Сергей Самаров

Козни колдуна Гунналуга

Глава 1

Что такое настоящие родительские чувства, родительская любовь — ярл Торольф Одноглазый если и знал когда-то, то забыл уже давно. И потому удивился сам себе, когда осознал, что ему тоскливо и больно думать о смерти сына, которого он, если честно признаться, все последние годы только ненавидел и боялся. Хотя поддерживал в войнах с другими ярлами, соседями, и Снорри, конечно, тоже его поддерживал против ближайших неприятелей, потому что иначе сложно было выжить и отцу, и сыну, каждый из которых отсутствием аппетита к чужому не страдал. Так, за последние несколько лет, с тех пор, как сын отделился от отца, совместными усилиями они больше чем на треть увеличили родовые владения, хотя однозначно совместными эти владения назвать было сложно.

Все началось с того, что после набега на прибрежные поселения Сардинии Торольф получил стрелу в интимное место и после такого ранения больше не нуждался в женщинах. И потому посчитал излишним видеть рядом с собой каждый день властную и надоедливую жену Хельгу, которая лезла не в свои дела и всегда желала настоять на своем мнении. Более того, она в самом начале совместной жизни попыталась однажды даже поколотить мужа. Его, воина. Это было неслыханной дерзостью, за что Хельга поплатилась, навсегда оставшись с изуродованным носом. На нос было противно смотреть. Потом стало вообще противно смотреть на жену. И Торольф просто изгнал ее в один из своих дальних бедных домов, куда давно не заглядывал сам, предоставив Хельге возможность командовать живущими в окрестностях бондами, но никак не мужем. Однако бонды тоже оказались людьми с характером, от сильной руки поотвыкли, и, чтобы поставить их на место, Хельга призвала сына. Тот, не спросив у отца ни совета, ни разрешения, собрал своих наиболее близких людей, многих из которых сам Торольф до этого считал своими близкими людьми, и прибыл на место по зову, совершив стремительный пеший марш через гнилостное и топкое болото, а потом и через невысокий горный хребет всего за одну ночь. Снорри быстро сумел навести порядок, поскольку на руку всегда был скор и никогда не понимал такого простого слова, как пощада. Не понимал, даже когда это слово могло относиться к своим же вроде бы людям. Такое свойство характера Великана произвело на бондов неизгладимое впечатление. И в корне пресекло любое инакомыслие в будущем. Бонды наивно считали себя свободными людьми, но Снорри наглядно доказал им, что свободными они могут стать только после собственной смерти, да и то лишь в случае, если Один будет к ним благосклонен. А на земле, в отличие от Вальгаллы с ее кострами, свободен только тот, кто располагает силой и умеет этой силой пользоваться.

Сам Торольф всегда уделял мало внимания сыну, не считая его общество достойным своего, потому что Снорри был, как казалось ярлу, и глуп, и заносчив не в меру, и не в соответствии со своими достоинствами горд. Горд даже в обыденном общении с отцом, что вообще уже выходило за всякие рамки и не могло оставлять взаимоотношения отца с сыном нормальными. Сам славящийся не великим умом, разве что замысловатой хитростью, Торольф все же умел работать головой. Сын такую работу презирал. По большому счету единственным достоинством Снорри была чрезвычайная физическая сила. Ну, и обязательно прилагающаяся к этой силе стать великана, за что Снорри и прозвали Великаном. Даже одна эта стать могла кого-то остановить, заставить не лезть на рожон. А если не останавливала стать, то в дело вступала сила. Но даже управление землями требовало приложения умственных сил, а не физических, а этого Снорри было не дано. И земли, отошедшие к Снорри после раздела имения Торольфа, произведенного по настоянию Хельги, оставались под управлением матери. Она обладала умом большим, чем сын, и успешно справлялась с делом вместо него. И управляла даже теми землями, которые были присоединены к имению Снорри после раздела, то есть попросту завоеванными или отобранными у соседей под угрозой расправы, на которую Снорри Великан был настолько скор, что это пресекало всякое желание вести с ним переговоры. Более того, Хельга имела почти мужской авторитет в нескольких прибрежных виках. То есть посылала мужчин в бой, если это требовалось, не спросив разрешения сына, которому эти мужчины вообще-то и должны были подчиняться, и несколько раз отправляла драккары в набеги, оплачивая снаряжение и продовольствие, за что получала свою законную десятую часть прибыли. Снорри такой хозяйкой был доволен больше, чем своей женой, тихой и забитой, способной руководить только на кухне среди котлов и очагов, и испуганно смолкающей при виде мужа, который ее время от времени слегка поколачивал. Слегка — это значило, что только не убивал.

Сначала, когда Торольф изгнал жену за ненадобностью, Хельга так и жила одна и приглашала сына время от времени, чтобы тот помог ей утвердиться во взаимоотношениях с бондами и с соседями, или просто когда начинала скучать по нему. И Торольф Одноглазый таким положением вещей был доволен, потому что именно к этому он стремился. Но однажды, когда Снорри приехал в очередной раз в отцовский дом после визита к матери, Торольф, со свойственной воину и владетельному ярлу проницательностью, заметил не свойственную сыну задумчивость и нерешительность, словно тот намеревался что-то сказать, но в привычном тугодумии своем не знал, с чего начать. Сын молча выслушал грубую тираду отца и ничего не ответил, хотя и терпеливость была ему вовсе не свойственна. Грубость Торольфа в тот раз была вполне обоснованной. Снорри знал, что отец готовится к выяснению отношений с одним из сильных соседей, но увел с собой свои три сотни воинов, чтобы помочь матери на границе с другим соседом, хотя там дело терпело и особой необходимости срочно решать его не было. А Торольфу, в результате отлучки сына, пришлось после непродолжительного боя, чувствуя, что его дружину могут окружить, отступить в свой дом за высокие дворовые стены и отказаться от битвы в поле. Это было по большому счету и позором, потерей авторитета, и признанием поражения. И положение обязывало немедленно восстановить свое имя и доказать, что связываться с ним впредь не стоит. Снорри прибыл, когда сделать это было еще не поздно, и отец, привычно не слишком вежливо, приказал утром быть готовым к выступлению. На что Снорри только отрицательно покачал головой. Длинные его волосы при этом мотались по плечам и по груди и говорили больше, нежели язык. Тогда только Одноглазый догадался, что предстоит какое-то выяснение отношений. И он понял, какое, еще до того, как Снорри начал говорить. И еще многое понял, потому что успел оглянуться и сразу оценил ситуацию — в комнате воинов Снорри было в два раза больше, чем его воинов, лежащих у очага, и воины сына были все оружными, в отличие от людей самого ярла, проявивших беспечность. Хотя беспечностью это назвать было нельзя, потому что тогда беспечным можно было бы назвать и самого Торольфа. Он никак не ожидал в этот трудный момент предательства со стороны Снорри. Как же могли ожидать такого предательства его люди, которые вообще не должны были вникать в семейные дела ярла.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Торольф, не веря, что сын посмеет поднять на него руку, но на всякий случай ухватившись под плащом за рукоятку длинного и узкого кинжала. Слабую сторону сына Одноглазый хорошо знал — Снорри считает, что его боятся. И потому он всегда готов к нанесению удара и редко бывает готовым к защите. И этим отец мог воспользоваться, если уж дело зайдет слишком далеко.

То, что начал говорить Снорри, было явно не его словами. Это были слова мстительной Хельги, и слова эти были для жадноватого ярла острее любого ножа.

— Я хочу сказать, что выступлю в твою поддержку только при одном условии.

Раньше Снорри никогда условий не ставил. Уважение к старшему в роде обязывало младших выслушивать только условия ярла.

— Я слушаю тебя. Что тебе подсказала твоя глупая голова или, что гораздо хуже, твоя неразумная мать? Она-то доброго никогда не присоветует, и я часто жалею, что еще в молодости не вырвал у нее язык. Это избавило бы меня от многих неприятных минут. А тебя от необдуманных поступков. Говори…

— Мы разделим с тобой имение поровну. Кроме того, часть своей доли ты выделишь матери. Ты же обязан о ней заботиться. Ее вины в твоем ранении нет.

— Ей я выделил столько, сколько этой старой кляче полагается, и даже, наверное, больше. А ты получишь не половину, а все, но только после моей смерти.

— Отец, не заставляй меня желать тебе смерти, — равнодушно попросил Снорри.

Скажи он это иначе, с чувством, с угрозой, в конце концов, Торольф оглянулся бы, не занес ли кто-то уже оружие над его головой. Но равнодушие в голосе сына говорило о том, что Великан просто повторяет выученные слова, звучащие как весомый аргумент. Наверняка Хельга заставила сына несколько раз повторить фразу, чтобы тот хорошенько ее запомнил. Он запомнил, но повторять устал, и потому теперь произнес ее так равнодушно. Но это была, пожалуй, самая большая вежливость, которую Торольф слышал от сына за все последние годы. Обычно Великан, с тех пор как стал взрослым и осознал свою силу, умел говорить только грубости, считая, что должен разговаривать с другими только так.

— Я могу постоять за свою жизнь. И даже перед сыном.

Уж чем-чем, а угрозами воздействовать на Торольфа было невозможно. И сын, и Хельга знали это лучше других. И потому Торольф понимал, что сейчас прозвучат другие слова, и опять слова, не свойственные Снорри, а только вложенные в его уста матерью, все и всегда умеющей просчитывать до тонкостей и не упускающей ни одной мелочи.

— Я предлагаю тебе не войну, а союз. У нас у каждого будет свое имение, но это имение будет все равно почти единым, поскольку каждый из нас обязан будет поддерживать другого в трудную минуту. Или ты соглашаешься, или я со своим войском немедленно ухожу в те земли, которые считаю своими, и попробуй отобрать их у меня.

Хельга прекрасно владела ситуацией и знала, что у Торольфа вражда сразу с четырьмя разными ярлами, и выяснить отношения с ними следует как можно быстрее, пока они не надумали объединиться. Если они объединятся, тогда уже и союз со Снорри не поможет. Но, чтобы разделаться с каждым по отдельности, требуется стремительность действий и отсутствие сомнений в собственных возможностях. Следовательно, Снорри отцу просто необходим. Более того, Торольф мог предположить, что Хельга приложила собственную руку, чтобы обострить его отношения с соседями. Это было бы полностью в ее духе.

— Я согласен, — быстро все сообразив, ответил Торольф. — Я согласен разделить с тобой часть земли. Не всю свою землю, а часть. К твоей части отойдет в дополнение то, что я временно выделил твоей матери. Женщина не может быть ярлом. Следовательно, она не является владелицей того дома, где живет. Там владелец только один — я. Но я выделю эту землю тебе. И разделю еще часть. На большее можешь пока не рассчитывать. Ты и без того получишь больше трети. Для начала этого тебе хватит.

— Мне нужно ровно половину, — угрюмо сказал Снорри. — Может быть, потом я попрошу больше. Если ты сразу не согласишься. И титул. Обязательно титул. Сразу. С половиной земли я смогу называться ярлом. С третью земли я буду считаться простым бондом. Только половину, отец. Меньше меня не устроит.

— Нет.

— Твой выбор, отец, сделан? Тогда я ухожу.

У Торольфа в глазах мелькнула тоска. Мелькнула молнией, которую Снорри, конечно, и не заметил. Но сам ярл не ощутить собственную тоску не мог. Снорри уходит. Это значит, что завтра Торольф не сможет вывести свое войско на бой, и тогда потеряет еще значительную часть земли, пусть пока и чужой, но мыслями он к ней давно и прочно привык и даже строил уже планы относительно заселения нового вика в маленьком, но удобном фьорде. И естественным было желание посмотреть на дело с иной стороны: не лучше ли дать что-то Снорри, но возместить потери за счет других? Это было бы гибким решением, а Торольфу нравилось считать себя гибким человеком, способным на разумные поступки.

— Я согласен…

— Прикажи позвать лагмана. Мы составим договор.

Хельга даже это предусмотрела.

Сам Снорри никогда бы не додумался звать лагмана…

* * *

Ветер снова крепчал, хотя эпицентр шторма, в который драккары недавно угодили, был умело отведен в сторону рукой, мыслями и заклинаниями колдуна Гунналуга. После шторма, когда ослаб ветер, Гунналуг зачем-то еще создал туман, оправдывая это необходимостью спрятать какие-то следы, но океанские волны следов не оставляют, а преследования Торольф не боялся, да и преследовать их было некому. А драккары уже приближались к полосе прибрежных рифов, и искать проходы в тумане было не просто рискованно, это было смертельно опасно, и смешно было бы погибнуть, затратив столько усилий и еще не добившись результата. Радовать врагов и бесславно гибнуть, не сумев преодолеть привычную преграду, Торольф не желал, и потому настоял на своем, требуя разогнать туман. Колдун неохотно, подумав и поморщившись, все же согласился, пропустил поток ветра, которым туман был быстро превращен в рваные клочья. И сделал он все вовремя. Еще полчаса, и было бы поздно. А так полосу рифов, совершив несколько крутых маневров с помощью весел, прошли благополучно. И оказались совсем недалеко от берега, но ветер снова готовил шторм, которому полоса рифов помехой быть не может, и в этой узкой прибрежной полосе шторм мог доставить много неприятностей, потому что шел с восходной стороны и мог просто выбросить драккары на прибрежные скалы. Следовало позаботиться о быстрейшей высадке на берег, следовало многое предусмотреть и о многом позаботиться, а мысли, как назло, были заняты другим. Хорошо еще, что Торольф всегда держит только опытных кормчих, которые сами в состоянии давать правильные команды. И они уже начали эти команды давать. Все лодки шли дружно и точно, повторяя каждый маневр первой.

Сейчас, когда сына, а следовательно, и угрозы с его стороны не стало, почему-то вспомнился этот разговор о разделе имения, и вспомнился он совсем по-другому. Снорри Великан уже не казался таким отъявленным негодяем, каким казался тогда, и вспоминался только как жертва интриг своей властной матери, противиться которой он никогда не мог. Ее напору трудно было противиться даже самому Торольфу, что же говорить о Снорри, большом и сильным телом, но не обладающим сильным духом человеке. На Снорри всегда можно было воздействовать. И мать умела это делать лучше других. Не сам же Снорри, в конце-то концов, проявил вдруг желание стать конунгом. Это она, его мать, официально только мать ярла Снорри, была в действительности женщиной-ярлом, то есть тем, чего не бывает в природе. И она же хотела в дополнение ко всему стать женщиной-конунгом. Не называясь так официально, но стать. Конунг, прячущийся в тени широкого плеча своего сына. Хельга слишком любила власть и слишком стремилась к ней. Торольф даже уверен был, что, сделав официальным конунгом Снорри, Хельга через сына добилась бы принятия закона, согласно которому женщина могла бы стать полноправной правительницей, и, возможно, стала бы ей через какое-то время. Но такого, как понял Торольф, не пожелал видеть сам Один, покровитель мужчин-воинов.

Один выбрал кардинальное, хотя и простейшее решение вопроса. Казалось, трудно сыскать человека, способного противостоять Снорри, и вот он нашелся в самый критический момент. Один послал этого человека в нужное время в нужное место. И такое решение Одина требовало теперь и от Торольфа определенных действий, чтобы подчиниться божественной воле и прекратить все поползновения женщины выбраться во власть. Один наказал Хельгу за излишние притязания болью утраты и крушением планов. Одновременно он отнял у Хельги все, что, как считалось, получил от отца Снорри, хотя в действительности это получила его мать.

Боль от потери сына, конечно же, была и у самого Торольфа, хотя Одноглазый никому и никогда не показал бы свои чувства. Но при всей остроте этой боли он уже начал думать о том, как вернуть себе земли, которые вынужденно отдал сыну. Воля Одина просматривалась и в этом. В принципе, дело не слишком и сложное и вполне разрешимое. Их нужно только взять, и все. После Снорри осталось только три дочери и нет сына. Дочери не могут наследовать отцовскую землю. Дело отца — найти им, когда подрастут, подходящий союз и подобрать приданое. Но земля, которая отошла бы к старшему сыну Снорри, будь такой в природе, теперь может отойти обратно к отцу. Вся, в том числе и та, что была отдана Хельге во временное пользование. И ни один лагман не скажет, что Торольф в этом не прав.

А сама Хельга?

Ее оставлять просто так, без присмотра, никак нельзя. Она может сделать много гадостей. Слишком много. Все потому, что хорошо знает дела мужа и способы, которыми он часто разрешал свои дела. Но с ней разобраться будет проще. У нее теперь нет защитника, а жалости она не вызывала никогда. И едва ли сможет найти нового защитника, который пожалеет ее и не побоится выступить против ярла Торольфа.

— Ярл… Уже подходим к скалам. Ветер вот-вот перейдет в шторм… — сказал Красный Нильс, кормчий с лодки Торольфа.

Красный Нильс сказал это со спины, и Одноглазый слегка вздрогнул от этих слов. Слишком походил голос кормчего на голос Снорри, хотя и не был таким сильным, и вообще звучал более хрипло от постоянного напряжения в ненастную погоду.

Торольф обернулся.

— Пойдем в ближайший фьорд…

— Я плавал здесь и знаю берег, — сказал Красный Нильс. — Фьордов много, но войти можно, пожалуй, только в один…

— И что? Почему мы не можем в него войти?

— Придется входить с боем…

— Ингьяльд? — сразу понял Одноглазый.

— Ингьяльд… — подтвердил Красный Нильс.

Старый ярл Ингьяльд, норвежец, но родственник шведского Дома Еталандов, следовательно, противник родственного Торольфу шведского Дома Синего Ворона, жил всегда в отдалении, и если занимался политикой, то больше шведской, чем собственно норвежской, посылая свои полки в соседнюю страну кому-то в поддержку. Правда, полков этих было немного, и все они были разбросаны по разным имениям. Так уж сложилось, что Ингьяльд владел поместьями в разных концах страны и даже в Швеции, но сам жил постоянно на самой оконечности суши вблизи вечных льдов океана, удалившись сюда много лет назад и не желая возвращаться к людской суете.

По большому счету у Торольфа Одноглазого никогда не возникало конфликтов с ярлом Ингьяльдом, просто потому, что их интересы ни в чем и никогда не соприкасались. Но совсем недавно, собирая мнения наиболее влиятельных людей Норвегии, Торольф направлял к Ингьяльду посыльного по вопросу выборов конунга, и тот ответил коротко и однозначно, что после смерти Кьотви для него лично будет существовать только один конунг — это сын Кьотви.

На выборах с мнением старого ярла можно было бы и не посчитаться, потому что реальной силы, способной решить исход борьбы за власть, он не имеет. Тем более что здесь, в этих восходных и полуночных землях Норвегии, сам Ингьяльд уже много лет пытается усмирить жителей прибрежных виков и подчинить их себе, но это у него плохо получается. Влиятельный бонд Торстейн объединил вокруг себя всех сильных бондов, живущих поблизости, и не признает власти Ингьяльда. Точнее, война идет даже не за земли, потому что земли здесь бросовые, ни на что не пригодные, и воевать за них смысла нет. Местные жители живут только рыбной ловлей и добычей морского зверя. Но бонды владели единственным здесь фьордом, который можно назвать бухтой, способной принимать сразу много лодок. А ярл эту бухту отобрал и построил на берегу фьорда свой дом, оставив рыбакам лишь небольшие разрозненные бухточки, слишком неудобные для того, чтобы ими пользоваться сообща. И после многолетней и еще не завершенной войны внутри своих земель и на их границе старому ярлу вовсе не до того, чтобы поддерживать кого-то из кандидатов на титул. Он не может оставить свое имение, не опасаясь, что вернуться ему будет некуда. Однако вести о том, что Торольф Одноглазый пытается стать конунгом, до здешних мест наверняка уже дошли. И встреча с Ингьяльдом может быть не слишком приятной.

Торольф думал долго.

— Он нам не обрадуется, — добавил Красный Нильс.

— Прикажи всем снарядиться к бою. Будем высаживаться здесь, если больше негде…

— Есть еще один фьорд. Немного полуночнее. Но совсем маленький. Мы там тремя драккарами еле поместимся и совсем будем лишены маневра среди местных лодок. Но там вокруг фьорда высокие скалы, и они хорошо защищают от ветра. По крайней мере, на берег не выбросит. Правда…

— Что там?

— А там просто живут разбойники, которые никому не подчиняются. С ними как раз и воюет ярл Ингьяльд.

— Это тот самый Торстейн?

— Да, ярл. Торстейн Китобой… Кто-то говорит, что он человек без совести, кто-то говорит, что он честный и вольный человек, который не желает отдавать свое, — я не берусь судить…

— До шторма туда дойти успеем?

— Как раз уложимся по времени.

— Тогда правь туда… — решился Одноглазый.

— Но там нас могут встретить еще хуже.

— Пусть попробуют. За себя мы постоим. Но я уверен, что нам не потребуется обнажать мечи. Правь туда… Мне все равно нужны эти люди, и я еще раньше планировал навестить Торстейна в его логове. Я хочу нанять Торстейна Китобоя к себе на службу. И не забудь приказать поднять белый щит на мачту…

* * *

— Вон за тем мысом, ярл, — сказал Красный Нильс.

Торольф посмотрел в сумрачную даль. До мыса оставалось полторы тысячи гребков, и до шторма все три драккара могли найти себе достаточно надежное убежище, если, как говорил кормчий, фьорд в самом деле хорошо защищен от ветра.

Только в последний момент Одноглазый решился побеспокоить колдуна, который жаловался совсем недавно, что обессилел почти полностью. Ярл раньше никогда не имел плотного и длительного дела с колдунами и потому плохо представлял себе их жизнь и работу. Те мелкие, ничего не умеющие мошенники, что толкались на народных праздниках и ярмарках и предсказывали людям их судьбу или обещали за мелкую монетку выполнить любое их желание, в счет не брались. И никогда Торольф не думал, что колдовство и магия — это тяжелый напряженный труд, который отнимает много сил. Но Гунналуг, перед тем как отправить от себя ярла, наглядно показал, что за дело — колдовство. Он вытащил откуда-то из-под медвежьей шкуры тонкую длинную щепку, зажег ее над очагом и поднял перед лицом Одноглазого.

— Смотри на пламя и ни о чем не думай. Вообще ни о чем, кроме пламени.

— А если мысли сами будут в голову лезть? — спросил Торольф.

— А они не должны лезть. Ты сам — хозяин своей головы. Ты и командуй мыслями. Ты только о пламени должен думать. Контролируй себя и свои мысли. Если сумеешь ни о чем не думать, ты по своему желанию сможешь потушить огонь. Думай только о том, что можешь потушить огонь. Это самое простое, и с этого любой колдун начинает…

— Попробую, — согласился ярл.

Он попробовал, он всю голову и единственный глаз напряг так, что тот из глазницы был готов выпрыгнуть и в огне щепки сгореть. Но посторонние мысли, как нарочно, сразу полезли в голову, все путали, мешали, сопротивлялись желанию, и он оказался не в силах противостоять им.

— Нет. Не получается, — сказал Торольф. — Сразу начала болеть голова. Как можно думать об одном и все другое убирать? Не бывает так!..

— У меня голова болит постоянно. Однако я научился сбрасывать свою боль на других. Пусть болит у них. Но ты попробуй еще, когда останешься один, поработать с огнем. Такое умение — это называется концентрация! — главное для любого колдуна. Когда ты сможешь контролировать свои мысли в течение часа, ты станешь равным Одину и одним взглядом сможешь создавать груды золота, глушить штормы и направлять ветры, выбивать меч из рук противника и заставлять его же собственный меч выполнять твою прихоть — например, поразить своего хозяина. Все станет доступным тебе. Надо начинать понемногу. Потом увеличивать время. Голова при этом будет болеть, и будешь чувствовать себя обессиленным. Чем больше тратишь сил, тем меньше их остается — это известно. Но дело того стоит. А теперь иди. У меня осталось очень мало сил. Мне надо отдохнуть. А потом я буду думать, кем мне подпитаться. Колдуны подпитывают тело, как и люди, едой, а свой дух — людскими эманациями. Боль, страх или радость — кому что больше по вкусу. Я подумаю, чем утолить свой голод, потому что мне просто необходимо срочно и основательно подпитаться. А ты пока иди в лодку, мне необходимо побыть одному. — Колдун на прощание поднял горящую щепку перед своими глазами, просто посмотрел на нее, демонстрируя свое умение, и щепка погасла. — На это, честно говоря, даже сил не тратится. Иди, иди…

Тогда Торольф ушел, оставив Гунналуга в одиночестве, и долго не решался зайти в его закуток, чтобы не помешать восстановлению колдовских сил, как оказалось, настолько нужных даже в этом простом походе, что оставалось удивляться, как Одноглазый раньше обходился без такого помощника. Но теперь уже времени осталось слишком мало, чтобы церемониться. И совета у Гунналуга спросить стоит.

Сразу открыть полог ярл не решился. Упражнение с огнем, вызвавшее головную боль, которая ушла только после длительного пребывания на леденящем лицо ветре, внушило Торольфу уважение к Гунналугу, которое не возникало даже при виде тех чудес, что были доступны колдуну. И ярл просто постучал в балку, которая удерживала кормовой настил.

— Я жду тебя, Торольф… — сказал Гунналуг, словно видел все и сквозь полог.

Одноглазый вошел. В походном очаге все так же горел огонь, и сам колдун находился на том же месте и в той же позе, в которой Торольф его оставил уже давно. Впечатление складывалось такое, словно он не шевелился все эти часы. И даже раскрытая книга лежала точно так же, создавая впечатление ничтожности времени в сравнении с могуществом Гунналуга.

— Ты уже отдохнул? — спросил Одноглазый.

— Слегка. Полностью отдохнуть я смогу только в своей башне.

Каменная башня колдуна стояла на высоком берегу моря в стороне от Дома Синего Ворона и вид имела слегка жутковатый, как и славу. Посторонние к башне старались даже не приближаться, слуги там менялись часто, потому что не многие могли долго выдержать службу в таком страшном для людей месте, и только один Гунналуг мог находиться там долго и даже, наверное, любил свое пристанище.

— Мы готовимся войти в фьорд к Торстейну Китобою. И потому у меня к тебе есть просьба.

— Говори.

— Торстейн, говорят, гостеприимством не славится. И хотелось бы сразу произвести на него и его людей хорошее впечатление. Ты не мог бы показать что-то из своих фокусов?

— Я не фокусник, чтобы показывать фокусы. Я — маг шестого колена, — резко ответил Гунналуг. — Что нужно сделать?

— Нужно продемонстрировать им твое могущество.

— Полог отодвинь… — потребовал Гунналуг.

— Что? — не понял Торольф.

— Отодвинь полог. Я хочу посмотреть на небо.

Ярл послушно выполнил просьбу.

— Все… Я понял, что надо сделать. На большие чудеса у меня сил не хватит, и летать на лодках по небу я вас не заставлю. Но маленькое чудо я им покажу. Это будет, как ты говоришь, фокус, и не более… И больше не заставляй меня ничего делать. По крайней мере несколько часов. Я потерял слишком много сил и никак не могу восстановиться. Кто-то по-прежнему мешает мне, а я никак не могу определить кто. Одно меня радует и еще дает силы. Я, кажется, нащупал нить, которая ведет к седьмой скрижали. А если нить существует, то я найду скрижаль.

— Если ты теряешь силы, выбрось за борт ведунью вместе с дочерью.

— Лучше сразу попроси оборвать нить, которую я нащупал. Нить проходит через Всеведу. Ее беречь следует больше, чем твою жизнь, ярл. Станешь ты или не станешь конунгом — без седьмой скрижали этот вопрос остается открытым. Но, даже если ты и не станешь им, с седьмой книгой при другом конунге я все равно смогу сделать тебя правителем Норвегии, а может быть, и не только. И конунг будет подчиняться тебе. Только скрижаль… Она все решает, она дает и богатство, и власть над людьми любой страны, будь то Норвегия, Швеция или Гардарика…

— А ты? — с легкими, но все же слышимыми истеричными нотками вырвался у Одноглазого нечаянный вопрос, который давно уже не давал ему покоя.

— А я тогда буду править всеми вами, правителями… — угрюмо, с какой-то непонятной угрозой ответил колдун. — Правителями разных стран и народов. Я буду правителем правителей. Готовься к этому.

— А сейчас? — несколько упавшим голосом сказал ярл, который прийти в восторг от такого своего будущего, конечно, не мог.

— А сейчас не слишком торопись войти во фьорд. Пусть сначала шторм догонит нас.

— Нас сразу выбросит на скалы. Ветер восходный.

— Меня слушай, а не ветер. Я ветром управляю. Никуда нас не выбросит. И ветер нас не тронет. Прикажи кормчему убрать весла и поднять парус. Мы поплывем только согласно моей воле. Я сам буду кормчим. И не мешай мне, выйди. Я должен сконцентрироваться. Я собираю последние силы, чтобы сделать этот… фокус, как ты говоришь. Фу, слово какое противное. И я сделаю это…

* * *

У Красного Нильса шрам на лице побелел, когда яр Торольф приказал ему убрать весла и поднять парус и передать эту же команду на два идущих следом драккара.

— Ты решил, ярл, закончить свой и наш земной путь одновременно? — попытался Нильс усомниться в приказе.

— Хочешь взять командование на себя? — хмуро ответил ярл. — Какую роль в своей команде ты отведешь своему ярлу? Учти, что грести и ставить паруса я не умею. Я умею только владеть мечом и командовать.

Кормчий голову опустил, скрипнул зубами, но тут же взял себя в руки и громогласно дал команду гребцам и мачтовым. Потом повернулся и условным взмахом двух рук передал команду «Делай, как я», на следующий драккар. Оттуда команду передадут на замыкающий.

— Свое весло вытаскивай, — распорядился Одноглазый. — У нас теперь новый кормчий.

— Кто? — у Красного Нильса пламенем вспыхнуло лицо и воинственно растопырились косички в бороде.

— Один кормчий на три драккара. Гунналуг…

— Гунналуг?

Нильс качнул головой, не совсем понимая, но внезапно ощутил, как драккар перестал реагировать на бурное море в прибрежной полосе, оперся о борт и выглянул за него. То же самое сделал и ярл Торольф. И от увиденного они не могли не переглянуться и не заметить в глазах друг друга непонимание и страх. И было отчего появиться непониманию и даже страху, потому что ни один из них, всю свою жизнь проведя в плаваниях, не встречался с подобными. Море как было бурным, так и оставалось. И шторм, как приближался раньше, так же стремительно приближался и теперь, стеной из дождя, волн и рваных низких туч придвигая в сторону берега видимый горизонт. Но вокруг драккара на расстоянии двух локтей стояла неподвижная и спокойная вода. Не могло быть такого спокойствия в природе океанской воды. Вообще никогда, даже в самую спокойную безветренную погоду — не могло, но все же оно было, и три человеческих глаза одновременно оценили это.

Не сговариваясь, Торольф с Красным Нильсом глянули в сторону идущего вторым драккара. Там тоже уже подняли и весла, и парус, и тоже, кажется, удивлялись спокойствию вокруг своей лодки, как ни странно, не потерявшей при этом хода. Моряки свесились с борта, высматривая воду под ним. Третий драккар видно было плохо за корпусом второго, но можно было не сомневаться, что и там происходило что-то похожее.

А тут еще и ветер над драккаром полностью стих. Впечатление было такое, что лодки попали в полосу полного штиля. И даже тишина наступила. Но тишина не была продолжительной. Должно быть, Гунналуг, создав ее, решил от такого излишества, отнимающего его силы, отказаться. И ветер снова зашумел, долгим гулом пришло шевеление волн, но все это было в стороне. Совсем рядом с ясеневыми бортами лодок, но все же в стороне. А драккары плыли, хотя ими никто не управлял, как плыли и раньше, управляемые людьми, в нужном направлении. Разве что скорость слегка упала.

— Нам бы до шторма в пролив войти, — высказал пожелание Красный Нильс. — Пролив узкий и кривой, там вертеться нужно.

— Гунналуг наоборот хочет — именно в шторм войти. На глазах у всех рыбаков, чтобы сразу поняли, с кем имеют дело, — ярл Торольф сам сомневался в выполнимости желания колдуна, тем не менее отказаться от услуг Гунналуга и настоять на своем он просто не смел.

Кормчий опять покачал головой. То ли тоже сомневаясь, то ли просто не одобряя.

— Если нас бросит на скалы в проливе, не выплывет никто. Там просто зацепиться не за что, чтобы выбраться на берег.

Ярл вздохнул, потому что сам того же боялся, но смирился:

— Значит, нам предстоит скоро встретиться с Одином. Это слегка нарушит мои планы. Я многого еще не успел сделать. Нильс, я же сказал, не прикасайся к веслу…

* * *

В рыбацком селении видели приближение трех незнакомых драккаров, как и стремительное приближение шторма, грозившего эти драккары вот-вот настичь, сначала накрыть волной, потом приподнять, бросить вместе с той же волной и разбить об острые береговые камни. Ни одна самая крепкая обшивка лодки не выдержит встречи с такими камнями, и люди, знающие местное море и его норов не понаслышке, были прекрасно осведомлены о такой опасности. Вопрос стоял только в том, успеют ли драккары добраться до пролива раньше шторма и успеют ли пройти его, потому что пролив от шторма закрыт мало, и там положение не менее опасное. А если драккары успеют — чего от неведомых пришельцев ждать? Это тоже был немаловажный для местных бондов вопрос. Им было откуда ждать неприятностей.

Несколько человек стояли на высоком утесе, не зная, угроза приближается к их фьорду или добыча идет к жаждущему добычи. Если драккары и успеют пройти пролив до первого шквала, то неизвестно еще, что и кого несут они за своими гибкими ясеневыми бортами? Угроза, как знали все, могла прийти только со стороны Дома ярла Ингьяльда, а драккары как раз и двигались со стороны большого фьорда Ингьяльда, в который ярл приказал не пускать рыбаков, когда построил на берегу свой дом. Вернее, он приказал не пускать во фьорд только тех рыбаков, которые отказались признавать его власть и не захотели отдавать ему десятую часть своего улова, потому что много лет до этого они никакой власти над собой не знали и не имели желания знать ее впредь. Оказалось так, что вообще никто из рыбаков не стал заходить в этот фьорд, потому что десятую часть улова отдавать ярлу не захотел никто. Просто из гордости и от уважения к себе, да и из-за упрямства, без которого, известно, настоящего мореплавателя не бывает. Но другого такого большого и удобного фьорда, где рыбаки и охотники на морского зверя могли бы вместе собираться на промысел, поблизости не было. Единственное приемлемое место — фьорд, на берегу которого стоял вик Торстейна Китобоя. Но тот фьорд был размерами невелик, и все лодки, участвующие в общих выходах в море, там не помещались. И потому рыбакам и промысловикам приходилось разбиваться на отдельные части, занимая и несколько совсем мелких и неудобных, опасных в ненастье фьордов. Но Ингьяльд тоже не дремал. Раз начав притеснение бондов, он уже не желал останавливаться и объявил еще два мелких фьорда своим владением. И даже выставил в проливе стражу, чтобы рыбаки этими местами не пользовались. Более того, он объявил своим владением и фьорд Торстейна, но Торстейн Китобой со своими людьми присланную стражу встретил мечами и рыбацкими баграми, заменяющими им копья. Часть стражников перебили, нескольких отпустили, чтобы смогли рассказать ярлу, как обстоят дела. А потом, собрав народ с округи, Китобой бросил призыв, и войско бондов во главе с Торстейном двинулось к самому Дому Ингьяльда, чтобы навсегда отбить у того охоту притеснять свободных людей. Но под стенами своей цитадели ярл основательно потрепал плохо вооруженное войско бондов. Пришлось отступить ни с чем, но с тех пор уже на протяжении нескольких лет между ярлом Ингьяльдом и его людьми с одной стороны и Торстейном Китобоем с окружными бондами с другой идет вялотекущая война.

Ярл Ингьяльд имел средства на содержание дружины. Подумали о такой дружине и бонды. Рыбаки и зверобои решили, что десятую часть добычи отдавать ярлу для свободных людей позорно, но отдавать эту десятину наемным берсеркам — это вполне допустимый вариант. И наняли себе охрану из селений внутренней Норвегии. Впрочем, большого преимущества это им не принесло, потому что ярл тоже подтянул в свой Дом подкрепления из других имений. Таким образом, пока соблюдалось равновесие сил, и никто не мог это равновесие существенно нарушить, хотя стычки происходили часто, и обе стороны несли потери, временами даже существенные. Однако победа в стычках не давала возможности сторонам добиться общей победы. Война стала носить перманентный характер, и конца ей видно не было…

Потому было понятно, с какими чувствами жители вика всматривались в приближающиеся к их фьорду драккары. И на всякий случай приготовились к бою. Причем Китобой как человек разумный ситуацию стал рассматривать как боевую и угрожающую. В результате чего сразу же при известии о приближении чужих лодок выслал разведчиков и заслоны в противоположную сторону, ожидая, что ярл Ингьяльд, если он желает нанести удар с моря, обязательно пожелает закрепить успех ударом с суши. Сам Китобой поступил бы только таким образом, а иначе не стоило и лодками рисковать, проскакивая через узкий пролив между рифами и прибрежными скалами прямо накануне шторма, поскольку одиночный подобный удар рыбаки смогли бы отразить без особых проблем. Впрочем, все зависело от количества людей в лодках, опытности воинов, авторитета и таланта предводителя. Но угроза выглядела реальной.

При таких ожиданиях никто из наблюдателей не желал добра трем драккарам и их командам, попавшим в опасное положение. Если бы шторм все же настиг незваных гостей, местные бонды были бы только рады такому исходу, потому что это означало бы конец опасениям. От ярла Ингьяльда, славящегося своим упрямством и необычным, непривычным для других образом мышления, можно было ждать такой хитрости. Он мог выслать эти драккары прямо накануне шторма, когда никто не ждет нападения. С другой стороны, как знал каждый в рыбацкой деревне, драккары могли приплыть и из океана. Тогда они должны были бы миновать проход через рифы как раз неподалеку от фьорда Ингьяльда, там, где лодки самих рыбаков и морских охотников выходят на промысел. Но точно сказать, откуда плывут гости, не брался никто, поскольку посты наблюдения стояли не слишком высоко и дальние горизонты не просматривали.

Оставалось только ждать, но и ждать оставалось уже совсем недолго, потому что стихия никого не ждала и никому не давала передышки, и даже наоборот, стремилась постоянно нагнать уставших или зазевавшихся моряков и заглотить их.

Наблюдатели ждали. Ждали и прибытия драккаров, ждали и яростной штормовой атаки на эти драккары. И совсем не поняли, что на драккарах произошло и по какой причине вдруг гребцы убрали весла за борт, а мачтовые подтянули к реям паруса. Такой маневр был равнозначен страстному желанию погибнуть, но такое желание редко может возникнуть одновременно у команд целых трех лодок, если вообще может возникнуть у воинов, привыкших дорого продавать свою жизнь. Они умели умереть со славой, но всегда старались добиться победы, и море считали точно таким же противником, как и человека.

А тут — лодки встали, словно решили дождаться шторма на месте. Правда, остановка была непродолжительной. К удивлению наблюдателей, у их родного берега, где они, казалось бы, все прекрасно знали и могли плавать с закрытыми глазами, вдруг откуда-то появилось мощное и сильное течение, которое подхватило пришлые драккары и понесло ничуть не медленнее, чем только что они плыли под парусом и с веслами. Это выглядело даже более чем странно. А течение направляло узкие лодки прямиком к проливу, и удивления было достойно то, что кормчие за свои тяжелые весла тоже не брались, однако лодки при этом шли точно и выверенно, вовремя и быстро совершая все необходимые маневры.

Теперь уже сверху, с утеса, хорошо было видно, что шторм оказался проворнее человеческих рук и проворнее течения, и он должен настичь мореплавателей в первой, еще самой прямой части пролива, что было более опасным, чем попасть под первый удар волны на более открытом пространстве.

Так и получилось…

Драккары только-только повернули, и замыкающий подставил ветру свою хвостатую золоченую корму, как на берег и на пролив уже обрушился первый штормовой шквал. Первый шквал в полуночных морях — это еще не сам шторм, сам шторм всегда бывает хаотичным и почти бессистемным, а первый шквал можно определить как удар, который лишает человека способности к сопротивлению, чтобы отдать его потом на растерзание другим, следом идущим волнам. Где-то в открытом море, вдали от берега, такой удар выдержать можно, и можно дальше шторму сопротивляться с обычным для моряков упорством. Но рядом с берегом он опасен тем, что драккар швыряет, лишая управления, на скалы и разбивает. А потом все, что останется, откатывающаяся волна унесет уже в настоящий шторм под новые удары. В проливе же, где на спокойной-то воде двум драккарам можно разминуться, только подняв с ближних бортов весла, положение еще опаснее, там во время шквала возможности для маневра нет никакой вообще. Если ветер идет сбоку, шквал сразу разобьет лодки о скалы, если ветер идет с кормы, то шквал протолкнет легкие суденышки до ближайшего крутого поворота и разобьет на многие осколки и ощепки уже там. И людей об острые камни, с силой бросив на них, переломает и уничтожит своей страшной массой, сопротивляться которой слабые человеческие тела не в состоянии…

Драккары были обречены, считали наблюдатели на утесе, но, живя в постоянной угрозе от соседа и закалив свои чувства в борьбе с суровой стихией, никто из них жалости и сочувствия не высказал. Эти рыбаки и зверобои не умели жалеть не только чужаков, но даже своих. И потому Торольф Одноглазый считал их лучшими солдатами для своих сотен.

Однако, к удивлению рыбаков, шквальная волна, чуть не разрушая каменные берега, обрушилась на сушу страшным порывом, но почему-то даже не покачнула три шатких лодки, позволив им спокойно плыть без весел и парусов в выбранном направлении…

Это было откровенным чудом…

И непонятно было, кто такое чудо сотворил. По крайней мере, точно уж не ярл Ингьяльд. Имей он такие способности, он давно бы расправился с рыбаками…

* * *

Только после того, как неведомая сила, что несла по воде все три драккара, далеко вытолкнула их лодку на береговой песок, ярл Торольф Одноглазый обрел некоторое спокойствие и почувствовал, что снова может говорить. А до этого в горле стоял жесткий ком, мешающий языку шевелиться.

— Что скажешь, Нильс? — обратился ярл к своему кормчему даже с какими-то нотками торжественного превосходства, словно Красный Нильс не верил в удачу, а сам Одноглазый ни мгновения не сомневался, что все завершится благополучно.

— Скажу только одно… Я не хотел бы быть тем человеком, что вызовет раздражение колдуна Гунналуга.

— В этом ты прав. Эй, там… Быстро! Тащить лодку глубже на берег.

Слова ярла относились к замершим в непонимании гребцам. Те сразу вспомнили свои обычные обязанности, и, хотя были ошарашены происшествием и слегка растеряны, стремительно повыскакивали на берег. Тут же и веревки достали и закрепили их, и команда впряглась в обычную свою работу. В шторм или перед штормом драккары всегда оттаскивали по песку подальше от воды, чтобы долгой откатной волной не унесло их обратно в воду. А следующая волна уже набегала со стороны пролива. Шторм доставал и фьорд, и до многочисленных здесь небольших рыбацких лодок пытался добраться, чтобы привычно пожрать их. Но лодки не желали быть лакомством стихии, они были заблаговременно вытащены рыбаками еще дальше драккаров, и это дало возможность драккарам найти себе свободное место.

Одна опасность миновала, но, как это часто бывает, сразу же пришла следующая. Однако со следующей моряки бороться умели лучше, чем со штормом. Чуть выше по берегу, где открывался среди скал выход с песчаного пляжа в сторону берегового вика Торстейна Китобоя, уже выстроилось, перегораживая проход, неплохо вооруженное местное войско. Должно быть, уроки войны с ярлом Ингьяльдом не прошли даром. Китобой вооружил своих людей и чему-то научил.

Одноглазый ярл дал команду, и моряки с драккаров быстро вернулись на борт. И только после этого на мачте каждого, пусть и с заметным опозданием, был выставлен белый щит. Это, впрочем, не вселило уверенности и не принесло спокойствия Китобою и его людям, и строй не разомкнулся и проход не открыл, хотя вперед тоже ни на шаг не продвинулся. Должно быть, воинственные рыбаки и звероловы желали переговоров и хотя бы короткого выяснения отношений.

— Трап… — скомандовал Торольф.

Трап, которым сами моряки не пользовались, был тотчас же опущен с носа на песок, и ярл в одиночестве двинулся в сторону береговой охраны, ничуть не опасаясь за свою безопасность, хотя перед выходом и посмотрел в сторону кормы, где за пологом, не выходя на свежий воздух, так и сидел колдун Гунналуг. Торольф надеялся, что Гунналуг, как обычно, не глядя, все видит и позаботится о том, чтобы ему не нанесли удар в спину. Да и вообще такого удара ожидать не приходилось, потому что он был не в традициях береговых жителей.

До строя защитников вика оставалось около десяти шагов, когда строй разомкнулся, создавая коридор, словно приглашая ярла пройти и проверяя его намерения. Человек с дурными намерениями не захочет отсекать себя от своих людей. И только тот, кому бояться нечего, может смело двинуться вперед. Торольф Одноглазый не показал сомнения. Он как шел раньше, так и меж воинов двинулся, ничуть не замедляя и не ускоряя шаг. Такие ситуации опытный ярл умел читать и хорошо в них ориентировался. И одновременно, будучи опытным военным вождем, Одноглазый сразу определил силы, которыми располагали рыбаки. У них было никак не меньше ста двадцати человек вместе с теми пятью десятками, что стояли в стороне отдельной группой, не соблюдая строя. По голым торсам, никогда не чесаным бородам и по вооружению — по мечу в каждой руке, Торольф сразу определил берсерков, которыми славились местные материковые земли. Значит, информация у ярла была верная — Торстейн Китобой нанял берсерков, чтобы они охраняли вик в то время, когда сами рыбаки уходили в море на промысел. Имея такого неспокойного и ненадежного соседа, как ярл Ингьяльд, это было разумное действие.

Торольф прошел через строй и увидел человека средних лет, высокого и жилистого, с умными и глубокими серыми, как полуночное море, глазами, что ждал его приближения. Нетрудно было догадаться, что это и есть Торстейн Китобой. За спиной Китобоя стояли два дряхлых старика, создавая представительство переговорам, которые должны были состояться. Присутствие на переговорах старейшин — дело обычное, хотя и не вполне необходимое, потому что решение все равно будет принимать сам Торстейн.

Торольф остановился в двух шагах от Китобоя, с любопытством его разглядывая и не начиная разговор первым. Так велел его ранг, и ярл старался поддерживать субординацию сразу, чтобы не восстанавливать ее потом, если переговоры завершатся успешно.

— Мы рады приветствовать на своем берегу гостей, — сказал наконец Китобой, — хотя, признаюсь, никого не ждали в такую погоду…

Погода сама ответила Торстейну репликой. Штормовой ветер, трепавший его длинные волосы, принес холодный, почти ледяной дождь, капли которого сразу покатились по лицам встречающих, но не намочили лица ярла, поскольку ему дождь тугими струями бил только в прикрытую плащом спину и в прикрытый шлемом затылок.

— Я вижу, что вы народ весьма гостеприимный… — высказал Торольф укор. — Но я знаю также, что у вас есть основания так себя вести. Представлюсь… Я — ярл Торольф, иногда меня еще зовут Торольфом Одноглазым, и, наверное, не стоит объяснять, откуда такое прозвище, — он провел пальцами по шраму, пересекающему лицо и то, что было когда-то его вторым глазом.

— Я рад приветствовать на нашей земле прославленного воина, — довольно сухо сказал Торстейн. — Шторм заставил тебя искать убежище в нашем фьорде?

— Нет, — напрямую ответил Одноглазый. — Я плыл сюда целенаправленно, чтобы встретиться с Торстейном Китобоем.

— Это я, — ответил Торстейн. — Но с моей стороны невежливо принимать гостя, который прибыл специально ко мне, на улице да еще под дождем. Пройдем в дом…

Торольф согласно кивнул и шагнул вперед, не дожидаясь, когда развернется Китобой.

Дом Торстейна ничем не отличался от других домов — углубленных в землю сооружений, покрытых двухскатной крышей, заложенной дерном. Стены были выложены из необтесанных, только слегка подрубленных камней, поскольку строительные деревья в этой местности почти не росли и были дорогим удовольствием, а вот на сооружение крыши пришлось все же деревянные жерди использовать. Внутри было дымно, и дышалось с трудом, но Торольф давно привык, что его соотечественники, если они не ярлы или просто не слишком богатые люди, в большинстве своем живут именно так, в суровой простоте и без затей. Устроились рядом с очагом, над которым на цепи, держащей металлический крюк, висел большой котел, а в котле варилась обычная для всех береговых скандинавов рыбная похлебка.

Хозяин уселся прямо на козью шкуру, брошенную на земляной пол, уступив гостю более высокое сиденье — еловую колоду. Другой колоды в доме не было, таким образом Торстейн показал повышенное гостеприимство, которое ярл не мог не отметить, хотя радушия в голосе хозяина тоже не слышал. Старики из свиты Китобоя остановились у порога и садиться не пожелали.

— Я готов выслушать тебя, ярл, — просто сказал Китобой.

— Я прибыл к тебе с деловым предложением, — Торольф выдержал паузу, подчеркивая важность сказанного.

Но паузу не выдержал Торстейн.

— Я же сказал, что слушаю…

— Твое положение и твое противостояние с ярлом Ингьяльдом… Как ты думаешь, когда оно может закончиться?

— Когда на то будет воля Одина, — просто ответил Китобой и не стал вдаваться в подробности, не стал объяснять существо вещей, которое гость и без того, кажется, знал. — Я одного понять не могу, какое ко всему этому имеешь отношение ты, ярл…

— Самое прямое…

— Не понимаю…

— Ты знаешь, наверное, что конунг Норвегии Кьотви нашел себе достойное место среди костров Вальгаллы?

— Конечно. И даже знаю, что ты один из претендентов на его место. Хотя, скажу честно, мне думается, что место это должно принадлежать Ансгару, сыну Кьотви.

— Ты знаком с Ансгаром? — словно бы с каким-то сожалением спросил Одноглазый.

— Нет, нам не доводилось встречаться. Я за всю свою жизнь в других районах Норвегии бывал всего несколько раз, и Ансгар на моем пути не вставал.

— Мальчишка полукровка, по матери хитрый и коварный грек, умеющий, несмотря на возраст, плести интриги и претендовать на то, чего недостоин, но не способный повести за собой воинов. Иначе я сейчас не сидел бы против тебя, а давно уже кормил бы червей в земле. С его правлением Норвегия станет частью Швеции, и только. Наши соседи будут только рады такому конунгу, что не может постоять за свой народ.

— Может быть, дело обстоит и так, — вздохнул Китобой. — Я не в курсе тех событий, мне бы со своими разобраться. А это тоже не просто.

По виду хозяина Торольф сразу понял, что задел больную струну. Он лучше других знал, что главный враг и притеснитель того поддерживает с соседями тесные отношения. Следовательно, сам Торстейн симпатизировать шведам не мог.

— Вот потому я к тебе и приплыл.

— Я опять не понимаю.

— Я приплыл к тебе, чтобы помочь тебе и твоим людям разобраться с вашими событиями. Теперь понятно?

Китобой ответил сразу, без раздумий. Это означало, что у него быстрый ум, что Торольф умел ценить в других людях.

— Теперь еще менее понятно, чем раньше. Ты хочешь вмешаться в наши разборки с ярлом Ингьяльдом? Зачем? С какой целью?

— А почему бы и нет? Могу я оказать помощь какой-то из сторон?

Это прозвучало намеком — откажешься от помощи ты, не откажется твой противник…

— Можешь. Только я хотел бы знать, какой именно стороне ты желаешь помочь?

— Если бы я намеревался помочь старому ярлу Ингьяльду, то, наверное, высадился бы сразу в его фьорде.

— Допустим, ты намереваешься нам помочь. Вопрос только в том, зачем тебе самому это нужно? Ты уж извини меня, ярл, за прямоту, но мы народ простой и прямой, и я тебе откровенно скажу, что слухи о тебе ходят по нашей земле не самые лучшие. И о тебе, и о твоем сыне Снорри Великане.

— Мой сын недавно предстал пред Одином.

— Извини, я не знал этого. Пусть будет жарким его костер в Вальгалле.

— Но разговор о другом. Что говорят обо мне плохого?

— Если сказать мягко… Поговаривают, что ты не из тех, кто помогает другому по доброте душевной. И потому мне трудно тебя понять.

— Люди говорят правильно, — согласился Торольф Одноглазый. — Я обычно долго думаю, прежде чем что-то совершить. И забочусь о том, чтобы мое предприятие было удачным со всех сторон. В том числе и со стороны выгоды.

— И что ты надумал в этот раз?

— В этот раз я предлагаю помощь той стороне, которая согласится помочь впоследствии мне. Помочь на выборах конунга.

— А ярл Ингьяльд кого собирается поддерживать на выборах?

— Этого мне пока не дано знать, поскольку мы ни разу в жизни с Ингьяльдом не встречались, — не стал Одноглазый раскрывать все карты. — Он живет отдельно от норвежской жизни и больше интересуется шведскими делами, которые норвежского ярла вообще-то касаться не должны. И, я думаю, он выбрал бы конунгом того, кто будет больше удобен шведам. Но решать за ярла я не могу, и потому не буду утверждать это твердо. Короче, я решил начать с вас и предложить вам свою помощь.

— Пусть так, — согласился китобой. — Но в чем должна выражаться наша помощь? Тебе нужны голоса наших выборщиков на общем собрании? Туда от нас поедет только один человек. И едва ли единичный голос может что-то решить.

— Мне нужна поддержка военной силой, — сказал ярл напрямую. — Я помогаю вам военной силой, взамен вы точно таким же образом помогаете мне. Союз двух воинских сил — это уже не одна-единственная сила. Союз всегда бывает выгоден всем сторонам, в него входящим.

— Ты собрался воевать?

— Если придется, то я буду вынужден воевать. А это, скорее всего, произойдет, выберут меня или не выберут. Я намереваюсь стать конунгом и стану им. Конечно, сторона, которая поддерживает потерявшего символ власти Ансгара…

— Какой символ власти? — невежливо перебил Китобой.

— Меч Ренгвальда. Его нет у Ансгара, и потому многие ярлы и бонды не желают его признавать. И я в том числе. Я не пожелал бы его признать даже с этим мечом в руке. А без меча и подавно. Так вот, я и говорю, если меня выберут конунгом, сторона Ансгара попытается свергнуть меня силой, и будет война. Если выберут все-таки Ансгара или кого-то другого из ярлов, войну вынужден буду начать я, иначе Ансгар или кто-то другой просто постараются меня уничтожить как главного конкурента. Выбора у меня нет, если уж начал это дело, и потому мне необходимо иметь сильное войско. И я набираю туда людей. Хотя бы на короткое время. На самый решающий период. Именно с этим я и прибыл в ваш вик. Прибыл, чтобы начать воевать здесь. Хоть против тебя, хоть против ярла, это не имеет для меня принципиального значения. Но первым предложение получил ты. Тебе и решать. Тем более что сейчас такое время года, что рыбная ловля уже закончилась, а промысел зверя начнется только весной. Зимой вам все равно делать нечего. Отчего же не решить все свои проблемы. Все проблемы на многие годы вперед.

В это время качнулся и отодвинулся полог у входа в дом. Дверь здесь, видимо, ставили только на зиму, а летом заменяли дверь простым парусиновым пологом. И, поскольку холода еще не подошли вплотную, дверь навешивать никто не поторопился. Без нее легче было выйти наружу дыму.

— Что ты хочешь? — спросил Торстейн человека, заглянувшего в сумрак дома, но сразу ничего не увидевшего.

— Один воин с драккара хочет пройти сюда с сообщением для своего ярла.

— Пусть войдет… — потребовал Торольф.

— Пропустите его, — согласился Китобой, наглядно показывая, что разрешение здесь дает только он, и только после его согласия человек удалился и вернулся через минуту, чтобы запустить кормчего Красного Нильса.

— Что случилось? — спросил Одноглазый.

— Гунналуг просил найти тебя и сказать.

Торольф приблизился к кормчему вплотную, и тот шепнул на ухо:

— Прилетела очередная птица. Гунналуг говорит, что его люди захватили в плен спасшегося после боя ярла Фраварада и плывут с ним к тебе. Судно должно пойти в Швецию, а оттуда пленника отправят с конным отрядом.

— Хорошая весть. Что-то еще?

— Фраварад говорит, что Ансгар утонул вместе с мечом.

— Эта весть еще лучше. Гунналуг нашел его в Вальгалле?

— В том-то и дело, что Ансгара нет ни в Вальгалле, ни в хели. И это колдуна беспокоит. Он предполагает, что Ансгар сейчас в другом месте и движется в направлении дома.

— Ладно. Скажи колдуну, чтобы копил силы. Скоро они, кажется, очень понадобятся.

Красный Нильс ушел, качнув косичками в бороде, а ярл Торольф повернулся к своему привставшему собеседнику и сел на свою колоду.

— Я слышал имя Гунналуга… — сказал настороженный Торстейн Китобой.

— Ты не ослышался.

— Он с тобой?

— Да. Он в моей команде. Помогает в благодарность за услугу, которую я ему оказал.

— Колдун…

— Да.

— Он в самом деле что-то может? Или такой же шарлатан, как колдуны с ярмарки? Наш здешний колдун тоже иногда может что-то. В основном погоду предсказывает. Время от времени у него это получается. На моей памяти он несколько раз посылал в наши сети хорошую рыбу. А как Гунналуг?

— Гунналуг рыбой не занимается. Ты видел, как мы входили в твой фьорд?

— Видел. И мои люди видели. Я как раз собирался спросить тебя об этом странном деле. Так это колдун? Это он провел лодки и укротил волну?

— Он вел лодки своей мыслью, без помощи весел и паруса. И волну укротил. Моряки могут ошибиться, особенно в незнакомом месте. Колдун никогда не ошибается. А сутки назад выставил мысленную стенку шторму, и мы плыли по спокойной воде, а шторм бушевал в пятидесяти локтях от нас. А до этого просто выбросил из времени двое суток, чтобы мы не опоздали по своим делам, и мы оказались вдруг там, куда еще было плыть и плыть. А еще до этого он мыслью сжег острог русов в Бьярмии. А раньше… А раньше было еще много того, что не умеет ни один колдун на свете. А он умеет…

— У тебя сильная команда, — заметно подсевшим голосом согласился Китобой. — Но я не задал тебе главный для меня вопрос. Чего ты хочешь от нас взамен своей помощи? Ты хочешь, чтобы мы воевали за тебя?

— Именно так… Хотя бы на первых порах. Мне показалось, я сказал это ясно. Пока вам позволяет время.

Китобой думал долго. Наконец ответил, старательно, как заметил Торольф, подбирая слова, чтобы не обидеть ненароком ярла, на стороне которого такой сильный колдун, как Гунналуг:

— Я не могу тебе ничего обещать так вот, сразу. Я должен посоветоваться со своими людьми. Я не ярл, чтобы люди пошли за мной только по моему приказу. Я лишь глава клана, и все свои действия согласовываю со своими людьми. Ты дашь нам время на раздумья?

— Как долго вы собираетесь думать?

Торольф откровенно торопился и задал вопрос недовольным тоном. Он ожидал, что Китобой более влиятельный человек и в состоянии все решать самостоятельно. Впрочем, это, может быть, даже лучше. Самому Торольфу будет легче взять власть над его людьми.

— Твоя команда не успеет сварить похлебку, когда я приду с ответом, каким бы он ни был.

— Я жду, — Торольф встал, показывая, что первичный разговор окончен. — Но ты напомни своим людям, что мы с одинаковым успехом может обратиться со своим предложением к ярлу Ингьяльду, как и к вам. Может быть, тот сумеет лучше оценить способности Гунналуга, если вас не заинтересует наше предложение. Я думаю, что Ингьяльд наверняка оценил бы их выше и не стал бы думать излишне долго. Гунналуг обидчив, и даже я стараюсь быть с ним предельно осторожным. А мне он во многом обязан своим могуществом. Именно я дал ему то, что ему не хватало, потому что сам пользоваться этим не умею. Иначе я сам мог бы обрести его могущество.

— Я слышал, что ты сказал. Но мы можем оставить свои дома только в том случае, если ярл Ингьяльд уже не сможет угрожать им. Это ты понимаешь?

— Конечно. И потому тороплюсь. Я буду ждать твоего ответа на своем драккаре…

Глава 2

Привычному к узким и длинным драккарам, подверженным только боковой качке, которая при большой скорости движения лодок, особенно при движении по реке, была не слишком и заметна за счет гибкости ясеневых досок, из которых делались борта, Ансгару плыть на, казалось бы, валких и внешне слегка неуклюжих ладьях показалось сначала даже странным. Он и раньше думал, что на ладье плавать все равно что в большом тазу под парусом. Слишком уж заметно было одновременное раскачивание и боковое, и по длине, слишком чувствительной была ладья к любой волне, попадающей под широкий нос, даже к той, казалось, которую она догоняла. Тем не менее юный конунг быстро убедился, что в быстроте хода ладья за счет более широкого паруса[1] превосходит любой равновесельный драккар, и превосходит его маневренностью, что при движении по реке, где было множество поворотов русла, оказалось немаловажным качеством. Там, где драккару для выравнивания курса требовалось два одновременных гребка с одной стороны с одновременным торможением веслами с другой, ладье хватало только торможения с одной стороны, и курс уже выравнивался, позволяя идти дальше почти на той же скорости, что и прежде. А уж про удобство лодки, имеющей палубу и трюм, и говорить не приходилось.

Ансгар, в отличие от своих друзей из сотни Овсеня, успел за остаток ночи почти выспаться, тогда как они грузили на ладьи сначала лошадей и лосей, что оказалось делом не самым простым, особенно это касалось лосей, которые вообще не любят замкнутые пространства, и только потом, уже перед самым рассветом, грузились сами.

Последним покинул причал и взошел на борт сотник Овсень, дожидавшийся, когда загрузят несколько больших корзин с древками для стрел и тяжеленную, едва не разваливавшуюся корзину с наконечниками, которую с большой натугой тащило четыре человека. Овсень желал сам убедиться, что никто не забыт и все, что следовало погрузить, погружено. Одновременно с Овсенем по широкому ладейному трапу, втрое превышающему ширину привычного Ансгару трапа драккара, прошел в лодку и тот маленький нелюдь, что был при сотнике в первую встречу в большой горнице дома воеводы Вихорко. Это странное существо тащило на плечах мешок размером чуть не больше его самого, набитый чем-то непонятным.

К концу погрузки Ансгар как раз проснулся и вышел на палубу, для чего ему пришлось протиснуться между лошадьми и лосями, спокойно и привычно соседствующими рядом. Маленький нелюдь, стряхивая что-то с бороды, устроился как раз рядом с тем местом, где стоял на палубе конунг, и поудобнее укладывал свой объемный мешок под голову.

— А тебя здесь волной не смоет? — поинтересовался Ансгар. — К вечеру уже в Ильмень-море выйдем. Волны в море большущими бывают. Поберегся бы…

— А может и смыть? — тонким, словно детским, но одновременно и почти старческим голоском поинтересовался нелюдь. И смотрел при этом на конунга невинными мигающими глазами. Нелюдь выглядел смешной игрушкой, но странно было представить себе сотника Овсеня, играющим в игрушки.

И тут же, не дождавшись ответа конунга и всерьез приняв предупреждение, домовушка решил вместе со своим объемным мешком побыстрее перебраться в глубину трюма под палубу, куда волна не должна была достать.

— Извеча у нас легкий, его может смыть… — заметил, подходя, и сам сотник.

— Зачем ты его с собой берешь? — с легким осуждением спросил юный конунг. — Какая может быть польза в нашем деле от такого малыша.

— Польза не польза, а не бросать же его, — ответил Овсень. — Без меня его обидит кто угодно, пропадет домовушка… Он добрый и на меня полагается… А делать только то, из чего можешь пользу извлечь — это как-то и не по-людски…

Ансгар пожал плечами. Только из доброты тащить с собой в опасное место того, кто сам себя защитить не сможет, но кого, возможно, придется лишний раз защищать, — это было выше его понимания. Конунга с детства учили быть рациональным, и потому ему трудно было правильно оценить славянскую натуру, в угоду которой люди с непонятным удовольствием мирятся с неудобным и даже мешающим. Но спорить конунг не стал, понимая, что доказывать что-то сотнику сейчас бесполезно. Он просто не захочет понять, потому что это идет против его натуры.

Если на драккаре командовал всем ярл, которому принадлежал драккар, то на ладье командовал даже не сотник Овсень, старший среди воинов, а кормчий, который только что закончил пристраивать свое тяжелое весло и подошел к сотнику.

— Будем отплывать? Другие ладьи тоже готовы.

— Отплываем, Валдай. Если что-то нужно будет, спрашивай меня.

С кормчим Овсень общался подчеркнуто уважительно. Должно быть, у славян кормчие в почете, как сразу заметил Ансгар. Значит, и ему самому следует относиться к Валдаю с уважением. Впрочем, юный конунг слышал от кого-то, что славянские кормчие часто являются одновременно и хозяевами лодок. А хозяин лодки уже человек не простой.

— А что мне может быть нужно? — Валдай пожал плечами.

— Помощь гребцам выделить или еще что…

— Пока не нужно. Идем в двадцать весел. На реке больше не потребно. Десяток гребцов отдыхает. Если что, я их подниму.

— Тогда и я отдыхать отправлюсь, — предупредил сотник. — Ночь неспокойная была.

— Всем после ночной работы отдохнуть след, — согласился Валдай.

Себя ко всем он, видимо, не относил, потому что тут же взялся за весло, пробуя, как оно ходит в уключине. Хотя, когда погрузка только еще началась, кормчий ею командовал и говорил, как расставить лошадей и лосей, чтобы они не нарушали правильную посадку лодки. Лодка на плаву во многом ведет себя в зависимости от правильности уложения груза, это было дело известное. Когда погрузка закончилась, Валдай тоже остался на своем месте, проверяя такелаж выставленный и запасной. И глаз всю ночь не смыкал. Но у него работа такая.

Однако сразу отправиться тоже не удалось, потому что на причал прибежал запыхавшийся и закопченный помощник кузнеца Даляты и вызвал на борт сотника Овсеня с десятником стрельцов Велемиром и гнома Хаствита. Что-то тихо объяснял им, потом передал большой и, видимо, не слишком легкий сверток — что-то было завернуто в холстину и перевязано веревкой. Посылку унес сотник. И уже не выходил на палубу.

— По-о-ошли… — мощным рыком скомандовал кормчий Валдай.

Ладьи отошли от причала легко и слаженно, взяли одна от другой необходимую дистанцию и распустили паруса. Только чуть-чуть задержалась большая ладья с Руяна, которой требовалось выполнить разворот, но и этот маневр оказался несложным, и руяне быстро встали в общим строй. Скорость пришла сразу, а гребцы существенно увеличивали ее. Здесь не было того обязательного рывка, который сопутствует опусканию паруса на драккаре. Может быть, из-за ширины ладьи ветру трудно послать судно в скорый рывок, может быть, еще по какой-то причине. Ансгар некоторое время наблюдал за плаванием, потом подошел к веслу кормчего, чтобы посмотреть, как устроена уключина, которой на скандинавских драккарах не было. Там весло вставлялось в весельное окно в борту, и все. Этого, казалось, хватало. Здесь и само весло было другим, составленным из разных кусков дерева под прямыми углами, и уключина сложной. Но без уключины здесь обойтись было бы просто невозможно, потому что корма у ладьи прямая и высокая, а у драккара закругленная, симметричная носу и по форме, и по высоте. Здесь все было иначе. Верхний поперечный румпель располагался параллельно палубе и соединялся жестко с вертикальным своим продолжением, уходящим под воду, и крепился к ладье металлическими кольцами, которые и называли уключиной. А под водой кормовое весло, хотя здесь оно называлось не веслом, а просто прави́лом, снова изменялось и превращалось в большую плоскость. Из-за этой большой, в сравнении с кормовым веслом драккара, плоскости ладья была более управляемой. И легко входила в поворот. Требовалось только одно движение прави́ла, чтобы изменить курс, тогда как кормчему на драккаре для этого необходимо было совершить несколько гребков.

Выслушав объяснения Валдая об устройстве прави́ла, Ансгар отошел в сторону. Но другого занятия юный конунг себе не нашел. И, видя, что и он на палубе никому сейчас не нужен, и даже некому из старых друзей поговорить с ним, потому что все спят, включая даже нелюдей Хлюпа и Хаствита, юный конунг позвал с собой черного Огнеглаза, только что поднявшегося из трюма, и тоже отправился отсыпаться за все последние беспокойные дни. Хотя раньше намеревался хотя бы посмотреть на то место, где произошло столкновение двух драккаров и где нашли себе подводную могилу пять десятков норвежцев и шведов. До этого места оставалось всего несколько поворотов реки. Но в последний момент Ансгар решил, что лучше не бередить душу тяжелыми воспоминаниями. Да и показать это место некому. Тот же кормчий Валдай, услышав о морском сражении и о гибели людей, наверняка сказал бы, что всех бы дикарей стоило так утопить. Конунгу надоело слышать оскорбления в адрес своего народа, и он начинал уже чувствовать глубокую обиду от слова «дикарь»…

* * *

Проснулся юный конунг от тихого разговора. Голоса причального Хлюпа и сотниковского домовушки Извечи звучали едва слышно, старательно приглушаемые разговаривающими, да еще волна шелестела и шелестела под бортом за тонкой обшивкой, напевая какую-то свою монотонную песнь, тем не менее Ансгар узнал их сразу.

— А у меня своего дома никогда и не было… — говорил Хлюп, очевидно, жалея себя. — За все двести с лишним лет. Всегда, где могу, пристраиваюсь. И сейчас тоже. Летом под причалом на мокром бревне сплю, зимой у Вакоры в сенях. Там, конечно, не сильно тепло, но я не мерзучий. На солому лягу, тулупчиком нос прикрою, надышу жарко, мне и хорошо…

— А что, хозяин в дом не зовет? — удивился Извеча, сам известный любитель печного тепла и не понимающий, как можно без печки жить.

— Звал, и даже за стол сажал, да там в доме своего домовушки нет, поговорить по душам не с кем, одна только кикимора по ночам достает — щекочется. Надоела до гнилой волны. И ушел я. Она мороза боится, в сени не выходит. Там я и отдыхаю. А днем на причал хожу, смотрю, когда лед сойдет, весны жду. Наше дело ведь такое, лед двинет, причал своротить может, потому и пригляд нужен. Где подколоть, где камушков на лед наложить, чтоб весной сразу продавило и сваи укрепило. Да мало ли забот… Я и приглядываю. Да рыбкой семью Вакоры снабжаю. Полынью пробью, позову рыбину и острогой ее сверху.

— Позовешь? И как же ты ее зовешь? — удивился Извеча.

— Просто. По-рыбьи. У рыб речных у всех язык один, все друг друга понимают. Вот она и думает, что другая рыба ее кличет, и плывет. А у рыбы-то глаз на спине нету, меня в полынью не видит. И прямо под острогу подплывает.

— А я всегда только дома жил, — то ли похвастался, то ли пожаловался Извеча. — Как только меня из бревна волхв вызвал, когда дядюшка Овсень дом построил, так сразу за печкой и поселился. Я тепло люблю, и потому всегда возле печки пристраиваюсь. Ну и хлопоты там всякие были. Хозяйке, чем мог, помогал, трубу чистил, за девчонками приглядывал. Хорошо, спокойно было. Если бы дикари не приплыли, так бы в покое и жил все свои века.

Ансгар зашевелился и этим шевелением прекратил разговор. Дожили люди до того, что нелюди их дикарями называют. Чего уж дальше ждать.

Слушать разговор нелюдей уже не хотелось, и Ансгар в легком раздражении встал, разбудив улегшуюся на его ноги собаку, готовую последовать за человеком туда, куда тот пойдет. На причального Хлюпа с домовушей Извечей конунг глянул в полумраке трюма сердито и увидел, что Извеча лежит, обняв короткой ручонкой волкодлачку, которая от пробуждения конунга глаз открыла и на него недобро покосилась. Не хватало еще, чтобы волкодлачка стала конунга дикарем считать, как все ее друзья. Впрочем, может быть, и считает, потому что одноплеменники конунга ее такой оставили. И вернется ли она в прежний образ — еще неизвестно.

Но удивляло то, что пес Огнеглаз так спокойно себя вел рядом с волкодлачкой. Наверное, привыкли они друг к другу, и Огнеглаз уже не старается при приближении волчицы в сторону уйти, как пытался вначале. Но вначале тот же самый нелюдь Хлюп от волкодлачки хотел на стол запрыгнуть. А теперь рядом лежит, и хоть бы что. И дварф Хаствит здесь же. Но тот, кажется, крепко спит. Хотя, может быть, тоже слушает разговор, но не может без языка принять в нем участие, потому и глаза не открывает. Да и слова Извечи о доме вызывают, должно быть, у дварфа мысли о собственном доме, в котором он много лет не был и в который скоро вернется. Каким будет это возвращение? Может ли Хаствит не думать об этом?..

Ансгар вспомнил и свой дом, и о своем возвращении подумал. Как-то там встретят его с мечом, но потерявшего родного дядю и всех его людей? Встретят-то, понятно, хорошо и с радостью. А что будет потом? Но об этом стоило подумать уже дома, исходя из местной обстановки.

Конунг услышал над головой, на палубе, тяжелые шаги. Наверное, сотник уже проснулся. Он на их ладье самый тяжелый, и только один так ходит. И Ансгар пошел к трапу. Огнеглаз, уже окончательно выбравший себе хозяина, поспешил за ним…

* * *

Оказалось, юный конунг, убаюканный непривычной для него мягкой качкой ладьи, проспал до глубокого вечера. Красный солнечный диск садился в плотные облака над верхушками прибрежных елей. Скоро река должна была погрузиться в вечерний мрак, который часто бывает более густым, чем ночной, разбавляемый светом луны, но вставать на стоянку кормчий, похоже, не собирался, хотя, кажется, время уже торопило. Да и на идущих следом трех ладьях тоже не заметно было приготовлений к стоянке, хотя песочный берег позволял, как показалось конунгу, остановиться здесь с удобством и вытащить ладьи далеко на песок. Такой берег не везде встретишь, а если встретился, следует пользоваться местом. Но у Валдая были, видимо, другие соображения.

Покачиваясь вместе с палубой, Ансгар подошел к сотнику Овсеню, выбравшему себе место на широком носу ладьи рядом с задумчивым шаманом Смеяном, который никогда еще не путешествовал так далеко и вообще не покидал раньше родные края, хотя был по крови кочевником. Однако кочевники тоже кочуют только в определенной местности, не удаляясь от привычных мест обитания. Сотник же, в отличие от шамана, выглядел энергичным и привычным к перемене мест человеком, неотрывно смотрел вперед, словно таким образом торопил события и приближал далекий берег, к которому они плыли, взглядом.

— Выспался? — не оборачиваясь, просто, похоже, узнав Ансгара по поступи, спросил сотник буднично. — И хорошо, что выспался. Без сна здоровья не бывает.

— На три дня вперед, — пошутил конунг. — Теперь днем спать не буду, только ночью…

— Тоже хорошо. А меня, вот напасть какая, и сон совсем не берет. Старался, как мог, себя измучил, бока отлежал, а уснуть не могу. Даже Смеян вон желает меня сон-травой напоить, наверное, чтобы потом спал на ходу. Да вот на закате, старики говорят, засыпать нельзя — не проснешься потом[2]. Подожду уж до ночи.

— Ночь скоро, — согласился Ансгар. — А мы что, и ночью плыть намерены? Не опасно?

— Мы из реки вышли. Теперь в протоках плывем. Через два поворота войдем в Ильмень-море, острова прибрежные минем, а там уже в любую сторону без опаски плыви. Больших мелей здесь не водится. Камней тоже — борта пробить на чистой воде нечем.

— Уже выходим? — удивился Ансгар скороходности славянских ладей. — Быстро добрались.

— Веслам ветер помогает, что ж не добраться от света до света. Ловать река не длинная.

— А Полисть? На Русу поворот?..

Чтобы попасть в Русу, главный город племени русов-варягов, следовало поворачивать и плыть против течения по реке Полисть, как по дороге, богами проложенной. Основные торговые пути за вываренной варягами солью именно туда и вели, и более мелкая Полисть была даже более судоходной рекой, чем старшая и более широкая Ловать. Но и по Ловати тоже шло немало судов. И в городище Огненной Собаки, и дальше, в другие городища, и еще дальше, на волоки, чтобы потом перебраться уже в другую реку и плыть не против, а по течению.

— Это ты, конунг, проспал. Полисть проплыли давно. Мы уже и Взвадовский сторожевой острог минули, — сотник погладил крупную и красивую голову Огнеглаза. — Пса ты с собой, похоже, насовсем забрал?

— Он сам за мной пошел. Как с первого дня, когда спас меня, пошел, так и не отстает. Признал, видно, во мне хозяина. Или себя моим хозяином признал — не пойму. На ладью я его специально не звал. Сам пришел. Но он, говорят, бесхозный.

— Это хорошая собака, — сказал Овсень и в знак особого уважения почесал Огнеглаза еще и за ухом. Пес был счастлив вниманием, улыбался, свесив язык на плечо, и подставлял умную голову под руку. — И без причины ни на кого не бросится, и в трудную минуту защитой станет. Хоть от зверя, хоть от человека. Эти собаки людей любят. А теперь вот и хозяина имеет. Собака всегда должна кого-то любить, иначе одичает. Все у собак, как у людей. И людям любовь нужна. Люди, если никого не любят, кроме самих себя, тоже становятся… М-м-м…

Сотник не произнес слово «дикарями», но подразумевал, похоже, именно его.

— Тоже дичают, — завершил он все-таки фразу после паузы.

Ансгар деликатность Овсеня в произнесении конкретных слов оценил, но невольно подумал о том, как относятся к любви в его стране. Он знал, что конунг Кьотви свою невесту увидел только на свадебной церемонии. Была ли любовь между отцом и матерью? Юноше трудно было ответить на этот вопрос, поскольку они никак не показывали свои отношения посторонним. Но даже если не было, назвать своих родителей одичавшими он бы не рискнул.

* * *

Приближался поворот реки. Сбоку в Ловать впадала другая речка, но, как помнил конунг, по пути в городище Огненной Собаки таких впадающих рек и речушек было множество, особенно в непосредственной близости от Ильмень-моря, где трудно разобрать, по самой ли реке плывешь или по одной из проток. Так и оказалось, за поворотом в Ловать впадала уже другая речушка. Чуть дальше третья… Но в этом месте русло основной реки все же просматривалось хорошо, и ошибиться было невозможно. До следующего поворота плыть было совсем немного, а за ним, как сказал сотник Овсень, должно уже было открыться Ильмень-море. И не хотелось уходить с палубы, чтобы не прозевать момент выхода туда.

Момент встречи с широкой водной гладью в самом деле был красивый и запоминающийся. Ансгар всегда любил возвращаться в родной фьорд после долгого отсутствия. Всегда ждал, когда драккар пройдет узкий пролив, и большой широкий фьорд откроется глазу вместе с дымным виком, чуть в стороне от которого высится над водой стоящий на каменном обрыве большой по норвежским меркам дом конунга, обнесенный высоким частоколом. Сейчас и не фьорд, а Ильмень-море следовало увидеть, от которого до фьорда еще плыть и плыть. Но было в этом тоже какое-то сходство в ощущениях, и, кроме того, выход в Ильмень-море уже говорил о значительном приближении к родному берегу и к решающим событиям, которые должны сделать жизнь Ансгара совсем другой. Хотя бы на день, но дом стал ближе, как стали ближе предстоящие суровые испытания.

Ильмень-море открылось как-то неожиданно, еще до того, как ладья миновала последний поворот. Основное русло расходилось на множество мелких русел, а за ними, поверх островов, поросших низкорослым кустарником и лишь изредка высокими раскидистыми деревьями, открывался простор водной глади. Ильмень-море было, конечно, совсем не такого цвета, как северные моря, такие милые взгляду юного конунга. Оно было и темнее, и теплее даже на взгляд, и вообще на настоящее море в его понимании было не слишком похоже, тем не менее простор воды уже был чем-то привлекательнее, ближе сердцу, нежели Ловать, зажатая между двумя лесистыми берегами, и словно бы к дому, к родине очень резко приближал.

— Парус… — громко сказал, чуть не крикнул сотник Овсень.

Сигнал предназначался кормчему Валдаю, который и на корме его услышал, несмотря на постоянный скрип весел в уключинах.

— Вижу… — отозвался Валдай. — Ладья словенская… Идет из Русы… Догоним?

— Догоним… — согласился сотник. — Узнаем, что нового в Русе и в Славене.

— Всем гребцам на весла! — зычно дал команду кормчий.

Где-то внизу, под палубой, началось стремительное шевеление, и сверху было видно, как высовываются весла в весельные окна, металлом о металл зазвенели уключины. В ладьях, в отличие от драккаров, и боковые весла имели свои уключины. По мнению Ансгара, это было неудобно — слишком много времени занимало, и сами весла, и устройство ладьи усложняло. Зачем такое сооружать, если можно просто выставить весло в весельное окно и грести. Окно небольшое, весло в нем не сильно «гуляет». Может быть, сила гребка с уключиной увеличивается, но не настолько, чтобы это стало решающим моментом.

— Налегай… Тяни дружно…

И новые гребцы, не дожидаясь отдельной общей команды, как обычно бывало на драккарах, сразу, один за другим, включились в свою ритмичную работу, подстраивая ее под ритм тех, что гребли раньше. Сбоя не произошло.

В отличие от драккаров, на которых места для людей всегда было мало, гребцы на ладьях спали в стороне от своих скамей, да и скамьи у них были несравненно более высокие, чем на скандинавских лодках, а сам ряд весел располагался значительно выше. И потому для включения в работу дополнительных гребцов времени на ладье уходило больше. Но когда все весла начали грести дружно, ладья прибавила в ходе заметно. И парус небольшой ладьи впереди, что вышла из устья Ловати значительно раньше, стал быстро приближаться.

— А как Валдай узнал, что ладья словенская? — поинтересовался Ансгар у сотника.

— В Славене корму чуть другую делают, более тупую, и борт чуть вперед наклонен. И сама ладья у них слегка пошире будет, чтобы товар лучше разместить. Словене — народ торговый, у них все к тому приспособлено.

— А словене в Русу свободно ходят?

— Когда войны нет, свободно, что ж не ходить. Народы-то, что ни говори, братские[3]. Но всякое бывает. Кто-то старое вспомнит, и начнется перепалка, а за перепалкой и что похуже. И нас в Славене так же встречают. Они у нас все пытаются Бьярмию отобрать, чтобы каменную соль оттуда возить, но без нашей соли тоже плохо себя чувствуют. Вареная соль в десять раз дороже каменной. Это для словен доход большой. У нас покупают, вам возят и перепродают…[4] И пытаются наших купцов не пустить через Волхов. А это, сам понимаешь, еще один повод для ссор. Поссориться-то легко, вот помириться бывает трудно. Но города у нас торговые, и торговые гости понимают, что без мира все в разорение пойдут. Потому и миримся быстро.

— Стрелу пустите, — крикнул с кормы Валдай.

— Белун! — позвал сотник выглянувшего из трюма стрельца. — Отправь словенам «соловья».

— Я мигом… — отозвался стрелец, нырнул в трюм за луком и быстро вернулся, на ходу пристраивая к стреле глиняную свистульку.

— Что это? — спросил Ансгар.

— Сигнал о добрых намерениях, — объяснил Овсень. — Приглашение на разговор.

Стрела сорвалась с лука с тонким переливчатым свистом, в самом деле сильно напоминающим трели соловья, и устремилась в сторону словенской ладьи. Но стрелец прицел брал выверенный и в саму ладью, конечно, не попал.

На словенской ладье, где сигнал поняли легко, поскольку сами умели такие сигналы давать и собственных стрельцов имели в достаточном количестве, почти сразу же подняли, а потом и убрали в глубину трюма весла, и через некоторое время парус пополз к рее, чтобы замереть там. Лодка легла в дрейф и плавно покачивалась на волнах, поднимаемых средней силы ветром. Словене ждали встречи.

Русы стали быстро нагонять соседей, и вскоре прозвучала новая команда Валдая. Парус подняли и подошли к словенской ладье на веслах, которые были вытащены из уключин только в самый последний момент. Две лодки сблизились, на палубы той и другой высыпали гребцы, с одной и с другой стороны тут же полетели прочные тросы, и еще через несколько мгновений ладьи прижались одна к другой округлыми бортами. Все это было сделано ловко и быстро, без дополнительных приказов, и привычность гребцов к таким встречам была видна сразу.

Когда драккары подходят один к другому вплотную, помнил Ансгар, их почти прямые борта составляют долгую линию соприкосновения, и общаться один с другим или же воевать один против другого могут одновременно многие воины. Ладьи же за счет крутизны и округлости своих бортов соприкасались только небольшим участком, и на этом участке тут же был проброшен мостик в две доски. По мостику со словенской ладьи на ладью русов перешел коренастый кормчий.

Не думая зачем, Ансгар все же сразу подумал о том, как с драккара атаковать ладью. Это было бы неудобным, потому что слишком мала площадь соприкосновения, и слишком высок борт ладьи. С ладьи же атаковать драккар гораздо удобнее, потому что сверху вниз наносить удар всегда сподручнее. Юный наследник титула не думал о войне против славян. Тем не менее все его воспитание было такого характера, что любое событие он просто не мог рассматривать с мирной точки зрения.

Сам конунг во время встречи так и оставался пока на носу вместе с шаманом Смеяном, не торопясь вступить в разговор, пока его к этому разговору не пригласили. Его гордость не позволяла быть навязчивым. Но пригласили скоро. Сотник Овсень отыскал Ансгара глазами и поднял руку, привлекая его внимание. Ансгар пошел, чтобы познакомиться со словенским кормчим, хотя считал, что вообще-то, в соответствии с его рангом, кормчий должен был бы подойти, чтобы познакомиться с ним. Однако он был еще не в своих землях, где имел вес его титул, пусть даже все еще не окончательно утвержденный за ним, и потому подчинился местным порядкам.

— Конунг, нам тут кормчий Вандал рассказывает интересные вещи, тебя, кажется, касаемые прямо. Послушай…

Ансгар протянул Вандалу руку, здороваясь.

— Что интересного говорят, что и как меня касается?

— Вчера в Русу доставили несколько воев твоего народа, — предварительно качнувшись из стороны в сторону вместе с лодками, низким и хриплым, словно на всю жизнь простуженным голосом, сообщил словенский кормчий. — Их подобрала ладья моего друга, идущая в Русу, и сдала с рук на руки причальной страже.

Отвлекая общее внимание, вокруг словенского кормчего прошел, его со всех сторон и с головы до ног оглядывая, причальный Хлюп.

— Вот и мой друг из другой причальной стражи… — Вандал заметил нелюдя и уважительно протянул ему руку.

Хлюп принял рукопожатие как должное и в долгу не остался.

— Я рад видеть тебя, Вандал, сильно похудевшим. Ты здоров?

— Здоров, Хлюп, здоров.

— А почему так похудел?

— Есть стал меньше, чтобы моей ладье было легче меня носить. И купцы теперь могут больше товара загрузить, значит, мне больше прибыли.

— И это правильно, — серьезно заметил причальный. — Ты принял мои советы.

Ансгару неприятно было, что Хлюп перебил, может быть, важный разговор. Но и с этим конунгу пока пришлось тоже смириться, хотя такое положение, когда важный разговор прерывается из-за нелюдя, казался ему неприятным.

— А кого они подобрали и при каких обстоятельствах? — вернулся он к прежней теме.

— На обломках носового дракона с драккара по Ловати плыло пять человек. Четверо свеев и один урманин. Свеи за один большой обломок держались, урманин чуть отстал с другим обломком. Все в доспехах, потому рук отпустить не могли, иначе сразу бы пошли ко дну. Едва их вытащили в ладью, сразу драться стали. Урманин напал на свеев с кулаками — оружие в воде все пятеро растеряли. Едва растащить удалось. Свеи уверяют, что их средний двадцативесельный драккар был атакован на реке тяжелым тридцативесельным драккаром урман. Урмане таранили свейский драккар и попытались захватить. Но во время тарана обе лодки получили повреждения и пошли ко дну вместе с воями. Спастись удалось только тем, кто и приплыл по течению. Урманин утверждал…

— Я знаю, что мог утверждать урманин, — сказал Ансгар. — Он говорил правду. Двадцатирумный драккар был у нас. Мы вынуждены были атаковать, потому что нам перекрыли дорогу с красным щитом на мачте. Как зовут того урманина?

— Этого я не знаю.

— Как он хотя бы выглядит?

— И этого не знаю, потому что рассказываю только то, что поведал мне кормчий с другой ладьи. Единственно, я слышал, что урманин ведет себя большим господином и всех подряд ругает. В том числе и спасшего его кормчего. Кормчий разбираться сам не стал, буяна утихомирил кулаком, а потом передал и свеев, и урманина речной варяжской страже, а те отправили всех на правеж к князю. Поскольку все четверо свеев говорили одно и то же, а урманин был один, и рассказывал то одно, то другое, и вообще плел какие-то небылицы про меч, за которым охотятся свеи, и про утонувшего конунга, князь русов, который не терпит разбоя в своих землях, передал всех пятерых для суда свеям со стоящего у причала драккара. Те сразу же и отплыли.

— Утонувший конунг — это я, — хмуро признался Ансгар. — А меч, за которым шведы охотились, висит у меня на боку. А урманин, который всех ругает, мог быть моим дядей ярлом Фраварадом. Простые гребцы и воины так ругаться не стали бы.

Взгляд Вандала скользнул по мечу достаточно равнодушно.

А юноша с чувством уважения к себе положил левую руку на драгоценную рукоятку своего оружия. И вся его поза соответствовала титулу конунга, и голос тоже. И таким поведением Ансгар словно требовал к себе особого отношения.

— Прискорбно, но изменить что-то уже не в моих силах, — сказал словенский кормчий.

— Куда направился шведский драккар?

— Этого я тоже знать не могу, но, когда я сегодня утром шел в сторону Русы, мне навстречу попался двадцативесельный драккар из Дома Синего Ворона. Я знаю их символику — много раз встречался в разных гаванях. Судя по курсу, он направлялся в Славен… Но, сразу предупреждаю, я не уверен, что пленников передали именно туда. И не обязательно тот, первый, драккар поплыл в Славен, как попавшийся мне навстречу… А про этих сказать ничего не могу. Не буду путать вас, но шли они ходко и не остановились в ответ на мое приветствие… Впрочем, на приветствие они не всегда отвечают, что с дикарей взять.

— Мы можем догнать их? — спросил Ансгар у сотника Овсеня, демонстративно пропуская мимо ушей очередное слово «дикари». Но надоедать это слово стало сильно, и даже тогда, когда оно к шведам относилось.

Сотник только плечами пожал, поскольку он мог говорить исключительно о своих воях, своих лошадях и лосях, а они на ладье двигательной силы не имели.

— Если только они сделали в городе стоянку на ночь, — за сотника ответил кормчий Валдай. — Но они могут просто пройти мимо Славена и сразу двинуться по Волхову. Тогда сейчас они уже прошли часть пути по реке. Но мы быстрее идем и можем догнать их или на выходе в Онежское море, или уже на Нево-реке.

— Тогда не будем терять время, — решил Ансгар, как-то нечаянно принимая на себя командование. — Будем догонять…

— Будем догонять, — согласился Овсень.

— Если бы я знал, что кого-то это может заинтересовать, — прощаясь, сказал Вандал перед тем, как забраться на трап, — я бы расспросил все в подробностях. Счастливого пути и попутного ветра. Мне нет надобности перетомлять своих гребцов, и потому я буду идти неспешно. Все равно раньше завтрашнего дня до Славена не доберусь…

* * *

— А мы до Славена когда доберемся? — видя нетерпение юного конунга и сочувствуя юноше, опять проявляя свою доброту, спросил сотник у стоящего рядом кормчего.

— Можем среди ночи, можем к утру, это не имеет значения, потому что среди ночи река перегорожена цепями. Все равно придется до утра стоять, стража не пропустит, а если будем требовать, нас встретят стрелами.

— Но можно же сказать, что мы преследуем шведов, — возмутился Ансгар, которому не терпелось догнать драккар Дома Синего Ворона и решить вопрос, который его волновал.

— Сказать можно. Но тогда нас вообще не пропустят, — невозмутимо заметил Валдай. — Никогда. Словене берегут свои торговые пути не хуже русов и репутацией устоявшегося спокойствия дорожат. Репутация их в безопасности Волхова. Город живет за счет пошлины. Тем более драккар принадлежит Дому Синего Ворона. Славенцы не захотят ссориться с теми, кто постоянно здесь плавает и приносит им немалый доход. И потому свои намерения лучше не раскрывать. Не волнуйся, конунг, все равно догоним. Дорога длинная, а скорость у нас выше. А до утра побережем гребцов. На Волхове им предстоит трудная работа, и потому ночь будем идти только под парусом. А догонять нам лучше уже в Ладоге-море или в Нево-реке, потому что на Волхове стоят словенские остроги, и они тоже могут доставить нам неприятности.

— И что? Будем терять такое драгоценное время? — спросил конунг недовольно и явно ожидая, что сотник его поддержит.

Но Овсень молча выслушал аргументы кормчего, более опытного в плаваниях, и так же молча принял их как неизбежность, с которой бороться бесполезно.

— Будем терять, — категорично сказал Валдай. — Я сейчас распоряжусь, чтобы гребцы пошли на отдых. Если сейчас поторопимся, имеем возможность дальше вообще не торопиться, потому что нам тогда придется возвращаться.

Кормчий словно не замечал желаний конунга или специально хотел делать все против этих желаний, и это злило Ансгара. Чем ближе он подходил к своей власти, тем больше возникало препятствий — так казалось юноше. Хотя внутренний голос говорил, что основные препятствия еще впереди. Но и в одиночку бороться со сложившимися обстоятельствами он тоже не мог — среди славян не было его слуг, и даже сотник Большака, которого он нанял, слугой по большому счету не был и при любом удобном случае готов был показать собственную независимость. И потому Ансгар вынужден был скрепя сердце согласиться. На ладье командовал не он, и даже не сотник Овсень, который казался более лояльным и которому самому не терпелось быстрее добраться до мест, куда увезли его жену с дочерью. И с этим нельзя было не считаться.

Распоряжения кормчего были сразу же выполнены командой. Ладья значительно снизила скорость в сравнении с тем, как шла раньше, хотя инерцию сохраняла еще долго. Три других ладьи быстро догнали первую и убрали весла, поравнявшись с ней. Сотник Овсень и кормчий Валдай разговаривали с экипажами других ладей громко и объясняли ситуацию. При этом не нашлось ни одного кормчего, кто высказал бы желание идти напролом. И даже руянский сотник Большака, казавшийся конунгу таким неукротимым и мало обращающим внимания на препятствия, согласно решил пойти отсыпаться. Но, скорее всего, с огорчением подумалось Ансгару, отсыпаться он решил в обнимку с подарочным бочонком хмельного меда.

Ильмень-море было спокойно, хотя ветер дул устойчивый, но не крепкий, и каких-то чрезвычайных обстоятельств погода не предвещала и в течение ближайшей ночи. Ансгар уселся на палубе, привалившись спиной к большой бухте скрученного под мачтой каната. У его ног сначала устроился только пес Огнеглаз, которому надоело смотреть сверху в воду и любоваться пенистой волной, что шла от носа, бесшумно разрезающего поверхность, потом подошли дварф Хаствит и причальный нелюдь Хлюп и сели по сторонам от конунга. Для полноты команды не хватало только кормчего Титмара, но тот уже несколько часов, как заметил Ансгар, проводит рядом с кормчим Валдаем, осваивая смежное для себя ремесло. На своем драккаре Титмар считался хорошим кормчим, но драккар имел совсем другой характер, там даже кормовое весло ставилось не на корме, как у ладьи, а сбоку рядом с кормой, и теперь Титмар собрался учиться управлять ладьей. Воспротивиться этому было грех, потому что в походе могут возникнуть любые обстоятельства, и тогда Валдая можно будет заменить своим человеком. Звать Титмара на отдых конунг не стал.

Причальный Хлюп тихо дремал, то прикрывая глаза, то открывая их, часто зевал, отгораживая рот широченной, как кормовое весло, ладонью, но окончательно, кажется, не засыпал. Хаствит, отоспавшийся за день, пытался освоиться с красивым кованым гребешком, который подарил ему кузнец Далята, и снова и снова брался за свою бороду, которую теперь уже не пытался расчесать целиком, но вычесывал по небольшому кусочку, начиная с нижнего края. Это давало заметный результат, и через час уже четверть бороды имела вполне благопристойный и даже величественный вид. Осталось только еще три четверти привести в порядок, потом так же обработать голову, и дварф грозился стать писаным красавцем, перед которым не устоит ни одна дварфиха.

А солнце тем временем неуклонно ложилось за горизонт. И хотя Ильмень-море было со всех сторон окружено землею, дальний берег, на который солнце ложилось, видно не было, как не было видно и словенского берега. Тем не менее к этому берегу ладьи медленно приближались, используя пока только силу ветра.

Сотник Овсень тоже устроился на палубе, на самом носу, но в одиночестве. Волкодлачка проводила время или с маленьким домовушей Извечей, что никогда не расставался со своим мешком, или со стрелецким десятником Велемиром, который не оставлял в покое шамана Смеяна и уже много часов вел с ним какую-то тайную беседу, прекращавшуюся, как только подходил сотник или кто-то другой. Волкодлачка тоже, кажется, в этой беседе принимала участие. Овсень видел, как десятник несколько раз обращался к ней с вопросом, и Добряна, видимо, каким-то образом на вопросы отвечала.

Извеча же, напуганный Ансгаром еще при погрузке, из страха перед волнами и вообще перед водой, поскольку плавать он не умел, предпочитал на палубу почти не подниматься.

Так все вместе встретили ночь. А ветер неуклонно приближал лодки к противоположному берегу не слишком великого по размерам Ильмень-моря…[5]

* * *

Костры стало видно до рассвета. Сначала они показались звездочками, упавшими с неба в Ильмень-море и отнесенными волной вдаль, и только кормчий Валдай сразу определил:

— У берега лодки стоят. Люди кострами греются. К утру здесь воздух всегда прохладный. Сырости много. По берегу болота лежат.

Правота кормчего подтвердилась быстро. Костры стали приобретать очертания, стало заметно, как они вытягиваются к небу. Одновременно с этим видно их стало хуже, потому что на смену ночной темноте, оттеняющей свет костров, медленно подступала предрассветная серость, и где-то там, у берега, плотной молочной полосой поплыл над водой туман, какое-то время удачно сопротивляющийся идущему с восходной стороны ветерку и скрывающий берег. Однако на смену серости, когда стало видно уже не только костры, но и ладьи, стоящие у причала, и просто у берега, и даже фигурки людей на берегу, пришел рассвет. Солнце выглянуло несмело, но у края горизонта задержалось ненадолго, легко набирая обычную утреннюю скорость движения по небосклону.

— А где городские стены? — спросил причальный Хлюп, никогда в такую даль не забиравшийся, хотя он и имел среди знакомых славенских кормчих.

— Это еще не Славен, — ответил кормчий Валдай скорее не нелюдю, а другим, которые сами вопрос не задали. — Мы мимо берега проплывем сразу в Волхов. Здесь лодки ждут, когда цепь опустят. Пока они свою похлебку варят, мы к самой цепи проберемся. Свою похлебку варить будем, когда драккар догоним. А то и шведскую похлебку съедим, если они нас на берегу дождутся. Хотя наша, пожалуй, повкуснее будет…

В устье вошли и сразу почувствовали это. Волхов имел сильное течение, и, чтобы на скорости не терять возможность маневра, пришлось на парусе взять несколько больших рифов[6], но одновременно включить в работу по десятку весел с каждой стороны, чтобы течение не разогнало ладью, и при необходимости можно было провести маневр с помощью весел. На реке маневрировать следовало часто, потому что судов там стояло немало, а без весел, только под управлением кормчего, маневр был если не ограниченным, то, по крайней мере, излишне и опасно медленным. А при медленном маневре на заполненной судами реке легко с кем-нибудь столкнуться. Но, маневрируя удачно, без приключений продвигались вперед и вскоре увидели стены Славена. Стены казались мощными и высокими, не в пример стенам городища Огненной Собаки. И с двух сторон высились по обоим берегам реки. Это в действительности были настоящие стены, а не тын, и даже понизу, видимо, засыпные.

Валдай распорядился дополнительно подобрать парус. С почти уполовиненной его площадью скорость снизилась значительно, а потом парус подняли полностью и прошли остаток пути до цепи, перегораживающей реку, только на веслах и с помощью течения. Ансгару думалось, что при движении на веслах более широкая, чем драккар, ладья будет передвигаться медленно. Оказалось, что она ничем не уступала драккару, если не шла быстрее. Так, без парусов, все четыре ладьи одна за другой и подошли к причалу, но встали не у самого причала, где и места-то не было, а дальше, уткнувшись широким носом в береговой песок. И сразу сбросили трапы.

— Я бы тебе, конунг, не рекомендовал на берег спускаться, — сказал Овсень.

— Почему? — не понял Ансгар. — Мы с ярлом Фраварадом уже были здесь, и встретили нас с уважением. Меня должны хорошо помнить. Здесь знавали моего отца, и отношение к Кьотви перешло ко мне, похоже, по наследству…

— Вот поэтому я и не хотел бы, чтобы ты спускался, — настаивал сотник.

Ансгар смотрел вопросительно, не понимая смысла такого желания.

— Есть несколько причин… — Овсень все же объяснил. — Первая и главная — мы преследуем шведов и собираемся дать им бой. Твое появление на берегу подтвердит наше желание. Славенцы не хотят, чтобы кто-то воевал на их территории, не защищая их интересы. И постараются нас задержать, чтобы дать шведам уйти.

— Вторая причина — те же шведы, — за сотника продолжил объяснения кормчий Валдай. — У Дома Синего Ворона слишком большие торговые связи в Славене. Они могут кому-то заплатить, кого-то попросить, и тебя постараются задержать. И потому даже мы будем говорить, что плывем по торговым делам из Русы на Руян, а не из городища Огненной Собаки в Норвегию. Так будет спокойнее и надежнее.

— Да, — внезапно и сам юный конунг, осознав положение, согласился, и даже охотно. — Это все правильно. И вообще, лучше, чтобы не все знали, что я остался жив. Неожиданное мое появление дома будет для многих неприятным сюрпризом. Вы мне подсказали хорошую мысль на будущее. Такой сюрприз сразу покажет, кто на чьей стороне и на кого мне стоит в дальнейшем полагаться, а с кем предстоит бороться.

— Есть и еще мелкие причины, — добавил сотник, — но достаточно и этого. Если ты хочешь отправиться дальше быстрее, то жди нас на лодке.

Ансгар согласился. Аргументы, в том числе и его собственные, были слишком убедительны, чтобы с ними можно было спорить, хотя совсем недавно ему казалось, что титул норвежского конунга, с которым он свыкся, еще не став конунгом официально, должен быть почетным пропуском через любые заставы. Но славяне лучше знают местную обстановку, и юноша решил все же положиться на них. Это уже в его родных краях они должны будут на него полагаться и у него спрашивать, как им лучше поступить. И это естественно.

И Ансгар терпеливо сел к той же бухте с канатом, где проводил ночь. Хлюп с Хаствитом опять расположились рядом, ну, и конечно, пес Огнеглаз.

А на берег отправились кормчие всех четырех ладей, и с ними сотники Овсень и Большака.

— Это недолго, конунг, — пообещал десятник Велемир, как и Ансгар, оставшийся на палубе. — Скоро поплывем дальше… Если нужно плыть быстрее, Овсень с Большакой все устроят. Они умеют договариваться. Кроме того, у Большаки везде есть друзья. Слышал я, есть и здесь. Многие с ним в дальние походы ходили. А такие друзья друг друга всегда поддержат.

Волкодлачка отошла от ног стрельца и обнюхалась с Огнеглазом. Пес стоял слегка напряженный, с поднятой на холке шерстью, но, кажется, волчьего запаха уже не чурался и не старался спрятаться за людей или нелюдей, как бывало раньше. И даже осторожно помахивал иногда хвостом, показывая свое природное дружелюбие. Такое же дружелюбие демонстрировала и Добряна. Она всячески старалась показать, что она не волчица с человеческим разумом, а только человек, временно забравшийся в волчью шкуру.

Так и ждали.

Десятник оказался прав. Кормчие с сотниками вернулись скоро, и Валдай сразу стал отдавать команды. От берега отталкивались длинными и крепкими, хотя и гибкими, шестами. Песок еще не успел сильно обхватить нос ладьи и всосать его в себя, как случается при долгой стоянке, и потому на чистую воду Волхова вышли быстро. Ладья развернулась и готова была к продолжению пути. Хлопнул на ветру распущенный парус…

— Шведский драккар проплыл вчера вскоре после полудня… — сообщил Овсень. — Шведы сильно торопились… Будем догонять… Но впереди еще два драккара Дома Синего Ворона. Они из самого Славена вышли с грузом. Плохо будет, если они друг друга догонят и соединятся…

— Но мы же все равно атакуем их? — спросил конунг.

— Если мы не потопим их сразу, придется топить или рубить потом, когда доберемся до этого «вороньего гнезда», — ответил сотник Большака, еще не успевший уйти на свою ладью. — Но я не люблю откладывать надолго дела, которые можно сделать сразу… Порубим и потопим, и добычу разделим честно, не переживай из-за таких мелочей…

* * *

Началась погоня…

Конечно, погоня бывает гораздо более интересной, когда она проходит в присутствии преследуемого, то есть когда видно корму лодки, которую догоняешь. Тогда и у гребцов сил, надо думать, добавляется. Но гребцы и без того старались и сил не жалели.

А погоня началась еще до того, как ладьи покинули пределы города Славена. Валдай не приказал снизить скорость даже тогда, когда они проплывали мимо стоящих посреди Волхова странных сооружений, до конца еще не построенных. Большие деревянные срубы поднимались из реки и были заполнены камнями. Срубы постоянно, похоже, наращивали и добавляли внутрь новые камни. Юный конунг смотрел на сооружения с удивлением.

— Это что, плотина будет? — спросил он. — А как же тогда проплывать?

Когда они, по дороге в городище Огненной Собаки, миновали это место вместе с ярлом Фраварадом, никто на норвежском драккаре на такой же вопрос юноши ответить не смог. Даже сам дядя, казалось, все знающий, только плечами тогда пожал в недоумении.

— А это будет мост, — сказал Овсень. — Они ставят на реке «быки», на них положат настил — хотят мостом соединить две половины города. Тогда проходящие суда контролировать будет гораздо легче. Видишь, уже и городские ворота ставят… С двух сторон…

Высокие городские стены были еще не разобраны, но рядом с ними уже возводились не полностью достроенные мощные ворота, через которые можно будет выйти на будущий мост. Все просто — сначала ставятся ворота, и только потом разбирается участок стены, которая замыкается на воротах. Так расстраиваться городу безопасно[7].

В Скандинавии тоже иногда строили мосты через мелкие речки, но никогда не строили через такие сильные и глубокие, как Волхов, предпочитая пускать через реку плоты-паромы. Причем, судя по высоте «быков», мост здесь должен быть таким, чтобы драккары и ладьи проходили под ним с поднятым парусом. Конунгу такое сооружение показалось чудом, и даже не верилось, что нечто подобное когда-нибудь, возможно, научаться строить и у него на родине или в соседней Швеции. Обидой кольнула мысль, что славяне не зря зовут скандинавов дикарями, не строящими городов, но Ансгар старательно отогнал эту мысль, чтобы не чувствовать себя униженным. Униженный воин перестает быть воином, и эту старую истину молодой конунг помнил прекрасно. Помнил он и другую истину: главное предназначение мужчины — быть воином. И это, по мнению Ансгара, превышало все умение строителей городов и мостов. То, что строят строители, легко разрушает воин. Следовательно, воин сильнее, и слава его выше. И Один оценивает мужчин по степени славы, а не по умению что-то строить.

Город миновали быстро, и даже не удалось, как и по пути сюда, рассмотреть высившиеся за городской стеной более высокие стены местной крепости, которую словене называют кременцом. Однако, уже чувствуя себя конунгом, Ансгар, проплывая мимо стен, смотрел и представлял, каким образом этот город можно брать штурмом. И, к стыду своему, никому, к счастью, не видимому, не находил вариантов. По крайней мере, со стороны Волхова это казалось невозможным. Конечно, Ансгар не собирался отправляться с походом в славянские земли, как он сам себе же говорил. У него вообще не было еще никаких планов, ни оборонительных, ни наступательных. Ему еще следовало получить свой титул, и дальше этой цели заглядывать не стоило. Но дух норвежского конунга, то есть первого и главного человека в народе завоевателей, уже начал жить и работать в нем против собственной воли юноши. А что конунгу придется ходить в набеги куда-то в чужие земли, в этом Ансгар не сомневался. Все конунги ходили, и он не может стать исключением. Конечно, меч Кьотви наложил на Ансгара большие ограничения, и поход в славянские земли для него исключен. По крайней мере, с этим мечом. Но ведь мир большой и на славянских землях клином не сошелся. И существует немало городов и поселений и на закатной стороне, и на полуденной, и поселений несравненно более богатых, чем города Гардарики. В поход можно будет отправиться и туда, и вообще в любую сторону, кроме восходной и полуночной — на полуночной во льдах живут только тюлени и белые медведи, а на восходной те же славяне и подчиненные им народы, но и те находятся под покровительством славян. А сюда… А сюда могут плыть другие воины, возглавляемые ярлами… Ярлам тоже хочется добычи и воинской славы. По крайней мере, сам не собираясь воевать со славянами даже из чувства благодарности, пусть пока и преждевременного, Ансгар не собирался запрещать делать это своим ярлам. И даже мысли о том, чтобы принести своему народу какую-то другую жизнь, отличную от прежней, чтобы не звали больше норвегов дикарями, в голову молодому конунгу не пришло.

Кормчий Валдай, оставив за веслом своего помощника, но не доверив управление ладьей Титмару, хотя тот и просил, уверяя, что многажды плавал по Волхову и помнит фарватер, сходил в трюм и вернулся, как показалось, с простой, полой изнутри деревянной колодой, на которую была натянута сухая бычья кожа, и с дубинкой, обмотанной такой же кожей. И не сразу Ансгар сообразил, что это такое. Колода была выдолблена изнутри так, что стенки оставались тонкими. Поставив колоду на палубу, Валдай посмотрел за борт, чтобы подстроиться под движения весел, и после этого нанес дубинкой удар по коже. Долгим тяжелым гулом загудел не только барабан, но, казалось, и вся палуба. Наверное, и в трюм звук тоже проник, потому что пустой стороной колода ставилась на палубу, и звук в саму палубу уходил тяжелыми вибрациями. Удар следовал за ударом. И только потом конунгу стало понятно, что кормчий таким образом задает ритм движениям гребцов. И если он начинал бить с достаточно большим интервалом, то постепенно интервал становился все меньше и меньше, гребцы ворочали веслами быстрее, и ладья заметно прибавила в ходе. Река доносила такие же звуки и с ладей, идущих следом. Значит, такой громогласный измеритель ударов весла в обычае у всех славян, в том числе и у живущих далеко на закате, потому что звучные удары слышались и с ладьи сотника Большаки, идущей последней.

Кормчие на драккарах, когда следовало установить ритм движения весел, пользовались обычно своим собственным голосом. Как правило, голоса хватало, потому что силы гребцов тоже не бесконечны, и долго двигаться в повышенном ритме трудно. Но кормчий только начинал, задавая ритм и порой даже срывая собственный голос, потом сами гребцы подхватывали его и сами же ритм отсчитывали, что помогало им грести дружнее. Существовали и специальные гребные песни, в которых ритм соответствовал гребкам. Конечно, когда лодка идет в дополнение к веслам под парусом, да еще и по ветру, то положение чуть-чуть полегче. Но Ансгар хорошо помнил, что, когда они проплывали здесь с дядей, ярл Фраварад объяснил ему, где обычно кончается сырой ветер, идущий с Балтии. Тогда, в том пути, этот ветер был им подмогой, а потом пришлось поднять парус к рее и идти на веслах, да еще против течения. Скоро должны были подойти к обозначенному ярлом участку. Тогда ветер будет встречно-боковым, и Ансгар не знал, смогут ли ладьи идти в прежнем темпе при таком направлении ветра. Опытные кормчие на драккарах умели так управлять парусом, что и при подобном направлении лодка тоже использовала ветер. Но у славян нет таких морей, как у норвегов и шведов, и нет, наверное, таких мореплавателей. И негде им было научиться виртуозному обращению с парусом. И Ансгар предполагал, что скорость они потеряют, и именно потому кормчий Валдай сокращает время загодя и так разгоняет свою ладью. Но ладья шла и шла упорно вперед. Ветер пока еще держался полуденный и помогал гребцам. Ансгар даже узнал место, где драккар ярла Фраварада вынужденно поднял парус из-за отсутствия ветра — там на береговом обрыве высился небольшой сторожевой острожек со смотровой вышкой, но сейчас то, о чем предупреждал ярл, не сработало. Должно быть, в этой речной дороге судьба была на стороне славян. Впрочем, она одновременно была и на стороне драккаров Дома Синего Ворона, потому что в их паруса ветер тоже дул. И трудно было сказать, сокращается ли расстояние между преследователями и преследуемыми, пока не видно было самих шведов.

— Когда мы Волхов пройдем? — спросил Ансгар.

— С таким ходом в три с половиной дня справимся, — пообещал кормчий, переводя дух между ударами в колоду. — Обычно, когда не спешим, в четыре с половиной, иногда даже и в пять дней ходим. Это если на берегу подолгу засиживаемся.

Теперь кормчему уже и не было особой надобности подгонять гребцов. Он уже сделал свое дело, задал нужный ритм, и гребцы сами его поддерживали.

На драккаре ярла Фраварада Ансгар, как помнил, потребовалось семь с половиной дней для преодоления реки. Но тогда они шли против течения, а сейчас двигаться пришлось по нему. Впрочем, чем дальше от Ильмень-моря, тем течение, как показалось Ансгару, становилось слабее…

* * *

На палубу вышли стрельцы, осмотрелись, взглядом проверяя небо на погожесть, потянулись и вытащили из трюма корзины с древками для стрел. Чрезвычайно тяжелая корзина с наконечниками как была поставлена при погрузке на палубе, так там и оставалась, накрытая поверху невыделанной волчьей шкурой, потому что такой груз ни одна волна не смогла бы смыть.

Ансгар подошел поближе, чтобы посмотреть на работу стрельцов, и даже взял в руки одно древко. Древко оказалось тяжелым и прочным, с уже подготовленным отверстием для наконечника, с прорезью для оперения и с «пяткой» для тетивы. Небольшие холщовые мешки с оперением из крыльев морской птицы были уложены здесь же, в те же корзины. Длина стрелы показалась конунгу великоватой, но не его дело было подсказывать умелым и опытным стрельцам[8], как и чем им стрелять.

Говоря честно. Ансгар не знал, как делают боевые стрелы у него на родине. Охотничьи стрелы — видел, делают из срезанных прямых веток, какие удавалось найти в лесу. Но долго приходилось искать, чтобы найти только одну ветку достаточно прямую. Здесь ни о каких ветках речи явно не шло. Славянские стрелы были сделаны не из легкой ветки, а из цельного расколотого дерева.

Почти у каждого стрельца был или камень-песчаник со специальным желобком, или костяной струг. И, прежде чем начать готовить для себя стрелу, они внимательно осматривали древко, убирали камнями или стругами все неровности и заусенцы и проверяли гладкость обработки, несколько раз проведя древком по тыльной стороне ладони или по щеке, у кого щеки не были сильно закрыты бородами. Юному конунгу показалось, что стрельцы в процессе работы любуются своими стрелами, и, наверное, это было правдой. Еще конунг заметил, что то один, то другой стрелец что-то шепчет только что обработанной стреле, словно беседует с ней, словно бы считает ее существом с разумом. Может быть, это было каким-то особым славянским колдовством, которое трудно было понять иноземцу. И благодаря этому колдовству славянские длинные стрелы всегда такие точные и убийственные. Но спросить напрямую юноша не решился, опасаясь, что его поднимут на смех. Он спросил бы раньше, когда не был еще опоясан мечом Кьотви. Тогда и в смехе ничего плохого не было. А конунгу быть поднятым на смех очень обидно и оскорбительно. И приходилось сдерживать свое любопытство.

После обработки древка на стрелу ставили оперение. Большинство предпочитало ставить по три пера, и только двое ставили по два. Здесь уже колдовством не пахло, следовательно, любопытство было ненаказуемо.

Ансгар спросил о такой разнице у Велемира.

— Кому как нравится… — улыбнулся десятник. — Некоторые вообще по четыре пера ставят, но я лично привык обходиться тремя.

— А почему у одних стрел перо к тетиве ближе, у других дальше? Тоже — дело вкуса? — не унимался конунг.

Ему в недалеком будущем, как виделось, предстояло водить войско в походы, и потому очень хотелось постичь секреты славянских стрельцов, хотя он понимал, что с наскоку, с разового наблюдения это сделать невозможно.

— Чем дальше от тетивы, тем больше полет стрелы. Чем ближе — тем точнее бой… — объяснил Велемир. — Видишь, один и тот же человек делает одну стрелу так, другую так. Значит, для разной надобности. И на «пятке» отметку краской ставит. В нужный момент знает, какую из тула вытащить…

Перо разрезалось по своему основанию. Потом срезалось лишнее оперение, подбирались другие перья с таком же наклоном, и все три пера, приложенные симметрично, прочно приматывались к древку провощенной льняной ниткой. Кому нитка казалась провощенной плохо, тот брал лежащий тут же кусок воска и вощил снова. И уже в конце работы, когда нити были крепко закреплены, их вощили поверху. Как догадался Ансгар, делалось это, чтобы поперечная нить не тормозила в полете скорость стрелы. А один из стрельцов, самый возрастной, клеил рыбьим клеем поверх ниток тонкие кусочки бересты. С той же, похоже, целью…

Окончание работы сводилось к установке наконечников. И опять каждый ставил по-своему, как ему казалось удобнее. Все наконечники были «черешковые»[9], то есть устанавливались «черешком» в углубление, высверленное в древке. Трое стрельцов макали «черешки» в рыбий клей и со всей силы вдавливали в углубление. Другие и клей использовали, и в дополнение обматывали стрелу под наконечником конским волосом, тоже промоченным в клее. Третьи поверх конского волоса наклеивали еще и тонкую бересту.

Закончив работу над очередной стрелой, стрельцы отходили в сторону и укладывали изделия для просушки не на солнце, а завернутыми в полотняный кусок. У каждого была своя кучка, как и своя манера изготовления стрелы. Работы стрельцам, судя по запасам черенков и по тому, что каждая стрела делалась вдумчиво и неторопливо, могло хватить на несколько дней. И Ансгар даже устал смотреть, но труд оценил и понял, почему стрельцы после боя стараются подбирать свои стрелы, если есть такая возможность. Однако попробовать самому изготовить стрелу он не пожелал, поскольку считал это дело недостойным конунга. Да ему и стрела была без надобности, поскольку он не имел лука, способного такую длинную и мощную стрелу послать в цель.

Хотя лук иметь хотел бы, и он рассчитывал такой когда-то заиметь…

Десятник Велемир возился со своими стрелами, может быть, дольше всех, что-то мудрил, выбирая перья, и тихо советовался с другими стрельцами, которые в ответ на его вопросы чаще пожимали плечами. Юный конунг присел рядом с десятником и увидел, что тот перья в оперение нескольких стрел ставит совсем иначе, нежели другие.

— А так зачем? — поинтересовался Ансгар.

Все другие стрельцы подбирали перья из одинаковых крыльев, чтобы они имели загиб в разные стороны. Ансгар знал, что так стрела в полете закручивается, дальше летит и имеет большую пробивную силу. Точно так же ставили оперение и скандинавские лучники для своих более слабых луков. Но Велемир взял для нескольких своих стрел перья с разных крыльев, и наклон у них был только в одну сторону, и это не осталось незамеченным.

— Чтобы из-за угла стрелять…[10] — то ли серьезно, то ли в шутку объяснил десятник.

От более подробного объяснения с улыбкой отказался. Но свои «особые» стрелы пометил из плашки зеленым цветом. Да и стрел таких сделал всего три штуки. Значит, на редкий случай…

* * *

Чем дальше плыли ладьи в полуночную сторону, тем, вопреки всем законам природы, становилось, казалось, жарче. Что-то непонятное творилось в природе. Солнце светило белое и жгучее и нагревало палубу. И так целый день. Ансгар надеялся все же, что вскоре, когда приблизятся к Балтии, станет прохладнее…

Но день, тягучий и долгий, каким он всегда бывает, когда ждешь или каких-то событий, или активных действий, которых всей душой жаждешь, все-таки прошел, как всегда проходит, независимо от человеческого желания, хотя по продолжительности он и показался Ансгару таким же длинным, как два обычных дня.

За день четырежды вои сотни Овсеня меняли гребцов, давая им отдых, и с работой справлялись так же хорошо, хотя и не так дружно и слаженно. У воев весла не всегда ложились в воду одновременно, и гребки не всегда получались слаженными, какие дают ладье наиболее сильный посыл. Видно было, что воям не часто приходится браться за весла. Это на драккарах не бывает разницы между гребцами и воинами. Там каждый воин — гребец, и каждый гребец — воин. Тем не менее заметной потери скорости не произошло.

Стрельцы же так и просидели целый день за изготовлением стрел, работали без отдыха, но опустошили только полторы корзины с древками из четырех для них подготовленных. Судя по тому, что оставшиеся корзины, посмотрев на небо, они не унесли в трюм, эту же работу намеревались продолжить и на следующий день.

Только перед закатом кормчий Валдай дал команду к причалу. С такой нагрузкой следовало хотя бы раз в день кормить гребцов горячей пищей, чтобы не потеряли раньше времени силы. Варить что-то можно было только на берегу, поскольку ладьи, в отличие от драккаров, не имели, как увидел Ансгар, небольшого глиняного очага, устанавливаемого на песке, засыпанном прямо на днище, где можно было спокойно разводить огонь и не бояться, что лодка прогорит. Славяне реже, чем скандинавы, пересекали моря, где плавание вне видимости берега занимает несколько дней, и потому надобности в таком очаге, наверное, не видели. Хотя сейчас надобность была очевидной, и очаг позволил бы дополнительно сэкономить время.

Все четыре ладьи встали рядом. Ладья сотника Большаки причалила, как и плыла, последней, но ее команда не стала разводить на берегу костер, и конунг с удивлением убедился, что у руян на ладье есть очаг, ничуть не хуже привычного скандинавского, и даже больший по размеру, напоминающий целую печь. Впрочем, ладья сама была большая и команду имела большую, которой и печь требовалась соответствующая.

Но долгая остановка беспокоила, поскольку оттягивала момент достижения цели.

— Мы не отстанем? — с тревогой спросил конунг Валдая.

— А ты что, конунг, думаешь, шведы плывут без остановки? — ответил кормчий. — Но не переживай. Мы немного отдохнем и двинемся в темноте. Все кормчие Волхов хорошо знают. Пока ветер попутный, надо этим пользоваться. Да и ночи летние светлые. А Волхов — не Ловать. От берега до берега простор есть. И место для маневра. Даже в темноте.

Такое сообщение согрело Ансгару душу. Надежда на удачную погоню ожила.

— Когда мы сюда плыли, ярл Фраварад говорил, что здесь есть преимущественные ветра… В основном дуют с Балтии…

— Как лист на осине полностью покраснеет, только с Балтии и пойдут, — согласился Валдай. — А пока откуда угодно могут быть. Надо не упускать момента.

Момента ладьи не упустили, и, как только были опустошены котлы с пшеничной кашей, часто заменяющей славянам скандинавскую рыбную похлебку, лодки снова тронулись в путь. Но с наступлением темноты кормчие отправили большинство гребцов спать, оставив по пять человек с каждого борта, и двинулись под парусами. Конечно, скорость при этом была не слишком большой, тем не менее ладьи все равно продвигались ходко, и хотелось Ансгару верить, что сокращали отставание от драккаров Дома Синего Ворона, которые не знали, что их преследуют, и потому должны были бы, судя по всему, ночью отдыхать. Конечно, если у них не было особой причины спешить куда-то.

Например, на выборы конунга Норвегии…

Глава 3

Из-за того, что плыли даже ночью, время в пути значительно сократили, и к Ладоге-морю вышли к концу третьего дня, так и не догнав драккар шведов на реке. Должно быть, шведы сильно спешили и тоже берегли время. А без оснований торопливости не бывает. Значит, были серьезные основания. И Ансгар все больше утверждался в мысли, что на драккаре-беглеце везут плененного дядю Фраварада. К сожалению, он не мог подыскать подходящие слова, чтобы убедить своих спутников в том же самом.

И вообще, оттого, что догнать шведов сразу не смогли, рядом с юным конунгом никто особо не расстраивался. Может быть, это было даже, как считали опытные сотник Овсень и кормчий Валдай, к лучшему, потому что выход в Ладогу прикрывали два словенских острога, стоящих на самом берегу, и не исключено было, что между острогами была протянута под водой крепкая цепь, которую не трудно было поднять в любую минуту. Точно такая же цепь, как в самом Словене. И иметь после речного боя осложнения со словенской стражей кормчий и сотник не хотели. Хотя словене и Ладогу-море тоже считали своей территорией, тем не менее там уже было больше простора для действий, и пойди потом докажи, кто атаковал шведский драккар или драккары. Море простым людям следов не оставляет. А какой-нибудь колдун или ведун, который сумеет все же прочитать что-то, явных доказательств, кроме своих слов, представить не сможет. А на этих словах обвинения не выстроишь. Значит, можно было надеяться на удачу.

— Будем на большой воде догонять. Свеи, я думаю, только в одну сторону пойти могут, — решил Валдай. — В сторону Нево-реки… Это самый короткий путь в Швецию. Хотя все зависит от стороны, в которую им попасть нужно. Могут, конечно, и сразу на полуночь двинуть. Так тоже в свейские земли угодишь. Сначала по протокам, потом через озера, и дальше снова по протокам. Саамы[11] их пропустят беспрепятственно. Если большая вода стоит, можно и волоки миновать по воде. Но большинство на Нево-реку идут.

Кормчий все местные водные пути знал, похоже, отлично и держал их в своей необъятной памяти. Да и как не знать, если изучению этих путей всю жизнь посвятил.

— Нам тоже туда, — согласился Ансгар. — Попробуем догнать?

Валдай промолчал и только кормовым веслом пошевелил, выправляя ход ладьи.

— Постараемся догнать, — за кормчего уверенно сказал сотник Овсень и приложил свою широченную ладонь козырьком к глазам, чтобы посмотреть вдаль.

Словенские остроги миновали спокойно, успев рассмотреть и саамскую деревню, что стояла рядом с незапамятных времен. Стража встретить ладьи не вышла, только посматривала с высоких наблюдательных площадок, даже не подняв луки, и лишь острия копий торчали над остриями бревенчатого тына. Впереди уже виднелась темная гладь Ладоги. А еще через четверть часа берега Волхова оборвались как-то внезапно, резко, и ладьи одна за другой были вынесены ветром и течением на широкий простор. Кормчий Валдай круто вывернул свое весло вправо, поворачивая ладью налево, в обход лесистого мыса. Но смотрели все не на мыс, а через борт на Ладогу. Здесь простор казался бо́льшим, нежели на Ильмень-море, и более суровым, может быть, просто из-за более серого цвета здешней воды, может быть, потому, что и небо с восходной стороны стало наконец-то хмуриться, обещая так ожидаемую Ансгаром непогоду, словно бы приближающую его к дому. Но смурное небо было ладейщикам только на руку. Все хорошо понимали, что непогода всегда идет вместе с ветром, а часто с ветром и крепким, может быть, даже близким к штормовому или даже штормовым, пришедшим не по времени года. Но, в любом случае, ветер с восходной стороны как раз приходился в их паруса, и это не могло не радовать.

— У кого глаза помоложе моих? — сказал Овсень. — Мне кажется, парус впереди вижу…

Все стоящие на палубе стали всматриваться вдаль.

— Это ладья… — твердо сказал вислоусый стрелец Белун.

— Мне тоже так кажется… — согласился десятник Велемир, наверное, самый остроглазый человек на борту. — Ладья, а не драккар. И в нашу сторону идет…

— И как раз со стороны Нево-реки… — заметил Валдай. — Будет у кого спросить про драккары… Они могли уже и соединиться…

— Не надо спрашивать, — только что сделанной, но еще не уложенной рядом с другими новой стрелой показал стрелецкий десятник Велемир на берег в левую сторону. — Уже соединились и нас ждут… Три «дракона» у берега… Ночевать там собрались… Уже костры запалили…

— Вот уж кстати, — сказал Овсень, запуская пальцы себе в бороду, словно он с чего-то испытал желание себя слегка потрепать. — Пусть спать укладываются. Время для этого у них есть. Я с удовольствием разрешу им не проснуться. Валдай, к берегу скорее прижимайся.

Кормчий быстро выполнил команду, и вслед за ним три другие ладьи стали забирать значительно левее.

— На фоне мыса они нас не сразу приметят, — сказал Овсень. — Всем готовиться! Сеча обещает быть серьезной. Куделькин острог им звучно аукнется и долго с икотой вспоминаться будет. Даже в самой Вальгалле. Готовимся…

* * *

Вот уж когда непогода пришлась совсем кстати…

На совете, которым руководил сотник Овсень, его решения одобрили все, и даже сотник Большака, который всегда любил действовать самостоятельно и своей самостоятельностью весьма дорожил, только добавил несколько штрихов в уточнение, но с остальным согласился. Лучший план для такой ситуации придумать было трудно.

Со стороны Ладоги-моря драккары должны быть атакованы двумя ладьями. Использовать для атаки три ладьи не захотели, чтобы заранее не настораживать противника. А две выглядят внешне менее сильными, чем три драккара. Первая, самая большая и привычная к атаке с воды, — ладья сотника Большаки со всеми его силами. Вторая ладья поплывет с гребцами двух других ладей, переместившихся в одну. Всего для атаки с воды набралось больше двух сотен воев. А их подход к берегу изначально прикроет непогода. Тучи скоро и луну, и звезды скроют и сделают видимость весьма ограниченной, что даст возможность ладьям подойти близко к берегу и не позволит свеям на драккарах подготовиться неторопливо, без суеты, которая всегда мешает что-то сделать правильно. Кроме того, свеи могут подумать, что команда с ладей, выйдя на ночь глядя из устья Волхова, поспешила к берегу на свет костров, чтобы найти приют от непогоды. Решение естественное для тех, кто мало плавал. А свеи, как всегда, напыщенны, как гусаки, и мореплавателями считают только себя. И посчитают, что торговые ладьи им опасности не представляют. Ведь большинство ладей, плавающих в этих водах, именно торговые. Более того, неосторожные торговые ладьи можно и пограбить, что тоже было в привычках дикарей-свеев. И при таком раскладе сил трудно будет ждать с моря смертельной опасности.

Одновременно с атакой со стороны Ладоги-моря, с суши, из леса, атакует Овсень со своей сотней. Но Овсеню для этого требовалось спустить с ладей лошадей и лосей, в чем, впрочем, никакой сложности возникнуть не должно бы. До этого Овсень, пока две ладьи делают по воде круг, должен будет выйти в тылы лагеря свеев и там ждать прихода своих лодок. По суше путь лежит короче и более скоростной.

— Только стрелами нас не перебейте… — потребовал в заключение сотник Большака. — Стрельцов, как только мы высадимся, в бой не пускай.

— И не убейте пленника, если он найдется, — напутствовал Ансгар. — Это может быть мой дядя ярл Фраварад.

Сам Ансгар, хотя и очень хотел посмотреть на лосей в бою, рассматривая их в своих дальних планах как усиление будущего войска нового конунга, понимал, что ему, пешему, в сотне Овсеня делать нечего, и потому должен был идти на ладье. Но он уже кипел жаждой боя и часто трогал рукой крыж меча Кьотви. Пес Огнеглаз пошел за конунгом на другую ладью, где для него места, впрочем, тоже хватило. Волкодлачка, естественно, предпочла остаться с Овсенем и Велемиром.

Как только все обговорили, начали подготовку. Гребцы с двух освобождающихся ладей надели доспехи, вооружились и пересели в ладью, идущую с руянами. Лосей и лошадей вывели по выставленным трапам, быстро взнуздали и оседлали. Все делали слаженно, без остановки, привычно, но в то же время с какой-то основательной и продуманной неторопливостью, которая в действительности выливается в скорость сборов. И к тому времени, когда начался закат и неподалеку показался парус ладьи, идущей в сторону Волхова, все было уже готово. Как раз и тучи с восходной стороны дошли до середины Ладоги-моря, и воды покрылись серой густой рябью. Заморосил мелкий шелестящий дождь, который не мог помешать воям, но хорошо скрывал любые звуки в ночи.

Встречной ладье дали пройти, чтобы не возбуждать лишних разговоров, дождались момента, когда парус скроется за полуостровом, и, таясь от случайных взглядов, двинулись от берега в сгущающийся мрак. Идти решили, далеко не углубляясь в Ладогу-море, и на таком расстоянии, чтобы не пропустить свеев мимо взгляда.

Два отряда расстались, чтобы встретиться в бою…

* * *

Несмотря на то что сотник Овсень совершенно не знал здешних мест, он смело повел свою сотню через лес, достаточно густой в этих малолюдных землях и не имеющий тропинок, протоптанных людьми. Но, впрочем, мало внешне отличающийся от леса в Бьярмии, разве что чуть более густой и возрастом старший, следовательно, имеющий больше крепких дерев. А охотники и следопыты, из которых была составлена сотня Овсеня, в человеческих тропах не нуждались и могли пройти по звериным тропам. Обычно считалось, что полуночные и восходные берега Ладоги-моря — это уже Бьярмия. Иногда туда же относили и часть закатных берегов[12]. Но сам сотник об этом даже не задумывался. Он продвигался вплотную к берегу, пустив вперед лосей, которые, в отличие от лошадей, умели чувствовать дорогу впереди и никогда не завели бы людей в болото или в непролазный бурелом. А болот на местных берегах хватало с избытком. Но, даже если бы и встретилось болото, которое трудно миновать, то в темноте его можно было бы попросту обойти по воде самой Ладоги, у песчаных пологих берегов не имеющей большой глубины, следовательно, и не возникало преграды даже для пеших воев, не говоря уже о верховых.

Впереди шла разведка из десятка самых опытных охотников и следовиков, людей, которые не оставят без внимания ни одну деталь, что может таить угрозу, и тоже, как лоси, выберут наиболее прямую и удобную дорогу. Так и получалось. Разведчики дважды возвращались и поворачивали сотню в обходной путь. Сначала через воду Ладоги, потом через лес левее, но неуклонно возвращали к нужному направлению. Нужное направление потерять было трудно, потому что широкая и темная водная гладь была рядом, и, пусть иногда не видно было за листвой волн, но шелест их доходил и сквозь дождь, да и ощущалась большая вода всегда своим не самым тихим дыханием, ловить которое умел каждый вой. Сотня двигалась не слишком торопясь, как и договаривались с ладейщиками, тем не менее вышла к месту раньше, чем ладьи подошли к берегу со стороны воды. О близости свейского лагеря разведчики предупредили заранее. Оказалось, что свеи, не ждущие никакого нападения и, как всегда, чванливо-самоуверенные, даже часовых не выставили. Это дало возможность Овсеню развернуть свою сотню полукругом и занять позицию для атаки в непосредственной близости к лагерю. Главное, чтобы раньше времени не выдали ржанием лошади. Но лошади в сотне были проверенные, обученные скрытному передвижению, и могли бы выдать только в том случае, если бы у свеев были свои лошади. Но скандинавские дикари путешествовали только по воде, и потому лошади в этом походе им были ни к чему.

Свеев, что приплыли на трех драккарах, как подсчитали разведчики, было немногим более двух сотен. Но они совершенно не были готовы к бою и не только не носили доспехов, но и не все были при оружии. Только что были опустошены три котла с похлебкой. Но уставшие за день гребцы не стремились побыстрее устроиться на отдых и еще сидели у костра. Часть, правда, все же ушла спать на драккары, несколько человек срубали топорами прибрежные кусты, желая соорудить на берегу шалаши, которые укроют от дождя, кажется, намеренного затянуться и усилиться, но большинство еще сидело, протягивая к огню уставшие от весел руки, разгоняя в жилах кровь.

Беспокойство свеев обнаружилось, когда до них донеслись с воды какие-то звуки. Может быть, удары весел, может быть, скрип уключин. Впрочем, беспокойство это не было достаточно сильным, потому что к отдыхающим драккарам вполне могли приплыть «на огонь» другие драккары или ладьи, и это чаще всего считалось бы нормальным, потому что отдыхать не берегу всегда лучше, чем в лодке. Но все же один из кормчих, или, скорее, из ярлов, если судить по шляпе с белым пером, взялся командовать и послал по пять лучников вправо и влево, чтобы заняли позицию в кустах. Простая, как казалось, предосторожность — в случае непредвиденной ситуации, которая может обостриться, лучники атакуют с двух сторон. Но предосторожность, как оказалось, бесполезная для самих шведов.

Овсень сразу отреагировал на эти действия по-своему и послал по десятку своих туда же, но в обход. Лучников следовало негромко «попросить» не мешать высадке воев с ладей. И еще до того, как ладьи вошли в пределы видимости, посланные вернулись. Десятники доложили без слов кивками — дело сделано, свейские луки стрелять не будут.

Своих стрельцов Овсень держал рядом с собой. Десятнику Велемиру он загодя показал людей у отдельного костра, которые всем и распоряжались в свейском лагере. Начинать следовало с них. Обезглавленные дружины не смогут оказать никакого организованного сопротивления. Они не смогли бы оказать сопротивления даже в том случае, если бы их количественно было значительно больше, потому что неожиданность с двух сторон полученного удара обязательно уравняла бы любые шансы сразу. А славян в этой ситуации и численно было уже больше. Но Овсеня такая атака, грозящая превратиться в бойню, совсем не смущала. Он прекрасно помнил, что произошло в Куделькином остроге, и быть милостивым к скандинавским дикарям не собирался. А на Куделькин острог напали не только урмане, но и свеи вместе с урманами.

Широкие носы двух ладей выплыли из мрака Ладоги-моря стремительно и через несколько мгновений глубоко ушли в береговой песок. Конечно, свеи уже ждали прибытия в свой лагерь гостей, но не ждали нападения. Мечи они под руками держали, но доспехами пренебрегли и, может быть, в силу своей привычки ко всему чужому протягивать руки сами рассчитывали поживиться на этом берегу. В самом деле, репутация моряков с драккаров Дома Синего Ворона была достаточно устойчивой, не слишком доброй, и потому выпрыгивающие на берег и тут же перебегающие на их драккары оружные вои вызвали в рядах свеев замешательство. Но долго думать и разбираться с ситуацией они не могли. Не мог долго отсиживаться в наблюдательной позиции и сотник Овсень. Он привстал на стременах и дал рукой отмашку десятнику Велемиру. Луки поднялись, и десять стрел сорвались в полет одновременно. И тут же последовала вторая отмашка Овсеня, уже сопровождаемая громогласным кличем:

— Бей дикарей! За Куделькин острог…

Лошади стояли в задних рядах, передний ряд занимали боевые лоси. Свеи как раз собрались вроде бы выставить строй, чтобы встретить нападавших с моря с мечами в руках, хотя сами были без доспехов и щитов, но тут в спину им ударили лоси, сразу сминая, не давая строю не только сомкнуться, но и обернуться.

Стрельцам работы больше не предвиделось, и луки быстро ушли в налучья, а в руках появились блеснувшие красным светом костров мечи. И сразу же красные отблески потемнели, не сменив цвет, но перестали блестеть, потому что клинки окрасились кровью. Это был не бой, а, как и предполагал Овсень, побоище, шведы метались в поисках спасения, но вместо спасения находили удары, и на берегу кончилось все быстро. Только в кустах порой слышался треск. Там конники отлавливали и добивали сбежавших врагов.

Овсень загодя выделил пятерых вдумчивых, не склонных к горячке воев, приказав им захватить пленников. Пленников, связанных одной веревкой, тут же, как только сам Овсень уложил топор на рога Улича, привели и посадили под охраной между костром и лесом. А к костру, разведенному свеями, как оказалось, для славян, подошли сотник Большака с Ансгаром, убирающие свои мечи в ножны. Большака во время атаки руководил действиями на берегу, а Ансгар захватывал и сразу обыскивал драккары, надеясь найти там своего дядюшку ярла Фраварада. Но поиски успехом не увенчались, что юношу слегка расстроило.

— Как меч Кьотви, — спросил юного конунга десятник Велемир, — слушается он тебя в бою против свеев?

— Он кажется мне продолжением моей руки, — сказал Ансгар. — Правда, я и ударить-то больше пяти раз не успел.

— Зато каждый удар был смертельным. Хвалю такого воя, — заметил сотник Большака, успевший смять не только первый ряд шведов, встретивших его на берегу, но и посмотреть, что делается на драккарах. — Слышал я, что нелюди называют тебя Ансгаром Разящим. Согласен! Прозвище соответствует твоей руке. Когда-нибудь я позову тебя, конунг, в трудный набег, где нам такая рука понадобится.

— Многие вообще ни разу ударить не смогли, — улыбнулся Овсень. — Так быстро все кончилось. На всех свеев явно не хватило. И надо обладать действительно быстрой рукой, чтобы успеть ударить пять раз.

— Надо было торопиться. Спасибо тебе, Овсень, и тебе, руянин, тоже за добрые слова… — серьезно ответил Ансгар. — Кстати, я готов прямо сейчас предложить тебе плату за твой нынешний поход.

— Плату? — переспросил сотник уже с повышенным интересом. — Я не откажусь. Я никогда не отказываюсь от платы. Главное, чтобы плата была справедливой.

— На центральном драккаре сундук с серебром. Два сильных бойца охраняли его. Единственные, кто был здесь в доспехах. Правда, их доспехи не смогли защитить их от меча Кьотви. Для его клинка сталь не прочнее кожаного панциря. И сундук воины сохранить не смогли. Сейчас его охраняет мой кормчий Титмар…

— Все законно, — согласился Большака. — Трофей принадлежит захватившему его. Ты захватил сундук, он твой, и ты имеешь право мне заплатить. Я согласен.

— Вот все и уладилось. — Овсень только сейчас спустился с седла и погладил по широкой морде Улича, который, как всегда, проявил себя в бою отменно и успел нанести несколько ударов передними копытами в то время, когда сам сотник только один раз опустил свой топор на чью-то голову. — Ты, как я понимаю, не нашел ярла Фраварада?

— Нет, на драккарах его не было.

— Тогда нужно допросить пленных, — кивнул сотник на связанных людей. — Ты лучше их язык знаешь, сам и допрашивай…

Овсень уже видел, что пленники не желали отвечать на вопросы славян. Вернее, отвечали что-то, но на свейском языке. Но в этот раз им уйти от допроса уже не удастся, потому что есть кому спросить у них и есть кому ответы выслушать.

Ансгар, горя желанием как можно быстрее получить информацию, торопливо вскочил и отыскал взглядом пленников. И сразу направился к ним…

* * *

Овсень вместе с Большакой осматривали захваченные драккары, которые намеревались сжечь, когда к ним вернулся от костра юный конунг. Лицо Ансгара не обещало добрых вестей.

— Быстро ты поговорил с земляками, — заметил Овсень. — Сказали что-то интересное?

— Сказали, — ответил конунг. — Очень интересное. Сказали, что обратной дороги у нас нет. Мы своим нападением объявили войну, можно сказать, целой половине Швеции. Может быть, даже самой сильной половине.

— Давно я собирался это сделать, — хладнокровно и почти равнодушно пробасил Большака, ничуть не смутившись такими пугающими словами. — Только никак подходящую ватажку набрать не мог. То один из стоящих в походе, то другой, то я куда-то отправлюсь. А свеев пощипать очень хотелось бы. А чем ты, конунг, недоволен?

— Мы убили ярла Свенельда из Дома Еталандов. Это один из главных претендентов на титул конунга Швеции. Нынешний конунг, хотя и зовет себя королем из Дома Свеаландов[13], слишком слаб, чтобы удержать власть. Свенельд готовился его заменить. Он плавал в Славен, чтобы занять денег на подкуп других ярлов. А получилось, что купил мне помощь сотника Большаки, а себе гибель. Но Свенельд для всей Швеции — слишком большой человек, чтобы его смерть осталась незамеченной. Это вызовет какие-то события, и сейчас трудно предсказать, какие… К тому же он был сильным противником Дома Синего Ворона и не подпускал их к власти. Следовательно, он мог бы стать моим сторонником. И мы сами себе затруднили путь… Мы даже не посмотрели, что на этих драккарах нет символики Дома Синего Ворона. По ошибке мы напали на другие драккары. Ну, ладно бы, какие-то там. Это дело обыденное. Но — ярл Свенельд Еталанд… Нам ведь в Норвегию плыть вдоль шведского берега.

— А мы, может быть, и не будем на каждой остановке про Свенельда рассказывать, — беспечно заметил Велемир. — Мы вообще свейского языка не знаем, да и устраивать со свеями застолья не намерены, как мне думается. Слишком много свеев было при нападении на Куделькин острог. И я не знаю, свеи или урмане застрелили и сожгли вместе с домом моих родителей. Мне это вообще-то все равно. Они мои враги — это я знаю точно.

— А что же твой ярл плавал без сильной охраны? — усмехнулся Большака. — Две сотни воев — разве это, по нынешним неспокойным временам, охрана…

— Его имя уже само по себе было охраной. Никто в Скандинавии не рискнул бы поднять на него руку. А славянских ладей Свенельд не боялся. Они здесь плавают только по торговым делам. Это где-то далеко в сторону заката есть опасность, но не во внутренних морях. Шведы так и зовут эти моря шведскими внутренними морями, и Ладогу, и Ильмень.

— Свеи явно тухлой рыбы с мухоморами переели, — хохотнул десятник Велемир. — Свенельд — это тот, что был в шляпе с пером?

— Да, он лежит неподалеку от костра. Стрела через шляпу пробила ему лоб и вышла со стороны затылка. Наконечник еще торчит.

— Это я постарался. Ярл как раз не вовремя обернулся, и я пустил стрелу ему в лоб, — признался десятник. — Больше не будет есть тухлую рыбу с мухоморами. И жалеть о нем нечего.

— Мухоморы едят не ярлы, — с легкой обидой сказал Ансгар. Ему не нравилось, что славяне так относятся к людям, с которыми он сам всегда считался. — Отвар мухоморов пьют берсерки. И от этого отвара становятся непобедимыми.

— Это все ужасно интересно, — откровенно, даже не прикрыв рот ладонью, зевнул Овсень. — И непобедимых мы десятками, случалось, бивали. Как и непобедимого ярла Снорри Великана. Помнится, Велемир однажды только со своим десятком полсотни ваших непобедимых берсерков даже до рукопашной схватки не допустил. Перебил, пока они рычали и прыгали друг вокруг друга и грызли края своих щитов, чтобы нас напугать.

— Да и мы тоже, бывало… — самодовольно хохотнув над наивным отношением юноши к легендарным берсеркам, согласился Большака. — Берсерки больше своих же соотечественников пугают, чем противника. А голову такому снимешь, и совсем он не страшным становится. Когда голова без тела начинает скалиться, я тоже всегда готов этой голове улыбнуться.

Берсерков в Скандинавии в самом деле побаивались за их одержимость и бесстрашие. И всегда считалось, что их просто обязан бояться и противник. Это с детства внушали Ансгару и отец, и дядя Фраварад. Считалось, что берсерков следует нанимать, отправляясь в каждый поход, и это должно обеспечить походу удачу. И потому такое неуважение к Одержимым юного конунга просто коробило[14].

— Меня интересует, — сказал Овсень, жалея чувства Ансгара и переводя разговор на другую тему, — что с ярлом Фраварадом?

Ансгар вздохнул.

— Неприятно это сознавать, но мы поторопились и прозевали ярла Фраварада. Не в ту сторону бросились… Он уплыл, если это был действительно он, а не один из простых гребцов с его лодки, на другом драккаре, а на этих вообще ничего ни про каких норвежских пленников не слышали, и дальше Славена они не плавали. Эти драккары не имеют никакого отношения к Дому Синего Ворона за исключением того, что они его противники.

— Прискорбно, — сказал Овсень. — Тем не менее мы не будем возвращаться и искать другой драккар, чтобы не терять время. У нас своя задача, и не менее важная.

— Но как же дядя… — недовольно сказал юный конунг. — Не можем же мы его оставить. Я вспоминаю встречу с шишиморой на болоте. Она хорошо подделывала голоса моих умерших родителей, но никак не могла подделать голос ярла. В этом есть какой-то посыл, говорящий, что дядя жив. Подсказка с неба… Шишимора не смогла подделать голос живого.

— Подсказка скорее из болота. А мы все-таки не знаем, он это был или не он, даже если он и жив, — резонно предположил кормчий Валдай. — В любом случае, если его захватили с целью убить, его уже убили… Правильно я мыслю?

— Конечно, — подтвердил Большака.

— А если не убили, нормальным будет предположить, что они хотят взять за него выкуп и повезут его в Норвегию или в Швецию. И все равно как-то будут искать связь с родственниками. То есть выйдут на племянника без всякой погони и потери времени и предложат договориться.

— Есть и в этом правда, — подтвердил Овсень. — А если мы потеряем время на поиски, во-первых, мы опоздаем на выборы конунга, и выборы превратятся в войну, в которой неизвестно кто победит. Во-вторых, а для меня самого и для моей сотни это главное, иначе нам не было бы смысла отправляться в этот поход… Захваченных в Куделькином остроге пленников могут успеть продать в рабство и отправить куда-то на базары в Хорезм, в Хазарию или в Византию, где их найти и откуда их вернуть будет невозможно. Я не знаю, как другие, но я не могу пожертвовать своими родными ради призрачной надежды найти ярла Фраварада. Были бы еще какие-то точные данные, а без них мы рискуем потерять время и способность управлять последующими событиями.

Ансгар посмотрел на сотника Большаку, услуги которого он уже оплатил и который, по мнению молодого конунга, должен его поддерживать. Большака пожал плечами и пошевелил животом, показывая свою малую компетентность в этом вопросе. По большому счету Большаке было все равно, в какую сторону плыть, хотя он и понимал, что четырьмя ладьями они представляют реальную силу, а одной ладьей сделать большое дело будет сложно, если вообще возможно будет сделать. И три других ладьи без помощи конунга в Норвегии могут оказаться бессильными. Значит, разделяться им смысла нет.

— А где шаман? — спросил вдруг конунг, сообразивший, что услуги Смеяна могут оказаться той соломинкой, за которую ему, утопающему, приходится хвататься.

— Я оставил его с охраной наших ладей, — сказал Овсень. — Он совсем обессилел после таких трудных камланий. Пусть отсыпается и пьет свои травяные настои.

— А если попросить его еще раз покамлать? — не унимался Ансгар. — Сможет он найти ярла?

— Не сможет, — категорично заявил Овсень. — Он не знал его и потому не сможет найти.

— Но он же и Гунналуга не знал, однако нашел!

— Гунналуг извалял его в кустах и выбросил на берег, когда дикари напали на его становище. Значит, знал. Но, я думаю, он искал его не как такового, а только через Всеведу, жену мою. Ее Смеян знал хорошо, и найти Всеведу ему было легче. Я думаю, он не будет даже пробовать искать Фраварада. Кроме того, у него сил осталось слишком мало. Смеяну следует отдохнуть, иначе мы его просто потеряем и никогда не сможем прибегнуть к его помощи.

Ансгар печально опустил голову. Поддержки он не нашел, хотя сам, казалось, готов был даже пожертвовать выборами конунга ради дяди. Впрочем, Ансгар надеялся на влияние ярла Фраварада и на его опыт и думал, что вместе они сумеют вернуть титул и власть даже тогда, когда кто-то успеет их захватить. Более того, рядом с ярлом он чувствовал бы себя увереннее, чем с поддержкой славян, потому что ярл Фраварад в норвежской земле тоже пользовался авторитетом, да и опыт воинский и политический имел немалый…

* * *

Славянские сотники и кормчие хотели оставить на берегу все, как есть, и здесь тоже время не терять. Посчитали, что стоило только драккары поджечь, чтобы они не достались другим дикарям и не принесли в славянские земли новых врагов. Ансгар же, во-первых, относился с уважением к обычаям своего народа, обязывающим хоронить убитых в погребальном крадо или в лодке, во-вторых, что, может быть, было самым главным, хотел скрыть следы боя и уничтожения команды трех драккаров влиятельного шведского ярла Свенельда. Если пойдет слух о том, что норвежский конунг причастен к этому побоищу, Ансгар наживет себе множество влиятельных врагов не только в Швеции, но и в самой Норвегии, где ярл Свенельд также пользовался авторитетом и влиянием и имел широкие родственные связи. А он не хотел этого. И потому проявил категоричную твердость и настоял, чтобы сначала всех убитых, раненых и связанных пленников перенесли на драккары и только потом сами драккары подожгли.

Но это заняло не так и много времени. Три ярких костра запылали на неспокойной водной глади Ладоги-моря. Одновременно отчалили от берега две ладьи, а сотник Овсень повел свою сотню в обратный поход к двум оставленным под охраной ладьям.

Улич и Верен ехали рядом, а их всадники обсуждали недавние события.

— Ты не заметил, Велемир, как голова нашего юного конунга поднимается все выше и выше по мере приближения к Норвегии? — спросил сотник Овсень.

— Я заметил это давно, — согласился десятник. — Еще в городище Огненной Собаки, когда уже решился вопрос о походе, Ансгар почувствовал, что мы все ему не ровня. Пока ему требовалось просить нашей помощи, он разговаривал другим тоном. Когда надобность в просьбах отпала и вопрос с помощью был решен, и уже нам требовалась его помощь в Норвегии, он уже стал проявлять недовольство. Понял, что мы от своих слов не откажемся, да и наши интересы совпадают с его интересами. Значит, никуда уже не денемся. Сейчас он проявляет требовательность, хотя мы еще не покинули славянские земли. То ли еще будет, когда прибудем в Норвегию. Нас, пожалуй, могут к нему и не пустить, когда мы пожелаем просто поговорить с ним за жбаном меда. Конунг — это по большому счету то же самое, что наш князь. Он один для всех, но не каждому дан в личное пользование. И Ансгар это хорошо понимает. А нам остается с этим только мириться, потому что он в большей мере прав.

Сотник только вздохнул с сожалением. Но слова его сожаления не выражали и были достаточно тверды, чтобы можно было усомниться в решительности Овсеня.

— Да пусть хоть что будет. Уважать его титул мы намереваемся, да и сейчас уважаем. Но командовать собой только своему князю позволим, и никак не заморскому конунгу. Мне по большому счету нет дела даже до того, кто станет у них конунгом, хотя отказать в помощи мальчишке тоже было бы грехом против воли Сварога, который не случайно свел нас вместе. Значит, у Сварога свои планы есть, нам неведомые. Но для нас главная задача не возвращение ему титула. Мы должны выручить своих чад, и мы это сделаем, что бы ни случилось, или сами костьми ляжем. А уж помощь — это дело попутное.

Волкодлачка бежала только на десяток шагов впереди лосей, и, казалось, прислушивалась к разговору отца и жениха. Но внезапно она резко сорвалась и устремилась вперед. Овсень, сразу заметив это, поднял руку, требуя остановки, и дал молчаливый знак десятнику Живану, который сразу взял с собой двоих воев и быстро двинулся вслед за Добряной. И все без суеты, по-деловому, хотя и с естественной осторожностью.

Овсень не выставил впереди сотни разведку, потому что путь был знаком и виделся безопасным. И теперь вынужден был остановиться, дожидаясь возвращения Живана и положив руку на черенок боевого топора. Все вои приготовили оружие и тоже ждали молча, хотя местность здесь выглядела безопасной и не обещала присутствия множества людей.

Треск кустов раздался вскоре, и говорил такой откровенный треск о том, что опасности нет. Живан вернулся вместе с воями своего десятка и с волкодлачкой и привел с собой одного из воев оставленной на ладьях охраны. Пришедший тяжело дышал, должно быть, очень спешил, почти бежал.

— Говори, — приказал Овсень.

— Десятник прислал сказать. Из Волхова драккар вышел. Еле видно было в ночи. Сразу двинулся под углом к ветру в полуночную сторону.

— И что? — не увидел Овсень причины для беспокойства. — Драккаров здесь больше, чем ладей, плавает. Сам наш конунг говорит, что свеи эти воды называют своими внутренними морями. Чтоб их всех перетопили в этих морях.

Посыльный замотал головой, показывая, что готов объяснить.

— Этот драккар вышел из Славена после нас, иначе мы обогнали бы его. Мы шли почти без отдыха, очень быстро. Если он вышел после нас, значит, шел так же быстро, спешил. И не стал пережидать непогоду, хотя другие ждут. Сразу навстречу волне двинулся.

— Да, значит, очень торопился и по важному делу плыл. — Овсень потеребил бороду и посмотрел на Велемира. — Может, ярла Фраварада везут? А мы с этим драккаром рядом со Славеном разминулись. Он там, на берегу, возле костров пережидал ночь, а мы пролетели на рассвете. И обогнали.

— Возможно, — согласился стрелецкий десятник. — Там на подступах к Славену много драккаров ночевало. Будем догонять?

— А если это не Фраварад? — сам себя спросил Овсень. — Мы еще дня три потеряем. Какие-то три драккара проплыли по Волхову перед нами. Может быть, на них ярл, может быть, на одиночном драккаре. Как угадать?

— Решай, — Велемир не взял на себя подсказку.

— Но опять же… Если ярла Фраварада не убили и везут в Норвегию или в Швецию, значит, его жизни пока ничего не угрожает? И захватчики так и так выйдут потом на Ансгара.

Велемир согласно кивнул.

— А жизням и свободе наших родных по-прежнему угрожает потерянное нами время… — подсказал Живан. — Следовательно…

— Повод Ансгару понервничать, — сказал Велемир. — Опять захочет нас туда погнать.

— Едем быстрее, — принял решение сотник. — Нам надо прибыть раньше, чем прибудут ладьи. Ансгару про драккар ничего не говорить. Чтобы не волновался мальчишка. И не увел от нас Большаку, который очень может нам понадобиться со своими разбойниками…

* * *

Широкие груди и копыта лосей ломали кусты и молодые деревца и не видели преграды там, где пешему вою пройти было бы затруднительно.

Овсень поторопился не зря. Когда сотня подъехала к своим ладьям, лодки с Ладоги-моря уже были в пределах даже ночной непогодной малой видимости. И сотник едва успел предупредить своих караульных, чтобы ничего не говорили юному конунгу про увиденный драккар. Но Ансгару и без того было неспокойно, и, видимо, он сильно доставал своего кормчего, который слишком торопливо и с радостью выставлял трап, чтобы спустить конунга на берег.

— Ведь шли же перед нами три драккара Дома Синего Ворона, — продолжил Ансгар уже на берегу. — Не могли же они испариться.

— Но мы же не знаем, куда они пошли, — ответил сотник Большака. — Посмотри, какое большое Ладога-море. В любую сторону могли пойти, а след в воде вынюхивать мы не умеем. Еще по суше бы — следопыты Овсеня могли бы найти. Но здесь — море.

— Все «драконы», дядюшка Овсень, на полночь идут, — сказал, выныривая из-под ног воев и расталкивая их мешком, который нес на плече, мелкий домовушка Извеча. — И нам туда надо.

— Откуда ты-то знаешь? — вступил в круг Хлюп, который вместе с дварфом Хаствитом, не оставившим свой тяжеленный топор, плавал вместе с конунгом.

Взамен своего короткого ножа для чистки рыбы причальный выпросил, наверное, у кого-то из воев большущий нож с деревянными резными ножнами. Этот тяжелый нож для него был, по сути дела, мечом, и нелюдь гордо носил его на поясе.

— Птица летала. Говорила. Не простая птица. Всем говорила, что туда идти след. И быстрее идти. Все бросить и идти, — детский голосок Извечи внушал недоверие.

— Что еще за птица?

— Смеян! — позвал Овсень.

— Была птица… Большая белая чайка была, — ответил Смеян из-за пределов круга. — Всеведа с Заряной, думаю, прислали. Я не такой чуткий, как нелюдь, но тоже что-то слышал. Правда, разобрать не смог. Мне, чтобы разобрать, камлать надо. А я не успевал. А нелюдь, особенно когда больной, всегда втрое против человека слышит. У него при болезни все обостряется. Слышал он. Можно не сомневаться.

— Кто больной? — серьезно спросил сотник. — Извеча?

— Извеча, — подтвердил шаман.

— Не больной я, дядюшка Овсень, не больной, — робко отказывался домовушка из страха, что его ссадят с лодки, потому что больных на ладьях, слышал он еще в городище Огненной Собаки, не любят, потому как от них заразиться боятся.

Овсень в сомнении покачал головой и присмотрелся к домовушке внимательнее.

— На него кто-то сильную порчу шлет, — сказал Смеян. — Совсем еще заклинание замкнуть не успел, я защиту Извече сделал, но часть осталась. Мне камлать надо, тогда сниму все. Но для камланья у меня пока сил мало. Чуть позже я его совсем поправлю.

— Кто же и за что на Извечу может порчу слать? — удивился Овсень. — Извеча никому в жизни зла не делал.

— За добро тоже зло прийти может, — уклончиво ответил шаман. — Камлать буду, тогда скажу. Нити вижу, но они рвутся, только дотронусь. Нельзя из этого мира нити того мира трогать. Я силы от этого совсем теряю, как Гунналуг. Но у колдуна сил больше. Хотя ему тоже нельзя. А мне совсем нельзя.

— В полуночную сторону надо плыть, — повторил Извеча, надеясь, что сейчас вот поплывут, и тогда его, больного, не высадят с лодки.

— А ты когда сможешь камлать? — не обращая на домовушку внимания, спросил сотник Смеяна.

— Скоро… Еще чуть-чуть отдохну, и буду, — пообещал шаман. — Два дня, может быть, три дня. И камлать буду.

— Я одного не могу понять, — заметил Велемир. — Кому мог Извеча помешать? Понимаю, на сотника порчу слали бы. На меня, на конунга. Но на домовушку… Зачем?

— Камлать буду, тогда скажу, — повторил шаман.

— Тогда отплываем немедленно, — энергично сказал сотник, словно только сейчас до него дошел смысл всего сказанного Извечей и Смеяном. — У нас два пути в полуночную сторону. Мы поплывем по Нево-реке. Может, догоним драккары Дома Синего Ворона. Не будем время попусту тратить. В путь…

— Я на воде себя всегда лучше чувствую, чем на земле, — согласился Большака. — Вода как-то надежнее. Никто из-за угла или из-за дерева с топором не выскочит.

— А что еще птица сказала? — повернулся сотник Овсень к Извече.

— Ничего. Голосом Заряны звала.

— Заряны? — больше других удивился шаман. — Всеведа — это я еще понял бы, но как Заряна-то может? Ты что-то путаешь.

— Голосом Заряны, — упрямо повторил нелюдь. — Дядюшку Овсеня звала. Просила поторопиться. Я голос Заряны ни с чем не спутаю.

— Плывем, плывем, — поторопился Овсень…

* * *

Ладьям не требовалось много времени, чтобы оттолкнуться от берега и отправиться в путь. Они и в прибрежном песке завязнуть за время стоянки не успели, и потому никакой задержки не произошло. Только гребцы сняли доспехи, разоружились, заняли свои места, и все. Экспедиция была готова к продолжению похода. Первой, как обычно, вышла ладья Валдая, последней ладья Большаки, но делали все почти одновременно, и уже на воде пришлось вымерять безопасную дистанцию и выравниваться в отработанный строй.

С мелководья, как обычно делалось, вышли на веслах, потом дали ладьям небольшой, но энергичный разгон, чтобы не перегружать мачту излишне резким рывком ветра, и спустили парус, который сразу надулся и все же совершил рывок, но не настолько сильный, чтобы мачта не выдержала. На драккарах даже при быстром разгоне рывок всегда ощущался сильнее, и даже более эластичный корпус там стонал. Крепкий ветер выпал почти попутным, а путь лежал в устье Нево-реки вдоль полуденного берега Ладоги-моря с небольшим отклонением от этого берега вправо по мере удаления от устья Волхова. Дождь, теплый, но все же несущий не свежесть, а прохладу, то усиливался, то почти полностью стихал, то, с коротким интервалом, лил снова, и все, кому не было надобности оставаться на палубе, ушли в трюм, чтобы не мокнуть без толку. Все-таки стояла ночь, и солнца, на котором можно было бы высушиться, предстояло ждать еще долго, если оно вообще и днем выглянет из-за прочно оседлавших небо туч. Через плотно пригнанные доски палубного настила вода в трюм не проникала, а на незакрытую среднюю часть ладьи натянули промасленную прочную льняную ткань, воду отталкивающую.

Ансгар, которому не спалось после боя со шведами, из-под этой ткани выглядывал несколько раз. Смотрел, что за погода на Ладоге-море. Небо уже со всех сторон было одинаково мрачным и темным, и просвета, обещающего улучшение, не проглядывалось. Дождь ограничивал видимость, и юный конунг переживал, опасаясь, что кормчий и те, кто находятся наверху, прозевают драккары Дома Синего Ворона. Так прошло больше часа. Становилось слегка зябко, и не мерзли, пожалуй, одни гребцы, которым не давала замерзнуть работа. И потому многие вои, проснувшись от холода, время от времени подсаживались на гребные скамьи, чтобы помочь и гребцам, и самим себе — так согревались.

Рассвет пришел такой же сырой, с плохой видимостью, но шторма, которого опасался кормчий Валдай, так и не принес, и даже дождь не в одном месте пролил, а разбросал по всей поверхности воды так, что на всех его не хватало. Кормчий говорил, что пока облака ровного серого цвета, это шторма не обещает. Вот когда они будут рваными и неровными в движении, когда будут пластами наезжать одно на другое и вообще передвигаться будут на разной высоте и, как часто случалось, в разные стороны, тогда можно ждать неприятностей. Впрочем, неприятности эти тоже небольшие и только слегка затруднят вход в Нево-реку. Хуже было бы, иди ветер с Балтии, тогда в реку входить было бы сложнее. Потребовались бы усилия всех гребцов и весь опыт кормчих. И за облаками, за их направлением и рисунком продолжали следить. Но все при этом знали, что хорошо видно будет, какие в небе действительно облака, только после полного рассвета. Однако рассвет показал, что небо везде одинаковое, только с полночной стороны оно было заметно светлее, но там в эту пору года всегда светлее, даже ночью, и потому полночная сторона пока ничего не сообщала о предстоящих ветрах.

Впрочем, хотя ладьи и намеревались отправляться в полночную сторону, пока они уходили только в закатную, где располагалось устье Нево-реки. И повернуть строго на полночь им предстояло еще не скоро, только после достижения свейских берегов в опасных проливах, где сновали не только свейские разбойничьи драккары, но и драккары гораздо более опасных данов. Однако даны хорошо знали ладью с острова Руян, и Большака предполагал, что не каждый из кормчих и главарей разбойничьих ватаг решится на него напасть. Это же обещало защиту и другим ладьям. Впрочем, никто особо не боялся встречи с разбойниками, потому что дать отпор им готовы были все, и отпор достойный. Разбойники и пираты полуночных морей смелеют только при виде беззащитных торговых судов. Однако стоит издали произвести несколько выстрелов из славянских луков, как их драккары сделают успешный разворот.

Убедиться в этом ладейщикам пришлось раньше, чем они достигли опасных берегов, и даже здесь же, на ненастной глади того же Ладоги-моря до достижения русла Нево-реки. Русло только стало видно, и только стало чувствоваться течение, уходящее в Нево-реку, как оттуда от берега один за другим вылетели с подтянутыми к реям парусами, но на веслах, два больших красных драккара. Кормчий сразу забил тревогу и вызвал на палубу сотника Овсеня. Сотник, в свою очередь, вызвал для начала стрельцов, вместе с которыми поднялся и Ансгар. Драккары приближались, но и ладьи скорости не сбрасывали.

— Вон, — пальцем показал конунг, у которого зрение отличалось завидной остротой, на ближний драккар. — Человек на мачту лезет. Вывешивает красный щит. Будут нас атаковать. Хотят сцепиться бортами на полной скорости.

Обычная тактика пиратов — лодки сближаются на полной скорости, и с драккара летят на встречную веревки с крючьями. Сцепленные суда начинают вертеться, и у лодки с поднятым парусом может наступить неприятный момент, потому что парус тянет в сторону, а борт отрывается в сторону противоположную. Но если даже не оторвется борт, рукопашной схватки уже не избежать. И схватки такие проходят обычно на обоих судах.

— Велемир… — позвал сотник.

Десятник понял свою задачу раньше, и как раз закончил менять костяной прозор своего лука на стальной.

— Достанешь, когда сможешь. Мы быстро сближаемся.

— Как Сварог решит, тогда и достану. — Велемир проявил личную высокую скромность, выбрал в туле стрелу с совсем коротким оперением, чтобы меньше была подвержена влиянию ветра, и натянул лук. Но он знал, что стреле лететь по ветру даже хуже, чем против ветра, и потому прицеливался тщательно.

— Может, подождешь?

Даже Овсень сомневался в удачности выстрела, потому что расстояние было еще слишком велико. Обычно для стрельбы дистанция выбирается шагов на сто меньше.

Но стрела уже сорвалась с тетивы. И, всем на удивление, особенно на удивление команде драккара, человек с красным щитом сорвался с мачты и упал в лодку. Наверное, на чьи-то головы упал, потому что видно было, что на красном драккаре начался переполох.

Что происходило потом, выглядело забавным маневром скандинавской лодки. На полной скорости весла одного борта стали грести в обратную сторону, тогда как весла второго борта продолжали работать в том же ритме. Драккар развернулся чуть ли не на месте, и в мгновение ока несколько человек взлетело по немногочисленным вантам к рее и опустило парус. Теперь драккар двигался тем же курсом, что и ладьи. Через короткий промежуток времени точно такой же маневр повторил и второй драккар. Но обе лодки чувствовали, что дистанция сокращается, и сменили курс, забирая в парус больше ветра и уходя в сторону. Одной стрелы хватило, чтобы стать победителями. Пираты думали, что наткнулись на торговые суда, и рассчитывали на легкую добычу. Удивительный выстрел десятника Велемира все поставил на свои места.

— Преследуем? — спросил кормчий Валдай, входя в охотничий азарт.

— Хорошо бы их потопить, но… Не будем терять время, — решил сотник. — Идем, куда шли. Это может быть и ловушкой. Они заманят нас на какой-нибудь берег, где сидит сотен пять готовых к бою дика… Кхе-кхе… Сотен пять готовых к бою воинов.

Но тут снова решил отличиться десятник Велемир. С тем же большим натяжением он послал одну за другой три стрелы навесом так, чтобы они сверху упали внутрь ближней лодки. Стрела взлетала в тучи и быстро пропадала из вида. Не видно было и того, как она попадала в драккар, но при всем известной меткости стрельца сомнений никто не выразил.

— Гребцов бьешь? — спросил Ансгар.

— Если гребцов, тоже неплохо, — ответил стрелецкий десятник. — Всех бы с большим удовольствием перебил, потому что гребцы там все — разбойники. А не попаду ни в кого, дыру в досках сделаю. Пусть затыкают, а потом ремонтируют. Три дыры — три доски менять придется. Неделю на суше простоят. Все людям добрым от дикарей спокойнее. Стрела сквозь обшивку насквозь пройдет. Любую доску с ощепками проломит.

Ансгар никак не отреагировал на «дикарей» в устах десятника, но не мог не заметить, как это же привычное слово хотел сначала произнести сотник, но поправился. И он не мог не оценить такую деликатность опытного и мудрого человека. Заметил эту деликатность и десятник стрельцов, и, кажется, сказал свое слово вопреки ей. Подчеркнуто сказал. Однако Ансгар постарался этого не заметить. Он еще находился не в своих владениях.

Драккары благополучно и с видимой радостью разрезали воду, убирая свои длинные и узкие щучьи тела с курса широких тел ладей. Демонстрация силы благодаря стальному прозору, изготовленному кузнецом Далятой, удалась на славу…

* * *

Нево-река, как показалось Ансгару, стала намного полноводнее с тех пор, как они проплывали здесь с ярлом Фраварадом, хотя прошло всего-то несколько дней, и откуда было бы взяться таким изменениям — непонятно. И попутное течение, раньше встречное, сильное и упругое, как помнил юный конунг, сейчас совсем ослабело и почти не подгоняло ладьи. Хорошо еще, что ветер поддерживал гребцов и давал возможность сэкономить силы для скорого выхода в море. Конунг поделился своими сомнениями с кормчим Валдаем.

— Да, — согласился Валдай, — у Нево-реки такой норов… Случается, вода прибывает, и течение словно назад идет. Это когда сильный ветер с Балтии дует, нагоняет воду с Саамского залива. Сейчас на Балтии ветер, должно, оттуда идет, а у нас с другой стороны. Вот и думаю, как бы нам в столкновение ветров не попасть. Это хуже всего… Хуже в наших водах ничего не бывает. Даже на реке потопить может. А если эти ветра в море столкнутся, волна встает в три мачты высотой. Никому поздороваться с ней не желаю.

Ансгар, оценивая слова кормчего, посмотрел на мачту. Мачта на ладье повыше мачты на драккаре. Волну, в три раза превышающую мачту, представить себе трудно. Но легко представить, что станет с ладьей, если такая волна ее накроет. Впрочем, Ансгар был человеком из страны мореплавателей и слышал много рассказов о высоких волнах, и потому легко верил кормчему.

— А что, рискуем попасть? — спросил конунг, но опасения даже голосом не показал, хотя в душе это опасение жило.

После того как утонули почти полностью две команды драккаров при столкновении на Ловати, Ансгар стал относиться к воде с недоверием, хотя, как всякий береговой норвежец, в душе был мореплавателем, которому никакие волны и штормы не страшны и только вызывают желание борьбы и победы.

— Уже едва ли. Ветер нас обогнал, и где-то впереди сейчас пошла круговерть. Но она долгой не бывает. Какой ветер сильнее, тот и перебарывает. Могут вообще не на реке столкнуться. Вихрь поднимут, смерчи разгуляются, лес повалят, а на реке все спокойно. Но в это время года восходные ветры всегда сильнее бывают. К зиме ближе все с ног на голову станет… Поздней осенью здесь плавать хуже, чем зимой, когда льда нет…

— А что, на Нево-реке льда не бывает? — спросил юный конунг.

— Смотря какая зима выпадет. Случается, что по мелководью до дна промерзает, а порой выпадает так, что шестом лед, если есть, ломаешь и плывешь…

Сильный восходный ветер был ладейщикам на руку, потому что надувал их паруса во всю ширину и давал возможность гребцам больше отдыхать.

Так и плыли…

Остановку сделали в середине дня, посчитав, что для поддержания скорости горячую похлебку будут есть только один раз в день, в другое время обходясь хлебом и вяленым мясом. Конечно, лучше бы приурочивать остановку к ночной темноте, но минувшая ночь выдалась бурная и боевая, и было как-то не до того, чтобы устраивать привал. Да и юный конунг настаивал на том, чтобы быстрее уйти с места уничтожения свейских драккаров и ярла Свенельда, который оказался там некстати. К тому же Валдай сказал, что к вечеру, возможно, опять придет дождь, а под дождем отдых на берегу полноценным не станет. Решили воспользоваться сухой погодой.

Однако едва запылали костры, но еще не закипела в котлах вода, как на реке показались идущие на веслах против ветра и течения четыре больших боевых драккара. Отдых прервался.

— Свеи… — сразу определил по оснастке опытный мореход сотник Большака. — К оружию! Да будет с нами Радегаст!..[15]

Тут же все вои и гребцы бегом вернулись на ладьи и подготовились к защите. На береговом пригорке встали десять стрельцов, готовые по первой команде каждый выпустить сразу по четыре стрелы подряд. Хорошо, что лодки свеев встретились днем, когда можно издали увидеть приближение потенциального противника. В темноте, когда тучи покрывают низкое небо, не давая пробиться лунным лучам, заметить драккары издали было бы невозможно, и такая встреча могла бы стать тяжелым испытанием для ладейщиков, у которых выпадали бы из боя стрельцы, на которых всегда возлагались большие надежды.

Но и для драккаров встреча тоже была неожиданностью. Они притормозили ход, два первых драккара поравнялись один с другим — видимо, шло совещание. Потом на мачту передового был поднят белый щит — знак мирных намерений, и драккар свернул в сторону берега, тогда как остальные двинулись мимо. Нево-река, в отличие от Ловати, за счет своей ширины и полноводности позволяла выполнять такие несложные маневры.

— Щиты… — сказал Ансгар, обращая внимание на символику шведов. — Драккар Дома Синего Ворона. На других этой символики не было. Союзники ярла Торольфа идут.

— Ты себя им не показывай, — мудро посоветовал Овсень. — Мало ли что. Большака языки знает, он поговорит.

Сотник Большака словно слышал разговор на другой ладье, хотя между ними стояло еще две ладьи, и услышать он, естественно, ничего не мог, но символику Дома Синего Ворона он сам увидел, ситуацию оценил, принял на себя действия, вышел на корму своей ладьи и приветственно поднял свою большую руку.

Разговор был недолгим. Сразу после него сотник спустился на берег, за ним Овсень и кормчие, следом Ансгар, а драккар продолжил путь, стремясь быстрее нагнать собратьев. При этом сразу с места взял такую высокую скорость, что опытные ладейные кормчие позавидовали и долго провожали шведские лодки глазами[16].

— Что им надо? — спросил Овсень.

Ансгар не спрашивал, он просто вышел вперед в ожидании объяснений, его волнующих.

— Я сказал, что мы идем от Славена на Руян. С Арконой они связываться не рискнут. Свеи ищут три драккара своих соотечественников. Им нужен ярл Свенельд. Спрашивали, не встречали ли мы такого… Я сказал, что так, кажется, звали человека в шляпе с белым пером. Я видел его в Славене. Пусть ищут…

— Интересно… Они ищут, мне кажется, чтобы убить убитого, — подумав и почесав скулу, сделал вывод Ансгар. — Дом Синего Ворона воюет против Свенельда. И мы им, нашим врагам, нечаянно помогли.

— Я же говорю, пусть ищут. Нам до этого дела нет. За Свенельда они нам не заплатят, а вот сундук его, может быть, всех «ворон» и «воронов» сильно привлекает. Но я сам к сундуку уже привык. На нем сидеть удобно.

— Нам до этого дела нет, — равнодушно подтвердил сотник Овсень.

— Но может и быть дело, — юный конунг явно что-то задумал. — Мне кажется, теперь стоит ждать встречи с другими драккарами, которые Еталандов поддерживают…

* * *

Погода, кажется, стала быстро меняться. Ветер стал порывистым, временами почти совсем пропадал, временами налетал с могучей игривой силой, хлопал парусами и гнал ладьи по течению мощно, словно подталкивал рукой. Но шторма и этот ветер не предвещал.

— Просто остатки облаков подгоняет. Скоро, к несчастью гребцов, стихнет, — посетовал Валдай. — Придется на одних веслах идти.

Небо с восходной стороны, откуда шла непогода, в самом деле стремительно прочищалось. Да и дождь, что недавно опять слегка моросил, прекратился уже полностью, только в воздухе еще висела легкая последождевая взвесь. С одной стороны, плыть в хорошую погоду можно в свое удовольствие, как и вообще путешествовать, даже по земле. Но на море легкое ненастье, если умеешь с парусами обращаться, всегда можно использовать с большой выгодой для себя, что ладейщики и делали. Однако расстраиваться из-за приближения хорошей погоды тоже не хотелось. Балтия была уже недалеко, Нево-реку обычно преодолевали в два с половиной — три дня, а если по ветру, то и быстрее. Но ладейщики собирались плыть и ночью, значит, могли и еще сократить время. Вплоть до двух дней. Лишь бы ветер помогал.

Сотник Овсень стоял под мачтой рядом с десятником Велемиром, и оба смотрели в восходную сторону.

— Что задумался? — спросил сотник.

— Дождь, думаю, откуда? С нашей ведь стороны пришел, от Куделькиного острога. Знать, и там все смочило. Кончилась засуха.

— Надо же, — вздохнул Овсень. — И у меня мысли те же. Думаю, быть бы дождю раньше, быть бы году без засухи, глядишь, ничего бы и не произошло.

— И у меня бы дом остался целым, — добавил откуда-то появившийся Извеча.

Нелюдь положил под ноги свой мешок и уселся на него верхом.

— И у тебя дом был бы целым, — согласился сотник и вытер со щеки домовушки крупную слезу. — И не надо было бы нам всем никуда плыть. Жили бы себе в покое и радости и не знали бы никаких диких разбойников.

Смеян слышал разговор и молча смотрел на воев и на Извечу. И думал, наверное, о том, что и в его родном становище все, может быть, были бы тогда живы и здоровы, потому что становище не перекочевало бы из-за засухи ближе к реке и не подверглось бы нападению дикарей. Лицо шамана ничего не выражало, но узкие глаза, наполненные тоской, говорили сами за себя. Если русы из Куделькиного острога еще держатся друг за друга, у кого-то семьи спаслись, другие свои семьи надеются спасти, то у него никого не осталось, и сам он чужой среди русов, и неизвестно, что дальше с ним будет. Неизвестно, как он, человек из становища и только к жизни в становище привычный, жить будет. Наверное, среди русов. А это ему тяжело. Или другое становище найдет, которое его примет. Но там наверняка есть свой шаман, и Смеян будет уже лишним. Вопросов было много. И все они возникли только оттого, что какие-то негодяи приплыли издалека, чтобы жечь, убивать и грабить. И нести другим несчастья.

— Ладно, не раскисать, — сказал Овсень. — Что боги нам послали, с тем мы справимся. Того, с чем не справимся, они не пошлют. Так Всеведа говорила, и я много раз убеждался, как она была права. Не раскисать. Все выдержим. Нам бы только к месту успеть вовремя. И раньше, чем хазары и византийцы туда доберутся. Рабами всегда торгуют только после летних набегов, когда все лодки к родным викам вернутся.

Отдых на берегу свелся только к обеду. Сразу после того, как опустели котлы, ладьи покинули берег и двинулись в прежнем направлении. Следовало торопиться, чтобы использовать ветер, пока он не стих окончательно. И даже жалко было потраченного на еду времени.

Нево-река позволяла разгоняться с предельной скоростью. Здесь, даже учитывая, что эти места чужие, вероятность воткнуться носом в каменистый берег была несравненно меньше, чем на узкой Ловати, где кормчие знали, кажется, каждый поворот, или на Волхове, вроде бы полноводном в сравнении с Ловатью, тем не менее, тоже коварном. И потому Валдай рассчитывал миновать Нево-реку быстро…

* * *

Несколько раз проплывали мимо стоящих на берегах деревень с, казалось, вросшими в землю домушками-землянками. В деревнях дома строили точно так же, как дома в Норвегии, сразу заметил Ансгар. И это почему-то радовало юного конунга, как угнетало раньше то, что в городах русов и словен дома с норвежскими сравнивать было нельзя, и слово «дикий» снова приходило на ум уже самому конунгу. Это, казалось, унижало его национальную гордость, и Ансгар от подобных мыслей чувствовал себя не слишком уютно.

Несколько раз у берегов попадались небольшие рыбацкие лодки и даже простейшие в несколько бревен плоты, которые, только завидев караван ладей, сразу направлялись к берегу, и рыбаки стремительно скрывались в первых попавшихся кустах, унося свои снасти и улов далеко на берег. Должно быть, все, проплывающие мимо, независимо от национальности, не слишком добро относились к местным жителям, и те старались избегать встреч. Но прожить без рыбной ловли они не могли, потому что Нево-река во все века была их основной кормилицей, и только ладьи проходили мимо, как рыбаки снова устремлялись к лодкам и плотам. Лучше рисковать, чем оставлять голодными свои семьи. С кормы хорошо было видно, как рыбаки провожают суда недобрыми взглядами.

Вечер пришел как-то незаметно, и из вечернего сумрака при повороте реки снова попался навстречу большой сорокарумный боевой драккар, и опять, как показалось Овсеню, свейский. На драккаре, тяжело сидящем в воде, следовательно, несущем помимо гребцов и множество воинов, сразу подняли на мачту белый щит, показывая свои миролюбивые намерения, и стали останавливаться и править ближе к передовой ладье. Поскольку сотник Большака плыл на последней ладье, переговоры, к которым свеи, кажется, стремились, был вести вынужден Ансгар. Да он и сам рвался поговорить, показав радость, когда разобрал символику на щитах ближнего борта.

— Это драккар Дома Еталандов… Как раз то, о чем я думал…

Но об осторожности все же забывать не стоило.

— Наш шлем надень… — посоветовал Овсень. — И старайся говорить с акцентом, чтобы приняли тебя за руса…

Велемир тут же протянул конунгу свой островерхий шлем с острым яловцом. Шлем должен был оказаться конунгу впору. Ансгар внял совету, надел шлем и вышел к борту. Все переговоры свелись к нескольким вопросам и были прерваны внезапно после слов конунга весьма невежливо, если не сказать, грубо. Человек на встречном судне что-то крикнул внутрь лодки, даже не дослушав конунга до конца, и драккар сразу сорвался с места и стремительно понесся вперед, набирая скорость. Видно было, что свеи взволновались.

— Что там за переполох? — спросил сотник с легкой насмешкой. — Чем ты их так напугал?

— Они едут встречать ярла Свенельда. Я сказал, что четыре боевых драккара проплыли днем с той же целью. Один из них с символикой Дома Синего Ворона, и спрашивали нас о ярле Свенельде. Очень торопились. Мое сообщение Еталандов сильно перепугало. Даже спасибо не сказали. Еталанды боятся за своего ярла. Я не сказал им, что бояться поздно…

— Значит… — усмехнулся понятливый сотник. — Ты сделал большое дело!

— Значит, все сторонники Свенельда ополчатся на Дом Синего Ворона. И последним будет не до помощи Торольфу. А мне будет приятно посмотреть, как полетят в стороны синие перья. — Ансгар, кажется, уже торжествовал, потому что одержал первую, однако значительную победу, еще не вступив в генеральное сражение. Его ход был достоин ума опытного политика, каковым он только мечтал еще стать со временем по мере накопления опыта правления. — Я ждал, что навстречу Свенельду кто-то поплывет. И заранее придумал, что следует сказать. Если мы со своей границы ударим по Дому Синего Ворона, Еталанды и их союзники поддержат нас. Гунналугу не устоять. И уж о помощи Торольфу он забудет полностью.

— А ты, оказывается, мудр, как столетний старец, — усмехнулся Велемир и сам снял свой шлем с головы юного конунга. — А ты боялся, что свеи ополчатся на нас. Оказывается, худа без добра не бывает, и добрая стрела только нужную цель находит.

Кормчий Валдай снова ударил в свою барабанную колоду — пока еще не слишком сильно, и гребцы схватились за весла. Следующий удар, раздавшийся с небольшим интервалом, означал начало единого мощного гребка. Ладья рванула с места, как показалось Овсеню, с какой-то радостью, хотя и не с такой стартовой скоростью, как могут это делать драккары…

Глава 4

Гунналуг так и не вышел из своего закутка под кормой, хотя сидеть там ему было, наверное, совсем неудобно, потому что дно у вытащенного на песок драккара не плоское, и сама лодка устроилась на берегу с большим уклоном. Постояв рядом с трапом в раздумье, ярл Торольф Одноглазый все же поднялся на борт и по наклоненным скамьям гребцов прошел к корме. Скамьи мокли под дождем и были скользкими, идти было неудобно, но ярл ни разу не оступился. Воину, закаленному во многих боях своей жизни, и мореплавателю, привыкшему к любой, самой сильной качке, было бы просто стыдно поскользнуться и упасть. Торольф, хотя был уже далеко не молод, сохранил былую силу тела, потому что никогда не раскисал, отлеживаясь где-нибудь на мягком ложе, и не баловал себя удобствами. Жизнь воина и скитальца укрепляет тело и дух. Бывает, что болят старые раны, а об обыкновенных болезнях, преследующих домоседов, Одноглазый и знать не хотел. И потому никогда не замечал трудностей.

Все на корме, пусть и наклоненной, выглядело, казалось, естественно и привычно, как выглядит всегда, но все же что-то заставило Одноглазого насторожиться и чуть-чуть замедлить движение. Но он не сразу понял, что именно. Даже осмотрелся внимательнее и оглянулся в непонимании, словно бы чувствуя чей-то тяжелый взгляд со спины.

А потом понял…

Взгляда со спины не было. Смотреть требовалось только перед собой. Но посмотреть было на что. Корма была сильно наклонена, как и весь драккар, но полог, что скрывал закуток колдуна под кормой, свисал не вертикально вниз, как полагается свисать пологу, а к порожку, параллельно проходу, как висел он на прямо стоящем драккаре. То есть создавалось впечатление, что там, в закутке, не хотели знать обычных законов земной жизни, и там, даже при наклоненной лодке, наклона не ощутили. По крайней мере, полог наклона не ощутил.

— Заходи, ярл, — как обычно, не видя еще его, Гунналуг уже почувствовал, кто пришел. Ярл давно перестал этому удивляться, смирившись с тем, что стало привычным. Колдун чувствовал его приход, как собака чувствует, когда к дверям подходит человек, и даже точно определяет, кто пришел, свой или чужой, и лает или виляет хвостом.

Одноглазый придержал рукой полог, шагнул за невысокий порог, готовый к тому, что пол в закутке тоже будет все-таки наклонен, и чуть не упал, подвернув ногу, потому что пол там стоял прямо. Создавалось впечатление, что шагает он из кривого мира в мир прямой, и это было не совсем удобно. Но, сделав шаг, а затем переместив и вторую ногу, он встал твердо и ровно, как стояла на полу и тренога с горящим в ней огнем. Удивление Одноглазого было очень велико.

— Как ты сумел? — начал было Торольф. — Все вокруг…

— Это просто. Это даже не требует особых усилий. Сейчас не о том речь. Как твой разговор с Торстейном Китобоем? Сложился удачно?

— Сейчас Торстейн рассказывает своим людям о тебе. И они уже начали тебя бояться. Ты можешь смело подпитываться их страхом.

— Я уже почувствовал страх. И не только из прохода, где все еще стоят воины. Еще больший страх идет из скал сбоку и чуть-чуть позади. Китобой оставил там, наверное, засаду, чтобы ударила нам в спину при обострении ситуации. Если мы, скажем, двинемся к проходу и увязнем там, засада захватит драккары. Так, наверное, рассчитывали. Но — все равно боятся. Страх слишком сильный. С таким страхом нельзя ходить в бой — он скует руку, поднявшую оружие. Впрочем, разве я против страха? Пусть боятся и сейчас, и потом еще. Пусть боятся всегда, как сейчас. Они меня кормят, и я чувствую себя уже лучше. Но только слегка, не более. Страх — это не тот корм, которым можно горы сворачивать. Это только подпитка для простых, как ты говоришь, фокусов.

— По-прежнему кто-то мешает?

— Да, мешает кто-то. Скорее всего, издалека. И мне кажется, что это тот шаман. Это он оборачивался белой совой. Я тогда еще почувствовал, но коршуна создать не успел. Он улетел. Шаман умеет удачно трансформировать время и путешествует по нему. Это тоже большая сила, доступная не каждому. Но я сумею сориентироваться, накоплю сил и уничтожу его. Это вопрос времени. Как только я окажусь в своей башне, все встанет на свои места. Там я стану неуязвимым для атаки издалека. Но сам смогу атаковать всегда. С яростью пламени и с жестокостью молнии. И даже попробую сделать то, чего не делал раньше — я попробую атаковать через время и расстояние. Я придумал, как… Так что там у тебя с переговорами?

Одноглазый начал докладывать так, как ему самому докладывали его подчиненные. И сам чувствовал эту схожесть, но иначе говорить с колдуном не получалось:

— Я предложил Торстейну Китобою помощь в борьбе с ярлом Ингьяльдом с условием, что после этого он отправится вместе со всеми своими людьми со мной. Пусть их пока не так много, но по пути я смогу набрать еще союзников. А у Торстейна в этих краях авторитет больший, чем он сам осознает. А это стоит дорого. За ним двинутся простые бонды из других селений, где его уважают и ценят, потому что он решился на то, на что они не решаются и терпят живущих поблизости ярлов. А он терпеть не стал. По большому счету его за это стоит уничтожить. Но это после. Время будет, я его уничтожу. Однако сначала он должен мне послужить.

— И что же? Китобой очень обрадовался твоему предложению?

— Китобой очень осторожный человек. Он взял короткую паузу. Хочет посоветоваться со своими людьми, потом придет сюда с ответом. На прощание я слегка надавил твоим авторитетом. Короче говоря, нагнал на них страха. Будет прекрасно, если мы с тобой примем его здесь, в твоей каморке, стоящей прямо, когда драккар лежит почти на боку. Это произведет впечатление. И поможет нам влиять на Китобоя.

— Моя каморка слишком мала, чтобы здесь поместиться троим. Ты раскинь свой шатер на берегу, поговоришь с Торстейном там, а потом скажешь, что я хочу посмотреть на него. И пусть поднимается сюда. Если такой пустяк на него подействует, мы сломаем его характер кое-чем дополнительным. Я уже подкрепился страхом, чтобы кое-что суметь. А когда воины Китобоя будут ближе, они будут бояться сильнее. И я заставлю их от страха перед собой просто дрожать, как лист на осеннем ветру. Пусть приходит. Но пусть приходит один. Ты подожди у себя в шатре. Иначе он увидит, что ты не пугаешься, и тоже перестанет пугаться. А авторитета я и тебе добавлю. Они и тебя будут бояться. Делай, как я сказал.

— Хорошо, — согласился Одноглазый. — Теперь вопрос только в том, как нам справиться с ярлом Ингьяльдом. Я рассчитывал обойтись с наименьшими потерями…

— Каким образом?

— С твоей помощью, естественно. Ты в состоянии поджечь его дом, как поджигал Куделькин острог?

Гунналуг на мгновение задумался.

— Я уже сказал тебе. И повторяю дополнительно — если еще немного попугать рыбаков и охотников, пожалуй, я смогу с этим справиться даже с некоторым изяществом. Пусть все произойдет хотя бы через пару часов страха, я тогда восстановлю силы. Мы с тобой вместе их напугаем. А испуганные, они будут делать то, что ты им прикажешь.

— Я не думаю, что мы двинемся на штурм немедленно. А Торстейн, побывав у тебя, расскажет своим о том, что видел. Это добавит страха. Я возьму пару часов на подготовку.

— Я жду его. Присылай…

* * *

Синий походный шатер ярла Торольфа Одноглазого привычные к такому занятию гребцы, участвующие во всех походах своего ярла, разложили и выставили быстро, воспользовавшись паузой, которую взял дождь. Более того, эта пауза, не обещавшая продержаться долго, даже подогнала их. И потому ждать Торольфу пришлось недолго. А пережидать непогодь и вообще беседовать, когда рядом гуляет шторм, в шатре все же удобнее, чем под небом, затянутым хмурыми и тяжелыми тучами, время от времени сбрасывающими на берег короткие, но мощные потоки дождя. Береговые скалы от порывов ветра защищали хорошо, и опасений, что штормом шатер может сорвать и унести, не возникало.

Ярл даже переоделся в сухое платье, чтобы встретить предводителя клана во всем своем внешнем величии. И тот, как и обещал, не заставил себя ждать долго.

Красный Нильс сначала прокашлялся рядом с шатром и только после этого сказал:

— Ярл, к тебе Торстейн Китобой…

— Пусть заходит, — отозвался Торольф и зажег огонь в медном светильнике на треноге. Фитиль слегка чадил, поднимая тонкую извилистую струйку черного дыма, но все же это было лучше, чем дым очага в жилище самого Китобоя. От дыма светильника, по крайней мере, не хотелось долго и надсадно кашлять. Это было более цивилизованно и соответствовало титулу, носимому Торольфом.

Торстейн почти сразу после приглашения хозяина шатра отодвинул рукой входной полог, присмотрелся к полумраку и шагнул вперед.

— Я не вожу с собой в походы сосновые колоды, потому не могу ответить тебе таким же гостеприимством, каким ты встретил меня, и прошу садиться на простую шкуру.

Сам Одноглазый на такой же шкуре уже полулежал. Китобой ложиться не стал и вообще чувствовал себя в гостях более скромно, чем в собственном бедном доме, и даже сел очень аккуратно и прямо, не позволяя себе перед ярлом свободных расслабленных поз. Это говорило о его стеснении и уважении к ярлу, как понял Торольф.

— Ну что, уважаемый Торстейн, сказали твои люди? Ты успел со всеми, с кем следовало, побеседовать?

Торольф начал без предисловий, чтобы показать не дружественные, а исключительно деловые отношения с Китобоем и сразу поставить того на соответствующее ему место, хотя сам Торстейн, кажется, свое место осознавал и оценивал правильно и на большее не претендовал. При этом Одноглазый не стеснялся и действительное свое уважение показывать, никак не унижая свой титул, но и постороннего человека при этом не принижая.

— Я высказал твое предложение. Оно пришлось по душе всем. Единственное, что вызывает смущение, это присутствие в рядах твоего отряда колдуна Гунналуга, о котором в народе ходит дурная слава. Говорят даже, что он подпитывается детской кровью, и именно это дает ему такое могущество. Колдуны капризны, и мои люди боятся, что Гунналуг пожелает иметь дополнительную плату за свои услуги. И эта плата может оказаться такой, что нас не устроит. Давай, ярл, обговорим все заранее.

Торольф откровенно засмеялся. Он, конечно, ожидал, что люди в глубинке наивны, но что они наивны до такой степени, это даже для него стало новостью. Но снизошел до того, чтобы объяснить Китобою свое понимание некоторых вещей.

— Я прекрасно знаю, как возникают и как развиваются слухи. Один начинает рассказывать что-то и даже слегка приукрашивает события. Другой, пересказывая в свою очередь, чтобы его рассказ произвел большее впечатление, привирает что-то свое, третий хочет второго превзойти и врет дальше, добавляя особенности собственной умственной кухни. А потом уже и вовсе начинают нести что-то невероятное. Так рождаются слухи про меня, хотя я не колдун и вообще по натуре человек не злой. А уж про Гунналуга, чью силу простому человеку понять не дано, могут вообще наговорить сколько угодно глупостей. Но, поверь мне, это все ерунда. А сам Гунналуг — упаси тебя Один сказать ему то, что людям нашептывает Локки![17] — очень бы рассердился от таких слухов и заставил бы так говорящих собственный язык разжевать и проглотить. Так и передай им. Обязательно передай. И даже думать о нем плохо не следует, потому что иногда он может и мысли почувствовать и тогда рассердится. Но, если не обижать Гунналуга, с ним можно иметь дело. Впрочем, ты сам имеешь возможность с ним познакомиться и присмотреться к нему, потому что Гунналуг просил прислать тебя для разговора. Он тоже желает знать, какому человеку он будет помогать.

— Признаюсь, мне такой разговор не очень нравится, — вздохнул Китобой, — но я все же согласен на него, а пока хотел бы обсудить детали предстоящей атаки на Дом Ингьяльда. Мне только после разговора с тобой доложили новости. Ярл Ингьяльд выписал из Швеции десятерых троллей, а каждый из них в бою заменит добрый десяток воинов.

— Тролли? — удивился Одноглазый. — Я думал, они, как и драконы, давно уже вымерли.

— Тем не менее Ингьяльд где-то нашел их и перекупил у какого-то шведского Дома. Это не простые тролли, а настоящие тролли-воины.

— Признаться, меня таким напугать сложно, поскольку тролли не просто смертны, они, насколько я знаю, очень боятся физической боли, потому сильно заковываются в железо и очень неповоротливы в бою, — Торольф слегка зевнул. — Но это лишняя забота для Гунналуга. Скажи, кстати, ему об этом сам. Он придумает что-нибудь смешное, чтобы и троллей, и самого ярла Ингьяльда напугать, а нас повеселить.

— Я скажу, — согласился Торстейн. — Меня только один факт смущает. Гунналуг представляет, насколько я знаю, шведский Дом Синего Ворона. Ярл Ингьяльд тоже близок к шведам. Не получится ли так, что колдун не захочет ничего предпринимать против Ингьяльда?

— Не получится, я думаю. По крайней мере, пока он ничего в защиту Ингьяльда не сказал, хотя знает, против кого мы решили объединить свои силы.

— Хорошо. Тогда скажи, когда мне и моим людям быть готовыми к выступлению и как мы будем действовать.

— Выступать мы будем после того, как подготовится Гунналуг. Обычно ему необходимо несколько часов. Он может, конечно, действовать и по ситуации, но тогда теряет много сил. А его силы нам всем еще могут понадобиться. Что касается плана, то я смогу тебе все сказать после разговора с колдуном.

— После моего разговора? — уточнил Китобой.

— После моего разговора. После тебя я буду с ним разговаривать. И узнаю, что он сможет после всего, что он уже сделал в этом походе. Он очень много сил истратил. Но может еще многое. И я узнаю, что именно. Потом приду к тебе в вик, и мы все решим. Сколько человек ты сможешь выставить на такое важное для всех вас дело? Для вас это дело, как я понимаю, гораздо важнее, чем для меня, потому и основными участниками должны быть твои люди.

— Если я соберу всех, кто может носить оружие, наберется около полутора сотен.

— Вместе с берсерками?

— Да. Они пойдут в первом ряду. С таким условием мы их нанимали.

— А почему сегодня утром ты выставил не их, а своих людей на охрану прохода к вику, когда мы приплыли?

— Берсерки никуда не годные защитники, они плохо держат строй и плохо выполняют в разгар боя команду. Поэтому использовать их можно только при атаке. В этом я уже убедился на опыте. На Дом Ингьяльда они пойдут первыми. И первыми встретятся с боевыми троллями. Пусть встретятся огонь и вода. Посмотрим, что из этого получится…

— Это я могу одобрить, — согласился Торольф, прекрасно понимая, что Китобой желает приберечь своих людей, точно так же, как сам Одноглазый только что высказывал желание приберечь для более важных дел своих людей. — Таким образом, мы вместе сможем выставить около трех сотен. Берсерки против троллей — это примерно равный состав. Пусть уничтожат друг друга. А что еще, кроме троллей, имеет ярл Ингьяльд?

— Тоже полторы сотни человек. Но он — сторона обороняющаяся. Для защиты дома этого должно бы хватить. Нам предстоит нелегкая задача.

Торольф Одноглазый как опытный воин прекрасно знал, что любой штурм требует по крайней мере троекратного преимущества в живой силе, иначе штурм считается обреченным на неудачу. Оказывается, и такой деревенщина, как Торстейн Китобой, тоже знал это, хотя в дальние воинские походы и в набеги не ходил и вообще не воевал за пределами сферы интересов своего вика. Но он не знал другого. Он не знал возможностей колдуна Гунналуга, а эти возможности отметали многое из воинского искусства в классическом понимании этого слова.

— С такими задачами мы уже справлялись не однажды. Дом Ингьяльда каменный?

— Только первый этаж. Второй этаж деревянный, крыша деревянная. Забор вокруг дома хоть и выше человеческого роста почти в два раза, но тоже деревянный.

— Будем считать, что Ингьяльд обречен. И не будет штурма. Они все выйдут на открытое место, а там мы просто перебьем их. Гунналуг заставит их выйти, если не захотят поджариться. Но подробности мы с тобой обсудим потом, сейчас иди к колдуну. Он устроился под кормой моего драккара. Красный Нильс проводит тебя. Да, еще один вопрос. Когда, после победы над Ингьяльдом, ты пойдешь со мной, всех своих брать планируешь?

— Никак нельзя. Я возьму только сотню. Кто-то должен же кормить женщин и детей. Они сами в море не выйдут, да и сети таскать для них тяжеловато. Значит, я предоставлю тебе себя, сотню своих воинов и берсерков, если они останутся живы после схватки с троллями.

— И сотня — тоже хорошо, — согласился Одноглазый. — Иди, постарайся произвести на Гунналуга хорошее впечатление. Я надеюсь, у тебя это получится. Ты, как мне кажется, человек честный. Я люблю иметь дело с такими людьми. И Гунналуг тоже. Только постарайся ничем не обидеть его…

* * *

Производить впечатление Гунналуг и сам любил и умел еще с ранней юности, когда был молодым и неумным, как он сам сейчас считал, учеником колдуна, одного из трех последних представителей ордена темнолицых колдунов, некогда изгнанного из земли Туле. Учитель Гунналуга был еще не очень стар, но два других колдуна сознавались, что пережили уже возраст возможной жизни, и потому настаивали на незамедлительной инициации[18] Гунналуга вопреки воле учителя, считавшего, что ученик еще ничего не достиг. Он-то и сам знал, что не достиг, хотя старался. Тем не менее впечатление на двух стариков он произвел. Но и это было не главным. Дело было в том, что официальная инициация, следовательно, и продолжение существования ордена, была допустима только тремя колдунами. Два старика могли не дожить до момента, когда Гунналуг освоит все предназначенные для него уроки. Хотя бы один не дожил, и тогда инициация не состоялась бы. А хотелось бы, чтобы орден не угас вместе с ними. Орден — это сила, тогда как отдельно взятый колдун — это только частица большой силы. Так можно сравнить силу войска и силу одного воина, пусть даже прославленного подвигами героя, подобного богам. А старики по-прежнему мечтали о возрождении силы ордена. И им казалось, что появился достойный наследник, который сумел произвести на них, опытных, хорошее впечатление. А Гунналуг очень старался это впечатление произвести.

Тогда он, по происхождению своему знатный и богатый младший ярл могущественного шведского Дома, от всего отказался, чтобы стать колдуном, и даже связи с родственниками длительное время не поддерживал. Он шел к своей цели, он шел к неограниченной власти, которую не мог получить по своему рождению, но о которой мечтал. И в молодости, когда хотелось иметь все и сразу, ему слишком трудно давалась колдовская наука как раз из-за нетерпения. Но приходилось изучать все самые простейшие дисциплины, которые, как считал Гунналуг, скорее всего, никогда не понадобятся ему в жизни. Это было мучительно, это было совсем не интересно, но учитель терпеливо втолковывал молодому ярлу, что, не постигнув основ, нельзя понять главное, а без главного сильного колдуна не бывает.

И все же Гунналуг сумел тогда себя победить, сумел заставить себя ради собственного будущего. И это открыло перед ним новые горизонты. А с открытием перспектив и интерес к учебе проявился с новой силой. Тем не менее, не имея достаточных опыта и знаний, молодой колдун всегда стремился сделать больше, чем умел. Учитель это не одобрял, и Гунналуг иногда действительную работу заменял эффектным впечатлением. И тогда еще понял твердо, что большинство людей интересует как раз не конечный результат, а впечатление, которое они получают даже от результата второстепенного. Так уж устроен человек. Произведя впечатление, ученик колдуна добился согласия на инициацию. Ночью была убита семья рыбаков, у которых похитили ребенка для принесения священной жертвы, потому что без крови невинного младенца инициация в члены ордена темнолицых колдунов состояться не могла. Эту кровь пили три колдуна и ученик. Чашей служил человеческий череп. И только после этого Гунналуг стал полноправным членом ордена. Именно из-за этого обряда орден когда-то изгнали из священной земли Туле. Но слухи об обряде ходили по земле, искаженные, усиленные, и Гунналуг на протяжении многих лет часто встречался с мнением, что он питается кровью младенцев, хотя попробовал ее на вкус только однажды, во время инициации. Но, даже став полноправным членом ордена и продолжая одновременно процесс обучения, он по-прежнему любил производить впечатление.

Простейший фокус с изменением положения ограниченного пространства был по большому счету даже и не настоящим серьезным колдовством, а именно фокусом, игрушкой, которую Гунналуг научился делать еще молодым. Сначала ему, помнится, нравилось лежать на потолке. Потом это надоело, и он стал вращать в пространстве помещение. Это было легко и не требовало значительных усилий, хотя с возрастом колдун стал прибегать к фокусам реже. Но он видел, какое впечатление фокус произвел на ярла Торольфа Одноглазого. И, хотя тот уже наблюдал воочию серьезное и недоступное для большинства колдунов темпоральное действие, когда из жизни команд трех драккаров были выброшены двое суток, не потерял способности поражаться мелочам. Там впечатление тоже, конечно, было, но оценка у мелкого фокуса оказалась более высокой. Опять сработала любовь людей к эффектам. Однако для более серьезного действия Гунналуг сил практически не имел. Тем более силы должны были ему понадобиться вскоре для военных действий. И потому прибегал к впечатляющему фокусу.

Гунналуг рассчитывал, что и на Китобоя он произведет впечатление не менее мощное. И даже решил усилить эффект, и мыслью опять сдвинул пространство, положив свою каморку почти набок, оставаясь одновременно в вертикальном положении в отношении самой каморки. И даже треножник со светильником при этом не шелохнулся, и пламя поднималось строго вверх относительно стен, но совсем не относительно самого драккара, и даже капли масла из светильника не вытекло, хотя, если смотреть за полог из драккара, светильник стоял почти на боку или, как думалось, висел в воздухе.

* * *

Торстейн Китобой поднялся на наклоненный борт драккара без всякого желания. Ему не слишком хотелось общаться с колдуном, чье имя никогда не сопровождалось в народе хвалебными эпитетами. Более того, сопровождающий Китобоя кормчий Красный Нильс, едва показав пальцем, где искать Гунналуга, тут же сам торопливо спрыгнул с борта, словно боялся, что колдун его заметит. Это еще раз показало Торстейну, что он идет вовсе не на безопасный разговор. Но отказываться — это значило бы показать свой страх. А что может быть позорнее для мужчины-воина! Конечно, страх, бывает, сковывает своими цепями даже самого отважного. Но побороть его и поступить так, как ты должен поступить, — это и есть мужество. Однако страх — это то, что не видят посторонние. Посторонние видят и оценивают только поступки. И Торстейн готов был к поступку, а потому взял себя в руки, победил страх и уверенно, чуть не торопливо, чтобы не раздумать, двинулся по неудобному пространству прямиком к корме.

Обычная для всех драккаров каморка под кормой была занавешена куском парусины, но парусина висела совсем не так, как должна была бы висеть. Вернее, она даже не висела, а вытягивалась в сторону, как не должна была вытягиваться. Торстейн настороженно остановился уже перед этим пологом, не понимая, что происходит.

— Заходи, Китобой… — раздался из-за полога вибрирующий голос со многими трещинками, словно бы и не громкий, но властный, приказывающий, чуть-чуть прикаркивающий.

Колдун почувствовал приближение Торстейна, и при встрече с такой прозорливостью все, казалось, внутри у Китобоя затрепетало от прикосновения к этому, как ему подумалось, нечеловеческому. Именно нечеловеческому, потому что Торстейн считал недоступным для человека влиять на другого человека иначе, нежели физической или моральной силой, и все остальные виды влияния относил к нечеловеческим.

Он тронул рукой полог с осторожностью, не понимая, в какую сторону тот должен сдвигаться, и замер в недоумении. Если драккар был наклонен в одну сторону, то полог был наклонен в другую, но сам своего наклона, кажется, и не чувствовал, хотя был легким и податливым и даже слегка колыхался под порывистым ветром. Но наиболее странное было в том, что сама каморка и все, находящееся в ней, в том числе и колдун, было наклонено еще больше и находилось практически на боку, не ощущая, кажется, этого. Ни один предмет не мог в этом положении держаться на своем месте, и, тем не менее, все предметы и сам колдун держались и не испытывали от своего положения неудобства, словно не замечая его.

— Я же говорю, заходи… — снова позвал Гунналуг, теперь уже более требовательно и властно, так что отказаться после момента, когда полог был отодвинут, показалось невозможным и опасным.

Торстейн глянул, куда ему ступить. Место, чтобы поставить ногу, было, он поставил, но поставил, как оказалось, не на наклонную поверхность, а на совершенно плоскую, которой здесь не было. Глянул еще раз и увидел, что часть его ноги, которая еще находится вне каморки, нормальная, а та часть, что ушла за порог, была странно изогнута, будто бы нога была сильно, почти катастрофически, до дикого уродства искривлена. Тем не менее боли он не почувствовал, как должен был бы почувствовать при переломе кости. Какое-то мгновение Китобой думал, но, подняв глаза, поймал насмешливый и слегка испытующий взгляд колдуна, и тогда решился, стремительно шагнул за порог и оказался вдруг на ровной поверхности, с которой падать было совершенно некуда. Полог за его спиной опустился вполне естественным образом, как он и должен был бы опускаться в реальных условиях человеческой, а не колдовской жизни.

Торстейн наклоном головы поздоровался.

— Ты, Китобой, достойно выдержал испытание. Пожалуй, с тобой стоит иметь дело… — сказал Гунналуг слегка разочарованно, потому что ожидал испуга, которого не последовало. — Садись сюда, на эту шкуру, и расскажи, чем так обижает вас ярл Ингьяльд.

— Мы не слишком охотно даем себя в обиду, — возразил Торстейн. — А ярл желает, чтобы мы отдавали ему десятую часть своей добычи с рыбной ловли и охоты. Но мы всегда были вольными бондами и не желаем этого делать. И потому предпочли ту же десятую часть отдавать наемным берсеркам, взявшимся нас защищать. Этим мы показали, что не жадные люди и воюем не за часть добычи, а за принцип. И он для нас важен. Это принцип нашей свободы, доставшейся нам от наших предков.

— С этим все ясно, хотя принципы можно было бы отстоять и в суде лагмана. Ингьяльд не посмел бы выступить против приговора лагмана. Я так думаю. А как получилось, что Ингьяльд захватил лучший фьорд на берегу? Куда вы смотрели?

— Это спорные земли. Официально на них раньше никто права не предъявлял. Старое поместье Ингьяльдов находилось чуть дальше по берегу, но там вообще есть только высокий утес и нет никакого фьорда. Правда, при доме был хороший участок с плодородной землей. Потому дом там и построили. Старое поместье сгорело от удара молнии, и ярл стал строить новое на берегу фьорда. Мы в те времена держали там почти все свои лодки, на берегу было два вика, но никто ярлу не стал мешать, потому что он на фьорд прав не предъявлял. Он предъявил только после того, как построил дом и заселил его воинами. И поставил нам условия. Когда мы не согласились, он сжег наши вики, убил несколько человек, и мы вынуждены были переселиться, потому что тогда еще не объединились против него и не могли противостоять.

— Да, аппетит у вашего ярла хороший, — усмехнулся колдун. — Но это ваше дело, и меня оно касается мало. С ярлом Торольфом ты сумел договориться?

— Пока только предварительно, в общих чертах. Он желает сначала поговорить с тобой, потом уже со мной. Тогда и договоримся о планах.

— Одноглазый всегда бывает благоразумным. Это приятно сознавать. Надеюсь, ты тоже обладаешь этим качеством. Так ты говоришь, в старую усадьбу Ингьяльда ударила молния?

— Да. Это произошло четыре с половиной года назад.

— Давно… Новый дом, мне кажется, своей молнии просто заждался. И погода соответствует. Я, кажется, слышал, как где-то громыхает гром?

— Да. Над морем… Молний, правда, пока не видно…

— Молния появится в нужный момент. Хватит одной молнии. Дом деревянный?

— Только второй этаж и крыша. Первый этаж каменный.

— Да, хватит одной молнии, и ни к чему зря расходовать силы. Я подарю молнию Торольфу, пусть он ее использует. Но, я вижу, ты еще что-то хочешь сообщить?

Торстейн Китобой слегка смутился от такой проницательности колдуна, но все же ответил бойко, словно давно готовил ответ:

— Ярл Ингьяльд выписал из Швеции десять боевых троллей…

— Троллей?

— Да.

Гунналуг вдруг заулыбался, словно что-то вспомнил, потом достал из кожаного мешочка порошок, рассыпал его в воздухе, очертив магический треугольник, и порошок загорелся. Колдун некоторое время с любопытством всматривался в висящий в воздухе огненный треугольник, потом махнул рукой, огонь погас, и треугольник обвалился на медвежью шкуру белым пеплом.

— Тролли… — он по-прежнему улыбался. — Это не есть серьезная проблема, из-за которой стоит менять свои планы. Тролли смертны, как и люди. И даже менее опасны, потому что не верят в Одина и ничего знать не хотят о загробной жизни в Вальгалле. И потому берегут себя больше, чем простые воины. У них сильный инстинкт самосохранения, почти как у диких зверей. И напугать их, как и победить, не сложно. Но ты, знаю я, хотел сказать другое. Говори честно и не смущайся. Я отвечу на твой вопрос, если это вопрос.

Китобой, после увиденного магического огненного треугольника, по непонятной причине зависающего в воздухе и, как он понял, приносящего Гунналугу какую-то важную информацию, казалось, сначала еще больше оробел, но потом вздохнул решительно и выпрямился, не вставая, чтобы все же задать главный вопрос, в необходимости которого он все еще сомневался, поскольку не считал этот разговор корректным:

— Моих людей смущает… Они не уверены в твоей надежности при решении нашего дела.

— Что их смущает? — не понял Гунналуг. — Я разве кого-то обманывал?

— Дело не в обмане. Дело в том, что ты сам представляешь знатный шведский дом. Ярл Ингьяльд, хотя считается норвежцем, по крови больше швед, и все его интересы уходят в сторону Швеции. Мои люди боятся, что два шведа договорились, чтобы заманить нас в ловушку.

Колдун улыбнулся еще раз, но уже совсем иначе. Новая улыбка его веселья не показала и вообще никак не шла к его сухому и хищному лицу. Это была скорее гримаса, заменяющая собой улыбку, или даже маска, изображающая улыбку.

— Можешь успокоить своих людей. Если бы вы побольше знали о делах Швеции, то таких сомнений не возникло бы. Я мог бы и не объяснять, я мог бы просто рассердиться, но я объясню, хотя и выскажу пожелание впредь не слышать подобных высказываний в свой адрес. Швеция сейчас, по сути дела, разделена на два лагеря. Один лагерь поддерживает существующего конунга из дома Свеаландов, другой желает видеть на месте конунга представителя дома Еталандов. Ярл Ингьяльд активно поддерживает последнего. Дом Синего Ворона, в котором я не самый последний из ярлов, поддерживает существующую власть. И мы непримиримые враги… Я мог бы без вас пойти войной на Ингьяльда, опираясь только на людей Одноглазого ярла. Но почему бы не совместить приятное с полезным? Именно по этой причине вы получаете приятное, Торольф Одноглазый получает полезное. Мы посоветовались, и было решено обратиться к вам с предложением о союзе. Надеюсь, мой ответ тебя удовлетворил?

Китобой наклонил голову.

— Вполне…

— Тогда можешь идти. Я чувствую приближение гонца с вестями из мест, где происходят важные события. Ты будешь мешать мне разговаривать с гонцом.

И тут же, словно в ответ на слова колдуна, за пологом закаркал ворон.

— Это гонец. Иди… И пришли ко мне Торольфа.

Китобой торопливо встал…

* * *

Ярл Торольф Одноглазый пришел на драккар не сразу, понимая после рассказа Торстейна Китобоя, что Гунналугу нужно время, чтобы пообщаться с очередным крылатым гонцом. Но когда пришел, карканья из подкормового закутка колдуна уже не услышал. Должно быть, беседа закончилась.

Парусиновый полог висел под тем же углом, что и прежде, но, когда Торольф отодвинул его, то сразу заметил, что помещение снова повернулось, теперь уже более круто, чем раньше. Но он догадался, что сделано это было вовсе не для него, а исключительно ради впечатления, которое Гунналуг стремился произвести на Торстейна Китобоя, чтобы раз и навсегда объяснить последнему свое положение в этом зыбком мире и страхом отбить охоту к ослушанию. Да и рассказ Китобоя своим друзьям тоже сослужит службу и нагонит на тех страха, что позволит колдуну обрести дополнительные силы.

— Я жду тебя, — поторопил Гунналуг.

Торольф смело шагнул за порог, уверенный, что там, по ту сторону полога, ему будет даже удобнее, чем на драккаре. Так и оказалось. Одноглазый ярл сел, не дожидаясь приглашения. И покачал головой.

— Что? — спросил колдун. — Что-то не так?

— Наоборот. Все очень даже так, как надо. Китобой пришел ко мне с белыми от испуга глазами. Ты едва-едва не перестарался, а то мы могли бы совсем потерять его. А сейчас он полностью в нашем распоряжении. Это не отняло у тебя много сил?

— Я хорошо восстанавливаюсь. Китобой боится, и его люди боятся. Если учесть, что твои люди стараются держаться подальше от кормы и вообще, мне кажется, от драккара, можно смело сказать, что меня окутывает чужой страх. И я этим хорошо подпитываюсь. К сожалению, почему-то это единственный способ подпитки, который мне удается. Все остальное словно бы перекрыто. Но этого пока тоже хватает, и, надеюсь, хватит до того времени, когда я вернусь в свою башню. Там я смогу оградить себя от всяких посторонних влияний и полностью восстановлю силы к собранию бондов. Но сейчас придется опять тратить силы. Как ты думаешь поступить с Ингьяльдом?

— Я думаю, надо будет поджечь его дом, как ты поджигал Куделькин острог. Люди Ингьяльда будут вынуждены выйти на открытое место. Их чуть не вдвое меньше, чем нас, и мы перебьем их. Хотя, чтобы поберечь людей, неплохо было бы наслать на них какой-нибудь вихрь или волну…

— Поджечь — это не так сложно. Главное, чтобы было эффектно, и об этом потом еще долго должны говорить. Это главное, это создает славу, которая потом сама по себе работает. Я создам молнию и ударю молнией. Вернее, я даже создавать ее не буду, чтобы не тратить силы. Я просто возьму ее в тучах и заманю, куда мне необходимо. Это я сделаю. Остановить вихрь или волну я, конечно, тоже смогу. Но вот создать их…

— Это сложно?

— Это не сложно, сложно управлять этими созданиями. Они обычно сами выбирают пути развития и движения и могут нас ударить. Тогда придется в дополнение делать защиту себе.

— Но ведь ты уже делал вихрь на берегу реки? Когда смел шамана с бубном…

— Тогда я и выставлял защиту. Тогда у меня силы свежие были, и никаких проблем не возникало. Но всему есть предел. Делать беспредельные вещи можно только с помощью седьмой скрижали, которая… Ладно, об этом не будем…

— Значит, придется вступать в бой, — согласился Торольф. — Но мои люди этого не боятся, а у людей Торстейна Китобоя накопилось в душах столько обиды, что они сами рвутся в бой. Я и сам не прочь меч обнажить. И на боевых троллей хочется посмотреть. Торстейн планирует выпустить против них своих наемных берсерков. Это может быть интересным зрелищем.

— Сомневаюсь, что может получиться нечто интересное, — возразил колдун. — И вообще, мы сюда прибыли не свое любопытство удовлетворять и не развлекаться. Тролли-воины не так страшны, как говорит о них молва. Они великаны, покрупнее Снорри, но воевать с ними можно. Тролли слишком медленно думают. Тролли сильны, но они не храбрецы. Однако сами страха своими отвратительными физиономиями они наводят много. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Не совсем… — Одноглазый уловил заинтересованный тон сказанного, но не мог сразу сообразить, к чему ведет Гунналуг.

— Неплохо было бы тебе иметь за своей спиной с десяток троллей, когда ты приедешь на выборы конунга. Это будет серьезной поддержкой твоих претензий.

— Хорошо-то хорошо, — не мог не согласиться Торольф. — Только где я смогу их взять. Если в отдаленных районах Швеции, говорят, троллей встретить еще можно, то в Норвегии их и раньше было немного, а последних перебили лет пятьдесят назад. Кажется, конунг Кьотви, когда еще конунгом не был, мальчишкой с ними встретился и послал в атаку своих воинов. Это были последние тролли Норвегии, и те были не воинами, а лесорубами. По крайней мере, мне так говорили.

— В Швеции их тоже почти истребили. Но кое-где мои соотечественники заключили с ними союз, ярлы дают им жить без притеснений, за что тролли обязаны вступать в случае похода в их войско. Таких, наверное, и перекупил у кого-то Ингьяльд. Но перекупленных троллей можно перекупить и в следующий раз…

— Только как это сделать? До них еще нужно добраться. И вести переговоры. Это долго…

— Я только сказал, что их можно перекупить, я не сказал, чтобы ты перекупал. Более того, я сказал так только для того, чтобы ты понял, если перекупишь их ты, значит, их кто-то сможет перекупить и у тебя. Сын Кьотви тоже не бедный человек…

— Тогда что же? — Торольф так и не понял, куда ведет разговор колдун.

— Я подумаю, как заставить троллей перейти на нашу сторону. Может быть, это получится. По крайней мере, у меня есть инструмент воздействия на них. Одно старое заклятье, которого они боятся и которому они, скорее всего, подчинятся. Если получится, ты заберешь этих троллей с собой. Кроме того, неплохо бы и все войско Ингьяльда тоже взять с собой. Как ты на это смотришь?

— Полторы сотни бойцов никому не помешают, — согласился Торольф. — Но у него не только наемники. Если наемников можно перекупить, то остальные будут драться до конца.

— Они будут драться только до тех пор, пока жив их ярл. Но они вообще не будут драться, если некому будет послать их в бой. А много ли старику нужно, чтобы покинуть свое земное пристанище? Одной молнии вполне хватит и более крепкому человеку. А одну молнию я поймать смогу. Главное, чтобы не промахнуться. Но я давно уже не промахивался. Со времен своего ученичества. Да, так, пожалуй, и сделаем.

— Хорошие мысли, — поддержал Торольф идею колдуна. — Только как воплотить их в жизнь?

— Твоя задача — завязать разговор с Ингьяльдом. Ты подойдешь к дому, а он пусть стоит на стене. Или смотрит из окна… Остальное сделаю я… Но ты подготовишь почву. Хорошую почву. Учти, я хочу поделиться с тобой своей славой. Конечно, по большому счету ты этого еще не заслужил и даже, возможно, спалил мою книгу. Но я сегодня хочу быть щедрым. Это моя прихоть. Я подарю тебе удар молнии. Все будут думать, что это ты направил ее. Только руку вовремя выбрось вперед. Я научу тебя, как это сделать.

В действительности Гунналуг никогда не был человеком щедрым. И не делал подарков. Просто Одноглазый ярл иногда слишком надоедал своими просьбами. А если создать ему соответствующую славу, он будет этой славой действовать и реже обращаться к Гунналугу. Все было просто, но подать простое колдун тоже хотел с эффектом. И потому заговорил о своем подарке.

— Твоя слава, если сплюсуется с моей славой, может стать твердой опорой на выборах. Значит, с Ингьяльдом мы расправимся. Но предварительно я все же расставлю воинов, — решил Одноглазый, еще не очень понимая, что задумал Гунналуг.

— Обязательно расставь. Все должны думать, что ты пришел воевать. Это будет дополнительным аргументом, — согласился колдун. — Значит, договорились, тролли и Ингьяльд — это моя забота. Теперь давай подумаем, как нам уговорить воинов Ингьяльда. Все следует сделать так, чтобы они сразу почувствовали, с кем имеют дело, и с этого момента предпочитали бы всегда быть на нашей стороне и боялись быть на стороне противоположной. Вот здесь-то и пригодится твоя слава.

— Моя слава? — не понял Одноглазый. — Кого-то она может и отпугнуть…

— Не та, которая у тебя есть, а та, которой я с тобой поделюсь…

* * *

Торстейн Китобой ничего не имел против плана, предложенного ему Торольфом Одноглазым, и согласился сразу, несмотря на непогоду, выступить со своими воинами к усадьбе ярла Ингьяльда и перекрыть дорогу от сухопутных ворот. Сам Одноглазый должен был высадиться в фьорде и отсечь сторонников Ингьяльда от лодок, не дав им возможности выйти в море и по водному пути добраться до вика Торстейна, оставшегося практически без защитников. Такая угроза существовала, поскольку морской путь втрое короче пути сухопутного. У Ингьяльда были опытные моряки, которые вполне могли рискнуть на такое дело даже в шторм, видя, что Китобой привел с собой всех своих воинов. При этом Торстейн даже взял на себя охрану пленников Одноглазого, которых решено было оставить на берегу. Скованные цепью, славянские женщины и дети не смогли бы оказать сопротивление женщинам и детям вика, которые тоже умеют держать в руках оружие, хотя надеяться на то, что они без мужчин смогли бы отбиться от воинов Ингьяльда, не приходилось. И только своих личных пленниц Гунналуг не пожелал оставить на берегу. Заряна с Всеведой так и сидели в проходе между рядами скамей для гребцов и ждали своей участи.

Дом Ингьяльда имел только двое ворот, расположенных неподалеку одни от других. Одни выходили прямо к короткой песчаной дороге, ведущей к берегу фьорда, к широкому и удобному пляжу, где раньше всегда и ставили лодки рыбаки, другие вели на высокий берег, и оттуда шло две дороги, одна в сторону внутренней Норвегии, вторая тоже к фьорду, но к берегу противоположному, в обход скал. Таким образом, Торстейн, добравшись до места раньше воинов Одноглазого, хотя ему предстояло преодолеть большее расстояние, чтобы попасть на место, должен был спрятаться в прибрежных скалах рядом с этой самой дорогой. Там рыбакам и берсеркам предстояло дождаться момента, когда три драккара Торольфа пристанут к берегу, и только после этого выйти к воротам, чтобы сразу отвлечь часть сил в эту сторону. Но вступать в бой, как предупредил Торольф, жителям берегового вика, возможно, и не придется. И потому просил не удивляться, что бы ни произошло.

— А что может произойти? — напрямую спросил Китобой.

— Могут произойти разные вещи, которые стороннему наблюдателю покажутся странными. Например, воины Ингьяльда после смерти своего ярла захотят перейти на службу ко мне.

— После смерти? — переспросил Торстейн.

— Да. Гунналуг хочет примерно наказать ярла у всех на глазах. Может быть, Один и мне предоставит такую же возможность. Посмотрим.

— А тролли?

— А тролли, возможно, перейдут на нашу сторону еще раньше…

— Так, значит, что?..

— Значит, мы постараемся победить без крови и выступить как можно быстрее в сторону Ослофьорда, где будет проходить собрание бондов.

— Все бы войны заканчивались так, — заметил Торстейн, показывая, что он не слишком кровожаден. — Тогда можно было бы спокойно заниматься своим делом.

— Но для начала тебе необходимо в такую погоду дойти до Дома Ингьяльда и занять позицию. Собирай своих людей. Выступай скорее, — напутствовал Торольф.

* * *

— Гунналуг опять будет нашим кормчим? — спросил Красный Нильс перед тем, как впрячься в лямку, с помощью которой он и гребцы собирались стащить драккар в воду.

Ярл уже обращал внимание на то, что шрам на лице Красного Нильса наливается кровью всякий раз, когда он произносит имя колдуна. Так, видимо, Гунналуг напугал неустрашимого перед людьми и перед штормом кормчего, что он даже имени его боялся. И это при том, что Нильс давно уже должен был привыкнуть к такому соседству, потому что он, в отличие от гребцов, постоянно находился рядом с Гунналугом, каморка которого располагалась под настилом кормы, где рабочее место Нильса. Что же тогда говорить о береговых жителях, которых колдун специально пугал. У них страха, наверное, еще больше. Но это хорошо, значит, Гунналугу было чем силы свои подпитать.

— Не сразу, — ответил Торольф. — Он выведет вас из этого фьорда и заведет в фьорд Ингьяльда. А добраться туда — от фьорда до дома — придется самим.

— Рискованно… — покачал Нильс косичками в бороде. — Ветер с моря. Может на скалы выбросить. Рифы, конечно, волну разобьют, но ветер останется. Придется на одних веслах идти. С парусом нам не удержаться.

Как легко, оказывается, привыкнуть к тому, что кто-то другой обеспечивает твою собственную безопасность. Даже самые крепкие духом люди к этому привыкают и хотят надеяться на других. Но если силы колдуна не бесконечны, значит, и расходовать их попусту не стоит. Они очень даже пригодятся в дальнейшем.

— Значит, будете идти на одних веслах. Путь не долог. Гребцы устать не успеют. А если и устанут, не беда. На то они и гребцы, чтобы грести и уставать.

— Против ветра идти легче, чем при боковом ветре. Править трудно.

— Это уже работа для кормчего, — категорично сказал Одноглазый. — Кормчие устанут, согласен. Но разве у меня плохие кормчие?

На это Красный Нильс возразить не сумел, потому что был не из тех людей, которые себя ругают и в себе не уверены. Он только дал знак мачтовому вытягивать фал, чтобы поднять на вершину мачты красный щит. Без щита идти в бой — участь труса. А здесь таких не было. Торольф строго наказывал за отсутствие красного щита.

На воду лодки спустили быстро. И легко развернули их. Но пролив был слишком узким, чтобы идти по нему в такое волнение. Колдун Гунналуг из своего закутка не вышел, но вода вокруг драккаров опять стала спокойной, и, подчиняясь только воле колдуна, лодки двинулись в пролив так, словно кто-то под водой придерживал их рукой и направлял в нужном месте.

Никто не знал, как Гунналугу удается видеть все, даже не выглядывая из-за полога. Тем не менее он, кажется, видел все не только вокруг своего драккара, но и вокруг двух следующих. Гребцы выглядывали в весельные окна и наблюдали, как мощные волны разбиваются о скалы совсем рядом. И брызги летят во все стороны. Но какая-то сила не допускала до лодок даже эти брызги. Могущество Гунналуга подтвердилось еще раз.

Но дальше дело обстояло хуже, и плыть оказалось чрезвычайно сложно. Несмотря на то что океанские волны предварительно разрезались недалекими рифами на косички, они все же создавали течение, которое стремилось бросить драккары длинным боком на скалы. Сам Торольф стоял рядом с кормчим и видел, что, несмотря на ледяной ветер, лицо Красного Нильса покрыто не брызгами, а потом, и он трудится, правя своим тяжелым веслом, не жалея сил. И ярл даже подумал, что напрасно он пошел на поводу у колдуна и согласился на это плавание. Было бы гораздо проще преодолеть весь путь по суше вместе с отрядом Китобоя. Но Гунналуг не хотел на холодном ветру идти пешком. Он предпочел сидеть в своем закутке. Ну, хотя бы помог выбивающимся из сил кормчим…

Впрочем, не сам Торольф решил, что по проливу пойдут на веслах, это Гунналуг предупредил, что ему понадобятся все его силы, чтобы совершить то, что он задумал, и потому эти силы следовало сберечь. И теперь ярл сам готов был взяться за кормовое весло вместе с Красным Нильсом, хотя и понимал, что от него пользы будет мало, потому что с гребным веслом Одноглазый еще справился бы, а с веслом кормчего — нет. Здесь помимо силы нужны еще и знания, а он такими знаниями не обладал.

Но и гребцам тоже выпала работа не из легких. В придачу ко всему, еще перед тем, как покинуть фьорд Торстейна, Торольф приказал всем облачиться в доспехи и прицепить оружие. Это создавало гребцам дополнительные трудности, но они справлялись, понимая, что собственную жизнь удерживают только силой вовремя совершенного гребка.

Драккары двигались чрезвычайно медленно. Весла, казалось, не хотели шевелиться в бурлящей воде, готовой сломать их. Но бороться с природой моряки привыкли и в итоге путь бы преодолели. Но на середине этого пути все увидели вдруг, что с моря в их сторону движется гигантская, каких большинство моряков и не встречали в своей жизни, волна. Такую волну низкие рифы удержать были явно не в силах. И, добравшись до драккаров, волна просто вбила бы их в скальную стену вместе со всеми командами, с ярлом и колдуном. Волна выглядела настоящей горой и двигалась так стремительно, что все уже поняли бесполезность сопротивления и приготовились к гибели. И не было, кажется, в природе силы, способной остановить волну. Гребцы опустили весла и смотрели только на волну, завороженные ее страшной громадностью. Красный Нильс забыл о том, что ему следует выравнивать драккар, и только раскрыл рот в изумлении. Торольф сжал плечи и стал казаться слабым, измученным жизнью и невзгодами стариком. И даже пленная девочка, дочь Всеведы, поднялась, чтобы посмотреть на волну, хотя мать ее сидела, безучастная ко всему. Но волна вдруг встала неподвижной стеной над самыми рифами, и стена эта, ко всему в дополнение, даже защищала драккары от ветра. И только слабые потоки воды ручейками стекали с волны, показывая, что волна не каменная. Однако спасение было близко.

Гребцы сообразили, что к чему, схватились за весла. Кормчий стал торопливо и с руганью, всегда помогающей ему, выравнивать лодку. Откуда-то вдруг появилась такая скорость, с какой эти драккары никогда не плавали. И остаток пути был преодолен в одно мгновение.

— Слава Одину, он не покинул нас! Добрались… — сказал Красный Нильс. — Вон за той скалой пролив. Колдун снова стал кормчим. А я уж опасался…

Он не сказал, чего он опасался, но Торольф и не слушал его, переводя дыхание, которое, как оказалось, постоянно задерживал, словно сам работал кормовым веслом и перенапрягался до боли в мышцах. И даже усталость в руках и в плечах чувствовалась, хотя помогал Одноглазый кормчему только мысленно.

Лодки преодолели опасный участок, и волна тут же двинулась с места, прошла рифы и ударила в скалу так, что воздух вокруг загудел гигантским колоколом. И тут же начала откатываться. Торольф с Нильсом, оглянувшись, увидели, что разрушена даже часть каменного берега. Что же было бы с драккарами, если бы волна накрыла их!..

* * *

Дом Ингьяльда стало видно сразу, как только дракон первого драккара вошел в пролив. Дом стоял наверху, возвышаясь над фьордом. Спереди, со стороны фьорда, там, где дом прикрывался обрывом, двор не был обнесен стеной, и над самим обрывом возвышался фасад здания, первый этаж которого был сложен из больших, грубо обтесанных камней и вместо окон имел только узкие бойницы. Второй этаж был деревянный и уже имел окна, хотя и небольшие, чтобы зимой не выпускали тепло. Снизу было видно и часть деревянной стены, что прикрывала дом со стороны моря. Где-то там должны были быть и ворота, от которых начинается дорога к фьорду. Вторые ворота были тоже с этой стороны стены, но дальше, и увидеть их можно было, только поднявшись на обрыв. Саму дорогу и фьорд из-за поворота пролива, прикрытого скалами, видно не было. Но Торольфа не слишком и волновало изучение местности, поскольку Гунналуг обещал, что вести бой им сегодня не придется. А уж после победы колдуна над гигантской волной любые сомнения в силе Гунналуга отпадали. И нужно было только произвести впечатление готовности к бою, чтобы вызвать старого ярла на провокацию. И именно для этого сам Торольф тоже, как и гребцы, обрядился в доспехи и прицепил к поясу меч.

Уже при входе в пролив где-то в стороне, однако все же достаточно близкий, начал погромыхивать раскатистый, басистый, но еще не угрожающий, ничего не обещающий гром. Фьорд открылся взгляду совсем скоро, сразу за вторым поворотом короткого пролива. Был он большим, пологим по всем берегам, кроме мористого, где топорщились скалы, и, несомненно, очень удобным для постоянной стоянки большой рыбацкой флотилии. Фьорд был хорошо прикрыт от шторма, и на его песчаных берегах могло поместиться множество рыбацких лодок.

В Доме Ингьяльда уже заметили приближение трех драккаров и не могли не увидеть красный щит на мачте первого. Тут же стал подниматься дым от костров за забором. Должно быть, защитники дома растапливали смолу и готовились к отражению предполагаемой атаки. Судя по тому, что дым поднимался и с другой стороны, от дальних ворот, невидимых снизу, Торстейн Китобой, издали заметив приближение драккаров Торольфа, уже вышел из скал и тоже показал свою готовность.

Во внутренних водах, где не было волнения, хотя поверху ветер не просто гулял во всей своей природной дикости, он в клочья рвал низкие тяжелые тучи и порой ссыпал на землю целые дождевые волны, Гунналуг опять уступил место кормчего настоящим кормчим. Гребцы в несколько гребков разогнали лодки и резко вошли носами драккаров прямо в песчаный берег. Все остальное делалось привычно. Убрать весла, спрыгнуть за борт в мелководье или прямо на берег, схватиться за заранее приготовленные канаты и протащить лодки дальше на песок.

Только после этого гребцы выставили трап, по которому на берег сошел сам ярл Торольф Одноглазый. Торольф не торопился так, как торопились гребцы, он соблюдал величественность и свой шлем держал в руке за рог, окрашенный красной краской так, будто это была кровь, не намереваясь, кажется, водрузить его на голову, то есть не готовился к немедленной атаке. Ветер широко распахивал и трепал полы его длинного синего плаща, но ярл полы даже не поддерживал и ступал твердой поступью.

Колдун на берег не сошел. У него был какой-то свой собственный способ видения происходящего, а поведение ярла Торольфа было заранее обговорено. Кроме того, Гунналугу трудно было работать у всех на виду, отвлекаясь на постороннее, когда следует сосредоточиться и не отпускать мысль от одного дела. И он это дело делал, как понял Одноглазый. Главное было в том, чтобы колдуну хватило сил на выполнение задуманного. Наверняка борьба с гигантской волной отняла большую часть из небольшого их запаса. Но если Гунналуг ничего не сказал, значит, силы у него еще есть.

Несмотря на сильный верховой ветер и время от времени налетающие с шелестом дождевые волны, несмотря на неумолчный рев недалекого моря, откуда-то сверху, из двора ярла Ингьяльда, стали отчетливо слышны сильные и звучные удары. Торольф этих ударов или чего-то подобного ждал. Одновременно с ударами стали слышны человеческие яростные крики и перекрывающий эти крики явно нечеловеческий рев. Это и в самом деле подавали голос нелюди. Гунналуг обещал внушить в малоумные и податливые чужому влиянию головы троллей нужную ему мысль. Видимо, уже внушил.

Войско Торольфа не успело создать строй, когда человеческие крики усилились, на боевую площадку за стеной двора поднялись люди и тоже что-то кричали, кому-то грозили кулаками и оружием, но не противнику, который еще не вышел на дорогу, ведущую к выходу с низкого песчаного берега. Можно было бы подумать, что угрозы относятся к войску Торстейна Китобоя, но тот должен был стоять у других ворот, в стороне, и не планировал начинать атаку. Тем более до того, как Торольф Одноглазый поднялся ко вторым воротам.

— Что там у них происходит? — спросил Красный Нильс, спустившийся на песок вслед за ярлом. — Кому они грозят?

— Все нормально, — ответил Одноглазый. — Происходит то, что должно было произойти. Тролли Ингьяльда взбунтовались. Теперь они хотят служить мне.

В это время гром ударил особенно сильно, и прямо над Домом Ингьяльда, словно предвещая дому беду. Воины на стенах испуганно замолчали. Они не боялись никакого врага, даже численно превосходящего их почти вдвое, но идущий с неба гром, и не просто идущий, а почти на головы падающий своим увесистым звуком, пугал их сильнее, чем могло бы испугать занесенное над головой оружие. Но ярл Торольф знал, что этот низкий и близкий гром не что иное, как дело человеческих рук. Впрочем, назвать Гунналуга обычным человеком едва ли кто-то решился бы.

Но сразу вслед за громом, вдавливая маленькие уродливые головы с приплюснутыми лбами в невероятной ширины плечи, по дороге к фьорду стали торопливо спускаться десять гигантов, рядом с которыми сам Снорри Великан не показался бы великаном.

— Тролли… Боевые тролли… — крикнул кто-то из воинов Торольфа, и строй сразу сомкнулся, ощетинившись оружием.

— Не трогать их! — рявкнул Одноглазый. — Они переходят на службу ко мне.

Тролли спускались быстро, кое-где срезая путь, потому что дорога извивалась, обходя крутизну. Все они были оружными и при тяжелых доспехах, только шлемы несли в руках, но выглядели угрожающе, особенно когда оказались ближе, и стало заметно, что нижняя часть лица намного превышает размерами верхнюю, то есть челюсти развиты намного сильнее мозга.

В рядах воинов чувствовалось волнение. Некоторым из них доводилось когда-то драться против троллей, по их рассказам и другие знали, как трудно убить это живучее чудовище и как трудно выдержать удар его меча. Но ни один из воинов не попятился. И тогда Торольф выступил вперед, оставив воинов у себя за спиной. Тролли явно спешили именно к Торольфу, каким-то образом определив его сразу. Может быть, потому, что ярл стоял в одиночестве впереди строя. И, оказавшись рядом, великаны один за другим падали на колени и складывали перед собой оружие.

— Вы пришли поступить ко мне на службу? — спросил Торольф сурово и властно.

— Да, господин, — сказал старший тролль, острые уши которого торчали особенно высоко и напоминали уши козла.

— Вставайте в строй. Я принимаю вас в свое войско. В строй…

Долго уговаривать троллей было не нужно. Они моментально вооружились только что оставленным оружием, водрузили шлемы на голову и отдельной группой встали чуть в стороне от остальных, но лицом к дороге, ведущей к дому. Той самой дороге, по которой они только что спустились. Со стороны все это выглядело, конечно, удивительным явлением, каковым происшествие и было в самом деле. Но в строю простых воинов послышался ропот. Разобрать, что говорят, из-за ветра и усиливающегося грома было трудно, но одно слышалось отчетливо и ясно. Воины не ошибались, повторяя имя колдуна Дома Синего Ворона. Гунналуг часть своего дела выполнил великолепно. Осталось только чуть-чуть подождать, чтобы эти воины рассказали о случившемся другим, знакомым и незнакомым, с которыми увидятся в кабачке любого селения, что встретится отряду на пути. И тогда случившееся обрастет такими подробностями, каких даже сам Гунналуг выдумать не сумеет, не говоря уже о Торольфе.

А теперь оставалось дождаться, как Гунналуг выполнит все остальное, что задумал…

* * *

Ситуация на какое-то время замерла. Потом на борту драккара Торольфа появился Гунналуг, осмотрел берег, окинул взором дом и стены наверху и только после этого громко, перекрикивая ветер, позвал:

— Торольф…

Ярл торопливо подошел к лодке, но подниматься не стал, хотя из-за того, что он разговаривал снизу, могло показаться, что командует здесь именно колдун.

— Я готов, можешь начинать.

— Хватит у тебя сил? — спросил ярл.

— Если я сказал, что готов, значит, я готов.

— Я боялся, что ты много сил потратил на ту гигантскую волну.

— Волну? — не понял Гунналуг. — Вы же прошли раньше, чем она ударила.

— Мы прошли потому, что ты остановил ее.

Гунналуг промолчал в сомнении, вводя в непонимание и самого ярла. Но потом колдун словно вспомнил что-то и махнул рукой:

— Начинай же…

Одноглазый согласно кивнул, сделал знак, запрещая строю идти за собой, и двинулся не в сторону дороги, а под береговой обрыв, на котором стоял дом, фасадом обращенный к фьорду. За пришельцами, видимо, внимательно следили не только с боевых площадок дворовых стен, где собралось немало воинов. В доме на втором этаже сразу открылось окно, и оттуда высунулся человек с луком в руках. Но не стрелял, а только откровенно пугал, то натягивая тетиву с наложенной стрелой, то медленно убирая ее. Начинать первыми защитники дома, похоже, не решались, кроме того, настроение у них, видимо, было не лучшим после того, как их ударная часть — десять боевых троллей — внезапно перешла на сторону противника, о котором в доме раньше и не слышали, и не подозревали, кто выступил в поддержку рыбаков и морских охотников. И потому стрела не торопилась сорваться с лука. Но ярл Торольф Одноглазый, прошедший множество походов и сражений, оказался человеком не из пугливых и так же спокойно продолжал движение, и даже шаг не замедлил и не ускорил. Была в его поступи уверенность в себе и твердость, словно ярл имел право приказывать не только своим воинам, но и защитникам дома.

Гром прогрохотал, казалось, прямо над открытым окном, заставив лучника испуганно отскочить, хотя ставни оставались по-прежнему открытыми. Но едва раскаты смолкли, он снова встал в проеме, однако так далеко, как прежде, уже не высовывался.

Торольф подошел и остановился на таком расстоянии, чтобы и самому было удобно в окно смотреть, и не пришлось горло срывать, перекрикивая ветер и расстояние, и чтобы его видно было не только из окна, но и с дворовых стен, расположенных по обе стороны дома. Обрыв был высотой в тридцать локтей, еще в восемь локтей была высота первого каменного этажа, и до окна второго этажа было еще около трех локтей, и, чтобы разговаривать, не принимая неудобную позу, остановиться все же пришлось не под самым обрывом. Кроме того, Торольф Одноглазый имел и другие причины не подходить слишком близко.

— Эй, там, наверху… — крикнул ярл.

— Что тебе нужно? — лучник все же высунулся из окна, правда, уже без лука, спросил и после этого посмотрел на небо, будто бы боялся еще одного раската грома.

— Позови ярла Ингьяльда. Я хочу с ним поговорить.

— А кто ты такой, чтобы сразу с ярлом разговаривать?

— Я тот, кто прикажет повесить тебя, когда я штурмом возьму ваш дом.

— Понял, сейчас позову… — лучник сразу стал сговорчивее.

Ждать пришлось недолго. К окну подошел и двумя руками оперся о подоконник седовласый человек с сухощавым властным лицом и длинной тоже седой бородой.

— Кто ты, пришелец, и что тебе нужно? — голос у ярла Ингьяльда оказался совсем не старческим и звучал уверенно, если не сказать, грозно.

— Меня зовут ярл Торольф. Мы с тобой, ярл Ингьяльд, прежде не встречались, но, должно быть, ты слышал обо мне, как и я о тебе…

— Я слышал о тебе мало хорошего и предпочел бы не встречаться никогда…

Новая порция грома прокатилась над самой головой ярла Ингьяльда, даже не заставив его вздрогнуть, а уж тем более шарахнуться от окна. Торольф дождался, когда гром стихнет, и ответил в том же тоне:

— О тебе хорошего говорят так же мало, как и обо мне. Но плохого, думается мне, гораздо больше. По крайней мере, я не нарушаю порядок, установленный Одином, и не притесняю вольных бондов…

— Это хорошо делает твой сын… — ответил Ингьяльд.

— Я за него не в ответе, — мрачно сказал Торольф. — Но Один уже покарал Снорри за это и теперь готов покарать тебя…

— Не твоей ли случайно рукой руководит Один? — Ингьяльд рассмеялся.

— У Одина своих рук хватает. Гром над твоей головой был тебе предупреждением. Больше предупреждений не будет, но наступит кара…

— Я не ребенок, которого можно напугать громом. Я слишком стар, чтобы вообще кого-то бояться, будь это ты или Один…

— Ну что же, пусть он покарает тебя за богохульство, отважный и глупый старик, — сказал Одноглазый и протянул в сторону окна руку.

Гром загрохотал сразу после этого жеста. Ингьяльд не отодвинулся от окна, как и прежде. Но тут же в тучах сверкнула одна молния, за ней вторая, а третья, наиболее яркая, ударила прямо в распахнутое окно, которое загораживал собой старый ярл Ингьяльд. Что стало с ярлом, видно не было. Зато хорошо было видно, как засветилось окно: сначала ярким белым светом, на который больно было смотреть, потом наружу через оконный проем пробился громкий треск, а потом белый свет быстро сменился на ярко-красный. И языки пламени выглянули из окна. Красивая сцена, придуманная Гунналугом, была разыграна с идеальной точностью. И произвела эффект, которого колдун добивался. А Торольф Одноглазый двинулся вдоль обрыва в сторону стен. Пройти ему пришлось всего пятнадцать шагов, и еще не все воины, слышавшие разговор, поняли, что произошло, и уж тем более никто не успел сообразить, что их дом горит и все они могут сгореть в пламени, если не покинут двор. Но снаружи их ждут вооруженные противники. И воинам предстояло сделать выбор, где принимать смерть. Но ярл Торольф желал поторопить события, чтобы подтолкнуть воинов к нужному выбору.

— Эй, там, на стенах… — крикнул он.

Воины, до этого только высовывающие головы, показали плечи.

— Вашего ярла Ингьяльда за нечестивость покарал Один. Ингьяльд убит молнией, а дом горит. Кто не хочет сгореть в пламени, может выйти. Я предлагаю вам два пути. Первый. Поскольку вы теперь свободные люди и вас не сковывает клятва верности погибшему ярлу, я предлагаю вам перейти на службу ко мне, как перед этим перешли тролли. Второй путь. Я не буду карать вас за верность ярлу Ингьяльду. Кто не хочет служить мне, может уйти, куда его глаза поведут. Но думайте быстрее, скоро весь дом будет объят пламенем…

И тут же, в подтверждение слов Торольфа Одноглазого, где-то в доме раздались истошные крики:

— Пожар!.. Пожар!.. Горим!.. Дом горит!..

Кажется, битва за Дом Ингьяльда была уже выиграна…

* * *

Только двенадцать воинов покойного ярла Ингьяльда не согласились по какой-то причине присоединиться к войску Торольфа Одноглазого. Скорее всего, чувствовали за собой поступки, которые не позволят им стать друзьями и соратниками рыбакам. Торстейн Китобой тоже понял все именно так, а может быть, и узнал кого-то, и потому желал было «проводить» уходящих, чтобы рассчитаться за прошлые притеснения, но Гунналуг категорично запретил это делать.

— Эти люди разнесут весть о случившемся по всей нашей земле. И решат спорный вопрос, вынесенный на собрание бондов, даже без нашего участия. Не трогать их. Я был бы рад, если бы и остальные, подобно им, разошлись по дорогам. Но… Но они нужны нам и в войске.

— Они и нам тоже нужны… — согласился с колдуном ярл Торольф.

Китобою оставалось только согласиться. Но, когда он направился было к своим воинам, Гунналуг повторил в спину Китобою:

— Я же запретил трогать их… Кто тронет уходящих, у того завтра же горб вырастет.

Китобой идти к своим передумал.

Когда Торольф Одноглазый подошел к лодке, его встретил недоумевающий Красный Нильс.

— Колдун расспрашивал меня, как остановилась волна, — сказал Нильс. — Разве не он остановил ее?

Ярл только пожал плечами.

— Не я, это точно. И, думается мне, не ты. Может быть, у него получилось нечаянно…

Глава 5

После такого удачного начала своего пешего марша по Норвегии ярл Торольф Одноглазый чувствовал себя окрыленным и сильным, чуть ли не великим и непобедимым. Конечно, колдун Гунналуг не поскупился и поделился, как и обещал, с ярлом частицей своей славы, и теперь эта слава окружала Торольфа и нимбом висела вокруг головы. Еще немножко, и Одноглазый сам готов был бы поверить в то, что Один даровал ему право управлять молниями по своему усмотрению. Получилось все очень красиво и эффектно. Поднята рука, и тут же удар молнии туда, куда рука указала. Хорошо было бы, чтобы молния вылетала из руки, но этого даже Гунналуг сделать не сумел. Однако и так все получилось сказочно. Не только бывшим воинам ярла Ингьяльда, но даже старым, прошедшим вместе с ним множество походов воинам самого Торольфа произошедшее показалось великим чудом. И Одноглазый каждой клеткой тела ощущал, что воины трепещут, даже случайно оказавшись рядом, и боятся посмотреть ему в единственный глаз. Его авторитет никогда, даже после самых значимых побед, не был таким высоким, как сейчас. Это и понятно. Ярлов, прославившихся своими победами, в их краю было хоть пруд пруди. Но чтобы кто-то из ярлов делал такое, что всем показал Торольф, воины и представить себе не могли. Им, конечно, хотелось бы сжечь и пограбить усадьбу Ингьяльда. Вернее, сначала пограбить, а потом сжечь. Но и бескровной победой они были довольны. Бескровная победа — это еще один эпизод, который не укладывался в головах воинов, привыкших все брать мечом и преодолевать упрямое сопротивление. Но всех радовало такое значительное усиление отряда и за счет рыбаков, и за счет воинов ярла Ингьяльда. Теперь, как все понимали, у Торольфа такие силы под рукой, что едва ли найдутся силы, достойно противостоящие ему в борьбе за титул конунга. А стать частью дружины конунга — это ли не мечта достойного воина. Самые крупные набеги, самые выгодные походы — это то малое, что дает возможность служить у конунга. И даже возможность самым отличившимся получить титул ярла — это тоже была одна из возможностей. Ради таких возможностей стоило потерпеть и одну победу одержать без боя и последующего разграбления имения противника.

От догорающего дома Ингьяльда, поскольку шторм еще не кончился, а Гунналуг истощил весь запас своих магических сил и превратился на какое-то время в обычного человека, который уже не в состоянии провести через бурное море лодки только своей мыслью, решили идти пешим строем. Даже колдуну пришлось забрать свои пожитки из драккара и нагрузить ими нескольких гребцов. Был багаж и у самого Торольфа, и его пришлось тоже нести гребцам. К счастью, в доме Ингьяльда была конюшня, в которой содержалось семь лошадей, и воины вовремя позаботились о животных и вывели их из пылающего дома. Лучших коней взяли себе, естественно, ярл Торольф и колдун Гунналуг и даже не поинтересовались, кто поедет на оставшихся. Правда, одну лошадь под взглядом Торольфа потребовал себе Торстейн Китобой, и ярл не возразил. Торстейн, как показалось, специально проявил эту требовательность в присутствии ярла, чтобы другие поняли его особое здесь положение. Одноглазый позволил ему это особое положение занять. Пока это было можно и нужно и даже выглядело выгодным Торольфу. А дальше стоило посмотреть, как пойдут дела. В любом случае, оставить Китобоя без лошади никогда не поздно.

Китобой же пообещал, что его люди, из тех, что не отправятся в поход, когда погода установится, перегонят все три драккара в свой фьорд, чтобы они были там под приглядом. В дальнейшем Торольф планировал, как знал Гунналуг, построить новый вик на берегу большого фьорда, может быть, прямо на пепелище дома Ингьяльда, и не собирался пускать на эти берега никого постороннего, чтобы не повторилась история. Впрочем, Торольф Одноглазый пообещал, что, когда станет конунгом, официально и документально своей властью подтвердит право вика Торстейна на этот фьорд, чтобы наследники Ингьяльда, если такие объявятся, на него не зарились. И даже намекнул, что у Торстейна будет возможность хорошей службой заработать титул ярла. Мысль эта рыбаку и охотнику, кажется, сильно понравилась. По крайней мере, лицом он заметно посветлел. Но, в самом деле, если Торстейн окажется полезным человеком, отчего же его не сделать ярлом, если это будет во власти Торольфа. Верные люди нужны даже на окраинных землях. А Китобой, кажется, не очень гибкий и не из тех, кто склонен к предательству, даже если собственная выгода откровенно требует этого.

Колонна воинов, выходя на дорогу, выглядела уже вполне солидной — более четырех сотен проверенных бойцов — и растянулась по дороге извилистой змеей. Но возвращение не показалось долгим, потому что настроение у победителей было приподнятое, а побежденные были заняты мыслями о своей новой службе и пытались сообразить, к добру или к несчастью такие перемены. В вике встречали победителей, но и побежденных приняли вместе с победителями, как новых друзей, не вспоминая старые обиды и притеснения. На праздник Торстейн выделил только час, потому что пора было выступать в дорогу, чтобы успеть в два перехода добраться до следующего большого селения. И через час уже выступили в путь, пристроив позади колонны воинов колонну с пленными рабами-русами. Ночевать планировали среди прибрежных скал, поскольку начало пути шло вдоль морского побережья, и только после большого селения, где Одноглазый тоже рассчитывал пополнить ряды воинов, дорога сворачивала в материковую сторону, тянулась среди суровых холодных гор, где ветер гуляет по долинам, и к морю уже долго не приближалась.

Торольф намеревался за время пути хотя бы вдвое увеличить численность своего войска, в основном за счет жителей внутренних районов, которые живут более бедно, чем приморские жители, и даже намеревался нанять еще полсотни берсерков, живущих отдельной колонией как раз на их пути, в дополнение к существующей полусотне. Тогда у ярла будут более солидные силы, с которыми можно без сомнений отстаивать свое мнение на собрании бондов и мало обращать внимания на мнение других ярлов, даже если они сумеют преодолеть обычную разноголосицу и объединиться. Еще Гунналуг к моменту собрания выделит своих людей в поддержку. Да и сила и авторитет самого Гунналуга будут стоить такой же военной силы. А если до бондов дойдет история с молнией, бьющей по указке Торольфа, кто тогда посмеет выступить против его желания стать конунгом? — сам себя мысленно спрашивал Одноглазый. Только тот, кто сам желает стать. Но в этом случае воинская сила должна будет уже не просто себя показывать, а громко и настойчиво, с отточенным красноречием говорить своим металлическим языком. А много ли найдется охотников столкнуться с Торольфом?

Ответ тоже приходил сам собой. Есть только один вариант, при котором у Торольфа могут возникнуть проблемы. Если сын Кьотви юный Ансгар заявится на собрание с символом власти, пристегнутым к поясу, то все старания Торольфа окажутся напрасными. При существующем конунге собрание бондов не имеет права выбирать нового конунга, и Ансгар тогда будет признан существующим конунгом. И вообще тогда собрание, возможно, не состоится. Вернее, оно состоится как знакомство с новым конунгом, но не более.

Но это все тоже не бесповоротная беда. Жизнь проста, а конунги смертны. И если Торольф, в самом крайнем случае, прямо там, не откладывая решения вопроса надолго, отыщет подходящую и оправданную причину для ссоры и разделается с мальчишкой, никто не посмеет сказать, что победитель недостоин титула. И тогда собрание не придется собирать еще раз. Но все же мальчишку, если он до сих пор жив, вопреки уверениям ярла Фраварада, лучше до собрания не допускать и разделаться с ним раньше, прямо накануне. И Гунналуг тоже в этом заинтересован. Он постарается помочь. После того как колдун уничтожил молнией ярла Ингьяльда, пусть и думают все, кроме самого Одноглазого, что это не Гунналуг, а он сам это сделал, так вот, после этой скоротечной и красивой расправы, повлиявшей на всех при этом присутствующих, Торольф уже не сомневался, что и Ансгара постигнет та же или похожая участь. И это дело времени. Но для подкрепления своих претензий на верховную власть в стране собранию бондов необходимо продемонстрировать и собственную значительную воинскую силу. Конунг всегда не только власть, но и сила. Иначе получится как в Швеции. Конунг имеет власть, но не имеет реальной силы, чтобы воплощать в жизнь свои приказы. И это несмотря на то, что конунга поддерживает мощный Дом Синего Ворона вместе с Гунналугом. Однако Швеция слишком большая страна, и противник у конунга слишком сильный и авторитетный, чтобы ситуация стала однозначной. В Норвегии так быть не должно. В Норвегии сила значит много, и все бонды желают считаться с властью только тогда, когда она обладает и силой. Потому демонстрировать силу следует обязательно.

Такие мысли спокойно плавали в голове ярла и создавали радужную картину величественного будущего. Казалось, уже нет причины, способной помешать начатому так удачно. Удачное начало всегда обещает удачное завершение — это истина, не подлежащая сомнению. И непонятно было, отчего хмурится Гунналуг, едущий рядом с Одноглазым.

— Тебя недобрые мысли посещают? — тихо, чтобы не слышали идущие неподалеку воины, спросил Торольф.

— Меня беспокойство посещает… — ответил колдун устало. — А беспокойство добрым не бывает, и это даже тебе, наверное, известно…

— Меня во время морского пути тоже беспокойство грызло, — признался Торольф. — Все опасался, как у нас на деле получится. А получается даже лучше, чем ожидал. И все благодаря тебе, за что я тебе весьма признателен. Надеюсь, что и в дальнейшем ты сумеешь показать себя не хуже. Отчего тебе не наградить, как ярла Ингьяльда, второй молнией и Ансгара? Я не знал о твоем подобном умении. Но если ты умеешь это, то почему бы не использовать?

— Во-первых, потому, что законы колдовства запрещают нам поднимать руку на власть и вмешиваться в борьбу за власть. Власть дается богами, и не дело человека бороться с властью богов. Я и без того нарушаю закон, поддерживая тебя. Кстати, возможно, это одна из причин, по которой я теряю силы. А уж если я захочу ударить Ансгара молнией, боюсь, эта молния полетит в тебя или в меня. Кроме того, молнию создавать я не умею. Я умею направлять уже созревающие в небе молнии. А это совсем другое дело.

— Так ты что, сомневаешься, стоит ли меня и дальше поддерживать? — напрямую спросил Торольф. — Тогда предупреди сразу, и я буду рассчитывать на свои силы.

— Я не сомневаюсь. Мне и моему Дому нужен во главе Норвегии именно ты!

— Одно только меня смущает — не пришлось бы новому конунгу делить с тобой власть.

Торольф говорил благодушно, шутил в меру своего своеобразного понятия шутки, поворачивая при этом голову, потому что колдун ехал со стороны отсутствующего глаза. Но Гунналуг радоваться шутке не спешил, и даже, наоборот, сводил на переносице белесые, почти бесцветные на смуглом лице брови.

— А ты не смущайся. Почти все правители делят власть с кем-то, кто остается в тени. Это давно известно. Поделишься и ты, когда я сделаю тебя конунгом. Я уже помог тебе сильно. Себя почти лишил сил этой помощью. Но у меня, помимо твоих забот, и своих, поверь, с излишком хватает. На меня, на время своего отсутствия, старший ярл Дом Синего Ворона оставил. Тебе это хорошо известно. А я какие-то неприятности для Дома чувствую, но понять пока ничего не могу. Есть ощущение, будто приближается что-то, но как узнать, что именно и откуда? И гонцы мои где-то запропастились, и давно уже никто не прилетал. Это тоже беспокоит. Словно они теряются в пространстве. А потеряться они могут только в одном случае — если я стану ничем. Ничем и никем. То есть они меня спутают с обыкновенным человеком. Чтобы не спутали, нужна сила, на которую они слетаются. А силы никак не восстанавливаются. Даже выяснить ничего не могу. Самого простого. Порошок в воздухе гореть почти перестал. Магический огненный треугольник подпитать нечем. Через раз загорается. Все истратил на тебя. А если с Домом что-то не в порядке? Какими силами я вмешаться могу? Что я могу врагам противопоставить, если враги голову подняли? Ты же не пошлешь ко мне в помощь воинов, которых я помог тебе найти. Что я могу сейчас? Только подсказать, какой назавтра ветер будет? Какие завтра облака прилетят? А тут еще выборы твои. Где я на них сил наберусь? А я обещал тебе, значит, должен сделать. И от всего этого, ты считаешь, я должен радоваться!..

Гунналуг откровенно высказывал претензии Одноглазому, словно требовал плату за оказанные услуги и набивал себе цену. По крайней мере, Торольф все понял именно так. Но он сам был тоже опытный торговец и цену сразу попытался сбить, как умел сбивать всегда.

— Это все из-за твоей книги. Проклятая седьмая скрижаль. И я сына потерял из-за нее. Вот ведь что странно, когда Снорри жив был, он почти врагом казался. А как не стало его, сразу тоска за грудь цепляет, и не хватает чего-то родного. Как ни суди, а он был моим единственным сыном. Я его растил и воспитывал, я ему меч когда-то в руку вложил и показывал, как правильно наносить удар. Учил от чужих ударов защищаться. Он был моим продолжением, а теперь его нет…

Торольф даже потер рукой грудь, словно смиряя стоящую там боль, и отвел в сторону взгляд своего единственного глаза. С одной стороны, можно было подумать, что он с трудом сдерживает слезу, с другой стороны, кто хорошо знал Торольфа, понимал, что он таким образом пытается спрятать обычную хитрость своего взгляда.

— Хорошо, что колдунам не разрешается становиться конунгами и иметь женщин и детей, — заметил Гунналуг с откровенным сарказмом. — И никакие выборы колдунов никогда не волнуют, если, конечно, не приходится в них вмешиваться. И никто за грудь не хватает. Никакая родственная кровь не тревожит и не трогает. Но колдуна другое трогает…

— Что тебя трогает? — переспросил Одноглазый.

— Что я попусту растратил силы на мелочи и никак не могу восстановиться.

— Поиски седьмой скрижали для тебя мелочи?

— Мелочи для меня — это эффекты фокусника, типа молнии, вложенной в чужую руку. Самое плохое в этом то, что твои воины начали бояться тебя и почти перестали бояться меня. И я не могу уже подпитываться их страхом. Мне его не хватает, как не хватает седьмой скрижали. Я вообще ввязался в эту историю с выборами только потому, что надеялся найти скрижаль и с ее помощью избежать наказания за нарушение запрета. Но запрет я нарушил, а книгу не обрел. Будь она у меня в руках, я мог бы столько страха и на тебя самого нагнать, что все вокруг меня дрожали бы. И доспех на твоих воинах звенел бы беспрестанно.

— Но страх-то здесь же остался. Пусть меня боятся, но ты этим и подпитывайся.

— Невозможно. Подпитаться можно только тем страхом, который сам внушаешь. И нет сил, чтобы сделать что-то такое, чтобы всех испугать. Западня, замкнутый круг. Жить не хочется, и жить не интересно.

— Осталось недолго. Скоро ты доберешься до своей башни, и… Ты же говорил, что там восстановишь силы сразу? Происки врагов не смогут там тебя достать?

— Смогут, и враги будут стараться пробить защиту башни, но там я быстро смогу восстановиться. Там есть чем восстановиться хотя бы на короткое время. Но мне восстановиться требуется уже сейчас, иначе я скоро из седла вывалюсь.

— Ты обессилел и физически?

— Я вообще обессилел — во всем, и теряю силы все больше и больше.

— Враги?

— Нет. Не только. Сам, конечно, виноват, и ты прав — книга меня обессиливает, седьмая скрижаль тянет из меня все токи. Я завязал слишком много живых и постоянно пульсирующих нитей, связывающих меня с любой информацией, что касается седьмой скрижали. И эти нити постоянно истощают меня. Даже те, которые никуда не ведут. Они тянут из меня жизненные силы. И магические силы тоже, и даже в первую очередь. Но физические и магические связаны между собой, как сердце и мозг, и одно без другого не может функционировать. Я слишком много на себя взял вдали от своей башни. А сейчас одна из нитей не просто тянет, она дико дергает. Какой-то мелкий бородатый и лохматый человечек, ростом меньше дварфа. С книгой его связывает что-то прочное. Я чувствую это, нить дергает и вытягивает из меня все, что осталось. А я найти этого человечка не могу. Только образ мелькает перед глазами, и все. И так уже второй день. Я пытался убить его наговором, но он встречный наговор послал, и это меня тоже больно ударило. Так больно, что я едва на ногах устоял. Боюсь, под конец пути вам придется нести меня на носилках.

— Уже скоро, скоро конец пути.

— Быстрее бы, — почти простонал колдун.

И Торольфу, бросившему косой взгляд своим единственным глазом, показалось, что Гунналуг от своей беспомощности по-настоящему страдает. И выглядит даже слегка растерянным. Трудно терять вчерашнее могущество. Пусть даже на время, но терять. Это все равно что воину быть раненым перед решающей битвой. Раненый лишен сил, которые только недавно переполняли его. И на бой выходить нужно, и раны не пускают. Торольф знал, что это такое, потому что ранен бывал многократно. Следовательно, и состояние колдуна понять мог.

— Ты мне вот что скажи, — попросил Торольф. — У Дома Синего Ворона конфликты с норвежским Домом Конунга из-за приграничных земель. Неужели твое могущество было бессильно против Кьотви? Неужели ты не мог с помощью собственных средств разрешить эти конфликты?

— Я их и разрешил, — признался колдун. — Я поехал вместе со старшим ярлом в Дом Конунга на встречу с Кьотви. Меч Ренгвальда висел на стене в ножнах. Я сломал его мыслью. И Кьотви, когда он обнаружил сломанный клинок, пришлось ехать в земли русов, чтобы меч отремонтировать. Это дало тебе возможность сейчас претендовать на роль конунга, а мне — разрешить спорные земельные вопросы. Впрочем, и тебе и мне еще предстоит своего добиться, чтобы поставить окончательную точку.

— А, скажем, ударить молнией Кьотви ты не мог? Это же не борьба за власть, в которую колдунам вмешиваться не разрешается. Это борьба с противником своего Дома, и даже противником из другой страны… — этот вопрос сильно волновал Торольфа уже не первый день. Он знал, что Кьотви давно уже выгнал из своего Дома придворного колдуна за ненадобностью. И колдунов не боялся. Значит, была у конунга какая-то другая защита. И будет ли иметь эту защиту Ансгар, если станет конунгом, будет ли ее иметь другой конунг, избранный собранием?

Гунналуг долго молчал. Потом все же ответил.

— Я прекрасно понимаю, чего ты опасаешься. Ты осторожно уже подбирался издалека к этому вопросу. Ты опасаешься, что, став с моей помощью конунгом, ты действительной власти иметь не будешь и будешь только под мою дудку плясать.

— Да, — сознался Одноглазый ярл. — И это тоже меня интересует.

— Можешь не переживать. Если бы мы, колдуны, могли влиять на правителей, никогда бы наш орден не изгнали из земли Туле. Став конунгом, ты тоже станешь для колдунов недосягаемым. Каждый удар, направленный в тебя напрямую, поразит того, кто этот удар направил.

— Ты меня радуешь таким откровением, — сказал ярл.

— Я рад, что мне удалось тебя порадовать, — устало сказал колдун. — Но радоваться тебе рано. Я не случайно сказал с оговоркой — «удар, направленный в тебя напрямую». Учти, что есть множество вариантов наносить не прямые удары. Эти удары нехорошо смотрятся из вышнего мира, и потому к ним часто прибегать не стоит, но такой удар может быть более сильным, чем прямой. Но наносится он в отместку за предательство. Чаще всего… Хотя иногда бывает и не так…

Гунналуг замолчал, не завершив фразу. Он любил оставлять поле для раздумий. Пусть Торольф понимает сказанное как хочет…

* * *

Двигались быстро, не боясь усталости. Воинам вообще не положено бояться усталости, и смешно было бы услышать от человека, вооруженного мечом и щитом, что ему трудно идти, потому что он устал. Тогда ему вместо меча следует давать в руки кнут, и пусть неторопливо пасет коров, а когда устанет, пусть под деревом приляжет. Торольф Одноглазый настаивал на скорости передвижения и поручил Торстейну Китобою следить, чтобы никто не отставал. Сильно задерживали колонну воинов рабы. Так сильно, что Одноглазый, чувствуя, что дальше терять время уже рискованно, в конце концов принял решение. И в середине следующего дня оставил пятерых воинов в качестве охраны, дав разрешение не церемониться с пленными, потому что с рабами церемониться вообще нельзя, иначе они забудут о том, что они рабы. А сам с остальными двинулся быстрым маршем. Пятеро уследят за скованными цепью женщинами и детьми, идущими рядом с матерями. Только колдун не захотел расставаться со своими пленницами, и Всеведу с дочерью Заряной заставляли идти быстрее. Всеведа, впрочем, умела не уставать, какими-то, видимо, заклинаниями или заговорами поддерживая свои силы. Уставала только девочка, но мать и ее поддерживала непонятными певучими словами, незнакомыми даже тем, кто знал славянский язык. Слова эти оказывали сильное действие. И девочка их без конца повторяла, что помогало ей. Более того, даже воины, что шли рядом, выглядели, как ревниво заметил Гунналуг, более свежими и сильными, чем остальные. Должно быть, сила заговора и их доставала хотя бы частично. В итоге пленники втянулись в общий ритм передвижения и шли наравне с самыми выносливыми воинами, ни в чем им не уступая. И опять Китобой следил, чтобы колонна сильно не растягивалась. Хуже всех марш выдерживали десять боевых троллей, не привычных к долгим переходам. Троллям было тяжело таскать свое весомое сильное тело, к тому же утяжеленное мощными доспехами. Но и им пришлось привыкать. Торстейн, рассердившись, сказал их предводителю, что, если тролли еще хотя бы раз отстанут, колдун Гунналуг навсегда превратит их в дварфов. Это для гигантов оказалось невероятно страшной угрозой, и они старались держаться внутри колонны, корчили страдальческие рожи, однако передвигались вровень с остальными.

Но дела на пути пошли совсем не так успешно, как вначале, и поговорка об успешном начале как залоге успешного окончания не срабатывала. За первые три дня Торольф сумел пополнить свою колонну всего лишь сотней воинов, хотя рассчитывал на большее. Однако его репутация не торопила людей к заключению союза, и Гунналуг уже помочь ничем не мог. И даже авторитет Торстейна, на который Одноглазый надеялся, не помогал. В середине следующего дня частично оправдались дальнейшие надежды и удалось нанять пять десятков берсерков. Правда, цена договора явно превышала разумный предел, тем не менее Одноглазый пошел на это, рассчитывая позже пересмотреть договор в свою пользу. Возможность к этому была, поскольку оплата услуг должна была производиться только через месяц после выборов конунга. К тому времени можно было бы что-то и придумать. Да и Гунналуг мог тогда уже набрать силу и как-то на берсерков повлиять. А влиять он умел, как говорил пример с десятком боевых троллей. Да и боевые действия вести наверняка за месяц придется. И количество берсерков может значительно уменьшиться, если ставить их на самые опасные участки. А если не захотят выполнять приказ, тогда договор тем более можно пересмотреть. Таким образом, в составе войска Торольфа уже была целая сотня берсерков, на которых он полагался даже больше, чем на троллей.

Но в тот же день, к вечеру, пришли и новые неприятности — Гунналуг не смог взобраться в седло после короткого привала. И колдуну спешно соорудили носилки, которые тролли и несли, время от времени сменяя друг друга. Тролли были слабы на ноги, в отличие от простых воинов, но руки имели мощные и не знающие усталости. Носильщики из них получились хорошие. А страх перед колдуном, способным из великанов сделать карликов, заставлял этих самых великанов делать каждый шаг с осторожностью, чтобы не трясти носилки. Да и путь уже приближался к концу. Хотя пришлось его слегка удлинить, совершая полукруг, чтобы обойти дорогу на Ослофьорд. Гунналуг не хотел, чтобы видели его подготовку к собранию бондов. Так, обходными путями, походная колонна и вошла в Швецию, в приграничные земли Дома Синего Ворона, и напрямую направилась к главной усадьбе, куда просил доставить его колдун.

Впрочем, ярл Торольф не собирался там задерживаться долго. Его ждали еще собственные неотложные дела. Коротко переговорив с Гунналугом, Одноглазый оставил в Доме Синего Ворона две сотни своих новых воинов на постой, который им колдун обещал обеспечить, а сам с остальными отправился в дальнейший путь, теперь уже в обратную сторону. Напрямую ему было идти недалеко. Но путь напрямую лежал через земли Дома Конунга, а Торольф не знал наверное, вернулся ли домой Ансгар, и предпочитал не показывать мальчишке, какое войско он подготовил, чтобы тот не стал спешно собирать войско себе. Все же у Кьотви было много старых добрых друзей, в основном из мелкопоместных и не влиятельных ярлов, на которых он опирался, и эти друзья могли поддержать сына, как всегда поддерживали отца, собрав воедино свои разрозненные силы. Но из маленьких капель набирается кружка воды. Точно так же можно собрать и воинов. Конечно, друзья отца вовсе не обязательно должны были поддержать сына, потому что в мальчишку и в то, что он сумеет править страной, поверить трудно, но вероятность такая тоже существовала, и следовало соблюдать предельную осторожность, не настораживая противника раньше решающего момента. А узнать что-то об Ансгаре возможности пока не было. В Доме Синего Ворона такой вопрос встретили с удивлением: они не обязаны следить за соседями, отношения с которыми всегда были и остаются натянутыми. Больше и спросить было пока некого.

Земли Дома Конунга обошли стороной, и, как и прежде, обошли стороной окрестности Ослофьорда, главного селения Норвегии, пока еще не претендующего на звание города, но разрастающегося год от года. Большой и удобный фьорд делал это место популярным у моряков. А за Ослофьордом уже лежали земли самого Торольфа Одноглазого — его главное имение с обширными лежащими и по берегу, и в глубине суши землями. Само поместье устроилось на берегу небольшого, но хорошо укрывающего суда фьорда. Но только свои суда, потому что чужие лодки в свой фьорд Торольф Одноглазый пускал только во время бури на море, когда больше укрыться было негде. Но это был уже вопрос не его доброй или недоброй воли, а общепринятая норма, нарушать которую могли только люди, сами никогда не выходящие в море, типа ярла Ингьяльда. Торольф не нарушал, убежище предоставлял всегда, и даже предоставлял морякам скромное гостеприимство в своем доме, и за это его во время плавания пускали по необходимости в другие, чужие фьорды. И точно так же предоставляли экипажу и воинам убежище от непогоды. И этот закон работал везде, где бы Торольф ни плавал.

Несмотря на то что Торольф Одноглазый выбрал себе для передвижения ночное время, заметить его колонну все равно могли бы, поскольку предосенние ночи в полуночных землях светлы, почти как день. Едва колонна, заметно уменьшившаяся после разделения, вступила в земли Торольфа, как навстречу попались его люди, приготовившиеся к встрече. Им уже доложили, что ярл приближается, и даже доложили, с какой стороны его следует ждать. Домашние люди были приучены встречать ярла из похода обязательным праздником. Но в этот раз Торольф праздника не захотел, потому что его длительный поход не закончился.

В имении, как опытный предводитель войска, он в первую очередь устроил своих воинов. Для этого пришлось пожертвовать почти всеми жилыми помещениями, за исключением своих личных, и даже частью сельскохозяйственных построек. Но устраивать людей — это прямая обязанность ярла, и Одноглазый такую работу всегда выполнял с полной ответственностью. Эти люди уже сегодня готовы вступить за него в бой, и плохо они будут драться, если останутся недовольны своим ярлом. После этого Одноглазый сразу отрядил десяток всадников из тех воинов, что оставались дома на охране имения, чтобы они встретили караван с рабами и завернули его в соседнее имение, где рабов можно было расположить в сараях до того момента, когда подойдет время продать их какому-нибудь пришлому каравану. Таких караванов приходит в скандинавские земли немало, и ждать долго не придется. Хорошо бы, чтобы караван побыстрее подвернулся. Правда, правила торговли рабами тоже были с большими ограничениями, и торговля начиналась только после определенного периода. Объяснялись такие законы просто. Не все ярлы возвращались из набегов одновременно, и случалось раньше так, что кто-то привозил богатую добычу и вынужден был оставить захваченных пленников у себя на всю зиму, потому что все караваны уже ушли. А кормить пленников — это тоже накладно. Такие зимовки повышали цену раба до неестественно высокой, что вносило в торговлю путаницу. И был выработан закон об определенной дате начала торгов. К этому времени прибывали и караваны, и ярлы стремились не опоздать к моменту, чтобы не оказаться внакладе. Но закон всегда можно было как-то обойти, и Торольф умел это делать. Перед выборами затраты будут велики, и деньги будут нужны.

Тут же был отправлен всадник и в другую сторону — узнать в виках Дома Конунга новости об Ансгаре. У посланного были в одном из виков родственные связи, и сведения, таким образом, можно было получить почти из первых рук. Торольф этим способом разведки уже несколько раз пользовался еще при жизни конунга Кьотви и не видел причины, по которой нельзя было бы тем же способом узнать новости об Ансгаре.

Только завершив все это, Одноглазый решил сам отдохнуть, потому что организм его был выкован не из железа, и даже сладко потянулся, размышляя о том, как он вытянет ноги и благополучно уснет в своей комнате. Но тут ему доложили о приближении к усадьбе со стороны шведской дороги большой группы спешащих всадников. Торольф предполагал, что это может быть только одна группа всадников, другую он просто не ждал. И вышел во двор, чтобы встретить. И ожидания оправдались. Шведы из родственных домов, знающие ситуацию с выборами конунга, привезли ему захваченного в славянских землях ярла Фраварада.

Фраварад уже во дворе долго еще не покидал седла, когда все другие спешились, посматривал на шведов высокомерно и с легкой брезгливостью. Захваченный обманом, Фраварад откровенно презирал своих временных тюремщиков, хотя считал ниже своего достоинства оскорблять их. Но показывать отношение к сопровождающей охране взглядом ему никто запретить не мог. Да взгляд этот мог быть и непроизвольным. На ярла Торольфа, впрочем, он посмотрел уже не так, но все же скорее равнодушно, чем с уважением. Но сам Торольф сделал вид, что значения взгляда не понял, и начал свою игру.

— Здравствуй, сосед, — сказал Одноглазый. — Извини, но тебе некоторое время придется побыть гостем в моем доме.

Имение самого Фраварада было следующим по берегу, если удаляться от Ослофьорда в полуночную сторону. Но, время от времени повоевывая то с одном, то с другим, то сразу с несколькими соседями, Торольф никогда не воевал с Фраварадом, понимая, что брат жены конунга Кьотви находится под надежной защитой. Теперь Фраварад такой защиты был лишен. Ансгар, естественно, больше сам в защите нуждался, чем дядя. А если Торольф и конунгом станет, то неизвестно еще, кому скоро будут принадлежать земли Фраварада. И это понимали оба.

— С каких это пор, сосед, гостей держат под стражей? — хмуро ухмыляясь, спросил «гость». — Или это твое обычное гостеприимство? Тогда люди говорят о тебе правду. Впрочем, я никогда не сомневался в словах людей, которые говорили, что Торольф Одноглазый недостоин носить титул ярла. И теперь лишний раз убеждаюсь в этом.

Фраварад намеренно говорил грубости, стремясь вывести хозяина из себя, и старался уколоть того людским мнением. Но Торольф с людским мнением считаться не привык и вообще плевал на то, что о нем говорят. И держался спокойно, потому что желал добиться от Фраварада кое-какой помощи.

— Тебя долго не было в родных стенах. Здесь сейчас обстановка напряженная, поскольку говорят, что твой племянник утонул вместе со своим мечом, и нашлось слишком много желающих стать конунгом вместо него. Пока все не успокоится, тебе как самому близкому родственнику Ансгара лучше пользоваться моим гостеприимством. Это недолго. Выборы скоро.

При словах о племяннике глаза Фраварада потемнели, и брови хмуро сошлись у переносицы. Ему, наверное, неприятно было что-то вспоминать, но Фраварад не возразил. Сам он претендовать на титул просто не мог, не мог и вмешаться в распределение главных ролей на предстоящих выборах, но Торольфу было необходимо, чтобы человек, предельно близкий к Ансгару, сообщил собранию о смерти юноши. Фравараду поверят.

— Позаботься только, чтобы окно моей комнаты было с решеткой. Не то я убегу, — сказал Фраварад откровенно.

— Не волнуйся. В твоей комнате вовсе не будет окна, — улыбнулся Одноглазый. — Отведите ярла в подвал скального дома и выберите ему комнату посуше и без крыс, если такая найдется. Там, помнится, всего одна такая. Руки связывать не надо. Может быть, мы в итоге подружимся с ярлом. Мир переменчив, как и люди, которые им правят.

Фраварада увели, и только после этого Торольф добрался до своей комнаты. Он надумал было раздеться, чтобы полноценно выспаться, но сообразил, что вскоре вернется гонец из вика Дома Конунга и придет к нему с докладом. И лег в чем прибыл в дом, только снял оружие. Но уснуть не успел. Разведчик прискакал сразу, как только Торольф закрыл свой единственный глаз. Спать хотелось неимоверно, но пришлось себя пересилить и потребовать таз с водой, чтобы умыться и хотя бы частичную свежесть мысли приобрести…

* * *

Дворовые люди и воины охраны Дома Синего Ворона хорошо видели, что колдуна Гунналуга внесли во двор на носилках, как носят раненого. Видели, как тролли поддерживали его под руки, помогая подняться на крыльцо. Но не знали, что случилось с колдуном в этом не слишком продолжительном походе, а задавать вопросы одному из ярлов своего дома было бы неприлично и даже попросту опасно, учитывая характер самого Гунналуга и то, чем он занимался. Что следует рассказать, колдун сам расскажет, если нужным сочтет. Но что-то рассказывать домашним или воинам и даже ярлам, если не спрашивали особо, он не считал нужным никогда.

Впрочем, как только, сразу после разговора с колдуном наедине, уехал ярл Торольф Одноглазый, сам Гунналуг внезапно почувствовал себя прекрасно, смотреть стал ясно и ходить начал прямо и полностью обходясь без чужой помощи. Сначала он распорядился об устройстве всех, кого оставил у него Одноглазый, а это войско немалое и требующее больших забот, потом затребовал к себе всех, кто отвечал за охрану и безопасность земель Дома Синего Ворона. Выслушав доклады и задав множество уточняющих вопросов, на которые не всегда получал вразумительные ответы, потому что раньше всегда сам, благодаря своему магическому дару, узнавал все, что ему нужно было, и приучил к этому окружение, Гунналуг все же не успокоился, потому что витающую вокруг опасность чувствовал прекрасно. И, отоспавшись в дороге на носилках, которые тролли старались нести аккуратно, несмотря на позднюю ночь, спать не улегся, а удалился в свою рабочую комнату, всегда в его отсутствие закрытую, где лечь, кроме как на пол, было не на что. Но ложиться Гунналуг и не собирался.

Некоторое время он простоял в задумчивости у окна, глядя в ту сторону, где было полуночное море, из дома в это время суток не видимое, но дышащее где-то вдалеке холодными валами, размышлял и нюхал сырой воздух, приносимый ночным бризом не только на побережье, но и глубоко во внутренние земли. Этот воздух шел с полуночной стороны моря, из тех мест, где располагалась когда-то земля Туле, прародина не только всех народов Европы, но и прародина ордена темнолицых колдунов. В последнее время землю Туле стали звать Гипербореей, но сути это не меняло. Конечно, Дом Синего Ворона — это не собственная башня колдуна. Черная башня Гунналуга была построена на таком месте, куда всегда приходил именно этот ветер и приносил именно этот воздух, и Гунналуг всегда заряжался силами даже от полуночных дуновений. Однако сейчас, через окно Дома Синего Ворона, дополнительных сил почти не приходило, и колдун не мог понять, отчего такое происходит. Впрочем, и раньше иногда здесь это не получалось, и потому он не сильно встревожился. Попробовал раскрыть свои внутренние «колодцы» энергии, которых в организме целых семь[19], и раз, и два, но все безуспешно. Сил и энергии не добавлялось. Значит, следует повторить чуть позже. Сначала каждый «колодец» тщательно прочистить мыслями, прочистить до блеска, до искрящейся яркости соответствующего каждому из «колодцев» цвета[20], а потом раскрыть для принятия энергии. Оставались еще и внешние силы, поверхностные. Они были не стойкими, иногда разрушались от постороннего воздействия, но сейчас тоже были в состоянии помочь. Гунналуг предпринял последнюю безуспешную попытку, вздохнул и решил заняться этим позже, когда его внутренний мир успокоится и все семь «колодцев» организма, что требуют постоянной подпитки, будут готовы к заполнению.

Потом решил времени все же не терять, вытащил свой мешочек с магическим порошком и, рассыпая по воздуху щепотку, создал магический огненный треугольник. Вопреки уверениям, недавно высказанным Торольфу, порошок загорался без проблем. Но увидеть в треугольнике колдун ничего не сумел, кроме парусов нескольких драккаров, плывущих далеко в море. Приблизить драккары возможности не было. Колдун хорошо знал, что эти драккары относятся к его мысленному вопросу, но, поскольку они далеко, ответ на вопрос отдален во времени и в расстоянии, возможно, происходит даже видение из будущего, следовательно, не может разрешиться сразу, и нужны какие-то дополнительные вопросы. Но, чтобы сформулировать дополнительный вопрос, необходимо иметь знания по теме, а у колдуна этих знаний пока не было.

Привычная отмашка треугольник, так ничего и не сообщивший, загасила, потом, подумав, Гунналуг создал новый треугольник и заглянул в него, отыскивая что-то еще. Однако на сей раз увидеть не удалось вообще ничего, и это было странным Гунналугу.

Сам он отлично знал, что сил на создание объективного магического огненного треугольника у него хватает, и треугольник должен правильно работать. Однако что-то срывалось, где-то рвались ментальные связи, и он не мог понять, где именно. Могло еще так случиться, что он неправильно сформулировал вопрос, и какие-то события, о которых он не знал, выбрасывают сам вопрос из сферы доступа к информации. Вопрос относился к основному и самому опасному противнику Дома Синего Ворона ярлу Свенельду. Но ярла Свенельда в настоящий момент магический огненный треугольник показывать не пожелал. Можно было бы по-другому построить вопрос и поискать иные подходы. Но это требовало больших затрат энергии. А этого не хотелось бы делать без крайней необходимости. Конечно, силы еще не окончательно покинули Гунналуга, как он многократно жаловался Торольфу Одноглазому. Как всякий не мудрец, но хитрец, Гунналуг никогда не растрачивал себя полностью. Обмануть ярла следовало потому, что тот мог снова затребовать какую-то работу, а тогда силы могли окончательно истощиться. Но вопрос выборов конунга не был для Гунналуга приоритетным вопросом, равнозначным, например, вопросу получения седьмой гиперборейской скрижали. Седьмая скрижаль — это главное, чему стоило посвятить себя, и посвятить полностью, до последнего нерва. Он мечтал об этой книге всю свою жизнь, точно так же, как мечтал о ней его учитель и те два дряхлых колдуна, что инициировали Гунналуга в колдуны ордена. Инициация дала ему многое. Дала в первую очередь дополнительные силы и возможность приобретать знания, и, главное, право пользоваться этими знаниями, не ожидая «обратного удара». Гунналуг знал, с какими силами он взаимодействует, эти силы были частью божественной силы созидания и разрушения. И пользоваться ими без инициации было опасно. Это было бы равнозначно попытке простого бонда из самых бедных выдвинуть себя на собрании в конунги. За такое не просто побьют, за такое повесят и потом похоронят в приливной зоне. А в тонком мире наказание может быть гораздо более тяжелым. Но инициация прошла, и Гунналуг стал пользоваться знаниями и силой. Однако ограничения все же ощущал. И это было болезненно, это было невыносимо оскорбительно — знать, что ограничения можно снять, и не иметь возможности это сделать. Но без седьмой гиперборейской скрижали Гунналуг был полусильным и полуобученным колдуном, чьи знания и умения не соответствуют внутренним запросам.

И сам учитель Гунналуга, и два его старых сподвижника свою жизнь посвятили во многом именно поискам седьмой скрижали. И результаты их незавершенных поисков перешли к Гунналугу как к наследнику всего, что осталось от ордена темнолицых колдунов. Чтобы орден существовал, требовалось срочно, еще при жизни других колдунов, найти еще хотя бы пару человек, посвятивших себя этому делу. Но таких не нашлось. А если бы сейчас Гунналуг и нашел себе учеников, он не смог бы инициировать их в члены ордена, потому что для полной инициации нужно было три члена ордена. Следовательно, орден темнолицых больше не существует, и Гунналуг остался последним и единственным наследником всего, что осталось от предшественников. От целых поколений предшественников. В том числе он получил и все данные по поиску седьмой гиперборейской скрижали. И сам включился в этот поиск. Пытаться добраться до книги друида Мерлина было опасно и вообще, наверное, бесполезно, потому что Мерлин был всемогущ и, как говорили, уже давно жил без времени, то есть стал бессмертным до того момента, пока сам от жизни не устанет и не захочет с ней расстаться. Против всемогущего не всемогущим бороться было бесполезно и опасно. Но где-то существовали и другие книги. И, перебирая все знания своих предшественников, Гунналуг нащупал нить.

Торольф Одноглазый и нужен был Гунналугу только для набега на Бьярмию. А все остальное было второстепенным. Да, Гунналуг обещал помочь Одноглазому стать конунгом. И не отказывался от своего обещания. И намеревается помочь. Но, потеряв все силы в подготовке, он не сможет уже ничего сделать в момент по-настоящему нужный, может быть, критический.

Торольф этого понять не может. Ему мало того, что с помощью колдуна он приобрел и сильное войско, и еще более сильную репутацию человека, с которым опасно входить в противостояние. Наверное, вести об управляемой молнии уже облетели всю Норвегию. И это будет большой помощью Одноглазому. Однако он не пожелает оценить все это по достоинству. Ему нужно, чтобы Гунналуг взял титул и положил ему в руки. Глупо, но большинство людей в своих делах видят помощь со стороны именно в таком плане. Люди не любят брать на себя ответственность даже за самих себя. Если у них что-то болит, они обращаются к лекарю, считая, что лекарь для того и существует, чтобы их лечить. И на него взваливают решение своих проблем. Точно так же человеческий характер сказывается и во всех других делах. Люди ждут, когда за них кто-то решит и что-то сделает. И даже просят, чтобы о них заботились. И не понимают, что этим лишают себя собственной силы, которая проявляется в ответственности за свои дела и мысли. Когда человек что-то сам делает, он больше и получает. Ярл решает за своих воинов. Решает, в какую сторону им отправляться в набег. Воины отдают ярлу заботу о себе. В итоге они так и остаются только простыми воинами, а ярл получает и славу, и богатство. А если бы воины решали сами, они сами стали бы вскоре ярлами. Решимость — это большая сила. И умение решать самому, а не пользоваться плодами чужих решений и действий — это тоже сила. Сам Гунналуг всегда и все старался решать сам, ни на кого не полагаясь. И потому был сильным. Правда, что-то с его силой стало происходить непонятное, но это вовсе не оттого, что он сейчас на кого-то полагается. А причину потери сил еще предстоит найти.

Гунналуг снова остановился у окна. Снова попробовал подпитаться воздухом Туле, но опять безуспешно. Видимо, все-таки следовало ехать в свою башню. Там сбоев не бывает.

* * *

Утро начало приходить раньше, чем кончилась ночь, и обозначилось ползающим неплотным туманом. Такие туманы всегда рассеиваются быстро, оставляя после себя только росу на траве и в кустах и очень много паутины. По непонятной причине пауки очень любят трудиться именно в туман, как заметил Гунналуг уже давно. Сейчас туман раздражал его, потому что колдун чувствовал, что какой-то могучий паук плетет паутину на него. Но определить паука он не мог. И ждал настоящего утра, которое развеет туман. А утром должен был приехать Торольф, чтобы обсудить ситуацию и меры, которые следует принять. К визиту Одноглазого тоже следовало подготовиться, во-первых, чтобы не потерять свой авторитет, а во-вторых, чтобы не дать втянуть себя в какое-то невыгодное мероприятие, чего Торольф, скорее всего, и будет добиваться.

И Гунналуг, мысленно сформулировав вопрос, дважды повторив его про себя, чтобы убедиться в правильности формулировки, зажег в воздухе новый магический огненный треугольник, испытывая при этом некоторый трепет из страха опять ничего не увидеть. Потеря способности пользоваться треугольником означала бы полный крах всего колдовского мастерства Гунналуга.

Но теперь он увидел Ансгара явственно, увидел стоящим на палубе широкой славянской ладьи в окружении других славян. Сын Кьотви словно бы повзрослел и стал выше ростом, мужественнее с тех недалеких пор, как видел его Гунналуг в последний раз. Но подобное случается, когда человек уже начинает считать себя получившим титул и власть. Должно быть, с Ансгаром это и произошло. Он повзрослел, как только прицепил к поясу ножны с мечом.

Один человек из окружения Ансгара особо заинтересовал колдуна, но он сам еще не понимал, почему. Немолодой, обладатель широченных плеч и очень длинных сильных рук, спокойный и уверенный в себе. Явно раньше Гунналугу не приходилось встречаться с этим человеком, тем не менее связь между ними была, и связь прочная, как показалось колдуну, многожильная. То есть имеющая не одну-единственную привязку. Конечно, сейчас, в ожидании приезда Торольфа, следовало вплотную заниматься Ансгаром. Но что-то почти против воли, можно сказать, наитие толкнуло Гунналуга на другое. И, оставив на время юного конунга, на поясе которого висел хорошо знакомый колдуну меч, он сделал порошком второй магический огненный треугольник чуть в стороне от первого. И сразу увидел от начала до конца весь короткий поединок между Снорри Великаном и этим человеком, к удивлению Гунналуга, сидящим не на лошади, а верхом на лосе. Увидел и гибель сына Одноглазого, и волкодлачку, вцепившуюся Великану в пах, тоже увидел и сразу узнал ее. И рука против воли полезла за пазуху, где нащупала завернутый в тряпку, чтобы не порезаться, нож.

Нож придал направлению мыслей злорадный характер. Пусть волкодлачка и способствовала гибели Снорри и тем отомстила Торольфу, но ее собственная судьба тоже уже решена. И Гунналуг никогда не отдаст Всеведе этот нож. Только от мысли о мести — не отдаст, потому что не любит, когда ему мстят. Если мстят Торольфу, значит, мстят и ему. Пообещать нож взамен седьмой скрижали Гунналуг может. Но отдавать не будет. Или даже совсем по-другому сделает. Просто прикажет кузнецу отковать точно такой же и вырезать рукоятку. И отдаст тот, поддельный, который не сможет ничего изменить в судьбе оборотня. А связь с длинноруким мужчиной, которого птица, принесшая весть о гибели Великана, назвала, кажется, сотником русов Овсенем, в этом треугольнике все равно не просматривалась. Нужно было искать дальше.

И Гунналуг, не касаясь магического огненного треугольника руками, тем не менее выставил на расстоянии обе ладони, словно бы стал поворачивать против движения часовой стрелки другой, невидимый внешний треугольник, читая одновременно темпоральное[21] заклинание, и внутренний огненный треугольник тоже повернулся. И представшая глазам колдуна картина все поставила на свои места. Он увидел деревянный дом, которого уже нет, тот дом, что сгорел, дом, где жила Всеведа с семьей. Вся семья, кроме младшей дочери, была в сборе. И провожала отправляющегося куда-то человека на лосе. Значит, сотник Овсень есть муж Всеведы и плывет вместе с Ансгаром за своей женой и дочерью. Это была новость не из приятных, и даже опасная новость, но со степенью опасности следовало еще разобраться, чтобы правильно ей противостоять. И, как чувствовал Гунналуг, имелась какая-то связь между угрозой самому колдуну со стороны этого Овсеня и угрозой Дому Синего Ворона, идущей от еще далеких пока драккаров. Связь была, но она пока не просматривалась в деталях. Первой допустимой мыслью была возможность соединения Овсеня с людьми на драккарах. И эта мысль, пусть и не самая приятная, все же удовлетворила Гунналуга.

Не погасив второй треугольник, он вернулся к первому, где рассматривал Ансгара. Но теперь уже смотрел не на молодого конунга, а на сотника Овсеня. Смотрел внимательно, стараясь вникнуть в суть этого человека и понять его. Но эта задача оказалась колдуну не по силам. Или сотник Овсень мыслил недоступными для Гунналуга категориями, или просто сам Гунналуг действительно ослабел сильнее, чем предполагал, и не мог сосредоточиться, сконцентрироваться на этой личности. Впрочем, долго концентрироваться ему не пришлось, потому что сбоку в магический огненный треугольник вошла сначала волкодлачка, показав, что дочь находится с отцом, и, возможно, отец знает, что произошло с дочерью, и желает предъявить счет Гунналугу. А следом за волкодлачкой колдун рассмотрел какое-то мелкое непонятное существо, человечка, похожего на ребенка, но явно уже взрослого и даже бородатого. Человечек этот даже на ладье таскал на плече большой мешок с каким-то добром. Ничего подобного среди людей колдун раньше не встречал, но не это заставило Гунналуга напрячься.

Гунналуг почувствовал нить, тугую, напряженную астральную нить…

Ту самую нить, что постоянно тянула из него силы и держала его в напряжении. Настолько сильно тянула, что колдун посылал по ней заговоры порчи, чтобы избавиться от высасывания сил, и получил при этом встречный удар, чуть не сваливший его. А оказывается, дело было не в самом уродце, дело было в том, что маленький уродец был тесно связан с седьмой скрижалью, и именно он мелькал в видениях, когда Гунналуг пытался потянуть за нить. Как-то раньше эта нить и седьмая скрижаль не совмещались в сознании колдуна. Они отдельно существовали. А оказалось, что это одно целое. В этом теперь уже можно было не сомневаться. А Гунналуг-то искал его, столько энергии тратил, пытаясь через нить нащупать место, которое вытягивает его силы. Уродец несомненно был связан с седьмой скрижалью, и связан плотно и прочно. Конечно, он сам не мог быть колдуном. Слишком ничтожный вид он имеет, чтобы владеть могуществом и властью. Могущество и власть самостоятельно, никакое живое существо не спрашивая, формируют его характер и внешний вид, и даже взгляд формируют. Гунналуг видел многих магов и колдунов и с уверенностью мог сказать, что маленький человечек не имеет к ним никакого отношения. Он не могучий и не властный. Но отношение к седьмой гиперборейской скрижали имеет, и это сомнению не подлежит.

Гунналуг, читая заклинание, повернул и первый магический огненный треугольник, как он поворачивал второй, против движения часовой стрелки. Убрал из него и молодого конунга Ансгара вместе с уже не интересующим колдуна мечом, и длиннорукого сотника русов Овсеня, сейчас не так и нужного в сравнении с тем, что удалось найти случайно, хотя Гунналуг лучше других знал, что случайностей в мире не бывает, и все события взаимосвязаны. Убрал и волкодлачку, и воинов, стоящих на палубе ладьи, и оставил лишь одного маленького уродца, переместив его по связи со скрижалью в давний момент.

И увидел…

Тот же ныне не существующий дом в далеком Куделькином остроге. Маленький полутемный закуток. Горит торчащая из стены лучина. И этот уродец держит на коленях толстенную и тяжелую седьмую гиперборейскую скрижаль. Читает, кажется, водя скрюченным маленьким пальцем по трехрядным строчкам.

Гунналуг от этого зрелища предельно возмутился и напрягся. Каждая клеточка его тела готова была лопнуть от натуги и разлететься на отдельные куски. Каждое сухожилие натянулось так, что готово было зазвенеть, как струна, только коснись его. И весь он начал дрожать и вибрировать от возбуждения.

Маленький никчемушный уродец так вот просто держал на коленях драгоценную скрижаль, которую добыть не могли несколько поколений могущественных и влиятельных людей из ордена темнолицых колдунов. Просто так вот держал на коленях, без трепета, без произнесения заклинания перед тем, как раскрыть. Откуда в мире берется такая несправедливость! Зачем уродцу седьмая скрижаль! Что он может почерпнуть из нее! Он вовсе не похож на всезнающего могущественного колдуна и чародея, даже взгляд, даже внешний вид его говорят о том, что это ничтожество ничего не умеет, ни на что в жизни не пригодно, и воспользоваться скрижалью так, как можно ею воспользоваться, не в состоянии. А ведь эта скрижаль может по большому счету научить человека, как стать властителем мира! Захочет обладатель знаний им быть или не захочет, это уже другой вопрос. Вот Мерлин не захотел, не хотели и властители страны Туле, как когда-то называлась Гиперборея. И неизвестно, нужно ли будет это самому Гунналугу. Но многое другое нужно ему. Именно ему, а не маленькому уродцу.

От таких мыслей задохнуться было недолго, и он чуть не задохнулся в действительности.

Но Гунналуг быстро овладел собой, чувствуя, как от возбуждения раскрываются его внутренние «колодцы» и он опять теряет силы. Нет, такого допустить никак нельзя, нельзя оставлять скрижаль в руках этого недочеловечка. Только кто он такой — маленький уродец? Как найти его? Как дотянуться до него? Какое отношение он имеет к Ансгару, к длиннорукому сотнику Овсеню? К Ансгару, скорее всего, никакого. А к сотнику, к Всеведе — да. Этот уродец — существо из их дома, хотя непонятно, что он там делал. Наверное, русы, как и знатные скандинавы порой, держали у себя для развлечения карликов. На всякий случай следовало выяснить какие-то детали, которые выяснить можно, только действовать следует хитростью.

Гунналуг трижды позвонил в колокольчик, приглашая к себе стражника. Тот явился быстро, поскольку и весь Дом Синего Ворона не слишком большой, хотя и имеет в одной своей половине два этажа. Этого стражника Гунналуг хорошо знал на протяжении нескольких десятков лет и даже брал его с собой в свою башню, куда не каждого пускал. Немолодой человек, многократно проверенный и надежный. Позволяющий порой себе вольности в общении с ярлами, но не болтун и на сторону ничего не расскажет. На такого всегда можно положиться и быть уверенным в нем. А верность по нынешним временам становится уже редкостью. Значит, таких стражников следует ценить и беречь.

— Приведи ко мне моих пленниц. И старайся не слушать, что они говорят.

Стражник скривил страшную рожу, изображая улыбку. Но улыбка его походила на улыбку тролля, рассмешить никого не могла, лишь только напугать.

— Я вообще не понимаю уродливый язык славян, — склонил стражник голову, показывая, что понял приказание. — Таким языком могут говорить и понимать друг друга только самые последние дикари. Как только Один терпит их существование…

— Не рассуждай, распустились все без меня, — проворчал колдун, впрочем, не строго.

Стражник ушел, тяжело ступая по половицам, а Гунналуг опять замер у распахнутого окна, нюхая, как и раньше, морской бриз. Все-таки для любого скандинава запах моря и ветра является живительным родником, способным поддержать в трудные моменты. Тем же русам этого не дано, они лишены возможности плавать по морям. И пусть сидят в своих тенистых лесах, пусть нюхают свою листву и траву с цветочками, пусть слушают своих соловьев, а не парящих над волнами беспокойных, всегда кричащих чаек. И так стоял Гунналуг до тех пор, пока дверь не заскрипела. Колдун обернулся резко, желая этим движением напугать Всеведу и ее дочь, но те даже не вздрогнули. Они обе были без цепей и даже без металлических ошейников, какие приказал надеть на своих рабов Торольф Одноглазый. Гунналуг к рабам относился иначе, они для него были всегда чем-то не стоящим внимания, как насекомые, которыми полон воздух. А этих пленниц принимать за рабов он не мог, потому что внимания к себе они требовали большего, чем может потребовать обыкновенный раб.

— Ты еще не образумилась, глупая женщина? — спросил колдун, одновременно знаком приказывая стражнику выйти из комнаты.

Женщина совсем его не боялась, как, кажется, и ее дочь. Сначала Гунналуг удивлялся этому, поскольку привык к положению, когда приводит всех окружающих, в том числе и суровых ярлов, в трепет. Но потом понял, что женщина эта — достойный соперник, сама осознает свою силу и потому не боится. Точно так же и дочь ее знает силу матери и потому видит в колдуне только врага, с которым следует бороться, и не более. А борьбы они, видимо, не боятся. Характером обе крепкие. Тем не менее из-за отсутствия страха в их глазах Гунналуг сам чувствовал себя неуверенно, но показывать этого, естественно, не желал. А неуверенность для колдуна страшна даже тогда, когда ее никто со стороны не замечает. Неуверенность не только лишает сил, она лишает точности во всех действиях и может вообще привести к трагической ошибке, когда при материализации мысли произойдет сбой, и мысль начнет действовать против самого суггестатора[22].

— Это ты, нечисть, образумиться не желаешь, — с достоинством, хотя и устало, ответила Всеведа. — Я тебе все сказала и не понимаю, чего ты хочешь от меня. Ты плохой колдун, если не можешь такой простой вещи прочитать в прошлом. Книга сгорела безвозвратно. Все, что от нее осталось, хранится только в памяти людей, которым я что-то оттуда читала, но людей добрых, которые не пожелают поделиться с тобой знаниями, как я не желаю делиться ими с тобой. И никогда, как я чувствую, эта книга не окажется в твоих руках. Этого боги не допустят, и не допустят ушедшие на небеса мудрецы, что саму книгу писали. Они с небес смотрят и всегда знают, кому нельзя книгу давать ни при каких обстоятельствах. Именно потому она сгорела…

— Мне, конечно, интересно тебя послушать. Но я знаю, что ты говоришь неправду. Даже относительно своих знаний. Если бы у тебя были такие знания, которыми ты могла бы поделиться со мной, а не со своими добрыми людьми, ты давно сняла бы печать Апполония и освободилась от сети и от меня. Но знаний твоих не хватает, потому что из книги ты взяла только самое ненужное в жизни. Ты ни на что не способна.

— Ты глуп, колдун… Ты просто глуп… Я взяла ее созидающую и помогающую силу, — ответила Всеведа. — А это самое главное в седьмой скрижали. Но тебе при твоей глупости трудно это понять, и именно поэтому книга не дается в руки тебе и тебе подобным. Она не создана для разрушителей и всегда будет противиться им. В этом заклинание седьмой скрижали, и тебе следовало бы это знать. Кстати, Апполоний был одним из тех, кто писал эту книгу. И тебе ли бороться с его заклинаниями! Выполняя заклинание, мудрецы Туле не отдали седьмую скрижаль темнолицым колдунам, когда изгоняли их с родной земли. Неужели ты думаешь, что силой можно побороть заклинание? Ты глуп, колдун… Ты попросту глуп и безграмотен.

Его никогда и никто так не оскорблял. Попробовал бы кто-нибудь раньше сказать Гунналугу такие слова. Но на речи Всеведы он отвечал только тонкогубой улыбкой, позволяя ей выговориться. Если она хамит, значит, она все еще находится в запале, она попусту тратит силы. Но силы эти не бесконечны, и она скоро начнет уставать гораздо сильнее, чем устала сейчас, и смирится. Тогда будет думать по-другому. Сначала робко позволяя себе только одну компромиссную мысль. Но одна мысль потянет за собой вторую, третью. И так она сломается, когда будет искать пути к освобождению. А пути к освобождению могут идти только через сотрудничество с Гунналугом.

— Пора бы даже тебе знать, что любая сила, даже самая добрая, все равно остается силой, следовательно, способна одинаково созидать и разрушать. Сильный медведь идет по лесу и не замечает, что ломает кусты и давит лапой насекомых. Он в хорошем настроении, он наелся меда и счастлив, и считает себя добрым. Но творит зло, того не ведая. Это обязательная сторона каждой силы. Если бы ты училась не только созидать, но и разрушать, ты была бы самым могущественным человеком на свете. А ты по женской глупости упустила такую возможность.

— Вот к этому я как раз и не стремилась никогда. Надеюсь, что и желания стремиться никогда не испытаю. И этому меня научила моя скрижаль.

Гунналугу было очень трудно понять Всеведу. Знаниями она, несомненно, обладала. Но он не понимал, как можно обладать знаниями, не пользуясь их силой. Зачем тогда тратить время на изучение скрижали! Это просто глупо!

— В том и беда твоя. Потому ты и оказалась в нынешнем своем положении. И теперь твой муж гладит по волчьей голове свою старшую дочь, будучи не в силах вернуть ее в человеческий облик. И этот тоже. Маленький такой человечек. Лохматый и бородатый, ростом чуть выше колена твоего мужа Овсеня. Он тоже ее гладит. Я не расслышал, как его зовут…

Гунналуг ловко подстроил ловушку, и Всеведа в нее попала.

— Извеча…

— Вот-вот, Извеча. Они страдают все втроем только потому, что ты не захотела изучать разрушающую силу седьмой скрижали и не смогла мне противостоять. В этом твоя очевидная слабость. Или я не прав?

— Но в этом и моя победа, потому что моя слабость не даст возможности разрушения в твои руки, а это уже многое.

Мягкие логические разговоры всегда быстро надоедали Гунналугу, надоели и в этот раз. И он уже спросил с суровым напором:

— И тебе не жалко дочь?

— Мне жалко дочь. Но она, окажись на моем месте и обладай моим пониманием ситуации, поступила бы точно так же. В этом можешь не сомневаться. И потому она все понимает и одобряет мои действия. Хотя одобрять, по сути дела, нечего, поскольку я не действую. Я не прячу скрижаль, она сгорела. Но даже если Добряна думает, что я прячу, она меня мысленно поддерживает. Моя дочь — это мое порождение и повторение мое. Добряна не захотела бы видеть седьмую скрижаль в твоих руках…

— Это тебе так кажется. А она сейчас думает иначе. Я в этом уверен. Но это все не важно. А ты, женщина, напрасно недооцениваешь мои силы. Я в самом деле сильный колдун, и потому я сумел прощупать все связующие нити, и знаю, что книга не сгорела. Я даже догадываюсь, куда ты могла спрятать ее или кому ты могла ее передать на хранение.

Всеведа молча и спокойно стояла против Гунналуга, скрестив на животе руки, и Гунналуг знал, что эта поза является тоже магической защитой, которую не каждому дано пробить. Он сам, впрочем, имея полные силы, пробил бы ее без труда, но и не видел в этом надобности, и полных сил к тому же не имел. И младшая дочь женщины, повторяя мать, стояла в такой же позе. Должно быть, по наущению Всеведы. Только спокойствия матери девчонке не хватало, и потому она смотрела на колдуна с откровенной ненавистью. Он предпочел бы, конечно, чтобы она смотрела со страхом, но…

Не дождавшись ответа, Гунналуг продолжил:

— Я все равно найду седьмую гиперборейскую скрижаль, с твоей помощью или без нее. Я способен это сделать, если уж нашел ее у тебя. Неужели ты сомневаешься?

Всеведа молчала, но молчала так, словно насмехалась над уверенностью колдуна.

— Если ты поможешь мне не потерять время, я, в благодарность, отпущу тебя с младшей дочерью и отдам заговорной нож, чтобы твоя старшая дочь вернулась в человеческий облик. Но, если ты не жалеешь своих детей, я все равно скрижаль найду, и тогда уже тебе и твоим дочерям не будет ни милости, ни пощады…

— Ищи… — устало и безнадежно вздохнула Всеведа, отказываясь от сотрудничества.

— Не хочешь, значит, помогать мне…

— Книга сгорела…

— А Извеча?..

Колдун смотрел внимательно, стараясь уловить момент, когда хотя бы взгляд Всеведы вздрогнет. Человек не всегда вздрагивает, но взгляд обязан реагировать на услышанное ушами. Но жена сотника Овсеня имела, видимо, завидное самообладание, и лишь удивление появилось в ее глазах.

— При чем здесь малыш Извеча?

Гунналуг выдержал паузу.

— А ты не знаешь, что он носит за плечами в большущем мешке? И почему он со своим мешком не расстается?

Гунналуг своего момента дождался! Он увидел искру испуга в глазах женщины. Эта искра промелькнула всего на мгновение и сразу отгорела. Но Гунналуг успел поймать ее. И этого хватило, чтобы все понять.

— Есть у него мешок. Он там все свои пожитки хранит… — попыталась Всеведа справиться с моментом, но было уже поздно.

Колдун трижды прозвенел колокольчиком. Из-за двери появился стражник.

— Уведи их. И не церемонься.

— Там, внизу… — сказал стражник. — Ярл Торольф Одноглазый приехал.

— Пусть его ко мне проводят…

* * *

До того как Торольф поднялся в комнату к колдуну, Гунналуг создал в воздухе новый магический огненный треугольник, и, всматриваясь в лицо Ансгара, пытался найти на нем другой треугольник, так называемый «треугольник смерти»[23], но увидеть, сколько ни смотрел, ничего не сумел. Это вовсе не говорило о том, что Ансгар выйдет живым из любых предстоящих ему переделок, потому что «треугольник смерти» появляется не на всех лицах, а только, как правило, у людей эмпатичных[24], тем не менее увидеть такой признак было бы хорошо.

Но следовало узнать, где Ансгар находится сейчас и успеет ли добраться до Ослофьорда вовремя. Для себя, естественно, вовремя, и совсем не вовремя для своих противников, которые с удовольствием никогда бы больше не видели мальчишку живым. Колдун начал легко дуть в центр магического огненного треугольника, отодвигая и уменьшая этим картину показанного. Он дул до тех пор, пока не увидел все четыре славянские ладьи, идущие вдоль берега, довольно мелкими, похожими на детские игрушки. И узнал берег. Места эти колдун знал хорошо, и знал, что все мореплаватели обязательно делают остановку в одном и том же достаточно удобном фьорде. Гунналуг посмотрел в треугольник внимательнее, и теперь узнал и сам фьорд, находящийся, если идти по суше, совсем недалеко от земель Дома Синего Ворона. Несомненно, ладьи там остановятся на отдых, но отдыхать долго не будут, потому что спешат. Значит, прибытия Ансгара можно ждать вскоре. И надежды Торольфа стать конунгом становятся все призрачнее. Но это в том случае, если не принимать никаких мер. А принимать меры необходимо не только Торольфу Одноглазому, но и самому Гунналугу, потому что вместе с Ансгаром к Норвегии приближается и маленький уродец Извеча со своим драгоценным мешком. Но меры Гунналуга должны носить совсем иной характер, потому что ему следует решать свою задачу в первую очередь. И лишь потом решать задачу Одноглазого, если она не пойдет вразрез с его собственными интересами. Если же пойдет, значит, Одноглазому придется забыть если не о титуле, то о помощи колдуна.

Определить количество воинов-русов, что плывут в норвежские земли, с помощью магического огненного треугольника было невозможно, и потому тратить силы даже на попытки не стоило. Магический треугольник мог бы показать, к примеру, тех, что находятся на палубе. Но славянская ладья, в отличие от скандинавского драккара, тем и славится, что на ней воины могут отдыхать под палубой, там же сидят и гребцы. А треугольник давал только внешний вид. Можно было, конечно, создавать новые треугольники для каждого закутка под палубой каждой ладьи и так добиться результата. Но что-то подсказывало Гунналугу, что силы тратить не стоит, потому что они скоро понадобятся ему, и понадобятся в большом количестве. Беспокойство за безопасность владений Дома Синего Ворона внезапно обострилось, и с этим ощущением еще предстояло работать отдельно и плотно, без помех и без присутствия посторонних людей. Но это беспокойство, как совсем недавно показал тот же магический огненный треугольник, только перспектива, хотя и не слишком отдаленная. И дело можно пока отложить, чтобы решить и дела Торольфа Одноглазого, и свои дела, по возможности совместив решения в единые действия.

Гунналуг подул в магический огненный треугольник сильнее и отодвинул изображение совсем далеко, сделав его похожим на макет береговой линии, и всмотрелся в фьорд. Да, память колдуна не подвела, фьорд имел узкий пролив, в котором легко можно запереть суда русов. И выпустить их, только поставив свои условия. Выпустить, когда Торольф будет готов к встрече. Или выпустить, когда они отдадут Извечу вместе с пресловутым мешком.

И тогда плевать на Торольфа. Он и без того основательно надоел.

Эта мысль пришла в голову колдуну в тот момент, когда он обрел уверенность в правильности своего поиска седьмой гиперборейской скрижали. А вместе с уверенностью пришло и гордое величие, которое мало интересовалось делами других…

* * *

Торольф оказался легким на помине и появился, как только Гунналуг в третий раз подумал о нем. Гунналуг обернулся и сделал рукой знак стражнику, чтобы тот вошел в комнату вместе с Одноглазым.

— Кто из ярлов сейчас свободен? Из тех, кого можно отправить в недалекий поход… — вопрос был обращен к стражнику.

— Молодой ярл Этельверд.

— Позови его ко мне.

— Он сейчас объезжает молодого жеребца. Тот никому не позволял сесть в седло. Этельверд сел и усидел. Сейчас поскакал в поле, чтобы выгнать из жеребца молодую дурь…

— Как только вернется, зови. Иди сейчас. Будешь нужен, позову.

Стражник удалился и плотно прикрыл за собой дверь.

— Выглядишь ты свежим, словно два дня спал, — сказал колдун, оглядывая Одноглазого.

— Не дали выспаться. Дел много. А ты отдохнул?

— У меня, кроме собственных дел, есть еще дела Дома Синего Ворона, да и твои дела решать необходимо.

— Мои дела, кажется, движутся в нужном направлении, — довольно сообщил Торольф. — Я посылал разведчика в один из виков Дома Конунга. Нам сказали, что там уже оплакивают Ансгара, получив известие о его смерти. Я с радостью готов присоединиться к плакальщикам и не пожалеть слез своего единственного глаза. Но это не заставит меня отказаться от желания продемонстрировать силу на собрании бондов. Кроме того, я сумел уговорить ярла Фраварада…

— Его привезли?

— Да, вскоре после моего приезда. Только успел отдать необходимые распоряжения по дому, и привезли. Шведы, твои соотечественники и мои родственники.

— Удалось уговорить Фраварада на что?

— Чтобы он выступил перед собранием бондов и подтвердил гибель Ансгара. После такого свидетельства сомнений у собрания быть не может. Я прозрачно намекнул Фравараду, что его свобода зависит от его поведения. И он стал сговорчивее. Я же не заставляю его лгать и вводить собрание в заблуждение. И ничего предосудительного в его поведении не предусматриваю. Это был хороший аргумент. Фраварад согласился…

Гунналуг почесал неровно выбритый подбородок. Этот его жест всегда говорил о несогласии и сомнении, и Торольф за время постоянного общения с колдуном успел узнать жест.

— Ты хочешь что-то сказать? — настороженно спросил Одноглазый.

— Боюсь, что твое настроение неоправданно безоблачное, тогда как следует хмуриться и думать о том, что необходимо предпринять, — голос Гунналуга не предвещал ничего хорошего. И хотя Торольф знал, что колдун с большим удовольствием напугает, чем порадуется, сам радоваться перестал.

— Ансгар жив? — сразу потемнев лицом, спросил он.

— И не просто жив. Он уже в одном дне плавания от своего дома.

Стало заметно, как занервничал Торольф. Хрустнули суставы в сильно сжатом кулаке. И желваки забегали на лице.

— И что же делать?

Гунналуг откровенно любовался ситуацией. Ему нравилось, что он так резко изменил настроение ярла и снова вынудил того обратиться к колдуну за помощью.

— Что-то необходимо сделать. Думай. Не все же я должен за тебя решать.

Гунналуг почти издевался.

— Перехватить его по пути. Это возможно?

— Возможно, но трудно. С ним славяне. Они плывут на четырех ладьях.

— Сколько славян?

— Не знаю. Думаю, никак не меньше четырех сотен.

— Что им нужно?

— Русы плывут по твою душу. Они хотят отбить у тебя своих пленников.

— Отбить пленников? На моей земле? — Торольф даже рассмеялся. — Я затопчу их копытами своих коней. И все соседи мне помогут. Мы с соседями не дружим, но чужих на свою землю пустить не пожелает никто. Глупцы! Они просто не понимают, как смертельно опасно забираться в логово зверя!

— Ты опять радуешься раньше времени. Боюсь, что твои соседи присоединятся к ним.

— Вот уж нет. Такого не бывает.

— Бывает. Потому что они идут за Ансгаром, а Ансгар, я думаю, пообещал им за помощь против тебя возврат пленников. Как только Ансгар вернется с мечом Ренгвальда в руках, его признают конунгом, и конунг будет уничтожать всех, кто противился принятию им титула. Конунг прикажет, и твои соседи вместе со славянами разграбят твое имение. Все твои имения. Даже если ты сам сбежишь вовремя, ты останешься нищим и будешь до конца дней своих сидеть в начале тропы в священную рощу с протянутой рукой. Умеешь просить подаяние? Учись…

Гунналуг чувствовал все большее удовлетворение от такого хода разговора. Он умышленно сгущал краски, Одноглазый начал бояться, и колдун питался его страхом, хотя чувствовал, что напугал ярла пока еще не слишком сильно. Тот все же был мужественным человеком и физического воздействия не боялся. А если чего-то и боялся, то это как раз перспективы остаться нищим. Торольф был слишком жадным, чтобы позволить себе терять годами набираемое добро.

— Надо что-то придумать. У меня в фьорде стоит всего два драккара. Воинов хватает, но драккаров всего два. Жалко, что мы оставили три лодки на восходном побережье.

— Я найду драккары. По крайней мере, четыре драккара найду. Вместе с твоими это будет шесть, и на четыре ладьи этого хватит, — сказал Гунналуг. — И выделю воинов. Сейчас прискачет ярд Этельверд, он скажет, сколько мы сможем выделить. Остальных дашь ты. Но это может не решить проблемы…

— А что решит ее точно? — спросит Торольф.

— Помнишь, ты что-то рассказывал о подкопе под Дом Конунга.

Торольф отмахнулся.

— Да, мои люди начали его вести, но нарвались на скалу. Поместье стоит на каменном основании. Подкопать невозможно.

— Найди таких землекопов, которые не боятся скал и камней.

— Где таких взять?

— Дварфы… — сразу нашел выход колдун.

— Бесполезно. На деньги дварфы не падкие, и купить их трудно. Они не согласятся вмешиваться в человеческие дела.

Гунналуг настаивал:

— Когда кто-то не соглашается, его заставляют. Пошли берсерков в Красные скалы, они дварфов не боятся. Они вообще никого не боятся. Пусть захватят семьи дварфов. После этого землекопы будут работать в три раза быстрее, и бесплатно…

В дверь постучали, потом, не дожидаясь приглашения, вошел молодой высокий и статный воин, вежливо поклонился и колдуну, и Торольфу.

— Ты звал? — спросил у Гунналуга.

— Да, Этельверд, звал. Ты, кажется, знаешь славянский язык?

— Хорошо знаю. Почти свободно.

— Прекрасно. Ты готов выступить в поход? — Гунналуг сразу перешел к делу.

— Далеко?

— Если далеко, то, стало быть, не готов? — колдун нахмурился.

— Готов.

— Возьми четыре драккара. Сколько людей найдешь?

— Людей у меня мало.

— Возьми две сотни. Четыре сотни и еще два драккара тебе даст ярл Торольф. Две сотни у него стоят здесь, две сотни приплывут вместе с драккарами…

— Когда приплывут?

— Через три часа, — сказал Торольф.

— Через три часа, — кивнул колдун. — Я покажу тебе, куда плыть и что делать. Подожди пока. Итак, Торольф, людей ты дашь.

— Конечно.

— Тогда поторопись отправить их быстрее. И отправляй на второе дело, о котором мы говорили, своих берсерков. Следует совмещать одно с другим. Мало ли, что-то не получится. Необходимо подстраховаться. Распорядись побыстрее, человека пошли с приказом и возвращайся. Обдумаем ситуацию вместе.

— Иду. Но я еще кое-что придумал, — Одноглазый криво улыбнулся.

— Что?

— Если мальчишка все же доберется до дома и смерть Ансгара свяжут с моим именем, я буду чувствовать себя на собрании неуютно. Все-таки я человек совестливый. Если бы убить его на поединке, тогда другое дело. Но в собственном доме — это уже дело разбойников. Вот я и думаю, пусть на дварфов падет вся вина. Сделать такое не сложно. И даже нескольких женщин-дварфов оставить там же. Пусть это будет подтверждением. Они, дескать, не знали о возвращении хозяина, считали его погибшим и решили ограбить поместье. Создать подходящий антураж не трудно.

— Да, это ты придумал хорошо, — согласился колдун. — Спеши. Время не ждет. Каждый час дорог как никогда.

Торольф, не сообразив, что его выпроваживают из комнаты, заспешил, на ходу обдумывая тонкости грязного дела. Он умел придумывать такие тонкости, как и сами грязные дела. А не уважающие никакие законы берсерки будут ему лучшими помощниками.

А Гунналуг тем временем повернулся к молодому ярлу.

— Этельверд, у тебя задание будет не простым. Даже, я сказал бы, весьма тонким. Но я на тебя надеюсь.

— Я готов.

— Ты знаешь тот большой фьорд, где все драккары останавливаются на ночь перед последним днем плавания в Ослофьорд?

— С полуденной стороны?

— Да.

— Конечно, знаю. Сам там много раз останавливался.

— За сколько сумеешь туда добраться?

— К вечеру буду там…

— Тогда слушай меня внимательно, но потом не слушай, что я буду говорить тебе при ярле Торольфе, если он еще застанет тебя здесь. Задача у тебя особая. В данном случае ты должен помочь в первую очередь своему Дому, а не соседу. Но воспользовавшись при этом силами соседа. Хорошо понимаешь, о чем я говорю?

— Конечно. Я сделаю, что ты скажешь…

— Ты запрешь выход из фьорда своими шестью драккарами и поставишь славянам условия, на которые у них не будет причин не согласиться. Получишь с них то, что нужно, и сразу отправишь это ко мне в башню. Я буду ждать твоего возвращения в своей башне. В бой со славянами лучше не вступать и не рисковать грузом. Пусть Торольф расправляется с Ансгаром с помощью дварфов…

— Я понял. Что за груз я должен буду привезти?

— Маленького человечка. Вот такого роста… — Гунналуг показал.

— Ребенок?

— Обычно дети такого роста еще не носят большие бороды и не бывают такими волосатыми. Это взрослый человечек. Зовут его Извеча. Уродец такой… Но получить его требуется обязательно вместе с его мешком…

— Я понял…

— И сразу, под парусом и под веслами, в максимальном темпе, в путь — потом гнать лошадей… Груз ко мне в башню. Если что-то случится с самим Извечей — это не самая большая беда. Главное, его мешок.

— Я понял.

— Иди…

Как раз вернулся Торольф и посторонился, чтобы пропустить торопящегося молодого ярла в дверной проем.

— Я отдал распоряжения, — сказал Одноглазый.

— Хорошо.

— Только не пойму, почему ты не воспользуешься своими магическими силами и посылаешь войско. Разве не можешь вызвать хорошую бурю?..

Колдун вздохнул и прошептал, жалуясь:

— Потому что магических сил не осталось. Я никак не могу подпитаться. Я уже почти никто. Я простой человек, как ты. Мне мешает кто-то, кто все мои силы забрал. Только ты, Торольф, никому об этом не говори. На собрании бондов я буду выглядеть хорошо, и меня будут бояться. Только одним их страхом я смогу тебе помочь…

Глава 6

В Саамский залив ладьи вышли при встречно-боковом ветре, но ветер этот был не настолько сильным, чтобы остановить движение. Лодки даже на веслах шли ходко, и вои время от времени сменяли гребцов, давая тем отдохнуть. Погода была хмурой, солнце выглядывало только изредка на восходе и на закате, но дождя не было, и, кажется, ничто его не предвещало. И такая погода сопутствовала мореплавателям еще пару дней. За эти дни, стараясь сохранить набранную скорость движения, только дважды останавливались у саамских берегов, заранее осмотрев с моря место и убедившись, что ни жильем, ни дымом поблизости не пахнет. Потом, обогнув мыс, за ночь при случайно пойманном попутном ветре пересекли поперек еще один большой залив, сложное скандинавское имя которого назвал Ансгар, но это имя никто из славян не смог правильно повторить, и потому предпочли его не запоминать, и оказались у свейских берегов. Но, по совету опытного сотника Большаки, к берегу не приближались. И долго шли морем на веслах, и парус в полное отсутствие ветра не ставили, и только дважды останавливали на небольших островах, поднимая переполох среди местных рыбаков, но в контакт, даже дружеский или обычный торгово-обменный, с ними не вступая. А потом опять потянулись долгие дни пасмурной погоды, правда, ветер стал более благосклонным к путешественникам и теперь дул в паруса плотно и устойчиво, и нагоняли упущенное время, в дополнение к ветру, с помощью весел. Даже при том, что время еще позволяло не торопиться и не доводить гребцов до изнеможения, сотник Овсень предпочитал иметь запас времени на случай, если позже случится непредвиденная задержка. И потому приказал почаще подменять гребцов воями. Воям же любая работа была в пользу, чтобы не застоялись. Конечно, время, если говорить откровенно, должно было больше волновать Ансгара, которому требовалось вовремя вернуться, чтобы не пришлось потом отвоевывать свой титул силой. Но и самим славянам задержка тоже казалась рисковой, потому что они не знали, когда разбойники сумеют продать своих пленников, и боялись опоздать. Ловить в море суда работорговцев — занятие не слишком верное и не менее опасное, чем путешествие в урманские земли во главе с урманским конунгом. Но опасность была не только в конце путешествия. Она могла подойти вплотную в любой момент длительного плавания.

— Самые опасные воды… — на очередной стоянке, совершенной уже на берегу, сказал Большака. — Здесь даны часто гуляют. И эсты — эти разбойники еще худшие, любят представиться друзьями, а потом пускают стрелу в спину за любую мелочь, которую могут украсть. Но у эстов лодки маловаты, чтобы с нами тягаться. Мы их попросту тараном перетопим, и они это понимают. Потому эстов опасаться нужно только на берегу. А на воде опасаться стоит только данов. Однако я сразу вперед переплываю. Они мою ладью знают. Друзья мы старые, много я данов перетопил. Не полезут… Не рискнут…

За следующие несколько дней чьи-то драккары, в разном количестве, четырежды оказывались на курсе четырех ладей, однажды встречных драккаров было даже шесть. Но, рассмотрев ладьи поближе, драккары стремительно отходили в сторону. Должно быть, ладья Большаки была узнаваема и пользовалась здесь уважением. И сотник Овсень начал подозревать, что их компаньон и старый товарищ самого Овсеня пользуется в местных водах таким авторитетом, что дикари стараются от него спастись. То есть сотник был более известным пиратом и разбойником, чем пираты и разбойники даны и эсты.

На следующей стоянке, опять совершенной на острове, где стояло только несколько рыбацких хижин, брошенных жителями, Овсень прямо спросил об этом Большаку. Руянский сотник в ответ только рассмеялся, не сказав ни «да», ни «нет». Но этот смех тоже был ответом.

Таким образом, наиболее опасные воды миновали без столкновений. И ни разу за все время морского похода остановки не были достаточно долгими, чтобы шаман Смеян смог устроить камлание у костра. Разговор о камлании заходил несколько раз, но каждый раз действие откладывалось из-за отсутствия времени или из-за опасности ситуации.

Но когда двинулись уже прямо в полуночную сторону, места даже для коротких стоянок стало выбирать еще труднее, и, останавливаясь, приходилось выставлять часовых и по суше, чтобы контролировали все подходы к временному лагерю, и на высшей точке берега, чтобы заблаговременно заметить подход чужих лодок, если такие появятся. Берега уже пошли исключительно свейские и опасные, потому что свейские вики были населены совсем не тем народом, что жил в саамских деревнях, хотя прибрежные саамы тоже не были склонны чувствовать себя жертвой и всегда были готовы дать отпор тем, кто посягнет на их добро и их свободу. Жизнь научила их, в общем-то, миролюбивых и трудолюбивых людей, защищаться отчаянно. Но саамы, по крайней мере, не проявляли собственной демонстративной агрессивности. Свейские вики вели себя иначе. Как только впереди обозначался очередной фьорд, скрывающий чей-то вик, где-то на берегу загорался костер. И это было сигналом к тому, чтобы готовился к плаванию местный драккар. Из фьорда драккар или даже два драккара, если вик был большой, увидев, что ладей слишком много, не выходил, но останавливался в проливе, загораживая путь к своему жилищу, или даже порой, уже после того, как ладьи проходили мимо, долго двигался позади параллельным курсом, провожая довольно далеко. Свеи на борту драккара бегали и прыгали, как настоящие дикари, и дразнили славян, ударяя мечами в щиты, словно приглашали на бой. Это было, конечно, глупо с их стороны, потому что любая из ладей могла бы подойти и потопить мелкий драккар. Но надо же было местным мужчинам как-то проявлять свое мужество, вот они и проявляли его, друг перед другом хвастаясь и считая хвастовство за подвиг. Воинскую доблесть свеи ценили.

А дважды, когда место для стоянки было вроде бы спокойное, приходилось срочно собираться, потому что часовые поднимали тревогу — со стороны берега в сторону лагеря шла конно-пешая рать, и шла явно не с пожеланиями доброго здравия. Однако ввязываться в стычки с береговыми жителями сотник Овсень не желал, чтобы не задерживаться, хотя некоторые из воев хотели бы и свейским викам напомнить об участи Куделькиного острога. И даже высказали сотнику свое желание.

— Тоже хотите дикарями прослыть? — прямо спросил в ответ Овсень, поймав при этом прищуренный и недовольный взгляд Ансгара.

Но сотник сказал то, что думал, и то, что было понятно его людям. Они дикарями прослыть не хотели, и потому проявлять более жесткую волю Овсеню не пришлось. Это было более важным, чем отношение конунга к оскорблению его народа. Тем более оскорблению вполне заслуженному, в чем никто не сомневался, кроме тех, кого этим обидным словом награждали.

Так, без столкновений, умело избегая любого обострения, способного помешать движению к цели, плыли дальше и дальше.

— А что, здесь городов вообще не бывает? — спросил однажды у конунга десятник Велемир.

— Есть города… То есть город… Сигтуна… Там прежде шведский конунг жил, — сообщил Ансгар. — Сейчас конунг сидит от моря далеко… А Сигтуна… Не знаю, отстроили ли его… Год назад Сигтуну даны с ваграми сожгли…[25] Но мы Сигтуну уже давно проплыли. Сам город в глубине берега стоит, на берегу озера, а озеро с Балтией соединяется проливом. Мы мимо проходили, мористее… Больше городов шведы не построили. И вообще — Швеция уже кончается… До Норвегии уже рукой достать можно… Ослофьорд тоже иногда городом называют, хотя это не такой город, к которому вы привыкли у себя. Это даже не городище Огненной Собаки. Там нет стен и башен. Рядом с Ослофьордом мой дом. До него чуть-чуть ближе. На несколько часов плавания.

Но чтобы достать до Норвегии, руку необходимо было иметь достаточно длинную, в чем ладейщики убеждались еще пару дней…

* * *

Однако, когда кажется, что долгое дело близится к завершению, судьба часто показывает, что в трудном предприятии расслабляться нельзя до самого его завершения.

Уже совсем недалеко от норвежских вод ладейщики собирались устроить большой привал, и конунг Ансгар, хорошо зная эти места по нескольким плаваниям с отцом и с дядей, сам показал фьорд, свободный от виков, где можно было бы спокойно отдохнуть.

— До Ослофьорда отсюда добираться день… До выборов осталось два дня… Можем позволить себе стоянку и прибыть на место как раз в нужный момент. И, что важно, прибудем ночью, когда нас никто не сумеет увидеть. За оставшееся время я успею собрать своих воинов и, если понадобится, воинов ярла Фраварада…

— Значит, отдыхаем… — согласился Овсень.

Пролив был узким, со множеством поворотов, но глубоким, и, убрав паруса, его легко удалось преодолеть на веслах. Единственно, кормчим пришлось смотреть внимательнее, чтобы не зацепиться бортом за скалу. Но до борта камням мешали добраться еще и весла, ломать которые тоже не хотелось. Однако все кормчие справились со своей работой и даже не сломали ни одного весла.

Все-таки помня, что это свейская земля, сотник Овсень выставил со всех сторон часовых, и даже дальний пост не забыл выставить — послал вислоусого стрельца Белуна на дальний мыс, чтобы смотрел за морем и в случае тревоги послал в лагерь поющую стрелу.

Берег фьорда был песчаным и каменным, кустов там росло много, но кустами костры не разожжешь, и потому вои ушли в сторону недалекого леса, чтобы нарубить там дров, когда поющая стрела пролетела над берегом, только одним долгим и громким голосом своим сразу возвращая дровосеков к оставленным ладьям.

Судя по времени, стрелец Белун еще не должен был до окончания мыса дойти. Разве что половину пути преодолел. Значит, что-то раньше увидел.

А уже вскоре это же увидели и остальные — раньше, чем Белун вернулся, в пролив вошли, плотно перегородив его двумя рядами, шесть драккаров, но во внутренний залив не двинулись, остановившись в самом широком месте, практически борт к борту, и заняв весь пролив почти от берега до берега. На мачте каждого из пяти драккаров был вывешен красный щит, только у правого крайнего в переднем ряду, к удивлению и непониманию ладейщиков, щит был вывешен белый.

— У них там что, внутренние разногласия? — спросил сотник Овсень окружающих, не надеясь, впрочем, получить ответ. — Или на правом драккаре щит перепутали? Ослепли…

— Перепились украденного вина… — предположил Велемир. — Свеи головой слабоваты, от вина, меда и местного пива, когда все перемешивается, она у них кругами гулять начинает. Мне так один знакомый словенин говаривал.

Шутить можно было еще долго, но шесть драккаров все же представляли реальную и немалую силу, особенно если кроме гребцов за бортами притаились и вои, а на это было очень похоже, если судить по низкой посадке лодок. Но уйти четырем славянским ладьям было уже некуда, и бой предстояло принять, поскольку красные щиты однозначно говорили о желании шведов настоять на кардинальном решении вопроса первенства.

Поспешно прибежал Ансгар, первоначально ушедший с воями в лес, чтобы показать, где лучше рубить дрова, поскольку он уже бывал в этом фьорде и даже ходил здесь за дровами.

— Один драккар просится на переговоры. Он ждет, когда мы белый щит выставим…

— Я не обязан для всех свеев возить разноцветные щиты[26], — отчего-то упрямо и с раздражением ответил Овсень. — Красных у меня хватает, но нет ни одного белого. И не думаю, чтобы кто-то из моих воев согласился перекрасить собственный щит.

Должно быть, Овсень сердился на Ансгара, потому что по его совету они забрались в эту ловушку, из которой выбраться теперь трудно.

— Они будут ждать, — сказал конунг почти примирительно.

— Пусть ждут, — совершенно не проявляя беспокойства, сказал невозмутимый сотник Большака. — Они воюют по своим правилам, что ими же и придуманы. А мы воюем по своим, которые придумали наши предки. И мы дождемся нашего часового. Он уже идет. Пусть расскажет, что успел рассмотреть. Ему сверху видно было лучше, чем нам. Может, придется атаковать без переговоров. Самим. А то мои вои засиделись до того, что чесаться начали. Да и добыча на этих драккарах может быть не хуже, чем на трех прошлых. Еще хотя бы два сундука с серебром нам очень не помешали бы. А что — на трех был один сундук, на шести может оказаться целых два. Я даже готов поделиться с другими ладьями добычей, если захвачу ее сам.

Большака, хотя говорил серьезным тоном, явно дурачился перед обязательной, как ему казалось, схваткой, и таким образом поддерживал и себя и других, у кого дух был не такой воинственный. Вообще Большака предпочитал жить легко, чтобы и с жизнью так же легко расстаться, не считая ее чем-то достойным сожаления. По крайней мере, многие его разговоры и поступки говорили именно об этом.

Вислоусый Белун прибежал, запыхавшись от прыгания с камня на камень.

— На каждом «драконе» не меньше сотни воев… — сообщил сразу. — Чувствуют себя хозяевами. Ни в чем не сомневаются. Готовятся к бою. Вернее, прибыли уже готовыми. Я не видел, чтобы снаряжались. Но все гребцы в доспехах и при оружии.

— А пусть готовятся, — засмеялся Большака. — И мы уже почти готовы. Мечи при себе, доспехи надеть — дело быстрое, свеи и доплыть до нас не успеют.

— Готовиться к бою! — приказал Овсень. — Всем готовиться… Живан!

Десятник вышел из-за спины.

— Берешь четыре десятка при луках. Девятерых стрельцов, со мной только Велемир остается… Стрел побольше. Занимаешь скалу, чтобы сверху их расстреливать. Как только будете готовы, посылай поющую стрелу. А мы пока подумаем, как дальше себя вести. Без нашего сигнала атаку не начинай. Только если свеи высадиться захотят, чтобы нас берегом обойти, позицию им не уступай.

— Я понял, — сказал Живан.

— Драккары тоже на месте стоять не будут, — возразил Ансгар. — Мы так силы распылим, а они сюда приплывут.

Овсень на возражение внимания не обратил, но к сведению принял. И сразу появилось решение вопроса, позволяющее выиграть время:

— Конунг… Набрось на щит белое полотнище. Кормчий тебе парусину даст. Выставь щит. Пусть начинают переговоры.

Ансгар, несмотря на то, что рядом со своими землями он сам хотел бы командовать и думал, что имеет на это право, все же подчинился, поскольку его люди здесь ограничивались только кормчим Титмаром. Но этот кормчий даже драккара не имел, и потому конунг вместе с Валдаем быстро соорудил подобие белого щита, который тут же выставили на корму ладьи, приподняв на двух копьях. Поднимать щит на мачту не стали. Ну да моряки народ глазастый. И так должны были увидеть. Тем более с места стоянки драккаров щит смотрелся на фоне черных скал ясно и отчетливо.

Почти сразу после этого действия драккар с белым щитом на мачте медленно двинулся вперед. Остальные так и стояли, перекрывая пролив. И было в этом стоянии что-то основательно крепкое, словно сами драккары были каменными, как окружающие их скалы.

Вои славянских ладей вооружались и снаряжались быстро. Быстрее всех подготовился и выступил с четырьмя десятками лучных воев и девятерыми стрельцами из десятка Велемира десятник Живан. И сразу скрылся среди скал, чтобы его не смогли увидеть с драккаров. Живан даже предпочел сделать небольшой круг, чем открыть противнику свой маневр.

Овсень с Ансгаром и увязавшийся за ними пес Огнеглаз вышли на песчаный берег чуть в стороне от ладей, борта которых заняли вои с поднятыми луками, чтобы обезопасить своих предводителей во время переговоров. Сотник Большака даже посадил всех своих бойцов и гребцов в ладью и оттолкнулся от берега, чтобы при необходимости перекрыть путь отступления свейскому драккару, если свеи задумали предательство, что вообще-то было вполне в их духе.

Драккар приближался.

— Я как чувствовал… — тихо сказал Ансгар.

— Что ты чувствовал? — спросил Овсень.

— Щиты на носу. Символика Дома Синего Ворона. Синий ворон на снежном поле.

— У тебя глаз острый. Я пока не вижу, но твоему глазу верю. Надо полагать, они запросят твоей выдачи.

— Они не могут знать, что я здесь, — возразил конунг.

Сотник усмехнулся такой наивности.

— Гунналуг мог узнать. Смеян утверждает, что он очень сильный колдун.

— Гунналуг мог, — согласился Ансгар. — Гунналуг уже должен прибыть в имение своего ярла. И ярл Торольф должен быть где-то рядом. Он обязательно должен присутствовать на выборах. И это его желание — не пустить туда меня.

— Сейчас узнаем, — спокойно сказал Овсень.

— Если меня выдать им, вы не сможете освободить своих пленников, — на всякий случай предупредил конунг, все же чувствуя себя не слишком уверенно.

— А кто собрался тебя выдавать? — переспросил Овсень. — Я что-то не слышал о подобном желании. У тебя что, другие сведения? Но пока еще я в своем отряде распоряжаюсь. А в мои планы подобное не входит. Можешь не волноваться.

— Спасибо, — скромно ответил юный конунг. — Если они не захотят нас выпустить, мы можем бросить ладьи и по сухому пути пройти к Ослофьорду. Правда, идти придется через земли Дома Синего Ворона, а там сейчас, наверное, Гунналуг, но все же можно пройти. Если повезет.

— Мои лоси не подкованы и собьют себе копыта на ваших камнях, — проворчал сотник. — Сейчас все выяснится, и не будем гнать лошадей раньше времени. Большака вообще ни при каких условиях бросить свою ладью не захочет. Ее по всей Балтии по гордому парусу узнают. А мы не захотим бросить Большаку.

Драккар приблизился к берегу и на малой скорости вошел носом с традиционным золоченым драконом в песок, но не далеко, а так, чтобы потом легко оттолкнуться от берега и убраться восвояси. Тут же два гребца перебросили сбоку от дракона трап от борта к сухому песку, и по нему спустился человек в тяжелых черных доспехах, но в синем плаще поверх кольчуги. Шлем был с полумаской, и рассмотреть лицо было невозможно, но даже открытая нижняя часть его говорила о том, что это человек, не достигший еще зрелых лет. Сотник Овсень вздохнул с облегчением, потому что опасался встретиться лицом к лицу с самим Гунналугом. Но тот, судя по разговорам, должен быть совсем не молодым человеком, к тому же свейские колдуны, как и славянские волхвы, соблюдая традицию земли Туле, не носили бороду.

Воин поднял руку в стальной перчатке. Ладонь была приветственно обращена в сторону славян, но холодные и водянистые серые глаза за полумаской приветливости не излучали.

— Я хотел бы спросить, — начал он, почти свободно разговаривая по-славянски, — что ищут странники в наших землях?

И откровенно опасливо покосился на крупного Огнеглаза. Собака внешне слегка походила на медведя и своими размерами могла кого-то испугать. Не все же знали, что пес обладает исключительно добрым нравом и вообще, кажется, не приучен кусать людей.

— Странники ничего не ищут в ваших землях. Они просто проплывают мимо, направляясь по своим делам, — прозвучал слегка лениво ответ сотника Овсеня.

Бородка клином шевельнулась под ремешком шлема. Свейский воин надменно улыбался.

— Если бы вы были на воде, вы проплывали бы мимо, и я принял бы этот ответ с удовлетворением. Но вы ступили на нашу землю с оружием в руках. А это нам не нравится.

— Мы только остановились на короткий отдых, — возразил Овсень вполне чистосердечно и простодушно, строя из себя человека недалекого и лишенного всякой хитрости. — На воде хорошо, но ноги иногда просят твердой опоры, чтобы отдохнуть от качки. Все мореплаватели мира совершают временные стоянки. Ни в одной стране мира это не возбраняется.

— Тем не менее за это придется платить…

Эти слова прозвучали уже строго, если не угрожающе.

— И сколько, интересно? — вопрос был задан все так же простодушно, и даже казалось, что сотник сейчас же готов для начала поторговаться, чтобы сойтись на наиболее выгодных условиях, а потом развязать тесемки своего подвешенного к поясу кошеля, чтобы выполнить требование.

— Отдайте нам одного человека… Того, на которого мы укажем…

Овсень переглянулся с юношей. Ансгар твердо поджал губы и сжимал левой рукой меч с напряжением. Но сотник успокаивающе улыбнулся.

— А на какого человека вы покажете?

— Сначала договоримся, а потом мы покажем… — мрачно настаивал свейский воин.

— Ну, нет, так не годится… — простота из Овсеня так и лезла наружу. — Я веду переговоры, и я не могу на это согласиться. Вдруг вы укажете на меня? Зачем мне это нужно? Нет. Ты уж, добрый человек, сначала скажи, кто тебе нужен.

Свей выдержал недолгую паузу, раздумывая, потом сказал:

— Ладно. Есть у вас вот такой человечек, — и показал рукой чуть выше своего колена. — Ростом с ребенка и с детским голосом, но человек взрослый, бородатый и очень волосатый. Извеча… Человечек этот ходит с большим мешком. Он нам очень нравится. Мы хотим забрать его вместе с мешком.

— Нет среди нас такого человека, — развел руками Овсень.

И говорил это предельно искренне, глядя собеседнику в глаза настолько честно и простодушно, что трудно было ему не поверить.

Но переубедить шведского воина было трудно.

— Есть у вас такой человек. Мы не можем ошибаться. Наши сведения верны.

— Я готов поклясться духами своих умерших родителей, — сказал сотник, — что такого человека среди нас нет.

— Я тебе не верю, — возразил свей. — Уважать или не уважать дух родителей, это дело твое, мое дело — поставить условие. Если через час на берег не будет выведен этот человечек, мы вас атакуем, и человечка этого возьмем живым или мертвым. Нам все равно.

— Я никогда не обманываю, — сказал Овсень, и голос его из простодушного стал вдруг весомым и грозным. — У меня привычки нет обманывать. Тем более когда мне угрожают. Это против моего чувства собственного достоинства — обманывать противника в словесном разговоре. Так противник может по недоумию подумать, что я его боюсь, а это будет неправдой. Я, конечно, не чужд хитрости, когда идет бой, но там совсем другое дело, потому что любой ложный выпад тоже является обманом и любая засада тоже. Но сейчас бой между нами не начался, и потому я утверждаю, что я не обманываю. Тем более что я поклялся духом своих умерших родителей. А что касаемо вашего желания повоевать, то, как говорят у нас, милости просим. Мы найдем место для ваших могил в приливной полосе. Надеюсь, вам там понравится.

Это уже было оскорблением, и свейский вой непроизвольно положил руку на меч. Но вовремя остановил себя, потому что Ансгар сделал то же самое, и зашевелились воины с луками на борту ближней ладьи. А свей знаком был, наверное, со славянскими стрельцами, поскольку славянским языком он владел хорошо.

— Я поставил условия. Ваше дело, согласиться на них или нет, — сказал он сухо, развернулся и, прямой как палка, пошел на свой драккар.

Трап убрали тут же, гребцы заработали веслами, и лодка легко снялась с берега, в котором не увязла глубоко.

Сотник и конунг провожали драккар взглядом.

— Ты не понял, кого они просили, — сказал Ансгар, хотя воин даже имя назвал.

— Я понял. Потому так смело и клялся, — улыбнулся Овсень.

— Но…

— Они просили маленького человечка Извечу. А я клялся, что у нас нет такого человека. Извеча не человек, он — нелюдь, и я говорил правду. Нежели ты думаешь, что я стал бы лгать, когда упомянул дух своих умерших родителей? Я слишком люблю и уважаю их, чтобы бросаться такими словами.

Теперь уже засмеялся Ансгар…

* * *

Ладья Большаки вернулась к лагерю быстрее, чем до него дошли Овсень с Ансгаром. Любопытство заставляло гребцов налегать на весла. На берегу вокруг руянского сотника собрались воины, обсуждая переговоры и предполагая, о чем там мог идти разговор.

Навстречу самим переговорщикам, не желая дожидаться их возвращения, вышли Велемир со Смеяном. Видели, что сотник с конунгом смеются, и тоже не показывали лицами грусти.

— Что нужно жадным свеям? — спросил Смеян. — Большака говорит, что они его боятся и потому не нападают. И попытаются что-нибудь выторговать перед тем, как уйти. Говорит, что все свеи такие…

— Сейчас расскажем… — сотник шагнул в круг. — Живан где?

— Уже ушел. Наверное, готов уже стрелять, — сказал Велемир. — Хотя он пошел в обход, но пошел быстро. И должен или быть на месте, или вот-вот на место подойти.

— И хорошо. Будем ждать его сигнала. Костер разводите.

— Зачем? — спросил Большака. — Свеи уже уплывают?

— Они обещали атаковать нас через час.

— И что? Желаешь перекусить перед боем? — руянский сотник, как обычно, слегка кривлялся и шутил, поддерживая тем легкое отношение к предстоящему бою в других воинах.

— Разводите костер, плавьте в малом котле смолу… Готовьте паклю… Велемир, отсюда достанешь до драккаров?

— Далеко, конечно… Но, если стрелять от уха, то с новым прозором — достану… — без сомнения сказал стрелецкий десятник. — Стрелы с паклей и смолой?

— Да.

— Этими, конечно, труднее попасть. Смола капает, когда горит. Стрела вес меняет. Придется делать пробный выстрел. Но со второго — попаду обязательно. И даже с новым прицелом попробую. Он, кажется, помогает, хотя я к нему не привык. Но когда-то и привыкать нужно. Зря, что ли, Далята так старался. Буду стрелять по парусам. Смола на них осядет. Паруса сами промаслены и хорошо горят…

— Стрелы готовь. По три на каждый драккар… Эй, там… Выводите на берег лошадей и лосей. Может, Живану подмога потребуется.

— Это все хорошо, — согласился Большака. — Но чего они все-таки хотели?

— Они хотели получить одного из нас…

— Конунга?

Все смотрели только на Ансгара, предполагая, что такое требование для воинов Дома Синего Ворона было бы естественным.

Понимая будущий эффект своих слов, сотник Овсень выдержал паузу и оглядел окруживших его воев. И потом только сообщил:

— Нет. Конунг их не интересует. Они хотели Извечу. И его мешок.

— Кого-кого? — даже не сразу понял сотник Большака.

— Моего доброго домовушку Извечу. Друга моего дорогого, за которого я готов голову положить, но не отдать на съедение свеям.

Собравшиеся вои разразились хохотом.

А Извеча, словно его звали, тут же вышел на середину круга вместе с тем самым мешком. Он все слышал, и из глаз его опять катились неестественно крупные слезы. Овсень тут же пальцем подтер одну слезу, а подскочившая к нелюдю волкодлачка слизнула другую и оскалилась, грозно зарычала, показывая, что готова за Извечу с любым сцепиться.

— Не плачь, друг, никому я тебя не отдам, — твердо сказал сотник. — Они просили человека, но ты — нелюдь, и я духом умерших своих родителей поклялся, что у нас такого человека нет. И я сказал правду. Свеи поставили условие. Если мы человека Извечу не отдадим, через час нас атакуют. А у нас нет человека Извечи, у нас есть только маленький и добрый нелюдь Извеча…

Откуда-то из задних рядов вышли вдруг причальный нелюдь Хлюп и гном Хаствит. Хлюп обнажил свой большой нож, Хаствит держал топор перед грудью, и оба молча встали рядом с Извечей, словно показывали, что не отдадут собрата никаким дикарям свеям.

— Дядюшка Овсень, чтобы вас пропустили, отдай, — сказал вдруг сам маленький нелюдь и заплакал от собственных слов сильнее. — Я все стерплю, а ты тетушку Всеведу спасешь.

— Ну-ну… — сказал Овсень, широко улыбаясь. — Ты — последнее, что у меня от дома осталось. Никому не отдам. И Всеведа такого мне не позволила бы. А хозяйку дома всегда слушаться след. А на Добряну посмотри! Она всем свеям готова горло перекусить за тебя.

И сотник Большака шагнул в круг, протягивая маленькому самоотверженному нелюдю свою ручищу для рукопожатия:

— Мой меч, Извеча, к твоим услугам… Мы сумеем тебя защитить…

И, несмотря на улыбку, сказал очень серьезно, а потом не выдержал и снова захохотал. И другие захохотали. Страха свеи не вызвали ни у кого, несмотря на свое численное преимущество. Только один Ансгар хмурился, слишком уважая своих ближайших соседей. Ансгар считал, что недооценивать такого противника — большое легкомыслие. Он не считал русов людьми легкомысленными, но полагал, что те просто не понимают, насколько серьезный противник выступает против них. И потому, когда вои разошлись, чтобы приготовиться к бою, юный конунг остался с Овсенем один, надеясь повлиять на сотника своим авторитетом, который Ансгар уже чувствовал.

— А на что тебе нужен этот нелюдь? — спросил он нарочито насмешливо. — Может, лучше отдать и спокойно плыть дальше. Шведов слишком много. Мы половину своих людей можем потерять, да и то едва ли справимся. Я понимаю, что такое память о доме, но потерять все из-за какого-то нелюдя… По-моему, это слишком.

Сотник посмотрел на конунга долгим и внимательным взглядом, полным сожаления, вздохнул печально, но ничего не сказал. А Ансгару от этого взгляда почему-то стало вдруг стыдно…

* * *

Костер развели небольшой, и скоро смола в маленьком котле уже начала зловеще булькать.

Велемир обмотал наконечники нескольких стрел паклей и пропитал паклю жидкой смолой, приклеившейся и к самому наконечнику, и к древку. Свой лук десятник подготовил заранее, сменив костяной прозор на стальной и установив прицел кузнеца Даляты. И даже, прикинув на глазок расстояние до драккаров, выставил маленькую стрелку прицела на самую крайнюю отметку. Потом погладил пальцами лук и что-то прошептал ему, и сам прислушался. И повторил это несколько раз. Со стороны посмотреть, произошел настоящий разговор. Десятник, кажется, этим разговором остался доволен. Общий язык со своим луком он находил легко.

Все было готово. Но пришлось ждать сигнала от ушедшего в скалы Живана. И сигнал скоро пришел. Стрела пропела над фьордом свою птичью мелодию и уткнулась в песок в стороне от воинов. Расстояние было все же слишком большим, чтобы стрела пролетела над головами.

— Живан подготовился. И нам пора начинать, пока свеи с места не сдвинулись. Поджигай… — решительно и громко скомандовал Овсень на выдохе.

Первую стрелу Велемир поджигал сам. И делал это почти торжественно, с уважением и к огню, и к стреле, словно ритуал какой-то соблюдал. Об уважении десятника к своему луку и говорить не стоило. Пакля, пропитанная горючей смолой, вспыхнула быстро и зашипела. Только дав огню разгореться, чтобы в полете воздух не сбил пламя, Велемир быстро наложил стрелу на лук, натянул тетиву и выстрелил, казалось, совершенно не прицеливаясь. А гном Хаствит уже протягивал ему следующую, уже горящую стрелу, которая полетела в сторону драккаров через несколько мгновений. И так, одна за другой, пронеслись над водой все подготовленные стрелы…

Еще не видно было результатов стрельбы, но, когда стрелы с паклей кончились, Овсень дождался реакции самого Велемира, и по его лицу понял, что десятник своим результатом доволен. Значит, дело сделано, и бой уже начался.

— К ладьям! — скомандовал сотник. — Отплываем… Атакуем их на воде…

— Нельзя… — громко возразил более опытный в морских боях Большака. — Драккары загорятся, при встрече нас подожгут… По берегу идем, к Живану… Свеи только в одну сторону с судов бежать могут… И до нас им не доплыть…

Действительно, второй берег пролива представлял собой монолитную скалу, и была она слишком отвесна и высока, чтобы на нее можно было бежать с горящих судов. Значит, высаживаться свеи могут только туда, куда уже выдвинулся со своими воями и стрельцами Живан. Но сорок девять человек, даже учитывая крутизну берега и трудность подъема, едва ли смогут сдержать высадку шести сотен, и потому Живану нужна срочная подмога.

— А если они сюда поплывут?.. На горящих… — беспокоился Ансгар.

— Не успеют. Это абсолютно точно. Сгорят раньше, — категорично высказался Большака. — Но ты, Овсень, гони туда. Я со своими здесь еще немного постою. На случай, если хоть на одном драккаре пожар потушат. Если не потушат, к вам двину. Все равно мои вои пешие.

Однако здесь Овсень показал, что в сухопутных сражениях опыт уже на его стороне.

— Нет. Тогда ты гони туда со своими. Я здесь подожду, и, если свеи не двинутся, смогу быстро к тебе верхами присоединиться и даже обогнать, а если будет надобность, встречу их здесь и просто сомну лосями при высадке. Мои лоси к огню привычны и только в боевой раж от пламени входят. Так будет надежнее.

Большака легко согласился с таким вариантом. Два сотника каждый в своем деле толк знали и уступали друг другу там, где один чувствовал преимущество другого.

— Драккары загорелись… — сообщил Ансгар. — Все шесть. И паруса горят, и борта. Едва ли смогут потушить…

* * *

Десятник Живан был опытным воем, хотя в больших сражениях участия и не принимал, да и сражений таких в землях русов и родственных им словен выпадало немного, разве что когда два братских народа воевали один против другого. Но и тот опыт, что был у Живана, позволил ему с ситуацией разобраться, и он сразу выбрал удобную позицию за грядой камней, откуда хорошо были видны драккары, и расстреливать свеев можно было сверху вниз, для чего даже не нужны были мощные стрелецкие луки. Конечно, это была и опасная позиция, потому что находилась слишком близко к драккарам. Более того, по склону можно было бы подняться и до самой позиции русов. Была еще площадка выше, где тоже можно было устроиться, но на верхней точке берега все сорок девять воев Живана просто не поместились бы, да и стрелять оттуда было не слишком удобно — громадные камни нижней площадки ограничивали обзор с верхней. И Живан предпочел бой обоюдоопасный, при котором он мог бы нанести противнику самый большой урон, хотя и сам при этом рисковал. В таких боях, как правило, победу празднует тот, у кого дух сильнее, кто готов умереть, но не отступить.

Конечно, Живан хорошо понимал, насколько сложно будет ему удержать занятую позицию. Опыт воя говорил, что атакующих должно быть только в три раза больше, чем обороняющихся, и тогда они уже будут иметь небольшое преимущество. Свеев было больше не в три, а в двенадцать раз. Следовательно, преимущество их было подавляющим при любой позиции, занимаемой славянами. Но у свеев не было такого мощного оружия, как стрельцы с их луками и с умением стрелять предельно быстро. И это во многом должно было помочь Живану продержаться долго, хотя окончательного результата такого сражения предугадать не мог никто. Видимо, после того, как возможности обороны будут исчерпаны, придется отступать по берегу, нанося противнику максимальный урон. А там уже Овсень с Большакой что-нибудь предпримут, как и обещали. Живан привык всегда полагаться на своего сотника, и пока, за много лет, что воюют они плечом к плечу и щитом к щиту, Овсень не подводил ни разу. Бывало всем трудно, но справлялись, и из самых, казалось бы, безвыходных положений умудрялись выйти. Не должно было и сейчас произойти непоправимого, потому что мужество и желание помочь другому всегда умеют преодолеть все трудности и самые смертельные опасности.

— Камней надо натаскать! — отдал приказ десятник. — Несколько куч. Полезут, будем камнями сбивать. Но только тихо носите, чтобы нас не услышали. И раньше времени камни не ронять.

Закипела работа. Уж чего-чего, а камней рядом хватало. И несколько горок выросли быстро, камни были размером от кулака до человеческой головы и лежали, готовые к тому, чтобы стать мощным оружием, способным сбить с крутого склона самого крепкого на ногах противника.

Что задумал на берегу сотник Овсень, Живан понял не сразу, хотя издали и видел какие-то приготовления в своем лагере. Видели их и свеи, которым снизу смотреть было еще хуже, чем сверху, и они тем более не поняли, что происходит возле ладей. А ясность пришла только вместе с горящими стрелами. Никто, даже сам Живан, предположить не мог, что есть на свете стрелок, способный с такого расстояния попасть в драккар горящей стрелой. Не летают стрелы так далеко. Даже арбалетные болты так далеко не летают, считали шведы. Но стрела, пущенная сложным славянским луком, полетела. И не просто полетела, а полетела точно туда, куда ее лук, рука и глаз стрельца направили.

Уже первая горящая стрела попала в поднятый на рею парус, и парус сразу засветился огоньком, быстро распространяющимся по плотному льняному полотнищу, сильно промасленному, чтобы не намокал, и хорошо просушенному на ветрах разных морей. А стрелы летели одна за другой, и каждая находила себе цель и поджигала драккары. Свеи осознали опасность сразу, полезли на мачты, пытаясь сбить пламя, но это удалось только на последнем драккаре из загоревшихся, где, глядя на соседей, хватились вовремя и успели найти не промасленный полог, которым можно было накрыть пламя. На остальных было уже поздно что-то предпринимать, и несколько человек, обжегшись, даже свалились с реи кто в лодку, кто в воду. Однако последний драккар не спас сбитый огонь, потому что пламя с соседнего, стоящего так, что паруса почти касались один другого, скоро перекинулось дальше, превращая все шесть драккаров в единый большой костер, сильно похожий на костер погребальный.

Когда перегорели канаты такелажа и первая рея вместе с горящим парусом рухнула в лодку, Живан решил, что пришел его час. Свеи вот-вот могли сообразить, что к чему, и попытаться высадиться на берег. А уничтожить как можно больше врагов до этого — значит облегчить себе жизнь чуть позже. И даже спасти чьи-то жизни. Преимущество первого удара всегда играет важную роль в дальнейшем, тем более при значительном численном преимуществе противника.

— Стреляй! — раздалась резкая и злая команда. — Пусть помнят Куделькин острог. За всех родных наших! Стреляй!..

И сам поднял лук и выпустил одну за другой три стрелы, две из которых нашли цели, а третья воткнулась в мачту перед носом какого-то свейского воина, заставила того отпрянуть и сбить с ног двоих других, спешащих следом.

Команда драккара, на котором упал горящий парус, пыталась сбросить рею за борт, но почти пять десятков стрел, пущенных одновременно, прекратили первую же попытку, сразу существенно проредив ряды противника. Но главное, что попытка потушить пожар и не дать огню распространиться была сорвана, и сорвана вовремя. А на борту было слишком много просмоленных или просто промасленных предметов, начиная с канатов и запасных парусов, кончая швами в корпусе, которые вместо ремонта часто просто накрывались тряпкой и заливались смолой, чтобы не текли. Драккар запылал быстро обоими бортами, и огонь сразу же перебросился на другие драккары, где тоже уже бушевал пожар, и начали падать реи с парусами. Таким образом, пламя не разделилось на шесть отдельных участков, а существовало единым костром. Но с этим свеи сразу начали бороться, отталкивая суда одно от другого. Однако было уже поздно, да и места в проливе было слишком мало, чтобы лодки могли отдалиться одна от другой на достаточную дистанцию. Кроме того, уже само пламя не позволяло что-то сделать, бросаясь воинам в лица, цепляясь за волосы и бороды, больно хватая за руки. А броня в борьбе с огнем не только не спасала, но мешала.

— Выборочно стрелять, — дал новую команду десятник. — Прицельно. Беречь стрелы.

Если в атаке на воинов трех свейских драккаров на берегу Ладоги-моря славянам помогло то, что свеи не успели надеть доспехи, то здесь помогало противоположное — свеи в доспехах боялись прыгать в пролив, и только падали туда, шарахаясь или от огня, или от стрел, что сыпались и сыпались сверху. Однако проплыть сорок локтей до берега в доспехах, естественно, никто не сумел. Но один из горящих драккаров второго ряда умудрился, благодаря своему умелому кормчему, в этой тесноте слегка развернуться и приблизить носового дракона к береговой скале. И сразу свеи устремились от огня к спасительным камням, не подверженным, как известно, горению. Но славянские стрелы били точно и выборочно, и лишь несколько человек смогли прорваться и спрятаться за камнями, где пламя не доставало их, точно так же, как и стрелы.

Однако и на других драккарах, несмотря на огонь, бушующий среди бортов, быстро сумели увидеть путь к спасению и попытались развернуться носом к берегу, причем к берегу единственному, на котором можно было бы найти спасение, потому что второй представлял собой высокую монолитную каменную скалу, на которую невозможно было взобраться без спущенной сверху веревки, а человека, который спустит эту веревку, не нашлось. Но на единственный способный принести спасение берег свеи рвались отчаянно. И только славянские лучники и стрельцы не давали пробиться к этому спасению, которое было, казалось, так близко, что можно было бы до него рукой дотронуться. Однако, невзирая на стрелы, прикрываясь щитами, свеи все же стремились к берегу, перешагивая через трупы своих же товарищей, уже тоже тронутые огнем, и даже наступая на убитых и раненых. Тяжелые свейские щиты выдерживали стрелы простых луков и сами становились колючими, похожими на страшное животное, на какого-то гигантского ежа, потому что стрел в них торчало уже множество, и только в том случае, если стрелял стрелец из своего лука, щит защитить уже не мог, и воин падал, сраженный. Но из-за спины сраженного, цепляясь ногами за застрявшие в упавшем щите стрелы, наступая прямо на окровавленное лицо убитого, лезли новые воины. И там, на берегу, прорвавшиеся сначала прятались от стрел за камнями, собирались в группы, и только посмотрев по сторонам, где сидели другие такие же группы, начинали чувствовать свою силу. Это прекратило начавшуюся уже было панику. Оставалось ждать, когда на скалу переберутся все, кто сможет перебраться. И тогда уже можно было начинать собственные обдуманные действия.

Свеи несли большие потери, тем не менее стрельцов, чтобы пресечь переход врагов на берег, не хватало, и за камнями собиралось все больше и больше свейских воев. А по флангам, используя неровности скал, несколько групп сумели подняться даже выше, чтобы потом в несколько прыжков выйти на равную со славянами высоту и атаковать их оттуда.

Живан чувствовал, что вот-вот может произойти какой-то перелом. По его подсчетам, свеи потеряли чуть больше сотни бойцов. Может быть, даже полторы сотни. Но и пять сотен, и четыре с половиной сотни против пятидесяти воев — это тоже мощная сила. И здесь спасти может только крутизна склона и удачная предварительная, пресекающая всякую активность стрельба.

А стрельба теперь шла только такая. Шесть драккаров, только недавно вошедших в пролив как олицетворение силы и свейской самоуверенности, уже почти полностью догорели и развалились, и только обломки плавали по воде, медленно увлекаемые начинающимся отливом в море. Массовая стрельба из луков прекратилась, потому что тратить бесполезно стрелы тоже не стоило, а свеи почти все уже попрятались, и лишь стрельцы высматривали, когда кто-то из спрятавшихся под скалами по неосторожности высунется. Стрела срывалась с тетивы сразу, и почти тут же слышался стон или вскрик, или сразу предсмертный хрип. Простые вои не стреляли еще и потому, что были заняты другим делом. Десятник Живан присмотрел рядом несколько десятков больших валунов, которые могли бы стать мощным оружием защиты, и приказал воинам перекатить валуны на позицию. Валуны оказались слишком тяжелыми для переноски, и их просто перекатывали вдвоем или втроем. И уложили рядом с каменными горками, приготовленными ранее. Таким образом, за время, пока свеи переводили дух и соображали, в чем их спасение, славянские вои успели сделать значительный запас природного оружия.

— Стрельцы — по флангам, — распорядился Живан.

Как оказалось, распорядился он вовремя, потому что с одного из флангов небольшая группа свеев сумела подняться и прокрасться на одну высоту с русами. Четыре стрельца в несколько мгновений покончили с группой. На втором фланге такая же картина повторилась чуть позже. Наученные горьким опытом, свеи больше не пытались забираться на фланги. Это, пожалуй, и смысла не имело, потому что позиция там открытая, а расстояние для мечной атаки слишком велико. Не успеешь по камням доскакать — стрела тебя уже найдет. Но лобовая атака снизу вверх по такой крутизне тоже была опасна. Впрочем, не более опасной, чем штурм высокой крепостной стены. Но при штурме крепостной стены обязательно проводится предварительная подготовка. Готовятся лестницы и стенобитные машины. Здесь ничего такого под рукой не было и быть не могло. Тем не менее, не предприняв попытки спастись прямой атакой, трудно было вообще на что-то рассчитывать. А при значительном численном преимуществе эта атака должна была бы оказаться успешной. Но свеи медлили, потому что не знали количества русов на стене. И на дальнем берегу фьорда рядом с ладьями видно никого не было. Значит, можно было предположить, что силы на скале сконцентрированы большие. Но прямой штурм в любом случае был единственной возможностью для спасения. Дожидаться ночи тоже было неразумно, потому что ночи в свейских и урманских широтах в это время года были светлыми, как сумерки где-то в центре материка, которые не могли бы укрыть атакующих. К тому же задержка атаки давала бы возможность русам, если они еще не сделали этого, собрать на скале все свои силы. Тогда уже можно было бы забыть про спасение…

* * *

Чувствуя, что вот-вот начнется очередная попытка прорыва, десятник Живан посмотрел в сторону берега с ладьями. С верхней точки берег виден был хорошо, и легко замечались всякие изменения. И виделось даже то, что увидеть было уже нельзя. Например, отсутствие на берегу лосей и лошадей говорило о том, что с той стороны в помощь ему уже скакали невидимые со скалы вои сотни. Остальные, должно быть, подумал Живан, находятся на ладьях, чтобы сразу отплыть, занять пролив, откуда можно расстреливать свеев снизу, и не подвергать себя больше риску быть запертыми в фьорде. Но переплыть фьорд на веслах достаточно быстро все же было трудно. Овсень должен это понимать. Возможно, подмога пошла скорым маршем по берегу. И это тоже было сделано, если сделано, вовремя.

И свеи тоже понимали, что им пора предпринимать решительные действия, иначе потом будет поздно, и зашевелились, стали перекликаться с разных сторон, то ли согласовывая планы, то ли просто подбадривая и подгоняя друг друга.

— Готовимся, — позвал десятник своих бойцов. — Готовимся. Сейчас пойдут!

Так и произошло. Дико, как настоящие дикари, вопя, пытаясь устрашить противника и себя подбадривая этими же воплями, свеи бросились вверх по склону, одновременно ища защиту от стрел среди камней скалы, на которую им предстояло подняться, чтобы спастись, и легко продвинулись на добрый десяток шагов. Но там их снова встретили сначала только стрелы, застревающие в щитах. Стрелы стрельцов били сбоку, били часто, вырывая из строя и бросая в воду все новых и новых бойцов. Но стрельцов было слишком мало, чтобы остановить пять сотен идущих в атаку. Спасало только то, что взбираться по склону свеи могли лишь на узком пространстве, где они и друг другу мешали, и, падая, каждый убитый одного, а то и двоих-троих сбивал с ног и сбрасывал в воду, из которой выплыть в доспехах было невозможно. И все же нападавшие продвигались. Не слишком быстро, гораздо медленнее, наверное, чем им самим хотелось бы, но продвигались, неуклонно, как безостановочная река, которая вопреки всем законам жизни ползла снизу вверх. Впрочем, правильнее было бы сказать, человеческая река как раз и ползла вверх в соответствии с жизненным законом, потому что к этому реку толкало непобедимое желание выжить, а внизу выжить было невозможно.

Свеи уже приближались к позиции, когда Живан дал команду:

— Камни! Круши…

Некоторые из камней, наиболее крупные, просто скатили, и они, набирая скорость, сбивали, одновременно оглушая и уродуя не одного человека каждый, но всех, кто оказывался на пути их стремительного падения, прорубая в плотном строю целые коридоры. И не был еще сделан такой щит, что смог бы защитить от падающих валунов. Камни помельче просто бросали на головы свеям, и тем сильнее тормозили атаку, чем стрелами, потому что удар доставался идущим в первом ряду, и воина сбивало на остальных. Повторялась недавняя картина. Получивший удар падал не вниз лицом, а откидывался за спину, срываясь со скалы, и увлекал за собой тех, что шли у него за спиной. А вода под скалой быстро смыкалась над тяжелыми оружными воинами, отчаянно пузырилась, но ни один из сорвавшихся так и не выплыл. Однако и этого не хватило, чтобы остановить свеев. Они знали, что если не прорвутся, то спасения уже не будет, потому что повторная атака из-за больших потерь будет вдвое более сложной.

И лезли, и лезли…

Но Живан уже упустил момент, когда можно было бы дать команду к отступлению и отступить так, чтобы свеи не смогли плотно преследовать, то есть преследовать в позиции, в которой имеется возможность использовать количество мечей. Слишком уж увлекся десятник уничтожением дикарей, чтобы просчитывать моменты. И теперь единственным спасением стало естественное, природой созданное сужение прохода, по которому можно было подняться на позицию. Следовало этот проход удержать во что бы то ни стало и не дать свеям прорваться до того, как подоспеет подмога. Причем сужение шло со сторон к середине, куда Живан и сдвинул всех своих воев, кроме стрельцов, продолжающих фланговый расстрел. Но, судя по снижению интенсивности стрельбы, у стрельцов скоро должны были подойти к концу стрелы.

Свеи хорошо видели проход еще до начала своего штурма и рвались туда, чуть не наступая друг на друга, а иногда и наступая на тех, кто падал сраженный не со скалы, а лицом вниз. Но этот проход был горловиной, которую можно было занять сверху плотным строем, превратив позицию в почти непреодолимую. Почти — потому что численное преимущество свеев все еще было огромным. И не выглядело весомым шансом то, что славяне еще никого в своих рядах не потеряли. Но потери бывают в рукопашной сече, которой уже было не избежать.

— Закрыть проход! — дал команду Живан. — Сомкнуть щиты…

Он сам встал в середину строя, бросил одну за другой две сулицы[27], попал точно, устроив брешь в рядах наступающих, однако брешь эта сразу сомкнулась. Но третью сулицу десятник придержал в руке за конец, потому что сулица была длиннее и любого меча, и топора, и позволяла наносить удары противнику, не подпуская его к себе. Свеи как раз поднялись до верхнего уровня, где обнажили мечи, и Живан тут же нанес три удара воинам передового ряда, и все три удара не в щиты, а в лицо, стараясь попасть в глаза. Удары были быстрые, хотя и не сильные, и потому отразить их, как и закрыться щитом, было трудно. Но такие ранения были в положении свеев не менее опасны, чем прямой удар мечом в шлем — крутой склон наказывал за каждое неосторожное и непродуманное движение. Все трое раненых свалились и по пути еще несколько человек увлекли за собой под воду.

Но вокруг уже застучали по щитам мечи и топоры. Рубка шла обоюдная, хотя русы имели преимущество верхней позиции, и потому поначалу численное преимущество свеев не сказывалось. Но когда в ответ на свой единственный удар получаешь два, а порой и три удара, следующих один за другим, держаться трудно. Не сразу, но шаг за шагом свеи начали теснить русов. А тут еще на левом фланге они сумели совершить прорыв и почти отрезали для Живана и его людей путь к отступлению в сторону своих. Отступать теперь можно было только на вершину утеса, то есть на позицию, которую Живан первоначально не хотел занимать. Сначала вывели в задние ряды раненых, и другие бойцы прикрывали их вывод. Потом постепенно, держа щиты предельно плотно, отвечая на удары, стали отступать всей группой. Раненых было около десятка, а свеев в атаке осталось больше полутора сотен. То есть ничтожно мало от того числа, что приплыли сюда первоначально, но все же слишком много для маленького отряда десятника. Хорошо еще, что тропа для отступления была достаточно узкой, и свеи не имели возможности для окружения. Но они могли совершить окружение, загнав всех славян на верхнюю точку. То есть это уже будет не окружение, потому что с двух сторон будет обрыв, но две остальные стороны свеи имели возможность перекрыть, и к этому они и стремились.

И трудно бы пришлось Живану и его людям, не появись вовремя сотник Большака со своим бойцами и с гребцами с других ладей. Руянцы и русы атаковали свеев в спину, атаковали неожиданно и сразу разорвали их строй на три части, причем левую часть смяли в несколько мгновений и тех, кто не лег под ударами мечей и топоров, просто сбросили с обрыва.

Центральную часть атаковал сам сотник Большака, вооруженный широким мечом и тяжелой боевой рогатиной вместо щита. Сотник не отбивал удары противника просто потому, что противник не успевал нанести удар. Большака бил мечом справа и тут же наносил слева второй удар — рогатиной, рассекающей за счет своей способности к колющим ударам любую кольчугу лучше меча. Но той же самой центральной части остатков свейской дружины досталась участь отражать удары и сразу перешедшего к наступательным действиям десятника Живана. Таким образом, с центральной группой свеев было покончено почти одновременно с левой. Но с правого фланга у свеев подобрались сильные бойцы, возглавляемые каким-то молодым ярлом в черных доспехах. Ярл умело сманеврировал и не дал запереть свою группу под скалами, но тут же отступил по тропе, ведущей в обход фьорда в глубину побережья. Свеев было около шести десятков, им предстоял долгий спуск, и Большака остановил воев, бросившихся было в преследование.

— Дайте Овсеню отвести душу. Сотник на подходе…

В самом деле, свеям уже уйти было некуда, потому что единственный путь лежал по той тропе, которую снизу уже занял сотник Овсень. Лоси, вскинув передние копыта, пошли в атаку…

— Ярла мне оставьте, — громогласно потребовал Овсень. — С ним Извеча поговорить хочет…

И сотник сам, нанеся предварительно скользящий удар обухом топора по шлему с полумаской и оглушив противника, захватил в плен молодого ярла в черных доспехах…

* * *

Посовещавшись, сотники с кормчими и с десятниками, и Ансгар вместе с ними, общим решением предпочли все же продолжить привал, а не поднимать сразу паруса и не бежать с поля уже выигранного боя. Ожидать, что в помощь погибшим шести драккарам прибудет еще столько же, было сложно. Тем более что ладейщикам требовалось проверить свои силы, подсчитать, кто остался в строю, кто выбыл, оказать помощь раненым, обновить запас стрел, которых осталось катастрофически мало, привести в порядок остальное оружие и наметить конкретный план действий после прибытия в Ослофьорд или хотя бы в Дом Конунга, что находится неподалеку от Ослофьорда. А совещаться, находясь на разных ладьях, было невозможно. Для такого совещания всем требовалось иметь голос руянского сотника Большаки, от которого порой, как он сам говорил, чайки с реи падали в обморок.

Несмотря на все произошедшие события, вислоусому стрельцу Белуну так и не удалось отделаться от дежурства на отдаленном посту. Овсень опять послал его на вершину утеса, чтобы стрелец внимательно наблюдал за морем на случай появления новых драккаров. Свеи первой шестерки знали, куда и зачем идут, знали силы противника и не сомневались в победе. И тот, кто их отправил, должен считать, что помощь не нужна. Славяне хорошо это понимали и потому не видели необходимости спешить. Ансгар согласился, что на шести драккарах плыли воины, по крайней мере, трех ярлов, сторонников Дома Синего Ворона, и даже для такого большого и сильного Дома потери были катастрофическими. Однако кто-то другой случайно мог оказаться здесь же, в этих же водах, и этот чужой вполне мог выразить желание отдохнуть в фьорде. К такой встрече тоже следовало бы подготовиться заранее. Потому держать пост было необходимо.

И еще требовалось прояснить некоторые вопросы, которые не казались решающими, но имели шансы стать ими. Например, что такое связывает свеев с маленьким нелюдем Извечей, и почему они затребовали выдачи домовушки, а не конунга Ансгара, хотя, если знали, что Извеча со своим мешком здесь, то наверняка должны были знать, что и юный конунг, противник Дома Синего Ворона, тоже здесь.

Кроме того, и сам Ансгар, и сотник Овсень желали бы попросить шамана Смеяна заняться камланием, чтобы уточнить некоторые важные для них вопросы. Шаман уже отдохнул и набрался сил. А для камлания стоянка должна быть продолжительной. Сам шаман вообще просил для себя ночное время, когда ему легче перейти в верхний мир, потому что ночью меньше помех.

Но все это следовало сделать не сразу. Сначала предстояло накормить людей и помочь тем, кто нуждался в помощи, а таковых после боя с сильным противником оказалось много.

Ансгару опять пришлось вести дровосеков к лесу, чтобы показать, где рубить самые подходящие для костра деревца, давно высохшие после какой-то болезни. Шаман Смеян осматривал раненых в бою и делал перевязки. Раненых оказалось не менее трех десятков, в основном из отряда десятника Живана, хотя тяжелые ранения получили только двое, и один из них умер до того, как его принесли в лагерь. По просьбе Смеяна сотник Овсень опять достал с груди мешочек с Алатырь-камнем и прочитал над вторым раненым заговор. Заговор снова сработал, рубленая рана плеча почти закрылась, кровотечение прекратилось, и вой уснул. Но из строя он выбыл наверняка надолго.

Большака как знаток всех языков близлежащих и не очень близко лежащих земель допрашивал семерых раненых свеев, попавших в плен. Вообще-то пленных специально для допроса брать никто не собирался, и потому в бою их били, не жалея, и сталкивали с обрыва в воду, из которой они выплыть уже не могли. Но раненых специально таскать к воде никто не пытался. Однако не поленились принести их в свой лагерь. Пленным не дали возможности общаться друг с другом, чтобы они не сговорились, и тем не менее говорили они одно и то же, хотя знали не слишком много. Основным аргументом, помогающим развязывать языки, было обещание похоронить несговорчивых в приливной полосе. Такое страшное наказание, считающееся более тяжелым, чем сожжение живьем на костре, и заставляло пленников быть более откровенными.

Пока еще не допрашивали ярла, но он только недавно пришел в сознание после знакомства с обухом топора сотника и еще не все ясно соображал. Но с ним хотел побеседовать сам Овсень, и потому руянский сотник к ярлу пока не подступал.

Большака, закончив допрос раненых, дождался возвращения Ансгара, обратив внимание на то, что все вои, посланные с ним, несли по вязанке дров для костров. Ансгар же не нес ничего, кроме своего драгоценного меча. Наверное, конунгу не полагается заниматься трудом простых воев, но раньше, вдалеке от родных стен, юноша казался почти равным среди всех и никакой работой не брезговал. Но, чем ближе юноша приближался к собственному дому, тем, похоже, тяжелее давил на него титул конунга.

Теперь, когда конунг вернулся, осталось дождаться, когда Овсень закончит возиться с раненым. Впрочем, Овсень уже закончил заговор, отдал приказание соорудить для уснувшего раненого шалаш, и руянец подозвал к себе сотника с конунгом для обсуждения некоторых вопросов.

— Еще последнее дело, — сказал Овсень, жестом прося подождать его, отыскал взглядом Хаствита и подозвал его к себе. Дварф торопливо подошел. Видимо, ждал этого приглашения.

Что говорил сотник нелюдю, вернувшемуся на родину, было неизвестно, но говорил он долго и объяснял, в такт словам помахивая рукой. Хаствит сосредоточенно слушал и кивал в такт тем же словам. После этого Овсень вытащил из седельного кармана своего лося сверток, который перед отправлением ладей, как видел Ансгар, принес на причал посыльный от кузнеца Даляты. Дварф сверток взял, пожал Овсеню руку, забросил за плечи свой вещевой мешок и тут же отправился куда-то пешком. В сторону от лагеря и явно в дорогу не близкую. И не попрощался ни с кем, кроме Овсеня, даже с Ансгаром, стараниями которого по большому счету он на родину и вернулся. Это юного конунга неприятно задело, но расстраиваться из-за невежливости и неблагодарности какого-то дварфа не хотелось. Тем более что настроение не только после удачного боя, сильно ослабившего силы Дома Синего Ворона, но вообще от приближения к собственному дому было приподнятое.

Овсень подошел.

— Поговорил я с пленными… — сообщил Большака. — Сами они знают мало, про нашего малыша Извечу вообще ничего не слышали, но, согласно догадкам, послал их сюда Гунналуг, колдун Дома Синего Ворона. Он сейчас, в отсутствие старшего ярла Дома, уплывшего куда-то в дальние края на закат, всем у Воронов заправляет. Вчера поздно вечером, почти ночью, в имение Воронов прибыл урманский ярл Торольф Одноглазый. Прибыл вместе с колдуном, который долго отсутствовал. Колдун казался больным, но дома оправился быстро. Торольф в имении не задержался, сразу уехал, но уже утром снова навестил Гунналуга. Одноглазый пробыл в гостях несколько часов, потом уехал в сторону Ослофьорда. При нем был пленник, которого водили на разговор к колдуну. Под охраной, но руки не связаны. Относились к пленнику с уважением и не унижали. Как зовут пленника, наши свеи не знают и вообще его не видели, только слышали разговоры. Те, кто видел, убиты или утонули… Отправив шесть драккаров сюда, сам колдун уехал в свою каменную башню, что стоит на холме недалеко от имения.

— Один пленник был или много пленников? — переспросил Ансгар.

— Говорят про одного…

— А где же остальные? Не успел же он их продать… — Овсень слегка забеспокоился.

— У Торольфа имение за Ослофьордом, — объяснил Ансгар. — Пленники могут быть там… Только зачем он возил одного к Гунналугу, и кто это такой, что за пленник? Это меня сейчас больше всего волнует… В Куделькином остроге он мужчин захватывал?

— Нет. Только женщин и детей.

— Тогда кто это?

— Думаешь про дядю?

— Думаю… Как не думать…

— Как они могли обогнать нас? Мы очень спешили, а ладьи быстроходнее драккаров.

— По суше, через Швецию. Если там есть поддержка местных ярлов, то проблем у них не было. У Торольфа есть поддержка. А если они ехали с Гунналугом, то вообще проблем быть не может. По времени это почти равнозначно морскому пути и, может быть, даже быстрее, если не жалеть коней. А кто будет жалеть коней, если дело важное.

— Ты забыл, — заметил Овсень. — Торольф с Гунналугом приплыли в восходные земли Норвегии и оттуда двигались сухопутным путем.

— Да, конечно, но и люди Торольфа имели возможность пользоваться его связями и доставить дядю, если это он, сюда, и Гунналуг своими связями мог помочь.

— Все может быть. Сейчас гадать бесполезно, — согласился Большака. — Есть еще один тип, который должен знать больше. Этот обязан знать больше, в том числе и про Извечу. Только мне его физиономия не нравится. Очень уж упрямая и заносчивая. Интересно, шлем у ярла крепкий? Если после топора я кулаком приложусь.

— Вот уж не надо, — попросил Овсень. — Топор он выдержал, а твой кулак выдержит мало кто… Он топора, думаю, потяжелее будет. Я лучше так попробую договориться.

— Ну-ну, попробуй. Язык он, помнится, знает, если только твой топор эти знания из его головы не выбил.

Сотник встал и отыскал глазами своего пленника.

Встал и Ансгар, как не менее заинтересованное лицо, желающее принять участие в допросе. Но, сделав к пленнику несколько шагов, юный конунг не вытерпел и спросил все же, словно бы ненароком:

— Куда это ты Хаствита отправил?

— Мы сейчас рядом с домом его родни. Дом на самой границе между Швецией и Норвегией. Пусть навестит родных, узнает про свою семью. Много лет ни он о них ничего не знал, ни они о нем… Хаствит обещал завтра в твоем имении присоединиться к нам.

— Он тебе сам все про родню рассказал? — съязвил Ансгар.

— Я очень похож на нелюдя? — вопросом на вопрос, усмехаясь настырности ревнивого конунга, ответил сотник, но все же объяснил. — Мне все рассказал Хлюп, который общается с Хаствитом мысленно. А я послал Хаствита и дал ему задание узнать, если возможно, куда Одноглазый отправил пленников из Бьярмии. Меня тоже, как и тебя, не все пленники интересуют, а только двое. И я имею основания опасаться, что Гунналуг заберет их у Торольфа или выкупит. Моя жена ему нужна… Вернее, книга моей жены… И он не верит, что книга сгорела, и надеется заставить Всеведу отдать ему ее. Если не получится с книгой, он попробует забрать знания у самой Всеведы. Это то же самое, что читать книгу, только сложнее. Заряна при этом тоже становится для колдуна товаром и способом нажима на мать, как уже стала Добряна. И потому мне необходимо знать подробности… У гномов своя система информации, и они много знают…

— Только у нас их зовут не гномами, а дварфами.

— Это неважно… Пусть будет дварф или гном. Имя-то у него все равно одно…

— А что за сверток ты ему передал?

Этот вопрос прозвучал еще более ревниво и настороженно, сам разговор уже походил на допрос, и Овсень хмуро усмехнулся на такой откровенный переход.

— Ты что, конунг, следишь за мной? Мне это не по нраву, хотя я не вижу причины что-то скрывать. Это подарок кузнеца Даляты Хаствиту. Какие-то любопытные поковки. Я, если честно, даже не посмотрел.

Разговор меж тем закончился сам собой, потому что собеседники подошли к связанному свейскому ярлу, с которым оба они и вели первоначальные переговоры. Овсень вытащил нож и перерезал веревки, туго стягивающие руки ярла за спиной. Ярл сел и потер запястья.

— Поговорим? — предложил сотник.

И сел против пленника.

Ансгар остался стоять, надменно сложив руки на груди.

— Говори… — равнодушно согласился ярл, осторожно, морщась при этом, снял с головы помятый обухом топора шлем, осмотрел вмятину и покачал головой, еще раз поморщившись. Со связанными руками он снять шлем не мог, а голова, наверное, сильно болела.

— Как тебя зовут?

— Ярл Этельверд, если тебе что-то говорит мое имя. Но я не думаю… Мы с тобой раньше не встречались, хотя я многажды бывал в ваших землях. Правда, дальше Русы я не уходил…

Этельверд сразу показал, что отлично знает, с кем имеет дело, и знает, что городище Огненной Собаки дальше Русы. Это могло означать и то, что Гунналуг с Торольфом знают, что русы пришли за пленниками. Соответственно, к пленникам будет приставлена усиленная охрана, и самих русов попытаются на этом поиске поймать.

— Я спросил, чтобы знать, как к тебе обращаться… Другого интереса к твоему имени у меня нет, хотя ты и посещаешь земли нашего княжества. Посещал то есть… Не знаю уж, сможешь ли снова посетить.

— Обращайся, — равнодушно разрешил свей. — Вот твоему спутнику мое имя должно быть знакомо, хотя и с ним мы тоже лично не встречались…

— Да, я помню это имя, — насмешливо подтвердил Ансгар. — Мой отец бивал тебя когда-то.

— Ну, если говорить точнее, не меня лично, а только мой полк своим полком, — поправил Этельверд. — Но со мной были только вспомогательные воины, не способные к серьезной схватке. Иначе результат мог бы быть иным. И ряды дерущихся развели нас с Кьотви в разные стороны, иначе ты смог бы стать конунгом раньше. Я, кстати, тогда был в твоем нынешнем возрасте, но уже имел боевой опыт.

Швед вел разговор, как всегда и везде ведут его шведы. С великим чувством собственного преимущества. Даже битые, они уверены, что они лучшие воины. Это вызывало смех. Не понимая причины смеха, шведы упрямо не сомневались в собственной избранности.

— А сегодня с тобой были воины, способные к серьезной схватке? — насмешливо спросил Овсень. — Они сейчас, несмотря на всю свою серьезность, кормят рыб своими телами…

Этельверд ничего не ответил, но с растерянностью осмотрелся по сторонам. Он, должно быть, еще толком и не понял, что все шестьсот свеев, за исключением восьмерых пленников, уничтожены в бою, где они заранее были готовы праздновать победу, и потому до боя ставили Овсеню свои жесткие условия, не предусматривающие возможности каких-то компромиссов.

— Ладно, что сделано, то сделано, и больше у тебя нет своего полка, — сказал сотник. — А я повернул топор обухом, чтобы не расколоть тебе голову, не потому, что мне понравилась твоя борода, а только по одной причине. Я хотел бы знать, зачем тебе понадобился мой домовушка Извеча? Это совершенно безобидное существо, никоим образом не имеющее отношения к нашим делам. Но ты требовал его…

— Ты же поклялся, что его нет среди вас, — злорадно ухмыльнулся ярл, пытаясь таким уколом ответить на уничтожение своего полка.

— Я сказал правду в том, что касалось твоего прямого вопроса. Ты интересовался человеком, но человека такого у нас нет. У нас есть домовушка… Нелюдь, а не человек… Про нелюдя ты не спрашивал. Мне оставалось только догадываться, кого ты имеешь в виду…

Этельверд молчал.

— Ты на язык себе наступил? — спросил юный конунг.

— Ваш нелюдь мне не нужен. Гунналуг потребовал доставить его, вот и все…

— Гунналуг? — переспросил Овсень. — А зачем Гунналугу такое малозначащее существо?

— Этого я знать не могу… Он не удосуживается докладывать мне свои намерения…

— Пусть так, — согласился Ансгар. — Но у Гунналуга хватает и других пленников. Скажи-ка нам, кого вчера привозил к колдуну ярл Торольф?

— Какого-то норвежца… Мне показалось, это кто-то из конкурентов на титул конунга… Однако тебя, слышал я краем уха, в разговоре тоже несколько раз упоминали…

Но Ансгар видел, как отворачивал Этельверд глаза при ответе.

— Мне показалось, что Торольф не хочет допускать его до послезавтрашних выборов, — добавил ярл Этельверд, желая как-то подтвердить сказанное ранее.

— Выборов не будет… — твердо сказал Ансгар. — Я возвращаюсь с символом власти в руках. Значит, выборов не будет…

Ярл Этельверд вдруг засмеялся. Ему больно, наверное, было смеяться после удара по голове тяжелым обухом топора, но он все равно смеялся, корча при этом лицо и страдая глазами. И оттого смех выглядел злым и неестественным.

— Что ты хочешь сказать, неудачник? — спросил Ансгар.

— Ты не доберешься до выборов, и будет официально объявлено, что ты утонул вместе с мечом на реке Ловати в землях проклятых русов, — ярл говорил настолько уверенно, что слова его невольно внушали опасения.

— Кто сможет официально объявить о моей смерти?

— Тот, кто был с тобой. Твой дядя ярл Фраварад.

— Это его привозили к колдуну? — напрямую спросил Ансгар.

— Его. И Фраварад, погруженный в печаль, готов объявить всему норвежскому народу о твоей смерти, произошедшей у него на глазах.

— Но я-то жив… — засмеялся Ансгар. — Я-то приду на собрание, и приду с мечом в руке, чтобы покарать Торольфа и всех, кто будет с ним. И нет силы, которая меня остановит. И Гунналуг в этом бессилен, потому что не дано ему, несчастному колдунишке, как и другим ему подобным колдунишкам, поднимать руку и помыслы на конунга.

— Ты не придешь туда. Ты будешь сидеть в подвале башни Гунналуга… — уверенно сказал ярл Этельверд. — А тому, кто попадет в эту башню, спасения уже не будет. Нет еще человека, который сумел бы выйти из подвала башни. Конунгом может стать только тот, кого поддерживает Гунналуг, потому что не в силах простому человеку бороться с таким сильным колдуном. Ты сам это знаешь, и непонятно, на что ты еще надеешься.

— Не ты ли собираешься доставить меня в Черную башню? — поинтересовался юный конунг, но уже с некоторой тревогой в голосе, с возмущением и совсем без смеха.

— Нет… Тебя доставят туда твои друзья русы… Гунналуг предлагает русам обменять тебя на всех пленников, привезенных из Бьярмии. В случае отказа или любых других действий, что русы предпримут против колдуна, все пленники будут сразу уничтожены. Их заперли сейчас в старом заброшенном доме, стоящем под вечной тучей. Гунналуг создал такую тучу. Туча грозовая. Но живая гроза пока только клокочет внутри тучи. Как только колдуну что-то не понравится в поведении русов, он освободит грозу из тучи, и молнии зажгут дом. Все пленники сгорят живьем. Женщины и дети. Хотят ли русы этого? Спроси их сам. Гунналуг следит за каждым вашим шагом, и вы ничего не сумеете предпринять против него… Но русам это и не нужно. Они плывут сюда за пленниками, и они их получат. Гунналуг получит свое, Торольф Одноглазый получит свое… Все останутся довольны, кроме тебя, несостоявшийся конунг. И никому твой меч не нужен. Так кто из нас неудачник? Ты или я?..

Но ни сотник Овсень, ни конунг Ансгар ничего не успели ответить ярлу, потому что над их головами пропела новая стрела, и вслед за ней другая. Две поющие стрелы с одинаковым мотивом свиста — это уже повышенная опасность, чуть ли не смертельная…

Глава 7

Башня была построена около тридцати лет назад, и колдун сам тогда, с природным терпением и упорством, руководил строительством, хотя был человеком еще достаточно молодым и малоопытным в житейских делах, так далеко отстоящих от рода его деятельности. У него были высокие требования, и никто из строителей не осмеливался ослушиваться колдуна, чтобы не навлечь на себя беду. Но сами строители никогда раньше подобных сооружений не возводили, и вообще ни норвежская, ни шведская земля не знали еще каменного строительства, высотой превышающего один этаж. Гунналуг требовал, чтобы его башня была высотой в четыре этажа. Но привлекать для строительства иноземцев, имеющих опыт такого строительства, не желал и заставлял местных работников учиться на ходу. Они учились и строили. Замешивали глину и песок на желтке яиц морских птиц и птичьем помете и скрепляли камни, промазывали щели. Не верили, что смогут построить, но башня росла день ото дня, не верили, что она будет стоять и не упадет через год, однако она стояла уже три десятилетия и падать не собиралась.

Глина и песок были под ногами. Морских птиц, откладывающих в скалах яйца, было даже больше, чем людям хотелось бы, а уж птичьего помета в тех же скалах каждое лето набиралось множество, и возить его можно было телегами. Камни для строительства тоже можно было найти по округе в изобилии. Гунналуг требовал, чтобы использовались только камни темного цвета, потому что, на его взгляд и вкус, только черная башня могла стать достойным обиталищем последнего представителя ордена темнолицых колдунов. И только такие камни на строительство и возили. Башня выросла. И стояла прочно.

С годами Гунналуг все больше и больше привязывался к своему детищу и иногда думал даже, что это — главное творение его жизни, то, что останется после него, может быть, на много веков. Но, естественно, никому о своих мыслях не сообщал. Однако думал, что люди со временем забудут о том, чем он занимался, забудут, что был такой могущественный колдун. Но башня так и останется и будет называться, как и прежде, Черной башней Гунналуга. Значит, имя его будет долго еще звучать и выходить в иные миры, где он сам будет тогда обитать, магическими вибрациями, которые в себя впитало. И это будет сохранять его могущество даже там, в ином измерении, и во все века…

* * *

Завершив все необходимые дела в имении Дома Синего Ворона, а они требовали многих сил и времени, Гунналуг наконец-то отправился в свою уединенную и отдаленную от человеческого жилья Черную башню, куда стремился уже давно, чуть не с первых дней похода с Торольфом Одноглазым. За его спиной стражники вели и двух пленниц — Всеведу с дочерью, с которыми колдун расставаться не хотел. В цепи и ошейники их по-прежнему не заковали, но в этот раз, чтобы не подгонять окриками, поскольку колдун не любил громких резких звуков, способных сбить его с раздумий, вели на веревках, которыми связали в запястьях руки.

Добравшись в конце концов до места, отдав несколько мелких распоряжений и приказав отвести пленниц в нужную камеру, Гунналуг сначала осмотрел все нижние помещения башни, проверяя, как поддерживался порядок в его отсутствие, потом забрал из своей комнаты невидимую человеческому глазу сеть, сделанную дварфами, и спустился в подвал к пленницам. Эта сеть, плод искусства подземных жителей, не только сама была невидима. Она делала невидимым то, что накрывала, а если прочитать соответствующее заклинание, то ни нож, ни меч не могли повредить сеть и сами от соприкосновения с невидимыми нитями оплавлялись. И выйти из-под нее было тоже невозможно. И этой сетью накрыл своих пленниц. Зачем колдуну цепи и ошейники, которые может снять любой кузнец, если у него есть то, что никому снять не под силу.

Такая предосторожность, как думал Гунналуг, была вовсе не лишней, поскольку длиннорукий сотник русов Овсень попытается найти жену с дочерью. Кто знает, какими помощниками окружил себя этот воин и какими средствами поиска они обладают. Может быть, они и сумеют найти следы и добраться сюда, в Черную башню, чтобы вызволить пленниц. Правда, для этого следует совсем потерять страх. Но уж если они сюда плывут, в чужую страну, прославленную своими воинами, и не боятся смерти, то могут не испугаться и колдовства. Кроме того, сам колдун не всегда находится в башне. Если в его отсутствие пожалуют, то могут дойти и до подвала.

Ну и что? Ну и пусть там ищут то, что увидеть невозможно и до чего невозможно бывает добраться. Искать не вредно, а найти невозможно.

Но упорство Овсеня и его бесстрашие самого Гунналуга слегка пугали. Конечно, не теми мощными руками сотника, что сумели справиться со Снорри Великаном, а кое-чем иным. Колдун начал думать, что кто-то упорно и постоянно отыскивает в верхних мирах его нити поиска книги и по этим нитям не только добирается до него, но и его самого обессиливает. Это было вполне вероятно, и Гунналуг сам, возможно, будучи в полных силах, сумел бы такое дело сделать. Хуже всего, если это существо, что сумело его отследить и обессилить, входит в окружение Овсеня. Тогда естественна и его смелость в этой поездке. Подозрения, конечно, в первую очередь падали на шамана, которого Гунналуг не сумел вовремя уничтожить полностью. Только потрепал, неподготовленного. Но теперь тот подготовился и действует из высших миров, как из темноты. Шаманские искусства сильно отличались от искусства классического колдовства, но Гунналуг знал о них мало. Он знал только, что шаманы совершают «путешествие» в верхних и нижних мирах. То есть там, где проходят нити его поиска седьмой гиперборейской скрижали. Прокладывание нитей поиска в верхнем мире — вещь сама по себе очень сложная и трудоемкая. Она в основном и вытягивает силы из колдуна. А шаман в тех мирах чувствует себя не хуже, чем на земле. И если Гунналуг отслеживает нити из естественного и привычного своего мира, то шаман может их отслеживать напрямую, может даже пальцами потрогать и узлом завязать. Наверное, есть какие-то специальные шаманские техники, помогающие обессилить находящегося на земле колдуна. Колдун на земле силен, а в верхнем мире он не может даже сам появиться. Но шаман оттуда работает и силен именно там. А на земле он слабее колдуна. Но если из верхнего мира можно мешать жить в земной жизни, то из земной жизни невозможно помешать действовать кому-то, находящемуся в верхнем мире. И Гунналуг чувствовал свое бессилие против шамана. И это пугало его.

Мало того, колдун слышал, что шаманам доступны и нижние миры, в которых сам он, несмотря на все свои знания, даже не пытается работать. А с нижних миров можно любого человека земли просто уничтожить. И это была дополнительная опасность, угрожающая Гунналугу. А самое плохое было в том, что в традициях ордена темнолицых колдунов вообще не было работы с нижним миром, и потому колдун понятия не имел, какая опасность может прийти оттуда и как против нее защищаться. Но что-то ведь уже шло на него, что-то лишало его сил и возможности произвести обычную свою подпитку! Может быть, атака сверху, а может быть, и снизу! Разница между мирами была в том, что сверху можно было посылать только добро и бороться со злом. А из нижнего можно было посылать только зло и бороться с добром. Сам колдун не относил свои действия ни к добру, ни к злу, потому как хорошо знал, что в земной жизни не бывает ни абсолютного зла, ни абсолютного добра. Абсолютное зло для кого-то оборачивается добром, а абсолютное добро для кого-то выглядит злым явлением. И только верхний и нижний миры делились на добро и зло четко. И боролись при этом между собой, между своими проявлениями. И очень плохо было тому, кто попадал между двух жерновов этой борьбы. Тут уж никакие колдовские техники не смогли бы спасти. И даже бегство за множество морей и земель не несло спасения.

Но впадать в панику было не в его привычках. Гунналуг любил подумать и во всем разобраться. Именно для этого он и отправился в свою Черную башню, которая располагала к раздумью и поиску выхода из самого затруднительного положения.

Завершив все необходимые дела, убедившись, что Всеведа с дочерью надежно спрятаны, и отдав другие насущные распоряжения, Гунналуг сразу пошел на плоскую крышу башни и долго стоял с закрытыми глазами и распростертыми руками. Так долго, что плечи устали держать руки. Вход на эту крышу, кроме него самого, никому и никогда не был разрешен. Даже в отсутствие самого Гунналуга слуги знали, что наказание за ослушание последует страшное, а ослушание от колдуна скрыть невозможно. И даже заклинание накладывать необходимости не было, потому что приказа хозяина было достаточно.

Обычно, если Гунналуг находился наверху и возникала какая-то необходимость в его вмешательстве в другие дела, слуга внизу негромко звонил в колокольчик, поскольку громкие звуки в башне было запрещены, и колдун спускался в комнату, где слуга уже ждал. Но сейчас никто в колокольчик не звонил, и Гунналуг работал без помех.

Раскрытые ладони его, как чаши, требующие наполнения, были обращены к небу, и колдун старательно ловил издавна знакомые ощущения, сильно удивляясь, что они пока слишком слабые, чтобы стать для него значимыми. Обычно, стоило встать в эту позу, трижды прочитать мощное старинное заклинание и повернуться лицом туда, где когда-то жила ныне поглощенная океаном и нетающими льдами земля Туле, в ладонях начиналось слабое покалывание, постепенно превращающееся в ощутимые и порой даже болезненные моменты взаимодействия человека с природой магического прошлого своей прародины. В каждой ладони начинал биться пульс. Земля Туле своей древней энергией, собранной мудрецами и магами страны за несколько тысячелетий, и сейчас, много веков спустя после своей гибели, подпитывала его, отстоящего от источника энергии так далеко, за много дней плавания среди вечных льдов на самом быстром драккаре. И все же энергия доходила. Не самая мощная, но доходила и давала многое. С такой подзарядки обычно начиналась полная подзарядка колдуна. Сейчас же подзарядка была слабая, едва уловимая. Однако она все же шла, и какие-то силы к Гунналугу возвращались.

Но здесь, в этой конкретной точке современной земли, прямо под башней, одновременно жила и другая, более мощная энергетическая подпитка, которую Гунналуг научился совмещать с первой, делая одну дополнением другой и оттого получая повышенную магическую энергетику, дающую такую мощь его деятельности. И именно по этой причине он выбрал место для строительства башни так далеко от Дома Синего Ворона, где он имел собственные апартаменты. Здесь находилось место сильного, хотя и незаметного для постороннего, не знающего истины глаза, дыхания самой земли. Земля вдыхала энергию неба и отдавала небу взамен собственную отработанную энергию[28]. Отработанную энергию земли Гунналуг не брал никогда, хотя знал, что многие колдуны умело ее используют в других точках, где земля дышит точно так же. Он предпочитал энергию неба и впитывал через ладони частицы того, что предназначалось земле. Нужно было только выбрать момент, когда земля делает вдох. Такой момент всегда приходился на растущую луну. Во времена стареющей луны следовал земной выдох, и тогда Гунналуг не выходил на крышу башни, опасаясь растерять те силы, которые накопил, потому что пользоваться энергией земного выдоха он не умел. Его просто не сумели научить этому без седьмой скрижали. А самому экспериментировать, играть с тонкими материями, не зная, что они несут, было слишком опасно. Лучше обходиться тем, что знаешь и умеешь. Более того, во времена стареющей луны Гунналуг предпочитал уезжать из башни, чтобы не подвергаться влиянию земного выдоха. Существовали еще полнолуние вместе с днями Гекаты[29] и новолуние. Эти дни у земли уходили на перерывы между вдохом и выдохом. Во время полнолуния и дней Гекаты магическая сила любого колдуна многократно увеличивалась, и Гунналуг всегда стремился использовать это время с пользой для себя. Именно в эти дни он сумел найти в воздухе следы действий, которые мог произвести только обладатель седьмой гиперборейской скрижали. А потом и само местопребывание книги нашел. В дни же новолуния господствовали вольные ветра неба, которые могли спутать любые планы и извратить самый тонкий расчет, и потому в новолуние лучше было вообще не заниматься колдовством, если к тому нет насущной необходимости. Но даже если и была необходимость, приходилось соблюдать осторожность и действовать только маленькими шажками, но никак не прыжками, не скачками, как можно действовать в простые дни и особенно в полнолуние любому опытному колдуну. И все равно уверенности в успехе не было.

Сейчас шли дни растущей луны, и все должно было бы идти привычным чередом, но происходило что-то непривычное и непонятное, и вообще ситуация оставляла неприятное впечатление, вызывающее еще не панику, но мощное и устойчивое раздражение, порой даже самому Гунналугу слегка напоминающее отчаяние. Руки, как ни старался колдун пошире раскрыть ладони, только слегка сгибая пальцы, чтобы образовать чашечку, не принимали много энергии и накапливали только ничтожные капли, и эти капли потом по рукам почти незаметно перетекали в тело, заполняя его. В хорошее времена Гунналуг легко волной прогонял энергию до кончиков пальцев ног, потом заполнял стопы, потом ноги до колена, потом еще выше, пока не заполнялось все тело, включая голову. Голова при этом начинала слегка гудеть и потрескивать, как воздух перед грозой, становилась тяжелой, кровь пульсировала в висках, и это было сигналом к полному заполнению. Сейчас руки не могли ничего захватить, и нужно было бы стоять так несколько дней, чтобы наполнить тело. Но несколько дней выстоять колдун не смог бы просто физически, да и свободного времени у него столько не имелось. Хорошо еще, что руки не отдавали то, что оставалось от предыдущей подпитки, но плохо, что почти не впитывали новую силу. Легкое покалывание в ладонях все же ощущалось. Но это было ничтожно мало, а Гунналугу требовалось очень много сил, потому что он уже физически ощущал угрозу, повисшую над Домом Синего Ворона. И теперь угроза была уже достаточно близкой, настолько близкой, что требовала принятия срочных конкретных и, скорее всего, силовых мер. Он еще не задавал вопрос магическому огненному треугольнику, но готов был сделать это сразу после подпитки, когда сам, как надеялся, значительно окрепнет.

Гунналуг в свое время прошел не просто хорошую, но настоящую школу, и, в отличие от многочисленных колдунов-самоучек и колдунов-недоучек, умел проверять и отслеживать свои ощущения. Теоретически это давало возможность отыскать причину слабой подпитки, и Гунналуг знал, как это можно сделать практически. Но сделать, на свою беду, ничего не мог. Сейчас, как он чувствовал, кто-то не позволяет ему подпитаться и набраться сил, а ему, чтобы найти эту помеху, необходимо было иметь значительные силы, поскольку забраться в чужой энергетический механизм колдовства без существенного вреда для себя может только очень сильный колдун. Слабого там сомнет и сломает. И чужая магическая сила не позволит вернуться в свой мир, превратив в вечного ничтожного раба. А нужно не только забраться, нужно не просто подсмотреть — необходимо еще знать, куда наложить печати, и заранее определить прочность каждой печати, и вообще уметь запекать печати в нужном месте. А это по силам только избранным. Похоже было, что с Гунналугом тайно борется кто-то именно такой, именно избранный. И накладывает печати строго в нужном месте. Накладывает печати на его собственный магический механизм. И ответить на это можно было бы только собственными аналогичными действиями.

Был ли шаман из компании сотника Овсеня этим избранным, этого Гунналуг не знал, хотя и сомневался, что мог бы так легко извалять избранного в траве, как он извалял шамана. Избранный просто не позволил бы этого. Но ситуации в жизни встречаются всякие. И избранный мог бы в тот момент остаться без сил, а потом возвратил себе силы и начал отвечать. Это тоже был вариант. Но могло и так стать, что шаман своими слабыми силами атаковал с верхнего и с нижнего уровня самостоятельно, а кто-то из избранных атаковал по собственной инициативе. И вообще предположить можно было что угодно. Но даже узнать, кто атакует его, было с минимальной подпиткой почти невозможно. Этой подпитки хватило бы только на то, чтобы совершить какое-то действие типа тех, что совершал он в походе с Одноглазым ярлом, но не для большего. Однако Гунналуг надеялся былые силы себе все же вернуть. Только нужно было найти способ обойти нацеленную на него атаку. Пусть атакуют, он увернется, и удар пройдет мимо.

Но и это все было не страшно, потому что соперничества и смертельной борьбы Гунналуг не чурался и дважды уже побеждал очень сильных колдунов-соперников, полностью забирая их личные запасы магической энергии и от этого сам многократно усиливаясь. А сейчас не получалось. Он опять попал в замкнутое кольцо, из которого простого выхода не виделось. А та небольшая энергия, которую он все-таки получал, не могла восстановить его до того, к примеру, недавнего уровня, с которым он отправлялся в набег на Бьярмию. Тогда он мог себе позволить не только контролировать штормы, но даже бороться с сильной ведуньей. И победить ее. А это намного больше, чем провести лодку среди шторма так, что не будет даже качки. Конечно, темпоральные действия, такие, как выбрасывание из действительности двух дней, тоже относились к категории энергоемких. И тогда он мог себе это позволить. Сейчас уже нет. И еще приходилось раз за разом, даже зная отсутствие возможности решить немедленно эту головоломку, возвращаться мыслями к вопросу о том, кто же является его соперником. Кажется, только что думал, ничего не придумал и бросил, решив, что так только силы теряются. А потом снова ловил себя на тех же мыслях. А как от этих мыслей избавиться, если они остались неразрешенными! Разобраться все же хотелось, а случайный правильный посыл может прийти в голову нечаянно. Значит, и останавливать поток мыслей нельзя. И потому Гунналуг снова и снова думал о том же. А подумать было над чем. В близкой к себе магической системе мира Гунналуг не видел соперника. Резонным было бы предположить, что атаки идут издалека, и это сильно настораживало, потому что сам Гунналуг не умел работать на большой дистанции эффективно. Ну, в пределах страны он еще мог что-то, хотя тоже, если рассматривать Швецию от одного края до другого, его сил на такое расстояние не хватило бы. Он попробовал работать через других, живых и искусственно создаваемых им существ. Однажды даже через чужие органы стал слушать разговор в доме воеводы в городище Огненной Собаки. Но слышал плохо и почти ничего не видел при этом. Хотя какие-то обрывки смысла всего разговора, кажется, понял. И пытался через проводника уничтожить разговаривающих упавшим светильником. Но не сумел довести дела до конца, а сам от усилий и ослабления потерял сознание. Расстояние оказалось для него преградой непреодолимой.

Гунналуг умел сокращать даже время, субстанцию кратным уровнем более высокую, чем расстояние, но, к стыду своему, с расстоянием справиться почти не получалось, хотя это дело более простое, чем сокращение времени. Его не научили этому, считая, что сокращение времени уже сокращает расстояние, хотя у расстояния тоже много критериев оценки, а собственные опыты заканчивались или неудачей, или потерей сил. И потому Гунналуг уважал действовавшего против него колдуна, понимая, что в этом аспекте мастерства тот сильнее, но знал, что у каждого из колдунов есть как сильные, так и слабые стороны, и потому бороться можно с любым. И при этом хотелось бы знать, за что бороться. Хотя предположить Гунналуг мог, и его предположение выглядело вполне естественным. Он даже выбрасывал из этого предположения шамана, и тогда просматривался кто-то другой, неизвестный и тем уже опасный. Например, кто-то еще, кроме него, охотится за седьмой гиперборейской скрижалью, и точно так же, как сам Гунналуг, нащупал нить, но опоздал. Но в воздухе уже осталось такое количество нитей, напрямую показывающих заинтересованность Гунналуга, что такие следы не могут остаться незаметными. И теперь, зная, как близок Гунналуг к цели, некто упорно пытается не допустить его до книги, чтобы завладеть скрижалью самому. Нет на свете такого колдуна, кто не мечтал бы иметь в своем пользовании седьмую гиперборейскую скрижаль, как нет колдуна, который не знает о ее существовании. Разве что ярмарочные шарлатаны. Но им она по большому счету совершенно ни к чему, потому что дальше дешевых фокусов их фантазия не идет.

Но вот атака с расстояния… С большого расстояния…

В скором будущем самому Гунналугу, как он предполагал, предстояло все-таки работать на дистанции. Впрочем, дистанция не должна быть слишком большой. И силы будут нужны ему для этого. И потому не стоит тратить их на поиски противника. От противника, в конце-то концов, можно и спрятаться, создав сеть с печатью Апполония, какую он набросил на Всеведу. Под такой сетью создается свой микромир, не выходящий за внешние пределы. Но и извне через сеть никакие магические силы не смогут пробиться. Создать такую сеть, не накрываться ею полностью, а выставлять ее поочередно в определенные стороны и опытным путем найти, откуда приходит вражеская энергия. Это определит хотя бы направление. Отгородиться с этой именно стороны, и тогда можно будет подпитаться сначала первично, что даст возможность найти и снять запеченные печати, а потом и полностью, и основательно накачать себя энергией для предстоящей борьбы в тонком мире. И тогда уже искать колдуна-противника и вести с ним бой всеми доступными средствами. Бой до полной победы и уничтожения конкурента.

Но это все потом. Это такое большое и опасное дело, которое нельзя решить наскоком в одно мгновение. Сначала следует заняться насущными делами…

* * *

Убедившись, что существенная, такая, какая была ему насущно необходима, подпитка не получается, Гунналуг, сильно опечаленный и раздраженный, решил вернуться в свою комнату. Винтовая лестница, по которой он спускался, была крута, и в самой ее середине он споткнулся, едва успев ухватиться за перила, чтобы не упасть и не покатиться по металлическим ступеням. Возможно, слабость в ногах была последствием усталости после тяжелого похода, в котором он участвовал. Это Торольф Одноглазый усталости, кажется, чувствовать не умеет, он к таким походам привычен, а Гунналуг свою башню-то покидал редко, чтобы посетить Дом Синего Ворона, и происходило это чаще всего на стареющей луне. А уж о далеких походах и говорить не стоило. Такие походы были для него в редкость и становились тягостью. И, отправившись в набег с Торольфом, с непривычки он основательно устал. Но сейчас уже, после мыслей о дистанционной атаке на него неизвестного, вероятнее всего, конкурента, он подумал даже, что и здесь кто-то мысль свою поперек ступеней положил, потому что после падения с такой лестницы Гунналуга пришлось бы собирать по частям, чтобы сложить останки в погребальный крадо. Хорошо еще, что противник не додумался нанести ментальный удар в спину. От такого удара он, не готовый к нему, наверняка не удержался бы на ногах и обязательно разбился бы. А сейчас ему требуется на ногах стоять твердо. Обстоятельства заставляют собрать все силы, магические и физические, и на ногах стоять, подобно скале. Сила колдуна проверяется в критических обстоятельствах. И, кажется, такие обстоятельства подступают.

И дальше он спускался уже с соблюдением полной внимательности и ноги ставил так, чтобы не упасть. Расслабляться нельзя. Без него, без его помощи Дом Синего Ворона, пожалуй, и устоять не сможет. Сами оставшиеся младшие ярлы не сумеют защитить свои имения, потому что привыкли всегда и во всем полагаться на Гунналуга. Он сам виноват в этом, сам приучил младших ярлов к собственной значимости, которая значительно, многократно превышает значимость их. И теперь должен нести ответственность, должен свою значимость подтвердить конкретными делами. А дела, кажется, назревают серьезные. Конечно, младшие ярлы, частенько отправляющиеся в набеги, в боевых делах понимают больше, чем колдун. Но его помощь даже такому сильному норвежскому ярлу, как Торольф Одноглазый, была необходима. А уж младшим ярлам Дома Синего Ворона вообще без этой помощи не обойтись.

И только в своей комнате, где было выставлено много видов надежной и прочной защиты и где атаки можно было не опасаться, Гунналуг почувствовал себя спокойнее. Хотя и здесь он помнил, что любую защиту можно преодолеть, особенно в тот момент, когда сам колдун находится в процессе работы и открывает все свои семь «колодцев» магической силы. Тем не менее выставленная защита давала хотя бы минимальную успокоенность и позволяла не отвлекаться от дела, потому что любое отвлечение, даже на несколько секунд, может нарушить целостность влияния, а то и полностью разбить его.

Гунналуг снял с пояса кожаный мешочек с порошком, мысленно сформулировал и мысленно же повторил свой вопрос вместе с заклинанием и привычным движением создал магический огненный треугольник. Дал пламени поиграть в воздухе, зная, что до момента, когда пламя разгорится, изображение в треугольнике будет нечетким, и только после этого слегка наклонился и посмотрел.

То, что увидел колдун, заставило его напрячься и даже скрючить пальцы на манер лапы коршуна, словно он, как коршун, намеревался кого-то разорвать этой когтистой лапой. Гунналуг увидел множество драккаров, плывущих с полуденной стороны в полуночную. И именно от этих драккаров он чувствовал угрозу, их же, но еще в намного меньшем количестве, он видел накануне, когда открывал магический огненный треугольник в Доме Синего Ворона. Но тогда драккары были еще далеко, а теперь они рядом и плывут по ветру, а в дополнение помогают себе веслами, чтобы поддержать высокую скорость. Должно быть, силы собирались по пути и потому росли так быстро. Накануне опасность еще не была такой явной, теперь же она выглядела грозовой тучей, готовой разорваться громом и молниями. И с этой тучей следовало бороться всеми доступными способами, потому что подпустить воинов, сидящих в драккарах, под стены дома было нельзя. На таком количестве драккаров должно быть не менее тысячи человек, и даже, может быть, значительно больше, а Гунналугу практически некого противопоставить такому войску. Стены дома могут не выдержать такого серьезного напора. А тут еще совсем недавно были потеряны два драккара и двести воинов, и в дополнение четыре драккара и четыреста воинов союзника ярла Торольфа Одноглазого. Русы расправились с ними, как рассказал гонец, быстро и почти без потерь для себя. И послал этих людей на гибель сам Гунналуг, преследуя свои цели, и тем ослабил возможности защитников. Причем он уже знал, что существует угроза Дому Синего Ворона, но ошибочно посчитал эту угрозу далекой и несущественной. И предполагал, что шесть отправившихся в короткий поход драккаров скоро вернутся с победой и с добычей. И главной добычей должен был стать мелкий уродец Извеча со своим мешком, в котором должна находиться седьмая гиперборейская скрижаль. Если бы скрижаль оказалась сейчас у него в руках, Гунналуг рассмеялся бы над всеми потугами далекого соперника и над всей угрозой, что шла по морю, видимая в огненный магический треугольник. Для него тогда вообще не существовало бы никаких угроз. Но сам он смог бы угрожать всем, и угрожать, имея к тому полные основания.

Не получилось. Русы не только не пожелали отдать Гунналугу Извечу, они еще и сами атаковали превосходящие силы противника и уничтожили их, спалив драккары. Это было унижением шведов внутри самой же Швеции, и виноват во всем был только Гунналуг.

Угрызений совести он, впрочем, не чувствовал, потому что не любил обижать себя укорами, тем не менее эти два драккара и двести воинов сейчас очень сгодились бы защитникам Дома Синего Ворона. Когда силы малы, даже двести обнаженных мечей могут стоить победы.

Нашествие флотилии на самые полуночные владения Швеции, конечно, выглядело слегка странным. Не было видимой и известной причины, по которой враги должны были так активизироваться, собраться все вместе и отправиться в поход. Если бы поход давно планировался и готовился, Гунналуг знал бы об этом, потому что слухи по волне ходят быстро и растекаются по всему побережью со скоростью самого быстрого драккара или самой резвой лошади. А Дом Синего Ворона обладает большим торговым флотом, который все вести обычно сам собирает и разносит. Значит, где-то там, во внешнем мире, совсем недавно произошло нечто, что активизировало деятельность врагов, сплотило их и заставило провести все сборы в кратчайшие сроки. Но это должно было бы быть важным событием, событием не междоусобным в споре двух или нескольких влиятельных домов, а значимым в масштабах всей Швеции. Иначе объединить ярлов вместе с их лодками в один флот в короткие сроки было бы невозможно. А о длительной подготовке к объединению давно уже стало бы известно. Но почему-то Гунналуг не получил известий об этом. Ни об объединении, ни о событии, которое сделало объединение возможным.

Впрочем, известия он получал не всегда и не сразу, если сам их не искал с помощью магического огненного треугольника. Иногда он искал все, что связано с Домом Синего Ворона. В этом во многом и заключались обязанности колдуна Дома. Смотрел, где плавают суда, носящие их символику, когда прибывают домой или куда отправляются из дома. Но в последнее время, решая проблемы норвежского ярла Торольфа Одноглазого, да и сам занятый поисками седьмой гиперборейской скрижали, Гунналуг выпустил из поля зрения многое из того, что отслеживал обычно. Он даже не знал, стоит ли ждать в ближайшее время прибытия каких-то своих драккаров. Такое прибытие было бы весьма кстати. Добавить к гарнизону две или три сотни воинов, и можно было бы выстоять, отсидевшись за стенами. Но, кажется, никто так скоро прибыть не намеревался.

А где же взять воинов?

Просить у Торольфа Одноглазого бесполезно. Тот озабочен исключительно собственными проблемами, да и после потери четырех драккаров и четырех сотен воинов в бесславном сражении с русами сам, должно быть, испытывает напряжение. Напряжение и ожидание. Перед самим Торольфом стоят две угрозы. Первая — возвращение конунга Ансгара с символом власти. Вторая — приближение славянских ладей, которые, несомненно, пытаются добраться именно до его владений, чтобы отбить своих пленников. Ансгар, вернувшись живым и с символом власти на поясе, обретя власть, наверняка попытается отомстить претенденту на эту власть, отомстить за все те препятствия, что чинил ему Торольф Одноглазый вместе с Гунналугом. И может двинуть против Торольфа свое войско. Оно у конунга, конечно, небольшое. Но, став конунгом полноправным, Ансгар сможет приказным порядком обязать соседних ярлов предоставить ему воинов. А там и до Дома Синего Ворона может дело дойти, если Ансгар еще кое-что вспомнит. И против конунга колдовская сила будет ничем, как знал уже Гунналуг. Разве что по мелочи он сможет Ансгару навредить. Но мелочью его не остановить, если уж не удалось остановить сильными методами претендента на власть конунга. Значит, полуночные владения взрастили нового сильного врага. Что же касается русов, то их поход четырьмя сотнями воинов во враждебные им воды выглядел бы безрассудством и способом расстаться с жизнью раньше срока, если бы не присутствие на ладьях юного конунга Ансгара. Без сына Кьотви они могли бы рассчитывать на успех только в случае неожиданного набега и следующего за ним стремительного бегства, как сами норвеги и шведы совершали походы в Европу. Но о какой неожиданности может идти речь, если русы плыли вдоль всего побережья Швеции, совершенно не таясь. Плыли именно вдоль берегов, а не чистым морем, где их не обязательно должны были бы заметить. Без сомнения, Ансгар пообещал русам поддержку своей властью, к которой он должен был бы с их помощью прийти, и силой, которая в одиночестве мало чего стоит, но станет солидной в объединении с русами. Ситуация сложная, и в такой ситуации Гунналугу надеяться на помощь Торольфа Одноглазого нереально. Торольф наверняка сам надеется получить помощь от Гунналуга.

И все-таки любой поход шведской объединенной флотилии, тем более так скоропалительно организованный, должен иметь вескую причину. По какой же причине флотилия собралась? Кто собрал столько драккаров и кто ведет их в бой? Это следовало выяснить…

Сформулировав вопрос, Гунналуг напряжением воли внутри горящего треугольника приблизил к себе самый крупный, сорокарумный драккар, чтобы рассмотреть, кто стоит на носу. Приближение шло плавно, но Гунналуг еще издали, как показалось, узнал по фигуре человека, который командовал на большом драккаре. И это узнавание колдуну очень не понравилось. И, рассмотрев через несколько мгновений человека ближе, Гунналуг понял, что не ошибся. Видеть под стенами своего Дома воинов, которых ведет в бой ярл Сигтюргг по прозвищу Золотые Уши, он хотел меньше всего. Пожалуй, из всех военачальников Швеции Сигтюргг Золотые Уши, прозванный так за позолоченные науши на шлеме, был самым сильным. И воевать против него сложно любому, даже самому мощному и опытному в боевых утехах ярлу, а не только плохо разбирающемуся в делах военных колдуну. И на младших ярлов надежды мало…

И все-таки ответ на главный вопрос магический огненный треугольник не дал. Гунналуг хотел выяснить, что же толкнуло Сигтюргга на этот поход.

Пришлось повернуть треугольник против направления движения часовой стрелки, чтобы темпоральной магией разрешить и этот вопрос. И глазам колдуна предстала голова человека, которого он хорошо знал. Это был претендент на титул конунга Швеции, очень влиятельный, богатый и сильный ярл Свенельд из Дома Еталандов из полуденной части страны, хозяин единственного крупного города Швеции Сигтуны. Предки Свенельда Еталанда были конунгами, потом Свеаланды титул отобрали и даже попытались называть себя королями, но теперь Еталанды пытались его себе вернуть. И Свенельд имел все шансы на возвращение титула. Лицо ярла Свенельда было залито кровью, глаза закрыты, а изо лба торчало оперение стрелы, вышедшей, должно быть, через затылок…

Получив такую весть, Гунналуг одновременно и обрадовался, и опечалился. Гибель ярла Свенельда значительно усиливала позиции существующего конунга из Дома Свеаландов, родственного Дому Синего Ворона и близкого союзника последнего. Еталанды теперь потеряли главную свою силу, потому что их полководец и флотоводец Сигтюргг Золотые Уши, кроме войны и походов, ничего не знает, управлять страной способен мало и сам претендовать на титул не может. За ним нейтральные ярлы не пойдут, как они готовы были пойти за Свенельдом, считая вояку человеком не слишком далеким.

А почему Сигтюргг отправился спешным походом на Дом Синего Ворона — это понятно и без магического огненного треугольника. Естественно, Свенельда убили люди Дома Синего Ворона, что плавают везде. Встретили где-то случайно его драккар, атаковали, даже не зная сначала, кого атакуют, и убили ярла в бою. А Сигтюргг рвется отомстить и потому так быстро собрал всех активных сторонников убитого.

Итак, этот вопрос решить удалось. И от полученного известия у Гунналуга словно бы даже сил прибавилось. Если нет в живых Свенельда, то Сигтюргг тоже может быть не страшен. Свенельда поддерживали многие ярлы. Сигтюргг Золотые Уши собрал, видимо, только тех, кто решился поддержать его самого. Хотя надо отдать должное боевому ярлу. Тот среагировал быстро, и так же быстро отправился в поход, и цель своего похода выбрал верную. Если ему удастся уничтожить Дом Синего Ворона, одного из самых сильных сторонников существующего конунга, то позиции самого Сигтюргга станут более сильными, и даже нейтральные ярлы будут иначе смотреть на него, опасаясь своими Домами повторить участь Дома Синего Ворона. Но дело Гунналуга не допустить такого. И это вопрос не только одного Дома Синего Ворона, но всех сторонников настоящего конунга и короля Швеции.

Только как это сделать с теми слабыми силами, что есть в наличии?..

* * *

Не убирая магический огненный треугольник из поля зрения и только мыслью опустив его ниже, так, чтобы в треугольник удобнее было заглядывать, колдун расслабился и сел, скрестив ноги, на брошенную на пол медвежью шкуру, пытаясь обдумать ситуацию и найти все же выход. Скрещенные ноги тоже были частью его защиты от внешнего воздействия, пусть не самой сильной защитой, которую опытный колдун преодолеет без труда, тем не менее, в каких-то ситуациях дополнительная защита тоже может сыграть свою роль. Когда человек углублен в свои мысли, он бывает открыт для ментальных или астральных атак. А Гунналуг этих атак ждал. Следовательно, стоило принимать как можно больше различных, даже минимальных мер, чтобы оставаться в относительной безопасности.

А защищать ему предстояло не только себя…

При всем желании, даже оставив без защиты другие поместья Дома Синего Ворона, колдун сможет собрать сейчас не более четырех сотен бойцов. Причем положиться полностью на боевые навыки и боевой дух можно будет, пожалуй, сотнях в трех, остальные будут не из тех, кто ходит в набеги постоянно и этим живет. Просить помощи у соседей бесполезно, потому что все ближайшие соседи будут только рады, если Дом Синего Ворона, который и для них представляет постоянную угрозу, падет. Из Норвегии тоже помощи не получишь. А с какими силами тогда встречать врага?

Но Гунналуг хорошо знал, как можно уменьшить силы врага еще до того, как враг подступит под стены Дома. Хорошая буря в открытом море может просто разбросать драккары по волнам, кого-то, возможно, даже потопит, и это заставит Сигтюргга Золотые Уши сделать остановку, приводить лодки в порядок, подсчитывать потери и даст время самому Гунналугу на принятие мер. Но и буря будет только оттяжкой времени, тогда как ее создание отнимет у Гунналуга последние запасы внутренней магической энергии, стоит ли с бурей связываться? И нет, кажется, силы рядом, которая окажется в состоянии противостоять Сигтюрггу, когда обессилит Гунналуг…

Впрочем, сила-то есть, только эта сила Гунналугу в обычных обстоятельствах не подчинится, а создание ментальных обстоятельств требует опять же и времени, и значительных усилий, которые еще неизвестно как откликнутся и в какое русло вообще заведут события, потому что сформировать событие — это ничтожно мало. Событием требуется еще и управлять. А для управления необходимо уметь накладывать на процесс необходимые печати. Но это можно делать, только имея на руках седьмую гиперборейскую скрижаль. А как хорошо было бы стравить Сигтюргга с русами. И пусть уполовинят оба войска свои составы. Пусть даже одни других уничтожат. То есть Сигтюргг, естественно, только и может уничтожить русов, но они-то тоже просто так свои головы под чужой меч не подставят и половину войска ярла заберут с собой. Умудрились же они и одной сотней воинов уничтожить полторы сотни воинов Снорри Великана. Да и только что своими четырьмя сотнями уничтожили шесть сотен на шести драккарах, что послал к ним Гунналуг. Значит, и Золотым Ушам по ушам досталось бы. Пусть бы так, пусть только половину. Но и это будет спасением для Дома Синего Ворона…

Но… Не стоит, может быть, и с таким решением вопроса торопиться. Это слишком опасно для дел и будущности самого Гунналуга, потому что, лишившись цели, он лишится всего, и не будет уже в его жизни и деятельности смысла. А здесь он может всего лишиться… Допускать такого нельзя, потому что на одной из славянских ладей находится маленький уродец Извеча со своим драгоценным мешком. Книга чуть было не погибла на пожаре, и теперь нельзя допустить, чтобы она утонула в море. Это было бы бо́льшей трагедией, чем гибель самого Дома Синего Ворона. Другое дело, если бы свести эти два войска на суше. Да русы, скорее всего, и не захотят драться на воде, где драккаров несравненно больше и где они все обречены. На суше их шансы, пусть и тоже минимальные, если не сказать, что никакие, все равно выше. Но и тогда, после уничтожения русов, книга может попасть в руки того же Сигтюргга, который, помнится, тоже слегка балуется колдовством. Именно балуется, но не всерьез, как понимал и ощущал Гунналуг. Ему были смешны потуги этого неуча изобразить свою магическую силу. А однажды такие потуги Гунналуг даже лично наблюдал. По большому счету кто-то когда-то показал ярлу, как сделать несколько фокусов. Именно фокусов, которые и колдовством-то назвать сложно. Этим он овладел. Но на большее оказался неспособен. Однако седьмая скрижаль, окажись в его руках, если бы не уничтожила Сигтюргга своими заклинаниями, то могла бы кое-что дать даже этому неучу, если уж она что-то дала темной и малограмотной женщине из племени русов. Гунналуг был уверен, что Всеведа вообще к колдовству не способна, поскольку она отметает колдовство как явление, желая только делать добро и не понимая, что добра без зла не бывает. Что одному кажется добром, для другого может оказаться самым натуральным и самым непоправимым злом. Добро для Дома Синего Ворона является злом для Дома Конунга — вот самый простой пример. А колдовства без зла не бывает просто потому, что при колдовстве что-то не создается из ничего, как могут делать боги-творцы. При колдовстве у кого-то что-то отнимается, чтобы транспортироваться в полезное для другого. Один вид энергии переходит в другой вид. Всеведа овладела только примитивными азами, лечением, простыми заговорами на оборотничество и прочим подобным, чему можно обучиться, и не имея гиперборейской скрижали. Ну, наносила она во время разгрома Куделькиного острога мощные ментальные удары… Это, конечно, сложно и требует определенных навыков в единовременном выбросе целого пучка жестко сконцентрированной энергии. Это требует значительной умственной концентрации на создании ментальной лярвы, которая такой удар и наносит, и последующем ее таком же концентрированном распаде, чтобы она не нанесла удар и по своему создателю. Тем не менее защитить Куделькин острог она не смогла, и вообще, исследуя воздух над острогом до того, как зажечь его, Гунналуг не ощутил там присутствия значительных остаточных магических сил. Любая магия, любое колдовство, когда выходит наружу и начинает действовать, обязательно оставляет след, по которому легко бывает отыскать колдуна. За Всеведой след был, но минимальный. Так… Дымок, а не след… И потому Гунналуг ее не опасался. Но что-то она все же сумела взять из гиперборейской скрижали. Сигтюргг Золотые Уши сумеет тем более. Значит, сталкивать славян с воинами Сигтюргга и на суше рискованно.

И потом, говоря честно, Гунналуг не вполне был уверен, что славяне во главе с Ансгаром не сумеют договориться со шведами, возглавляемыми Сигтюрггом. Может вообще сложиться так, что два войска сумеют договориться и выступить потом объединенным составом. Сначала, предположим, против Торольфа Одноглазого, потому что там дело более спешное, а потом против Дома Синего Ворона. В этом случае славяне наверняка получат подкрепление, может быть, даже значительное, от конунга Ансгара. Тем более конунг Кьотви, кажется, был в неплохих отношениях с Сигтюрггом Золотые Уши. Это отношение может вылиться и в покровительство Ансгару. И Дому Синего Ворона тогда несдобровать. Нет, подобные эксперименты проводить нельзя, поскольку в отношения двух вроде бы не дружественных первоначально сил Гунналуг без седьмой скрижали вмешаться не в состоянии и никак не изменит то, что может начаться. Лучше искать другие методы, проверенные и ведущие к однозначному предсказуемому решению. Методы эти есть, они уже существуют в голове колдуна, но необходимо выбрать как можно быстрее наиболее приемлемый из них.

Да, окажись сейчас седьмая гиперборейская скрижаль в руках Гунналуга, не было бы никаких проблем, не стоило бы и голову ломать над поисками путей защиты и средств противостояния. Гунналуг, как он любил когда-то это делать, поиздевался бы над противником. Дал бы возможность высадиться на берег, дал бы возможность и в атаку пойти, и даже почувствовать вкус близкой победы на окровавленных губах. А потом придумал бы что-то смешное… Что-то такое, что долго бы после этого вызывало смех при одном имени Сигтюргга Золотые Уши. А смех, как известно, это наиболее сильное средство для потери авторитета.

Но тратить время на пустые мечты колдун не желал и никогда не делал этого. Если бы скрижаль была в руках, если бы было время на ее изучение, если бы сумел все осилить. Все эти «если» мешают и раздражают. Необходимо сделать так, чтобы книга в реальном времени была в руках, была изучена и были освоены новые могучие методы. Необходимо, пока книга так близко, пока до нее не добрался тот, кто постоянно мешает Гунналугу, кто желает его обессилить и сгубить, вырвать книгу из рук маленького уродца.

Гунналуг еще раз всмотрелся в центр магического огненного треугольника. Лицо Сигтюргга Золотые Уши выглядело спокойным и, как обычно, самоуверенным, едва ли не самовлюбленным. Легко быть самоуверенным и самовлюбленным, когда имеешь за спиной такую флотилию и такую армию. Но одновременно эта самоуверенность разозлила колдуна и заставила его сконцентрироваться на необходимости кардинально разрешить дело тем или иным способом. Он сам был самоуверенным и не любил, когда такие же чувства излучают другие, тем более противники…

Гунналуг подул в центр магического огненного треугольника, прямо в лицо Сигтюрггу, отдаляя того от себя, и только в последний момент хватился, заметив, кажется, одну маленькую, первоначально ускользнувшую от него деталь, и постарался мыслью вернуть лицо ярла в прежнее состояние и даже укрупнил его. Возвращение лица далось трудно, на лбу выступил холодный пот, но в целом процесс удался. Гунналуг всмотрелся внимательнее и вдруг ощутил прилив радости. Значит, он сумеет разрешить это дело. Сумеет победить… На лице Сигтюргга отчетливо читались две слегка синеватые складки, идущие от основания носа к кончикам рта. И даже усы не могли скрыть эти складки, хотя и делали их не сразу заметными. Сначала казалось, что это только тень от усов падает на лицо. Но такое могло бы произойти только в том случае, если бы ярл попирал ногами солнце или же упирался своими «золотыми ушами» в палубу драккара.

Обрадоваться колдуну было отчего. Лицо ярла Сигтюргга Золотые Уши несло на себе ярко выраженный «треугольник смерти», тот самый, который недавно искал колдун на лице юного конунга Ансгара, но не нашел. И это значило, что жить военачальнику и флотоводцу осталось недолго. Это значило, возможно, что он, Гунналуг, ярл и колдун Дома Синего Ворона, сумеет найти средство, чтобы обезопасить земли своего Дома от нашествия, а поместья от разорения…

* * *

Необходимо было совместить интересы Дома Синего Ворона с собственной заинтересованностью колдуна в обретении седьмой гиперборейской скрижали. Ну, если удастся, то следует не забыть и про интересы ярла Торольфа Одноглазого, поскольку колдун дал ему слово, а он всегда считал слово материальной единицей и считал обязательным слово выполнять, если это не противоречит каким-то более важным интересам. Точно так, когда идешь по знакомому лесу, мысленно выбираешь тропинку, по которой будешь идти дальше. Однако в какой-то момент видишь, что эта тропинка слишком грязная, а рядом есть чистая и малохоженая. И выбираешь, естественно, чистую. И со словом следует обращаться так же. Слово сказано, хорошо его претворить в жизнь, но бывают другие ситуации. И тогда про слово можно забыть. При этом в любом случае скрижаль должна быть приоритетом. С седьмой скрижалью на руках даже то, что будет потеряно, можно будет восстановить и преумножить. Без скрижали можно потерять все, внешне, для постороннего взгляда, вроде бы даже что-то приобретая.

Гунналуг начал снова дуть в магический огненный треугольник, отдаляя от себя и обреченного на смерть ярла Сигтюргга, и все его драккары, и воинов, сидящих в этих драккарах. И так до тех пор, пока не превратил лодки флотилии Сигтюргга Золотые Уши в игрушечные и не представляющие, казалось бы, угрозы. Но это позволило определить место, где находилась флотилия. Оказалось, что драккары Сигтюргга уже угрожающе близко от фьорда Дома Синего Ворона и от принадлежащих Дому нескольких фьордов и, возможно, уже завтра пожалуют в гости. Но по пути флотилии будет необходимо пройти мимо другого фьорда, где расположились на отдых славянские ладьи. И произойдет это вот-вот, в ближайшее время. Когда ладьи двинутся в поход — это колдуну было неизвестно, потому что магический огненный треугольник умел создавать изображение, но не переносил голоса, и подслушать с его помощью разговоры было невозможно. Были способы, как с расстояния подслушать чужие разговоры, но для этого следовало выделять из своего тела астральное тело и отправлять его через тонкие миры разного уровня плотности и опасности в дальний путь. Впрочем, для астрального тела дальность пути значения не имеет. Беда была в том, что Гунналуг, теоретически зная о таком шаманском способе, на практике им не владел, потому что это было не совсем колдовством, хотя колдовство там тоже частично присутствовало. Но навыки у работающего в технике выделения астрального тела должны быть совсем другими. И Гунналуга не учили этим навыкам, как гребца на драккаре не учат мастерству кормчего, хотя и тот и другой являются мореплавателями. Перед ним ставились другие задачи. И со своими задачами он всегда раньше справлялся. И потому, за неимением чужого навыка, обходился своим. Узнать, когда русы планируют выйти из фьорда, было бы хорошо. Но что произойдет, если четыре славянские ладьи встретятся в открытом море или даже неподалеку от шведского берега со шведской флотилией? Если будет столкновение, на победу русам рассчитывать не приходится. Слишком большая разница в силах. Но нанести противнику существенный урон они смогут. Это без сомнения. Возможно, в этом столкновении и суждено погибнуть ярлу Сигтюрггу Золотые Уши, раз уж «треугольник смерти» украсил его лицо. Он обязан погибнуть… Не в этот раз, так в другой… Вопрос только в том, есть ли славянам и шведам что делить в этом море, и настолько ли сильна взаимная неприязнь, чтобы заставить и тех и других забыть о своих главных задачах, к выполнению которых и те и другие стремятся со всей скоростью своих судов. Но это все вопросы второстепенные.

И лучше бы, чтобы морского сражения не было. Самая большая неприятность, которая может произойти при столкновении, — это потеря седьмой скрижали, и потеря безвозвратная. Пусть все остальное пойдет ко дну вместе с людьми или предастся пламени. Но не скрижаль… Со дна морского ее будет не достать, ее просто невозможно будет там найти. К тому же вода, мало интересующаяся законами колдовства, поскольку сама является мощной колдовской системой, но системой другой школы, отличной от школы темнолицых колдунов, просто уничтожит книгу. И потому столкновение лучше всего предотвратить. Но как это сделать, как можно заставить флотилию шведов пройти мимо фьорда, если они захотят сделать там стоянку, или как заставить славян задержаться, если они вздумают продолжить плавание тогда, когда мимо пролива будет проходить шведская флотилия?

Шторм… Только шторм в состоянии помочь…

Гунналугу показалось, что он нашел выход. Шторм может заставить флотилию Сигтюргга свернуть в сторону, в открытое море, или же увести в соседний фьорд, самый близкий к ним, пусть и не самый удобный и не такой вместительный. Шторм, если Сигтюргг Золотые Уши никуда сворачивать не пожелает, может вообще разметать эту флотилию по всему морю, хотя на такой шторм сил у колдуна может не хватить. Лучше сделать короткий, но предельно мощный, такой, чтобы мачты и весла превращал в щепки…

Но опять же появилось возражение, потому что Гунналуг свои предстоящие действия привык рассматривать с разных сторон, чтобы не допустить трагической ошибки, — шведские моряки плывут быстро и могут пожелать укрыться от приближающегося шторма как раз в том фьорде, где стоят русы. И тогда результат может получиться абсолютно обратным задуманному.

И вообще, чем заняты во фьорде русы, почему они не продолжают движение, чего ждут? Птица-вестник сказала, что они почти не понесли потерь. Значит, не прошедший удачный бой заставил русов стоять на месте. Что тогда?

Новый магический огненный треугольник повис в воздухе чуть в стороне от первого. После прочтения заклинания пламя треугольника разгорелось сильнее, и Гунналуг увидел, что русы откровенно готовятся к бою. Но к бою, скорее всего, на берегу, где они могут использовать силу и быстроту конницы и мощь своих лосей, способных проломить строй любых щитоносцев. Уступать не хотят и не хотят бросить ладьи, чтобы по суше уйти в сторону Норвегии. Такой переход через земли Дома Синего Ворона занял бы немного времени и отнял бы немного сил. Значит, флотилию они уже увидели. Но неужели русы надеются выстоять в такой неравной схватке? Или они не знают всех сил приближающегося противника? Но если они готовятся к бою, значит, знают против кого. Нетрудно догадаться, что они выставили на высокой береговой скале наблюдателя, и наблюдатель этот предупредил о количестве драккаров в море. И все же они собираются драться?

Гунналуг нечаянно посмотрел в верхний угол треугольника и заметил на горизонте несколько темных туч. Эх, самое лучшее время для сотворения шторма. Если небо вообще чистое, то сотворить шторм бывает чрезвычайно сложно, гораздо более сложно, чем выставить защиту от самого свирепого природного шторма. Нужно заставлять море делиться водой, чтобы сотворить тучи необходимой плотности и наполненности. Нужно искать ветер где-то на стороне и направлять его в нужном направлении. Нужно этот ветер скрутить в пружину, чтобы он притягивал к себе другие ветра, а потом, в нужный момент, пружину требуется освободить и направить мощный поток ветра в необходимом направлении. Но если в небе уже есть тяжелые облака, другие притянуть к ним намного легче. Кроме того, облака уже движутся по ветру, следовательно, и ветер искать надобности нет. Можно работать. И будь уж что будет, но флотилию Сигтюргга подпускать к своему Дому все равно нельзя. На непродолжительный, но мощный шторм сил хватит. И может случиться, что этот шторм станет спасительным для Дома Синего Ворона…

Что касается возможности утерять гиперборейскую скрижаль…

Если нет выхода, то стоит положиться на удачу. Но и удачу лучше всего ждать не пришелицей со стороны, которая неизвестно еще к кому может повернуться лицом, а создать самому, и тогда это будет только твоя удача, и помогать обстоятельства будут именно тебе…

Седьмая гиперборейская скрижаль… Маленький уродец Извеча… Мешок маленького уродца… Все это тоже никак нельзя оставлять без внимания, положившись на случайность. И шторм следует направить так, чтобы он потрепал только шведскую флотилию. В море или даже во фьорде, если драккары Сигтюргга Золотые Уши все же войдут во фьорд. Но русов шторм должен только-только задеть, и не более. И одновременно со штормом… И одновременно со штормом туда прилетят рукотворные синие вороны Гунналуга, верные слуги и при этом частицы его самого. И воронов следует отправить в первую очередь, даже раньше, чем создавать шторм. Воронам нужно время, чтобы добраться до места, хотя летят они быстрее, чем скачет лошадь, и не знают преград, которых в воздухе не существует, как они существуют на земле.

Гунналуг встал и позвонил в колокольчик, вызывая служителя, чтобы тот собрал воронов на нижней площадке башни, где их всегда кормят…

* * *

Это по большому счету и было его самое надежное и самое преданное войско, которое не выигрывало сражений в том виде, в котором это понимают люди, но способно было обеспечить победу войску человеческому, принося предупреждения и ведя разведку. Ни один ярл или конунг, ни один король или князь такими безотказными и самоотверженными воинами и разведчиками никогда не обладал.

Конечно, стальные кованые когти и клювы не могут идти в сравнение с мечами и копьями, но меченосцы и копьеносцы не могут сравниться с его воронами ни в скорости передвижения, приближенной к ветру, ни в бесстрашии и преданности. Эти большие сильные птицы не задавали вопросов и никогда не отказывались от выполнения приказа, считая его невыполнимым. Они — творения рук и ума Гунналуга, и были умышленно лишены того, что присуще всем другим живым существам — у рукотворных воронов не было инстинктивного чувства самосохранения, и потому они летели туда, куда не пошел бы ни человек, ни зверь, ни секунды не сомневаясь. От воронов настоящих их отличал заметный отлив синевы в перьях и умение слушать и понимать человеческую речь. Кроме того, рукотворные вороны сами умели говорить, хотя разговаривали мысленно, символами, которые зарождались у них в голове, и символы эти доступны были только самому Гунналугу, потому что в каждого ворона каплей крови была заложена наговоренная частица его самого, то есть когда думал ворон, это одновременно думал и Гунналуг. И вороны не могли доложить что-то, например, стражникам или слугам в башне, но все напрямую докладывали колдуну, иногда даже издалека, хотя и не из слишком далекого далека, потому что с расстоянием колдун бороться не умел.

Выбирая десяток птиц, которых готовился отправить с таким важным для себя заданием, Гунналуг исходил из знания сил и характера каждой рукотворной птицы, потому что все они имели и характер разный, и способны были к разным заданиям. Когда он их делал, влияло все, начиная с его настроения, наличия свободного времени, погоды и характера тех людей, с которыми колдун общался в последние дни. Они накладывали на него свои энергетические поля, и это тоже входило в созданных птиц. Причем невозможно было заранее предусмотреть, что за птица получится, и потому приходилось изучать характер каждой отдельно. И он изучил. Сейчас требовались не просто разведчики, обладающие зорким взором и умением отличить важное от повседневного. Сейчас требовались отважные и сообразительные, даже хитрые птицы, способные внезапно появиться из темноты, без сомнений напасть и в дополнение ко всему унести то, что колдуну было необходимо. Следовательно, среди других, кто будет обеспечивать атаку, должны быть и чрезвычайно сильные птицы-носильщики. Две должны захватить и унести маленького уродца Извечу, а еще две ни в коем случае не должны упустить его мешок. И если Извечу, как более тяжелого и способного к какому-то сопротивлению, можно даже бросить, хотя лучше тоже не бросать, а доставить в башню, то мешок оставлять нельзя ни в коем случае.

— Без мешка этого уродца можете даже не возвращаться домой, — категорично сказал Гунналуг. — Без мешка я прикажу бросить вас всех в огонь…

Он сам знал, что не бросит, потому что гибель каждой птицы — это гибель частицы его, и ему всегда становилось на физическом и на ментальном уровне чрезвычайно больно, когда какая-то из его птиц или других созданий, что он сотворял по тому же самому принципу, гибла. И птицы знали, что он не бросит их в огонь, потому что если он, наградив их заговоренной каплей своей крови, читал их мысли, то они обладали теми же способностями по отношению к нему, и Гунналуг вообще мог не говорить вслух, когда давал птицам задание. Они читали все в его голове, вернее, даже не читали, они мыслили одновременно с ним, и точно так же, как он. Он был их мозгом. Потому и необходимости не было показывать, как выглядит Извеча. Достаточно было того, что сам Гунналуг его видел в огненном магическом треугольнике. Следовательно, в мозгу птиц этот образ тоже запечатлелся. И в этот раз, отправляя их не так и далеко, Гунналуг был уверен — несмотря на то, что попытка подпитаться энергией земли Туле и энергией неба, предназначенной для земли, не удалась, он сумеет контролировать весь полет стаи и подправить птиц, если что-то будет идти не так. Но обстоятельства могут сложиться по-разному. Ведь еще предстояло создать шторм и направить его с предельной точностью, чтобы он не задел маленького уродца Извечу, но навредил флотилии ярла Сигтюргга, а это потребует очень больших энергетических затрат. И потеря сил может оказаться значительной. Но тогда птицы сами должны выполнить его волю. Выполнить и прилететь с Извечей и с мешком или даже просто с одним мешком.

— Все… Отправляйтесь… Лететь будете быстро, без отдыха, на пределе сил…

И десять птиц сразу сорвались с площадки, вытянулись одной поперечной линией и мощными взмахами сильных крыльев начали набирать скорость…

* * *

Птицам нужна была некоторая фора во времени до того, как необходимо будет запустить шторм. И Гунналуг не поспешил со штормом. Пока время оставалось, он приказал позвать к себе кузнеца Торкеля. Этого кузнеца колдун когда-то спас от виселицы, уготованной ему старшим ярлом Дома Синего Ворона за убийство всей семьи соседа — отца с матерью и четверых детей. Просьбы Гунналуга хватило, чтобы виселицу заменили на проживание в Черной башне, при условии, что кузнец не будет покидать ее пределы. На первом этаже кузнецу была отведена комнатка, в которой помещалась и маленькая кузница с горном. И здесь же он постоянно жил, выходя только во внешние помещения или в тесный дворик при башне, но никогда за ворота, потому что старший ярл приказал своим людям убить кузнеца, если кто-то встретит его вне пределов владений чернолицего колдуна. А поскольку стража башни состояла из людей Дома Синего Ворона, кузнеца имел право убить даже стражник у ворот, если Торкель попробует выйти за порог. И так уже на протяжении многих лет.

Торкель был молчалив и мрачен видом, но это вполне устраивало Гунналуга. Главное, что свое дело он знал в совершенстве и мог справиться с любым заданием. Именно Торкель ковал клювы и когти для рукотворных воронов колдуна, затачивал и закаливал сталь до такой степени, что удар клюва ворона мог равняться удару копья воина. И клюв, как и когти на лапах, бывало, даже другую сталь пробивал.

Торкель явился по зову быстро.

— Посмотри… — Гунналуг достал из-за пазухи нож, замотанный в тряпку, и протянул кузнецу. — Что скажешь?

Тот рассматривал недолго. Постучал пальцем по лезвию, послушал звучание металла, потом пожал в недоумении плечами.

— Таким ножом можно только хлеб резать и рыбу чистить. Это не нож воина. Сталь почти без закалки. Специально не калили, чтобы легче точилось…

— Это не нож воина, — согласился Гунналуг. — Это нож женщины…

— Я и говорю: хлеб резать и рыбу чистить…

— Это меня не волнует. Мне нужен такой же… Точно такой… Чтобы невозможно было отличить… Сможешь сделать?

Торкель еще раз посмотрел на нож. Теперь уже рассмотрел рукоятку. Рукоятка была сделана из кусков бересты, плоскостью нанизанных на жало, склеенных обычным рыбьим клеем, а потом обточена под руку.

— Ничего сложного. Сталь у меня такая есть. Бересты пусть слуги нарежут и принесут. К утру сделаю… Никто не отличит. Тут вот царапина на лезвии. Сделать такую же?

— Обязательно сделай. Каждую царапину, каждую точку в рукоятке повтори. Чтобы хозяйка новый нож за свой признала.

Кузнец поклонился и вышел вместе с ножом.

И только после этого Гунналуг поднялся в свою рабочую комнату и заглянул в первый из магических огненных треугольников, которые до сих пор не затушил. Каждый из этих треугольников мог гореть около трех суток. И после этого осыпался на пол белым пеплом. Но если треугольник догорит сам, не будучи погашенным, он продолжает отнимать у своего создателя силы, затраченные на его возгорание. А те трое суток, что он горит, сил почти не отнимает. И потому, если была в этом необходимость, Гунналуг держал треугольники горящими до последнего момента и только в последний момент делал взмах рукой, чтобы затушить огонь и запечатать утечку силы.

Теперь треугольник уже точно показывал, что вся флотилия ярла Сигтюргга идет в тот самый фьорд, что выбрали себе для стоянки русы. Хотелось бы надеяться, что сражения не произойдет и юный конунг Ансгар сумеет договориться с ярлом Сигтюрггом о мирном соседстве. Только бы они не перемешались на одном берегу, иначе шторму будет трудно разобрать, кого следует уничтожать. Можно было бы, конечно, уничтожить только суда, но от этого пользы может оказаться мало, потому что флотилия в состоянии легко трансформироваться в пешую армию, как недавно произошло с людьми Торольфа Одноглазого, когда тот решил для пополнения своих сил пройти через всю Норвегию пешим ходом. И тогда через полтора дня стоит ждать появления ярла Сигтюргга под своими стенами. Естественно, не под стенами Черной башни. Сигтюргг, при всей своей бесшабашной, как про него говорили, храбрости, не настолько дурак, чтобы заставлять своих воинов дрожать от страха перед неведомой смертью. Сам ярл, если ему это нравится, может считать себя колдуном и не бояться другого колдуна, даже имеющего такую репутацию, как Гунналуг. Но воины его — это простые смертные, которые не боятся меча или копья противника, но ни за что не решатся выступить против колдовских чар. И потому войска двинутся прямиком к Дому Синего Ворона, плохо защищенному.

Однако Гунналуг уже придумал, как защититься от Сигтюргга. Даже в том случае, если шведы на берегу перемешаются с русами. Но, чтобы выполнить все, нужен точный расчет и еще более точное выполнение. И еще необходимо, чтобы десять воронов, отправленных на задание, как можно быстрее добрались до места. А это, кажется, у них получается…

Еще не растративший остаток сил колдун сосредоточился на воронах, и их птичьим взглядом увидел несущуюся под крылья землю, и определил место, где находится стая. Это его вполне устраивало. Остался совсем пустяк. Осталось сотворить шторм и точно направить… И тогда пусть шведы с русами хоть в обнимку сидят на берегу. Этим Гунналуг только окажет услугу Торольфу Одноглазому. А вороны сделают свою работу прямо накануне шторма или даже после начала его… Но все зависит от обстоятельств. Как-то встретятся шведы с русами…

Гунналуг встал и поднял руки к небу… Конечно, хорошо было бы творить шторм на крыше башни, но следовало согласовывать свои действия с тем, что показывали магические огненные треугольники, а на свежем воздухе, подверженные любым дуновениям ветерка, треугольники теряли устойчивость изображения. И потому работать приходилось из комнаты.

Прозвучало первое заклинание, обращенное к тучам…

И тучи отозвались на заклинание сразу. Хотя они были очень далеко от Черной башни, гром грянул все же над башней. Но он никого не напугал, поскольку гром здесь, когда Гунналуг работал, был явлением нередким…

Конец второй части

Примечания

1

Скандинавские драккары тоже имели широкие, далеко выходящие за корпус паруса. Но ширина паруса все равно ограничивалась необходимостью оставлять его управляемым. Славянская ладья по ширине превосходила драккар более чем вдвое, следовательно, могла позволить себе иметь и более широкий парус, не теряя при этом его управляемости. А наличие палубы давало возможность делать управляемым парус максимально допустимой ширины. Кроме того, на больших ладьях, в основном в славянских западных прибалтийских княжествах и на острове Руяне, ставили в дополнение и передний косой парус, который значительно увеличивал уже существующую скорость и давал возможность пользоваться ветром под разными углами. То есть увеличивалась маневренность, и для маневра не требовалось использовать весла, хотя и весла при необходимости могли быть помощницами парусу.

2

Старинное славянское поверье: нельзя засыпать тогда, когда засыпает солнце, иначе можешь не проснуться никогда. Ложиться следовало только после заката.

3

Согласно древнерусской рукописи «Сказание о Славене и Русе» города Славен (ныне Великий Новгород) и Руса (ныне — Старая Русса) основаны в 3099 году от сотворения мира, то есть в 2409 году до н. э. братьями Славеном и Русом. В настоящее время практически все события, указанные в «Сказании о Славене и Русе», нашли многочисленные подтверждения в других источниках. Благодаря стараниям ярого сторонника «норманистской» теории в истории Руси Н. Карамзина, безосновательно утверждающего, что эта рукопись фальшивка, только потому, что она не вписывалась в его теорию, рукопись была на долгое время забыта и не рассматривалась всерьез, пока не стала объектом исследования армянских историков, совместивших события в русской и армянской рукописях и подтвердивших подлинность рукописи русской.

4

Согласно современным исследованиям разработку соляных источников в районе нынешней Старой Руссы начали вести задолго до рождества Христова, то есть еще в старой эре, и к началу новой эры соляные источники имели уже промышленное развитие. То есть соль варилась на продажу.

5

По данным современных гидрогеологов, во времена раннего Средневековья озеро Ильмень, называемое в те времена Ильмень-морем, имело значительно большие размеры. Так, Тулебельский залив Ильмень-моря доходил почти до Русы, и плавать в Русу можно было не только через реку Полисть, но и через небольшую речку Тулебля. Таким образом, по своим размерам озеро Ильмень было близко к настоящему морю, хотя и не могло сравниваться с морями настоящими, но, соединенное с Балтикой реками Волхов и Нева с промежуточным Ладожским морем, имело право называться не озером. Кроме того, некоторые исследователи уверяют, что именно Ильмень-море называлось в ту пору Варяжским морем, а вовсе не Балтика.

6

Риф — стягивающее парус устройство, снижающее общую парусную площадь.

7

Башни у ворот и у славян, и в Западной Европе строить начали только в восьмом-девятом веках. До этого ворота замыкались только стеной, имеющей с внутренней стороны поверху «полати» — площадки для воинов. При обороне эти «полати» заменяли башни.

8

Обычно длина славянской стрелы составляла 75–90 см. Древко делалось из специально подготовленных березовых, еловых или сосновых хорошо просушенных колод, тщательно выстругивалось и шлифовалось.

9

В славянских странах использовались как «черешковые» наконечники, так и «втульчатые». Но «втульчатые», судя по данным археологов, встречались гораздо реже, в основном в западных районах современной России и в дальних районах Бьярмии. Разницы в боевом применении различных по способу крепления наконечников практически не было. Разница была только в форме самого наконечника, но специальная литература о славянских луках и стрелах включает в себя описание более сотни разновидностей наконечников, и каждый имел свою функциональную особенность.

10

Один из способов славянской стрельбы. Если на стрелу поставить перья с разных крыльев птицы, стрела, пущенная в цель, летит по дуге, огибая препятствие, и все равно попадает в нужную цель. Чем круче изгиб пера, тем круче полетная дуга.

11

Саамы — финны. Но в период раннего Средневековья саамами часто звали все угро-финские племена, что населяли территорию северной Руси вне территории современной Финляндии, в том числе и Карелию. Сама Финляндия в те времена считалась шведской провинцией, хотя это понятие относилось к наиболее обжитым прибалтийским территориям Финляндии. В глубинку, куда не вели судоходные реки, даже сами шведы не часто заглядывали и понятия не имели, кто там живет и кому племена подчиняются.

12

Несколько веков спустя словенский князь Буривой (отец Гостомысла и прадед Рюрика Новгородского) отвоюет у варягов часть Бьярмии и построит себе столицу края — город Бьярма и крепость Карелу на острове Кекки-саари. Кекки-саари — карело-финское название Кукушкиного острова, расположенного между двумя рукавами впадающей в Ладогу реки Вуоксы. Впоследствии крепость была захвачена шведами и переименована в Кексгольм. Ныне это город Приозерск в Ленинградской области, то есть как раз северо-западный берег Ладоги.

13

Война между двумя королевскими домами Швеции — Свеаландами с севера Швеции и Еталандами с юго-востока страны длилась, по сути дела, несколько веков с переменным успехом.

14

Современные исследователи считают, что уже к середине первого тысячелетия новой эры все магические звериные боевые культы изжили себя, оставив только подражание, чем явились в том числе и подражатели медвежьему боевому культу — берсерки. Даже сами скандинавские саги в более поздний период порой несут насмешку над берсерками, которые первоначально казались такими страшными (например, «Сага о Греттире», записанная не позднее начала XI века, но созданная, несомненно, намного раньше).

15

Радегаст — бог славянского пантеона, защитник городов и вообще защитник Отечества. Обычно изображался мощным воином с головой тура на щите и петухом (защитником дома) на яловце шлема. Пользовался особым почетом у балтийских славян.

16

Стартовая скорость скандинавских драккаров была очень велика. Так, по свидетельству средневековых летописцев, во время одного из походов на Англию драккары вышли к Лондону, зацепились канатами за опоры моста через Темзу, одновременным рывком свалили опоры и разрушили мост, разделив таким образом английскую армию на две части.

17

Локки — один из богов скандинавского пантеона, лукавый и коварный лжец, в каких-то проявлениях рассматривается как аналог Сатаны.

18

Инициация — таинство посвящения в сан. В колдовстве и в «черной магии» иногда сопрягается с человеческим жертвоприношением или вообще с жертвоприношением, связанным с кровью, возможно, с кровью самого посвящаемого.

19

Семь чакр в восточной практике, семь костров в практике африканских ньянга.

20

Семь цветов солнечного спектра, идущие снизу вверх: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый.

21

Темпоральный — связанный со временем.

22

Суггестия — внушение, суггестатор — человек, производящий внушение, в данном случае магическое действие по материализации мысли.

23

«Треугольник смерти» — по уверениям эзотериков, у многих людей за несколько дней до смерти на лице появляется этот «треугольник», идущий от основания носа к кончикам рта. Выражается явственной морщиной, которой не было раньше, а чаще простым посинением линии, рисующей этот треугольник.

24

Эмпатичный — в эзотерике, особо восприимчивый.

25

Шведскую столицу Сигтуну многократно грабили и сжигали прибалтийские славянские племена вагров, несколько раз вместе с ваграми выступали и датчане. Вагры сыграли значительную роль и в истории восточных славян. Когда в конце восьмого века король франков Карл Великий (тогда еще не император) разгромил княжество вагров и захватил столицу княжества город Старгород, правитель племени князь Бравлин Второй вывел с исконных своих земель значительную часть своего народа вместе с самыми ценными ремесленниками и мастеровыми на восток в земли словен. Как раз к тому времени варяги сожгли город Славен. Бравлин вместе со своими людьми помог словенам заново отстроить город и назвал его в память своей бывшей столицы Новгородом. Но сами вагры, ассимилировавшись среди словен, потеряли свое племенное имя. Бравлин Второй стал новгородским князем, а посадником при нем стал Гостомысл, сын князя Буривоя и дед будущего князя Рюрика.

26

На Руси щиты традиционно красились преимущественно в красный цвет. «Красными щитами» почти официально звали славян византийские полководцы. По крайней мере, такое наименование многажды упоминается в византийских рукописях.

27

Сулица — короткое метательное копье у славян.

28

Обычно такие явления наблюдаются в местах смещения тектонических пластов. Эзотерики утверждают, что в одной Москве семь мест, где можно наблюдать подобные явления.

29

Геката — древнегреческая богиня колдовства. Согласно некоторым данным являлась выходцем из Гипербореи, откуда принесла свою магическую силу. Дни Гекаты — два дня перед полнолунием и два дня после полнолуния, когда луну вообще не видно и ночи необычайно темны. В эти дни все колдовские действия приобретают особую силу.

Content

Сергей Самаров
Козни колдуна Гунналуга

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания