женщина лет сорока, русоволосая, с большими серыми глазами. Улыбнувшись Ивану сказала:

— Порода ваша, рост, наверно, метр восемьдесят, а в остальном уж больно красив, такие у Сердюченко не водятся. Ладно, потом разберемся, а сейчас извини, скоро наша «саранча» набежит, надо быстренько обед приготовить. — И Надежда Павловна ушла на кухню.

А «саранча» действительно не заставила себя ждать. Не успел Иван опомниться от первой встречи, как послышалось разноголосье, и в комнату ввалились сразу двое — один высокий и худой, лет шестнадцати, но уже с маленькими усиками, а другая — среднего роста с длинной, до пояса, косой, лет четырнадцати.

— Меня зовут Вовкой, — сказал парень.

— А меня — Люда, — сказала девочка и, схватив Ивана за руку, потащила в свою комнату. Вовка последовал за ними.

— Ты Иван, мы знаем, — защебетала Люда, — вот тут садись, Вовка запусти магнитофон, а ты пока расскажи о себе, — и девочка села напротив и приготовилась слушать.

Вовка включил магнитофон, установил на малую громкость и посмотрел на Ивана.

— Да я не знаю, о чем рассказывать, — сказал Иван. — Может, потом, как-нибудь?

— Можно и потом. Что к парню пристала? Пусть отдохнет, пойди лучше помоги родителям, — тоном старшего потребовал Вовка.

— Опять я! — вспыхнула Люда, но все, же подчинилась.

— Вот привязалась, все ей расскажи да расскажи. Когда дембель?

— Дембель этой осенью. С вашим отцом и уволимся, только отца будет увольнять Министр обороны, а меня — твой отец.

— А мне на следующую осень только идти, — с какой-то грустью сказал Вовка. — Куда попаду. Может, как ты — в эту глухомань, хотя нам и не привыкать: отца всю жизнь по глухомани гоняли, а мы за ним, я уж восемь школ поменял.

— Да, судьба, — с грустью в голосе сказал Иван.

— Какая там судьба! Вначале мы служили под Москвой, я с одним мальчиком дружил — его отца только по большим городам переводили, так он был генеральский сынок, а вот такие, как мы, — по чукоткам, камчаткам да приморьям…

В гостеприимном доме Сердюченко Иван и не заметил, как пролетели двое суток. Наступил понедельник, и они вместе с майором на тракторе поднялись на сопку, где располагалась радиорелейная станция.

С тех пор прошло более трех месяцев. Уже наступило долгожданное лето со всеми его прелестями и недостатками, точнее сказать — с одним недостатком: обилием проклятого комарья. Но когда дует хотя бы небольшой ветерок, комариные стаи уносятся в низины и овраги, к воде или в кустарники кедрача, стлавшегося по обрывам берегов. И тогда люди и животные вздыхали свободнее. А, в общем, день — это хорошо, за ним идет лето, такое желанное для всех в тундре.

За эти три месяца в жизни Ивана почти не произошло никаких изменений. В Чулыме у Виктора Ивановича и Анастасии Макаровны все оставалось по-старому, если не считать того, что Виктор нашел своего родного брата. Яков Иванович все так же служил на сопке, документы на увольнение уже ушли, а Вовка, его сын, неожиданно для всех уехал в Благовещенск поступать в военное училище. Люда перешла в девятый класс, часто звонила Ивану, обижалась, что редко встречаются. И все вроде бы наладилось, настроилось. Единственно, что беспокоило сержанта, так это седая полоса на правой стороне головы чуть выше уха. Иван нет-нет да и посмотрит на нее в зеркало, и в очередной раз екнет сердце: а если бы пуля прошла несколькими миллиметрами левее? Даже Люда, когда впервые увидела, страшно округлила свои и без того большие серые глаза и запричитала: «Ой, Ванечка, да ты, наверно, самим Господом Богом защищен!» Иван тогда только улыбнулся:

— А, может, и вправду меня сам Господь Бог пометил? Вот только девчонки из-за этого любить не будут!

— Да что ты, Ванечка, ты такой красивый, подумаешь, какая-то седина! — и Люда, подпрыгнув, повисла у него на шее.

А что скажет Оксана? Вот уж кто интересует Ивана, так это Оксана. Вначале ему показалось, что ничего особенного в их отношениях нет, просто как-то стало не хватать ее, и письма писал просто так, лишь бы ответить. Выслал, еще учась в учебке, первую фотку в военной форме. Оксана прислала свою. Но потом он стал уже с нетерпением ожидать очередную весточку. Письма ее мало чем отличались одно от другого, но он все равно ждал, а когда получал, по многу раз перечитывал, и все равно хотелось читать и читать еще. А Оксана сначала писала письма какие-то сухие и даже злые — обиделась за то, что Иван, по ее мнению, «подленько» уехал из Голодаевки. Но потом письма становились все теплее. Как и раньше, Оксана училась на «отлично» и о школе почти не писала. Но однажды, как бы, между прочим, сообщила, что поступила в медицинский институт. Для Ивана это было открытием. Все что угодно он мог предположить, но что Оксана будет врачом, ему не представлялось. Такая любовь к музыке — и вдруг мединститут!

Иван даже послал ей тогда рассерженное письмо, назвал ее решение несерьезным, скоропалительным. Но, получив через два месяца ответ, успокоился: оказывается, она всегда мечтала быть врачом, а музыка — это так, между прочим. Особенно понравилась Ивану концовка письма: «Настанет такое время, Ванечка, когда ты сам поймешь правильность моего выбора. Врач в семье — о лучшем и мечтать не приходится! Так что успокойся и продолжай служить. Я все выдержу! Только уж очень хочется увидеться… Да, чуть не забыла, — дописала Оксана. — Были мы недавно у деда Василия (я имею в виду Василия Лукича). Он остался совсем один на своем хуторе, часто тебя вспоминает, собаку завел по твоему совету, огромную, черную. Мы его опять звали к себе, но разве его уговоришь? Лошадь одна подохла, а вторая совсем состарилась. Дед даже курить начал — вот уж ни к чему. Пришлось целую лекцию о вреде табака прочитать, а он улыбнулся и говорит: «Молодец, не зря учишься!» Ванечка, ну когда же ты приедешь?»

А потом пришел тот страшный день, и Ивану долго было не до писем. Оксана, наверно, душою почуяла беду. Иначе как можно было объяснить то, что в каждом из шести писем, которые Иван получил через месяц (из-за непогоды почта не доставлялась) просматривалась такая тревога, что сержант стал подумывать о сверхъестественных силах Господних, которые невидимыми импульсами извещали самых близких людей о трагических событиях.

В одном из писем она писала: «Я очень тревожусь, мне кажется, что у тебя что-то произошло: снишься ты весь в черном и летаешь, летаешь… Мама говорит, что это плохо. Будь умницей, напиши скорее, я очень жду; понять могу, что далеко, что север, письма идут долго, но сейчас я особенно волнуюсь; Ванечка, береги себя и скорее напиши».

Иван вначале послал очень короткий ответ, потом сообщил свой новый адрес и вот совсем недавно отослал большое письмо, но и в нем о трагедии умолчал. Только в конце очень коротко написал о седой полосе возле уха: «Волнения твои напрасны, я почти не изменился, только за ухом появилась небольшая полоска седых волос, старею, видно, но об этом при встрече. Только когда она будет?»

Шло время. Однажды стоял сержант на самой вершине сопки, прямо у края крутого спуска, смотрел вдоль широкой поймы реки Пенжины и думал. А метрах в пятистах ниже по течению на небольшом выступе был сооружен своеобразный памятник из пустых бочек некоему Чугунову. Кто был этот Чугунов, никто толком объяснить не мог. Все говорили в один голос, что в далекие двадцатые годы он устанавливал советскую власть в этом крае и погиб. Как и при каких обстоятельствах — полное незнание, а назвали «мысом Чугунова». Вот и все, чем смогла отблагодарить Советская власть своего героя, — пустые ржавые бочки над рекой. А родные и близкие? Может, их и вовсе не было, а может… А чего только не может быть?! Иван как никто сейчас это понимал. Его жизнь и жизнь его близких тому подтверждение. Вот и Яков Иванович так бы и мыкался по белому свету, не зная о судьбе своих родственников, если бы не встретил Ивана. И куда ни посмотри, с чьей судьбой ни столкнешься, — везде свои беды, свои трагедии. И сколько их — не сочтешь, не осмыслишь. И у каждого свое. И кто этим руководит, никто не знает, но иногда люди предчувствуют не только свои, но и чужие беды, то ли приметами, а в большинстве своем — снами. Вот так, как чувствовала Оксана.

Стоял Иван на крутом берегу малоизвестной, но широкой и бурной северной реки Пенжины и думал о своей судьбе.

— Сердюченко! — вдруг услышал он почти рядом. — Я тебя уже битый час ищу!

Иван оглянулся и увидел, что к нему идет быстрым шагом дневальный.

— А что меня искать, у меня свободная смена, отдыхаю! — И Иван, улыбнувшись, широко распростер руки, показывая на красоту северной природы.

— Зря улыбаешься, — сказал дневальный, — похоже, у тебя опять неприятности — телеграмма пришла, в дежурке лежит.

— Что за телеграмма? — с тревогой спросил Иван.

— Откуда я знаю, мне позвонили — я передал.

Иван почти побежал в сторону станции. Вот тебе и судьба! Что же на сей раз она приготовила сержанту?

Глава вторая

Был теплый июльский вечер. Желто-красный круг луны, выходивший из-за горизонта, предвещал чудесную лунную ночь. По голубому, еще не почерневшему, без единого облачка небу проплыл первый ночной охотник — сова. Она, бесшумно взмахивая крыльями, медленно проплыла над травою и скрылась в зарослях. Оттуда донесся приглушенный писк, и опять все стихло, только где-то далеко у школьных развалин стонали сычи, да в заболоченной балке сначала робко и одиноко, а потом все мощнее и дружнее заквакали лягушки, тоскливо затрещали сверчки, совсем рядом в бурьянах начали свою вечернюю перекличку перепела.

А луна все выше и выше поднималась над горизонтом, заливая туманно-бледным светом притихшую, давно покинутую людьми деревню. И ни единого человеческого звука, только играла и пела природа; к кваканью лягушек как-то сразу громко и даже торжественно присоединился соловей, вначале пел, перещелкивая, потом залился самой красивой весенней песней, иногда он почти четко высвистывал: «Тель-Авив, Тель-Авив»: можно было подумать, что прилетел он прямо оттуда, но потом совсем по-военному командовал: «Встать в строй, встать в строй!», и вдруг снова переходил на лирические переливы. Играла и пела природа.

И вдруг где-то взвизгнула лошадь, зарычала, а потом звонко залаяла собака.

— Ну что там, я побалую! — наконец послышался глухой и хриплый мужской голос.

Собака замолчала, а лошадь, тихонько заржав, лязгнула цепью. На однорядной улице ни души. Луна светила так ярко, что видно было далеко. Дома стояли черными глыбами угрюмо и обреченно. Мертвая деревня. А когда-то тут игрались свадьбы, водились хороводы… А теперь мертвая, и это не где-нибудь на краю нашей необъятной родины, а прямо в центральной ее части, в Ростовской области. А дом, откуда неслись эти звуки, стоял посередине села, такой же, как все, — каменный, обмазанный глиной да побеленный мелом, крытый красной черепицей. В свете луны он лишь немного отличился от других своей ухоженностью, да и только.

У дома, на скамейке, что стояла возле невысокого, сплетенного из хвороста заборчика, сидел, сгорбившись, пожилой мужчина, в потрепанном простеньком сером костюме, страшно искривленных туфлях на босу ногу, на голове видавшая виды сплющенная кепка. На левой стороне пиджака поблескивало при лунном свете несколько медалей, и когда мужчина нагибался или просто двигался, они, ударяя друг о друга, тихонько звенели. Сегодня день для мужчины был особенным, иначе для чего же медали? Вот только месяц июнь, а число двадцать четвертое не настраивало на парадность или праздничный лад. Этот день люди знают как проклятый — уже вторые сутки шла война, и немногие помнят, что в этот же день в 1945 году в Москве проходил парад Победы, а сидевший у плетеного заборчика старик был его участником, и память об этом пронес через всю жизнь.

И вот сейчас, в заброшенной деревне сидел победитель, прошедший всю войну, — от первого дня до последнего. Сидел и курил, курил и думал… И о чем же он думал? Может, о своем одиночестве, о бесполезно прожитых годах? Кто его знает! Просто сидел и думал. У ног лежала собака — большая, лохматая, черная. Возле дома стоял вкопанный в землю старый электрический столб, на изоляторах которого обреченно повисли провода, обрезанные за ненадобностью. Под лунным светом еле различалась стоявшая во дворе лошадь темного цвета.

Человек курил, молча, изредка что-то буркал под нос и опять умолкал. Иногда так сильно затягивался, что его самокрутка воспламенялась и освещала лицо довольно правильной формы; бороды он не носил, но щетина отросла большая, видимо, человек не брился уже давно. Докурив самокрутку, старый солдат раздавил ее ногой, плюнул на то место и поднялся во весь свой огромный рост: «Ну вот, теперь я выполнил твою просьбу, Оксана, — курить-таки бросил», — сказал он и, выйдя во двор, отвязал лошадь и вывел на улицу. «Прости меня, Зоренька, иногда бил тебя, бедную, но ты всегда меня выручала, теперь иди, отдыхай, волков тут пока нет, хотя степь уже заросла сильно». И человек, сняв уздечку, поцеловал лошадь в верхнюю бархатную губу и пошел прочь. Большая патлатая дворняга побежала было за ним, но мужчина обернулся и строго приказал охранять лошадь. Собака опустилась на землю, прижала уши и жалобно посмотрела на хозяина. Но он уже широкими шагами направился в сторону дома. Зашел во двор, спокойно открыл колодец, закрепил ворот к срубу, чтобы он не вращался, за кольцо цепи привязал поводья от уздечки, саму уздечку отбросил в сторону, из вожжей сделал петлю, накинул на шею, перекрестился и сел на сруб, опустив ноги в колодец. Потом, будто вспомнив, отстегнул медали и со злостью швырнул их в огород. «Прости меня, Ванечка, только ты один у меня и остался, но иначе я не могу, Господь с тобой, да простят меня все». И Василий Лукич, вздохнув полной грудью, бросился в колодец. Что-то дернуло его за шею, потемнело и заискрилось в глазах и, ударившись о верхние камни, он закачался и задергался на цепи.

Тихо, ни ветринки. Луна все так же заливала своим мертвецким светом брошенную деревню и только все тише и тише скрипела колодезная цепь. И вдруг совсем рядом тоскливо и обречённо закричал сыч, заскулила, а потом громко завыла брошенная собака.

Глава третья

Иван смотрел и смотрел на телеграмму и перед его взором почти четко вырисовывалось лицо Василия Лукича, его глаза, залитые слезами, искривленные губы, почти беззвучно шептавшие: «Варенька, Варенька, золото мое, вот и дождался я». И сержанту казалось, что произошла ошибка: не мог такой добродушный, в общем-то не совсем старый человек вдруг умереть, но слова телеграммы были жестокими и предельно краткими: «Умер Василий Лукич». Телеграмма была из Голодаевки, значит, отправляла ее Рита Ивановна, но почему не подписалась — было, загадкой. И вот нет человека, единственного кровного родственника Ивана, и теперь он, как тот солдат-сирота застреленный на соседней станции. «Один, в целом мире один».

Иван и не заметил, как снова оказался на крутом берегу Пенжины, на том самом месте, где и стоял до получения телеграммы. Внизу неслась мутно-желтая вода, говорившая о том, что в предгорьях Пенжинского хребта еще таял снег, хотя река уже вошла в свои берега и почти мирно неслась в сторону Манильской бухты.

— Где я, а где этот маленький хуторок в Ростовской области, — подумал Иван, — где родился, вырос, столько лет трудился Василий Лукич, где покоятся мои родители, где, видимо, уже похоронен и мой единственный родственник — дед. Господи! Да за что же мне такие страдания?! Неужто я так грешен перед тобой? За что же мне всё это?!». И Иван вдруг заплакал, не вытирая слёзы и глядя на бурные воды реки. Сейчас ему казалось, что это не ему пришла эта проклятая телеграмма. Не его родной дед, которого и узнал он только каких то три года назад да и пробыл с ним всего три дня умер и, видно погребён где то за «три девять земель». Какие расстояния! И везде она — Россия!

Да, расстояния были почти астрономические. Но что-то и объединяло их, хотя бы тот, же жаворонок: точно так он зависает над распаханными черноземными полями на Дону, так, же заливается, как вот сейчас над этой тундровой степью, своею ласковой, спокойной и немного грустной песней; те же стаи гусей, так же пролетающие над бескрайними донскими степями, и только тут, в тундровых заболоченных кочках несут яйца и выводят потомство. Многое объединяет такие огромные пространства: и животный мир, и растительность — везде жизнь проявляется в самых разных формах с разными оттенками, но везде она есть.

Низко, прямо над водой, пронеслась стайка уток, за ними чуть выше и дальше от реки, плавно взмахивая крыльями, проплыла пара лебедей. «Вот птицы, — подумал Иван, — сколько о них легенд сложено». И действительно, лебеди на севере почти священные птицы. Коряки, чукчи, ительмены, эвенки и все другие народности свято чтут северную присказку: «Лебедя убьешь — больше года не проживешь». И тому есть уйма подтверждений. Может, это совпадения, а может, и нет, но тот, кто убивал лебедя, хотя бы случайно, в том, же году умирал. Даже тут, в поселке, был такой случай.

— Что-то ты совсем раскис, — услышал Иван голос Якова Ивановича и даже вздрогнул от неожиданности. — Мне дежурный по части сказал, что ты здесь.

— Вот, — протянул сержант телеграмму, — дед мой родной…

Майор посмотрел на бланк и сразу заметил непорядок. Телеграмма не была заверена врачом, не было подписи под текстом. Иван по выражению лица майора понял, что может сказать он, и потому опередил его:

— Я понимаю, должны быть соблюдены все формальности. Но в отпуск я все равно не поехал бы: пока туда, пока обратно… Осенью все равно домой, там и разберусь, что к чему.

— Да оно так, — сказал, возвращая телеграмму, Яков Иванович, — а человека-то жалко.

— Еще как! Я его и видел-то два раза, но вот сейчас будто что-то оторвалось от сердца…

— Я не буду тебя успокаивать, знаю, выдержишь, а хочу сообщить тебе, что приказ на мое увольнение уже подписан, пока еще в Москве, но месяца через два должен дойти сюда, может вместе и уедем. Людмилу с матерью отправлю раньше, ей в школу надо, а сам буду ждать.

— И куда решили? — спросил Иван.

— Квартиры пока нет, поэтому поедем к Виктору Ивановичу, а там видно будет, — вздохнул майор.

— И зря вздыхаете! То-то тетя Настя возрадуется — она всю жизнь мечтала о большой семье!

И они еще долго стояли на самой вершине сопки на обрывистом берегу реки Пенжины, где ржавыми бочками поставлен памятник какому то Чугунову.

Только через двадцать дней пришло письмо от Риты Ивановны, где она сообщила, как было найдено тело Василия Лукича. Похоронили там же на хуторе, рядом с женой. А заканчивалось письмо уж совсем неожиданно: «Ванечка, я не знаю, как тебе написать, потому что я и сама еще не разобралась, надо идти в милицию, а я сейчас больна, лежу в больнице, но нашла я в документах Василия Лукича кое-какие бумаги относительно графа Чубарова. Может, это твой отец Егор Исаев их оставил или еще как, но есть в них завещание графини Чубаровой Евгении Николаевны, по которому она оставляет после своей смерти дом в Крыму твоей бабушке Труфановой Валентине Анатольевне. В бумагах есть и адрес дома. До больницы я навела справки, написала письмо и ответ пришел довольно быстро. Живет в этом доме дочь графини Полякова Софья Ивановна, старенькая женщина, совершенно одинокая. Очень обрадовалась, что есть хоть кто-то из близких, поэтому тебе, Ваня, нужно сразу после армии ехать туда, а документы я все потом перешлю. Может, это твоя судьба? Ведь теперь единственным наследником являешься ты, только надо восстановить твою настоящую фамилию и отчество. Я пойду в милицию и оформлю необходимые бумаги. То же самое должен сделать Виктор Иванович с Анастасией Макаровной, я им уже написала. А теперь — до свидания». Потом стояла приписка: «Болезнь моя несложная, думаю, через неделю выпишусь».

Иван вначале не придал этому письму особого значения, только подумал: «А про Оксану — ни слова, будто ее нет». Но письмо все, же при случае показал Якову Ивановичу, которого оно очень обрадовало: «Так это же получается, что у тебя есть дом в Крыму, твой дом! Только я не пойму, причем тут смена фамилии?» «Это длинная история, сразу не расскажешь, но у меня должна быть фамилия Исаев, а отчество — Егорович. Виктор Иванович с тетей Настей меня усыновили».

— Это уже интересно! Выходит, что ты мне и не родственник?»

--Выходит, но я когда-нибудь потом вам все расскажу».

— Ну, добро, потом так потом, тем более что впереди у нас времени достаточно».

Заканчивалось короткое северное лето, созрели ягоды брусники, жимолости, красной и черной смородины; огромное разнообразие птиц небольшими семейными стайками, просто по нескольку десятков, а то и большими косяками, кружились над тундрой, поймами болот и рек, готовясь к перелетам на юг; почти совсем побелел Пенженский хребет, засыпанный снегом, нет-нет да и плюнет холодком из Чукотки северо-восточный ветер. Стада диких оленей переплывали реку, уходя на зимние пастбища.

Удивительно, но на севере почти не бывает весны или осени, тут лето сразу переходит в зиму, а зима — в лето: так быстро меняется погода. Стоит только диким оленям переплыть реку и уйти на зимние пастбища, как через два-три дня пойдет «шуга» и река покроется льдом, и так же зимой: как только уйдут дикие олени через реку на летние пастбища, через два-три дня пойдет лед и вскроется река. Даже домашние олени ведут себя беспокойно, если этот график не выполняется. Сейчас все готовилось к зиме: животные, которые оставались на зимовку, набирали вес, стараясь как можно больше накопить жиру или заготовить корм впрок; облагораживали норы, укрытия в щелях, в разных углублениях; птицы готовились к перелетам; люди собирали ягоды, солили рыбу, закупали продукты, а на календаре был только август, по материковым меркам — разгар лета, время уборки урожая, а потом еще будет осень. Но тут, на севере, все по-другому. В самом начале сентября могут стукнуть слабые морозцы градусов под двадцать, так что надо готовиться ко всему заранее.

Вот и сейчас в части готовилась баржа для выхода в Манильскую губу Охотского моря на красную рыбу. Обычно солдаты туда рвались — все же свобода, романтика, открытое море, хотя сама рыбалка мало чем напоминала рыбную ловлю на материке. Это была работа до изнурения, когда коченеют от холодной воды руки, когда страдаешь от морской качки, а холодный пронизывающий ветер заставляет надевать полушубки и шапки, — но все же это рыбалка, о которой потом солдаты долго рассказывают друг другу. Итак, готовилась баржа к отплытию, грузились бочки, сети, провиант для рыбаков.

Вместе со всеми работал и Иван.

— Сердюченко! — услышал он крик со стороны станции. — Срочно к телефону!

Иван стал карабкаться на вершину сопки, где располагалась станция. Звонил Яков Иванович. Была суббота, редкий выходной день. Майор был дома и поэтому звонил из поселка. «Ваня, бери ноги на плечи и спускайся вниз, завтра Людмила и Надежда Павловна улетают на материк, надо бы посидеть вместе. Насчет увольнения я договорился, скажи только старшине!»

— «Понял, — не по-военному ответил Иван, — буду через полчаса».

И вот сержант идет по проселочной дороге, ведущей к поселку. На душе радостно от того, что буквально завтра уедут два человека к нему домой, в родное село. Люда будет учиться в школе, увидит его учителей, будет говорить о нем. Да ему и самому осталось: «Прощай, Север, здравствуй, Сибирь! А может, здравствуй Крым!» Он еще толком не решил, куда поедет.

Так и шел он, насвистывая веселую песенку, иногда останавливаясь и поднимая голову вверх, чтобы посмотреть на очередную стаю птиц, готовившуюся к далеким перелетам и кружащуюся над тундрой большими и малыми косяками. Уже не пели жаворонки и не куковали кукушки. Все готовились к зиме.

Глава четвертая

А в это время Виктор Иванович и Анастасия Макаровна сидели в кабинете начальника районного отделения милиции и слушали седого пожилого майора, который, листая бумаги, изредка строго смотрел на них через большие в роговой оправе очки.

— Ну и накрутили вы, — говорил он хриплым басом, — почитай, больше месяца разбираюсь, еле разобрался. — И он, раскладывая по порядку бумаги, продолжал: — Исаев Егор Иванович числился без вести пропавшим и ни в каком розыске не находится и не находился. Жена его Варвара также числится без вести пропавшей, а вот насчет ребенка нашлись свидетели на станции Гуково, которые подтверждают, что мать умерла после родов, а куда потом девался сам ребенок, никто не знает. Так что можно предположить, что все, что вы тут написали, правда. Только не пойму, зачем это? А потом, захочет ли сам Иван менять фамилию? Ведь заявления от него пока нет.

— Да мы в заявлении и пишем, что наследство ему оставлено, а как же он его получит под другой фамилией? — спросил Виктор.

— Подумаешь, наследство! — усмехнулся майор. — Какой-то дом в Крыму. Может, тот дом путного слова не стоит?

— Откуда ж мы знаем, — вмешалась Настя, — может, стоит, а может, не стоит, но мы должны это сделать, не молодые ведь.

— Ух, ты, старуха объявилась! — вдруг весело сказал майор. — Ты гляди, Виктор Иванович, жена-то твоя видать неспроста в старухи спешит?

Обстановка разрядилась. Решили все документы оформить, а когда приедет из армии Иван, то пусть сам и решает, как быть. Человек он взрослый.

— Бедный Егор! — говорил Виктор, когда они с Настей ехали на «тойоте» к себе в деревню. — Столько лет мучений, а его никто и не искал!

— Кто же знал, — с грустью сказала Настя. — Времена-то какие были…

Стоял август. Ясный солнечный день уже клонился к вечеру, но жара не спадала. Ни ветерка, и пыль от колес автомобиля, поднимавшаяся темно-серым густым облаком, долго стояла над проселочной дорогой, окутывая придорожные деревья и кустарники.

— Ну и жара, — обливаясь потом, говорила Настя, — надо уже и сено перевозить, а то вдруг дождь зарядит.

— Теперь уберем, вот завтра же и пойдем. Был бы Иван — в один день справились бы.

— Да, Ваня, Ваня, сердце мое чует, вот как тогда зимой я места не находила, так и сейчас: уедет он от нас, — почти со слезами сказала Настя.

— Вот взбрело в голову: «чует», «чует», а что тогда зимой учуяло? Наоборот, Яков объявился. Вот если бы еще и Сергей с младшей сестренкой нашей нашелся, вот было бы дело!

— А как звать сестру-то было?

— Феня говорила, что Рая, но я сейчас уже и сомневаюсь — сколько лет прошло.

— А кто же искал их? — с укором сказала Настя.

— Так тогда и искать было невозможно, еле ноги сами унесли, спасибо Фене… А потом война, не до того было.

Въехали во двор. На пороге дома стояла Феня и, улыбаясь, трясла листки бумаги.

— Что это? — спросила Настя.

— Гости к вам едут, — ответила Феня. И прочитала: «Вылетаем двенадцатого Петропавловска-Камчатского. Надя, Люда.»

— Ну что, схлопотала? — съязвил Виктор. — А то — «чует», «чует»!

Глава пятая

— Мы навели справки, есть официальные документы, подтверждающие факты, указанные в вашем заявлении, — говорил капитан милиции сидевшей рядом Рите Ивановне. — А в отношении вашей дочери есть неувязки.

— Какие неувязки?

— А то, что вы жили с неким Хоптенко Иваном Васильевичем три года спустя после рождения вашей дочери, а вы ей отчество установили Ивановна еще в год ее рождения. Тут что-то не все ясно.

— А может, мы знакомы с Иваном Васильевичем еще до женитьбы? Может такое быть?

— Может, но в данном случае не может, потому как Иван Васильевич был офицер и служил в это время в Германии, а уволился по болезни и вернулся в село Кумшатское только в 1950 году, — сказал капитан, с укором посмотрев на Риту Ивановну.

— Ладно, это совсем другой разговор, мы решаем сейчас вопрос относительно Сердюченко Ивана Викторовича, и я хочу доказать, что он Исаев Иван Егорович. А моя дочь — это уже мои проблемы, — почти зло ответила Рита.

— Ваши-то ваши, но может наступить такой момент, когда кто-то будет настаивать на возвращении законного отчества, — сказал капитан.

— В данном случае никто не будет. Иван Васильевич, к несчастью, давно умер, хотя при жизни он был очень доволен, что у Оксаны его отчество, а девочка хорошо помнит своего отца и знает, что его звали Иваном, зачем ее травмировать и объяснять то, что не требует объяснения.

— В таком случае остальное все в норме. Но возвратить парню законную фамилию может только суд, так что я свое дело сделал, бумаги могу вам выдать, а там решайте сами.

— Так и решим. Где расписаться? — спросила Рита Ивановна, вставая.

— Вот тут, и тут, и тут, — показал капитан.

— Ого, как много росписей! — удивилась Рита.

— А как вы думали! Тут все основательно сделано, чтобы потом никаких претензий.

Рита Ивановна сложила документы к себе в портфель и, попрощавшись, вышла из милиции.

«Какая кому разница — Ивановна она или Егоровна? — думала Рита. — Не хватало еще, чтобы и у дочери возникли какие-нибудь проблемы, нет уж, хватит». Так, твердо решив этот вопрос, она уже подходила к своему дому, как вдруг ей навстречу вышла Оксана с каким-то высоким симпатичным молодым человеком. Дочь писала, что по дороге в колхоз заедет на несколько дней домой, но когда, точно не знала, и вот она здесь, да еще не одна.

— Ну, здравствуй, — обняла дочь Рита.

— Мама, познакомься, это Олег, мы вместе учимся.

Парень пожал руку, сказав: «Очень приятно». «Уж больно взрослый! — подумала Рита.

— Олег на четвертом курсе, а родом со станции Успенская, так что мы и заехали вместе.

— Да что вы, никто не удивляется. Пойдемте в дом!

— Мама, дело в том, что мы уже уезжаем. А дома мы были… — как-то виновато заговорила Оксана.

— Прямо так и уедешь? — уже серьезно спросила Рита Ивановна, обращаясь к дочери.

— Так надо, — ответила Оксана настойчиво.

— Да вы не волнуйтесь, — вмешался юноша, — мы тут недалеко работать будем, при первой же возможности приедем еще.

— Ну что ж, тогда счастливо вам, — сказала Рита Ивановна. А Оксана, поцеловав мать в щеку и взяв за руку Олега, пошла в сторону автовокзала.

«Может, так и лучше, — успокаивала себя Рита. — Само собой все и образуется! А то хоть и хороший парень Иван, но, по сути, он же родной брат Оксане. А вообще парень мне что-то не по душе».

Был сухой и знойный август. Ветер, выдувая и поднимая пыль и прочий мусор, нес все это по и без того грязным улицам поселка, забивал в щели заборов, в кустарники и темно-серым туманом висел над огородами. А на буграх и степных равнинах неслась настоящая пыльная буря, предвещая неурожайный год. Оттого на улицах было безлюдно и пустынно, даже животные попрятались и затаились. Только неистово шумели листвою запыленные акации и тополя. Тоскливо и однотонно выл ветер.

Глава шестая

А в это время Вовка, сын майора Сердюченко, успешно сдав вступительные экзамены в высшее военное училище, прошел полуторамесячные сборы и в такой же августовский день готовился, как и весь новый набор, к приему воинской присяги. Оттренировано было все: от подхода к командиру роты и до постановки в строй. И вот в назначенное время, на площади у памятника погибшим землякам, начался ритуал приема присяги. Родственники многих курсантов присутствовали при этом, поздравляли своих сыновей, братьев, женихов с принятием присяги. Потом был митинг, на котором выступали командиры, старослужащие солдаты и родственники курсантов. Во время выступлений присутствующие тихонько разговаривали, но делали вид, что слушают. И вдруг на трибуну к микрофону вышла маленькая старушка. Она была так мала, что микрофон ниже не опускался, и тогда солдат взял стойку вместе с микрофоном в руки и наклонил его так, чтобы он был на уровне губ женщины. По шеренгам строя прошло оживление, но после первых же слов старушки все замерли.

— Сыночки, миленькие, — тоненьким с хрипотцой голосом начала она. — Вот смотрю я на вас, красивых, стройных, и вспоминаю других солдат, таких же как вы, молоденьких, красивых, и слезы накатываются на мои глаза — ведь они, все семьдесят три человека, через каких-то четыре часа погибли, и я своими руками хоронила их в тех же окопах, и не дай же вам Бог, чтобы в вашей жизни военной это повторилось, служите так, чтобы никто и не подумал напасть на нас. И пусть ваша служба будет мирной!

На первый взгляд, ничего нового эта бабушка вроде и не сказала, но как сказала! С каким сердцем! После принятия присяги курсанты вернулись в казармы. Многие ушли в увольнение со своими родственниками, но большинство осталось. А в это время заместитель командира батальона по политической части показывал гостям казармы, спортивные залы, классы, столовые, клуб. Все хотели увидеть, все узнать: ведь здесь долгие годы будут жить их сыновья, братья, женихи — будущие офицеры.

Курсант Сердюченко попросил своего командира взвода поговорить со старушкой, чтобы она поподробнее рассказала о том случае в далеком 41-м.

И вот большая группа первокурсников собралась в Ленинской комнате. Через несколько минут к ним вошла та маленькая старушка, одетая в легкий летний плащ, с изящной белой сумочкой через плечо. Вблизи она оказалась и не такой уж древней. Офицер помог женщине снять плащ, повесил на вешалку и, когда она повернулась лицом к курсантам, те ахнули — вся грудь ее была в орденах и медалях, да еще каких! Три ордена Красной Звезды, один — Боевого Красного Знамени, один — Отечественной войны, два ордена Славы и более десятка медалей. Вова Сердюченко, сидевший в первом ряду, не мог оторвать глаз от сверкающих наград участницы войны.

— Смотри, Серега, — обратился он шепотом к своему новому другу, — а ордена-то все боевые.

— Ага, — ответил Сергей. — Только это моя бабушка — я о ней все знаю.

— Твоя? — обалдело посмотрел на него Вовка. — А чего же не подошла к тебе ни разу?

— Тихо, видишь — она на нас смотрит.

Женщина действительно смотрела с интересом и удивлением на Володю и Сергея, чему те не придавали значения, потому что их с первых же дней в училище прозвали братьями, и глаза, и волосы — прямо как двойники. А старшина роты, часто путая имена, в шутку прозвал их пожарными каланчами и иначе как «каланча первая» и «каланча вторая» не обращался к ним.

Наконец, женщина подошла к маленькой настольной трибуне и, положив натруженные руки на крышку, заговорила.

— Вы не думайте, мальчики, что я всегда была вот такая некрасивая. В далеком сорок первом мне было всего двадцать лет, была я юная, подвижная, отлично ездила на лошади, на велосипеде, потому что жили мы на самом краю села, почти в лесу, да и мать моя работала лесником, так что приходилось объезжать лесные массивы, а там расстояния о-го-го какие, пешим ходом не обойдешь. Вот и были у нас для этого лошадь и велосипед. А жили мы в смоленских лесах; прямо у нашего дома проходила дорога на Москву. Вот по этой дороге и отступали наши войска. Шли они днем и ночью, измученные, изнуренные, часто забегали к нам, в основном за водой. Была уже осень, но погода стояла ясная и теплая. Несколько раз налетали немецкие самолеты и бомбили дорогу. Потом дня два по большаку войска не шли — то ли они остановились, то ли еще почему, но только к исходу третьего дня, когда погода стремительно менялась в худшую сторону, уже моросил холодный дождь, к нашему дому подошла рота солдат. Они остановились и, разбившись на небольшие группы, стали рыть окопы. Многие из них забегали к нам в избу, чтобы погреться, посушить обмундирование. Мы с матерью затопили печь, но дров было мало, и я взяла топор, чтобы наколоть в сарае побольше поленьев. Ко мне подошел солдат, да такой высокий, что я сразу не могла и лица его разглядеть, а он, улыбаясь, говорит: «Дай, дюймовочка, мне топор, я ведь тоже в лесу вырос, видишь какой длинный?» И так нежненько забрал из моих рук топор…

Женщина на этом месте замолчала, на глазах ее показались слезы. Сергей шепнул Володе: «Извини», пригнувшись, выскользнул из Ленкомнаты. А старушка, оправившись, продолжала.

— Я охотно уступила ему, и он с необычной легкостью стал рубить дрова. Топор в его руках казался игрушкой, а бревна кололись как бы сами собой. Потом подошли другие бойцы, стали носить поленья, а я стояла и смотрела, как Сережа (так его звали) колет брусок за бруском. Мне он понравился, но я же была еще девчонка, а он настоящий мужчина лет под тридцать, наверно, а уж как хотелось сказать ему что-то хорошее, ласковое. Мы перемолвились всего-то несколькими словами. И тут подошел ко мне командир роты и, отведя в сторону, сказал: «Видишь пакет? — и он показал на темный большой сверток, лежавший на скамейке, — я решил передать его тебе, там документы всех этих солдат; если хоть кто-то из нас останется жив, то заберет их, а если нет, ты должна зарыть, спрятать это и при первой же возможности передать нашему командованию». Я слушала, ничего не понимая, слова летели мимо, мне казалось, что это сон, что не может человек так спокойно говорить о своей смерти и о смерти своих товарищей. Но прозвучала команда: «К бою!» и все бросились к окопам. Я даже не сразу расслышала рокот моторов шедшей по дороге немецкой техники. Меня вывел из оцепенения разорвавшийся совсем рядом снаряд. Схватив сверток, я побежала в подвал, где уже сидела моя мать. Несколько часов шел ожесточенный бой; было уже совсем темно, когда, наконец, все стихло. Только монотонный гул моторов еще долго заполнял все окрестности, но потом и он стих. Мать не разрешала мне выходить, но я все, же выглянула из погреба на улицу. Была темная беспросветная ночь, холодным осенним дождем ударило мне в лицо, но я все-таки выскочила и побежала в избу. Там в темноте нашла старый парусиновый плащ и, накинув его на плечи, пошла в сторону солдатских окопов. Дождь переходил в снег и мелкими крупинками больно жалил лицо. Ничего, кроме черноты, я не увидела, постояла несколько минут, прислушалась — только шум дождя. Вначале я думала: может, кто ранен и будет стонать, но ничего, ни единого звука, только дождь. Подумав, что солдаты ушли, я вернулась в погреб, нащупала сверток и первый раз спрятала его там же, в подвале под камнем, потом много раз перепрятывала, но это было уже после. Целую ночь мы с матерью не сомкнули глаз, и чуть стало сереть, я опять выбежала из подвала. Шел снег, кругом все побелело, и потому было почти светло. Подойдя к окопам, я сразу увидела несколько трупов. Испугавшись, позвала мать, и мы один за другим стали стаскивать погибших в окопы. Я с особым страхом смотрела на лица солдат, боясь обнаружить Сереженьку, про себя молилась Богу: «Господи, хоть бы он выжил, хоть бы он ушел!» Уже добрых три часа мы стаскивали тела погибших. У многих были прострелены головы, видимо, немцы добивали их раненых. Наконец, семьдесят тел солдатских мы уложили и хотели уже идти за лопатами, чтобы зарыть их, как в сторонке мама увидела пулемет, а возле него бугорки, засыпанные снегом. Мы подошли и увидели еще троих: двое лежали лицом вверх, а один, свернувшись калачиком, словно спал, на правом боку, спиной к нам. Вначале мы перетащили тех двоих, подошли к третьему, хотели перевернуть его, я смахнула с его лица снег и — о, Господи! — это был Сережа, он смотрел широко открытыми глазами, как будто удивлялся — за что же его так?

Старушка опять замолчала, а в это время в комнату вошел мужчина высокого роста, в темно-синем берете и плаще. Он что-то сказал на ухо женщине, и она почти громко ответила: «Сейчас, Сережа, я вот уже, собственно, и закончила. Посиди, может, мальчики о чем спросят?»

Мужчина сел рядом с Володей и вдруг удивленно посмотрел на него. Потом вытащил авторучку и на клочке бумаги написал: «Как ваша фамилия?»

Курсанты задавали вопросы, старушка очень подробно отвечала. Вовке было интересно, а потому он почти машинально написал: «Сердюченко». Мужчина почему-то заволновался и, глядя прямо в глаза парню, прошептал: «Отца твоего как зовут?» Вовка удивленно ответил: «Яков Иванович, а что?»

Глава седьмая

На севере Камчатки начиналась зима. Уже давно ушли на зимние пастбища олени, туда, где на огромных просторах в предгорьях Пенжинского хребта раскинулась лишайниковая кочкарная тундра, где в большом количестве растет ягель и цетралит — основной корм северных оленей. Реки, речушки и болотные озерца уже сковало льдом, земля припудрилась снегом, и солнце все реже и реже стало появляться на горизонте. В общем, наступила долгая и холодная зима, хотя на календаре был только октябрь. Старший сержант Сердюченко с нетерпением ожидал приказ на увольнение. На дежурство ходил, давно закончил «дембельский» альбом, приготовлено обмундирование, вырезан из газеты «Красная Звезда» приказ Министра обороны и теперь остановка только за кодограммой из Магадана. Собственно, для увольнения старшего сержанта многого не надо, но как назло задерживаются документы на майора Сердюченко Якова Ивановича, а они договорились ехать вместе.

В середине сентября майор получил еще одно радостное сообщение оттуда, откуда никогда и не предполагал, — от своего сына из Благовещенского военного училища.

От Володи приходили короткие, без лишних эмоций письма и обычно помещались на одном тетрадном листке. А тут вдруг толстое, на нескольких листах письмо!

Надежда Павловна и Людмила уже жили в Сибири, все у них было нормально, ждали, как они писали, «мужчин». А мужчины задерживались. И вот, получив это «толстое» письмо от сына, Яков Иванович привез его на сопку, чтобы показать Ивану.

— Вот, пожалуйста, еще один сюрприз, — сказал майор, протягивая письмо старшему сержанту.

Иван развернул первый двойной тетрадный лист. Вначале Володя писал о приеме присяги, что Ивана мало интересовало, а вот дальше он прочел: «Отец, могу тебя обрадовать. Совершенно случайно я нашел «кучу» наших родственников, и где бы ты думал? — На Смоленщине. Я тебе писал о том, что подружился с одним парнем, мы очень похожи друг на друга, его зовут Сережа, а фамилия такая же как у нас. Никогда бы не подумал, что он мне родственник, да еще какой!»

Дальше шло описание встречи с участницей войны и ее приемным сыном, которые приехали на присягу к Сергею Сердюченко. «Вначале, — пишет Вова, — я только и заметил, что она как-то с интересом смотрела на меня, но когда ко мне за стол сел мужчина лет тридцати и спросил фамилию, все и выяснилось. Оказалось, что солдат, который погиб возле дома этой женщины, был Сергей Иванович Сердюченко 1915 года рождения, поэтому это и радость и горе. Горе потому, что ваш родной брат погиб, а радость — то, что в Смоленской области живет множество людей с фамилией Сердюченко, потомков вашего брата, а моего дяди. У него было три сына и дочь. И даже есть данные о вашем отце Сердюченко Иване Тихоновиче 1895 года рождения, и матери, моей бабушки Сердюченко Анне Семеновне, погибших в 1937 году в Смоленской области от рук бандитов».

Дальше шли адреса родственников.

— Ну, дела! — сказал Иван, возвращая письмо. — И что теперь?

— А теперь напишу Виктору, а потом надо на Смоленщину съездить, мы с ним не знаем даже, где наша родина, — так напуганы наши родственники, что столько лет не давали о себе знать. А ведь родители наши, по рассказам, имели всего две коровы, несколько овец да коз на огромную семью.

Прошло чуть меньше месяца, и вот сегодня, когда Иван нес дежурство, зазвонил телефон.

— Слушаю, дежурный механик старший сержант Сердюченко!

— Вот ты-то мне и нужен! — весело кричал кто-то в трубку. — Это сержант Долгов, помнишь такого?

— Конечно, а ты где?

— Я-то дежурный по штабу в Магадане.

— Да я знаю, что в Магадане; дембель скоро?

— На тебя приказ есть, сам читал. Слушай, а что, у вас там еще один Сердюченко есть?

— К счастью, есть! — весело крикнул Иван.

— Почему «к счастью?»

— Он мой дядя.

— Ого, тогда двойная радость — и на него пошла бумага к вам в часть, так что ждите, можешь его обрадовать, я сам отвозил пакеты в аэропорт, а погода сейчас — красота. Счастливо тебе!

— Спасибо, Поташонок!

— Не забыл?

— Разве учебку забыть можно, счастливого тебе дембеля!

В трубке раздался сердитый голос: «Освободите канал, служебное сообщение». Иван положил трубку.

Была ночь по времени и ночь наяву — около двадцати трех часов по местному камчатскому. Иван думал — звонить или не звонить Якову Ивановичу, и решил сообщить ему радостную весть утром. А сам, надев длиннющую черную шубу и шапку, радостно-счастливый вышел из радиорубки. Удивительно, но на улице было тихо. Совершенно белая и круглая луна висела на западной стороне неба, прямо над сопкой. Было не по-ночному светло, и звезды, такие яркие и большие, которыми усыпано все небо, казались вроде бы лишними при этом почти дневном освещении. Иван отыскал созвездие Большой Медведицы и, растопырив два пальца, стал считать пять размеров, чтобы найти Полярную звезду. «А, вот ты где спряталась», — подумал он, найдя тускло мерцающую Полярную. Стал лицом в ее сторону и, отыскав юго-запад, с улыбкой посмотрел в сторону еле заметных вершин занесенных снегом сопок. «Вот и пришло мое время, — подумал сержант. — Что ждет меня там, на далекой родине?»

А ждала его жизнь со всеми ее неожиданностями, которых до сих пор Сердюченко Ивана Викторовича было предостаточно, а сколько их будет у Исаева Ивана Егоровича, юноша еще не знал, как не знал он даже того, что будет с ним в самом ближайшем будущем. «Все от воли Господа», — говорили старики, и они были правы. Редко у какого человека получится так, как он задумал, и если он очень старается и его мечты и стремления сбываются, значит, судьба его идет по воле Божьей, а сам он в милости Господа; значит, душа у этого человека хорошая и сам он — воплощение Господне. Так сказали бы старые люди. Но мы-то знаем, что с Иваном случались самые различные неожиданности, такие, о которых он и не предполагал. И были они и приятные, и радостные, и страшные, и жестокие.

А сейчас душа его ликовала! Еще бы! Через какую-то неделю умчит его самолет на большую землю и у него начинается другая, Иван так почему-то думает, — радостная жизнь. Заканчивался 1967 год.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава первая

И кто из студентов не вспоминает те дни, недели и месяцы, когда они, сформировавшись во всевозможные отряды, группы, бригады, уезжали в колхозы и совхозы на уборку урожая, строительные и другие работы.

Песни, шутки, ночные дискотеки, объяснения в любви, скоротечные романы… Свобода! И хотя в любых отрядах были преподаватели и даже, командиры и комиссары, все же это было не слишком большим препятствием для свиданий под луной, а как бывало часто — и до утренних петухов.

Отряд, где оказалась вместе со всеми однокурсниками Оксана, остановился недалеко от села Лысогорка на одном из полевых станов. Этот стан специально оборудован для приема студентов, и отвечал всем требованиям местной санитарной станции. Тут была даже баня с душевой, отдельные места для стирки, туалеты, умывальники, спальные помещения и даже бетонированная танцплощадка. По утрам за студентами приезжали грузовики и увозили их на работы, которые были самыми разнообразными: отвоз зерна от комбайнов, отправка высушенных, очищенных золотистых семян на элеватор, работа на токах, сбор и скирдование соломы, а ближе к осени — уборка овощей и фруктов. Работы в любом колхозе в страдное время хоть отбавляй, а если учесть, что в селе людей осталось мало, а посевные площади были в старых пределах, становится понятно, почему председатели колхозов и совхозов всеми правдами и неправдами накануне весны, а то даже еще зимой, ездят по учебным заведениям и выбивают «рабсилу», заключая договоры на не кабальных для студентов условиях. Лишь ректорат и преподаватели оставались довольными. А студенты? Студенты привыкли работать бесплатно, лишь бы хорошо кормили да давали повеселиться. Так было и на этот раз. Учащиеся второго курса Ростовского медицинского института стояли лагерем уже третий месяц на полевом стане. Первые осенние месяцы были на редкость теплыми и сухими. Сельские жители уже поговаривали о том, что если к концу сентября не пойдет дождь, то озимые погибнут, потому что сейчас, в сентябре, они только-только дали ростки. Поля стояли пустынными, и ветер, который теперь особенно раздражал селян, иногда гнал над пахотой черную поземку. Но студентов домой не отпускали. Работали на уборке картофеля, лука, свеклы и томатов, поливаемые овощные поля в пойме реки Миус давали неплохие урожаи, и сейчас сплошь краснели помидоры. Но студенты устали. Они хотели домой.

Оксана, не привыкшая к тяжелой физической работе, вначале очень уставала, приезжая с работы, ужинала и тут же падала в кровать как убитая. Утром вставала посвежевшая, но все, же для нее такая нагрузка была непосильной. А большинство девочек были из сел. Они не только спокойно переносили все тяготы уборочной страды, но даже были не прочь попрыгать на танцах или сбегать на свидание. Они вначале посмеивались над Оксаной, но потом как-то незаметно оставили ее в покое. Постепенно и сама Оксана втянулась в работу, вошла, что называется, в режим, стала вместе со всеми ходить на дискотеки. Вот только с парнями не встречалась, хотя была очень красивая. Может, поэтому, а может, из-за ее серьезного характера, парни не пытались за ней ухаживать, боясь получить «отвальную». Оксана часто в свободные от дискотеки дни играла на пианино, которое стояло в столовой, и многие собирались, чтобы послушать. Парни Оксану почти не интересовали, но когда в отряд на должность комсорга вместо уехавшей молодой преподавательницы приехал Олег Курочкин, высокий черноволосый студент четвертого курса, что-то дрогнуло в ее душе. «Неужели влюбилась? — подумала она с тревогой. — А как же Ваня?» Олег не выходил у нее из головы. Как ни старалась она заглушить возникшее чувство, ничего не получалось. Оксана поняла: да, влюбилась.

Однажды, сыграв в очередной раз на стареньком инструменте несколько мелодий, Оксана собралась уходить, но, услышав голос Олега, вздрогнула от неожиданности.

— Ты очень хорошо играешь, — парень сидел за одним из столов и, увидев, что Оксана закрыла крышку пианино, подошел к ней. — Как тебя зовут?

— Оксана, — сказала девушка, опустив глаза, и тут же подумала: «Все, мне конец».

Так они познакомились, стали встречаться. Говорили о музыке, обсуждали фильмы, и девушка понемногу стала успокаиваться, не видя в их дружбе ничего плохого. К тому времени, когда они приезжали в Голодаевку и видели ее маму, Олег и Оксана были просто друзьями, не больше. Олегу понравилась Рита Ивановна, и он даже удивился, узнав, что она преподает в начальных классах.

— А я думал, что она директор школы — такая серьезная, строгая.

— Да ты что! — возразила Оксана. — Это она с виду такая, а вообще очень мягкая, внимательная.

И все же однажды после дискотеки они, прогуливаясь вдоль лесной полосы, остановились, и Олег, нежно обняв ее за плечи, молча привлек к себе, и в тот момент, когда Оксана, удивленно подняв голову, посмотрела на него снизу вверх, неожиданно поцеловал в губы. Потом они долго стояли, обнявшись, молчали. Оксана не знала, как себя вести, ей было приятно, что такой солидный парень, комсорг отряда, выбрал ее, но в то же время она почему-то подумала, что поступает подло по отношению к Ивану, хотя никаких обязательств они друг другу не давали. Оксана чувствовала, что нравится Ивану. А уж как он нравился ей — один только Бог знает да она сама.

Дружба с Олегом заходила все дальше. Стали шептаться и хихикать девочки, да и сам Олег с каждой встречей действовал решительнее, а в один из вечеров он завел ее в ближний лесок и, обнимая и целуя, попытался незаметно раздеть. И тогда Оксана испугалась. Резко оттолкнув парня, выбежала на дорогу. Светила полная луна, трещали сверчки, но девушка ничего этого не видела и не слышала. Она быстро пошла в сторону лагеря, который ярко освещался фонарями. Олег догнал ее.

— Ты чего, обиделась? — сказал он негромко взволнованным голосом. — Ведь ничего страшного не произошло, тебе надо было родиться в семнадцатом веке, сейчас девочки в четырнадцать лет занимаются любовью, а тебе уже восемнадцать, да и я не мальчик.

Оксана молча шла в сторону лагеря, будто не слышала его. Олег попытался взять ее за плечи, но она освободилась нетерпеливым движением.

— Оксана, успокойся, все равно когда-то с тобой это произойдет, не со мной, так с другим кем-то, — заговорил опять Олег.

— «С кем-то, когда-то!» — передразнила она его. — А мне очень важно, с кем, и ни когда-то, а только после свадьбы. Иначе зачем вся эта трескотня о любви, о верности? Зачем тогда Пушкин и Лермонтов, Тургенев и Толстой?

— О ком заговорила, о Пушкине: он был первым развратником, у него до Натали Гончаровой было более ста женщин, — с усмешкой заметил Олег.

— Ну, вот что, дорогой! — вдруг разозлилась Оксана. — Ты не Пушкин и я не Натали. Дуй отсюда побыстрее в лагерь. Не хочу, чтобы меня видели рядом с тобой! — И она остановилась недалеко от ворот.

— Ну ладно, — усмехнулся Олег, — ты еще об этом пожалеешь!.. — И он быстро прошел через калитку в лагерь.

А луна спокойно посылала на землю свой бледно-ромашковый свет, не в первый раз наблюдая за подобными сценами. Были они и в далеком семнадцатом веке, были и раньше и, видимо, будут в сказочном двадцать первом. «Влюбилась под луной», — так часто говорили литераторы, с луной всегда связывали любовь, будто в пасмурную погоду она и не возможна. А под луной и не только любовь случалась — случались и расставания, и злодеяния, под луной не только целовались и обнимались, под луной и мучились, и умирали, под луной клялись в любви и изменяли, под луной свершалось все, что происходит всегда в обычной и вечной жизни.

И Оксана не первая и не последняя, только хорошо, что она вовремя поняла, к чему ведет ее этот самоуверенный красавчик.

А луна улыбалась, ей было все равно, что творилось на душе у этой, в первый раз так сильно полюбившей и так горько разочаровавшейся девочки. Тоскливо прокричал сыч. Испуганно черными тенями пронеслись друг за другом несколько летучих мышей, зашуршав своими траурными крыльями, издавая своеобразный писк. Еле заметный ветерок потянул холодком из поймы речки, зашелестев запыленными темными листьями. И больше ни звука, даже сверчки притихли, ночь обволакивала землю тишиною.

Глава вторая

На далеком Чулыме — переполох. Женщины, взволнованные, в приподнятом настроении мыли, стирали, наводили марафет везде, где только могли. Неистово командовали одним единственным мужчиной — Виктором Ивановичем. Он, правда, большого неудовольствия не показывал, но иногда ворчал добродушно:

— Ну, раскудахтались, как курицы! Можно подумать, сам Брежнев к нам пожаловал.

— А что нам Брежнев, ты хоть знаешь, как на Руси раньше мужей называли? — улыбаясь, говорила Надежда Павловна, раскатывая тесто.

Удивительно, но она так быстро освоилась с крестьянской жизнью, что Настя порой ревниво наблюдала, как ловко она работала по хозяйству.

— «Как», «как», муж да все, я же историю только за баранкой изучил, это вы тут все грамотные. Одна малая что стоит! — указал он на Люду, работавшую у плиты.

— Ну, уж, ты только не прибедняйся: «не изучал», «не изучал»! А вот мужа-то иначе как «князь» не называли. Может, это наши «князья» и едут?

— Ну да, согласен, Яков Иванович — твой князь, а Ванятка же чей? — засмеялся Виктор. — Уж не Людмилы ли?

— Чего пристал к девчонке? — вступилась Настя. — Чай, дите еще.

— Это кто же дите, Люда, что ли? А ну-ка выдай что-нибудь на современном языке! — сказал, подходя к девочке, Виктор и взял за плечи. Но Людмила, вдруг повернувшись, лицом уткнулась ему в грудь и залилась слезами.

— Ты чего? — удивленно и растроганно почти прошептал Виктор. — Я же не со зла.

— Дурак, ну дурак! — запричитала Настя. — Вымахал под два метра, а ума…И она, обняв девочку, увела ее в соседнюю комнату.

— Любит она Ивана, и, наверное, напрасно, — вздохнула Надежда.

— Вот и хорошо! Иван и есть ей пара, а кто же еще? А вообще я и не представляю Ванятку женихом. Может, он и не думает еще об этом.

— Чего ж не думает, пишет ему Оксана и давно уже.

— Так Оксана ему сестрой, поди, доводится?

— Ты-то знаешь, что не сестра.

Вошли Настя и Люда. Девочка улыбнулась, как ни в чем не бывало.

— Ты что — психолог! — восхищенно сказал Насте Виктор.

— Не зря же я всю жизнь с детьми работала! А вообще ты как не понимаешь в любви ничего, так и умрешь, наверно, неучем.

— Это я-то? Смотри на нее! А кто меня обнимал и целовал, когда мы с фронта приехали? До сих пор помню, чуть ухо не откусила, — и Виктор смешно подергал за ухо.

Все расхохотались. Особенно заразительно смеялась Людмила.

— Да, не выпала нам доля на любовь, — вдруг совершенно серьезно сказал Виктор. — Вон Егор какой был парень — красавец! И жена — королева. А всего и толку-то, что лежат они теперь вместе в сырой донской земле…

— Поиздевались над нами вдоволь, — добавила Настя, — сама видела в лагере такие трагедии. А мои родители? И все-таки любовь и тогда жила. Вон дедушка и бабушка Ивана. А Егоровы родители?

Все приутихли.

— Да ладно, что-то мы не о том говорить начали, — сказала Надежда Павловна. — Виктор, неси гармонь.

— Просто так, всухомятку, неудобно… Может, по стопарику?

— Давай, неси, — поддержала Настя, — давно мы вместе не певали. Женщины очень хорошо пели — это выявилось еще в первый же день, когда приехали Надежда Павловна с Людой. Тогда они долго сидели за большим крестьянским столом, говорили, ели, пили и пели. Но после того — ни разу не было подходящего случая. А сейчас был. Сегодня вечером приезжали Яков Иванович и Иван.

Глава третья

Поздним вечером, когда Рита Ивановна уже собиралась ложиться спать, отложив недочитанную книгу, на веранде стукнула дверь и в дверном проеме появилась Оксана. По ее усталому, печальному лицу катились капельки дождя. Черный берет мокрый, с блестящего серо-стального плаща стекала вода, чемодан в руке и рюкзак за спиной говорили о том, что работы в студенческом отряде закончились.

— Наконец-то! обрадовалась Рита, помогая девочке раздеться. — Ух, ты, какое все мокрое! Вот и дождя дождались, а то уже черные бури замучили… Сейчас я ванну затоплю.

Оксана молча разделась и, будто гостья, присела на краешек стула, но тут же встала, зажгла газ и стала греть озябшие руки.

— Все готово, — сказала Рита Ивановна, — помойся — и спать. Вижу, закончилась твоя колхозная страда?

— С первого ноября на занятия. — И, взяв полотенце, Оксана ушла в ванную.

«Что-то с ней не то, — подумала Рита. — Обычно радостная, веселая, может, просто устала, да и погода — то бесконечный ветер, а теперь задождило. Ничего, завтра сама все расскажет».

Рита Ивановна вышла на веранду, чтобы закрыть на засов дверь. Шел мелкий плотный дождь; уличные фонари, освещавшие мостовую, были окружены радужными ореолами, и через оконные стекла Рита Ивановна увидела удивительные оранжевые круги не только вокруг фонарей, но и у деревянных столбов. «Надо же, разыгралась погода!» — проговорила Рита, закрывая дверь.

Дождь шумел по крыше и, стекая, стучал по водоотводам и булькал в железной долго пустовавшей бочке. Становилось холодно и сыро, как говорят на Дону, «сиверко». Выключив свет, Рита Ивановна легла и включила ночник, висевший над кроватью. Было слышно, как шумит вода в ванной, где мылась Оксана, да на стене стучат ходики.

Наконец, Оксана вышла в плотном домашнем халате.

— Есть хочешь? — спросила Рита. — Там в холодильнике есть яйца, колбаса, — сделай что-нибудь сама.

Оксана присела на угол кровати и участливо спросила:

— Мама, ты себя плохо чувствуешь?

— Да нет, хорошо, просто зябко как-то. А как твои дела?

Оксана встала, открыла холодильник и стала готовить себе легкий ужин.

— Как тебе сказать, мам — говорила она, разбивая на сковороде яйца, — жизнь начала давать мне уроки, те, о которых ты мне говорила.

— Ну и какой же первый?

— Урок простой: на земле, оказывается, много подлых людей.

— Но все, же хороших — больше, — сказала мать. — По твоему виду я вижу, что ты в чем-то разочаровалась, только не пойму в чем. Уж не в любимом ли человеке?

— Не сказать, чтобы он для меня был любимым, просто я считала его хорошим другом, но оказалось, что парень, как он сам сказал, просто другом быть не может.

— Это Олег, что ли?

— А кто же еще? — ответила Оксана. Она зажгла бра над кухонным столом и села ужинать.

— А с Иваном как у вас? — с затаенной тревогой спросила Рита.

Но Оксана давно, еще во время приезда Ивана, почувствовала, что мать не очень-то одобряет их сближение, поэтому не стала, слишком откровенничать.

— Я от него писем давно не получала, только то, что было прислано сюда, про дом в Крыму.

— Он отнесся к этому довольно спокойно, — сказала Рита.

— Мама, почему ты решила, что только ему принадлежит тот дом? Ты ведь тоже Исаева. И такая же наследница.

— Но у нас уже есть дом, это ведь тоже дом Исаева Ивана Васильевича, и он нам достался по наследству.

— А тот дом мы могли бы продать, у Ивана же есть дом в Сибири.

— Да как ты можешь! — заволновалась мать. — Ведь он тебе почти брат!

— Мамочка, ты только не волнуйся, — снова подошла к кровати Оксана. — Как ты захочешь, так и будет. Но если он ему не нужен, можно и продать, а деньги поделить. Ладно, спокойной ночи.

Девочка, поцеловав мать, ушла в свою комнату. «Никогда не ожидала, что моя дочь способна так рассуждать!» — подумала Рита, засыпая.

А утром, когда Оксана еще спала, почтальон передал Рите Ивановне телеграмму. На бланке красовались четыре слова: «Уволен. Еду домой. Иван».

Все так же моросил мелкими капельками дождь. Темные лохматые тучи застилали небо, но еще было довольно тепло, а потому не совсем обычно было слышать, как из-за облачной дали доносятся тоскливые переклички крики гусей, улетающих на юг.

«Вот и очередная осень, — подумала Рита. — Господи! Хоть бы не последняя! Оксана еще совсем девочка, надо ее вывести в люди». Все это так, но кто знает, что будет со всеми нами уже завтра? А дни бегут, переходя в недели, месяцы, года, и всегда наступает пора осени, жизненной осени, когда впереди — ничего, а позади — одни воспоминания, и хорошо, если они есть, да такие, чтобы успокоили душу и сердце, а если всю жизнь тревожат? А бывают и такие. И куда от них деться?

Глава четвертая

Серебряный лайнер «Як-40», любимый самолет на севере, разбежавшись по короткой полосе аэродрома, если его так можно назвать, села Каменское, оторвался от земли и, резко набирая высоту, уходил в чистое синевато-лазурное камчатское небо. Все дальше и дальше уплывала в прошлое Пенжинская долина, и теперь с высоты казалась сказочной дорогой среди белоснежных горных хребтов. Какой простор! Какая красота! Горные хребты обрамляют довольно широкую, покрытую самыми разнообразными растительными коврами, — от темно-зеленого до светло-желтого — низину. По ней, извиваясь змейкой, то тут, то там блестела водами Пенжина, неся бурные потоки в одноименную губу, а дальше — в Охотское море. И ни единого селения, только почти у моря приютилось небольшое село Манилы да между невысокими сопками затерялось несколько домиков села Парень, а в остальном — одна природа. Равномерно шумя двигателями и чуть содрогаясь, самолет поднимался все выше и выше. Внизу проползали заснеженные вершины Пенжинского хребта, искрясь на солнце разноцветными радугами.

Уволенный в запас старшина Иван Сердюченко вместе со своим уже просто дядей, а недавно майором, Сердюченко Яковом Ивановичем, отслужив положенные сроки, летели навстречу новым поворотам в их жизни.

— Ну что, красиво? — спросил Яков, наблюдая, как Иван неотрывно смотрел в иллюминатор.

— Не то слово. Какое бесконечное белое безмолвие, тут не просто красота, а еще и удивительный простор.

— Скажи, Ваня, а вот что ты сейчас чувствуешь, чего тебе больше всего хочется?

— Чего хочется? Многого, но перво-наперво мне хочется увидеться с тетей Настей, дядей Витей, потом сходить в свою школу, потом… А вам чего хочется? — вдруг спросил Иван.

— Да как тебе сказать… Наверное, того же самого. Но меня еще тревожит и неопределенность, тревожит и пугает.

Набрав высоту, самолет лег на курс, тряска прекратилась совсем, и белокрылая машина будто зависла над Камчатскими просторами. По салону прошла стюардесса и каким-то, как показалось Ивану, уж слишком обычным голосом изрекла: «Через пятнадцать минут прибываем в Тиличики, пристегните, пожалуйста, ремни».

— Слушай, Ваня, а вот я что-то от тебя ни разу не слышал о твоей, как бы сказать поточнее, — девушке.

— Так девушки-то у меня пока и нет.

— А на примете?

Самолет снижался, уже отлично просматривались воды Тихого океана, рыболовецкие сейнеры, маленькие и большие бухты и заливы. Наконец, «Як-40», пробежав по рифленой полосе, остановился недалеко от маленького, как и везде на Севере, здания, служащего аэропортом. Первая остановка бывших военных — на гражданке.

Ясный, морозный и пока еще солнечный день. Прямо на ступеньках, ведущих в здание, стоит уже не молодой человек и, энергично жестикулируя, что-то говорит окружающим. Увидев Ивана с Яковом, сказав своим слушателям — «Минуточку», направился в их сторону.

— Привет, майор! — весело и немного развязно, голосом порядочно выпившего человека поприветствовал он военных. — Помните меня?

— Здравствуйте, — ответил Яков Иванович. — Отчего же не помню — Иванов Иван Иванович, так сказать, непризнанный поэт.

Они пожали друг другу руки.

— А это кто? — спросил Иванов.

— Мой племянник.

— Ого, так сказать, военная династия; а хотите четверостишие?

— Только недолго, мы спешим: через пятнадцать минут посадка.

И Иванов, встав в привычную позу, прочитал:

Эх, камчатское лето,

Лебединые стаи!

Ждем тебя как привета —

Быстро ты улетаешь.

— А кто это? — спросил Иван Якова уже в здании аэропорта, когда они пили чай с бутербродами.

— Это личность загадочная, о нем можно писать романы. Когда-нибудь я тебе расскажу, как мы с ним встретились, у него в жизни много таинственного и даже сказочного, а сейчас он просто спившийся человек, «БИЧ».

— А по виду — ничего.

«Объявляется посадка на самолет «Як-40», улетающий в Петропавловск-Камчатский» — объявила диктор.

И они снова в воздухе. Теперь на довольно низкой высоте они шли над океаном в сторону Оссоры. Внизу проплыл остров Карагинский.

— Я когда сюда летел, даже и не видел этого острова, — сказал Иван. — А ведь он довольно большой.

— Да, большой, площадью около 2000 квадратных километров, я там бывал на расследовании, обходил с геологами вдоль и поперек.

— Было что-нибудь серьезное?

— Да нет, просто одного солдата разлюбила девушка, вот, он, пристроившись к геологам и рванул на остров.

— Если разлюбила — тогда серьезно, — с ноткой грусти в голосе сказал Иван.

— Ты мне так и не сказал, как же у тебя с девушкой? — продолжил разговор Яков.

— Так говорить пока не о ком.

— Ну, ты теперь гражданский, надо бы подумать и о личной жизни.

— Конечно, думал, я вам как-то рассказывал про Оксану.

— Это которая на Дону?

— Она сейчас в мединституте в Ростове учится. Так после того, как я написал ей о своей седине у виска, — Иван провел рукой по седой полоске, — она замолчала вообще.

— Смотря как ты написал.

— Написал как есть: появилась седая полоска у правого виска.

— Нет, это не потому, наоборот, она бы начала расспрашивать, почему это произошло.

— Я тоже так думаю, но вот летом было от нее только одно письмо.

— А от тебя?

— Наверно, три, я их целый день писал, — неожиданно весело сказал Иван, — а камчатский день аж два месяца!

Была посадка в Оссоре, потом в Палане, столице Корякского национального округа, в которой и проживало-то 700 человек, и наконец, блеснула своей ослепительностью Ключевская Сопка. «Як-40» приземлился на настоящей бетонной полосе аэропорта «Елизово».

— Ну что, Ваня, у нас есть пять дней. Может, махнем в долину гейзеров — искупаемся в Паратунке, а то столько лет прослужить на Камчатке и не побывать в ее достопримечательных местах — это будет непростительно.

— Я «за», — обрадовался Иван.

— Тогда идем в турбюро.

Короткий осенний камчатский день закончился. В небе одна за другой загорались казавшиеся тут особенно яркими звезды и только что народившийся месяц белой ладьей висел прямо над вулканом, совсем рядом с его дымящейся белой шапкой. Наступала долгая, со всеми ее радостями и печалями, северная зима. В туристическом бюро им сказали, что следующий выход группы через день, и Яков Иванович, забронировавший заранее место в гостинице КЭЧ в Елизове, предложил отправиться в путь.

— Отдохнем, выспимся, а завтра махнем в Паратунку, — сказал он почему-то загрустившему Ивану.

— Вообще-то раньше я был не прочь поспать, и в начале службы только и мечтал, как бы выспаться. А вот после той трагедии я стал очень плохо и мало спать. Думал — пройдет, а оно не проходит, — ответил Иван.

— А что же ты раньше не сказал? — упрекнул Яков. — Надо было показаться врачам. В Каменском один Казбек Васильевич чего стоит.

— Я разговаривал с нашим фельдшером, он сказал, что при контузии бывает всякое и обычно со временем все восстанавливается.

— Может, и так, но надо было все-таки сходить к специалисту.

Вернулись в Елизово. В полупустой гостинице КЭЧ полудремала за столом администратора пожилая дежурная.

— Мы бронировали номер, — обратился к ней Яков Иванович.

Женщина, вздрогнув от неожиданности, посмотрела отсутствующим взглядом.

— На фамилию Сердюченко, — продолжил Яков.

Посмотрев запись в толстой книге, дежурная молча подала через окошко ключ.

— А тут далеко не блеск, — и Яков показал на потрескавшуюся штукатурку, на старенькие пейзажи на стенах.

В двухместном номере кроме двух кроватей, тумбочек и шкафа был еще и умывальник. Иван открыл кран.

— Ого, даже горячая вода есть!

— Если бы тут еще и горячей воды не было, когда она в каких-нибудь десяти километрах бьет из-под земли фонтаном, — тогда был бы действительно ужас, — ответил Яков и, как бы возвращаясь к начатому разговору, продолжил. — Я вот что надумал, Ваня. Завтра мы в Паратупку не поедем, у меня в госпитале есть хорошие знакомые врачи, давай сначала сходим туда, потому как я не уверен, что у вас в Чулыме найдутся такие специалисты.

— Можно и сходить, но у меня не только со сном плохо… Я в части не стал говорить фельдшеру, боялся, начнутся разговоры… — Иван замолчал, снял ботинки, вытащил из вещмешка тапочки и надел на босые ноги.

Яков Иванович не торопил парня, понимая, что он хочет сказать что-то важное.

— Только вы, Яков Иванович, дайте слово, что никому без моего согласия не скажете, — продолжил Иван, сидя на кровати.

— Ваня, ты же меня знаешь! Говори и не сомневайся!

— Вот вы все о девочках у меня спрашивали, — продолжил Иван. — Я и раньше к ним был равнодушен, но после того выстрела что-то произошло… Раньше я все же ночью и по утрам чувствовал желание… А теперь — ничего, — Иван опять замолчал.

— И когда это началось? — спросил Яков.

— Я точно не знаю. Просто вначале не придавал этому значения, а потом понял — что-то со мной неладно.

— Тем более надо завтра же в госпиталь! Ты только не волнуйся, мне тоже кажется, что это временное явление, ты ведь совсем еще молодой парень, все пройдет.

Вот тебе и новый поворот судьбы! И зачем, и почему это произошло именно с ним? Есть люди, ведущие самый разгульный образ жизни, и — ничего, все в порядке. А тут, казалось бы, и человек порядочный, и мораль в норме, а жизни нет и нет: одни проблемы.

Глава пятая

Студенты Ростовского медицинского института, отработав на колхозных полях, вернулись в свои аудитории. Начался учебный год.

Оксана, как и большинство девочек ее группы, с радостью вошла в свое родное уютное общежитие после той непролазной деревенской грязи, а в последнее время и холода. Ее ничем не прельщала сельская жизнь, хотя сама, можно сказать, выросла в деревне. Она любила хорошую ванну, любила почитать в постели, любила тишину, поэтому постоянные деревенские неудобства, вначале раздражали ее, а под конец стали просто невыносимы. И на следующий день она с удовольствием сидела в просторной студенческой аудитории и слушала очередную лекцию.

Ссора с Олегом мало ее беспокоила, и сейчас ей было как-то стыдно за свою мимолетную слабость. Постепенно она стала забывать о ней, тем более что комсорг почему-то не появлялся на их курсе. Но однажды в спортзале перед ней возникла рослая фигура Олега. Девушка даже онемела от неожиданности.

— Привет, подруга! — развязным тоном начал Олег.

— Здравствуйте, — ответила Оксана и хотела идти дальше, но парень преградил ей дорогу.

— Слушай, ты, недотрога! — почти прошипел он. — От меня так легко не отвертишься!

— Не смейте так со мной разговаривать, вы же комсорг!

— Ха-ха-ха, комсорг! Был да сплыл, нет комсорга, повесился. Пойдем-ка со мной! — и он схватил Оксану за руку и вытащил в коридор.

— Пустите меня! — уже закричала Оксана и, рванувшись, ударилась о стенку в проходе.

По полутемному коридору шел какой-то юноша; он в два прыжка оказался рядом.

— Отпусти девочку! — громко сказал он.

— А то, что будет? — наглел Олег.

Тогда незнакомец, схватив его за плечо, ловкой подсечкой опустил на заднее место.

— А будет вот это! — сказал юноша и помог Оксане освободиться от цепкой руки Олега.

— Спасибо, — сказала она, когда они вернулись в ярко освещенный спортзал.

— Меня зовут Николай, а фамилия — Овсиенко, я работаю инструктором в авиаклубе.

— Ух, ты! — восхитилась Оксана, — И летаете?

— Ага, — совсем по-дружески ответил Николай.

— Я всегда завидовала летчикам, сама с детства мечтала подняться в небо, а в жизни вот — мединститут.

— Институт — это прекрасно, я, к примеру, ничего не закончил, служил в ВДВ, теперь приобщаю к спорту молодежь. Могу вас записать.

— Так просто взять и записать? — с подозрением спросила Оксана.

— Ага, — с улыбкой сказал Николай, — прямо возьму и запишу, только не на авиационный спорт, а на парашютный.

— Нет, парашютов я боюсь.

— Все боятся. Вам сколько лет?

— Восемнадцать.

— Ну вот, можно и без согласия родителей. А может, вы замужем?

— Пока нет.

— А то я уж подумал, что это вас муж так воспитывал…

Оксана впервые внимательно посмотрела на Николая. Чем-то он напоминал Ивана: такие же кудрявые черные волосы, красиво изогнутые брови, а глаза голубые-голубые. Рослый, плечистый.

В это время в спортзал ввалились четверо старшекурсников с Олегом во главе.

— Вот он! — сказал бывший комсорг, указывая на Николая.

Юноши стали кольцом.

— Мальчики, — серьезно сказал Николай, — я подписку давал, что драться не буду. Поэтому предлагаю другой вариант: снимем обувь, идем вон на тот мат и проводим учебный бой. Согласны?

— Валяй, — сказал самый рослый.

— Тогда приступим.

Парни стали снимать обувь.

— Тебя как зовут? — шепотом спросил Николай, сразу перейдя на «ты».

— Оксана, — ответила испуганно девушка. — Они же вас побьют!

— Ага, — опять сказал Николай, — вот ты у нас будешь болельщиком, сядь вон на ту скамейку и можешь кричать, свистеть и аплодировать, только не вздумай звать на помощь.

Старшекурсники встали на мат по краям, только Олег не принимал участия в «учебном бою».

— Братцы, это нечестно! — воскликнул Николай. — Почему этот интеллигент стоит в стороне? Или вы его рабы-гладиаторы? Пусть и он идет сюда.

— А может тебе и нас троих хватит? — уже почти дружески спросил рослый.

— Нет, дело принципа: должен быть полный комплект!

Николай говорил громко, поэтому стали собираться спортсмены, которые в это время тренировались в зале. Подошел тренер по тяжелой атлетике.

— Это что за цирк? — спросил он, рассматривая одетых, но босых парней на мате.

— Спор, так сказать, — улыбнулся завораживающей безобидной улыбкой Овсиенко. — Учебный бой, один против четверых, наглядная агитация моего вида спорта. Ну что, начнем, мужики? — обратился Николай, когда Олег встал в четвертый угол, — налетай, или все разом, или по одному — как хотите, только деремся всерьез!

У борцовской площадки собралось довольно много девушек и парней, когда началась эта показательная драка, длившаяся немногим более трех минут. Все четверо были аккуратно уложены на мат друг возле друга, а Николай, поклонившись под аплодисменты, сказал:

— Мальчики и девочки, вон за тем столом я буду записывать желающих заниматься парашютным спортом, и ровно через год вы будете обладать почти всеми приемами рукопашного боя, так как парашютный спорт без элементов рукопашного боя немыслим! — Вытащив из бокового кармана записную книжку и ручку, Николай подошел к Оксане. — Ну что, пройдемте к столу?

Записались человек восемь.

— Ничего, — говорил Коля, когда они шли домой, — из этих восьми, может два останутся — и то хорошо, мы по крупинкам собираем, зато крупинки эти почти золотыми бывают.

К удивлению Оксаны, от прежнего бесшабашного и веселого парня почти ничего не осталось: рядом шел уравновешенный, прошедший серьезную армейскую школу воспитания юноша.

— Оксана, давайте на «ты», — предложил он. — Я большую часть жизни прожил у тети, а она была баптистка и всегда говорила: «Коленька, никого не называй на «вы», потому как «ты» — это господи, а «вы» — это черти».

— Давайте попробуем, — улыбнулась Оксана.

— А скажи парень у тебя есть? — спросил он.

— Скорее нет, чем есть! — засмеялась Оксана.

— А ты мне нравишься, как ты на это смотришь?

— На что? — не поняла она.

— Чтобы я стал кандидатом на должность твоего парня?

— Поживем — увидим, — уклончиво ответила Оксана. — Вот и наше общежитие, мы пришли, спасибо вам за вечер, было здорово!

— Опять «вам»! — обиженно сказал Коля, — я старше тебя всего года на четыре.

— Но я так сразу не могу… Встретимся на занятиях. — И Оксана застучала каблучками по мокрым ступенькам центрального входа.

Глава шестая

— Ну что ж, молодой человек, — сказал пожилой подполковник медслужбы, осматривающий Ивана в Елизовском госпитале. — Ничего страшного у вас нет, просто общее расстройство нервной системы, что и привело к половой, так сказать, пассивности. Насколько я понимаю, вы едете домой? — почему-то посмотрев в сторону Якова Ивановича, сидевшего тут же, спросил врач.

— Да, как солдаты говорят, «дембель», — улыбнулся Яков Иванович.

— Так что езжайте вы спокойненько домой, — опять обратился врач к Ивану, — и живите сто лет. Кстати, у вас в жизни хоть одна женщина была?

Иван растерялся, он совсем не ожидал такого вопроса.

— Вы только не волнуйтесь, мы тут все мужчины, — пришел ему на помощь врач. — Я имею в виду — были ли вы близки с женщиной?

— Нет еще, — как-то совсем застеснявшись, сказал Иван.

— Так вот, — опять инструктировал его врач, обращаясь то к Ивану, то к Якову. — Я вам выпишу кое-какие препараты, они очень хорошо действуют, но самое главное — надо успокоиться, запомнить, что ничего органического у вас нет, просто это последствие контузии. Нужно побольше спать, гулять на свежем воздухе. Дня через три-четыре после регулярного приема этого лекарства у вас появится влечение к женщине. Тут уж я даже и не знаю, как вам посоветовать, — надо бы, так сказать, попробовать, то есть нужна будет женщина, желательно, умная, чтобы понимала… В нашей действительности это и просто, и сложно. За рубежом я бы посоветовал вам сходить пару раз в публичный дом и все, а у нас…

И доктор беспомощно посмотрел на Якова Ивановича.

— Что же, спасибо вам, доктор, — сказал Яков, — Будем думать, как выполнить ваши рекомендации.

— Главное, чтобы первая женщина, — продолжил врач, — потом в вашей жизни никогда не встречалась, так будет спокойнее. А после можно и жениться, невеста-то есть?

— Пока нет, — ответил Иван.

— Ладно, Ваня, подождите в коридоре, а я потолкую с Яковом Ивановичем.

Иван вышел. Возле кабинета сидело несколько человек, ожидавших приема. Обыкновенный бедненький коридор пестрел санбюллетенями и плакатами. Иван прошелся взглядом вдоль увешанных медицинскими картинками стен, безразличным взглядом окинул их и пошел в раздевалку, взял шинель, шапку и, одевшись, вышел на улицу.

Тихий морозный день. Совсем рядом дымилась Ключевская сопка, черными выбросами пепла припорошившая свою седую шапку, а кругом все сопки, сопки да сопки, поросшие зеленеющим на белом фоне смешанным лесом. Погода пасмурная, но для такого времени довольно светлая, видимо, облачность не очень плотная. Мелкими кристаллами сыплет негустой снежок. Со стороны аэропорта слышится гул разогреваемых двигателей. Заканчивается второй день пребывания на гражданке для старшины Ивана Сердюченко.

— Так что, Ванек, держи хвост пистолетом, — сказал Яков Иванович, выйдя из поликлиники. — Пойдем, тут рядом есть аптека, возьмем лекарства и, может, завтра все-таки мотанем в долину гейзеров? Что нам еще четыре дня тут шататься?

— Я опять «за», — сказал Иван.

— Ну и хорошо, пошли.

Из аптеки они вернулись снова в военную поликлинику.

— Ваня, ты меня извини, я хочу увидеть еще одного своего товарища, он хирург, погуляй пока, я быстро. — И Яков Иванович исчез в одном из многочисленных кабинетов.

— Привет, Матыцын, — сказал он высокому средних лет врачу, стоявшему у окна и что-то разглядывающему на улице.

— Ты чего? — изумился доктор, — мы же час назад с тобой расставались, так сказать, на всю оставшуюся жизнь.

— Обстановка изменилась, — сказал Яков и быстро объяснил ситуацию.

— Короче, что от меня надо? — сказал Матыцын.

— Колька, ты вроде бы всегда отличался сообразительностью! Моему племяннику нужна девушка, женщина, что ж не понять!

— И что, я должен ее найти?

— Ну а кто же, я, что ли?

— Вот это да! Я таким делом никогда не занимался.

— Ты что, Коля, друг тебя просит, надо, понимаешь, надо, парень хороший и может пропасть.

— Есть у меня одна: красивая, умная, но в отношении мужчин — беспутная.

— Вот такая и нужна.

— Сумлеваюсь я, как бы твой племянник в нее не втрескался.

— А я-то зачем?

— Ну ладно, попробуем, — и врач набрал номер.

Иван долго ходил по пустынным аллеям госпиталя, на территории которого располагались поликлиника и аптека, пока, наконец, не появился сияющий Яков Иванович.

— Ну, все, теперь в гостиницу, надо хорошо выспаться, а завтра — в поход. Ты таблетку-то проглотил?

— Конечно, только полчаса всего-то прошло, а там написано — вначале через три часа, а потом три раза в день.

— Ну, смотри мне, я за тебя возьмусь, совсем здоровым домой приедешь. Теперь я твой командир, и чтобы все мои требования выполнял беспрекословно, договорились?

— Это, какие ваши «требования»?

— Вот видишь, ты сразу «какие такие», а в Уставе как: «беспрекословно выполнять…»

— Так то же в армии, а мы с вами, по-моему, Яков Иванович, уже гражданские.

— Я так мыслю: гражданские, но военные — ты вон в шинели и я в шинели. Тогда кто мы?

— Ладно, обязуюсь выполнять все ваши требования, — встав по команде «смирно», дурачась, сказал Иван.

— Да ладно тебе, с человеком о серьезных делах говоришь, а он тут — клоунаду!

— Я серьезно говорю — буду выполнять.

— И еще: ты только ничему не удивляйся — с нами завтра в поход пойдет одна очень красивая особа, она — медсестра, работает с моим другом, я тебя с ней познакомлю и ты ей во всем подчиняйся, хорошо?

— Уж не женить ли вы меня решили?

— Только не это, все остальное — да, только не женитьба.

Ночь прошла спокойно. Иван, выпив таблетки, спал беспробудно до семи часов утра, пока его не стал тормошить Яков.

— А ну, соня, вставай же! Тебя за ноги, что ли, стаскивать?

— Такой сон видел… Отстань, Яков Иванович! — заплетающимся языком полусонно говорил Иван. — Дай поспать человеку на гражданке.

— Какая тебе гражданка? В десять мы должны быть у входа в турбюро.

В назначенное время они все же стояли у входа в турбюро. Яков Иванович начал заметно волноваться; медсестра, с которой он говорил в кабинете хирурга всего две минуты, не появлялась. Иван, напротив, внешне был совершенно спокоен; казалось, что вся эта суета с турпоходом, эти набитые доверху рюкзаки его абсолютно не касались. Он просто стоял и наблюдал за движением вокруг него людей, и только.

— Здравствуйте, — вдруг громко прозвучал совсем рядом веселый женский голос.

Мужчины как по команде повернули в ее сторону головы и замерли. Перед ними стояла стройная, одетая в меха девушка. Ее улыбающееся лицо искрилось какой-то заразительной веселостью и задором. Сняв пуховую варежку, она протянула руку сначала Якову Ивановичу, а потом — Ивану.

— Ого, вот это парень! — восхищенно, почти шепотом, сказала девушка, а потом, обращаясь к Якову, громко добавила: — И где это вы такого откопали?

— А у нас только такие и водятся, — в тон ей ответил Яков.

— Меня зовут Лена, — уже обычным голосом сказала девушка. — Вас я знаю, а это и есть Иван? Так что будем считать знакомство состоявшимся. Я, как и вы, в долине гейзеров не была. Спасибо, что вытащили, надеюсь, путешествие будет приятным.

Лена посмотрела вначале на Якова, потом задержала взгляд на Иване, как бы внимательнее изучая его.

А Иван стоял как завороженный. Он до сих пор никогда не видел такой красоты. Под расшитой пухом шапкой, излучая свежесть и здоровье, румянилось совершенно правильное, как на картинке, лицо, пухленькие, чуть подкрашенные губы, ровный нос, большие, чуть раскосые, карие глаза игриво смотрели из-под пушистых ресниц. Изогнутые полумесяцем черные брови подчеркивали броскость ее красоты, придавая лицу какую-то сказочность. Но девушка, видимо, привыкшая к вниманию мужчин, не придала этому значения.

— Ну что, товарищи мужчины, на правах хозяйки я беру бразды правления в свои руки: берем рюкзаки и шагом марш за мной.

Они зашли в вестибюль туристического бюро и, оставив Ивана у рюкзаков, Лена отвела Якова в сторону.

— Я не могу, — запинаясь, шепотом начала она. — Он очень красивый, могу влюбиться. А зачем мне это? Не могу я, не могу, — уже почти плача закончила она.

— Ты что, Лена, представь себе, что ты артистка, тебе нужно сыграть роль, и все. Может, ничего между вами и не будет, но ты, же медик, парню помочь надо, он еще не одной женщины не встречал, а тут такое… может потерять уверенность в себе, и тогда будет худо. Неужто мне тебя учить? — убежденным тихим голосом говорил Яков Иванович.

— Я согласилась, потому что не видела его, а сейчас… да вы же не знаете, почему я так себя веду. Я мщу мужчинам за подлость, а тут одна простота и святая невинность. А если он влюбится в меня? Таких у меня было немало!

— Ну, это наши проблемы, я тебя только очень прошу — помоги парню, мы через три дня уедем, и, может, в жизни с тобой больше не встретимся — это же для него один, может единственный шанс.

— Ну, хорошо, попробую, но если почувствую что-то неладное, сразу смотаюсь, так что заранее извините, — не совсем уверенно ответила Лена.

— Ладно, только ты успокойся, все будет нормально, Иван не такой дурак, чтобы сразу вот так, с бухты-барахты, влюбиться.

— Эх, дядя! — с издевкой сказала Лена. — Видать, вы сами ничего толком не испытали, ну да ладно, актриса так актриса.

И они подошли к столу регистрации. А через два часа вместительный вертолет «Ми-8», вздрагивая корпусом и неимоверно ревя, нес их туда, где снимался нашумевший в то время художественный фильм «Земля Санникова», где дышал, пыхтел и плевался на высоту около сорока метров один из самых больших гейзеров мира, Великан; где шипели и выливали брандспойтными струями почти кипящую воду около сотни мелких и средних вулканов-гейзеров, где была самая разнообразная растительность и животный мир, в низину сказок, или, как она официально называлась, в Долину гейзеров. Внизу — гряда, за грядой проплыли величественные, засыпанные снегом камчатские горы с многочисленными сопками, поросшие хвойными и смешанными лесами, по которым нередко то с одной стороны, то с другой пробегают косой рысью лоси или черными точками перемещаются дикие кабаны.

Камчатка! Край самых разнообразных сочетаний как в животном, так и в растительном мире. От огромного, выше человеческого роста, разнотравья до самой скудной тундровой растительности, от кипящих источников — до вечных ледников, от снежных сусликов — до белых медведей, от соболей до зайцев и белок, от морской выдры — до тюленей… И так далее.

Это край ста шестидесяти вулканов, из которых двадцать восемь — действующих, а Ключевская Сопка самая высокая в мире (4750 м) и сейчас дышала сизой гарью.

Камчатка! Вертолет, содрогаясь всем корпусом, медленно продвигаясь по курсу, понесся мимо блестевших вершин навстречу низко висевшему над горизонтом солнцу в долину сказочных явлений, в долину далекого прошлого земли, в «Долину гейзеров».

Глава седьмая

Месяц октябрь ведёт себя в Сибири по-разному. Но что это осенний месяц всем понятно. Бывают и заморозки, и морозы. Бывает, что ни с того ни с сего, повалит снег. Но бывает и тёплая, даже, как сейчас, не по — осеннему, ласковая погода. Даже листья не на всех деревьях облетели. И всё — таки это была середина осени. Настало время, когда Виктор Иванович, посадив все свое немалое семейство в «тойоту», выехал на станцию Чулым встречать долгожданных «князьей».

Внушительный пассажирский состав, заскрипев тормозами, плавно остановился в назначенное время, и в оживленной суете провожающих и встречающих семья Сердюченко без труда увидела двух военных, идущих вдоль вагонов.

— Это они! — крикнула Люда и побежала в сторону состава.

— По росту можно сразу определить, что Яков твой брат, — сказала Настя Виктору.

А Виктор, молча, смотрел, как подбежала и повисла на шее у отца Люда, как поцеловала в щеку Ивана, и слезы покатились из его глаз — видно, старел сибирский богатырь, не выдержал обыкновенной житейской сцены. Будто во сне все происходило. Тут было всё: и объятия, и поцелуи, и слёзы радости, и какие — то сердечные и задушевные слова. Всё было! Ведь встретились, видевшие друг друга только в детстве, два брата. А Иван? А Настя? Да можно ли передать ту радость, что испытали эти двое? Женщины прямо порхали вокруг этих, долгожданных рослых военных! Все были довольны и счастливы. Всю обратную дорогу не умолкали людские голоса. Только Иван, почему то не разделял общего веселья, часто умолкал, будто забывался, и его мысли улетали куда-то далеко отсюда. Когда они приехали домой и уже сидели за семейным столом, Иван часто отвечал на вопросы невпопад, а порой просто умолкал и отрешенно смотрел в одну точку.

— Что это с ним? — спросила Настя Якова, — Где это он витает?

— Было дело, — загадочно ответил Яков, — Это со всеми бывает, пройдет.

А Люда еще в машине обратила внимание на его апатичное состояние.

— Вань, а Вань, ты где? — нежно шепнула она ему в ухо, прижавшись щекой к щеке.

— Да тут я, куда ж мне деваться?

— Вижу — сам сидишь тут, а душа где-то далеко.

— Ладно тебе выдумывать… Как тебе моя школа?

— Школа лучше, чем у нас в Каменском, учителя все о тебе расспрашивали, удивлялись, почему не пошел в институт, говорят, что очень умный ты, мне даже иногда стыдно за себя бывает, — щебетала и щебетала Люда, но Иван ее почти не слушал. Он все не мог забыть сцены прощания в аэропорту Елизово, которая явилась финалом его первой, такой мимолетной и такой страстной любви к девушке, о существовании которой он раньше даже и не подозревал, той, которая пробудила в нем мужчину, которая была готова в последний момент пойти за ним в огонь и в воду. Он буквально потерял голову, и, что удивительно, как только она села рядом с ним в вертолет и словно невзначай проникла рукой в его перчатку и стала нежно поглаживать его руку, он почувствовал, как просыпается его мужское желание. Он ничего не мог сделать с собой, его влекло к ней, он совсем потерял голову. Даже Яков Иванович, вначале с нескрываемой радостью наблюдавший за ними во время похода в «Долину гейзеров», после возвращения не на шутку встревожился.

— Ваня, не далеко ли вы зашли с Леной, может, пора остановиться?

— Зачем останавливаться, может, я хочу жениться на ней — вот будет для всех сюрприз: приедем мужем и женою.

И только серьезный разговор с Леной дал результат: она пообещала больше не приходить к ним в гостиницу и не провожать их. Но в последний момент, когда уже была объявлена посадка, Лена буквально влетела в здание аэропорта, и они застыли с Иваном в страстном объятии.

И все время, пока они ехали домой, Иван не мог ни на минуту забыть ее; даже оказавшись среди самых близких для него людей, он все же мысленно был с той, его первой любовью, с Леной.

— Ваня, а Ваня, — вывел его из оцепенения Виктор, — А не рвануть бы нам к хижине дяди Егора? Возьмем Якова Ивановича и вспомним молодость!

— Надо бы акклиматизироваться. Сейчас я, видимо, двести верст туда и обратно не осилю.

— Неужели двести верст? — удивился Яков.

— Примерно так и будет, — кивнул Виктор, — Но сходить бы надо.

— А еще, Ваня, — включилась в разговор Настя, — мы все документы на смену твоей фамилии сделали, судья советует делать это сразу, пока ты не получил паспорт. Так что буквально завтра надо подавать заявление.

— А стоит ли этот дом того, чтобы из-за него менять фамилию? Может, вначале съездить в Крым, посмотреть, а потом и затевать все это, — ответил Иван.

— Тут ты не прав! Не дома ради надо менять фамилию, а ради справедливости, ради отца и матери твоих, — возразил Виктор.

— Я думаю, Виктор прав, — сказал Яков, — нужно восстановить истину. Завтра нам все равно идти в военкомат, сразу и начнем.

— Ладно, уговорили! Был двадцать лет Сердюченко Иван Викторович, дальше продолжит жизнь Исаев Иван Егорович.

— Не думай, что это так просто. Но Рита Ивановна все документы тоже прислала, так что судья говорит, что вопрос будет решен положительно. Вот тогда и поедешь в Крым.

Так, за разговорами, а под конец и с песнями, просидели они всей своей большой и пока дружной семьей далеко за полночь, и уже начали голосить деревенские петухи, когда, уложив всех спать, Настя вышла в конюшню. Свет у них в селе теперь не выключался — район наконец-таки был подключен к общей энергосистеме, и Виктор поставил на стене синий фонарь, который горел целую ночь, поэтому в скотском помещении было относительно светло, можно было без труда делать самую необходимую работу.

Настя постояла несколько минут, послушала, как спокойно жует и дышит корова, как сытно сопит свинья, не подозревая о своем недалеком смертном часе, даже козы, обычно вскакивавшие при первом же шорохе, лежали мирно и спокойно. И вдруг это предутреннее сонное царство агрессивно и нагло нарушил петух, заорав, что было духу и захлопав крыльями.

— Свят, свят, свят, окаянный! — перекрестилась Настя, — Вот проклятый, так и умереть с перепугу можно, — прошептала она, взявшись за ручку входной двери, но дверь почему-то сама подалась на нее, еще больше испугав Настю, — и на пороге показался Иван.

— Да Господь с вами, тут петух напугал, а теперь ты… Чего не спится?

— Да есть, мама, причина, может, посидим, как на Дону говорят — «погутарим».

— А отчего же, можно и поговорить, все равно уже скоро вставать; чай, скамейку-то эту сам мастерил — помнишь?

— Конечно, помню, только разговор-то у меня уж больно серьезный.

— Хоть, по-моему, уж «больно серьезные разговоры» в конюшне не ведутся, но коли так получилось — давай говори, чего таить.

— Таить-то мне и нечего, жениться я надумал.

— Жениться — это всегда хорошо, только, не рано ли? — Настя имела ввиду Людмилу. — Она в девятом классе только.

— Это кто же? Люда, что ли?

— А кто же еще?

— Да есть одна, зовут ее Лена, живет в Елизово — это на Камчатке, люблю ее, сил нету.

— Это хорошо, если так, но ты же, по-моему, до сих пор, кроме как в детстве Дуси, никого и не любил. Откуда знаешь, как люди друг друга любить могут? А вообще я рада очень, что ты стал взрослым, дай я тебя обниму! И Настя прижала голову Ивана к своей груди и вдруг увидела седую полосу у правого виска. Вначале подумала, что это мел и попробовала рукой стряхнуть, но потом, поняв, что это белые волосы, с тревогой спросила:

— Это что у тебя за полоса над ухом?

— Да ладно, мам, это дело прошлое, потом как-нибудь расскажу.

И он, обняв, расцеловал мать сначала в губы, потом в обе щеки, потом в лоб. Настя, не ожидав этого, разревелась и еще больше расстроилась.

— Чуяло мое сердце прошлой зимой, что что-то с тобой было! Даже отцу говорила, а он все: служба да служба, — говорила, всхлипывая, она, — Ванечка, миленький, родненький, не я тебе судья в делах твоих, но одно советую — не торопись, подожди, обдумай, если это настоящая любовь — она не пройдет.

Опять скрипнула дверь и на пороге показалась длинная фигура Виктора.

— Я так и думал, что это вы тут. Ночь уже к концу идет — принимаете в компанию?

Еще громче заорал петух.

— Видал, он согласен, — показал рукой в сторону петуха Виктор. — А ты чего ревешь, мать?

Глава восьмая

А вот в Крыму октябрь это ещё далеко не осень. Даже виноградники не все убраны, не говоря уже о такой поздней ягоде как «Кизил». Стоит она весёлая и радостная, ожидая своих хозяев, но они что, то не идут и нее идут.

— Вы знаете, Николай Николаевич, — радостно говорила Софья Ивановна, — родственники у меня объявились — вот и письмо прислали.

Седая, худенькая, небольшого роста старушка держала в скрюченных старостью пальцах письмо и потряхивала сложенными вдвое листочками прямо у глаз плотного пожилого человека, сидевшего в кресле-качалке возле плетенного из хвороста заборчика своего дома.

— А вы говорили, что все сгинули! Да, видно не все, раз написали, — как, бы продолжая давний разговор, ответил мужчина.

— Столько лет, ведь столько лет ни весточки! Обещают к концу осени приехать, — и старушка, будто выполнив задачу, засеменила к себе.

Огромный каменный дом стоял на углу, в месте пересечения с улицей. Два входа-выхода — один через веранду, другой — через коридорчик. Под домом большой подвал — там когда-то хранилось вино, всевозможные соленья, фрукты, овощи. Строение было изрядно запущено, сыпалась наружная штукатурка, прогнулась крыша, порядком подгнили деревянные балки, а красная татарская черепица была довольно тяжелая. Усадьба большая, в основном занятая старым, но еще плодоносящим садом. На земле валялись почти сгнившие яблоки и груши. Прямо у колодца катались грецкие орехи.

Софья Ивановна прошла через веранду в первую половину дома, села за стол, надела очки и придвинула к себе уже исписанные ею листки бумаги, перечитала их и стала писать дальше.

«Так что родилась я и выросла в Крыму, тут и умирать, наверное, придется. Мои родители долго скитались на чужбине, вернулись в Россию перед самой войной, да, видать, на свою погибель и вернулись: тут и закончился их жизненный путь. Подробности описывать не буду, и так много вам написала для первого раза. Отец с матерью как-то рассказывали, что подарили этот дом своей работнице, но, видимо, она погибла в гражданскую, мы ее тут ни разу и не видели. Так и пришлось родителям и мне доживать свой век в своем и чужом доме. Очень прошу поподробнее написать мне, кто вы, откуда узнали об этом доме. И поскорее приезжайте — здоровье у меня плохонькое, как бы чего не случилось. Целую вас и жду».

Написав на конверте адрес, Софья Ивановна вложила в него исписанные листки и, выйдя на улицу, прошла через дорогу и опустила письмо в почтовый ящик, висевший тут же возле ларька. Вернулась на веранду, взяла лежащий на столике фотоальбом и стала рассматривать хранившиеся в нем фотографии. Только эта память и осталась от прожитой ею жизни.

Вот она совсем девочка-гимназистка со своими подружками где-то, наверно, возле каменной лестницы в Таганроге. А вот уже взрослая, в фате, со своим первым и единственным мужем, о любви к которому можно было бы слагать легенды, и не только о любви — сама жизнь его, оборвавшаяся так трагически, была почти легендой, не надо было выдумывать, нужно было только правдиво изложить всё как было.

А вот их дочь — совсем малютка. Глядя на которую никак нельзя было предположить, что перед войной, в тридцатые годы, она со своим мужем, Кузнецовым Владимиром Николаевичем будет работать в Лондоне в российском консульстве, там родит мальчика Володю — он будет знать английский язык лучше русского и исчезнет в возрасте двенадцати лет при загадочных обстоятельствах. И до сих пор о нем ни слуху, ни духу. А тогда шла война, немцы отступали. Уже два года как погибли родители Володи — поезд, в котором они ехали из Киева в Симферополь, разбомбили немцы (так, во всяком случае, ответили Софье Ивановне в милиции), а мальчик приехал в Крым раньше и жил с бабушкой. Сколько тогда пережила Софья Ивановна! Гибель дочери и зятя, потом — исчезновение внука. Правда, в отделении милиции ей сказали — уже после войны, — что парень жив и здоров, и просили поменьше о нем распространяться — исчез и все. А вот от самих Чубаровых ни одной фотографии не осталось: боясь НКВД, все старые снимки, еще кое-какие ценные бумаги они спрятали в железный ящик и зарыли в саду; дочери своей вначале боялись рассказывать, а потом неожиданное их исчезновение не позволило приоткрыть хотя и небольшую, но тайну. Так и осталась одна некая Полякова-Чубарова Софья Ивановна, когда-то преподаватель английского языка, потом пенсионерка-переводчица, а теперь — просто очень культурная старушка. Живет она в этом доме уже более семидесяти лет, почти никуда не выезжая, месяц за месяцем, год за годом — так и жизнь прошла, только вот эти снимки и остались.

Просмотрев фотографии, Софья Ивановна закрыла альбом и вышла в сад, переходя от дерева к дереву; она гладила их шершавую кору руками, прислонялась ухом к стволам, слушала, как внутри дерева шумела, гудела и шуршала, может, совсем неземная жизнь; потом подошла к срубу колодца, посмотрела сверху на воду, потрогала холодный железный ворот, качнула его взад-вперед несколько раз, на что весь сруб откликнулся визгом и скрипом. Давно не поливались из этого колодца деревья. Уже несколько лет назад провели водопровод, и в доме, и во дворе были краны — подключай шланг и лей себе сколько хочешь. Софья Ивановна присела на край сруба и задумалась. Безразличным взглядом она смотрела то на ближние лесные массивы, карабкающиеся по склонам невысоких Крымских гор, то на облака, несущиеся под ними, и остановилась на большом камне-глыбе, горе, называемой Агармыш, после которой начинался степной Крым. Они несколько раз в молодости с мужем поднимались на эту гору, спускались в пещеру «Лисий хвост», бродили по живописным лугам.

«Агармыш, Агармыш. Миллионы лет ты тут стоишь» — вспомнила старушка стихи, которые любил читать ей муж.

— Софья Ивановна! Софья Ивановна! — кричала девочка-почтальон.

— Иду, иду! — заторопилась старушка.

— Вам телеграмма, вот распишитесь.

Старушка засеменила к веранде за очками, приговаривая: «Как же так, как же так, я же только сегодня письмо отослала, и вдруг — телеграмма».

Надела очки, развернула телеграмму: «Милая Софья Ивановна, если вы не забыли фамилию Кузнецовых, то я через месяц буду у вас. Не волнуйтесь, ждите — Володя». «Какой Володя, — недоумевала старушка. — Кузнецов, Кузнецов… Так это же внучек мой, выплаканный да выстраданный… Неужто объявился? Господи! Помоги мне справиться с этими радостями! Где же ты пропадал-то почти двадцать лет?»

Софья Ивановна несколько раз перечитала телеграмму — все верно, это он, Володя. Телеграмма из Москвы, значит, он сейчас в столице. Старушка уткнулась лицом в ладошки, в которых держала телеграмму, и залилась слезами. «Наконец-то Господь услышал меня, наконец-то! Вот и внук мой объявился, глядишь и заиграет ещё жизнь в этом доме» — тихо причитала она.

Глава девятая

Оксана подолгу просиживала одна в своей общежитейской комнате в длинные осенние вечера, перечитывала письма от Ивана, из дома, из школы, делала домашние задания, просто читала или думала. Вторая девочка, которая жила с ней, болела гепатитом и лежала в больнице. Вот и сегодня в уютной комнате было тепло, светло и тихо. У кровати Оксаны стояла обыкновенная деревянная тумбочка, на которой лежала зачетная книжка. Положив письма в тумбочку, девушка раскрыла зачетную книжку: «Исаева Оксана Ивановна», — было написано на первой странице, дальше шли семестры, зачеты, экзамены и везде высшие оценки, даже экзамен по фармакологии Оксана сдала на «пять баллов». «И все-таки я молодец, — похвалила себя девушка, — вот только в любви мне не везет — никак не встречу своего «рыцаря». Из всех знакомых парней это слово больше подходило к Ивану. Но вначале от него приходили хорошие, душевные весточки, а потом письма с солдатским треугольным штемпелем стали приходить все реже и реже, а после того как Иван написал о какой-то седине возле уха, переписка почти прекратилась. «Может, он кого встретил, полюбил. Два года — это, конечно, срок, ну а я-то, что же я — нравится ли он мне? Вначале да, еще как! Сердце замирало от одной только мысли о нем, а потом? Потом была обида, потом вроде бы все утихло, и вот опять я потянулась к нему, а сейчас не пойму ничего», — так думала студентка второго курса мединститута Оксана Исаева. В дверь постучали.

— Войдите! — сказала Оксана.

— Оксана, я письмо взяла на вахте, адресовано тебе, — сказала девочка из соседней комнаты и протянула конверт.

Оксана поблагодарила и посмотрела на адрес. Вскрыла, когда девочка вышла. Письмо было от Ивана. Он сообщил, что уволен и вместе со своим дядей едет домой, пишет, что давал телеграмму Рите Ивановне, скорбит по Василию Лукичу. А в самом конце написал: «Я все никак не пойму, кто же мы с тобой? Брат и сестра или хорошие друзья, или кто? Меня это очень волнует. Представь себе — мне двадцать первый год, отслужил армию, еду домой, а дальше что? Учился хорошо, можно сказать, отлично, а ничего не достиг. Теперь все настаивают, особенно твоя мать, чтобы я поменял фамилию. А зачем? Тогда я тоже буду Исаев. А что дальше делать-то будем, Исаевы? Так кто же ты мне, Оксана? Ответь, пожалуйста, но уже домой».

Девочка прочитала письмо два раза, особенно последние предложения. Что-то родственное, какая-то жалостливая любовь шевельнулась у нее в груди, заныло под ложечкой. «И все же я его люблю, — подумала Оксана, — но как-то не так, как надо, хотя как «надо» — я и сама не знаю». И ей захотелось прижаться к Ивану всем существом, поплакаться, рассказать о своих бедах и печалях, говорить, говорить, говорить, чувствовать его мужественное тело, идти рядом с ним и любоваться его статной фигурой, ловить восхищенные взгляды знакомых девочек, ну точно так, как тогда в школе. «Какая же я дура, это же и есть любовь! И надо написать ему об этом сегодня же», — решила Оксана.

— Оксана, ты чего сидишь? — заглянула в комнату Марина Бузаджи, — Сегодня же первое занятие в парашютной секции, идем, что ли?

— Если бы ты не зашла, я бы и забыла! — говорила Оксана, одеваясь.

— Давай шевелись, пока добежим, будет девятнадцать часов, а инструктор у нас мужик серьезный.

— Это кто же, Коля, что ли?

— Для кого-то, может, и Коля, а для меня Николай Васильевич.

— Ну, прямо-таки «Николай Васильевич» — совсем как Гоголь! Ему всего-то двадцать три года.

— Кому двадцать три? Ты что, он уже кандидат в мастера спорта!

— А чего спорить, вот сегодня и спросим!

Прямо в коридоре учебного корпуса института растянули два полотнища парашютов. Справа и слева от них стояло несколько человек студентов. «Проходите, девочки, мы сейчас и начнем», — сказал Овсиенко, стоявший с обыкновенным бильярдным кием в руках. Мастерский спортивный костюм ловко сидел на его рослой фигуре.

— Цель наших занятий в течении первой недели — реклама, так сказать, пропаганда нашего вида спорта. Вы познакомитесь с материальной частью парашютных систем, историей их создания, основными достижениями наших спортсменов, будете — я вас очень прошу это делать — рассказывать в своих группах об этом мужественном виде спорта, а только со следующей недели мы начнем официальные занятия: три раза в неделю, как договоримся. Начнем с прохождения отборочной медицинской комиссии, но скажу, что если кого медики забракуют, но человек очень хочет заниматься, — решение на совершение прыжка будет приниматься по каждому индивидуально нашими врачами прямо на аэродроме. Итак, начнем.

На укладочных столах перед вами комплект парашюта «Д-6»: Д значит десятый, 6 — шестая серия выпуска. Система предназначена для обеспечения безопасного спуска парашютиста от летательного аппарата на землю. Повторите, пожалуйста! — указал Николай Васильевич на высокого, что-то говорившего своему товарищу парня. Парень ничего не ответил. — Повторите», — указал инструктор на девочку, которая была самая маленькая в группе. Студентка четко повторила. — Мал золотник, да дорог, — сказал Николай. — Идем дальше. Система предназначена для совершения учебно-тренировочных прыжков с высоты от двухсот метров до пяти тысяч. Повторите, — опять обратился он к высокому парню — тот ответил. — Молодец, — похвалил Николай.

Оксана с любопытством смотрела на инструктора и не узнавала в нем того Николая, который в первый вечер провожал ее домой. Перед ней был уверенный в себе, владеющий своей, на первый взгляд, примитивной, методикой, педагог и, что удивительно, все слушали его с удовольствием.

Общее знакомство с парашютом состоялось. Вместе с инструктором они уложили оба парашюта, «совершили показательный прыжок» в коридоре и занесли все принадлежности в специально отведенную для этого комнату.

Николай Овсиенко не уделил никакого отдельного внимания Оксане, так же, как всех, попросил повторить, похвалил за сообразительность — и все. Это слегка резануло по самолюбию девушки, привыкшей, что ей, красивой, парни уделяли всегда особое внимание.

— Ну как занятия? — спросила Марина, ожидавшая Оксану на лестнице.

— Занятия как занятия, — безразлично ответила Оксана.

— Не скажи — у него все будут знать парашют на «отлично».

— Может быть, — согласилась Оксана.

— Я давно мечтала заниматься парашютным спортом, а тут как в сказке — сегодня своими руками укладывала оба купола, чувствовала ласковый холодок шелка и перкаля, — с восторгом говорила Марина.

— А я даже не представляла, что когда-нибудь поднимусь впервые на самолете в воздух и прыгну с высоты более шестисот метров, доверившись хотя и испытанной, но обыкновенной тряпке. А теперь почти уверена, что сделаю это. Но, не дай бог, об этом узнает моя мама или Иван!

— Это который на военной фотке?

— Он самый.

— Красивый, я бы за таким на край света пошла.

— А если он не зовет?

— Тебя не зовет? — то ли серьезно, то ли с издевкой спросила Марина.

— Вот и не зовет. — Может, это и правильно — рано нам об этом думать, учиться надо, специальность получать.

— Ты прямо как моя мама рассуждаешь: учиться, учиться, учиться… Я и без вас знаю, что надо учиться.

— Да ладно тебе, пошли спать, видишь, уже одиннадцать часов, наши девочки вторые сны видят, а мы все летаем.

— Ну, пока, до завтра, — Оксана юркнула в свою комнату, быстро разделась и шмыгнула под одеяло.

«Красота», — подумала она, засыпая. И много ли надо человеку, чтобы он был доволен и счастлив? Да самую малость: чтобы было тепло, не хотелось, есть и были бы здоровы самые близкие — все остальное приходящее, не самое главное, без него можно жить.

Глава десятая

— Вот так, отец, сын-то наш жениться надумал! — сказала, вытирая слезы, Настя.

— А что, может, не так скоро, а жениться все равно надо. Только на ком, если не секрет?

Иван молчал.

— На медсестре какой-то, пусть сам и расскажет…

— А что рассказывать, — начал Иван, — люба она мне, забыть не могу, вот уже пять дней из сердца не уходит.

— Ну, если «пятый день», то это уже много! — попробовал перевести разговор в шутку Виктор.

Опять загорланил петух. Близился рассвет. Животные начали проявлять беспокойство. Захрюкала свинья, встала с теплого соломенного настила и начала жевать сено корова.

— Вам все шутки, а я места себе не нахожу! — с обидой в голосе произнес Иван.

— То, что ты нам рассказал об этом, очень даже хорошо, — похвалила Настя. — Но все-таки пока вопрос с переменой фамилии не решится, ничего делать нельзя.

— Пойдемте лучше поспим часа два, — сказал Виктор. — Людмиле в школу к восьми часам, а сейчас уже пять. Запомни только, Ванек, мы тебе перечить не будем, думай сам, ты парень не глупый, сам разберешься. Успокойся, хорошо подумай, а пока идем отдыхать.

— Я постараюсь взять себя в руки, — сказал Иван, — но если станет невмоготу, тогда уж извините.

Заблеяла коза.

— Ну, отродье господне, — выругалась Настя. — Все бы есть да есть, уснули бы на зиму, как медведь, так нет же!

— А они о нас, наверно, так же думают! — с юморком ответил Виктор.

— Ты только посмотри, отец, — повернув правой стороной голову Ивана к Виктору, показала Настя, — сын-то наш с отмечиной вернулся.

— Да ладно, — отстранился Иван, — седина как седина, что тут особенного?

— Уж больно она странно расположилась — полосой, обычно так не бывает: или клок, или неровной полосой, а тут — линия. С чем это связано? — спросил Виктор.

— Ладно, отец, когда-нибудь потом, а сейчас, может, действительно пойдем поспим, — согласился Иван и поднялся со скамейки.

Из разных концов села слышалось глухое петушиное пение — живые часы извещали людей о приближающемся утре, а потом и трудовом дне, таком же, как миллионы других, уже давно прошедших. И не было этим петухам никакого дела до людских страданий, радостей и печалей, они просто, как и их предки, подчиняясь инстинкту, извещают живой мир о скором начале нового дня: для кого-то первого в своей жизни, для кого-то — последнего.

Глава одиннадцатая

Нынешняя осень в Крыму была как никогда теплая, тихая и приветливая. Заканчивалась уборка винограда, в густых лесных зарослях давно созрел кизил, а отливающийся темной синевой терн так и просился в ладошку, только был он еще довольно кислый, даже горьковатый.

Софья Ивановна давно не была в лесу — боялась далеко отходить от дома, а точнее, от телефона, который был для нее теперь первым помощником и спасателем. Чего греха таить, нередко прибегала она к его помощи в трудные минуты и часы. А такие были: то сердце прихватит, то поджелудочная железа, и хоть она, зная свои болячки, вела подобающий образ жизни, но старость есть старость.

Вот и сейчас, всего полчаса каких-то побродила она вдоль небольшой речушки Чурук-Су, как тут же, спохватившись, заспешила к дому, благо дом был совсем рядом. Так, с двумя небольшими веточками какого-то кустарника, шла она к своему дому. Настроение было прекрасное, дышалось легко и свободно. Еще бы! Все у нее налаживалось, появились родственники, вот и Владимир скоро приедет, и поживут они еще на этом свете ровно столько, сколько Господом Богом намечено.

Размечтавшись, Софья Ивановна подошла к ограде своей усадьбы. И удивилась, увидев, как в саду, всегда пустынном и тихом, с криком и смехом носились двое детей — мальчик и девочка, играясь с огромной, лоснившейся угольным отблеском черной овчаркой; а во дворе стояла почти новая белая «Волга».

Совсем разволновавшись, старушка ускоренным шагом вошла во двор.

— А вот и сама хозяйка, — громко сказал Николай Николаевич, сосед Софьи Ивановны.

Навстречу ей шел коренастый мужчина лет сорока пяти с довольно правильным добродушным лицом; широко раскинув руки, он в любую секунду готов был обнять почти бесчувственную старушку. «Вовочка, Володя, Вовчик», — шептала Софья Ивановна, только по интуиции и поняв, что это был ее внук Владимир. Окажись он рядом с ней на улице, в обыкновенной разноликой толпе, никогда бы не узнала, а тут… Это был он, Владимир Кузнецов. Софья Ивановна, с часу на час, со дня на день ожидавшая приезда внука, все же от радости совсем ослабела — ноги ее подкашивались. С помощью Владимира и его жены Натальи она поднялась на веранду и прилегла на стоявшую тут же деревянную кровать. «Да что же это, гости ведь, а я совсем расклеилась», — шептала сквозь слезы старая женщина.

— Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, Софья Ивановна, — успокаивала ее Наталья, — я врач, все у нас будет нормально, это эмоции положительные, от них плохо не бывает, выпейте вот немножко этих капель и полежите несколько минут спокойно. Все будет хорошо!

Чубарова послушно выпила микстуру и закрыла глаза.

— Пока ее не беспокойте, — сказала Наталья Ивановна мужу и Николаю Николаевичу, увлекая их вниз во двор.

— Дети, пойдите сюда! — позвал Владимир. — Пока бабушка отдыхает, поиграйте с Репсом на улице.

Дети послушно ушли со двора. Ласково светило солнце, небольшой ветерок нет-нет да и проносил тонкие нити паутины. На улице тишина. Казалось, что вся природа отдыхала от бурного лета, притихли даже животные и птицы. А люди, боясь нарушить этот покой, старались разговаривать почти шепотом.

— Ну, я пойду, — тихо сказал Николай Николаевич, — разберетесь теперь сами, вечерком загляну.

И старик засеменил полушажками через дорогу в свой дом.

А Владимир с Натальей присели на скамейку, что стояла на улице прямо у плетенного забора, и стали наблюдать за игравшими детьми.

— Да куда же вы все пропали! — вдруг нарушил общую тишину совсем здоровый, хоть и не сильный голос Софьи Ивановны. — Пойдите сюда, Володя, Наташа, дети!

— Идем, идем! — весело отозвался Владимир, позвав детей.

Всей гурьбой вошли во двор и поднялись на веранду. Софья Ивановна уже сидела на кровати и ласково улыбалась.

— Вот ваша бабушка, — сказал Владимир, подталкивая к ней детей. — А это — Сережа и Люба.

Дети скромно подошли к старушке и встали возле кровати, опустив головы.

— Ну что же вы такие несмелые! — сказала Софья Ивановна, привлекая обоих к себе. — Сейчас я вас медком угощу, — и старушка неожиданно резво соскочила с кровати и увела детей в дом.

Через несколько минут они вышли, с удовольствием уплетая большие ломти хлеба, намазанные медом.

— Да что же это я совсем! — опять запричитала Софья Ивановна. — Вы-то сами, наверное, голодные!

Владимир взял старушку за руки и усадил снова на кровать.

— Не надо нам ничего. Сейчас распакуемся, расставим все по своим местам и Наталья Ивановна нам приготовит что-нибудь легкое. А вы отдыхайте, сидите да рассказывайте о своем житье-бытье… Жизнь-то у вас вон, какая была!

— Вроде бы и рассказывать нечего, вероятно, Николай Николаевич вам вкратце все и рассказал. Лучше вы расскажите, как жили все эти годы. Вот и дети у вас большие.

— Расскажем, расскажем, это большой разговор. Правда, вашу жизнь я вкратце знал всегда, а вот подробности и обстоятельства меня и сейчас интересуют, много есть неясного и в смерти Чубаровых, старших, и в гибели моих родителей.

— Я, наверное, больше вашего и не знаю, мне-то никто вообще ничего не говорил, самое страшное то, что и могил-то никаких не осталось.

— Бабушка, бабушка, — закричали подбежавшие к веранде дети. — Там вас какой-то парень спрашивает!

— Да где же?

— На улице стоит, с рюкзаком, такой большой, — щебетали дети, перебивая друг друга.

Все вышли на улицу. У калитки стоял высокий плотный юноша, с красивым открытым лицом, черными курчавыми волосами.

— Мы вас слушаем, — сказала Софья Ивановна.

— Исаев я, Иван Егорович…

Глава двенадцатая

Рита Ивановна получила, наконец, долгожданное, довольно большое, письмо от Сердюченко из Сибири. «Документы мы ваши получили давно, — писала Анастасия Макаровна, — но Ваня служил еще в армии, а потом мы, же со своей стороны оформляли кое-какие бумаги, а когда Ваня приехал домой, вначале долго не соглашался менять фамилию, да тут еще любовь с ним приключилась, правда, довольно быстро прошла. Волокиты было достаточно, но все уже позади, и теперь Ваня — Исаев Иван Егорович, со всеми вытекающими последствиями. Буквально вчера улетел в Крым. Как там сложится его судьба — не ведаем, но как он сам сказал: «Через судьбу надо пройти». Так мы и остались опять одни, правда, семья брата Виктора живет пока у нас, но им обещают к Новому году квартиру в Красноярске, и тогда мы останемся совсем одни. Как вы? Как Оксана? Хотелось бы встретиться — время ведь идет, а как представим, какое расстояние нас разделяет, становится страшно. Как это Ванечка когда-то все это проехал? Ведь малец совсем был». Дальше шло описание житья-бытья, погода и прочие обычные вещи, которые пишут в письмах уже не молодые люди.

Рита Ивановна уже несколько раз перечитывала это письмо. «Наконец-то род Исаевых будет продолжен, — подумала она. — Все же перед памятью моих приемных родителей я чиста. Вот если бы еще от Егора и я родила сына, тогда можно было бы и умереть спокойно».

И действительно, за последние три года, когда-то энергичная, жизнерадостная, однако всегда уравновешенная, а иногда и строгая учительница начальных классов заметно сдала. Кажется, и причин особенных не было. Все как у всех — и трагедии, и радости, и печали, и счастливые минуты — все было. А вот стало все чаще и чаще пошаливать сердце, уже дважды побывала в больнице, вот и телефона добилась, — так спокойнее, хотя больница рядом, а главный врач — лучшая подруга Риты Урминская Марина Анатольевна. Она-то и Оксану уразумела поступать в мединститут и помогала нередко в учебе.

«В санаторий тебе надо, Рита, — говорила Урмицкая, — отдохнуть, подлечиться — в Кисловодск, в Крым, куда-нибудь, отвлечься от суеты, ведь целое лето, считай, отпуск, почему бы не поехать?» — «Ладно, вот определится Оксана — поеду, отдохну», — так часто отвечала Рита, но проходили годы, а все оставалось по-прежнему. «Вот как раз, кстати, Ваня в Крым поехал, — подумала Рита Ивановна, прочитав в очередной раз письмо, — как он, только, устроится — поеду, заодно, и дом посмотрю, и Крым увижу». Вложив письмо в конверт, она аккуратно положила его в специальный большой ящик, куда складывала почти все, имеющие какую-нибудь ценность, бумаги. А письмо, в котором говорилось об изменении фамилии, Рита считала ценностью.

Был вечер. Обыкновенная осень — на редкость холодная, ветреная и сухая. Рита Ивановна только дома и чувствовала одиночество, может быть, поэтому и завела себе серого сибирского кота и небольшого, непонятной породы щенка, которые росли, игрались и питались вместе: так и выросли, вопреки поговорке «Живут, как кошка с собакой», дружной семьей. Кота Рита назвала Серым, а собаку — Эриком. Кот как кот, ничем не отличался от других, одна и была у него особенность — он никогда не ложился на ее кровать, диван или кресло, предпочитал что-нибудь твердое и холодное и только зимой спал на самом верхнем шкафу, что был подвешен на кухне над газовой плитой. Зато Эрик был явной противоположностью Серому: он спал прямо на диване или на кровати, очень часто на спине, прямо как человек, укрывшись одеялом. Об этом, довольно хитром, умном, черном, лопоухом, лохматом и преданном животном Рита Ивановна могла рассказывать часами кому угодно, и дети в школе, узнав ее слабость, довольно часто и хитро уводили ее от заданной темы к рассказу о собаке. А сейчас обе животины мирно дремали на своем месте: Эрик на диване, Серый — на шкафу. Рита Ивановна подогрела чай, сделала бутерброд и села ужинать. Кот и собака не шевельнулись — видимо, были сыты. Зазвонил телефон. Это было так неожиданно, что Рита Ивановна даже вздрогнула. Ей мало кто звонил, особенно по вечерам, поэтому к каждому такому звонку Рита относилась с тревогой. Вот и сейчас она дрожащей рукой сняла трубку:

— Слушаю!

— Алло! Мама, это ты? — послышалось издалека.

— Да, я, я, Оксана.

— Мама, ты чего молчишь?

— Я тебя слушаю, — как можно спокойнее сказала Рита, — говори.

— Дело в том, что я вышла замуж. Ему двадцать три года, зовут Николай, фамилия Овсиенко. Я не хотела тебя беспокоить, ничего не надо, мы уже расписались, живем пока в общежитии. Алло, мама, ты что — плачешь? Не надо, миленькая, он хороший человек и мы любим друг друга.

— Поздравляю вас, доченька, живите дружно, — успела сказать Рита. Телефонистка неожиданно прервала: «Заканчивайте» и отключила линию. Рита Ивановна еще долго сидела возле телефона, и почему-то у нее на душе стало как никогда легко и спокойно, словно непосильный груз свалился с ее плеч. Только теперь она поняла, наконец, как она боялась, что Оксана выйдет замуж за Ивана: ведь они были родными братом и сестрой по отцу. Этого, кроме Риты, не знал никто, а теперь, и знать никому не надо.

Вначале, когда Оксана впервые встретилась с Иваном, и они так обрадовались друг другу, — жарким огнем полыхнуло в груди Риты. Тогда она даже хотела рассказать Оксане обо всем, но побоялась, что та еще многого не понимала в свои четырнадцать лет, а после и надобность такая вроде бы отпала. Но все, же тревога постоянно терзала душу, Риты Ивановны, и вот теперь вроде бы все позади, Оксана вышла замуж. «Ну, вот и хорошо, завтра напишу письмо Сердюченко, они передадут Ивану и все встанет на свои места», — подумала она, поднимаясь со стула и разбирая кровать. Выключила свет, легла и еще долго не могла уснуть, все думала и думала. Почти бесшумно на постель заполз Эрик и, ловко отыскав край одеяла, всем своим лохматым маленьким тельцем юркнул под него, а через несколько секунд, довольный, засопел у изголовья Риты Ивановны. Та, почувствовав тепло его дыхания и тела, как-то сразу успокоилась и незаметно для самой себя уснула.

Обычный в это время дождь, вначале мелкими капельками, застучал в окна, а потом, постепенно усиливаясь, перерос в сплошной холодный осенний ливень. Сразу стих ветер и только довольно крупные капли почти сплошным потоком хлестали по крыше и с однотонным шумом стекали по водосточной трубе, громко зазвенев сначала по пустой бочке, а потом забулькав в мутной воде. Наконец-то все становилось на свои места. Осень — так уж непременно с дождем и грязью. В эту пору на Дону так развозит проселочные дороги, что не пройти, не проехать. А начинается все с дождя, долгого, нудного, мелкого, холодного, редко когда осенний дождь, как сейчас, переходит в ливень, в большинстве своем сыплет мелкими и колючими каплями. А в эту ночь он начался как-то робко, нерешительно, а потом, словно почувствовав безнаказанность, полил мощным бесконечным потоком.

Глава тринадцатая

Тихим, теплым, ласковым осенним вечером, когда в Крыму, не дождавшись своевременной уборки, лопаются и с первым же мало-мальски заметным ветерком с шорохом и треском падают на землю грецкие орехи, на громадной, когда-то пахнущей только что обструганными досками, а сейчас уже изрядно обветшавшей и нещадно скрипевшей полупрогнившими полами веранде, за дубовым, широким и длинным старинным столом, укутанным новой полубархатной скатертью, на которой были выставлены всякие деликатесы и напитки, сидели Софья Ивановна, ее сосед Николай Николаевич, внук Владимир Николаевич, его жена и дети и только что приехавший, еще не освоившийся и не отдохнувший наследственный хозяин дома, теперь с новой фамилией и отчеством: Иван Егорович Исаев. Софья Ивановна сияла. Еще бы, одна и одна, и вдруг сразу столько родственников! Окруженная вниманием и заботой, раскрасневшаяся не столько от выпитого сухого вина, сколько от возбуждения и радости, она ласково улыбалась, всем существом своим, показывая, как она довольна и счастлива.

— Спасибо вам, милые, спасибо вам, родненькие, не дали умереть старухе в одиночестве, видно, Господь Бог услышал мои молитвы.

А когда стало совсем темно, и зажгли свет, Наталья Ивановна строго сказала детям:

— Люба, Сережа, скажите бабулечке «спокойной ночи» и пойдемте, я вас уложу.

— Нет, нет, уж вы позвольте мне это сделать, — засуетилась Софья Ивановна, и, обняв детей за худенькие плечи, ласково увела их в дом.

Ушел и Николай Николаевич, сказав: «Отдыхать вам надобно с дороги. Спасибо за хлеб-соль, еще увидимся. Ванятка еле сидит, измаялся, бедный». А Наталья Ивановна все же пошла в дом помогать Софье Ивановне, и за притихшим громадным столом остались двое, сутки назад совсем не известные друг другу люди — Владимир и Иван.

— Как ты смотришь, если мы переночуем в машине, места для двоих там хватит, заодно и поговорим, — предложил Владимир.

— Я согласен, — улыбнулся Иван, — тем более что мне ваша машина нравится.

— Ну и добро, может, еще по стопочке?

— Да нет, я не любитель спиртного, а этого тем более, — указал он на предложенную Владимиром пачку сигарет.

— Уж больно ты положительный, Ванятка! Обычно вначале это кажется подозрительным.

— Как вам сказать, просто дурных примеров вокруг не было, хорошие люди окружали.

— А ты драться-то умеешь?

— Умею, в секции занимался, даже разряд есть.

— И что — приходилось применять знания?

— К счастью — нет, хотя обстановка такая была. Но меня опередили.

— Это как же?

— Просто бабахнули из АК — и все приемы.

— И что, сильно?

— Да нет, вот, сединой отделался, — и Иван показал на висок.

— Это хорошо, если так, бывает хуже.

— Как бывает, я тоже знаю, к сожалению.

— Ну ладно, поговорим еще, а сейчас давай уберем со стола, помоем посуду — у нас в семье такой закон.

— И у нас тоже, — с готовностью встал из-за стола Иван.

Тихий, заросший садами небольшой городок Старый Крым не отличался бурной ночной жизнью: не было тут ни шумных баров, ни кафе и ресторанов, да и молодежь была какая-то степенная, полудеревенская. Люди, жившие в большинстве своем в частных домах, почти все знали друг друга — то ли по учебе, то ли по работе, а посему вели себя скромно. Как только сгущались сумерки, городок затихал, казалось, что засыпало все, только нет-нет, да и зашуршит листвою в орешниках ветерок и полетит вниз созревший плод.

Один из них так ударил по крыше машины, что Иван, уже было уснувший, поднялся, вначале соображая, где он находится.

— Не волнуйся, я на крышу картон положил, днем пару раз-таки по краске стукнуло, — сказал Владимир, видимо, еще не спавший.

— А я задремал, кажись.

— Я тоже пытаюсь, но когда часов десять за рулем посижу, потом наоборот — долго уснуть не могу, привычка давняя.

— А, правда, что вы разведчиком были?

— Правда, Ваня, хотя поступили со мной не совсем честно. Мальчишкой еще предложили, война шла полным ходом, могли бы убить в два счета и никто не искал бы, потому как о том, куда и зачем я шел, знали только три человека.

— И долго вы работали? И если не тайна, то в какой стране?

— Какая там тайна, сейчас я рассекреченный, а работал в Англии и долго, почти двадцать восемь лет.

— Да, а я вот как-то ни к чему пристрастия не имею. И в школе учился хорошо, и вроде бы все давалось легко, а вот не было у меня желания к чему-то определенному. Правда, был у нас сержант в учебке, парашютным спортом на гражданке занимался — так он рассказывал о парашютах так, что мне даже во сне часто сниться стало, как я проваливаюсь в бездну. А вот попробовать не пришлось.

— Зато тут это все можно очень быстро наверстать. Рядом Феодосия, хочешь, мигом устрою?

— Как-то даже не знаю, мне на работу надо, прописаться — проблем хоть отбавляй.

— Не переживай, у меня отпуск длинный, все уладим, вот в этом есть бесспорные преимущества бывшего разведчика. А потом я все-таки как-никак, а полковник. Вот ты армию кем закончил?

— Старшиной уволился.

— Ого, значит, служил классно!

— По — всякому было, в основном нормально. А вы о работе в разведке хотя бы самую малость рассказать можете?

— А как же насчет спать?

— Что-то уже расхотелось, притом обстановка: ночь, тишина, ясное небо, светит луна.

— Да ты прямо как поэт, стихи не писал?

— Писать вообще не люблю, читать и слушать — это совсем другое.

— Ладно, я что-то тоже спать не хочу, а ночи уже длинные стали, если хочешь — слушай. 1943 год, немцы отступают по всем фронтам, не за горами освобождение Крыма. И вот…

Глава четырнадцатая

Давно уже выпал снег и крепчали морозы, когда, наконец, Яков Иванович получил квартиру в Красноярске. Квартира была как квартира, трехкомнатная, на третьем этаже девятиэтажного дома. Вначале съездили «налегке», с несколькими чемоданами, поменяли замки, обили двери, прописались. На все это ушла неделя. Вернулись на Чулым. Прошла еще неделя, и вот сегодня, в этот пасмурный, неприветливый день собралась семья Якова Ивановича Сердюченко переезжать в город. Вроде бы обстановка складывалась так, что радоваться надо было, но на кого ни глянь, всюду озабоченные и грустные лица. Виктор Иванович всячески помогал брату и в загрузке, и в отправке контейнера, сколачивали ящики, несколько раз отвозили их на станцию. Анастасия Макаровна помогала Надежде Павловне. И только Людмила сидела, запершись в соседней комнате, будто ее это совсем не касалось.

— Люда, может, хватит, уже собираться надо, в двадцать два тридцать поезд, а еще не все вещи уложены, а надо еще поужинать на прощание. Ты что молчишь? — громко спросила в закрытую дверь Надежда Павловна.

В соседней комнате тихо, даже слышно как на письменном столе стучит маленький будильник.

— Люда! — уже закричала Надежда Павловна. — Ты что, оглохла? Открой дверь!

Грохнула, как выстрел, защелка, дверь приоткрылась, и Надежда Павловна увидела стоявшую посреди комнаты Люду. В простеньком ситцевом платье-сарафане, в тапочках на босу ногу, она выглядела буднично и обычно, только вспухшие веки и покрасневшие глаза выдавали ее внутреннее состояние.

— Ты что, Людмила, неужто не понимаешь — ехать надо! — уже почти виновато сказала дочери мать.

— «Понимаешь», «понимаешь», — заговорила, всхлипывая, девочка. — А меня-то вы чего ж не поймете, прямо все и позабыли, что ли? А мне как же — надвое разорваться? Ведь сердце мое тут остается…

И она совсем разревелась.

— Да ты успокойся, возьми себя в руки; Ванька-то тебе вроде бы и повода не давал, ну не люба ты ему, что ж тут не понять-то? — гладила мать ее по голове. — Ты посмотри на себя в зеркало — и личико что надо, и коса золоченная, и станом, как царевна. Я и сама не заметила, как ты в красавицу превратилась. Чего же убиваться то?

— Что ты все «Ванятка, Ванятка»! Может, я просто не хочу никуда больше ехать. Надоели чемоданы, рюкзаки, поезда, самолеты! — говорила, продолжая всхлипывать, Людмила. — Может, назло Ивану я и хочу тут остаться!

— Что вы тут расходились? — вошла Настя.

— Да вот Людмила уезжать не хочет.

— Ну и в чем проблема, пусть живет, нам веселее будет, потом и школу срывать несподручно.

— Да вы что, сговорились? Я уже документы забрала, — рассердилась Надежда Павловна.

— Как забрала? — удивилась Люда. — Выходит, я просто удираю?

— Почему это ты «удираешь»? Все и так знали, что ты уедешь.

В комнату вошли Виктор и Яков.

— Какие проблемы? — с наигранной беспечностью, но с ноткой грусти в голосе спросил Виктор.

— Дочка уезжать не хочет, — сказала Надежда Павловна.

— Пусть себе живет, — совершенно спокойно сказал Виктор.

— И я им то же сказала, — вмешалась Настя.

— А что потом? — спросил Яков.

— Да ничего, закончит девятый класс весной и приедет к вам. Чего гнать коней? — убеждал Виктор.

Людмила, почувствовав поддержку, подошла к нему и повисла на шее.

— Ну вот, — продолжил Виктор Иванович, — кто же меня еще так обнимет, как не родная моя племянница! Может, мы ее и вообще себе оставим, а вы еще не так и стары, чтобы больше детей не иметь.

Всем стало и смешно, и грустно.

— А я вот сейчас к директору школы схожу, она тут рядом живет, и улажу все, — как бы заключила разговор Анастасия Макаровна.

— Может, так и надо сделать, там все равно ремонт квартиры будет, действительно, среди года срываться с учебы не стоит, — сказал Яков.

Людмила засияла. Чмокнув Анастасию Макаровну в щеку и набросив полушубок, она вылетела из комнаты.

— Куда это она? — недоумевала Надежда.

— Так куда же, если не к своей подружке. Дуся тут недалеко живет, с Алтая прошлым летом вернулась, в одном классе учатся, — сказала Настя.

— Между прочим, первая любовь Ивана, — добавил Виктор. — Не разлей вода были в детстве.

— Что было, то было. Она такая рыжая была, некрасивая, а Иван же, как картинка, а вот не могли друг без дружки. Когда уезжала, Иван даже плакал.

— Ага, рыжая, а глянь теперь — какая красавица стала, прям Василиса Прекрасная, — почти серьезно сказал Виктор.

— Летит время, — как-то мечтательно и грустно произнесла Надежда.

— Ну что, я схожу к директрисе? — спросила Настя.

Взяв документы, она вышла.

— Вчера почтовый приходил, — вспомнил Виктор, надо было бы Насте сказать, чтобы на почту зашла, — глядишь, что и пришло.

— Да ладно, если что-то срочное, так позвонили бы, — сказал Яков. — Хоть одно я вам полезное дело сделал — телефон пробил.

— Еще бы, теперь нам только на телефон и надеяться, опять одни остаемся, если б не Людмила, то хоть волком вой, особенно зимою.

— Будете к нам в гости приезжать, тут недалеко, — заговорила Надежда. — Мы-то к вам теперь нескоро заявимся: надо на работу устраиваться, а там как с отпуском — неизвестно.

Зазвенел телефон. «О, легок на помине!» — сказал Виктор и взял трубку. «Виктор, это я, — послышался четкий голос Насти, — тут на почте нам сразу три депеши есть, одна телеграмма от Ивана, что доехал хорошо, письмо от Риты Ивановны и заказное на твое имя из Смоленской области, мне его не дают». — «Дай трубку заведующей». — «Да, — послышалось, — я не заведующая, а старшая смены». — «Маринка, ты?» — «Я, я, Виктор Иванович! Хорошо, продиктуйте свой паспорт». Виктор передал данные паспорта, и стали ждать. Через несколько минут вошла раскрасневшаяся Настя.

— Ох, и погода, так и сечет по лицу, прямо как градом! — говорила она, снимая полушубок.

— А ну давай посмотрим, что там за новости, — сказал Виктор и включил настольную лампу.

Почти совсем стемнело, и в селе один за другими зажигались ночные фонари на столбах, а в избах вспыхивали оконные проемы.

— Бери, Надежда, ты у нас самая грамотная, читай!

От Ивана была короткая телеграмма: «Прибыл, все нормально». Потом прочитали короткое письмо от Риты Ивановны, в котором она извещала о замужестве Оксаны.

— Хоть бы сообщила, за кого вышла, кто он, этот парень, — с укором произнесла Настя.

— Тебе-то что? — спросил Виктор. — Вот если бы мы видели эту Риту и Оксану…

— А Ивану, наверно, будет не все равно, он-то их знает.

— Ладно, Надежда, читай дальше. Из Смоленска пришло несколько документов. Разложив их по порядку, начал читать.

«Настоящим извещением на ваш запрос от 21.10.1949 года, отвечаем, что Сердюченко Сергей Иванович 1915 года рождения служил в 131 пехотном полку и осенью 1941 года пропал без вести». Стояли подписи сотрудников архива. Надежда Павловна прочитала второй документ.

«Согласно представленным вами документам, подтверждаем, что пулеметчик 131 пехотного полка 6-й роты Сердюченко Сергей Иванович 1915 года рождения погиб смертью храбрых 17 октября 1941 года» — подпись и печать.

И наконец, Надежда начала читать длинное письмо. Совершенно неизвестная им женщина подробнейшим образом описывала, как погиб Сердюченко Сергей Иванович, как после войны она много лет разыскивала его родственников и только в 1955 году напала на след. «Деревня, в которой жил Сердюченко Сергей, — писала женщина, — была полностью сожжена и только по счастливой случайности я встретила там, на развалинах, пожилого мужчину, который и указал мне след Сердюченко. Оказалось, что они живут недалеко от станции Дрогобуш Смоленской области. Сергей был до войны женат и уже имел двух сыновей и дочку. Жена его, Прасковья Ивановна, погибла в войну, и дети воспитывались у далекой родственницы. После смерти родственницы детей определили в школу-интернат, где я их и нашла. Путем долгих мытарств я все же забрала детей к себе, и они выросли достойными людьми. Для первого случая, я думаю, хватит. Пишите. До свидания». Далее стоял адрес и подпись: Васильева Валентина Васильевна.

— Вот тебе и «куча родственников», как писал Володя, — сказал Яков Иванович. — А жизнь почти прожита, я Сергея вообще не помню, а ты, Виктор?

— Я помню мальчишку в телогрейке. Только, по-моему, они уходили вместе с нашей сестренкой, ее звали, кажется, Рая, мне Феня о них рассказывала.

— А я о сестренке даже не слышал.

— Ты же тогда совсем мальцом был, даже я все это помню смутно.

— Может, и так, — согласился Яков.

Женщины накрыли на стол. Как-то незаметно проскользнула в свою комнату Люда, зажгла свет и, взяв книгу, уселась за письменный стол. «Прошу к столу!» — официально пригласила всех Настя. Когда все уселись, Виктор предложил тост за погибших на войне и за Сергея. «Пусть будет пухом земля ему, так и неувиденному и неузнанному брату нашему». Молча, выпили. Из соседней комнаты вышла Людмила и вопросительно посмотрела на Настю. «Я потом тебе объясню», — шепотом сказала Анастасия Макаровна.

После ужина вынесли и сложили вещи в машину, простились, и, весело зарычав, «тойота» побежала в сторону станции.

Глава пятнадцатая

Конец октября. Он и в Крыму «конец октября». Днем еще детвора купается в прудах, речках и озерцах, не говоря уже о море, а по ночам, особенно под утро, легким холодком прошуршит в кустах ветерок и потянет бледным туманом по низинам рек, а утром заблестит паутинным блеском роса — первый признак осени. Эта ночь не отличалась какой-то своей особенностью; с вечера было совсем тепло, и Владимир Иванович даже открыл стекла боковых дверей «Волги», на что Иван тут же блаженно отозвался: «Ух, ты, благодать, какая, а то за день я уже запарился». Но к середине ночи, когда рассказ о жизни малолетнего разведчика подходил к середине, заметно похолодало, даже стойкий сибирский паренек натянул на себя плед.

— Может, зашторимся? — предложил Владимир Иванович, — оставлю-ка я одну дверку, левую, для отдушины, а остальное закроем.

— И что, Владимир Иванович, вы так и дошли в этих золотых ботинках до самой Англии? — спросил Иван.

— У них только стельки и были золотые, а сами ботинки никакой ценности не представляли. Если бы я их выбросил, никто бы не подобрал, так они были изношены. Обувал их я редко, больше нес связанными на плече. А однажды, уже на пароме, когда мы отходили от берегов Франции, в давке, я потерял один ботинок. «Ну, — думал, — все», — но когда люди угомонились, я прошел вдоль борта и нашел его в куче картонных ящиков. Радости моей не было предела!

— А потом, как вы это золото продавали?

— Уже поздно, может, поспим?

— Еще немножко, и потом спать.

— Как продавал? Да как, вытаскивал стельку, откусывал кусочек, скатывал в комочек, делал перстни и продавал ювелирам.

— И долго так было?

— Нет, года два. Правда, вначале я спасовал: представь себе мальчика, который воспитывался в интеллигентной семье, никогда не работал физически, играл отлично на клавишных инструментах, в совершенстве владел английским языком. Ведь я родился в Англии в консульстве и учился в английской школе, по-русски я говорил с акцентом, а английский был мой родной язык, — и вот такой тринадцатилетний мальчик должен был работать в свинарнике, поскольку вначале я остановился на одной из ферм в предместьях Лондона. Вот тогда я спасовал. А по легенде, если у меня создавалась какая-нибудь неразрешимая ситуация, я несколько раз должен был сходить на речку и посидеть там, на деревянном мостике. Так я и сделал. Мысль о том, что меня забыли, что я никому не нужен, так укоренилась в моем сознании, что я впрямь стал думать, что со мной зло пошутили те двое, вот тут, в Крыму, в тот грозный военный год. Но какое, же было мое удивление, когда на третий день ко мне подошел пожилой мужчина — я его и раньше видел, он тут ловил удочкой рыбу, совсем недалеко от меня, — и на чистейшем русском языке спросил: «Что случилось, Володя, какие проблемы?» Я так испугался, что сразу не нашелся, что ответить, и что-то пролепетал на английском, но потом, сообразив, сказал, что все в норме, просто я хотел убедиться, что обо мне не забыли. После этого случая дела у меня пошли лучше, я нашел хорошего ювелира, который не задавал лишних вопросов, не надо было делать кольца и перстни, и года через три у меня на счету была солидная сумма. Я окончил школу и тут же влюбился, да так, что пришлось снова выходить на связного, но, получив согласие на женитьбу, раздумал. Правда, мне шел всего восемнадцатый год. Ну что, может, поспим?

Иван молчал. По его ровному дыханию Владимир Иванович понял, что «сибиряк» спит. Прошла неделя, прежде чем Иван, прописавшись в Старом Крыму, смог начать поиски работы. И действительно, если бы не Владимир Иванович Кузнецов, парню пришлось бы туго, так как работы, кроме как в винодельческих совхозах, никакой не было. И все же Иван попадает в высшую планерную школу заведующим хозяйством, попросту — завхозом, покупает дефицитный мотоцикл «Яву-350» и начинает посещать занятия в парашютной группе. А в конце ноября, когда уже созрели ягоды кизила, потемнели до синевы и стали не такими терпкими плоды терна, когда стали собирать шиповник и дикие груши, семья Кузнецовых стала собираться в дорогу. Упаковано несколько ящиков фруктов и винограда, уложены вещи. Было все обговорено в отношении дальнейшей жизни Ивана.

Все вроде бы было продумано и сделано, осталось только приготовить прощальный ужин, отдохнуть ночь и на следующее утро ни свет, ни заря — «Прощай Крым» и «Здравствуй, длинная дорога на Москву». Но Владимир Иванович нутром чуял, что главный разговор с Иваном не состоялся, он почти профессионально чувствовал, что у Ивана есть какая-то своя тайна, о которой он никому не хочет поведать, и это не давало бывшему разведчику покоя. Он несколько раз пытался вытянуть хотя бы ниточку, но — безрезультатно, Иван был тверд как камень. «А может у него и нет никакой тайны?» — подумывал Владимир. Но потом вновь и вновь ловил себя на мысли о том, что Иван что-то знает — очень серьезное или о Чубаровых, может, о своих бабушке и дедушке, такое, о чем другим знать не положено. И вот в этот последний вечер перед отъездом, когда все приглашенные уже разошлись, домашние стали готовиться ко сну, а Владимир с Иваном вышли в сад и сели на скамейку возле старого колодца, бывший разведчик решил проверить свое предчувствие лобовой атакой.

— А знаешь, Ваня, что-то я не могу в тебе понять, внутренним чутьем разведчика чувствую, что что-то есть, а вот что — не разумею. Мне почему-то кажется, что у тебя есть какая-то страшная тайна, такая, что тяжестью своей давит тебя, вот потому ты и не по возрасту серьезен, неразговорчив, скрытен, хотя сам по натуре совсем не такой. А твоя неприязнь к девушкам, в твоем-то возрасте, для меня вообще непонятна. Может, скажешь, в чем вся загвоздка?

— Да у меня, Владимир Иванович, вся жизнь прошла в тайнах да кошмарах, неужто все это может пройти бесследно? Вот вы бы могли сжечь своего отца?

— Да я своего-то отца и помню смутно. Но смотря, при каких обстоятельствах. Может, сжег бы.

— А я вот сжег, и этот кошмар мне часто снится по ночам, особенно тот момент, когда одежда на нем загорелась, и он стал весь сжиматься, будто хотел встать и сказать: «Что же ты делаешь, сын, ведь я твой отец!» Он не говорил мне так и не мог сказать, а вот во сне говорит, да еще как! Или когда в упор стрелял из автомата мой же товарищ, с которым я в учебке вместе не один километр марш-бросков отмахал, а за что? Что я ему плохого сделал? Или те тринадцать моих товарищей, которых они угробили? Не могу я понять, Владимир Иванович, почему это, зачем? Вот я мать свою никогда не видел в глаза, а она мне снится — почему?! Ведь люди, которые меня воспитали, дали мне все — и тепло, и ласку, и домашний уют, — не снятся, а вот она снится, безликая какая-то, но приходит ко мне и часто. А вы мне говорите «тайна» — какая там тайна, я многого земного не могу понять. А тайна у меня есть, но не она меня гложет, когда-нибудь о ней я вам расскажу, это никого не касается, только меня. И потому только я о ней и знать должен.

— Слушай, Ваня, а ты в церковь не ходил?

— Да что вы, у нас в деревне и церкви-то не было! Какая там церковь!

— Тогда поминать хотя бы надо своих родителей, у меня такое было, мне старая смотрительница монастыря посоветовала — помогло.

— Какая смотрительница?

— Да ладно, это целая история, а сейчас предлагаю пойти на веранду, пока со стола не все убрали, и помянуть твоих родителей.

— Вы это серьезно?

— Еще как серьезно, пойдем.

Сели за стол, налили по стопке. В доме слышно было, как обе женщины «воевали» с малолетками, укладывая их спать.

— Помянем, Ванечка, твоих родителей — Варвару и Егора, пусть будет пухом земля им.

Выпили. Владимир Иванович налил по второй.

— Ну, это вы уже зря, — запротестовал Иван, — так можно и в «тартарары» скатиться, как говорил мой дядя.

Но Кузнецов на полном серьезе поднял стопку:

— Бери, Ваня, мои родители не хуже твоих, а с двух пятидесятиграммовых стопок с нами ничего не произойдет, а им спокойнее будет. Пусть знают, что мы помним и чтим их.

На глазах полковника появились слезы, и Иван безропотно выпил вторую стопку.

— Что это вы, ни с того ни сего начали вновь провожанье? — спросила удивленная Наталья Ивановна.

— Успокойся, мать, — сказал Кузнецов, — это совсем не то, что ты думаешь.

— Скажите, Владимир Иванович, — вдруг почему-то с раздраженьем проговорил Иван, — вот вы, наверное, член партии, полковник, Герой Советского Союза, там другое, третье — и вдруг церковь, Господь Бог!

— Ты это о чем? — не понял Кузнецов. — Если о КПСС, — тогда это к ней, — указал он на жену, — а если о любви к Родине, к отечеству, к Господу Богу — так это ко мне, потому как я считаю, что эти понятия неотделимы, — жестко ответил полковник.

— Что это вы ночью в политику ударились? — вскричала Наталья.

— Какая там политика, — встал из-за стола полковник, — парню жизнь поломали, а он всех под одну гребенку..!

— Я так не сказал, — успокоившись, произнес ровным голосом Иван. — Но кругом подлость, и откуда идет — понять не могу! Почему за меня решать должен кто-то, а не я сам? Вот если бы не вы, чего бы я достиг тут? — Ничего, а почему? Почему — хочу понять!

Вдруг совсем неожиданно сверкнула молния, и глухими раскатами прокатился по небу гром.

— Гром в ноябре? — удивилась вошедшая Софья Ивановна. — Перекреститесь, дети, это не к добру.

И что удивительно — все дружно ей подчинились.

Крупными каплями сначала редко, а потом все плотнее и плотнее застучал по крыше веранды еще пока теплый осенний дождь. И вот в эту, такую пасмурную и противоречивую ночь, Иван впервые спал спокойно.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава первая

Заканчивалась зима, самая длинная и самая тяжелая для Риты Ивановны. В эту зиму она дважды побывала в больнице. Казалось, и возраст не такой уж солидный, а вот не отступает от нее эта проклятая болезнь, никак не отступает! Что только она ни делала! К каким только врачам ни обращалась! В последнее время даже тайком к бабкам зачастила. Соберется рано утром и пойдет в соседнюю деревню. И керосин пила каплями, и йод с молоком, и сглаз в чашке на голову выливала, и живот на место ставили! Рассказать коллегам-учителям — засмеют. И самой стыдно, а жить хочется, ой как хочется! В очередной раз вышла от такой знахарки; морозный воздух, а все же весной попахивает, вдохнула полной грудью и опустилась на колени — так резануло под левыми подреберьем и лопаткой, что в глазах помутилось. «Господи! Не дай умереть вот так, как собаке, на улице, — шептала Рита, медленно, осторожно, шаг за шагом ступая по скользкой от застывшего льда земле. — Дай мне, Господи, сил дойти до своего дома! Неужто я так грешна, что и умру на дороге?»

Но боль потихоньку затихала, затихала и затихла. Рита все смелее и смелее зашагала в сторону Голодаевки. Погода была пасмурная, но осадков не предвиделось, слабенький морозец приятно щипал щеки, и если бы не та резкая боль в подреберье, которая, хоть и прошла, но оставила неприятный осадок, — все было бы чудесно. Рита, мысленно успокаивала себя, многократно произнося одно и тоже, как заклинание: «Я не больна, я не больна, со мной все в порядке. Я проживу еще много лет, только не надо сдаваться, я не больна, я не больна».

Уже полгода как Рита Ивановна ушла на пенсию. Проводили ее с почестями, много лестных слов было сказано. Конечно! Почти тридцать лет в одной школе! А дети, какими были дети! Рита сидела одна за журнальным столиком, нарядная, красивая, и плакала; букеты цветов закрывали ее лицо, и только когда ей надо было что-то сказать, она быстро брала себя в руки, и как ни в чем не бывало, говорила радостным голосом:

— Спасибо, милые, спасибо, родные, дай Бог вам счастья!

И вот теперь она одна. Никому не нужная, всеми забытая. Борется, как может, со своими недугами, и к врачам обращалась, и травами лечилась, и, вот как сейчас, к бабкам хаживала. Вот и последняя, довольно широкая и глубокая впадина, которую нужно преодолеть, прежде чем окажешься на большаке, ведущем к районному центру.

Рита, осторожно переступая ледяные пролеты, уже почти миновала впадину и стала подниматься на пригорок, как вдруг прямо перед собой, в нескольких десятках метров, увидела волка. Он стоял и смотрел в ее сторону. Она не была трусливой, во время войны работала в подполье, но сейчас, в этой безлюдной степи, один на один с волком, растерялась. Остановившись, Рита только и успела себе приказать: «Спокойно, стой и не двигайся!»

Мельком брошенным взглядом отметила, что волк один. Несколько секунд они стояли друг против друга, потом волк медленно пошел в сторону леса, черневшего на горизонте. Рита подождала, пока он удалился на приличное расстояние, и ускоренным шагом вышла на большак.

И вот именно сейчас ей так ясно вспомнился тот последний вечер и последующий день, который провела она с приговоренными к смерти подпольщиками. Какое великодушие! Немцы разрешили им провести эти часы с близкими и родственниками, а на следующее утро обреченные, которые практически ничего еще не успели сделать, были построены друг за другом вокруг колодца и по команде «Марш!» им стреляли в затылок, а сзади идущий должен был бросать убитого в колодец!

И стреляли наших парней и девушек наши же русские полицаи, а немцы стояли в стороне и улыбались. В числе приговоренных могла оказаться и Рита, но, к ее счастью, не все списки оказались в руках немцев. И только братья Романенковы были увезены в Голодаевку и там расстреляны. Часто Рита думала об этом и все не могла понять: за что же погибли эти парни и девочки? Кто их помнит? Да никто, кроме их родителей, которые после войны обходили все инстанции, но, так ничего и не добившись, соорудили за свой счет общий памятник с деревянной пикой — и все. А сейчас село развалилось, и памятник исчез.

«Вот так бы и я, — думала, шагая, Рита, — давным-давно сгнила бы в заброшенной земле, а я даже сейчас не хочу умирать — волка испугалась!»

Уже третий час шла она — и всего каких-то десять-двенадцать километров!

А кругом бескрайние степные просторы. Донская степь не отличается равнинностью. Оврагов, правда, мало, но зато балки такие огромные и глубокие, что идешь-идешь и, кажется, конца и края им не будет. Может, когда-то по ним неслись огромные глубоководные реки, а может, просто сюда отрогами выходили горы Карпаты, переходя в Донецкий кряж, — кто его знает! Да об этом, наверно, никто и не думал. Не думала и Рита Ивановна, она просто шла и шла, вспоминая пережитое. Изредка, бросая мимолетные взгляды на черные глыбы перепаханного поля, Рита не могла отделаться от горьких воспоминаний о тех давно погибших подпольщиках. «Какая несправедливость! Ведь они хотели, чтобы люди жили лучше, а что получилось? Пропали целые села, исчезли с земли, и где? На самом лучшем черноземе — святой земле, где и камень прорасти, обязан», — думала Рита, переступая с кочки на кочку.

Глава вторая

И вот, наконец, весна! Май месяц. В Крым она приходит значительно раньше других районов страны, но бывает не очень то тёплая и затяжн6ая. Но в сегодняшний день было тепло и солнечно. В школе, где теперь работал Иван, были полёты. Направленные из военкомата допризывники совершали прыжки.

Двукрылый, десятиместный, ласково называемый среди парашютистов «Аннушкой», самолет «АН-2», натружено гудя моторами, медленно полз все выше и выше. Внизу проплыло ровное поле аэродрома, блеснула изгибами асфальтовая дорога Симферополь-Керчь, ровные ряды виноградников, и, наконец, над Феодосийским заливом самолет, набрав высоту, сделал крутой разворот и лег на обратный курс.

В самолете, плотно прижавшись, друг к другу, сидели «перворазники». По напряженным, сосредоточенным лицам нельзя было понять, о чем они думали сейчас. Выпускающий медленно прошелся между рядами, проверил крепление вытяжных веревок к тросам внутри салона, пересчитал по головам парашютистов, потом поштучно карабины, подошел к грузовому отсеку и, став спиной к нему, зацепил свой карабин и отбросил назад. Значит, скоро начнется выброска. Двигатель ревел так громко, что сказать что-то друг другу было совершенно невозможно. И все же выпускающий наклонился к первому парашютисту и почти в ухо закричал: «Ваня, приземлишься, подожди меня, я сказал Сергею, чтобы он твой мотоцикл пригнал, хорошо?» «Хорошо», — ответил Иван, и взялся правой рукой за кольцо основного парашюта.

Загорелась желтая лампочка, послышался резкий и короткий рев сигнала. Это команда «Приготовиться!». Парашютисты встали, убрали железные стульчики, на которых сидели, и, повернувшись в сторону двери, приняли выжидательную позу «согнувшись». Выпускающий чуть приоткрыл дверь и снизу придерживал ее ногой. Иван увидел через образовавшуюся щель редкую кучевую облачность и очень далеко внизу ровными краями — поля. Страха не было, мозг работал только в одном направлении: как бы точнее покинуть самолет. Команду: «Пошел!» Иван ощутил не по частым гудкам сирены, а по открытой двери и заторможенному полету самолета. Он, почти выключив двигатель, как бы завис на заданной высоте. Широко шагнув левой ногой в дверной проем и поставив ее в нижний левый угол, Иван, с силой оттолкнувшись правой, вылетел из самолета и, оказавшись на воздушном потоке, стал стремительно падать вниз до тех пор, пока вытяжная веревка, растянувшись на всю длину, удерживаемая стальным тросом в самолете, не рванула за чехол основного парашюта и, стаскивая, довольно быстро открыла купол. Иван даже не успел выдернуть кольцо, вставленное в данный момент просто для проверки и никакой роли не игравшее. Раскачиваясь из стороны в сторону на стропах, он поднял голову вверх и посмотрел на купол. Все было хорошо. Прямо над головой, перекрещенное уздечкой, зияло полюсное отверстие. Самолет быстро уходил, выбрасывая один за другим кругленькими беленькими облачками парашютистов.

Прохладный ветерок подул в лицо, и Иван, опомнившись, начал пробовать развороты вправо, влево, наконец, внизу отчетливо увидел стрелу указателя ветра и дымы зажженных шашек. По ветру Иван шел правильно, поэтому, уже совсем осмелев, потянул левую лямку в сторону выложенной белыми полотнищами буквы «Тэ». Парашют слушался хорошо, и Иван, наблюдая за окружающим небом, еще сильней потянул лямку, полотнище перекосилось, на что тут же среагировал дежурный по площадке приземления. «Первый, первый, отпустить лямку! И приготовиться к приземлению! Ноги, держи ноги ровно!» — кричал он уже кому-то другому.

Иван, крепко ухватившись обеими руками за лямки, шел на встречу с землей, которая стремительно приближалась, уплывая под парашютистом. Согнув ноги, Иван полными ступнями коснулся травы и тут же упал набок. Стояла безветренная теплая весенняя погода, и купол медленно погас без особого усилия перворазника. «Свершилось! Иван Исаев совершил свой первый прыжок», — почти вслух сказал парашютист.

А еще через десять минут он четко докладывал руководителю прыжков: «Товарищ инструктор, курсант Исаев совершил первый ознакомительный прыжок с парашютом, материальная часть работала отлично, самочувствие хорошее».

Все, кто мог, поздравили Ивана, а командир звена прикрепил к его комбинезону значок парашютиста-перворазрядника, который впоследствии Иван хранил всю жизнь.

Сразу же после прыжка начиналась укладка. Растянули укладочные столы, поставили на середину парашюты в переносных сумках и стали ждать команды. К месту укладки подкатил Сергей Уваров — инструктор планеристов на Ивановом мотоцикле.

— Ваня, Ваня, подойди сюда, — позвал он Ивана, — во-первых, поздравляю, это ты первый шел?

— Ну, а что? — ответил Иван.

— Все, ты влип.

— Почему это?

— Ты же нашего «батю» знаешь, велел узнать, кто это был, если перворазник — накажет.

— Но за что?

— Будто ты и не понимаешь! А может ты занимался где-то?

— Ну, да и где бы это я прыгал, в Сибири с сосен, что ли, или на Чукотке с обрывов?

— Ладно, короче, «батя» список потребовал, видимо, на разборе влетит, готовься.

— Перетерпим.

— А теперь — тебе Вовка в самолете передал?

— Чего передал? Сказал, чтобы я его ждал.

— Вот-вот, забери свою колымагу и дуй к старту, только держись подальше от начальства. Там Вовка тебя ждать будет.

— Ага, а укладка?

— Да ладно, я твой купол уложу, чего переживать, дуй.

Иван улетел на своем оранжевом «скакуне» в сторону старта. Недалеко от обочины дороги уже ожидал его Володя Марченко — коренастый, круглолицый, чуть скуластый блондин — инструктор планеристов.

— Тебе Серега все сказал?

— Ничего.

— Ты брось, мне надо срочно в Планерское, любовь — понимаешь?

— А прыжки?

— Так прыжки вечером, а может, даже и утром завтра, всё тут рядом — пятнадцать минут — и там, летим?

— Вы представляете, кто я? — с шутливой напускной важностью начал Иван. — Я замначальника по АХЧ, а вы кто? Инструктора какие-то, и вы мною командуете? Чтобы это было в последний раз!

— Хорошо, Ванечка, хорошо, только завтра, а сейчас поехали, ну пожалуйста!

И они стремглав понеслись вниз к виноградникам совхоза «Коктебель». Действительно, через пятнадцать минут они уже были на одном из пригорков прямо у кромки моря. Володя, скинув комбинезон, в одних плавках побежал вниз к берегу и через минуту стоял с красивой русоволосой девушкой. «Везет же идиотам!» — подумал Иван.

— В случае срочности приезжай, а так к вечеру, хорошо? — крикнул ему инструктор, и Иван умчался в гору.

Конечно, ничего срочного не произошло. Иван отсутствовал всего полчаса и за это время пришли только три этапа. Молодежь училась и тут же укладывала «на боевую», то есть на прыжок.

— Я тут, Ваня, тебе подружку нашел, напарницу по укладке, вон сидит на краю стола, маленькая, а шустрая, только ты смотри, ей всего четырнадцать.

— Ты брось, Серега, — нарочито серьезно сказал Иван, — и вот что, я больше вам двухколесным такси не буду, ты вот на своем безмоторном меня не хочешь научить, а на моем как ты сказал, «драндулете» носишься!

— Ваня, да ты хоть завтра садись и понеслись, вот, кстати, у нас в двенадцать начнутся полеты. Эге, да я уже опаздываю, Ваня, Ванечка, подбрось!

— Опять?! Ну, тигры, вы меня доведете. Но Сергея отвез, правда, все было рядом, каких-то пятьсот-восемьсот метров…

Наконец, укладка закончена, заполнены паспорта-формуляры, опечатаны переносные сумки с парашютами. Все готово к новому прыжку.

— Иван Егорович, — позвала медсестра, — обед готов, может, начнем?

Это уже было по его части, хотя Иван не мог свыкнуться со своей новой должностью, с «Иваном Егоровичем», а потом в одном месте он был курсант и подчиненный, а в другом — начальник. Но потихоньку все становилось на свои места, и начальники, а особенно подчиненные, относились к нему с уважением, видя, как он старается познать, как отметил командир, «все узнаваемое».

Вообще в мае Крым сказочный, все цветет и благоухает, а особенно в эту весну. Было так жарко, как не часто бывает даже летом, все же море, вода, близость гор, обычно смягчает жару, но в этот год не действовало ничего. Пляжи забиты, и откуда, только люди едут?

Ивану и тут повезло. Он даже вечерами, ложась спать на веранде, неоднократно спрашивал сам себя: «И чего это мне так везет на хороших людей?»

Софья Ивановна оказалась добрейшим и внимательнейшим человеком. Души не чаяла в Иване, словно он был не совершенно чужой человек, а ее самый близкий родственник. Исаеву было неудобно, что такая интеллигентная, знающая в совершенстве три иностранных языка женщина, — и так внимательна к его персоне. Понимая, что Иван воспитывался в деревне, она, стараясь не ранить самолюбия, все же приобщала его к культуре, манерам в обществе, за столом, и это в дальнейшем ему ой как пригодилось!

А после обеда курсанты отдыхали. Разыгрался ветерок, да так, что прекратили полеты даже в планерной группе. На шестнадцать часов было назначено совещание, и Иван, съездив за Володей Марченко, хотел поставить мотоцикл в гараж, но к нему подошел как-то совсем поникший Сергей Уваров.

— Ванек, выручай, — сказал он просяще.

— Чем?

— Понимаешь, девочка одна улетела на планере и не вернулась, дежурные наблюдатели говорят, что она кружилась недалеко от Карагозского орешника, сверху ничего не видно, надо туда поехать.

— Слушайте, может еще одну должность занять — рассыльный, посыльный. Есть машина, вот и катайтесь!

— Туда машина не пройдет, там же обрывы, тропы, а на мотоцикле в самый раз.

— Не дам больше мотоцикла, — категорически сказал Иван.

Совещание длилось недолго, не более часу. Никто Ивана не ругал, командир только и сказал:

— И особенно обратите внимание на лихачества в воздухе, только клоунов нам и не хватало! Все свободны.

Про планеристку никто ничего не сказал, видно еще не знали. Во дворе Иван увидел, что инструкторы-планеристы, собравшись возле видавшего вида «газика», что-то бурно обсуждали, и решил-таки помочь.

— Серега, ладно, давай твою радиостанцию, буду ехать домой — прострельну тот орешник, если найду, крикну вам.

— А планер? Нам и планер нужен, ты же сам знаешь шефа, задолбает, если узнает о нашем «чэпэ».

— Планер потом вытащите, я вам сообщу, тут всего каких-нибудь шесть километров.

— Ну ладно, давай, а мы поедем еще на всякий случай вдоль виноградников.

Иван вывел мотоцикл, проверил бензин в баке и только потом покатил в сторону орешника. Солнце пекло нещадно. Даже на мотоцикле не чувствовалось прохлады. Разогретый воздух бил в лицо, его горячие потоки над холмистой местностью образовывали миражи, то похожие на плескавшуюся воду, то на всполохи пожарищ. Наконец, орешник. Иван сначала объехал его вокруг, но ничего не заметил, с высоты холмов не просматривалось ничего, и наконец, он, увидев тропинку, свернул на нее, и мотоцикл, медленно скользя по булыжникам, иногда закидывая заднее колесо, начал спускаться вниз. И тут Ивану послышалось блеяние козы. «Откуда тут коза?» — подумал Иван, заглушив двигатель, прислушался. «Помогите-е-е!» — неслось снизу. Тоненький, почти детский голосок, явно сквозь слезы, взывал о помощи. «Эге-гей! — громко закричал Иван. — Сейчас иду!»

Вниз спустился быстро, но тут начинался такой бурьян, что мотоцикл с трудом проламывал его, неся Ивана к предполагаемому месту.

— Где вы?! — заглушив мотор, закричал Иван и даже вздрогнул, услышав прямо над головой:

— Да тут я, над вами.

Глава третья

В середине мая, после долгого молчания, пришло, наконец, письмо из Смоленска. Настя была дома одна, когда позвонили с почты. В трубке пропищал голос девушки: «Анастасия Макаровна, вам тут письмо, можно я сейчас принесу?»

— «Неси, неси… это ты, Дуся?» — узнала по голосу Настя.

«Я, тут мамку подменяю».

— «Ну и молодец, неси, я буду дома».

Дуня — длиннокосая, статная, с рыжей, почти красной косой через несколько минут уже стояла во дворе Сердюченко, где ее поджидала Настя.

— Ух, ты, какая красивая! — сказала Настя, забирая письмо. — Небось, и жених уже есть?

— Да что вы, Анастасия Макаровна, рано еще о женихах-то думать!

— Не верь, не верь ей, сказала, отрывая калитку, Людмила, — есть у нее жених — Васятка Уткин, видала, как они миловались в клубе.

Дуня сверкнула серыми глазами на вошедшую Людмилу и, ничего не сказав, выбежала на улицу.

— Зачем ты ее так, ведь подруги вы, — сказала Настя.

— Были подруги, да сплыли.

— Чего ж так?

— Да ладно! Письмо-то откуда?

— Из Смоленска, давай прочитаем.

Людмила вскрыла конверт и начала читать: «Извините за молчание, — писал кто-то ровным почерком, — дело в том, что долго и тяжело болела Валентина Васильевна и к нашему великому горю умерла на прошлой неделе. А по сути вашего письма теперь отвечаю я, Сергей Сергеевич Сердюченко, мы вместе с бабушкой тогда были в Благовещенске в училище. Страшно подумать, что Валентина Васильевна, которую немцы дважды расстреливали, и выжившая тогда, теперь умерла. А мы не теряем надежды все же, как-то встретиться с вами, а как представим расстояние, то просто страх берет». Дальше перечислялись имена всех Сердюченко, которые жили в Смоленской области и кому они кем приходятся. «Из вашего письма мы узнали, — писал Сергей, — что у нас есть еще два дяди — Яков и Виктор и у них есть дети Иван, Владимир и Люда, шлем им привет». Тут Люда многозначительно подняла палец. «А вот у нас, — читала она дальше, — пятеро, разных по возрасту, ваших братьев и сестер, может, хоть они когда-нибудь встретятся. Пишите, будем очень рады».

Пришел с работы Виктор Иванович и с наигранной веселостью сказал:

— Ну, мать, можешь меня поздравить — я пенсионер, сегодня проводили с почестями!

— Куда там — пенсионер! — засмеялась Люда. — Выглядите моложе моего отца, вам еще до пенсии, как мне до окончания школы.

— Ну да, сравнила. Тебе до окончания школы два года, — сказала Настя, — а пенсионер — вот он; поздравляю тебя, папочка, — и она, поднявшись на носки, чмокнула мужа в щеку. — Хоть бы нагнулся немножко!

Людмила также поздравила дядю и сказала:

— Был бы Ванечка здесь — пир бы устроили.

— А что, мы и сейчас можем, — сказал Виктор.

— Да нет, вот письмо из Смоленска, почитай.

Виктор сел на сруб колодца и стал читать.

— Люда, ты могла бы про письмо и попозже…, — упрекнула ее Настя.

— А что тут такого? Подумаешь, какая-то бабка умерла. Так им и положено умирать.

— А если вот я умру?

Люда округлила глаза:

— Да разве можно сравнить?!

— Но я ведь тоже бабка.

— Бабка да не бабка, вот если у Ивана детки будут, вот тогда да, но и то вы же нам родненькая бабуля.

И Людмила всем телом прижалась к Насте.

— А ты и вправду уже невеста, глянь, как оформилась, — сказала удивленно Настя.

— Ну что же, жизнь есть жизнь, — подытожил, прочитав письмо, Виктор.

— Тем более, сначала за упокой души доброго человека, а потом — за окончание трудовой деятельности Сердюченко Виктора Ивановича.

— Ты только посмотри на нее, — будто не слышала, что сказал Виктор, продолжала Настя, показывая на Людмилу, — прям хоть завтра замуж, округлилась-то как.

Виктор глянул сверху вниз на Людмилу и сказал:

— Нет, ноги еще не окрепли, а так фигура — класс, бегать надо побольше.

— Подумаешь, не окрепли, да я могу хоть сто верст отмахать, — фыркнула Людмила.

— А вот скоро отец с матерью за тобой прикатят, и где ты там эти версты отмахивать будешь? По Красноярску, что-ли?

— Дядя Витя, и что же я вам плохого сделала? Не хочу я в Красноярск, тут жить буду!

— Ну что ты с ней сделаешь?

— А ничего и не надо, пусть живет, пока не надоест, — сказала Настя.

И они пошли в избу.

Глава четвертая

Иван поднял голову и увидел прямо над собой зеленое брюхо совсем крохотного планера, повисшего в огромной кроне. Оттуда выглядывало замурзанное личико девочки-пилота.

— Ого, тебе, как я вижу, повезло: прямо, как на поле приземлилась, даже крена почти нет. Ну, так слазь оттуда, чего сидеть!

— Я боюсь, он шатается! И до толстой ветки не дотянусь!

— Ага, значит, ты боишься, — насмешливо произнес Иван и полез на дерево. — Пилот называется, и откуда таких берут только! Вот я сейчас подойду ближе, а ты постарайся перелезть из планера на ветку, ну давай же!

Под тяжестью Ивана самая толстая ветка качнулась, и планер накренился. Девочка, ухватившись руками за боковую обшивку, тихонько заойкала.

— Я вижу, с тобой не соскучишься. Посиди, я возьму веревку.

Иван спустился и отвязал от багажника веревку, которой скреплял хворост, частенько собираемый по дороге для растопки камина, и снова влез на дерево.

— Держи веревку! — и он бросил один конец девочке. — Закрепись и ползи ко мне! Ну, давай же! Какого чёрта! А то сейчас брошу и уеду! Трусиха!

Планеристка, осторожно держась за веревку, медленно, шаг за шагом ползла в сторону Ивана, наконец, почти прыгнув, повисла у него на шее, да так, что Иван сам еле удержался, но ему стало, приятно, от теплоты и запаха ее тела, он только и выдохнул: «Ух, ты, вот это да!» Наконец, они оказались под деревом.

— Может, ты меня всё же отпустишь? — шутя, сказал Иван.

Перед ним стояла довольно рослая, одетая в пилотский комбинезон, грязная, заплаканная черноволосая и черноглазая девочка.

— Спасибо вам, — сказала она. — Пить хочется.

Иван протянул ей флягу. Девушка пила жадно и долго.

— Может, теперь поедем? — спросил Иван. — А ты меня знаешь?

— Видела несколько раз, вы работаете в нашей школе, но я без планера не поеду

— Это еще что за новости? Скоро ночь, ты думаешь, я тебя охранять буду? А тут, между прочим, шакалы водятся!

Но девочка была неумолима. Пришлось стаскивать планер. Иван несколько раз поднимался наверх и пробовал связаться с Сергеем — бесполезно, его никто не слышал. Хорошо, что планер завис на самом крайнем дереве, иначе через орешник его протащить было бы невозможно. Пришлось ломать бурьян и медленно тащить планер с помощью мотоцикла к подъему. Иван собирался ехать обратно в школу за помощью, когда прямо у края спуска появился школьный «газик».

— Вы что, оглохли там! — кричал Иван. — Зачем вы дали мне эту побрякушку? — и он показал на рацию.

— Мы-то слышали, а вот ты — нет, ладно, теперь все в норме.

Все вместе с помощью автомобиля вытащили планер, тросом зацепили за машину. Иван, обогнав этот автопоезд, с девочкой на заднем сиденье умчался в сторону базы.

— Может, хотя бы теперь я свободен? — спросил он, когда подъехали к ангарам, где стояли планеры.

— Да, да, спасибо вам! — сказала девочка, теперь еще и покрытая светло-желтой пылью. — Я сама как-нибудь доберусь домой.

— А ты где живешь-то?

— В Феодосии.

— Ого, а как же ты доберешься?

— До Планерского дойду, а там, может, автобус будет.

Подошла машина с планером.

— Ваня, помоги в последний раз! — взмолился Сергей. — Христом Богом прошу — отвези ее домой, а мы позвоним, чтобы у нее дома не волновались!

— Вот идиот! — ругал себя вслух Иван. — Связался с вами… Ладно, отвезу, но сначала заеду домой, а, то моя бабуля умрет, не дождавшись.

— Ну и ладненько, хоть через Нью-Йорк, только отвези! — сказал Сергей.

— Как зовут тебя? — спросил Иван свою пассажирку.

— Оля.

— Вот что, Оля, только договор: не пищать, не визжать — я езжу быстро.

— Хорошо, я постараюсь, — совсем по-школьному ответила девочка.

И они, поднимая огромный шлейф пыли, понеслись по проселочной дороге в сторону Старого Крыма. Оля, обхватив Ивана сзади руками за талию, плотно прижалась к его спине. Ивану стало так приятно, что он даже сбавил скорость. И через двадцать минут они плавно катились по зеленым, цветущими самыми разными разноцветными цветами акаций улицам маленького южного городка.

Софья Ивановна встретила их на улице. Увидев, что Иван не один, озадаченно посмотрела и, все же улыбаясь, сказала:

— Я уже и волноваться стала — ведь у тебя сегодня первый прыжок?

— Все в порядке, бабулечка! — нарочито шумно и весело заговорил Иван, поставив мотоцикл во двор. — Вот принимайте гостью, невеста моя, сам Господь Бог мне послал ее с небес.

— О чем это вы? — застеснялась Оля.

— Да ладно, говорю так — значит так! Только вы ее, бабуля, вымойте, видите, какая у нее трудная дорога была?

Девочка стояла в летном комбинезоне, не успев даже переодеться. Маленький рюкзак, где была одежда, так и болтался за ее спиной.

— Пойдем миленькая, — сказала Софья Ивановна, — вы на него не обижайтесь, он вообще хороший, это сегодня чего-то злой, наверное, есть хочет. Мужчины, когда голодные, всегда злые. А мы его накормим, напоим — и все станет на свои места.

Они ушли в дом. Иван умылся прямо под краном, что стоял во дворе, и вышел на улицу. На противоположной стороне на своем излюбленном месте на скамейке под акацией сидел дядя Коля и улыбался.

— Это кого ж ты нам привез?

— Я ж говорю — Господь Бог мне ее прислал.

Подошел к Николаю Николаевичу, и они поздоровались.

— А сколько же ей лет?

— Не знаю.

— Вот это невеста! Сколько лет — не знаешь. А звать хоть как?

— Оля, полчаса назад узнал, я ее в орешнике нашел. Планеристка-летчица, так сказать, не дотянула до аэродрома.

— Ваня! — позвала Софья Ивановна. — Иди к нам.

— Видал, Николай Николаевич, вот что значит, когда две женщины в доме! А ты как сидел один, так и сидишь. Хочешь, и тебе невесту привезу?

— Да ладно, иди уже, шутник! Иван поднялся на скрипучую веранду и остолбенел. Перед ним стояла стройная, большеглазая, черноволосая рослая девочка в белом брючном костюме и виновато хлопала длинными ресницами.

— Вот это да! — восхищенно изрек Иван. — Что значит отмыть человека!

И Иван, не скрывая восхищения, обошел девушку вокруг.

— Да дивчина действительно хороша, но мы позвали тебя не на смотрины, а ужинать.

Бабуля сняла со стола небольшую белую скатерть, накрывавшую стоявшую на столе посуду и давно ожидавший ужин.

— Ну, бабуля, вы гений! — сказал Иван. — А почему три прибора: вы что, ясновидящая?

— Да нет, это Николай Николаевич должен был посетить нас, но ему что-то нездоровится, так что получилось точно.

— Ну что ж, тогда начнем. Пить мне нельзя — за рулем, как говорят, а вы, если хотите, можете налить.

— Как вы, Олечка, может, хлопнем? — расхорохорилась Софья Ивановна.

— Нет, нет, я не пью, — запротестовала девочка.

— Ну, нет, так нет, — сказала бабуля. — Я тоже не большая охотница, так, по случаю. А у вас, Оля, папа, мама, где живут?

— В Феодосии, бабуля, в Феодосии. У нее мама министр, а папа — директор рыбхоза, — на полном серьезе сказал Иван.

— Да что вы, нет. Это… это… они шутят, — совсем застеснялась девочка.

— Вы не переживайте, Ваня вообще любит пошутить. А вы что, даже не знаете его имени? — удивилась Софья Ивановна.

— Да нет, я видела его у нас в школе, а как звать — не знала, вернее, сейчас знаю, а отчество не знаю, — сказала Оля.

— Зови меня Иван Иванович, жаль только, что фамилия у меня не Иванов.

— Хорошо, — сказала девочка.

— Ваня, ну зачем же так! — опять с укором произнесла старушка. — Отчество у него Егорович, фамилия Исаев, — уже обращаясь к Оле, закончила она.

Иван ел с аппетитом, а девочка, видимо, стесняясь, — очень мало и неохотно.

— Оля, ты не волнуйся, я тебя мигом домой доставлю! Это я сегодня шучу много, а вообще я человек не очень разговорчивый, — наконец, уже серьезно, сказал Иван.

Начало темнеть, когда они выехали за город. Иван, включив фару, потянул на себя ручку, мотоцикл послушно набрал скорость. Через двадцать минут въехали в Феодосию.

— Где живешь? — крикнул через плечо Иван.

— Езжайте в центр, я живу рядом с почтой.

— Как-будто я знаю, где эта почта, — буркнул Иван.

— Вот тут по левой улице, — закричала ему прямо в ухо Оля.

Улица освещалась хорошо, Иван выключил фару.

— Вот там, возле того дома, где люди… остановите, — сказала Оля.

Иван подъехал почти к воротам частного дома. Возле калитки стояли солидная женщина и две девочки. Увидев мотоцикл, женщина решительно направилась к нему.

— Это как же понимать?! — раздался ее громкий командный голос.

— Успокойся, мама, я тебе сейчас все объясню, — постаралась урезонить ее Оля.

— Не хочу ничего знать! Мне позвонили два часа назад и сказали, что вы уехали. Где можно шляться до ночи?! — и она в ярости приблизилась к Ивану.

Не ожидая такого приема, Иван вначале немного растерялся. Но уже буквально через две-три секунды слез с мотоцикла, поставил его на ножки и, сдерживая так и распирающую его обиду, ровным голосом спросил:

— Дочь ваша?

— Моя, — подтвердила женщина.

— Пишите расписку!

— Какую расписку? Ты что — ошалел?

— Нет, а вот вы — не знаю. Пишите расписку, что я, такая-то такая, получила от такого-то такого-то свою дочь в полной сохранности.

— Вы это серьезно?

— Совершенно!

К мотоциклу подошли стоящие у калитки девочки.

— Девочки, вы у нас в школе занимаетесь? — обратился к ним Иван.

— Да! — хором ответили те.

— Меня знаете?

— Видели!

— Хорошо. А вы, грубиянка, — обратился он к матери Оли, — забирайте свою красавицу и будьте здоровы!..

Он завел мотоцикл, сел в седло. Оля попыталась что-то сказать ему, но Иван, гаркнув двигателем, с визгом развернулся и понесся обратно.

Прошло несколько дней. Все шло своим чередом — занятия, работа, и Иван понемногу стал забывать о девочке, которая «свалилась с неба» и принесла ему в один из дней столько неприятностей, радости и хлопот. Но нет-нет да и являлась она ему совсем неожиданно в мыслях, а вот вчера даже приснилась.

Проходя мимо боксов-хранилищ, где стояли планеры, Иван ловил себя на том, что хотел бы увидеть «небесную красавицу», но боксы были закрыты, планерные группы не занимались. А однажды, встретив инструктора планеристов Сергея Уварова, он даже спросил:

— Вы что, сами себе отпуск сделали?

— Да нет, просто большинство нашей «малышни» сдают сейчас экзамены в школах и им не до планеров, хотя многие ходят после обеда, занимаемся в классах, грызем теорию.

— То-то я и смотрю — на летном поле вас не видно.

— А кого бы ты хотел видеть, не Олю ли Вишнякову?

— Это кто ж такая?

— Ну, ты даешь! Та, которую ты нашел.

— А знаешь, Серега, хотел бы, но мы так погрызлись с ее матерью.

— А я думал — мать тебя на руках должна была носить после всего.

— Куда там! Не мать, а гром и молния! Так меня атаковала, что я вынужден был дать отпор.

— А знаешь, я тебе могу помочь. У меня все адреса в журнале записаны, а у нее, по-моему, телефон есть… Там папа какой-то тузик местного масштаба. Пойдем в класс.

Заполучив адрес и телефон Оли, Иван решил непременно разыскать ее. Но вдруг в один из ветреных, пасмурных дней, когда, выполняя обязанности заместителя по административно-хозяйственной части, он сидел в маленьком, заваленном всяким хламом кабинете и писал отчет, в дверь легонько постучали.

— Открыто, входите! — крикнул Иван, продолжая писать.

Дверь легонько скрипнула и затихла.

— Ну и что? — не подымая головы, спросил Иван.

— Здрасте, Иван Егорович, — услышал он тихий голосок. Но для Ивана это был почти гром среди ясного неба. Вздрогнув, резко поднял голову и увидев прямо перед собой легкое прозрачное создание в ситцевом платьице, в туфельках на босу ногу, державшее в руках белую сумочку.

— Оля! — воскликнул он. — Как хорошо, что вы… ты пришла!

И он, выйдя из-за стола, ласково, с какой-то опаской взял ее за плечи.

— Извините, Иван Егорович, папа просил, чтобы вы к нам приехали… очень просил, — и Оля, покраснев, опустила глаза.

— А мама не просила? — криво усмехнулся Иван.

— И мама просила, — Оля посмотрела на Ивана заблестевшими глазами.

— Ну а ты-то, ты как?

— И я, — тихо сказала девочка, и на ее глазах показались слезы.

— Тогда — все в порядке, хоть сейчас! — повеселел Иван. — Я вот только допишу немного, ты сядь, посиди, кстати, ты в каком классе?

— Я уже закончила школу.

— Как закончила? — удивился Иван. — Десять классов?

— Да. Сегодня сдала последний экзамен.

— Слушай Оля, — совсем неожиданно сказал Иван, — а выходи-ка за меня замуж!

— Что вы, Иван Егорович! У меня еще и паспорта нет! Да и мама говорит, что мне замуж еще нельзя.

— Опять «мама», «мама», я же у тебя спрашиваю.

— Не знаю, я еще об этом не думала.

— Ладно, пока считай, что это шутка. Но ты подумай — и хорошенько!

Иван продолжал писать еще несколько минут, а Оля сидела тихо, не шелохнувшись. Наконец, они вышли на улицу. Иван вывел из сарая мотоцикл, проверил, завёл, усадил на заднее сиденье Олю и они покатились в сторону Планерское. Несколько часов купались в море, благо к тому времени распогодилось, выглянуло солнце, но ветер гудел, свистел и катил огромные светло-зеленые волны, которые, ударяя о крутые берега, грохотали орудийной канонадой и с шумом и плеском откатывались назад, шурша отполированной галькой и булыжниками. Люди на берегу, в большинстве, просто стояли и смотрели на бушующую стихию, иные бегали по прибрежной пенной воде, обрызгивая друг друга, и лишь немногие рисковали в такую погоду заплыть далеко в море или хотя бы просто идти навстречу волнам, рассекая их телами.

Море. Такая непонятная завораживающая стихия! То лежит оно, отдыхая темно-голубой гладью, то искрится миллионами серебряных чешуек, то катит сине-зеленые волны в бесконечную даль, совершая обычную повседневную работу, то вдруг вздыбится огромными, грозными темно-синими холмами, в яростном порыве нередко превращаясь в острые бурлящие хребты, и горе тому, кто окажется в этот час на ее просторах. Наверное, всегда меняющееся, оно в любое время дня и ночи, утра и вечера неповторимое, всегда разное, всегда завораживающее. А когда море в вечернее и ночное время начинает светиться фосфорическими бликами, то становится сказочным, фантастичным. Так и, кажется, что вот-вот появятся из темных глубин его «тридцать три богатыря». Или светловолосые русалки бесшумно выплывут из сверкающей черноты и начнут водить хороводы — разбредутся по прибрежным зарослям, разыскивая любимые цветы. А одна сядет на черном огромном камне и затянет грустную протяжную колдовскую песню.

Море, огромное водяное царство, пахнущее рыбой и водорослями, сейчас ревело, стонало и грохотало. Шумно вздыхая, оно выплевывает на прибрежные валуны и скалы тысячи тонн светлой бурлящей пенной воды и миллионами сверкающих на солнце брызг разлетается во все стороны, окропляя все, что попадается на его пути, наполняя живительной влагой воздух, уносясь штормовым ветром за десятки миль от морских берегов. И там, в горном и степном Крыму, дышит природа насыщенным морским озоном.

Море. Тысячи людей из самых далеких точек нашей Родины устремляются сюда, чтобы поправить свое здоровье, набраться сил, отдохнуть. Чтобы восхититься необъятным морским простором, чтобы утонуть глазами и душою в его бесконечной синеве. Чтобы и смотреть на него, а потом много дней и ночей вспоминать, рассказывая другим о его необычайных свойствах. И только двое, взявшись за руки, совершенно не замечая ничего вокруг, с необычайной радостью и восторгом прыгнули в набежавшую волну, выбросились обратно на берег, чтобы вновь и вновь, разбежавшись упасть в тугую бурлящую пену. Они визжали, кричали и смеялись. Им хорошо было вдвоем, и пусть грохотало, шумело и хрипело море, все яростнее бились его волны о прибрежные скалы, Иван и Оля нравились друг к другу, и может, это было началом сильной и настоящей любви, той, о которой Иван только мечтал, а Оля еще и не мечтала. Но наконец, они, нарезвившись, сели на мотоцикл и понеслись по блестевшему асфальту, навстречу солнцу и растворились в радужных переливах, вылетающих из-за скал брызг, и только море, передвигаясь огромными зелеными барханами, сверкало на солнце и низвергалось на окружающую природу самыми разнообразными звуками. Оно радовалось такой юной и красивой любви.

А те двое, появившись на вершине холма, как на гребне волны, вдруг исчезли, словно провалились в бездну морскую, и только через несколько минут вновь показались маленькой черной точкой далеко на сверкающей полоске асфальтовой дороги. Их влекла только одному Господу Богу известная, Судьба.

Глава пятая

Николай и Оксана вот уже полгода жили вместе. Им дали комнатку в общежитии — это все же лучше, чем ничего. Квартира в ближайшем будущем, как говорил Николай, «не светила», и они, смирившись, о лучшем пока не мечтали. Единственная надежда была на то, что Оксана, получив диплом, уедет на работу и как молодой специалист будет поставлена на льготную очередь. Николай от своего ДОСААФА и не надеялся получить что-то, хотя сейчас усиленно готовился к сдаче нормативов на звание мастера спорта.

Ничего особенного в их жизни не происходило, жили мирно, спокойно, вначале казалось, что бурно любили друг друга, но потом все улеглось, успокоилось. Они ладили между собой, быстро находили общий язык, а после того, как Оксана совершила десять прыжков с парашютом и получила второй спортивный разряд, стали понимать друг друга еще лучше. Парашютный спорт нравился ей, но отбирал много времени, а Оксана хотела стать хорошим врачом и с головой ушла в учебу. Позиций отличницы она по-прежнему не сдавала, но учиться в двух местах было тяжело. И Николай согласился с доводами жены сразу же, считая, что учеба в институте важнее.

Часто, думая о своем замужестве, Оксана считала, что поспешила, надо было подождать окончания института, но, в общем, была довольна. Из красивой, умной, даже талантливой девочки-студентки она поспешно превращалась в спокойную, рассудительную, уравновешенную молодую женщину, способную дать толковый совет, поддержать человека в трудную минуту. На курсе пользовалась авторитетом и среди студентов, и среди преподавателей. Ей неоднократно предлагали разные общественные нагрузки, она вежливо, но твердо отказывалась, мотивируя занятостью в учебе, а после замужества и вообще стала избегать любых дополнительных обязанностей. Николаю нравилась Оксана, даже может больше того, но однажды, перелистывая её фотоальбом, Николай удивленно уставился в одну фотографию.

— А это кто? — спросил он, показывая на фото Ивана, снятого в военной форме на фоне Камчатских гор.

— Это мой брат Иван.

— Как твой брат? Ты же говорила, что никаких братьев у тебя нет.

— И нет, и есть, вернее, он мне как брат.

— По-моему, мы с ним вместе служили, его как фамилия?

— Была Сердюченко, а сейчас, наверное, Исаев.

— Как это? — не понял Николай.

— Да это долго рассказывать.

— Конечно, это он с Сибири. Такой рослый, красивый… Помню, помню!

— Да, рослый, красивый, — сказала Оксана, и какой-то легкий теплый комочек снова покатился в ее груди.

— Перед самым «дембелем» — я был заместителем командира взвода в учебном батальоне у радистов — всего три месяца и были мы вместе, но я его запомнил. Хороший парень, — сказал Николай.

— Мы с ним уже почти год не переписываемся, что-то он замолчал, может, не до меня ему сейчас. У него всегда проблем хватало: сначала с заменой фамилии, потом — с каким-то наследством, — грустно вздохнув, закончила Оксана.

Больше к Ивану они не возвращались до тех пор, пока не получили очередное письмо от Риты Ивановны, где она писала, что Иван теперь живет в Крыму и работает в какой-то летной школе, в Планерском.

А незадолго перед этим Николай получил вызов на участие в соревнованиях на первенство Союза, которое будет проходить в Крыму, в Планерском.

— Не ждали, не ведали, — сказал он, улыбаясь, Оксане, — вот и увидимся с Иваном. Представляю, как он остолбенеет.

— Заодно привет передашь, а после расскажешь поподробнее. Мы с ним всего один раз и виделись, — сказала Оксана.

— Само собой. Если соревнования затянутся, может, ты сама приедешь — сессия, небось, к июлю закончится?

— Может, и приеду, моя мама в Крым давно собирается.

Глава шестая

Отец Оли в действительности оказался не «тузиком местного масштаба», а довольно солидным «морским волком». Он был капитаном большого сухогруза, на счету которого не одна загранкомандировка. Об это Иван узнал потом, а в этот ветреный день, вернее, уже почти вечер, его встретил мужчина выше среднего роста, с моложавой внешностью, крепкого телосложения, с круглым скуластым лицом, черными глазами, а на голове большая копна почти седых волос. С простой добродушной улыбкой он подошел к мотоциклу, с которого легко соскочила Оля, а Иван нарочито медленно перебрасывал ногу «передом — назад», то есть через бак.

— Здравствуйте, — протянул моряк обе руки и также обеими пожал руку Ивану, — во-первых, я сразу же извиняюсь за неправильное поведение нашей мамы, но мамы есть мамы и их трудно перевоспитать.

— Да чего уж там, жизнь есть жизнь, она довольно часто бьет, да только не того, кого надо, — в тон ему ответил Иван.

Мужчина был одет в морскую форму без погон, на рукавах — множество нашивок, в которых Иван не разбирался. А отец Оли, явно желая быть лидером в разговоре, сразу же добавил:

— Меня зовут Никита Игнатич, фамилия — вы, наверное, знаете — Вишняков, а как вас величают?

Оля сразу же ушла в дом, поэтому моряк и юноша оказались возле мотоцикла вдвоем. Иван так же вежливо, даже с поклоном, ответил:

— А меня просто Иван.

— А по батюшке, если не секрет?

— А вот тут весь и секрет. Я до этого года был Викторович, а сейчас — Егорович, фамилия была Сердюченко, а сейчас — Исаев.

— Ну ладно, я иногда тоже люблю пошутить! Пойдемте в дом. Мотоцикл заведите во двор, сейчас я вам открою ворота.

Зашли в дом, пахло чем-то жареным и вкусным. Никита Игнатич провел гостя сразу в большую комнату, где стоял раздвинутый стол, накрытый розовой красивой скатертью, два больших книжных шкафа, забитых книгами, телевизор, очень дефицитный, японский магнитофон «Шарп» и белый рояль. Иван бросил быстрый взгляд на обстановку.

— Да, — заметил Иван, — живёте богато.

— Как вам сказать. По нашим меркам — богато. По западным — очень и очень бедно. Вы знаете, сколько в Португалии получает капитан дальнего плавания?

— Этот вопрос не для меня, потому как дальше Камчатки, Чукотки на востоке и Ростовской области на западе я не был, — ответил Иван, садясь на предложенный стул.

Вошла мать Оли, старательно улыбаясь, и, сказав «здравствуйте», тут же исчезла.

— А Камчатка, Чукотка — это что? Армия или еще что?

— Да нет, не еще «что-то», а действительно армия.

— Значит уже отслужили?

— Осенью уволился, служил в системе «Север» на тропосферных радиорелейных станциях, механиком.

— У вас и классность есть?

— Конечно, я перед дембелем даже мастера получил.

— Вот вам и работа! У нас на корабле требуется такой человек.

— Ну что вы, Никита Игнатич, я море-то увидел только на Камчатке — и то издалека. Это уж точно не по мне.

— Ладно, что-то мы не о том заговорили. Может, расскажете немного о себе?

Но Иван вдруг встал:

— Извините, пожалуйста, у вас есть телефон? Мне бы позвонить — бабуля будет волноваться, а ей нельзя.

— Да, да, вон там на полочке, — и Никита Игнатич показал на телефон.

Иван набрал номер, долго ждал — ответа не было. Повторил набор: «Алло, Николай Николаевич? Это Ваня. Как «ищите»? Я же на работе был. А где бабуля?» По выражению лица юноши Никита Игнатич понял: что-то случилось. «Хорошо, я сейчас же еду!» И он, положив трубку, прошептал: «Бабулечка, моя ты бабулечка!» Слезы выступили на его глазах, он, ничего не сказав, выбежал на улицу.

— Куда это он вылетел? — спросила вошедшая хозяйка. — Я же тебе говорила, что он хам!

— Да замолчи ты! — вдруг заорал Никита Игнатич. — «Хам», «хам», сама ты хамка, самый злой человек, каких я когда-либо встречал!

— И ты туда же! Это я-то самый злой человек? За все мои мытарства с тобой!

Взревел мотоцикл, и через несколько секунд все стихло.

— Что случилось, папа? — почти вбежала в комнату Оля.

— У парня что-то случилось с бабушкой, — сказал отец и медленно опустился в кресло.

— У него кроме Софьи Ивановны никого нет! — заволновалась Оля. — Я не могу бросить его в такую минуту, надо ехать. Автобусы еще ходят, я поеду.

— Никуда ты не поедешь! — опять закричала мать. — Вы же два раза только и виделись, ты в своем уме?!

Отец понуро сидел в кресле, будто это его не касалось.

— Папа, что она говорит! Я должна быть там! Это же предательство — бросить человека в трудную минуту!

— Вы поглядите на нее! — опять закричала мать. — Да кто он тебе? Муж, что ли?

— Да, да! — почти закричала девочка. — Он мне сегодня предложение сделал!

— Отец, ты слышишь, что она говорит? Что же ты молчишь?! Может, они уже и впрямь муж и жена!

Никита Игнатич встал и молча вышел во двор. Через несколько минут вернулся и, увидев одетую по-дорожному Олю, сказал: «Поехали, дочка!» Во дворе стояла очень хорошо сохранившаяся «Волга» «Газ-21». Хлопнув дверьми, отец с дочерью выехали на дорогу.

— А что, насчет «мужа» и «жены» правда?» — спросил уже в машине отец.

— Я не думаю, что это серьезно, но Иван мне сегодня сказал: «Выходи-ка за меня замуж».

— А ты?

— А что я? Для меня это было полной неожиданностью, да при том я еще не могу выходить замуж.

— Почему?

— Мне мама сказала; я еще не могу рожать детей.

— Ого, куда хватила, рожать детей, ты еще сама ребенок, а потом, чтобы выйти замуж, надо как минимум полюбить человека!

— Вот как, допустим, ты, — съязвила дочь.

Отец молчал минуту, а потом, будто не услышав реплики, сказал:

— А может, ты его любишь?

— Не знаю, но мне с ним хорошо.

Въехали в Старый Крым.

— Где живут, помнишь?

— Конечно, улица Октябрьская 119, почти рядом домик Грина.

Спустились ниже и на углу, заросший садом, большой серой глыбой высветился фарами дом, в котором во всех окнах и на веранде горел свет.

— Вот его дом, — сказала Оля.

Глава седьмая

Ранним утром, когда петух пропел свою первую побудку, новоиспеченный пенсионер Виктор Иванович Сердюченко, после того, как управился со своей живностью — выгнал корову, телку и двух коз в стадо, решил прогуляться по небольшому таежному выступу, уходившему северным широким концом далеко в тайгу, а южным — как рогом, упиравшимся в небольшой изгиб местной речушки без названия. Кто ее называл Искринкою, кто Журавушкой, в общем, каждый по-своему, а бежала она, огибая выступы горных пород, скал, а то и просто камней, откуда-то издалека, чуть ли не с предгорий Кузнецкого Алатау. Старики говорят, что раньше речка была полноводной, рыбы водились видимо-невидимо и называлась она Желтый Июс, потом ее называли Кия, в общем, с приходом русских переселенцев старые названия позабылись, а единого местного так и не нашлось. Речка мелела, а сейчас, в жаркие летние месяцы, получая подпитку от таяния льдов и снега в горах, вдруг забурлила, захохотала. Давно Виктор хотел побродить на природе просто так, ради прогулки, посмотреть, полюбоваться.

— Ты чего это так рано? — шепотом спросила Настя, услышав, как муж встал и начал одеваться.

— Не так и рано. Уберусь, потом поброжу, полюбуюсь; хочешь, пойдем вместе?

— Мне только и осталось, что на природу любоваться! Людку в школу, стирки — куча, обед готовить, а поросята?

— Понятно, а я все же пройдусь!

— Ты знаешь, Виктор, мне сегодня сон страшный снился, будто злые духи утащили Егоров самородок. И так какая-то стерва хохотала, что я даже проснулась. Может, надо было ему сказать об этом? Когда там он еще женится, а время идет.

— Я тоже об этом думал, но Егор просил сделать так и именно так, грешно менять его завет. Будем ждать.

— Ждать так, ждать, только ему уже двадцать второй год идет, а он и не думает жениться.

— Однажды думал, что — забыла? Хорошо хоть девка попалась честная, сама о себе все написала. Так сколько там у нее мужиков-то было?

— Ну, заладил, обошлось так и обошлось! А все же за то, что она честно о себе так написала, — не совсем уж она плохая.

— Это ж надо, «до двухсот досчитала, а потом сбилась. Может, ты пятисотый…»!

— Ты говоришь с таким укором, будто все женщины одинаковые!

Загорланил петух.

— Ладно, я пойду, возьму ружье — «для всякого Якова», — сказал Виктор и вышел.

Светало, на востоке забелело небо, из-за черного леса сначала желто-оранжевыми и красно-бурыми оттенками заалел восход. Виктор смотрел на эти чудеса природы и ему казалось, что он сам меняется с изменением небесных цветов. Становилось как-то светло на душе, хотелось что-то делать, и немедленно, хотелось подпрыгнуть высоко в небо, кружить и парить там до самого восхода солнца и радоваться ему, такому чистому, умытому ночною росой.

«Чего это я на старости лет?» — вдруг подумал Виктор и, зайдя в конюшню, отвязал корову, телку, коз, выгнал во двор, налил пойла свинье, на что та довольно хрюкнула, но не встала — видно, была сыта. Поросята, окружив ее со всех сторон и пригревшись от тела матери, спали безмятежно, разбросав ножки. Ишь ты, каждая тварь, когда сыта, блаженствует», — прошептал Виктор, и в это время в третий раз загорланил петух, да так громко, что даже свинья недовольно хрюкнула.

Подсвистывая и выстреливая кнутом, по улице села собирали стадо пастухи, их было четверо, поэтому гнали они животных сразу по всем улицам.

— Здорово, дядя Витя, — услышал Виктор голос Андрея, совсем юного пастуха, вместе с Иваном вернувшегося из армии.

— Здорово, Андрюха, принимай зверье.

— А Ванька-то далеко уехал?

— В Крыму он сейчас, не знаю, надолго ли.

— Пусть приезжает, вместе трудиться будем, — прокричал, удаляясь, пастух.

«Видно, у Ваньки другая дорога», — подумал Виктор и, вернувшись, взяв ружье, сумку с провиантом, пошел навстречу восходу, мурлыкая какую-то старую фронтовую песню. «Эх, сейчас бы хорошую собаку!» — вслух сказал Виктор и вспомнил лохматого Бурана, которого они с Иваном после смерти Егора забрали к себе и который, не прожив у них и года, исчез куда-то. И даже когда они уже вместе с Яковом сходили-таки к Егоровой избушке, там пса не оказалось, только кот все бегал по чердаку, превратившись в полудикого, не подпуская и близко к себе человека. Как он там сейчас один? Иван обещал принести туда кошку или котят, да не успел, уехал.

Так, задумавшись, Виктор подошел почти вплотную к шумевшей на все лады речке. Обутый в длинные резиновые сапоги, так называемые болотники, он все же долго искал брод, пока, наконец, не перешел на противоположную сторону. Холодная вода и свежесть лесного воздуха заставили накинуть брезентовую штормовку. Поднимаясь все выше и выше по еле заметной, заросшей бурьяном тропке, вышел на довольно ровную громадную ложбину, заросшую, казалось бы, совсем нетронутой таежной растительностью.

«Какая красота и какое богатство! — подумал Виктор, присев на самом верху сопки на упавшую под напором ветра, еще совсем не старую, с мощным стволом сосну, вывернутую с корнем. Теперь солнечный диск, полностью вышедший из-за гор, оказался за спиной нашего путешественника. Виктор из-под солнца мог созерцать весь этот темно-зеленый простор, царство самых разнообразных деревьев от хвойных пород — пихта, ель, кедр — до лиственных: березы, осины, липы, обилия грибов и ягод, множества ручейков, речушек и даже огромного количества больших и малых озер. На многих озерах Виктор бывал зимой, а летом — никогда.

Выросший в этих краях, он все же и не смог слиться сам с этой природой, он не понимал ее так, как, скажем, Настя или хотя бы тот же пастух Андрей. Они понимали тайгу каждый по-своему, а в чем-то до непонятного одинаково. И вот сидел сейчас этот уже пожилой человек на поваленном дереве и смотрел на плотную синеву над огромным лесным простором, на далекий дымок, поднимающийся строго вверх при безветрии, и думал: благо, было у него теперь время подумать о прожитой жизни и о предстоящей. Ему очень хотелось вернуться туда, где он родился, чтобы зарыли его косточки в родную землю, хотя и тут земля была ему родная, но кто придет к его могилке, кто скажет его внукам или даже правнукам: «Вот тут покоится наш дед или прадед». Раньше ему было как-то все равно, на фронте он даже не думал об этом: сам хоронил погибших где придется. Однажды, когда его роту зажали немцы в непролазном болоте и били почти неделю, — хоронили погибших прямо в болоте, придавливая большими глыбами поросшей грязи. А вот сейчас, ближе к старости, он думал об этом и ему ой как не хотелось быть похороненным вот так, как те солдаты — в болоте. В болоте не в болоте — а так, чтобы никто не помнил бы. Уехал Иван, и оборвалась вся надежда на внуков: не будет он никого нянчить у себя на коленях, не защебечут они ему сладкими голосами: «Гу-у-у!». Вдруг совсем недалеко загудел олень, ему откликнулся другой, подальше, и опять все стихло, ни ветринки. «Что-то рано они загудели, — подумал Виктор, — обычно в августе-сентябре».

Прямо через поваленное дерево перепрыгнула большая, почти красная, белка, усевшись на нижнюю ветку рядом стоящей сосны. Она замерла и с любопытством смотрела на человека. «Вот она всегда дома, ей и думать ни о чем не надо, был бы корм, — вздохнул Виктор. — И куда же ты хотел пройтись?» — почти вслух сказал он сам себе, поднимаясь с дерева. «Пройдусь-ка я по хребту, посижу возле «Золотого ключа», напьюсь, его живительной воды и вернусь обратно — не зря же старики говорят, что туда когда-то ходили люди исцеляться от всяких хворей». И Виктор, закинув рюкзак и взяв в левую руку ружье, пошел по верхней тропке. Густые еловые заросли сменялись громадными, стоящими далеко друг от друга соснами вперемежку с березами. Холмистые места сменялись чистыми и ровными полянами, залитыми солнечным светом, они блестели нетронутой травяной растительностью.

Несколько маленьких источников, поросших болотной травою, пересек Виктор, прежде чем показалась темно-серая скала, именуемая в народе Черным камнем, где, по рассказам, в гражданскую войну беляки расстреляли много сибирских казаков, сторонников революции. Обогнув камень, Виктор вышел на громадную ровную площадку, поросшую высокой луговой травою. «Вот где сена! — подумал он. — Только как его отсюда вывезти? Да тут целое село разместить можно, вон сколько простора». И тут же чуть не упал, зацепившись за что-то небольшое, плоское, похожее на камень, но издавшее почему-то звенящий звук. Виктор остановился и раздвинул траву. В небольшой ямке лежал вверх дном обыкновенный солдатский котелок, перевернув который, Виктор увидел, как из него вывалился какой-то мешочек, полностью истлевший, и рассыпался блестящими желтыми кругляшами, похожими на нынешние пятаки.

Виктор поднял несколько штук, протер пальцами и обмер: в его руках были золотые российские червонцы 1701 года выпуска достоинством в три рубля. Сколько их было всего — он не сразу понял. Вырвав вокруг впадины траву, увидел какой-то белый кружок, торчащий между камнями, поднял камень, за ним другой и, отбросив от белого кружочка, увидел ручку с дорогой отделкой, скорее всего, семейной сабли. Разгребая место, где были обнаружены червонцы, Виктор вытащил остатки черного саквояжа с обрамленными латунными пряжками ремнями. В нем лежали, может быть, когда-то очень ценные, а сейчас полностью истлевшие бумаги. Они, слившись в единый комок, не поддавались не только прочтению, но даже и разъединению. И Виктор отбросил их как ненужные. Собрав монеты, он сложил их в карман рюкзака и отнес в сторонку.

В углублении, где лежал саквояж, виднелся обломок довольно прочной доски. «Дуб», — подумал Виктор и с трудом вытащил кусок. Руками стал отбрасывать землю. Почти четко вырисовывались очертания дубового гроба. Ручка сабли почти полностью освободилась, но ножны уходили вглубь. Отбросив в сторону еще несколько камней и щепок, траву, Виктор еще раз попробовал вытащить саблю, но она не поддавалась — чем-то была придавлена. Отгребая землю, Виктор вдруг совсем неожиданно снял ком земли с черепа, как показалось — даже сверкнувшего на солнце своей светло-желтой плоскостью: прямо у черепа торчал еще один обломок доски и, вытащив его, Виктор попробовал пошевелить саблей. И она поддалась — сначала медленно, а потом вдруг резко выскочила из ножен. Виктор осмотрел лезвие и, ничего не обнаружив, стал копать уже саблей и выкопал ножны, но какие! Украшенные орнаментом и узорами, они, пролежав столько лет в земле, не потеряли своего прежнего вида. В самом верхнем углу Виктор прочитал: «Графъ Чубаровъ В.И.»

Глава восьмая

Софья Ивановна умерла тихо, спокойно, даже безмятежно. Сидя в кресле-качалке на веранде, она, как всегда, читала очередную книгу, бесчисленное множество которых хранилось у нее в самых разных местах. Дочитав до интересного ей места, она остановилась, заложила между страниц палец и, закрыв глаза, блаженно задремала, да так и осталась, пока Николай Николаевич, обычно после обеда водивший ее на прогулку, не зашел во двор и не поднялся на веранду. Увидев полулежащую в кресле с довольным лицом Софью Ивановну и подумав, что она спит, ушел, но потом вернулся, так как вспомнил, что другая рука ее как-то безжизненно висела плетью, почти касаясь, пола. Подойдя ближе, увидел цвет ее лица и все понял.

Для Ивана, отнюдь не обласканного жизнью, это была очередная потеря. Софья Ивановна была для него лучшей из лучших людей, которых он встречал на своем пути. Он никогда не забудет, как Софья Ивановна, в очередной раз выслушав настойчивую просьбу своего внука Володи о переезде в Москву, вдруг очень буднично и просто сказала:

— Ты видишь этого парня? — указала она на Ивана. — Он стоит в самом начале жизненного пути и ему в данный момент я нужнее всех.

Владимир развел руками, говоря этим — «я пас», и согласился.

Софья Ивановна все обещала рассказать Ивану, как и при каких обстоятельствах, исчезли ее родители — граф и графиня Чубаровы: «Вот выберем тихий спокойный вечер, когда нам никто не помешает, когда не будет бубнить этот черный ящик (так называла она телевизор), и я поведаю тебе обо всем. Но это мои предположения, так как я толком ничего и сама не знаю». И вот… поведала. Если бы не Николай Николаевич да Никита Игнатьевич (что очень удивило Ивана), он бы не знал, что делать. Отец Оли оказался человеком твердым, практичным и сердечным. «Ты, Ваня, пойми меня правильно, — сказал он в тот злополучный вечер, когда они с Олей приехали в Старый Крым, — я не знаю, чем кончатся ваши отношения с Олей, но, отбрасывая все, я хочу тебе просто помочь. У меня сейчас десять дней отпуска, рассчитывай на меня». И он не ждал команды или просьб. Поговорив с Николаем Николаевичем несколько минут, они начали действовать.

Сейчас Иван это вспоминает, как плохой сон, который уже заканчивался. Прилетал и Владимир, единственный оставшийся от Чубаровых, и, пробыв неделю, улетел, сказав Ивану: «Если что, звони, я всегда откликнусь».

А вот сегодня Иван ходил и ходил по саду, размышляя о последних событиях. «Все-таки правильно я сделал, что не написал об этом ни Рите Ивановне, ни Сердюченко, зачем им это? Пусть живут спокойно». Обошел сад — много тут он успел сделать: вырвал бурьян, окопал деревья, хотел перенести на другое место туалет, да не успел. Летом он уезжал на работу в пять утра и приезжал в десять вечера, и так почти каждый день, кроме выходных, а за выходные много не сделаешь. И, глядя на его дела, Софья Ивановна все говорила: «Ты, Ваня, не больно-то налегай, а то надорвешься, тут, почитай, уже тридцать лет ничего не делалось, я-то что могла?» Но Ваня потихоньку-полегоньку, а деревья от сухостоя очистил, вырубил ненужную поросль, весной насадил всякой всячины, в чем ему очень помогали Софья Ивановна и Николай Николаевич. И вот теперь ровными рядами красовались лук, чеснок, высокие метелки дирона, даже кукуруза, высаженная вдоль забора, хвасталась большими темно-зелеными початками. Иван уже не раз варил молодую кукурузу, ел сам и угощал Николая Николаевича, который после смерти Софьи Ивановны как-то осунулся и поник.

Иван подошел к колодезному срубу, сел на него, на что тот ответил жалобным скрипом. «Надо бы и его поправить, — подумал он и увидел подходившего к калитке молодого человека с рюкзаком за спиной. Парень остановился, посмотрел на дом, ища номер, и решительно открыл калитку.

— А ну отзовись, кто есть! — почти прокричал он, входя во двор. Увидев поднявшегося Ивана, быстро пошел навстречу. В метре друг от друга остановились.

— Ну что, Иван, не узнаешь?

— Товарищ сержант!

Обнялись, как родные братья.

— Ну что ж, пойдем, пойдем. Какими судьбами? — уводя Николая на веранду, радостно спрашивал Иван.

— Ты в планерской школе работаешь?

— Ну да.

— О соревнованиях слышал?

— Слышал, но меня это почти не касается, я завхоз, понимаешь?

— Ты и завхоз? Во задача, никогда бы не подумал!

— Я бы тоже не подумал, а вот пришлось. А ты откуда обо мне узнал?

— Я узнал от такого человека, что если я о нем расскажу — ты упадешь.

— Ну, тогда давай сядем на диван.

— Ты Оксану знаешь?

— Оксану? — и какой-то холодок пробежал в груди Ивана.

— Ну, Исаеву Оксану, что в Ростове.

— Еще бы, это сестра моя! Ну, почти сестра.

— Так вот, я, Овсиенко Николай, ее муж! — и Николай встал.

— Вот это да! — с непонятным ему чувством сказал Иван и тоже поднялся. — Поздравляю, поздравляю, вот тебе и Оксана! Девочка с косичками — и вдруг жена! Ты раздевайся, сейчас обедать будем, я тоже что-то проголодался. Только все будем делать сами, некому тут больше кашеварить.

— А был кто-то?

— Была бабуля, родненькая, да вот и она меня покинула, — и Иван показал на портрет Софьи Ивановны, обрамленный черной рамкой.

— Извини, не знал. Мне-то адрес твой в ДОСААФе дал дежурный, сегодня же воскресенье, выходной, только ты не переживай, у меня есть место в гостинице, я просто хотел тебя увидеть, привет передать.

— И ты думаешь, что я тебя в гостиницу отпущу? — с обидой в голосе сказал Иван. — Тут будем. Правда, завтра у нас прыжки, я рано уеду.

— Ты что, прыгаешь?

— Так благодаря тебе и прыгаю. Помнишь твои рассказы?

— Спасибо, спасибо, и много напрыгал?

Иван, разогревая обед, разговора не прерывал.

— Уже к сорока подбираюсь!

— А ты знаешь, Оксана тоже прыгала, но вовремя остановилась — мешает учебе.

— У нас тут есть одна, только планеристка, так говорит, что, наоборот, ей это в учебе помогает!

После обеда решили прогуляться по окрестностям, зашли в домик Грина и, поднимаясь вверх и вверх по переулку, вышли к подножию горы Агармыш.

— Вот это глыба! — сказал Николай. — Отсюда можно на дельтаплане летать.

— Тут кругом простора навалом! — ответил Иван, повернувшись правой стороной к Николаю.

— Слушай, мне кажется, у тебя этой белой полосы у виска не было?

— Стареем, брат, — уклонился Иван.

— Нет, на старость не похоже — уж больно четко линия обозначена.

— Помнишь Филиппова, курсант был?

— Нет, не помню.

— Он действительно ничем не выделялся, так он на Чукотке, еще с одним таким же придурком, тринадцать гробов сделал, вот и меня зацепил.

— А что же потом?

Иван вкратце рассказал.

— Ну а на любовном фронте как?

— Почти никак.

— Правда сейчас что-то намечается, но пока в тумане, мне в этом плане не везет…

И они поднимались все выше и выше в гору.

Глава девятая

Виктор, повозившись у тайника добрых два часа и не найдя больше ничего ценного, решил вернуться сюда снова с лопатой и раскопать лучше. Разыскал все же «Золотой ключ», благо, журчал он совсем рядом, в каких-то ста метрах. Все вокруг него глухо заросло, — сюда уже давно не ходили не только люди, но и звери. Напившись холодной как лед ключевой воды, Виктор съел бутерброд и, привязав саблю к ружью, чтобы было удобнее нести, медленно побрел обратно.

«Опять Чубаров, — думал он, шагая вниз по еле заметной тропинке, — и почему его так странно захоронили? Эти монеты, сабля… Обычно беляки хоть и соблюдали ранговые почести, но ценности никогда бы не зарыли. Ну, сабля еще, куда ни шло, а вот червонцев бы не упустили! Тут что-то не то. А может, и не беляки его хоронили, но кто? И какой это Чубаров, может, их было несколько, а может, это и не Чубаров похоронен, а только сабля его? Надо Ивану написать, пусть у старушки расспросит».

Вот и конец верхней тропинки, внизу виднелась знакомая поваленная сосна, и Виктор почувствовал усталость, ныли ноги. «Вот те на! — подумал он. — Сколько же я прошел? Каких-то верст десять, а может, и того меньше. Сдаем, брат». И он, спустившись вниз, присел на поваленное дерево. Вверху шумела тайга, небольшой ветерок, разыгравшийся к обеду, крепчал и ласкал не только верхушки сосен и елей, иногда прорывался и вниз, шелестел в траве и кустарниках. Виктор снял рюкзак, вытащил из кармана монеты, сложил в кепку и стал считать. Оказалось сто двенадцать штук. Очистив каждую от грязи, замотав в тряпку, положил их обратно и подумал: «Надо бы вернуть их хозяину, но где его найти, да и есть ли наследники Чубаровых, кроме старушки, вот вопрос». О сдаче денег в казну Виктор и не думал. А, уже собравшись идти, решил никому не говорить о червонцах, даже Насте. «Не дай бог, кто узнает — сам буду отдуваться, а так — застукают обоих».

Так и шел он один, накинув рюкзак на плечи, а ружье с прикрепленной к нему саблей — за спину, нахлобучив старую кепку и размышляя. А подумать было о чем. «Н-е-ет, не отдам, пусть лучше пропадет; всю жизнь горбатил, да еще как, а что имею? Ничего. Если б не Кова, дорогой мой японец, то не было бы ни холодильника, ни магнитофона, ни телевизора — до сих пор хрипел бы тот старый приемник, а о машине и думать бы не пришлось».

Совсем неожиданно рядом зашумела речушка — это ветер, повернувший со стороны долины, принес отзвуки обычной ее работы. А через несколько минут, обогнув огромный валун, Виктор вышел к обрывистому берегу блестевшей внизу речки и залюбовался ее красотою. «По-моему, лучшего названия, чем «Искринка», ей и дать нельзя — ишь как искрится своими жемчужинками-волнами», — подумал он и спустился к воде. Подняв сапоги до пояса, он шаг за шагом ступал в упругие потоки быстро несущейся чистейшей воды, перешел «Искринку» и, не оглядываясь, пошел к селу.

Солнце перевалило далеко за полдень и теперь висело прямо над далекими заснеженными хребтами, окруженное сказочным ореолом. То ли благодаря отражению от снегов, то ли еще почему, но ореол имел такие ясные очертания, что его, наверное, можно было бы сфотографировать. «Вот заснять бы все это, чем не чудо природы!» — подумал Виктор, а впереди уже виднелась проселочная дорога, таежный рог постепенно переходил в перелесок, а потом и вообще закончился кустарниками. За ним начиналась деревня.

Глава десятая

Вернувшись с прогулки, Николай с Иваном долго беседовали, открывая все больше неожиданного друг в друге. Иван, например, и не знал, что Николай детдомовец, воспитывался у тетки после смерти матери, а отца, как говорила тетка, и «вообще не было». Что после того, как умерла и тетка, его взяли соседи, но потом, по решению исполкома, он все, же был направлен в Новочеркасский детский дом, позже были интернаты. В четырнадцать лет начал прыгать с парашютом, после службы попал на завод, вернулся в спортивную школу.

— А чего же ты в ВДВ не попал? — спросил Иван, когда они укладывались спать на веранде.

— Комиссию не прошел.

— Как не прошел? У тебя же первый разряд?

— Парадокс, а не прошел, — плоскостопие нашли и еще глаза не на одном уровне.

— Как это «не на одном уровне»?!

— А хрен его знает.

А когда Николай уснул, Иван долго думал об Оксане. Как это получилось, что ему даже не сообщили о ее замужестве? А вообще кто он такой, чтобы сообщать? И что у него к ней? Что влекло его к этой красивой, умной девушке? Возможность говорить на любые темы? Нет, не это. Иногда они сидели, молча, а было так хорошо, — что-то другое тянуло его к ней, а что — Иван так и не мог понять. Было в ней что-то родное, близкое, как не в ком другом. Иногда он забывал о ней, но стоило только вспомнить, как что-то невыразимо теплое заполняло его грудь. Как говорила Софья Ивановна, — «душа радовалась».

Душа… Слово-то какое, вроде бы и абстрактное — и одушевленное, и неодушевленное. «И где сейчас душа моей бабулечки? — подумал Иван и вспомнил, как рассказывала ему о душе Софья Ивановна. — Как же это он забыл? Первые три дня душа кружит вокруг того места, где умер человек, потом девять дней — у своего дома, может слетать в те места, где жила раньше, увидеть дорогих ей людей, может попрощаться с ними. А на десятый, — говорила Софья Ивановна, — наступают страдания для души, поэтому именно в эти дни надо усиленно молиться, помогать душе дорогого человека. Начиная с десятого дня, она встречается со злыми духами, которые при жизни соблазняли ее, толкая на грешные дела, а теперь сами же над ней и издеваются. Потом душа неоднократно возносится на небеса, бывает во всех небесных сферах, и везде ее сопровождают ангелы: они бывают в разных одеждах, но больше в белых, разных возрастов, но больше юные, и всегда в человеческом облике и ласковые. И только на тридцать седьмой день решается судьба души человеческой — куда ей надлежит уйти, в какое именно место на небесах. Поэтому все родственники, все кто любит этого человека, должны опять усердно молиться в эти дни, умолять Господа простить душу грешную. И только на сороковой день Господь Бог определяет, куда должна уйти душа человеческая, и она с огромной скоростью уносится по черному тоннелю в свою вечную обитель…»

Несколько раз Софья Ивановна в беседах с Иваном обращалась к этой теме: видимо, она чувствовала близость кончины и старалась как можно больше работать с душой Ивана, приговаривая: «Все тебе дал Господь Бог — и тело хорошее, и внешность прекрасную, и ум благородный, а вот с душой твоей ой как работать надо: обозлена она, а это плохо, Ванечка, душа у человека — главное, люби и сердцем и душою, но больше душою, тогда у тебя все будет хорошо». «Может, я как раз Оксану и люблю душою?» — подумал он, засыпая.

А утром, чуть забрезжил рассвет, они с Николаем уже неслись на мотоцикле по грунтовой дороге мимо орешника и кукурузных полей в сторону планерной школы. Николай ушел к спортсменам, а Иван сначала зашел в свой кабинет, а потом направился к складу ПДИ.(Парашютно-десантного имущества)

— Ваня, — переходи к нам, — сказал, поздоровавшись, Марченко, — тут ты в своей тарелке будешь.

— И кем же я у вас буду?

— Да хотя бы заведовать этим складом. Тебе сколько платят?

— Сто двадцать рублей.

— Ну а тут будешь сто четыре получать, так, зато закрыл склад — и свободен.

— И кто же это решает?

— Да я, например. Вон листок бумаги, вон ручка, садись и пиши.

— Надо подумать; а как начальник на это посмотрит?

— А мы ему вариант предложим.

— Какой?

— Ты Евневича знаешь?

— Конечно — отличный мужик!

— Мужик что надо, но возраст: вот вы и поменяетесь.

— Но он, же инструктор, а я кто?

— Ты не ерепенься, он пойдет на твою должность, а ты — сюда, я с ним уже работу провел, он жаждет быть заместителем. Так что, идет?

— Если так, тогда идет!

— По рукам?

— По рукам!

Обменялись рукопожатиями.

— Только никому пока ничего, я сам все оформлю.

— Хорошо.

Подъехала машина и утащила прицеп с парашютами на аэродром. Марченко с Иваном пошли к мотоциклу. На аэродроме прогревала двигатель «Аннушка». А потом, разбежавшись, оторвалась от земли и медленно поползла вверх.

— Чего это она? — спросил Иван.

— Да это Ивлев, опять партизанщину разводит, когда-нибудь ему нагорит за это. Никто не хочет с ним связываться, хотя все понимают, что взлет без разрешения — это преступление.

— А не много ли у нас запретов, Володя: это — нельзя, то — нельзя, а что же «льзя»? — зло спросил Иван.

— Ну, это с какой стороны посмотреть.

А в это время, набрав высоту, «АН-2» медленно кружил над аэродромом.

Глава одиннадцатая

Настя возилась в конюшне, когда Виктор вошел во двор. Сняв ружье с саблей и рюкзак, он опустил в колодец ведро и достал воды. Услышав скрип колодезного сруба, на крыльце показалась Настя.

— Ну что, успокоился? Находился, набегался, теперь можно и на боковую! — сказала она то ли в шутку, то ли всерьез.

— Ты только посмотри, что я нашел! — и Виктор начал отсоединять от ружья саблю.

— Ну и что? Сабля, правда, дорогая.

— Ага, дорогая, ты смотри, что здесь написано! — и Виктор еще раз стер рукавом налет с места гравировки.

— «Граф Чубаров В.И.», — прочитала Настя. — Опять Чубаров, прямо заколдованный круг какой-то! И в Крыму, и в Таганроге, и в Сибири — везде Чубаров!

— Я вот тоже шел и думал: может, их было много, Чубаровых-то, а может, это только сабля его, но тогда зачем этого человека захоронили вместе с саблей, да еще и… — и Виктор чуть не проговорился, но Настя ничего не заметила.

— Ее надо в музей сдать — ишь как искрится и сверкает!

— И не подумаю!

Хлопнув калиткой, вошла Люда.

— Что-то ты сегодня рано, — сказала Настя.

— Ничего себе «рано», — уже четыре часа, и так шесть уроков отмучились. А что это вы тут рассматриваете? — и, взяв у Насти саблю, восхищенно расширила глаза. — Ух ты, вот это вещь, дядя Витя, ты знаешь, сколько она стоит?

— Откуда я знаю!

— Да тут и знать не надо, видишь — алмазы!

— Где алмазы? — поразилась Настя.

— Вот же, в орнаменте, — один большой и два маленьких, — и Людмила показала на бриллианты, забитые землей.

— Может, это простые стекляшки! Давайте мы ее в керосине отмоем, и тогда вы посмотрите.

Виктор принес банку керосина. Налили в ванночку, и Люда начала, легонько смачивая тряпочку в керосине, смывать грязь.

— Хоть форму школьную бы сняла! — рассердилась Настя. — Вымазать недолго, а стирать как?

Сабля на глазах становилась прямо-таки сказочно красивой.

— И такое чудо сдать в музей? — восхищался Виктор. — Повешу на ковер над кроватью.

— Ну да, и тебя, дядя Витя, через три дня упекут в каталажку! — сказала Люда.

— Так что, может действительно сдать? — засомневался Виктор.

— Ни в жисть! Надо смазать и спрятать до лучших времен, — запротестовала Людмила.

— Я дарю ее Людмилиному сыну. Клянись, Людмила, что сделаешь так! — сказал Виктор.

Люда упала на колени и так трогательно и торжественно поклялась, что Настя чуть не заплакала.

— Клянусь вам, дядя Витя и тетя Настя, что передам эту саблю моему сыну, когда ему исполнится восемнадцать лет!

— Ты что! — сказала Настя, поднимая девочку. — Дядя Витя шутит, а ты и впрямь…

— Чего — «шутит»! Это мое, можно сказать, завещание.

— Да ладно вам, комедию устроили! — осерчала Настя и ушла в дом.

— Ничего, дядя Витя, ей не понять нас! У нас-то с вами кровь одинаковая, — сказала Людмила.

— Да ладно тебе — «кровь»! Надо думать, куда эту штуковину упрятать, это же, сколько лет пройдет, пока ты родишь сына!

— «Сколько лет»! А может, уже и скоро! — и Люда, загадочно подмигнув, скрылась за дверью.

Виктор, провожая ее взглядом, еще раз подумал: «А ведь она уже совсем невеста! Оформилась как… А может, она уже…» — но тут, же прогнал эту мысль: «Еще девочка совсем! Да и не замечал, чтобы с парнями водилась».

Вышла расстроенная Настя, держа в руках что-то из одежды.

— Ты чего? — спросил Виктор.

— Ты знаешь, — Люда с кем-то живет… как… с мужем, — стыдясь своих слов, сказала Настя.

— Откуда ты взяла?

— Я уже давно замечала, но не была уверена, а вот сегодня, перебирая ее белье для стирки, увидела… вот смотри, — и она поднесла к глазам Виктора часть девичьей рубашки. — Нужно Надежду вызывать…

— Ты поговори с ней сначала.

— Говорила!

— Ну и что?

— Ты же Людмилу знаешь! Заорала: «Думаете, кроме Ваньки вашего, никого нет? Нашлись — и еще какие!» Ну, я ее, как могла, успокоила, но так ничего и не добилась. Закрылась, как улитка.

— Она вот-вот закончит школу, остался один экзамен, давай пока помолчим.

На том и порешили. Но события развивались совсем по-другому. Последний экзамен Людмила сдала успешно, но пришла домой заплаканная и поникшая. Настя поздравила ее, но узнать, что расстроило девочку, не смогла. Твердя одно: «Ничего не случилось, ничего не случилось», Людмила ушла от разговора. А буквально через несколько минут влетел Виктор. По возбужденному лицу его Настя поняла — что-то стряслось.

— Где Людмила? — почти закричал он.

— Пошла к Дусе.

— К Дусе! Да я ее видел буквально час назад в березовом подлеске с учителем физики, такой черный, как грек, молодой, он года два как в школе работает.

— Юрий Федорович, что ли? — подсказала Настя.

— Может быть. Так он нашу Людку, как телку… Короче, противно говорить. И вот я… я так растерялся, что, как последний трус, убежал…

— А как же ты туда попал? Ты же к «Золотому ключу» ходил?

— Туда я и ходил, а обратно пошел по восточному склону — думал грибов набрать, и забрел в березовую рощу, а там так заросло все, что я еле добрался до речки, вот и отклонился в сторону. Вышел в березовом подлеске, там и увидел… Они ничего не слышали, потому что ветер дул мне в лицо, а когда я уходил, мне показалось, что этот учитель увидел, но я точно не уверен. Вроде бы он поднялся, но тут, же исчез.

— Витенька, давай подумаем, не пори горячки! Ведь учитель-то этот холостой, вдруг это любовь, а мы влезем. Людмила пришла чем-то расстроенная: надо за ней проследить — не натворила бы чего. Как же это мы не доглядели? А теперь мы виноваты будем. Ей же только семнадцатый годик идет!

— Ладно, повременим, — сказал Виктор и подумал: «Я и сам дурак… Уже давно стал замечать: и зад не как у девчонки, и губы распухшие… Вот балбес, не додумался!»

И он, положив лопату, присел на сруб колодца.

— А там-то что нашел? — спросила Настя.

— Ничего, скелет и все, да вот два креста Георгиевских, — и он вытащил из кармана штормовки ордена.

— Положу я их в шкатулку, — сказала Настя. — Вот что значит — девочка. У нас с Ваней никаких проблем не было, а тут…

Виктор еще долго сидел на срубе колодца. Комары, надоевшие в это время, куда-то пропали, видимо ветер разогнал их. А обычно в тихий предвечерний час миллионные комариные стаи тучами носились низко над землей и буквально облепляли любой открытый участок человеческого тела, поэтому люди ходили всегда в закрытой одежде и нередко в накомарниках. А вот комарья не было, и хотя ветер с большой скоростью летал над травой и гудел в листве, было тепло. К вечеру ветер утих, и тут же появились комары.

— Что-то Людмилы нет, схожу-ка я к Дусе, — сказала Настя.

— Сходи, сходи, только я думаю, что там ее нет.

— А я все равно схожу.

«Может, сто грамм врезать, что-то у меня сегодня ничего не клеится», — подумал Виктор и вошел в дом. Не раздеваясь, прошел к серванту, чтобы взять початую бутылку вина, привезенную Яковом с Камчатки, но бутылки на месте не оказалось. «Вот тебе и «Мадера», улетела «Мадера» в Крым, — подумал Виктор, но вспомнил, что видел ее буквально вчера, когда брал свои очки (он часто их туда клал), — тогда, где, же она? А если Людмила?» — вдруг осенила его догадка, и внутри все похолодело.

Вернулась Настя.

— Нету ее там и не было, а Дуся сразу сказала, что она у физика. Значит, все знали, и только мы одни… Воспитатели!

Уже темнело. Настя и Виктор пошли в школу: там, рядом во флигеле жил в маленькой комнатушке учитель. На нижнем этаже школы горел свет, в спортзале шли тренировки — были слышны крик и свист.

Сердюченко подошли к флигелю. Постучали во входную дверь. Тихо. Вошли в коридор. Никого. Потом дверь в комнаты быстро и шумно открылась и прямо в дверном проеме показался физик. Виктор через плечи учителя увидел в глубине комнаты Людмилу, которая сидела на диване и прямо из бутылки пила «Мадеру». Спокойно отодвинув учителя, вошел в комнату, за ним — Настя.

— Это все она, она сама, я ее отговаривал! — бормотал сзади учитель жалобным голосом.

Людмила, увидев Настю и Виктора, попыталась встать, но тут, же села обратно, бутылка выпала из ее рук и покатилась по полу. Глядя большими серыми пьяными глазами на Виктора и Настю, она лепетала:

— А что… я могу… с кем хочу, и вы мне не указ оба… двое.

Она облизала кровавые пухлые губы и с ногами забралась на диван.

— Вот тут возьму и спать лягу, а Юрке охранять прикажу. Юрка! Ко мне! — пьяно закричала она.

Физик был совершенно трезв, но перепуган насмерть. Глядя на громадную фигуру Виктора, он бочком протиснулся к стоявшему тут же столу и предложил вошедшим сесть.

— Вы — учитель?! — вдруг заорал Виктор. — Да вас надо, подлеца!..

— Успокойся, успокойся, — взяла его за руку Настя. — Бери Людмилу и пойдем отсюда.

Виктор подошел к дивану, взял Людмилу, как ребенка, на руки и, легко подняв, понес к выходу. Она вначале вырывалась, визжала, хохотала, а потом, прильнув к шершавой щеке Виктора, зашептала: «Дяденька, миленький, дай я тебя поцелую, хоть раз до тебя дотянуся, верзила… ты кедровый!» — и громко расхохоталась.

На улице они поставили Людмилу на ноги, и повели домой. Вначале она порывалась запеть, а потом вдруг поникла, сначала тихо всхлипывая, а потом почти навзрыд разревелась.

Глава двенадцатая

В этот день Иван с Николаем приехали домой рано. Во-первых, была нелетная погода, с самого утра шел дождь, а во-вторых, Иван-таки сдал должность завхоза и перешел работать на склад ПДИ.

Когда они, мокрые, затащили во двор мотоцикл, то удивились, увидя в окнах дома свет, да еще днем.

— Мы что с тобой, свет не выключили? — сказал Иван.

Но, зайдя на веранду, увидели, что дверь в дом была открыта и внутри слышался разговор.

— И что бы это могло значить?! — Иван шагнул через порог.

И остановился, увидев сидевших и мирно беседовавших Николая Николаевича и Риту Ивановну.

— Вот это да! — воскликнул Иван. — Я только об этом подумал, а всевышний уже претворил в жизнь!

Обнявшись с Ритой Ивановной, он представил ей Николая.

— Познакомтесь — ваш зять Николай.

— Вот действительно парадокс, — сказала Рита Ивановна, — на фото видела, а живьем — нет!

Пока Рита Ивановна была занята с Николаем, Иван отвел старика в сторонку и заговорщицки сказал:

— Помнишь, я тебе невесту обещал, — так вот она, проворонишь — пеняй на себя!

— Какая невеста! Мне уже скоро шестьдесят.

— Все продумано, не дрейфь, дядя Коля!

— О чем это вы там шепчетесь? — спросила Рита Ивановна.

— Это мужской секрет, — сказал Иван, — я вам вообще не завидую, Рита Ивановна, аж три мужика. Как вы на это смотрите? Да они же весь наш бюджет съедят! А вообще я очень рад, что вы надумали к нам приехать! Тезки! Накрывайте, пожалуйста, на стол, а мы с Ритой Ивановной посекретничаем.

И они ушли в другую половину дома и там долго беседовали, пока одновременно обед и ужин не были готовы.

— Прошу к столу! — позвал их Николай.

— Я вообще-то давно хотела приехать в Крым, но все не удавалось, а тут вот решила — поеду. Переговорила с Оксаной, она сказала, что Николай тут, и я рискнула, — как бы оправдываясь, говорила, уже сидя за столом, Рита Ивановна.

— Все будет хорошо, вы тут поправитесь, уедете вполне здоровой — это я вам гарантирую как бывший фельдшер, к которому когда-то ходили со всех сел, — сказал Николай Николаевич.

— Или, может, останетесь тут жить здоровой и счастливой, — дополнил Иван, — все тут — и природа, и люди, наверно, лучше, чем в Ростовской области.

— Да люди-то одинаковые: есть и хорошие, и плохие, а природа тут действительно чудесная — горы, лес, воздух.

И Рита Ивановна все смотрела на Николая, видимо, определяя: что же нашла в нем Оксана? И, сравнивая с ним Ивана, все больше приходила к выводу, что Иван во всем бьет Николая, и, разочарованная и одновременно гордая своим выводом, сказала:

— Я вообще-то не пью, а тост предложила бы за молодых. Может, нальем, не зря же я бутылку везла.

— Вот тут вы, Рита Ивановна, попали на карантин: мы с Николаем не пьем — такая работа, только вот дядя Коля, если что, — сказал Иван.

Николай молчал, он каким-то внутренним чутьем угадал, что не понравился теще, и это его угнетало.

— Да нет, чего же, я могу и выпить, — сказал Николай Николаевич, — но у меня карантин другой: еще не прошло сорока дней, как не стало Софьи Ивановны, а мы с ней были очень большие друзья.

Ели молча. Николай Николаевич почему-то поднялся из-за стола и вышел. Через несколько минут он вернулся с двумя яйцами в руках.

— Что это вы, Николай Николаевич, фокусы решили показывать? — спросил Иван.

— Вот думаю начать показательно лечить Риту Ивановну, — с долей юмора ответил он и стал очищать яйца.

Отделив белок от желтка, он сказал:

— Начнем, Рита Ивановна?

— А это не страшно?

— Нисколечко, просто я хочу вам поставить свой диагноз, а так все безвредно.

— Тогда давайте! Николай с Иваном пересели из-за стола на диван-кровать и стали наблюдать.

Николай Николаевич предложил Рите Ивановне съесть белок, потом через несколько минут сразу два желтка. Женщина проделывала все это без особого желания, особенно ее удивляли вопросы Николая Николаевича, каждый раз спрашивающего: «Ну как?» — «Ничего». Но спустя несколько минут после того, как она съела оба желтка, резкая опоясывающая боль в левом подреберье перегнула ее пополам. Застонав, Рита Ивановна, взявшись обеими руками за левую сторону груди, стала искать глазами, куда бы прилечь. Николай с Иваном тут же вскочил с дивана-кровати и помогли ей прилечь, только Николай Николаевич сидел там же на стуле и улыбался.

— А вы говорили, — загадочно произнес он, поднимаясь, — вот вам и фельдшер! Итак, милая, диагноз установлен, теперь будем лечить, но что меня радует, так это то, что никакого сердца у вас нет, то есть оно есть, только по-моему, совершенно здоровое. Полежите немножко, успокойтесь, дышите ровно — через несколько минут я приду.

И действительно, минут через десять он пришел со своим медицинским саквояжем.

— Вы когда-нибудь глотали зонд? — обратился он к Рите Ивановне.

— Да, да только это бесполезно — у меня ничего не идет, желчи нет.

— Ну-ка ложитесь на спину, пожалуйста, — сказал Николай Николаевич уже как заправский врач, и стал через одежду пальпировать печень и желчный пузырь.

— Да, милочка, печень у вас увеличена, желчный пузырь воспален, мой диагноз верен — посвятим этот вечер вашему лечению. С дороги бы отдохнуть, но лучше сделать дело, а потом отдыхать. Сейчас вы глотнете зонд, и мы попробуем открыть протоки.

Рита Ивановна послушно заглотнула зонд и легла на горячую грелку, но желчь действительно не шла, даже после большого количества магнезии ничего не получилось. Николай Николаевич сделал укол атропина, а потом еще и ношпы, и желчь пошла, словно из брандспойта била она из зонда в стеклянные банки, которые еле успевал отставлять Николай Николаевич. Желтая, почти черная желчь с примесью крови наполняла емкость за емкостью и, наконец, пошла чистая, почти как жигулевское пиво, наполнив последнюю банку. Струя стала уменьшаться и потом вообще иссякла.

— Ну, вот теперь все, вставайте! — сказал Николай Николаевич.

Рита Ивановна встала, и фельдшер вынул зонд.

— Теперь можно умыться и лечь спать, завтра я вам самым подробнейшим образом объясню, как быть дальше, — сказал он и стал собирать саквояж.

— Спасибо вам, Николай Николаевич, — поблагодарил его Николай, так как Ивана позвали к телефону.

— Вы что там, обалдели? А кто вызывает? Понятно. Сейчас выезжаю! — кричал в трубку Иван.

— Что там стряслось? — спросил Николай. — Ты представляешь, этот идиот Ивлев, пилот на «АН-2», куда-то улетел и пропал. Нас всех вызывают.

— А я?

— А ты сиди тут; кстати, Рите Ивановне будет веселее, да я, может, скоро вернусь.

Глава тринадцатая

У Оксаны заканчивалась летняя сессия. Позади последний экзамен. В этом году их уже не агитировали в стройотряды — все-таки третий курс, и Оксана стала подумывать, как бы с пользой для здоровья провести летние каникулы. Приглашение Николая приехать к нему в Крым — конечно, заманчиво, но как на это посмотрит Иван? Да к тому же он там живет не один. Что представляет собой эта старушка? Так думала она до тех пор, пока не поговорила по телефону с матерью. Та твердо решила ехать отдыхать в Крым. «Заеду сначала к Ивану, а потом, если возникнет необходимость, устроюсь где-нибудь дикарем… Хоть бы раз в жизни мне надо отдохнуть по-человечески», — почти кричала она в трубку, так как слышимость, как всегда, была отвратительной. «Так я же не против, тем более и Николай там сейчас, правда, от него что-то ни слуху ни духу, но, думаю, что это почта виновата» — отвечала Оксана.

Это было две недели назад, а вот сейчас даже успешная сдача экзаменов ее не радовала: она так и не решила, как быть с каникулярным отпуском. С таким настроением она и вошла в общежитие, как-то безразлично глянула в почтовый шкаф на букву «И» и, не увидев там ничего, уже хотела было подниматься наверх, как вдруг вспомнила, что у нее же фамилия начинается теперь не на «И», а на «О» — Овсиенко. Посмотрев в нужный отсек, увидела его наполовину заполненным. Стала перебирать корреспонденцию. Там было четыре письма от Николая и пришедшая еще вчера телеграмма от матери. Прочитала телеграмму: «Приезжай Крым выезд телеграфируй целуем все — мама, Коля, Ваня». «Какая последовательность, — подумала Оксана, — а мне бы хотелось, чтобы было почти наоборот, то есть, Ваня, мама, Коля». Ваня… Что-то слишком часто Оксана стала думать о нем. Почти каждый день она смотрела на его единственную фотографию в военной форме, и ей стало казаться, что он и не был гражданским, а всегда носил погоны, тем более что форма ему очень шла. Однажды подружка Марина Бузаджи увидела эту фотографию.

— Класс! Вот это парень! Кто это?

— Мой названный брат.

— Познакомь, Оксана, я такого и во сне не видела! Да может, это артист, а ты заливаешь насчет брата? — но, перевернув фотографию и прочитав автограф, успокоилась и с еще большей настойчивостью стала просить Оксану познакомить с братом.

— Да я и сама не знаю теперешнего его адреса, он сейчас в Крыму, да и фамилия у него, кажется, изменилась.

— Как это «поменялась»? Он что, замуж вышел? — расхохоталась Марина.

— Да ну тебя! — обиделась Оксана.

С тех пор прошло уже довольно много времени. Марина не одобряла замужества Оксаны и даже несколько месяцев избегала ее. Но потом успокоилась, и они вроде бы стали, вновь дружить, только все это было уже не то. А с тех пор, как Оксана перешла к мужу в общежитие, они с Мариной стали видеться все реже и реже.

Прочитав телеграмму, Оксана стала подниматься к себе наверх. На третьем этаже в коридоре было темно, и Оксана очень испугалась, услышав позади топот, а потом чьи-то руки закрыли ей лицо. Но по тому, что руки не были мужскими, она почти догадалась, кто это.

— Марина, ну ты даешь! Я чуть со страху не умерла, — сказала она, разжимая руки.

— Ну как я тебя?!

— Ладно, пойдем в комнату, посидим, поболтаем.

Комната была крохотная; кровать, стол, две тумбочки; даже умывальника не было.

— Нищета! — сказала Марина. — Мне иногда становится страшно, что мы окончим институт и будем жить вот так, как нищие.

— Ну почему же, смотря куда попадешь.

— Да куда бы ты не попала, кроме как комнатенки в общежитии, обкуренном и обваленном, ничего тебе не светит.

— Может, в городах и так, а в районах домики дают.

— А ты что, думаешь в район ехать? При твоих-то отметках? Да тебя наверняка на кафедре оставят.

— Держи карман, там такие тузики блатные!

— Не без того! Но ты знаешь, зачем я пришла? — поменяла тему разговора Марина. — Поедем-ка ко мне на каникулы! У нас там море, Днестр, красота! Позагораем, покупаемся — все равно Николай уехал, сама говорила.

— Вот телеграмма, читай.

— Ну и отлично. Крым и Белгород-Днестровский рядом, тебя мой папа мигом откатит, да, может, и я с тобой прокачусь по Крыму.

— Ты предлагаешь ехать к тебе, а потом в Крым?

— Наконец-то поняла! У нас машина — «Волга». Ты же знаешь кто мой папа.

— Опять «мой папа», «мой папа»! — рассердилась Оксана.

— Слушай, Оксана, я тебя очень прошу, поехали, не пожалеешь, мы же с тобой подруги!

— Да, подруги, только вот почти полгода ты избегаешь меня. В чем причина? Хоть сказать можешь?

— А почему бы и нет, сейчас уже могу. Ты и же знаешь, кем был для меня Николай… А ты взяла и вышла за него! Мне сначала казалось, что ты это сделала мне назло, чтобы доказать, что ты все можешь. Ты казалась мне избалованной, самовлюбленной девчонкой… Потом я поняла, что ошибалась. И вот я у тебя.

— Если честно — ты не так уж сильно ошибалась. Я — разная бываю, иногда и сама себя не узнаю. Но в одном я остаюсь постоянной: не надо было так рано выскакивать замуж, надо было повременить. Я же до замужества ни с одним мальчиком не встречалась, если не считать этого придурка-комсомольца… А тут раз и… в дамках! А ведь еще почти три года учиться.

— Да ладно тебе, есть и на первом курсе выходят и ничего, — успокаивала Марина.

— Да мало ли! Мне мама только и сказала: «Я-то думала, что ты у меня умнее!» Я теперь часто вспоминаю эти слова.

— Так что же насчет каникул? Завтра надо выезжать, у меня уже и билеты есть… На поезд «Ростов-Одесса».

— Ты взяла два билета?

— Я же все равно решила пригласить кого-нибудь из девчонок, ко мне многие напрашивались. А к тебе первой пришла.

— Ладно, поедем. Дам телеграмму в Крым, а то они уже, наверно, волнуются… Представляешь, я такая дура, что забыла свою теперешнюю фамилию, искала на «И», а письма лежали на букву «О»!

Марина опять расхохоталась.

— Короче, встречаемся сегодня утром. Поезд вечером, но надо приготовиться, получить «степуху», — уже по-хозяйски стала рассуждать Марина. — Красота! Свобода, море, отдых!

— Хорошо, договорились. Сначала к тебе, а потом — в Крым.

— Слушай, а Ваня, твой брат, там, в Крыму?

— Да.

— Тем более едем! — обрадовалась Марина и выпорхнула за дверь.

Глава четырнадцатая

Но Иван уехал надолго: он не вернулся — ни ночью, ни на следующий день. Правда, вечером коротко позвонил. К телефону подошел Николай. «У нас ЧП. Идет следствие. Пока никого не отпускают». «А как быть мне?» — «У вас все по плану». — «Что же произошло?» — «Пока говорить нельзя».

По обрывкам разговора Рита Ивановна поняла: случилось что-то чрезвычайное.

— Это очень серьезно? — спросила она у Николая.

— Видимо, да. Иначе бы Иван хоть что-нибудь да сказал.

Утром, чуть свет, Николай ушел, а Рита Ивановна, привыкшая вставать рано, сначала обошла сад, отметив его ухоженность, вышла на улицу и, завернув за угол, направилась в сторону леса. Прошла еще две улицы и оказалась на пустыре рядом с небольшой речушкой. Травы вокруг почти не было — она была скошена или съедена овцами, козами и телятами, которых каждый день выводили хозяйки и привязывали на длинных веревках. Вот и сейчас какая-то женщина вывела уже довольно большого теленка и стала забивать железный кол. Стук молотка далеко разносился по долине и эхом отдавался в лесу.

Рита Ивановна знала, что где-то недалеко отсюда находится Армянский монастырь, уже давно бездействующий, но развалины сохранились довольно хорошо, и туда даже возили экскурсии. Как пройти к монастырю — не знала, поэтому решила спросить у женщины, которая привязывала теленка.

— Нет, это рассказать невозможно: там столько поворотов, нужно обязательно идти с кем-то.

— Куда это вы собираетесь? — услышала Рита Ивановна знакомый голос и, повернувшись, увидела идущего со стороны речки Николая Николаевича, голого по пояс и с полотенцем через плечо.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, и только подойдя ближе, произнес: — Здравствуйте!

— Здравствуйте, — сказала Рита Ивановна, — вы столько задали вопросов, что я не знаю, на какой отвечать.

— Для меня главный: как вы себя чувствуете? — улыбаясь, сказал Николай Николаевич.

— Спасибо, удивительно легко. А куда я собираюсь? Просто прогуляться решила, да подумала: не пройти ли к монастырю?

— Если хотите, я провожу вас. Но вначале надо позавтракать, потом я вам продиктую, а вы запишите в отдельную тетрадь, как вы должны будете жить в дальнейшем. Иначе… иначе, хотя ваша хворь и не слишком опасная, но можно дойти до цирроза печени и так далее.

— О чем это вы? Что я — алкоголичка?! — возмутилась Рита.

— Успокойтесь, я вам говорю то, что есть. Если не хотите лечиться — мучайтесь дальше, но я вам этого не советую.

— Ну, хорошо, подчиняюсь, только вы не слишком командуйте!

— Вы, милочка, не ерепеньтесь, считайте, что вам повезло со мной. Именно по таким болезням я долгое время работал с профессором Добровольским и кое-что почерпнул у него — это, во-первых, а во-вторых, мне очень нравится Ваня, а раз вы его родственница, то вас надо беречь.

И Николай Николаевич грубовато взял Риту под руку и повел домой.

— Ну вот, было отличное настроение, а теперь…, — грустно проговорила Рита, подчиняясь воле неумолимого соседа.

— Ничего, ничего, настроение — это дело наживное, а монастырь от вас не уйдет. Не пройдет и недели, как мы его посетим.

— Никуда я с вами не пойду! — серьезно сказала Рита Ивановна.

— Пойдете, куда вы денетесь! Я вам таких страхов понарисую, что вы сами прибежите ко мне лечиться. Кстати, Иван тоже в монастыре не был, — уже мирно сказал Николай Николаевич.

Возле дома они расстались.

— Вы там долго не рассиживайтесь, через полчаса я буду у вас, — крикнул он издалека.

— Вот прицепился! — вслух сказала Рита.

Через полчаса он пришел со своим саквояжем и начал раскладывать инструменты. Рита Ивановна уже убрала в комнате и теперь молча села в кресло.

— Мне надо измерить ваше давление. Вы уж меня простите за бестактность, — извинился он.

— Знаете, я как-то не привыкла, чтобы мною командовали! — нахмурилась Рита.

— Нет, вы уж, пожалуйста, подчиняйтесь! Иначе скажу Ване. Ваня для меня авторитет, а для вас?

— Я его второй раз в жизни вижу, если не считать его детства.

— Как это «второй раз»? — не понял Николай Николаевич.

— Ладно, меряйте свое давление.

— Не мое, а ваше! Измерив давление, Николай Николаевич сказал:

— Давление, отличное, так что сердце мы исключаем. А вот нервишки… Вы когда-нибудь Богу молились?

— Как молилась? Креститься, что ли?

— Да нет, вот чтобы стать на колени и бить челом. Знаете, что такое «бить челом»?

— Вы что, издеваетесь?

— Отнюдь, — серьезно произнес сосед. — Вам надо ежедневно, желательно утром и вечером, делать такие упражнения: стать на колени и наклоняться головой к полу и задерживать наклон вначале на две секунды, потом на три и так далее, доводя до одной минуты, сначала медленно подниматься, а потом все быстрее и быстрее — по системе йогов. Это называется «промывание мозгов», а у нас — «молиться Богу». У вас, наверно, часто болит голова?

— Болит, больше затылок,

— Я так и думал. Теперь — есть у вас ручка, тетрадь?

— Да откуда же я знаю, что тут есть, я даже не знаю, где продукты, наверное, обед надо готовить.

— Обед я вам помогу, давайте сейчас уже сделаем главное, чтобы потом к этому не возвращаться. Возьмите пока мою ручку, и вон там на полочке лежит тетрадь — это Софья Ивановна хотела записывать свои наблюдения, но так и не начала.

Рита взяла тетрадь, ручку и приготовилась писать.

— Напишите слово «исключить» и под ним пишите: первое — молоко свежее, некипяченое.

Рита Ивановна недоуменно посмотрела на Николая Николаевича.

— Да, да, молоко! Второе — мясо свиное, утиное, индейки, гуся. Третье — всякие бульоны, даже куриный.

— Вы что, смеетесь?! А чем же питаться?

— Пишите и не волнуйтесь. Из фруктов исключить груши, абрикосы, кислые яблоки. Из овощей — дыни, огурцы. Всякие жиры, свиной, маргарин, специи, поменьше сливочного масла, — и Николай Николаевич еще долго диктовал, чего нельзя. — А теперь пишите, что можно и нужно. Кефир, творог, сметана — немного, хлеб пшеничный, желательно несвежий…

Так они просидели в роли учителя и ученика минут сорок.

— Вы завтракали? — неожиданно спросил Николай Николаевич.

— Да нет же, не успела!

— Тогда идемте ко мне, у меня готовый завтрак стоит.

— Нет, нет, только не к вам.

— Вы что, боитесь меня?

— Просто неудобно. Скажут, только приехала и уже…

— Что «уже» и кто скажет? Ладно, я сейчас отнесу саквояж и принесу завтрак сюда. — И Николай Николаевич вышел.

Зазвонил телефон. «Слушаю!» — сказала Рита Ивановна. «Это Коммунистическая, 119? — послышался приглушенный голос. — На ваш адрес поступила телеграмма. Читаю текст: «Выехала через Белгород-Днестровский буду неделю — Оксана». Телеграмму опустим в почтовый ящик». «Хорошо, спасибо».

На завтрак был творог с сахаром, хлеб и чай.

— А вообще, Рита Ивановна, надо бы поголодать два-три дня, после зондирования, в данном случае голод — самое эффективное лечение.

— Так в чем же дело? Могу и поголодать.

— Но творога все-таки съешьте, не зря, же я ходил…

Опять зазвонил телефон. Николай Николаевич взял трубку. «Дядя Коля, как там наша гостья?» — спрашивал Иван. — «Все в норме, вот завтракаем, а у вас как?» — «Сегодня приеду домой ночевать, все вроде выяснилось». — «А что там стряслось, если не секрет?». — «Какой там секрет, уже по радио говорят». «Ого, даже так? И что же это?» «Наш пилот удрал в Турцию на самолете «АН-2». «А как же «граница на замке»?» «Видать, замок слишком большой, он между ним и границей и прошмыгнул; дома все расскажу, поцелуй за меня Риту Ивановну».

Николай Николаевич, положив трубку, подошел к столу и, перегнувшись, поцеловал в щеку Риту Ивановну.

— Да вы с ума сошли! — возмутилась та. — Что вы себе позволяете?!

— Ничего я себе не позволяю, просто это Ваня вас поцеловал в щеку, а если бы я — я бы в губы.

Почти целый день бродили Рита Ивановна и Николай Николаевич по окрестностям маленького городка. Сходили к монастырю, проехали на автобусе к мечети и развалинам Караван-Сарая, посетили домик Грина, в общем, осмотрели все достопримечательности Старого Крыма.

— Я вам завидую, Николай Николаевич, — сказала Рита, когда они подходили к дому.

— Чему же, если не секрет?

— Вот вы здоровались почти со всеми встречными, как и я у себя дома, а это и есть так сказать «корневая система», и обрывать ее нельзя.

— Ну да, я тут живу почитай уже сто лет, а насчет корневой системы вы правы: переезжать с места на место надо или очень рано, в детстве, когда у человека только один главный корень — родители, или потом вообще не переезжать.

— Я об этом очень часто думала и думаю, мне один человек сказал, что это философия, но вот посудите сами. Живет себе человек. У него есть только, как вы сказали, «главный корень» — отец и мать. Потом появляются другие: братья, сестры. Потом от них — дети братьев и сестер, но еще есть и истоки главного корня — дедушки и бабушки. А там появляются маленькие и не очень маленькие — это знакомые, друзья, и человек растет здоровым, бодрым, шумит себе и шумит, как дерево, а внешние обстоятельства — это как непогода или засуха, но основное — это корневая система. Но вот начинает болеть главный корень, исчезают дедушка и бабушка, потом и вообще засыхает — умирают родители, нет главного корня, зашаталось дерево жизни, но его могут удержать другие корни, если они мощные и здоровые, а если нет? Чахнет и болеет дерево, начинает гнить — сначала изнутри, медленно и незаметно, клонится и клонится к земле, пока не упадет…

— Молодец, Рита Ивановна, вы обязательно расскажете об этом вашим детям, я бы так не смог. Вы какой предмет преподавали в школе?

— Все. Я учила детей в начальных классах.

— Во всем я с вами согласен, но есть, же очень хорошие люди, воспитанные без родителей, без бабушек и дедушек в детских домах, школах-интернатах. Где их главный корень?

— Об этом я тоже думала, есть, да, есть. Но они все равно очень ранимы, даже если у них были воспитатели добрые, отзывчивые, любящие. Но все-таки есть еще один корень. Он, безусловно, самый мощный, это — Родина, место, где ты родился, та страна, в которой ты живешь, его народ, природа, культура, история — это, по моему, один из главнейших корней.

— Хорошо, очень хорошо вы говорите! Молодец!

И они расстались почти друзьями. Рита вошла во двор, предварительно забрав в почтовом ящике корреспонденцию, которой оказалось немало. «Видно, Софья Ивановна читала много», — подумала она, перебирая почту.

Обед приготовили, как и обещал Николай Николаевич, вместе. Долго решали — обедать ли одним или ждать детей, и решили слегка перекусить. Только сели за стол, как снова зазвонил телефон. «Да, — сказал Николай Николаевич, — это вы, Никита Игнатьевич? Очень рад, очень рад. Нет его. Вот уже вторые сутки на работе пропадает, там у них ЧП какое-то… И когда же? Завтра? Хорошо, я передам, а Оля как? И давно уехала? Что-то Иван об этом ничего не говорил… Ну, счастливо вам, я передам… до свидания».

— Вот еще одно ответвление от вашей корневой системы, — сказал, Николай Николаевич, положив трубку. — Хороший умный человек, а женился на грубой, неотесанной, правда, красивой женщине, и вот мучается всю жизнь. Моряк он, капитан, уходит завтра в рейс на полгода. Вот работенка, а? Вы бы смогли по полгода — «Вода, вода, кругом вода»?

— Он ваш хороший знакомый?

— Теперь и мой, но вообще-то это Ивана будущий тесть, дочка у него есть, правда, еще малая, говорит — в университет поступает.

— Ничего себе «малая», если в университет поехала!

— Ей только шестнадцать, а Ваньке-то уже двадцать второй.

— И что — у них далеко зашло?

— Да нет, Иван ее два раза всего и видел, если считать и похороны Софьи Ивановны.

— А тогда почему «тесть»?

— Так я нутром чувствую, что Ванька на ней женится, вот посмотрите.

Послышался треск мотоцикла.

— Вот и детки наши едут, давайте сделаем вид, что мы не ели, — заговорщически сказала Рита, — а то как-то неудобно получится.

«Детки», два здоровенных парня, завели мотоцикл во двор, и богатырской поступью стали подниматься на веранду. «Да, — подумала Рита Ивановна, — таких накормить. А базар далеко, придется тележку покупать». А вслух сказала:

— Мойтесь побыстрее, а то обед стынет. Мы с Николаем Николаевичем сегодня стряпали.

Ребята поцеловали Риту Ивановну в щеку, поздоровались с Николаем Николаевичем и, раздевшись, спустились во двор под кран мыться. Там шумно плескались и с довольными лицами поднялись снова на веранду. На столе лежала почта. Иван стал перебирать ее и увидел телеграмму. Быстро прочитав, протянул листок Николаю.

— Твоя принцесса едет. Везет же некоторым!

— Да, вообще-то мне, кажется, повезло, — сказал Николай, прочитав телеграмму.

— Ну, так что там стряслось у вас? — уже за столом спросил Николай Николаевич.

— Да, в общем, ничего страшного, просто школу нашу разогнали, — с напускной небрежностью сказал Иван.

— А как же теперь с работой? — спросила Рита.

— Пока будем работать. На мне столько висит, что на всю жизнь хватит.

— Тут звонил Никита Игнатьевич, — сказал дядя Коля, — уходит он завтра в рейс. А Оля уехала в университет.

— Как уехала?!

— Так вот и уехала.

— Даже не позвонила, — каким-то поникшим голосом произнес Иван.

— Может, и звонила. Но здесь ведь никого не бывает, — сказал дядя Коля. — Это вот сейчас хозяйка появилась, только надолго ли?

— Я думаю — навсегда, — ответил Иван.

Глава пятнадцатая

Все получилось как-то до обидного буднично. Школу действительно расформировали, планеры и другую материальную часть увезли в Симферополь, а парашютная группа осталась. Занятий не было, Иван приезжал утром и сидел до пяти часов вечера, выполняя больше роль сторожа, чем завскладом, да изредка отвечал на телефонные звонки.

Вот и сегодня, в этот палящий летний зной, он сидел под огромной шелковицей, вытащив туда стол с телефоном, и думал. А думать было о чем. На прошедшей неделе неожиданно приехала Оксана, притом не одна, а со своей подругой Мариной и с ее отцом Василием Васильевичем и в тот же день увезли с собой Николая и Риту Ивановну в «круиз» по побережью. Иван сейчас даже не мог восстановить все подробности происшедшего. Одно запомнил: Оксана сторонилась его, виновато улыбалась, говорила с какой-то грустью. Чувствовалось, что она в присутствии Риты Ивановны и Николая была не совсем той, какой хотела быть, и только, прощаясь, обняла Ивана за шею и, целуя в щеку, шепнула на ухо: «Прости меня, Ванечка, глупая я, ой какая глупая!» — и убежала. Иван с Николаем Николаевичем еще долго стояли, глядя вслед уходившей все дальше и дальше «Волге», и видели, как кто-то в салоне махал им рукою.

— Ну вот, и опять мы одни, — сказал дядя Коля, — а ты говорил — «навсегда». Вот тебе и «навсегда»!

— Они же через две недели вернутся. Ты же сам слышал, как сказал Василий Васильевич: «Посмотрим Керчь, Новороссийск, Сочи — и обратно той же дорогой».

— Эх, Ванька, мыкала тебя судьба, а все же мало чему научила! Ты думаешь, что я не видел, как Оксана на тебя глядела? Удирала она от тебя, а может, от самой себя. Кто их разберет!

— А зачем ей от меня удирать?

— Ну, прям «сама простота» — точно говорила Софья Ивановна: ты протри глаза — любит она тебя. Всем нутром, всей душой. Неуж то не видно?

— У нее муж есть… «любит»… А чего тогда замуж шла?

— В том-то и дело, что теперь и сама объяснить не может.

Так и сидел Иван во дворе школы под тенью огромного дерева и не заметил, как возле учебного корпуса появился «газик», и из него вышли двое военных.

— Есть тут, кто живой? — крикнул один из них, что поменьше, высокий стоял и смотрел в сторону аэродрома.

Иван даже вздрогнул, услышав голос, и, поднявшись, пошел в сторону приехавшим. Высокий, увидев идущего к ним человека, медленно зашагал навстречу. Подойдя ближе к военным, Иван поглядел на погоны: высокий был полковник, другой — майор, эмблемы десантные. Само собой получилось, что Иван представился по-военному:

— Начальник склада ПДИ старшина Исаев!

— Ну, вот тебе и наш человек тут, — улыбнувшись в усы, сказал полковник, обращаясь к майору, а Ивану, протянув руку, сказал:

— Полковник Попов, командир части, которая будет стоять на этой базе.

— Майор Дубов, — представился другой.

— Ну что, сынок, покажи-ка нам ваши владения, — попросил Попов уже совсем по-домашнему.

Обошли классы, склады, проехали по аэродрому.

— Тебя как зовут-то, старшина? — опять спросил полковник, когда они закончили осмотр.

— Иваном, товарищ полковник.

— Ого, Иван — это даже символично, как ты считаешь, Павел Петрович? Русское имя.

— Так точно, товарищ полковник! Может, с него и начнем нашу книгу приказов?

— И я о том же думаю, а ты, Ваня, как?

— Я что-то не пойму, о чем вы? — спросил Иван.

— Да о том, чтобы ты у нас служил в части.

— В каком качестве?

— Как есть — завскладом. Ты вот сколько получаешь?

— Сто четыре рубля, у меня ставка.

— А у нас сколько будет, Павел Петрович?

Дубов заглянул в штатную книгу.

— Сто семьдесят и за прыжки еще.

— Надо подумать, — сказал Иван.

— Думай, Ваня, думай, такие, как ты, нам нужны.

— У меня есть друг, мастер спорта, тоже по-армейски старшина, если бы вы его взяли… Только он женат, детей, правда, нет, — вдруг неожиданно для самого себя сказал Иван.

— А где он сейчас, друг-то?

— Недели через две будет тут.

— Запишите, Павел Петрович, и его.

Дубов записал Николая Овсиенко в другую тетрадь.

— Только с квартирами у нас будет пока туговато — сами из Одессы на машине приехали, а ночевать пока негде, — сказал Попов.

— У меня дом в Старом Крыму, можете остановиться, — предложил Иван.

— А еще кто там есть? — спросил Дубов.

— Да никого, я один пока.

— И что отец, мать, тетки, дядьки? — заинтересовался Попов.

— Никого, — вдруг поник Иван.

Полковник сразу переменил разговор.

— Меня-то вообще Александром Васильевичем зовут, можешь меня так звать, а майора — Павел Петрович: тебе, Ваня, разрешаю. Может, поедем, посмотрим твой дом?

— Не могу, надо сторожа дождаться, а он приедет только к семнадцати часам, да потом надо начальнику ДОСААФ позвонить, мы ему подчиняемся.

— С начальником ДОСААФ все решено, мы к нему заезжали утром, но ты все, же позвони, а насчет сторожа сейчас решим, — и полковник что-то сказал Дубову.

Иван вернулся к телефону, позвонил начальнику — доложил обстановку, а под конец разговора трубку попросил Попов.

— Николай Васильевич, это Попов, считай, что твой объект принят, акт я подписал, и Дубов тебе его сегодня привезет. Могу с сегодняшнего дня твой штат забрать и охранников тоже, но сторожа нам недели через две не понадобятся, а вот Исаева я бы забрал на всю оставшуюся жизнь. Добро, так и решим… Ну что, Ваня, я тебя от обязанностей сторожа освобождаю, оставим здесь временно бойца, так что садись в машину и поехали.

— Да нет, у меня свой конь есть, — и Иван вывел из склада «Яву».

— Тогда давай впереди, а мы за тобой.

Дубов сел за руль, солдат — на то место, где совсем недавно размышлял о своей жизни Иван. Да, все течет, все изменяется. Так вот и сейчас судьба делала новый поворот в жизненной дороге Ивана, и кто его знает: выведет ли этот поворот хотя бы на относительно прямую дорогу — неизвестно, но поворот наметился явный.

Солнце стояло в зените, и почти рядом над аэродромным полем воздушные массы играли самыми красочными миражами, от всплесков голубых волн до низких бледно-красных всполохов пожарищ.

— Смотрите! Будто река впереди, — сказал Александр Васильевич, указывая на миражи. — Ну что же, поплыли с Богом!

И они поплыли. Николай Николаевич, сидевший в тени на веранде, был удивлен необычной колонной, которая подъехала к дому Чубаровых. На мотоцикле Иван, а на «газике» — двое военных. «К чему бы это?» — подумал пожилой фельдшер, направляясь к калитке.

— Вот, пожалуйста, классный фельдшер Николай Николаевич, — представил его Иван военнослужащим.

Поздоровались.

— Да, дом отличный, только уж больно обветшалый, — сказал полковник.

— Обветшаешь, если столько лет никакого за ним ухода не было, — сказал дядя Коля. — Ну, вот теперь новый хозяин им займется, — указывая на Ивана, закончил он.

— Так вы его купили, Ваня? — спросил Дубов.

— Да нет, тут длинная история. Я не знал о его существовании до прошлого года, а вообще дом теперь мой.

«Какой-то он весь в загадках, — подумал полковник, — но ничего, разберемся», — а вслух сказал:

— Усадьба что надо! Ну что, Павел Петрович, останавливаемся тут?

— Да, только я отвезу документы в Феодосию, оттуда заеду за солдатом, к тому времени сторож подойдет, а вы тут располагайтесь, я вам оставлю кое-какой провиант.

И он снял с машины два ящика тушенки и ящик хлеба. Занесли с Иваном во двор, и майор уехал. Полковник долго ходил по саду, разглядывал каждое дерево и даже касался ствола рукою.

— Да, кто-то тут поработал с умом, — сказал он, вернувшись к Ивану, который усевшись на табуретку, чистил картошку. — Может, помочь, Ваня? А то я могу.

— Да нет. Вон, Николай Николаевич идет с ножом, вдвоем управимся, а вы заходите в дом, отдохните — там на веранде диван-кровать стоит.

— Что за военные? — спросил дядя Коля, когда полковник зашел в дом.

— На нашей базе формируется новая часть, десантная, а это ее командир, второй, насколько я понял, — начальник штаба.

— А ты причем?

— Да вот агитируют у них работать.

— И что?

— Не знаю. Им пока остановиться негде, вот я и предложил.

— Не мала баба хлопит, так купыла порося, — как-то грустно произнес дядя Коля. Что на это Рита Ивановна скажет? Ведь это же не на день два.

— Ничего, завтра они будут искать квартиру, а вот с работой надо решать.

— Но это, же опять погоны, «есть», «так точно», «никак нет» — ты готов к этому? А полковник заметный, один рост чего стоит. Видать под два метра.

— Как вам сказать? К «так точно» не готов. А вот к погонам отношусь вполне сносно, можно и рискнуть. А полковник мне тоже нравится.

— Тогда рискуй, только не очень углубляйся, иначе увязнуть можно на всю жизнь. Можно же какой — то договор заключить, или как?

— Всё можно. А прыгать мне нравится, а там посмотрим.

— Ну, давай, пробуй!

На веранду вышел полковник, сел на диван и, прислонившись к спинке, закрыл глаза. Выглядел он мужественным и волевым человеком. Лицо правильной формы, но скуластое. Глаза спрятаны под густыми бровями и ресницами, да так, что не разглядеть. Нос небольшой прямой. Чёрные ухоженные усы. Маленький ветерок шуршал листвою в деревьях сада, иногда ласково обдувал лицо полковника и теребил его седые волосы. Офицер очень хотел спать, он уже третьи сутки, мыкался по военкоматам и воинским частям, выбирая нужных ему людей: ведь формировал он не что-нибудь, а бригаду специального назначения, так называемый «спецназ».

А день клонился к вечеру, жара спала, тень от дома и деревьев все удлинялась и удлинялась. Почистив картофель, Иван с дядей Колей, увидев спящего полковника, потихоньку прошли мимо в дом, зажгли газ и поставили две большие кастрюли.

— И когда только в этом доме настоящая хозяйка появится! — с досадой говорил дядя Коля. — У всех, как у людей, а тут и я всю жизнь один маюсь, так еще и молодой бобыль объявился!

Зазвонил телефон. Иван взял трубку: «Говорите, я вас слушаю». В трубке послышался какой-то шум, писк, и далекий детский голосок прокричал: «Ваня, Ваня, это я, Оля, я сдала, зачислена. Тебя не слышно, алло, алло! Завтра еду домой, скажи же что-нибудь!» Иван кричал, но бесполезно — его не слышали. Наконец в трубке послышались гудки: несостоявшийся разговор закончился.

— Ольга? — спросил Николай Николаевич.

— Она, вот малявка, поступила!

— Ну, теперь эту «хозяйку» ждать бесполезно!

— Так уж и бесполезно! Каких-то пять лет.

— И сколько же тебе будет?

— Ну, двадцать семь, и что?

— В общем, плакала наша хозяйка этого дома, — грустно заключил дядя Коля, — надо было Софью Ивановну беречь, хотя и так вроде бы старался…

— Я же вам хозяйку представил — Риту Ивановну. А вам все не так! — сказал Иван.

— Почему ж не так, мне «так», а вот она уж больно капризная.

— Но зато, какие борщи варит — пальчики оближешь!

— Насчет борщей — да, уж тут что есть, то есть.

— А чего же вам еще надо? Любви, что ли, захотелось?

— Что ты в этом смыслишь-то. Может, и не любви, а хотя бы ласки человеческой. А она в таких вещах… — и он безнадежно махнул рукой.

— Так она с мужиками-то и дел не имела! Муж ее только женился — и в тот же год умер, а больше, по-моему, она ни с кем и не жила. Так что, дядя Коля, вам и начинать, учить, так сказать.

— Вот салага, он меня просвещает! Это я тебя должен учить!

— А чего? Я не против, тем более что меня в этом плане действительно никто не просвещал. Так что я готов. Валяй, дядя Коля, первую лекцию!

— Ты не дурачься, с тобой серьезно говорят. Вот у тебя какая группа крови?

— Ну, первая.

— А резус фактор?

— Это еще что такое?

— Ну вот! А у Оли какая?

— Да откуда я знаю?!

— «Откуда», «откуда»! Может, вам даже жениться нельзя — кровь несовместима. Детей иметь нельзя!

— Ну, это ты загнул, дядя Коля, как же раньше-то люди жили?

— А сколько калек да дураков на Руси было, да и сейчас ходит!

— По-моему, главные дураки у нас всегда в правительстве сидят — их туда прямо как отбирают.

— Ты это о ком? О Хрущеве, Брежневе?

— А хотя бы! Какой же умный нацепит себе четыре Золотые звезды да еще в мирное время?

— Но сейчас-то вроде и неплохо все.

— Это ты просто хорошей жизни не видел, ну хотя бы как в Японии.

— А ты откуда знаешь? Был там?

— Не я — они были у нас в Сибири, подарки дяде Вите дарили. Такие подарки вам и не снились, а ведь они — побежденные, а мы — победители. Да вон — командир части, а спать негде, на задрипаном «газике» ездит. А у них простой крестьянин — на «тойоте», да какой!

— Ну вот, ты сам к тому же пришел. Так вот, в Японии, прежде чем ты надумаешь жениться, проходишь всестороннюю медицинскую проверку, и медики дают «добро» на брак — вот и идиотов у них нет.

В кастрюлях забулькала вода.

— Может, и так, только вот я думаю: зачем было «поднимать» эту целину, если Ростовская область разваливается, там же пшеница по шестьдесят центнеров с гектара даёт, а целина — восемь. Кому нужен этот героизм?

— Это ты при Сталине не жил, вот где был беспредел! Моя жена была татарка, так ее с двумя дочерьми ночью в грузовик посадили и увезли, только много лет спустя через одного знакомого я узнал, что умерла она в Казахстане.

— А дочери?

— А что «дочери»? Там и живут, видимо. Им даже письма сюда запрещали писать, да и времени прошло много — у них теперь семьи, дети.

— И что, ты по ним не скучаешь?

— Так я перед самой войной на Зарие женился, у нее от первого брака эти девочки были. Правда, привязались они ко мне, полюбили… Как же, я сначала места не находил, скучал, потом… видать, время все потихоньку стирает.

— Да, — протянул Иван, — куда ни кинь — всюду клин. А вы-то в это время где были?

— Сначала воевал в партизанском отряде, потом ушел с действующей армией.

— И все-таки мы — победители, а нищие, вот этого я не пойму.

— По-твоему, нам надо было грабить тех, кого освобождали?

— Мне само слово «освобождали» не нравится. Например, от кого мы «освобождали» японцев? От самих же японцев? Немцев — от самих же немцев, а венгров?

Они так расшумелись, что полковник проснулся и поднялся во весь свой огромный рост.

— О чем спор? — спросил он, наблюдая, как Иван в одну из кастрюль кладет капусту.

— Тут вот молодежь возмущается: почему мы — победители — живем хуже побежденных? — сказал Николай Николаевич.

— Тут все предельно просто. Потому, что кормим всю Африку, Монголию, Корею, Вьетнам, Никарагуа, Кубу и все соцстраны, — проговорил полковник.

— А зачем?! — горячился Иван.

— А вот этого я и сам не знаю… А вы берите тушенку, а то без мяса не годится…, — перешел полковник на другую тему.

Загудел «газик» — приехали майор и солдат.

Глава шестнадцатая

А на следующий день Людмила исчезла. Даже Настя не могла точно сказать, когда именно ушла непутевая девчонка. С вечера не могла уйти, потому что Настя с Виктором долго не спали: все обсуждали, как им быть. Решили все же родителей Людмилы известить, но в более или менее мягкой форме, так как пока и сами не знали, как поступить. А утром, когда, управившись со скотом, Настя зачем-то зашла в переднюю комнату, то увидела пустую кровать. Виктор в это время уже выгонял корову, коз в стадо и вернулся минут через двадцать. Настя встретила его в слезах.

— Опять Людмила? — спросил он.

— Нет ее, ушла куда-то, только бы не сделала, что с собой. Такой возраст… Господи, помоги нам! — запричитала Настя.

— Да подожди ты, дай подумать, — сказал Виктор и присел на сруб колодца.

Настя ушла в дом, охая и причитая.

«Вот наваждение, действительно, с мужиками проще!.. И куда она подалась? Да притом ночью. Если ушла, то где-то часа в два ночи, иначе я бы слышал, — думал Виктор. — Надо проверить, в чем она была».

Появилась Настя.

— Она ушла куда-то далеко, нет ее походной одежды, рюкзака, а из шкатулки деньги пропали — сколько там было-то?

— А я откуда знаю — ты же считаешь, я туда вообще не заглядывал!

— Рублей двести там было, не меньше.

— Может, она в Красноярск уехала? — предположил Виктор. — Туда поезд ночью.

— Есть и под утро, да мало ли поездов ходит через станцию! Надо бы Дуню расспросить.

— Ага, только пойди, — сразу же разнесется по селу.

— Может, на станцию съездить, чего же сидеть-то? — волновалась Настя.

— Да подожди ты, чего горячку пороть.

А Настя металась, не находила себе места, проверила всю одежду Людмилы и решила, что несмотря на то, что вечером девчонка, казалось, была пьяна, — она или притворялась, или очень быстро протрезвела, так как готовилась к своему побегу основательно, забрала даже туалетные принадлежности.

— Ну что сидишь? — позвала она мужа, выйдя на крыльцо. — Надо же что-то делать!

— Вот что: надо ехать на станцию, дать телеграмму Якову, заодно узнаем в кассе — ночью билеты берут не так много — может, кассир запомнила, и еще — там на полке стоял флакончик с нашатырным спиртом, посмотри, там он?

— Хотя бы записку оставила! — опять запричитала Настя. — И причем тут спирт? Может, по телефону позвонить?

— Только не по телефону. Иди, оденься, едем, — Виктор открыл гараж и начал готовить «тойоту».

Уже работал двигатель, когда Настя вышла из дома и стала закрывать двери на замки. Раньше замков не было, но после того как кто-то стал шастать по дворам, селяне стали запирать дома.

— А флакончика там нет, — сказала Настя уже в машине.

— Я так и думал. Людмила, оказывается, не так проста, как нам казалось. Думаю, что она беременна и сейчас решает, как избавиться от этого, — говорил Виктор, медленно выезжая со двора.

— Может, к учителю заедем?

— Ну да, еще в обморок упадет! Пользы от него все равно не будет. По-моему Людмила сама будет решать свои проблемы.

— Тогда надо заявить в милицию!

— А вот это пусть решают родители. Я думаю, после телеграммы нам сразу же позвонят, а мы на телеграфе все и перехватим.

На станции кассир, пожилая женщина, действительно запомнила девочку, которая брала билет, но не в Красноярск, а в Новосибирск.

— Почему в Новосибирск? — недоумевала Настя.

— Я теперь полностью уверен: она хочет сделать аборт, — сказал Виктор, выходя из станции.

— Боже мой, совсем девчонка, это же столь опасно!

На телеграфе сидела почему-то очень знакомая Виктору девушка. Глаза большие, серые. Белокурые волосы, кругленькое лицо, прямой, чуть курносый, нос. А девушка, принимая телеграмму, вдруг сказала:

— А я вас вспомнила, вы были тут однажды с японцами, мне тогда здорово влетело.

— А я-то думаю, откуда знакомая личность? А за что влетело?

— Денисов тогда докопался, что телеграмма была. А, кстати, вы знаете, он ни в какой тюрьме не сидит, а работает где-то в Крыму. Я принимала дважды от него телеграммы бывшей жене, все звал ее.

— Вот это да, мать, ты только послушай: вот сволочь, везде выкрутиться!

— Не может быть! Вероятно, он там, в колонии — прошло-то всего пять лет.

— Ага, в Крыму — и в колонии! Это какая-то курортная колония… Надо Ивану написать, может, натолкнется где.

— Вас Красноярск, идите в первую кабину, — объявила девушка.

Глава семнадцатая

Старая, но еще добротная «Волга», почти не ощущая груза, резво неслась по темно-серой асфальтовой дороге в сторону Керчи. Первую остановку сделали на Золотом пляже в Феодосии. Василий Васильевич пошел узнавать о наличии свободных мест в кемпинге, а молодые — Марина, Оксана, Николай — убежали к морю. Только Рита Ивановна осталась в машине. Сняв обувь и расслабившись, она, блаженно закрыв глаза, слушала шум морского прибоя, тоскливые крики чаек, а перед глазами проплывали подернутые зеленоватой дымкой далекие и такие родные донские степи. Одна картина сменяла другую. То, разбудораженный ветром, кружится штормовыми зелеными волнами высокорослый пырей, разбавленный разнотравьем. А то вдруг раскинется созревающая пшеница, однотонно шурша колосьями, медленно и важно перемещаясь в такт порывам ветра. А то тихо и спокойно, мирно и безропотно стоит при безветрии с огромными толстыми и зелеными стволами кукуруза. Или вдруг засияют солнечными шапками подсолнухи, золотовато-оранжевым оттенком, заполняя все огромное пространство до самого горизонта, и тогда кажется, что нет ни конца, ни края этой красоте, что за горизонтом она не обрывается, а устремляется в небо и уходит клином до самого солнца, будто возвращая ему частицу того тепла, которое посылает небесное светило на землю. И только человек, родившийся и выросший в степи, слышит и другие звуки: пение жаворонка, жужжание насекомых, испуганные крики перепелов и нежный пересвист сусликов и даже доносящееся из-за дальних холмов еле слышное пение петухов и глухое гоготание гусей. Да, с этими звуками человек рождается и умирает, и где бы он ни был, они будут сопровождать его вечно.

— Рита Ивановна, да вы никак спите? — Василий Васильевич открыл переднюю дверь. — Такая погода, солнце, воздух и вода, а вы — спать!

— Да нет, просто задумалась. Да так, что и сейчас еще чудятся те запахи полыни и сена…

— Значит, о степном крае вспоминали? — Сев за руль, спросил Василий Васильевич.

— Да, о степном, родина моя там.

— Это где же?

— Ростовские степи, приволье, раздолье, — начала декламировать Рита.

— А в кемпинге места есть, может, бросим якорь на несколько дней?

— Надо у молодых спросить.

— А я, между прочим, тоже из Ростовской области.

— Откуда же?

— Азовский район, село Кулешовка.

— Слышала, это туда к морю ближе, и что ж не жили там?

— Служить ушел, да так и остался. Может, сходим, искупаемся?

— Нужно переодеться.

— Вон есть кабинка, сбегайте.

Рита ушла переодеваться. Рядом с «Волгой» остановилась милицейская машина ГАИ, и, ничего не говоря, молодой лейтенант начал отвинчивать передний номер с автомобиля Василия Васильевича.

— Вы что делаете? — возмутился хозяин.

Лейтенант молча откручивал номер.

— Я у вас спрашиваю! — взял его за плечо Василий Васильевич.

— Ах ты, сука, еще и драться?! — заорал лейтенант и, выпрямившись, ударил Василия Васильевича в лицо.

Василий Васильевич не удержался на ногах и неловко шлепнулся на заднее место. Из «газика» выскочили еще два сержанта и, схватив Василия Васильевича за плечи поволокли к своей машине.

— Как вы смеете, я — майор Советской армии! — возмущался Василий Васильевич.

— Плювать мы хотели на тебя, майор! — усмехнулся сержант. — Вон видишь знак? О чем он говорит?

— «Остановка запрещена», — как на экзамене, пролепетал майор.

— А ты остановился!

— Как же тогда можно заехать в кемпинг, если тут остановка запрещена?

— Это не твоего ума дело, гони монету, иначе акт — и в каталажку.

— За что же в каталажку?

— Потом поймешь, за что.

Рита Ивановна, переодевшись, вышла из кабины, но, увидев, как волокут Василия Васильевича, быстро снова оделась и побежала к «газику».

— Так платишь, или… — Сплюнув, проговорил сержант.

Подошел лейтенант с отвинченным номером.

— Сколько? — спросил майор.

— Сто!

— Это о чем вы? — вмешался лейтенант, произнеся, — номер двести тянет.

— Что тут происходит? — спросила Рита.

— Уйди, старуха, — толкнул ее в плечо лейтенант.

— Да как вам не стыдно! Я — учительница, вы… вы…

— Слушай, майор, даем десять секунд, — нагло сказал лейтенант. — Вася, пуск!

Вася с раскрасневшейся мордой начал считать: «Десять, девять, восемь…»

— На, забери, — подал лейтенанту деньги Василий Васильевич.

— Смотри, он еще и хамит! Для кого «забери», а для тебя — «заберите», товарищ лейтенант. Хватай свой номер и чеши отсюда, пока живой!

И он, бросив номер далеко в сторону, хлопнул дверкой.

— Какой ужас! — едва проговорила Рита Ивановна, когда милиционеры уехали.

— «08–12 КРА», — запомните номер! — и Василий Васильевич побежал к своей машине.

Подобрав номер, он подогнал «Волгу» прямо к воротам кемпинга и попросил Риту Ивановну пойти и разыскать молодежь.

— Что вы хотите делать?! — спросила Рита, увидев, как Василий Васильевич снимает и другой номер с машины.

— Я им покажу «плювать мы хотели на майора»!

— Да бросьте вы их, накличите неприятностей.

— Я вам что сказал?! — почти закричал на нее Василий Васильевич.

Рита ушла в сторону моря, а майор зашел в кемпинг и, подав в окошко удостоверение, сказал:

— Нам бы на одну ночь, я и машину загонять не буду, пусть там стоит, — и он показал на «Волгу».

— Как хотите, пусть стоит, — сказала молодая девушка и оторвала квитанцию.

Рита Ивановна с молодежью вернулась быстро.

— Что стряслось? — спросил Николай.

— Все в машину! — закричал майор. — Рита Ивановна, номер помните?

— «08–12 КРА»! — отчеканила Рита.

Взревел мотор, и «Волга», выскочив на гладкую дорогу, помчалась по асфальту в сторону Керчи.

— Смотрите по сторонам газик ГАИ «08–12 КРА» синего цвета. Я им покажу «плювали»! Николай, ты, где служил?

— Я парашютист, а что?

— А я майор, понял? Притом настоящий майор — удостоверение при мне, а майор он и в Африке майор, знаешь?

— Еще бы, а я — старшина, а в чем дело?!

— Кое-кого проучить надо!

— Мне нельзя — подписку давал.

— Ты что, сдрейфил?

— Почему «сдрейфил»? Просто мне нельзя.

— Вон газик «08–12 КРА»! — закричала Марина.

Действительно, в чистом поле среди песчаных холмов рядом с автомобилем «Москвич» стоял синий «газик». Резко взяв вправо, Василий Васильевич вылетел на обочину и, подняв столб пыли, остановился почти вплотную с милицейской машиной.

Глава восемнадцатая

Военные работали быстро, даже стремительно. На следующий день, чуть свет, полковник поднял всех на ноги.

— На завтрак полчаса — и едем! — говорил он. — Ваня, если можно, спрячь подальше свой мотоцикл — сегодня будешь моим адъютантом!

— Мне как отвечать? «Есть, товарищ полковник» или как? — с юмором спросил Иван.

— «Или как», — серьезно ответил полковник, — для меня, Ваня, не важны щелканья каблуками, соображать надо. В школе как учился?

— Я отличником был и медаль есть.

— Ого, а чего же никуда не поступил?

— Некогда было.

— Ну да ладно, как-нибудь потом потолкуем.

«Ну да, «потолкуем»! — подумал Иван. — Небось, завтра все забудется».

Но полковник не забыл и вернулся к этому разговору ровно через три месяца. Но об этом — потом. А сейчас они, позавтракав и поблагодарив Николая Николаевича за «классный» завтрак, как отметил Дубов, выехали в сторону Феодосии.

— Николая Николаевича пока оформишь кем-нибудь, не зря же он с нами возится, — сказал Попов Дубову. — Был бы помоложе, взяли бы в санчасть.

— Можно оформить санитаром, — предложил Дубов.

— Ладно, соображай сам!

Иван молчал. Он сидел на заднем сиденье и смотрел, как проплывали мимо полусонные дома Старого Крыма, как над балками и оврагами рассеивался неплотный рваный туман, как над степным Крымом медленно выползал темно-красный круг солнца. «Газик», нырнув в Карадагскую долину, резво выскочил на пригорок и понесся между шпалерами виноградников.

— Едем в дивизию, — сказал шоферу полковник.

Солдат кивнул. Ехали прямо мимо дома, где жила Ольга, и Иван задержал на нем взгляд.

— Кого-то знакомого увидел, Ваня? — спросил Попов, не поворачивая головы.

— Да нет, дом знакомый, кое-кто живет там.

— Понятно, но сейчас некогда, скоро подъем в частях, надо спешить.

— Да мне ничего и не надо, — смутился Иван.

— Еще как надо, — серьезно сказал Попов, — но не сейчас. Ты, Ваня, ротой командовать сможешь?

— Не пробовал, я — радист, несколько раз оставался за старшину роты и все.

— Сегодня попробуешь, больше некому. Водитель впервые повернул голову и подмигнул Ивану, тот ответил тем же. На КПП зашел один полковник. Пробыв там несколько минут, вышел и сел в машину. Ворота медленно разошлись и они въехали в военный городок, выбеленный, вычищенный, выкрашенный. Подъехав к строевому плацу, машина остановилась, и офицеры ушли в штаб.

— Ну, Ванек, считай, ты уже капитан! Полковник тебя ротным назначил, — сказал водитель.

— Женька, хоть ты не подковыривай, ты же знаешь, что у меня сейчас в душе!

— А чего тебе переживать? Полковник мужик толковый, слов на ветер не бросает.

Пропикало шесть часов, и на плац со всех сторон строем поротно стали выходить солдаты и сержанты. Построение длилось недолго, и, наконец, строй, качнувшись, выполняя команды, замер.

— Товарищи солдаты и сержанты! — обратился к ним Попов. — Мне дано право отобрать из вас самых смелых, самых решительных для продолжения дальнейшей службы в ВДВ. Я — командир части, будете служить тут рядом — в Планерском. Сейчас по моей команде тот, кто пожелает служить у нас, выйдет из строя на двадцать шагов — вот до этой линии. Берем только солдат первого года службы. Нам надо пока пятьдесят человек. Итак, желающие служить в ВДВ, — двадцать шагов вперед марш!

Строй, одноликий, светло-бронзовый до пояса (солдаты стояли голые до пояса) и светло-зеленый снизу, колыхнулся, но с места не двинулся. Послышался глухой говорок. Стали выходить по одному, по два, по три. А полковник, не обращая внимания на строй, пошел в сторону машины.

— Давай, Ваня, помогай Дубову. Вон там столик — иди туда, — сказал он, проходя мимо.

Иван пошел к столу, где уже сидел за раскрытой папкой Дубов, а полковник укатил в «газике» совсем в другую сторону.

— Вот тебе ручка, тетрадь и начинай с левого фланга, а я — с правого. Записывай воинское звание, фамилию, имя и отчество, где служит, смотри на внешний вид — в очках не бери, — сказал Павел Петрович и, взяв свои бумаги, ушел к правому флангу.

Строй зашевелился. Один за другим на двадцатиметровую отметку выходили солдаты по одному, по двое, а то и группами. Остальные стояли сзади и уже почти громко обсуждали происходящее. Вышел дежурный по части и отправил оставшихся в казармы. Иван уже заканчивал переписывать (в основном были солдаты), когда к нему, запыхавшись, подбежал сержант с повязкой дежурного по роте.

— Запишите меня, я всю жизнь мечтал попасть в ВДВ, я вас очень прошу! — совсем по-мальчишески умолял он.

— Какой год служите? — спросил Иван.

— Второй, только три месяца прошло второго года.

— Нельзя, только до года, так велел полковник.

— Если надо, я больше прослужу!

Подошел майор Дубов.

— В чем дело?

— Вот просится, — показал Иван на сержанта.

— Фамилия?

— Батырь.

— Чего «Батырь»? — не понял майор.

— Фамилия у меня такая — Батырь.

— Откуда такая фамилия?

— Гагауз я, из Молдавии. Товарищ майор, запишите!

— Ладно, пиши его, — сказал Дубов. — Здоровье как?

— Норма, у меня разряд по многоборью.

— Какое многоборье?

— Стрельба, бег, плаванье.

— Какой разряд?

— Первый.

— Ладно, ждите, по первому сигналу — ко мне, будете старшиной сборов.

— Есть! — и сержант, счастливый, убежал. Дубов с Иваном уже заканчивали подсчет, когда подошли два солдата почти одинакового роста — где-то по метру шестьдесят с небольшим.

— Товарищ майор, разрешите обратиться, — сказал один из них.

— Слушаю вас.

— Мы бы тоже хотели в ВДВ.

— Что-то мне ваш рост не нравится, — ответил Дубов, — по-моему, по нормам ВДВ не проходит.

— Мы и сами знаем, что не проходит, но мы спортсмены-парашютисты.

— Как это «парашютисты»?

— На гражданке прыгали.

— А почему же военкомат не определил вас в ВДВ?

— По росту и не определил.

— Беспредел какой-то! — возмутился майор. — Пиши их, Ваня.

Наконец, подытожили списки, сложили в папку и хотели уже уходить, когда к ним подошел совершенно гражданского вида лейтенант.

— Музыкант я, товарищ майор. Может, у вас оркестр есть?

— Какой музыкант?

— Дирижер, консерваторию закончил.

— А тут вы кто?

— Командир взвода.

— Какого взвода?

— Мотострелкового.

— А вы что-нибудь в этом кумекаете?

— Да ничегошеньки.

— И какой же вы командир взвода?

— А двухгодичный и никудышный.

— Ты смотри, Ваня, что творится! — обратился к Ивану майор.

— Давайте возьмем его, товарищ майор, уж больно он мне нравится, — сказал Иван.

— С офицерами туговато приходится, надо через командующего округом, но попробовать можно. Фамилия ваша?

— Кас, Роман Кас, — сказал лейтенант.

— Кас? Композитор Кас написал «Амурские волны», — загорячился Иван.

— Это мой прадедушка.

— Вот это да! — восхищенно посмотрел на него Иван.

Глава девятнадцатая

Еще не осела пыль, когда Василий Васильевич рванул на себя дверку милицейского газика. С переднего сиденья вывалилось прямо на него мертвецки пьяное тело водителя-сержанта. Опустив сержанта на землю, Василий Васильевич хотел обежать автомобиль спереди, но упал, зацепившись за что-то мягкое. Поднявшись, увидел связанного мужчину с кляпом во рту. Вырвав кляп, Василий Васильевич, наклонившись прямо к ошалело вращавшимся зрачкам, прохрипел:

— Где они?!

— Там за холмами, они ее утащили туда.

— Николай, развяжи его!

Нескольких широких шагов, почти прыжков, было достаточно, чтобы Василий Васильевич оказался на вершине одной из песчаных дюн. Во впадине между холмами он увидел двух милиционеров без брюк, но в кителях, и совершенно голую белокурую женщину. Рядом лежала одежда. Лейтенант лежал на спине, на нем на четвереньках стояла женщина, лица которой из-за распущенных волос не было видно, а сверху на коленях стоял сержант…

Василий Васильевич сначала растерялся и несколько секунд стоял, оцепенело. А потом с криком: «Ах вы, подонки!» — прыгнул в низину и, оказавшись рядом, что было силы, ударил ногой по заднему месту сержанта, который, сверкнув своей мужской гордостью, перевернувшись через голову, упал на спину, но довольно резво вскочил на ноги — в правой его руке блеснул нож.

Женщина, отпрыгнув в сторону и схватив одежду, побежала вдоль лощины, а лейтенант, ничего не понимая, сел и пьяно замотал головой.

— Ну, сука! — озверев, закричал сержант и бросился на Василия Васильевича, но майор увернулся, и нож, разорвав пиджак, скользнул по правому боку.

— Стоять! — услышал Василий Васильевич чей-то повелительный голос.

И тут же послышался душераздирающий крик, а когда майор обернулся, то увидел Николая, от которого падал на спину как-то неестественно полубоком сержант. Лейтенант уже стоял напротив Николая, зажав в обеих руках блестящий тесак.

— Я тебе, падла, покажу, как кишки выпускают! — и, дико завопив, бросился на Николая.

Николай, отпрыгнув, пропустил лейтенанта и ударил обеими руками по голове. Тот, захрипев, повалился навзничь.

Василий Васильевич, подбежав, увидел лежавшего в песке полуголого лейтенанта с вогнанным в шею ножом, конец которого выглядывал над правым плечом. Рядом орал и катался по земле сержант, схватившись за левый бок. По крови на его руках Василий Васильевич понял, что сержант ранен. А Николай стоял и растерянно смотрел то на одного, то на другого гаишника.

— Немедленно задержать женщину! И зови наших с аптечкой, — закричал на него Василий Васильевич и, почувствовав легкое головокружение, присел на корточки.

Женщины прибежали одновременно

— Оксана, Марина, перевязывайте раненых!

А Николай, выбежав на дорогу, увидел, как белокурая садилась в потрепанный «ГАЗ-69». Прыгнув в милицейский «газик», он, чуть не перевернувшись, вылетел на дорогу. Водитель «Москвича» несколько раз пытался завести свою колымагу, но безуспешно, и только пьяный сержант мирно спал у правого колеса «Москвича», похрапывая и улыбаясь.

Николай догнал «ГАЗ-69», остановил его и силой вытащил белокурую.

— Как вы смеете! — визжала она. — Отпустите немедленно! — и довольно больно укусила Николая за руку.

Овсиенко так придавил ее за шею, что та, охнув, безропотно села на переднее сиденье возле водителя. Вернулись обратно.

— Кто такая? — спросил Николай у водителя «Москвича», держа женщину за руку.

— Не знаю, просто попросилась попутно.

Из-за дюн выбежала Рита Ивановна.

— Василий Васильевич тоже ранен, нужны бинты!

— Вот женщина, Рита Ивановна, не упустите ее — это наш единственный свидетель! — и Николай, схватив еще одну аптечку, побежал к холмам.

— Еще чего, «свидетель», ха-ха-ха! Я, например, ничего не видела и не слышала! — произнесла женщина и, резко дернув рукой, вырвала ее из рук Риты Ивановны, но, пошатнувшись, сама упала на колени — белокурая была изрядно пьяна.

Рита Ивановна, вытащив из своих джинсов ремень, набросила его на шею женщины.

— Пусти, стерва, задушишь! — захрипела белокурая, вставая.

Тогда Рита Ивановна ловко связала этим ремнем руки женщины и привязала к своей правой. Из-за холмов показались Оксана, Николай, Марина и Василий Васильевич. Они с трудом тащили тела двух милиционеров.

— Марина, за руль «Волги»! Николай — в «газик», берем сержанта, женщину! — командовал Василий Васильевич.

— А водитель «Москвича»? — спросил Николай.

— Он никуда не денется, номер запишите, быстро в ближайшую больницу!

Но «Москвич», вдруг чихнув, как-то вразнобой затарахтел, задымил и все же завелся.

— Где ближайшая больница? — спросил у водителя «Москвича» Николай.

— Езжайте за мной, тут рядом — в Приморском.

И эта своеобразная колонна вначале медленно, а потом все быстрей и быстрей понеслась по уже вечерней дороге.

А рядом, в нескольких шагах, шумело, стонало, грохотало, тяжело дыша, синее, почти почерневшее море. Солнце скрылось за тучами, и бодрящий холодок пронесся над дышащей зноем полупустынной степью.

Глава двадцатая

С самого своего дня рождения Иван никогда так много не работал. И работой-то это назвать нельзя — со стороны посмотришь: «Подумаешь, работа! Сиди себе в тени за столиком на табуреточке да записывай, работа называется!»

И действительно, физической нагрузки — никакой, а приходил домой и просто валился от усталости с ног. Ох, как часто он вспоминал тетю Настю и дядю Витю, их дом и как там вольготно жилось ему, одному-единственному, всеми любимому Ванятке. И «Ванечка пойди, помойся», и «Ванечка, возьми чистую рубашку в шкафу», единственное, что он делал сам из «женской работы», так стирал свои носки, и то с большой неохотой. А тут все сам — не зря Николай Николаевич называл такую жизнь «собачьей». И еще такая нагрузка на работе! Попов и Дубов, в большинстве своём, пропадали на работе, но ночевали первую неделю в доме Ивана. Потом Дубов нашёл квартиру, а Попов ещё долгих два месяца не находил себе нормальное жильё.

Стали поступать большими партиями парашюты, каждый комплект надо было проверить, начиная от документации и кончая всеми принадлежностями до мелочей. Правда, три дня назад прибыл начальник парашютно-десантной службы, старший лейтенант Дробинко В.Г. Иван был поражен, узнав, что на счету начальника парашютной службы «аж» восемь прыжков, но все же офицер оказался энергичным и взял на себя значительный участок работы — документацию.

Прошла неделя сумасшедшей работы. Правда, за Иваном стала приезжать специальная машина, на что Николай Николаевич тут же отреагировал, сказав:

— Ну, Ванятка, ты тоже шишкой становишься, глядишь, и брюшко отрастишь.

— Что вы, дядя Коля, да у меня ни в жизнь живота не будет, конституция такая, — гляди, — и Иван, втянув живот, поднял рубаху, — видал, ребра видно.

В тот день они проговорили допоздна, уже было совсем темно, когда легли спать. Николай Николаевич зачастую и спал у Ивана в доме.

— Муторно мне бывает по ночам, Ваня, кошмары снятся. Можно я у тебя буду? — однажды сказал он, и с тех пор оставался на ночь довольно часто.

А вот на этой неделе что-то стало беспокоить дядю Колю, он ходил подавленный, еще больше ссутулился.

— Чует мое сердце, Ваня, что-то неладное, да и Рита обещала звонить. Вторая неделя — и ни слуху, ни духу.

— Меня это тоже беспокоит, а где узнать — не соображу, — сказал Иван.

— Скажи Александру Васильевичу, он вмиг все узнает.

— Командиру только сейчас не до меня — идет формирование части.

— Да он и не будет, у него для этого люди есть.

— Ладно, дядя Коля, наверно, заотдыхались — не до нас им.

Прошло еще три дня, в первый из которых появилась Оля. По старой памяти она приехала на автобусе к месту, где была планерная школа, и поразилась увиденному. Вокруг двухэтажных корпусов и складских помещений стояло изготовленное из бетонных столбиков и колючей проволоки заграждение — шлагбаум и деревянный домик КПП. Растерявшись, девчушка сначала хотела уехать обратно, но автобус ушел, скрипнув закрывающимися дверьми. Солдаты, работающие недалеко, бросили лопаты и с любопытством уставились на нее.

Из КПП вышел сержант с повязкой на руке и представился:

— Сержант Батырь, разрешите узнать цель вашего прибытия!

— Я… я не знала, что тут военные, два месяца назад я тут училась.

— Вы, и тут? — не понял Батырь.

— Да, тут была планерная школа.

— Что-то такое здесь было, только парашютное, это мы знаем. А вам, может, кто нужен из бывших работников? Тут многие из них работают.

— Да вообще-то мне нужен Ваня, Иван Исаев, не знаете такого?

— Да почему же, это мой лучший друг! Пойдемте со мной, я его вмиг найду.

Они зашли на КПП, и сержант, крутанув ручкой, сказал в телефонную трубку: «Сергей, объяви: Исаев Иван Егорович! Вас ожидает очень красивая девочка. Повтори — ага, молодец!»

А через секунду над корпусами зычным голосом объявили по громкоговорителю: «Старшина Исаев Иван Егорович, вас ожидает красавица».

Буквально через три минуты у КПП остановился «ГАЗ-69» и из него выпрыгнул одетый в защитный комбинезон Иван.

— Вот он, ваш Ванятка! — крикнул сержант. — Прикатил!

Оля выскочила из деревянного домика, и они бросились друг другу в объятья.

— Везет же некоторым! — сказал Батырь и спрятался за дверью, а солдаты, высоко подняв лопаты, заорали: «Горько! Горько! Горько!»

В этот день Ивана отпустили, дали отгул на три дня, сам командир приказал, услышав объявление по громкоговорителю. И вот прошли и эти три дня. Как они пролетели для влюбленных, можно только догадываться, но казалось, что больше всех счастлив был Николай Николаевич. Он с блаженной улыбкой наблюдал, как молодые, не отпуская друг друга ни на шаг, ходили вместе едва не в туалет.

— Надолго она? — поинтересовался Николай Николаевич.

— Через два дня уезжает.

— Как уезжает? — не понял Николай Николаевич.

— На установочные лекции надо в Москву.

— Вот жизнь, и что — опять разлука? Не надоело это тебе?

— Надоело, поэтому я сейчас и скажу ей об этом.

И действительно — как «По-Щучьему» велению на веранду вышла Оля. Иван стал в позу, но довольно серьезно сказал:

— Оля, в присутствии Николая Николаевича я прошу тебя стать моей женой.

Девчушка остановилась и испуганно посмотрела на Николая Николаевича.

— Дядя Коля, объясните ему, что мне еще нельзя замуж. Он не понимает.

— А сколько тебе лет-то? — так же серьезно спросил Николай Николаевич.

— Скоро будет семнадцать.

— В таком случае это не совсем нормально…

— Вы это о чем? — возмутился Иван. — Семнадцать — ну и что? В Загсе не распишут? Да плевать я хотел на ваш загс! Иди сюда, — и он, почти силой схватив Олю за руку, поставил рядом с собой. — Дядя Коля, благословляй нас на вечную совместную жизнь!

— Да постой, ты что — в уме? Не понимаешь, почему она не может выйти за тебя замуж? — уже с раздражением проговорил старик. — Оля, ты погуляй, а я ему постараюсь все объяснить.

Оля медленно пошла по саду.

— Вы с ней как муж и жена были? — вдруг открыто спросил он.

— Да нет же!

— Ну, хоть в этом ты не дурак.

— Что ты все «дурак» да «дурак»! И почему это они там, в Загсе должны решать, когда девочке или мальчику жениться или выходить замуж? Восемнадцать, а я в восемнадцать в армии служил, и вот сейчас и в двадцать три не женился. Почему это за меня кто-то другой решил?

— Есть нормы, правила — установленные медициной. Да и мораль какая-то есть… А теперь скажи, как позвонить твоему командиру, ты не додумаешься, а люди, может быть, в беде.

— Да ладно тебе — «в беде»! На столе возле телефона лежит блокнот — там все и написано.

Оля подошла, как всегда тихо, бесшумно. Иван сидел на срубе колодца и думал.

— Знаешь что, Ваня, я подумала, — сказала Оля, отчего Иван даже вздрогнул, — если тебе это так надо, я согласна быть твоей женой хоть сейчас.

Иван резко повернулся в ее сторону и неожиданно для самого себя сказал:

— Ты думаешь, что я — сексуальный маньяк? Мне невтерпеж? Как-нибудь перебьемся, расти только поскорее, — и он, схватив ее в охапку, усадил к себе на колени и стал целовать в щеки, губы, глаза, шею, приговаривая: «Ты моя лапочка, ты мое золото, и где же ты столько лет пропадала, какого же бога мне благодарить за тебя?»

— Смотри, сейчас грохнемся в колодец — и жениться не надо будет!

На веранде появился дядя Коля, хмурый и подавленный.

— Говорил я тебе — звони командиру, так нет: «загорают», «купаются»! В КАПЭЗЕ они все сидят, обвиняются в покушении на убийство.

— Как это «обвиняются»? — не понял Иван, осторожно поставив Олю на ноги.

— Откуда я знаю. Командир говорил по селектору с оперативным по Крымской области, ему через секунду ответили дословно: «Бузаджи Василий Васильевич, Исаева Рита Ивановна, Овсиенко Николай Васильевич находятся в КПЗ города Керчи. Обвиняются в покушении на убийство».

— Убийство?! Чушь какая-то! А где Оксана, Марина?

— Говорю то, что слышал. Командир еще сказал, чтобы ты без его согласия никаких мер не принимал, он через час-два сам позвонит, после того как выяснит все подробности.

— Так, может, мне самому поехать — это час езды на мотоцикле.

— Я с тобой! — сразу загорелась Оля.

— Никуда вы не поедете. Кто ты такой? Подумаешь, инструктор! А там все решается, так сказать, на высшем уровне. Не ниже Александра Васильевича… А ты сиди и жди. Дай-ка мне ключ от мотоцикла, а то я дурь твою знаю…

Глава двадцать первая

— Что случилось, Виктор? — спросил спокойно Яков.

— Да ничего страшного, все житейское. Короче: Людмила твоя влюбилась, да мы маленько проворонили, и вот теперь она уехала в Новосибирск, а к кому — не знаем. Решили сообщить вам, — сказал Виктор.

На другом конце провода зашумело что-то в трубке и послышался разговор.

— Яков, алло, ты где?

— Да тут я, подожди, Надежда вроде бы знает, где она.

— Тут Настя уже хотела в милицию заявлять.

— Подожди ты со своей милицией, а с кем она там закрутила?

— Да есть тут у нас один тип — преподаватель физики.

— Ладно, спасибо, что предупредили, мы теперь сами будем решать, что делать. Какая, думаешь, причина ее ухода?

— Ты только Надежде пока не говори, но по-моему она… захватила.

— Даже так? Ну ладно, все равно я пока не работаю, буду разбираться.

— Заканчивайте, — сказала телефонистка.

Но разговор и так уже закончился. Поблагодарив девушку, Виктор и Настя вышли на улицу. Было уже позднее утро. Солнце, то скрываясь, то выглядывая из-за облаков, посылало свои ласковые лучи на начинающие желтеть луговины, на перелески, хоть и одетые в темно-зеленую листву, но уже внутренне подготовленные к осенним сполохам, на яркие букеты рябины, на почерневшие грозди бузины, на скрючившуюся под тяжестью колосьев побелевшую рожь, как бы стараясь продлить хотя бы на несколько дней теплые ласковые дни.

— Осенью запахло, — сказала Настя, — время-то как бежит!

— Да, вон даже эта телеграфистка; какая была девчушка, а теперь, гляди, настоящая женщина… И как это мы опростоволосились с Людмилой? Я уже давненько замечал в ней перемены, но не придавал особого значения. А вот теперь и пожинаем плоды…

Некоторое время шли молча. Наконец, Настя произнесла, тяжело вздохнув:

— Одни мы с тобой остались, и душу излить некому! Давай, что ли, Ивану письмо напишем, давно не писали. Хоть в двух-трех словах обо всем расскажем…

— А что! Зайдем на почту, там и напишем!

В маленьком помещении почты посетителей не было. Две работницы живо обсуждали между собой разные житейские вопросы и даже внимания не обратили на Сердюченко, которые уселись за квадратный столик и, достав ручку и бумагу, стали писать. Где-то в углу за перегородкой мурлыкал динамик, на стенке довольно громко тикали часы. Писал Виктор. Надев очки, он медленно, слово за словом, обдумывая каждое предложение, рассказывал Ивану об их житье-бытье.

— И про саблю напиши, интересно же парню будет! — подсказала Настя шепотом.

— Про саблю? — выразительно посмотрел на нее муж. И, понизив голос, добавил:

— А вдруг кто письмо наше вскроет? Мало ли… Да нечего ему знать про саблю: я же ее Людмиле пообещал.

— Так если она такая…

— Какая «такая»? А любая, обещал — значит ей и отдам, я слов на ветер не бросаю.

— Ну, как знаешь. А все-таки как-нибудь, с намеком, про саблю расскажи. Да и про тот кусок… ну ты знаешь!

— Знаю! — вздохнул Виктор. — Так ведь когда он женится!..

— А может, он вообще никогда не женится, что тогда?

— Век бобылем жить не будет! Я вот стал подумывать: а не податься ли нам к нему в Крым? Все веселее будет! Да и с машиной мне уже тяжело, надо на него переписывать.

— Нет уж, никуда я отсюда не уеду! Родина моя тут, тут и помирать буду. А насчет машины сам решай.

Виктор уткнулся в листок бумаги, а Настя безразлично стала смотреть по сторонам. Часы на стене показывали двенадцать, и динамик, пропикав, после кратких новостей объявил очередную главу из произведения Л.И. Брежнева.

— Пойди, Зульфия, выключи, а то слушать противно — «дорогой, любимый Леонид Ильич!», — сказала средних лет работница.

— Да ладно! Пусть брешут, им за это деньги платят! До чего же подлые люди эти писаки-журналисты, за рупь мать родную продадут! Сделали вот из дурака великого писателя…

— Все! — поставил точку Виктор. — Вот — можешь прочитать.

— А чего читать? Закрывай да бросай в ящик, а то время уже первый час.

— Зачем бросать, давайте сюда, я сейчас все равно из ящика вынимать буду, — сказала работница.

Виктор подал письмо. — Гляди, Зульфия, на твою родину люди пишут! — сказала старшая, показывая письмо.

— А вы что, там жили когда-то? — засветилась моложавая.

— Да нет, — сказал Виктор, — сын наш там живет сейчас.

— Даже улица наша — Октябрьская! Мы с матерью в детстве жили там, потом нас оттуда турнули. Где мы только не мыкались! А я вот тут застряла, муж мой железнодорожником был, повозил по свету… Даже интересно, что вот этот клочок бумаги пойдет на мою родину, увидит ту улицу, на которой я родилась. Нас было две сестры-близняшки, — взволнованно говорила женщина, глядя на Виктора. Она долго держала в руках письмо и слезы заблестели у нее на глазах. Бережно положив конверт на стол, она достала платочек и ушла в другую комнату.

— Татарка она. Да вот еще и муж недавно умер, мается теперь с тремя детьми, — сказала работница.

Виктор и Настя еще постояли немного. Старшая пошла следом за Зульфией. В отделении стало совсем пусто, только динамик все «брехал» и «брехал», да на стене часы все стучали да стучали.

Знал бы Николай Николаевич, что вот только что на другом конце земли незнакомые ему люди говорили с его приемной дочерью, одной из тех двух близнят, которых однажды ночью, плачущих, с причитающей матерью, какие-то военные увезли в грузовике во тьму, в неизвестность, в никуда… И так сильна эта кровная, неизъяснимая, почти болезненная привязанность к тому единственному месту, где ты родился, вырос, — так сильна она, что вот сейчас, через много-много лет, женщина не выдержала и расплакалась. Вот тебе и слово: казалось бы, простое, — шесть букв, а какое необыкновенное — «родина».

Глава двадцать вторая

Иван работал в саду, как вдруг неистово зазвенел вынесенный на веранду телефон.

— Слушаю, — сказал Иван.

— Ваня, это полковник Попов. Обстановка такая: твои родственники или знакомые влипли в нехорошую историю. Произошла умышленная или неумышленная драка с милиционерами, личность одного установлена, а вот двое других — лейтенант и сержант, из-за которых разгорелся весь сыр-бор, — ранены, один тяжело. Говорят, что пока не выяснено, кто же именно их ранил, потому что всю вину берет на себя некий Бузаджи Василий Васильевич. Кстати, военный майор. Но ему перечит Овсиенко Николай Васильевич, утверждая, что якобы он применил против обоих милиционеров прием «харакири» — есть такой прием, когда сам нападающий с оружием себя же и поражает. Кстати, это не тот Овсиенко, о котором ты просил?

— Он самый, это отличный парень, там что-то не так, никто из них не может быть убийцей.

— Ладно, я послал своего «молчи-молчи», ну ты понял, кого, — он все узнает, а вечером я тебе опять позвоню. Как невеста?

— Да все хорошо, спасибо вам.

— На свадьбу пригласишь?

— А как же, только это будет не скоро.

— Это почему же?

— Да так, обстоятельства. А вы насчет Оксаны и Марины не узнавали?

— Да там они, живут в гостинице, видимо, не хотят вас беспокоить, но ты не вздумай сам что-нибудь предпринять!

— Хорошо, жду вашего приказа.

— Ну и отлично, отдыхай!

Положив трубку, Иван медленно стал опускаться с веранды.

— Ваня, — услышал он со двора, — смотри, что мы купили!

Во дворе стояли улыбающиеся Николай Николаевич и Оля, а у их ног стояла сумка с огромным арбузом.

— Вот это арбуз! — удивился Иван.

— Командир не звонил? — спросил дядя Коля.

— Звонил.

— И что выяснилось? — поинтересовалась Оля.

— Пока ничего определенного.

— Жаль, папы нет: он бы вмиг все узнал. У него везде знакомые.

— Вы тут потолкуйте, а я пойду в туалет загляну…

Николай Николаевич ушел, а Иван с Олей занесли арбуз на веранду, вымыли и решили разрезать.

— Ваня, Ваня! — закричал вдруг Николай Николаевич. — Ты что тут — яму рыл?

— Рыл. Под туалет. Вы же знаете — старый переносить надо.

— Так тут торчит что-то железное! Может мина? Иди, посмотри!

— Ой, Ванечка, я боюсь! Может, правда, — мина? — запищала Оля.

— Не переживай. Откуда тут мина? Железка какая-нибудь, сейчас посмотрю.

И он сбежал вниз. Опустившись на колени, стал разгребать землю. Действительно, зачернел покрасневший от ржавчины металл. По мере удаления сухих крупинок перегноя все ясней и ясней вырисовывались очертания металлического ящика. Иван, взяв небольшую крепкую палочку, стал осторожно освобождать края ящика от песка и земли. Видимо, он вначале был засыпан песком, перегноем, и только потом — землей. Наконец, железная шкатулка была полностью освобождена. Иван наклонил ее в одну сторону, потом в другую и, подложив руки под нижнюю часть, поднял.

— Ого, смотри, она еще и на замке! — сказал дядя Коля. Действительно, на одной из ее сторон виднелось полностью забитое землей отверстие для ключа.

— Давайте отнесем ее на веранду, там, на столе удобнее, — предложила Оля.

Железную шкатулку очистили от земли.

— А я, между прочим, знаю, где от нее ключ, — сказал дядя Коля.

— Вы что — маг? — засмеялась Оля.

— Маг не маг, а знаю. Несколько раз Софья Ивановна показывала мне его. Он и сейчас висит в зале у двери на стене.

И дядя Коля ушел в комнату, а Иван несколько раз повернул шкатулку то на одну сторону, то на другую. Внутри ничего не гремело и даже не шуршало. Можно было подумать, что она совсем пустая.

— Вот, — и Николай Николаевич показал небольшой старинной работы ключ.

— На, Оля, открывай, — сказал дядя Коля, — ты самая безгрешная из нас.

Девочка взяла ключ и попробовала повернуть его вправо. Ничего не получилось. Тогда Иван взял ее руку в свою и, нажимая на ее пальцы, довольно легко повернул ключ. Внутри что-то скрипнуло и крышка чуть-чуть приоткрылась.

— Открывай, — сказал Оле Иван. Девочка открыла крышку. Внутри засерела клеенчатая бумага. Осторожно извлекли клеенку, в которой что-то было завернуто. Положили на стол и стали разворачивать. Показалась довольно толстая тетрадь, скрученная в трубку.

— Ты смотри, какая предосторожность, видно, вещь ценная, — сказала Оля.

Иван развернул тетрадь, которая очень хорошо сохранилась. На обложке крупным шрифтом было написано: «Семья Чубаровых», а внизу, видимо, позже, дописано: «История и дневники».

— Вот так ценность! — усмехнулся Иван. — Какая-то история…

— Не скажи, может, в ней-то и ценность, — сказал дядя Коля.

— Может, сразу и прочитаем? — предложила Оля.

— А чего же, давай! — ответил Иван.

Глава двадцать третья

— Вот так история; человек родился там, где пришлось жить нашему сыну. Надо Ивану и об этом написать. Как звать-то ее? — сказал Виктор, когда они вышли из почты.

— Старшая ее Зульфией называла. А что писать, небось, там никого и не осталось, кто бы ее помнил. Даже в лагере у нас были крымские татары — те вообще ни за что сидели, просто потому, что татары — и все.

— Да, было наломано дров немало! Вот мы с Яковом хотели было поехать в Смоленскую область, да все не соберемся, а теперь с этой Людмилой… Видать, и в этом году не соберемся, — говорил Виктор, медленно направляясь в сторону сиротливо стоявшей, уже посеревшей «тойоты».

— Вот ты хочешь в Крым навсегда уехать… А я увидела сейчас как плачет Зульфия, и поняла: не смогу я жить на чужбине. Она-то была еще девочкой, а я всю свою жизнь тут промаялась.

— Не знаю, никто нас еще и не звал, просто я чувствую, что время уходит, настанет такой день, когда и воды-то себе не принесешь, тогда что? Дом престарелых? А там каждый день гробы уносят. Сидеть и ждать, когда придет твоя очередь? Нет, это не по мне. Вот говорят же, что где-то в Америке есть служба такая: задумал человек умереть, звонит туда, приезжают, все оформляют юридически — кому что остается, потом дают человеку что-то выпить и — «бывай здоров» ты на том свете.

— Ну, ты, вообще под старость лет одурел! Люди по восемьдесят живут да таких разговоров не ведут, а тут каких-то шестьдесят стукнуло — и пошло-поехало… Давай, заводи свою «иномарку» да поехали — скотина, почитай, полдня некормленая.

И они, обдав пылью ближайшие дома, покатились в сторону большака, качаясь и подпрыгивая на ухабах, пока не скрылись за поворотом.

На пороге почты показались обе работницы. Они заперли двери и отправились на перерыв.

— Зря я у них ничего не расспросила, может, они, что знают о наших знакомых или родственниках, — говорила Зульфия.

— Письмо-то у нас, там и адрес есть, возьми да сама и напиши, глядишь, и ответят — везде же люди живут, — посоветовала старшая.

— Пожалуй, я так и сделаю, — решила Зульфия.

Глава двадцать четвертая

Огромный красивый арбуз так и лежал на столе неразрезанный, а Оля читала и читала все, что было написано в тетради.

— «Чигиринский заговор». Ты что-нибудь слышала об этом, Оля? — спросил Иван.

— Да нет, даже упоминания нигде не встречала, — ответила Оля виновато.

— И это отличники, да еще и медалисты! А я три класса окончил, а о Чигиринском заговоре слышал, — с усмешкой сказал Николай Николаевич. — Это было в Киевской губернии, там столько народу полегло…

— Вот так история! — сказал Иван. — Получается, что Чубаровых было три брата — Сергей, Иван и Владимир.

— Софья Ивановна говорила, что их было не три, а четыре брата, — сказал Николай Николаевич.

— Тогда где же четвертый и как его звали? — сказал Иван. — Слушайте, давайте все же съедим арбуз, а потом дочитаем.

— Вы ешьте, а я буду читать, — сказала Оля.

Иван принес нож, глубокую большую тарелку и начал разрезать арбуз.

— А вот вам и четвертый брат, — с радостью воскликнула девушка. — Слушайте, читаю: «Чубаров Илья Васильевич 1895 года рожденья, унтер-офицер, в 1919 году служил у Колчака, погиб в Сибири, погребен лично Иваном»… Дальше идут дневники.

— Ладно, потом дочитаем, давай навались на арбуз, — предложил Иван.

Николай Николаевич отказался от арбуза и попросил тетрадь и дневники.

— Вам, я вижу, неинтересно, а я дома спокойненько дочитаю до конца.

— Да, пожалуйста! Читайте на здоровье! — Оля с укором посмотрела на Ивана, но ничего не сказав, отдала тетрадь.

— Это же надо — такую ерунду прятать! — говорил Иван, поедая одну скибку арбуза за другой. — Не понимаю, что же там ценного?

— Нам сейчас этого не понять, но людей приговаривали к пожизненному заключению только за то, что они служили у белогвардейцев. А ведь Чубаровы, по крайней мере, трое, были царскими офицерами, — сказала Оля.

— Но один-то, Сергей, был повешен в Одессе за революционную работу!

— Но в живых остались еще два брата — Владимир и Иван, наверняка, у них были дети, семьи, во имя их блага, видимо, и пряталась эта тетрадь.

— Но куда, же подевались эти два брата? Помню, Софью Ивановна рассказывала, что ее отец, мать и муж исчезли примерно в одно и то же время, а вот еще об одном Чубарове — о Владимире, она ни разу не упомянула. А ведь именно Владимир и подарил моим дедушке и бабушке этот дом.

— Ту тетрадку надо читать и перечитывать много раз, чтобы во всем разобраться, — сказала Оля.

Зазвенел телефон. Иван взял трубку. «Ваня, это Попов, могу тебя обрадовать: твои родственники освобождены в связи с отсутствием преступления». — «Что-то непонятно — то обвинялись в убийстве, и вдруг освобождены». — «Милиционеры оказались липовыми, кроме одного, лейтенант даже пытался бежать из больницы, но был вовремя задержан. Сержант — вор и хулиган, которого давно разыскивала милиция, а вот выплыла еще одна личность. Подполковник Денисов Валентин Григорьевич, ваш сибиряк, не слыхал о таком?» — «По-моему, нет, а что с ним?» — «Темная личность, мой начальник особого отдела обещал разобраться. Так что жди твоих родственников скорее всего завтра». — «А может, мне за ними все-таки съездить?» — «Не надо, все будет хорошо, привет Оле!» — «Спасибо».

— Ну, все обошлось! — облегченно вздохнул Иван, положив трубку. — Завтра наши гости вернутся. Давай сделаем вид, что мы ничего не знаем — хватит ли у них духу умолчать о случившемся?

— Только Николая Николаевича надо предупредить! — поддержала его Оля.

— Это о чем меня надо предупреждать? — спросил дядя Коля со двора.

— Мы тут с Олей решили поиграть в игру: завтра вернутся наши гости — звонил мой командир, вот мы и хотим сделать вид, что ничего про их «подвиги» не знаем. Хватит ли у них духу не рассказывать нам?

— А что же все-таки было?

— Милиционеры оказались переодетыми бандитами.

— Ладно, согласен. Но я шел к вам по другому делу. Есть предположение, почему исчезли одновременно муж Софьи Ивановны, ее отец и мать.

— И почему же? — заинтересовались Иван и Оля.

— Категорически утверждать не буду, но предположение такое есть. Софья Ивановна говорила, что незадолго до начала войны отец с матерью надумали ехать в Сибирь и долго готовились к этому. Зачем они туда ехали? По-моему, чтобы разыскать место захоронения Ильи, которого сам Иван наспех и похоронил, да еще с какими-то ценностями, и довольно большими, так как в дневнике его есть такая запись: «Вместе с Ильей кануло и все наше состояние». Не в самом же брате Чубаровых было состояние? Видимо — в его вещах или в том, что захоронили с ним. А что захоронили? Может, отец с матерью и решили все вернуть?

— А как муж Софьи Ивановны оказался с ними?

— Вот тут есть вопрос. Софья Ивановна отзывалась о нем как о человеке-легенде. А чем же он был так знаменит? Я еще при жизни Софьи Ивановны пытался узнать о нем побольше, но так ничего и не узнал. Значит, легенда-то была запретная, мне даже кажется, что муж Софьи Ивановны запятнал себя чем-то страшным и мог сочетать в себе «нежность и ласку», как часто говорила Софья Ивановна, с «предельным мужеством и жестокостью». Однажды я посмотрел домовую книгу вашего дома и никакой записи о проживании мужа Софьи Ивановны не нашел. Может, его не существовало вообще, а старушка сама выдумала эту легендарную личность?

— Да нет же, был, его упоминал в своих рассказах даже внук Софьи Ивановны, полковник Кузнецов… Нет, был, был, потому что Владимир Иванович рассказывал, что он, будучи уже в Англии, вспомнил, как дед качал его на ноге и пел старинные русские песни.

— Тем более, — вставила фразу Оля, — эту тетрадь надо очень тщательно изучать! Только мне непонятно, почему они спрятали только тетрадь, неужели у них больше нечего было прятать?

— Ты хочешь сказать: что-то спрятано еще? — спросил Иван.

— И я думал об этом. Не могли Чубаровы вернуться из-за границы с пустыми руками! — сказал дядя Коля.

— Тогда такой шмон был, что захочешь жить — не возьмешь ничего, — мрачно сказал Иван. — А вообще-то что мы хлопочем? Нас это совсем не касается.

— Как сказать! Могут всплыть такие вещи, что и не придумаешь, — покачал головой дядя Коля. — Ладно, вон Нюрка почту несет. Оля, тащи сюда, тут и посмотрим.

Оля спустилась вниз, забрала газеты, журналы и письмо из Сибири для Ивана.

— Ваня, тебе письмо, — заулыбалась Оля, — а нам с вами, дядя Коля, газеты да журналы.

— Газет я не люблю — там одно вранье, а журналы давай, полистаем. Иван стал читать письмо. Его насторожили слова: «Отец твой велел мне сказать об этом только после твоей женитьбы, но ты все не женишься и не женишься, а мы все стареем и стареем, и может так случиться, что некому будет тебе рассказать правду. А есть одна вещь, принадлежащая тебе, очень дорогая, и надо, чтобы ты ее забрал». Потом идут описания Людмилиных «концертов», а в конце подписано: «Помнишь, когда приезжали японцы, судили некоего Денисова В.Г., так оказывается, он не был осужден, а живет и здравствует где-то у вас в Крыму, звал туда свою жену, давал телеграммы на Чулым…»

— Так вот кто Денисов! — взволновался Иван. — Надо позвонить полковнику Попову, и немедленно!.. Ну, шкура, теперь и я вспомнил: это он убил моего деда и бабушку. Вот гад!

— Ваня, успокойся! Ты что, какой Денисов? — подбежала к нему Оля. — Не горячись, надо все обдумать.

Глава двадцать пятая

А через четыре дня Людмила вернулась. Так же скрытно, как и исчезла. Утром, чуть свет, поднялась Настя, включила свет в задней комнате, и хотела было закрыть открытую дверь в переднюю, как вдруг увидела спящую, как ни в чем не бывало, племянницу.

— Отец, — дергая Виктора за плечо, зашептала Настя, — посмотри — она там спит!

Виктор спросонья сразу не мог сообразить:

— Кто «она» и почему «спит»?

— Да Людмила наша спит в своей комнате!

— Ну и пусть себе спит, — сказал, наконец, внятно Виктор и повернулся на другой бок.

— А вообще-то что тут удивительного, пусть себе спит, — решила Настя и пошла к скоту. — Ох-ох-ох! — вздыхала она, привычно орудуя вилами. — Раньше-то ничего не чувствовала, а сейчас то тут, то там кольнет… Господи Иисусе, неужто и вправду придется к Ивану ехать? Ведь действительно, скоро не сможем мы работать, а на тридцатирублевой пенсии не протянешь — без скота да без птицы.

— Это с кем ты там разговариваешь? — услышала она рядом голос мужа.

— Вот антихрист, ты меня когда-нибудь до инфаркта доведешь — напугал как! — И Настя, распрямившись, с укором посмотрела на своего «верзилу». А тот стоял и улыбался.

— И чего бы я улыбалась?

— А чего мне не улыбаться! Ты только послушай, что мне сегодня снилось!

— И что же?

— Я так сладко тебя целовал да обнимал! — И Виктор, обняв Настю, решительно притянув к себе, поцеловал так, как когда-то в молодости.

— Ух, ты, задохнуться можно! Правда, говорят, седина в бороду, а бес в ребро.

— Да ладно тебе — «ребро»! Жена ты мне или нет?

— Ты только подумай, сколько нам лет-то?

— «Любви все возрасты покорны», — говорил поэт и это, выходит, так.

— Может, и так, — и Настя сама прижалась к голой волосатой груди Виктора.

— Ну вот, так бы давно, а то «сколько лет», «сколько лет»! Человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.

— Людмила-то вернулась, ты это понял?

— А что, она куда-нибудь уезжала?

— Ты что, притворяешься?

— Как это «притворяюсь»? Она ведь никуда и не уезжала: ты что, до сих пор не поняла?

— Кажется, поняла.

— Ну и хорошо.

Проводили в стадо живность, накормили оставшуюся.

— А что, мать, не поехать ли нам куда-нибудь на речку, отдохнуть, попросим Феню присмотреть за домом, и айда на целый день: позагораем, погодка, кажется, будет хорошей.

— Я «за», только Феня уже совсем старенькая, я лучше Дусю попрошу.

— Можно и Дусю. Давай, я посмотрю машину, удочки, снасти, а ты буди Людмилу и смотри мне!

— Что ты меня учишь, чай ученая.

— Тогда давай, выезжаем через час — успеете?

— Успеем.

Через полчаса заглянула Дуся.

— А что Людмила, в городе?

— Почему «в городе»? Спит себе без задних ног, сейчас пойду поднимать.

— Хорошо, только все закройте, а я буду наведываться. Счастливо отдохнуть!

Дуня ушла. Виктор выехал на «тойоте» во двор, еще раз все проверил и, хлопнув капотом, вошел в дом.

— А мы завтракать-то будем? Где Людмила? Пусть пошевеливается! — нарочито громко говорил Виктор.

— Да она не хочет завтракать, что-то у нее настроения нет, — ответила из соседней комнаты Настя.

— Что значит «нет настроения»?! Не каждый же день мы отдыхать собираемся.

Вышла заспанная и осунувшаяся Людмила.

— Здрасте, — сказала она тихо.

— Это, с каких пор ты с нами здороваться стала? Смотри, мать, какая наша дочка вежливая да культурная!

Людмила изумленно уставилась на дядю, жующего стебель лука.

— Ну что на меня смотреть? Давай садись, ешьте да поехали, такси подано, — и он жестом показал в окно.

Настя поставила немудреный крестьянский завтрак. Ели молча. Людмила поглядывала на Настю, то на Виктора и вдруг расхохоталась.

— Ну, вот давно бы так. Поехали! — и Виктор вышел во двор.

Погода была действительно прекрасная. Легкий ветерок разогнал стаи комаров, а солнце горело совсем по-летнему. Обрывки ночного тумана кое-где еще висели по балкам и оврагам, на верхушках деревьев, то тут, то там перекликались утки, издалека слышалось бурное гоготание диких гусей и трубные звуки журавлей: птицы готовились к дальнему перелету.

Прямо за огородом было много ручейков и речушек, встречались даже заболоченные заводи, к концу лета, превращающиеся в маленькие озерца, так что живности там хватало.

Наконец вышли Настя и Людмила, одетые в джинсовые брюки и легкие куртки.

— Мы готовы, — сказала Настя. — Что-то сумка у вас маловата, а у меня аппетит зверский!

— А мы надеемся, что ты нам наловишь, рыбы или еще чего-нибудь, — засмеялась Настя.

— Ладно, посмотрим, но хоть хлеба и соли не забыли?

— Этого навалом, даже у тебя в багажнике. Ты же три дня назад сам взял десять килограммов соли да так там и оставил.

— Поехали, будем считать, что у нас ученья, а кухня отстала.

И они выехали на улицу.

Глава двадцать шестая

Реакция полковника Попова была неожиданной. Он, как всегда вежливо выслушав сбивчивый рассказ Ивана, сказал:

— Если ты уверен, что перед войной он был в лагере надзирателем, то ему сейчас минимум должно быть лет шестьдесят. Но наш Денисов значительно моложе, он собирается на пенсию, но милицейскую, а это — в сорок пять. Ты что-то напутал. Я расскажу моему особисту, но, по-моему, — это не тот человек.

— Неужели не тот? — расстроился Иван. — Как жаль, что я на суде не был, не видел негодяя, — я бы сейчас быстро все поставил на свои места!

— Я же тебе говорила — не спеши, — сказала Оля. — Сколько в стране Ивановых, Николаевых, Денисовых… А завтра, между прочим, мне уезжать. И, может, надолго.

— Да, может, надолго, — и Иван нежно обнял девушку.

— А скажи, Оля, — подал голос до того сидевший молча на диване дядя Коля, — как ты относишься к тем девочкам и парням, которые демонстративно целуются на улице, не обращая внимания на окружающих?

Оля немного помолчала и спокойно ответила:

— Если это на вокзале, в порту, короче, в местах, где встречают родных и близких, — это естественно. А если просто на улице и просто так, то, по-моему, это пошло. Это показная любовь, ненатуральная. Любовь должна быть вот тут, — и Оля показала на то место груди, где бьется сердце.

— Ну, Иван, я тебя еще раз поздравляю — вот у кого надо бы учиться рассудительности! — восхитился дядя Коля.

— Она у меня такая! А я вот, дядя Коля, очень часто ловлю себя на мысли, что не люблю, а подчас даже ненавижу, тех женщин — вдов, которые ходят в черных платках. Зачем они это делают? Если тебе больно от потери дорогого тебе человека, — так носи это, как Оля сказала, в сердце.

— Тут ты, Ваня, не прав, — сказал Николай Николаевич, — такой ритуал, традиция в мире. Это не только у нас — во многих странах черный цвет — цвет траура.

— У нас во дворе один мальчик отравился грибами и умер. Отравила его собственная бабушка. Несмотря на то, что по радио много дней подряд объявляли, что грибы ядовиты, ими запрещено торговать, — она все же купила, сварила и накормила мальчика. Потом все время ходила в черном платке и говорила соседям: «Как же он, бедненький, хотел покушать грибочков! Видно, Господь Бог подталкивал его, чтобы поскорей забрать к себе в рай». Я думаю, что эту бабку надо было судить и притом показательным судом. Я даже сказал ей об этом, так представляете — она шарахнулась от меня как от сумасшедшего, и потом долго крестилась.

Иван впервые видел Олю такой возбужденной, красивые карие глаза ее заблестели, она готова была в любую минуту расплакаться.

— Видал? — сказал спокойно дядя Коля. — Да у вас даже образ мыслей одинаковый! Пожалуй, я действительно благословлю вас и во веки веков, аминь, — и он перекрестил обоих, поднялся с дивана и медленно, по-стариковски, стал спускаться вниз во двор.

— А как же насчет прощального ужина, Николай Николаевич? — спросила Оля, глядя на его сутулую спину и седой затылок.

— Спасибо, Оленька, я пойду, полежу, вашу тетрадь почитаю, а туда, ближе к ночи, может, и выпью чайку, и баиньки, баиньки, — сказал старик, а потом, остановившись и повернувшись лицом в сторону веранды, добавил: — Но завтра без меня не удирать, ни-ни, не дай Бог, я тебя проводить должен. — И Николай Николаевич ушел, шаркая ногами.

— Хороший старик, правда? Мне вообще везет на хороших людей, — сказал Иван и уселся на диван. — Садись рядом, «посидим, поокаем».

— Ты знаешь, Оля, — иногда мне так хочется съездить к той одинокой березке, под которой лежат мои родители, — ну прямо невмоготу! Тогда я прошу у них прощения, как у живых, иногда поминаю, как меня учил Владимир Николаевич Кузнецов; выпиваю стопочку, и ты представляешь — легче становится. А ведь у меня есть еще и приемные родители: как-то они там? А вот письмо это меня удивило. Они пишут о каком-то ценном предмете, который завещал мне мой отец. Но почему-то они должны вручить его только после того, как я женюсь. А я вот, видишь не женюсь и не женюсь!

— Да я согласна, давай хоть завтра пойдем и распишемся!

— Да разве нас распишут? — с грустью ответил Иван. — Нужны восемнадцать или ребенок — ни того, ни другого у нас нет. Так что будем ждать. Ну вот, о родителях ты почти все знаешь. А седина — это совсем из другой оперы…

Они еще долго сидели, обнявшись, на диване, целовались, почему-то тихо, почти шепотом разговаривали, хотя вокруг — ни души, только изредка легкий ветерок зашумит листьями и вдруг застучит по крыше рано созревший грецкий орех и покатится, подпрыгивая, по утоптанному двору.

— Гляди, Ваня, орехи уже падают — осень наступает.

— Жизнь идет, время не остановить, вот в такое же время, семь лет назад, я собирался уезжать от отца, когда ему стало совсем плохо, а через две недели он умер. Тогда по его завещанию я и сжег его.

— Страшно как!

— Да, моя, правда, почему-то вся страшная. Даже мой родной дед не умер сам, а почему-то взял и повесился.

Рита Ивановна рассказывала, что много дней он висел в колодце, пока случайно его не обнаружили совсем посторонние люди. Его даже транспортировать нельзя уже было… Там же и зарыли.

— А почему в колодце? — спросила Оля.

— Кто ж его знает! Говорят, нашли возле колодца медали и ордена его — ведь три войны прошел, такой человек был. До сих пор его лицо стоит передо мной, когда он впервые меня увидел: «Варенька, Варя», — причитал он, глядя на меня, а сам весь светился, глаза блестели от радости. Варей мать мою звали, старик и подумал, что дочь его, наконец, объявилась: видно, я на мать свою очень похож…

— А родители отца?

— Вот их-то и убил этот самый Денисов. И если он жив — я должен разыскать его.

— Только не горячись, все обдумай, я тебя умоляю! — сказала Оля и стала целовать Ивана в щеку, глаза, уши, губы…

Глава двадцать седьмая

Проселочная, но довольно хорошая дорога петляла между березовыми рощами, несколько раз пересекала небольшие ручейки, то круто опускаясь вниз, то так, же круто, а иногда и покато выскакивая на очередную возвышенность. А кругом красота неописуемая! Довольно жаркие летние месяцы — июнь и июль — наконец сменились умеренным августом, который был отмечен и значительными дождями, и некоторыми ночными похолоданиями. Однажды в низинах даже забелел и засверкал при восходе солнца иней, первый предвестник осени. А сейчас было тепло, легкий ветерок усилился, стал более ровным и зашелестел в белесо-зеленой листве берез, закачал верхушки громады елей и замахал огромными сосновыми ветками. Бледно-серая «тойота» спустилась с очередного пригорка в долину и остановилась недалеко от небольшого источника, проворно журчащего между камнями.

— Мне кажется, лучшего места и не найти, — сказал Виктор, — рядом уже настоящая тайга, там сушняка навалом, прямо у ног ключевая водица, в ста шагах довольно большой березняк. А воздух! Дыши — не хочу!

— А как же рыба? — разочарованно заныла Людмила. — Хочу рыбы!

— Вон прямо под нами, еще метров двести за еловой рощей, прекрасная заводь! Рыбы там о-го-го! — подмигнул Виктор.

— Ну, все понятно: сейчас вы рванете туда, а я тут опять одна хозяйничать. Так дело не пойдет, за рыбой пойду я, а вы тут кашеварьте! — сказала Настя и вытащила из-под машины связанные удочки.

— Ладно, я согласен, заодно мне надо поколдовать с машиной маленько, а Людмила как?

— Я бы с тетей Настей, если можно, — как-то вдруг поникшим голосом сказала девочка.

— А почему же нельзя? Только возьмем по ружью — мало ли чего. Мишка осенью сыт, но бывает всякое, — нарочито весело сказала Настя.

— Ну, вы, если что, — подряд два выстрела, и я тут как тут. А вообще-то не зарывайтесь, — напутствовал Виктор и вытащил спальный мешок.

— Ага, какое колдовство с машиной — на сон потянуло, понятно: свежий воздух, тепло, комарья нет.

— Да, это я подложить — сейчас под «японку» полезу.

— Тебе только и осталось, что под японку! — засмеялась Настя. — Пойдем, Людмила. — И они, набрав ключевой воды в обе фляги, начали вприпрыжку спускаться к речке и через несколько минут скрылись в еловой роще.

Виктор, взяв сумку с ключами, улегся спиной на спальный мешок и начал методично и медленно подтягивать одну гайку за другой на днище машины. К его большому удивлению, все было почти в полном порядке, редко какая гайка или болт подтягивались больше, чем на один виток. «Вот делают!» — подумал старый водитель, вспоминая, сколько мук он испытывал с любой отечественной маркой, на которых ему доводилось работать. А тут как будто вчера с конвейера. Буквально десять минут пролежал Виктор под машиной, потом еще раз посмотрел под капотом двигатель, прочистил масляный фильтр и, довольный, закрыл капот. Вымыл руки керосином и, взяв топор и веревку, направился в лес. Найдя лежавшую длинную тонкую и сухую ель, Виктор, не вынимая из-за пояса топора, потащил ее к машине, потом проделал это еще два раза и, вспотевший, присел на образовавшуюся гору дров. И тут громыхнули сразу подряд два выстрела оттуда, куда ушли Настя с Людмилой.

«Этого еще не хватало! — встрепенулся Виктор, но потом подумал, что «бабы решили потешиться». И все же, взяв ружье, смешно подпрыгивая, полубоком стал спускаться вниз к реке. Он был уже почти в еловой роще, когда бабахнули еще два выстрела. Что-то стряслось! — уже не на шутку испугался Виктор. — А я аптечку не захватил», — лихорадочно думал он, почти бегом пробиваясь по заросшему ельнику. Наконец, лесок стал редеть, уже ярко просвечивало солнце, но высокая трава стала больно хлестать по ногам и туловищу. Он почти выбежал к реке, когда увидел Людмилу, вскинувшую ружье и тут же выстрелившую еще два раза.

— Ты что, спятила?! — заорал весь мокрый и пыльный Виктор, подбегая. — Чего распалилась, где Настя?!

— Там она, возле воды! — Людмила, плача, ничего не могла сказать, только открывала и закрывала рот.

Глава двадцать восьмая

Оля уезжала рано утром. Они с Иваном зашли к Николаю Николаевичу проститься, и старик, растрогавшись, вынес из передней комнаты небольшую шкатулку, открыл ее и извлек оттуда странной конструкции медальон.

— Эта золотая побрякушка — память о моей матери, — сказал он, — вещь вообще-то семейная, но поскольку у меня семьи нет и не предвидится, надумал я подарить ее тебе, Оленька: пусть эта реликвия будет вашей с Иваном семейной, а ваши дети передают ее своим детям и, такими образом, память о моей матери продлится до тех пор, пока будет жива эта незатейливая вещица. Внутри медальона имя моей матери. Да благословит вас Господь!

Николай Николаевич надел на шею Оле медальон, перекрестил, по-стариковски обнял девочку и трижды поцеловал, приговаривая: «Господь с тобою». И, ничего не сказав, медленно шаркая ногами, ушел.

— Что-то дядя Коля совсем сдавать стал, — сказал Иван, — раньше я за ним такого не замечал, а сейчас несколько раз видел, как он, размечтавшись, плачет.

— Еще бы, такую жизнь прожить, — вздохнув, ответила Оля.

Они вышли на улицу. Было совсем светло. На востоке в бордовый цвет окрасились тучи, ползущие из-за гор, вот-вот выглянет солнце, извещая о начале еще одного нового дня.

— Знаешь, Ваня, отвези-ка меня домой, там я спокойненько соберусь, а завтра умчусь далеко-далеко.

— Приказывайте царевна, я к вашим услугам.

И они унеслись на мотоцикле, оставив дымный след на дороге. Через час Иван вернулся и начал собираться на работу. Во дворе появился Николай Николаевич. Он в одной руке держал тетрадь-дневник, а в другой — очки.

— Вот тетрадь принес: там столько непонятного, что только Софья Ивановна и смогла бы объяснить, да не дожила чуток. Говорил я тебе — перенеси, перенеси туалет, может, еще при жизни старушки и нашли бы тетрадь.

— Да что она тебе далась — эта писанина? По мне так хоть бы ее вообще не было, — сказал Иван, надевая парашютный комбинезон.

— Что ж тебе форму никак не выдадут, чай, в армии служишь, — сказал дядя Коля.

— Еще на склад не завезли, да я и не рвусь, мне так вольготнее.

— Опять без завтрака поедешь? И лимузина твоего нет. Что, на драндулете поскачешь?

— Да не люблю я эту машину! Ты тут, дядя Коля, встречай наших гостей и помни: «Мы с тобой ничего не знаем и не слышали».

— Ладно уж, заговорщики! Правда, артист из меня никудышный. Ты только не летай как сумасшедший, помни: Оля — твоя судьба, береги себя для нее!

— Хорошо, слушаюсь, — сказал Иван, уже сидя на мотоцикле, и, развернувшись, с места набрав скорость, понесся, поднимая пыль, по проселочной дороге прямиком через горы в Планерское.

— Да, ему действительно надо было заниматься парашютным спортом. Ничегошеньки, шельмец, не боится! — сказал дядя Коля и, улыбнувшись, стал подниматься на веранду.

В доме была идеальная чистота и порядок. «Вот что значит иметь хозяйку, — вслух сказал Николай Николаевич, — а что станет теперь?» Он сел на диван облокотившись на спинку и закрыв глаза, и неожиданно для самого себя задремал, согретый ласковым утренним солнцем.

Проснулся от беспрерывно звеневшего телефонного звонка. «Алло!» — взял трубку Николай Николаевич. «Это квартира Исаева? — говорила телефонистка, — а вы кто?» — «Я сосед его, Николай Николаевич, что передать?» — «Весть нехорошая, даже не знаю, как и сказать. Короче, читаю телеграмму: «Срочная. Старый Крым Октябрьская 119 Исаеву Ивану». — Текст: «Ванечка умерла мама Настя. Виктор. Люда». — «Как «умерла»? Она же еще молодая!» — «Читаю, как написано. Кто принял?» «Панков Н.Н.» — «Извините». В трубке послышались частые гудки.

Николай Николаевич стал лихорадочно думать: что делать? Решил позвонить полковнику Попову — больше некому. «Александр Васильевич, здравствуйте, это я, Николай Николаевич. Да Ваня уехал на работу. Товарищ полковник, у Ивана опять несчастье. Я боюсь, как бы с ним что не случилось, — вот позвонил вам». — «А в чем дело? Родственники появились? Нет? Должны бы уже быть дома. Я разберусь». — «Да не в этом дело! Только что позвонили с телеграфа — у него мама умерла, приемная мать, что в Сибири живет. Молодая еще, лет пятьдесят. Вот не знаю, что делать». — «Давай так, Николай Николаевич, ты вначале сам успокойся, а я тут постараюсь Ивана подготовить. А потом решим, как быть дальше. Вечером приеду сам».

Николай Николаевич долго бродил по саду, несколько раз подходил к яме, которую было начал копать Иван, да так и бросил, не закончив. От нечего делать старик взял веник и стал мести двор.

— Дядя Коля, — услышал он голос девочки, — вот вам письмо и телеграмма. Опусти в ящик, я заберу.

И Николай Николаевич, спокойно отложив веник, подошел к почтовому ящику, извлек из него письмо и телеграмму. Сначала прочитал телеграмму. Все было так, как прочитала телефонистка. Письмо было толстое, в синем конверте, заклеенное домашним способом, адресованное Ивану. Но адрес странный: «Сибирь. Чулым. Зульфие». Почему-то Николай Николаевич нутром почувствовал, что тут что-то кроется. Он даже вспотел. Медленно поднявшись на веранду, положил письмо и телеграмму на стол, а сам прилег на диван. «Что-то я совсем расклеился, — подумал старик. — Кто же такая Зульфия? Иван о ней ничего не говорил. Надо успокоиться, что я, собственно, разволновался?» Долго лежал Николай Николаевич; наконец, уняв сердцебиение, снова спустился вниз и продолжил мести двор.

А в это время полковник Попов вызвал к себе Ивана.

— Товарищ полковник, старшина… — начал было докладывать Иван, но Александр Васильевич остановил его.

— Проходи, Ваня, садись. Разговор у меня к тебе есть, и довольно серьезный, — а по селектору сказал: — Майора Чепурко ко мне.

Иван сел и стал спокойно рассматривать кабинет, пока полковник что-то дописывал в свою тетрадь. Вошел небольшого роста, какой-то незаметный, майор, доложил. Полковник, как бы продолжая разговор, сказал:

— Помнишь, Ваня, у нас разговор был в отношении твоей учебы? — И, обращаясь уже к майору, сказал: — Представляешь, Василий Владимирович, парень школу с медалью окончил, службу отслужил, радист первого класса, старшина.

— Это же законченный офицер, — поддержал майор.

— Вот я и говорю; пошлем-ка мы тебя, Ваня, в Киев, так месяцев на пять-шесть, — поучишься, сдашь экзамены экстерном за полный курс училища, вернешься к нам лейтенантом и будем служить дальше. Ты как на это смотришь?

— Я как-то над этим не думал. Надо бы, как говорит Оля, обмозговать.

— Кстати, как Оля?

— Уехала в Москву, в университет.

— Тем более: она учится, и ты учись, наверстывай упущенное. — И уже майору: — А пока старшина Исаев будет думать, вы, товарищ майор, оформляйте на него документы.

— Есть, — ответил майор и так же незаметно исчез.

— А теперь, Ваня, у нас чисто семейный разговор. — Полковник встал. Иван почувствовал что-то недоброе; как-то тревожно засосало под ложечкой.

— Ты только не волнуйся, у всех это бывает.

— Что-то случилось, Александр Васильевич?

— Да, случилось. Ты из Сибири давно уехал?

— Почти год.

— А в отпуске был за это время?

— Нет, я же работаю только десять месяцев.

— Тогда считай, что я тебе предоставляю отпуск. Выпишут проездные, и самолетом «Симферополь — Красноярск» ты сегодня же вечером улетишь — билет я уже заказал.

Иван встал и смотрел, не мигая, на полковника, не совсем понимая, что происходит.

— С кем же несчастье? — наконец, спросил он.

— С матерью твоей, Анастасией Макаровной: что-то с ней стряслось — она в тяжелом состоянии. Телеграмма есть, и звонили с телеграфа.

Полковник подошел, положил руки на плечи Ивану.

— Ты только не волнуйся, домой поедем вместе, мотоцикл твой пусть пока постоит на складе.

Когда Иван вышел, полковник позвонил Николаю Николаевичу. «Извини, Николай Николаевич, я не смог ему сказать о смерти. И ты не говори, скажи, что позвонили с телеграфа и все. Приехали? Ну и хорошо, а они уже знают? Это плохо, но ты им скажи, чтобы молчали. А Овсиенко приехал? Вот что: скажи ему — пусть завтра же приедет в часть, а то, может, я в этой суматохе забуду, а ты не забудь», — а в селектор сказал: «Дежурный по КПП? Если будет выезжать старшина Исаев — без меня не выпускать!»

Глава двадцать девятая

«Горе-отдыхающие», как они себя назвали, въехали во двор почти бесшумно. Николай Николаевич в это время ушел к себе домой, прилег на кровать, стараясь отвлечься: он никак не мог отделаться от мысли, что написанное на конверте имя «Зульфия» как-то связано с ним, с одной из его приемных дочерей-близнецов — Зульфией и Зарией. Так, провалявшись бесполезно несколько минут, он вышел и увидел во дворе дома Ивана «Волгу» и ее пассажиров, разгружавших свой нехитрый скарб.

— Слава Богу, приехали, — сказал дядя Коля, подойдя ближе. — Здравствуйте, как отдыхалось?

Все поздоровались, но как-то без энтузиазма, а Рита Ивановна подошла ближе к Николаю Николаевичу и сказала:

— Вы что, телеграмму не видели?

— Которая на столе? Так это я ее туда и положил, там еще и письмо есть, — немного грустно, но спокойно сказал дядя Коля.

Потом звонил полковник Попов. После разговора с ним Николай Николаевич отозвал Колю Овсиенко и передал просьбу полковника приехать в часть.

— Как в сказке, — сказал Николай, — месяц жила-была школа с ее базой, и вдруг…

А Оксана ушла в сад и долго ходила там одна.

— Где Оксана? — спросил Николай Риту Ивановну.

— Не трогай ее, пусть побудет одна.

Марина помогла отцу разбираться с инструментами — укладывала все по своим местам. О случившемся под Керчью все молчали.

— И все-таки, как отдыхали-то? — после небольшой паузы спросил Николай Николаевич у Риты.

— По-разному, но в основном — нормально, — ответила она и отвернулась.

— Ну ладно, нормально так нормально, только у меня просьба: Ивану пока о телеграмме не говорить — мы так решили с Александром Васильевичем.

— А кто этот Александр Васильевич? — спросил Николай.

— А это тот самый командир части, они у нас жили почти неделю.

— Понятно, не говорить так не говорить. А когда Иван приедет с работы?

— Может, через час, а может, и раньше: все решает командир.

Подошла Оксана. Рита отвела ее в сторону и что-то начала говорить.

— Вы, видимо, есть хотите? — спросил Николай Николаевич. — Так Рита Ивановна знает, где что лежит, вам и карты в руки.

Дядя Коля поднялся на веранду, забрал со стола телеграмму и, свернув, спрятал в карман, и вовремя, потому что на улице послышался гул автомобильного мотора, и во двор вошли Иван и полковник Попов, поздоровались, и Александр Васильевич сказал:

— Вы извините, пожалуйста, но Ваня должен собираться: он улетает к себе на родину в отпуск. Так сложилось. Буквально сейчас я его и везу в Симферополь.

Николай Николаевич подошел к Ивану и подал странное письмо.

— Прочитай, может, что важное.

— Дядя Коля, да неужели мне сейчас до этого? Открывай и читай — потом перескажешь.

Старик без очков видел плохо, а потому попросил Николая:

— Прочитай, Коля, что там написано. Николай взял письмо и стал читать. «Люди добрые, здравствуйте!» — начиналось письмо. Потом шло описание того, как на почту зашли Виктор с Настей, а дальше было следующее: «Мы жили в детстве в Старом Крыму на вашей улице до тех пор, пока в 1943 году нас ночью на машинах не вывезли. Долго мы жили в Казахстане. Может, кто-нибудь из вас или ваших соседей знает о судьбе нашего приемного отца Панкова Николая Николаевича?»

Дядя Коля, прошептав: «Господи, помоги мне, Господи, помоги», стал медленно опускаться на землю. «Чуяло мое сердце, ведь чуяло же», — шептал он побелевшими губами.

— Что с вами, Николай Николаевич? — с тревогой спросила Рита Ивановна, увидев, как Николай усаживает старика на ступеньки веранды.

— Дочь моя! — указывая на письмо дрожащей рукою, говорил Николай Николаевич. — Дочь моя письмо написала. Читай, Коля, читай.

Дальше Зульфия сообщила, что мать умерла, а другая ее сестра так и живет в Казахстане. В конце было написано: «Господом Богом прошу: ответьте, пожалуйста, столько ночей мне снятся наши родные, детство мое, а вернуться нельзя».

— Почему «нельзя»? — спросил Николай.

— Сейчас уже можно, — сказала Рита. — Я сама указ читала.

На веранду вышел с рюкзаком Иван.

— Простите все, но мне надо спешить. Рита Ивановна, остаетесь хозяйкой, я вас очень прошу. Давайте я вас обниму на прощанье! Может, все и образуется. И я вернусь дней через десять.

Он подошел к каждому, подошел и к Николаю Николаевичу:

— Что-то вы мне не нравитесь, дядя Коля, возьмите себя в руки!

— Ваня, Ванечка, — чуть не плача, начал дядя Коля. — Бери это письмо — его написала моя дочь, понимаешь, дочь моя, разыщи ее, расскажи обо мне, пусть едет сюда, пусть обе едут сюда, я их жду!

И он отдал Ивану письмо. Не совсем поняв, что от него требуется, Иван обещал все сделать. Наконец, помахав рукой, сел в машину. Полковник уже ждал его. Он громко сказал: «Поехали!». И Иван уехал навстречу своему новому несчастью.

Судьба приготовила ему еще одно испытание и, может быть, далеко не последнее.

Глава тридцатая

— Ну что, Ваня, — сказал Виктор, когда посторонние разошлись, а женщины-соседки стали убирать посуду со столов, перемывать, разбираться, какие и чьи тарелки, вилки, ложки, ведь народу приходило проводить в последний путь Анастасию Макаровну очень много, — вот и остались мы с тобой снова одни. Людмила уехала домой — так и должно было быть, тем более что ехать ей сейчас ой как надо, а вот мы остались… Скоро и ты уедешь, и что тогда?

— Поехали со мной! У меня жить есть где, и с работой налаживается, — сказал Иван.

— Я об этом еще с матерью разговаривал, да уж больно она не хотела уезжать отсюда. А теперь как же я ее брошу тут одну, кто к ней на могилку сходит?

Иван посмотрел на Виктора и только теперь заметил, как он постарел, осунулся; густые жесткие волосы его поседели, особенно на затылке и висках. Он сидел, скрючившись всей своей огромной фигурой, и весь вид его был тоскливо-удручающий.

— Может, ее можно забрать с собой? Надо хорошо подумать, — и Иван вспомнил Олю с ее постоянной рассудительностью.

— Забрать? Да нет, это только отец твой мог додуматься до такого, а Настю — нет, я не смогу.

— Я же не предлагаю сжигать, а потом, везти можно законно, как многие делают, отца-то я прятал: знали бы люди тогда в поезде, что было в моем рюкзаке. — Иван замолчал.

— Я вот тебе писал, Ваня, насчет одной ценной вещицы, помнишь?

— Из письма я ничего не понял. Что за вещь?

Виктор посмотрел по сторонам и почти шепотом сказал:

— Золото, и много золота.

— Откуда оно?

— Отец твой нашел, просил передать тебе, когда женишься, чтобы «не наломал по недомыслию дров», как он говорил.

— И что это за золото?

— Самородок, в нем около килограмма будет. А потом — золотые монеты: это уже я нашел.

— А куда я с ним, с самородком? — как-то совсем безразлично сказал Иван. — У меня билет на самолет, а там досмотр и — плакало наше золото.

— Значит, как ты говоришь, «надо подумать»?

— Думай не думай, а мне через шесть дней уже на работу.

— Это только один вопрос, а второй — машина. Мне она сейчас ни к чему; надо переоформить на тебя и гнать своим ходом.

— Из Сибири — и своим ходом?!

— Второй вариант — поездом до Симферополя, а там уже получишь, но это влетит в копеечку.

— Так, по твоим рассказам, мы сказочно богаты! — с грустью в голосе и с усмешкой сказал Иван, — прямо графы Монте-Кристо!

— С этим «сказочным богатством» можно угодить или в тюрьму, или на тот свет, — строго сказал Виктор, — это очень серьезно, тут нужна осторожность да осторожность. Сдать государству не имеет никакого смысла, да и все равно затаскают: где нашел, почему не сдал раньше…, поэтому я предлагаю дать телеграмму твоему командиру, что выезжаем своим ходом, — он поймет. Когда приедем в Крым, там уже и будем решать, как дальше жить.

Иван сунул руку в боковой карман и наткнулся на пухлый конверт, который ему передал Николай Николаевич, вытащил и удивленно посмотрел на него.

— Что это? — спросил Виктор.

— Чуть не забыл! На, прочитай.

Виктор надел очки и начал читать.

— Помню, помню, как же — эта женщина на почте работает, на Чулымской, она тогда плакала.

— Слушай, дядя Витя, давай съездим, очень надо ее увидеть — это дочь моего соседа, хорошего друга, он очень просил меня.

— Так время уже три, почта, наверно, закрывается.

— Ладно, найдем, спросим, где живет. Поехали!

Иван так умоляюще смотрел на Виктора, что тот зразу же согласился, подумав: «Вот человек: на себя ему наплевать, а для других готов на все».

Ехали недолго. Минут через двадцать остановились прямо у почты. Пожилая женщина как раз закрывала большим засовом входную дверь. Виктор подошел к ней:

— Здравствуйте! Нам бы Зульфию.

— Почта закрыта, — сказала женщина и посмотрела на Виктора. — А, это вы, я вас узнала: вы тогда с женой приходили, а Зульфия только что домой пошла: вон там они живут, видите серый забор?

— А вы не туда идете?

— Туда, только дальше. А зачем она вам?

— Да вот сын наш приехал, кому мы письмо тогда писали, — мать-то наша умерла.

— Господи, такая красивая, молодая была: видать, чувствовала.

— Да нет, сердце остановилось и все, никогда не болела.

Женщина посмотрела на Ивана и, вздохнув сказала:

— Вот так все: и муж у Зульфии умер прямо в дороге — машинист был.

— Садитесь, мы вас подвезем, а заодно и Зульфию позовете. Ваня ей хорошие новости привез.

У дома, где жила татарка, Виктор остановился, и женщина вошла во двор. Буквально через минуту выбежала в домашних шлепанцах Зульфия, а увидев двух незнакомых мужчин, остановилась в нерешительности, только сказав: «Здравствуйте». Иван шагнул ей навстречу и протянул конверт. Она машинально взяла письмо, мельком взглянув на него, и продолжала вопросительно смотреть то на Ивана, то на Виктора.

— Отец ваш, Николай Николаевич Панков, умоляет вас ехать к нему, — только и успел сказать Иван.

Женщина бросилась к нему на шею и зарыдала так громко, что Иван, испугавшись, стал деликатно освобождаться от ее объятий.

— Да что же это я! — наконец, опомнилась Зульфия. — Заходите к нам, поговорим, — вытирая слезы и всхлипывая, говорила она.

— Ну, я пойду, — сказала пожилая, как-то незаметно стоявшая в сторонке.

— Спасибо вам, Полина Александровна, — сказала Зульфия, — век вам благодарна буду: надоумили вы меня.

— Да чего уж там! — и пожилая женщина, тяжело раскачиваясь, утиным шагом пошла домой.

— Мы к вам ненадолго, несчастье у нас, — сказал Виктор, — просто, если вы что-то надумаете, Ваня может все передать, Николай Николаевич — его сосед.

— Хоть на минутку зайдите, у меня детки там, трое, — им же интересно будет.

— Не можем мы, — сказал уже Иван, — нам домой надо. Мама моя умерла, а ваш отец, дядя Коля, живет один в пустом доме, можете писать по тому же адресу. Он просил, чтобы к нему ехали обе его дочери. Очень просил!

— Мы заедем к вам дня через три, а если что — звоните, вот телефон, — и Виктор отдал Зульфие листок с номером телефона.

Уже вечерело, когда они подъехали к своему дому. У калитки стояла Дуня, молча, открыла ворота и так же молча, закрыла, когда машина въехала во двор.

— Здравствуй, Дуня, — подошел к ней Иван.

— Да виделись мы, когда маму твою… — и она совсем по-детски заплакала.

Иван обнял ее и сам, плача, гладил по ее рыжим, почти красным волосам и ничего не мог сказать. Так и простояли они несколько минут, пока Виктор, загнав машину в гараж, начал греметь воротами и замками. Потом, отстранившись от Ивана, Дуня сказала:

— Пойду я, не до меня вам.

— Что это ты меня на «вы» называешь?

— Так столько лет не виделись, забывать стала.

— Время летит… Замуж не собираешься?

— Тут, замуж? И за кого же? Или как Людмила ваша, что ли?

— А что Людмила? — не понял Иван.

— Да ничего. Ну, я пошла, — и она, забросив за спину косу, ушла домой.

— Что-то тут Дуня про Людмилу намекала? — спросил Иван у Виктора.

Во дворе было пусто. Женщины ушли, только в конюшне то заблеет коза, то захрюкает поросенок, то шумно вздохнет корова, почитай уже пять дней не видавшая хозяйки.

— Людмила как Людмила, — ответил Виктор, опять усаживаясь на лавку. — Рожать она будет. Ездила в Новосибирск — хотела аборт сделать, дак там ее уговорили. Решила рожать.

— От кого же?

— Был тут у нас один хлюст, укатил, удрал, можно сказать. Ладно, черт с ним, только Людмилу жалко: назло тебе она это сделала.

— Почему — мне?

— Ну, ты так и остался «Иван-простота»! Любит она тебя.

— Девчонка совсем, а тоже — «любит», — усмехнулся Иван.

— Вот такие и попадаются — четырнадцати да шестнадцатилетние. А твоей-то невесте сколько?

— Восемнадцатый пошел.

— И что так серьезно?

— Еще как! Жениться хотели. Вот уехала в университет в Москву.

— Надолго?

— Лет пять, наверное.

— И что же дальше?

Начало темнеть. Зажгли свет и еще долго беседовали, сидя на лавке, пока Виктор опять не вернулся к разговору о самородке.

— Так посмотришь?

— Знаешь, отец, нет у меня никакого желания сейчас с ним возиться. Давай отложим до завтра.

— Ты что, может, и впрямь сдавать придется? Неужто жизнь тебя ничему не научила? Ты только вспомни, как отец твой жил! Получается, что он сам себе приговор подписал на четырнадцать лет?! А за что? Да за то, что двух подлецов сам осудил и сам приговор исполнил. А если бы узнали? Да его бы наше государство изничтожило! А что мне оно дало? Вот я весь перед тобой: мне и надеть-то нечего, а я сорок лет проработал!

— Что ты меня агитируешь? Или я сам не понимаю?

— Так если понимаешь, скажи, что делать-то будешь. Ведь это не шутка: там миллионами пахнет. Сейчас реализовать это богатство невозможно — или убьют, или посадят, другого пути нет, поэтому я тебе советую спрятать это все, да так, чтобы никто даже из самых близких не знал. Правильно говорила Настя: золото у нас несет человеку только горе и страдания.

— Получается, как у Кузнецова, — родственник есть у нас, полковник, разведчиком в Англии работал, — так вот он золотом разбогател.

— Я тебе серьезно говорю, а ты…

— И я серьезно. Человек владельцем самого крупного ресторана в Лондоне стал, так у него задание было. А мне зачем? Конечно же, спрячу, а там видно будет. Я насчет Денисова узнавал: есть у нас один подполковник, но он моложе вашего.

— А внешне?

— Я-то его не видел.

— Надо посмотреть, этот подлец на все пойти может. Ну что, сынок, пойдем, помянем нашу мамочку… — произнес Виктор, и по дрогнувшему его голосу Иван понял, что не стал он говорить дальше, боясь заплакать.

Сели за стол в доме, собрали, что под руки попалось, выпили по стопке, вдвоем сходили к скоту, дали на ночь корм и опять вошли в комнату. Завешанные зеркала, траурные черные ленты и полотенца, горевшие свечи у образов — все это навевало страшную тоску и отрешенность. Запах плавленого воска придавал квартире постоянное ощущение смерти, поэтому о сне не заходило даже речи.

— Может, ты и прав, отец, давай завтра решим насчет переезда своим ходом, только чтобы ты ко мне и навсегда, а сюда будем приезжать на могилку. У тебя-то тоже никого тут нет.

— Яков, его семья — все же родственники, а там кто? Ты? Так говоришь — уедешь в училище.

— Ну не совсем же, на каких-то шесть месяцев. Там Николай Николаевич, вот, может, Зульфия с детьми будут — все ж не чужие люди.

— Не смогу я Настю даже мертвую оставить, — сказал Виктор и вдруг тихо, как-то беззвучно заплакал.

Иван никогда не видел его таким. На кладбище Виктор держался до последнего, даже когда наклонился к Насте, прощаясь. А тут плакал тихо, не вытирая слез, и это так не вязалось с его большой, еще довольно сильной фигурой, что Ивану стало нестерпимо жаль этого самого родного, может, самого близкого для него человека, казавшегося сейчас таким беспомощным и беззащитным. И он обнял Виктора. Так, попеременно утешая друг друга, они, не стесняясь, по-мужски плакали, вспоминая ту, кто лаской и нежностью окружала их всю свою жизнь. И как же сейчас ее не хватало им обоим!

Глава тридцать первая

Все шло своим чередом. Время делало свое дело. Сначала уехали Марина с отцом. Начала собираться Оксана.

— Так что же решать все-таки будем? — возобновила разговор Рита Ивановна. — Иван просил меня остаться до тех пор, пока он не приедет, а тут по телеграмме ясно, что он приедет в начале сентября. Тебе — на занятия, у Николая тут работа, которая ему нравится, глядишь, квартиру дадут — место неплохое.

— Знаешь, мама, пусть Николай решает, как хочет, и ты тоже, а мне еще рано решать, где жить; хватит, поспешила с замужеством!

— Что ты хочешь сказать? Николай хороший парень: не пьет, не курит, спокойный, вежливый. Чего ещё надобно?

— Да-да, еще заботливый, нежный и многое другое, но есть еще что-то, и, по-моему, это главное — любовь.

— Оксана, я тебя не неволила, ты сама решила, так теперь не ломай жизнь ни себе ни парню.

— А я и не ломаю, просто я уеду на занятия и все.

— Можно перевестись в Симферополь — тут ближе.

— Мама, слушай, я вот несколько раз у тебя спрашивала: кто мой отец? И ты каждый раз говорила мне неправду. Почему?

— Как ты со мной разговариваешь?! — вспыхнула Рита Ивановна. — Мы с Иваном Васильевичем прожили как муж и жена почти год, и если бы он не умер…

— Да ладно тебе, что ты так разволновалась? — и Оксана обняла мать за плечи. — Как же ты меня не поймешь? Знать я хочу, кто мой отец был, кто твои родители. Что же зазорного? У всех есть или были бабушки, дедушки, а у меня никого — ни дедушки, ни бабушки, ни отца.

— Но ты, же не можешь сказать, что была обделена жизнью! Во всяком случае — у тебя есть я, мать. А у меня совсем никого не было! Я только помню, что шли мы как-то вдвоем с братом, дошли до какой-то станции. Брат меня оставил на вокзале, а сам ушел добыть что-нибудь поесть, да так и пропал. Потом я была в детприюте, оттуда меня и забрали Исаевы — и все. Больше я ничего не знаю. Хорошо помню, что меня звали Раиса, но я еще плохо говорила, и когда меня спросили: «Как тебя зовут?» я ответила «Раита». Они смеялись и решили назвать меня Ритой. «Ты Рита, хорошо?» — сказали они и я повторила «Рита»… Что еще я могу тебе рассказать? — уже чуть не плача, закончила Рита Ивановна.

— Ты меня извини, мамочка, я не хотела тебя обидеть!

Вернулся с работы Николай.

— Ну как дела? — спросила Рита Ивановна.

— Все хоккей! Я давно мечтал о такой работе.

— Испытывать парашюты? — спросила Оксана.

— Да нет: обкатка — это совсем другое, но похожее.

— Есть будешь? — спросила Рита.

— У нас в шестнадцать обед, так что еще рано.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул со двора дядя Коля.

— Есть все, — отозвалась Рита.

— От Ивана больше ничего?

— А чего еще? Дочки ваши нашлись, скоро приедут.

— Да как знать. Иван вообще-то особенная личность, за ним, видимо, сам Господь Бог наблюдает, потому и жизнь его и судьба — загадочные.

— Я тоже так думаю, — вставил Николай, — столько совпадений. Вот мне он, например, тогда в учебке очень понравился — и вот он рядом. Прямо в упор в него стреляли…

— Как стреляли?! — в один голос почти крикнули Оксана и Рита Ивановна.

Николай понял, что проболтался, и замолчал, словно поперхнулся.

— Чего уж, — выручил его дядя Коля, — стреляли, вот и седина у правого виска, чего тут скрывать? Действительно, судьба у него корявая.

Все замолчали. Николай, удрученный сказанным, ушел в сад.

— А я спрашивала — так ничего путного и не сказал, — как-то с тоской и безразличием проговорила Оксана.

— И когда же ты могла у него спросить: виделись всего несколько часов? — с недоверием сказала Рита.

— Спрашивала, мне это сразу бросилось в глаза.

— Но не кричать же об этом на всех перекрестках! Тем более что те солдаты убили в тот день тринадцать человек.

— Бедные матери! И за что же?

— Ни за что, просто так — в Америку захотели. Сам приедет и расскажет, хотя сейчас ему не до этого.

— Николай Николаевич, мы тут с Оксаной разговор затеяли. Иван мне предлагал поселиться тут навсегда. Помните? — перевела разговор на другую тему Рита.

— А как же? Не только Иван, и я тоже, может, даже больше, чем он.

— А вот Оксана категорически против.

— Почему? Во-первых, тут для ее работы простор, во-вторых, климат, природа, — поддержал дядя Коля.

— Вот и я о том же, но она ни в какую.

— Вы делайте как хотите, а я буду сама решать, где мне работать. Да к тому же еще учиться почти три года, — уже спокойно сказала Оксана.

— Я думаю съездить а Голодаевку, когда приедет Иван. Заберу своих зверей — Серого и Эрика, кое-какие вещи и обратно. А там что Бог пошлет.

— Серый и Эрик. Это кто? — спросил Николай Николаевич.

— Это кот и собака — очень интересные личности, — сказала Оксана.

— А остальное?

— Остальное — это дом: с ним пока ничего решать не будем — пусть стоит. Соседка, моя давняя подруга, врач, она и присмотрит. Пробуду тут зиму, а там видно будет.

— Да чего ж зиму? Вот увидите, вам понравится. Оксана на лето сюда будет приезжать… Кто там стучит в саду?

— Это Николай копает яму под туалет. Иван начал, а он хочет доделать, яма почти готова.

— Иван там интересные бумаги нашел. Не хотите почитать, Рита Ивановна? — и Николай Николаевич показал тетрадь.

— Отчего же, завтра делать нечего будет, почитаю, а о чем там?

— О Чубаровых.

— Эту фамилию я где-то уже слышала, — сказала Рита.

— Так этот дом когда-то был собственностью Чубаровых, — пояснил Николай Николаевич.

— Да, да, вспомнила. Это я же и нашла в бумагах моих родителей дарственную. Почитаю, почитаю, — сказала Рита, принимая из рук Николая Николаевича толстую, чуть пожелтевшую тетрадь.

— Только это документ, не утерять бы. Хотя Иван к нему абсолютно равнодушен.

— Да вы что, Николай Николаевич, я же понимаю: все будет в целости и сохранности, — Рита Ивановна отнесла тетрадь в дом, положила в одной из комнат на окно. Николай Николаевич спустился в сад и пошел к Николаю.

— Ну что, больше ничего не попалось? — спросил он, подойдя к парню.

— А что тут может быть? Вот коряг навалом, — сказал Николай, вытирая пот.

Уже сгущались сумерки, но было довольно светло. Луна белым серпом висела над головами.

— Да не скажи! Мы тут с Иваном шкатулку нашли, а в ней бумаги интересные, — сказал Николай Николаевич. — Смотри, а молодой месяц-то на дождь показывает.

Николай вылез из ямы и ударил несколько раз лопатой по крайнему столбу туалета, желая очистить ее от грязи, и посмотрел на месяц.

— Вот видишь, тут и саму будку надо обновлять — все сыплется, — сказал дядя Коля и шатнул боковой столб. Самая крайняя доска отвалилась, и под ноги старику упал какой-то предмет, весь в древесной трухе и пыли.

— Во, видели, еще что-то! — удивился дядя Коля, перекатывая ногой по земле сверток.

— Это просто рулон туалетной бумаги! — возразил Николай, а подойдя ближе, добавил: — Смотри, а действительно что-то завернуто, даже связано. Может, посмотрим?

И Николай поднял сверток. Развязали — ничего особенного, просто завернутый в несколько слоев плотной бумаги глиняный сосуд.

— Смотри, горшок! — сказал дядя Коля.

— Я и сам вижу.

— Мужчины! — позвала Оксана. — Идите на ужин!

— Ладно, пойдем, — сказал дядя Коля, — уже темнеет. Чтобы ничего не потерять тут, посмотрим на свету.

И они с лопатой и сосудом, похожим на горшок, направились к освещенной веранде. Совсем рядом ойкнул сыч, потом еще раз и еще. Стало как-то быстро темнеть.

— Страсть как ненавижу, когда воют собаки, мычат телята, коровы и кричат сычи, — сказал Николай.

— Да, крики сычей накликают несчастье, говорят старые люди, — отозвался дядя Коля, — а я не люблю, когда воют шакалы и кричат ослы.

Опять застонал сыч. Николай поднял голову и увидел птицу на трубе дома.

— Вот гад, куда забрался, — сказал он и метнул в него камень.

— Мужчины! — опять закричала Оксана.

— Да идем, тут мы, — ответил дядя Коля, — клад нашли, только руки помыть надо.

Глава тридцать вторая

Шестые сутки гнали «тойоту» своим ходом Виктор и Иван. Составляя маршрут, они сразу решили заехать на могилку к Егору и Варваре — она была почти по пути. Добротная машина никаких проблем не создавала, и проходили они в среднем по шестьсот-восемьсот километров в день. Забрали все, что было связано с автомобилем, даже парусиновый чехол. Отдыхали по шесть-восемь часов, питались нормально. Все шло хорошо, и на шестые сутки они, миновав Волгоград, взяли направление на Крым. Дороги пошли значительно лучше, особенно ростовская трасса. Кругом по вспаханным полям зеленела озимая пшеница, а где скошенные участки не успели перепахать, стерня начинала прорастать сорняками и становилась желто-зеленой. Только дважды на трассе «Новосибирск-Курган» они попадали под дождь, и хотя дорога была очень плохая, особенно под Курганом, машина шла хорошо. И вот когда-то белый, а теперь грязно-серый автомобиль с прицепом вырвался на бескрайние степные просторы.

— Никогда не думал, что Уральские горы такие красивые, — вспоминал Иван. — Прямо сказочные!

— А наши Саяны, Алтай, одно слово — Россия! Нам красоты не занимать. А Приморье? Такая страна — а как живем? — ответил Виктор, спокойно вращая баранку.

— А скажи, дядя Витя, вот у тебя нет такого ощущения, когда мы выехали на степной простор, что это твое родное, что ты вместе с ним родился. У меня такое ощущение есть. Вот будто душа запела! — в первый раз веселым голосом сказал Иван. — Потому что домой вернулась.

— Как тебе сказать, мы ведь тоже жили в степном крае. Помню, тетя Феня как запоет: «Ой, ты, степь широкая!», так будто мурашки по душе забегают. Вот с Яковом съездим в Смоленск, может, и раскроется наша семейная тайна. Небось, старший брат-то все знал, где мы родились, крестились, не мог же он исчезнуть бесследно. Ведь перед войной у него уже трое детей было.

— Значит, вы сейчас знаете, что было вас три брата и сестра старшая, а еще кто был? — спросил Иван.

— Да вроде Феня говорила, что еще сестра была между мной и Яковом, но уже столько лет прошло, что я сомневаться стал: была ли эта сестра или нет, — отвечал Виктор. — Опять же, если была, то, как найти ее? Ведь если бы не ты — мы бы и с Яковом не встретились!

— Да, я тогда даже испугался, когда его увидел, подумал — не с ума ли я сошел… дядя Витя и вдруг военный! Так вы похожи…

— А может, действительно, Господь нас собирает воедино перед концом жизни нашей? — как-то невесело произнес Виктор.

— И что это вы, дядя Витя, зачастили о смерти — вам еще жить да жить. Вон как вы молодо выглядите, — успокаивал его Ваня.

— А мамка-то наша может, была ещё и красавицей, а вот надо ж тебе…

— А как это все произошло? Я так и не помню, рассказывали мне или нет?

— Да как… Когда Людмила мне сказала, где Настя, я в один прыжок оказался рядом. Она лежала на правом боку в неестественной позе, даже глаза были открыты. Когда я ее перевернул на спину, то увидел, что изо рта текла небольшими струйками кровь. Я сразу понял, что случилось, но все, же делал искусственное дыхание — почти час, потом закрыл глаза и увез. Сразу заехали в больницу. Врачи сказали, что никто ей помочь не смог бы.

— Я и не помню, когда наша мама болела, — сказал Иван.

— Да некогда ей было болеть-то! Вся домашняя работа на ней была. Без скота, без птицы мы не протянули бы.

Миновали Белую Калитву.

— Смотри, Иван, левый поворот не прозевай — пойдет трасса на Ростов, — сказал Виктор и посмотрел на часы.

— Да тут еще почти час езды, — сказал Иван, — а время уже на вторую половину перевалило, может, к могилке к вечеру успеем.

— А ну-ка подсчитай, сколько примерно километров будет? — сказал Виктор.

Иван молчал долго, потом, что-то записав, ответил: — Точность не гарантирую, карта плохая, но примерно километров двести еще.

— Двести — это почитай четыре часа ходу, а сейчас уже второй час. Если дорога будет нормальной и дальше, то часам к шести вечера будем.

— Дорога там люкс, трасса «Харьков — Ростов» проходит метрах в трехстах.

— Тогда должны успеть, — сказал Виктор и они долго ехали, молча, думая каждый о своем.

Обойдя Ростов, повернули вправо и выехали на трассу «Харьков — Ростов». Все чаще и все крупнее стали появляться населенные пункты. Наконец, впервые, Виктор увидел шахтные терриконы:

— Глянь, уголь дымит!

— Это порода, а между ней и уголь да еще сернистый колчедан попадаются.

— А ты откуда знаешь?

— Рита Ивановна объясняла. Могилка-то моих родителей недалеко от Новошахтинска, а там кругом шахты.

Проехали Новошахтинск. Виктор, молча крутил и крутил баранку, не выдавая особой озабоченности, а Иван стал очень сосредоточенно смотреть то на карту, то на дорогу.

— Ты что? Может, остановимся и разберемся? Хоть села какие-нибудь знаешь?

— Знаю, только я-то с другой стороны подъезжал, а потом у меня и в первый раз, и во второй проводники были, а эту дорогу я только издалека и видел. Надо ехать потише, березку должно быть хорошо видно издалека. Там больше и деревьев нет.

— Даже интересно: в степи — и березка, — сказал Виктор. — Как она, бедная, сюда попала?

— Так вот никто и не знает. А жизнь ее, видать, помучила хорошо: искореженная вся.

Проехали еще километров тридцать — никакой березки. Виктор ехал медленно, движение по дороге было несильное, населенных пунктов не встречалось, несколько стрелок указывало на села, которые находились в стороне.

— Указатель проехали — село Терновое: между этим селом и Грушевской должна быть березка! — сказал Иван возбужденно.

Обыкновенная холмистая полувыжженная суховеем степь. В нескольких километрах начинается Донецкий кряж — полумертвая земля, где горные породы выходят на поверхность; белый степной ковыль да низкорослые акации — вот основная здешняя растительность, но там, где проходила дорога, уже возделывалась пшеница, росли подсолнухи. Сейчас поля были убраны, а многие вспаханы.

— Вот березка! — крикнул Иван.

— Где? Не вижу! — Виктор смотрел вперед и ничего, кроме степного ковыля не видел.

— Ты не туда смотришь, левее смотри — вон туда, в долину, — сказал Иван.

И действительно, в небольшой лощине среди вспаханного поля рядом с проселочной дорогой белела береза.

— Как в сказке, — сказал Виктор, — настоящая береза, невысокая, правда, но все, же береза.

— Да, да, «невысокая», я головой лишь до нижних веток доставал, это издалека так, — сказал Иван.

Сбавляя ход, Виктор смотрел, как лучше подъехать, чтобы не повредить прицеп. Повернули влево и, закачавшись на грунтовой дороге, «тойота» медленно подъезжала к березе. Теперь четко была видна могила и крест на ней.

Глава тридцать третья

— Не дом, а сплошные клады! — поражалась Рита Ивановна. — Что еще вы нашли?

Дядя Коля с Николаем поднялись на веранду. Николай положил на стол глиняный сосуд.

— Это же какая-то ваза! — определила Рита Ивановна, удаляя последнюю, сильно истлевшую и пожелтевшую бумагу.

— А я вначале подумал — горшок, — сказал Николай Николаевич. — Да, довольно большая, и как они ее туда засунули?

— Да как, между бревнами: там как раз два бревна идут, — сказал Николай.

— Смотрите, она даже с крышкой! Не открывайте, а то оттуда джин вылетит! — засмеялась Оксана.

— Ну, ты, как всегда, с подковырками! А ведь люди не зря, наверно, ее прятали, — сказала Рита Ивановна, открывая крышку.

Внутри, почти так же, как в первой шкатулке, лежал сверток, только уже не в клеенке, а в тонком брезенте.

Брезент сохранился хорошо, и когда развернули, то увидели очень плотную бумагу, сложенную вдвое. Развернули и ахнули: то была грамота на присвоение графского титула Чубарову Василию Игнатьевичу.

— Вот вам и чепуха! — сказала Рита Ивановна и отложила грамоту. Но внутри вазы было еще что-то в небольшом свертке, перевязанном шнурком. Извлекли, развернули.

— Письма какие-то, — безразлично проговорила Оксана. — Вот вам и ценность!

— В этом еще разобраться надо, — сказал дядя Коля, — тут могут раскрыться несколько тайн.

Зазвенел телефон.

— Коля, пойди, наверное, тебя, — взглянула Оксана на мужа.

Николай пошел к телефону.

— Вас, Николай Николаевич.

— Алло, — сказал дядя Коля, — да, конечно, я Никита Игнатьевич, да что вы, все хорошо, закрутились мы тут и вас не было, а с вашей Галиной Степановной мы как-то не можем найти общего языка. Да, Оля тут была, вы не волнуйтесь, я за Ивана отвечаю. Сказали? Вот видите, не везет парню. Нет, они машину гонят своим ходом вместе с приемным отцом — седьмые сутки пошли. А вы напишите, пусть не волнуется. Звонила? Да вроде мы всегда дома. Вы знаете, радость у меня: дочери мои нашлись, скоро приедут. Да, да, спасибо. Почему же, приезжайте, вместе и съездим…

В разговор вдруг включилась междугородная. «2-19-51? — закричала телефонистка. — Ответьте Караганде».

«Слушаю, — сказал дядя Коля, и внутри у него похолодело. — Алло, алло! Говорите же, я вас слушаю, Панков Николай Николаевич». В трубке что-то забулькало, потом засвистело и чей-то женский голос четко сказал: «Да говори же, что же ты, говори». — «Алло, — услышал дядя Коля женский голос. — Папа, папочка, — на другом конце кто-то плакал. — Это я, это я, — говорила женщина, — Зария, мне Зульфия звонила, папа мы вас всегда вспоминаем, как вы там? Господи, Господи, я почему-то не слышу!» — с отчаянием закричала женщина. «Я вас, тебя хорошо слышу, — Николай Николаевич старался изо вех сил, чтобы не заплакать, — приезжайте все, я вас очень жду». Опять что-то забулькало в трубке.

«Это он, это он, я даже голос узнала!» — опять услышал Николай Николаевич, и все пропало. Старик еще постоял некоторое время с трубкой возле уха, потом медленно положил.

— Не Иван звонил? — спросила Рита Ивановна.

— Нет, вначале Никита Игнатьевич, отец Оли, а потом одна из моих дочерей, — и Николай Николаевич устало опустился на диван.

— Оля — это невеста Ивана? — спросила с каким-то трепетом Оксана.

— Да, почти жена, я их обручил, — с усмешкой сказал дядя Коля, — даже свадебный подарок подарил.

— А почему ж не расписались? — спросила Рита.

— Молодая она еще, семнадцать только.

Оксана стала расставлять посуду.

— Мама, убери, пожалуйста, эту вазу и все остальное, давайте спокойно поужинаем, — серьезно сказала Оксана.

— А я что — против? Сегодня все равно уже не почитать, а завтра целый день меня не трогать: буду изучать бумаги.

— А мы с Никитой договорились в субботу съездить на рыбалку, и соответственно с шашлыком, — вы как?

— А сегодня какой день? — спросила Оксана.

— С утра четверг был, — отозвался Николай.

— Тогда успеем, надо же мясо приготовить и все остальное, — сказала Оксана.

— А если Иван приедет — не до шашлыков ему будет… Хоть мы Настю и в глаза не видели, а все же…

Наступило неловкое молчание.

— Да, это я от радости за своих детей чужое горе забыл, — сказал Николай Николаевич. — На рыбалку мы с Никитой Игнатьевичем все же поедем, а остальное отменяется.

Все расселись вокруг большого старого стола.

Легкий ветерок зашелестел листвою и снова, зашуршав в кроне, хлопнул о землю грецкий орех.

— Что-то рано стали падать, еще не все яблоки и груши собраны, — заметил дядя Коля.

— Природа не ошибается, у нее свои законы, свои плавные переходы из одного состояния в другое, — отозвалась Рита Ивановна.

И снова где-то в саду застонал сыч. Он так протяжно и громко ойкал, что первым не выдержал Николай.

— Да чтоб ты провалился! — сказал он и, выйдя из-за стола, спустился вниз во двор. По шороху было слышно, как он чем-то запустил в птицу. Крик прекратился.

— Это не к добру, — сказала Рита. — Плохая птица. Хоть бы Ваня скорей вернулся.

Глава тридцать четвертая

Виктор с Иваном одновременно вышли из машины и медленно пошли к березе. Береза действительно вблизи оказалась довольно высокой, только больше походила на приземистую акацию да цвет ствола, ветки, листья, поблескивающие в лучах заходящего солнца, указывали на то, что перед вами береза, но совсем изменившаяся под воздействием беспощадных ветров. Подошли к могиле.

— Ну, здравствуй, Егор! — сказал Виктор. — Вот мы к тебе и приехали. В Сибири к живому приезжали, а теперь — к мертвому. Посмотри, каков сын твой стал.

И Виктор замолчал; на глазах показались слезы, но он все же, изменившимся голосом, почти шепотом, продолжал: «И ты, Варвара, здравствуй, хоть и не пришлось нам с тобой в жизни свидеться, но мы о тебе помним всегда. Спите спокойно!» Он не смотрел на Ивана, но слышал, как тот засопел и зашмыгал носом.

— Настя-то, Настя, — к вам улетела, уж вы ее примите как родную.

И Виктор подошел к кресту, поцеловал в верхнюю его часть. Иван постоял немного и пошел к машине.

— Ты чего? — не понял Виктор.

— За лопатой: пока светло, надо убрать могилу.

Виктор вырвал бурьян, а Иван окопал и облагородил холмик.

— Оградку бы сюда да хотя бы плохонькую скамеечку, — сказал Виктор, — вот сейчас бы сесть, посидеть, вспомнить добрым словом, отдохнуть, глядишь, и другие люди заходили-бы.

— Дядя Витя, ты отстал. Где ты видел, чтобы сейчас пешком ходили — не то время, — сказал Иван, — а оградку сделаю и привезу сюда.

— Зачем же привозить, небось и тут можно найти, кто сделает: кругом шахты, значит, и мастерские есть.

— Можно и так, а вот смотри — береза-то растет себе.

— Расти-то растет, по-моему, тут вода в грунте недалеко, иначе бы не сдюжила.

— Когда приеду, посажу тут еще акации, пусть цветут весной, а если со мной что случится, то всем скажу, чтобы похоронили тут же, в одной с ними могиле, — как-то грустно и мечтательно отозвался Иван.

— Ну, тебе-то и впрямь рано об этом.

— Да кто ж его знает, все может статься.

— Ага, вот ты говорил, что никто пешком не ходит, а вон смотри — мужик на лошади.

По полю действительно ехал мужчина на темной лошади. Увидев машину и людей, повернул к ним.

— Здоровеньки булы, — сказал плотный черноволосый, с громадными усами человек, не слезая с лошади.

— Здравствуйте, — ответили Иван с Виктором.

— Вот сколько езжу и не знаю, кто же похоронен тут? — спросил усатый.

— Вот его отец с матерью, — ответил Виктор, указывая на Ивана.

— Я тут в округе почти всех знаю. Чьи же вы будете?

— Мы-то нездешние, а тут похоронены Исаевы Егор и Варвара, может, слыхали о таких?

— Не слыхал, — с сожалением сказал мужчина.

— А Караваевых, может, знали? Василия Лукича и Марию Ивановну? — вступил в разговор Иван.

— А как же, Василия Лукича знал — мы же с ним соседи были. Каралкины мы, — и мужчина слез с лошади. — Ну, здорово поближе!

— Если вы соседи, так как же Егора и Варвару не знали? — опять спросил Виктор.

— Дед наш на том хуторе жил, а мы — вон видишь террикон дымится? Недалеко оттуда и проживаем, а к деду каждое лето ездим, и Василия Лукича хорошо знали, жену его не видели — болела она, а потом и умерла вскорости.

— Это мои дед и бабушка, — снова сказал Иван.

— А вы знаете, как умер Лукич-то?

— Да слыхали, только без подробностей, — ответил Иван.

— Нашли его мы с братом — испугались страсть! Это же надо, чтобы дед Василий и повесился! Сначала никто не верил, а потом подумали: кому он был нужен? Да никому! Вот и порешил себя…

Вытащили походный столик, собрали простенький ужин, выпили, помянули.

— А зовут меня Володя, Каралкин, — сказал мужчина. — Ну, мне пора, уже темнеет. Может, к нам поедем? Тут километров пять всего, заночуете.

— Нет, нет, мы тут будем, — сказал Виктор, — у нас все есть, а еще не холодно.

— Ну, бывайте, — и Володя, легко вскочив в седло, уехал в сторону еле видневшегося террикона.

— Смотри, мы уже тут почитай три часа, а по проселку так никто и не проехал. Куда же ведет эта дорога? — спросил Виктор.

— Села почти все развалились. Целину поднимали, а Ростовскую область угробили: там жили мои отец с матерью, там жил Василий Лукич, те же Каралкины, да и мало ли кто, да и Рита Ивановна с Оксаной жили, а сейчас? Да никого, заросли бурьяном когда-то цветущие села, — ответил Иван. — Давай еще по стопке — за тех, кто был угроблен на этой земле.

— Выпить оно не грех, может, усталость быстрей пройдет, да и спать крепче будем, — сказал Виктор, наливая.

Уже совсем стемнело. На западной стороне низко над горизонтом на фоне почерневшего неба висел только что народившийся месяц, а совсем рядом — яркая, часто мигающая звезда. Ни ветерка. В воздухе пахло сухой травой и угарным газом, видимо, доносившимся от терриконов.

— Заметь, какая разница, тут не единого комара, но воздух — задохнуться можно, а стоит пройти километров двадцать на восток, в сторону Голодаевки, — атмосфера совсем другая: там уже попахивает Азовским морем, — сказал Иван.

— Может быть. Только я бы тут не жил. Вот съездим с Яковом в Смоленск и надо будет решать, куда податься. Надо же, одного занесло в Смоленск, другой на Камчатке, я — в Сибири, а куда девались отец с матерью — так и не знаем. Вот Настя хоть знала, где захоронены ее родители, а мы без роду, без племени.

— А старшая сестра где умерла? — спросил Иван.

— Как рассказывал Яков, — в Сибири, в Красноярском крае. Вот тоже надо бы на могилку сходить.

— А когда вы все же решили ехать в Смоленск?

— Вот отвезем твое имущество и махнем. Мы договорились встретиться в Смоленске: мне отсюда ближе, а ему — оттуда. Ну что, Ванек, будем укладываться, уже и, по-вашему, одиннадцать ночи.

Они разложили сиденья и улеглись, но не спали: лежали в темноте и думали. И кто же знает, о чем? Трещали кузнечики и стрекотали сверчки, да так однообразно и монотонно, что путники незаметно для самих себя и уснули. По большаку с шумом еще неслись автомобили, потом все реже и реже раздавался отдаленный шум и грохот, и, наконец, часам к двум ночи все стихло, только нет-нет, да и залает тонким голоском лисица, но потом, видимо, и она уснула. Зашуршал сухою травою ветерок, будто суслик пробежал под машиной, потянуло холодком, но путники уже крепко спали и ничего не слышали.

Ущербная луна давно скрылась за горизонтом, и над степью остановилась глухая траурная ночь. К утру ветерок усилился, и из низины потянуло сыростью. Восточная сторона неба сначала побелела, потом стала бледно-розовой; небо из черного постепенно превращалось сначала в темно-голубое, потом светлело и светлело, одновременно окрашиваясь постепенно в ярко-красный, а затем в бордовый цвет, и, наконец, медленно, будто спиною, стал выпирать из-за горизонта огромный оранжевый шар солнца, заливая кровавым светом темно-рыжую степь, поникшую березку и языками пламени заиграл на стеклах грязно-серой, усталой, сонной машины.

Глава тридцать пятая

В субботу, чуть забрезжил рассвет, к дому подъехала «Волга», и Николай Николаевич уехал с Никитой Игнатьевичем на рыбалку. Чуть позже ушел на работу Николай. Оксана спала, а Рита Ивановна, накормив всех завтраком, убрала со стола и села тут же, на веранде, благо уже было светло. Разложила вначале все письма, изъятые из вазы, по числам и годам, хотя большинство из них было написано в один год, и стала внимательно читать. Почти все было написано химическим карандашом, видимо, в дорожной обстановке: чувствовалась небрежность, неуверенность, писалось на чем попало. Вначале было трудно понять, о ком идет речь — везде употреблялось местоимение «они». «Они» сделали то-то, «они» приехали туда-то. «Сплошная конспирация, — подумала Рита, — если бы были конверты, можно было бы узнать хотя бы откуда посылались эти письма». А так внизу стояли инициалы «Твой П.С.С.» — и все. Иногда написано было так мало, что можно было бы сравнить это с телеграммой, но исполнено все тем, же карандашом; можно было подумать, что человек не расставался с карандашом, ни днем, ни ночью. А одно письмо было совсем странным. «Достал гроб, дубовый — сойдет. Есть секрет. Уже скоро. Много комарья, заедают. П.С.С.»

Потом письмо такого содержания: «Разгадал Ч.З.К. — Чулым. Золотой Ключ». Затем пошли краткие отчеты: «Они были дважды там. Ищут. Старуха в деревне, слежу». «Действую, завтра конец, все хорошо». «Обстоятельства изменились, гроб использован по назначению, старуха кончилась сама».

Эта записка была последней. Рита, так ничего и не поняв, сложила письма и хотела было завернуть их в ту же плотную бумагу, как вдруг заметила на ней какую-то схему. Перевернув листок, она отчетливо прочитала: «Станция Чулым» и кружок, потом от него несколько линий и вопросительных знаков.

— Галиматья какая-то! — вслух сказала Рита Ивановна и стала заворачивать письма.

— С кем это ты разговариваешь? — спросила Оксана, выходя из комнаты.

— Да ни с кем, вот прочитала — и ничего не поняла. И зачем было все это хранить? Да еще, прятать? Ну ладно, — грамота с двуглавым орлом «Его императорского величества» и т. д… но эти письма?.. Есть будешь, пока горячее?

— Да нет, что-то не тянет.

— А скажи, Оксана, вы насчет детей не думаете?

— Это выходит, институт побоку и а-а-а? — И Оксана изобразила, как на руках качают ребенка.

— Оно-то так, да уж больно бабушкой хочется быть, — мечтательно сказала Рита Ивановна.

— Какая ты «бабушка»! Мы тебя еще замуж отдадим за Николая Николаевича, и заживете вы…

— Теперь ему не до меня; вот дочки приедут, пятеро внуков… Какая там женитьба!

— Пятеро?

— Он сам говорил: у одной — двое, у другой — трое.

— Вот это да!.. Вот семья будет! — восхитилась Оксана. — А кто у них мужья?

— Один умер, а другой — сбежал.

— Дочки-то кем работают?

— Одна на почте, другая — продавец.

— Продавец — хорошо, а почта и тут есть.

— Представляешь, что ждет дядю Колю? Он такой доверчивый, а ведь может быть самое непредвиденное…

— Что ты, мама, фантазируешь? Может как раз, и заживут счастливо.

— Это только в сказках бывает, а в жизни чаще всего наоборот. Впрочем, поживем — увидим. Дай-ка я и ту тетрадь почитаю, неужели и там ничего серьезного?

— Ты почитай, а мне собираться надо — в понедельник ехать, — Оксана взяла чемодан, рюкзак и ушла в комнату. А Рита Ивановна стала методически, лист за листом, документ за документом изучать то, что было написано так давно и хранилось так долго…

Ничего интересного не попадалось. Все семейные документы, история рода, генеалогия. Наконец, пошли дневники. Вначале ничего любопытного, но после 1917-го начали встречаться такие записи, что мурашки бегали по спине. Чубаровы были не так гуманны, как их родственник, казненный за бунт царским правительством: они убивали и казнили сами, но прямо не называли вещи своими именами, а «упоминали»: такие-то за кровь поплатились головою. Наконец, стал появляться штабс-капитан Поляков Сергей Сергеевич, отличавшийся исключительной жестокостью.

«Так вот кто такой П.С.С.! — подумала Рита Ивановна. — Но это было в двадцатые годы, а записки-письма написаны все в 1940 году, почти двадцать лет спустя. Может, это был уже не тот П.С.С.»?

— Мама, ты что, так и просидишь без завтрака? Я уже и есть захотела, — сказала Оксана.

— Еда на плите, подогрей, заодно и я поем, — отозвалась Рита, не отрываясь от писем.

«Какое счастье, — прочитала Рита Ивановна, — штабс-капитан Поляков посватался к Софье…»

— Так это же муж Софьи Ивановны! — почти крикнула Рита.

— Кто муж?

— Да Поляков-то, вот тебе и П.С.С.! — Рита Ивановна даже встала с тетрадью в руках. — Смотри, Оксана, это же муж Софьи Ивановны за кем-то охотился или следил, это его, видимо, письма прятала и хранила умершая старушка; теперь остается только узнать, за кем же он охотился и чего хотел.

— Мама, ты скоро помешаешься на этих записях. Пойди, прогуляйся. Дома почти месяц сидела, тут сидишь.

— Благодаря записям мы теперь находимся в этом доме, а Иван имеет законное наследство. Пустые бумажки люди хранить не станут. А я постараюсь изучить все, и тщательно, — сказала Рита, когда они сели за стол.

— В тех документах, моих приемных родителей, есть много неясного, прямо так и, кажется, что есть еще вторая их часть.

— И где эту вторую часть искать? — спросила Оксана.

— Наверно, где-то в архивах… А где именно? Да и далеко не во всякий архив пустят: туда допуск нужен…

Заканчивался август; погода установилась, как всегда в это время, — мягкая, ровная, поистине «бархатная». Днем тепло, даже в середине дня жарко, к вечеру прохладнее, ночью не душно, но тепло так, что многие крымчане спят на верандах, на сеновалах, а то и просто в садах в гамаках, а самые рисковые даже и на земле под деревьями, хотя в Крыму водятся не только ужи, но и змеи. Правда, змеиных укусов в этом маленьком городишке ни разу не зарегистрировали, но змея есть змея. Погода была действительно прекрасной: ясное солнечное небо, ветерок шелестит листвою чуть слышно, тепло и сухо.

Остаток завтрака съели молча. Оксана поднялась первой, убрала посуду, перемыла ее и продолжала собирать вещи.

— Как только приедет Иван, я тоже уеду в Голодаевку. Четвероногих своих заберу — зимовать тут будет легче. Думаю, что вернусь сюда, но уверенности полной нет, — сказала Рита Ивановна и вновь взялась за чубаровские документы.

Просидев над ними почти до обеда, она и уснула на диване, облокотившись на подставленную вовремя Оксаной большую подушку.

Глава тридцать шестая

— Разрешите, товарищ полковник? — сказал, открыв дверь кабинета командира части, по виду совсем молодой капитан.

— Входите, входите, Александр Сергеевич. Полковник Попов встал из-за стола и протянул капитану руку. — Здравствуйте, присаживайтесь, и я вас слушаю.

— Собственно, я пришел доложить вам в отношении вашего, как вы сами тогда выразились, «деликатного дела», — проговорил капитан.

— Так-так, и что же?

— Докладываю, — перешел на официальный тон капитан. — Денисов Валентин Григорьевич, начальник ГАИ Карченского района Крымской области, назначен на эту должность приказом № 147 Министерства Внутренних дел от 27 марта 1970 года. Подполковник раньше проживал в Сибири и работал начальником милиции, но судим не был, более того, в это, же время, как вы мне сказали, он был переведен в Крымскую область.

— Но, насколько мне известно, он или тот, которого подозревают, лично убил двух человек, хотя и осужденных, но сейчас реабилитированных. Это же серьезнейшее преступление.

— Чтобы это выяснить, необходимо опознание. Я имею фотографии Денисова, но меня предупредили, чтобы был осторожен — за Денисовым кто-то стоит: не зря тех горе-милиционеров просто отпустили, хотя они явные преступники.

— То есть как «отпустили»?

— Да так: одного вернули обратно в тюрьму, второго просто отпустили, а сержанта даже не наказали.

— Понятно… И что, у этого подполковника нет никаких зацепок?

— Если сравнивать с тем Денисовым, о котором вы говорите, так этот лет на десять моложе, а в остальном — все бьет.

— Минуточку, — полковник вызвал по селектору старшину Овсиенко, — вот сейчас придет Николай, и мы кое-что выясним.

Через несколько минут в кабинете появился Овсиенко.

— Товарищ полковник, — начал докладывать Николай, но полковник его остановил и посадил рядом с начальником особого отдела.

— Николай, нас интересует такой вопрос: кто едет с Иваном сюда в Крым? — спросил Попов.

— Его приемный отец.

— А ты слышал от Ивана насчет некоего Денисова?

— Милиционера, что ли?

— Да, да, милиционера.

— Чего ж не слышал, он мне об этом еще в армии рассказывал.

— А знает теперь кто-нибудь этого Денисова в лицо?

— Отец Ивана, а там, на Чулыме все знают.

— А Иван? — спросил капитан.

— Иван был в школе и на суде не был. Еще жили тогда у них японцы.

— Какие японцы? — опять спросил капитан.

— Ну, которые подарили отцу Ивана «тойоту» — машину японскую, но я об этом сам плохо знаю.

— Ладно, Николай, — сказал полковник. — Как со службой?

— Все в норме, мне не привыкать.

— Хорошо, тогда иди, работай.

Николай ушел.

— Я думаю, надо подождать Ивана. И только тогда продолжать. Главное — не спугнуть Денисова, иначе все может вылететь в трубу.

— Понятно, товарищ полковник. Разрешите идти?

— Минуточку, я сейчас позвоню на квартиру Ивану, может, они имеют какие-либо сведения, — сказал полковник и стал набирать номер. — Алло! Это кто? Оксана? Какая Оксана? Да, да, извините. Вы не скажете — от Ивана Егоровича нет вестей? Что вы говорите! Нет, не надо, спасибо. — Попов положил трубку.

— Берите мою машину, — обратился он уже к капитану. — Женя знает, где живет Иван, и езжайте к нему, захватите с собой фотографию Денисова и если это он, нужно действовать быстро и решительно.

— А что, Иван приехал?

— Девушка сказала, что они въезжают в ворота.

— А, может, дать им отдохнуть?

— Езжайте, и немедленно! — отрезал полковник. — Возьмите с собой Николая Овсиенко!

Полковник прошелся по кабинету взад и вперед и почти вслух сказал: «Чует мое сердце: это тот Денисов! Но кто, же стоит за его спиной?» А через несколько минут капитан Листьев, Николай Овсиенко и Женя уже мчались по проселочной дороге в сторону Старого Крыма. Новый «уазик», полученный всего три дня назад, летел резво, поднимая клубы, черно-коричневой пыли, которая переливалась паутинными отблесками в лучах низко висевшего солнца. И хотя днем было еще тепло и даже жарко и на пляжах купались и загорали, — светлое время уменьшалось значительно.

Наконец, из-за холмов вынырнул, скрытый почти полностью от человеческих глаз огромными плодовыми деревьями, городок. Только двух и трехэтажные здания возвышались над этой пышной зеленой растительностью, особенное место среди которой занимали великаны грецкие орехи и множество акаций.

«Уазик», плавно покачиваясь, пересек по камням мелководную речушку Чурук-Су и выехал на почти безлюдные улицы городка. Дом, в котором жил Иван, так до сих пор и возвышался огромным серым камнем, отличаясь неухоженностью. Правда, Иван успел перекрыть крышу, поправить забор — да и только. Подъехали почти бесшумно. Во дворе стояла «тойота» с прицепом, людей не было видно. Николай с Женей вошли во двор, поднялись на веранду, и в это время дверь из дома открылась. На пороге появился Иван.

— Ого, кого я вижу! — сказал он, поздоровавшись сначала с Николаем, потом с Женей. — Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего, — ответил водитель, а Николай добавил:

— Там в машине капитан Листьев, наш особист: он хочет видеть тебя и твоего отца.

У Ивана похолодело внутри. «Неужели как-то узнали про золото?» — пронеслась мысль, но он тут, же отогнал ее.

— А чего он хочет?

— Я толком не знаю, но его послал полковник Попов.

— Ладно, сейчас, — и Иван вместе с Николаем скрылись за дверью.

А через несколько минут Иван уже с Виктором Ивановичем подошли к «уазику». Капитан показал фотографию и спросил:

— Кто это?

Иван безразлично скользнул по фото, а Виктор ответил сразу:

— Это майор Денисов. Почему он тут подполковник — не знаю.

— А вы уверены, что это Денисов Валентин Григорьевич, которого пять лет назад судили у вас в Сибири? — допытывался капитан.

— Да, это он, — утвердительно кивнул Виктор.

— Кто это, кроме вас, может подтвердить?

— Тут никто, а в Сибири — весь район.

— Скоро приедет дочь Николая Николаевича, она тоже жила в Чулымском районе и наверняка знала Денисова, — сказал Иван.

— Точно, она работала на районной почте — подтвердил Виктор.

— Хорошо, — кивнул капитан, — поехали, Женя. Полковник, небось, заждался.

«Уазик» развернулся, покачиваясь, и умчал в горы.

— Вот дела! — проговорил Виктор. — Все начинается сызнова, жаль только, японцев нет.

— Я бы очень хотел их видеть, — размечтался Иван, — особенно Тики. «Аха» — говорила она, помнишь?

— Да, забавная малышка! Так они, разговаривая, и поднялись на веранду.

— Что это они в доме попрятались? Вроде бы до холодов далеко, правда, тут и в январе может быть плюс двадцать… Есть тут кто-нибудь? — позвал Иван.

Первой вышла Рита Ивановна. Иван представил ее Виктору, потом Оксану и Николая, сказав: «Это наши молодожены». Рита долго смотрела на Виктора, словно хотела вспомнить, кого он ей напоминает. Сели за стол. Иван на правах хозяина стал разливать женщинам вино, мужчинам — водку. Зашумел автомобильный двигатель, и у дома остановилась «Волга». Скрипнула калитка и во дворе послышался голос Николая Николаевича:

— Я вижу — у нас гости, притом на иномарке — вот это машина!

— Вот идет человек, который и выполнит роль истинного хозяина.

На веранду поднялись Николай Николаевич и Никита Игнатьевич с полным ведром рыбы. Познакомились, сели за стол.

— Дядя Коля, сегодня пятнадцать дней, как умерла моя приемная мама, скажите слово, — шепнул Иван севшему рядом Николаю Николаевичу.

— Хорошо, попробую.

Когда все угомонились, Иван сказал:

— Наконец, мы собрались все вместе. Старший из нас — Николай Николаевич, его и послушаем.

Дядя Коля встал, поправил старенький пиджак.

— Спасибо за честь. Все мы тут временные на этой грешной земле. Вот и Анастасия Макаровна умчалась в поднебесную даль, ибо прошло почти пятнадцать дней со дня ее смерти. И собрались мы тут для того, чтобы помянуть, и да простит ее Господь и примет в свое царствие Божье.

Молча, выпили и так же молча стали закусывать. И снова Рита Ивановна долго и пристально смотрела на Виктора. «Боже, кого же он мне напоминает?» — почти вслух простонала она.

— Мама, ты, что там шепчешь? — спросила Оксана.

— Да вот никак не могу вспомнить, кого мне напоминает Виктор Иванович!

— Кого же он может тебе напоминать, если ты его никогда не видела?

— Может и так… но все-таки…

Встал Виктор.

— Я никогда не произносил тостов, а сейчас предлагаю помянуть всех тех, кто уже покинул эту землю, каждый подумает и вспомнит, и пусть им пухом земля будет!..

Далеко за полночь горел свет во всех окнах в большом сером угловом доме по улице Октябрьской.

Глава тридцать седьмая

— Понятно, — сказал полковник Попов, выслушав доклад капитана Листьева. — Только я вас очень прошу — пока никому никаких сведений. Денисов птичка не простая.

— Да, не простая, его защищает некий Свиридов, большая шишка.

— Я хорошо знаю военного прокурора, мы с ним на курсах учились. По-моему, толковый и интеллигентный человек, с него и начну.

Капитан ушел, а полковник набрал телефонный номер. «Мне бы полковника Щелокова. Полковник Попов. Хорошо». Несколько секунд Александр Васильевич ждал. Наконец хриплый голос в трубке ответил: «Слушаю вас». «Здравствуйте, Николай Иванович, полковник Попов вас беспокоит. Помните Киев, парки, жаркое лето, Днепр?» — «А, Александр, Александр…» — «Васильевич», — подсказал Попов. «Да-да, Александр Васильевич, сколько лет прошло, а вы сейчас где?» — «Да я сейчас тут, в Крыму». — «А Рязань, Чучково как же?» — «В прошлом, Чучково — это молодость, а тут посерьезнее». — «Это не то ли секретное хозяйство?» — «Оно, оно, вот назрела необходимость встретиться, поговорить о том, о сем». — «Понятно, понятно, что ж — надо так надо. Когда?» — «Ну, это вам решать, я к вашим услугам». — «Так, минуточку, — в трубке что-то зашипело и щелкнуло — видимо, прокурор с кем-то говорил по другому телефону. — Алло, — опять услышал Попов. — Давайте на следующей неделе во вторник. Идет?» — «Время?» — коротко спросил Попов. «Да так часиков в десять». — «Хорошо, буду. Как там у вас дела?» — «Да как сказать, контрабанда заела, вот и сейчас есть улов и говорят — крупный». — «Понятно, а дома?». — Дома все по-старому. Уже внуки есть, девочка и мальчик, а у вас?». — «Помыкался по белу свету. Но сейчас вроде бы все устроилось». — «Ну и хорошо, в общем — до встречи, а то меня тут уже теребят». — «До свидания», — Попов положил трубку.

«А каков теперь Николай Иванович?» — подумал он и вышел из-за стола.

Зазвонил телефон. Полковник поднял трубку: «Слушаю, Попов… А, Ваня, здравствуй. Можешь отдыхать до понедельника. Куда, куда? Смоленск? Да нет, пусть едет, если договорились, это дело не одного дня. Оттуда он опять к тебе приедет? Точно не знаешь? Я думаю, что он будет нам нужен хотя бы как один из свидетелей для первоначального следствия. Ну, давай, тут у нас горяченькая пора наступает, получаем серию парашютов «Т-2» и «Т-3» — надо будет обкатывать. Сколько? Да тысячи три будет. Ну, давай, пока», — полковник положил трубку. «Хороший парень, — подумал. — Такие нам действительно нужны».

Прошло пять дней. Настало время встречи с прокурором. Попов выехал заранее, все тщательно продумал, чтобы бить наверняка. В назначенное время прибыл в приемную и попросил доложить.

— Минуточку подождите — он занят, — сказал старший лейтенант и, усевшись за громадный двухтумбовый стол, стал что-то писать.

Попов сел. Действительно, через несколько минут из кабинета вышли трое и, не разговаривая друг с другом, направились к выходу.

— Ну, здравствуйте, Александр Васильевич, рад видеть в наших краях, — приветствовал, поднявшись навстречу Попову, полковник, протягивая обе руки. — Садись, садись, потолкуем.

Они сели вдвоем на большой диван и сразу перешли к делу.

— У меня к тебе есть несколько вопросов, — начал Попов.

— Я слушаю, и как можно откровеннее и покороче.

— Хорошо, согласен. Какие у вас отношения со Свиридовым?

— А никакие. Он уже два месяца как на пенсии, а вообще был темной личностью. Вовремя ушел.

— Даже так? Тогда проще, говорю только главное, — и Попов изложил суть дела.

Полковника это поразило. Он даже встал.

— Вот гад, ты смотри — все веревочки тянутся к нему! Ты представляешь, этот Денисов только перед тобой был у меня в кабинете, вы, видимо, с ним в приемной встретились.

— Что ты говоришь?! Рыжий, коренастый?

— Он самый. Дело в том, что в порту задержан странный груз. Два чемодана с золотыми, серебряными и бриллиантовыми изделиями: пытались переправить за рубеж. Отправитель не найден, груз сдавал капитан милиции, а звонил с просьбой принять — Денисов. Капитан исчез, а Денисов открещивается.

— Понятно, а ты насчет инцидента у посёлка Портового не в курсе?

— Что за инцидент?

Попов рассказал. Прокурор вскипел:

— Вот дела так дела!.. Говоришь, лейтенант и два сержанта?

— Один, по-моему, и до сих пор в Портовом в больнице лежит.

— Ладно, я разберусь, а в отношении подполковника пока молчок, я хочу на него сам выйти. Спасибо за информацию, я позвоню дня через два-три, но надо чье-нибудь официальное заявление на Денисова.

— Был тут человек, который его опознал, но он, видимо, уже уехал в Смоленск. Есть его сын, родственники.

— Да все равно, лишь бы было заявление. А пока сделаем запрос по картотеке. Как же он смог так уменьшить возраст? Это уже что-то из рук вон — мне с таким встречаться не приходилось…

Они простились. Попов ушел. Прокурор долго ходил по кабинету, думал, потом почти вслух сказал: «Ну, Денисов, что-то много к тебе нитей тянется, как бы не задушили! А ведь говорили мне про тебя, и не раз».

Глава тридцать восьмая

В Смоленске Виктора и Якова встретила вся родня. Они приехали на автобусе, на котором работал один из двух сыновей погибшего брата Сергея. Была и дочь с детьми. В общем, набралось почти пятнадцать человек.

— Вот это да! — удивился Виктор. — Давайте вначале запомним только детей Сергея: Сергей, Виктор и Раиса — ты смотри, Яков, — добавил он, — а детей-то он назвал нашими именами!

— Да, — сказала пожилая женщина, — он часто рассказывал о своей семье — мы были с ним почти одногодки: он старше меня года на три, вместе гуляли, бегали.

— Все так, но сестренки Раисы у нас не было, — проговорил Яков.

— Ты не совсем прав, — вмешался Виктор, — была у нас сестра! Только я никак не вспомню, как ее звали. Они и ушли вместе с Сергеем, уж больно он за нее боялся, чтобы с голоду не померла. А вот имени ее не помню.

Автобус, переваливаясь на ухабах безобразной смоленской дороги, почти плача, медленно увозил обоих братьев с новоявленными родственниками в болотный, заброшенный край.

Через километров тридцать они свернули на еще худшую дорогу и, проехав через огромный лесной массив, выползли, наконец, на громадную долину, где располагалось село Антониновка. Там и жили все Сердюченко.

— Многое видел, но чтобы так люди жили… — покачал головой Яков, когда они с Виктором осматривали двор. — Вот дыра так дыра, нам с тобой такое и не снилось. И это в центре России! Вот тебе и «Целина», и «Малая земля», и вся эта галиматья, писанная «великим писателем».

Со всей деревни стали сходиться люди, одетые в телогрейки и резиновые сапоги. К вечеру потянул прохладный сырой ветерок и волей-неволей надо было одеться потеплее. Конец августа, а так прохладно вечером!

Люди приходили и уходили, что-то приносили и уносили. Сыновья и дочь Сергея выставили на длинный, поставленный прямо во дворе, стол, видимо, все, что у них было, а чего не хватало, несли соседи: ведь собирался почти весь этот затерявшийся в болотах хуторок. Свирепствовали комары и мошки, народ отмахивался, кто, чем мог.

Изба была также деревянная, как говорят, — «с головы до ног». Младший сын Виктор показывал хозяйство:

— Вот кормилица-корова, без нее нам хана была бы; вот свинья с выводком — к зиме хрюшку зарежем, оставим трех поросят, куры есть, десять штук, петух, шесть гусей и все. Раньше запрещали держать, а сейчас нечем кормить.

— А зерно откуда?

— Рожь своя, ячмень, еще сажаем иногда просо, картошка родит плохо, вода рядом, фруктовые деревья чахнут и погибают. Вода на вкус солоноватая, но мы привыкли.

— Мы видели очень много сухого леса. Почему его не убирают? — спросил Виктор.

— А кто ж его убирать-то будет? От нашего села до другого километров пятнадцать и все лес и лес — тут грибов море, ягод.

— Да, гибнет Россия. Надо было сюда бросать народ, дороги строить, болота осушать, край облагораживать. А они — «целина»!

— Виктор, Яков, пойдемте — люди собрались, пора начинать, а то у нас электричества нет. Стемнеет — все по домам, — позвал их Сергей, старший, сын погибшего брата.

Народу собралось много. Только Сердюченко было человек двадцать. Сергей, Виктор с женами и детьми, Раиса с мужем и детьми, родители, их родственники. Пили самогон. Яков с Виктором раздали детям подарки, на стол выставили несколько бутылок водки и вина, палки четыре сухой колбасы, чему родственники удивились несказанно.

— Живут же люди! — изрек пожилой мужчина, сидевший напротив братьев. — Колбасу едят, а мы тут кроме ржаного хлеба, да самогона ничего не видим. А ведь Смоленский край был самый героический во время войны.

Пили много. Виктор Иванович украдкой наблюдал за племянницей Раисой: она была среднего роста, плотная, светловолосая, с крупным простецким лицом. Муж ее, худой и длинный, от первой же рюмки опьянел, правда, рюмок не было, а пили гранеными маленькими стаканчиками.

Виктор и Сергей — дети старшего брата — были очень похожи друг на друга: оба русоволосые, рослые, в отца. «Если бы встретились где, в жизнь бы не признали друг друга», подумал Яков. «Может, они и не родственники нам, что-то уж больно не похожи на нас».

А Виктор, наоборот, все больше и больше находил у новых родственников общих черт. Во-первых, рост: оба были под метр девяносто, глаза, нос, губы; вот только волосы светлые.

Раиса почти не разговаривала — или стеснялась, или, может, была такой по складу характера. У каждого из них свои избы, хотя сейчас остановились у Виктора. Два других дома были поменьше и стояли не в лучшем месте. Вся деревня срублена после войны на месте наполовину сгоревшей старой.

Жены братьев такие же, как все, — обыкновенные деревенские женщины.

— А врач в селе есть? — спросил Виктор.

— Еще чего, тут такие люди не задерживаются! Была медсестра — и та сбежала, — ответил Сергей.

— Надо своих посылать учиться.

— Вот наша и была, да замуж выскочила и уехала. Женихов-то у нас нет, вон гляди — вся наша молодежь, — и Сергей показал на нескольких девочек и мальчиков, висевших и сидевших на заборе. — Ничего у нас нет — ни радио, ни света. Был дизель — сломался, а запчастей нет, бегут молодые, кто куда. Мой в училище подался, другие — в район, в город куда-нибудь, только не тут.

— А школа?

— Школа есть, четыре класса, а потом на станцию. Зимой дети в школу не ходят — возить нечем, — вмешался пожилой мужчина.

Ели картошку в мундире с капустой. Хлеб черный, ржаной, белорусские драники да помидоры.

— Вот помидоры, — если в теплице — растут, а в грунте — нет: холодно по ночам бывает, — наконец, вымолвила Раиса. — Теплицы бы построить, а стекла нет, пленки нет — ничего нет, и магазина нет, да и денег нет.

Разговор получался грустный, но самогон и водка делали свое дело, и где-то рыкнула, вздохнула и сначала неуверенно, а потом все смелее и смелее залилась и застонала русская тальянка, то лихо и безудержно, то грустно и плаксиво. И развернулась русская душа, и заскрипели под ногами половицы, и взвизгнула, гикая, пожилая женщина, и зачастила, притопывая да покрикивая, заходила ходуном, заплясала почти обреченная деревня, и затянула широкую степную песню, хотя жили в глухом заболоченном лесу.

— Ох, ты, степь широкая! — начала Раиса. — Степь раздольная… — подхватили все.

— А что, Сергей Сергеевич, — обратился Виктор Иванович к старшему из племянников, — о лесах и болотах песен нет, что ли?

— Да я что-то кроме «Шумел сурово брянский лес…» и не слышал.

— А действительно! — подхватил племянник Виктор, — и живем здесь всю жизнь, а песен своих нет.

А песня лилась, переливалась, широкая и раздольная, и вдруг неестественно оборвалась. Темнело быстро, кто-то зажег «летучую мышь» и повесил на столб, но гости все, же стали быстро расходиться, и через несколько минут осталась только семья Сердюченко.

— Виктор Иванович, надо что-то сказать — ты у нас теперь самый старший.

Виктор встал.

— Яков предложил мне сказать что-нибудь, а мне говорить нечасто приходилось: шофер я всего-навсего, всю войну прошел шофером, а лишь год назад думал: вот умру один-одинешенек. Но появился вначале Яков, потом вот вы — смотрите, сколько теперь нас, мы же все Сердюченко, так нарекли нас родители, и слава Богу, что мы все же потихоньку собираемся. Осталась в неизвестности только одна наша сестра. Она родилась между мной и Яковом, ушла перед войной с Сергеем и куда делась — не знаю. А так вроде все становится на свои места.

— Извините, дядя Витя, — вмешалась Раиса. — Я много раз перечитывала письма, которые писал нам с войны папа, так вот там есть одно письмо, где он подробно описывает, где и как осталась Рая. Там даже ее особые приметы есть: родинки и еще что-то, сейчас найду это письмо, я знаю, где оно лежит…

И Раиса ушла в избу. Больше не пили, просто сидели и разговаривали, уже не стесняясь друг друга. Через несколько минут вернулась Рая с письмом и передала Виктору. Он посмотрел на исписанные листки и, ничего не видя без очков да еще при таком свете, сложил листки и спрятал в нагрудный карман.

Ветерок усилился и загудел в вековых соснах и елях. Стало еще холоднее и неуютнее. Низко проплыли черные лохматые тучи, еле заметно заморосил дождь.

Глава тридцать девятая

— Ну и что вы тут вычитали? — спросил Николай Николаевич у Риты Ивановны, отложившей большую тетрадь, найденную Иваном.

— Кое-что поняла, но большая часть — загадка. Ясно, что Чубаровы Иван и Илья служили у Колчака в гражданскую. Один из них был или казначеем у адмирала, или кем-то близким к этому, потому что несколько раз встречаются слова «звонкий металл», «красная монета», а то и просто «несметное богатство». Но так как Иван-то выжил, значит, казначеем был все-таки Илья, а из писем понятно только то, что П.С.С. за кем-то охотился, что-то хотел забрать. Потом я поняла, что П.С.С. — это не кто иной, как штабс-капитан Поляков Сергей Сергеевич — муж Софьи Ивановны.

— Вот это да! А что же он хотел? — спросил Николай Николаевич.

— Я думаю, что Чубаров Иван вместе со своей женой уехали в Сибирь, на Чулым, искать что-то очень ценное. А Поляков увязался за ними. Там есть такая запись: «Старуха кончилась сама». Я думаю, что это мать Софьи Ивановны, одно непонятно: зачем был нужен гроб, который он где-то приобрел. А потом запись: «Гроб использован по назначению». Вообще непонятно!

— Я бы никогда не подумал, что Софья Ивановна знала о намерениях своего мужа. Она так сокрушалась, что не знает, куда девались ее родители.

— Она же жила перед войной в Лондоне, насколько я знаю? — спросила Рита.

— И жила и не жила, она несколько раз уезжала и возвращалась. Правда, в последний раз вроде бы Чубаровы вернулись насовсем, но потом Софья Ивановна опять исчезла: как я понял, была снова в Лондоне, там работал ее сын с женой в консульстве. Обратно вернулись вместе прямо перед войной, но дети в Крым не поехали, а остались в Киеве, а когда Софья Ивановна с внуком приехала в Старый Крым, родителей уже не было.

— А откуда взялся штабс-капитан?

— Вот чего не знаю, того не знаю, я его вообще не видел. Помнится, появлялся тут какой-то человек, но я был тогда еще мал и не помню почти ничего.

— Да, тайн много, одно ясно: были большие деньги, и Чубаровы знали, где они, но не смогли ими воспользоваться.

— Ну а если бы и нашли, привезли бы сюда, а там началась война, дальше что? — усомнился Николай Николаевич. — Ладно, бог с ними. От Оксаны пока ничего нет?

— Так всего шесть дней прошло, как уехала, вот я и думаю, что надо и мне ехать, да не могу мужиков бросить: кто же их кормить будет?

— Ну и оставайтесь до весны, а там видно будет.

— Нет, надо наведаться домой — уже три месяца не была: мои звери там без меня, наверное, совсем отощали.

— Это кот и собака?

— Они, они… А как ваши дочки?

— Да что-то замолчали, уже детворе в школу пора, может, раздумали ехать этой осенью или с документами что-то.

Зазвенел телефон. «Алло, слушаю!» «Это Октябрьская, 119? — спросила телефонистка. — Вам телеграмма, читаю: «Вылетаем десятого рейсом 207 Смоленска. Яков. Виктор».

— Виктор с Яковом возвращаются, — сказала Рита Ивановна. — Что-то они быстро.

— Погостили — пора честь знать.

— Может и так. Давайте прогуляемся: смотрите, какая красота вокруг, а мы тут все сидим и сидим.

— А что ж пойдемте! И они спустились к оврагу, перешли через речушку и углубились в мелколесье. Была ранняя, почти незаметная в Крыму, осень.

Глава сороковая

Ивана вызвал командир части:

— Разговор наш насчет училища помнишь?

— Конечно, помню.

— Ну и что?

— Надо ехать!

— Значит, оформляем документы?

— Надо оформлять.

— Ладно, это один вопрос. Теперь — второй. Нужно написать заявление по поводу Денисова, оказывается, за ним уже и тут грешки водятся. Короче, надо написать так, как было, все, что ты знаешь, на имя прокурора области. Вот лист бумаги, ручка: садись и пиши, завтра я буду в Симферополе, сам и передам.

Иван сел и начал писать. Минут через десять положил на стол командира исписанный лист бумаги.

— Добро, молодец, теперь и я верю, что ты школу закончил с золотой медалью — ни одной ошибки. Ну, а в отношении училища иди к Дубову, помнишь его? Вот они вмести с нашим кадровиком этим и занимаются.

— А может, и Овсиенко пошлете? Нам вместе веселее было бы, — сказал Иван.

— А ты с ним говорил?

— Пока нет, но могу.

— Минуточку, сейчас, — и Попов вызвал по селектору капитана Чепурко.

— Капитан Чепурко, слушаю, — отозвался офицер.

— Полковник Попов. У нас разнарядка на экстернат сколько?

— Два человека.

— Один Исаев, а второй?

— Второго пока нет, но я намечал Ивлева.

— Это в клубе который?

— Да, но там заминка.

— Вот что: пиши Овсиенко Николая Васильевича.

— Это мастер спорта который?

— Да, он самый, я с ним поговорю.

— Есть, товарищ полковник.

— Ну, Ваня, теперь отступать нельзя, может, мне вначале с ним переговорить?

— Да нет, вначале я.

— Ну, хорошо, иди, потом позвонишь.

Иван вышел из кабинета и направился к складу ПДИ. Там солдаты укладывали купола парашютов «Т-2» и «Т-3». Николай руководил работой. Сейчас поменялись ролями. Когда-то в армии Овсиенко обучал молодого курсанта, а теперь Иван был у него начальником.

— Коля, есть разговор. — И они отошли в сторону. Беседовали недолго.

— Я как раз сам хотел начать этот разговор, а теперь необходимость отпала. Так ты говоришь, все решено?

— Да, только мне надо позвонить командиру. Как с укладкой?

— Заканчиваем, к обеду уложим.

— Тогда я пойду, позвоню полковнику.

— Давай, можешь не спешить.

Исаев зашел к дежурному по части, чтобы позвонить.

— Вот ты как раз мне и нужен, — сказал дежурный, — бегом к командиру. Он вызвал по селектору.

— Да я только что был у него.

— Я тебе что сказал?! Бегом!

— Куда там, раскомандовались! — огрызнулся Иван и направился к командиру.

В кабинете стоял капитан Листьев.

— Заходи, заходи. Доигрался твой земляк Денисов — уже сидит в каталажке, — сказал полковник. — Так что, может, и заявление твое не понадобится. С Овсиенко говорил? Согласен? Понятно.

— Да нет, почему же не понадобится? — возразил Листьев. — Тут совсем другое дело: Денисов пытался переправить за рубеж два чемодана драгоценностей, вина доказана, сейчас идет следствие.

— А откуда у него это? — поинтересовался Попов.

— Если он из-за браслета и печатки убил моих стариков, то можно представить, сколько он погубил народу за эти два чемодана.

— Раскрыта банда, которая ездила в форме ГАИ по Николаевской, Херсонской, Одесской и другим областям, убивали водителей, угоняли машины, грабили, насиловали, в общем, творили беспредел, и нити тянулись опять-таки к Денисову. Но мне кажется, за ним пойдет и Свиридов: ведут следствие очень опытные люди, мы с ними учились вместе, — сказал Листьев.

— Так что, Ваня, как только появится твой отец, он будет нужен, пусть мне позвонит или приедет, договорились?

— Хорошо. Разрешите идти?

— Пожалуйста, а вы, товарищ капитан, пока останьтесь.

После обеда Иван с Николаем собрали взвод обкатчиков. Пока солдаты перекуривали, старшины обсуждали ход проверки куполов.

— На каждую сотню выброса — три-четыре перехлеста, при раскрытии запасного парашюта основной гасится.

— Надо подумать», как говорит Оля. То, что они хуже «дубов», ясно, а то, что они по производству дешевле — тоже ясно.

— Конечно, ясно, но кто согласится на них прыгать? Солдаты же видят, что на грузах они ведут себя плохо, кто же станет рисковать?

— Вот для этого и собрали бойцов. Солдаты зашли в класс, сели за столы и с любопытством стали наблюдать за старшинами.

— Чтобы не ходить вокруг да около, — сказал Иван, — цикл обкатки куполов завершен. Теперь на них надо совершить по три прыжка, как обкатчикам. Кто желает?

Солдаты молчали. Наконец поднялись самые маленькие — Денисов и Кишиневский, те, кто когда-то очень просили Ивана взять их в дивизии, в ВДВ.

— Мы попробуем.

За ними поднялся ефрейтор Захаров — перворазрядник.

— Я согласен!

Остальные молчали.

— Да, не густо, подытожил Иван. — Значит, считаем — с нами пятеро, маловато. Ну что ж, будем думать.

Солдат отпустили.

— Я сам не очень рвусь, — сказал Николай, — у него даже автоотцепки нет, если что — придется резать лямки или стропы, а это сделать может не каждый. Надо писать «нет», Иван.

— Хорошо, будем писать «нет», — согласился Иван, — а там посмотрим.

Глава сорок первая

Виктора с Яковом привез полковник Попов.

— Как это вы с ними состыковались? — спросил Николай Николаевич, когда командирский «уазик» подкатил к дому, и из него вышли братья.

— Я был в аэропорту — отвозил жену, смотрю, идет Виктор Иванович: его за километр видно, а рядом почти такой же, вот я и сообразил, Виктора я видел и узнал сразу. Николай Николаевич, мне некогда, надо ехать.

— А может, зайдете, посидим?

— Да нет, правда, не могу.

— Спасибо, Александр Васильевич, — сказал Виктор, — Приезжайте.

— Счастливо, товарищ полковник, по-военному добавил Яков.

— Спасибо, товарищ майор, — улыбнулся Попов. — Поехали, Женя.

— Ну, здравствуйте, Рита Ивановна, — друг за другом поздоровались со стоявшей во дворе Ритой братья. — Думали сразу разъехаться, но потом решили погостить здесь недельку, а потом в Сибирь.

— В Сибирь всегда успеете. Тут тепло, бархатный сезон — люди еще купаются, загорают.

— Оно-то так, да после того, что мы видели на Смоленщине, до сих пор в дрожь бросает, — сказал Яков.

— Что, уж так плохо? — спросил Николай Николаевич.

— Да не то слово — кошмар какой-то.

— На могилке-то побывали? — спросила Рита.

— Побывали, родственников полдеревни обнаружили, живут как на каторге, одно только слово «свободный гражданин».

— Они колбасы никогда не видели, едят одну картошку да каши.

— Сейчас я обед разогрею, скоро Николай с Иваном приедут. Оба в училище надумали.

— Да, вроде бы, один Иван хотел?

— Они же «не разлей вода» сейчас, как братья, — сказал дядя Коля.

— Это хорошо, настоящий друг бывает иногда лучше родного брата, — согласился Виктор. — Мы с Егором вроде бы совершенно чужие были, а вот пронесли свою дружбу до конца.

— Пойдем, помоемся с дороги, — предложил Яков, — я-то не очень голоден, а раз приглашают, надо уважить.

И они пошли умываться к колодцу.

— Мужчины, прошу к столу, — позвала Рита.

— Вот это еда! Красный украинский борщ, пюре с котлетой, салат, а хлеб какой!

— Что интересно, так это то, что Сергей, брат наш старший, назвал всех своих детей нашими именами.

— Как это «вашими именами»? — переспросил Николай Николаевич.

— Ну как: вот, например, Яков. Так у Сергея сын был Яков.

— Как «был»? — не поняла Рита. — А куда же он делся?

— Никуда он не делся, ему бабуся, которая детей-то разыскивала, изменила имя и назвала Сергеем, чтобы осталась память о нашем брате, а другого сына — Виктором назвали, даже дочь есть Раиса.

— Как Раиса? — чуть не уронила ложку Рита Ивановна.

— Сестра у нас младшая была — межу мною и Яковом, ее звали Раиса, она ушла вместе со старшим братом, Сергеем, да так и пропала. Прасковья, жена Сергея, рассказывала родственникам, что искал Сергей нас всю жизнь, особенно Раю, а потом Прасковья умерла, а дочь ее, Рая, сохранила все письма, что писал отец, то есть брат наш, в розыск, а потом и с фронта. Я два дня разбирал их: там есть ответы черт знает откуда, и везде «не значится», «не числится». Особенно одно письмо с фронта, очень конкретное, с самыми подробными приметами сестры.

— Где это письмо? — почти прошептала Рита Ивановна.

— Да где и все, в чемодане. Вот пообедаем и покажу, только я думаю, что ничего интересного там нет.

— Как сказать, — возразил Николай Николаевич. — Рита Ивановна уже таких открытий понаделала!

— Никто не спорит. Ну, там, например, такая примета, как черненькая родинка под левым глазом. Знаете, сколько людей с черненькой родинкой под глазом? Вот у вас, например, Рита Ивановна, тоже такая родинка.

— Дело в том, — четким ровным голосом сказала Рита, — что меня тоже звали Раисой, только я плохо выговаривала это имя и вот стала Ритой. Может, вот такая же, как я, женщина — ваша сестра, где-то мечется по белому свету… Потому мне так и не терпится увидеть эти письма.

— Тогда извините. — Виктор вышел из-за стола, открыл чемодан и подал ей связку писем. — Вот то, что нам больше все запомнилось, — верхнее.

Рита взяла письма и ушла в самую дальнюю и самую светлую комнату, села возле окна, надела очки и стала читать.

«Милая Прасковья, — писал Сергей, — короткими, иногда страшными ночами мне часто снятся мои младшие братья, а особенно сестренка Рая. Чует мое сердце, что Господь Бог напоминает мне о ней, видно, тяжко живется бедняжке. А вот сегодня я так ясно увидел ее худенькое тельце, что даже вскрикнул во сне и проснулся. Каждое ребрышко увидел. И что интересно: я уже и забыл, что у нее под правой лопаткой было родимое пятнышко…»

«Господи, помилуй, — прошептала Рита. — Это же я: и пятнышко, и родинка». — Ее сердце заколотилось так, что готово было вырваться из груди. Она отложила на подоконник письмо и, положив на колени руки, уткнулась в них головою. Закрыв глаза, сидела так, стараясь успокоиться.

«Ты совершенно спокойна!» — приказала она себе. Взяла дрожащими руками письмо и стала читать дальше.

«И еще одна примета: на шее слева возле уха три маленькие родинки-точки, я ее любил очень и когда игрался, целовал в шейку, хорошо помню эти точки».

Рита Ивановна плакала. Она поняла, что это ее столько лет искал Сергей. «И все же надо дочитать, — твердила она себе. — Может, что-то выяснится не мое».

Но, прочитав следующую фразу, она еще больше разревелась. Сергей писал, что на лбу у Раисы был шрам — это она упала с печки и разбила себе голову, ударившись о лом, стоявший в углу.

«Как же мне теперь сказать им об этом? — шептала она пересохшими губами. — Господи, помоги мне!»

И она, медленно поднявшись, побрела в сторону веранды. Оттуда слышался мужской разговор. Открыв дверь, встретилась взглядом с Николаем Николаевичем.

— Что с вами, Рита Ивановна? — вскочил он из-за стола.

— Родинки-точки возле уха… Шрам на лбу… — шептала Рита Ивановна, и, рыдая, упала на диван.

— Что с ней? — спросил Виктор.

— Там на окне, в пузырьке, нашатырный спирт, дайте сюда, — командовал Николай Николаевич. — Вот, вдохните, чуть-чуть, вот и хорошо, не волнуйтесь!

Дядя Коля попытался найти пульс и увидел в левой руке Риты письмо.

— Вас расстроило письмо, Рита Ивановна? — укладывая ее на диван, спросил Николай Николаевич.

— Это же я, — сказала Рита, а потом почти четко, — это я была с Сережей, — и закрыла глаза.

— Пусть полежит, не волнуйтесь, минут через десять все пройдет, это полуобморочный сон.

— Так она — наша сестра? — прошептал Яков.

— Наверно, так, — сказал Виктор. — А я вначале думал: и чего она на меня так смотрит?

Рита Ивановна лежала тихо, побледневшая и осунувшаяся. Только редкое дыхание, чуть колыхавшее грудь, говорило о том, что она жива.

— И все же я вызову «скорую», — сказал дядя Коля, — что-то она мне не нравится.

Врач, пожилая женщина, послушала сердце, измерила давление, на что Рита Ивановна абсолютно не реагировала.

— Нервный срыв. Я боюсь, как бы это не перешло в летаргический сон.

— Я это тоже предположил, — сказал Николай Николаевич.

— Давление плохое — 90 на 50, пульс тридцать ударов, — дополнила врач, — транспортировать нежелательно. Главное, не пытайтесь ее разбудить. Надо постараться, чтобы не было никаких внешних воздействий. Представьте себе, что она просто легла отдохнуть. Если в первые сутки жизненный тонус не восстановится, тогда дела наши будут плохи. Но надо надеяться на лучшее. Нужно ждать.

«Скорая» уехала.

— Перенести бы ее в дом, — предложил Виктор, — ночью может быть прохладно.

— Нет, в Крыму прохладные ночи начинаются только в октябре, а сейчас еще многие спят на верандах, балконах, даже в садах, — возразил Николай Николаевич.

— Вот так расскажи кому — не поверят. Жили, давно знали друг о друге и никогда не додумались бы, что она нам родная сестра! — изумленно качал головой Виктор.

— Давайте перечитаем это письмо еще раз, чтобы уж полностью быть уверенными, что она — наша Рая, — предложил Яков.

— Да я его наизусть знаю, там просто перечислены приметы, — сказал Виктор. Но Николай Николаевич уже взял письмо.

Дочитав, сложил исписанные листки.

— Пожалуй, так оно и есть. Первое — это имя. Ее раньше звали Рая, она не раз говорила об этом. Второе — родинка под глазом, третье — родинки возле уха. И последнее — шрам на лбу. Я этот шрам заметил сразу, хоть она и старалась его скрыть. Вот посмотрите сами.

Они подошли а Рите Ивановне, и Виктор, положив левую руку на ее бледный холодный лоб, начал медленно поднимать со лба темно-каштановую прядь.

— Вот видите, — сказал Николай Николаевич, — четкий небольшой шрам.

— Тихо! — шепотом, но довольно громко произнес Виктор. — Мне кажется — лоб становится теплее. — И он, не отнимая руки, стал гладить ее лоб, лицо. У Риты Ивановны чуть дрогнули веки. Виктор, опустившись на колени, стал уже обеими руками гладить ее по лицу, приговаривая:

— Раечка, миленькая, это же я, твой братик, это я, вот посмотри на меня, ну умоляю, открой глазоньки!

Яков и Николай Николаевич были поражены: с каждым словом, с каждым движением рук Виктора к Рите Ивановне возвращалась жизнь. Сначала веки, потом несколько раз дернулись губы, сначала с левой потом с правой стороны, как бы желая усмехнуться, затем еле заметно зашевелились пальцы рук, а Виктор все шептал и шептал что-то уже почти плача. Какая-то затаенная тишина воцарилась на веранде. Боясь скрипнуть старыми половицами, Яков и Николай Николаевич застыли в одном положении, не спуская глаз с Риты Ивановны. Все про себя молили Бога, чтобы что-то внешнее — то ли лай собаки, то ли крик вороны или петуха — не прервали этот сам собой родившийся лечебный сеанс, а внутренняя энергия, посылаемая Виктором Рите Ивановне, была так искренна и так сильна, что улучшение было налицо. Уже заметно опускалась и поднималась грудь в такт дыханию, приоткрылся рот, и стали менять цвет бледно-синие губы, а Виктор, стараясь как можно нежнее, водил и водил по ее лицу, шее, верхней части груди и плечам своими шершавыми, натруженными рабочими руками и все шептал и шептал, казалось, самые ласковые, самые трогательные слова.

«Ну, давай же, Раечка, миленькая, родненькая, помоги мне, ты же слышишь меня, я чувствую, что слышишь, помоги мне, ну же! Господи, Господи, зачем же нам столько горя, верни нам того, кого мы только что приобрели, ну помоги же нам, Господи!» Он довольно громко произнес последние слова, и веки Риты Ивановны сначала дернулись, потом медленно стали открываться глаза — маленькой щелкой, затем полуприщуром и, наконец, открылись полностью. Виктор, увидев, как открылись глаза Риты, беспомощно уронил голову на ее грудь и заплакал, беззвучно всхлипывая и вздрагивая всем телом.

Рита, медленно подняв сначала одну, потом другую руку, стала гладить большую жесткую голову Виктора и как-то, совсем по-детски, посмотрев на Николая Николаевича и Якова, еле слышно спросила: «Что это он? Ему плохо?»

Николай Николаевич, еще не совсем веря, что сознание вернулось к Рите Ивановне, и, боясь испортить то, что сделал Виктор, растерявшись, сказал первое, что пришло в голову: «Все хорошо, все хорошо, Раечка, вот и снова ты дома, вот и снова все вместе мы». Но Рита Ивановна вдруг снова закрыла глаза, отпустила голову Виктора и, казалось, опять погрузилась в свое прежнее состояние.

— Что с ней? — спросил Виктор, по-прежнему стоя на коленях.

— Ну-ка минуточку, — сказал Николай Николаевич, и Виктор встал и, вытирая руками слезы, отошел от дивана. — Очень хорошо, очень хорошо, — говорил старый фельдшер, нащупав пульс. — Теперь она просто спит, — наконец поднявшись, произнес он. — Укройте ее пледом и пойдемте в сад.

Яков вынес из комнаты плед и укрыл им Риту Ивановну. Она, ровно дыша, действительно спала. Легкий румянец играл на ее щеках, на губах застыла еле заметная улыбка. «Это же надо, — подумал Яков, — может, действительно есть что-то непонятное потустороннее, которое может творить такие чудеса?»

Тихо, ни звука, ни ветринки, будто сама природа притаилась, удивленная происшедшим, и, не нарушая земного покоя, молча, наблюдала и ждала, что же произойдет дальше. А три человека, на глазах у которых все и происходило, говорили между собой шепотом, боясь нарушить создавшуюся нерукотворную тишину. Но другие-то люди ничего не знали, и вот снова еле слышно, а потом все громче и громче застучал мотоциклетный двигатель. Виктор даже выбежал на улицу, чтобы прекратить шум, а увидев на мотоцикле улыбающихся Ивана и Николая, замахали руками.

— Тихо вы, растарахтелись!

— А в чем дело? — все же снизив голос, спросил Иван.

— Просто надо, чтобы было тихо: Рита Ивановна спит.

— Ну и что, пусть себе спит. Может, поздороваемся, отец?

— Можно и поздороваться, — согласился Виктор, подавая руку.

На улицу вышли Яков и Николай Николаевич.

— Наверно, что-то произошло? — спросил Николай, глядя на вышедших со двора.

— Ничего не произошло, — нашелся Николай Николаевич, — просто Рите Ивановне было плохо, вызывали «скорую», а теперь она спит, и мы вас очень просим соблюдать тишину. А если она проснется — не заговаривайте с нею первыми.

— Ладно, ладно, предупредили и хорошо. Только мы есть хотим, — сказал Иван.

— Идите, мойте руки, мы что-нибудь состряпаем.

Когда парни ушли умываться, дядя Коля подошел к братьям:

— Пока им ничего не рассказывайте, будем ждать: могут произойти самые невероятные неожиданности, мы должны быть готовы ко всему.

— А что может быть? — спросил Яков.

— Она может представить себя совершенно в другом свете — это бывает, только ничему не надо удивляться. Явление летаргического сна и действия нервной системы настолько не изучены, что никто и ничего не может предположить.

— Что вы там шепчетесь? — спросил, не повышая голоса, подошедший Иван.

— Да ничего особенного. Тихонько идите в комнату, там я вас накормлю, — и Николай Николаевич на цыпочках поднялся на веранду, мельком взглянув на лежащую уже боком Риту Ивановну и, стараясь не скрипеть, медленно открыл дверь в дом.

И опять — ни звука, только где-то в траве еще стрекотали кузнечики да далеко на лугу заблеяла коза. Притаилась сонная земля.

Глава сорок вторая

Заканчивался сентябрь. Крымские леса одевались в самые разнообразные наряды — от светло-желтого до ярко-красного. Созревал кизил, раньше всех зацветающий и позже всех созревающий кустарник. Шла полным ходом уборка винограда. Как всегда в такую пору, не хватает людей в сельских хозяйствах, и к командиру части приехали представители совхоза «Коктебель».

Александр Васильевич согласился оказать помощь в уборке винограда, и в один из осенних дней солдаты выехали в поле. Янтарные гроздья, по килограмму каждая, вначале очень быстро исчезли вообще — солдаты их просто съедали, но потом все, же стали ложиться в большие плетеные корзины. Одна за другой уходили с поля машины-лодочки, наполненные доверху сахаристой ягодой. И все было бы хорошо, если бы вездесущий парторг совхоза не предложил организовать обед за счет хозяйства да еще прямо в поле. Командование дало согласие. И вот после окончания работы солдаты взводами и ротами стали рассаживаться за длинные деревянные столы, расставленные в тени громадных деревьев лесной полосы. На столах хлеб, арбузы, большие кастрюли с борщом и чуть поменьше — с картофельным пюре с мясом.

— Обед, так обед! — сказал Александр Васильевич. — Давно я такого борща не едал.

— А как насчет вина, товарищ полковник? — спросил парторг.

— А что? Можно и вино!

— Всем можно или только на ваш стол? — уточнил парторг.

— У тебя так много вина? — переспросил Александр Васильевич.

— Ну, на вашу часть хватит.

— Тогда давай всем!

Начальник политотдела предостерег командира от неприятностей.

— Неприятностей никаких не будет, если они не последуют от вас, — сухо ответил полковник.

На столах появились бочонки с вином: многие офицеры удивленно переглянулись, только не солдаты — те мигом налили каждому по кружке и хлопнули без тоста. Большинство на этом остановилось, и с огромным аппетитом уплетали все, что появлялось на столах. Однако нашлись и такие, которые пили, не зная меры, и после обеда. Шесть человек из первой роты уже горланили дурацкие песни и частушки. На удивление всем офицерам, командир не придал этому никакого значения.

— Вот это да! — сказал Николай Ивану. — Да у нас бы за это… Ты помнишь полковника Свирина? Так он одного нашего сержанта разжаловал и десять суток влепил за то, что тот выпил на своей же свадьбе.

— Я не думаю, что Попов настолько глуп, чтобы не понимать пагубности своего разрешения, тут что-то другое, — ответил Иван.

И действительно — другое было. На следующий день объявили всеобщее построение. В строю должны были стоять все — от командиров до последнего свинаря. В большом военном хозяйстве, уже полностью сформированном, имелась санчасть, писаря, машинистки, топогеодезисты, хозяйственные службы, где в основном работали девушки. И вот в назначенное время часть в полном составе построилась. Доложили командиру. Полковник обошел строй, с неподдельной мужской строгостью вглядываясь в лица солдат и офицеров, потом вышел на середину и скомандовал:

— Старшина Овсиенко и старшина Исаев — ко мне!

Николай и Иван строевым шагом направились к командиру.

— Экипаж вертолета — ко мне! — продолжал командир и сам пошел навстречу пилотам, быстро что-то сказал им и те побежали к вертолету, стоявшему тут же на стадионе.

— Товарищи солдаты и сержанты! — обратился командир к сотням людей, стоявших в строю. — Офицеры, сверхсрочно служащие и вольнонаемные, работающие в нашем хозяйстве! У нас воинская единица особенная, часть специального назначения, тут должны служить мужчины, а не мамины сыночки, слюнтяи, негодяи и алкоголики. Мы обязаны в любую минуту быть готовыми выполнить задание Родины, уметь профессионально защитить себя и окружающих, показать образец мужества и героизма, мужского достоинства, выдержки и неподкупности, должны быть примером для всей молодежи в своем поведении. И вы это увидите: я буду приглашать сюда школы, чтобы дети видели, кто есть кто. Мы должны быть такими, как вот эти двое старшин, — красивыми, подтянутыми, мужественными и смелыми.

И теперь, уже обращаясь к Николаю и Ивану, спросил:

— Вы можете сейчас совершить показательный прыжок с задержкой двадцать секунд?

— Ручное открытие или стабилизация? — уточнил Николай.

— Безусловно ручное, а приземление — сюда, где я стою.

Николай посмотрел на Ивана.

— Можем, давайте команду! — ответил Иван.

Командир махнул рукой. Взревел вертолетный двигатель. Иван с Николаем побежали на склад ПДИ и оттуда, на ходу застегивая подвесную систему, юркнули в грузовой отсек вертолета. За ревом двигателей не было слышно, что говорили, о чем спорили солдаты, а вертолет, накренившись, умчался в сторону Феодосии, набирая высоту. А командир продолжал:

— Капитан Силин, вынесите сюда два мата и постройте отделение сержанта Батыря, с оружием.

— Есть! — ответил капитан. Нескольких минут хватило отделению, чтобы бросить маты и выстроиться возле них со штатным оружием.

— Слушай мою команду! — командовал полковник. — Для рукопашного боя в две шеренги становись!

Солдаты быстро перестроились.

— Сержант Батырь, командуйте!

Но Батырь увел отделение от матов в сторону и построил прямо на бетоне.

— Сержант Батырь, к матам! — подал команду начальник политотдела.

— Не мешайте сержанту, товарищ подполковник! — резко оборвал его Попов. — Работайте, сержант!

Отделение показало захватывающий рукопашный бой прямо на плацу без страховки.

А на большой высоте, пересекая территорию части с севера на юг, шел вертолет.

— Затяжные прыжки совершают мастер спорта старшина Овсиенко и перворазрядник старшина Исаев! — объявил полковник, но от вертолета никто не отделялся.

— Что они тянут? Уже далеко, — говорил майор Дубов, как и все, уставившись в небо.

— Отделились! — крикнул кто-то в строю.

От вертолета вниз понеслись почти рядом две точки, которые то сходились, то расходились, и, наконец, когда стали различаться их фигуры, брызнули разноцветной струей купола парашютов, распустившись оранжевыми крыльями. Сделав несколько лихих кругов друг за другом над территорией части, Николай и Иван этажеркой пошли на приземление.

— Отделение! Противник с воздуха! — скомандовал полковник.

Но Николай, услышав вводную, резко изменил место приземления и вихрем пронесся над строем, так что многие солдаты присели от неожиданности. Потом, остановившись прямо над сержантом Батырем, отсоединив отцепку, накрыл куполом почти все отделение, сам оказавшись сзади сержанта. Ловким приемом уложил его на угасавший купол. Три других солдата метнулись на помощь своему командиру, но были накрыты куполом парашюта приземлявшегося Ивана. Так, барахтаясь, отплевываясь, солдаты по одному, по два сконфужено выползали из-под куполов, а часть неудержно хохотала. Зашумев винтами, приземлился вертолет.

— Товарищ полковник, ваше приказание выполнено! — докладывали старшины.

— Молодцы! Стать в строй!

Подобный эксперимент был показан на морской пехоте, которую атаковала с воздуха рота Ивана Исаева, но это было намного позже.

Когда старшины и пилоты стали в строй, полковник, наконец, перешел к своему замыслу.

— Вот, товарищи, вы сейчас видели действия настоящих мужчин, именно мужчин, а не слюнтяев и алкоголиков. Но у нас есть и такие! Майор Иванов, выведите вчерашних любителей блатных песен.

Из строя вышли шестеро солдат.

— Капитан Ивлев!

— Я, товарищ полковник!

— Сколько раз положено солдату отжаться от пола?

— На удовлетворительно — тридцать!

— Приступайте!

Солдаты начали выполнять упражнение. Четверо отжались более тридцати раз, а двое меньше двадцати.

— Которые отжались более тридцати — ко мне!

Солдаты подошли четко. Полковник подошел к каждому и спросил одно и то же:

— Отец есть?

У двоих были, у двоих — не было.

— Я так и думал, — сказал полковник. — Те, что отжались меньше двадцати — ко мне!

Солдаты подошли уже не так четко.

— Женщины, разойдись! — скомандовал полковник. — Доктор, ко мне!

Капитан Коптелов, четко чеканя шаг, подошел к командиру.

— А теперь мы все же посмотрим, кто перед нами стоит — мужчины или, может, переодетые в солдатскую форму, да еще с десантскими эмблемами, алкоголики. Раздевайтесь!

— Товарищ полковник, прекратите этот цирк! — прошипел на ухо начальник политотдела.

— Не мешайте работать! — полковник сверкнул очами.

Солдаты стали раздеваться, в строю послышался смех.

— Часть, равняйсь! — закричал Попов. — Смирно! — строй застыл.

— Это не смех, это наши слезы, слезы всей нашей родины — России, — алкоголики, это наш позор, позор русского народа, позор всей нации. Дебильные дети — это тоже смех?! Калеки — это тоже смех?! Над чем смеетесь? Над нашим всеобщим несчастьем? Позор! Парень в восемнадцать лет не может удержаться от соблазна!

Солдаты стояли в трусах.

— Я кому сказал «раздевайтесь»?! — заорал полковник.

Солдаты стояли в нерешительности.

— Ну что, даже раздеться не хватает мужества?

Солдаты как по команде сняли трусы.

— Доктор, проверьте, кто там стоит, может, только одно слово «мужчины»?

— Да нет, вроде бы мужчины, — неуверенно начал капитан Коптелов.

— Одевайтесь и становитесь в строй, — брезгливо сказал полковник.

В тот же день поехали снова на виноград, и опять было вино, но с тех пор никто, пока существовала часть, не напивался. Правда, за этот урок полковник Попов схлопотал-таки выговор по партийной линии, но это его не смутило.

А в этот же день Александр Васильевич снова вызвал Ивана к себе.

— Садись, Ваня, есть разговор. Капитан Листьев привез копию показаний, которые давал на следствии Денисов, — там страшные вещи, я все перечитал дважды, принял решение передать все это тебе.

Вошел Листьев с папкой.

— Отдайте ему, это касается его родственников.

— Все дело отдать или только то, что касается Исаевых?

— Отдайте все, чего там рвать-разрывать, пусть почитают, мне, не причастному ко всему этому, и то было мерзко. Пусть знают, какие люди руководили да и еще руководят.

Листьев отдал папку и вышел.

— Спасибо, товарищ полковник. А чего это он, Денисов, так разоткровенничался? — спросил Иван.

— А куда же ему было деваться? Все равно «вышка». Говорят, он даже с каким-то наслаждением рассказывал о своих «подвигах». А громадное спасибо надо сказать вам с Николаем: вы здорово меня сегодня поддержали. Ох, Ваня, Ваня! Если бы все были такие, как вы, — нечего было бы делать нам всем, горе-воспитателям, а пока мрази полно. Ладно, иди, отдыхай, можете ехать домой с Николаем — вы сегодня поработали как и подобает быть воинам спецназа.

Иван вышел, и через несколько минут они с Николаем неслись на «Яве» в сторону уютного городка Старый Крым.

Глава сорок третья

Дома Ивана с Николаем встречал Николай Николаевич.

— Вы можете тише ездить?!

— А как тише? Что нам — за две улицы выключать двигатель и самим катить мотоцикл? — удивился Иван.

— А что, опять Рите Ивановне плохо? — спросил Николай.

— При чем тут это, хотя и она не совсем пришла в себя.

— Мы могли бы и на «тойоте» ездить, но, ни у меня, ни у Николая прав на автомобиль нет.

— А все-таки как Рита Ивановна? — не отставал Николай.

— Да вроде бы ничего, только она стала совсем другая, какая-то подавленная, все о чем-то думает, будто вспоминает.

— А это уже точно, что она сестра Виктора Ивановича и Якова?

— Конечно, точно. Только она об этом словно забыла, а мы боимся первыми начинать разговор. А это что у тебя за папка, Иван?

— Этой папке цены нет, так сказал наш особист.

Гурьбой вошли во двор, поставили мотоцикл на ноги, Иван положил папку на скамейку. На веранде показался Виктор Иванович.

— Отец, видишь, папка? Это то, что осталось от Денисова.

— А сам куда девался?

— Говорят, ему грозит «вышка».

— Может такая же, как раньше? Даже от суда ушел, гад.

— Теперь не уйдет: его накрыли с огромной суммой — два чемодана драгоценностей, разбой, убийства, в общем — все в папке.

— Посмотрим! — и Виктор взял папку.

На веранде сидела Рита Ивановна, укрыв плечи пледом, хотя было тепло. Она неотрывно смотрела на поросшие лесом горы, на меняющиеся расцветки осенних пейзажей и молчала. Молчала даже тогда, когда заходил разговор, касающийся ее, поэтому обрадовавшиеся от того, что она все же встала, мужчины старались поменьше разговаривать вообще в ее присутствии. Николай Николаевич утверждал, что это пройдет само собой. Спала она хорошо, ела значительно хуже. По внешнему виду нельзя было утверждать, что она явно изменилась в худшую сторону, только глаза стали какие-то уж совсем безразличные, отрешенные, казалось, что все окружающее ее совсем не касается. Вначале все испугались — подумали, что она потеряла дар речи, но однажды она, глядя на восход солнца, очень четко сказала: «Какая красота, какая божественная сила в этом явлении!» Николай Николаевич, стоявший рядом, попытался поддержать разговор, но Рита вновь замолчала. И сейчас, не обращая никакого внимания на мужскую суету, она сидела и смотрела вдаль на горы.

Николай с Иваном сели обедать. Яков примостился тут же за столом, Николай Николаевич был за повара, а Виктор ушел в дом и углубился в чтение папки, но буквально через несколько минут он выскочил оттуда и взволнованно сказал:

— Вы смотрите, что этот гад говорит!

— Кто? — не понял Николай Николаевич.

— Да Денисов!

— Это на допросе? — переспросил Яков.

— Конечно, с первых слов — и вранье!

— А ты откуда знаешь? — спросил дядя Коля.

— Да я там жил, я пацаном в этих краях бегал, что я — Чулыма не знаю? — кипятился Виктор.

Рита Ивановна, услышав слово «Чулым», медленно повернула голову в сторону Виктора, но никто не обратил на это внимания. А Виктор продолжал.

— Смотрите, что он говорит! Следователь задает вопрос: «Откуда у вас эти драгоценности?» Денисов отвечает: «Одну контру белогвардейскую кокнули». Следователь: «С кем и кого «кокнули»? Денисов: «Со Свиридовым же, а кого, мы и сами не знали: приезжие они, жили, правда, в разных местах, но чем-то были связаны друг с другом. Которого мы прирезали, был значительно моложе тех стариков». Следователь: «А откуда у этого «контрика», как вы говорите, чемоданы драгоценностей?» Денисов: «Я думаю, что у него было их больше, но он куда-то спрятал гроб, а в гробу и были те драгоценности». Следователь: «Какой «гроб»?» Денисов: «Да обыкновенный, дубовый!» Следователь: «Зачем же этому человеку понадобился гроб?»

После этих слов Рита Ивановна даже подалась вперед так, что это заметил Николай Николаевич и настороженно стал наблюдать за ней. А Виктор продолжал читать:

— Денисов: «Он охотился за двумя пожилыми людьми, которые жили в соседней деревне, они знали, где спрятаны эти драгоценности».

И вдруг все вздрогнули: так резко и громко, почти крикнула Рита:

— Стойте! Это же родители Софьи Ивановны, а тот, кто за ними охотился, был Поляков Сергей Сергеевич, штабс-капитан царской армии.

— А вы откуда знаете? — машинально спросил Виктор.

— Я знаю, я знаю, я долго думала об этом, — и Рита, повернувшись всем корпусом к мужчинам, к большому изумлению и радости, уже тихо сказала: — Читайте, Виктор Иванович!

Все сделали вид, что ничего не произошло, и стали еще внимательнее слушать. А Виктор читал:

«Следователь: А зачем же было охотиться за ним, если вы знали, у кого драгоценности?

Денисов: Еще чего, зачем же нам лазить по лесам, когда этот проходимец все равно на нас бы вышел. А когда старуха померла, мы заволновались, думали, что старик уедет и уже хотели его сцапать, но дед оказался крепким. Похоронив бабку, стал сам ходить в горы с лопатой.

Следователь: А почему вы не заявили в милицию? И что, кроме вас, никто этого деда не видел?

Денисов: В том-то и дело, что не видел. Они жили у бывшего белого и, по-моему, за большие деньги.

Следователь: А как же вы узнали? Денисов: Так он был наш сосед. Следователь: А как фамилия была вашего соседа?

Денисов: Так Свиридов же! Следователь: Так что, Свиридов был белым офицером?

Денисов: Отец его, а Свиридов-сын был чуть старше меня, вот он и сказал мне об этом. Потом мы стали следить и увидели этого моложавого. Вот тут-то и решили: зачем нам следить за дедом, когда за ним уже есть слежка. Мы проследили, где живет молодой, и поняли, что он живет в соседней деревне так же нелегально, у кузнеца».

Тут Виктор остановился и сказал:

— Я этого кузнеца хорошо знал, знал его сыновей — они оба погибли в войну. Не мог он жить у этого кузнеца, вранье это.

— Ладно, читай дальше, — попросил Яков.

Виктор стал читать дальше:

«Следователь: А почему вы были так уверены, что потом возьмете добычу?

Денисов: Я не был уверен, я думал, что там ничего хорошего нет, но Свиридов подслушал разговор деда с бабкой, когда она была еще жива. Та, почувствовав, что заболела, уговаривала мужа уехать, но старик так закричал на нее: «Целое графство потерять!»

Тут Рита опять не выдержала:

— Все! Все! Все! Это были Чубаровы, а за ними охотился штабс-капитан Поляков. Какой ужас! Дочь благословила мужа убить своих родителей! Какой кошмар!

— Вы хотите сказать, что Софья Ивановна знала все и притворялась?! — спросил дядя Коля. — Не может быть!

— Не только знала, но и следила за всем этим: ее информировал Поляков, почитайте письма, которые вы, же и нашли.

— Вот так Рита Ивановна! — проговорил дядя Коля.

Но Рита Ивановна вдруг стала строгой и серьезной, как прежде:

— Я не Рита Ивановна, а Раиса Ивановна — вам-то уж пора бы знать!

Громкое «Ура!» так прокатилось по старой улице, что залаяла соседская собака и закудахтали куры. Мужчины, не сговариваясь, схватили Риту Ивановну и понесли в сад. Николай Николаевич пытался воспрепятствовать этому, но сама Рита, улыбаясь, произнесла:

— Да пусть молодежь потешится!

Яков, Виктор, Николай, а особенно Иван были полны восторга. Они уложили Риту Ивановну в гамак и стали качать как малое дитя, напевая:

Наконец-то и мы тоже

Настоящая семья,

И теперь ничто не сможет

Оторвать нас от тебя!

Угомонившись, все сели снова за стол. На самое почетное место усадили Риту Ивановну, и зажурчал обыкновенный семейный разговор о том, как жить дальше, какие проблемы надо решать сейчас, какие позже, но все сошлись на одном: этот большой серый дом должен стать тем стержнем, от которого и разойдутся корни Сердюченко и Исаевых. Многого они и не могли сразу решить, потому что жизнь есть жизнь и она вносит свои коррективы. Они только назавтра, дочитывая материалы допросов, узнали, что Анастасия Макаровна не умерла своей смертью, а ее просто-напросто убил дружок Денисова, выстрелив из-за куста из новейшего пистолета «ПУР-2», который стреляет отравленными иглами, и что они тут же, в Крыму, решили не тревожить праха Анастасии Макаровны, так как доказать убийство не будет никакой возможности, а дружка Денисова и так арестовали.

Не знали и не ведали семьи Сердюченко и Исаевых, что на следующий год умрет Николай Николаевич, проживший со своими дочерьми всего полгода, что разобьется при испытательном прыжке Коля Овсиенко, а успешно сдавший экстерном экзамены Иван станет командиром десантной роты и что он, молодой лейтенант, в возрасте двадцати пяти лет наконец-то женится на Оле и что спустя год у них родится сын и по великому настоянию жены они назовут его Иваном; что раньше на год Людмила тоже родит сына и наречет его тоже Иваном и никто, кроме Виктора и Ивана, еще долгое время не узнают о существовании самородка и золотых червонцев, и что много лет спустя украшенная драгоценностями сабля В.И.Чубарова будет выставлена на аукционе (хотя и была вручена лично Людмиле, а Людмила вручила ее, как и обещала, своему сыну, когда ему исполнилось восемнадцать лет).

Нелегкая судьба ожидала и самого Ивана. Он, искалеченный по глупости одного из своих командиров, останется совсем один. В страшной трагической ситуации погибнет Рита Ивановна, а Виктор вернется в Сибирь и там закончит свой жизненный путь. Оксана приедет к Ивану, они поженятся и родят сына, которого назовут Егором, и замкнется семейный круг, станет расти снова Егор Исаев, со своей, только ему присущей судьбой. А в 1986 году начнется перестройка, которая принесет семье Исаевых много испытаний, но в это же время будут реализованы золотые червонцы Чубаровых, а самородок перейдет законному наследнику Егору Исаеву. Но это будет, будет и будет, если Господь Бог даст мне сил и здоровья написать продолжение этой книги под таким же названием — «Самородок». А пока —

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

«Чернозем — святая земля, легкая да пушистая, приятно в руках подержать да понюхать. Она хоть и холодком отдает да прелью попахивает, так это только осенью, а весной, когда зерну пора прорастать, ароматом степным так дохнет, словно скажет: «Ну, ложитесь же на меня, семена степные, лучшего времени не будет, я накормлю и напою вас, и взойдете вы разнотравьем, и зашумите да заволнуетесь морскими волнами, и разнесутся степные запахи над донскими просторами».

Почти так когда-то и было. А сейчас… только нетронутой степь и осталась по неглубоким балкам и оврагам да вдоль больших и малых дорог. Все остальное — распахано да разграблено. Очень редко можно теперь увидеть суслика, тушканчика, зайца, лисицу. А птицы — так те почти полностью исчезли. Идешь по черноземным однообразным полям и не услышишь, как раньше, нежного пересвиста суслика или крика перепелов. А как они выводили: «Пить-ка-ва-в, пить-кавав!». Не вздрогнешь от неожиданно взлетевших серых жирных куропаток: «Фру-р-у-у» — засвистят они, бывало, крыльями и тут же упадут за пригорком…

Очень мало осталось даже таких птиц, как жаворонок. А уж без жаворонка степь и представить-то невозможно! Это же неотъемлемая часть ее! А вот и их потравили. Вдруг в один год исчезли серовато-черные скворцы, стаями ходившие за тракторным плугом, выбирая червей. А что же осталось? Вороны. Черные и серые. Но больше черных. Нахальные, громко и бестолково орущие, они носятся над полями, покрывая их траурным покрывалом то там, то тут. А то вдруг, встревоженные, взлетят дымовой тучей и унесутся тысячной стаей в другое место. И опять тишина, да такая тоскливая, что выть хочется. И это летом, когда урожай убран, а поля почти все перепаханы, и лежит черно-сизый чернозем, рассыпаясь от сухого ветра, ждет не дождется осенних дождей. А будут ли они — одному Господу Богу известно.

Вот и сегодня был ясный летний день, хотя жара уже значительно спала, но воздух еще обжигал лицо и хотелось куда-то спрятаться в тень. А какая тень в степи! Тут и деревья-то встречаются только там, где их сажают люди, в основном возле жилья или вдоль дорог, в так называемых лесных полосах. Но это было прежде. Теперь же многие из тех небольших рощиц выкорчеваны и перепаханы, а те, что сохранились, — в страшном запустении. А тут, в этой холмистой бескрайней степи, — ни одного деревца, оттого так и жжет лицо жаркое дыхание степного ветра.

И вдруг человеческому взору открывается далеко в низине небольшая, довольно странная роща. А когда подойдешь ближе, увидишь акациевую аллею, окружавшую три березки: одну большую и две поменьше. Рядом с ними небольшая кованая оградка, внутри которой могильный холм и черная плита. А метрах в трехстах от рощи кто-то смастерил колодезный сруб с воротком, цепью, даже виднелось что-то наподобие ведра. Вода в степи — это совсем кстати! А тут вдвойне. Рядом проходят две дороги: одна небольшая грунтовая, а другая, видимо, международного значения, так как по ней с ревом и свистом неслись в обе стороны самые разнообразные автомобили.

Обо всем этом — роще, березках, могилке, даже о колодце, ходило много самых разных слухов и небылиц и только тот не знал о них, кто никогда не был тут, а стоило хотя бы раз пройти или проехать мимо этого места с кем-нибудь из местных жителей — они такое расскажут… Да и рассказывают все по-разному: то ли времени уже много прошло, то ли люди просто хотели приукрасить свое повествование, но легенды были одна краше другой. Одни говорили, будто бы возле этих березок похоронены принц с принцессой, свалившиеся сюда невесть откуда, другие утверждали, что кибитка тут цыганская на мину наехала, благо, долгое время прямо у перекрестка огромная яма-таки зияла, видимо, оставшаяся после войны.

Третьи повествовали, что когда-то, очень давно, приезжал сюда на японской машине молодой лейтенант с женой, совсем юной и невероятно красивой. Пробыли они в этом месте почти неделю. Посадили акациевую аллею, окопали и очистили от сухих веток старую березу и посадили две молодые. После их посещения и появилась железная ограда да черный могильный камень с надписью. Что там написано — мало кто читал, но легенды сочиняли самые невероятные, а стоило только подойти к могилке, послушать, как шумят листвою березы или какие песни поют в ветвях ветры да прочитать очень простые надписи сначала на ограде:

Не гордись, прохожий,

Посети наш прах.

Мы навеки дома,

А вот ты в гостях.

А потом и на черном отполированном камне:

Тут покоятся двое:

Муж: Исаев Егор Иванович 1920–1964

Жена: Исаева Варвара Васильевна 1927 — 1947

И все легенды бы исчезли. Но люди всегда хотят необыкновенного, хотя жизнь похороненных тут людей и была страшно трудной и почти неправдоподобной. Но она была, была и никуда от этого не деться, а прожить ее, исполнив все начертания судьбы, не касаясь других, — почти невозможно, хотя Егор Исаев и попытался это сделать.

Уже много лет никто не навещал могилку. Поросла она бурьяном, заржавела когда-то красивая ограда, замусорилась акациевая аллея, появилось много сушняка, между стволами забились да так и почернели перекати-поле. Место, когда-то ухоженное, сейчас казалось забытым и заброшенным. И даже в этот ясный, солнечный летний день кругом — ни души, только по широкой асфальтобетонной трассе все неслись и неслись куда-то автомобили.

И вдруг оторопела от мощного рева авиационных двигателей холмистая степь, затрепетала листвою роща и трава, вырвались из-за стволов и понеслись по вспаханной степи перекати-поле, от тугих воздушных потоков разлетелись в разные стороны сухие прошлогодние листья и, поднимая клубы черной степной пыли, прямо на рощу начала медленно снижаться громадная серая винтокрылая машина, разворачиваясь и ища подходящее место для посадки.

Задрожала старая береза, нагнулись почти до земли молодые… А блестящий вертолет, уверенно коснувшись земли, засвистев, выключил двигатель, и снова стало так тихо, что зазвенело в ушах и отчетливо послышалось, как трещит в траве кузнечик, а высоко в небе, невесть откуда взявшийся, поет свою привычную песню жаворонок.

Было лето, самое обыкновенное для этих мест, такое, как и много лет тому назад, и не было ему никакого дела до того, кто прилетел в этой красивой крылатой машине, кого привела к этому месту только ему присущая судьба.

А между тем в задней части вертолета открылся грузовой люк, и четверо военных медленно выкатили двухосную телегу, на которой стоял огромный, обитый темно-красным ситцем ящик. Неужели опять гроб?! Даже березы ужаснулись увиденному и затрепетали бледно-серыми листочками, словно протестуя.

12.05.1993год.

Content

Ванярх Александр Семенович Иван