Лада Лузина

Никола Мокрый

Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит он полные воды свои… Когда же пойдут горами по небу синие тучи, и молния, изламываясь между туч, разом освещает целый мир — страшен тогда Днепр…

Н.В. Гоголь

Запорожье, 1941 год

«На том и прощаюсь, дорогая мама. Надеюсь, еще увидимся, а если нет…»

Простой карандаш в руке светловолосого молодого солдата замер, Николай поправил воротник гимнастерки, с тоской посмотрел на широкий и сильный Днепр, на гордость Советского Союза красавец Днепрогэс имени Ленина… Снаряды градом летели через плотину. Танки противника были уже на том берегу, враг прорвался на остров Хортица. А на их берегу стояли заводы, там лили алюминий и сталь для оружия, там решались судьбы войны. И утром он сам слышал, как командир сказал: сдавать их нельзя, на эвакуацию нужно время. А до тех пор нужно отстоять Запорожье любой ценой. Осталось смириться, что частью этой цены станет его 22-летняя жизнь. Хоть смириться со смертью в 22 года было так же трудно, как поверить в нее. Так же трудно, как написать маме правду.

Помедлив, он высвободил из ворота цепь со старым и темным медальоном, отмеченным красным камнем. Медальон дала ему мама. Он хотел открыть его, но не открыл. Он вдруг подумал, что если откроет и увидит лицо матери, то точно не сможет… не сможет так просто и ясно сказать: «Я тоже готов погибнуть за Родину». Он знал, что сегодня днем неприятель смял в кашу шестую и третью батарею 16-го зенитно-артиллерийского полка. Знал Алешу из третьей — одного из двух сотен, ценой собственной жизни подаривших городу лишних десять часов… Знал, что их батарея будет следующей.

Он совсем уж собрался с духом, чтоб завершить печальную строчку, как вдруг ощутил, что стало странно, неестественно тихо. Николай поднял голову и увидел, что по плотине движутся гитлеровцы… А затем почувствовал, как земля под ним дрогнула, покачнулась под ногами.

Над Запорожской дамбой встал огромный черный гриб взрыва. Солдат увидел, как одна из машин, еще секунду назад спешившая через дамбу, летит вниз — перевернувшись в воздухе, небольшой грузовик с брезентовым кузовом рухнул в Днепр. За ним посыпались другие машины.

Солдату казалось, что все происходящее происходит невыносимо медленно, вынуждая его переживать каждую долю секунды.

Он видел, как из машин на лету вываливались люди, как дым от взрыва осел, полукруглая плотина Днепрогэс улыбнулась страшным оскалом чудовища, лишившегося передних зубов и намеревающегося немедля отомстить за свой позор. А из образовавшейся прорехи медленно вставала громадная 30-метровая волна. Вставала, как сама война, как сама смерть…

Николай понимал, что это бессмысленно, что его письмо уже никогда не достигнет адресата, но быстро, очень быстро перечеркнул последнюю строчку и нацарапал спотыкающимся почерком:

«Прощай, мама, я не вернусь».

А волна-смерть уже неслась вперед, со скоростью в десятки километров в минуту заглатывая в огромное брюхо движущиеся по Днепру лодки, суда и их команды, смывая нижнюю часть Запорожья, хозяйственные постройки, дома и людей, смывая расположенные ниже деревни, сотни голов лошадей, овец и коров, днепровские плавни и укрывшихся в них подразделенья фашистов, их переправы и вооруженье, смывая с лица земли подступившего к Запорожью противника, сметая целые дивизии врага… и не различая своих и врагов.

* * *

— Все… Прощай. Я ухожу. — Мирослав говорил нервно и скупо. Он не смотрел на Машу.

— Да… — Она тоже смотрела не на Мира — на шумную, заполненную машинами Набережно-Крещатицкую улицу, на старые подольские дома и воспарившую в небе над ними Андреевскую церковь — куда угодно, но не на него.

— Так будет лучше, — сказал он.

— Да, — глухо повторила она.

— Прощай.

— Да.

— Я иду.

— Да. Иди.

Но он все стоял. В волнах солнца нежился большой, ласковый, неповоротливый Днепр и Труханов остров, усеянный голыми пляжниками, как банка варенья летнею мошкарой. Но Мир не видел их, созерцая нечто темное, мутное внутри себя:

— Прости, что бросаю тебя…

— Я знала, рано или поздно это должно случиться. Ты устанешь. Ты больше не сможешь терпеть.

— Впрочем, ты ведь не будешь одна, — Мир не хотел, чтоб слова прозвучали с упреком, но так, как хочется, получается далеко не всегда. Он быстро обернулся назад и увидел то, что и ожидал, — на верхнем зубце вросшего в днепровскую набережную готического здания столетней Насосной станции сидел черный ворон.

— Я сделала свой выбор, — сказала Маша. — Ты тоже. Иди.

Мир быстро отвернулся от ворона:

— Все равно, если что-то случится, тебе достаточно произнести мое имя. И я вернусь.

— Я не произнесу его. Обещаю. Знаешь пословицу… Уходя — уходи. Иди.

Не стой. Уходи. И прощай.

Все так же, не поднимая глаз, Маша резко, словно бы отрезая себя от него, развернулась на пятках и, пройдя чрез короткий мостик, вошла в стройную, похожую на крепость-башню, стоящую на воде церковь Николы Мокрого… Она так и не увидела, как Мир Красавицкий растаял в золоте июньского дня.

* * *

Киев, 1823 год

— Вибач, що кидаю тебе, Марічко… Що ж… Ворон потурбується про тебе.

— Я розуміла, що рано чи пізно це станеться, княже… ти покинеш мене. Іди. Не стій. Прощавай, — резко, словно бы отрезая себя от него, полногрудая Маричка развернулась на каблуках красных сапожек и запела.

Из-за грубовато нарисованного на холсте-заднике Днепра на подмостки выскочили простоволосые танцовщицы в зеленых одеждах и пустились в пляс. Вслед за ними из рукотворных театральных вод вылез дед в длинной рубахе и заслушался, внимая девичьей песне.

Резко, словно желая вырвать себя из этого дня, часа и мига, бледный молодой человек в рединготе а-ля шевальер вскочил с деревянной скамьи и, выронив цилиндр, выбежал из душного театра. Его спутница поспешила за ним, но отстала и отыскала кавалера не сразу. Он стоял на улице покрытый холодным потом, пытаясь расстегнуть неприлично дрожащими пальцами пуговицы на узком жилете. Даша Чуб встала рядом с ним, у стены с разрисованной от руки театральной афишей.

Опера во многих явлениях на малороссийском наречии

в двух действиях

под заглавием

«Украинка, или Волшебный замок»

Первое в истории Киева здание Театра с шестью белыми колоннами и полукруглым окошком над входом напоминало классическую усадьбу старосветских помещиков. На его деревянной крыше бескомплексно росли мох и грибы. Площадь, названная в его честь Театральной, даже не подозревала пока, что станет когда-нибудь Европейской не только по названию. Вокруг театра разместилась противная, вязкая, не просыхающая лужа-болотце, цепляющаяся за колеса экипажей. Подоткнув подол, утопая колоннообразными босыми ногами в грязи, баба в грязной вышитой рубахе как раз толкала сзади телегу, на коей восседал ее муж.

Построенный на бойком месте — в самой середине главнейшей киевской дороги, соединявшей царский, аристократический, лаврский Верхний город Печерск с Нижним городом, базарным, портовым, ярмарочным, мастеровым Подолом, — Театр окружали нынче лишь несколько частных домов, у одного из которых безмятежно спали три умиротворенные свинки. А справа, на будущей Крещатицкой улице, зеленели деревья обширных помещичьих усадеб, хозяева коих пристрелили бы, верно, любого, объявившего им, что вскоре на месте их тихих обширных загородных садов и тенистых беседок в безлюдной Крещатой долине проляжет «улица 100 магазинов».

— Ну и рвет меня. Ну и рвет… — сказал бледно-желтый, как днепровский песок, молодой человек в рединготе а-ля шевальер. На лбу его густо выступил пот, глаза были бездонными от глубокого и необъятного страха. — Как, говоришь, называется эта дурь?

— Акшад. Классный наркотик.

— Это бомба! Я хоть вернусь? Я не вижу реальности… Ты тут? Или ты тоже глюк?

— Тут я. — Даша Чуб нетерпеливо поправила лиф модного в 1823 году клетчатого платья с поясочком под грудью, расправила перчатки с серебряными кнопочками, стерла с одной из них местную «болотную» грязь и по-хозяйски взяла кавалера под руку. — Все. Идем… Я тебе говорила, лучший способ вернуться в реал — совершить какое-то законченное действие. Например, досмотреть спектакль до конца.

— Спектакль? Мы ж уже все пропустили…

— Какое там! — присвистнула Чуб. — Это ж украинская драма. Спорим, они до сих пор прощаются там навсегда…

* * *

— Вот так я его и развела. — Даша придвинула к себе тарелку оладушек с таким сияющим видом, будто получила заслуженную награду от правительства. — Все по твоему рецепту, Катя, как ты говорила… Сунула ему в рот аскорбинку, сказала, что это бомбовый новый наркотик. Не продается нигде, есть у одной меня… А потом потащила мальчика в Прошлое. На оперу в театр.

Расположенный на открытой террасе ресторан был полупуст, да и столик трех Киевиц не случайно стоял в отдалении от прочих. Впрочем, Чуб говорила без стеснения не по этой причине, а потому что забывала стесняться везде и всегда:

— И кстати, прикольная опера. Мне про нее еще в Глиэра рассказывали…

— Ты в своем уме? — Екатерина Михайловна Дображанская со стуком отложила вилку и нож. — Открывать людям правду — Великий запрет. Ты играешь с огнем!

— Но ведь я все время выигрываю! — отпарировала Землепотрясная Даша. — Он абсолютно уверен, что это безумные глюки. Пойми, мы поспорили… Он жуткий мажор: папа — миллионер, мама — снобистская стерва. Я ему: «Между прочим, не все можно купить за деньги». А он как начал смеяться: «Тебе сколько лет? В жизни не слышал такой отстойной банальности, только в кино…» И теперь постоянно подкалывает. Говорит, покажи хоть одну вещь, которую за деньги не купишь, и, обещаю тебе, я ее куплю. А покажешь мне три, брошу все и пойду работать на бензоколонку. Вот я и показала… Пусть попробует купить это!

— Твои вечные споры не доведут до добра, — пасмурно сказала Катя.

— Да нет, он вообще-то хороший, — заспорила Даша на этот раз с самою собой. — Образованный. Много читает. Знает три языка. Правда знает! Английский, немецкий, французский. И умный… И занимается спортом. Но та-акой противный, такой гадкий мажор. Только скажет что-то, меня аж трясет. Мы в клубе с ним позавчера познакомились, и он сразу…

— Ты хоть понимаешь, что рискуешь не только собой, но и нашей властью, моею, Машиной — властью всех Киевиц? Ты — эгоистка. — Руки Кати, отягощенные десятью массивными магическими кольцами, угрожающе легли на стол.

— Вот только не вздумай, — погрозила Даша Чуб пальцем Катиным кольцам, — применять на мне свою магию. Я — Киевица!

Катерина посмотрела на младшую из Трех, желая прояснить ее мнение, прежде чем вынести Чуб окончательный вердикт. Но Маша Ковалева, оказывается, вовсе не слушала их — сидела, положив подбородок на руки, с отстраненным кисло-постным лицом над нетронутым завтраком, и Катя мигом забыла про Дашу.

— Маш, что с тобой?

— У тебя что, зуб болит? — расшифровала ее выражение Чуб. — Кстати, у Киевиц могут болеть зубы?

— Не могут. Все нормально. — Маша быстро тряхнула вьющимися рыжими волосами, вырываясь из собственных мыслей. — Я просто задумалась.

— Точно нормально? — прояснила ситуацию Катя. — С твоим сыном все в порядке? Кто с ним сейчас? Мир?

— Папа. Он любит нянчиться с внуком. У нас и Кадетская роща под домом, удобно — есть, где с коляской гулять. Папа, походу, и сам отдыхает, сидит на скамейке, газету читает. Миша спит. Он очень спокойный мальчик…

— А это что у тебя? — Чуб схватила соседку за рукав рубашки. — Ты где так заляпалась?

— А-а… это воск, — принялась соскабливать желтоватое пятнышко Маша. — Я утром в церкви была. Николы Мокрого. Знаете, Церковь на воде…

— Потому он и называется «мокрым»? — Чуб засунула в рот последний оладушек.

— Не совсем. То есть Николаевскую церковь действительно прозвали так из-за воды. Это не официальное — скорее народное название. А в остальном… Вы что, правда не знаете? — оживилась от удивленья студентка исторического факультета.

— Нет, расскажи, — проявила неподдельный интерес Катерина.

— Сказ про Николу Мокрого — одна из древнейших легенд о чудесах Святого Киева, — начала Ковалева. — Образ Николая в Софийском соборе считался самой древней иконой святого на всей Руси. И чудо, сотворенное им в Киеве, было первым его дивным деянием на нашей земле. Давным-давно, в XII веке, некие благочестивые муж и жена отправились на лодке из Киева в Вышгород. По дороге жена задремала и выпустила из рук их маленького сына. Мальчик упал в воду и утонул. В отчаянии родители принялись упрекать святого Николая, покровителя путешественников, мореплавателей и малых детей, в том, что он не уберег их малыша. Но затем раскаялись и обратились к нему с чистосердечной молитвой… На следующее утро, еще до того как рассвело, пономарь собора Святой Софии внезапно услышал в темноте детский плач. Утопшего младенца нашли на хорах — мокрым от воды, но живым и здоровым, лежащим под иконой святого Николая. После этого образ и прозвали Николой Мокрым. Столетьями его считали одной из первейших киевских святынь. А сам сюжет о чудесном спасении младенца был изображен на другой иконе — в Макариевской церкви на Подоле…

— И эта моклая икона по-прежнему там, в Софийском соборе? — косноязычно спросила Чуб. Землепотрясная так вдохновилась рассказом, что даже забыла прожевать свой оладушек.

— Нет, — печально вздохнула Маша, — пропала во Вторую мировую войну. А в 1973 году нашлась, но уже в Нью-Йорке, в Бруклине, в православном храме Пресвятой Троицы. Когда большевики начали взрывать церкви, чудотворный образ спрятали добрые люди, а в войну один из священников-хранителей вывез ее в Америку…

— Здрасьте, приехали!

Даша решительно проглотила остатки еды, округлила глаза и объявила:

— Мне это как-то абсолютно не нравится! Если он хранил ее все эти годы, то должен обратно вернуть. А если не возвращает, значит, уже не хранил, а упер. Разве она по закону не наша? Разве нельзя ее как-то забрать? Слушайте, а давайте этим займемся… Если че, колданем и вернем! Тем более что у нас сейчас отпуск.

— Что-что? — сбилась Маша. — Какой отпуск? Откуда?

— Собственно, это мы и хотели с тобой обсудить, — сказала Катерина. — Вчера на нашем с Дашей дежурстве Киев показал нам не слишком понятное видение. Труханов остров, пляж, воду, песок. Я считаю, это — очередное задание. А Даша уверена…

— Ежу понятно, Город сказал: «Отдыхайте!». Но неподалеку, не выезжая из Города. Черт, — озадачилась Чуб. — Как же нам тогда в Бруклин слетать, стырить икону? В смысле не стырить — вернуть по-хорошему. Ну, а если не выйдет…

— Что ты об этом думаешь, Маша? — спросила Дображанская.

— О предложении выкрасть икону? — уточнила студентка.

— Нет, о нашем задании.

— Думаю, — сказала Маша, — выяснить, кто из вас прав, можно лишь опытным путем. Давайте просто сходим на пляж и посмотрим…

— Судя по расположению солнца в видении, — припомнила Катя, — мы должны быть там примерно в двенадцать дня. Встретимся за час у моста.

— Только, пожалуйста, Кать, — вскинулась Чуб, — сними с рук свои музейные цацки. Ты ж будешь в них на пляже как новогодняя елка в июне. А мы с Машей будем как две дуры, которые пришли на пляж с елкой. Да, и не забудьте еду!.. Давайте устроим пикник! Я возьму лук и картошку…

* * *

…картошка, лук, сало, огурцы, помидоры, вино в плетеной бутылке, в общем, все-все, что взяла Даша Чуб, пришлось двум Киевицам по нраву. За исключением одного прихваченного ею громоздкого предмета — помянутого выше мажора, которого спорщица зачем-то притащила с собой.

Презентованный «сын миллионера и стервы» показался Маше обычным парнем среднего роста, приятной наружности, в столь же обычных джинсах, футболке, бейсболке. Разве что взгляд, одновременно скучающий и самоуверенный, отличал его — больше ничего. Даже то, что в первый же миг этот взгляд прилип к черноволосой красавице Кате, было совершенно в порядке вещей.

— Сумасшедшая, — быстро прошипела Дображанская в сторону Даши, улучив подходящий момент. — Ты хоть знаешь, кто его папа?

— Знаю. И что? — вскинула подбородок Землепотрясная.

— А ты знаешь, что его отец знает меня? У нас пересеченья по бизнесу… Его сына не может здесь быть! Быстро отошли его. Мы на задании.

— Мы в отпуске! — отфутболила Чуб. — И если я не права, то съем свою шляпу.

— У тебя нет шляпы.

— Тогда съем тарелку перловой каши. Это еще гаже.

Машу Ковалеву, в свою очередь, тоже ждал шок. Пляж, презентованный Киевом, оказался нудистским. Ничуть не смущаясь своей пухлой фигуры, объемной груди и животика-мячика, Чуб скинула одежду, проворно разложила подстилку и скатерть, распаковала еду. Во всех ее движениях сквозило позерство, кокетство и неприкрытое желание понравиться. Из чего следовал вывод: свои отношения с мажором она не собирается ограничивать спором.

Маша предпочла остаться в купальнике. Катя и подавно ограничилась тем, что сбросила легкие сандалии, оставшись в широком и длинном белом платье простого покроя. Единственное, что Катерина сочла нужным обнажить, были пальцы. Как ни странно, она прислушалась к просьбе Чуб или попросту к собственному здравому смыслу — на руках ее не осталось ни колец, ни перстней. В окружении деревьев и воды, раскомплексованных мальчишек и девчонок в роли бриллиантово-золотого идола Дображанская и впрямь смотрелась бы вызывающе странно.

Прямо перед ними резвилась стайка пацанят. Все они явно сбежали на речку из одного двора, где царили порядки собачьей стаи и все ребята, вне зависимости от их роста и возраста, сбивались вокруг одного вожака. Младшему из купающихся было лет десять, старшему — лет пятнадцать. Он, похоже, и был главарем. И именно из-за него, точнее одной его части, уже полностью оформившейся, удивительно крупной, Маша смотрела исключительно налево, на сказочного вида иву со скрученным в узел стволом. Направо, прямо и даже назад смотреть было неприлично.

Мажор, аттестованный Чуб Николаем, тоже разделся догола, но демонстративно сел сзади — поодаль от них. Чуб сразу переместилась туда, и меж ними немедленно произошло возгорание в виде очередного жаркого спора.

— …Смешная ты! Конечно, это можно купить, — врастяжку вещал он. — У нас под Киевом десять гектаров такого добра. Вот тебе речка, вот песок, вот деревья… А голых девок нагнать — не проблема.

— Нагнать? — Чуб говорила быстро, глотая буквы, звеня от азарта. — Это ж все равно что секс с проституткой. А это, здесь, все по любви. В чем разница? В состоянии души. А состояние души — не купишь!

— Если у мужчины есть деньги, по любви девки тоже охотно раздеваются, — он был совершенно искренен — неподдельно равнодушен, непритворно циничен. Видно, впрямь успел узнать цену «романтичной» любви.

Николай качнул подбородком, указывая на соседнюю бухточку — туда, где за недостаточно густым, выбежавшим в воду кустом, плескались пять нагих девушек. Туда, куда постоянно косились мальчишки. Стоя по колено в воде, девицы играли в мяч, — не слишком умело, но заразительно весело, с визжаньями, криками, брызганьями и щекотаньем друг друга. Они были похожи на студенток или абитуриенток, сдавших, наконец, все экзамены и запоздало дорвавшихся до вожделенной летней свободы, еще не надеванной взрослости и отпускных приключений. Их неуспевшие загореть тела, перламутрово-белые, казались оттого еще более беззащитно-прельстительными.

Внезапно сиреневый мяч девушек плюхнулся в мальчишескую бухту. С шумом и уханьем старший мальчишка бросился к нему, схватил, поднял над головой, но не бросил — крикнул.

— А можно с вами? — на лице пятнадцатилетнего застыла смесь хулиганской наглости и подростковой неуверенности. В голосе звякнуло желание.

Девушки дружно засмеялись.

— Ну попробуй, рискни здоровьем… — задиристо и немного надменно сказала ему полногрудая блондинка с наглыми сизыми глазами.

В мгновение две бухты стали двумя баскетбольными командами. Хотя на спорт это походило мало. Мальчишки то хамски пялились, то резко отводили глаза от голых грудей и других то и дело выныривающих из воды девичьих прелестей. Одни краснели и от стеснения держались в стороне, почти не принимая участия в игре, другие вели себя нарочито нахально. Старший, пятнадцатилетний, конечно же почитавший себя абсолютно взрослым мужчиной, пытался заигрывать с наглоглазой блондинкой и постоянно держаться к ней ближе, чтобы ненароком коснуться или нарочно и нагло пощупать. Блондинка, конечно же почитавшая его молочным мальцом, держала себя высокомерно. Девчонки непрерывно хихикали, показывая, что ничуть не стесняются малолетних «младенцев», лишь забавляясь их обожанием…

Нежданно наглоглазая беловолосая бестия посмотрела прямо на Николая и сделала ему зазывный жест рукой, приглашая: «Давай с нами!». Чуб вздрогнула, взъерошилась от возмущения. Но главный удар ожидал ее не справа, а слева.

— Я думал, — мажор не счел нужным понизить голос — как и Даша, он просто не привык думать о том, слышат ли его окружающие и что они думают об услышанном, — ты предложишь мне что-то покруче. Ее, например… Это же Дображанская? Катя? Вот если она ща-а-с разденется, я соглашусь — такого действительно за деньги не купишь. Во всяком случае, никому пока не удавалось…

Это был удар ниже пояса, выстрел в спину — нечестный и некрасивый. Лицо Катерины сделалось каменным. Маша, сидевшая к ним обеим спиной, не видела лиц, но ее щеки немедленно покраснели от обиды за обеих подруг. Чуб хлопнула губами.

— Ах вот как?.. Вот как? — обида разрасталась, как дрожжи. — Так тебе больше нравится Катя? Или эта купальщица?! Ну так иди к ней! А я тебе еще покажу…

— По-моему, ты мне уже все показала. Меня не впечатлило, — оставшийся невозмутимым мажор равнодушно осмотрел Дашину обнаженность от носа до пяток, дернул плечом и встал с подстилки, намереваясь присоединиться к водной игре.

— Что-что ты сказал?! — взметнулась Чуб. — Ну… пеняй на себя!

Николай направился к речке.

Наглоглазая блондинка еще не знала, что в полку ее поклонников прибыло. Мяч залетел на глубину, и она плыла к нему бодрым брасом наперегонки с пятнадцатилетним ухажером. Девица приплыла первой, но юный соперник обхватил ее сзади, навалился, не слишком усердно пытаясь отобрать мяч и очень усердно прижимаясь к ней всем телом.

— Перестань меня лапать! — взвизгнула девушка. — Ой!.. Да у тебя же стояк… Ах так!

Она нырнула и скрылась под водой. Как по команде, вслед за ней нырнули оставшиеся четыре девчонки.

— Уй… — вскрикнул пятнадцатилетний приставала. Блондинка дернула его снизу за ноги.

— Ай…

— Ой…

— У-й…

— А-я-а…

Один за другим мальчишки исчезли под днепровской водой. Стало неестественно тихо. Сиреневый мяч плыл по поверхности.

Прошла еще секунда, за ней вторая и третья.

— Не нравится мне… — произнесла Катерина.

А Маша, по-прежнему смотревшая в другую, не нагую, сторону, не смогла увидеть, как Даша Чуб изменилась в лице, вскочила на ноги, схватила открытую баночку с хреном и резко, решительно швырнула ее в воду.

Крохотная банка произвела эффект разорвавшейся бомбы. Сразу же в нескольких местах вода стала столбом, послышался многоголосый девичий стон, а затем на поверхности стали появляться мальчишеские головы — одна, другая, третья. Отплевываясь, откашливаясь, суча руками, испуганные недоутопленники ринулись к берегу. Через минуту-другую все они, включая и старшего, были уже на безопасном песке.

— А где… Где они? — просипел пятнадцатилетний пацан, всматриваясь в водную гладь.

— Где девушки?! — испуганно продублировал вопрос Дашин мажор, замерший на берегу легендарным соляным столбом. — Они утонули? Ты убила их? Банкой? — Он с ужасом посмотрел на Дашу.

— Одним ударом! Всех пятерых. — Чуб сложила руки на обнаженной груди. — Ну, можешь увидеть такое за деньги?

— Это было убийство? — попятился он. — Или самоубийство? Они утопились? — Глаза Николая вновь стали ошалело-безумными. — А если бы я пошел к ним?

— Скажи, что я выиграла!

— А н-ну п-шли все домой! — гаркнула Катерина на прибитых мальчишек, толпящихся на берегу и испуганно вглядывающихся в успевшую помертветь непонятную, страшную воду. И нечто, сверкнувшее сталью в темных глазах Киевицы, заставило их стаей броситься в бухту, схватить одежду и кинуться прочь.

Дображанская проводила их взглядом.

— Они малые. Даже если расскажут, им все равно не поверят. Что же касается тебя… — повернувшись к Николаю, Катя отпечатала на его лице великолепный удар левой рукой, профессионально отсылая мажора в нокаут.

Парень бесчувственным мешком упал на песок. Глаза Кати обратились к Даше:

— А теперь быстро объясни нам, что это было?

— А вы не догадались? — хмыкнула та. — Русалки. А они, как известно, боятся полыни, хрена и чеснока.

— Все верно, — сказала Маша, так и не успевшая уловить происходящее, но точно ухватившая главное. — Ведь нынче Русалии… Русалья неделя!

* * *

Проведу я русалочок до бору,

Сама вернуся додому! —

журчала песня.

Проводили русалочки, проводили.

Щоб до нас вже русалочки не ходили,

Да нашого житечка не ламали,

Да наших дівочок не лоскотали.

Высокая девка — в длинной изумрудной хламиде и мало соответствующих наряду черных кроссовках — танцевала. Ее распатланные зеленые волосы из крашеной соломы тихо шуршали, на макушке сидел пышный венок, увитый самовильскими травами, на поясе нежно звенели серебряные колокольчики. Девка была большеногой и плечистой и на поверку даже не была девкой — на лужайке отплясывал высокий накачанный парень с наглым оскалом улыбки.

Ідіть, ідіть, русалочки, ідіте,

Та нашого житечка не ломіте.

Та наших дівочок не ловіте.

Бо наше житечко в колосочку,

А наші дівочки у віночку… —

песня оборвалась на полуслове.

Раздался резкий ведьмацкий визг. Зеленоволосый сорвался с места — побежал. Колокольчики затрезвонили тревожной сиреной. За парнем неслись три десятка ведьм в венках из столь нелюбезной русальему роду полыни.

Киевицам, наблюдавшим за погоней с высоты небольшого холма, было видно, как парень резво бежит впереди, на большом расстоянии от преследовательниц. Достигнув реки, бегун ловко вскарабкался на дерево, затем, словно заправский Тарзан, перескочил на другое, на третье, третье наклонилось, позволяя ему прыгнуть на противоположный берег… Растерянные охотницы замерли.

— Не-а… Все равно не уйдет, — убежденно сказала золотоволосая девушка с дивными, василькового цвета глазами. Она походила на ангела, но, несмотря на ангелоподобность и юность, была правой рукой — первой помощницей — Главы Киевских ведьм.

— Все никак не можем найти претендента на главного Русальца, — пожаловалась Акнир Трем.

— Русальца? — любопытно распахнула глаза Даша Чуб.

— По нашей традиции русалкою может быть только мужчина. А, как вы знаете, в нашем ведьмацком ведомстве их немного.

— Выходит, по традиции на праздник Русалий ведьмы загоняют в воду мужчину, обряженного русалкой, — подытожила Катя. — И что это значит?

— Ничего хорошего, — сказала Акнир. — Это значит, что когда-то мы поссорились.

— Кто с кем?

— Земля и Вода друг с другом.

— Почему?

— Говорят, Землю и Воду рассорили люди, когда начали пытать ведьм водой. Знаете, как инквизиторы проверяли, является ли женщина ведьмой? Бросали ее в реку. Если выплывет и сумеет удержаться на поверхности, значит, точно колдунья. Ибо вода — символ чистоты, выталкивает на поверхность все нечистое, включая и нечисть вроде нас вами. Ну а если женщина утонет, значит, точно порядочная… была. Упокой Господь ее душу.

— Я так понимаю, варианта спастись у подозреваемых не было, — заметила Катя.

Даша Чуб прислушалась. Неподалеку от них четыре молодые ведьмы плели венки. Под мышками у них были привязаны пучки пахучей полыни.

— Ромашка, незабудка… — приговаривала одна. — Ах, как я люблю гадать на Зеленые святки. Даже больше, чем зимой…

— Не забудь вплести трипутник, — вторая протянула подруге обычный подорожник с приговором: «Трипутник-попутник, живешь при дороге, видишь малого и старого, скажи моего суженого!» — и вдруг засмеялась. — А люди такие смешные. Одна, я сама слышала, спутала подорожник с лопухом и говорит: «Лопушок, лопушок, скажи, где мой женишок!»

Обе ведьмы заржали. Но Чуб заинтриговал вовсе не приговор — разговор другой пары подружек. Их собранные и разобранные в аккуратные пучочки цветы и травы лежали нетронутыми. Забыв про венок, третья ведьма горячо говорила четвертой:

— …сама видела, он повсюду за ней летает. На то я и веда, чтоб ведать. Говорю, влюблен в нее Левый как кот в сметану.

— Выходит, пророчество сбывается? — тревожно спросила четвертая. — Когда в Киев придут Трое, Тьма возлюбит Свет, и они примирят Небо с Землей… Что ж тогда будет?

— Не быть этому — Свету и Тьме не быть вместе, — убежденно сказала третья. — Коли они сольются, один погубит другого. От света тьма исчезнет. Или от тьмы исчезнет свет.

Землепотрясная быстро посмотрела на Машу. Но та стояла, обняв себя обеими руками, точно ее бил озноб, и наблюдала за русальими бегами с незаинтересованным видом человека, страдающего от ноющей боли.

— Слушай, у тебя точно все в порядке? — прищурилась Чуб. — Может, у тебя не зуб болит, а живот? Или это послеродовая депрессия?

— Все хорошо, — не изъявила желания пожаловаться Маша. — Прости… — Студентка поспешно перевела взгляд на Катю, внимательно слушавшую рассказ Акнир.

— …так вода стала как бы святой, — продолжала золотоволосая ведьма. — Сами знаете, святая вода существует, а святой земли, с точки зренья ваших попов, не бывает. Но раньше все было иначе… Люди поклонялись родникам и озерам, как богам. Вилы — русалки — сопровождали нашу Великую Мать, богиню Макош. Они были неразделимы.

— Знаю, — Катерина кивнула. — Макош и вилы упоминались в древнерусских летописях вместе.

— И Мать-сыра-Земля не случайно «сырая». Земля не может жить без воды, и вилы должны орошать земные поля, огороды, сады… Но потом грянул патриархат, инквизиция. Русалки стали служить Водяному — мужскому началу. В общем, теперь они нам не подчиняются — ни ведьмам, ни даже вам, Киевицам. Особенно на Зеленые святки и в Русалью неделю. В старину девкам и малым детям запрещалось ходить в эти дни одним на реку, в поле и в лес. Русалки пытаются заманить их к себе. Еще любят завлекать чужих мужиков — мужей и женихов, чтоб утопить или защекотать их насмерть…

— Катя, дай мне, пожалуйста, свой телефон, — озаботилась Маша. — Нужно позвонить папе. Пусть он сегодня не ходит с Мишей гулять в Кадетскую рощу.

— Неужто они посмеют украсть ребенка самой Киевицы? — подняла брови Катерина. — Хотя если они пытались утопить десяток детей прямо у нас под носом…

— И кадрить моего жениха! — обиженно встряла Даша.

— Он тебе такой же жених, как и я, — сказала Катя. — Но в целом ты абсолютно права. Все это уж слишком неприкрытое хамство.

— Согласна. Уж слишком, — посерьезнела помощница Главы Киевских ведьм. — Хамство — самый тревожный сигнал в вашей истории. Вряд ли Город призвал вас спасти горстку слепых. На Русалью неделю всегда тонет много людей. Это, можно сказать, тоже традиция, на которую мы закрываем глаза… А вот делать это на глазах у Трех Киевиц — сродни демонстративному дипломатическому скандалу. И за этой демонстрацией что-то стоит. Что-то опасное… Их Большак распоясался и дает вам понять это.

— Большак?

— Водяной. Дедушка. Князь Воды, — растолковала Акнир.

— Так это не сказки? — слегка приподняла недоверчивую левую бровь Катерина. — Там, под водой, живет некий дед?

— Конечно, живет, — закивала Даша. — И ща у него как раз именины. Помнишь, — повернулась она к Маше, — я тебе это рассказывала, когда купальский вечер в своем клубе готовила?

— А что ты еще знаешь? — заинтересовалась Акнир.

— Как гадать на венках, на воде, на котле и метле…

— А про хрен и полынь где слыхала?

— Недавно в театре была… А еще я знаю, что на Русалью неделю некрещеным и без нательного креста опасно купаться. И вообще, если честно, купаться не стоит — Водяной или вилы утащат к себе. Все, что на его именины опускают в воду, Князь Воды считает своим подарком.

— Подарком… Ты сказала «подарком»? — Акнир коротко охнула. И вдруг нервно-опасливо завертела головой.

Кроме них на холме не было уже никого. Пока они говорили, охотницы успели поймать плечистого Русальца. Прочие ведьмы, бросив венки, присоединились к охотницам. Теперь с дружным хохотом девушки волочили добычу по направленью к реке.

— Его что, утопят? — обеспокоилась Даша.

— Аль мы слепые, чтоб кланяться Воде дорогими дарами? — излишне громко и пафосно заявила Акнир. — В старину русичи каждый год топили в Днепре девушку, принося ее в жертву Водяному. Позже — топили соломенное чучело, еще позже — перловую и пшенную кашу… — внезапно ведьма перешла на быстрый и нервный шепот. — А еще, говорят, что, став над Киевом, каждая Киевица должна принести Водяному подарок.

— А что случилось? — Катя наклонилась к помощнице Главы Киевских ведьм. — Почему ты шепчешь? Это секрет?

— Официально между нами вражда, — пояснила Акнир. — Ведьмы не признают власть русалок и их Большака и не считают нужным склоняться пред ними. Потому официально все Киевицы всегда утверждали, что отказались принести жертву. Но им никогда не верили. И всегда гадали, что именно ими было принесено… тайно. Например, в конце XIX века, после весеннего наводнения, Гидропарк внезапно стал островом. Вода отделила его от Левого берега. Но у нас говорят: тогдашняя Киевица сама подарила эти земли Воде…

— А что подарила Воде твоя мать? — спросила Дображанская.

— Я не знаю.

— Но ты-то должна знать, — сказала Катя. — Ты — дочь Киевицы. Ее Наследница.

— Если вы помните, я так и не стала ею. Мама погибла, не успев передать мне все знания. Помню только, однажды она сказала, что, как ни странно, слепые правы: Водяной действительно любит жить под мельницей, где колесо вымывает для него глубокие ямы. Потому люди всегда считали мельников колдунами.

— Под мельницей? Сколько же в Украине осталось мельниц? — задумалась Чуб.

— Чем меньше, тем лучше, — отрубила Катерина. — Тем легче нам будет найти ее.

— И еще, — сказала Акнир, — я тогда спросила ее, на какой реке стоит мельница, где живет Водяной. А мама сказала: «Она не на реке…»

* * *

— Под мельницей, но не на реке. Где же тогда? На море? Но разве водяные мельницы ставят на море? Ведь их крутит течение… Мне кажется, мельница на море — это то же самое, что мельница нигде… Но, может, я ошибаюсь? — Маша Ковалева захлопнула очередную книгу.

— И какого-такого рожна мы вообще должны приносить ему жертву? — возмущенно выдала Даша.

— Именно так! — согласилась Дображанская. — Разве мы ниже его?

Круглая, наполненная жарким солнцем и кипящими спорами Башня Киевиц на Ярославовом валу, 1 походила на ведьмин котел. Маша Ковалева без устали листала всевозможные справочники. Катины пальцы танцевали по клавиатуре ноутбука, пытаясь выудить истину из пучин Интернета. Даша же сидела на диване с Книгой Киевиц на коленях и плошкой перловой каши в руках, бурля одновременно от отвращения и возмущения.

— Не ниже, — сказала Маша, не отрываясь от книги. — Но, возможно, и не выше. Если он повелевает Днепром и прочими реками, включая 300 подземных рек Киева, по силе мы равны. Можно считать, что это обмен подарками глав государств. И одновременно договор о ненападении.

— И что ты предлагаешь подарить ему? — вспыхнула Чуб. — Девушку? Найдем красотку и бросим в реку?

— Ни в коем случае! — хранительница Башни — белая кошка Белладонна — выпрямилась на каминной полке с видом кошачьего Будды.

Ее напарница, рыжая Изида Пуфик, вытянулась на ковре в позе «не уходи, побудь со мною», нежно сжимая передними лапами Дашину ногу и полностью обездвижив хозяйку. Последний представитель кошачьей троицы, черный кот Бегемот, по своему обыкновенью, отсутствовал.

Маша немедля опустила словарь и с надеждой уставилась на белую кошку. Когда та открывала рот, она была лучше любой энциклопедии, но, к сожаленью, делала она это не так часто, предпочитая отвечать на вопросы непроницаемо-мудрыми истинами.

— Утопить обычную девушку — это слишком мало. Таким мелким подарком вы лишь оскорбите его, — назидательно сказала Белладонна.

— И сколько девушек мы должны утопить? — ехидно поинтересовалась Даша.

— Лично я, — сверкнула глазами Катерина Михайловна, — не собираюсь дарить ему ничего. Я уже подарила достаточно. Это он — мой должник!

— Я и забыла, — ойкнула Чуб. — Твои родители утонули. И мама, и папа…

— И после этого, — Катерина в сердцах ударила ладонями по столешнице, — он еще ждет от меня подарков? И даже требует их!

— Это лишь версия, — мягко сказала Маша.

— Нет. Я посмотрела статистику. — Дображанская встала, пошла по комнате. Ее походка выдавала волнение. — Акнир права, на Русалью неделю всегда тонет больше людей. Никто не удивляется, видимо, объясняют разгаром купального сезона. Но в этом году, даже с учетом помянутой традиции, утопших слишком уж много. В одном только Киеве утонуло вчера тринадцать человек. Версия Акнир представляется мне более чем правдоподобной. Скоро Купала. Скоро год, как мы Киевицы. Но мы так и не принесли Водяному положенных даров. Даже на его день рожденья, 3 апреля. И он решил показать нам, что недоволен, не подчиняется нам и может, при желании, подмочить нашу власть и репутацию. Пока он топит и пугает людей… Но, возможно, это только начало. Что еще мы знаем про русалок, Русалии и Князя Воды?

— Много, — со вздохом отложила справочник Маша. — Слишком много.

— Слишком? — не поняла Катерина.

— Слишком много про водяных и русалок снято фильмов, мультфильмов, написано сказок и книг. Слишком много придумано. Теперь фантазии сказочников почти невозможно отмежевать от народных преданий.

— Вот так попса губит сакральные знания! — с философским видом изрекла Даша Чуб.

— В гибели порой таится спасение, — веско муркнула белая кошка и тут же лениво сощурила глаза.

— Русалии бывают весенние, зимние, летние, — проинформировала студентка-историчка. — Но наиглавнейшие — нынче. Июнь называют Русальским месяцем. Почти три недели продолжаются Зеленые святки. Финальный день Русалий, незадолго до Ивана Купалы, называется Проводы Русалок. Его мы будем праздновать завтра, на рассвете. А накануне русалки творят что хотят, бегают где хотят, и сидят по всем кустам. От нормальных девушек они отличаются тем, что ходят без крестов, простоволосыми, голыми или в длинных рубашках…

— И ты правда считаешь, что это отличие? — буркнула Даша, с трудом проглотив непрожеванную перловую кашу. — Да все девушки ща простоволосые, почти все без крестов. Рубашку во-още не отличишь от летнего платья. Вот теперь русалкам раздолье! Даже голая баба — уже не отличие. Попробуй отличить русалку от обычной нудистки! Вот мы не смогли…

— Один способ есть, — неуверенно сказала Маша. — Вроде бы с левой руки у высших вил течет вода, так же, как и у самого Водяного. Вилы, они же русалки, ундины, лоскотухи, шутихи — заложные покойники. Ими становятся все утопленники и умершие без крещения на Русальей неделе. Хотя по другой версии все водные жители произошли от древних египтян. Когда Моисей вел евреев, пред ним расступилось Черное море. Он и его народ перешли на другой берег, а преследовавших их египтян залило, и от них пошла вся нечисть морская. Одни пишут, что русалки бессмертны, другие — что они живут двести лет, третьи — что раз в двести лет они могут выйти из воды и обрести бессмертную душу. Да и у разных народов описанья разнятся… На западе считают, что у русалок рыбьи хвосты. А у нас на Руси — они выглядят как обычные женщины. По сибирским поверьям, русалки — злые уродливые бабы. А у нас в Украине — прекрасные девушки, которые топят лишь нехороших людей и часто выступают как берегини. В общем, попробуй понять, где правда…

— А почему ты считаешь, — пожала плечами Землепотрясная Даша, — что русалкам не свойственен национальный менталитет? В Сибири вода холодная, условия выживания — жуть. Откуда взяться хорошему характеру? Вот бабы и отжигают. То ли дело у нас!.. И вообще, наши мне нравятся больше. Мы видели: они правда красивые, с ножками, попками… Хотя и подлючие. Слушай, а может, они просто не местные? Приплыло к нам стадо сибирских русалок-гастарбайтеров и давай наших топить?

— Скорее всего, они просто выполняют приказ Водяного, — сказала Катя.

— С Водяным тоже неясно, — вздохнула студентка. — Ничего… Даже то, как он выглядит. У одних это Нептун, у других — мужик, увитый тиной, у третьих — дед с зелеными усами и бородой, у четвертых — полуживотное с рогами и ластами. При желании он может превращаться в огромного сома или лошадь. Крепко связан с водой: даже если выйдет на берег, вода побежит за ним, потому о визите Водяного легко узнать по мокрым следам. Раз в 200 лет он выбирает среди русалок себе новую жену — Водяницу. Причем предпочитает крещеных девиц, которые сами бросились в омут в тоске из-за нежеланной беременности, измены любимого или проклятья родителей. Но от красавиц, принесенных в жертву против их воли, Князь Воды тоже не отказывается…

— И что ты предлагаешь? — повторила с вызовом Чуб. — Подарить ему десять девушек? Сто?

— А что ему дарили наши предшественницы? — обратилась Маша к белой кошке. — Или это ведемские сплетни?

— Водяному следует дарить только нужное, — сказала Белладонна и, опоясавшись хвостом, снова закрыла глаза, как обычно считая, что объяснила достаточно.

И не ошиблась — Маше хватило:

— Помните, что говорила перед смертью мать Акнир?! О рыбаках, которые жертвовали Водяному лошадь…

— Ну нет, лошадь я точно убивать не позволю! — восстала Землепотрясная. — Девушки — ладно, они бывают противные. Но лошади…

— То же самое говорил мне и Демон, — не услышала возражения Маша. — Жертва Водяному имела не символический, а практический смысл. И когда, позже, ему начали дарить кашу с медом, он тоже не расстроился…

— Пожалуйста! — Чуб быстро выставила перед собой плошку с недоеденной перловой кашей. — Вот уж чего не жалко, того не жалко…

— Проиграла, так доедай, — осадила ее Катя.

— Ма-у! — выказала возмущение Изида Пуфик по поводу несанкционированного движения Дашиной ноги. Потревоженная рыжая кошка недовольно скакнула на колени Чуб, на всякий случай сунула розовый носик в плошку, надеясь сыскать там что-нибудь вкусное, и издала презрительное: — Фи! — в очередной раз проявив полное совпадение вкусов с хозяйкой.

— Ну, после кошки я уже есть не могу, — немедленно отыскала способ схитрить Землепотрясная Даша.

— Сейчас рыбаки, — Ковалева выхватила из ее рук демонстрационный материал и, водрузив на стол, указала на нее двумя руками, — называют ту же кашу «прикормом»! — с каждым словом лицо студентки сияло все ярче. — Мой папа, когда идет на рыбалку, всегда варит перловую кашу для рыбы. Неважно, что это — человеческая жертва, животная или каша-прикорм. Важно, что чем больше ты бросишь в воду еды, тем больше рыбы приплывет ее кушать…

— Да, я читала, — Катерина повернулась к экрану ноутбука и открыла окно со статьей, озаглавленной «Сом — чертова лошадь или конь Водяного». — Потому самые огромные сомы в наших пенатах водились в войну, после штурма Днепра в 43-м. Понятно почему…

— Потому что рыбы ели трупы? — расширила глаза Даша Чуб.

А Машино лицо погасло, остановилось — точно в круглую комнату Башни Киевиц вошла сама смерть с серебристой косой и обглоданным черепом вместо лица.

— Все верно… — замедленно сказала она. — Больше всего корма рыбы получили во Вторую мировую войну. И самое большое количество жертв Днепр получил 18 августа 1941 года, — студентка помолчала и произнесла с натугой: — Я знаю, о какой мельнице идет речь. О самой большой в Советском Союзе. Это Запорожская ГЭС. Днепрогэс! Это та же самая мельница…

— Но ведь она на реке, — возразила Чуб. — На Днепре.

— Только Днепр — не река, — огласила Катя. — И как я сама не додумалась… Я только что видела статью. — Катерина открыла очередную закладку. — «Днепра как реки в Украине давно не существует. Это мифически-литературный фантом, который используют литераторы и патриоты. Река Днепр протекает по территории России и Белоруссии. На украинско-белорусской границе река заканчивается, и начинается Днепровский каскад из шести днепровских водохранилищ…».

— И первое из них — Запорожская ГЭС, — подхватила Маша. — В 1941, отступая, наши взорвали ее. Освобожденная взрывом волна воды достигала почти тридцати метров. Сколько тысяч людей пошло на корм рыбам в тот день, историки не могут подсчитать до сих пор…

— Ты хочешь сказать, что это и есть жертва Киевицы? — спросила Катя и вдруг побледнела.

— Во всяком случае, приказ о взрыве Днепрогэс был подписан… — Маша втянула и выдохнула воздух, — …как раз накануне Ивана Купалы.

* * *

Вначале темная точка на небе была почти незаметной, но постепенно разрослась, превращаясь в большого черного ворона…

Ворон опустился на крыло массивного памятника — стилизованной бетонной чайки. Левое крыло ее с надписью «ГАЕС» указывало на набережную, правое, «ГЕС», — на дамбу. А за ее спиной сияло рукотворное Киевское море — темно-синее, искрящееся множеством светящихся точек. Впереди, на длинной змеевидной косе, возвышался маяк, вдалеке белели стайкою парусники. Слева, на вышине, стоял город, не случайно прозванный Вышгородом. Пейзаж был почти идиллическим. Особенно коли добавить к нему безмятежно-безоблачное голубое небо и вычесть странную облачность на Катином челе…

Судя по сведенным бровям и поперечной морщине на лбу Дображанской вокруг бушевала буря.

— …Запорожский Днепрогэс построили в 1932, — говорила Маша. — Он стал символом индустриализации всего СССР! Жемчужиной советской энергетики. А в 1941 Водяной получил жертву. Быть может, самую большую человеческую жертву в истории… И я не думаю, что ему нужно дарить подобный подарок каждый раз.

— А что ему нужно? — хмуро полюбопытствовала Чуб.

— Что значит НУЖНО? — ответила вопросом на вопрос Ковалева. — Что на самом деле НУЖНО любому?

— Ну… — приняла игру Даша. — Прежде всего — воздух, вода и еда. Потом — дом, работа и счастье в личной жизни, — бодро перечислила она. — Хоть воздух Водяному уж точно не нужен. А вода и работа у него точно есть, причем одно приравнивается к другому. Для личного счастья у него имеются сотни русалок. Остается еда, дом… Еду он получил в 41-м.

— А в 1961 новая Киевица преподнесла ему другой бесценный дар — дом, — Маша широко взмахнула рукой в сторону сверкающего водного пространства.

— То есть Киевское море?

— И не просто море, — Ковалева расставила руки, чтоб подчеркнуть огромность подарка. — Настоящее царство. Целый подводный мир!..

Внезапно студентка рефлекторно схватилась за грудь, сморщилась, как от боли, но быстро оправилась.

— После сооружения дамбы… — теперь ее голос звучал не так бойко, — под водой оказались около 300 сел и городов. Большинство домов и церквей разобрать не успели. Говорят, звон церковных колоколов слышен в воде до сих пор… В одном из этих сел жила моя бабушка. Она рассказывала, что неподалеку от них стояла заброшенная усадьба помещика Сердова — дом невероятной красоты: с башнями, с дивной резьбой. Он тоже ушел под воду. Чем не Волшебный замок местного Нептуна?

— Ну да, «Украинка, или Волшебный замок», — булькнула Даша. — А знаешь, в том спектакле…

— Погодите секунду, — прервала Катерина. Неподалеку от них остановился черный «опель». Дверь машины открылась, из нее вышел амбициозного вида молодой человек с черной папкой под мышкой — секретарь Е.М. Дображанской. Хозяйка сделала пару шагов по направленью к нему.

— Что это было во-още? — быстро наклонилась Чуб к Маше. — Типа спазм?

— Да…

— А почему ты опять кривишься? Или это от солнца?

— От солнца, — согласилась Маша.

Катерина Михайловна уже шла к ним с интригующей черной папкой в руках.

— Я должна кое-что сказать вам, — напряженно сообщила она. — Когда Маша разгадала загадку про мельницу, я позвонила в свой офис, чтоб мне привезли их сюда…

— Кого их? — отозвалась на интригу Землепотрясная Даша.

— Все документы, касающиеся приобретения участка земли на Подоле. Весной мне предложили купить его по превосходной цене. Покупка была очень выгодной. Но я отказалась. Потому что на глаза мне попалась одна статья… Зима, как вы помните, была в этом году очень снежной. Подобного не было в Киеве давно, и все ждали весной наводнения. И не только… — Катерина открыла папку и взяла оттуда один-единственный лист — ксерокопию газетной страницы, исчерканную нервной красной ручкой.

АПОКАЛИПСИС ПО-КИЕВСКИ

— кричал заголовок.

— Чего-чего? — скривилась Чуб.

— Его сделали люди, — Катерина Дображанская сделала широкий жест рукой, приглашая Киевиц еще раз взглянуть на огромное рукотворное море. — И если в один страшный день стихия окажется сильнее, чем преграда Киевской дамбы, на волю вырвется 4 кубокилометра воды. И остановить ее будет уже невозможно…

— Да ладно… — начала было Чуб.

Но остановить Катю оказалось невозможно тоже:

— Первыми погибнут Оболонские Липки. Высотки рухнут, как домино, одна за другой — волна снесет их на третьей минуте. Спустя еще две минуты — сгинет Троещина, спустя десять — Подол, через пятнадцать — Русановка. Весь Левый берег будет затоплен. Метро и канализация — тоже. Подол и прибрежные районы исчезнут. Погибнет до полутора миллионов людей. Но волна не остановится. Она пойдет дальше, уничтожая по дороге города и поселки, снесет Каневскую и Запорожскую дамбы, достигнет Черного моря и отправится в Турцию, топить ее северное побережье. После того как Киевское цунами пройдет по Украине, треть страны превратится в зловонное, кишащее трупами болото. От такого удара государство уже не оправится…

— И поэтому ты отказалась от выгодной сделки? — саркастично спросила Чуб. — А еще Киевица! Да у нас постоянно печатают такие страшилки. — Даша изъяла газету из Катиных рук и, комикуя, прочла заголовок: — «Апокалипсис по-киевски». Если честно, по-киевски я предпочла бы котлетку… Тьфу. До сих пор перловка в горле стоит.

— Да, я — Киевица, — Дображанская не поддалась на Дашин сарказм, — и знаю: к интуиции стоит прислушиваться. И знаю теперь, что оказалась права. Кое-что я тогда не заметила. Взгляните на дату выхода статьи.

— Ну, 3 апреля, — прочла Чуб.

— 3 апреля? — охнула студентка. — Водопол! День весеннего пробужденья воды. День рожденья Водяного, с которым мы его не поздравили…

— Я не согласна с тобой, Маша, — Катерина обращалась уже лишь к Ковалевой. — Днепрогэс взорвали в 1941. С тех пор прошло ровно пятьдесят лет. Водяному нужна новая жертва. Еще большая, чем предыдущая… И времени у нас почти не осталось. Сегодня наш последний день. Последний день Русалий. Завтра на рассвете Проводы.

Маша невольно посмотрела на горизонт, силясь поверить, что эта, такая мирная, синяя, сияющая на солнце бриллиантовыми искрами, исчерченная картинно-белыми парусниками водная гладь вдруг встанет на дыбы и пойдет на их Город.

— Нет. Я не верю, — озвучила ее мысли Чуб. — Я не верю, что завтра на рассвете прорвет дамбу. — Землепотрясная сжала кулаки, изображая прочность конструкции, и для верности потопала ногой об асфальт.

Катю топанье явно не переубедило:

— Когда поверишь, будет поздно.

— Кое в чем Катя права, — нехотя подтвердила студентка. — Я читала, в проекте Днепровского каскада принимал участие сам Сталин. Когда он спросил, что случится, если прорвет одну из плотин, ему ответили, что вода остановится у Запорожской ГЭС. Тогда он спросил, что нужно сделать, чтоб после прорыва вода уничтожила все плотины… Весь Днепровский каскад, включая и нашу дамбу, строили так, чтоб в случае войны он сработал как оружие массового поражения.

— Зато тогда ты точно выиграешь спор со своим Николаем, — надбавила Катя. — Такого он не увидит ни за какие деньги. Жаль, наслаждаться победой ты будешь недолго — минут 15. За 20 минут вода уничтожит пол-Города. Третья часть страны станет болотной страной — вотчиной Водяного. Что это еще, как не серьезное предупреждение нам? — Катя ударила ладонью по листу со статьей.

— Я скажу тебе что, — фыркнула Чуб. — Например, тематический номер. Я полгода журналисткой работала. Редактор просто знал про языческий праздник Водопол — это ж не тайна. А тема наводнения правда была актуальной. Все в Киеве говорили про будущий потоп. Смотри, — Даша ткнула пальцем в нижнюю часть листа, вместившего кусок заголовка другого материала: «Вице-премьер по чрезвычайным ситуациям обещает, что…».

— Твоя версия не исключает мою, — Катерина аккуратно вынула лист из Дашиных пальцев и прочла имя журналистки. — Вилетта Всезнайкина. Поехали.

— Куда еще? — нахохлилась Даша.

— В редакцию газеты. Выясним, кто из нас прав.

Маша посмотрела на бетонную чайку — черный ворон сорвался с ее крыла и полетел в сторону Киева.

* * *

В редакцию, прописавшуюся в высоком офисном здании на Оболони, трое доехали молча. В темных глазах Катерины плескался апокалипсис, круглощекое лицо Даши Чуб хранило саркастично-презрительное выражение. Маша же невидяще смотрела в окно, на равнодушные к ней элитные высотки Оболонских Липок с фигурными мансардами и частными садами на крышах… Когда же Дображанская припарковала свое «вольво» в аккуратном дворе и троица выбралась наружу, младшая из Киевиц вдруг покачнулась, охнула и схватилась за дверцу.

— А можно я посижу… подожду вас в машине. Мне что-то нехорошо.

— Это наверняка от жары, — предположила Катя. — Отдохни. Я оставлю включенным кондиционер. Мне не трудно узнать все самой.

— Точно нетрудно? — сатирически пропела Даша. — А то я вообще-то от жары не страдаю. Могу и с тобой пойти. И не нужно меня благодарить! Эх, не нравишься ты мне, Машка, — швырнула она на подругу сверляще-подозрительный взгляд. — Ладно, еще разберемся…

Продолжая обмениваться едкими репликами, Киевицы вошли в стеклянные двери. Маша прислонилась к машине и закрыла глаза, ощущая, как ее накрывает другая волна — ее собственное цунами, сносящее все тщательно выстроенные защитные преграды, затягивающее ее в пучину — на дно.

На капот черного «вольво» сел черный ворон. И еще до того, как Маша приподняла отяжелевшие веки, она знала, что уже не одна.

— Где он сейчас? — тихо спросила она.

— Далеко. Очень далеко. На противоположном конце мира… — ответил Киевский Демон.

— Я знаю. Там, на дамбе, я почувствовала, как порвалась наша связь… Теперь Мир может жить без меня.

— Ты хотела этого, — сказал Демон.

— Да.

— Он желал того же.

— Да.

— Так будет лучше для вас обоих.

— Да…

— Ведь ты сделала выбор.

Маша не поднимала взгляд и видела лишь свои голые колени с порозовевшей царапиной, оставшейся на память от позапрошлого дела, и смуглую руку Киевицкого, украшенную крупным перстнем с прозрачно-голубым камнем.

— Да, — сказала она.

Тень Демона заслонила ей солнце, и сразу стало легче. Его тень дарила прохладу, как густой старый сад. Ветви сада шелестели, баюкая боль. Она ощутила, как холод темной тени коснулся волос, дотронулся до пробора в ее волосах, и по телу разлилась блаженная прохлада амнезии — бесчувственность, показавшаяся райским блаженством. Тело и душа онемели.

Он сжал ее руку.

— Так хорошо. — Он не спрашивал.

— Благодарю, — сказала она. — А теперь, прошу, возвращайся назад. Найди его снова… Если он не вернется ко мне… понимаешь, я просто должна это знать.

Киевский Демон не отпустил ее руку.

— Мне не по нраву то, что творится, — сказал он. — Земля и Вода — антагонисты от века. Они — противоположность друг друга. Темнота и прозрачность. Грязь и чистота. И все же они не могут друг без друга. Как и мы с Вами.

Маша согласно кивнула.

— Непроницаемая земля хранит в недрах огонь. За Русалиями приходит Купала. День, когда по давним поверьям вода дружит с огнем. Они сливаются, и их союз рождает новую силу.

— Ты говоришь о нас с тобой? — Маша подняла взгляд.

Ее собеседник отрицательно качнул головой. Его лицо было непроницаемым. Как земля.

— Я говорю о вашем деле. Больше я не могу помочь вам ничем. Я — Дух Города, я знаю тайны его земли. Но я не знаю тайн днепровской воды. И, к несчастью, я слишком хорошо знаю вас, чтоб не бояться. Ведь речь идет о жертве. А вы единственная из Трех способны на нее.

— Это не так.

— Хотите, чтоб я исполнил вашу просьбу, исполните мою, — сказал Киевский Демон. — Обещайте, что на этот раз жертвой будете не вы. Хотя бы ради вашего сына.

— Я обещаю.

Рука Маши повисла в воздухе. Ворон взлетел ввысь. Всего за пару секунд стремительно уменьшающаяся черная точка достигла десятого этажа и скрылась из виду.

* * *

Найти искомое не составило труда. Охранник «вертушки» внизу охотно выписал им пропуск в обмен на документы и с еще большей охотой согласился считать удостоверением личности две протянутые Катей купюры.

— Ну, если это наши паспорта, то мы — Авраам Линкольн, — пошутила Даша, пока они поднимались в лифте на десятый этаж.

Второй Цербер воспротивился было их проходу в редакцию.

— Скажите, к кому вы, и я вызову его в переговорную. Такие правила, — резанул он и быстро добавил: — Проходите, всегда рады, — после еле заметного движения Катиного указательного пальца с алмазным перстнем в виде цветка одолень-травы.

А первый же встреченный в коридоре редакции прыщеватый и белобрысый парень указал им координаты Всезнайкиной.

— А, Виолетта! Вы договаривались? — спросил он.

— Нет, — обладательница всепобеждающих колец Катерина Дображанская считала себя выше лжи.

Но, как оказалось, дело не в этом.

— Тогда вам повезло, — пробубнил парень. — Она вообще-то всегда пишет дома. Вечно у нее простуды какие-то, — наябедничал он. — Это мы, простые смертные, должны ходить на работу, а для нее у редактора одни исключения. Вы меня понимаете?

— Ну да, — гыкнула Чуб. — Такая беда… ты не во вкусе редактора. Так где она?

— Там, — хмуро указал он им на пятую дверь справа от входа.

За дверью обнаружилась небольшая комнатка с тремя письменными столами.

— Простите, кто здесь Виолетта? — справилась Катя.

— Ну я. А что вам нужно? — недовольно откликнулась девушка за столом у окна.

Она была миловидной, со светлыми ровными волосами. Минималистская майка и малозаметная юбка обнимали длинноногое ладное тело, во многом объясняющее благосклонность редактора. Ее обнаженные руки и ноги покрывал гель с золотистыми блестками, пухлые губы блестели от влажной помады, и только глаза были не блестящими — мутно-надменными.

— Мы по поводу одной вашей статьи, — произнесла Дображанская. — Нам нужна от вас справка. Консультация. И она, конечно, будет оплачена. У вас тут, кажется, есть комната переговоров.

— А-пчхи! — Виолетта чихнула и схватилась за носовой платок.

— Да что с тобой? — отреагировала ее соседка по рабочему месту. — Все никак не вылечишься.

— И не говори! — прижимая мгновенно намокший платок к носу, красавица быстро направилась к двери. — Идемте, — бросила она по дороге Кате и Даше. — Только сначала мне в туалет.

— Опять в туалет, — пробурчала вслед уходящей вторая соседка — дородная матрона в безразмерном балахоне. — Как же, она снова простужена. Опять с работы сбежать решила…

Похоже, Виолетта и впрямь привирала своим сослуживцам. Добравшись до дамской уборной, она сразу излечилась от насморка. Бросила платок на полку под зеркалом, вымыла руки и включила сушилку.

— Что вы хотели?

Катя оглядела пустой туалет и, решив, что это переговорное место ничуть не хуже любого другого, в подтверждение своих серьезных намерений достала купюру покрупнее.

— Помните, весной вы опубликовали статью «Апокалипсис по-киевски»?

— Да. И что? — Девушка размяла обсохшие руки и принялась поправлять узкую майку.

— И что побудило вас написать ее?

— Начальник мой побудил. — Девица аккуратно распределила грудь под тугой майкой и взялась за юбку.

— А я тебе что говорила? — язвительно напомнила Даша.

— То есть не вы придумали эту тему? — уточнила Дображанская.

— Уж точно не я…

— И как имя вашего начальника? Где здесь его кабинет? — сменила направление поисков Катя.

— Он не здесь…

— А это что? — Землепотрясная хамски ткнула указательным пальцем в сторону Виолетты.

С только что высушенных под сушилкой пальцев девицы длинной струей текла вода. Виолетта споро схватила с полки платок, но было поздно.

— Ты делаешь вид, что у тебя течет из носа, чтоб скрыть, что у тебя течет вода из левой руки?! — изобличила ее Даша, восторженно выпучивая глаза. — Мажешься гелем, чтоб скрыть, что у тебя всегда влажная кожа. Поэтому ты редко приходишь на работу… Вилетта — не Виолетта. Это вила! Русалка!

— А вы могли бы прийти и пораньше, — резко отозвалась вила, и темные мутные глаза ее вдруг стали злобно-зелеными. — Но лучше уж поздно… Теперь вы знаете, что будет, если вы будете плыть по течению. Сделайте то, что должны. Нынче последний срок. Иначе…

Внезапно прямые светлые волосы вилы стали прозрачными, заструились потоками воды, потекли вниз, в умывальник, туда же, куда уже стекала ее левая рука. Тело похудело на глазах, исчезая, превращаясь в тонкую струйку, и вдруг, разорвавшись на тысячи мелких брызг, с бульканьем исчезло в раковине.

Даша Чуб бросилась к умывальнику, заглянула внутрь и восторженно покачала головой:

— С ума сойти! Я впервые вижу, как кто-то смылся… В прямом смысле этого слова! Если бы она еще высунула оттуда руку и сказала: «Должок!», — я бы во-още была в шоке!

* * *

— Какой должок? Что значит «сделайте то, что должны»? Если кто и знает об этом, то только ты, — потребовала объяснений Катя. — Скажи честно, ты знала про Киевскую ГЭС?

— Нет, — сказала Акнир.

— А про Запорожскую?

Дочь Киевицы быстро моргнула васильковыми глазами. От нее остро пахло горьковатой полынью, талию в длинной белой рубахе опоясывал сплетенный из трав пояс-оберег. На допотопной плите кипело какое-то дурманное варево.

Квартира Наследницы в старой части Киева пленяла эклектичной смесью ярких молодежных увлечений и древних знаний. Разбросанные по столу диски с компьютерными программами, играми, фильмами мирно соседствовали с тысячелетними горшками, наполненными магическими камнями и травами, пластмассовые браслеты — с древними фибулами, висящая в открытом шкафу разноцветная одежда — с расшитым ритуальными орнаментами национальным костюмом.

— Неужели ты хочешь, чтоб погибло пол-Киева и треть Украины в придачу? Почему ты не сказала нам? — надавила Катя.

— Вы и так плохо относитесь к моей маме и прабабушке. Теперь вот и к бабушке…

— Я понимаю заботу о семейной чести, — сказала Дображанская. — Но речь идет кое о чем поважнее.

— Когда взорвали Запорожскую ГЭС, погибло двадцать тысяч людей, — прибавила Маша. — И это лишь наших!

— А еще больше — врагов! — отбила Акнир. — В боях за город погибло б гораздо больше. Благодаря взрыву дамбы немцы не могли войти в Запорожье еще два месяца. Все важные заводы успели вывезти. — Похоже, наследница Киевиц и дурных слухов о них досконально изучила вопрос. — А про мою бабушку… это вообще никем не доказано! Про Днепрогэс ходят разные слухи. Не исключено, что все было наоборот. Водяной взял жертву сам, потому что моя бабка, Киевица Ирина, как и вы, отказалась приносить ему жертву.

— Простите меня за цинизм, — сказала Катя, — но я не знаю, что лучше. Какой бы зловредной не была твоя бабушка, сейчас это имело б мало значения. Те люди погибли, и их не вернуть. Но если именно так Водяной склонен мстить за недостачу внимания, это имеет к нам прямое отношение… Я ошиблась, вила ясно дала нам понять: их Большак жаждет не массового жертвоприношения. Но мы знаем, что будет, если не отдадим ему долг. — Катя положила на стол листок со статьей «Апокалипсис по-киевски». — Мы только не знаем, что это за долг? Поэтому если ты знаешь хоть что-нибудь…

— Я знаю, — сказала Даша.

— Что?

— Арию Русалки, — объявила Чуб и внезапно запела во весь свой всеохватывающий, почти шаляпинский голос нечто бравурное о несчастной любви, прощании и прощении.

Катя отступила на шаг, глядя на Чуб, как на сумасшедшую букашку, вдруг выскочившую на стол во время серьезных, жизненно важных переговоров о мире и войне. Взгляд Акнир стал испуганным и сомневающимся, Машин — моргающим, честно, но безуспешно пытающимся понять.

— Ария Русалки из оперы «Украинка, или Волшебный замок», — завершила выступление Даша и профессионально раскланялась под так и не прозвучавшие аплодисменты, а напоследок сделала им реверанс.

— Слушайте, — сказала Катя, — у меня есть предложение. Давайте подарим ее Водяному.

— Как ни странно, — ничуть не обиделась певунья, — в кои-то веки ты поняла меня правильно!

* * *

— Вы в курсе, что я, между прочим, Глиэра закончила. У меня музыкальное образование. Можно сказать, что классическое…

— Можно без панегириков в свою честь? — попросила Дображанская.

— Вот еще! — отрезала Даша. — Сам себя не похвалишь, кто похвалит? Ты, что ли? Черта с два… Так вот о чертях и прочей нечистой силе. Первая русская бытовая опера — «Русалка» Даргомыжского — написана по пьесе Пушкина, — известила Землепотрясная с видом учительницы музыки, но не удержалась и тут же вышла из образа: — Сюжет такой. Если тупо… Князь крутит роман с дочкой мельника. Мельник не против, так как получает от князя подарки. Но потом князь, ясное дело, решает жениться на богатой, бросает бедную девушку, а та тут же бросается в реку. Мельник от горя сходит с ума и считает себя вороном, а утопленница становится главной русалкой и через несколько лет топит князя в отместку… Короче, не жалко, сам виноват. Не в этом цимус. А в том, что Пушкин написал свой сюжет под впечатлением от другой, еще более ранней оперы «Леста, или Днепровская русалка». Ее-то вчера я и ходила смотреть… Интересно же! Это самый-пресамый первый спектакль первого в Киеве театра, сыгранный на украинском языке. Но только то была наша местная версия «Днепровской русалки» — «Украинка, или Волшебный замок». Герои те же, а все по-другому… Мельник, как и каждый мельник, — колдун и при надобности превращается в ворона. У его дочери Марички любовь с князем. Папа не против, но не потому, что ему нужны княжьи подарки, а потому, что, как и каждый мельник, он служит Водяному и готовит подарок ему. А тот, как известно, легче всего топит некрещеных купальщиц… Но больше всего любит крещеных девиц-самоубийц, брошенных мужчинами. И еще украинок…

— Почему? — спросила Катя.

— Не знаю. Он так поет в арии: «Ой, як до душі мені гарні україночки». Может, потому, что у украинских русалок после утопленья характер лучше? А ему это важно — они и становятся его законными женами, царицами вод. В общем, мельник-колдун знает, что князь бросит дочь. Тот таки бросает. Колдун тут же отдает ее в жены Водяному. Князь возвращается, раскаивается, но поздно — невеста буль-буль. Он с горя бросается в реку за ней…

— Зачем ты рассказываешь нам это либретто? — нетерпеливо оборвала ее Катя.

— Я же сказала. Это наша версия оперы… Киевская! Местная легенда.

— Очередной художественный вымысел, — сказала Дображанская.

— Но из этого вымысла, — оправдала оперу Чуб, — я и узнала про хрен и полынь. Местные легенды не растут на пустом месте!

— Ну хорошо, я скажу… оно не пустое! — непонятно отчего Акнир надулась, нахохлилась, как голубь, и, отойдя от них, села на стул в дальний угол комнаты. — Но это самая-самая мерзкая сплетня из всех. И уж точно вранье!..

— Что вранье? — поинтересовалась Катерина.

— Что в начале XIX века моя прапрабабушка принесла в жертву Водяному родную сестру. Ее сестра Мария утонула во время наводнения, спасая животных… все остальное неправда.

— Я так и знала, что это правда! — запылала Чуб. — Неужели вы сами не поняли? Еда и дом у Князя Воды уже есть. Что осталось? Семейное счастье. Легенде про Днепровскую русалку уже 200 лет. Именно столько живут русалки. Раз в двести лет Водяной выбирает в жены новую вилу. Он хочет получить от нас в подарок жену. И не просто жену, а дочь колдуна. Не обычную девушку, а потомственную ведьму.

Катерина покачала головой:

— Объявить сейчас ведьмам, что одна из них должна стать женой Водяного, все равно, что объявить по «УТ-1» от имени президента страны, что одна из гражданок Украины должна быть принесена в жертву по языческому обряду. Нас ждет не просто бунт… Хуже.

— Боюсь, все еще хуже, — сказала Акнир. — Он хочет одну из вас.

— Да нет, все намного лучше, — оспорила Чуб. — Он хочет конкретно меня! Я вам уже полчаса намекаю…

— С чего ты взяла это? — осведомилась Дображанская.

— Во-первых, я — украинка. Во-вторых, крещеная. В-третьих, русалки вчера пытались украсть моего любимого. Из-за них он бросил меня прямо на пляже. Значит, я брошенная. В-четвертых, пою. А именно это в опере и привлекло Водяного. Как только дочь мельника пела, он сразу вылезал на берег послушать. Я уж молчу про перловую кашу внутри. Я для него просто пончик с любимой начинкой. Все один к одному!

Даша и впрямь походила на пончик — пухлый, оптимистичный, абсолютно довольный жизнью.

— Не понимаю твоего оптимизма, — нахмурила брови Катя. — Ты что, намерена утопиться?

— Не на совсем же! — беспечно разжевала ей Чуб. — Киевиц невозможно убить. Можно встретиться с Водяным, переговорить. Предложить ему что-то взамен. В конце концов, посмотреть какие условия он предлагает жене. Может, мне тоже понравится…

— Тоже?

— Меньше будешь перебивать меня — больше будешь знать, — скороговоркой отрапортовала Землепотрясная. — Я недорассказала… Когда князь с горя бросился в воду, нашел там русалку и попросил прощения, она не захотела возвращаться к нему. Сказала: там мое сердце рвалось и болело, а тут я чиста и свободна, и повелеваю половиною мира.

— Возможно, ты тоже почувствуешь себя повелительницей, свободной и чистой, — сказала Акнир. — Но утонуть не насовсем не получится. Да, Киевиц невозможно убить. Но они могут покончить с собой. И именно это тебе придется проделать. Снять оберег и самой прыгнуть в воду, отказавшись от жизни и плоти. Только тогда, когда вода отторгнет твое нечистое тело, твоя душа сможет встретить Водяного.

— Отлично, — неуместно обрадовалась Даша. — Достаточно вам привязать меня веревочкой за ногу. А когда мое тело всплывет, Маша оживит его. Она же умеет воскрешать.

— А не такой уж плохой план, — признала Акнир.

— Мне план совершенно не нравится, — мотнула головой Катерина. — Он слишком непродуман. Что, например, ты предложишь Водяному взамен?

— Да хоть концерт по заявкам!

— Это какая-то чушь! — вспылила Дображанская.

— Возможно, и нет, — сказала Акнир. — Она права в главном — легенды не пишутся зря. Помните былину про Садко, которого царь Морской держал в плену, дабы тот развлекал его пением и игрою на гуслях. Говорят, Водяные — большие меломаны и волны любят танцевать под музыку.

— А знаешь, сколько я песен про море знаю? — возбудилась Чуб и завела: — «Море, море, мир бездонный…». Или эту: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть. Мне теперь морской по нраву Дьявол…». Или: «Мы — морские звезды, осторожно, нас не любить невозможно…». А еще я знаю…

— Достаточно, — сказала Катерина.

— Да нет, я знаю рецепт из Книги Киевиц. Если проглотить его, можно пребывать под водой безболезненно.

— А я знаю, где живет Водяной, — подала голос Маша. — Точнее, догадываюсь. В Волшебном замке. Во дворце помещика Сердова.

* * *

— Остановись. Это здесь, — сказала Маша.

В руках у нее был компас, на коленях лежала найденная в библиотеке Киевиц старая карта Киевской области, на которой еще не значилось Киевское море.

— Думаешь, Замок где-то под нами? — Чуб отпустила весла, достала из рюкзака длинную толстую веревку, железную кружку и небольшую бутылочку с мокрым, ершистого вида растением Рось, которую аккуратно примостила на скамейку меж ними. — Теперь, — сказала Землепотрясная, — нужно смешать зелень с днепровской водой, проглотить, и тогда я считай не умру.

— Не умрешь? — ненадолго обнадежилась Маша.

— То есть умру, но не почувствую боли — ни воды в легких, ничего неприятного… — С кружкой в руке Чуб наклонилась к воде и увидела, что к их лодке прибился чей-то русальский венок. — Ух ты! Гляди. Кто-то плел со знанием дела. Тут и трипутник, и Иван-да-Марья… А ты знаешь, — развернулась она, — что венки бросают не только на Купалу, а и всю Русалью неделю до Купальского праздника. Отсюда и выражение: «Вилами по воде писано»… Считается, что вилы-русалки и вода знают будущее. Потому девки пускают гадательные венки по воде. Если венок сразу утонет — значит, твой парень тебя не любит и вы скоро расстанетесь. Если венок заплывет далеко — будешь жить с ним долго и счастливо. И даже крещенское гадание на зеркале на самом деле более позднее. Раньше лицо суженого высматривали не в трюмо, а в воде. Жаль, я венок не сплела… Могла бы узнать, как у меня с Николаем окончится.

— А разве это без венка не понятно? — удивилась Маша.

— Думаешь, у нас ничего не получится? — мигом взвилась Даша Чуб. — Потому что я ему не пара?

— Нет, он тебе. Ты просто его не любишь.

— Думаешь? — спросила Землепотрясная с надеждой и жгучим интересом. — Ну не знаю-ю-ю… — протянула она. — Если честно, он мне ужасно нравится. Меня просто в жар от него бросает. Все внутри, здесь, аж сворачивается и переворачивается, — рука Чуб легла на живот. — Меня от него реально колотит…

— Это — не любовь, это — страсть, — устало сказала Маша. — Любовь часто путают с ней.

— Страсть — тоже сильное чувство.

— Любовь путают со страстью вообще — не обязательно к человеку. Иногда просто со страстью, с бурлением крови, со страстностью собственной натуры. Потому любовь так часто путают с алкогольным опьянением…

— В смысле, напившись, часто трахаются в приступе внезапной любви? Это верно…

— И мне кажется, ты тоже путаешь телесную страсть к нему со страстным желанием взять над ним верх, — сказала Маша. — И это хорошо.

— Потому что он — нехороший человек?

— Потому что раз ты его не любишь, значит, тебя не бросил любимый. А раз не бросил — ты не так уж подходишь в жены Водяному, и мы легко сможем вернуть тебя.

— И почему в моей личной жизни все так запутано? — громко вздохнула Чуб, возведя очи горе.

— Не только в твоей… — Ковалева тоже посмотрела на небо в надежде увидеть спешащего к ней с вестью черного ворона. Но небосвод был чистым. — Любовь постоянно путают с чем-то. Например, с привычкой.

— Ты это о ком?

Но ответить Маше помешал Дашин мобильный, со звоном выбросивший на экран Катино имя.

— Ну! — недовольно сказала трубке Чуб.

И оглохла от крика:

— Это ты? Маша с тобой?! Только что на мой номер звонил ее папа. Он сказал, Машин ребенок пропал. Миша пропал!..

Катя орала так громко, что Маша слышала каждое слово. И лицо младшей из трех Киевиц враз сделалось мертвенно-серым, рот открылся в безмолвном, так и не прозвучавшем вопросе «Как это возможно?!».

Они обе знали ответ.

— Они были дома, мальчик спал. Машин папа тоже заснул на диване… Проснулся, а кроватка пуста… и окно открыто! Я дала ему твой номер, сказала, как только узнает хоть что-то, пусть позвонит. Все! Не буду занимать телефон…

Аппарат онемел. Маша так и не обрела дара речи — осталась неподвижною занемевшею статуей.

— Русалки! — вскликнула Чуб. — У тебя ж рядом роща. А они все ща там по кустам… Они похитили сына. Как в сказке про «должок». Но не бойся! Мы вернем его! Ща я все разрулю… Обещаю! — Дашина кружка опять полетела к воде, она склонилась к рукотворному Днепровому морю и… замерла.

Из купальского венка, как из зеркала в круглой раме, на нее смотрело мужское лицо. В первую секунду ей показалось, что кто-то глядит на нее из воды — может, сам Водяной, высматривающий новую невесту, желая принять ее прямо в объятия… А во вторую секунду мысли исчезли.

Лицо мужчины казалось ей совершенно прекрасным, незнакомым и знакомым одновременно. Бездонные глаза, стрелы бровей, непреклонно-суровая линия рта. В груди заплескалось странное чувство — безымянное, ускользающее от названья, как верткий малек из человеческих рук. Где-то далеко светило солнце, шумели волны, кричали птицы… Она не слышала их. Как завороженная, Даша смотрела на суженого, явленного ей всеведающей днепровской водой, пока не почувствовала, что лодка странно качнулась.

Чуб обернулась:

— Ты не поверишь, я видела… НЕТ! Маша, не надо!!!

Подруга стояла, балансируя на раскачивающемся деревянном дне. Бутылка с ершистым растением Рось валялась пустая.

— Он украл моего сына, — сказала Маша. — Ему нужна не ты, а я, — и быстро, не дожидаясь ответа, прыгнула в воду.

— Нет… Нет!.. — только и смогла крикнуть Чуб, перекидываясь через борт.

По воде уже шли пузыри. Цепь-змея, делавшая младшую Киевицу бессмертной, лежала на дне лодки. Дашин телефон зазвонил.

— Скажи Маше, что все в порядке, — с облегчением выдохнула Катя. — Ложная тревога. Пока отец спал, Машина мама пошла с внуком к соседке.

Чуб опустила руки, отпустила рот — уголки губ сползли вниз, обратив лицо в закостенелую маску скорби. Мир стал темным — померк. Невидящим взглядом Даша смотрела на волны.

Не прошло и минуты, как вода выбросила на поверхность ненужное ей мертвое тело Маши.

* * *

Маша прыгнула так быстро не от смелости — от трусости. От страха передумать и не прыгнуть, от страха прыгнуть — ведь чем меньше времени будешь бояться, тем легче совершить невозможное…

Она даже не пыталась бороться за жизнь, задерживать дыхание, оттягивать миг кончины, послушно принимая в себя темную воду. Чуб не солгала — вода не причиняла ей зла, не разрывала легкие болью.

Она медленно шла ко дну, не ощущая ничего, кроме тяжкого, окаменевшего страха за сына, тянувшего ее камнем вглубь. И лишь когда ее ноги коснулись мягкого ила, а щиколотки утонули в нем, утопленница разжмурила веки.

Вода холодила глаза. Это было, пожалуй, единственное неприятное чувство.

Справа от нее, утопая в ряске, лежало на дне старое кладбище. Кресты и памятники казались живыми из-за покрывавших их колышущихся коричневых водорослей. В центре кладбища стояла невысокая церковь. Ее колокол медленно, мерно покачивался в такт воде, издавая чарующий звук. И вдруг зазвонил что есть мочи, оповещая о появлении гостьи… Звон в воде был иным — глухим, медленным, но оттого не менее громким.

Маша не понимала, почему видит так ясно, — то ли здесь не так глубоко, то ли Рось помогает зреть в темноте, то ли она просто уже умерла и теперь видит все по-другому… Но с первым ударом колокола дно озарилось иным — ярким серебряным светом и она увидела зеленый колышущийся луг, на котором паслись стада Водяного — большие и малые рыбы. Меж ними сидела полупрозрачная пастушка-русалка и, подперев подбородок рукой, меланхолично накручивала на палец темные волосы. А вдалеке, за лугом и кладбищем, стоял Волшебный замок. Маша не знала, был ли он домом помещика Сердова, украшенным башнями и дивной резьбой, — но он был прекрасен. Его контуры то и дело менялись. Замок словно танцевал в воде, подчиняясь негромкой песне.

Но куда прекрасней была та, что пела ее, — идущая к ней высокая длинноволосая женщина. Длинные светлые волосы Водяницы извивались в воде, окружая ее тело, как огромный причудливый хищный ореол. Маша не могла понять: красива она или уродлива — ее лицо в зеленоватой воде было таким же переменчивым, как контуры замка, черты словно скользили по лицу. И на несколько секунд водяная красавица вдруг показалась Маше уродливой, а потом внезапно стала еще красивей.

— Здравствуй, Преемница, — гортанно сказала она. — Приветствую тебя! Как твое имя?

— Мария…

— Мария? — красавица встрепенулась и изменилась опять, став на миг странно похожей на Машу. — Я вспомнила… Там, наверху, меня звали так же. Наверное, так и должно быть.

— Ты — Маричка? Та самая, которую бросил князь?.. Дочь колдуна-мельника?

— Я — младшая дочь Киевицы. Я киевских кровей, как и ты, — с достоинством сказала царица вод. — Я сразу узнала тебя. Сразу услышала твою боль. Стук твоего сердца. Так же стучало когда-то мое, когда он ушел от меня. Тебе все еще больно?

Маша кивнула и вдруг сказала то, что не смогла почему-то сказать за весь долгий день никому:

— Так больно… будто все рвется внутри. Я не думала, не знала… Он был привычен, как воздух. Я так привыкла к нему, что не понимала, насколько люблю его. И вдруг он ушел… И словно не стало воздуха!

— И уже не важно, что его тут действительно нет. Ведь его нет и там. — Водяница подняла руку вверх. — Неважно, что вода заберет твою жизнь. Ведь ее нет и там, без него… Как я понимаю тебя. Когда-то и я страдала так же. Но скоро вода выбросит на поверхность все зло: твою боль, тоску, обиду, всю скверну земного мира.

— Нет, нет, — опомнилась Маша. — Я пришла сюда, чтоб забрать своего ребенка.

— Ребенка? — от удивления Водяница вновь переменилась, ее черты заволновались. — Тут нет твоего дитяти.

— Его украли русалки.

— Почто моим вилам красть его? Это ошибка.

— Я хочу переговорить с Водяным.

— Скоро… — посулила водяная красавица. — Скоро он овладеет тобой, и ваш разговор будет вечен. Не держи свою боль. Отпусти. Стань свободной. В тебя войдет чистота.

— Но я не хочу оставаться!

— Ты уже сделала выбор. Так же как я, когда моя сестра стала Киевицей, а я — Водяницей.

— Она принесла тебя в жертву?

— Как и ты, я пришла сюда по доброй воле. Тот, кого я любила, бросил меня, мне не было жизни там. А воде нужна была моя жизнь. Но между мной и сестрой был заключен договор. Когда вода утешит меня, она пришлет мне замену…

— Твоя сестра давно умерла.

— Мне жаль это слышать. Но радостно видеть, что даже это не помешало ей сдержать слово. Ты прыгнула в воду по собственной воле. Ты — самоубийца. Твое сердце болит оттого, что тебя бросил любимый. Хочешь ты или нет, ты не сможешь уйти. Всего за три тысячи мгновений ты изменишься… Идем со мной, Повелительница вод, я покажу тебе твои владения.

* * *

— Поверь, я только на секунду, на секундочку одну отвернулась!.. — взмолилась Даша.

Катя повернулась к ней спиной, вцепилась пальцами в бетонный парапет Вышгородской набережной, вонзилась взором в море, будто надеялась рассечь его силою взгляда и вырвать оттуда Машу.

Сейчас Киевское море походило на настоящее море — сине-черное, изрезанное высокими и быстрыми волнами, мчащимися к берегу. На море начался шторм. Волны росли на глазах — и каждая волна, врезавшаяся в берег, была сильней предыдущей.

— У Маши пропал ребенок. — Катин голос был мертвенным. — Ты сказала ей, что его украли русалки. Неужели было так трудно понять, что она сделает в следующий миг? Ты ж знаешь Машу. Ты не должна была бросать ее в этот миг. Даже на миг. Ты не должна была отворачиваться…

— Я на секунду…

— Ни на секунду!

— Я только набрать воды. А там вдруг лицо в венке… Суженый.

— Я так и знала! — Катин вскрик был как пощечина. — В этом вся ты! Друг будет гибнуть, а ты засмотришься на летящий по небу воздушный шарик. На ерунду!

Большая волна ворвалась на берег, обдала Катерину множеством брызг, — но та не вздрогнула, не отпрянула, только свела темные брови.

— Почему после принесения жертвы на море начался шторм? Ведь море получило то, что хотело… Мы принесли ему жертву, — сказала она и вдруг, сорвавшись, закричала: — Почему, почему, почему жертвой всегда оказывается она?!

— Я же хотела… Я собиралась броситься, — оправдалась Даша. — Я правда хотела. Я не виновата, что Маша… Это все ты! Нужно было позвонить нам раньше, сказать: все о’кей.

— Я позвонила, как только узнала об этом!

— Нужно было вообще не звонить нам с такой дикой инфой! — заорала Чуб.

— Если Машин отец сообщил, что ребенок пропал, как я могла скрыть это от его матери? Но даже если я где-то была не права… Не я, ты была с ней в ту минуту. Не я, а ты бросила ее в тяжкую минуту. Она бросилась в воду, потому что ты ее бросила! Потому что ты — эгоистка, которая думает лишь о себе. Ты можешь променять власть Трех на глупый спор. Можешь променять жизнь друга на прихоть! А уж если дело касается мужчины… Ясно, что ты думаешь не головой.

— Это неправда! — вскрикнула Чуб. — Если б Маша была здесь, она б сказала, это неправда. Она б подтвердила…

— Не смей взывать к ней! Она умерла. Она погибла из-за тебя. Из-за твоего эгоизма. Трех больше нет. Уходи. Не хочу тебя видеть. Убирайся с глаз моих!

Чуб грозно сжала кулаки — будто хотела наброситься с ними на Катю. Секунду она смотрела на старшую из Киевиц, пронзающую ее насквозь ненавидящим взглядом, затем развернулась и побежала прочь, к своему мопеду, вскочила в седло и понеслась…

* * *

Она не знала, куда она мчится, не знала зачем. Не смотрела по сторонам, не боялась разбиться. Казалось, что ее уже нет (а коль тебя нет, чего уж бояться?). Слезы слепили глаза, лезли в рот, обволакивали влагой лицо. Ветер сушил их — все в мире шло своим чередом… А она неслась так быстро, словно хотела сбежать от этого мира, — и мир отпал от нее, стал мутным, смазанным инородным телом, которое безумная гонщица рассекала пулей насквозь.

В чем-то Катя была права. И даже не в чем-то — во многом… Но точно в одном — Маши нет! И она должна была прыгнуть вместо нее. Или хотя бы остановить ее, но не сделала этого. Потому что смотрела на «шарик». Потому что она — эгоистка и всегда в первую очередь думает лишь о себе. Маша нашла б способ оправдать ее… Но ее нет. Больше нет. А Катя оправдывать Дашу точно не будет.

И она, Даша, тоже.

Она не заметила, как добралась до Киева. Пронеслась сквозь помпезные новенькие Оболонские Липки — те самые, которые должны были погибнуть первыми, но вместо них погибла их Маша! — сквозь безликие серые улицы заводского Подола и, достигнув Контрактовой площади, остановилась.

Здесь бушевал стихийный народный карнавал. Гремела музыка, площадь заполонила толпа. Ехать дальше было невозможно, да и не было смысла. На наскоро сколоченной временной сцене, примкнувшей к белым аркам Гостиного двора, выступала неизвестная Чуб эстрадная группа. Вокруг беседки с бездействующим фонтаном «Самсон и лев» дети складывали на асфальте огромный пазл. Девушки в пышных русальских венках раздавали бесплатное мороженое.

Чуб прислонила бесчувственное тело к стене неподалеку от памятника философу, изрекшему: «Мир ловил меня и не поймал», и стала ждать, пока отставший по дороге мир настигнет ее и разорвет на части. Мыслей о спасении не было. Так же как и желанья спастись.

Песня закончилась.

— Поздравляю всех киевлян с Днем Днепра! — воскликнул солист в микрофон.

— Ууа-а! — радостно откликнулась площадь.

— А теперь, — прильнул к поздравлению голос ведущего, — как всегда в этот день, мы начинаем наш традиционный конкурс на самую красивую киевскую русалку. Все желающие могут подняться на сцену… Никаких ограничений по возрасту, весу, цвету глаз и волос.

— Вы замечаете, что язычество вновь возвращается? — донесся слева знакомый голос. — И не в маленьких маргинальных группах родноверов, а в поп-культуре, в эстрадных песнях, в городских праздниках, в клубных танцах. Возвращается так же естественно, как лето после зимы. Поскольку оно в потребности тел… обнажаться, купаться, красоваться, любить друг друга. Вы согласны со мной?

Сложив руки на груди, Дух Киева — Киевский Демон — наблюдал за тем, как на деревянные подмостки взбираются полунагие киевские красавицы в коротких платьях, юбках, шортах, узких майках и топах. Ведущий выдавал им венки и номерки.

— Ты хоть знаешь, что Маша погибла? — сипло спросила Чуб.

Демон чуть заметно кивнул, подтверждая, но не ответил, продолжая разглядывать голые девичьи ноги и плечи.

— Мне казалось, ты… любишь ее. Разве нет?

— Нет.

Она не поняла, что означало его «нет»: «нет, люблю» или «нет, не люблю». Но поняла главное — он не поможет.

— Разве ты знаешь, что такое любовь? — с сипящей болью обличила она. — Если бы рядом был Мир… Мир, — возликовала Даша. — Вот кто спасет ее! Ведь он привидение. Ему все равно где быть: на земле, под водой… Мир! Мир! — прокричала Землепотрясная в голос, пользуясь праздничным шумом. — Мир, слышишь меня?! Мир!.. Куда он вдруг делся?

— На этот вопрос я могу вам ответить, — сказал Дух Киева, не отрывая взгляд от русальего действа. — Сегодня утром я слышал, как они с Марией Владимировной попрощались, и он ушел из Города.

— Как? — опешила Чуб. — Почему?

— На этот вопрос я могу ответить вам тоже. Он был слишком привязан к ней.

— Привязан?..

— Привязанность, — Демон еле заметно улыбнулся, — как легко звучит это слово. А ведь оно означает, что тебя привязали к чему-то. К примеру, к позорному столбу… Однажды вы приворожили Мира к своей подруге. С тех пор ему так и не удалось разорвать их магическую связь. И он подумал, что, если у него хватит сил обойти вокруг света, быть может, где-нибудь в Мексике она лопнет и порвется. Так и случилось… Связи меж ними больше нет. Мир ушел, потому что захотел быть свободным.

— Он бросил ее? — ужаснулась Чуб. — Маша — брошенка? Брошенка-самоубийца? Теперь нам точно ее не вернуть.

— По нашим законам — нет, — сказал он.

— Что значит «по нашим»?

Демон молчал. Полная девица в оранжевом платье танцевала на сцене дивную смесь гопака и рэпа. Дух Киева неторопливо достал из кармана старинный золотой брегет, щелкнул крышкой часов и неприязненно дернул углом рта.

— Вода забирает душу за три тысячи мгновений. Увы… Машиной души больше нет. — Голос Демона был невыносимо спокоен. — Чистота уже стерла ее, как рисунок с бумаги. Никаких прежних пристрастий, никаких прежних привязанностей. Она больше не помнит ни его, ни меня, ни вас, ни своего сына, ни даже свое собственное имя… А нам остается с прискорбием принять: даже с помощью всей магии мира она не вернется.

— Какая же ты равнодушная сволочь! — вырвалось из Чуб.

И вдруг, словно с глаз Землепотрясной свалилась пелена, словно тысячи мелких незначительных черт — черная страдальческая тень, прятавшаяся в углышках презрительного рта, неподвижность глаз, каменность век, окаменелость всей позы — слились в единое слово. И слово это было «привязанность»!

И Даша точно знала имя его позорного столба.

— Да хватит выпендриваться. Ты ведь тоже не сможешь без нее…

— Мне кажется, вам стоит принять участие в конкурсе, — внезапно сказал Киевский Демон.

— Че? — задохнулась Чуб.

— Уверяю вас, вы имеете шансы на успех.

Демон взял ее под руку и молча потащил к сцене. Чуб не сопротивлялась — пошла, хоть не видела в том ни малейшего смысла. Но нынче она не видела смысла ни в чем, а любое движенье само по себе доставляло облегченье и дарило надежду. Обойдя возбужденных, суетливых детей — их титанический пазл был почти готов, и уже было видно, что незаконченная картинка представляет собой синюю реку, белый парусник и желтый песок, — они оказались в толпе полуголых девиц, желающих просочиться на сцену. Демон продолжал держать Дашу за руку, проталкивая ее вперед, в глубь толпы.

— Нечего лезть впереди других!.. — резким голосом осадила их стоящая у подмостков девица.

Землепотрясная повернула голову, чтобы ответить, как вдруг узнала в осадившей блондинку с Труханова острова. Наглоглазая блондинка тоже узнала ее — наглость сползла с ее лица, как жидкая маска, в глазах отразился страх, она попятилась назад, исчезая среди других претенденток.

— Здесь что, все — настоящие русалки? — ахнула Чуб.

— То, что я скажу вам сейчас, — голос Демона приблизился к Дашиному уху, став громким, заслоняющим все, — покажется вам слишком простым, как и все наивысшие истины. Однажды, когда вы достигнете в магии вершины, вы поймете, что выше вас только Бог. И узнаете, что примирить Небо и Землю гораздо легче, чем кажется… А спустя много дней осознаете еще кое-что. Только что я дал вам козырь, которым когда-нибудь вы сможете обыграть меня. Но к несчастью, это единственный способ вернуть ее.

— Да говори же уже!.. — не вынесла его велеречивости Даша.

— Я уже сказал все, — произнес он. — Помните, и в язычестве, и в христианстве жертва не должна быть напрасной. Но она должна быть. Только не останавливайтесь… Через семьдесят пять секунд вы поймете… Вы вспомнили бы и без меня. Я пришел вам сказать не это, а то, что сказал.

Голос Демона исчез вместе с ним. Сила толпы резко вытолкнула Чуб на площадную сцену.

— Поприветствуем новую участницу! — крикнул ведущий — не слишком удачно молодящийся «юноша» лет сорока. — Какой талант вы продемонстрируете нам? Прочтете стихи? Станцуете? Споете?

— Спою.

— Ах вы, жестокая, — деланно сыграл кокетство ведущий. — Всем известно, какие русалки певуньи. Те из них, которых называют сиренами, заманивают своим пением рыбаков навсегда. Бедняги больше никогда не возвращаются к женам. И если бы вы поманили меня, я б тоже не вернулся… Тем более, что у меня нет жены. Ну, что вы будете петь?

Под носом у Даши оказалась круглая ваза со скрученными в трубочки бумажками. Ведущий качнул подбородком в ее сторону. Землепотрясная бездумно вытащила одну из трубочек, развернула и прочла вслух:

— Украинская народная песня «Шел святой Николай по воде…».

Ведущий недовольно взял жребий.

— Вы сможете спеть это? Или поищем что-то знакомое? Вряд ли вы знаете…

— Я знаю другую. «Тот, кто Николая любит…». Могу а капелла.

— Давайте… Давайте поаплодируем все нашей новой Сирене! — громко предложил ведущий толпе.

Контрактовая площадь послушно разразилась подбадривающими аплодисментами. Не дожидаясь, пока хлопки утихнут, Даша запела во весь свой немалый — сильный и зычный — голос. И еще до того, как открыла рот, поняла — семьдесят пять секунд истекли!

Ой, хто Миколая любить,

Ой, хто Миколаю служить,

Тому святий Миколай

На всякий час помагай,

Миколай!

Золотая луковка Благовещенской церкви сияла на солнце. Чуб вцепилась взглядом в нее — так утопающий цепляется за тонкую веточку: десятью пальцами, руками, ногами, зубами. Ей нужна была другая церковь, точнее, другая икона — та, у которой можно вымолить возвращение утопшего!

Ой, хто спішить в Твої двори,

Того Ти на землі і в морі

Все хорониш від напасти,

Не даєш йому пропасти,

Миколай!

Маша даже утонула под Вышгородом! Как тот ребенок, которому Никола Мокрый не дал пропасть — вернул его матери живым из пучин…

Сколько стоит билет до Нью-Йорка? У нее нет загранпаспорта! Сколько раз собиралась сделать… Неважно. Демон поможет. Сколько это займет времени? Сколько длится перелет? Слишком много… Если б они не увозили икону, если бы она осталась здесь — в Киеве, в Святой Софии! Если б они не крали наше чудо!..

Чудо — не в иконе. Чудеса творит святой Николай. И молитва. «Чистосердечная молитва», — так сказала им Маша. Быть может, Даша тоже сможет попросить его так. У первой же иконы святого… Нет, у той, помянутой Машей иконы в Макариевской церкви на Подоле.

Она сделает это! Она встанет на колени и будет стоять до тех пор, пока не выпросит Чудо… Она будет молиться так искренне, что Николай не сможет не услышать ее!

* * *

Стоило Даше исчезнуть, Катя занемела как статуя. Двигаться — означало чувствовать боль. Сдвинуться с места — означало признать, что она готова жить дальше… без Маши.

Потому она просто стояла, ожидая, пока боль осядет, как песок в воде, сознание прояснится и подскажет решение. Морской ветер рассыпал тяжелый узел волос на ее затылке и принялся полоскать их на ветру. Волны окатывали ее ледяной водой — она давно промокла до нитки. Волны моря, укравшего младшую из трех Киевиц, бились о берег все сильней и сильней — словно море питалось кипящею Катиной ненавистью.

Катя умела ненавидеть — всем сердцем, всем существом ненавидеть свои беды и сражаться с ними. И не сомневалась, что сил на сражение хватит у нее и теперь.

— Никогда не видел на Киевском море таких волн… — сказал чей-то встревоженный голос. Он возник и исчез.

Прохожих на набережной было немного. Люди настороженно поглядывали на непонятное обозленное море — и с почти такой же опаской на странную высокую женщину, стоявшую у бетонного парапета, не замечая, что ее заливает водой.

«Нет, — подумала Катя, — это не я». То была первая здравая мысль, явившаяся к ней твердой поступью. «Не я баламучу воду. Быть может, Маша? Маша рвется наружу, назад…».

Мысль принесла утешенье и одновременно тревогу. Большие, невиданные для рукотворного моря многометровые волны бились о дамбу. Замершая неподалеку от Кати семейная пара с ужасом смотрела, как очередная волна залила проезжающую по набережной машину. Раздался резкий противный визг автомобильных покрышек, звон разбитого стекла.

— Авария… — вытянул шею муж.

— Как ты думаешь, а море не может разрушить дамбу? — испуганно спросила жена.

— Не говори ерунды, — недовольно и неуверенно ответил мужчина. — Послушайте, женщина, — его голос вопросительно потянулся к Кате. — А, женщина… Вам плохо?

— Не трогай ее, — одернула мужа супруга. — Не видишь, она пьяная. Или обколотая. Или одна из них… Сумасшедшая.

Катя слышала, как супружеские голоса отдалились. Они уходили поспешно — с нависавшего над набережной небольшого холма к воде шли два десятка родноверов в светлых балахонах. Неудивительно, что прохожая приняла Катерину Михайловну за одну из них — их длинные, развевающиеся одежды из небеленой ткани походили на Катино белое платье, полощущееся на ветру, как намокший парус. Ее рассыпавшиеся длинные черные волосы перекликались с распущенными косами, длинными власами и бородами новых язычников.

Родноверы, похоже, тоже приняли ее за свою. Несколько человек приглашающе махнули Кате рукой. Напевая что-то, они несли к берегу большой, изукрашенный цветами и лентами сноп. Слова песнопения были почти неразличимы из-за ветра, а когда, обойдя памятник воинам Второй мировой с надписью «Слава освободителям!», неоязычники спустились с холма, песня иссякла.

Вблизи они выглядели не так колоритно. Костюмы из мешковины казались театральными, взгляды большинства из них были неуверенными.

— Что, все пришли? — будничным тоном организатора праздника вопросил крупный и тучный дядька с грозово-растрепанной наполовину седой бородой.

— Ани и Оли еще нет… — ответил кто-то.

— И Васильевы тоже прийти собирались…

— Тогда подождем, — недовольно сказал бородач.

Два парня поставили на землю «заквітчаний» сноп пшеницы.

— Но предупредите их всех, — с бурчливою строгостью наказал бородатый, — завтра, на Проводы Русалок, когда отправимся за одолень-травой, мы не будем ждать никого! Рассвет, извините, никого ждать не будет. Бутон кубышки открывается в миг, когда воды коснется первый луч солнца. Тут его и надо сорвать: не раньше, не позже, с добрым словом Царице вод. Иначе одолень-трава не получит нужных нам свойств.

— А какие у водной лилии тайные свойства? — спросила немолодая грузная дама с распущенными русыми волосами до пят.

— Предки наши ее издавна в ладанки клали, на шеи вешали и в путь с собой брали. В дороге она от любой беды оборонит, в любви — от присухи. Освобождает ум от обмана, сердце — от ложных желаний. И не только…

— Вон Васильевы! Бегут уже… — заверещала курносая девушка с серьгами из бисера.

— Остальное опосля расскажу. Больше никого ждать не будем, — строго сказал бородач и повернулся к парням. — Берите Мать нашу Макош…

Парни подняли сноп. Катерина отступила назад. Несколько минут она смотрела, как, невзирая на высокие волны, упрямые родноверы перелазят через парапет и тащат к воде соломенное тело Макош. Такое же соломенное чучело и люди, и ведьмы сжигали на Купалу…

«В старину русичи каждый год топили в Днепре девушку, принося ее в жертву Водяному. Позже — топили соломенное чучело», — сказала Акнир.

А может, не позже, а раньше? Но потом высший сакральный смысл бракосочетания огня-солнца с водой был утрачен и утопление стало обычною жертвой…

Всепобеждающая одолень-трава — водная лилия — открывается в тот самый миг, когда вод коснется луч солнца. Лишь в тот миг, когда вода вил коснется земли, из нее взойдет зеленый росток. Вот почему на Русалии богиня земли Макош входит в воду — чтоб показать, что они едины. Вот почему дочь Макош Киевица носит на среднем пальце главный перстень с русальей одолень-травой. Вместе земля и вода одолеют все, ибо вдвоем они порождают высшую силу и магию земли — новую жизнь!

Когда-то воду и землю рассорили люди. Когда-то вражда заслонила ведам это высшее знание, сделав их слепыми. Но, слепо копируя мертвые древние знания, слепые, как и встарь топящие чучело Макош, сохранили его.

Вот что имела в виду Белладонна, сказав: «Иногда в гибели таится спасение». И в попсовой сказке может таиться зерно сакрального знания — нужно лишь уметь рассмотреть его!

Большая волна ударила в тело дамбы… С ужасающим грохотом и пестрыми искрами высокая металлическая конструкция из двух сцепленных башен, похожих на безносые подъемные краны, рухнула вниз, обрывая бегущие к ней провода. Что-то взорвалось. Три многоруких электрических столба, сшибая друг друга, полетели в воду. Девушки из группы родноверов отчаянно завопили и бросились наутек. Волна выбросила на берег сноп Макош, отвергая их жертву.

Новая волна с видом Царевны-лебеди павой шла к дамбе. Она была далеко, и отсюда еще не было видно, как она огромна — ее движенье казалось медленно-плавным, танцующим. И лишь когда на пути перед ней оказался маяк, стало понятно, что она втрое выше его.

Кто-то за спиной Катерины закричал — истерично, на одной отчаянной ноте. Послышался звон и скрежет металла — две машины врезались друг в друга, пытаясь совершить разворот, своротить со ставшего смертельным пути. Волна приближалась — разрасталась на глазах. Ее движение было на диво тихим, будто волна-смерть была попросту маревом… И Катя вдруг вспомнила, что в преддверии самого страшного цунами ХХI века, во время внезапного отлива, свидетельствующего о приближении смертельной волны, за минуты до смерти люди преспокойно собирали на обнажившемся дне рыбу… Город Вышгород, солнечный, полусонный и тихий, не подозревал, что плывущая павой смерть всего в двух шагах от него. А там, вдалеке, лежал Катин Киев — в нем праздновали День Днепра и Русалии, плясали и пели, учились и любили друг друга, работали, купались, загорали на пляже, — не зная, что за первой волной придет вторая, за ней — третья, четвертая разобьет дамбу, а пятая примет на себя всю силу и ненависть рукотворного моря — огромной, закабаленной людьми днепровской воды, вновь ставшей свободной.

Волна-лебедь заслонила небо над морем. И те немногие, кто в эту минуту еще мог соображать, сообразили, что нужно бежать… Потому никто не увидел, как высокая темноволосая женщина в белом платье бесстрашно вскочила на изрисованный граффити бетонный парапет вышгородской набережной и, быстро выбросив вперед правую руку с перстнем с одолень-травой, заорала, перекрикивая шум шторма:

— Одолень-трава! Одолей горы высокие, долы низкие, леса темные, берега крутые, моря и озера синие… все повинуйтесь мне. Повинуйся!

И в ту же секунду казавшаяся неумолимой волна остановилась. Замерла в раздумье, постояла и вдруг рухнула — опала, слившись с водной гладью. А Катя, соскочив с парапета, побежала к машине.

Она знала, что за волной-лебедью придет другая — выше первой. Знала, что нужно спешить… Когда ее «вольво» переезжало дамбу, волна чуть поменьше ударила в бок. На миг вода полукругом нависла над дорогой. Киевица взмахнула рукой, заставляя восставшую воду вновь отступить — прогнуться назад, вернуться обратно. Что-то затрещало, куски бетона посыпались в воду.

«Только бы дамба не треснула… Только б успеть… — подумала она. — Не понимаю… Волна должна образоваться из-за разрушения дамбы. Но все наоборот… Она возникла сама по себе. Она словно пытается пройти сквозь преграду…»

На предельной скорости машина Катерины мчалась вдоль бесконечно длинной набережной, отделенной от мятежных, беснующихся вод только низким парапетом. Рука Дображанской, украшенная алмазной одолень-травой, крепко сжимала руль. Она ехала достаточно долго — опасно долго, прежде чем достигла небольшого, совершенно безлюдного соснового леса — то, что намеревалась проделать старшая из Киевиц, исключало наличие свидетелей.

Пробивавшееся сквозь ветви солнце делало лесную дорогу золотой. Землю густо усыпали опавшие иголки и шишки. Катя бежала к морю по длинной песчаной тропинке. Ее окружали деревья причудливой формы — золотокоричневые стволы с развилками толстых ветвей напоминали то огромных деревянных осьминогов, то чьи-то вытянутые острые когти. Лес казался колдовским. Колдовскую, неестественную для горожанина тишину нарушал только шум прибоя. Море было совсем рядом. И через восемь минут Катя вышла к узкому, уже съеденному волнами берегу и протянула вперед властную руку.

* * *

Дашин мопед ворвался по Нижнеюрковской на Лысую гору Юрковицу и угодил в паутину крохотных улиц. Путаные, петляющие, усыпанные маленькими белыми хатками с резными окошками улочки закрутили Дашу. Отто Шмидта, Соляная, Печенежская — казалось, они не подчиняются карте, меняются каждые пять минут, кружа голову путникам и ездокам. Иногда подъем был столь крутым, что Дашин механический «пони» почти вставал на дыбы, иногда за низкими крышами и кронами деревьев мелькала маленькая золотая маковка Макариевской… и вновь исчезала, пока Чуб искала проезд. Лишь минут пятнадцать спустя Лысая Гора сжалилась над взмыленной Киевицей и совершенно внезапно сама вывела ее на крохотную улицу — прямо к воротам единственной в Киеве деревянной церкви.

И только подъезжая к ней, Даша Чуб вспомнила, что не может войти туда.

Ведьма не могла войти в церковь! Не каждая… Маша могла, и легко. Катя — с преогромным трудом. Даша же делала шаг прямо в пекло. Собственно, она и сделала всего один шаг — однажды, в направлении Киевской Лавры. Но ощущений хватило на всю оставшуюся жизнь. Боль была невыносимой, словно ее окатили кипятком как шелудивого пса — лоб был обожжен, кожа обварена.

Она вспомнила ту, старую, боль столь явственно, что замерла на маленькой, короткой и узкой, совершенно пустой улочке. За спиной Даши Чуб серел безликий забор, охранявший какую-то умершую стройку. Землепотрясная стояла одна у дощатых, покрашенных зеленой краской ворот между двумя кирпичными столбиками — за ними возвышалась примостившаяся на самой макушке Горы крохотная голубая церквушка с беседкой у входа и идиллическим маленьким садиком. В беседке стояли зеленые скамейки, в саду цвели ромашки, гортензии, лилии. И все это тихое благолепие было для Даши средневековой пыточной ведьм — железной девой и испанским сапогом в одночасье.

Помедлив, Чуб набрала Катин номер — сейчас было не до обид, оскорблений и ссор. Но телефон Дображанской был недоступен. Даша набрала Акнир — с тем же успехом. Теперь следовало позвонить главе Киевских ведьм — Василисе Андреевне, спросить, кто из ее подопечных может войти… Но Чуб вдруг явственно осознала: не стоит. Бессмысленно! Тут нужна не ведьма, а праведница, вроде той, какой была мать младенца, чья молитва оказалась так чиста и легка, что долетела до самых небес. Вот кто нужен, а не Даша Чуб — эгоистка, способная проморгать даже смерть лучшего друга из-за «воздушного шарика».

На кирпичный столб, помеченный белым крестом, опустился черный ворон, захлопал крыльями. Почти сразу из здания церкви вышла высокая женщина в светлом платке. С отрешенным лицом она направилась куда-то к хозяйственным постройкам. И Чуб всем сердцем ощутила, что церковь пуста.

Ворон наклонил голову, глядя на Дашу.

«…вы поймете. Вы вспомнили бы и без меня…»

Демон знал, что как только приступ отупенья от боли пройдет, Даша вспомнит и про чудо святого Николая, и про икону в Макариевской церкви. Вспомнит… но не сможет войти в нее.

«Только не останавливайтесь», — сказал он ей.

Но она все стояла — топталась на месте под недружелюбно-суровым взглядом черного ворона. На зеленый забор сели две белобоки-сороки и застрекотали. Словно услышав их зов, к птицам присоединились три говорливые сойки.

«Уверяю вас, вы имеете шансы на успех…»

Церковная ограда занимала почти всю улицу с симптоматичным названием Старая поляна. Поляна на Лысой горе… Некогда тут танцевали ведьмы, а ныне стоит церковь. Как вышло, что когда-то здесь произошло перемирие? Слияние Неба и Земли.

«…примирить Небо и Землю гораздо легче, чем кажется…»

Быть может, все и правда легче, чем кажется? И спрятанная в лабиринте лысогорья, на самой макушке Горы, Макариевская церковь безопасна для ведьм?

Обнадеженная, Чуб сделала полшага, выставив руку с указательным пальцем, но так и не решилась ни дотронуться до зеленых ворот, ни даже приблизиться к ним еще на полметра. Ее лоб, отчаянно помнивший лаврский ожог, вспыхнул от предчувствия боли, как факел.

Птицы все прибывали — сороки и сойки, серые вороны и голуби. Птицы заполонили забор, оседлали каждую доску. Птицы с криком кружили в небе над ним, с каждой секундой их становилось все больше. Внезапно Чуб стало страшно. Что-то неясное, ненастное было в этом скоплении, в небе, потемневшем от птичьих тел. И лишь присутствие ворона, неподвижно восседавшего на столбе церковных ворот, придавало уверенности.

Ворон каркнул громко и требовательно. Взмыл в небо и понесся куда-то. Чуб проследила за ним… И увидала справа, в каких-то двухстах метрах от нее — скрытое деревьями, подозрительно знакомое высокое кирпичное здание общежития театрального института. Выходит, она петляла зря, выходит, церковь была совсем рядом… совсем рядом, как и спасение Маши! Безмятежно-голубая, как днепровская вода, Макариевская церковь с высокой колокольней, неуловимо напоминавшей маяк…. Тот самый, за которым в глубинах рукотворного Киевского моря погибла душа ее подруги.

«…жертва не должна быть напрасной. Но она должна быть!»

«Да, может быть, я — эгоистка, — подумала Чуб. — И даже не может быть — точно. Я много могу сделать такого, плохого, не думая… и вообще… Но если сейчас я не сделаю ничего лишь потому, что боюсь обжечь лоб, я буду совсем уж…»

Дальше Чуб не думала — сделала. Отчаянно зажмурилась, шагнула за ограду и заорала от боли, вонзившейся раскаленной иглой в каждый миллиметр ее тела. Лишь тот, кто горел в огне, тонул в кипящей смоле, мог понять ее боль — столь огромную, что смерть в сравнении с ней впрямь была сравнима с райским блаженством.

Объятая пылающим адом, Чуб побежала к ступеням. Взнеслась на крыльцо, миновала три белых двери и оказалась внутри маленькой церкви. Она сразу увидала большую икону, слева, у окна — до нее было всего лишь шагов двадцать пять… Двадцать пять шагов по преисподней!

В тело словно вонзились десятки длинных, сверлящих, ржавых гвоздей, шею сдавили веревкой, все двадцать пальцев сжали тиски. Она шла вперед, пробиваясь сквозь боль, взламывая ее, как ледокол ломает лед своим телом. На десятом шагу, аккурат возле огромной древней металлической печки с ажурной заслонкой, кожу опалило огнем и показалось, что у нее больше нет кожи. На пятнадцатом — она обуглилась, стала пеплом, неугасающий огнь вцепился в голое мясо…

Образ Николы Мокрого был совсем рядом — большой, почти в человеческий рост, в ажурном резном окладе из темного дерева. Пред ним горела золотая лампадка. Икона изображала моление перед иконой. Молодая женщина в белом платке стояла на коленях, словно не замечая, что рядом с ней на полу уже лежит живой, возвращенный, безмятежно спящий младенец. Молодая мать протягивала руки к лику святого. Лицо Николая с бело-седой бородой казалось дивно живым — добрым, грустным или, может быть, просто усталым. Сейчас он и вправду был похож на доброго Деда Мороза — не открыточного, радостного, а того, за которым только что закрылась дверь веселого гостеприимного дома, и лицо его вмиг стало иным — знающим все, живущим столетия.

Даша не шагнула — метнулась к нему из последних сил, упала, расставив руки, на дощатый пол и забилась, закричала… Она не знала ни одной молитвы к святому Николаю. Не знала даже, хватит ли у нее сил прокричать ту единственную молитву, которую она знала с детства.

— Отче… наш… иже еси…

Слова прорывались сквозь адскую боль.

— …на небесех… Да святится имя Твое…

Слова были почти неотличимы от крика. Звуки «А» и «О» — огромны и наполнены мукой, прочие — полустерты, потеряны.

— …да приидет Царствие Твое, как на небе…

Но тот, кого она звала, похоже, услышал ее.

— ….так и на земле…

В церковь вдруг хлынули сумерки. За окном стал быстро накрапывать дождь — вначале маленький, почти незаметный, дождь усиливался с каждым слогом.

— Яко Твое есть Царство, и сила, и слава… во веки веков… Аминь! — грянуло вместе с первым раскатом грома. Ветер распахнул створки высокого окна в деревянной раме, дождь полился на Дашу, гася объявший ее адский пожар.

Она не видела, как Николай на иконе стал мокрым… Не заметила, как по холсту потекла вода. Не почувствовала, как первая капля достигла ее раскаленного тела, — лишь ощутила, что ей стало легче. А потом с иконы широкими струями полилась вода. Она падала на Дашу потоком немыслимого облегчения, даря ее телу свободу, блаженство, залечивая раны, исцеляя боль.

Чуб приподнялась, осторожно вдыхая воздух полной грудью, взглянула на усталое лицо Николая, на спящего младенца, и вдруг младенец на иконе разросся, обрел объем, превращаясь в шарообразный кокон воды, похожий на громадное яйцо из хрусталя. Яйцо упало на пол, разбилось на тысячи брызг и оказалось Машей.

Младшая из Киевиц лежала на мокрых, покрытых красной краской широких досках Макариевской церкви — бесчувственная, босая, но, судя по мерно вздымавшейся груди, телесная и совершенно живая.

* * *

…Катерина протянула властную руку с одолень-травой и застыла, как застыл, верно, и сам Моисей, не веря в невиданное, невозможное зрелище.

Море расступилось перед Катей — русалки держали воду, как свернутый зелено-синий ковер. Пред Дображанской простирался широкий коридор, и, скинув обувь, Катерина вступила в него.

Зелено-синий «ковер» был пушистым от множества длинных и мокрых волос, сверкающим сотнями любопытных русалочьих глаз. Катерина шла долго — светлый речной песок под ногами сменил вязкий ил. Несколько раз Киевица переступала через продолговатые снаряды времен Второй мировой войны, лежащие на дне моря притихшей ржавеющей смертью. Она шла в глубину… И хоть видимый противоположный берег вдали укачивал страх, разум понимал — стоит днепровским девам отпустить край «ковра», как тонны воды в мгновение похоронят ее под собой.

Идти стало трудно. Темный ил достиг колен, дальний берег стал высоким, как небо. Катя остановилась, услышала, как отчаянно стучит ее не такое уж бесстрашное сердце. И внезапно увидела, как из дальних глубин к ней движется процессия.

Шествовавшая впереди высокая женщина с переливающимися золотыми волосами и редкими васильковыми глазами была сейчас так похожа на Акнир, что Дображанская вмиг вспомнила историю про прабабку Наследницы — Киевицу — и ее утонувшую сестру Марию. Стройное тело Водяницы, усыпанное множеством мелких бриллиантов, сияло на солнце столь ярко, что слепило взгляд. Присмотревшись, Катя поняла — это капли воды, облегавшие бледную кожу как невиданное платье принцессы.

Царицу окружала толпа вил и русальцев, и Катерина впервые осознала очевидное — среди утопленников есть и мужчины. Один из них, светловолосый и светлоглазый, стоял, как жених на фото, со стороны сердца Водяницы. На его груди висел потемневший от воды медальон с большим красным камнем.

— Ты пришла слишком поздно, — сказала водяная царица.

— Я пришла до Купалы, — возразила Киевица.

— Та, за которой ты пришла, уже на земле. Тот, кто превыше нас, забрал ее…

— Мы преподнесем вам иной подарок, — пообещала Катя.

— Ты не подходишь, — отвергла ее Водяница. — Ты не готова умирать, не желаешь принять в себя чистоту воды, ты не брошена, не проклята родителями…

— И не подчиняюсь тебе! — вскипела Дображанская. — Лучше б тебе было не поминать моих родителей, — процедила она. — Вы виноваты в их гибели!

— Нет.

— Они утонули!

— Твои родители приняли злую смерть на земле, — сказала Водяница. — Лишь после смерти они были сброшены в воду.

Кате показалось, что небо над ней стало черно-красным:

— Ты хочешь сказать… мои родители были убиты? Ты понимаешь, что говоришь? Кто это сделал?

— Я не могу знать. Их душ нет среди моего народа. Ведь они — не утопленники.

— Я не верю тебе! — возгласила Катя. — Позови Водяного.

— Он перед тобой. — Водяница развела самоцветные руки. — Водяной — это вода. Великий Днепр. Море. Мужское начало.

— Но ведь его видели многие.

— Все, кто утверждает, что видел его, видели меня и моих вил.

— Выходит, что Водяной… женщина? — не поверила Катя. — Зачем же ему жена?

— Водяной без жены, Большая вода без души — это хаос и смерть. Вода должна иметь душу, иначе ее бездумная сила принесет Городу вред. Я — Водяница, как ты — Киевица. Ты служишь Киеву, я — Днепру.

— Тогда зачем воде Маша?

— Она нужна была мне… Сестра обещала, что однажды я выйду на свободу. И я хотела свободы. Когда замена пришла, я пошла домой — в Киев. Но не успела взойти на берег…

— И что теперь? Киевская дамба прорвется?

Водяница засмеялась. Сотни бриллиантов взлетели брызгами вверх, и ее тело объяло новое платье — из разноцветного шифона прозрачной радуги.

— Вы думали, коль у Днепра будет новая жена, преграда не прорвется? — Васильковые глаза Водяницы стали изумрудными, затем темно-синими, затем черными, как штормовые воды. — Вы ошибались! Я решила выйти на волю. Но Днепр не желал отпускать меня… Вода всегда идет за своим Водяным, Водяной — за Водяницей, тело — за своей душой. Я могла выйти только такой ценой…

— И это тебя не смущало?

— Нисколько, — сказала Водяница. — Русановка, Оболонь, Осокорки… Что это за селения? Когда я жила в Киеве, их не было. Зачем они нужны? Это не Киев. Ну а Подол… Разве ему привыкать? В мое время каждой весной его топило днепровской водой. Но когда я подходила к берегу, что-то остановило меня…

— Что?

— Ты.

Водяница положила радужную руку на шею, и Катя увидела, что там, на длинном зеленом стебле, висит одолень-трава — озерная лилия.

— Магия Земли и Воды, роднящая нас с тобой… Впервые за двести лет Киевица достучалась до меня. Ты ударила меня сюда, прямо в грудь… И моя грудь заболела. Одолень-трава освобождает от ложных желаний… — сказала она. — Я перестала понимать, зачем мне свобода. Я поняла, как привязана к морю, к Великому Днепру. Как я могу покинуть мой дом, мой город, мой Замок, моего… — Водяница вдруг бросила короткий проникающий взгляд на светловолосого русальца с темным медальоном на шее. — …Моего Николая. Для чего? Моя свобода не там, она — здесь. Только здесь я свободна, как вода. Здесь я — царица.

— И вода — не враждебное мужское начало. Ты — дочь Киевицы. Ты — такая же, как я. Мы повелеваем Киевом, ты — Днепром. — Катерина помолчала и неожиданно поклонилась. — От имени Трех Ясных Киевиц приглашаю тебя, Светлая Водяница Мария, и всех твоих вил почтить присутствием наш Купальский шабаш, праздник перемирия огня и воды, нашей Матери Макош и вил ее. И пусть, примирившись, непримиримые силы породят новый, никем не победимый союз.

Черно-синие глаза Водяницы стали лазурными. Она низко поклонилась в ответ.

— Ясная Киевица, это лучший подарок, который я могла получить!

* * *

— Но как же она придет на наш шабаш, если вода сразу пойдет вслед за ней? — не уразумела Даша.

— Очень просто. Мы устроим Купальский шабаш на Лысой Горе у Чертороя. Или у Русальего озера…

— А кто все-таки взорвал Днепрогэс? — перебила Землепотрясная. — Киевица или?..

— Приказ взорвать был подписан на земле…

— Статью про апокалипсис тоже печатали не в море. Я спрашиваю, что это было на самом деле?

— Я не пытала ее, — призналась Дображанская. — Но, думаю, 18 августа 1941 года Днепр вступил во Вторую мировую войну. Он встал на врага…

— А погибшие люди?

— У водяных дев иное представление о зле и добре. Для них они не умерли, напротив, стали бессмертными. Навсегда. Русальцы и вилы не умирают и через двести лет.

— А про родителей? Думаешь, Водяница сказала правду? Твоих маму и папу кто-то убил? Человек, или кто-то из наших?…

— Не знаю, — отчеканила Катя. — Но точно знаю: скоро я выясню это и, кем бы он ни был, будь он даже трупом, я подниму его из могилы и заставлю пожалеть, что он родился и воскрес! — На мгновение опасные руки Катерины Дображанской яростно сжали поручни кресла и опали на колени, подчиняясь воле хозяйки.

— Кстати, — намеренно сменила тему она, — я попросила Водяницу привести на Купалу и вилу Вилетту.

— Ту, из газеты?

— Мы должны вознаградить ее. Она ведь осмелилась пойти против самой водной царицы, решив предупредить нас о возможности киевского апокалипсиса. Потому и подписалась всезнающей. Она знала, если Водяница пойдет в Киев — вода пойдет на Киев… Когда она сказала, чтоб мы не плыли по течению, она просила нас не приносить дар Днепру, как наши предшественницы — не дарить ему новую жену: это приведет к катастрофе. Но мы не поняли ее. Надо сказать, мы давно не были так беспросветно глупы, как в этом деле.

— И все-таки каждый раз мы поступали правильно, — с непобедимым оптимизмом заверила Даша Чуб. — Если бы мы не дали Водянице преемницу, она б не поняла, что замена ей не нужна. Иногда нужно обязательно получить то, что хочешь, чтоб понять, как оно не нужно…

— А иногда нужно отдать, чтоб понять… ты не можешь без этого жить, — нерадостно закончила Маша Ковалева.

Младшая из Киевиц не слишком радовалась своему чудесному воскрешению. Из Макариевской церкви она сразу помчалась домой — воочию убедиться в безопасности сына. И теперь, не выпуская из пальцев ручку детской коляски, стояла у окна круглой Башни Киевиц, то и дело поглядывая то на дорогу внизу, то на спящего Мишу, с которым боялась расстаться даже на миг.

Сидевшая на столике рядом Изида Пуфик любопытно вытянула рыжую шейку, рассматривая круглощекого малыша, безмятежно посапывающего в синей коляске, не подозревая о том, что почти два часа он успел побыть круглым сиротой.

— Нет ничего сложнее для понимания, чем простые истины, — свысока — с высоты любимой полки над камином — сказала Белладонна. — Нет большего мудреца, чем тот, кто понял все то, чему его учили еще младенцем…

— А что с Проводами Русалок? — спросила Маша. — Загонять вил насмерть теперь не совсем политкорректно. Отменим?

— Ну нет! — отказалась Чуб. — Проведем русалок как прежде хотя бы в последний раз. У меня есть отличная кандидатура на главного Русальца.

— Твой мажор? — угадала Катя.

— Подмочим и этого Николу! — хихикнула Даша. — Я уже договорилась с Акнир. Она обещала: наши ему такую охоту устроят… я точно выиграю!

— Ты неисправима, — покачала головой Катерина. — Хотя… — Дображанская посмотрела на воскресшую Машу, и во взоре старшей из Киевиц читалось неугасимое удивление, — должна признать: возможно, такие эгоисты, как ты, попадают в рай раньше таких умниц, как я. Впрочем, от этого мое мнение о тебе ничуть не меняется.

— Про рай — это точно! — пропустила последнее предложение Чуб. — Вы знаете, что я теперь могу войти в церковь? В любую!

— Правда? — обрадовалась за подругу Ковалева.

— Легко! — похвастала Землепотрясная Даша. — И еще Демон сказал, что пока мы сами не знаем, какой сильный козырь он сдал нам… Лишь бы спасти тебя.

— Он спасал не меня, — сказала Маша. — Я для него — только часть Киева.

— Ну, если ты хочешь быть настолько слепой… — проворковала Чуб. — Хотя, по-моему, во всем Городе Киеве только ты и сам Демон не знаете, как он… привязан к тебе. И этот ваш союз незнаек уже вызывает у меня нехорошие подозрения. Не удивляюсь, что Мир бросил тебя!.. Вот если бы ты прямо сказала ему: «Да, Демон любит меня, но мне плевать, потому что я люблю только тебя…» А так, из-за твоего отрицания, я порой думаю, может, ты и сама неравнодушна к Демону. А?

— Мир не бросал меня! — испуганно опровергла Маша.

— Это вообще-то не ответ на мой вопрос, — прищурила левый глаз Даша Чуб. — Ты прямо скажи, что ты чувствуешь к Левому?

Маша молчала так долго, что даже последующий ответ не смог до конца развеять подозрений Землепотрясной.

— Я сделала выбор, — сказала студентка. — Я сказала Миру, что выбрала его. Навсегда. Но он решил разорвать нашу связь. Обойти земной шар, чтоб порвать ее… Чтобы не быть привязанным ко мне твоим заклятьем. Чтоб быть со мной по собственной воле.

— Но Демон слышал, как вы прощались, — сказала Даша.

— Да, уходя, он попросил у меня прощения. А я у него… Я не хотела, чтоб он уходил. Я боялась — с ним что-то случится. Даже поставила свечку в церкви Николы Мокрого, ведь он покровительствует всем путешественникам… Но я сказала ему, раз он хочет, должен идти. Я сделала выбор и… Ты просто не понимаешь, как я люблю Мира!.. — Машины щеки вдруг покраснели, глаза стали влажными. — Что — ты… Я сама не понимала. Я не знала, что не смогу жить, не смогу дышать. Я привыкла, что он всегда рядом. Так привыкла, что перепутала любовь к нему с привычкой. Я знала, что он не может без меня, но не знала, что тоже не могу. Я не знаю, что будет, если он не вернется… Но он вернется! Я знаю, он вернется. Может, прямо сейчас войдет в дверь. Мир…

Как ни странно, все одновременно посмотрели на дверь — и Маша, и Даша, и Катя, и две кошки. Но дверь не пошевелилась, не скрипнула, золотой плюш, отделявший от них коридор, не дрогнул. Вместо этого сзади, со стороны балкона, они услышали:

— Маша…

И увидели, что Мир стоит в проеме распахнутой балконной двери.

— Ты все же позвала меня?

— А когда я звала тебя, ты че, не слышал? — рассердилась Чуб.

— Ты здесь? Из-за меня ты вернулся с полдороги? — испугалась Ковалева.

— Ты хоть в курсе, как тебе вообще повезло? — подбоченилась Землепотрясная. — Я сделала за тебя всю работу. Спасла ее. А то мог бы вернуться… а невеста — буль-буль!

— Нет, я не вернулся с полдороги, — Мир смотрел только на Машу. — Я сделал это: я обошел весь мир. Я не завишу от приворота к тебе. Я с тобой по своей воле.

— Весь мир? — заинтриговалась Чуб. — А ты случайно не видел икону в Бруклине? Ее там хорошо охраняют? Ладно, — махнула рукой она. — Пусть это будет другая история…

И тут, на лишенный перил бетонный прямоугольник балкона, приземлилась молнией еще одна гостья — и по ее прилету в разгар светового дня, потемневшим глазам и взъерошенной ведьмацкой метле стало понятно, что их история еще не закончена.

— Беда, — набатом сказала Акнир. — Стоящий по Левую руку предан Суду!

— Демон? — ухнула Даша. — Как? С чего вдруг?

Ребенок в коляске заплакал. Маша поспешно склонилась к нему.

— Тебе лучше знать, — сказала Чуб помощница Главы Киевских ведьм. — Разве не он послал тебя в церковь?

— Откуда ты знаешь?

— Вижу, ты не из наблюдательных. Странно, что ты не заметила, что вошла туда на глазах у трех сотен ведьм.

— Там были лишь птицы…

— Ты забыла, что среди нас есть обертихи? На Русалии все они превращаются в птиц, чтоб клевать рыбу — тырить ее у Водяного. Это наша традиция. И наша форма вредничать… Идемте со мной, пока не поздно.

— Но… — Маша посмотрела на плачущего сына. С каждой секундой он хныкал все сильней.

— Бегите. Я присмотрю за ребенком, — внезапно вызвалась Белладонна. С элегантностью почти невесомого создания новоявленная пушистая няня перелетела с каминной полки на ручку коляски и забалансировала на ней, мерно покачивая ложе малыша и исторгая из груди мурчащую колыбельную.

— Не поможет, — горестно сказала Маша. — Я заметила… Миша плачет всегда, когда равновесие в Городе нарушено.

Ребенок закричал.

Акнир опустила глаза:

— Мы опоздали. Приговор объявлен.

* * *

Всего через пятнадцать минут, в сопровождении Мира и Акнир, Киевицы вбежали на возвышавшуюся над кривым Андреевским спуском Лысую — Замковую — гору, вытоптанную туристами, поросшую дикой травой, лишенную каких-либо построек, кроме почти вросшего в землю старого церковного кладбища.

Но, достигнув последней ступени шаткой металлической лестницы, Киевицы вдруг оказались у высоких ворот невесть откуда взявшегося деревянного замка. С молчаливым поклоном охранницы пропустили их внутрь. Спотыкаясь, пятеро пробежали по старым деревянным переходам и выскочили на широкий балкон.

Их повстречала тишина. Огромный, поросший ухоженной травой внутренний двор замка был нестерпимо безмолвен. И безмолвие это исходило не от каменных плит, не от пустых скамеек и кресел, а от тысячи тысяч киевских ведьм.

В центре двора на неприятно походившем на плаху деревянном помосте, прислонившись к высокому (позорному?) столбу, стоял Демон. Он стоял, как обычно сложив руки на груди, и равнодушно смотрел в никуда. Дух Города молчал. Молчали и ведьмы. И это всеобщее тотальное молчание огромной толпы было на диво невыносимым, тяжелым, лишенным воздуха — будто именно в нем сосредоточилась вся безнадежность ситуации.

— Вы пришли, — в глубине балкона появилась Глава Киевских ведьм Василиса Андреевна. Ее мягкий шепот не мог оцарапать гнетущую каменную тишину.

— Вы сделали то, что я просила? — еще тише спросила Акнир.

Василиса молча кивнула. Акнир пояснила:

— Все не так безнадежно. К счастью, нам удалось смягчить наказание. Он останется Духом Города, но не останется в живых…

— То есть умрет? — недоверчиво сощурилась Чуб. — И это, по-твоему, счастье?

— Жить, но не быть Демоном, лишь вечно переживать свой позор, — намного страшнее, — Акнир не шутила.

— Они что же, убьют его? — повысила голос Даша.

— Он уйдет сам, — тихо сказала Василиса Андреевна.

— Какие у него еще варианты? — вопросила Акнир. — Жить изгоем и страдать. Больше никто не сможет признавать его власть.

— Но почему? — возмутилась Чуб.

Чуткой спиной Даша почувствовала, как все ведьмы, сидящие на балконах, креслах, лавках, трибунах, молча повернули головы к ней, как всегда самой беспокойной и громкой.

— Да пойми ж ты, — втолковала Акнир. — Он послал тебя в церковь. В церковь! Он признал наивысшей Христову власть. Демон послал в церковь. Это все равно, что святой или ангел послал бы тебя служить наложницей к дьяволу. Мог бы он после этого остаться святым?

— Наверное, нет… — оглушенно признала Землепотрясная.

— Так и он не может остаться Киевским Демоном.

«Если они сольются, один погубит другого. От света тьма исчезнет…» — вспомнила предостережение Чуб.

— Хоть теперь ты понимаешь, как он любит тебя?! — набросилась она на Машу. — Ведь он, по сути, отдал за тебя свою жизнь!

— Мы — Киевицы, — сказала Ковалева. — Мы можем изменить это.

— Нет, — покачала головой Акнир. — Это нельзя изменить. Он больше не может представлять темноту. А жить и не быть — не захочет сам. Потому все молчат… Тут нечего больше сказать.

— Вот почему он потащил меня на конкурс русалок, — запоздало поняла Даша Чуб. — Он знал, среди вил нету ведьм. Ведь вы враждуете… Он думал, что там нас никто не услышит. Если бы я вошла в церковь сразу, если б не топталась на месте… Я подставила его!

— Сделай что-то, ведь ты — чароплетка, — обратилась Катерина к Акнир. — Ты можешь менять законы.

— Законы мира, но не социума, — скорбно сказала та.

— Не может быть, чтоб нельзя было сделать вообще ничего! — не выдержала Даша.

— Кое-что можно, — согласилась Василиса Андреевна. — Но вряд ли Мария Владимировна захочет. Есть один старый закон. У слепых он давно не в чести. Но мы чтим его до сих пор. Женщина может спасти мужчину от смерти, если скажет… — Глава Киевских ведьм наклонилась к Маше и прошептала.

Катерина нахмурилась. Даша быстро заморгала глазами. Машино лицо помертвело. Мир Красавицкий с ужасом посмотрел на нее.

«От Света Тьма исчезнет… Или от Тьмы исчезнет Свет», — ударило Дашу.

Маша Ковалева медленно закрыла глаза.

— Прости меня, Мир, — сказала она. — Но как я могу поступить иначе?

* * *

В абсолютной тишине Киевица прошла сквозь поросший травою замковый двор. Тысячи тысяч глаз смотрели на нее, тысячи сердец сжимались в предощущении…

Она подошла к деревянному помосту. Отметила, что при ее приближении Демон не повернул головы.

— Внимайте мне, ведьмы, — ее голос был сильным и громким, он не дрожал. — Я, одна из Трех Киевиц, Хранительниц Вечного Города, стоящая между Светом и Тьмой, прошу отдать мне эту жизнь и готова заплатить за нее самым ценным, что есть на свете. Своей свободой! Я беру его себе в мужья!

Она не ждала подобной реакции. Грохот радостных возгласов разорвал уши… И вмиг самопровозглашенная невеста поняла, в чем состояла хитрость Акнир, выменявшей вечное изгнание на смерть. Смерть мужчины можно было поменять на свободу женщины! Акнир знала, что собравшиеся здесь не желают исчезновения Стоящего по Левую руку, не жаждут его смерти — они сами не знают, как обойти непоколебимый закон, и счастливы, что нашелся единственный способ.

— Вплоть до XVIII века, — разъяснила Катерине Василиса Андреевна, — в Украине за женщиной признавалось право дарить жизнь не только детям, но и мужчинам. Если девушка заявляла о своем согласии вступить в брак с приговоренным к смерти, его немедленно миловали и отдавали ей в мужья. Вне зависимости от желания последнего, — лицо Главы Киевских ведьмы было торжественно-радостным….

…в тот миг как невеста спасенного подняла глаза и увидела взгляд того единственного, кто счастлив не был. И в тот же миг поняла еще кое-что… Демон знал, что пожертвовать собой ради спасенья другого способна одна только Маша. Знал, кто станет его женой. Знал, в канун Купалы можно поженить даже воду с огнем, и их союз породит новую силу. То был идеальный план. Его план. Он не учел одного.

— Прости. Ты сам научил меня жертве, — сказала ему Даша Чуб. — А потом…

Она не договорила. Взгляд Демона был тяжелым, абсолютно лишенным эмоций. Точно таким же он глядел на свою невесту из русальского венка в днепровской воде.

— Он — мой суженый! — громко провозгласила Землепотрясная. — Отдаете его за меня?

И услышала в ответ тысячеголосое:

— Да-а-а!!!

Об авторе

Лада Лузина

Настоящее имя — Владислава Кучерова.

Писатель, журналист, театральный критик, драматург, художник-график.

Автор книг «Моя Лолита», «Я — ведьма!», «Мой труп», «Киевские ведьмы. Меч и Крест», «Киевские ведьмы. Выстрел в Опере», «Как я была скандальной журналисткой», «Секс и город Киев», «Замуж в 30 лет!».

Глава Клуба Киевских Ведьм.

Однажды на вопрос «Чего вы боитесь больше всего?» Лада Лузина ответила: «Мне не страшно умереть. Страшно прожить свою жизнь бессмысленно. Как ни странно, это и есть мой самый мучительный, ужасный, самый неотвязный страх. Я погружаюсь в депрессию, если уходящий день прошел бездарно и глупо. И впадаю в панику от одного предположения: а вдруг я проживу всю жизнь зря?!»

«А в чем же смысл жизни?» — продолжали допытываться журналисты.

«В полной самореализации…»

Наша героиня родилась 21 октября 1972 г. Родители развелись, когда Ладе (тогда еще Владе, Владиславе Кучеровой) было 4 года. Но в отличие от большинства детей, девочка не жалела, что растет без отца. «У меня золотая мама, она никогда мне ничего не навязывала и не запрещала. Позже я поняла то, что осознавала в детстве интуитивно: отец мог бы меня сломать. Мама же вырастила меня совершенно свободной. Именно благодаря ее воспитанию во мне сформировался главный жизненный принцип: в мире нет ничего невозможного! Все правила и законы иллюзорны».

Фамилия ее матери — Лузина — со временем стала Владиным псевдонимом. В молодости Таина Лузина тоже писала стихи, рисовала и пробовала себя в журналистике. Но об этом дочь узнала лишь в двадцать пять. Мать никогда не предлагала ей «достичь всего того, чего не смогла она». Парадокс заключается в том, что Лада Лузина сделала это без всяких просьб…

Свое первое детское четверостишие Влада выдала изумленной бабушке в четырехлетнем возрасте. Она точно помнит, как начала сочинять истории: посмотрев мультик «Русалочка» по сказке Андерсена, девочка долго плакала, а потом сама придумала продолжение, где русалка ожила и отомстила принцу (ведь ничего невозможного нет!). Потом у них с бабушкой появилась своя игра: они сочиняли длинную-предлинную сказку-сериал, где фигурировали отрицательная и положительная героини. Причем внучка всегда вела рассказ от лица отрицательной (ведь быть отрицательным персонажем куда интереснее — ему позволено все!).

Девочка навсегда запомнила, как во втором классе в ответ на вопрос учительницы: «Почитать вам книжку?» — ее одноклассники ответили: «Нет, пусть лучше Влада нам что-нибудь расскажет». Она вышла к доске и на ходу стала придумывать какой-то роман… Тем не менее школу Владислава не любила, ведь школа — прежде всего система. А систему — набор придуманных кем-то правил, которые ты непонятно почему должен соблюдать, — Лада Лузина не принимала никогда.

В 4-м классе она заболела и вплоть до 8-го практически не посещала занятий. Школьные учителя приходили к ней на дом. Большую часть времени Влада проводила дома одна, в компании любимых книг, дневника, альбома для рисования, исписанных стихами тетрадей. Она обожала одиночество. Редкая для ребенка черта — ей никогда не было скучно одной. «Нет в мире человека интереснее, чем ты сам! — напишет она позже в своей повести „Я+Я, или Крещенские гаданья“. — Достаточно лишь раз окунуться в себя, чтобы понять — там таится огромный сверкающий мир…»

В перерывах между больницами и больничными Влада посещала изостудию во Дворце пионеров. Ее руководительница выделяла талантливую ученицу и не раз советовала отдать девочку в художественную школу. Но мама Влады сочла, что здоровье дочери не позволит ей там учиться как следует. «К тому же, — весьма трезво заявила она, — моя дочь не слишком любит учиться».

Это материнское трезвомыслие и привело Владиславу в «облегченное» учебное заведение — строительное ПТУ № 18, где как раз набирали экспериментальный курс «Лепщик-модельщик архитектурных деталей». Живопись и композиция значились там как специальный предмет. После 8-го класса мама взяла пятнадцатилетнюю дочь за руку и отвела в училище. Это был последний раз, когда решение за Ладу принял кто-то другой!

«Позже мне говорили, — сказала писательница в одном из интервью, — советуем тебе не позориться и пореже вспоминать свое СПТУ. Но я горжусь своим строительным училищем, оно дало мне гораздо больше, чем школа, — это был очень полезный опыт для книжного ребенка. И если при мне кто-то употреблял слово „пэтэушница“ в оскорбительном смысле, я всегда отвечала: „Я, между прочим, тоже девочка из ПТУ! И начала свою карьеру с работы на стройке“».

В училище Слава (придя в новое учебное заведение, Владислава начала именовать себя так) подружилась с девочкой Леной. Десятилетие спустя Лузина посвятила ей эссе «Девочка, которую я любила». В 18 лет Лена ушла в киевский Покровский монастырь. Но три года, проведенные рядом с ней, оказали на Ладу, выросшую в семье атеистов, огромное влияние, хотя проявилось оно намного позднее. Целых шесть лет Владислава не могла простить Богу этой потери: «Мне было больно даже говорить о Боге, как будто он был мужчиной, который увел у меня Лену!»

После получения диплома Слава Кучерова наотрез отказалась поступать в строительный институт, как советовал ей отец, и отправилась на стройку — в реставрационные мастерские. Профессия «лепщик-модельщик архитектурных деталей» познакомила ее с двумя знаменитыми киевскими зданиями — «Шоколадным домиком» (бывшим Центральным загсом, где когда-то расписались ее родители) и легендарным «Домом с химерами» Владислава Городецкого. День за днем мастер 3-го разряда висела под потолком, освобождая от краски, реставрируя гениальную лепку и все сильнее влюбляясь в архитектуру Киева…

Однако именно эта зарождающаяся любовь стала причиной первого в жизни Славы скандала. За «непристойное поведение» она была сослана на объект «сурового режима» (им оказался нынешний загс Подольского района, где впоследствии Лада расписалась со своим мужем). Суровость режима заключалась в том, что работать там приходилось буквально до седьмого пота, а разрешение сходить в туалет вымаливать у прораба. «Непристойность» же стала результатом непреодолимого желания Лузиной театрализировать будничную строительную жизнь.

Она устраивала бурные вечеринки в подсобке, расшивала рабочий ватник блестками и малиновым бисером, раскрашивала ботинки разноцветной масляной краской. А во внерабочее время щеголяла в белых сапогах до колен и серебряном (сшитом всепонимающей мамой) плаще. На запястье у нее звенел браслет с колокольчиком (украшения Владислава мастерила сама), длинная полуметровая коса распускалась, накручивалась на бигуди и посыпалась золотыми блестками… «Как вы думаете, куда она в таком виде направляется?» — спросила однажды одна из «порядочных» малярш, явно подразумевая — на панель!

Сбежав с «сурового» объекта, следующие двенадцать месяцев Лада (на новом месте работы девушка назвалась новым именем) провела в библиографии и на исходе года вновь оказалась на грани увольнения. Большую часть рабочего дня она писала рассказы и стихи, правила их, перепечатывала и рассылала в разные журналы. Ответы Ладе (уже принявшей псевдоним Лузина) приходили исключительно отрицательные. Это ее не смущало, скорее веселило. Она собирала «отказы» в папочку, убежденная, что когда-нибудь непременно опубликует их, к стыду всех тех, кто не смог разглядеть в ней талант. Даже укоротив имя Владислава, начинающая писательница была твердо уверена: оно означает «Владеющая славой»! И не сомневалась: слава — нечто данное ей от рождения.

Как раз в тот момент, когда начальник библиографии принял окончательное решение уволить сотрудницу, Лада Лузина ушла «по собственному желанию». Случайно заглянув на консультацию в Киевский театральный институт и не особенно готовясь к экзаменам, она поступила на факультет театральной критики.

Впоследствии Лада не раз вспоминала, какое невероятное счастье испытала она, оказавшись в театральном, где впервые почувствовала себя нормальной. Точнее, такой же ненормальной, как все собравшиеся здесь. Все ее качества, которые многие считали недостатками, здесь были достоинствами. Все, что ей запрещалось, здесь только приветствовалось! Никогда особенно не любившая учиться, здесь она сразу же стала отличницей, лидером, участником, организатором и постановщиком многочисленных театрализованных празднеств. И умудрилась стать слишком яркой — даже здесь!

Еще на первом курсе Лада опубликовала подборку своих стихов и «Дневник театрального критика» в журнале «Ранок». Купила в магазине поэтическую книгу, увидела адрес издательства, пошла туда и предложила: «Напечатайте мои стихи». Ее отослали в поэтическую студию, там порекомендовали в журнал. Одновременно Лузина начала печататься в газете «Независимость» — как обычно, явилась туда сама и сказала: «Напечатайте мою статью».

Первая же публикация вызвала в институте скандал. Театральная общественность роптала: как студентка, тем паче первокурсница, не боится критиковать мэтров?

Наверное, тогда-то в голове Лады Лузиной и зафиксировались три первых правила скандальной журналистики:

1. Лучший способ быть замеченной — стать причиной всеобщего возмущения.

2. Для того, чтобы вызвать всеобщее возмущение, достаточно громко сказать то, о чем прочие тихо шепчутся в кулуарах.

3. Не бояться!

Лада Лузина не боялась ничего. («Кто обрел самого себя, открыл свой мир, понимает — факт существования других миров и других людей несущественен».) Но степень ее бесстрашного наплевательства на общественное мнение стала понятна только тогда, когда она стала работать в газете «Бульвар».

В 1997 году еженедельник «Бульвар» стал отцом украинской скандальной журналистики. В свет вышло знаменитое «банное» интервью. На обложке газеты было опубликовано огромное фото: известный композитор Николай Мозговой в бане с двумя голыми журналистками — Ладой Лузиной и Леной Крутогрудовой. В тексте статьи интервьюируемый жестоко громил коллег — «звезд» украинской эстрады. Скандал на этот раз разразился грандиозный — на всю Украину!

«На том этапе Лада Лузина стала одной из движущих сил, спровоцировавших всех заговорить о „Бульваре“ в голос, — написал позже редактор еженедельника Дмитрий Гордон. — Сегодня можно по-разному оценивать тот период: говорить, что ее статьи были за гранью фола и приемы, которыми она пользовалась, недопустимы в профессиональной журналистике…. Бесспорным остается только одно. Даже те, кто ругал ее последними словами, не могли не признать: все, что она делала, было действительно талантливо!»

Помимо «банной» публикации Лузина написала более 500 статей, не менее резких, хамских и… правдивых. Последней из них стал юмористический, безжалостный, выписанный в мельчайших физиологических подробностях рассказ о ее неудачном романе с известным тогда телеведущим.

Затем «звезда» журналистики, чье лицо украшало обложку «Бульвара» чаще, чем лица иных певцов и актеров, «фея скандала», «мадемуазель скандал», «девочка-скандал» вдруг исчезла. Со временем Лада узнала немало версий своего исчезновения: начиная от «Лузиной наконец стало стыдно, и она покончила с собой» и заканчивая «Лузину прикрыли сверху, побоявшись, что рано или поздно журналистка доберется и до политиков».

Все объяснялось намного проще. В 20 лет Владислава фанатично жаждала славы. Ей страстно хотелось, чтобы мир узнал: она существует. «Скандал же был выбран мной подсознательно, как кратчайший путь из пункта „А“ в пункт „Б“. Точнее, из „Б“ в „А“, поскольку для того чтобы тебя заметили, нужно всегда идти „против“», — написала она в своей книге «Как я была скандальной журналисткой». Лада Лузина поступила просто — пришла и сказала: «Вот я! Смотрите!» Но ближе к 25 перед ней стал вопрос: «А кто я, собственно, такая?» И она снова «пошла сама» на поиски самого важного человека своей жизни — Лады Лузиной.

Она вела программу «Нахаб-парад» на Первом национальном канале, пробовала писать стихи к песням, занималась организацией фестивалей, работала пресс-аташе и на радио, рисовала и организовывала собственные выставки, прежде чем отыскала ответ… В детстве Владислава Кучерова мечтала стать поэтом и режиссером. Потом поверила, что нашла себя в театральном институте. Затем ее занесло в журналистику. Но она никогда не мечтала быть журналисткой! Да и после первого курса театрального предприняла попытку сбежать. Послала свои одноактные пьесы в Московский Литературный институт и, получив приглашение на экзамены, собралась покинуть город навсегда.

Но Город распорядился иначе. За день до отъезда у Лады вытащили из кармана кошелек и паспорт. Восстановить документ за сутки не представлялось возможным. Без паспорта на экзаменах в Литинституте было нечего делать.

Быть может, Киев просто не хотел ее отпускать? Зная, что десятилетие спустя в ее лице он получит своего самого преданного певца и на титульных страницах книг Лады Лузиной будет напечатано «Моему Городу посвящается».

Первую книгу, которая называлась «Моя Лолита», Лузина издала сама. Сама нашла деньги, сама договорилась с типографией и магазином, сама организовала рекламу и презентацию на Крещатике, с участием своих же друзей — Натальи Могилевской, Андрея Кравчука и Андрея Данилко. Тираж «Лолиты» был распродан в рекордные сроки. Окрыленная первой победой Лада (сама) вышла на издательство «Фолио»… И жизненный путь ее, запутанный и неопределенный, казался таковым кому угодно, только не ей самой.

Ведь, меняя имена, она — Влада, Лада, Слава — всегда оставалась верной себе, Владиславе. Меняя профессии, всегда писала: стихи, рецензии, статьи, сценарии теле— и радиопередач! И всегда и везде пыталась срежиссировать жизнь по своему идеальному сценарию — на стройке, в институте, в газете «Бульвар», она строила свой собственный, правдивый и театрализованный «сверкающий мир».

«В глубине души я всегда ощущала себя милым Деточкиным, совершавшим грабежи из самых лучших побуждений. И то, что за ним гналась милиция, а мне вслед шипели „сука и стерва“, свидетельствовало лишь о несовершенстве законов. В его случае — уголовных, в моем — нравственных законов общества, утверждавших, что изменять жене — нормально, а обличать мужа в измене — аморально. Петь под фонограмму — допустимо, а разоблачать артиста — некорректно. Можно делать все, что нельзя, нельзя же только говорить об этом вслух…» («Как я была скандальной журналисткой»).

Лада Лузина никогда не нарушала законов — она искренне не верила в факт их существования. И пыталась поделиться своей верой с другими — в мире нет невозможного! Смысл жизни — в реализации собственного «я». И потому все твои потаенные мечты должны сбываться!

За пять лет жизни в литературе бывшая «самая скандальная журналистка Украины» стала одной из самых продаваемых писательниц нашей страны. Выпустила семь книг, сама нарисовала иллюстрации к ним. Снялась для обложки одной из них голой, верхом на метле. Заработала приз «Лучшая писательница года» («Золотой Феникс») и множество новых титулов: «ведьма», «Булгаков в юбке»… По ее литературным произведениям сняты художественные фильмы «Мой принц» и «Маша и море». По местам, описанным в романе «Киевские ведьмы», уже водят экскурсии киевские экскурсоводы! В 2008 году приключенческий роман Лады Лузиной «Киевские ведьмы. Меч и Крест» вышел в Германии. Его продолжение «Киевские ведьмы. Выстрел в Опере» стало единственной русскоязычной книгой, названной «Лучшей украинской книгой года» (Конкурс журнала «Корреспондент»), а цикл «Киевские ведьмы» стал финалистом национальной российской премии «Книга года».

Впрочем, многие по-прежнему считают ее просто «талантливой пиарщицей»… Но только не читатели. Только не ее Город — Киев, «Столица Ведьм и Столица Православной веры», Город, в котором стоят четыре Лысых Горы, Город, о мистических тайнах которого пишет теперь Лада Лузина.

Свой нынешний интерес к мистике глава Клуба киевских ведьм объясняет так: «Это жанр, работая в котором я, как писатель, не ограничена законами реальности. Жанр, где возможно абсолютно все… Но где-то в глубине души я верю: все, о чем я пишу, — чистая правда! Можно летать на метле, можно ходить в прошлое! Я просто еще не придумала как…»

Content

Лада Лузина
Никола Мокрый

Об авторе