Наталья Рудольфовна Труш

Опоздавшие на поезд в Антарктиду

Один и тот же сон мне повторяться стал…

Мне снится, будто я от поезда отстал.

Один в пути, зимой, на станцию ушел,

А скорый поезд мой пошел, пошел, пошел…

И я хочу за ним бежать – и не могу,

И чувствую сквозь сон, что все-таки бегу…

Юрий Левитанский. «Сон об уходящем поезде»

– Как вам моя колымага? – с улыбкой спросила Анна.

– Достойная колымага! – с уважением ответил Артем и похлопал машинку по пыльному боку.

– «Запорше»! – гордо отрекомендовала машинку Анна. – Знаете, Ракитин говорит, что это «родственник» «порше» – однозначно! Ну а после модернизации и у меня сомнений не осталось.

Оранжевый, как апельсин, «горбатый запорожец» был гордостью редактора автомобильного журнала «Конь железный» Анны Стриж. В свое время его разобрал до винтика, а потом усовершенствовал, насколько смог, отец Анны – скучавший на пенсии офицер-отставник. Был у него гараж утепленный, в котором он с утра до вечера пропадал, доводя до ума это чудо автотехники. Анна с матерью беззлобно посмеивались над ним и радовались: пусть батя лучше железками гремит, чем пьет.

– Будешь ты, дочка, на нем еще кататься и меня благодарить, – говорил отец, но Аня отнекивалась: «Горбатый запор» – это позор для всей семьи!»

Однако прошло какое-то время, и этот лупоглазый малыш стал таким модным, что к отцу то и дело приходили покупатели и предлагали за него хорошие деньги. И теперь уже Анна убеждала папашу не продавать старенький автомобиль.

– Пап, вот руки дойдут у меня, и я доведу его все-таки до ума, – говорила Анна, продолжая ездить на «девяносто девятой», которая досталась ей от мужа.

Потом ее пригласили работать в автомобильный журнал, и она за короткий срок обросла нужными знакомствами в автомире. Один из ее новых знакомых – известный автогонщик Сергей Ракитин – стал активно за ней ухаживать. А когда узнал, что у Анны в отцовском гараже пылится такой раритет, как «горбатый запор», уже усовершенствованный умелыми руками отставного военного, загорелся сделать из него конфетку.

– Анечка! – как-то совсем уж по-свойски обозвал Ракитин редактора. – Доверьте мне вашего малыша, и вы не пожалеете! Я ведь не только ездить быстро умею! Я еще и строю машинки.

Анна сначала отнекивалась, а когда Ракитин напросился посмотреть «горбатого», отказать ему не могла.

– Хорошо! – согласилась она. – Вот папа приедет с дачи на выходные, и я вас позову.

Может быть, и не позвала бы она его, даже, скорее всего, не позвала бы, так как меньше всего хотела бы кого-то трудоустраивать и нагружать своими проблемами. Но в ближайший выходной Ракитин позвонил и сказал, что, как застоявшийся в стойле конь, бьет в нетерпении копытом.

– Анна! Я готов! И я от вас не отстану!

– Ну, если не отстанете… – Анна сказала адрес. – Позвоните, как подъедете.

Ракитин ездил на какой-то сумасшедшей «субару», черного цвета с вкраплениями серебристого песка, с агрессивной мордой, с нарисованными языками пламени, которые вырывались из-под низкого брюха. Анна была уже знакома с его «лошадкой»: про Ракитина и его железного коня год назад они подробно рассказывали в журнале.

Она увидела, как «субару» аккуратно въезжает в ее кривой двор, будто крадется, и вспомнила, как эта машина несется по трассе. «Волчица!» – говорил о ней Ракитин, любовно поглаживая горячий после дикого бега бок.

Анна с отцом спустились во двор. Батя благоговейно раскланялся с гостем – Анна немножко рассказала ему о великом гонщике.

– Алексей Тимофеевич Егоров! – представился отец.

Ракитин крепко пожал ему руку:

– Сергей.

Они прошли дворами за дома, где располагался гаражный кооператив. К счастью, землю эту в полосе отчуждения у железной дороги не могли заграбастать строители для возведения жилого дома, и поэтому кирпичные гаражи преспокойно стояли, радуя своих хозяев-пенсионеров.

Машинку выкатили на улицу, открыли капот и багажник, распахнули дверцы. Анна тоже с любопытством заглядывала внутрь и слушала, как отец рассказывал Ракитину родословную «старичка».

– Ну вот, движок заменил, новенький воткнул, от «шестерки». Пришлось, правда, много чего под него переделать. Да по большому-то счету тут, Серега, от «горбатика» только шкурка и осталась! Но зато какая! Железо очень хорошее! Ну, он у меня как сыр в масле катался, в лучшем масле, скажу тебе! – хихикнул Тимофеич.

Что правда – то правда: к технике Егоров относился с большой любовью, и машинка у него была ухоженной.

– Прокатимся? – спросил Ракитин.

– Дык, я за! – ответил Егоров.

– А вот я, пожалуй, пешком прогуляюсь! – решила Анна.

– Напрасно вы, Анна Алексеевна. – Ракитин устроился за рулем. – Смотри-ка, поместился! А думал – не влезу! Так что, Анна Алексеевна, вы с нами?

– Нет-нет, я пешочком, накаталась! А вы послушайте нашего «горби» в работе! А потом приходите чай пить.

Двери машины захлопнулись с грохотом. Ну а что бы вы хотели-то? Не «порше-кайен»!

А вот двигатель работал ровно и красиво. Поехали!

Анна помахала им, повернулась и тихонько пошла к дому. А через час примерно отец с гостем пришли, грязные, возбужденные. Оказывается, застряли где-то за стройкой, выносили машинку на руках. Пока умывались, без умолку болтали, обсуждая достоинства «горбатого». Анна прислушивалась. Достоинств, на удивление, было много.

– Анна, – сказал за чаем Ракитин, – мы с Алексеем Тимофеевичем уже обо всем договорились: я беру вашего «горби».

– Как это «беру»? Не-е-е-т! Сергей, корова нужна мне самой!

– Какая корова, дочка? – не понял батя.

– Та самая, что в твоем гараже стоит! Это стишки такие, детские, – уточнила Анна.

– Вы не поняли, – перебил ее Ракитин. – Я берусь довести вашего красавца до ума. И в техническом плане, и, как бы это правильно сказать, в эстетическом. Не будем воздух сотрясать. Я нарисую эскиз того, что можно сделать из этого парня, и будете вы, Анна, кататься на замечательном ретроавтомобиле, если вам дорога эта тема! Для города ваш малыш – просто находка. Но я вам гарантирую, что и на трассе он не уступит многим.

Анна с интересом посмотрела на него:

– Сергей, насколько я знаю, это удовольствие не из дешевых!

– А пусть вас это не заботит!

– А что это вы так щедры ко мне?

– А вы мне нравитесь! – выпалил Ракитин и прикусил язык.

– Ну, ежели нравлюсь…

– Ну и из любви к искусству тоже, – добавил Ракитин довольно.

Когда он уехал, отец Анны, поправив штору на окне – он наблюдал, как «субару» с агрессивной внешностью аккуратно выезжает по лабиринту двора, – довольно потирая руки, сказал с улыбкой:

– Классный парень! Классный гонщик! И в машине знает все! Я только слово скажу, как он уже понимает, о чем речь. Ох, Анька, присмотрись к нему. Он-то к тебе точно уже присмотрелся. А «горбатого» я ему без сомнений доверю.

Через неделю Ракитин привез Анне эскизы, и она ахнула!

– Это может получиться из нашей машинешки?! – спросила, с восторгом рассматривая рисунки. «Горбатого» на них было не узнать. Современный автомобиль неизвестной марки, да еще и с аэрографией по бортам.

– Получится! – без сомнения ответил Сергей.

Еще через неделю он забрал машину в свою автомастерскую, и сколько Анна ни просила его показать ей промежуточный вариант, он не соглашался. А через восемь месяцев во двор к Анне въехало, сверкая, как новогодняя елка, оранжевое чудо.

То, что сделал с автомобилем Ракитин, только чудом и можно назвать. От «запорожца» там остались лишь крыша со стойками. Про железные внутренности Анна слушала рассеянно, зато Тимофеич выспрашивал у Сергея все технические подробности. А вот комфорт такого автомобильчика женщина могла оценить по достоинству. Во-первых, он стал двухместным, а потому более просторным, чем был. Удобные высокие сиденья от иномарки-японки, спортивный руль от нее же, мягкая обивка, красивая панель приборов, освещение салона. Да, еще кондиционер и люк на крыше! И двери не клацали больше при закрывании, а аккуратно, как у импортного холодильника, без звука вставали на место.

– С места до сотни разгоняется за десять секунд, ну и сто девяносто пойдет по трассе легко. Как хорошая иномарка! – нахваливал малыша Ракитин. – Но душа у него осталась запорожская: горбатая, простая и бесхитростная!

– Сергей! Это вы все сами?! – У Анны слов не было выразить свой восторг. – И как я теперь буду с вами расплачиваться?

Это она, конечно, кокетничала. Пока Ракитин занимался ее «горбатым запором», между ними возникли отношения сердечные и совсем не детские. Отец Анны, когда узнал об этом, обрадовался так, что на радостях принял на грудь лишку и долго объяснял своей супруге, как так получилось, что он нарушил свое обещание больше «ни-ни».

– Осталось сделать аэрографию, – сказал Ракитин, вручая Анне ключи от «апельсина». – Я уже и с мастером договорился – лучшим в Питере.

Анне идея понравилась. Только с поправкой на собственную экстравагантность она решила не просто заказать аэрографию на автомобиль, а сделать все самостоятельно. А что?! Художественная школа за плечами как-никак. Осталось взять уроки у хорошего мастера и расписать свой «апельсин».

– Здорово! А ты можешь договориться с ним, чтобы он меня в ученицы взял?

Ракитин не удивился. Он уже хорошо знал Анну. Она просто обожала учиться. Говорит, что с возрастом ей жить становилось все интереснее и интереснее. Для нее жить значило познавать что-то новое. Она постоянно чему-то училась: вышивать крестиком, расписывать бутылки, лепить из глины, клеить из папье-маше, шить игрушки, вязать из меха и плести лапти. Теперь вот аэрография. И непременно машинку свою расписать самостоятельно. И учиться непременно у лучшего в этом деле мастера.

Лучшим оказался художник с необычной фамилией Шабовта и именем Артем. Анна прошерстила Интернет и нашла немало интересного о нем. А работы какие! Настоящие полотна написаны на бортах джипов и прочих серьезных машинок. От зверюшек и бабочек до бронепоезда и батальных сцен времен финской войны.

«Ну, такого совершенства я, конечно, не достигну, – подумала она. – А вот что-то не очень сложное – запросто!»

Анна позвонила Артему, грамотно представилась, сославшись на знакомство с Ракитиным. Попросила встречи и в ближайшие выходные уже показывала Артему свою «колымагу».

– Совсем даже не колымага! – похвалил «горбатого» Шабовта. – И поработали над ним так, что он сегодня больших денег стоит. Не продаете?

– Нет! – рассмеялась Анна. – А колымага – это я любовно, конечно, мальчика зову!

– Какой пробег? – поинтересовался Артем.

– Ну, пробег, как вы сами понимаете, в данном случае никакой роли не играет. Машинка практически новая. Ну, если совсем конкретно, то… – Анна заглянула в салон, – тридцать одна тысяча кэмэ. Как от Питера до Антарктиды и обратно.

– До Антарктиды? Интересно. – Шабовта внимательно посмотрел на Анну. – А Антарктида, простите, при чем?

– А, не обращайте внимания. Так, детская мечта…

– И все-таки какой год у машинки? – снова задал вопрос художник.

– Папа купил ее в мой день рождения, стало быть… Ну, словом, машинке, как мне, много!

Артем едва заметно усмехнулся. И Анна едва заметно покраснела: тьфу, глупая женщина, прокололась!

– И теперь вы хотите сделать машинку единственной и неповторимой? – спросил Артем, сделав вид, что не заметил прокола.

– Правильно! Именно это я и хочу! Но! – Анна сделала паузу, интригуя собеседника. У нее это очень театрально получалось. – Но! Я хочу это сделать сама!

– Прекрасно.

– Артем! Мне нужна ваша помощь. – Анна снова выждала, а потом выдала: – Я хочу, чтобы вы меня научили.

Артем не стал ей читать лекцию про то, что это сложно и затратно. Спросил только, умеет ли Анна хоть немного рисовать.

– Немного как раз и умею – в художественной школе училась. А у вас есть ученики?

– Бывают.

– Ну вот! Возьмите меня в ученицы!

Художник внимательно посмотрел на просительницу. Тетка, возраст на глазок не определить, хотя понятно, что не двадцать и не тридцать. Судя по всему, все у нее в жизни нормально. Машина вот, раритет почти, ретро. С Ракитиным знакома. А хочет возиться с красками и растворителями. Чудная!

Вообще-то он если и брал учеников, то с оговоркой: во-первых, образование должно быть художественное серьезное, во-вторых, во время учебы школяр должен был ему помогать в его работе. Шли к нему в основном парни молодые. А тут – тетенька. Но за нее сам Ракитин просил. Ему даже интересно стало.

– Хорошо. Покупайте аэрограф, и начнем учиться.

Хозяйка рыжего «апельсина» радостно воскликнула:

– Йес!

И крутанулась на каблуках.

1

В юности Аня Егорова работала библиотекарем в арктическом училище, где готовили моряков. Не военных офицеров для флота, а специалистов для работы на мирных судах, но курсантики арктического тоже носили красивую морскую форму, до седьмого пота и обморока подтягивались и отжимались в спортзале, жили в казарме и строем топтали плац у старинного дворца в пригородной Стрельне.

Бывшие царские покои достались училищу в пятидесятых годах. Большой Стрельнинский дворец в ту пору был хоть и не разрушен, но весьма мрачен. Старшекурсники, да и некоторые веселые преподаватели рассказывали про него разные байки. Согласно одной из них, где-то в парке был замаскирован подземный ход, пройдя по которому можно было оказаться прямо в Петергофе, в подвалах под фонтанами.

Другая байка о тайных винных погребах заставляла курсантов, дрожа от ужаса, спускаться с темные сырые подземелья дворца и шарить там по ящикам и уголкам в поисках царских напитков, шарахаясь от собственных теней, которые корчились на стенах от пляшущего язычка пламени свечи.

Но самая страшная байка была про привидение – призрак великого князя Константина, который на законных основаниях проживал в своем дворце и по ночам проезжал по его залам на белом коне. Тоже на призрачном, разумеется. Поговаривали, что призрак князя беспокоил курсантов во все годы существования училища в стенах дворца.

Курсанты обожали свой дворец, историю создания которого изучали, чтобы потом блеснуть знаниями перед девочками и сухопутными приятелями, с которыми встречались на каникулах и в увольнительных. И про царское привидение рассказывали, как про что-то обыденное, и даже шпарили наизусть стихи великого князя Константина, написанные в Стрельнинском дворце.

Книжечки стихов можно было найти в библиотеке: серьезная и начитанная девочка Аня специально держала их для любителей поэзии князя, который подписывался просто и незамысловато – буквами «K.P.», что значило Константин Романов. Впрочем, очень часто Анечке Егоровой казалось, что курсанты лишь изображают из себя любителей поэзии великого князя Константина.

На самом деле их куда больше интересовала сама Аня, и чтобы понравиться ей, они готовы были не только читать стихи K.P., но и исполнять романсы, написанные на эти стихи композитором Чайковским.

Первокурсника Илью Покровского Аня приметила сама. Не потому, что он отличался от других какой-то особой статью или искренней любовью к поэзии стихотворца царских кровей.

Не-е-е-е-е-е-т! Он поразил ее своей изысканной изобретательностью. Не секрет, что курсанты не высыпались. А училище – не дом родной: не развалишься на диванчике перед телевизором, чтобы вздремнуть минуточек шестьсот. И вот этот хитромудрый первокурсник приходил в читальный зал поспать! Причем свой полуденный отдых он обставлял так, что ни дежурный преподаватель, ни сокурсники не могли догадаться об этом. Покровский заказывал в читальный зал книжки – в основном основоположников марксизма-ленинизма, выстраивал на столе баррикаду из томов, открывал тетрадь с конспектом и сладко засыпал. Никому бы и в голову не пришло отвлекать курсанта от такой серьезной самоподготовки, да и он очень чутко реагировал на любое движение со стороны: приподнимал голову над книгой, абсолютно трезвым взглядом окидывал нарушителя тихого часа и снова засыпал, крепко обнимая, как подушку, твердолобого в своем коленкоровом исполнении Карла Маркса.

В Ленинград Покровский приехал из Архангельска, где моряки имеются в каждой семье. Собственно, морскую специальность Илья мог получить и в своем родном городе, но у него была тайная мечта, которая могла осуществиться только после окончания арктического училища: он хотел работать в Антарктиде.

Он прочитал про ледяной континент все, что можно было достать, он бредил фантастическими экспедициями-зимовками и романтикой суровых мужских будней где-нибудь на станции «Беллинсгаузен». Он просто балдел от названий, читая карту Антарктиды. Ну, как вам Земля Королевы Мод, например?! Или горы Принца Чарльза?!

А еще ему снились белые сны.

Все свое свободное время он отдавал рисованию своей мечты. Айсберги, пингвины, занесенные снегом домики с антеннами на крышах – и мечта сразу приобретала реальные очертания.

Но очень скоро, кажется еще «на картошке» в сентябре, Илья узнал, что попасть в Антарктиду – это то же самое, что верблюду пройти сквозь игольное ушко, потому что Антарктида – это для курсантов с ленинградской пропиской, да и то не для всех.

– Ищи невесту из местных, да еще такую, родители которой согласятся тебя прописать! – посмеивались знатоки. – А это не так просто: тут за квадратные метры знаешь, как держатся?! Удавятся! Лучше пусть дочка в старых девах засохнет, но ни одного квадратного метра пришлому не отдадут.

Илье квадратные метры были без надобности, да и поиском невесты он себе пока голову не туманил – впереди было четыре года учебы, и одному только богу известно, как там все сложится…

Каждую субботу курсанты ходили на танцы в «бочку» – павильон у железнодорожной станции. Вообще-то у него было название «Молодежный», но так никто не говорил. «Бочка» и «бочка»! Потому что павильон похож был на круглый бочонок. К тому же здание было деревянным, как настоящая емкость для воды и меда!

На танцах курсанты знакомились с местными девчонками и ученицами торгово-кулинарного и медицинского училищ, крутили романы, которые длились порой только от танцев до танцев.

Иногда выбирались в город, в Дом культуры имени Газа. Девчонок хватало на всех. Не хватало времени! После танцев надо было проводить девушку до дома и галопом бежать на остановку трамвая. Из-за танцев и знакомств рисковали опоздать на последний трамвай и получить наряд вне очереди.

А еще надо было незаметно пробраться в спальный корпус! Тут курсанты изобретали разные способы. Рассказывали, как в былые годы это было поставлено. На втором этаже спального корпуса изобретатели пристроили ручную лебедку, и ночью из окна всегда свешивался лохматый веревочный хвост. Опоздавшие из увольнения дергали за него, и им опускали специально приспособленное для этих целей, как качели, сиденье. Садись смело, и при помощи лебедки подзагулявшего всегда поднимут наверх дежурившие у окна курсанты. Однажды дежурный офицер, обходя владения, тоже увидел веревку и, естественно, за нее дернул.

Лучше бы не дергал…

Со второго этажа тут же опустились качели. Офицер удивленно осмотрел простейшее устройство, хорошо знакомое с детства, и попробовал сесть. Сиденье скрипнуло под тяжестью, вздрогнуло и медленно поползло вверх. Правда, когда полусонный курсант увидел на фоне ночного неба строгий профиль офицера в фуражке, он тут же отпустил ручку лебедки, и дежурный грохнулся вниз.

Может, это была очередная байка, коих много гуляло по училищу, а может, и правда. И если даже офицер и в самом деле свалился почти со второго этажа, то вряд ли он что-то серьезно повредил, так как трава на территории бывшего дворцового ансамбля произрастала густая и сочная. Коровы местных жителей обожали погулять по округе, поедая одуванчики, клевер и цветущие мелкими белыми брызгами сочные дудки. Последними курсанты и сами любили лакомиться: срезали верхнюю молодую часть дудки, ошкуривали ее по всей длине и жевали сладкую хрусткую сердцевину, как морковку. Было вкусно. Нет, коровы все-таки знают толк в траве, несмотря на природную коровью тупость.

Как-то в послевоенные годы курсанты шутки ради заманили одну буренку на второй этаж учебного корпуса. Корова за пучком сена по лестнице поднялась достаточно легко, а вот спускаться наотрез отказалась, подтвердив тем самым давно известное: скотина парнокопытная, вниз по ступенькам ходить не умеет. После двух дней мучений ее, обезумевшую и уставшую, чуть не на руках вынесли из здания. Зато, когда однажды рогатую скотину по имени Зорька заманили в дальние кусты и попытались подоить, она наделала столько шума на всю округу, что скрыть историю не удалось.

Жили курсанты весело и дружно. Между собой порой воевали, но на танцах держались друг за друга. Если случалось защищаться, снимали ремни, и публика разбегалась: все знали, что на ремнях у курсантов были не просто пряжки, а пряжки с залитым в углубление свинцом – бляхи.

Правда, драки с тяжелыми бляхами были уделом первокурсников. Уже со второго года обучения народ взрослел и снисходительно посматривал как на первокурсников, так и на местную молодежь, и даже на курсантов школы милиции, которая располагалась по соседству в Стрельнинском морском монастыре.

* * *

Илья Покровский от сокурсников не отставал. Он один из первых на курсе по примеру старших братьев распорол форменные брюки по швам и вставил клинья – получились шикарные клеша. Ширина внизу не меньше размера ботинок-спадов»! А в край штанин изнутри вшил металлические застежки молнии, чтобы не стиралась ткань, подметая корявый асфальт.

И стрелки научился наводить такие, что острее лезвия бритвы. Тут была своя простая технология: изнутри брючину на месте будущей стрелки натирали мылом, потом аккуратно закладывали стрелку и тщательно утюжили. Вот это брюки были! Порезаться можно такой стрелочкой! Девочки на танцах от таких брюк просто пищали! Да что девочки. Они и сами пищали, глядя на себя в зеркало. Голландка-форменка тоже была хороша! В такой форме хотелось и плечи распрямить, и грудь колесом выпятить. И вообще, даже стоять надо было научиться красиво: ноги чуть развести, как на палубе корабля для устойчивости, ну и чтоб брюки клёш были видны во всей красе.

– … Курсант Покровский!

Илья почувствовал, что его тихонько тронули за плечо. Надо же, уснул и не заметил, как к нему подошла молодая библиотекарша. Аня, кажется.

– Ой! Задремал! – Илья встрепенулся, для отвода глаз полистал страницы открытой книги.

И вдруг до него дошло, что Аня эта раскусила его, поняла, что он просто нагло дрых весь этот час. Илья покраснел, посмотрел на девушку.

У нее глаза смеялись.

– Вас ведь Аня зовут, да? – Покровский умел легко знакомиться с девушками. Вот дал же Бог талант! С любой барышней легко мог заговорить и уже через пять минут пригласить ее на свидание. – Не продавайте меня, пожалуйста! Жутко спать хочется. Причем каждый день. Я сейчас трудовой десант на картофельное поле вспоминаю, как курорт!

– Понимаю! – Ее глаза продолжали смеяться. – Но вы же сами выбрали учебу у нас! Здесь учиться не так-то просто. Будете, курсант Покровский, ваньку валять – враз вылетите из училища!

– Я не вылечу! Я упрямый! Я об Антарктиде мечтаю!

– Здесь о ней все мечтают, – сказала Аня. – Даже я.

– Вы?! Вы мечтаете об Антарктиде?! Ну, вы даете!

– А почему нет?! Помните, как известный журналист Василий Песков написал о ней? Не дословно, но близко к тексту: «…и еще неизвестно, кто из нас более счастлив: я, побывавший там, или мальчишки, которые еще только мечтают об этом».

Она так грустно сказала это, что ему стало жалко ее, потому что он хорошо понимал: Анины мечты, скорее всего, так и останутся только мечтами по причине ее принадлежности к слабому полу, а вот у него все-все может получиться.

– Не печальтесь, Аня!

– Да я и не печалюсь! Я мечтаю!

– Если у вас не получится там побывать, вернее, если я там побываю раньше вас, то я привезу вам оттуда камень. Хотите?

– Хочу! А пока, курсант Покровский, собирайте учебники, сдавайте и идите к себе, пока ужин не проспали! – Ее глаза опять смеялись.

– Аня! – Илья встал из-за стола. – А давайте куда-нибудь сходим! В воскресенье! И давайте перейдем на ты!

– Давайте! Давай то есть! А куда?

– Придумаем – куда! – Илья сложил книжки в стопочку, постучал по столу, подравнивая их по корешкам, закрыл тетрадь с конспектами, завинтил колпачок на авторучке. Казалось, он специально тянул время.

Аня покачнулась и пошла по проходу между столами на высоких каблуках, демонстрируя свои безукоризненные ноги.

«Нет, это не ноги! Это ножки!» – подумал Покровский, ловя себя на мысли, что ему Аня уже не просто нравится, а очень нравится. Как же здорово, что она живет в этом городе, и работает в библиотеке именно этого училища! А то ведь могло так случиться, что она работала бы совсем в другой библиотеке и они никогда бы не встретились…

Библиотека находилась в правом крыле дворца, и Илья поджидал Аню каждый день около шести часов вечера у выхода в парк, провожал ее до облезлых пилонов, где когда-то были караульные ворота. Аня жила в Стрельне и домой ходила пешком через старый заросший парк.

Илья провожал Аню, если была такая возможность, расспрашивая ее о том о сем.

– Аня, ты на танцы в «бочку» ходишь?

– Нет. Вернее, хожу, но очень редко. Не люблю. А вот к нам в училище в Мраморный зал – с удовольствием! Сюда, кстати, девушки со всего города приезжают! Так что готовьтесь, курсант Покровский! – Она искоса посмотрела на него, хитро улыбнулась каким-то своим мыслям. – Возвращайтесь, курсант! Всего хорошего!

– Пока. Аня, в воскресенье, да? – сказал Илья ей уже в спину, в модную куртку из ткани болонья.

Она кивнула и, помахивая сумочкой, легко сбежала с горки по тропинке, засыпанной желтыми и красными листьями. Пару раз оглянулась – Покровский смотрел ей вслед – и тихонько пошла, загребая ногами яркие листья, напевая себе под нос мелодию без слов.

* * *

Их закружило-захороводило в вихре чувств, которые, по идее, не должны были так вот хлестать поздней осенью, в предзимье, когда от поцелуев на улице губы становились лохматыми, потрескавшимися. Для этого есть весна и лето. На худой конец – начало осени, когда в прозрачном воздухе еще не растаяло до конца летнее марево.

Но им не дождаться было тепла, потому что запросто могли лопнуть от чувств, разорваться в клочья юные организмы, спешившие любить.

Они часами гуляли по окрестностям Стрельны. Замерзали, как цуцики, и спешили в столовку на трамвайном кольце, которая на курсантском жаргоне носила имя «Рваные паруса». Там они пили чай с блинами, отогревались и убегали в парк, к заливу, подальше от любопытных глаз. Он вытаптывал для нее на девственно-пушистом, не тронутом никем снегу вечную строчку из трех слов с восклицательным знаком в конце. И когда он дотаптывал «точку» под этим знаком, у него отмерзали ноги в казенных неуютных «гадах».

Зимой темнело рано. Не успеешь оглянуться – под деревьями уже синие сумерки. Еще полчаса – и вздрагивают в туманной высоте, включаясь словно по команде начальника училища голубовато-фиолетовым светом, фонари. А еще через час темнота наваливается такая, что если бы не белый снег и эти фонари, то от учебного корпуса до спального можно было бы добраться только по натянутой между зданиями веревке.

В один из таких мрачных декабрьских вечеров Аня пришла к дворцу. В этот день не было танцев в Мраморном зале и никакой срочной работы в библиотеке и читальном зале тоже не было. Просто в этот день Илья Покровский нес вахту во дворце, а Анины родители уехали на неделю в загородный пансионат, и она была свободна от домашних дел и пристального строгого взгляда мамы.

Входная дверь была заперта на засов изнутри, и Аня тихонько постучала в нее условным стуком: тук-тук-туктуктук! Ей было страшно стоять у запертой двери. С этой стороны дворца было особенно темно, никаких фонарей, только под козырьком у входа тусклая лампочка, не дававшая света.

Ветер свободно гулял по парку, гнул деревья, свистел в арках дворца. Он вымел весь снег, обнажив открытые пространства и траву, которая не потеряла зеленой окраски. И зима не зима, если нет снега! Это хорошо еще, что температура минусовая. Был бы плюс, так еще бы и грязи помесили от души.

Аня снова постучала условным стуком, и тут же услышала торопливые шаги. Засов заскрипел ржавым по ржавому, и от этого царапающего звука у Ани мурашки побежали по спине. Ужасно противный звук: будто кто-то шкрябает железякой по чугунной сковородке.

Дверь отворилась, и Аня протиснулась в тесный темный коридор. Дверь захлопнуло порывом ветра, и засов заехал на место. Аня не двигалась. Илья аккуратно смахивал с ее кроличьей шубки запутавшиеся в меху снежинки – с рукавов, воротника. Волосы, выбившиеся из-под вязаной шапочки, тоже были усыпаны сухими снежинками, и их Илья аккуратно снимал, чуть не по одной, и они таяли в его горячих пальцах.

– Курсант Покровский! – шепотом сказала Аня. – Вы меня долго будете у порога держать?! Илья! Я и так замерзла, а ты еще меня в этом холодном курятнике держишь! А обещал чай с зефиром!

Обещал! На зефир в шоколаде, на оранжево-коричневую коробку этой вкуснятины, Илья потратил почти половину своей курсантской зарплаты. Он получал в месяц три рубля пятьдесят копеек, а за зефир отвалил полтора рубля. Пришлось переплатить, потому что достали ему дефицитную коробочку «из-под полы». У курсанта Ефремова, носившего кличку Высоцкий – он все песни этого запрещенного, как говорили про него – «блатного», поэта и певца знал, – была подружка, мамаша которой работала в магазине. Через нее и доставали зефир в шоколаде, чтобы не стоять в очереди из ста человек.

Чай вахтенные курсанты потихоньку кипятили самодельным кипятильником в пол-литровой банке. Как только вода вскипала, прямо в банку кидали щепоть чаю индийского – «со слоном», накрывали банку газетой и спустя пять минут разливали по стаканам душистый напиток.

А когда удавалось разжиться банкой растворимого кофе, то это был просто праздник живота. Банка стоила шесть рублей, и чтобы ее купить, скидывались несколько человек, а потом растягивали удовольствие, экономя ароматный порошок. Самое вкусное вечернее лакомство – стакан черного растворимого кофе и половинка мягкого бублика с маком! Половинку бублика аккуратно пилили ножом вдоль и смазывали внутри маслом. Да погуще! Вот это праздник!

А зефир в шоколаде – это не просто праздник, это счастье.

– Ты ешь зефир, не смотри на него, – поторапливал Аню Илья и делал страшные глаза Высоцкому, который нагло сел им на хвост и жрал уже третью зефирину. «Вот паразит! Можно подумать, что я тут для него старался!» – подумал про приятеля Покровский, а вслух сказал:

– Саня, иди-ка, прогуляйся по этажам, все-таки дежурство, а не курорт!

Ефремов с шумом втянул в себя остатки чая из стакана, облизнулся, кинув взгляд на зефир, и на всякий случай сказал:

– Вы, это… Еще штучку оставьте мне, ага?!

– Иди, «штучка»!

Илья почти вытолкал взашей курсанта из дежурки и подлил Ане в стакан чайку погорячее и покрепче.

В голове у него бродили самые невероятные мысли относительно их необычного ночного свидания. До этого у них были только посиделки в читальном зале библиотеки да прогулки по парку при луне. Ну, еще целовались до одури в кино и на улице! В этом Аня курсанту уступила через неделю знакомства. Ему, конечно, поцелуев было мало, и Покровский очень надеялся на эту ночь. Хотя условия для свидания были совсем «не стерильные». В дежурке был старый диван, обитый коричневым кожзамом, который потрескался на выпуклостях, а местами вытерся до ткани, колченогий стол и такой же колченогий стул.

Но диван облюбовал курсант Ефремов и делал вид, что намеков не понимает. Он быстро вернулся с обхода дворца, уютно устроился на потертой коричневой спине мебельного монстра, отбивал ритм ладонью на собственном сытом пузе и напевал что-то, жутко фальшивя.

«Надо было ему оставить зефиринку, может, он свалил бы с дивана и погулял подольше по этажам!» – с тоской подумал Илья.

– Ну, мы, пожалуй, пойдем, прогуляемся по дворцу! – Он решительно взял Аню за руку и потянул ее к двери.

* * *

Ночью дворец был похож на старинный замок, темный и пустой. В одних местах гул шагов разносился по всему зданию, в других была глухая тишина, которая, словно черный театральный занавес, перегораживала пространство, и звуки запутывались в нем и угасали, едва возникнув. В коридорах и переходах дворца страшно было говорить во весь голос: о том, какая там акустика, знали все. Но если днем об акустике можно было не думать, то ночью не думать было нельзя, потому что было страшно.

Илья чувствовал, как Аня вцепилась в его пальцы. Ему это нравилось. «Боится, крошка! И я выгляжу рядом как защитник! Хотя от кого тут защищать ее?! Вот на темной улице или на танцах, если б на нее кто-нибудь набросился, я бы спас ее от смерти, и тогда она отдалась бы мне, как победителю. Хорошо быть победителем!»

Они устроились на широком подоконнике. Окно выходило в парк, темный и мрачный. За холодным стеклом свистел ветер, и стекло от этого слегка дребезжало, а из узких щелей рамы задувало так, что скоро Аня замерзла. Илья говорил шепотом. В полный голос говорить было нельзя: звуки разносились по зданию, бились в стекла и отскакивали от потолка, и от этого было страшно. Он шепотом рассказывал ей о своем детстве, которое прошло в маленьком поселке на острове в устье Северной Двины, о друзьях, которые остались в его родном городе.

Она хотела прервать монолог, сказать, что замерзла, и уже открыла рот, как где-то в глубине дворца послышался шум.

– Тсс! – прошептала Аня, прикрыв ладошкой рот.

Илья замолчал, прислушиваясь. Ему тоже показалось, будто где-то рядом рассыпалась гора картонных коробок из-под обуви. Было или показалось?! Скорее показалось, так как никакой горы из коробок во дворце не было – это он точно знал. Но тогда что они слышали?! Слышали же! Причем оба!

Или это коллективная галлюцинация?! А что, вполне может быть!

Они сидели, вцепившись друг в друга холодными пальцами, и прислушивались к тишине. Никакие коробки больше никуда не падали.

– Показалось! Тут такое бывает! – Аня осмелела и сказала это громко, и тут же ей ответило эхо. – Вот! Слышишь! Тут особая акустика. Есть залы, где даже шепот слышно и любое тайное слово тут же становится известным всем.

Все сказанное Аней, все слова, все буквы, собранные в строчки, посыпались в лестничный пролет, словно орехи в мешок, и пропали в темноте.

Стало еще холоднее, наверное, от страха, который подобрался к ним.

– Я боюсь! – шепотом сказала Аня и придвинулась поближе к Илье.

– Не бойся! – стуча зубами, ответил он и обнял ее.

Они посидели в тишине, и только он открыл рот, чтобы продолжить рассказ о своем детстве, как на этаже, находящемся двумя десятками ступеней выше их пристанища, послышались осторожные шаги и голоса.

От этих звуков у них мурашки побежали, и Илья от страха крикнул в темноту:

– Эй! Кто там?

Эхо повторило вопрос несколько раз, а в ответ раздался женский смех, а потом шарканье ног, как будто невидимые танцоры исполняли на паркете менуэт, и в такт шагам прорывались звуки музыки, будто отдельные ноты сваливались с линеек нотного стана, и падали в пустоту: ре, ми, соль, си… И с особым звуком какой-нибудь диез или бемоль – бамс!!!

Где-то заплакал ребенок, и плач его тут же перебила колыбельная, в которой не было слов, только «баю-бай, баю-бай». За колыбельной – оркестр с мазуркой, за мазуркой – женский смех, за ним – соло на пиле в сопровождении бормашины, потом – конский топот и снова – картонно-коробочный обвал.

От звуков, разносившихся в пустом здании дворца, застывала кровь. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать ничего. Еще проще было рвануть по лестнице вниз, туда, в дежурку, где спал и видел десятый сон курсант Ефремов.

Они переглянулись, поняли друг друга, сползли с подоконника и помчались вниз, стуча каблуками.

Ефремов спал сладко, но от шума вскочил и, ничего не понимая, вертел головой по сторонам.

– Ну, какого черта-то?! – недовольно спросил он приятеля и его подружку и, не дождавшись ответа, стал укладываться на диван.

– Не, Санек, все, милый! Выспался! – Илья скинул ноги курсанта с дивана. – Давай убирай копыта!

– Мальчики, давайте чай сделаем, а?! – Аня поежилась. – Холодно и страшно.

– Че там случилось-то? – снова недовольно спросил курсант Ефремов. – Носитесь как сумасшедшие! Илюх, ты все-таки на дежурстве!

– Иди сам подежурь! – Илья пристраивал в банку самодельный кипятильник. – Слушай, когда рассказывали, что тут чертовщина какая-то по ночам творится, я смеялся. А оно ведь и в самом деле не все в порядке, в этом дворце.

– Мальчики! Это все объяснимо – акустика. Говорят, этим явлением с успехом пользовались сторожа, которые охраняли винные подвалы. Они просто шли в Мраморный зал и немножко там шумели: кричали что-нибудь вроде «Э-ге-гей! Кто тут?!» и стучали колотушкой. И все! Можно было больше ничего не охранять, а отправляться спать или угощаться вином из царского погреба: эхо до утра гуляло по этажам дворца. И про привидения во дворце еще в те времена знали.

– Нет, ну, я согласен с тем, что тут акустика отличная и эхо особенное, – сказал умный курсант Ефремов. – Но эхо рождается от звуков, значит, вы там пошумели малость!

– Да не шумели мы! – громко возразил Илья и тут же прикусил язык. – Не шумели мы, как ты не понимаешь! Мы вообще шепотом разговаривали. А звуки, знаешь, какие были? Будто коробки сыпались, и музыка играла, и дети плакали, и тетка хохотала! А ты говоришь «эхо»!

Ефремов недоверчиво посмотрел на них.

– Правда-правда, – подтвердила Аня и поежилась.

Забулькал в банке кипяток, в который бросили ложку чаинок. Они закружились в пузырьках, окрашивая воду в медово-коричневый цвет.

– Зефир кончился? – спросил Ефремов, заранее зная ответ: из оранжево-коричневой коробки он даже все крошки вылизал. – И что, и ни одной завалящей конфетки?..

В сумке у Ани нашлись барбариски, с которых с трудом отрывались фантики, но какие-никакие конфеты.

Чай пили в полной тишине, и скрип половиц услышали все. Дружно вздрогнули и переглянулись: звуки исходили из-за неприметной двери, закрытой намертво и, кажется, даже заколоченной для надежности огромными гвоздями. Дверь вела в дворцовые подвалы, в те самые, где были когда-то винные погреба.

Все трое прислушались к звукам за этой дверью. Сначала кто-то подошел с той стороны, пошуршал по поверхности в поисках ручки, нашел ее и подергал. Дверь даже не шевельнулась. И тогда шаги стали удаляться, где-то вдалеке гулко хлопнула дверь, будто кто-то вышел, и в то же мгновение по ногам пробежал мороз – волна холодного воздуха ударила по двери с той стороны.

– …Я чуть не завизжала в тот момент, но у меня сил не было, и во рту пересохло, – шепотом рассказывала Аня Илье. Она перебирала волосы у него на макушке – пропускала между пальцами короткий ежик, а он жмурился от удовольствия, как кот.

Как-то незаметно началась у них тайная взрослая жизнь, которая оглушила новизной ощущений. Страх, который они испытали ночью во дворце, сблизил их – Аня безоговорочно стала доверять Илье. А тут еще ее родители, которые лопухнулись, оставив дочку одну на целую неделю. Вот в эту самую неделю и началась эта самая взрослая жизнь, о которой оба они не имели ни малейшего представления.

Они тщательно скрывали новые отношения, но это было не так просто. У Ани весенней свежестью сияли глаза, а Илья стал рассеянным и, как он сам о себе говорил, «поглупел, как осел».

Незаметно пролетело время до конца года, и замаячили впереди каникулы, и от одного только слова «каникулы» ребятам становилось тоскливо. Илья должен был уехать домой, в Архангельск, и от этой мысли у Ани слезы на глаза наворачивались.

Не лучше настроение было и у курсанта Покровского. Он прогонял в голове сотни вариантов, но ни один не мог оправдать его неявку по месту жительства. Мама будет плакать, а батя просто выдерет ремнем – пока что еще может справляться с сынком таким варварским методом.

– Я только на пять дней уеду, – клялся Илья. – А ты привыкай! Ну а как ты собираешься стать женой моряка? Или зимовщика в Антарктиде?!

Он и в самом деле пробыл дома только неделю, а потом, нагородив родителям с три короба причин, купил билет на поезд и уехал в Ленинград, где его ждала Аня. Занятия в училище еще не начались, и Илья поселился в частном секторе у бабы Любы, которую хорошо знали все курсанты – не раз помогали ей по дому. У бабки было две коровы, и ей нужно было заготавливать сено, а сил собственных на это уже не хватало, и баба Люба просила курсантов поработать у нее в хозяйстве. Благодарила молоком и творогом. Курсанты хоть и не голодали, но от молока из-под коровки отказаться не могли и порой сами приходили к бабе Любе и спрашивали – не нужно ли что поделать, а поскольку «поделать» в частном доме всегда что было, то все были довольны.

Жила баба Люба недалеко от дворца, за трамвайной линией, в большом, но каком-то бестолковом доме. Комнат на двух этажах много, а жить можно было только в одной, да еще в кухне – остальные помещения зимой промерзали до инея в углах в любую погоду. Зато летом у нее было раздолье. Сразу за домом – луг с одуванчиками: желтый в начале июня и съеденный бабкиными коровами подчистую уже в июле. За лугом – мелкий пруд, вода в котором прогревалась даже холодным летом. И в комнатах можно было жить, как на даче.

Комнаты эти хранили много секретов. Кое-какие секреты были доверены стенам. «Микроб-кровосос», «Пони – большая шляпа», «Буратина – деревянная дура» – это про преподавателей. «Кеша + Сюзанна = любовь до гроба, дураки оба», «Обмылок – скупердяй», «Лариска Ж. – дешевая проститутка, телефон у Вени Пашкова из 5-й роты», «Катя – любовь моя!» – это про курсантов и их подружек.

– Баб Люба! Баб Люб! – Илья постучался в дверь, обитую для тепла старым курсантским одеялом – колючим, шерстяным, сурового чернозеленого цвета, покричал. Потом потянул за ручку, и дверь открылась.

Бабка сидела в комнате у орущего телевизора и хохотала.

– Баб Люб! – еще раз крикнул Илья.

Бабка вздрогнула, обернулась.

– Тьфу на тебя, анчихрист! – ругнулась бабка Люба. – Что приперся-то, а? Да и хто это?!

– Да я это, баб Люб, курсант Покровский.

– Покровский… А то я знаю вас по званиям да фамилиям! Покровский он! Сюды иди, опознаю!

Илья тщательно обстучал у порога ботинки от снега и по полосатым домотканым половичкам прошел в бабкину комнату, где на кривой тумбочке орал телевизор: мутный голубой экран радовал телезрителей какой-то посленовогодней чепухой.

– Здоров, баб Люб!

– Илюша! Здоров будешь! Ты с какого беса ко мне? У вас же каникулы?!

– Я раньше приехал. Баб Люб, – Илья сразу перешел к делу, – ты пожить меня пустишь на неделю?

– Пустить можно, да комнаты-то холодные! А на улице-то не июль месяц! Разве топить с утра до вечера, дак ведь никаких дров не хватит!

– Баб Люб, дров я достану, много достану, еще и тебе хватит.

– А переколешь дрова-то?

– Переколю – не проблема!

– Дык, поселяйся! В маленькую комнату поселяйся, на втором этаже. Там печка большая, топится легко, но тепло там только до тех пор, пока огонь горит, – это я тебя предупреждаю сурьезно!

Бабка Люба встала со скрипучего стула, прошаркала к комоду, задрала на нем вязанную крючком из простых ниток скатерть и выдвинула ящик.

– Вот ключ от второго этажа, – потрясла она веревочкой, завязанной на узелок, на которой болталась гнутая ржавая железка – ключ от навесного замка. – Девку, поди, приведешь?

Бабка хитро улыбнулась.

Курсант Покровский покраснел и кивнул.

– Ну-ну, веди, дело молодое. Но топи, парень, без остановки, а то вы околеете, а мне отвечать! Хотя не околеешь, раз с девкой, – понимающе хихикнула бабка, прикрыв беззубый рот ладошкой.

Дрова Илья нашел легко: в маленьком магазине за колхозным полем было завались деревянных ящиков. Он легко договорился на ликвидацию завала, заплатив за это три рубля из выделенной родителями сотни, выпросил топор у продавщицы и два часа ломал ящики на доски. Потом нашел попутку, вместе с водителем закидал связки дров в кузов грузовика и через двадцать минут сгрузил все во дворе у бабы Любы. Да еще договорился, что водила в ближайшие день-два привезет по известному уже адресу нормальных дров.

Аню Илья отловил этим же вечером – у нее каникул не было, а был обычный рабочий день, и ровно в восемнадцать ноль-ноль она покинула училище.

– Ань! – выдохнул Илья, шагнув к ней прямо из темноты.

Аня вздрогнула и тут же улыбнулась – узнала Илью. Он обнял ее, прижался холодным носом к ее щеке и в этот самый момент понял, как она дорога ему, как ему плохо было без нее почти девять дней и что надо что-то делать, потому что жить без нее он больше не сможет.

– Я больше не смогу без тебя жить, – выдохнул Илья ей в ухо.

– Я тоже…

Они выбрались из дворцового парка, быстро пробежали до трамвайной линии, за ней пересекли улицу и – вот он, бабы-Любин дом: дым из трубы столбом в темное небо уходит, стекла оконные снежными узорами расписаны, будто не бабка Люба древняя проживает в избушке, а Снежная королева. И соседи у нее теперь, этажом выше, Кай и Герда…

В конце января Илья отправился на практику в свое первое плавание на учебно-производственном судне «Профессор Хлюстин». Первый рейс и сразу столько впечатлений от посещения заграницы. Швеция, Дания, пролив Ла-Манш, из которого с одной стороны видна Франция, а с другой – Англия. А потом настоящая итальянская сказка – Неаполь.

Он и по прошествии многих лет помнил события той малой практики до минуты и, как ему казалось, знал Неаполь, как свой родной город. А когда попал туда спустя много лет, не узнал ничего. Все-таки впечатления юности, они совсем другие – более яркие, запоминающиеся не только картинками, но и звуками, запахами. А по прошествии времени…

В общем, кто там, журналист Песков, что ли, сказал про Антарктиду? Ну, то, что мальчишки, только мечтающие о ней, более счастливы, чем те, которые там побывали?! Он прав. Сто раз прав. Про Антарктиду сказал, а применимо к любому месту на земле.

У Ильи Покровского этот итальянский город-порт навсегда засел в сердце отметинкой-занозой, потому что он безумно страдал и скучал по Ане, дергался, и рвался на части, и ждал-ждал-ждал окончания этой малой практики. И даже тайком ото всех всплакнул однажды в подушку.

В Неаполе он купил Ане подарок – игрушечный театр кукол, который умещался в небольшой коробке. Куклы надевались на руки, как перчатки. Не трогаешь такую куклу – она спит, берешь в руки – оживает. Куклы были маленькие, смешные. Как они назывались и к какой итальянской сказке относились, Илья не знал. Но он чувствовал себя Карабасом-Барабасом! Он перебирал кукол, представляя, как обрадуется Аня.

Хотелось еще привезти ей настоящую пиццу, но такой «сувенир» не довезти не испортив, поэтому он купил на оставшиеся гроши открыток с видами итальянских городов. На большее валюты не хватило.

* * *

А дома его ждал «сюрприз» – всем сюрпризам сюрприз! Аня была беременна. Она уволилась из библиотеки училища, чтобы пальцем на нее не показывали, и, пока еще не было видно живота, устроилась на работу в университетскую библиотеку. Правда, теперь ей приходилось ездить в город каждый день, но это ее не пугало. Куда страшнее оказалось то, что было у нее дома, когда родители узнали, что они станут бабушкой и дедушкой.

Мама рыдала в голос на кухне, а отец напился в зюзю. Правда, этот карибский кризис как начался, так и закончился. Причем совершенно неожиданно. Отец вдруг высморкался шумно и сказал, рубанув воздух рукой:

– Ну и хрен с ним, раз не хочет жениться! Что ты первая, что ли, в подоле-то принесешь?! – Батя при этом утер слезу, что говорило о крайней степени алкогольного опьянения. – Анька! Ты скажи – кто отец, и я ему просто шею сверну, раз жениться не хочет!

– Пап, а кто сказал, что не хочет-то? – Ане было жалко родителя, растрогавшегося до слез, и немножко смешно. – Он просто не знает еще ничего!

– Как это не знает? – в один голос спросили мать и отец.

– А так! В море он. Я, конечно, не знаю, как он эту новость воспримет, но надеюсь, что не откажется от ребенка. Ну а если откажется, буду матерью-одиночкой. Одноночкой… Не я первая, не я и последняя. – Аня все это легко говорила, даже с юмором. Просто у нее, в отличие от родителей, шок уже прошел, и она, обдумав все, приняла решение. Конечно, будет трудно. Отец – курсант, зарплата три рубля пятьдесят копеек. И у нее – семьдесят два рубля. Не густо. Слава богу, есть жилплощадь. А теперь вот еще и родители на ее стороне полностью, а это значит, что будут няньки у маленького.

В неведении был только отец-курсант. Можно было послать ему радиограмму, но Аня не стала этого делать. Ну, как это сделать?! На почте у девушки, которая принимает телеграммы, лицо форму утюга примет, когда она прочитает текст. Да и какой текст тут напишешь? А что на пароходе будет, когда там такое РДО получат? Нет, лучше не надо таких ходов делать! Приедет – узнает. Есть еще время осознать и решить, нужно это ему или нет.

Курсанты с теплохода «Профессор Хлюстин» вернулись в Ленинград поездом из Риги днем 1 апреля. Илья только забросил вещи в спальный корпус, прихватил оклеенную цветным шелком коробку с куклами в нарядном пластиковом пакете и рванул в библиотеку.

То, что он услышал там, не укладывалось у него в голове: Аня уволилась еще месяц назад, и никто ничего не знал о ней.

Илья в растерянности вышел из дворца. «Шутка, наверное! Первоапрельская! Ну точно! Попросила она своих теток сказать мне, что уволилась, а сама при этом сидела где-нибудь под столом и хихикала!»

Илья вернулся. Прошел, улыбаясь во весь рот, в читальный зал. Там работала в этот день строгая девушка Галя, которая любила отчитывать курсантов за любую малейшую провинность. И еще она не выносила, когда ее называли по имени, хоть было ей всего лет двадцать пять, не больше.

– Галина Николаевна! С первым апреля! – улыбнулся ей Илья.

– Взаимно, курсант Покровский! – козырнула ему шутливо Галя. – Вы не заблудились, курсант? Вроде уже приходили пять минут назад!

– Галина Николаевна, снова с первым апреля вас!

– Пластинку заело? – Галя хихикнула.

– Галя! Извините, что без отчества, но с великим нашим уважением! Первоапрельская шутка удалась! Ну, я прошу вас: пригласите, пожалуйста, Аню! Я ее два месяца не видел! Ужас, как соскучился! – Илья дурачился и, как молодой конь, в нетерпении бил копытом.

– Курсант Покровский, а мы, к вашему сведению, Анечку Егорову вот уже больше месяца не видели, поэтому, как только вы с ней встретитесь, привет от нас горячий-пламенный!

– Галя! Ну, хорош шутить! Я серьезно!

– И я более чем серьезно! – психанула Галя. – Что ты, как болван, завел: «Первое апреля! Первое апреля!» Уволилась она, и это совсем не шутка!

Илья отступил на пару шагов, как будто не девушка Галя поднялась со своего стула и орала на него, а гремучая змея исполняла свой зловещий танец под дудочку заклинателя. Он попятился назад, ногой открыл дверь и пятками вперед вышел в вестибюль. Кто-то с ним поздоровался, что-то спросил про практику. Илья лишь растерянно уронил «хорошо все», а сам при этом не понимал, что происходит. Земля уходила у него из-под ног, вернее, дворцовый паркет проваливался, и вслед за ним рушились, словно карточный домик, складывались бесшумно стены царской обители.

Илья не помнил, как оказался в парке, как миновал облезлые пилоны на выходе, где когда-то в старину стояли караульные ворота, как бежал, оступаясь в жидкую грязь, не разбирая дороги, и выскочил из парка вблизи водопада.

Дома у Егоровых никого не было – на звонок Илье не ответили, двери не открыли, значит, никого не было. И он устроился на скамье во дворе, чтобы видеть вход в парадную.

Он страшно хотел есть и пить, но уйти никуда не мог – боялся проворонить Аню. А она все не шла и не шла! Уже стемнело и похолодало: это ведь только днем в апреле весна, а по вечерам – все еще зима, и лужи подергиваются ледком, и морозит так, что уши без шапки становятся стеклянными. В какой-то момент Илья решил, что надо уходить. Нет, не уходить, а снова идти и звонить в двери Егоровых! Да так, чтоб мертвого разбудить! «Вот решусь сейчас и пойду, и пусть ее папаша свернет мне шею! Хотя если так разобраться, то за что сворачивать-то?! Ничего ж не сделал такого! Нет, конечно, сделал, но у нас, как бы это поточнее, любовь, черт возьми! И Аня – девушка совершеннолетняя и самостоятельная. Совершенно летняя и совершенно зимняя!»

И только он приподнялся со своей скамеечки, на которой высидел теплое место, как из-за угла дома появилась Аня.

– Анечка! – Илья от растерянности выронил из рук пластиковый пакет, неловко ступил, поднимая его, и чуть не упал на крыльце. Спасибо Ане – подхватила, плечо подставила. Он и ткнулся носом в это плечо, и вцепился в нее двумя руками. – Анечка, как же ты меня напугала! Что случилось?! Почему ты ушла? Я чем-то обидел тебя?

– Подождите, курсант Покровский, не тарахтите. И вообще, идемте в дом – разговор будет длинным.

* * *

Любой мужик в любом возрасте чувствует себя полнейшим дураком, когда женщина говорит ему, что он вот-вот станет отцом. Ну, если этот мужик – муж в доме и по паспорту, то это еще куда ни шло. А если и не мужик большой, а курсант, которому, как только что выяснилось, восемнадцать стукнет еще через два месяца, и зарплата у которого всего три пятьдесят, и впереди три года учебы, тогда как?!

Илюше Покровскому новость эта была как бильярдным шаром по лбу. И впереди, надо полагать, таких шаров было еще немало. Первые уже стучались во входную дверь – мама с папой Егоровы, явились – не запылились. Хоть бы немного задержались, чтоб он успел как-то новость эту зажевать, а может даже, и запить. Запить ее очень даже не мешало. И хоть Илья этим не злоупотреблял, сейчас не отказался бы. Чтоб забыться на какое-то время, принять все как должное, осознать.

Но времени на это у него не было. Он слышал, как Егоровы-старшие щебетали в прихожей, скрипели дверцей шкафа, шаркали старыми тапочками. Потом послышался шепот. Вот сейчас бы находиться в Мраморном зале Стрельнинского дворца, где любой шепоток слышится во всех углах. А тут, в этой хрущобе, где потолок висел так низко над головой, что его со стула можно достать руками, с акустикой было плохо. Илья мог только догадаться, что Аня сказала родителям, что за птица сидит в ее комнате. «Птичка в клетке!» – печально подумал о себе Покровский.

Родители, вопреки его ожиданиям, в Анину комнату не зашли, а сразу отправились на кухню, где загремели весело кастрюльками. Почти тут же до чуткого курсантского носа доплыли вкусные запахи, и Илья понял: бить не будут, а это уже ой как кучеряво!

Аня вошла в комнату, кивнула Илье:

– Пошли ужинать! Да не бойся ты! Не тобой будут ужинать! Пошли-пошли!

Родители Ани оказались симпатичными и доброжелательными людьми. Правда, были они как-то излишне напряжены, но это объяснимо: если б он их дочери мужем был, а то ведь не пришей, не пристегни, курсант! И на тебе – без пяти минут отец, а вопрос с семьей еще не решен.

Батя Ани через стол протянул Илье руку, дрожащим голосом, с расстановкой, представился:

– Алексей. Тимофеевич. Егоров!

– Очень приятно. Илья. Покровский.

– Хорошая фамилия, мать! Хор-р-рошая! – Анин батя – без пяти минут тесть курсанта Покровского – смачно повторил фамилию Ильи, как бы примеривая ее на любимую дочку.

Маманя, от радости ли, от горя ли – неизвестно, тихо рыдала в мужской носовой платок, а Аня поглаживала ее по плечу и повторяла:

– Мам, ну, перестань! Ну, не удобно же!

– Тетя Таня я! – всхлипывая, вставила будущая теща и, сложив ладошку лодочкой, сунула ее без пяти минут зятю.

Стоп! Что-то он уже все за всех решил, а ведь об этом, о самом главном-то, еще и разговора не было. И надо же как-то делать предложение. О, черт! Как же это все делается-то?!

Одно успокаивало Илью: рядом сидела совершенно спокойная Аня и под столом сжимала его руку, подбадривая. Вторую руку новоявленного жениха оттягивал пакет с коробкой, про которую он совсем забыл.

– Аня, я привез тебе подарок. Вы позволите? – галантно обратился он к родителям.

– Конечно-конечно! – закивали мама-папа, позволяя, а Илья уже вытаскивал оклеенную шелком коробку.

– Что это? – Аня приподняла край крышки и с любопытством заглянула внутрь. – Ой, куклы!

Она достала их и разложила на столе. Илья надел одну на руку, и кукла ожила, заплясала на краю стола.

Мамаша Таня заойкала, как ребенок, и было видно, что не притворяется, что и в самом деле ей так весело. Все-таки умеют простые люди принимать подарки, делая это с радостью.

Пока дамы развлекались, без пяти минут тесть достал из-под стола бутылку и стремительно наполнил две рюмки, шепнув Илье:

– Таня не пьет, Аньке нельзя! Поехали, сынок!

И они поехали. Да так, что Илья не помнит, кто и как их остановил.

Он проснулся утром и увидел перед носом не выкрашенную веселенькой зеленой краской стену, как в спальном корпусе училища, а цветастые обойчики в разводах. Он не сразу понял, где находится, и, лишь отвернувшись от стены, признал комнату своей невесты.

Он почти на законных основаниях спал у стенки на ее девичьем диванчике. На стуле у окна висели его отпаренные форменные брюки, под стулом на перекладинке торчали черные носки, похоже свежевыстиранные. А в изголовье – о, чудо! – на табурете стоял стакан. Воды в нем, правда, было маловато. Но, как оказалось, не вода и была, а водка. А рядом – блюдце с огурцом. Видать, родитель у Ани при всем понятии в этом вопросе – позаботился, благодетель.

Илья дотянулся до стакана, выпил, крякнув, укусил от сморщенного соленого, слегка под сохшего огурца и отвалился на подушку. Похоже, у него начиналась новая жизнь, но он этого еще не осознал.

Родители Покровского его сообщение о предстоящей женитьбе приняли в штыки. Ну, их понять можно, у них все-таки не дочка, а сын, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Маманя по телефону обозвала Илью дураком, при этом батя вырывал у мамани трубку и орал, как потерпевший, что выдерет «незаконченного» курсанта ремнем с флотской бляхой.

Илья не дослушал родительского благословления и аккуратно положил трубочку на рычаг. Девушка в окошке – Илья позвонить родным прибежал на почту, – ухмыльнулась: видать, слышала, как родители костерили сынка по всем статьям.

Но не это было самое больное. Училище и мечты об Антарктиде, в свете последних событий, отодвигались на задний план. Илья понимал, что три года жить на копейки не получится. Значит, надо работать. У курсантов был один-единственный вид подработки – разгрузка вагонов. Но! Работа эта исключительно ночная и выматывала подработчиков так, что следующий день у них вылетал из учебного процесса – они просто спали на занятиях. Это одна сторона медали. А вторая… Подработка на вагонах была делом не регулярным. Сегодня – есть, а завтра – большой вопрос, будет ли…

Из всего этого напрашивался вывод: учебу надо бросать. От этой мысли ему было плохо. И он не мог ею поделиться ни с кем. У него лучшим слушателем и советчиком была Аня, но в данном случае ей нельзя было говорить ни слова.

Илья потянул, насколько смог, учебу, с каждым днем убеждаясь все больше и больше в том, что надо уходить из училища и искать работу. Родители Ани, пораскинув мозгами, пришли к выводу, что зятя этого скороспелого, в принципе, можно прописать на их жилплощадь, потому что был он не опасен. Ну, чем он может быть опасен, если квартирка их трехкомнатная, в которой уже было прописано трое взрослых Егоровых, а в перспективе будет прописан и малыш или малышка, становилась объектом неделимым. Попробуй разделить сорок шесть «хрущевских» квадратных метров на каждого прописанного! Даже на две комнаты в коммуналках не разделить. Словом, можно прописывать неопасного курсанта, глядишь, с пропиской постоянной сможет работу себе найти приличную.

О свадьбе молодые не думали. Аня к этому мероприятию относилась прохладно, фатой и платьем белым не грезила, а Илья и тем более. Мать Ани договорилась через своих знакомых, и в районном ЗАГСе Илью и Анну зарегистрировали через неделю, без марша Мендельсона, без свидетелей, без траурных речей тетки с халой на голове и в балахоне с гербом на груди.

Аня разглядывала новенький паспорт, в котором красовалась ее новая фамилия – Покровская. Красиво!

– Всегда хотела иметь длинную, о многом говорящую фамилию! – восторженно поделилась Аня с мужем.

– Очень о многом говорящая и очень длинная фамилия – Веревкина, – грустно пошутил курсант, который в пять минут стал мужем и без пяти минут отцом.

Через пару дней после регистрации Илья позвонил домой и сообщил родителям о своем новом семейном положении и об интересном положении его супруги.

– Ма, па, звоню вам, чтобы обид потом не было, что умолчал. – Илья не намерен был долго разговаривать, помня о своем последнем звонке и телефонном скандале.

Неожиданно отец заговорил с ним ровно и доброжелательно:

– Что думаешь делать?

– Работать, – Илья ожидал взрыва, но, к своему удивлению, услышал совсем другое:

– Знаешь что, приезжай сюда с документами. Во-первых, есть возможность избежать армии, и, во-вторых, устрою тебя на пароход. Чему-то ведь ты научился…

Аня не стала препятствовать этому. Наоборот, муж-моряк – это хорошо, это и зарплата, и кофточки заграничные, и мохер на продажу. Ребенок должен появиться на свет в октябре, и до этого Илья уже успеет что-то заработать и для ребенка привезет что-то приличное – костюмчики, шапочки и комбинезон! Комбинезон – обязательно. Комбинезон был элементом престижа. Ребенок без комбинезона – несчастное дитя с тяжелым детством. А в этом наряде – отпрыск понимающих родителей. Про удобства не стоит и говорить: разве сравнишь его с каким-нибудь пальтюганом?!

Игорь родился в срок, легко и без последствий. Аню с ребенком выписали из роддома через пять дней, и ее встречали мама и папа, они же – бабушка и дедушка! – торжественные и немного растерянные. Когда им вынесли сверток в голубом одеяле с кружевами и оборками, они дружно прослезились, но вовремя взяли себя в руки. Папа для истории пощелкал затвором фотоаппарата, медсестре сунули в карман какие-то деньги, в руки – шампанское и коробку конфет и вышли на крыльцо, где их ждала машина соседа, украшенная голубыми бантиками.

У машины еще фотографировались. Алексей Тимофеевич ставил женщин с кружевным кульком так, чтобы был виден соседский жигуль с бантиками:

– Отец с моря вернется, а мы ему покажем, что все по-людски, все честь по чести! – приговаривал взволнованный рождением внука дед.

Дома с первой минуты появления в нем крошечного красного человечка вся жизнь закрутилась вокруг него. Родители Ани работали, уезжали на весь день, зато утром и вечером им хватало хлопот. Три десятка пеленок – двадцать хлопчатобумажных и десять байковых, а еще распашонки, подгузники, слюнявчики – ежедневно в стирку! Ванная вся в тряпках, батареи парового отопления – в них же.

Потом стало катастрофически не хватать молока, и надо было ежедневно ходить на молочную кухню, где малышу по списку давали семь бутылочек с детским питанием. Бутылочки держали в холодильнике, и перед кормлением их надо было согреть. Аня приспособилась использовать в качестве грелки электрочайник с кипятком. Но иногда засыпала, и бутылочке наступал конец – она взрывалась. А Игорек кричал, надрывался, пока Аня готовила ему новую порцию еды.

На крик прибегали родители. Мама, как курица, бегала кругами вокруг кроватки и говорила всякую ерунду про грыжу, которую «мальчик может нареветь», про «жестокое сердце» Ани, которая терпит детский плач, и про деда– «паразита», который истуканом торчал в дверях, приговаривая:

– Игоречека обидели!

Наконец, Ане удавалось удачно разогреть бутылочку, и ребенок, жадно схватив соску, начинал есть и мирно засыпал через пять минут.

В общем, все как у всех, с радостями и огорчениями, со скандалами и истериками, с непониманием и слезами в подушку. Через пару месяцев пеленки сменились ползунками, а сыночек стал осмысленно следить за игрушками, подвешенными над кроваткой, и улыбаться. Аня научилась спать, качая кроватку-люльку. Она привязывала веревку к ноге и дуге кроватки и спала в кресле, укачивая ребенка: потянет веревку, кроватка качнется, Аня спит. Она улавливала момент, когда люлька останавливалась, и, не просыпаясь, дергала ногой.

От Ильи приходили нечастые письма и радиограммы, в которых он писал, что любит, и скучает, и очень хочет увидеть сына. А к Новому году пожаловал и он сам, да не один, а вместе с матерью, которая возжелала познакомиться с родственниками и внуком.

Аня не виделась с Ильей полгода, и хоть все это время они писали друг другу нежные письма, встреча была непростой. Они отвыкли друг от друга, и должно было пройти какое-то время, чтобы они перестали испытывать неудобство, сталкиваясь взглядами и руками.

Спас ситуацию сын, возле которого все крутилось в этом доме. И в эту карусель влились новые лица – папы малыша и бабушки с севера. Бабушка все на свете подвергала критике. И кормила Аня ребенка не так, и стирали не очень хорошо, и воспитывали не правильно, и дед брал ребенка грязными руками – не помыл после туалета! «Все-то она видит!» – ворчал дед.

Аня сначала чуть не плакала от свекровкиных замечаний, но Илья тихонечко сказал ей, что это денька на три, а потом матушка отбудет домой и оставит всех в покое. Сам он сначала осторожно, а потом все смелее брал ребенка на руки, разговаривал с ним, а вечером вызвался купать Игорька.

Наутро от их отчужденности не осталось и следа. Потом проводили домой мадам Покровскую, которая напоследок дала миллион советов не только молодым, но и старым. На нее не обиделись – что делать, если характер такой?! К тому же все объяснимо: Илюшенька у них один, и вместо того, чтобы радовать родителей успехами в учебе и заботиться о маме с папой, сынок в неполных восемнадцать поменял семью, и «отрезанный ломоть» – это про него. Элла Михайловна хорошо это понимала. И ей было жаль своего мальчика, на которого свалились совсем не детские заботы.

А еще она очень переживала за то, что этот детский брак – это не надолго. Откуда у нее была эта уверенность – она не знала. Просто понимала, что это так. Мало того что молодые, что называется, «не нагулялись», так еще и видеться будут совсем мало, а это плохо. Морская судьба – штука не простая. Это в зрелом возрасте длительные разлуки сближают людей, а в молодости… А еще ведь бытовые трудности, которые тоже не способствуют укреплению семьи.

«Эх, дай бог, чтоб я ошибалась!» – думала мама Ильи, трясясь в вагоне поезда, увозящего ее на север.

Конечно, она была права. Ничего хорошего из всего этого не получилось. Илья пропадал в море, порой по девять месяцев. Потом месяца три-четыре был дома, отдыхал от работы. Сначала Аня принимала и понимала это, а потом стала задаваться вопросом: а не много ли отдыха?! Она, между прочим, эти девять месяцев, пока Илья мотался по морям, не знала порой ни сна, ни покоя. Болел Игорешка, и мама, вышедшая на пенсию, чтобы сидеть с внуком, постоянно капризничала по поводу и без повода. И дед у них стал дурить так, что маме было не до внука. Тимофеич то запивал, как сапожник, то кидался в жуткий загул и собирался разводиться. Аня дергалась, как свинья на веревке, пыталась примирить родителей, но у нее получалось плохо.

А тут еще приезжал Илья и подливал масла в огонь. Он не только не хотел ничего делать в доме, который вот уже много лет требовал элементарного ремонта, он еще и огрызался на замечания тещи, и морально разлагал тестя журналами, которые тому смотреть было просто противопоказано. А тайком от мамы Тани они дружили с зеленым змием. И если Илья от этой дружбы не очень страдал, то тесть порой впадал в глубокий дрейф.

Но и не это самое главное: Аня и Илья стали ссориться по каждому поводу. Любая, даже самая ерундовая проблема становилась у них неразрешимой. И истина в спорах не рождалась. Они стали раздражать друг друга, и если бы в это время у Ильи не кончался его отпуск, они бы, наверное, разбежались.

И куда делась вся романтика отношений? Почему не блестят глаза, как весной? Куда все это пропадает?!!

Они еще пытались вернуть все. Из очередного рейса Илья написал Ане письмо, в котором рассказал, как скучает по ней и по Игорьку и даже по теще с тестем. И хочет всех их видеть. Но вместо родных лиц видит надоевшие морды членов экипажа своего БМРТ «Атлантика», на который перешел работать, закончив курсы рефмашинистов мурманской мореходки. Их большой траулер носился по морям за косяками рыбы и в поисках ее порой уходил в рейс на девять месяцев, добираясь до края Африки или Южной Америки, откуда совсем недалеко было до мечты курсанта Покровского – Антарктиды. Там он увидел айсберги, и до боли в глазах всматривался в даль, пытаясь увидеть хоть краешек далекого ледяного континента, к которому подобрался так близко, но который все равно оставался недосягаемым.

Вот в такие моменты на него наваливалась страшная тоска, поведать о которой он мог только единственному живому существу – кактусу. Он путешествовал с ним в каюте вот уже пять лет. Кактус был благодарным слушателем и умел хранить тайны. И даже если нетрезвые гости рефмашиниста порой поливали его вискарем или водкой, он, переболев после такого праздника, снова возрождался к жизни и не жаловался на судьбу.

Ему ли жаловаться, если у прежних хозяев – до того, как попасть в каюту к Покровскому, кактус проживал в машинном отделении, в полной темноте, – он пылился на книжной полке, намертво зажатый со всех сторон книгами и журналами, втиснутыми в полку без единого зазора, чтобы не летали во время шторма.

Как-то Илья рассказал Ане про кактус, про то, что разговаривает с ним, что стал жутко сентиментальным, и она снова увидела в нем своего Илью, того самого. Но лишь на какое-то время.

Они стали другими. И в тот год, когда Игорь пошел в первый класс и Илья по стечению обстоятельств был на берегу, у них нашла коса на камень. Сначала они по очереди мучили ребенка воспитанием, а потом друг друга взаимными претензиями.

Наконец, устав от всего, Аня спросила мужа:

– Покровский! У тебя есть где жить? Я не пароход имею в виду, а здесь, на берегу?

– Найду, – равнодушно и устало ответил Илья.

– Ну, если все так просто, то давай на время расстанемся: поживи без нас. Прошу тебя! А там посмотрим!

– Хорошо! – без скандала согласился Илья. – Я сейчас уеду к родителям, а потом вернусь сюда, устроюсь и сообщу тебе адрес, если нужно. Ну, деньги, само собой, буду привозить.

Ане показалось, что Илья даже рад, что она сама все это предложила. Ни родителей, ни ребенка в известность ставить не стали. Зачем? Они и так в году были вместе от силы три месяца, поэтому никто и не заметит, что что-то изменилось в образе жизни.

Конечно, скоро Анины родители поняли, что не все благополучно в их королевстве, но у них было столько собственных проблем, что событие это даже не очень обсуждалось. Тесть Тимофеич по пьянке как-то обронил про Илью горько:

– Довели, суки! – Явно имея в виду жену и дочь, сказал: – И так выпить было не очень с кем, а теперь совсем осиротел!

И всплакнул.

Подросший Игорек, конечно, понимал, что между мамой и папой произошло что-то непоправимое, и страдал от этой родительской разобщенности.

Вообще, этот разрыв все переживали очень тяжело. Это был тот случай, когда и вместе не очень хорошо, и врозь тяжко. И друзья-знакомые не понимали, почему Аня и Илья вдруг стали чужими.

Он больше не останавливался в доме, где жила его семья. Прилетал из Мурманска, или из Москвы, или сразу откуда-нибудь из Буэнос-Айреса, звонил Ане и в тот же вечер приезжал к ним в Стрельну с подарками. Пил чай вместе со всеми, рассказывал, где побывал и что видел, играл с сыном, с удовольствием вникал во все его дела, а поздно вечером уезжал.

– Ты где живешь? – как-то спросила его Аня.

– На Петроградке. Снимаем с ребятами большую квартиру. У меня там комната. Да ты не переживай! Ань, меня все устраивает. Мой дом – море. А тут я всегда в гостях. Все нормально.

В тот приезд Илья особенно много общался с Игорем, исполняя все его желания. Он завалил его игрушками, книжками, каждый день возил то в планетарий, то в зоологический музей, благо у младшего Покровского, который учился во втором классе, были осенние каникулы.

В один из дней он приехал за сыном рано утром – они собирались на экскурсию в Кронштадт и на «Аврору».

– Не много для одного дня? – спросила Аня, собирая Игоря в дорогу.

– Я обещал, – сказал Илья. – Но у нас остался только один день, я завтра улетаю…

Он помолчал, будто решался что-то сказать. И решился:

– Аня! Может, Игорешка у меня переночует, а завтра я его привезу, когда поеду в аэропорт? – Илья просительно посмотрел на жену.

На жену? Или на бывшую жену?

Нет, все-таки на жену! Они ведь не разводились. И на мать своего сына.

– Нет и нет! И не проси! – Аня повысила голос. – Я не знаю, какие там у тебя условия, кто там еще живет, в этой твоей коммуналке! И вообще… Ребенок должен знать, что у него один дом!

Она была непреклонна.

– Ань! Просто у нас с Игорем большая программа, а у меня еще не собраны вещи. Можно, я тогда вечером хотя бы просто посажу его в электричку и он доедет один?

– Ну, вообще-то он один пока не ездит… – с сомнением сказала Аня.

– Вообще-то надо приучать парня к самостоятельности.

– Надо… – Аня подумала немного. – Хорошо! Но чтобы он приехал домой не позже семи часов вечера! Это принципиально.

– Отлично! Тогда мы поехали?

Аня поцеловала сына на прощание и закрыла за ними двери.

Игоря она стала ждать прямо с обеда, поминутно выглядывая в окно, хоть и понимала, что приедет сын только вечером. А как стемнело, Аня просто не отходила от окна. От платформы до дома – две минуты ходьбы, и дорожка освещена фонарями, и самостоятельно сын уже ездил не раз, в бассейн, например. Но все это днем. А так, чтобы поздно вечером, – ни разу!

Аня посмотрела расписание электричек и следила за ними по времени.

Поездом в 19:07 Игорь не приехал. Аня долго – до боли в глазах – всматривалась в приехавших из города пассажиров: мальчика среди них не было.

Следующий электропоезд прибыл в 19:30. И Игорь снова не показался на тропинке, ведущей к дому. Потом была электричка без двух минут восемь, но она прошла без остановки, как и значилось в расписании.

Аня уже не могла бездействовать. В голове были такие мысли, что от них становилось тошно и страшно. Она заламывала руки и раздумывала – куда звонить в первую очередь. Она проклинала себя за то, что не взяла у Ильи номер телефона этой его коммуналки.

– Анечка, ты так не дергайся. Может… – Аня не дала матери договорить, шикнула на нее так, что та не посмела больше ничего советовать. Только тенью стояла в дверном проеме и горестно вздыхала.

И вот, когда Аня уже готова была звонить в милицию, в прихожей раздался звонок. Аня сорвалась с дивана, зацепилась ногой за провод, и телефонный аппарат спрыгнул с тумбочки и заскакал, как сумасшедший, к порогу.

Аня едва не сломала ногти, открывая замок, а он, как назло, не хотел открываться, и за это время она чего только не передумала. Наконец, замок щелкнул, Аня толкнула дверь, и в полутемной парадной увидела немного испуганного Игоря. По глазам его Аня поняла, что он принес с собой Илюхину вину с извинениями за опоздание. Он испуганно переминался с ноги на ногу, прижимая к груди пакетик с гостинцами – конфеты, шоколадка, большой рыжий апельсин.

– Я в какое время сказала быть дома?! – срывающимся голосом крикнула Аня, и ребенок от ее крика сжался в комочек, голову опустил. Капюшон куртки с голубым искусственным мехом по краю скрыл его лицо, и Аня увидела, как на пакет с гостинцами из-под капюшона закапали слезы.

Она втащила Игорька в прихожую, бухнулась перед ним на колени, обнимала, целовала, чувствуя на губах его соленые слезки, и сама рыдала беззвучно, закусывая до боли губу.

– Прости меня, маленький, ладно? Прости! Я больше никогда… Слышишь? Никогда не буду… так…

Он кивал ей согласно, и все плакал горько, и не выпускал из рук прозрачный пакет с шоколадкой и апельсином.

Ночью Аня рыдала в подушку. Она убеждала себя, что плакала от стыда за то, что не сдержалась и наорала на ни в чем не повинного ребенка, а на самом деле это были совсем другие слезы. Совсем другие…

* * *

Илья заехал вечером следующего дня, попрощаться.

– Вот, решил заехать, – сказал с порога смущенно. – Ты извини, Ань, вчера немного задержались и на электричку нужную опоздали.

– Да ладно! – сказала Аня, пряча глаза от Ильи.

– Ты что, Ань, плакала, да? Извини! Я не хотел.

– Да ясно – не хотел!

Разговор не клеился.

– Ты прямо сейчас в аэропорт? – спросила зачем-то Аня.

– Нет, я еще к другу заеду, надо кое-что забрать. А самолет у меня в три часа ночи. Вот. В Мурманск лечу.

– Хорошо. Лети. Надолго на этот раз?

– На семь месяцев. Да, Ань, я аттестат оставил, ты деньги будешь получать.

– Хорошо, спасибо.

– Ну, я пошел?

– Иди.

– Игорек! – негромко позвал Илья.

Игорь выбежал из комнаты, прижался к отцу.

– Маму слушайся тут, ладно, сынок?! И бабушку с дедушкой. И письма мне пиши, ладно?

– Ладно. – Игорь переминался с ноги на ногу. Видимо, и ему передалось состояние отчужденности, которое переживали родители.

Илья поцеловал сына, ткнулся носом куда-то в щеку Ани и, открыв входную дверь, громко сказал:

– Татьяна Ивановна, Алексей Тимофеевич! Счастливо оставаться!

Старики наспех что-то пожелали ему в ответ, появившись одновременно в дверях большой комнаты. Видать, подслушивали…

Закрывая за собой двери, Илья совсем тихо сказал Ане:

– Анечка! У тебя все будет хорошо. Я знаю!

Лучше бы он этого не говорил. Аня все услышала, женским своим чутьем поняла, как ему тяжело, до слез, до боли.

«Что же мы с тобой наделали-то?!» – билась у нее в голове мысль.

Дверь закрылась до щелчка, как будто кто-то точку поставил. Окончательно и бесповоротно. Большую жирную точку!

Чем ближе была ночь, тем больше наваливалось на Аню беспокойство какое-то непонятное. Ей хотелось каких-то действий, и, наконец, она поняла – каких. Надо ехать в аэропорт! Надо сделать все, чтобы у него было другое настроение – нормальное, без этой грусти вселенской, с какой он ушел из их дома!

Решение созрело мгновенно, и Аня кинулась собираться: на диван из большого шкафа полетели джинсы и свитера, из сумочки посыпались помада, карандаш для бровей, тушь для ресниц, лак для ногтей.

«Нет! Не до ногтей! Их сушить нужно! Обойдусь!» – Аня быстро накрасилась, намочила под краном челку и высушила ее круглой щеткой фена – челка красиво поднялась надо лбом.

Аня критически осмотрела себя:

– Ничего! Черт возьми, еще очень даже ничего!

Игорек крепко спал, подложив под щеку ладошки. В комнате у родителей тихонько бухтел телевизор.

Аня бросила взгляд на часы – успевает на последнюю электричку в город.

Она тихо вышла из квартиры и закрыла за собой дверь. Родители ее искать не будут: сейчас досмотрят передачу и отключатся, предварительно выдернув из розетки вилку телевизионного шнура.

Игорек тоже спит крепко. Можно не бояться, что проснется и испугается, не обнаружив маму.

Зачем Аня ехала в аэропорт, она не могла бы сказать даже самой себе, хотя от себя она ничего не скрывала. Просто что-то толкнуло под руку.

Просто захотелось проводить мужа в дальнюю дорогу, как это было когда-то.

В полупустом вагоне электрички она смотрела в окно и думала все о том же: как же смогли они растерять все самое дорогое? Куда оно ушло-делось? Как же другим удается от юности и до самой старости?.. Взять хоть вот ее родителей. И ворчит маманя на отца, и приложить его может полотенцем по шее, и поплачет порой, теряя терпение в борьбе с зеленым змием, но при этом никогда бы не решилась она сказать ему: «Давай попробуем пожить отдельно друг от друга». И он, батя ее, несмотря на ревматизм и лысину, путающийся с бабами, никогда не думал о том, чтобы взять да и поставить точку в отношениях с мамой. Их жизнь была далека от идеальной, но они дорожили тем, что имели.

– А мы, выходит, не дорожим… – вслух подумала Аня и поспешила на выход: поезд уже тормозил у платформы «Ленинский проспект».

До остановки автобуса, идущего в аэропорт, Аня добралась на троллейбусе, тоже, видно, последнем. Заморосил дождь, нудный, желто-голубой от уличных фонарей. Аня открыла зонт, и капли дождя застучали по цветному куполу. Они отталкивались от упругой поверхности и косо разлетались в разные стороны, превращаясь в водяную пыль.

Аня прижалась к стене дома напротив автобусной остановки. Тридцать девятый маршрут ходил даже ночью, но вот с какой периодичностью…

Ночной Московский проспект, пустынный и полутемный, справа упирался в круглую площадь, на которой возвышалась гранитная стела – «стамеска». К аэропорту – по кругу и прямо. Минут пятнадцать езды, не больше. Если автобуса долго не будет, придется на такси.

Пассажиров на остановке было не так много. Они терпеливо поджидали автобус под дождем. Аня не сразу заметила остановившееся у края тротуара такси и пассажиров, грузившихся в него. И вдруг увидела в руках у мужчины спортивную сумку – точно такую же, с какой заезжал к ней сегодня Илья. Батюшки, так это же он и есть, Илья!

– Илья! – позвала Аня.

Он услышал, обернулся. Ей показалось, что он как-то растерялся, и она объяснила это тем, что он не ожидал ее увидеть.

Илья подошел к ней, заглянул под зонт:

– Аня! Ты что… тут?

– Вот… – Она не готова была к такой встрече, и слова, которые продумывала заранее, вылетели из головы. – Вот решила тебе сюрприз сделать, проводить тебя. Не ожидал?

– Не ожидал…

– Ты же знаешь, что я умею делать сюрпризы! – улыбнулась Аня.

– Да… Сюрприз! Ну, раз сюрприз, то поехали. Садись в машину! – Илья решительно взял Аню за руку.

Аня села в такси, Илья захлопнул за ней дверцу. Видимо, слишком сильно захлопнул, потому что таксист недовольно заметил при этом, что неплохо было бы всем тренироваться дома на холодильнике.

Илья сел, развернулся к Ане и сказал:

– Ну, раз так получилось, то знакомьтесь! Это Марина!

Аня сначала не поняла, но тут в темном углу машины что-то шевельнулось, и она увидела женщину. Темный плащ, капюшон, наброшенный на голову. Лица сразу не рассмотрела, потому и не поняла, что в машине еще кто-то есть.

Марина. Кто она такая, эта Марина?

Илья тем временем представил Марине Аню:

– Моя жена, Аня.

Марина сдержанно кивнула. И по этому скупому кивку Аня все поняла: они не просто сослуживцы или старые друзья, они – любовники, а может, даже влюбленные.

До аэропорта ехали в полном молчании. Таксист бросал на Илью понимающие взгляды и ухмылялся в усы. Аня готова была сквозь землю провалиться. Ситуация, какой и врагу не пожелаешь. Ей хотелось распахнуть дверцу и вывалиться на мокрый асфальт, и пусть бы такси неслось дальше к аэропорту, и пусть бы хлопала дверь, как сломанная дверца холодильника. А она бы откатилась к тротуару, закрыла бы голову руками, и лежала бы там, как последний осенний лист, и ждала бы, когда пройдет по улице подметальная машина и заметет ее в большой короб, полный других листьев.

Но ничего этого не произошло. Они в гробовом молчании доехали до аэровокзала – спасибо водиле, к самым дверям подкатил, и напоследок снова пробурчал про то, что дверцами хлопать не надо и так закроются.

Илья вытащил из багажника сумки. Их количество подсказало Ане, что Марина – не провожающая с сюрпризами, а вылетающая вместе с ее мужем в Мурманск.

Илья прятал глаза от Ани и от Марины.

Аня все-все поняла. Этим же рейсом в Мурманск летели и другие члены экипажа БМРТ «Атлантика». Они заняли два столика в кафе, пили коньяк, принесенный с собой, запивали его горячим кофе, жевали конфеты и галдели. Каждого из своих встречали радостными пьяными воплями.

– А вот и Илюха с Мариночкой! – заорал радостно рыжий громила с бородищей. – Давайте – давайте, братцы-кролики, к нашему шалашу! Рассказывайте, как в Питере погуляли?!

Тут рыжий увидел, что Илья не только с Мариной, но и еще с одной дамой, и, расшаркавшись, потребовал:

– Илюх! Что за незнакомка? Знакомь!!!

– Знакомьтесь: моя жена, Аня.

Повисла неудобная пауза. Рыжий почесал бороду. Вернее, расчесал, чтоб посимпатичнее лежала – именно так поняла этот его жест Аня. Еще она увидела, что Марине очень не понравилось это «моя жена».

«А что делать, миленькая? Нравится – не нравится, а я пока жена, хоть и в таком вот качестве. Но большой роли это уже не играет…»

Не играло это уже большой роли, так как точка стала просто неприлично большой.

Они тогда в аэропорту объяснились, насколько это было возможно. Илья отвел Аню в сторону и сказал, что в море почти у всех так.

– Все нормально, Илюш, не напрягайся, – прервала его Аня. – А что, собственно, нового она узнала? Ну, разве что имя – Марина. Симпатичное, кстати, имя. – Я ведь все понимаю. Не надо было с сюрпризами-то мне…

Марина поедала их глазами издалека, да и члены экипажа, похоже, не о погоде перешептывались, поглядывая на картину «Ужин пахаря в поле».

– Я поеду, Илья. – Аня дотронулась до его руки, одним пальчиком, чтобы только вернуть его в реальность. – Всего хорошего тебе!

Она резко повернулась и пошла к выходу. Обернулась только тогда, когда за ней закрылась тяжелая стеклянная дверь. Илья смотрел ей вслед, и в его взгляде она прочитала: «Ну и что ты со своими сюрпризами? Рада?»

Пока Илья был в рейсе, Аня подала документы на развод, и, когда он вернулся, ему осталось только дать добро, что он и сделал. И только он один знал, какой раздрай творился в его голове.

И только она знала, чего ей стоило пережить все это. Она впала в жуткую депрессию и практически завалила сессию: Аня училась заочно в педагогическом. Она дни и ночи напролет без сна лежала на диване лицом к стене, похудела, и подурнела, и хотела уснуть и больше никогда не проснуться. И из этого состояния ее не могли вывести ни сын, ни родители.

Помогла ей, как это ни странно, бывшая свекровь. Элла Михайловна приехала в Ленинград проведать внука, а на деле – просто пообщаться с Аней. Спинным мозгом почувствовала, что это самое правильное.

У нее получилось поднять Аню с дивана и вывести ее из ступора. Она постоянно оттягивала ее внимание на себя, раздражая Аню безумно. Знала ли она, что это раздражение явится самым главным лекарством, или просто природным чутьем поняла, что это так, но у нее получилось. Аня стала говорить, и общаться, и даже один раз поругалась с Эллой из-за какой-то мелочи.

Не было бы счастья, да несчастье, как говорится, помогло вернуться к жизни. Будто, как известный барон, взяла она сама себя за волосы и вытянула из болота. Но все равно долго все болело – и душа, и сердце, и что-то еще, что прячется под селезенкой и временами там екает.

В конце восьмидесятых в Большом Стрельнинском дворце случился пожар. Стены обгорели, а в Голубом зале рухнул плафон. И без того хронически больной «пациент» – дворец – совсем захворал. Сквозь разрушенную кровлю в царские покои той сырой зимой падал липкий холодный снег…

Нужных средств на ремонт у училища не было, но крышу над залом залатали как могли. Однако очень скоро училище стали выселять из дворца, а весь комплекс оказался под охраной ЮНЕСКО. Но это только на бумаге. На деле дворцу легче не стало. Ему куда проще жилось под охраной курсантов, которые по ночам сторожили дворцовые залы, запираясь в дежурке от шастающего по своим покоям привидения великого князя.

В девяностых годах дворцовые помещения начали сдавать в аренду. В одном крыле разместилось мебельное производство, а с той стороны, где произошел пожар, испортивший и без того обветшавшие стены, устроили автосервис, в котором при помощи лома и русского мата расковыривали старые иномарки, делая из трех одну.

В заросшем до неба старом парке по выходным было не протолкнуться: отдыхающие из города ехали в Стрельну до кольца трамвая номер тридцать шесть, с бутылками, стаканами, салатами в тазиках и замаринованным мясом в кастрюлях. Граждане выбирали место с костровищем или заводили для этих целей новое. Разжигали костер, жарили шашлыки, пели под гитару бардовские песни и бегали справлять большую и малую нужду под каменные своды подвалов Большого дворца. Говорят, были и человеческие жертвы. Рассказывали какие-то невероятные истории про то, как кто-то, ужравшись до состояния нестояния, спускался в винные погреба подальше от людских глаз, да так и пропадал где-то в гулких пустых лабиринтах, не найдя выхода. Скорее всего, это были лишь байки, но зато какие! Эти байки привлекали к дворцу все больше и больше любопытных, искателей приключений и копателей, которые мечтали найти клад проворовавшихся камердинеров и дворецких. Если по-тихому, то копать можно было даже средь бела дня: никто особо никого не гонял с неохраняемой территории.

А еще Стрельнинский дворец облюбовали расплодившиеся в огромном количестве сатанисты, которых привлекали таинственные подвалы. Там, под низкими сводами, разрушавшимися даже от громких слов, они проводили свои страшные обряды, и порой местные жители слышали по ночам жуткие крики и плач, доносившиеся из подвалов. А еще рассказывали, что ночами по парку бродят какие-то тени, подсвечивая себе путь факелами.

Скорее всего, все это было правдой, потому что полуобвалившиеся фасады дворца украсились жуткими надписями, крестами и красочно-кровавыми подтеками, а некогда светлые своды гротов, выложенные легким известняковым туфом, были закопчены до черноты жертвенными кострами.

В смутное время, в середине девяностых, Аня осталась без работы – в детской библиотеке перестали платить зарплату. Сначала ее задерживали на три недели, а потом выдавали частями. А цены росли как на дрожжах, и опоздавшей зарплаты не хватало на нормальное проживание. С алиментами от Ильи тоже началась какая-то чехарда, а выяснить – почему и доколе, Аня не могла: Илья уже не ходил в море, а занимался каким-то бизнесом, но где и как – этого не знала о нем даже свекровь Элла Михайловна.

Спасали семью мама и папа: пенсию пока что выплачивали без задержек. У мамы пенсия была смехотворная, у отца – отставного военного – побольше, но самое главное, были их пенсии всегда вовремя – как то самое яичко ко Христову дню!

Новую работу Аня искала ближе к дому, чтобы меньше тратить на дорогу времени и денег – на транспорте можно было немного экономить и то и другое. К тому же и ходил транспорт так, что до города проще было добираться пешком – дешево и надежно. Но далеко!

Можно сказать, что ей повезло неслыханно – место администратора в турагентстве «Парамон-тур», которое занимало центральную часть дворца, освободилось случайно. Туризм только-только начал вставать на ноги, и Ане совсем не улыбалось отправиться в ближайшее время в турпоездку за счет фирмы, но перспективы просматривались интересные, и генеральный директор «Парамон-тур» Сева Парамонов щедро раздавал своим «девочкам» обещания:

– Девочки, давайте сейчас повкалываем, как лошадки, зато потом будем в шоколаде!

– В молочном с орешками? – ехидно спросила Парамона его секретарша и по совместительству любовница Светка.

– В пористом! С пузырьками! – осадил ее директор, и Светка прикусила язык. За границу всем хотелось, хотя бы в Финляндию, поэтому все готовы были повкалывать.

«Парамон-тур» занимал две маленькие комнатки во дворце – арендовал их у какой-то не известной никому авиационной компании «Императрица Екатерина». Странная это была авиакомпания. Своих самолетов у нее не было, авиабилеты она не распространяла, зато дворец получила в аренду на сорок девять лет, а поскольку компании помещения были без надобности, то она под свою крышу пускала всех, кто просился. В итоге «Парамон-тур» соседствовал с полиграфической конторой, шлепавшей визитки и буклеты, хитрыми фармацевтами, которые в условиях полной антисанитарии развешивали по фунтикам сомнительного качества порошки и пилюли, массажным салоном, где, похоже, не только вправляли кривые позвонки, но и еще кое-что, судя по веселому девчачьему визгу по вечерам.

В общем, сплошные рога и копыта, под стать «Императрице Екатерине», которая никуда не летала, зато имела пузатого генерального директора Амирханова. Абдулла Араз-оглы был гражданином не то Турции, не то Ирана. Толком о нем никто ничего не знал, да и видели только избранные пару раз, когда «оглы» приезжал посмотреть дворец. Он цокал восхищенно языком и любовно похлопывал по стенам. Как рассказал по большому секрету своим девочкам Сева Парамонов, «оглы» собирался устроить в большом Стрельнинском дворце большое казино.

Это в одной половине. А в другой – апартаменты для богатых турков, которые будут прилетать в Петербург рейсами авиакомпании «Императрица Екатерина» поиграть вдали от родины, которая решила выпереть со своей территории все игорные заведения.

А пока на месте будущего казино стояли развалины многострадального дворца, Амирханов занимался пиаром будущего проекта.

– Будем привлекать к себе внимание! – мудро изрек Абдулла и повелел готовить большую «дискотэку». – Проведем ее белой ночью на балюстраде, – не то турок, не то еще кто тщательно выговорил незнакомое слово. – Байкеров позовем, пусть катаются! Шуму на весь город наделаем!

Владелец мифической авиакомпании пролетел на том, что наделал шуму раньше времени. Слухи о дискотеке, которую новые хозяева дворца собрались провести на разваливающейся от времени балюстраде, а в парк запустить байкеров, быстро распространились по Стрельне и достигли ушей страстных защитников истории поселка, которые буквально восстали против такого глумления над умирающим дворцом.

В офис авиакомпании «Императрица Екатерина» зачастили делегации от возмущенной общественности. Первый раз «оглы» Амирханов вышел к народу выслушать претензию. Он лениво ел спелый помидор, сок от которого стекал у него по пальцам и капал на белые туфли стоимостью не меньше чем сто долларов.

– Чево нада? – нагло спросил «оглы», проглотив остатки помидора и стряхнув сок с пальцев.

Общественники передали Амирханову петицию, он глянул в нее, сложил листы пополам и, не прощаясь, ушел. Больше он в переговорах с представителями общественности не участвовал, а к дискотеке подчиненные «оглы» начали готовиться серьезно.

Перво-наперво в полиграфической конторке изготовили пригласительные билеты: на черном глянце силуэт дворца, тисненое золото букв и голограмма в углу картонки. Такая полиграфия стоила огромных денег, но Амирханов денег не жалел.

Вторым номером программы значилась музыка. Тут не пришлось ломать голову: нашлась компания «Банан и братья Кукушкины», которые специализировались на подобных мероприятиях. Аппаратура у них была такая, что звук от нее должен был долетать как минимум до Смольного. Правда, специалисты, которые оборудование устанавливают, осмотрев место будущей дискотеки, с сомнением сказали:

– Вы не боитесь, что от наших децибелов ваши стены рухнут?

Амирханов в ответ только ухмыльнулся.

А может, именно это ему и нужно было?!

Истинных планов этого бизнесмена никто не знал. Про казино было рассказано лишь немногим посвященным. Было ясно только одно: папе турецкоподданному плевать на дворец, плевать на то, что все рухнет, и на то, что это небезопасно для людей.

Ане было жаль дворец. Она относилась к нему не как к заброшенному памятнику культуры. Он был для нее больше чем просто памятник. Она ходила по его коридорам и переходам ночью, встречалась с настоящим хозяином дворца. Ну, не нос к носу, но то, что той ночью привидение слышало, о чем они шептались с Ильей, это абсолютно точно. И пусть это для кого-то была лишь легенда.

А при Амирханове от этой легенды ничего не осталось.

Говорят, что царственное привидение из дворца исчезло…

За день до той злополучной дискотеки Аня встретилась со своей приятельницей – учительницей истории из местной школы Галей Прокофьевой. Разговорились. Галя спешила на какое-то заседание.

– Да не заседание даже! Мы занимаемся дворцом. Вот сейчас понесем заявление в милицию. Как думаешь, поможет?

– Не знаю… А что милиция может?

– Ань! «Аполитично рассуждаешь!» – спародировала Галя героя старого фильма. – Мы ведь не просто так! Обосновано все. И потом… Мы решили, что если в РУВД откажут, то мы дальше пойдем. Мы – общественность, Ань. И если мы ничего делать не будем, то кто будет?!

Дворец от желающих потанцевать охраняли омоновцы. Хватило десятка здоровых парней и распоряжения начальника РУВД, на которого большое впечатление произвела строчка в каком-то длинном документе, скрепленном тремя десятками печатей: «Объект находится под охраной ЮНЕСКО». Ну и возбужденные защитники дворца с уже готовой жалобой губернатору и президенту на случай, если глава РУВД не предпримет никаких мер по охране этого самого объекта, – их тоже нельзя было игнорировать. Он трезво рассудил, что с общественностью лучше не ссориться, а с Амирхановым ему детей не крестить.

Аня в этот вечер тоже была там, у дворца. Все видела, все слышала. Для нее было большим откровением то, что столько людей встало на защиту памятника. Нет, она, разумеется, тоже была двумя руками за, но вот сама бы вряд ли когда-то стала бы участвовать так активно в общественной жизни. Ей эта общественная жизнь еще с детского сада надоела.

К защитникам дворца она примкнула потому, что для нее все, связанное с ним, было дорого, а вот «оглы» Амирханов был ей абсолютно безразличен. Хотя нет! Не безразличен. Хитрый жук этот «оглы», хапнувший по случаю дворец, да еще и решивший развалить его окончательно, был ей противен. А вот люди эти, восставшие против Амирханова и его дикой затеи, Ане очень нравились. Особенно их главный – его Аня легко выделила из толпы. Предводитель! Ему все дамы в рот смотрели – и молодые, и не очень! И даже если бы не было вооруженных омоновцев, с таким предводителем защитники дворца запросто смогли бы перекрыть все подходы к балюстраде.

Вообще все прошло достаточно спокойно. Компанию, которая отвечала за музыкальное оборудование, отправили восвояси еще днем, чуть позже завернули диджея и ведущего, а тем, кто пришел на дискотеку, популярно объясняли по «матюгальнику», что мероприятие отменяется. Особенно настырных посылали к господину Амирханову, а если кто-то не понимал, то намного дальше – на известные русские буквы.

Байкеров на подъезде к дворцу остановили посты ГАИ. Самому главному в рогатой немецкой каске и в драных кожаных штанах объяснили все как надо, и он на богатом и могучем наречии, в котором не было ни одного печатного русского слова, доложил своим собратьям, что «оглы» всех надрал и что надо заворачивать салазки в обратную сторону.

Парни из ОМОНа были злы и на Амирханова, и на безбашенных байкеров, и на желающих потрясти костями, и на ярых защитников памятника архитектуры. Теплый июньский вечер они вынуждены были проводить на развалинах дворца, объясняя прыщавым тинейджерам, что они приперлись не туда и свои деньги потратили напрасно: вряд ли Амирханов будет возвращать их кому-то.

После несостоявшейся дискотеки защитники дворца отправились на берег залива, где вдали от любопытных глаз тихонько отпраздновали триумфальную победу над господином Амирхановым. Из напитков была водка, противная и теплая на вкус. Из закуски – зеленые яблоки, которых нарвали за ближайшими кустами, где ушлые огородники уже давным-давно заняли ничейную землю и развели незаконно сады-огороды.

Водку пили из складного пластикового стаканчика, который передавали по кругу. Аня, когда очередь дошла до нее, замотала головой: «Не пью!», но получила в бок от Гали, которая и привела ее в свою компанию:

– Пей! Не ломайся! Было б тут что пить…

Аня зажмурилась, сделала глоток и чуть не задохнулась. «Фу! Какая гадость!» – подумала машинально, передавая стаканчик приятельнице.

Она с удовольствием грызла после водки кислющее зеленое яблоко, от которого сводило челюсти, и слушала, о чем говорит тот, главный, который командовал на баррикадах у дворца.

А он говорил так, будто рассказывал только ей одной, потому что все время смотрел на нее.

– …Документы мы уже готовим и, как только получится, передадим их президенту. Другого выхода нет. У города нет таких денег. Мы не прикидывали, в какую сумму обойдется ремонт, но, надо полагать, такие деньги нужно искать только в столице, на федеральном уровне.

В этот момент до него дошел пластиковый стаканчик, уже опустевший. Из-за спин защитников показалась рука с бутылкой, из горлышка забулькало.

– Ну, за то, что у нас получилось! Будем! – Предводитель защитников дворца улыбнулся, сделал глоток из стаканчика и смешно сморщился, занюхал рукавом и с хрустом откусил половину яблока.

Домой возвращались глубокой ночью. Было светло, лишь на горизонте блуждали сиреневые тени, которых еще неделю назад и в помине не было – пошли на убыль белые ночи, и очень скоро они станут обычными и даже очень темными. После таких ярких ночей, не отличимых ото дня, темнота наступает особенная, черная, та, про которую говорят «хоть глаз коли».

По дороге от компании откалывались группки людей, втягиваясь в улочки и переулки, бросая напоследок друг другу:

– Пока!

– А вы у нас первый раз, я смотрю… – услышала Аня у себя над ухом. Вздрогнула, глаза подняла. Он, предводитель.

– Первый, да.

– А живете вы где?

– На Петровской.

– И я! Соседи. Тогда нам по пути. Давайте знакомиться!

– Ага, давайте! Я – Аня!

– А я – Илья! У меня рифмуется здорово: я – Илья!

– Ой!

Аня ойкнула и прикусила язык.

– Что-то не так?

– Да нет! – улыбнулась она. – Все так. У меня мужа так зовут. Звали…

– Муж в прошлом?

– Да, можно так сказать…

Они помолчали.

– А вы давно этим вот всем занимаетесь? – спросила Аня, чтобы не молчать.

– Дворцом? Да не очень. Пока там училище было, не было никакого смысла этим заниматься. Да и потом сложно было что-то сделать. Нам повезло с этим Амирхановым. Не было бы счастья… Если б он не выпендривался на публику, а по-тихому занимался бы своей реконструкцией, то вряд ли мы бы смогли что-то сделать. А теперь можно сыграть на его глупости. Сегодня здесь были телевизионщики, и уже в утренних новостях будут сюжеты, новостные агентства тоже сообщат, а послезавтра выйдут газеты со статьями. И поверьте, все они будут на нашей стороне. Больше того, есть люди известные – актеры, ученые, сотрудники музеев, историки, которые, как я знаю, уже написали письмо губернатору и президенту. Вряд ли господин Амирханов задержится в арендаторах. Но этого мало. Не будет этого арендатора – найдутся другие. А тут надо не в аренду сдавать здание – ни один арендатор эту глыбу не поднимет, тут надо президента заинтересовать в этом проекте, чтобы вопрос о реконструкции решался на государственном уровне.

Аня слушала Илью и улыбалась. Надо же, что придумал! С одной стороны, правильно, с другой – кто их, этих защитников, слушать будет?!

Но он говорил так уверенно, что и она поверила – получится.

– Должно получиться! Только не по почте надо наши письма слать – осядут у чиновников в бумагах, и через месяц-другой их перешлют назад с резолюцией – «Разобраться!», а это не выход. Надо как-то лично к президенту…

Вот этому Аня еще больше улыбнулась: фантазер! Ах, какой фантазер! Но до чего ж он ей нравился! Люди о своих делах пекутся, а у него судьба дворца на первом месте.

– Вы знаете что, Аня, – сказал Илья, когда они дошли до ее дома, – вы не теряйтесь, пожалуйста. Я вижу, вам не все равно, и это очень здорово! Давайте-ка телефонами обменяемся!

Потом, спустя несколько лет, Аня официально выйдет замуж за Илью и поменяет свою фамилию, длинную и о многом говорящую. Была Покровская, стала – Стриж. Когда первый раз услышала, думала, что Стриж – это такое прозвище, а оказалось – фамилия, и ей она очень понравилась.

У них была сумасшедшая семья: Аня просто заразилась от Ильи его активностью и стала его главной помощницей. Пикеты, демонстрации, акции протеста, листовки. Благо время в стране было такое: ветры перемен надули волну, а на волне этой появились новые люди – неравнодушные.

Отец Ани, выпивая тайком на кухне – новый зять не одобрял тестева пристрастия, – ворчал беззлобно:

– Револьюционэры, етить вашу мать! Тьфу! – Батя крестился в угол на календарь с котятами. – Роза Люксембург! И этот, как его… Клар… Карл… Цеткин!

Илья – юрист и историк по образованию – работал редактором в районной газете. На страницах ее всегда находилось место для острых материалов. Это не всем нравилось и не всегда. И у Ильи хватало проблем из-за всего этого. Но он не умел жить по-другому. Вот только так, по лезвию ножа, и не иначе! Он не боялся ввязываться в разные истории, и обиженные им публично граждане подавали на него в суд. Суды Стриж выигрывал легко, аргументированно защищая свою позицию и написанное им, и после судов с новой силой обрушивался на проигравших.

– И не боишься ты, Илюха, никого, я смотрю! – жучил зятя Тимофеич, прочитав от первого до последнего слова газетку, которую ему в почтовый ящик опускали. – Но тут все правильно! Я этих охламонов лично знаю! Вот как все прописано, так и было! И все это знают, да только никто не осмеливался сказать вот так. Все ж таки скажу так: уважаю я тебя, муж моей дочери.

В такие трепетные мгновения Илья уступал тестю, и они опрокидывали тайком по рюмке, а потом яростно заедали выпитое борщиком, чтоб домашние не унюхали. После совместного распития зять проникновенно рассказывал Тимофеичу о своем плане спасения дворца. Дед устремлял вдаль туманный взор и с сомнением качал головой: хоть и умный «зятц» у них с матерью, но кто он – Илюха Стриж?! И кто он – президент российский?! Это ведь ни в какие ворота – сравнивать несравниваемое!

Они все-таки смогли выполнить задуманное: подготовили пакет документов и передали его президенту. Это было невероятно, но факт: у них это получилось. В один из визитов президента в родной город, у входа в театр, куда глава государства приехал на премьеру и общался накоротке с горожанами, к нему подошел мальчик. Он очень аккуратно обошел все кордоны, не суетился, не привлекал к себе внимания, и поэтому как он материализовался вблизи охраняемой персоны, никто не понял. А он протянул президенту фото, на котором был запечатлен Большой Стрельнинский дворец.

Президент взглянул на изображение и тут же сказал:

– Знаю это здание. Тут арктическое училище было!

За фотографией в руки президента было передано и письмо, в котором рассказывалось о печальной судьбе дворца. Там же было предложение: отреставрировать дворец и сделать из него Морскую резиденцию президента России.

За этим минутным общением посланца защитников дворца и президента, затаив дыхание, наблюдали десятки людей, собравшихся у театра. Были в толпе и Аня с Ильей. И когда президент улыбнулся и сказал что-то одобрительное, они поняли: все получится! И зааплодировали в восторге.

Можно сказать, что с этого момента и началась новая судьба дворца. Прошло совсем немного времени, и о нем заговорили.

Правда, о том, что неравнодушные соратники Ильи Стрижа сделали немало для того, чтобы сдвинуть с места эту реставрационную махину, особо никто не говорил. Сами они своими заслугами не хвастались, и скоро история с фотографией обросла десятками исполнителей.

– Ну, вот че ты не заявишь-то нигде, что это вы с ребятами президенту документы передали, а? – душил Илью вопросами тесть.

– Да зачем, бать? Главное-то не в то, кто это сделал, а то, что все с мертвой точки сдвинулось. Да и наше письмо по дворцу не единственным было.

– Но мальчонка-то из ваших был! – не сдавался Тимофеич, отмахиваясь от жены, которая пыталась его утихомирить.

– Мальчонка точно из наших!

– Ну, дык! Эх, етить… Это как с бревном!

– С каким бревном, дед? Ты уж запился до заговору! – чистила Тимофеича супруга.

– А с таким бревном! Помнишь из истории, как Ленин на субботнике бревно нес по Красной площади?

– Ну?!

– …Гну! Сколько их там тогда одно бревно-то несло? Человек пять, не больше! А в мемуарах про это не меньше сотни отметились, мол, так и так: нес, дескать, бревно на субботнике с самим Ильичем! Так и тут! Парнишка один был, нашенский. А приписали себе это десятки… Эх, жисть…

Спустя какое-то время, когда за короткий срок был поднят из руин дворец, Тимофеич, сидя на кухне, слушал радио. Передавали интервью с президентом, и один из вопросов – про дворец. Тимофеич аж подпрыгнул, когда услышал своими ушами, как глава государства сказал про неизвестного парня, который передал ему фото дворца и письмо с просьбой не дать погибнуть жемчужине петербургского пригорода. И еще вроде сказал, что хотелось бы ему с этим парнем встретиться да поговорить. Вроде сказал… А может, и показалось. Но про дворец тогда точно говорили.

* * *

А он уже в новых стенах, под новой крышей, за высоким забором принимал высоких гостей. Бывшим посетителям окрестностей дворца вход на его территорию отныне был закрыт, и, проезжая мимо, Аня всегда с грустью вспоминала, как много лет назад пришла работать в библиотеку училища, а потом в ней познакомилась с Ильей Покровским. А как они с ним ночью привидение слушали?! О-о-о! Это было самое лучшее привидение в ее жизни…

А потом здесь же она познакомилась со вторым Ильей. Странное совпадение. На том же самом месте, и снова Илья, и снова – муж.

«Вот так в жизни бывает: было два, а теперь – ни одного» – такой грустной думкой заканчивались всякий раз эти дворцовые воспоминания, и, глядя издалека на величественный силуэт, Аня горько усмехалась своим мыслям.

После тех неудачных проводов «с сюрпризом» в аэропорту Аня всячески избегала встреч с Ильей. Впрочем, он и не стремился к плотному общению. С ней, во всяком случае.

Он приезжал ненадолго, чтобы увидеться с сыном. Привозил ему подарки, был внимателен и предупредителен, но, несмотря на это, Игорь стал отдаляться от отца. Видимо, просто чувствовал, что между родителями отношения закончились совсем, и безоговорочно принял сторону матери. Да это было закономерно: сколько он видел-то своего отца, который постоянно был в море? Вот и весь ответ на вопрос.

Была еще причина, которая отдалила их друг от друга. Летом Илья взял сына на море. Сначала они жили одни – снимали комнату в домике почти на самом берегу. Они много купались, ловили крабов и изучали окрестности – ходили в горы и к водопаду.

А потом в соседней комнате появилась новая квартирантка – Марина, которую отец всегда приглашал с ними на пляж и в поход, и это очень расстраивало Игорька. Он страшно ревновал отца к этой черноглазой красавице и невольно сравнивал ее с матерью. И ему было обидно, потому что где-то в глубине души он надеялся, что когда-нибудь между родителями треснет эта стена отчужденности и они помирятся и снова будут жить вместе. И эта Марина была совсем не к месту. Он всячески пытался оторвать отца от чужой женщины, пару раз даже устроил им истерику.

Илья спокойно и убедительно объяснил ему, что они просто общаются, что у них компания и он просто хочет, чтобы «тете Марине» не было скучно. И когда он все это растолковывал сыну, до Игоря дошел тайный смысл всего сказанного. Он вдруг всей кожей ощутил, что эта Марина с ними неспроста, и комната пустая оказалась в их домике тоже неспроста, и не просто так отец приглашает ее на пляж и на прогулки.

Он, еще не зная толком тайн взрослых отношений, вдруг понял, что отец эту Марину знает давно и просто для него разыграл случайность их встречи. И он вспомнил прошлую ночь, когда проснулся, а папин диван был пуст, и ему стало страшно. И он зарылся в махровую простыню, сделал из нее кокон и спрятался в нем, чтобы страх ушел. А утром спросил отца, где он был ночью, и от него не укрылось, что тот слегка покраснел и бросил торопливый взгляд на Марину, которая уже и завтракала вместе с ними.

Он сопоставил все по-взрослому, и от страшной догадки краска бросилась ему в лицо. Не то чтобы он все знал досконально про взрослую жизнь, но улица некоторым образом просветила его в этом вопросе. И детским своим разумом он все это принял как страшное предательство. Для него нормальным и правильным было только одно: мама и папа, его мама и папа, не могли больше ни с кем… Ну, как бы это правильно-то сказать… Мама и папа – это семья, которая одна на всю жизнь. Даже если не вместе, все равно – семья.

…Илья тогда вынужден был прервать отпуск и возвратиться в Питер. Он ничего не рассказал Ане, и Игорь молчал. Он вообще замкнулся. Ему было очень жалко маму. И себя.

* * *

Илья тоже переживал, но по-другому. Ему было досадно оттого, что он так глупо прокололся. И просил ведь Маринку не создавать ему в этом вопросе проблем, так нет же! Как все упрямые бабы, вступившие в борьбу за мужика, она была настойчива и непреклонна, и вот – итог! Хорошо, что еще Аня не в курсе всех подробностей этой истории. Видно, Игорь не рассказывал матери ничего…

С Мариной у Ильи были какие-то странные отношения. Она была старше Покровского на целых девять лет, и за плечами у нее не было ни мужа, ни детей. Как-то не получилось, хоть и работала она всю свою жизнь исключительно в мужских коллективах – в моря ходила с рыбаками. Сначала отказывала кавалерам, потому что все казалось ей, что не время еще, что рангом не вышли женихи и имеет смысл подождать лучшего предложения.

Потом свои, наевшись ее отказов, перестали замуж звать, а других она не встречала. А где их встречать-то было?! Порой по девять месяцев в море. А в отпуск она ездила в деревню к родителям в Курскую область. Там женихов было завались – все одноклассники, уже по разу, а то и по два женатые и разведенные, готовы были закрутить с Маринкой деревенский роман, но она только посмеивалась над ними, убивая наповал публику на танцах невиданными в тех краях заграничными шмотками. Так, накрутившись вечерами на дискотеках, а днем – на родительской «фазенде», выпалывая до одури сорняки в парниках с огурцами, Марина через месяц отчаливала в Мурманск и отбывала в очередной рейс в компании с надоевшими мужиками, которые в рейсе все были холостыми, а на берегу сдували пыль с любимых жен и воспитывали отвыкших от родительской ласки детишек.

А потом на судне появился Илья, и у них с Мариной сразу завязались отношения. Нельзя сказать, что любовь была. Не было. Нет, конечно, не просто так. Была симпатия. Но чтобы вот летать… чтобы так – не было. Но замуж Марина уже готова была и без «полета» выйти, а Илью вполне устраивали необременительные отношения без штампа в паспорте. И он находил тысячу причин, чтобы избежать не нужных ему формальностей.

Марина порой раздражала безумно тем, что тормошила его часами, вытряхивая признание в любви любой ценой. А он к любви относился по-особенному. Для него это было совсем не то, что предлагала ему Марина. Иногда он с тоской вспоминал зимние ясные вечера, пустынную аллею парка у Стрельнинского дворца, освещенную луной, и вытоптанную на снегу надпись, которую к утру заносило поземкой. Он и произнести-то вслух не мог это самое «Я люблю тебя!», и только снегу доверял свои чувства, первые, снежно-трепетные, тающие от горячего дыхания и проливающиеся слезами печали, если предстояла долгая разлука в два дня. Два дня! Какая трагедия! Какая потеря! Только в том нежнейшем возрасте она переживается так ярко, со слезами и остановкой сердца. Два дня, а как будто жизнь кончилась! И не помогает счет часов и минут, потому что время останавливается, а стрелки часов приклеиваются к циферблату.

Потом это время первой любви проходит, и на его место приходит время иных любовных переживаний. Как и в первый раз, они кажутся острыми. Но лишь на первый взгляд. Когда все заканчивается, понимаешь, что ничего острого в них не было. Ну, разве что солянку она варила отменную – с острыми приправами. К такой солянке кусочек динамита, хвостик шнура бикфордова и разок спичкой чиркнуть! Жахнет так, что огурцы и лаврушка взлетят к потолку! Но на этом и все.

Когда все заканчивалось, он понимал, что отношения были как клей: одни – как резиновый, другие – как клей БФ, которым можно ранки замазывать, третьи, как мощный суперклей «Момент», схватывает так, что кожа отваливается, четвертые – как обойный, старого образца, с хлопьями, будто с гречневой шелухой. Двое приклеивались на время друг к другу, с разной силой, а по прошествии гарантийного срока отваливались, как каблук от сапога.

После каждого такого «склеивания» Покровский думал о том, что снова все не то, хоть в начале каждого романа ему казалось, что судьба улыбнулась. Нет, не улыбка была. Усмешка. А то и оскал. И он безжалостно наступал на свою половинку души, чтобы дорвать до конца то, что не держал «клей» даже очень-очень надежный.

И с Мариной бы разорвал уже эти тягомотные отношения, которые каждый день надо было причесывать, чтобы взрыв не произошел. Уйти было некуда. «Вода-вода, кругом вода…» Кругом вода и коллектив маленький, в котором все на виду. И выйти из этого коллектива можно было одним способом: перегнуться через борт и упасть на корм рыбам в океане.

Была еще одна причина, из-за которой Илья не торопился обрывать отношения с Мариной. Она, пытаясь удержать его возле себя, предложила ему маленький «семейный бизнес»: всю валюту в рейсе они тратили не каждый на свое усмотрение, а исключительно с целью закупки товара для реализации. Часы, колготки, мохер, кофточки, а потом – дорогую аппаратуру. Возили в Союз то, чего в нем днем с огнем было не сыскать и за что перекупщики, не скупясь, отваливали хорошие деньги.

Но времена менялись, и скоро этот вид бизнеса стал неинтересным, потому что совсем не приносил ожидаемой прибыли. Впрочем, скоро и жалеть стало не о чем: рыбный флот разваливался на глазах, суда оказывались в частных руках, а поскольку их новые хозяева не очень понимали, что делать со всем этим, то работу Илья и Марина быстро потеряли, как, впрочем, и другие члены экипажа, которые не успели сориентироваться и пристроиться на судно под чужим флагом.

Помаявшись без работы, они проели половину заработанного капитала. Времена меж тем пришли голодные. Полки магазинов пугали пирамидками банок: килька в томате, бычки в масле и селедка пряного посола кусочками. Да и эта снедь скоро пропала, полки помыли и застелили салфеточками, чтоб они не пугали покупателей своей пустотой.

Зря застелили. Так они еще больше пугали людей, которые рыскали по городу со страшными глазами в поисках хоть какой-нибудь еды. Из Питера и Москвы сначала ходили «колбасные» поезда, а потом перестали: в столицах тоже стало напряженно с продуктами. Как сказала мама Ильи, посетившая внука и бывшую невестку, «наконец-то и вы узнали, что это такое, а то корабль давно ко дну идет, а на верхней палубе все пляски продолжаются». Ей, конечно, помогли достать и колбаску, и мясо, и конфеты. До вокзала Аня провожала ее, как вьючную лошадь: торба впереди, еще одна – на спине, и две сумки в руках.

Аня не расспрашивала свекровь – теперь уж бывшую – про мужа – тоже бывшего. Она сама заговорила. Пожаловалась, что Илья все больше пропадает в каких-то командировках и они с отцом очень скучают. Правда, чтоб они не тосковали, Илья им подбросил свою собаку – здоровенного ротвейлера по кличке Тайсон. Псина понимающая все, но…

– Ань! Он же кушать хочет! Ему мясо надо давать! А где его взять? И на какие шиши?

Пока бывшая свекровь переживала, как прокормить Тайсона и уговаривала его по утрам есть манную кашу на молоке, Илья искал, куда направить свою энергию, чтобы на выходе получалась солидная прибыль.

Кто ищет, тот всегда найдет.

Архангельская губерния в ту пору была буквально завалена лесом – только вывози. Илья нашел компаньонов, с которыми они только успевали крутиться. И очень скоро от этого бизнеса они почувствовали серьезную отдачу. Компаньоны – Макс и Митяй – довольно потирали руки:

– Илюха! Есть еще хорошая тема с топляком! Топляковая древесина – это, знаешь, какая рентабельность?! Это щепа технологическая, брикеты, хозпостройки. Плюс хорошая репутация. Девиз какой-нибудь забабахаем типа «Очистим речки от мертвого леса!». Да нас областные экологи в лоб целовать будут или… еще куда… А с хорошей репутацией мы и в правительство областное вхожи будем, а это, брат, и кредиты, и решение всяких труднорешаемых вопросов. Вот так!

Вот с этого они и начали. И все было именно так, как им рисовалось в мечтах. Честный открытый бизнес и его экологическая направленность сделали свое дело: компанию «Максимус» уже очень скоро хорошо знали на рынке. Конкуренты, правда, стали наезжать серьезно, а то и не конкуренты, а всяческие прихлебатели, которые активно навязывали компаньонам свои услуги по защите и охране бизнеса. Пришлось осваивать смежные специальности и показывать зубы. И не только зубы, но и бицепсы-трицепсы. Не зря же они в спортзале истязали тушки свои! Зато теперь всякие недруги, видя, как под футболками у них перекатываются мышцы, отваливали в сторону. А потом они по случаю и оружие приобрели. Не столько для того, чтобы пострелять, сколько для важности. Тогда без ствола в бизнесе делать было нечего.

Можно сказать, что дела в компании шли успешно. Сделки были разные, но прибыль приносили – когда больше, когда меньше. А хотелось больше. Потому что нужна была хорошая квартира, дорогая машина, ну и о даче мечталось. Хотя так-то разобраться – зачем ему, Илюхе Покровскому, эта дача в архангельских лесах?! У родителей был домик в деревне, где они с упорством маньяков сажали картошку, зелень, редиску. Потом страдали от сводок погоды, которые читал по телеящику дядька с веселым лицом. И какого, спрашивается, рожна веселится, если объявляет о затяжных дождях?!

– Все сгниет! – Покровский-старший на такую погоду реагировал высоким давлением и плохим настроением, а потому ругался по-русски. – Мать, ну, скажи, какого черта дожди все лето?!

– Не на юге же живем! – жужжала беззлобно Покровская, вырезая старательно из местной газетки все, что приглянулось: кулинарные рецепты, народные способы лечения геморроя и анекдоты.

По большому счету, им обоим было без надобности все это. Просто так было положено: есть домик в деревне – значит надо вокруг этого домика строить парники, разбивать грядки и выращивать овощи, чтобы по осени загрузить под самую крышу машину и перевезти все в город, где еще прошлогодние запасы варений и солений не съедены. А кому, собственно, есть-то?!

Вот такого дачного «счастья» Илье конечно же было не нужно. С другой стороны, это сегодня не нужно и некогда, а придет время – понадобится. Будет семья, дети. Ну как тогда без дачи?!

Да, дети. Есть один, да и тот далеко.

В общем, грядки – не грядки, детки – не детки, но дачу Илья все же строить начал, и она тоже требовала больших средств, потому что строил не абы как, а на века.

Вот и получалось, что, сколько ни вкалывали, все равно мало было. И когда им по великому блату подкинули двух иностранцев, которые хотели купить лес – много-много леса! – они ликовали.

Но, как оказалось, рановато.

Иностранцы – двое граждан Ливана, один из которых из очень богатого рода, чуть ли не родной брат тогдашнего президента этой арабской страны, – были людьми богатыми, но прижимистыми. Да что там прижимистыми! Жадными они были, жмотами. До такой степени, что цеплялись за каждую копейку и даже поесть норовили за счет компании «Максимус».

И что особенно не нравилось в них Илье – это то, что они ненавидели их всех. И страну, в которой растет так много леса, и девок, которые без денег не соглашались на секс, и язык русский, в котором даже переводчик заплетался. Просто ненавидели и не очень это скрывали. Но надо было это как-то перетерпеть, потому что сделка уж очень хорошая была – ливанцы не на избушку на курьих ножках лес покупали, а огромную партию. Ну, просто очень огромную! Поэтому нравится – не нравится, а вот как дачу строит по надобности, так и ливанцев должен полюбить и улыбаться им. А когда все закончится, тогда можно будет сказать им напоследок все, что думает о них. Все равно не поймут!

Ливанцы оказались крепкими орешками. Ну, то, что мировые цены на лес были для них высоки, это они сразу дали понять. Коряво объяснили, что по такой цене они могли лес купить, сидя у себя в пустыне и ведя переговоры по телефону. А они, рискуя жизнью, поехали в дикую страну, коей представлялась им Россия. И не куда-нибудь в Москву или Санкт-Петербург, а на север, в Архангельск, где сплошные болота и комары, но где за болотами этими и растет лес, много леса. А раз его много, то и цена должна быть иной – меньше мировой!

– Нэт! – кривил шоколадное, как у обезьянки, лицо переводчик бизнесмена Назиха Али. – Такой сена мы не берем!

«Какое «сено»?!! – думали компаньоны. Потом понимали: это они так коряво про «цену» на лес! – Черт вас дери, кривоязыкие!» – беззлобно ржали лесоторговцы.

А тот, который почти брат президенту, согласно кивал: «Не берем!» Он по-русски не говорил, но понимал, о чем идет речь. Да и как тут было не понять, если этот хитрый русский все рисует на бумажке.

* * *

Покровский тогда из кулька в рогожку вывернулся и нашел лес по цене, какой просто в природе не существовало: на двадцать процентов ниже мировой за кубометр. Такой лес можно было найти только по великому блату, и только благодаря личным связям Ильи Покровского такой лес все же нашелся, в самом отдаленном уголке области.

Но и по такой цене товар не устроил жадных ливанцев. А это был уже перегиб с их стороны. И это очень сильно разозлило Илью и его компаньонов, которые грохнули на этих покупателей уйму времени, и средств, и еще море личного обаяния, которое им особенно тошно было растрачивать на этих жлобов.

И тогда Илья придумал аферу – в наказание. Схема была такой. Промариновав Назиха и его переводчика пару дней – им сказали, что Покровский уехал смотреть партию леса, – ливанцев, наконец, порадовали новостью: есть лес! Почти даром!

– Последняя цена – ниже не будет, – объявил Илья на встрече с покупателями и достал калькулятор. – Считаем. Мировая цена на куб леса – восемьдесят долларов. Так?

– Так… – неуверенно, но в один голос промычали ливанцы, переглянувшись.

– Я нашел лес по пятьдесят долларов.

Ливанцы одобрительно зацокали языками.

– По 50, – повторил Илья. Сделал паузу, от которой ливанцы беспокойно заерзали на стульях. – Но половину, то есть по двадцать пять долларов за куб, ты платишь наличными, а остальное переводишь на счет в банке.

– А как мы… – начал было по-русски понимавший все Назих Али, но Илья его перебил, а дальше медленно, чтобы переводчик успевал переводить, четко, будто надиктовывал, предложил схему.

Согласно ей, ливанский купец должен был привезти в Россию доллары – миллион двести тысяч за груз и столько же перевести на счет в банке.

– Как ты ввезешь эти деньги в Россию – это твое дело. Но они должны пройти через границу без декларации. Остальная сумма – потом.

Это была чистой воды афера – наказание за дикую жадность азиатов. И игра стоила свеч: миллион двести тысяч за нервотрепку – хорошая цена.

Пятьдесят долларов за куб леса – это было очень дешево, несмотря на проблемы с ввозом наличных долларов в Россию, и Назих Али купился. Илья уже знал, как он поступит дальше.

Деньги у покупателей было решено просто отобрать. Они не смогли бы никуда даже пожаловаться, поскольку сами нарушили закон – ввезли в страну огромную сумму нелегально.

Для большей убедительности компаньоны создали совместное предприятие, на счет которого ливанцы должны были перевести деньги.

А еще ливанцам устроили экскурсию на деревообрабатывающий комбинат в одном из отдаленных районов области. День был выходной, на комбинате была тишина, только заспанный сторож с собакой грелись на скамеечке у входа в цех готовой продукции.

Увидев за воротами делегацию, подъехавшую к заводу на крутой иномарке с широкой, не жигулевской задницей, сторож сорвался с насиженного места и, раскланиваясь, поспешил к воротам. Пока отпирал их, подобострастно смотрел на Покровского и лепетал «наше вам, Илья Александрович».

Покровский по-дружески похлопал сторожа по плечу под стареньким ватником, спросил заботливо:

– Ну, тихо тут у тебя, Михеич? Не озоруют бандиты местные?

– Дык, тихо, однако, Илья Александрович. Что озоровать-то? Знают же, с кем дело иметь будут, ежели что…

Переводчик ни слова не пропускал, журчал тихонько в ухо своему хозяину, а тот довольно кивал.

– Михеич, нам бы показать нашим партнерам по бизнесу, что тут и как у нас…

– Дык, ведь хозяин, как грится, барин, Илья Александрыч! Проходьте, да и смотрите! Проходьте, проходьте!

* * *

Нет, ливанцам, далеким от жизни российской глубинки, и в головы бы не пришло, что все это спектакль. Хорошо отрепетированный и щедро оплаченный. Пропадая «по делам» два дня, Илья Покровский приехал на комбинат, познакомился со сторожем-алкашом, посулил ему деньжат и две бутылки «беленькой» за информацию, которую надо было выдать гостям. День был выбран выходной не случайно: ни одной живой души, кроме Михеича, на комбинате не будет. Спектакль у ворот и экскурсия по цеху готовой продукции – и за это такие деньжищи, которые Михеичу и не снились – «тыща долларов»!

– Сынок! Ну, их на хрен, энти доллары! Давай меньше, но рублишками и две бутылки «беленькой»! И я тебя, как маркиза Карабаса, тут представлю в лучшем виде! – хихикнул сторож.

– А маркиз Карабас, отец, при чем? – удивился Илья.

– Ну, это мультик такой есть. Мультик! Там едут полями да лесами гости маркиза Карабаса, и крестьян спрашивают: чьи леса да поля, чьи хоромы вдалеке – дворец с башнями? А им в ответ: «Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса!» Ну, этот Карабас-маркиз им просто заплатил, чтоб, значит, его так в хорошем свете выставили.

– Молодец, батя! – похвалил начитанного Михеича Покровский. – Соображаешь!

– Дык, а то! Сынок, ты только «беленькую» не забудь, ага? Две бутылочки. А то и три!

– Не обижу, батя! Но и ты не подведи.

– Ну, мы это запросто, – пообещал Михеич.

И не подвел.

Прихрамывая, прошел к широким воротам, отпер дверь, которая была врезана прямо в створку ворот, и пригласил всех широким жестом:

– Пожалуйте!

Все пожаловали. Внутри вкусно пахло обработанной древесиной, от чего все русские сразу почувствовали себя как в сказке: кто бесхитростным папой Карло, кто – хитрожопым Буратино. Ливанцы, выросшие на других сказках и нюхавшие хороший лес впервые в жизни, никем себя не представляли. Они просто балдели от увиденного. Точно гости маркиза Карабаса! Михеич вел их узким проходом между штабелями пиловочника, бруса хвойного и лиственного и, как экскурсовод, рассказывал о производстве, о ценах на продукцию, о том, что архангельский лес – лучший в мире, и всякую прочую пургу. Пританцовывал при этом, только что не пел: «Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса!», но сдерживал себя и, кивая на Илью, произносил магические слова:

– Вот, Илья Александрыч вам лучше все расскажет, это ж все его богатство.

* * *

Ливанцы уважительно прислушивались, нюхали доски и брус, поглаживали любовно березовоеловые бока. Кажется, даже на зуб готовы были попробовать белую влажную древесину.

Михеич вывел их на площадку. С нее открывалась перспектива цеха, в которую ровными рядами уходило «зеленое золото». Даже у повидавших его вдосталь компаньонов «Максимуса» дух захватило и от собственного величия щекотнуло под ложечкой.

Эта экскурсия убила в умах ливанских бизнесменов всяческие сомнения по поводу сделки, и они уехали довольные в Ливан – готовить операцию по переброске денег в Россию. Через неделю после их отъезда на счет совместного предприятия упала первая сумма – сто тысяч долларов, что подтвердило серьезность намерений компаньонов. Оставалось ждать, когда они привезут основную сумму.

В ожидании ливанцев с деньгами Илья решил съездить в Питер, а оттуда в Карелию, где у них был свой интерес: строительство оздоровительного комплекса на минеральных природных источниках. Чудное место открыл ему местный охотник, с которым познакомился Илья как-то по случаю, дед Прокоп. Все сетовал: вот, мол, пропадает такое добро, зарастает травой да кустарником непроходимым, а вода там просто удивительная. Местные жители ездят за ней, возят в пластиковых бутылках и бочках. А по идее, надо ставить купальню и ванны принимать в этой воде.

Когда Покровский и его компаньоны встали на ноги твердо, Илья сразу вспомнил эту историю и загорелся идеей строительства комплекса на источниках.

Переговоры по проекту шли активно, и присутствие Ильи в Карелии было необходимо. Вот туда он и отправился, предупредив Макса и Митю:

– Думаю, недели через полторы-две они прилетят, и я приеду. Буду звонить…

В Питере Илья хотел увидеться с Аней и сыном, но не получилось. На звонки никто не отвечал, и ему пришлось ехать в Стрельну. Однако дома никого не было.

Бабушки на лавочке, которые все про всех знают, рассказали, что Егоровы всем семейством укатили на дачу.

– На дачу? А где у них дача? – Про дачу Илья ничего не знал.

– Так они ее только что купили! Да это и не дача – дом, где-то в Псковской области, а уж где точно – мы не знаем.

– А надолго ли уехали? – поинтересовался Илья.

– Так ведь майские праздники! Десять дней отдыха! Тепло будет, так уже и сажать можно что-то. Картошку, например.

«Картошка-морковка! Так, значит, не получится встретиться с Игорем, – думал Илья. – Ну ладно, в следующий раз!»

Он хотел оставить письмо в почтовом ящике, но передумал. Да и не написано-то письмо было. Решил, что попробует заехать на обратном пути.

Под утро он был в Карелии, неподалеку от границы с Финляндией. В этот же день встретился с председателем сельского совета, который был партнером в строительстве комплекса на минеральных источниках, обговорил с ним все детали по проекту и в этот же день уехал в деревню к деду Прокопу – рыбаку и охотнику.

Дед жил один в заброшенной деревне. Раз в неделю по дороге из одного поселка в другой к нему заезжала автолавка, и дед затаривался хлебом, крупой и консервами. Раз в месяц продавщица этой же автолавки, Ирина, привозила деду Прокопу пенсию с почты. И все. Гости у него бывали редко. Можно сказать, что вообще не бывали. Он жил в этой таежной глуши со своей собакой – старой Тиной – и, гладя ее по седой крупной башке, с грустью думал о том, что жить им осталось недолго, и очень боялся, что Тинка умрет раньше и он останется совсем один. А с другой стороны, еще страшнее, как он умрет раньше! Кто позаботится об этой четвероногой старухе?! Конечно, надо бы распорядиться да бабе этой, Иринке, которая с автолавкой приезжает, деньжат дать – на прокорм Тинке, тогда и помирать можно.

Нет, он не страдал от одиночества. Он привык к нему. Он просто без Тинки боялся остаться. И кормил ее консервами, которые покупал в автолавке, – всю пенсию тратил на нее. А еще баловал псину дичью: глаз у старика был меткий, и не было случая, чтобы он с охоты возвращался пустой.

– Дед Прокоп! – прокричал Илья, подкатив к покосившемуся домику на окраине деревни. Домик у деда еще живой был, потому что хозяин, как мог, поддерживал его. А остальные рассыпались в прах, потому что стали никому не нужны. Деду Прокопу не раз предлагали переселиться в интернат для престарелых в райцентр, но он лишь улыбался тихо в усы и отказывался наотрез. Только попросил, чтобы автолавка заезжала к нему. И продолжал жить как жил, потому что врос корнями всеми в эту землю, в этот лес и в свой старый дом, который тоже давно бы умер, согласись он поселиться в интернате.

* * *

Дед вышел на крыльцо, всмотрелся внимательно в пришельца. Так и сказал:

– Пришлый-то кто?

– Не узнал, деда? Это я – Илюха. Помнишь?

– Как оно не помнить?! Проходи – гостем дорогим будешь!

«Постарел дед», – с грустью подумал Илья, рассматривая незаметно своего старого знакомого. Они встречались не так часто, как хотелось бы. Старый дом в заброшенной, забытой богом карельской деревне стал для Ильи своеобразной отдушиной.

Казалось бы, есть у родителей дом в деревне. Приезжай, душой отдыхай! Но это было не то. Совсем не то. Это была дача для них – горожан, уставших от асфальта. И там Илья все время был в гуще каких-то семейных событий. За обедом обсуждали соседа, который отрезал кусок от общественной земли, за ужином – соседку Нинку, которая поменяла пятого мужа за год. С Нинки плавно переходили на Илью, которому «срочно надо жениться, пока он еще нравится девкам». Илья, зная, чем может закончиться это выпиливание мозга, благоразумно помалкивал. Потом ссылался на усталость и прятался в комнате, которая отводилась в доме специально для него. А с утра было все то же самое. И Илья очень уставал от своих. «Как их много!» – думал он и краснел от этой своей мысли: и так мало внимания уделял родителям, да еще и раздражался, но по-другому у него не получалось.

А у деда Прокопа было все по-другому. Они не так много разговаривали, и не тяготились ни молчанием, ни редкими беседами. Они вместе уходили в лес, где разговаривать было совсем не нужно. Или садились в лодку и уплывали на середину озера, где часами торчали над удочками, как истуканы, изредка выбирая леску из воды.

Прокоп хорошо чувствовал момент, когда Илью надо было совсем оставить одного, и, вооружившись молотком, он затевал какой-то мелкий ремонт, отмахиваясь от гостя и выпроваживая его за порог:

– Ступай один, у меня тут дел полно, – ворчал Прокоп, и Илья чувствовал, что он делает это понарошку, и принимал его правила игры.

Иногда он говорил деду:

– Эх, деда, взять бы плюнуть на все и остаться тут с тобой навсегда, до скончания жизни!

– Не, милок! Не про тебя это, – возражал дед. – Да еще до скончания жизни. Это у меня ее конец уж виден, а у тебя еще далеко он. И не проживешь ты тут. Тут надо было родиться, тут мать-отца схоронить, отсюда на войну уйти и сюда вернуться, пережить пять поколений Тинки моей.

А у тебя просто усталость. Сейчас отдохнешь на воле и затоскуешь. А затоскуешь – уходи. Ты из другой жизни. Не надобна тебе моя.

Илья отнекивался, хотя сам понимал: старик прав. Да и что тут было не понять?! Он из другой жизни. Этот заповедный медвежий угол для него лишь место, где можно залечь и отдышаться от бешеной гонки.

Две недели прошли быстро, Илья не успел очухаться, как дед Прокоп наотрывал с настенного календаря полтора десятка листочков – они ровной стопочкой лежали на комоде. Дед их еще не успел прочитать, так как у него в эти дни хватало информации от Ильи, который рассказывал ему о работе, о том, что в мире делается, о Финляндии, куда ездил по работе регулярно.

Дед в Финляндии тоже был, в войну.

– Ничего интересного: Карелия и Карелия! Сопки да каменюки. Все как у нас… Токо у нас-то – родина, а там – заграница.

Уезжая от деда, Илья с грустью посмотрел на покосившийся домик. «Надо бы как-то помочь деду, крышу ему перекрыть, поправить тут все… А еще лучше – перетащить его в поселок. Но ведь не поедет… А вот в построенный в лесу центр – вполне. Состряпаем ему сторожку, и пусть себе живет! Уговорю!» – Илья улыбнулся своим мыслям. Дед Прокоп улыбнулся ему в ответ.

– Пока, деда! – крикнул Илья.

– Прощевай, Илюха, – грустно прошамкал дед и поднес к глазам дрожащую руку. Хотел – козырьком, укрыться от солнышка, а получилось…

Покровский слезу не заметил.

Его машина, переваливаясь с боку на бок, выбиралась через поросшие травой и желтыми первоцветами мать-и-мачехи буераки на дорогу. В окно влетал свежий ветер, майский ветер перемен. Он приносил из леса запахи тающего снега, подернутого темной корочкой древесного мусора из листьев и опавшей хвои. Снег лежал в ложбинках, а на бугорках вытаяли кустики брусники, осыпанные прошлогодними ягодами.

Илья не удержался и остановился на опушке леса, пробрался по кочкам к одному из пригорков, набрал в ладонь брусники. Ягоды, перезимовавшие под снегом, были темными, мягкими и очень сладкими. Они пахли детством. Лакомиться прошлогодней брусникой Илья с пацанами очень любили ранней весной, когда ягодные кустики вытаивали из-под снега. Очень вкусно! Никаких конфет не надо. И вкус этот он на всю жизнь из детства запомнил.

…Покровский слизал последние ягоды, и на ладони остался красный след, на кровь похожий. Он сунул руку в грязноватый от лесного мусора, не растаявший до конца сугробчик, достал из глубины горсточку чистого голубоватого снега. Не такого, какой лежит на городских улицах, а заледеневшего, скомковавшегося в мелкие, будто прозрачный бисер, шарики. Он пошуршал ими в ладонях, попытался слепить снежок. Не лепилось. Не тот уже снег. Лето скоро. Еще неделя-другая – и останутся одни воспоминания от прошлогоднего снега…

Илья с дороги позвонил своим в Архангельск.

– Не приехали! – ответил на его вопрос Макс.

– Что значит «не приехали»?! – Илья не ожидал такого ответа.

– А вот так! Не приехали и все. Мы тут сами дергаемся уже. Все сроки вышли.

Илья прозванивался последний раз компаньонам перед отъездом к деду. Макс так же ответил тогда: «Не приехали». Илья прикинул в голове сроки. Прошло почти две недели. Ну, в принципе, вполне возможно. От деда Прокопа Илья не звонил. Там связи никакой не было.

Но если еще десять дней назад Илья не очень переживал за это «не приехали», то сейчас он забеспокоился. Что могло случиться? Передумали? Не может быть! Он видел, как у ливанцев глаза горели. Еще бы! Таких цен, какие им предложил Покровский, просто в природе не существует! «Может, именно это их и насторожило? Нет, не насторожило. Если бы было так, они не стали бы переводить деньги на счет, а сто тысяч долларов там появились еще до моего отъезда», – думал Илья.

Он снова отправился в поселок, где собирались строить оздоровительный центр, пробыл там три дня, потом поехал в районный центр, где занимался документами и переговорами. И каждый день отзванивался в Архангельск. И то, что докладывал ему Макс, его совсем не радовало.

Ливанцы не приехали.

Прошло три недели. Покупатели давно должны были прибыть с деньгами, но их не было. А еще через три дня телефоны Макса и Мити перестали отвечать. Илья ничего не понимал. Надо было возвращаться в Архангельск, на месте виднее будет.

Перед отъездом Илья сделал еще несколько звонков. Один – родителям. Мать шепотом – «у отца – давление!» – сообщила, что им звонил какой-то следователь, искал Илью и просил его заехать в прокуратуру. Срочно!

– А что говорил?

– Да ничего особенного. Сказал, что какие-то проблемы с компаньонами. Надо поговорить. Но мне так тревожно! Илюша! Ты что натворил-то? – Голос у матери дрожал.

– Мам, ну, при чем тут сразу «натворил»-то? Ничего я не натворил! Ребята у меня пропали куда-то, Макс и Митя…

– Ты поезжай скорее к следователю, сынок, а потом перезвони нам, ладно? А то мы с папой очень волнуемся!

– Хорошо, мам! Не волнуйтесь! Позвоню.

Илья отключился. Надо ехать к следователю. Но сначала – к жене Макса, с ней Покровский был хорошо знаком.

Светка открыла ему дверь, и сразу стало ясно: случилось что-то страшное. Светка была белая, как простыня, и губы у нее были синие и тряслись. А у Светки – Илья это хорошо знал – больное сердце.

Она отступила в глубь квартиры и почти рухнула в низенькое кресло в прихожей.

– Свет! Что с ребятами? – Илья присел перед ней, взял за руку. Рука была холодной, и у Ильи побежали мурашки по телу. Неживая она какая-то была, Светка.

Из комнаты вышла ее сестра, Настя, с ребенком на руках. Сыну Макса и Светки было три года.

– Привет, Илья! – кивнула Настя Покровскому. Они были немного знакомы. Как-то Макс пытался их познакомить поближе, всячески сватал Настю Илье, но она ему нравилась не более чем приятельница в компании, и сватовство не состоялось. – Налей ей водички, Илья. Вон бутылка на столе.

Илья шагнул в кухню, где все было разбросано по углам, как будто Мамай воевал. Он плеснул из бутылки воды в относительно чистый стакан, протянул его Светке. Она лязгнула зубами о край стакана и жадно пила, выстукивая дробь по толстому стеклу.

Илья терпеливо ждал.

– Илья, я ничего не понимаю! Этого не может быть, понимаешь?! Я ничего не понимаю! – закричала в голос Светка, оторвав стакан от губ.

Сын Пашка испугался, заплакал. Настя стала утешать сестру и племянника. И все это на повышенных тонах, с визгливыми нотками, так, что у Ильи от шума голова закружилась.

Он взял за локоть Настю, завел ее в комнату, прикрыл дверь. Настя качнула ребенка, сильно прижала его к себе, он всхлипнул пару раз и затих.

– Настя, ЧТО?!!! – Илья потряс девушку за плечи.

– Илюша, я ничего не знаю толком. Мы ничего не знаем. Макса и Митю арестовали! Следователь молчит. Говорят только вроде убийство какое-то… Илья, что будет, а? Что будет?

Покровский понял, что он толком ничего больше не узнает. Развернулся и уехал.

Он отправился прямиком к человеку, который не мог не знать, что произошло в городе, пока Покровский охотничал в карельской тайге. Константин Аркадьевич Забалуев – бывший первый секретарь горкома партии, выйдя на заслуженный отдых, вершил большими делами в городе и области. С сыном Забалуева – Валериком – Илья дружил с детства. В садике горшки рядом стояли, а в школе они одну парту на двоих делили. Он был единственным сыном в семье партийного функционера, и когда Забалуева-младшего не стало – Валерку скосил рак за несколько месяцев, – Илья не оставлял его родителей. Они ни в чем не нуждались, кроме одного: им не хватало сына. Покровский интуитивно чувствовал, что нужен Забалуеву как воздух. И он дал ему этот воздух. Он навещал старика регулярно, звонил ему, интересовался здоровьем. Сына, конечно, не заменил, но вот от одиночества, как мог, спасал. Через полгода после смерти Валерика Забалуев остался совсем один: не выдержало сердце у супруги, Тамары Ивановны. Ее смерть Константин Аркадьевич перенес по-другому, спокойней, будто был к этому готов и заранее с ней смирился.

Он всегда рад был Илье и помогал ему по полной программе. И если кто и мог в этот трудный момент ему что-то подсказать, так только он.

Забалуев проживал в загородном доме – деревенском бревенчатом пятистенке за высоким забором. На участке – никаких парников и грядок, зато под окнами большая коллекция любимых хозяином морозостойких хвойных: можжевельник, ель, туя, плосковеточник, лиственница, карликовая сосна, кипарисовик.

Илья нажал на кнопку звонка, услышал, как тренькнуло в доме. Через минуту дверь открылась, и на крыльцо вышел Забалуев. Он хорошо выглядел, горе не сломило его, только глаза всегда были грустными.

Узнал Илью, приветливо помахал издалека и тяжело зашагал по деревянной мостовой к запертой калитке. Щелкнул засов, калитка скрипнула, и Забалуев обнял крепко, притиснул гостя к свитеру из грубой шерсти – Тамара Ивановна вязала. Потом отстранил его от себя, коротко спросил:

– Все уже знаешь?

– Ничего не знаю, затем и приехал.

– Пошли в дом.

Дома Забалуев сел к длинному деревянному столу, сдвинул в сторону стакан в серебряном подстаканнике и протер клеенку на столе цветным полотенцем. Кивнул Илье:

– Садись! Вернее, присаживайся, – машинально поправил себя. – В общем, так. Неделю назад на двадцать седьмом километре Вологодской трассы лесник обходил свои владения. Не один был, с собакой…

…Собака рыскала по кустам, нарезала круги по лесу, гоняла какую-то живность и вдруг замерла на полянке и завыла. Лесник собаку окликнул:

– Лайма!

Но она в ответ еще сильнее завыла. Лесник издалека видел, что собака сидит столбиком у какой-то мусорной кучи и, задрав голову в небо, воет.

Он подошел ближе.

– Лайма, ты какого лешего воешь?! – спросил он псину и внимательно посмотрел на нее, будто ответа ждал. Потом пнул ногой какую-то корзину, подцепил палкой рваное одеяло и потянул его. Под одеялом открылась свежая земля, вернее, песок, разрытый, будто кто-то не так давно его перекапывал. – Странно это, – задумчиво сказал лесник. Он хорошо помнил, как гулял тут некоторое время назад и не видел никакой кучи мусорной и не копан был этот песчаный холмик, окруженный соснами.

Лесник ногами отпинал мусор в сторону. Бугор был перекопан и сверху прибит плоскостью лопаты.

– Странно это, – повторил вслух лесник и отошел к кустам – поискать какую-нибудь фанерку или кусок доски, а нашел лопату. Новенькую. Как будто только что из магазина, добротную, титановую, со свежим, не заполированным ладонями черенком. – Вот свезло-то как! Такая лопата мне в хозяйстве сильно нужна. Свезло так свезло!

Лесник и в самом деле обрадовался находке. Ему уже неинтересно было, что там копано было на полянке под соснами. И он бы уже ушел куда подальше, пока хозяин инструмента не объявился и не навешал за эту лопату. Но тут Лайма опять подала голос – взвыла и стала копать лапами свежий песок. И у лесника в голове мелькнула совершенно шальная мысль.

– А ну как кто тут клад зарыл? – спросил он у собаки, которая уже выкопала яму и наполовину влезла в нее. – Ну-ка, брысь, прохиндейка. Дай-ка лопаточку опробуем.

Собака отскочила в сторону, испугавшись окрика хозяина, и с любопытством смотрела, как он, поплевав на ладони, взялся яростно махать лопатой. Не прошло и десяти минут, как она воткнулась во что-то мягкое и дальше не пошла.

– Смотри-ка, Лайма, схоронка какая-то! Щаз мы ее, чтоб не порушить, вручную добудем.

Лесник откинул в сторону титановый инструмент, встал на колени и начал аккуратно разгребать песок, откидывая его в сторону, а потом в яму, которую вырыла Лайма, запустил руку, и она провалилась куда-то в пустоту. Лесник еще больше закопался в песок, не хуже своей собаки, и, наконец, ухватился за что-то мягкое. Он тянул это мягкое на себя, а оно не двигалось, и лесник, яростно ругаясь матом, тянул еще сильнее. И вдруг внутри что-то сдвинулось, и лесник почувствовал, что тянуть стало легче.

– Лайма, а ведь пошло! Етить его, пошло ведь! Крюк, что ли, какой-то?! В тряпке, Лайма, в тряпке!

Он еще больше уперся, сильнее дернул и достал.

Крюк в тряпке.

Это была рука, человеческая, с хорошо отполированными ногтями, в белом в тонкую голубую полоску рукаве рубашки.

Лесник не понял и продолжал тянуть, и рука вылезала все больше и больше, до плеча, потом показались острые уголки воротника и смуглая шея. И тут до лесника дошло. Он отцепился от руки, а она не упала вопреки его ожиданиям, а лишь наклонилась и страшно торчала из песка. Даже ежу было понятно, что принадлежит эта рука мертвяку, которых лесник боялся больше своей жены Лариски.

Он летел прочь от страшного места, и его тощая рыжая Лайма летела за ним. У собак такой закон: если хозяин бежит за тобой – убегай, а если убегает – догоняй его.

Лесник выскочил на дорогу и принялся голосовать, но желающих остановиться не было. Да кто бы остановился, видя мужика с безумными глазами, вокруг которого прыгала собака, стараясь достать его длинным розовым языком прямо в нос?

Лесник устал и сел на дорогу, и тут же возле него остановилась первая попавшаяся легковушка.

– Отец, приключилось чего? – прокричал ему из открытого окна мужик-водитель.

– Приключилось, – устало ответил лесник. – Ты сейчас будешь проезжать мимо поселка, километра четыре отсюда, по правую сторону, у магазина будет милицейский участок…

– Ну, – нетерпеливо поторопил мужик.

– Погоди! Нукать-то взялся мастер, – оборвал водилу лесник, «окая» по-местному. – В милицию зайди, сообщи, что тута, на двадцать седьмом километре, покойник свежий, зарыт в лесу. Скажи, лесник Николаич на обочине дороги сидит, ждет. Понял?

– Ну! – снова подал голос водила. – Слышь, а покойник-то кто? Ну, мужик или баба?

– Мужик, думаю. Не рассматривал.

– А, эта… Умер, что ли? – допрашивал любопытный мужик.

– Да, етить! Откуда я знаю-то?! – в сердцах отрубил лесник. – Я едва живой! Едва сам там не помер! Скажи, что зарыт покойник-то. Заедешь?

– Ну…

– Ой, етить! Что ты все «ну» да «ну»?! Езжай уж скорее, а то я сам Богу душу отдам!

Мужик, удивленно мотая головой из стороны в сторону, озираясь по сторонам, будто увидеть хотел, где это покойник-то зарытый, наконец, поехал, а лесник перешел на противоположную сторону дороги и сел на бревно.

Ждать ему пришлось долго, потому что милицейский «козлик» с утра загнулся – что-то там с коробкой передач у него приключилось, и автослесарь местный за бутылку водки взялся ее разобрать. Поэтому безлошадный участковый отправился на двадцать седьмой километр пешком и вообще не спешил, так как с утра устал – три раза сходил к супругам Смирновым – известным дебоширам, которые напились и гоняли друг друга по огороду: он – с топором, она – со сковородой.

– Вас не дождаться! – проворчал лесник, увидев милиционера. – Короче, я вон в лесочке – прямо по тропе идешь и упрешься – нашел мертвяка. Это десять минут спокойным шагом. Все, служивый, я пост сдал, пошел домой!

– Куда домой? – тормознул его милиционер. – Ты теперь свидетель! Домой он собрался. Давай показывай дорогу!

– Ну, товарищ милиционер, – заныл лесник, понимая, что от миссии провожатого ему не отмотаться.

Осмотрев место происшествия, участковый сделал вывод: тут самим нечего дергаться, надо вызывать из области наряд.

– Ты вот что, – распорядился он, – ты тут сиди, а я в отделение – звонить.

– Какое «тут»?! Ты с ума-то не сошел ли? Я что, подряжался его охранять?! Н-е-е-е-е-е-т! Не подряжался! Не убежит он, пусть лежит, а я домой.

– А я вот сейчас наручниками прикую тебя к сосне, и стоять тебе не очень удобно будет! – жестко сказал участковый. – Ты кем работаешь?

– Да лесником! «Кем-кем»! Я и говорю, с чего я его охранять должон?! Он же не лес!

Но милиционер, казалось, не слышал его:

– Вот и я говорю – лесником. Должность у тебя государственная. Не в ларьке сигаретами торгуешь. Так?

– Так-то оно…

Договорить участковый ему не дал:

– А раз на государственной службе, то ты просто обязан сейчас исполнять то, что я тебе поручу. Надеюсь, говорить о всей серьезности дела тебе не надо?

– Ну…

– Не нукай, не запряг еще! – Участковый повысил голос для порядка. – Ну, я пошел…

И ушел по тропе, запутавшейся в высокой траве. А лесник остался. Он боялся смотреть в ту сторону, где на свою голову обнаружил эту страшную находку. Он придерживал дрожащей рукой за ошейник собаку, которая рвалась к раскопу и подвывала. И под этим предлогом – а ну как собака испортит находку! – лесник покостылял к дороге, подальше от страшного места. Потом он до сумерек сидел на дороге, боясь ослушаться участкового, который сказал, что он теперь свидетель. Машина милицейская приехала только через два часа, видать, не спешили следователи. И то правда, что им спешить? Они только заступили на дежурство, и тут такой «подарок» – мертвяк в лесу! Да и есть ли тот мертвяк? Может, участковый перепутал что-то? Может, ему вообще привиделось?!

Лесник кивнул на тропу в траве: мол, двигайте до леса, там все как на ладони. Ан нет, участковый его опять погнал на поляну. Причем даже слов никаких не говорил: подбородком только дернул недовольно, и лесник снова потрусил по тропе.

Следователи с удивлением рассматривали руку, торчащую из раскопа, и вполголоса переговаривались. Лесник обратил внимание на то, что рука стала еще страшнее: сквозь смуглый загар пятнами пробивалась жуткая синева, и на фоне белоснежного рукава рубашки она казалась совсем черной.

– Копать надо, – сказал один из следователей, надо полагать старший, и многозначительно посмотрел на лесника.

«Ну это уж фигушки!» – подумал он и сделал вид, что не понимает, чего от него хотят.

– Лопата одна… – лениво сказал другой следователь, разглядев в траве титановый инструмент. А лесник посмотрел на участкового, который не догадался лопаты взять. Ведь видел же, какой тут фронт работ!

Тот прочитал его мысли.

– Надо бы за лопатами смотаться, – предложил участковый.

Следователь, который старший, подозрительно на него посмотрел и сказал решительно:

– По очереди будем копать! Приступай! – приказал он тому, который, на свою беду, подобрал лопату.

– Там эта… – подал голос лесник, – яма есть, тянуть можно через нее.

– Ты тянул, что ли? – с сомнением спросил его следователь.

– Ну…

– Так приступай! – рявкнул он.

Но лесник отступил подальше и отвернулся. Его тошнило.

– Слышь, ты давай кончай! – пригрозил ему участковый.

– Настрадался я, товарищ милиционер, и жрать хочу, аж спасу нет. Можно, уж я домой, а?

– Домой нельзя, – миролюбиво ответил участковый. – Погоди малость, протокол же писать надо.

Дальнейшее лесник наблюдал издалека, зажмурив глаза, оставив только щелочки, чтобы видеть все, но не четко – так было менее страшно. Милиционеры, матерясь, откопали тело. За ним – второе. Тут же поняли, что надо вызывать труповозку и, пока она будет ехать из города, жмуриков надо охранять. Все красноречиво посмотрели на лесника, а он понял все, встал в полный рост, побелел и упал в обморок. Это его и спасло от дальнейшего участия в операции.

Лесника привели в чувство и сообщили ему, что он свидетель и что ему нужно будет прибыть в милицию для подписания протокола. А сейчас…

– Нет! Не останусь! – взревел лесник, испугав мирно дремавшую у его ног Лайму.

– Да все! Не надо оставаться! Иди домой уже! – разрешил ему участковый, и лесник, не попрощавшись, ломанулся без тропы сквозь кусты…

– Ну вот, – продолжил свой рассказ Забалуев. – Скоро выяснилось, что это ливанский бизнесмен и его переводчик. Оба были убиты и забросаны песком в неглубокой могиле.

* * *

Выяснить, с какой целью и к кому приезжали бизнесмены, не составило большого труда: спалились на совместном предприятии. Архангельских компаньонов ливанского миллионера Назиха Али Харба нашли быстро – Макса и Митяя взяли тепленькими.

Ну вот, все понятно. Ему все стало понятно. Ливанцы приехали с деньгами, Макс и Митя их грохнули, деньги забрали. То, что это было именно так, Илья не сомневался. Так – на все сто процентов. Ливанцы приехали с деньгами и серьезными намерениями: по документам они зафрахтовали два судна в порту – лесовозы для транспортировки груза, который они надеялись купить.

«О том, что они привезут эти деньги, знали только три человека. И если меня не было в городе, то убийство ливанцев – это дело рук Макса и Митяя. Мотив у них был. Миллион двести тысяч долларов – вот мотив, всем мотивам мотив! Но все знают, что работали мы втроем, и, значит, меня тоже будут искать», – думал Илья.

В этот день он узнал еще кое-что о Максе с Митей. Парней сгубила элементарная жадность. Им мало было того, что они получили больше миллиона долларов. Они подделали документы, и сняли со счета те сто тысяч долларов, которые перевел Назих Али. А когда пропавших ливанцев начали искать, то легко вышли на след совместного предприятия в Архангельске. Копнули глубже и обнаружили подделку.

– Константин Аркадьич, мне что делать? – Илья потер виски, у него раскалывалась голова. – Меня следователь хочет видеть.

– Подожди к следователю, сынок. Я вот тут кумекал уже…

Забалуев достал с полки над столом записную книжку. Полистал ее, нашел нужное. Выдрал листок, написал на нем телефон.

– Вот. Ее зовут Юлия Андреевна Котина. Она очень грамотный адвокат. Я ей позвоню, и она встретится с тобой. Она знает, что делать.

Забалуев проводил Илью до ворот, обнял:

– Ты береги себя. Будем надеяться на лучшее. Береги себя, сынок…

Юлия Андреевна – дама чуть за сорок, ум в глазах написан. Историю Ильи она уже знала – Забалуев рассказал, да и городские события такого масштаба она отслеживала.

– И вы, Илья Александрович, были в отъезде? – Она прямо в душу ему смотрела.

– Да, для меня все произошедшее – новости не из приятных, сам обо всем только сегодня узнал. Не знаю, что делать.

– Что делать… что делать… – Она думала вслух, произносила этот извечный вопрос, будто пыталась найти ответ на него. – Знаете что, я попробую узнать, что они говорят, ваши компаньоны. Завтра. И мы решим, что вам делать дальше. Звоните мне завтра. А сегодня будьте осторожны. Вас, правда, никто не ищет. Пока… Более того, следователь в курсе, что вас в эти дни не было в городе, но осторожность не помешает.

Это он и сам знал. Ему нужно было где-то провести эту ночь, выспаться и подумать обо всем. Он сел в машину. Как странно, в городе, где он родился, где у него столько друзей, одноклассников, родственников, наконец, ему некуда пойти. Он ощутил, как далек от всех со своими проблемами. Он никому не мог ничего рассказать. Забалуеву? Ему было жаль старика. Он и так сделал для него все, что мог. Не надо его тревожить лишний раз. А больше ни с кем он не мог об этом говорить.

Одиночество. Один ночью.

Ночь была белая. Совсем не похожи архангельские белые ночи на питерские. Питерские – лишь бледная копия настоящих северных. Впрочем, и в них своя прелесть. И все это из-за того, что случаются эти ночи в удивительном, призрачном городе, в котором словно большие уставшие птицы поднимают свои крылья мосты, а шпили и купола на фоне чуть темнеющего неба выглядят загадочными.

Но Илья всегда смеялся, когда ему говорили про то, как сказочны июньские ночи в городе на Неве. Ему больше по душе были те, что помнились с детства, когда не то что «одна заря сменить другую спешит…», а когда солнце ходит по кругу, почти не прячется. В такие ночи не думается об одиночестве. Они яркие и нарядные, эти северные ночи, как праздник.

Илья ехал медленно по городу, прошивая насквозь эту настоящую белую ночь. А навстречу ему шла, помахивая сумочкой, она. Илья притормозил, остановился. Она перешла на другую сторону дороги, остановилась, сняла туфельку и, прыгая на одной ножке, вытряхнула из нее песок.

– Привет! – сказал ей Илья.

– Привет! – ответила она, покосившись на него.

Симпатичная. На шее – голубой шелковый шарф, юбка короткая, в складку, кофточка пестрая. На щеке – родинка, и глаза с прищуром, в ресницах длинных, будто стрелочки. Смотрит и смеется!

– Узнал?

– Нет… – Покровский честно признался.

– Эх ты! А говорил, что никогда не забудешь!

– Стоп! Лилька?!

Ну!

– Лилька!!!

Илья выскочил из машины и подхватил ее, легкую и тоненькую.

– Лилька!!! Если б ты знала, как ты меня спасла!

– От чего?!

– A-а, не спрашивай! Рассказывай, где ты, что и как?

С Лилькой Царьковой у Ильи был офигенный роман. В пионерском лагере… Ну да, им было по пятнадцать лет. Но целовались, как совершеннолетние, до одури. И больше ничего. А потом потерялись. Пару раз встретились в городе, но обстановка уже не располагала – даже не прикоснулись друг к другу.

И вот – Лилька. Взрослая. Какая-то потусторонняя этой призрачной ночью. Солнце спряталось за трубы, и оттого ночь стала призрачной. На минуту ровно. И тут же снова яркое и жаркое светило высунулось и растеклось по крышам. И Лилька засияла, засверкала своей хорошо сохранившейся молодостью и беззаботностью.

– Лилька, а ты… свободна?

– Ну… до пятницы я совершенно свободна, Винни-Пух!

– Тогда давай завалимся куда-нибудь, а? Посидим, повспоминаем?!

– А давай – ко мне?

– К тебе? – протянул нерешительно Илья. – А меня там брат или батя твой не встретит с колом?

– Ох, Покровский! Ты забыл, сколько времени прошло! А я уже большая девочка и живу совершенно самостоятельно. Ну что? Все еще боишься бати или брата?

– Нет, не боюсь уже! Поехали, мое спасение!

Лилька хотела любви. Как все – большой и чистой. Она поминутно спрашивала Илью:

– Ты меня любишь? Ты любишь меня? Ну, скажи – любишь?!

Она хотела, чтобы он ей врал, и он врал:

– Люблю. Конечно, люблю.

– И мы будем вместе?

– Будем. Конечно, будем.

Глупо? Конечно, глупо. Но он в эту ночь своего одиночества – а он и с Лилькой был одинок! – готов был врать, лишь бы ощущать ее рядом, такую теплую, живую, так желающую любви. Он ничего ей не рассказывал, но мысленно поделился своими проблемами. Она молчала. Слушала. А потом тихо спала, разметавшись во сне на низкой тахте, застеленной огненно-красным бельем. Белая, словно птица, с запрокинутой головой, на огненно-красном. Как в огне…

Утром он был хмур, и она это его состояние приняла на свой счет. Она виновато улыбалась и не стремилась допытаться, что с ним. Только губу закусывала от обиды и спросила, когда уходил:

– Ты вернешься?

– Не знаю, – сказал, как камень с горы уронил, и камень этот понесся вниз, сметая все на своем пути. И ее, Лильку, тоже смел, разметал – следа не осталось.

«Сволочь я! Ну, какая же я сволочь! – сокрушался Илья, сидя в машине. – Она-то при чем? Хоть бы, уходя, сказал, что настроение у него такое не из-за нее, а из-за проблем. А то ведь она все на свой счет приняла! А чем она виновата? Тем, что одиночество его не смогла развеять? Так его теперь никто не развеет. Это в радости сопричастных море. А проблемы делить… И не хочет никто, да и сам не позволишь…»

Было утро, и звонить адвокату было рано, и Илья знал, что до того, как они созвонятся, ему предстоит пережить много томительных часов. И он настраивал себя на ожидание. Попробовал читать – не читалось. Музыка раздражала. И тогда он уехал в лес, устроился поудобнее за рулем и попробовал подремать.

Он снова и снова прокручивал в голове все, что случилось, пытался понять, почему его друзья поступили так, а не иначе. Ведь все было продумано: ливанцы привозят деньги, отдают их, и привет! Зачем им понадобилось их убивать? Что во всей этой истории пошло не так? Неужели элементарная жадность? Неужели один миллион двести тысяч долларов, разделенные на троих, – это мало? Конечно, на двоих делить любую сумму лучше. Но они же вроде компаньонами были… И даже больше: друзьями называли друг друга… А может быть, что-то пошло не так, как хотелось? Может быть, у них просто выхода не было?

У них, может быть, выхода не было, а у Ильи ответов на все эти вопросы не было. Макс и Митя, конечно, все знали, и, может быть, адвокату удастся узнать истину. Дожить бы только до этой минуты.

Илья выдержал почти до вечера, и когда, по его мнению, у адвоката закончился рабочий день, он потихоньку двинулся в город.

У речного вокзала пообедал в кафе – первый раз за два дня. И оттуда же из автомата позвонил Котиной.

Она узнала его и без лишних вступлений сказала:

– У вас два пути, Илья Александрович. Путь первый – идти к следователю, но тогда надо сознаваться в том, что была задумана афера с ливанскими бизнесменами. Допустим, вы докажете, что не причастны к убийству – все это время были у вашего знакомого в Карелии, и он это подтвердит. За ваши «экскурсии» по заводу вам дадут лет пять. Ну а ваши компаньоны сядут за убийство – тут все очевидно. Если вы сейчас исчезнете, то не исключено, что ваши приятели смогут выпутаться из всего. Мой совет – уезжайте из города! Уезжайте. И удачи вам!

И он уехал. Думал – на месяц-другой. Оказалось – на долгие годы.

Очень скоро Илья узнал, что Макс и Митяй дали показания против него. Покровского объявили в федеральный розыск. Макс и Митяй получили четырнадцать и десять лет, а отсидели оба по пол срока. Говорят, откупились. А как вышли на волю, так приобрели ресторан и автоцентр – бизнес солидный, больших денег стоивший. Но это все потом было. А пока же на дворе был девяносто четвертый. Время смутное и страшное, когда «никто не мог пройти между братвою и ментами»…

Летом девяносто четвертого Аня и Илья Стриж жили вдвоем. Родители Ани прочно и надежно обосновались на своей даче в Псковской области.

Было им там уютно и сытно. Домик аккуратный, теплый, летом – все свежее с огорода и из леса, зимой – запасы из погреба, куры с яйцами – круглый год, а у соседей – молоко от коровы не очень дорого. Игоря на все каникулы забирали к себе, а сами в Петербург наезжали редко, и Аня с Ильей наслаждались обществом друг друга.

Они к этому времени работали вместе. Аня трудилась корректором в газете, и ей очень нравилось вылавливать «блох» в текстах. И Илья был спокоен за газету: грамотность у Ани была отличная. А еще она носилась по району и добывала самые свежие новости, и это у нее получалось очень хорошо. Газете они отдавали все свое время. Она была любимым «ребенком», после Игорька, конечно.

В тот день Аня и Илья, как всегда, вместе уехали рано утром. Илья с обеда отправился по делам в типографию, потом ему нужно было заехать на почту и в магазин – Аня дала ему список продуктов, которые следовало купить. А у Ани работы было не очень много, и она, вычитав тексты, в обед уже была свободна и отправилась домой. У электрички бабушки продавали первую зелень. Аня купила большой пучок укропа, молоденького лука и петрушки и, нюхая его приятную свежесть, не спеша шла к дому.

Погода радовала, солнышко, такое не частое на питерском небосклоне даже в летние месяцы, жарило во все лопатки.

Ане было хорошо. Так хорошо, что, подходя к своей парадной, она не заметила движения у себя за спиной, не увидела, как двор быстро пересекает мужчина, машет кому-то рукой, показывая на нее.

Дома она только успела скинуть туфли и сунуть ноги в старые тапочки-шлепки, как прозвенел звонок. Под ногами у Ани крутились два разноцветных кота, выпрашивая вкусностей, и она споткнулась, поспешив на звонок.

По привычке не спросила «Кто там?», открыла щеколду, и дверь сама распахнулась ей навстречу, потому что входящий с силой потянул ее на себя.

– Здрав… – только и успела сказать Аня, как ее резко придавили к стене сильные мужские руки и пробежали по ее телу привычным движением – так в кино милиционеры ищут оружие. У Ани в голове мелькнуло: «Они что, больные? У меня легкое летнее платье, а они оружие ищут?! И вообще, какое у меня оружие?!»

Впрочем, возможно, ей только показалось, что мужчина обшарил ее. Она была так ошеломлена всем произошедшим, что не успела даже удивиться, и в голове какие-то мысли были странные, вроде вот этой, про оружие. Она слышала шум за спиной, как будто по квартире пробежало несколько человек, стучали ботинки по старому паркету, хлопали двери, раздавались голоса. Она слышала, как закрылась входная дверь и кто-то задвинул на место щеколду.

– Кто вы?! – К Ане наконец вернулся дар речи.

– Проходите! – Тот, который прижимал к стене, пропустил ее в кухню.

Аня, как во сне, прошла темным коридором, а на кухне, залитой солнцем, зажмурилась. Четыре мужика, два в гражданке, два в камуфляже, и еще один у нее за спиной – тоже в пятнистой одежде.

– Анна Покровская? – спросил тот, который прижимал ее в коридоре.

– Да. – Аня была еще Покровской, они с Ильей только-только собирались зарегистрировать брак. – А что, собственно, случилось то?

– Где Илья? – снова спросил тот, который, похоже, у них был за главного – остальные молчали и разглядывали интерьер кухни и котов, которые от страха залезли на холодильник.

– На работе. А что случилось-то?

– Да ничего особенного, Анна, нам Илья нужен, и мы подождем его вместе с вами. Он ведь приедет сегодня домой?

– Ну, а куда он денется? Приедет, конечно! Но вы хоть объясните, что случилось?!

– Мы не можем вам ничего сказать, Анна, давайте просто подождем!

Один из бойцов нервно шевельнулся – послышался противный железный звук. Аня присмотрелась к нему. Он сидел на табурете, а на коленях у него было что-то большое, прикрытое тряпкой. Аня догадалась, что так может звякать.

«Мама дорогая! Вот это номер! – Аня лихорадочно прогоняла в голове, что у них было в последнее время, в чем мог участвовать ее беспокойный Стриж. – Просто так вооруженные мужики в дом вваливаться не будут…»

– Простите, а ваши документы я могу увидеть? – робко спросила Аня.

– Можете! – сказал старший и достал удостоверение.

Аня не очень поняла бы, если бы ей показали фальшивое, но то, что он так спокойно это сделал, убедило ее в том, что это не бандиты переодетые, а менты настоящие.

У Ани прошел шок, который она испытала в первые минуты, и она успокоилась. Ей даже интересно стало – что бы все это значило? Если бы Илья в последнее время участвовал в какой-нибудь акции, то она бы это знала. Да и не стали бы из-за этого в дом вламываться вооруженные бойцы. Хотя как знать…

Аня присела на краешек табурета. «Сколько мы так сидеть будем? Сколько Илья проездит? Есть хочется…» – подумала она, а вслух сказала:

– Думаю, нам с вами придется провести немало времени. Может быть… чай?

– Нет, спасибо за чай. А где Илья и когда его можно ждать?

– Он работал сегодня до обеда, потом поехал в типографию – там у него встреча с директором и оформление договора. А потом ему надо заехать на почту и в магазин – за продуктами. Думаю, что не раньше восьми часов…

– Анна, скажите честно: у Ильи есть оружие? – спросил тот, который старший.

– Оружие? – Аня испугалась. Илья ей ничего такого не показывал, но кто его знает, может, без оружия демократию защищать не получается, и все они уже вооружились. – Не знаю. Я не видела у него никакого оружия.

– А он все это время дома был? – как-то хитро спросил старший.

– Что значит – «все это время»? Какой период вы имеете в виду? Он был в санатории.

– Когда? – почти в голос спросили ее все.

– Когда-когда… Подождите, дай бог память. Зимой! В январе. Со старого Нового года две недели.

– А в мае?

– А что в мае? Кто ему путевки будет два раза в год давать?! Нет, в мае не был. В мае мы были на даче у родителей.

– Припомните, в какое время точно?

– Да точно помню! Уехали 29 апреля, вернулись – 10 мая.

– И оттуда Илья никуда не уезжал?

– Почему не уезжал? Уезжал! У него дела были, с коллегами по работе встречался, планы там какие-то совместной работы, я не вникала.

– То есть он уезжал один?

– Один! Слушайте, вы скажите толком, что вы хотите узнать? Почему вы Илью ждете? – не выдержала этого допроса Аня.

– Видите ли, Анна, – наконец заговорил после долгой паузы главный. – Нас очень интересует, где Покровский был в период с 1 по 5 мая. Вот это мы и хотим у него узнать, потому и ждем его здесь.

– А я откуда знаю, где в это время находился Покровский?! И с чего вы взяли, что он сюда сегодня приедет? – психанула Аня.

– Но вы же с ним сегодня вместе уехали на работу? – удивленно спросил старший и забавно поднял одну бровь.

– С кем «с ним вместе»?! С Ильей Покровским? Я видела его последний раз… Я даже не припомню, когда его видела! А на работу мы уехали утром с Ильей. Да! Но с Ильей другим! Его фамилия Стриж! И к Покровскому он не имеет никакого отношения!

– Какой такой Стриж? – Бойцы переглянулись удивленно.

– Да такой! Можно сказать, что муж мой второй. С Покровским мы давно в разводе, а с Ильей Стрижом живем вместе уже четыре года, правда, брак еще не оформили.

– То есть он – ваш сожитель?

– Ну, это слово вы для своих протоколов оставьте! Это человек, которого я люблю и за которого в скором времени собираюсь выйти замуж!

* * *

Они заговорили между собой. Аня видела, что бойцы в смятении. Они и верили ей, и не верили. Такое совпадение!

– А паспорт у него есть?

– А как же! Конечно есть! Но паспорт у него с собой. Но вы можете проверить: я скажу, по какому адресу он прописан.

– А Покровский по этому адресу прописан?

– А Покровский – по этому!

– Непонятно…

– А что тут непонятного-то?! Мы были мужем и женой, у нас общий ребенок, и мой бывший муж прописан вот здесь, в квартире моих родителей. Это, знаете ли, давно было! Как прописали, так и числится по этому адресу, хоть вместе мы давно не живем!

– А какой-нибудь документ этого вашего… Стрижа… у вас есть? – разочарованно спросил старший.

Аня поняла, почему он так разочарован. У него задача иная была.

– А что Илья-то натворил, бывший мой? – снова спросила Аня.

– Вы извините, мы сами толком не знаем. Нам сказано задержать, мы приехали задерживать, а рассказывать что и почему мы не имеем права. Вы все-таки найдите нам какой-нибудь документик вашего второго Ильи.

– Да найду, конечно…

Аня принесла из комнаты пакет, в котором хранились разные бумажки и документы.

– Ну вот, смотрите. Это удостоверение старое, редакционное. Видите, «Стриж Илья Алексеевич». Вот фото его. А сейчас я вам покажу первого Илью. Где-то у меня фотографии есть… Вот, кстати, наше свидетельство о браке, а вот о расторжении брака. Видите, Покровский Илья Александрович. А вот фотки, плохие, правда. Вот, смотрите, это совсем-совсем другой человек.

Аня высыпала на стол старые черно-белые фотографии, любительские.

– А где, вы говорите, прописан Илья Стриж?

– В Калининском районе, на Бутлерова.

– Позвонить от вас можно? – спросил старший.

– Можно. Телефон в прихожей.

Аня проводила его к телефону. Потом сделала вид, что ищет что-то на столике перед зеркалом, а сама слушала, что он говорит.

– Иваныч! Тут запутка такая… Покровский прописан в адресе, да. Но не живет тут. Они в разводе. А у Анны Покровской сожитель, тоже Илья. Так что соседи его имели в виду, когда говорили, что он тут живет. Ну, «как-как»?! Мы ж фамилию не спрашивали! Да они могли и не знать фамилию. Мы спросили: Илью видели? Они сказали – видели! И все! А я-то чем виноват?! Ладно, давай проверь человека: Стриж Илья Алексеевич, прописан в Калининском, на Бутлерова. Год рождения?..

– Пятьдесят девятый! – подсказала Аня.

– Пятьдесят девятый. Да, жду.

Аня не стала дожидаться окончания разговора, ушла в кухню. Бойцы скучные и уставшие тихонько переговаривались о чем-то своем.

В кухне было душно, и послеполуденное солнце накалило стол. Аня подошла к окну, распахнула створку, по привычке выглянула вниз и отшатнулась в испуге: на углу дома стояла машина, возле которой прогуливались мужики в камуфляже с автоматами и в черных масках с прорезями для глаз.

– Ой! И тут тоже! Что же натворил-то мой Покровский, а?

Ей не ответили.

Пришел старший, тот, что звонил своему начальству.

– Мужики, облом вышел! Стриж этот совсем не тот, что нам нужен. Уходим! Вы нас извините, служба, – обратился он к Анне.

Она пожала плечами. И подумала: «Какое счастье, что я приехала одна! А если бы с Ильей?! Они бы сначала отпинали его, а потом разбираться стали… И что все-таки Илюха-то натворил, если его так ищут?»

Покровский появился у них через неделю.

– Ань, я на десять минут – Игоря хочу увидеть.

– Так он у мамы с папой, в деревне. Илья… – Аня коснулась руки Покровского, – скажи, у тебя что-то случилось?

Ей показалось, что он вздрогнул от ее слов.

– Нет, с чего ты взяла? – И оттого, что он так бодро об этом сказал, она поняла – случилось.

– Илья, на тебя тут облаву устраивали…

– Когда?

– Неделю назад. Причем так все серьезно было, что я подумала, ты кого-то убил!

Илья сел на низенькую скамеечку в прихожей. Аня видела, что он очень устал.

– Аня, у меня случилось, да. Но что бы вам ни рассказывали – не верь. Я никого не убивал. И пожалуйста, если будут спрашивать, не говори, что я заезжал, ладно?

– Ладно…

Аня смотрела в окно. Длинная тяжелая иномарка – «вольво» темного цвета – с трудом пролезала по лабиринту двора. Дорога, по которой въехал Покровский, была перекрыта – большой мусоровоз переворачивал в свое нутро бачки. Дворник собрал их в одну кучу – дюжину, не меньше. Ждать – наверняка потеряешь много времени. И Илья стал сдавать задним ходом, не очень проворно, так как машина с трудом вписывалась в узкие проезды. Да еще дорогу ему перекрыл пенсионного вида «Москвич», крашенный от руки синей краской, и Илья надавил на сигнал. Тишину двора нарушило басовитое «у-у-у_у_у_у!!!» сильного, хоть и не совсем нового автозверя шведского производства.

«Москвич» начал пятиться в «карман», и делал это так неуклюже и нерасторопно, что даже Аня выругалась, стоя у окна. И представила, как сейчас ругается Илья, сидя в раскаленной от солнца машине. И эта западня, в которую попал сильный железный зверь на четырех колесах, была каким-то предостережением.

Будто карты раскинула цыганка, а пасьянс не сложился. И машина Ильи все пятилась и пятилась задом, медленно, но упорно, пока не скрылась из вида. И в этом ее заднем ходе Аня тоже уловила какой-то не очень хороший знак.

Через три дня после визита Ильи в квартиру Ани позвонили. Было раннее утро, и она не сразу поняла, где и что звенит. Наконец, осознала – дверной звонок.

Аня вскочила с постели, запуталась в простыне, а потом долго попадала руками в рукава халата. Машинально скользнула взглядом по книжной полке, на которой стоял будильник, – без четверти шесть.

«Кого это принесло в такой час?» – подумала Аня и тихонько спросила:

– Кто там?

– Откройте, пожалуйста! Милиция.

«Черт бы вас побрал всех!»– подумала Аня, которой уже изрядно надоело все это, но дверь открыла. На пороге стояли двое. Как в сказке: «Двое из ларца, одинаковы с лица». И в самом деле, похожи были друг на друга эти ранние гости, назвавшиеся следователями из Архангельска.

– Можно войти? – вежливо спросили.

Если бы не эта их вежливость, Аня бы не стала их приглашать, а так неудобно было, все-таки не местные орлы прилетели. Аня отступила в квартиру, приглашая незваных гостей на кухню. По дороге она прикрыла дверь в комнату, и от нее не укрылось то, что в этот момент мужчины переглянулись.

– Муж спит, – пояснила Аня и поправилась: – Не Покровский, хотя тоже Илья. Ну, да вы, наверное, знаете сами.

Судя по тому, что следователи не стали ломиться в двери спальни, они действительно знали, что Илью, который им нужен, они тут не найдут.

– Да, мы знаем и все же хотим с вами поговорить.

– Ну, поговорить – так поговорить.

Аня устроилась на табурете у стола, следователи достали свои тощенькие папочки с бумажками и принялись ими шуршать.

– Давайте уже приступим к разговору, а? – попросила Аня.

– Да-да, конечно, – продолжали они шуршать бумажками. Наконец, разложили на столе, писать приготовились.

– Слушаю вас!

– Расскажите, пожалуйста, что собой представляет Илья Покровский? Как он выглядит? Какой у него характер?

Аня молчала, тупо глядя в белые листы бумаги.

– А могу я узнать, что случилось? И что это – допрос?

– Это не допрос, это беседа. А случилось… Вы знаете, мы разыскиваем вашего бывшего мужа как свидетеля одного страшного преступления. Расскажите о нем все, что знаете.

– Аня! Гони их к чертовой матери! – Илья Стриж проснулся, видимо, слышал весь разговор и вышел в кухню в одних трусах. – Это где написано, что можно вламываться в дом к нормальным людям в шесть часов утра и устраивать допрос? Если нужно, вызывайте повесткой в отделение милиции. А вообще-то Аня – бывшая жена Покровского. И скоро она выходит замуж. За меня. И я против того, чтоб ее трясли каждый день! А у него есть родители, есть друзья. Какого черта вы к ним не идете?!

Илья был настроен воинственно, как петух, который готов был понести боевые потери, но не пустить на свою территорию чужого петуха. Он смутил следователей. То ли смешными полосатыми трусами, то ли знанием законов. Ане стало неудобно, и она возразила Илье:

– Илюш, ну, не шуми, не ругайся! У людей такая работа.

– Такая работа делается не ранним утром в чужом доме.

– В общем-то муж прав, – виновато сказала Аня следователям. – Да и сказать мне вам нечего. Илью я давно не видела. Когда видела, он мне ничего не говорил, планами на дальнейшую жизнь не делился, никаких вещей в моем доме не оставлял. Что еще? О его характере говорить я не хочу – не смогу быть объективной. С этим – к его родителям. И писать ничего не надо. Я не подпишу никакой протокол.

Илья удовлетворенно кивнул ей и удалился прочь, ворча что-то себе под нос.

Архангельские следователи еще минуту посидели в ожидании и стали складывать в папочки свои документы.

А в середине лета к Ане пожаловала целая делегация: элегантные, будто на свадьбу наряженные женихи, парни в костюмах светлых, кремовых, при галстуках – «бабочках» и «селедках». Полный «мерседес» женихов! Все статные, хоть и не высокие, худенькие, смуглые. Аня наблюдала за ними в окно. Она так и подумала: свадьба у кого-то, жених и его друзья пожаловали.

А через минуту эти «друзья жениха» позвонились в ее двери и спросили Илью Покровского.

– Извините, но Илья тут не живет!

Ее немного насторожил легкий акцент, с которым говорил пришелец с карими глазами. Это потом, когда всплыла вся история с ливанцами, Аня поняла, кто к ней приезжал. А еще позже узнала, что жизнь ее и сына Ильи Покровского висела на ниточке, что в планах клана погибшего в архангельском лесу миллионера – а может, и миллиардера! – из Ливана был захват заложников – членов семьи Покровского. Они же назначили сумму вознаграждения – десять тысяч долларов – тому, кто поможет поймать Илью.

Но в тот день Аня ничего этого не знала, и у нее не было никакого страха, а вот раздражение присутствовало, и она, не сдерживаясь, с эмоциями поведала о том, как ей все это надоело, что они с Покровским давным-давно чужие люди, что у нее совсем другая жизнь и не пойти бы всем им к черту?! Пришелец мило улыбнулся ей, попрощался и ушел.

Компания «женихов» еще потусовалась во дворе, потом красивые парни погрузились в свой нарядный «мерседес» и уехали.

К концу лета до Ани докатились слухи о том, что Илья находится в бегах и что его подозревают в убийстве двух компаньонов-иностранцев. А в самом конце августа приехала Анина тетя – Валентина Ивановна, перепуганная насмерть. Она воровато огляделась и даже прошлась по комнатам – хотела убедиться в том, что, кроме Ани, никого в доме нет.

– Тетя, что случилось-то? – удивилась Аня ее визиту – тетушка приезжала к ним крайне редко.

– А вот что! – Тетя достала из-за пазухи толстый конверт, намертво заклеенный. – Письмо тебе!

– От кого? – удивилась Анна.

– От Ильи! – шепотом сказала тетка. – Представляешь, вчера звонок, по телефону. Кто-то незнакомый. Расспросил про вас, сказал, что просто старый знакомый, что хочет встретиться, но нет времени к вам ехать, и просит подойти в «Детский мир» на углу. Ну, я согласилась. Пришла в магазин, стою, озираюсь. Никого! Ну, думаю, черти какие-то разыграли! И вдруг сзади подходит, за руку меня – цоп! Я вздрогнула, поворачиваюсь – Илья! Я его не сразу узнала. Одежда такая на нем, костюм спортивный, бейсболка, очки. Не темные, но затемненные. Он что, Анют, видит плохо?

– Теть, да откуда я знаю, как он видит? Я его сто лет не видела и не спрашивала про зрение. Ну и что Илья? – поторопила тетку Аня.

– Ну, я и рассказываю! Не торопи! Я говорю: ой, Илюша, я тебя и не узнала бы! А он так улыбнулся, как он всегда улыбается, и говорит: мол, это и хорошо, что не узнали бы! Ну, спросил, как вы, а что я скажу? Я же сто лет вам не звонила даже! Ну, он конверт достал, сказал, что это вам письмо и внутри – деньги. И мне денег дал. Вот. Доллары. Что с ними делать-то, а?

Тетка показала Ане стодолларовую бумажку.

– Теть, убери на черный день!

– Ты письмо-то читай да посмотри, что там еще! – Хитрая тетка хотела знать все!

– Теть, можно я сама, ладно? – Аня твердо это сказала, и тетя Валя сразу поняла, что больше никакой информации не получит.

– Ну, должна тебе сказать, что говорили мы с твоим бывшим две минуты, не более. Он сказал, что очень спешит, попрощался и – шмыг на улицу, и я его тут же потеряла из виду. Вот и все! Да, просил, в случае чего, никому не говорить, что он появлялся. Только тебе! Но я – могила, ты меня знаешь.

– Знаю! Давай, тетя-могила, поезжай домой!

– Анечка, ты не бойся, я, когда к вам ехала, всю дорогу себя проверяла – хвоста не было! – Тетя Валя дрожала от возбуждения, так ей нравилась эта шпионская игра.

– Тетя, ты сбрендила? Какой хвост?! Давай, рули домой! И никому ничего не рассказывай, хорошо?

– Аня, я все понимаю! Но ты мне потом позвони, расскажи, что пишет, ладно? – шепотом попросила тетка.

– Непременно! – нетерпеливо сказала Аня, выпирая надоедливую тетушку.

* * *

Илья писал ей, что его ищет милиция, и не только она. Он коротко рассказал ей о том, что произошло в Архангельске и что в ближайшее время он вынужден скрываться, но сделает все для того, чтобы отвести от себя все подозрения, хоть сделать это очень не просто. А еще Илья просил Аню беречь сына и по возможности отправить его на какое-то время из города.

От этой фразы у Ани просто остановилось дыхание. Она и не думала о том, что все может быть так серьезно и что кому-то может прийти в голову ловить Илью на ребенка, как на живца. Но он писал именно об этом, серьезно и страшно: «Аня, не верь никому! Игоря могут украсть, чтобы на него выманивать меня! Это могут быть как бандиты, так и менты. Не верь никому! Спрячь Игоря у кого-нибудь из родственников. А еще лучше, если все вы, Игорь, ты и твой Илья, уедете на время из Питера, пока я не разберусь во всем сам и не докажу, что я не виновен! Я посылаю тебе деньги – их должно хватить на то, чтобы какое-то время пожить вдали от дома…»

– Ты пойми, Илья просто так не стал бы предупреждать меня! – Аня нервно крутила кольцо на пальце. – Да и логично все! Ведь Игорь – это действительно тот крючок, на который без всякой наживки можно ловить Илью. Ну и что из того, что мы давно не живем вместе?! Дети – это серьезная привязка. И те, кто охотится за Покровским, хорошо понимают, в чем он уязвим. Игорь – это его ахиллесова пята.

– Анют, ты уверена, что не сгущаешь краски? – с большим сомнением спросил Илья.

– На все сто уверена! Он все просчитал! На сто ходов вперед! Илья всегда отличался этим. И если он пишет, что нам всем надо скрыться, то все гораздо страшнее, чем я думаю.

– Ань, ну как ты себе это понимаешь, а? – Илья был озадачен. – Как я оставлю газету? Это мое детище! На кого я брошу ее? Давай оставим Игоря у твоих родителей, в деревне. Там тоже люди живут. Школа есть, в десяти километрах, автобус ходит. Пусть этот год он там учится. Но сами давай останемся дома! Ну, будем осторожнее!

Аня не знала, как поступить. Ну, с Игорем все ясно. Завтра же надо ехать туда, везти ребенку вещи, документы, срочно устраивать его в школу. Родителям еще что-то надо наплести.

А вот что делать самим? Илья прав: работа, которую просто так не бросишь. Была бы она одна, ни минуты бы не думала. И не к родителям в деревню поехала бы, а куда подальше. Денег и в самом деле хватило бы на это.

Но что делать с Ильей? Стриж – далеко не птичка, он и так-то как ежик: чуть что – иголки показывает. А уж если речь идет о какой-то несправедливости, то тут он ни за что не уступит. А может, и в самом деле обойдется все? Хотя она прекрасно понимала, что все они связаны друг с другом незримыми нитями: потяни за одну – вытащишь другую.

Так и не определившись, что делать им самим, Аня с Ильей на следующий же день отправились в деревню к родителям. Удивительно, но Игорь совсем не расстроился из-за того, что ему придется поменять школу. За лето он завел себе друзей из местных мальчишек и очень переживал, что скоро расставаться. А тут такой подарок: его оставляют у бабушки и дедушки.

Родителям они поднаврали, конечно. Сказали, что подвернулась хорошая денежная работа и они будут ездить в командировки.

– Ну а если вдруг все сорвется, то тогда и я к вам приеду! – на всякий случай подготовила почву Аня.

Ей показалось, что родители заподозрили что-то, но она постаралась быть убедительной – как могла, усыпляла бдительность. Батя, правда, еще тот разведчик: отловил Аню в огороде и, пока мать не слышала, устроил короткий допрос с пристрастием. Но она, глядя на него честными глазами, сказала, что все так и есть.

– Пап, ну ты что? Что может быть-то?

– Да кто вас знает?! Приехали вместе, а может, не все ладно у вас с Ильей-то? Может, он жениться передумал?

– Пап, не передумал! Вот сейчас приедем и пойдем заявление подавать!

Они так и сделали: вернулись домой, поехали в ЗАГС и подали заявление, а через месяц их зарегистрировали, и Аня Покровская стала Анной Стриж. С этой фамилией жить ей стало как-то спокойнее, будто охранную грамоту получила. Пару раз ее беспокоили то ли менты, то ли бандиты – разобраться в них было не так просто. Интерес весь был направлен на Илью Покровского. Анна только руками разводила: не видела, не слышала, не знаю и фамилию другую ношу.

Она и в самом деле ничего о нем не знала. Пару раз она звонила родителям Ильи – поздравляла с какими-то датами и мимоходом спрашивала про Илью. Делать это ей было очень неудобно, так как они и так были горем убиты. Мать Покровского сказала раз, что от Ильи звонили, передали, что жив-здоров – и все.

А еще она рассказала Анне, что состоялся суд над компаньонами Ильи – Максом и Митей, которые на суде отказались от своих прежних показаний и все свалили на Покровского.

– Анечка! Я не верю, что Илюша мог убить! Да его и в городе в это время не было! Но теперь и это большой роли не играет: Илья сообщил, что у него есть свидетель – человек, у которого он находился три недели в мае, дед Прокоп. Это в Карелии. Отец поехал, но… Дед Прокоп умер, через неделю после того, как они с Ильей расстались…

Макс и Митя получили четырнадцать и десять лет. Илья был объявлен в федеральный розыск…

Куда он пропал – не знал никто. Тайну эту знали только он и его дружок еще с училища – Серега Галкин. Только ему Илья рассказал, что не отдыхать на Украину отправляется, а скрывается от тех, кто его ищет. Серега верил ему, как себе. И хоть ему самому не надо было ни от кого скрываться, он Илье сразу сказал: «Я – с тобой», хоть и понимал, что никто их там не ждет и в лучшем случае им удастся как-то устроиться и подняться на ноги, а в худшем…

О худшем они не думали. Даже представить тогда не могли – какое оно, это худшее. Ад на земле есть. И этот ад – в неволе.

О том, что Илья Покровский арестован на территории Украины, Анна узнала случайно. Пролистывала на работе свежие газеты и зацепилась за знакомую фамилию. Это было так неожиданно, что Анна глазам своим не поверила. Она закрыла газету, изучила первую полосу. Свежая «Комсомолка», собкор из Архангельска Иван Соснин, статья «Наломали дров» под рубрикой «Темный лес и террористы».

То, что она прочитала, не укладывалось в голове. Если верить автору, то Илья Покровский – убийца, который находится в бегах, а его ищут не только милиционеры, но и родственники убитых ливанских бизнесменов-миллионеров, а поскольку в арабском мире такое не прощается, то, не ровен час, в Архангельск ожидается прибытие террористов. А еще автор писал о том, как лихо разбойничал Илья Покровский на территории Украины, как дерзко обводил вокруг носа украинских милиционеров, сколько миллионов долларов он зарыл неизвестно где и сколько поездов пустил под откос и взорвал мостов.

У Анны сложилось впечатление, что автор выполнял чей-то заказ, настолько смело он смешал в одну кучу криминал и политику, реальность и фантазии. Анну удивил не очень умелый стиль автора и форма подачи «горячего и жареного». И уж абсолютно точно: тот монстр, которого нарисовал Иван Соснин, не был похож на Илью Покровского. Или Анна его совсем не знала…

– Ань, ну что ты удивляешься? – сказал ей вечером муж, которому Анна показала статью в газете. – Бизнес – это деньги, а деньги меняют людей, выбивают из них все человеческое. И потом… Ты давно не живешь с ним! Он мог измениться.

– Может, ты и прав, – задумчиво ответила Анна. – Но я не верю в это.

* * *

Она не стала расстраивать мужа разговорами на эту тему. Да и что она могла ему рассказать? Что не может мальчик, мечтающий о далекой Антарктиде и вытаптывающий на свежем снегу вечных три слова с восклицательным знаком, убить человека из-за денег?! Об этом другим мужьям не рассказывают. С этими другими происходят другие истории. Поезда уходят по другому расписанию и в другие страны, и всякий раз другой снег засыпает землю, не прошлогодний. И запах у него другой, и цвет. Даром что он такой же холодный и белый…

– Э-эй! Ань, ты где? – Муж подергал ее за ухо. – Я знаю, о чем ты думаешь. Ты знала своего Илью юным и влюбленным в тебя, мальчиком, который заикался и бледнел от нахлынувших на него чувств, для которого два дня разлуки были смерти подобны. Так?

– Ну… да… Где-то так…

– Тогда выбрось эту газету и забудь все, что прочитала. Я знаю, ты очень переживаешь, что Игорь узнает все вот это. А ты не думай об этом. Когда-нибудь он сам ему все-все расскажет.

Илья помолчал, еще раз пробежал глазами статью в газете.

– Я тоже не очень верю во все это. Уж очень много нагорожено. Жалко его, конечно. Тюрьма – плохая школа. И во всей этой ситуации радует лишь то, что теперь нас вряд ли кто-то будет искать и можно возвращать домой Игоря. Ты рада?

– Да, я рада…

«А я его, моего второго Илью, оказывается, совсем не знала, – думала Аня, рассматривая мужа. – Я всегда считала его толстокожим бесчувственным бегемотом, у которого на уме одна лишь борьба за демократию. А он, оказывается, очень даже чувствительный. Просто он совсем другой…»

А потом в их дом пришла беда. Илья Стриж пропал. Дело было 31 декабря. Аня в этот день не ездила в редакцию – готовила дома праздничный ужин. А Илья поехал лично поздравить всех тех, с кем был связан по работе. С утра загрузил в машину подарки, выехал со двора, и больше Аня его не видела. Машину Илья оставил во дворе редакции. Так и сказал сотрудникам:

– Дальше я на своих двоих. Быстрее будет! Да и в типографии стол накрыт, не отпустят без рюмки.

В милиции потом говорили Анне:

– Да выпил, наверное, лишку, ваш муж, и зарубился куда-то – праздник же! Найдется.

Но Илья не пил никогда до такого состояния, чтобы не явиться домой на праздник. Он вообще не пил до потери сознания и «зарубиться» никуда не мог. Аня нашла людей из типографии, которые рассказали ей, что Илья выпил буквально каплю и ушел. Было это около шестнадцати часов. Куда ушел – Стриж никому не сказал.

Может быть, он встретил кого-то из знакомых и в самом деле продолжил празднование Нового года. Хотя это совсем было не похоже на него.

Но Аня допускала и это. Ну, все в жизни бывает: вчера не пил, а сегодня – начал пить. Она провела два дня в ожидании у окна, из которого видно дорогу, по которой люди идут с электрички, и до слез в глазах всматривалась в темноту, пытаясь по походке угадать в пешеходах Илью.

Она ждала телефонного звонка. Хоть какого-нибудь, хоть из больницы или из милиции. Лучше бы, конечно, от друзей. Но друзей у Ильи не было. Было море приятелей, соратников по делам. А другом была только Анна. Он так и говорил ей всегда:

– Мой друг – это ты. Другие друзья мне не нужны.

Но звонков не было.

На третий день Анна начала обзванивать морги. Это было страшно, но она делала это через силу. По второму разу она обзвонила и больницы. Но и это не дало результата. Вернее, результат был: Ильи нигде не было.

Была у Анны подруга Ирина, у которой был собственный горький опыт в поисках близкого человека. Муж Ирины – бывший муж! – Стас Шмелев, поэт, известный бард, член Союза писателей, провалялся в морге одной из питерских больниц две недели. Его увезли туда из квартиры на Ленинском проспекте с сердечным приступом. В больнице Стас скончался. Жил он в последнее время замкнуто, в одиночестве. Ирина с дочкой ушла к своим родителям года за три до этого. С мужем созванивалась изредка.

Стаса начал искать его друг-собутыльник. Вот уж предвидение, судьбы поворот! Раньше бы не стал никаким поиском заниматься этот хмырь Эдик. Позвонил – нет никого дома, да и хрен с ним! А тут Эдику обломились какие-то немыслимые деньги: он продал свою «гениальную мазню» – так он называл свои картины. Пить в гордом одиночестве Эдику не хотелось. Хотелось поговорить со Стасом про живопись и поэзию, похвастаться своими успехами и послушать, как плачется Стасик, которого «никто не понимает». Очень хотелось почувствовать, что ему куда лучше, чем приятелю. И под эту тему Эдик ходил к другу в день по пять раз, а он все не появлялся и не появлялся в своей холостяцкой норе.

В один из дней, когда Эдя сначала долбил в двери Стаса кулаком, а потом трижды засадил в железо ботинком, по лестнице спустился сосед сверху и предупредил художника:

– Слышь, ты! Я щаз тебя навсегда успокою! Вали отсюда и не долбись, как дятел! Твоего другана-алконавта в больницу увезли!

– В какую? – спросил Эдя, мгновенно протрезвев.

– А я знаю?! Видел, как его на носилках уносили, синего… Брр… Допьетесь все!

Сосед ушел, а Эдя подхватился и помчался в соседнюю парадную – искать Люську, которая когда-то дружила с бывшей женой Стаса. Люська – фря и сука редкостная – сначала обругала Эдю, а потом поверила и сама позвонила Ирке. Ирина засела за телефон и стала искать бывшего мужа. Но не нашла его ни в больницах, ни в моргах. К вечеру она приехала в дом, где еще недавно жила вместе со своим непризнанным поэтом. Ключами, которые сохранились у нее еще из той жизни, Ирина открыла квартиру барда, отшатнулась от мерзкого табачного смога, который вырвался на волю, и тут же нашла следы пребывания в доме медиков. В спальне, на прикроватной тумбочке в пепельнице, полной окурков, лежали три ампулы со сколотыми носиками и клочок ваты с капельками крови.

Документов Стаса не было на месте. Он хранил в одном пакетике самое дорогое: паспорт с вложенным в него листочком медицинского полиса, членский билет Союза, трудовую книжку, в которой уже лет пятнадцать никто не делал никаких отметок – поэт считал ниже своего достоинства зарабатывать на жизнь чем-то иным, кроме стихов. И тонкую книжечку бесценных творений поэта-барда Шмелева, которую ему помогли выпустить, как члену Союза, еще в советские времена, когда стихи не только издавали, но и читали.

«Значит, документы Стас прихватил в больницу, – машинально подумала Ирина. – Значит, в больнице знают, что они привезли не безымянное тело, а человека с именем, фамилией, отчеством и паспортом с пропиской!»

Она снова взялась обзванивать больницы и снова напрасно. Тогда Ирина обратилась к своему знакомому милиционеру, который помог ей выяснить, в какую больницу могли увезти ее бывшего.

Ирина принялась обзванивать больницы по третьему, только более узкому кругу, чем изначально. И нашла Стаса.

– И где вы были две недели?! – отругали ее в больнице. – Мы уже через день вашего бывшего похоронили бы как невостребованного!

Ирина дар речи потеряла.

– Да какой же он невостребованный? У него же все документы с собой были!

– Может, и были! И ему наверняка домой звонили!

– Да он один жил! Дома никого не было!

– Ну, так что же вы хотите-то?! Сами не живут вместе, а потом требуют что-то!

– А в милицию вы не могли обратиться? – едва сдерживая слезы, крикнула в бездушную трубку Ирина.

– Я, милочка, не обязана никуда была звонить! Я – справочная! А уж звонил кто-то или нет – мне неизвестно! Приезжайте оформлять вашего покойника, пока его как бесхозного не отвезли на Екатерининский.

– А что там? – рассеянно спросила Ирина.

– А там судебно-медицинская! – ответила неизвестная «справочная» и бросила трубку.

Ирина так и не смогла выяснить, как получилось, что человека с документами, умершего в больнице, преспокойно отвезли в морг, и не поискали его родственников, и даже не сообщили в отделение милиции по прописке. По идее, надо было подать в суд на больницу, но Ирина так вымотана была этой историей, что махнула рукой на все, похоронила своего Стаса и написала на могильном камне то, что ему очень понравилось бы, на ее взгляд: «Стас Шмелев. Поэт и бард».

– Знаешь, Ань, думаю, что Стаська мне благодарен за это. В жизни у него этого не было, хоть он очень хотел называться поэтом. Я еще и книжку его стихов издам. За свой счет. И для своих. Кому сегодня стихи-то нужны?.. Время не поэтическое совсем…

Когда Илья пропал, Аня позвонила Ирине, но та не ответила на ее звонок, а через пару минут от нее пришла эсэмэска: «Анют, я в Париже, вернусь – поговорим. Надеюсь, у тебя все хорошо. Поздравляю вас с Ильей!»

«Ну вот, – подумала Аня. – Иришка мне не помощница. Похоже, усвистала нежданно-негаданно с каким-то любовником. Даже не сообщила…» Да и чем подруга могла помочь ей? Подсказать, что надо снова и снова звонить по больницам и моргам? Так это Аня и без нее знала. Чем и занималась…

Через три дня у Ани приняли заявление в милиции, и она с надеждой стала ждать звонка с хорошими вестями. А звонка все не было. И через пару дней Аня позвонила сама.

– Гражданочка! Мы ищем вашего мужа. Но пока сказать вам нечего…

Это же самое ей сказали и через неделю, и через месяц, и через полгода.

Илью не нашли. Трудно сказать, искали ли его вообще. И как это делают в милиции, Аня не знала. Когда она спустя какое-то время пришла к следователю, он устало выслушал ее в очередной раз. В очередной раз сказал, что они ищут, но безрезультатно.

А потом помолчал и добавил:

– А может быть, он просто ушел от вас?

– Как это «ушел»? – не поняла Аня. – Не сказав ни слова?

– Ну, знаете ли, есть женщины, которым лучше не говорить ничего напоследок.

– Так не бывает, – обреченно сказала Аня и подняла на следователя глаза, полные слез.

– Бывает, – устало сказал он. – Еще как бывает. Выходит мужик из дома в тапочках и с помойным ведром и пропадает. А спустя какое-то время объявляется в другом районе города, а то и вообще в другом городе, разумеется, с другой женщиной…

Ответить на это Ане было нечего.

Больше она не обращалась в милицию.

Несколько раз она сходила со своей бедой к разным гадалкам и экстрасенсам, но после того, как все они сказали абсолютно разное, она перестала тратить деньги на этих шарлатанов. И просто попыталась жить одна.

Как-то Илья Покровский узнал обо всем и написал Анне большое письмо. Он сочувствовал ей. «Аня, я не думаю, что исчезновение Ильи как-то связано со мной. Как только меня арестовали, все вы стали не интересны тем, кому интересен я. Скорее всего, это чудовищное совпадение. Держись…»

Она держалась. Сначала было очень трудно. Потом привыкла, как привыкаешь ко всему. И ждала. Потому что не видела его мертвым. А пока веришь и ждешь, человек жив.

2

В работе честные пути

мне удавались лишь местами,

Тогда никто не мог пройти

между братвою и ментами…

Олег Митяев. «Хроники перестройки»

– Васькова, открывай!

Ольга узнала голос соседа Лехи – Рассола. Пардон, Капустина, которого они с детства Рассолом звали. Кличка эта досталась Лехе от родителя, который в соответствии с фамилией уважал похмельное утро начинать с капустного рассола. Всем от батиной фамилии и клички в их семье досталось понемногу: Леха, как и старший Капустин, стал Рассолом, но «младшим», его маманю тетки во дворе за глаза звали Рассолихой, а бабку – старой Рассолихой. Потом Леха вырос, батя его отправился в лучший из миров, и Рассол-младший перестал существовать, стал просто Рассолом – солидным и серьезным.

– Ну, что ты орешь с утра пораньше? – Ольга открыла дверь и выглянула на площадку. Леха, нагруженный по самые уши мешками из супермаркета, шарил заполошно по карманам – искал ключи.

– Васька, ну-ка, пошарь у меня в борсетке – куда-то завалился ключ!

Ольга отколупнула кнопку на Рассоловой сумочке, и она тут же распахнулась, как пасть неведомого животного, показав внутренности. Все три отделения борсетки были забиты деньгами и пластиковыми картами.

– Вот, шарь тут, под фотой! – Леха кивнул на боковой кармашек сумочки, в пластиковом окошке которого у него была заложена фотография его жены Ленки – длинноногой красавицы с челкой, закрывающей глаза.

Плоский ключ был там, в этом кармане. Ольга выцарапала его, вставила в замочную скважину и с трудом провернула.

– Леха, замок у тебя дореволюционный! Когда ты его уже поменяешь на современный?

– А никогда! Зачем? Васька, любой современный замок можно пилочкой для ногтей открыть. А мой по индивидуальному заказу сделан слесарем-самоучкой на Ждановском заводе, дядей Колей, родным братом моего бати. Он тут, в этой квартире, жил еще до нашего с тобой рождения. Так вот, он бате говорил, а батя – мне: если затеетесь переезжать в другую квартиру, не поленитесь замок вытащить и забрать с собой! А ты говоришь «дореволюционный»!

– Так сегодня есть модели, которые тоже просто так не откроешь пилкой маникюрной!

– Это где ты такие видела? Те, что пилочкой не взять, можно ивовой веточкой открыть. Поверь мне! Знавал я специалиста, который на спор и с закрытыми глазами любой современный замок вскрывал за две минуты. А когда я ему мой ключ нарисовал, он сразу понял, что это не дерибас, а стоящая работа. Давай затаскивай сумки в дом, а вот эта – твоя.

Рассол придвинул один пакет ногой к Ольгиной двери.

– Леха, у меня сегодня нет денег, с получки только рассчитаюсь, а?

– Да иди ты… в пень! И вообще, иди ставь чайник, ща приду чай пить!

Ольга занесла в дом пакет, разгрузила продукты на стол. Ей было неудобно перед Лехиной Ленкой, хоть она и не видела, что ее муж порой таскает соседке солидные продуктовые наборы. Денег с нее Леха не брал, поэтому она по возможности и с зарплаты покупала ему что-нибудь симпатичное в подарок. То пушистый теплый шарф, то носки, то запонки или зажигалку. Они дружили с детства, были ближе чем брат и сестра. Если бы не Леха, Ольга бы в десять раз больше соплей на кулак намотала.

Ей было всего четырнадцать, когда у них в садоводстве сгорела дача, а в ней все ее любимые и близкие – мама, папа, бабушка и младший братишка Вадик. Ольге повезло: она тогда попала в больницу с подозрением на аппендицит и осталась жива. Дача – это одно лишь название. Строение было ветхое – курятник курятником, из экономии да по нищете тонкие деревянные стены были обиты картоном, а потолок каким-то бросовым пластиком.

Как потом показала экспертиза, сухой картон мгновенно вспыхнул, а пластик плавился, источая жуткую зеленую вонь, которая задушила все живое…

Ольгу определили в детский дом, оставив за ней городскую квартиру, но из детдома она сбежала в первый же день и спасалась от милиционеров и огромных злых теток из какого-то ведомства, по решению которого ее определили в приют, у Капустиных. Все Рассолы тогда целым колхозом встали на ее защиту и держали оборону на ближних и дальних подступах к квартире.

Система оповещения была налажена, как на войне. Все бабки и дети во дворе знали, куда бежать и что делать, если во двор заворачивал милицейский «козел». Прибывавшая в нем команда теток, усиленная лейтенантом из местного отдела милиции, не успевала выгрузиться у крыльца, как Капустиным уже докладывали: тревога!

Ольгу выдергивали из ее домашнего убежища, дверь в квартиру Васьковых мгновенно залепляли узкой бумажкой с лиловой печатью и росписью начальника ЖЭКа, и незваных гостей встречал на лестнице Рассол-старший, за спиной которого прятались Рассолиха-жена и Рассолиха старая, которая страшно шамкала беззубым ртом и потрясала корявой палкой. Как потом выяснилось, бабка толком даже не понимала, за что воевала.

Леха в это время прятал Ольгу в шкаф и баррикадировал двери в свою комнату – на случай атаки.

Так они воевали примерно с полгода, а потом родители Лехи сунули кому надо конвертик с рублишками, и им разрешили оформить над Олькой опекунство.

– Это я – почтальон Печкин, принес письмо для нашей девушки! – Леха побросал дома пакеты с продуктами и постучался в незапертую дверь соседской квартиры. Ольга открыла, и он помахал у нее перед носом белым конвертом. Эти письма Ольге приходили не по почте – их Рассол привозил сам и вручал, что называется, из рук в руки.

– Ну, давай, подруга, рассказывай!

Леха-Рассол расположился на мягком диванчике в уютной кухоньке своей соседки, закинул ногу на ногу и сыпал сахар в большую чашку с чаем, считая одними губами: «Одна, две, три, четыре, пять…»

– Не слипнется?

– Не боись! Ну, люблю я чаек слатенький!

Рассол вкусно отпил большой глоток свежезаваренного крепкого чая.

– Олька! Ты что молчишь-то?

– Ну, что ты хочешь?!

Ольга сделала вид, что не понимает, о чем идет речь. Если честно, она не знала, что и как рассказывать Рассолу. Да, они друзья, но и с этим неизвестным ей Ильей Леха дружит. И если б только это…

Не так давно Леха-Рассол вот так же пришел к Ольге – чайку погонять, пока его Ленка на работе была. Ольга обрадовалась приятелю: после того, как Рассол женился, она с другом детства стала осторожнее общаться. Ленка – девка нормальная, адекватная, но мало ли что себе накрутит. Если б еще у Ольги был парень, то было бы все проще. Но она одна, и посеять зерно ревности и сомнений на такой почве проще простого. Хоть и Леха, и она сама Ленке сто раз говорили, что они только друзья. Даже больше чем друзья: брат и сестра – так вернее будет. И все это проверено временем и жизненными обстоятельствами.

Леха – дурак – после армии вляпался в глупую историю и загремел на зону, где провел три года. Тогда у него не было Ленки. Вообще никого не было. Подружки, которые липли к нему до этого, мгновенно испарились. Да и не было среди них той, о которой он бы думал как о своей. Была только Ольга, «сеструшка», она и поддерживала его три долгих года. Он хорошо знает, чего ей это стоило. Денег у девчонки было ноль целых шиш десятых! А посылочка на зону – это хорошая зарплата. Ольга вкалывала, как лошадь, чтобы передать Лехе сигарет, конфет и чаю-кофе. Он даже курить бросил, чтобы ей проще было.

Нет, он пытался отказываться от помощи, но Ольга не слушала его, и, как часы, раз в месяц передавала ему посылку, и на свидания приходила. В заявке на свидание писала в графе «степень родства» – «троюродная сестра», чтоб не лезли с расспросами.

Семь месяцев назад Леха освободился, и встречала его у ворот зоны в Обухове Ольга. Он обнял ее и на ухо сказал:

– Я тебе этого никогда не прощу!

Ольга отстранилась, рассмеялась:

– Рассол, ты о чем?! Чего не простишь-то?

– А вот! Того, что ты сестренка мне! А то бы сейчас взял и с ходу женился!

С работой ему помогли друзья, и уже через пару недель Леха пахал, как трактор «Кировец», в большом автосервисе мастером. А еще через месяц познакомился с Ленкой – длинноногой красавицей, машина которой попала к ним на ремонт. Ленка была девушкой самодостаточной, училась на последнем курсе театрального, играла в каком-то народном театре. Увидев ее первый раз, юный мастер-кузовщик Генка свистнул и сказал:

– Реальная телка!

Леха услышал это, аккуратно взял сопливого за ухо, придавил его крепко между пальцами и шепнул:

– Я в адрес этой девушки слышу это в первый и последний раз, понял?

– Понял, – враз сник Генка и натянул на уши чепчик.

Ленка была из какой-то офигительной семьи, в которой мужчины – папа, дед и прадед – были учеными-астрономами.

– Папа в честь меня звезду назвал! – похвасталась на первом свидании Ленка, глядя сквозь челку на потерявшего дар речи Леху. – А мама – биологиня.

– А ты – актриса! – с восторгом воскликнул Леха.

– А я – актриса!

– И твои родители никогда не отдадут тебя за меня замуж! – весело сказал Рассол, у которого было одно главное в жизни правило: помирать, так с музыкой.

– С чего ты взял?! – возмущенно возразила Ленка. – Леш, у нас в семье нет ни одного мужчины с руками! А машин – четыре! У меня, у мамы, у папы и у брата. А еще у всех родственников! Нет, что ты! Ты всем у нас понравишься!

Рассол в этом очень сомневался. И зря!

Родители Ленки оказались людьми простыми, понимающими. Леха хотел скрыть свое прошлое.

Ленке-то он сказал, что три года находился на «отдыхе», но родителям этого говорить не надо было. А она при знакомстве выложила маме и папе, что у него за плечами дом казенный.

Рассол испариной покрылся, а маманя Ленкина спокойно сказала, что от тюрьмы и от сумы не зарекаются. А папаня-астроном вообще мимо ушей пропустил новость, хоть и слышал все хорошо.

– Лен, я не понял: у тебя родители так спокойно все восприняли, как будто им не о тюремном сроке сказали, а о стыдной болезни моей прапрабабушки!

– Ты братца моего видел? Весь положительный из себя, да? Магазином модных тряпок на пару с другом управляет. Это сейчас. А десять лет назад он с этим другом на зоне шил особо модные трусы в горошек и варежки с двумя пальцами. Плешь всем проел этими двумя пальцами. Убедил каких-то деловых производителей, что это очень удобно и функционально, и они, эти производители, сейчас стряпают такие варежки – из меха, из войлока, с цветочками-василечками. В модном магазине у Витьки они улетают как пирожки горячие зимой! Так что мама и папа, как про два пальца, знают, что это такое, и относятся к этому нормально.

В общем, Леха со своею любовью к Ленке, как говаривала когда-то Ольгина бабушка, «угадал». В самое яблочко попал. Ленка сама влюбилась в своего Рассола и через пару месяцев стала Капустиной. Правда, сказала Лехе бесповоротно: Капустина она – только по паспорту, а на сцене и, может быть, в будущем и в кино – со своей девичьей фамилией Важина.

Лешке по барабану было. Не в фамилии дело.

Не по барабану ему была Ольгина судьба, которая в свои двадцать семь одна была, как штык.

– Когда уже жениха найдешь? – в сотый раз спрашивал ее Леха.

– Спроси что-нибудь полегче! Да и где они, женихи-то?! Женатики сплошные, а кто не женат, тот или алкаш, или наркоман. Или еще хлеще – голубой! А еще я, Леха, не хочу обмана. Любой мужик как кот в мешке. И хорошо, если еще кот, а не что-нибудь хуже! Нет, пока что я тебя никакими женихами не могу порадовать.

Он слушал ее и понимал: права, сто раз права сестренка! И искать специально она никакого жениха не будет, и не каждому встречному поверит. И это правильно. Знает он, как мужики дурочек ищут, с квартирками, да чтоб работали, как лошадки. Даже сидя за забором с колючей проволокой, он насмотрелся на чудеса. Там у некоторых шустрых сидельцев не по одной подружке было. И они не просто письма писали – помогали как могли. А «женихи» еще и кочевряжились, выбирали получше.

Рассол, правда, любого Ольгиного жениха сначала бы сам под микроскопом посмотрел, а уж потом бы дозволил быть рядом. Да только некого было препарировать и изучать на предмет жениховства.

– Олька, а давай я тебя познакомлю с одним человеком, – сказал как-то раз Леха. – Он видел тебя на фотках моих, и ты ему очень понравилась. И твое отношение ко мне ему очень нравилось…

– А откуда он знает про мое к тебе отношение? – Ольга подозрительно посмотрела на Рассола.

– Оль, он там, в Обухове…

Ольга резко повернулась от сковородки, которая стреляла жареным для борща луком.

– Мало мне одного тебя! Оттуда…

– А я, Оль, что, плохой? – посерьезнел вмиг Леха.

– Нет, Леш, ты что?! Ты мне родной. И я знаю, что и как с тобой было. Все объяснимо: дурак был молодой, влип по-глупому, за все сполна рассчитался. А чужой человек… Нет, Леш, я боюсь!

– Так это ты сейчас боишься! А я тебе о нем все расскажу, письмо напишешь, пообщаетесь… А вдруг понравитесь друг другу?! Оль! Я гарантирую тебе, что это настоящий мужик. Можно сказать – рекомендую.

* * *

Ольга задумалась, глядя в окно, и чуть не спалила лук до угольков. Лехе, конечно, можно верить. Но как-то все это неправильно. И как она называться при этом будет – «заочница» вроде?! Не очень-то приятно…

– Оль, никто ничего и знать не будет! Только ты, я и он! Его, кстати, Ильей зовут. Фамилия – Покровский.

– А за что он сидит? – Ольга глотнула водички из стакана. – И как долго сидит? И сколько еще сидеть?

– А вот это пусть он сам тебе расскажет! Не хочу я говорить об этом, не принято так.

– Ну а увидеть фотографию его можно? – спросила Ольга, краснея.

– Это можно! Фотку щаз прямо и принесу! – Рассол вылез из-за низенького стола, вышел на лестничную площадку. Ольга слышала, как он провернул ключом в замке.

Вернулся подозрительно быстро. «Хитрован! Видать, не сейчас придумал все это знакомство! И фотка близко лежала – искать не пришлось!» – подумала девушка.

С любительской фотографии на нее смотрел симпатичный мужчина. Не мальчик. Видно, что человек взрослый, серьезный.

– А вот еще! – Леха пощелкал кнопками мобильного телефона, нашел фотоальбом. Ольга наклонилась к нему через стол, и они стукнулись лбами, рассмеялись.

Снимки были сделаны в основном в каком-то спортзале, где приятель Лехи, видимо, активно поддерживал свою физическую форму. И еще пара снимков с кошкой.

«С кошкой – это хорошо!» – машинально подумала Ольга. Человек, любящий животных, сразу становился ей близким, потому что она сама была такая.

– Ну как? – спросил с любопытством Рассол. – Понравился?

– Ну, ты даешь, Леш! Сразу вот так и «понравился»?! «Нравится» или «не нравится» я пойму только при личной встрече. А по фото могу сказать только одно – не отталкивает. Это уже много, как ты понимаешь.

– Ну, тогда знакомимся? – форсировал события Леха. – Письмо напишешь?

– Нет, не напишу! Нашел, тоже мне, Татьяну Ларину! Нет уж, давай так: я ему понравилась, вот пусть он и напишет.

О том, что Илья Покровский старше Ольги почти на двадцать лет, Леха говорить не стал. Зачем? Да и что тут такого?! Звучит страшно – разница в два десятка лет, а на самом деле – какая разница? И кто сказал, что есть какие-то возрастные рамки – от и до?!

И уж конечно, ни слова про то, за что и как давно Илья Покровский отбывал наказание. Это уж сам пусть рассказывает, если посчитает нужным.

Первое письмо от Покровского было коротким, лаконичным. Не письмо даже, а записка. Илья написал Ольге, что одинок, но у него есть взрослый сын, родители с домиком в деревне. Было свое дело, увлечения, друзья. «А потом я попал в переплет, и выход из него был только один. Вернее, были другие выходы, но я ими не воспользовался по разным причинам. Может быть, когда-нибудь я Вам обо все расскажу».

Ольга письмо Покровского прочитала два раза. Ответила коротко. Две строчки о себе без причитаний и жалоб на судьбу. В ответ на его предложение «дружить и переписываться» написала, что готова общаться, но только при условии полной открытости. «Терпеть не могу вранья!» И добавила достаточно резко: «Вас послушать, так все там у вас белые и пушистые, а кто же тогда бандиты?»

Покровский на ее резкость не обиделся. Наоборот, за несколькими строчками он увидел не девочку-ребенка, а личность, девушку с характером. Это ему очень понравилось. И он стал писать ей длинные письма мелким убористым, похожим на бисер почерком.

Он рассказывал ей истории из своей биографии. Писал вдумчиво и подробно, даже сам во вкус вошел с этим писательством. У него появилась потребность доверять бумаге то, что нельзя было доверить людям – мало ли как они могли воспользоваться этой информацией! И памяти доверять тоже было нельзя. У нее, у памяти, как оказалось, век короткий. Каких-то десять лет прошло, а он уже детали многие позабыл. Но почему-то очень хорошо помнит запах пыльных улочек южного города – терпкий, тополиный, провинциальный. Мирный…

Ему доставляло особое удовольствие копаться в самых дальних уголках своей памяти, таких же пыльных, как этот южный город. А ведь когда-то память была отменной – текст дословно запоминал целыми страницами. Уникальная была память. И голова светлая.

По голове нельзя бить человека. Она – голова – от этого перестает быть светлой. Она забивается серой пылью, которая хранит тополиный запах. Тополя эти южные, особенные, не такие, как на севере. И как-то по-особенному называются.

Пирамидальные! Вот как!

А пахнут как самые обычные.

Вот ведь странные свойства памяти: главное что-то уплыло, забылось безвозвратно, а запах этот тополиный помнится, будто это так важно. И это настраивает на какой-то лирический лад, хотя события последнего десятилетия к лирике имеют такое же отношение, как он, Илья Покровский, к лебедям из балета. И когда он погружается в свои пыльные воспоминания, в голову забирается предательская мыслишка о том, что вся эта лирика неспроста. «Ох, неспроста, – думал Илья Покровский, вычерчивая на тетрадном листе геометрические фигуры. – Я становлюсь сентиментальным. Это что – возраст или мудрость? Или мудрость, рожденная возрастом?»

«…Бандиты, говоришь? Ну, тогда слушай, девочка, правдивую историю, которая, может быть, поможет тебе разобраться в том, кто у нас был бандитом…

…Нас было двое: я и дружок мой питерский, Сережа Галкин. Мы искали себя в этой жизни. Как уж умели, так и искали. Конечно, можно сказать, что не совсем праведными путями. Даже больше тебе скажу: совсем не праведными! То, чем занимались мы, вполне подпадало под некоторые статьи закона. Нет, ты не подумай только, что мы были какими-то беспредельщиками. Как перед Богом, говорю, что никого никогда не убивал, не калечил, не грабил. Вот комбинации выстраивал – это было. И эти комбинации приносили деньги. Порой очень большие.

Это время было такое. В девяностых все ринулись зарабатывать как могли. Причем некоторые жуки разжирели на навозе дармовом до неприличия, шевелиться не могли, так разжирели. Воровали вагонами и пароходами. И почти легально, организовывая какие-то фонды и благотворительные шарашки. А на деле хапали в свои карманы из казны, не стесняясь ни капельки.

Отнять у них то, что они сами стырили, было даже справедливо. Еще один путь обогащения назывался спекуляцией: там купил дешевле, тут продал дороже. Сегодня за это никого не судят, а тогда по полной программе давали за такой бизнес.

Вот такое время было. Прости за маленький экскурс в историю. Просто, ты тогда совсем ребенком была и знать всего этого не можешь. Разве что из книжек того времени. Но их часто писали те, кто все это знал поверхностно, а то и вообще понаслышке. А я все это сам прожил-пережил.

Нас с Сережкой тогда занесло в теплые края, на Украину. Позвали знакомые пацаны. Сначала мы с ними в одной упряжке пахали, а потом потихоньку отделились. Чем занимались, спросишь? Да какая, Оль, разница?! Тогда, чем бы ты ни занимался, это было и разрешено, и запрещено одновременно. В одну руку давали, а другую при этом рубили. Все это гордо называли «бизнесом»!

Смешно сегодня об этом говорить, но тогда все мы, как могли, стремились заниматься «делом». Вот и мы с Сережей нашли себе дело, которое кормило. Не буду рассказывать механизм этого экономического «чуда» начала девяностых. Это совсем неинтересно. Если коротко, то мы оказывали некие услуги неким дяденькам, которые расплачивались с нами неким товаром. Товар дефицитный! У нас его с руками отрывали, невзирая на высокую цену. Вот и весь механизм!

На этом деле мы выросли до такой степени, что могли еще что-то покупать и перепродавать. Но вдвоем уже не справлялись и потому подтянули «местные кадры», чем очень себе навредили. Видать, кому-то завидно стало – парни из воздуха деньги делают. Вот уж правильней поговорки никто не придумал: деньги любят тишину. Как только о них становится кому-то известно, жди беды. Вот и у нас возникла проблема. Приезжаем мы к одному нашему кормильцу за товаром, а он невинно так говорит: мол, с нами хотят познакомиться их покровители официальные, крыша то есть. «А мы, значит, «не официальные»! И кто же, говорим, крыша-то у вас?» – «Да, менты!» – отвечают.

Во как! Менты крышуют коммерсов! Ну, удивительного-то в этом ничего нет. Кому, как не им, этим заниматься. Да только, как бы это помягче сказать, если б коммерсы эти коврики, бабушками вязанные, нам задвигали, это б куда ни шло. Но речь идет о товаре «левом» – водке и сигаретах, понятное дело, поддельных. И ментовская крыша…

Да…

Ну, удивляться долго было некогда. Хотят встретиться? Встретимся. Забили стрелку – встречу то есть назначили. Поехали мы с Сережей, и одного из местных с собой взяли одного – Васю. Да, забыл уточнить: наученные горьким опытом, мы там ни с кем не водили дружбу. Более того, кроме наших имен, про нас никто ничего не знал. Сергей и Илья. Ни фамилий, ни города, из которого мы приехали, – ничего! Меньше знают – крепче спят. Доверять никому нельзя было. Да и на Украине-то, читай – «за границей», мы не просто так появились. Фактически в бегах там были. Но это другая история, может быть, и ее я тебе когда-нибудь расскажу.

Приезжаем. Я когда эту крышу увидел, обомлел. Морды наглые, здоровенные, на коне не объедешь! Прикатили на джипе – редкость по тем временам неслыханная. У каждого на шее цепь золотая с палец толщиной. Вот тебе и менты!

Ну ладно, мы не совсем разрешенным делом занимались! А тут-то – менты! Как бандиты на бандитскую разборку пожаловали. И без лишних слов пушки достали.

– Никаких разговоров не будет! – сказали. – Валите туда, откуда приехали, и забудьте про то, что получали!

О как! Ну, мы на это тоже стволы достали. Наши, кстати, покруче ментовских оказались: они почему-то на разборку с газовыми приперлись.

Слово за слово, открыли пальбу. Сереге в глаз попали. Газовый с близкого расстояния – еще какое грозное оружие! В общем, Сережу скрутили, и этого барана из местных – Васю – тоже. Я ушел.

Как молотили Сережу, я узнал позже. А он не сломался. Даже имени своего не сказал. За это четыре дня его месили так, что он мертвым завидовал.

Зато местный боец хилым бойцом оказался – раскололся, как гнилой орех. Вывалил все, что знал, а поскольку знал он не так много – только наши имена, то готов был под любой ложью подписаться, что и сделал. Лишь бы не били. Так я с его слов стал убийцей: на меня списали два трупа, о которых я никакого понятия не имел.

Я узнал, что Серега попал в областную больницу, что содержится под стражей, прикован к кровати. Операцию по вытаскиванию его из больницы я разработал до мелочей, просчитал, что справлюсь с задачей за шесть с половиной минут. Справился за пять…

Из обыкновенной металлической банки, китайских электронных часов со светящимися цифрами и антенны от радиоприемника я изготовил взрывное устройство. Ну, это я так его назвал. На самом деле это был просто муляж, игрушка. И пульт для «бомбы» я взял от игрушки. Видела, наверное, такие: пластиковая черная коробочка с десятком цветных кнопочек?

Вот с таким «оружием» я и отправился ранним утром вытаскивать из больницы своего друга. Нанял частника с машиной, рассказал ему душещипательную историю про брата, который попал в автоаварию и которого мне надо забрать домой помыться-побриться. Заплатил водиле двадцать долларов. За эти деньги он готов был не только подождать меня у входа в больницу, но и вручную толкать свой жигуля до Киева. Да, я забыл сказать тебе, что дело происходило в Харькове. Может быть, в этом и нет ничего особенного, но для достоверной картины пусть будет и точная география.

И еще я поделился с водителем тем, что братишку моего врачи не отпустили бы домой – «плох братишка после аварии», поэтому я еду за ним в субботу и в такую рань. «И вообще, я всех обхитрю, – сказал я водиле. – У меня халат белый есть и шапочка. Придурюсь доктором и выкраду братишку на выходные! А в понедельник назад верну!»

Водила поверил. Как тут не поверишь?! Да и не стал бы он лишних вопросов задавать – денежки я ему платил совсем не за то, чтоб он у меня интервью брал!

Вот так, в белом халате и колпаке, да еще в очках, закрывавших пол-лица, с пакетом одежды для Сережи – его голым держали в палате, это я тоже знал наверняка, – я и поднялся на пятый этаж больницы. Никто меня не остановил – доктор и доктор, идет по своим докторским делам в этот ранний час.

В палате, кроме прикованного наручниками к кровати Сергея, дремали на стульях двое милиционеров. Увидели меня, встрепенулись. Но в первый момент мой маскарадный костюм сыграл свою роль: я был принят за врача. В тот же момент я выставил на тумбочку банку-«бомбу», вытащил антенну и показал перепуганным охранникам пульт:

– Мы сейчас уйдем, а вы десять минут будете сидеть спокойно и не дергаться. Если я увижу погоню за нашей машиной, я нажму вот на эту кнопочку, и ваша больница взлетит к чертовой матери.

Я разоружил их, освободил Сергея от наручников, помог ему одеться – шапочку на забинтованную голову, обувь и длинный плащ на голое тело.

Еще раз повторил, что будет, если кто-то дернется за нами, и покинул палату. Мы спустились на лифте на первый этаж. И тут дорогу нам преградил еще один милиционер, вооруженный автоматом. Он увидел человека в бинтах, который с трудом передвигался, и кинулся наперерез.

Я показал ему пульт, на котором мигала красная лампочка.

– Видишь? Одно неверное движение, и все тут взлетит на воздух! Оружие! – Он не сопротивлялся, отдал автомат. – А теперь двигай наверх, там твои приятели взрывное устройство охраняют. И не дергайся. Все серьезно!

Он послушно отправился к лифту, а мы с Сергеем сели в поджидавший нас жигуль. Водитель, наверное, догадался, что не все чисто с моим «попавшим в автоаварию братом», да и автомат трудно было скрыть под белым халатом, но я все предусмотрел.

Мы быстро добрались до условного места. Мужик высадил нас у какого-то дома, видел, как мы вошли в подъезд. Это был маленький спектакль. Я знал, что мужика этого найдут очень быстро, поэтому адрес был липовый. Через минуту мужик умчался, а мы вышли из подъезда, зашли за дом и сели в нашу машину, которая была предусмотрительно спрятана мной во дворе. Еще через минуту мы летели по проспекту туда, где надеялись спрятаться…

Потом я узнал продолжение этой истории. Спасибо ментам – они рассказали, как все было.

Охранник, лишившийся автомата, ворвался в палату с воплями:

– Мать вашу! Что здесь было?! Они уехали на машине!!!

– Тсс! – испуганно шикнули на него двое, кивнув на тумбочку, на которой стояло «взрывное устройство». Ощетинившееся тонкой антенной, оно зловеще отсчитывало секунды. Они выдержали некоторое время, сидя с белыми лицами вокруг страшной самоделки. А потом им стало еще страшнее: надо было докладывать начальству о происшествии.

Через двадцать минут здание больницы было оцеплено, началась эвакуация больных. Ты представь на одну минуту: здание областной больницы, девять этажей, куча разных отделений и больных, в том числе тяжелых больных. И всех надо было эвакуировать! Это было ЧП совсем не районного масштаба, о котором пришлось сообщить в главк. Уже через час из Киева в Харьков спецрейсом вылетело все руководство украинского МВД.

А в больнице тем временем работали саперы. Спустя некоторое время они вынесли вердикт: это не взрывное устройство, а консервная банка, в которой нет ничего, кроме абсолютно безопасных деталей от телевизора и электронных китайских часов.

В это невозможно было поверить! Преступник разоружил милиционеров, забрал два пистолета и автомат, угрожая… игрушкой! Самое смешное, они не знали, кого объявлять в розыск! Из Сергея они не выбили ни слова. Ни фамилий, ни адреса, по которому мы проживали. А тут еще, того гляди, всплывут детали задержания преступников! А они, если ты помнишь, никак не красят доблестных сотрудников правоохранительных органов, которые ездят на бандитские разборки…

Как я потом узнал, за этот косяк из органов было уволено четыре десятка ментов. Впрочем, жалеть кого-то из них вряд ли стоит. Они тогда мало отличались от братвы. Они были страшнее бандитов, потому что за ними была власть.

А ты говоришь «бандиты»…

Я когда-нибудь расскажу тебе мою историю до конца, и ты поймешь, что делить людей на черных и белых нельзя. И самое главное, порой бандиты честнее небандитов…»

Письмо было написано мелким убористым почерком, строчечка к строчечке, почти без просвета между ними. И ровно так, будто по линейке. У Ольги так никогда не получалось. Если она писала что-то на нелинованной бумаге, то у нее ровными получались лишь три первые строчки, а потом они начинали ползти вверх, и в итоге к концу листа бумаги, справа, получался пустой белый угол. И почерк к концу листа ломался. Начинала писать ровно, буквы, как из прописей, красивые, кругленькие, правильные. А в конце – не буквы, а крючки, страшненькие, корявые.

А у этого Ильи что вначале, что в конце – будто и не человек писал, а машина. И вот таким почерком, который называют бисерным, он исписал несколько листов. Ольга отложила их в сторону, задумалась.

С одной стороны, вроде все верно он пишет: время такое было, особенное. Менты, бандиты – все они из одного теста были. Да и сажали в девяностых почем зря – это тоже ни для кого не секрет. Много чего читала про те времена.

Хотя послушаешь их, так все «ни за что» сидели. А в это как-то не верится. Ну, да бог с ними. Ну, рассказал ей этот неизвестный Илья свою историю, прочитала, как маленький детектив, да и ладно. Даже непонятно, отвечать на письмо или нет. Вроде так написано, что ответа-то и не требуется. Ну, пытается он ей доказать, что не бандит никакой. Вернее, время такое было, что всех, кто оступился, бандитами называли. Она выслушала. Даже поверить готова. Все бывает в жизни. Но это все как-то мимо нее прошло. У нее своя история, и если она возьмется писать ее своим почерком, который не держится на белом листе бумаги ровным и разборчивым до конца, то ей придется извести не меньше пачки канцелярской бумаги.

«…A ты говоришь – «бандиты»… Я понимаю, девочка, ты веришь в то, что все милиционеры хорошие, такие как участковый Аниськин, например. Любимый фильм моего детства, между прочим! Были и такие. Но не в девяностых… Не встречал я таких в те годы. Они ведь все тогда тоже понимали, что время благоприятное, данное для обогащения, это не навсегда. Вот и трудились в поте лица. Спроси, чем они от бандитов отличались? Увы, не моральным обликом и альтруизмом. У них в руках власть была. Мы могли стрелять друг в друга, но они за это ответственность не несли, а мы – да. А на деле-то и они, и мы были понимаешь кем…

Я не говорю, что я белый и пушистый. То, что делали мы, было за гранью дозволенного, и за это по закону полагалось наказание. То, что делали они, тоже было за той самой гранью дозволенного, только с другой стороны. Но они за это никакой ответственности не несли.

Знаешь ли ты, девочка, что такое «испанский сапог»? Наверняка знаешь из школьного учебника истории. Средневековая пытка, которую применяли к упрямым молчунам преступникам еще в XV веке. Надевали на ногу ему железный сапог и начинали закручивать болты с двух сторон. Редкий не развязывал при этом язык.

Инквизиторы современности не придумывали антураж для этой пытки.

Название прежнее – «испанский сапог», а на деле – простые слесарные тиски. Дешево и сердито. Зажимается голень ноги в тиски, как раз в том месте, где у человека «горячая косточка» находится, закручиваются тиски до упора, и дальше только затягивай рукоятку, пока у бедолаги глаза из орбит не вылезут и не заговорит он о том, чего от него ждут.

Ну, это так, вводная часть. Я обещал рассказать, чем закончилась наша харьковская история. Выполняю обещанное…

…Нас никто нигде не ждал в этом городе. Квартиру, которую мы снимали, пришлось сразу же бросить, как только все это случилось. Забрал я оттуда только деньги и личные вещи.

Был у нас один вариант…

Как-то я познакомился в ресторане с девушкой. Миловидная голубоглазая блондинка была симпатична мне. Мы пообщались с ней, поговорили о том, кто чем в жизни занимается. Я сказал, что мое занятие – коммерция. Она оказалась медицинским работником, трудилась в больнице Харьковского тракторного завода операционной сестрой. Мы с ней даже выпили за дружбу грамм по пятьдесят хорошего коньячку. Звали мою новую знакомую Викторией. Вот за победу и выпили!

Засиделись тогда до глубокого вечера. Потом я вызвался девушку проводить. Оставил свою машину на площадке у ресторана и вызвонил приятеля на колесах. Того самого Васю, который после со мной и Серегой ездил на ту злополучную разборку с ментами.

Вася приехал за нами к ресторану и доставил нас с Викторией почти к ее дому: мы вышли немного раньше – решили прогуляться парком. Почему я так подробно об этом незначительном моменте рассказываю? Да потому, что впоследствии это сыграло роковую роль во всей моей истории.

С Викторией я не то чтобы подружился, но поддерживал отношения, в основном – телефонными звонками. Как будто чувствовал, что придет день и эта девушка мне очень пригодится. Так и случилось. Когда я выкрал Сережу из больницы, я уже знал, куда мы с ним поедем. Сереже была нужна серьезная медицинская помощь, и умелые руки операционной сестры были как нельзя кстати. Вот к ней, к Виктории, мы и рванули в то осеннее утро.

Виктория немного опешила, увидев нас на пороге квартиры. Я объяснил ей в двух словах, что нам нужно срочно снять жилье, а мой друг нуждается в квалифицированной медицинской помощи и поэтому я прошу ее по-дружески нам помочь, чтобы, так сказать, получить и то и другое в одном флаконе. При этом я пообещал Виктории такой гонорар за ее услуги, что отказаться она не могла. Средняя зарплата в то время на Украине была равна тридцати американским «рублям», а я ей предложил в разы больше за стол, кров и сестринскую помощь.

Жилищные условия у Виктории были сносными – двухкомнатная квартира со всеми удобствами, холодильником и телевизором. Последний, кстати, совсем не радовал: местный телеканал каждый час транслировал обращение МВД к гражданам с просьбой проявить бдительность и помочь в поимке особо опасных преступников. Думаю, ты уже догадалась, что речь шла о нас с Сережей. А поскольку про нас никто толком ничего не знал, то и объявление было смешным. Если Сережин фоторобот еще кое-как походил на него, хотя бы описанием переломов и травм как особых примет, то себя я и сам бы никогда не узнал в том портрете, который придумали видевшие меня спросонья милиционеры: рост – сто восемьдесят, это при моем-то сто шестьдесят пять! И остальные параметры просто гигантские! Особенно мне понравился размер обуви – «пятьдесят последний»! А у меня он, извините, всего-то тридцать восьмой! Вот уж, правда: у страха глаза велики! Ну и все остальное описание действительности мало соответствовало. Была там какая-то дикая шевелюра, усы, как у Чапая, очки.

Но еще страшнее, чем описание внешностей преступников, была ориентировка, в которой описывались наши с Сережей «заслуги». «Прибывшие из-за рубежа особо опасные преступники, киллеры, на счету у которых огромное количество убийств, подготовили взрыв в областной больнице…» Ну и так далее. Ворох информации, которая, мягко говоря, не соответствовала действительности. Впрочем, простительно все это, мы ведь действительно были в этом городе «темными лошадками». Но и киллерами-убийцами мы тоже не были!

К счастью, наша хозяюшка Виктория телевизор не смотрела! Почти не смотрела. Работала она по графику сутки через трое. Когда она на работе, ей было не до телевизора. А дома мы ее развлекали по полной программе и следили четко за тем, чтобы местный телеканал никогда не включался в ее присутствии.

Виктория, приходя с дежурства из больницы, приносила разные новости: город бурлил, на каждом углу можно было услышать подробности дерзкого происшествия в областной больнице. Новость обрастала подробностями, от которых хотелось смеяться, если б не было все так страшно и опасно. По слухам, гуляющим на улицах города, бандитов было около десятка, и им, конечно, удалось скрутить милиционеров, которые пытались оказать сопротивление. Один из преступников был ранен и определен в больницу. И тогда остальные его подельники пошли на страшное преступление: заминировали больницу и выкрали раненого бандита. Вот такие слухи гуляли по городу.

Не думаю, что Виктория догадывалась о чем-то. Она на совесть лечила Сережу, и он быстро пошел на поправку. Я уже планировал пути нашего ухода через границу, как вдруг в один прекрасный день наша относительно спокойная жизнь у Виктории закончилась.

Как-то за завтраком Виктория, попивая кофе, просматривала телепрограмму и подчеркивала то, что ей было интересно. И вдруг прямо подпрыгнула на стуле!

– Ура! Мальчики, фильм вот этот посмотреть хочу! Ну, прямо с детства мечтаю! – глупо защебетала она.

Дальше Виктория объявила, что вечером не задержится. Она отчеркнула авторучкой в телепрограмме строчку и обвела кружочком время начала показа. Я заглянул через плечо и похолодел: фильм, который очень хотелось посмотреть нашей барышне-медсестричке, демонстрировался по местному телеканалу…

* * *

Вечером мы с Сергеем сидели, словно на иголках, ожидая этого «радостного» момента. Мы сломали в телевизоре переключатель каналов и завладели «лентяйкой». Теперь к голубому экрану можно было пройти только через наши трупы. Мы надеялись, что Виктория передумает смотреть этот ничем не примечательный американский боевик, но она прибежала перед самым началом кино, заторопила меня:

– Ну, переключай скорее на ТВХ!

Я щелкал по клавишам и делал вид, что меня интересуют программы, обучающие выращиванию кабачков и лечению геморроя сосновыми шишками! Я тянул время и дотянул до критической минуты, зная на сто процентов, что перед фильмом непременно будет «кино» про нас с Сережей, и, когда по моим подсчетам, на экране уже должны были бежать титры художественного фильма, переключил канал.

…«Вовремя», надо сказать, переключил. Там как раз нас с Сережей показывали. Не очень-то мы были похожи сами на себя, но ведь и Виктория была совсем не глупой девочкой. Тем более медицинским работником она была опытным. В информации Сережины раны и травмы были четко перечислены, все эти переломы и гематомы. Только они-то и были точной информацией! Но зато какой страшной, разъясняющей все.

Виктория перед телевизором с чашечкой кофе сидела. Вижу, чашечка на блюдечке ходуном у нее заходила, потому что руки затряслись. И побелела наша спасительница, как медицинский халат. А после слов «… киллеры-убийцы, на счету у которых…» она побелевшими губами прошептала:

– Только не убивайте, ребята…

Я к ней поближе сел на диван, чашечку придержал, чтоб не облилась кофейком девушка, и говорю:

– Это нас ищут, Вика. Про киллеров – это все ментовские фантазии. Коммерсанты мы, но попали в историю с перестрелкой. Никого не убили. А вот то, что я Сережу из больницы выкрал, – это чистая правда. Про заминирование… Было заминирование, точно! Но вот вместо бомбы была игрушка, которую я смастерил на досуге. Не взорвалась бы она никогда!

Я помолчал.

Виктория все так же тряслась, как лист осиновый. Я набухал ей коньяку в стакан, к губам поднес. «Пей!» – говорю.

Она выпила, и стало ее отпускать.

– Вика, ты только пойми и поверь: мы не собираемся убивать тебя, мы не убийцы! Все, что нам нужно, – это время, чтобы Серегу на ноги поднять. Сколько нужно для этого? Неделя? Две? Три?

– Две… – Виктория покосилась на Сережу, как бы оценивая свои силы. – Две – это максимум.

– Ну, вот и отлично! Значит, мы живем у тебя две недели и уходим навсегда. А ты сейчас, все это время, и потом просто молчишь. Просто забываешь про нас, будто никогда и не видела. И тогда получишь вдвое больше. – Я положил на край дивана пачку долларов.

Виктория боязливо покосилась на нее.

– Согласна? – спросил я.

Она только кивнула в ответ.

Сказать, что мы сомневались в ней, – значит, ничего не сказать. Поэтому после «пряника» – денег – последовал и «кнут» – жесткое наставление.

– Вика, на карту поставлено слишком много – наша жизнь. Поэтому все серьезно. Я предупреждаю тебя на тот случай, если тебе захочется от страха бежать к ментам. Дадут нам с Сережей лет по десять. Мы их отсидим. А потом захотим с тобой встретиться. Не думаю, что встреча будет приятной. Я доходчиво объяснил?

Она опять только кивнула без слов.

Ночью мы пошептались с Серегой.

– Сдаст!

– Не знаю, Сережа. Только надеюсь, что ей деньги нужны – это раз, побоится нас – это два, и есть у нее человеческое сострадание, какое есть у нормальной медицинской сестры, – это три.

– Последнее особенно впечатляет, – с сарказмом заметил Сережа.

Виктория не побежала нас сдавать. Наоборот, она еще больше прониклась к раненому Сергею и лечила его самозабвенно. Понятно почему: чем скорее она его на ноги поднимет, тем скорее мы свалим, оставив ей кругленькую сумму зеленых денег.

Через неделю мы успокоились. Виктория вела себя безупречно. Раны у Сергея потихоньку заживали…»

Илья иногда покидал убежище. Делал он это хоть и осторожно, но достаточно свободно, потому что в городе его практически никто не знал. Лишь один человек был в курсе всех их дел, но он бы и под пытками никому ничего не сказал. Даня. Светлая ему память… Имя-то у него другое было – Саня, но звали его все Даней, потому что фамилия у него была Данин.

Гениальный человек был Даня. Великий комбинатор с богатым криминальным прошлым. Про него просто легенды ходили. Одну из них он сам рассказал Илье Покровскому:

– Помнишь, Илюшка, были в больших городах такие классные магазины – «Березка», в которых купить можно было все, что душе угодно? У нас такие же были, только с другим названием – «Каштан». Деревянные магазины, блин! Вот этот наш «Каштан» я за месяц выставил три раза.

Запустил вечером камнем в витрину и проследил, как скоро менты приедут. Они были на месте через три с половиной минуты. Следующим вечером я разбил витрину и за три минуты и пятнадцать секунд вынес из магазина кучу техники – видики-шмидики. Ребята в погонах приехали, а меня уже и нет. На следующий день все повторил, причем с тем же стеклом, которое за день вставили в витрину.

После этого витрину закрыли листом фанеры, а в кусты посадили ментов. Две недели они пасли меня. А я – их.

Потом им надоело сидеть без дела, да и другие дела были. Пост от «Каштана» сняли. И я тут как тут! Третий раз. И снова три минуты и пятнадцать секунд. Вот такая четкость. Мне, правда, все это потом припомнили, когда я попался, но это уже совсем другая история!

Даня свое отсидел, вышел на свободу и дал себе слово: больше ни-ни, никакого криминала. Женился, ребеночка завел. А тут и лихие девяностые нагрянули. Объявили всем о рыночных отношениях, а что это такое – каждый понимал по-своему. Да и были они не столько рыночными, эти отношения, а больше базарными. Торговали кто чем мог. Вор у вора дубинки крал. Без крыши на базар этот с дубинками крадеными лучше было не соваться. А крыши были в большинстве своем ментовскими. Все об этом хорошо знали. Никто особо не скрывал, кому и сколько платит, чтобы спать спокойно. В райотделе милиции можно было отдел специальный открывать и принимать подати мешками по описи.

«Ну, думаю, Америку я тебе этим не открываю. Об этом писано-переписано. Я ведь тебе все так подробно рассказываю, чтобы ты поняла, какое время было и кто есть настоящие бандиты», – писал Илья Ольге.

Он рассказывал ей все подробно, порой мучительно подбирая слова. Во-первых, они родом были из разного времени: она о девяностых почти ничего не знала, а он не дотягивал до ее двадцать первого века, в котором на свободе не жил. Она девочкой юной была, а он в последние годы все больше дела имел с мужиками грубыми. Если бы это им он свои истории рассказывал, то можно было бы не подыскивать слова и называть все своими именами. А с ней все было по-другому, и надо было обучаться дипломатии, чтобы аккуратно донести информацию.

* * *

«Так вот, Даня наотрез отказался ментам платить, сказал, что сам своей «купле-продаже» крышей будет и еще друзьям-знакомым поможет. Очень он разозлил ментов. На этой почве и разгорелся у нас конфликт – я писал тебе уже про это. И про то, что, кроме Сережи, менты тогда хапнули водителя нашего Васю, тоже писал. Ну, «наш» – это я просто к слову. Просто местный парень. Ничего он про нас не знал, ровным счетом ничего. Но как стали на него «испанский сапог» примерять, так и начал Вася «вспоминать». Например, то, что я грохнул двух каких-то коммерсов, которых я и в глаза не видел.

А еще он упомянул Даню: мол, Даня больше в теме, знает даже, кто мы с Сережей, и откуда, и как нас найти в городе.

А Даня после всех этих передряг дома почти не жил. Дома у него жена была и дочка-малышка, двух лет от роду. И вот в дом к ним нагрянули эти отморозки, которые милиционерами, как Аниськин, служили. Дверь в Данину квартиру бензином облили и запалили. Пригрозили вообще всех убить, если Даня на стрелку с ними не явится. И все это не скрывая ни от кого. А что скрываться – то? Милиция с бандитами борется, и тут все средства хороши!

Даня звонит домой, а жена в трубку плачет, просит сделать что-нибудь. А что тут сделаешь?

Собственно, на Даню у них ничего не было, но понятно было, что если они с его семьей так, то с ним тем более церемониться не будут. А уж с чем его прихватить – это второй вопрос. Сначала бы приняли по полной программе, а потом и дел нашли на десяток статей УК.

Пока Даня думал, как лучше этот вопрос решить, жену его с дочкой в темной парадной подкараулили и избили до полусмерти. Причем били не только женщину – ребенку тоже досталось. Их в больницу увезли с серьезными травмами, а Даня ко мне обратился с просьбой о помощи. Решили, что он на встречу пойдет один, а я буду поблизости. Посмотрим, как все будет проходить. Встречу назначили на безлюдной улочке на окраине города, у входа в кафе, днем. На всякий пожарный случай взяли два пистолета ТТ, и еще Даня положил в карман гранату. По пути заезжаем в больницу и забираем жену Дани и дочку.

Приехали. Даня пошел на место, а я перешел на другую сторону улицы, откуда хорошо видно площадь перед кафе и две дороги, отходящие от нее.

Ждем.

Ждем десять минут, двадцать, полчаса. Сорок минут томительного ожидания. И никого! Никто не приехал, никто к Дане не подошел. Он помахал мне издалека – условный сигнал «уходим». За углом садимся в поджидающее нас такси и едем в центр города.

Но не успели и пяти минут проехать, как увидели за собой погоню из трех машин. Менты в «матюгальник» орут, команды подают, требуют остановиться. Тормоза визжат, резина на поворотах черный след на асфальте оставляет, люди на улице шарахаются, к забору жмутся.

Водила нашего такси позеленел и уже собрался было припарковаться у обочины. Я с ним рядом сидел, пушку достал, в бок ему воткнул и говорю:

– Гони, отец!

Водила оказался понятливым, погнал. Только спросил: «Куда?!»

– К метро гони! – У Дани план возник.

Я на него посмотрел, понял все.

Такси наше только что в здание подземки не влетело. Мы выскочили из машины и дернули в сторону частного сектора. Там райончик такой был, заборы высоченные, и теремки понастроены. Мы через первый забор перелетели. Дане проще было, он высокий, но и я не отставал. Правда, осень на дворе, мы в плащах были долгополых, Даня в белом, я – в зеленом.

Менты не отстают, скачут за нами через заборы шустро, да еще и стреляют в спину. Мы тоже пытаемся отстреливаться, но не очень результативно. Убегать и отстреливаться при этом очень неудобно.

Так мы отмерили четыре участка, но от погони уйти не могли. Буквально на хвосте висели у нас вооруженные опера.

Я часто думал потом, можно ли было тут что-то изменить…

Не знаю. Нет у меня ответа…»

Тот забор, который встал перед ними в очередной раз, был особенно высоким. Даня взлетел на него, и тут в него попала пуля. За ней вторая, третья… Илья немного отстал, и ему хорошо было видно, как на белом плаще Дани появляются маленькие дырочки. На плече, на руке, на бедре. Их становилось все больше и больше. Он с ужасом смотрел на то, как еще минуту назад живой человек превращается в…

«… Если бы можно было в тот миг остановиться, прервать этот бессмысленный бег, то, наверное, я увидел бы оторвавшееся от земли легкое белое облачко. Душа-то у Даника была чистой и светлой… А ты говоришь «бандиты»…

Дальше все было как в кино. Еще живой, но уже отправившийся в страну, где он навсегда останется сорокалетним в этих безумных девяностых двадцатого века, Даня прошептал:

– Илюша, уходи…

* * *

Я дернулся к нему. А у него в этот момент голова на грудь упала. И я понял – это всё. И только легкое облачко оторвалось от земли и стремительно улетело ввысь…

До того момента, как я упал лицом в какие-то кусты, я увидел, как висевшее на заборе тело Дани в белом плаще, было прошито еще десятком пуль. И из черных дырочек по белому заструились красные ручейки…

А меня, представь, спас мой зеленый плащ. Я упал во что-то колючее, наверное в заросли крыжовника, и вжался в землю. Воевать мне было нечем: два патрона в пистолете против десятка стволов.

Я не надеялся на чудо. Я просто вжался в землю, слился с зеленью и замер. Я видел и слышал все!

Менты матерились в полный рост и проклинали нас. Еще бы! За стрельбу почти в центре города, за труп Дани их никто по головке не погладит!

Даню обшарили и нашли у него в кармане гранату. И у оперов возник план.

– Мужики, взорвем его к чертовой матери, и все дела! – предложил один из них. – Скажем, что сам он гранату рванул!

Они так и сделали: вырвали чеку и кинули в Даню гранату. Его разорвало на моих глазах. А на шум через заваленный забор уже сползались местные жители, охали-ахали, вопросы задавали: что, как и почему? Менты все просто объяснили: «Ловили опасного преступника, а он подорвал себя гранатой, и вы тут не стойте, расходитесь!»

Я видел, как суетились менты, как любопытный народ валил валом в чужой огород. Меня чуть было не затоптали в кустах. И тогда я встал с земли, снял свой приметный зеленый плащ-спаситель, свернул его аккуратно, на руку повесил, остался в свитере и брюках, серый весь и незаметный. Постоял в толпе, поговорил с каким-то дедом о происшествии и… ушел».

Как ему было больно, Илья не хотел рассказывать Ольге. Мужики, бывает, тоже плачут. Потом, когда его поймают, ему будут много и долго делать больно. Ментовские тюремные пытки – это не для нежных девичьих ушей. Но это будет уже другая боль.

А тут ему надо было развернуться и уйти прочь без слез, без последнего «Прости, брат!». Он не мог похоронить Даню. Не мог утешить вдову и дочку. Ему надо было срочно рвать из этого города. И не одному, а с раненым другом Сережей. И очень-очень скоро. У Ильи было предчувствие. Плохое. И оно его не обмануло…

«Ты можешь сказать, что я занимался не совсем законными делами. Да, это так. Но это другое. Я снова про то, кто есть кто. Кто был кто.

…Как передать тебе мое настроение, то самое, с которым я вернулся в тот день в дом Виктории, где ждал меня Сергей? Думаю, ты все сама понимаешь. Настроение – дрянь. Одно радовало: Сереже уже легче стало, челюсть почти срослась, повеселел мой раненый.

И путь через границу в Россию был подготовлен: нас на родину должны были перевезти в почтовом вагоне поезда. Иных путей не было, нас тормознули бы на первом посту. А в почтовом завалились бы мы среди посылочек да бандеролек, сами бы прикинулись письмишками заказными и сопели бы тихонько до самого Питера. А там уж придумали бы, где и как надежно схорониться.

Если бы я знал тогда, что плану этому не суждено сбыться, что нас уже обложили в нашей берлоге, я бы…»

А что «я бы»? До их отъезда оставалось два дня… И неуместно тут сослагательное наклонение. Да и не мог Илья Покровский ничего знать, так как эта ментовская операция держалась в строгом секрете.

А было все так. Компаньон Вася, тот самый, который под пытками ментовскими Даника сдал, вспомнил еще до кучи то, как подвозил однажды из ресторана Илью и Викторию. Он тогда поинтересовался, кем девушка работает…

Много ли медицинских работников проживало в том районе, где Вася высадил из машины Илью и Викторию, неизвестно. Но думается, что выяснить это было не так сложно. Да и возраст девушки Вася почти точно указал.

Надо полагать, что за Викторией несколько дней подряд следили. И не могли не заметить, что девушка в аптеку заходит каждый день, покупает бинты и медикаменты. И вообще, живет одна, а продуктов из магазина прет как на хорошую семью! Это Илья, конечно, потом все узнал.

А в тот день Виктория собиралась утром на работу. Разбудила Илью, сказала, что уходит, напомнила про борщ в холодильнике и про компот на плите и в половине восьмого утра закрыла входную дверь на ключ.

Можно сказать, что с этой минуты жизнь его раскололась на две части, на до и после.

Взрывом входную дверь сорвало с петель, и в квартиру ворвались вооруженные бойцы. Они начали избивать Илью и Сергея так, что они буквально летали по маленькой квартирке. Сколько это продолжалось – Илья не знал. Сначала он еще чувствовал дикую боль, а потом перестал что-либо чувствовать и пришел в себя только через двое суток…

…В Харьковской тюрьме он провел три с половиной года – столько времени шло следствие. За этот срок ему сломали все, что можно сломать в человеческом организме. Ему жестоко мстили за все. За то, что он слишком много знал про ментов, крышующих всех и собирающих дань с ком мерсов, за то, что он, безоружный, разоружил сотрудников милиции и выкрал раненого друга, за то, что «заминировал» больницу безобидной игрушкой и выставил бойцов дураками, за то, что ему везло и он ловко уходил от погони.

Они были по разные стороны, и за это ему тоже мстили. И били жестоко, так, что он перестал чувствовать боль.

И пытали, хоть пытки запрещены конвенцией против пыток.

«Ты говоришь, «бандиты». Наверное, ты во многом права, девочка. Но никто из этих бандитов не подкинет тебе в карман десять граммов белого порошка, а вот те, кто по другую сторону, – запросто! И тебя, законопослушную, умную и положительную, никогда не пробовавшую наркотики и не продававшую их, кинут в «обезьянник». И ты ничего не сможешь никому доказать, так как найдутся свидетели, которые покажут на тебя. И поедешь ты в лагерь по статье за распространение наркотиков. Это так просто сделать! Сегодня на этом можно любого гражданина упечь за решетку на приличный срок. И я знаю, сколько таких «преступников» сидит здесь. Если ты кому-то мешаешь и при этом у тебя нет надежной спины, денежного мешка или волосатой руки, тебе легче легкого попасть на зону.

А ты говоришь, «бандиты»…

Я не жалею ни о чем, что было в моей жизни. Глупо жалеть! Ничего ведь не изменить. Жалею только о тех людях, которых уже не вернуть. Да и времени жаль. Хотя здесь тоже жизнь. И она более честная, чем та, в которой живете вы. Видишь, я четко разделяю жизнь на ту, которая здесь, у нас, и на ту, которая там, у вас. Здесь по-другому относятся к словам и обещаниям, здесь ценят истинную верность и дружбу. Но здесь слишком много человеческого мусора. Это те, кто сломался, потому что не вынес боли. Я не знаю, как к ним относиться. Как к предателям? Или как к слабакам? Не знаю.

Может быть, я излишне жестко написал, но иначе не могу. У меня был и есть Сережа, который стал инвалидом, потому что молчал как рыба. У меня был Даник, который погиб из-за того, что кто-то не вынес средневековых пыток. У меня были и есть люди, которые, как и я, прошли тюрьму и зону, но не потеряли при этом человеческого облика и смогли остаться людьми. Людьми очень порядочными, заметь, несмотря на то что «послужной список» у них очень длинный.

Береги себя, девочка. И будь подальше от всего этого как с одной, так и с другой стороны».

«…Ты спрашиваешь, какие люди здесь живут? Разные люди. Я уже говорил тебе, что человеческого мусора здесь много. Но и порядочных людей хватает. Может быть, тут их даже больше, чем по ту сторону решетки.

Я расскажу тебе одну историю. Помнишь Васю из Харькова, который нас продал? Я познакомился с ним после его освобождения. За плечами у него – десятка в местах не столь отдаленных. Казалось бы, школа серьезная, не заочно пройденная, но… В общем, встретились мы с ним по делу, посидели в машине, поговорили обо всем. Он старше меня был, и я по этому поводу и вообще – со всем уважением к нему. До одного грустного момента.

Вася увидел у меня пачку дорогих сигарет и попросил закурить. Через пять минут снова попросил. Потом еще. «У тебя сигарет нет?» – спросил я его. «Нет», – говорит.

Я, ни слова не говоря, из машины выхожу и в магазин. В голове, правда, мысль мелькнула: странно, ему в общем-то ведь, как освободился, помогли деньгами ребята, а у него на сигареты нет. Ну, да ладно. Все бывает.

Купил ему две пачки хороших сигарет, он взял их. Правда, пока мы с ним сидели и разговаривали, он мои продолжал курить. И это меня тоже неприятно кольнуло. Ну, нельзя так! A-а, да ладно. Списал на плохое воспитание.

Но самое противное было потом. Договорили мы, обсудили все. Вася вышел из машины, полез за перчатками в карман, а у него оттуда пачка сигарет выпадает. Не тех, которые я купил. А тех, которые у него были, но он при этом сироту казанскую изображал…

Я сделал вид, что не заметил, чему Вася был чрезвычайно рад. Но я выводы сделал. И когда дошло дело до привлечения его к нашей работе – я рассказывал об этом тебе, – я был категорически против этого. Просто не доверял ему. Нельзя доверять человеку, который врет. Он проверку не прошел, «тест на «верблюда», на пачку «Кемела», то есть! И ведь чувствовал я, что не стоит его к себе близко подпускать, но меня убедили, что доверять ему можно. Результат тебе известен.

Я потом эту историю много раз рассказывал, особенно молодым, которые порой сами не ведают, что творят. Надо уметь от многого отказываться, даже если очень хочется. Я потом своим этим мыслям подтверждение нашел у какого-то поэта. Позволите?

…Умей отказываться начисто,

Не убоясь и одиночества,

От неподсудного ловкачества,

От сахарина легких почестей.

От ласки, платой озабоченной,

И от любви, достаток любящей,

И от ливреи позолоченной

Отказывайся – даже в рубище.

От чьей-то равнодушной помощи,

От чьей-то выморочной сущности…

Отказывайся – даже тонущий —

От недруга руки тянущейся![1]

Вот. «Умей отказываться…» – правило номер один, которое я хорошо усвоил. А вообще-то несвобода дает целый свод правил, на все случаи жизни. И выполнения их там требуют строго. Пообещал – сделай, а не можешь – не обещай. Нормальные правила, общечеловеческие. Правда, более строгие, чем по другую сторону решетки. И спрашивают за них очень строго. Впрочем, может, так и должно быть?»

Покровский сложил исписанные листочки ровной стопочкой, перечитал. Ему понравилось. На книжку похоже. Правда, без начала и без конца. Бывают такие, испорченные плохими читателями. Покровский к ним не относился. Как раз наоборот, он любил читать.

«Вот и подошло время рассказать тебе о персонаже, который являет собой яркий пример «человека с другой стороны», чтобы ты поняла, кто есть кто.

Начальник уголовного розыска Михал Палыч Терехин был личностью легендарной. Для одних – бескомпромиссный борец с бандитизмом и коррупцией, для других – самый главный бандит и коррупционер. Понятно, что второе доказать было практически невозможно, хоть все это знали наверняка.

Я хочу рассказать тебе, как первый раз встретился с ним. О-о, это целая история. Когда нас с Сережей взяли на квартире у Виктории, нас били до полусмерти. Очень скоро я потерял сознание, и это было спасением…»

Покровский очнулся в каком-то кабинете, прикованным наручниками к сейфу с одной стороны и к батарее – с другой. Потом уже он узнал, что находился в прокуратуре.

Как только его угораздило прийти в себя, так тут же, как будто почувствовали это, явились опера. Обрадовались, что Покровский в сознании, и начали его молотить.

Это было страшно. У него уже была сломана нога, стоять он не мог и фактически висел на руках. Он почти ничего не видел, так как один глаз у него заплыл полностью, а в другом была лишь узенькая щелочка. Каждый удар сопровождался страшной болью – ребра были сломаны. Было ощущение, что от побоев они втыкаются в сердце, в легкие.

А еще Илья молчал, и за это его били все ожесточеннее. Было ощущение, что его истязатели сами уставали. Наверное, так и было, потому что в какой-то момент ему сказали:

– Молчишь? Ну, молчи-молчи, придет «сам» – заговоришь!

И этот «сам» не заставил себя долго ждать – явился. Коренастый, широкоплечий, коротко стриженный, с печаткой золотой на пальце правой руки и толстенной золотой цепью на шее. Типичный бандит девяностых!

Зашел в кабинет, дверь за собой ногой закрыл, выпучил на Илью глаза навыкате, с удивлением спросил с украинским гхеканьем:

– Ты хто таков?

– А ты кто? – спросил Покровский в ответ.

– Тут я вопросы задаю, слышь, ты?! Ты хто таков, засранец? Тебя такого откуда занесло в мой город?! Кто разрешил грабить мой город?! А?! Это мой, слышишь? Мой и только мой город! И только мне позволено его грабить!

«Ну, точно! Бандюган какой-то местный!» – подумал Илья и снова спросил:

– Ты-то кто такой?

– Я хто?! Это ты меня спрашиваешь, хто я?! Я тут главный! Я начальник, мля, уголовного розыска, понял? Терехин Михал Палыч, мля, понял?!

Илья не успел подумать о том, что это какая-то чертовщина, как Терехин со всей силы врезал ему ладонями по ушам. Илья мгновенно оглох, а по шее справа побежал теплый ручеек.

Не успел очухаться от чудовищной боли, как он достал ствол и со всей силы двинул Покровскому в приоткрытый рот. Слева захрустело, и от дикой боли Илья чуть не потерял сознание. Но нашел в себе силы и сплюнул под ноги два сломанных зуба…

Но самое страшное, что он ощутил, – это странные перебои в сердце. Илья никогда не чувствовал, что у него есть этот орган, и это говорило о том, что сердце всегда было здоровое. А тут он реально почувствовал, что оно работает как-то не так. И впервые за все время Илья испугался. Он понял, что больше не выдержит побоев.

– Я буду говорить. – Губы в запекшейся крови с трудом разлепились, и тут же под ноги ему начали капать яркие красные капли.

– Вот это уже лучше! Я ж обещал тебе, что будешь говорить! Обещал?!

Покровский кивнул в ответ.

– Ну вот! У меня тут все говорят! Ну, давай, поехали.

И Илья «поехал». На квартире у Виктории их взяли с оружием. Было там несколько стволов, и он начал сочинять историю во спасение.

– Я работал по заказам. В разных городах восемь жмуров – мои. Половина – в Свердловске.

В своих повествованиях Ольге Илья опускал самые жуткие картины своего пребывания в неволе. Если рассказывать все, то любой законопослушный гражданин усомнится в том, что это честно. А кое о чем у Ильи и вообще бы язык не повернулся говорить – стыдно было бы рассказывать девушке такое!

* * *

«Я сочинял, но сочинял о том, о чем знал наверняка. В Свердловске в начале девяностых проходил большой передел в криминальной среде, и там действительно полегло немало известных личностей. Я знал об этом очень хорошо. И не только из газет. Так получилось, что я осенью девяносто второго был в этом уральском городе по своим делам. Жил в гостинице, обедал в ресторанах, встречался с разными людьми в разных организациях. Рассказывая сочиненную историю Терехину, я легко называл какие-то имена, даты, названия мест.

Я убедил его в том, что все именно так и было, и он был счастлив! Восемь трупов, в которых я признался, – это была его победа. Оставалось только получить доказательства того, что найденные у нас стволы засветились в восьми убийствах в России, и за поимку такого преступника можно было вертеть дырочки на парадной форме.

Я понимал, что у меня в запасе не так много времени. Ну, сколько его потребуется для экспертизы? Три дня? Четыре? Неделя – максимум. И это была моя неделя.

Счастливый Терехин сделал все для меня. Я по-прежнему находился в том же кабинете, но с меня сняли наручники и принесли матрас, на котором можно было спать. Меня кормили деликатесами. Под окнами управы находился рынок, и все торговцы с него платили дань ментам – деньгами и продуктами. Вот и мне перепало с этого рынка. Мало того, Терехин засылал мне коньяк, и эта «анестезия» была как нельзя кстати.

Но самое главное, ко мне приходил врач и лечил меня на совесть. Уколы, таблетки, обезболивающие препараты, витамины. Причем в огромном количестве. Я ел их горстями, впрок. Я знал, что делаю. У меня было очень мало времени.

Трудно сказать, сколько прошло – пять дней, шесть или неделя. Я потерял счет суткам и часам. Старался больше спать. Пил таблетки, коньяк и забывался сном.

Но очень скоро этот отпуск закончился. Стволы-то незасвеченные были, и я это хорошо знал. И знал, что экспертиза это покажет. Вот она и показала.

На Терехине лица не было. Вернее, оно было, но такое страшное, что слов не хватит его описать. Он орал, как потерпевший, до синевы и слюней, и в его речи не было ни одного печатного слова. Еще бы! Он неделю поил и кормил меня, лечил и дал возможность отоспаться, и в ответ такая черная неблагодарность!

А еще после этого «санатория» со мной что-то случилось. Если раньше мой болевой порог позволял им молотить меня долго до потери сознания, то теперь я отключался после двух ударов. А бить меня такого им было совсем неинтересно. Какой смысл пинать безжизненное тело?»

Илья не спросил у Ольги, знает ли она, что это такое – загонять иголки под ногти. Сам он читал про эту пытку, но никогда не думал, что ее могут применять в наши дни. Это в голове не укладывалось, и если бы кто-то рассказал, то Илья, скорее всего, решил бы, что это горячечный бред сумасшедшего.

Не бред. Но он не доставлял своим мучителям большого удовольствия, так как его организм мгновенно отключался и на боль не реагировал.

Не рассказывал он ей и про еще одну милицейскую «забаву». Казалось бы, совсем невинная забава, но она доставляла ужасные страдания. На руках узника застегивали наручники. Но не на запястьях, а выше, ближе к локтю. Руки начинали затекать, а пальцы превращались в синие сосиски и произвольно сжимались в кулаки. Вот тут современные инквизиторы и приступали к изощренной пытке. Они разгибали пальцы. Казалось бы, что тут такого? Но из-за отечности рук сделать это было невозможно, и ощущение было такое, будто из тебя выдирают жилы…

Обо всем этом Илья умолчал в своих письмах. Такие ужасы не для нежных женских ушек. Ему казалось, что он и так убедительно рассказал ей, кто был кем.

* * *

В прокуратуре Илью Покровского продержали восемь дней, после чего отвезли на Лысую гору – это название тюрьмы харьковской. В подвал, в одиночку, его бросили в ужасном состоянии: уши болели из-за поврежденных барабанных перепонок, почки были отбиты, ребра, рука и нога сломаны. Но это не останавливало оперов, которые регулярно вытаскивали заключенного из его норы-одиночки, чтобы выбивать признания.

А он молчал.

После одного из таких допросов, опер обреченно сказал ему:

– Ну ладно! Хватит с тобой нянькаться! В «петушатник» пойдешь, там из тебя послушную девочку сделают!

Не надо никому, наверное, объяснять, что такое «петушатник». И Илья хорошо понимал, что ему несладко там будет. Сил у него не было совсем.

В этот же день его вытащили из одиночной камеры и впихнули в другую. В ней были нары в три этажа и пять человек сидельцев. Один из них спрашивает Илью: мол, кто такой?

А он, как зверек, в ответ:

– Я с «петухами» не разговариваю!

Тот, кто, похоже, был главным у них, говорит ему:

– А с чего ты взял, что тут «петухи»?! Тут нормальные люди сидят!

И предложил воды – Илья ведь в крови весь был, как баран.

Но воду не взял, опять на дыбы встал. «Не подходи, – говорит. – Я кусаться буду!» Больше-то он ничего не мог сделать. Сил не было, на четвереньках в углу стоял, даже подняться в полный рост не мог.

Вот так, в противостоянии, часа четыре провел. Огрызался, как волчонок, хотя в голове уже мысль бродила, что что-то намутили опера, развели его. Потому что если б хотели, то такого болезного тут давно бы уже «опустили», а его никто не трогал.

Когда время обеда пришло и на дверях скрипнула дверца «кормушки», он баланд ера спросил, в какой камере находится.

– Смертники тут…

Но Покровский правило «Не верь» уже хорошо усвоил. Не поверил! Ночь не спал. А утром его в ШИЗО бросили, в подвал, где он провел девять месяцев.

«Оля, мир не без добрых людей, и там они тоже были. Медсестра одна жалела меня, обезболивающих препаратов подкидывала. Только просила язык за зубами держать. Перевязывать меня было нельзя, сразу бы заметили, а таблетки помогали держаться. И в один из таких визитов с таблетками она мне сказала:

– Что ж ты так непочтительно с Фирсом обошелся?

– С кем?

– С Толиком Фирсом. Это камера, в которой ты был последний раз.

Имя это я слышал и про Фирса слышал только хорошее. Но в глаза его никогда не видел. Откуда мне было знать, что это он? Я ведь не сомневался, что по милости оперов попал в «петушатник»?

А между тем мне нет-нет да стали приходить передачки. Оказалось, от него, от Толика Фирса. Потом жизнь столкнула меня с ним несколько раз, и я убедился в глубокой порядочности этого человека. Сам порой сидел на безрыбье, но из общего никогда ничего не брал. Как-то раз я был свидетелем, как он передавал чай и сигареты одному опущенному. Человечишко никчемный был, трус и стукач. И я спросил Толика: мол, ему-то за что грев, ведь не заслужил? На что Фирс мне ответил:

– Если в ШИЗО или на пожизненное готовится, надо помогать даже опущенным.

Вот такое отношение к людям у него было. А в конце девяностых Фирса короновали. Я потом часто вспоминал, как попал к ним, как не доверился, «петухами» называл. Спасибо ему, он все понял. Он просто людей видел. Видит…

А авторитет вора в законе держится на справедливости, а не на том, какие «подвиги» прописаны в его биографии. И я убежден, что такие авторитеты не дают криминальному миру скатиться в пропасть, называемую беспределом.

Или мне так повезло, или так оно и есть, но я не видел в миру людей более чистых, чем там…»

«…Коль зашел разговор о разных людях, волею судьбы попавших туда, то расскажу тебе еще один эпизод.

Как я уже говорил, меня ломали со страшной силой. Всеми возможными способами. Как-то раз скомандовали «с вещами на выход». Ну, какие у меня вещи?! Меня же на квартире у Виктории взяли в одном спортивном костюме и тапочках. Тапочки я быстро износил. Спасибо по случаю подкинули мне ботинки с чужой ноги да трусы с носками. Но те всегда на мне были. Постираю, подсушу и снова надену. Так что всех вещей было щетка зубная, ложка и носки запасные.

По пути мне шепнули: мол, в камеру к Борману закидывают. «Бойся!»

Впихнули в хату, маленькую совсем. В ней шесть арестантов, накачанные все, молодые да здоровые. А во мне тогда, дай бог, пятьдесят кэгэ веса живого. Да и живого ли?..

Тот, которого Витей Борманом звали, осмотрел меня, как удав кролика, перед тем как его съесть, и говорит:

– Что со здоровьем у тебя? Что кривой такой?

– Нога сломана, – отвечаю. – И рука тоже.

– А вещи твои где?

– А вот все! – показываю ему щетку, ложку и носки. – Без чемодана я!

Борман посмотрел на меня с сомнением.

– Ты в курсе, что тебя сюда закинули, чтоб я тебя убил?

– Догадываюсь…

– А я хоть и беспредельщик, но рука не поднимается. Что убивать-то тут? – не меня спросил, сокамерников. Те в ответ понимающе покивали. – А я оперу обещал… – Витя почесал за ухом в глубокой задумчивости и вынес вердикт: – Знаешь, что сделаем… Как зашел ты в хату, так и выходи.

Выломиться мне предложил. Помнишь комедию «Джентльмены удачи»? Вот там громила, который в дверь тарабанился и кричал, что «хулиганы зрения лишают», так это он «выламывался из хаты», то есть испугался и привлекал к себе внимание охранников. По понятиям, это косяк. И коль уж занесла меня нелегкая на тюремные нары, жить я собирался так, чтобы не было стыдно. А за такой косяк потом жизни в тюрьме не будет. Ни почета тебе, ни уважения. Поэтому я сразу Борману сказал, что выламываться не буду.

– Бей!

Он посмотрел на меня с сожалением, – я ж и так полуживой, и ветром качает, и вдруг говорит:

– Жрать хочешь?

Жратвы у них в хате было как на хорошем продовольственном складе. В углу – мешок с сахаром, на окне – сало-мясо-консервы, на столе – конфеты с печеньем. У меня от этого изобилия голова и так кружилась. Сглотнул голодную слюну, а сам третье правило хорошо помню – «Не проси!»

Накормили меня, с собой сумку продуктов собрали. Вечером Борман корпусному сказал:

– Забери его завтра от нас, в нормальную хату. А я оперу все сам объясню. Я хоть и беспредельщик, но не до такой же степени! Сделаем так, будто тебя просто перевели.

Так, собственно, и вышло. Перевели меня».

Но на этом история не закончилось. Кое-кому спалось плохо от мысли, что Илья Покровский не сдох от всего этого, и определили его в пресс-хату, в которой сидели два «особика». В то время в тюрьме было четыре режима – общий, усиленный, строгий и особый. Тех, кто попадал на особый режим, и называли «особиками», или еще «полосатыми» – из-за костюмов в полоску и с «вышаками» в перспективе.

Илью предупредили, что ждут его в пресс-хате два «особика». «Будь осторожен!» – посоветовали тихонько.

– Кто такой? – был первый вопрос, едва он вошел в камеру.

А Илью тогда уже все знали в тюрьме как питерского. Вот он и ответил: мол, питерский я.

– Что-то такого не знаем, – разыгрывали далее свой спектакль сидельцы.

Илья же уставший был. Где, спрашивает, лечь можно? В хате той шконки в три этажа. Первый этаж, понятное дело, этими двумя блатными занят. На втором – одно место свободно. Покровский туда и лег. И тут же уснул.

Сквозь сон слышит, еще кто-то вошел в камеру. Зашептались внизу.

– Ты гони этого «на пальму», а сам на его место, – советуют «особики» тому, кто заехал. «На пальму» – это значит на третий ярус, на самый верх. Унизить хотят таким образом.

Илья почувствовал, как его толкают в бок:

– Слышь, ты… питерский! Вали-ка на пальму!

Ну, на это он вновь прибывшего самого на пальму послал. Завязалась перепалка. Илья, конечно, сразу понял, что все это специально было придумано, и открытым текстом спросил:

– Чего хотите от меня?

Ему и говорят: мол, в хате у Бормана и жив остался – с чего бы?! И начали бить. Хата маленькая, развернуться в ней не получается. Илья забился под раковину, но сразу понял, что надолго его не хватит – запинают. И тогда он выхватил миску из нержавейки – была у него уже такая в личном имуществе. Миска не простая, а с секретом: у нее ручки были заточены, как лезвия. Это Покровский, пока один в хате сидел, заточил о камень. И вот этой миской он, как ножом, одному раскроил грудь, а другому – лицо. Крови в хате – как на скотобойне! Охранники понимают, что внутри что-то происходит, но камеру открывать не спешат. Когда открыли, очень удивились. Думали, наверное, там Илью-смертника холодным найти, а тут два «особика» с резаными ранами, истекающие кровью.

Покровского из пресс-хаты прямиком в подвал, где он просидел одиннадцать дней. Потом опер пришел, по душам говорить начал. Что, мол, делать с тобой? Уголовное дело возбуждать?

Илья ему в ответ:

– Не бросай больше в пресс-хату! В противном случае у меня выхода нет: буду резать! Или загрызу кого…

Опер, видимо, понял, что терять Илье больше нечего и он не шутит.

А какие шутки? У Ильи ко всем его проблемам еще одна прибавилась: он заработал язву желудка. Еще б ее было не заработать! Баланда – это не диетпитание! Вода с жиром и крупой. Две недели такого «питания» – и получите дикие боли.

* * *

«Оля, ты спрашивала, как кормят… Я скоро понял, что сдохну от такой пищи. Но другой не было. Мне посылок не приходило, денег на покупку пропитания не было. Родители тогда не знали ничего обо мне. Сирота голимая! Да еще и в чужой стране.

И вот стал я для себя из того, что есть, придумывать диету. Тогда уже зима наступила, в камере холодно было. Один угол промерзал так, что «борода» снежная вырастала в нем. И я придумал способ лечения и более удобоваримого питания.

Когда баландер давал миску с супом-баландой, я ставил его, чуть теплый, на холодный бетонный пол к покрытой инеем стенке. Минут через десять жир в супе застывал коркой на поверхности. Я снимал этот жир и выбрасывал в туалет. Затем промывал крупу, сливал «бульон» и ел едва проваренные зерна перловки.

Через две недели унитаз от жира забился так, что пришлось его палкой пробивать! Там словно пластиковый нарост образовался. Ну, в унитазе-то ладно! А что же я с желудком-то сделал?! К счастью, голодовка принесла хороший результат: еще через две недели такого питания от язвы и следа не осталось…»

На какое-то время Илью оставили в покое, и он стал потихоньку приходить в себя. Начал с зарядки, которую делал каждый день. Через силу со сломанной рукой отжимался от пола. Обливался холодной водой, благо недостатка в ней не было. Сломанную ногу туго бинтовал вместо гипса, и она стала заживать.

Зима в тот год была очень морозная. Заключенных гулять не выводили почти, а он каждый день просился на прогулку. Просился минут на двадцать. Его выводили, и «забывали» во внутреннем дворике. Все они, конечно, помнили и понимали, что за окном «минус двадцать пять», а делали вид, что забывали, чтобы вынудить узника попроситься назад.

А он не просился. Вместо двадцати минут бегал по кругу час, до седьмого пота, чтоб не замерзнуть. Вот так и здоровье поправил, и уважение заработал. Видел, что действительно отношение к нему поменялось. Его подкармливали охранники, делились домашней снедью, которую приносили себе на обед. Предупреждали обо всем, что готовится в тюрьме, рассказывали о неписаных внутренних правилах «Лысой горы».

Вместо разрешенных десяти суток он просидел в подвальной одиночной камере девять месяцев. И лишь по истечении этого срока ему предоставили адвоката…

«… Я не очень утомил тебя своими рассказками? Знаешь, я даже не ожидал, что так втянусь в это. Но тут есть еще кое-что, кроме моего собственного интереса. Знаешь, я очень хочу, чтобы о людях, которые дороги мне, осталась бы хоть какая-то память.

Может, это покажется тебе смешным. А я вот с годами стал немного сентиментальным. Порой сам себя не узнаю. И потом… Все это – очень большая часть моей жизни. И мне приятно, что ты терпеливо выслушиваешь меня.

Продолжу?

Когда я уже сидел в Харьковском следственном изоляторе, мне рассказали историю про Чугуевских парней, а спустя какое-то время я с ними познакомился. Трое из них – два Олега – Хоккеист и Полтава – и Костик – вчерашние офицеры, подготовку прошли очень серьезную – в химвойсках. Четвертый с ними был молодой парнишка. Кажется, имя у него было Андрей, но за его возраст – чуть больше двадцати лет парнишке было – его звали Малышом. Малыш, да и Малыш. А вообще-то и он был пацан серьезный: черный пояс карате – не кот начихал.

Парни в армии служили до тех пор, пока смысл был. А потом зарплату платить перестали. И остались они у разбитого корыта: ни денег, ни жилья, ни перспектив.

Конечно, ты можешь сказать, что не они одни в таком положении были. Так, все так. Но речь у нас, если помнишь, о другом.

Ну, вот парни городок Чугуев к рукам прибрали и жили потихоньку сами, и другим жить давали. И как-то раз уж не знаю, каким путем, но в руки им упала информация о том, что в определенный день и час в одном из обменников Харькова в сейфе будут лежать сто тысяч долларов.

Сумма по тем временам просто непостижимая, фантастическая сумма. Шанс? Шанс!

К обменному пункту «Бридж» подъехали под закрытие. Машину свою – а у них был приметный БМВ темно-вишневого цвета – оставили в соседнем дворе. Малыш зашел в обменник, протянул в окошечко кассиру десять долларов, а после завершения операции покинул помещение, «забыв» у стойки свою сумочку-борсетку.

Охранник закрыл за ним двери, поскольку круглые часы на стене показали 19:00 – время окончания рабочего дня.

Через минуту Малыш «вспомнил» про сумочку и вернулся. Постучал в запертую стеклянную дверь. Охранник, бросив взгляд на циферблат часов, вопросительно посмотрел на парня.

– Отец, я там это… борсеточку забыл!

Охранник обернулся. Борсетка и в самом деле стояла на стойке, сиротливо дожидаясь хозяина.

Охранник скроил недовольную рожу и открыл двери. И в тот же момент по этой роже получил. Удар профессиональный, усыпляет мгновенно. Тетка за стойкой оцепенела, рот открыла, а когда за одним налетчиком в помещение обменника ввалились еще двое в масках с прорезями для глаз и с оружием, она вообще по стене оплыла и села на ворох каких-то газет.

– Сейф! – коротко бросил ей один из тех, что в масках были. – Открыла! Быстро!

Трясущимися руками тетка набрала комбинацию цифр, замок щелкнул, и сейф открылся.

– Мама дорогая! – тихо сказал тот, который только что командовал теткой. И повторил удивленно: – Мама дорогая!

Сейф был забит пачками долларов. Даже на глаз было видно, что там не сто тысяч, а намного больше. Как потом оказалось – четыреста.

– Фью-у-у-у-у! – свистнули дружно парни и переглянулись. «А интересная информация, однако, про сто тысяч…» Но рассуждать было не время, надо было срочно разгружать сейф.

Когда они закончили работу и двинулись на выход, к крылечку подкатил автобус, в котором разъезжали бойцы спецподразделения «Беркут». Видать, тетка все же успела нажать тревожную кнопку. Сквозь стеклянную стену обменного пункта было хорошо видно: в автобусе бойцов было около десятка. Мда-а-а-а…

Парни в этом «Беркуте» были серьезные. Качки, кучи мышц, отлично владевшие оружием универсальные солдаты. Видимо, договор на охрану с ними «Бридж» неспроста заключил. Если вместо ста тысяч долларов в сейфе было четыреста, то, надо полагать, это не случайность, а закономерность. И охрана должна быть соответствующей.

* * *

Автобус остановился, но из него никто не выходил. Наконец, дверь открылась, появился один боец, похожий на быка: на лысой голове у него была надета скатанная по краю колбаской черная шапочка, из-под которой недобро и тупо смотрели глаза без ресниц.

– Та, наверное, как всегда, ложная тревога, на! Сидите, на! Я ща гляну, на! – лениво, с матерком и характерным украинским гхеканьем сказал быкообразный и двинул к входу.

Его встретил мощный удар в нос, от которого боец рухнул как подкошенный.

Далее все было как в кино: один за другим бойцы «Беркута» лениво вылезали из автобуса и исчезали в обменном пункте, внутри которого их встречали одинаково. Посреди тесного помещеньица росла гора тел в комуфляже, а автоматы собирал в охапку, как дрова, Малыш.

Последним отключили водителя, который вообще спал за рулем. Он беспомощно ткнулся носом в руль и уснул еще крепче.

Не теряя времени, два Олега, Костя и Андрей рванули к своей приметной машинке, где по-армейски – за две минуты! – переоделись в костюмы с белыми рубашками. Уже через пять минут они гуляли в бильярдной в самом центре Харькова.

А через полчаса город гудел, обсуждая кошмарную новость: неизвестные ограбили обменный пункт, разоружили бойцов «Беркута» и скрылись.

На месте происшествия работали оперативники, но безрезультатно. Тетка из обменника не могла никого описать: «Все в масках, здоровые!» И это все!

Еще хуже с информацией было у бойцов «Беркута». Они вообще ничего не видели, так как не успевали: вошел, получил удар, лег. Все они были отправлены в госпиталь со сломанными носами и сотрясением мозга.

И даже охранник, который видел грабителя без маски, не в состоянии был его описать. Что там описывать? Камуфляж? А на лица у него вообще памяти не было! Ну, если б это был Филипп Киркоров или Верка Сердючка, то куда ни шло! А так, мужик и мужик! Даже возраст нападавшего он не мог определить: «Не пацан, но и не старый!»

А обогатившиеся за десять минут чугуевские бойцы переждали всю эту суету в бильярдной, напоследок малость почудили, чтоб их запомнили получше: поскандалили с официантом и побили посуду. Потом принесли свои извинения, заплатили за бой, раскланялись и уехали.

Сумки с деньгами и автоматы они надежно спрятали в одном из заброшенных гаражей, который принадлежал им. И договорились: ровно год к этим деньгам не прикасаться.

Информация, которая позже была озвучена в СМИ, весьма удивила чугуевских: «Грабители взяли в сейфе сто тысяч долларов». О том, что денег было гораздо больше, нигде ни слова. Надо полагать, что кто-то использовал «Бридж» в отмывании денег.

* * *

Дело об ограблении обменника «Бридж» довело Палыча до белого каления. После того как оперативники покинули место преступления несолоно хлебавши, он начал через мелкое сито просеивать всех своих стукачей. Ну, не может такого быть, чтобы никто и ничего! Не может!

Не может, но было. Никто ничего не видел, не знал, не слышал. Терехин волосы на заднице щипал от злости. «Сто тысяч баксов! Сто тысяч! И восемь уделанных в мясо «беркутят»! Это вам что, хрен на лопате?! Это как?!! – думал он. – Мой город, который лишь мне можно грабить, обнесли какие-то засранцы!!! И как обнесли! Красиво!»

Он скрипел от злости зубами, раскладывал пасьянс и так и так, пытаясь вычислить – кто?1! По всем раскладам получалось, что нет таких бойцов в городе, которые смогли бы так сделать всё. Нет и всё!

У него уже почти уверенность появилась в том, что действовали дерзко и умело гастролеры, как вдруг всплыла мысль про чугуевских. Знал он про ребят, которые там погоду делали.

– Палыч! Да ты что?! – Олег Хоккеист, которого Терехин срочно высвистал «на беседу», изобразил страшное удивление. – Не, мы не при делах. Сколько, говоришь, там долларов было? Сто тысяч? А когда это было? Неделю назад? В пятницу? А, ну, так мы в пятницу тут у вас гуляли. В центре были, попили немножко, поиграли. Немного, правда, похулиганили, так там официант тоже был не прав. Но мы извинились и возместили ущерб. Все! Какие претензии?

«Претензии… Да если б были у меня какие претензии, я бы размазал тебя по асфальту!» Палыч был зол, и потому легкомысленный тон собеседника его взбесил. А когда Олег Хоккеист покинул его кабинет, Терехин со всей дури ломанул кулаком по столешнице, уделанной пятнами чернил, и зло выругался.

У него было волчье чутье. Чувствовал начальник уголовного розыска, что ходит близко-близко от разгадки тайны, что, может, уже не раз рукавом коснулся исполнителя, что вот еще чуть-чуть и докопается до истины, но пока что она от него ускользала, и от этого Палыч дрожал возбужденно, и нюхал воздух, и уже даже улавливал что-то, но…

Не верил он в свою главную версию про гастролеров. Не хотел верить в то, что сто тысяч долларов едут сейчас куда-нибудь в Москву или Питер.

«Приехали уж, наверное», – с тоской подумал Палыч, принимая решение: еще раз тряхнуть всех, кто мог хоть что-то видеть и слышать.

* * *

He зря про него говорили, что он очень везучий. Это точно! Даже в случаях, когда по горячим следам не получалось никого взять, впоследствии ему удавалось зацепиться за какую-то мелочь, незначительную совсем, которая помогала раскрутить, казалось бы, самое безнадежное дело.

Так было и в этот раз. Не желавший успокаиваться, Терехин по второму кругу начал дергать к себе осведомителей всех мастей. И один из стукачей вдруг припомнил, что в эту злополучную пятницу он видел неподалеку от дома, в котором расположен обменник, очень приметную машину. И очень подробно описал «бэху» чугуевских.

– Может, она как-то с этим связана…

«Опаньки! – обрадовался Терехин. – Что ж это братки-то чугуевские на окраине города делали, если, по их словам, они в это время в центре в бильярдной гуляли?!»

Он затеял свою проверку, сопоставляя каждую мелочь. Получалась интересная картинка. Чугуевские действительно в тот день гуляли в центре, пили-ели, начистили официанту лицо. Официант не в обидках на них был, так как ему за потраву заплатили хорошо: и за побитые тарелки-рюмки, и за побитое лицо – на мази-таблетки дали ему с извинениями. Это официант еще в прошлый раз рассказал. А вот время?!

Время совершения преступления и появления чугуевских в бильярдной как-то подозрительно совпадало. Официант, конечно, до минуты не помнил время, но получалось, что чугуевские приехали минут через десять после ограбления.

«Очень-очень-очень интересно…» – подумал Палыч и начал прокачивать чугуевских потихоньку: кто чем живет да кто чем дышит.

Очень скоро он знал, что у мальчишечки Андрея Малыша большая любовь с девушкой Чугуевской Светочкой Кузиной. И вот эта девушка – студентка, комсомолка и просто красавица, любимая девушка Малыша, – пропадает!

Первый день ее никто не хватился – ни кавалер, ни родители. Ну, загуляла с подружками – что ее искать-то?! А на второй день стали волноваться, обзванивали друзей-подружек, но – безрезультатно. Светочка как в воду канула. Малыш перетряс полгорода, ее родители обежали всех родственников, друзей, приятелей – девушки не было нигде.

Утром третьего дня Малышу позвонил незнакомец и сказал, что девушка жива и за вознаграждение ее отдадут живую и невредимую.

Незнакомец говорил коротко, жестко. Сумма вознаграждения была просто огромной – пятьдесят тысяч долларов!

– Малой, ты пойми: это обычная ментовская проверка! Ну, сам подумай: откуда у тебя такие нереальные деньги могут быть?! Такие предложения делают людям, о которых точно знают, что они могут заплатить. Не суетись. Это проверка. И скорее всего, Тереха нас подозревает, но нет у него ничего, за что б зацепиться. Вот и решил прокачать через тебя. Проверка! Однозначно! – Хоккеист знал, что говорил.

– Олег, парни, а может… я возьму свою долю?..

– И думать не моги, слышишь?

Порыв, конечно, у Малыша хороший был. Даром что он таких денег в руках никогда не держал, но за девушку реально готов был отдать их. Похвально это. Но его еще раз предупредили, что нет у него таких денег, и никогда не было, и быть просто не могло! А значит, никто серьезно не мог ему такое предлагать.

– Ты подожди денек-другой, – посоветовали Малышу ребята. – Вернется твоя Светка.

Если бы он послушался старших товарищей, все было бы нормально. Прошло бы время, достали бы они денежки из прятки, и все было бы хорошо. Светка? Да куда бы она делась?! Это ведь и в самом деле была проверка.

Но юность безрассудна. И еще один звонок от «похитителей» любимой решил все: Малыш отправился в гараж, вскрыл захоронку, достал пачки долларов и отвез к назначенному месту встречи, где его уже ждали.

Понятно, что следом за Малышом взяли остальных и клад в гараже тоже взяли. И вот тут-то Палыча ждал сюрприз: не сто тысяч долларов, а четыреста! Это ж счастье-то какое: триста тысяч долларов, о которых знали только он и грабители. Вот это самое обстоятельство стало определяющим в судьбе ребят. Их били смертным боем и выбивали только одно: никто не должен был говорить правду! Заявил потерпевший, что из сейфа украли сто тысяч, вот и не должно больше никаких других цифр фигурировать!

Не надо тебе рассказывать, почему это так важно было для Терехина. И за триста тысяч зеленых денег он готов был лично загрызть всех четверых. Помимо этой премии на головы ментов пролился золотой дождь наград и званий…»

Эту историю Илья знал, что называется, из первых рук. С ребятами этими он несколько раз пересекался в карцере. Да и в суд их возили вместе. Было время обговорить все. С Олегом Хоккеистом они сблизились так, что доверяли друг другу. Положение у них у всех было незавидное. На Илью и его друга Сергея под шумок повесили убийство двух человек, которых они и в глаза не видели. Наказание ожидалось очень серьезное – не исключалась высшая мера наказания. Поэтому, когда Олег предложил бежать из здания суда, Илья и Сергей дали согласие. Охраняли здание суда, в отличие от тюрьмы, желторотые пацаны-срочники. И если уж бежать, то именно оттуда.

Они и в самом деле серьезно думали о побеге, но по ходу дела с Ильи и Сергея сняли обвинение в убийстве и еще десяток эпизодов, к которым они не имели никакого отношения, и от побега они отказались – надобность в этом отпала. А вот ребята чугуевские все же решились.

«…Они долгое время приручали к себе охранников. Тут многое решали деньги. За зеленые бумажки им устраивали серьезные послабления, много поблажек делали. В итоге с некоторыми охранниками парни были, как говорится, запанибрата. И однажды в здании суда Олег Хоккеист попросил отвести его в туалет…

Едва охранник, утративший бдительность, открыл дверь камеры, как тут же был разоружен. Следом – его напарник. Ребята побежали по коридору, длинному и узкому. В конце этого коридора было небольшое помещение, в котором отдыхали и обедали те самые мальчишки-срочники – два десятка солдатиков и прапорщик. Они стали выскакивать в коридор и все до единого были уложены вдоль стен. Последним выскочил прапорщик с автоматом и открыл огонь, ранив одного военнослужащего и Олега Полтаву. Ранения были серьезными – оба погибли. Смерть мальчишки-срочника легко списали на погибшего Полтаву…

А Олег Хоккеист и Костя вырвались все-таки из здания суда. Но следом за ними выскочил еще один прапорщик с автоматом и начал поливать свинцом улицу, по которой шли люди…

Косте удалось скрыться, но через два дня его взяли: город был перекрыт. А Олег…

Когда он увидел, как прапор открыл огонь по улице, на которой было море людей, ему стало страшно. Я не занимаюсь художественной писаниной, поэтому не буду тут употреблять никаких красивых слов о благородстве, человечности и прочем. Додумай сама, девочка.

Ты спросишь, почему я так долго рассказываю не о себе, а о людях тебе совершенно не знакомых? Ты поймешь. Это все о том же: кто есть кто…»

Как били парней после побега, Илья не хотел Ольге рассказывать. Когда он спустя четыре месяца увидел Олега, ему стало страшно. Высокий – под два метра ростом, он был истощен до той степени, что его качало ветром. Илья и сам тогда весил не более пятидесяти килограммов, но у него это было меньше заметно. А у Олега с его ростом под два метра кожа да кости просто пугали.

Но страшнее худобы был цвет – фиолетово – лиловый. На нем не было живого места.

После суда, по которому всем им дали по пятнадцать лет, Олег попал в тюрьму, где ему предстояло провести пять первых лет. Там его уже ждали. О нем были все наслышаны, и ему даже не надо было себя зарекомендовывать. Характеристика – дай Бог такую каждому. И по этой характеристике Олегу доверили серьезное дело – смотреть за общим. Это очень ответственное дело, которое могут поручить только действительно достойному, честному человеку, которому дается право решать многие вопросы. Это своего рода власть за решеткой.

Но спустя полгода в тюрьме появился вор по кличке Комар. Поскольку он настоящий вор, то Олег передал ему все дела. Вор – это вор, а у Олега за спиной все-таки служба государева в армии, поэтому ему не положено смотреть за общим.

Авторитет Олега Хоккеиста очень не понравился старому вору, и Комар обвинил Олега в том, что он скрысил из общего. Для всех было ясно, что Олег ни копейки не взял и причина лишь в том, что Комар просто решил сожрать парня.

Они поскандалили, и Олег послал Комара подальше, чего делать было нельзя. Все-таки есть правила, нарушать которые негоже. Недопустимо было вора «посылать» куда-то, даже если он сильно был не прав. Таковы правила.

После этого Хоккеиста практически приговорили. Сначала на прогулке на него напали шестеро блатных с заточками, но Олег с ними справился. Но это было только начало. История эта темная, и как произошло, что Олега все-таки зарезали, точно никто не знает. Судя по всему, Комар подкупил мусоров, которые приковали Олега наручниками в камере. Вот прикованного его и убили…

«Почему я так подробно о нем… Мы не были друзьями. Просто с Олегом меня свела судьба, и я могу говорить, что таких людей мало: он отвечал за каждое слово и все делал по совести.

То, что случилось с ним, было проделано с подачи других участников этой истории – тех, что с другой стороны закона, – лично у меня нет сомнений. И все это, разумеется, из-за денег. Из-за них все они погибли. Костя, тот вообще до лагеря не доехал: его зарезали в «Столыпине». Судьба Андрея-Малыша мне неизвестна, но, вероятнее всего, и он сгинул по той же самой причине…»

«Расскажу я тебе про незабвенного Палыча еще одну историю. Через пару лет примерно после того, как я попал в СИЗО, заехал ко мне в камеру молодой парнишка. Было ему двадцать годков, из местных, звать Димой.

Я его спрашиваю, кто, да что, да какие дела за ним. Говорит, киднеппинг. В двух словах поясню тебе, что для тех, кто сидит в тюрьме, есть нерушимые правила: все, что касается детей – кража их, изнасилование, убийство, – это страшные преступления, за которые карают не только по закону страны, но и по неписаному закону, тюремному. Я правил этих придерживаюсь, считаю справедливым наказывать за такое.

«Рассказывай!» – говорю я этому Диме. Он сразу оговаривается: мол, ребенок не пострадал, никто его не обижал. И далее – с подробностями.

Дима этот со своими пацанами – их пять человек было – воровали в основном по квартирам. Наводчицей у них была… Димина мама! Вот так вот. Дама гламурная, в светской тусовке вращалась, блистала брюликами, золото-серебро любила, меха и прочие вещи дорогие и красивые. В компаниях и на разных приемах она присматривалась к богатым людям, а потом сыну рассказывала, кто да что, чем владеет, на чем катается, какие украшения имеет. Сынок с товарищами на ус мотает, и через недолгое время обыватели узнают из газет, что ограблена очередная богатенькая семейка, и информация эта обывателей радует. Ну, откуда, скажите на милость, нормальные люди имеют такие богатства? Это не простые люди, а воры, буратинки богатые, неправедным трудом накопившие бриллиантов полные шкатулки. Стало быть, так им и нужно! И неизвестные грабители представлялись всем этакими Робин Гудами. И мальчики-грабители, и мамка-наводчица не считали, что совершают что-то нехорошее. Такая работа.

* * *

И вдруг появляется возле мамы кавалер. Зовут Гоша, погоняло… ну, кличка для своих – Гамлет. Издалека видно по повадкам, что личность не простая, сиделец с двадцатипятилетним стажем, но выглядит классно – подтянутый, стройный, начитанный и умный. У мамы с Гамлетом враз любовь приключилась. Она роковой женщиной была, ему как раз такой не хватало. И стали они вместе жить-поживать да добра наживать. В прямом смысле этого слова. Добро в руки плыло неслыханное. Город большой, богатых людей много, а сынок со товарищи работает не покладая рук. И несет домой все, что к рукам прилипло. Живут молодые в одной квартире с Димой, и Гамлет, видя все это, задает пацану законный вопрос: мол, как так, ребятки, не по понятиям живете, а? Нехорошо!

«Это как, мол, не по понятиям?» – не поняла молодежь зеленая.

– Да просто все! – объясняет грамотный Гоша. – Если вы воруете и это ваша работа, то часть должны в общак отдавать, а вы и не думаете! Нехорошо это! Наказуемо!

Ну, Дима оправдывается: мол, знать – не знали, не в курсе. Да и где этот общак? Как людей искать нужных?

Гамлет по-отечески пожурил пасынка и сказал, что все устроит.

И правда, устроил. Приехали они как-то на окраину Харькова. Он велел всем сидеть в машине, а сам к домику-развалюшке отправился, возле которого на завалинке дед сидел. Поговорил о чем-то с ним, вернулся.

– Ну вот, – говорит, – договорился! Будем Коржу сдавать на общак двадцать процентов.

– А кто такой Корж? – в один голос его зеленые спросили.

– Как?! Вы Коржа не знаете?!! – Гамлет страшные глаза сделал, как будто уличил он десятиклассников, которые про Пушкина никогда не слыхали. – Прощаю. И спасибо скажите, что не постороннему кому этот вопрос задаете! Корж – вор известный и уважаемый. Стыдно не знать, кхе-кхе…

Крякнул так, в карман положил то, что на общак наметили, и снова к деду пошел. Опять пошептались и в дом пошли.

Из дома вышел, руки довольно потирает. Сел в машину, свистит что-то веселое.

– Ну вот, Корж про нас теперь знает. Будем ему привозить процент, и он про нас не забудет, а где надо – слово замолвит. Корж – вор уважаемый и справедливый – слово!

Так оно и было. Корж в том мире воровском действительно считался вором уважаемым и справедливым. Когда он умер, на его похороны все столичные воры приезжали, провожали в последний путь достойно и красиво, с почестями. Денег на памятник хороших оставили, а через год приехали – а памятника-то нет! Разборки суровые устроили, виновных наказали.

Так вот, когда Гамлет привозил Димину бригаду к неизвестному деду, легендарный справедливый Корж уж более года находился в лучшем мире! А дедушка был левый… Но уж очень подходил на роль старого вора!

Это все я, конечно, не от пацана этого узнал, не от Димы, а потом, когда история обросла подробностями. Дима же рассказал, что было дальше.

Как-то Гамлет закинул удочку своей любимой:

– Милая, а что пацаны ерундой какой-то все занимаются? Квартиры грабят… То же мне, дело! Есть дельце, от которого озолотимся все – сразу миллион долларов возьмем!

И поведал историю простую – проще не придумать.

Жил в городе коммерсант, очень не бедный – торговал нефтепродуктами. И была у него дочка – крошечка-дюймовочка. Вот эту Дюймовочку и предложил Гамлет выкрасть, а папашу заставить выплатить за ребенка миллион долларов.

– И как ее выкрасть, если она везде с охранником? – недоверчиво спросили подельники.

– А он ее два раза в неделю возит к учительнице музыки и оставляет там на полтора часа. Вот там девочку и возьмем.

– А как деньги будем получать?

– Все продумано! – заверил всех Гамлет. – У меня брат в Турции живет. Скажем, чтоб папаша перевел деньги в швейцарский банк, а брат уже оттуда получит «лимон» и нам передаст. Почему в Швейцарии? Тут все просто: швейцарский банк соблюдает банковскую тайну и не дает отчетов никому – кто, кому и за что переводит деньги. Там о вкладчиках заботятся.

Отступлю от повествования и сразу поясню, что Гамлета на этом развели. Не знал он, что если дело касается таких преступлений, как терроризм и киднеппинг, то и швейцарский банк выдает всю информацию по вкладам. Меня это сразу насторожило, и, как потом оказалось, я не ошибся. Но об этом позже.

Был разработан план простой, как расписание уроков в первом классе. В ближайший же день, когда охранник привез ребенка к учительнице музыки, сдал ее и уехал на полтора часа, в квартиру вошли похитители. Сделали это они так аккуратно, что никто ничего не слышал. Девочку отвлекли, и она не видела, как учительницу связали люди в масках. Ребенку объяснили, что у мамы и папы небольшие проблемы и ей нужно поехать «с дядей к тете» и немножко там пожить.

При этом девочке пообещали игрушки, мороженое и жвачку с кока-колой. Ее доставили к Диминой маме, окружили заботой, и уже через несколько часов их везли в сторону Москвы, где разместили на загородной даче в живописном пригородном поселке с охраной, далеко от украинской границы.

В Харькове в это время по местному телевидению объявляют о происшествии, убитые горем родители обещают за любую достоверную информацию серьезное вознаграждение. Ну и уголовный розыск начинает рыть носом землю.

Когда Дима мне все это рассказывал, я уже о многом догадывался. И первый вопрос, который я ему задал: «Куда делся Гамлет?»

– Да мы и сами не знаем!!! Пропал он!!! Ну, мы так поняли, что с братом он решает вопросы по деньгам! Но на третий день вместо ожидаемого миллиона долларов мы все попали в СИЗО. Маму с девочкой взяли на подмосковной даче, нас – на квартирах, где мы сидели в ожидании. Только Гамлета не нашли, а теперь уж я думаю: а искали ли его вообще?!

– Дим, а ты ничего не замечал за ним? Ну, не общался ли он с ментами?

– Да в том-то и дело, что было! Общался! Я видел сам и спрашивал: что это значит? Он отвечал: «Так надо»! И не раз я в разговорах слышал, как он кого-то называет «Палыч»…

– А, случаем, «Палыч» этот не Михаил Павлович?

– Да, именно!

Я к тому моменту уже слишком хорошо знал, что собой представляет Михаил Павлович Терехин, и все понял: картинка сложилась мгновенно. Помнишь, я писал тебе, как он орал мне, что никому не позволит грабить этот город? Вот-вот, он его сам грабил. И операция эта, с похищением ребенка, была придумана им лично. Он очень хитрый. Это было его хлебное место, и он хорошо знал, как можно доить состоятельных людей. Гамлет, отсидев двадцать пять лет, был явно связан с ментами и лично с Палычем. Он просто работал на него. Это по его наводке Гамлет нашел бригаду исполнителей. Понятно, что руководил всем Палыч, как грамотный кукловод дергая за нужные ниточки.

Главная ниточка была коммерсант и его деньги. Гамлет позвонил ему и приказал перевести миллион долларов на счет в швейцарском банке. Он сам, как ребенок, купился на эту чепуху, и молодежь ему поверила.

Лично я, когда услышал все это, сразу понял, что детский лепет это. Банковская тайна – да, но если в дело вступает Интерпол и имеется мотивированное обращение этой организации, а также доказанное правосудием преступление, то никакая информация не скрывается. Банковская тайна не прикрывает преступления. Да и сам процесс поступления средств на счет не так прост. Подозрительные банковские операции и клиенты, а также источник происхождения денег проверяются. Словом, откровенному криминалу швейцарские банки не покровительствуют…

А миллион долларов – это большие деньги, и хвост за ними потянулся бы обязательно. Такие деньги имеют свою историю. И эта непременно бы выплыла. Удивительно, что Гамлет не понял, что его разводят на этой швейцарской «банковской тайне»…

Впрочем, Терехин знал, что никаких переводов в банк не будет, потому что это была его личная комбинация и он хорошо знал, чем все кончится.

Как только все закрутилось после пропажи ребенка и несчастный отец встретился с Палычем, тот его тут же успокоил: «Какой миллион?! Какой швейцарский банк?! Семьсот тысяч баксов наличными – и девочку живую и здоровую я тебе привезу уже завтра!»

Догадываешься, что было дальше? Коммерс привез деньги, семьсот тысяч долларов, и через сутки ему привезли ребенка. Девочка, к счастью, совсем не пострадала ни физически, ни морально. Она даже не поняла, что произошло. На «великого спасителя» Терехина и его коллег пролился очередной золотой дождь званий и наград.

Судьба исполнителей не завидна. Гамлет пропал. Диму забили насмерть на допросах, и мать его умерла в тюрьме – это место не для гламурных тетенек. Остальные получили большие сроки заключения.

И за всем этим – фигура легендарного Палыча – Михаила Павловича Терехина. В его истинной сущности лично я не сомневаюсь.

Была еще такая история у меня с ним. Прошло уже какое-то время после того, как нас с Сережей взяли на квартире у Виктории. Следствие было практически закончено, и Палыч потерял к нам интерес. Денег за нами никаких не было, поэтому и ему до нас дела никакого не было. И вот, как-то мы столкнулись с ним в СИЗО, и он, конечно, вспомнил меня. Даже, кажется, обрадовался этой встрече и пообещал зайти ко мне. И ведь пришел в тюрьму с большой сумкой – передачу мне принес.

Я, конечно, отказывался: неправильно это было – принимать от мента передачу. А он, как лепший кореш, боднул меня в бок: мол, бери-бери! От всего, так сказать, сердца. Уж очень, говорит, восхищен тем, какими мы с Сережей стойкими оловянными солдатиками оказались. «Ты знаешь, у меня все языки развязывали, кроме вас! Я таких не встречал!» – с восхищением сказал он.

Но не это главное. Главное, что он напоследок мне выдал:

– Мы с тобой одной крови: ты – бандит, и я – бандит, только ты – с одной стороны, а я – с другой.

Вот так. А ты говоришь – «бандиты»…

Потом, когда Илья Покровский узнал славную биографию Терехина, у него волосы на голове зашевелились. У мента этого в шкафу «скелетов» было столько, что хватило бы на все городское УВД с лихвой. Было похищение человека, отжимание чужого бизнеса, разбои и грабежи. Даже убийство его собственной жены было. По углам шептались о нем, и никто не сомневался в том, что устроил его сам Палыч, только доказать никто ничего не мог. Да и не доказывал никто ничего. Сам убил, сам расследовал.

Потом его понесло во власть – герой уголовного розыска, этот Шарапов-Жеглов, решил баллотироваться в городскую думу. И ведь прошел бы! Но тут произошло непредвиденное.

В ту пору из Харькова в Турцию активно ездили челноки за товарами. У каждого в нижнем белье был карман потайной с долларами. И эти денежные обозы повадились регулярно грабить лиходеи с большой дороги.

Проходило все по отлаженной схеме: на трассе автобусы останавливали гаишники и потрошили челноков. И если у каждого из них было не меньше трех тысяч баксов под полой, то несложно сосчитать, сколько «зелени стригли» эти бандиты в форме с каждого автобуса! Не меньше ста штук долларов!

Все эти ограбленные граждане писали заявления. Тоже можно посчитать, сколько их валилось в угрозыск! Наконец, это капитально достало всех в Киеве, и из столицы снарядили бойцов милиции собственной безопасности, которые быстро накрыли эту лавочку.

На очередном ограблении один гаишник был убит, а второй ранен. Гаишник в запале начал угрожать, что, мол, сейчас нагрянет сам Палыч и всех тут расставит по местам. Выяснить, кто такой этот самый Палыч, не составило труда. Так стало известно, что всем этим заправляет начальник местной уголовки Терехин, под чутким руководством которого гаишники уже третий год работают «романтиками с большой дороги».

Судьба Терехина была решена. Его увезли в Киев, где он провел год в тюрьме. Его лишили всех званий и регалий, и вышел он оттуда изрядно ощипанный, но непобежденный. Правда, говорили, что ему удалось сохранить за собой все, что он отнял у коммерсантов: ларьки продавали пиво, чипсы, сникерсы, носочно-чулочная фабрика выдавала миллионы носочно-чулочных изделий, фармацевтическое предприятие лепило из копеечного мела дорогостоящие таблетки от зубной боли, геморроя и волчанки. А еще он создал частное сыскное агентство по поиску украденных автомобилей. Причем все знали, что его сотрудники искали то, что сами и крали. Ну, как в том деле с похищением ребенка…

Вот такая история. На первый взгляд она кажется невероятной, но Илья верил, что все так и было.

«…Знаешь, когда он сказал мне в СИЗО «мы с тобой одной крови», меня чуть не стошнило, будто в дерьмо вляпался. Я, конечно, не белый и пушистый зайчик, но до Терехина мне как до неба. Всем нам до него как до неба…

Одно приятно, что он так про нас с Серегой сказал: «Никогда за всю свою службу таких парней не встречал».

А еще бутылку дорогущего коньяка выкатил и сказал:

– Я выпить с тобой хочу! Выпей со мной! Мне приятно будет, потому что я вас уважаю!

– Я не пью. – Это все, чем мог я ему ответить тогда на его «любовь».

Ольга привыкла к письмам оттуда и ждала их. Она все больше открывала для себя человека, который писал ей. И все больше верила ему. Не без помощи Лехи-Рассола.

Она уже и отвечала на письма Покровского длинными посланиями, рассказывая о себе, о соседях своих, Капустиных, и задавала много вопросов – о жизни его до и за, о сыне, о море.

Где-то после десятого письма Ольга спросила Илью: «А к тебе кто-нибудь приходит на свидания?»

Если бы он видел ее в этот момент, он бы не узнал эту ершистую девушку, которая за словом в карман не лезет и, невзирая на юный возраст, наверное, справилась бы легко с конем, которого на скаку надо тормознуть.

Ольга писала этот вопрос и сгорала от стыда. И строчка, которую она с трудом вывела на бумаге, мгновенно уползла вверх, а на вопросительном знаке у нее так дрогнула рука, что он получился смешным, как червяк, выползающий из яблока.

Он в ответном письме, которое ей приволок почтальон Леха-Рассол, ответил на этот вопрос подробно. Рассказал, что приезжали на длительное свидание родители, один раз приходил сын и регулярно навещают друзья. «А больше некому! А знаете что, Оля, приходите ко мне! Наверное, пора нам уже встретиться. Хоть через стекло по телефону поболтаем!»

Она долго думала – что делать?! Идти – не идти?! А Рассол стоял в полутемной прихожей, подпирая плечом дверной косяк, блестел хитрым глазом и ждал.

Наконец, не выдержал:

– Васькова! Ты долго решать будешь? И вообще, что тут решать?

Леха-Рассол отклеился от стены и потряс Ольгу за плечи.

– Ну хорошо… – Девушка помялась. – Леш, ну, ты помоги мне, ладно? Там, с документами все уладить, со всеми формальностями… И еще… Леш, ты как думаешь, это нормально, что я пойду к нему на свидание?

– Ой, да что ненормального-то?! Вы уже знакомы тысячу лет!

– Скажешь тоже – «тысячу»! – проворчала Ольга.

К свиданию она готовилась очень тщательно. Купила по такому случаю симпатичный светлый свитер с красивым воротом, накануне сходила в парикмахерскую, освежила стрижку. Мастер проявила рвение особое и уговорила Ольгу сделать укладку. Она долго не думала: все-таки свидание – дело серьезное. И промахнулись обе! Мастер переборщила с укладкой, и на голове у Ольги возникла какая-то бабская корзина. Еще бы! Один начес чего стоил.

Ольга расстроилась, а вернувшись домой, критически рассмотрела отражение в зеркале и принялась аккуратно расчесывать запутанные пряди, щедро залитые лаком. Хорошо, что Рассол не видел ее этим вечером – долго бы смеялся. Потом она хорошо промыла голову – от прически не осталось и следа – и высушила волосы феном.

– Ну вот, то, что надо! – удовлетворенно сказала, глядя на себя в зеркало.

Каждый раз, садясь в парикмахерское кресло, она говорила себе: «Не экспериментируй!», но будто под руку кто порой толкал. В итоге – испорченное настроение и потраченные деньги. А нужно всего-то освежить стрижку, к которой привыкла голова, и уложить волосы так, как привыкла. И никакого лака!

Она вообще не увлекалась косметикой. Никакой дикой раскраски. Тени – бежево-коричневые, тушь – асфальтовая, светлого тона крем-пудра – все под светло-русые волосы и серые глаза.

И в день свидания она не изменила своим правилам. Критично посмотрела на себя в зеркало и, все еще сомневаясь в правильности своего решения, поехала на свидание с Ильей Покровским в Обухово, где находилась исправительная колония. Дорогу туда Ольга хорошо знала, и как происходит процедура оформления свидания – тоже знала. Правда, ей не пришлось стоять в очереди – Рассол помог, и ей нужно было только приехать к указанному часу с паспортом.

Народу в помещении для ожидания было много. Как всегда, впрочем. Ольга огляделась вокруг.

С момента ее последнего визита сюда к Рассолу здесь ничего не изменилось. Здесь вообще, похоже, остановилось время. Унылые стены, наполовину выкрашенные зеленой масляной краской, как в общественном вокзальном туалете, и на вторую половину – до потолка – белые, мелом мазанные. Вдоль длинной стены – ряд складных деревянных кресел, подлокотники которых изрезаны и исписаны. Пол бетонный, с заплатками кафельной плитки двух цветов – серой и коричневой. Пол горбатый, будто снизу под ним пытаются прорасти мощные баобабы, и всего-то им осталось – это проткнуть полуразрушенное бетонно-кафельное покрытие. «Правда, от этого сразу развалится не только накопитель, но и находящийся за серым забором с крученой колючей проволокой по всему периметру четырехэтажный корпус, и все, что есть на территории колонии, и вся пенитенциарная система», – дорисовала картинку Ольга, вспомнив непроизносимое название системы перевоспитания.

Справа от входа в стене – окошечко, забранное крепкой решеткой с дверцей внутри, которая хлопала поминутно. Кладешь паспорт с заявлением в железный лоточек – дверца захлопывается. Через пару минут открывается, слышится зычное – «Следующий!», и снова хлопок.

Напротив этой стены – пыльное окно, за которым кусочек двора и кусочек неба в клеточку. Такой маленький, что кажется, будто за решеткой и мутным стеклом не воля совсем, а продолжение неволи, которая в этом отстойнике для ожидания свидания очень ощущается. А когда строгая тетка в форме, с крутой грудью – размера так седьмого примерно, а то и девятого, от одного вида которой комплекс неполноценности испытывают даже мужчины, – чуть не по головам пересчитывает присутствующих и командует «Не расходиться!», начинаешь понимать, что на свободе ты временно. А вообще-то твое место тоже за решеткой, и ты только чудом еще не сидишь за ней! И не верится, что за этим пыльным окном стоит теплый май и плавится асфальт, над которым дрожит воздух. И баобабы под бетонным полом уже проснулись и в рост тронулись!

Здесь же, внутри, климат иной, и время года другое, не определенное, безымянное, – просто другое. Нет ни дождя, ни солнца, ни ветра с залива. Лишь серое каменное небо над головой и зеленые стены, словно в туалете.

Да, и все это приправлено стойким запахом туалета, которым одежда пропитывается мгновенно. А «не расходясь» надо провести в ожидании еще минут сорок. В это время десятка три или чуть больше арестантов готовятся к встрече с родственниками, друзьями, знакомыми, которые в свою очередь волнуются перед этой встречей. И ради нее готовы потерять целый день, и нюхать этот жуткий запах, и валиться вечером с ног от усталости. Зато после такого свидания чувствуешь себя так, будто в церковь сходил и свечку поставил под образом.

Это не Ольга придумала. Это она от одной женщины услышала как-то в провонявшем туалетом накопителе. Женщина грустным тихим голосом разговаривала со случайными собеседницами, а они кивали согласно: «Да-да, будто в церковь сходишь…»

Двери глухие лязгнули, за ними – решетчатые, и первая партия – человек десять – вошла в тесный коридор. Слева ячейки, как в магазине, – для вещей. Справа – помещение для контролеров. За стеклом, забранным решеткой, неулыбчивые сотрудники этого не очень веселого заведения. Здесь, как и в накопителе, крошечное окошечко – только паспорт влезает в такое да мобильный телефон.

– Васькова!

Ольга вздрогнула от своей фамилии, прозвучавшей так громко. И хоть в стенах этого здания она слышала свою фамилию много раз, привыкнуть к этому не могла и, как всегда, покраснела, будто ее поймали за чем-то запретным и неудобным.

Она быстро протянула в окошечко паспорт и выключенный мобильник и взяла взамен жетончик с номером «13». Никаких суеверий по отношению к этому числу у Ольги не было. Тем более сейчас и тут. Если бы ей не разрешили свидание с Ильей, то до «шлюза» она бы не дошла, завернули бы раньше. А сейчас уже и захочешь уйти, так не получится – таковы правила.

– Проходим! – поторопила всех контролер. Та самая, с мощным бюстом, на который косились мужики. Она нажала на красную кнопку, и открылись двери в следующий коридор. А как только все прошли и железом лязгнуло за последним посетителем, так открылся выход из накопителя. Вот такая система «шлюзов»: пока одни двери не закроются надежно, другие не открываются.

Потом они шли узким полутемным проходом и, наконец, попали в помещение для свиданий. В центре его – стеклянный «аквариум», вдоль стен которого – столы по обе стороны. Снаружи – для тех, кто пришел с воли, изнутри – для обитателей колонии. На столах – телефоны. Места пронумерованы и разделены прозрачными перегородками. Такие кабинки, похожие на уличные таксофоны, только без дверцы за спиной и без крыши над головой.

Ольга нашла свою кабинку под номером «13», села на стул, придирчиво осмотрела свое отражение в стеклянной перегородке. Все было хорошо, но она не могла трезво оценить себя – волновалась! Руки на столе слегка подрагивали, и она спрятала их под стол. В голове у нее крутились заготовленные фразы, которые Ольга пыталась выстроить. Вроде бы они столько друг другу уже рассказали в письмах и даже по телефону разговаривали не раз, а ее вдруг затруси́ло. Без повода, можно сказать. И в письмах, и по телефону Илья Покровский ей нравился. Открытостью подкупил.

Не выкручивался, не изображал из себя жертву. Хотя если судить по тому, какое решение по его жалобе принял Страсбургский суд, то он как раз жертва и есть в какой-то мере.

В «аквариуме», с той стороны, где была стена, распахнулась дверь, и будто волна поднялась – все колыхнулось, поплыло. Мужчины, в черных робах, чистых, будто только что из магазина, молодые и не очень, с лицами серыми, коротко стриженные. Сколько их за три года перевидала Ольга! Когда первый раз увидела Рассола за стеклом, чуть не расплакалась, и ему ее настроение передалось. Глаза блеснули. И, подняв трубку телефона, он принялся уговаривать ее не переживать за него. Потом, когда она привыкла к мысли, что на ближайшее время у Лехи будет такая жизнь, она спокойно приходила на свидания. Но сердце все равно сжималось от жалости к этим людям с серыми лицами.

Издалека они все казались абсолютно одинаковыми, но те, кто находился по эту сторону «аквариумного» стекла, мгновенно выхватывали в серой толпе одинаковых людей родные лица. А Ольга терпеливо ждала. У нее был жетончик с номером «13», и Покровскому уже сказали, что его место у телефона под таким же номером. Здесь все просто. На чужое место не сядешь и мимо своего не пройдешь.

Входившие в помещение для свиданий быстро определялись. И чем меньше становилась толпа у двери, тем больше Ольга нервничала.

Покровского не было.

Она уже хотела встать и бежать отсюда, как дверь открылась, и в «аквариум» запустили еще одного обитателя исправительного заведения. Опоздавшего. Он сразу увидел пустующее место у телефона и решительно направился к нему. И эти пятнадцать метров, что разделяли их, показались ей расстоянием до луны, а время, за которое он преодолел его, – вечностью. Пока он шел, она успела вспомнить всю его долгую историю с мельчайшими подробностями, а разглядеть так и не успела, потому что боялась увидеть серое лицо.

– Ну, здравствуй! – услышала Ольга в трубке. Она не заметила, как подняла ее.

– Добрый день! – Ей с трудом дались эти два слова. А ведь уже разговаривали по телефону не раз! Но там был разговор другой, а тут – глаза в глаза. Трудно это.

– Опоздал немножко… – сказал Илья и запустил руку куда-то за пазуху.

Ольга следила внимательно за ним, а движение, когда он вытащил руку на волю, пропустила. И вдруг за стеклянной перегородкой увидела цветы. Он протягивал ей крошечный букетик первых весенних пушистиков, которые в начале мая, а то и в теплом апреле вылезают по канавам и пригоркам. Костяшки пальцев стукнулись в стекло. Ни потрогать, ни понюхать…

– Вот. Других нет тут сейчас. Знаешь, как они называются?

– Знаю. Мать-и-мачеха. – Ольга улыбнулась: у нее по-детски получилось «мачь-и-мачеха». Она старательно переговорила: – Мать-и-мачеха! Все время спотыкаюсь на этом названии!

И лед тронулся.

– А я их очень люблю! С детства. Всегда собирала весной и в баночку маленькую ставила на окно.

– У нас на Севере они иногда чуть не из-под снегу вылезают! Им срок приходит расти, и они лезут, даже если еще холодно. А в конце мая растут подснежники. Это у нас их так называют. На самом деле это сон-трава – сиреневые колокольчики на серых ножках. Они мохнатые, будто в пуху. Видела такие?

– Нет!

– Сердцевина у них желтая, как шарик из шелковых ниток внутри. Они вслед за солнцем поворачиваются. Иногда идешь по лесу, по сухой после зимы траве, и ничего не видишь – они сливаются с травой. А обернешься – стоят! Сиренево-голубые, на серых мохнатых ножках, на солнышко смотрят…

* * *

…И когда он вот так ходил по лесу, по сухой траве?! Не вспомнить. Не до прогулок было. А потом далеко слишком жил от архангельских лесов. Далеко и давно. А все как вчера. Он даже помнил, как пахнут эти северные подснежники, которые правильно называются сон-травою, как будто все эти годы он проспал, и ничего не забылось, даже такая мелочь. Водой пахнут, рекой и сыростью…

– …М-да. – Илья встряхнулся, возвращаясь к разговору.

Время пролетело быстро, за болтовней про весну, про цветы. Ни о чем значимом не говорили. Да и что значимое, а что нет?! У каждого свои ценности. Главное, что увидела Ольга под конец свидания, – это лицо. Оно у Ильи было совсем не серое. Так же как когда-то у Рассола. Вот у всех – серые, а у этих – нет! И факт этот ее очень обрадовал. Глаза у него были голубые, но не киношной синевы, а какой-то северной прозрачности.

В короткой стрижке почти не видна была седина. А может, и не седина это была, а такие же, по-северному, высветленные волосы. И только тонкие полоски-лучики в уголках глаз, которые называют гусиными лапками, выдавали предательски возраст. Ольга уже знала, что Илья старше ее, старше намного. Хотела спросить, какого он года рождения, но боялась обидеть. Да и было ей все равно.

Жалко было только цветов, которые он принес ей, а отдать не мог. И, прощаясь, он спрятал увядший букетик в карман, смущенно улыбнувшись. Она прочитала эту улыбку так: «Увы! Это для меня и для тебя цветы, а для остальных – это только мусор, и будет лучше, если я сам все уберу…»

– Я напишу, – сказал он напоследок.

– Я буду ждать, – ответила она.

После свидания она вышла на пустырь за серой стеной. Там в пожухлой прошлогодней траве уже вовсю пробивалась молоденькая зеленая поросль, в которой было полным-полно мать-и-мачехи. Ольга выщипывала цветочные стебельки из розеток листьев и косилась на окна четвертого этажа «казенного дома». Илья сказал, чтобы она не уезжала сразу, что он перезвонит, стоя у окна, и они смогут поговорить еще.

Она набрала уже целый букет, который с трудом умещался в руке, а звонка все не было. Наконец, в кармане куртки тренькнуло, Ольга достала телефон и от волнения не сразу попала в нужную клавишу. Телефон захлебывался мелодией, и она боялась, что ее услышат охранники и прогонят. Но никому не было до нее никакого дела, и после соединения она услышала знакомый голос:

– Оля! Смотри: третье окно справа на четвертом этаже, где открыта одна створка. Видишь?

Она увидела сразу и окно, и его с поднятой вверх рукой. Она помахала в ответ, показала ему цветы. Он тоже что-то показывал ей, но она не видела и спросила:

– Что там?

– Это твой букет, – сказал Покровский. – Я его поставил в воду.

Нет, все-таки он стал очень сентиментальным!

Взять хотя бы кошек! Ну, то, что в тюрьме и на зоне их обожают, знают все. Эти странные свободолюбивые существа почему-то спокойно терпят неволю и противоблошиные ошейники, на которых болтаются колокольчики и брелочки с именами. Есть кошки хозяйские, а есть общественные. Всяк, проходящий мимо кошки, своим долгом считает чеснуть ей брюхо или угостить вкусными – специальными кошачьими! – сухариками.

Кошка – это символ свободы, которая непременно наступит, даже если впереди долгие годы неволи, данные судом. Кошка – это связь с родным домом. В этом доме может не быть дорогих вещей, но кошка в нем есть обязательно. Это очень по-русски – кошка в доме. И, обретая несвободу, каждый сиделец, оправившись от шока, находит друга – ласковую скотинку с длинным хвостом.

Для зэков кошка сродни священной индийской корове. Обидеть кошку считается преступлением. Илья знавал одного упыря в подполковничьих погонах, для которого удовольствием номер один было уничтожить зверски кошачий выводок. Зэки рыдали, как дети, узнав, что этот урод в очередной раз нашел котят и унес их в котельную…

Илья, никогда не питавший на воле большой любви к кошкам, на зоне полюбил полосатую криволапую Фросю. Была она общественной, гуляла сама по себе, пищу брала из рук не у всех и спать в ноги приходила далеко не к каждому. На Фросю никто не обижался, понимая, что у барышни непростой характер. Ее холили и лелеяли, и эта бродяжка, не весть как попавшая за решетку, считала, что нет жизни лучше, чем та, что ей нечаянно обломилась, как кусочек голландского сыра с барского стола в голодный день.

Фрося была очень своенравной кошкой и в дни своих безумных загулов дарила любовь только одному коту – одноглазому Серафиму, а по истечении двух месяцев приносила одного симпатичного трехцветного котенка, непременно девочку. Фросины дети считались талисманами на счастье, на скорую свободу, и на них была очередь вперед на несколько лет.

Общественная Фрося с появлением Ильи изменилась. Она сразу выделила его, оказывая знаки внимания. Запрыгивала к нему на колени, ела из мисочки, которую он приспособил для нее в укромном уголке, и спала на его подушке.

* * *

Как он с ней расставался, когда пришло время отправляться в Россию – Илью обменяли на какого-то хохла, наворотившего разбойных дел в Москве, – он до сих пор не мог без слез вспоминать. Фрося каким-то неведомым чутьем узнала все заранее. Она не отходила от Ильи, заглядывала ему в глаза и плакала. И от этого и без того не очень радужное его настроение было совсем на нуле. А дня за три до экстрадиции Покровского на родину Фрося легла на пороге и больше не встала. Покровский носил ее на руках, качал, как ребенка, и понимал, что не сможет ей ничем помочь. Он объяснял ей, почему не может взять ее с собой, рассказывал, что сначала его повезут в Архангельск, а потом – в Питер.

– Ну, куда мне с тобой, а? Фрось! Ты уж оставайся тут, ладно? Тебя никто не обидит…

Никому и в голову не приходило покрутить у виска пальцем, глядя на него. Все всё понимали. И только Фрося не понимала: почему им нужно расставаться?!

Позже Покровский, вспоминая, как она свисала безжизненной тряпочкой с его рук, ломал голову над вопросом: в самом деле ей было так плохо от предчувствий или Фроська притворялась?

Через два года после суда в Архангельске, где ему, не доказав вину, влепили двенадцать лет, Илья оказался в Обухове. А еще через год там же появилась Фрося. Он не поверил своим глазам, обнаружив кошку на своей подушке! Как она преодолела расстояние более тысячи километров и откуда узнала, куда ей вообще идти, – это так и осталось навсегда загадкой для него. Четвероногая зэчка из лагеря под городом Запорожье пришла (а может, приехала?) в Санкт-Петербург!

Илья готов был признаться, что обознался, списал бы все на поразительное сходство кошки с его подружкой Фросей, если бы не одна особенность. В ухе у Фроси была метка – серебряное колечко. Откуда оно появилось у кошки – никто не знал.

Да и не в колечке было дело – сердце-то не обманешь. Фрося это была! Постаревшая, исхудавшая, но все такая же ласковая и теплая.

Фрося прожила с ним год. А в один из дней мая он проснулся утром и понял: Фроська ушла. Ее не было нигде. А вот уйти она могла только в одно место. Как-то Илья нашел ее далеко от здания, в котором они жили. Она сидела на хоздворе, у проволочного забора. Илья тогда решил, что Фрося именно этой дорогой пришла с воли, и, кажется, он не ошибся.

И уйти она могла именно туда.

…Выйти за забор кошка не смогла. То ли сама не захотела, то ли помешало что-то. Она лежала рядом, свернувшись калачиком, будто уснула.

Солнце жарило почти по-летнему, и Илья понял, что она пригрелась и уснула, а во сне ушла…

Он закопал Фросю тут же у забора, у ее тайного выхода на волю. Закопал без слез, потому что к этой поре на тему смерти научился рассуждать философски, понимая, что все тут гости, а вечность – она в другом месте. И хоть кошкам путь в храм закрыт, отбив ладонями маленький холмик, он перекрестился, не таясь. Он верил, что там все встречаются, и люди, и кошки. Значит, до встречи, Фрося!

Он верить стал там, где кончилась его вольная жизнь. Очнувшись после глубокого забытья, избитый, изломанный, униженный, он удивился тому, что еще жив, и тут впервые мелькнула мысль о том, что это не просто так, что кто-то хранит его.

«К вере тут часто приходят самым последним путем, – писал он Ольге. – Мне знаком этот путь. Я сидел в камере смертника в подвале. Мне было тридцать три года. И впереди – ничего! Приговор еще не прозвучал, шли суды, но два трупа, которые успешно повесили на нас, вели к «вышаку» – мораторий на смертную казнь тогда еще не был принят.

Время сжалось в комочек. Когда впереди маячит пустота, ничто, начинаешь считать не месяцы и не дни, а минуты и даже секунды. И вот в это время меня накрыл страх. Я думал о том, что там впереди, а ответа не было, и неизвестность пугала до холодного пота по спине.

Раньше я вообще не думал о смерти, просто не задумывался ни на минуту о том, что будет после нее. Какая разница?!

Я знаю, откуда это. Пока она не подступает близко, о ней не думаешь. Даже не о ней, а о том, что после нее! А вот когда наступает на пятки…

Я тогда стал взахлеб читать. Все подряд, все, что попадалось в руки. Я читал все без разбора, порой не понимая, что я читаю и что получаю от этого чтения…»

В тот момент Илье попалась книжка про Антарктиду, написанная известным журналистом Песковым. Он окунулся в чтение и будто попал в свое курсантское прошлое. Аню вспомнил, которая, как и он, о путешествии на ледяной континент мечтала. Аня, Аня… Как там она? Как Игорь? Покровский о них ничего не знал. Письма он им не писал. Он их никому не писал. У него не было даже конверта с маркой. Да даже если бы и был, Илья не стал бы писать никому никаких писем. А что писать? Что он сидит на Лысой горе и ждет приговора? И приговор этот, скорее всего, будет страшным. Нет уж! Если все так, то не будет он никому ничего писать. Придет время, и так все узнают.

Почему-то в этот момент он подумал не о том, как Ане тяжело одной материально, без копейки с его стороны, а о том, что обещал ей привезти камень из Антарктиды. Где та Антарктида и где тот камень обещанный?..

А потом он понял, что читает все не то, и попросил Библию. Он читал ее, не понимая ровным счетом ничего из того, что было написано. Он вгрызался в слова из другого мира, из другого времени и, не понимая их, получал удовлетворение от прочитанного. А хотелось – понимания.

А потом судьба свела его с человеком, которому Илья был безмерно благодарен. Как его звали, он даже не узнал. Знакомство было накоротке, по пути в суд. Только глаза в глаза друг другу посмотрели, и все поняли.

– … не знаю, что делать и как быть? – сказал тогда Илья.

– Молись, – ответил он.

– Как?! Я не умею!

– А что тут уметь?! Говори своими словами все, что на сердце и на душе. А Бог услышит. Он всегда рядом с тем, кто обращается к Нему. Можешь даже вслух молитву не произносить, Он услышит, – устало сказал старый зэк, тоже смертник, судя по всему. – Молись. Земной суд страшен, но страшнее тот, что на небесах.

– Вот и я об этом постоянно думаю. Раньше атеистом был, а потом как палкой по голове огрели: а вдруг там что-то есть?! И куда я после того, как мне дырку в затылке сделают?!

– Молись. И все придет. В зону – с Богом и из зоны – с Богом…»

И он стал молиться. Можно ли это было назвать молитвой, трудно сказать: он просто рассказывал, без слов, серой промерзшей стене в камере. А потом почувствовал, что у него появился слушатель. Он не видел его. Не было никаких видений, никаких сказок про то, что кто-то невидимый поселился в его камере. Но он поселился! И слушал! Терпеливо и спокойно. Он не перебивал, не вставлял никому не нужных реплик, не вступал в полемику. Он просто был безмолвным слушателем. И он сделал свое дело.

Прошло время. Наверное, по земным меркам не такое большое, а по меркам одной человеческой жизни, в которой и секунды были весомыми, огромный срок. Илья вдруг понял, что у него ушел страх. Просто ушел без следа. Ему стало спокойно и тихо. В душе. За ее оболочкой были суета, нервотрепка, суд, которые отнимали все его силы. А внутри было тихо.

И успокоенное сердце вдруг вздрогнуло, как колокол, который начинает раскачиваться, если к веревке, которая держит его язык, прикасаются сильные руки умелого звонаря. Он качнулся в одну сторону, потом в другую, и послышались его гулкие удары – бум-бум! Желание обратиться не к серой стене камеры, а к Богу, лично к Нему, без посредников, было таким сильным, что только усилие воли заставило его взять себя в руки и не колотить в железную дверь.

А утром он попросил надзирателя, чтобы к нему пришел «кто-нибудь из храма».

Первым человеком с правильными взглядами на веру, с которым встретился Илья, была матушка Анастасия.

– Покровский! – Лязгнула железная дверь, в камеру вошел надзиратель, и с ним какой-то неизвестный Илье человек в штатском. – Ты просил – к тебе пришли.

Илья решил, что незнакомец – это и есть кто-то из тюремного храма, но дверь скрипнула, и на пороге возникла женщина. Худенькая, скромно одетая, в тонком шарфике. «Сколько ей лет? – машинально подумал Илья. – Можно решить, что и двадцать пять, и сорок пять. Женщина без возраста».

Они общались с Анастасией в присутствии надзирателя и этого неизвестного, который не представился. Ну, не представился, и не надо. Илья легко озвучил женщине просьбу: «Хочу окреститься!»

Она рассказала ему, как надо подготовиться к таинству. Она приходила к нему еще несколько раз, и они разговаривали с ней уже наедине, и это было так хорошо! Как глоток свободы! Только он и она – женщина из храма. А спустя какое-то время его крестил отец Андрей, который стал ему духовным отцом.

Потом Илья встречал по ту сторону многих людей с крестиком на витой веревочке на шее. Это были разные люди. Большинство из них праведниками не были, но были православными. Далеко не всегда нравственными, как это может показаться. Достаточно сказать, что Терехин тоже крест носил…

Жизнь показала, что люди в тюрьме порой более нравственно чисты, нежели на свободе. И нравственная чистота, как это ни странно, за решеткой ценится больше. Наверное, часто это из-за того, что многим, попавшим на нары, просто терять нечего. А когда терять нечего, происходит переоценка ценностей. А порой и уценка. Преступный мир очень чувствительный, тонкий, тонко чувствующий и фальшь, и справедливость. Обмануть зэков трудно. И терёхиных они видят издалека и не верят им, даже если у них не один, а три креста.

«… я уже ничего не боялся, а крещение лишь утвердило меня, сил добавило, а молитва чудо совершила: с нас было снято обвинение в убийстве…»

* * *

А потом был принят мораторий на смертную казнь, и смертникам была дарована жизнь – за решеткой до самого конца, но жизнь с надеждой на то, что и тут может что-то измениться. Правда, и «пожизненное» – это было уже не про Илью. Двенадцать лет – это много. Это очень много там. Но это все-таки срок, за которым долгожданная свобода.

Скоро он понял еще и то, что жизнь продолжается по ту сторону высокого забора. Больше того, и на той стороне происходят чудеса. А что это, если не чудо, – их отношения с Ольгой?!! После первого свидания с ней Покровского накрыло волной необыкновенной нежности, какой он не испытывал до этого никогда. Виной тому была и разница в возрасте, и непростые условия изоляции, в которых развивался их странный эпистолярный роман.

3

Но Южный Крест, мерцающий в тумане,

Залог, что я – не завершил скитаний,

Что впереди – последняя любовь!

Валерий Брюсов

– Артем, а откуда у вас… э-э… у тебя, – Анна Стриж и художник Артем Шабовта договорились общаться на ты, – откуда у тебя такая фамилия?!

На первое занятие – учиться аэрографии – Анна приехала уже через неделю после знакомства с художником. Мастерская у Артема находилась при солидном автосервисе и занимала просторное помещение с большими воротами для въезда машин. Внутри стены из кирпича – в стиле лофт, – на которых вместо картин – капоты и двери с рисунками.

– Фамилия? Фамилия у меня хорватская, но, кроме нее, от этой национальности ничего больше нет, – улыбнулся Артем. – Все, что мне о ней известно, – это то, что в Россию ее привезли давным-давно мои предки.

Артем в этот день сдавал готовую работу. Анна уже видела ее: черный «лексус» с леопардами на бортах и на капоте. Грациозные кошки, изображенные в натуральную величину, были как живые. Их хотелось погладить, чтобы ощутить под рукой сильные мышцы и шелковистую шкуру, в которой был прописан каждый волосок. Все-таки это удивительная штука, аэрография. Почти фотография!

Анна раз десять обошла машину по кругу, любуясь на работу. Наконец, Артем ее остановил:

– Давай покажу с чего начать, попробуешь.

Анна внимательно следила за тем, как мастер разбирает аэрограф, рассматривает тонкую острую иглу, раскладывает на столе части, поясняя, что в нем для чего.

– Сопло – самая крошечная деталька и самая дорогая, поэтому, когда собирать будешь, аккуратно затягивай его, чтоб не сорвать резьбу…

Сопло меньше хлебной крошки! Анна достала очки – без них не разглядит его и потеряет в первый же день. Артем ловко собрал аэрограф, подключил к нему шланг, соединенный с компрессором, попробовал, как проходит воздух. Потом открыл крышечку емкости, закрепленной на приборе, и налил немного краски, разбавил ее, помешал палочкой.

– Ну, попробуем в деле. – Артем подул на лист бумаги, закрепленный на стене, потом сделал едва уловимое движение кнопкой-курком, и на листе появилась точка, затем – линия, потом – спиралька. – Нормальная машинка! – оценил художник аэрограф и передал его в руки Анны. – Ну, вперед! Пробуй!

Анна попробовала: сначала курок вниз – пошел воздух, курок вниз и на себя – пошла краска.

– Ура! – сказала она тихонечко. – Получилось!

Точка, запятая, волнистая линия, завиток, цветочек. Рука с непривычки затекает, да и аэрограф не такой легкий, как карандаш, но слушается!

Артем посмотрел критически со стороны, закурил и ушел погулять.

* * *

А после обеда приехал богатый дяденька – забирать «лексус» с кошками. С ним была барышня – на кошку похожая! «А ей пойдет такая машина!» – подумала Анна.

Она разбирала аэрограф и украдкой посматривала на парочку. Его лицо было ей как будто бы знакомо. Артист? Депутат? Черт-черт-черт!!! Да это же Калугин! Бизнесмен и меценат. Говорят, еще и бывший бандит по совместительству. Точно, он! Глаз-алмаз!

Так, а она? Ну, она скорее из моделек, посему личность ее Анне была неизвестна. Ну, да и ладно! Какая разница. Кто она ему? Скорее, любовница, так как он ее постарше будет. А может, уже и жена. У них ведь это быстро происходит.

– Ну что, девочка моя, ты довольна? – Очень довольный собой Калугин смотрел не на свою спутницу, а на свое отражение в полировке машины. – Теперь ты счастлива, малышка?

– Котя, конечно! – протянула два слова на все десять счастливая «малышка», в которой было метра два росту! – Только, котя…

Носик у «малышки» дернулся, недовольно сморщился.

– Что? – Калугин напрягся. Судя по всему, он от капризного вступления «только, котя…» ожидал чего угодно.

– Котя, я хотела, чтобы на капоте была… девочка!

– Ну, хотела – получи! – Калугин сморщился. – Ну, леопард, в смысле?!

– Да, котя! Леопард, конечно. Но не мальчик, а девочка!

«Малышка» недовольно свела выщипанные бровки на переносице.

– Слушай, Катя!

О, «малышку» Катей зовут!

– Слушай, Катя! Ты не парь мне голову только! – Калугин не очень понимал свою спутницу. – Ты хотела леопарда?

– Ну да, конечно! – Она снова длинно протянула строчку, в которой вдруг неожиданно выскочило в конце вологодское «о».

«Ого! Калугин у нас провинциалочек продвигает! И ведь как удачно продвигает! Катя уже явно моделька, и при «лексусе» с кошками, и капризничает очень по-столичному!» Анна смеялась внутри и боялась улыбнуться и выдать себя. Она кинула взгляд на Артема. Он был невозмутим. Анна не поняла, смешно ему или все равно.

– Ну, так что ты с девочками-мальчиками меня путаешь? – уже раздраженно спросил девушку Калугин.

– Милый! Ну, я же просила, чтобы на капоте была девочка! А тут – мальчик!!!

* * *

Ученик Артема Шабовты – пацан, которого Аня знала то ли по имени странному, то ли по кличке – Дзэн, не выдержал и хохотнул.

Калугин бросил на него взгляд, и парнишка сделал вид, что просто неудачно кашлянул.

Калугин внимательно посмотрел на леопарда. Видно было, что он ничего не понимал.

– Малышка! Скажи, ты по какому месту определила, что это… мальчик? – Калугин едва сдерживал ярость, замешанную на любопытстве. Любопытство в этот момент одолевало всех. Ну, в самом-то деле! Лежит леопард, наполовину скрыт травой. И где, скажите на милость, написано, что он мужского полу?!

– Ну, как ты не понимаешь?! – Катя обидчиво посмотрела на Калугина. Потом перевела взгляд на художника. – По глазам!

Тут пришло время им всем рассматривать леопарда.

Первым пришел в себя Калугин. Аня думала, что он сейчас разорется на свою малышку, и это было бы справедливо, потому что девица просто снеслась, как курица золотое яйцо, с этим гендерным вопросом у нарисованного леопарда. Но бизнесмен-меценат тяжело развернулся к Артему и молча уставился на него.

Артем взгляд этот, похожий на пресс, выдержал, и Калугин, потерев галстуком по бычачьей шее, спросил:

– Художник! Ты че нарисовал-то? Тебя девочку просили, а ты?.. – И без перехода понесся:

– В общем, так! За работу я заплатил? Заплатил! За переделку платить не буду. Через десять дней приеду – чтоб тут девочка была!

Он постучал мясистым пальцем по капоту, попал прямо в глаз леопарду.

Артем кивнул своему помощнику:

– Снимай капот!

– Котя, я не поняла! Они переделают? – пропищала тупая накрашенная кукла.

– А куда они денутся! – Калугин прихватил за локоток «малышку» и поволок ее к черному джипу, поджидавшему их у входа в мастерскую.

Через час капот от «лексуса» висел на стене. Посмотреть на шедевр пришли кузовщики из соседнего бокса, мойщик Вася и рабочий с хоздвора – не то узбек, не то таджик Миша.

– Загадка похлеще улыбки Джоконды! – изрек начитанный Дзэн и спросил у Артема: – Тём, что делать-то с этим половым вопросом будем?!

– Посмотрим, – сказал Артем и ушел в кухню-закуток пить чай.

* * *

Смотрел он целую неделю. То справа смотрел, то слева. Походит, своими делами позанимается и снова посмотрит.

Анна в эти дни боялась путаться у него под ногами. Артем внешне был абсолютно спокоен, но кто знает, какие страсти в нем бушуют?! Тут уж лучше не попадать под горячую руку.

Все эти дни Анна самостоятельно корпела в уголке над мольбертом, на котором был установлен планшет. Она давно определилась с рисунком для своего «апельсинчика»:

– Что тут придумывать? Ему уже это имя приклеилось, вот пусть и будет весь в апельсинах!

Она училась рисовать пупырчатую апельсиновую корку и каплю прозрачной воды на ней, чуть скрутившийся в трубочку темно-зеленый листик на засохшем черенке, дольки и белые волокна-прожилки, семечки и сок на срезе. Что-то у нее получалось, что-то – не очень. Но она с упорством маньяка снова и снова подливала в аэрограф краску и разбрызгивала ее по бумаге.

Артема она не дергала. Если было что-то непонятно, подзывала Дзэна. Однажды шепотом спросила, не знает ли он, как мастер будет «косяк» исправлять.

Дзэн пожал плечами и точно так же, как Артем в первый день этой истории, сказал:

– Посмотрим!

* * *

Художник так и не притронулся к работе, а за день до назначенного срока капот сняли со стены и поставили на место. Так мастер распорядился. И вопросов ему никто не задавал.

Калугин со своей «мартышкой» – Анна из «малышки» придумала «мартышку», так ей больше подходило! – приехал после обеда. Тяжело двинул железной дверью по кирпичной стене и прошагал к машине. Не поздоровался. Молча кивнул. Не потому, что обижен или зол был на всех. Нет! Просто считал в порядке вещей поприветствовать всех именно так, как он привык – без лишних слов.

Катя цокала за ним на высоченных и тонюсеньких шпильках, подворачивая ноги на неровностях бетонного пола. Не наборные паркеты, чай!

Калугин уставился на леопарда. Если бы у него был бинокль, то он бы рассматривал его в бинокль. Или под лупой. Но ни лупу, ни бинокль они не захватили, и потому ему пришлось близоруко щуриться, рассматривая изменения.

Катя доковыляла до «лексуса» и тоже уставилась на капот, даже рот приоткрыла. Причем, похоже, это у нее была домашняя заготовка, как будто перед зеркалом тренировалась, вычитав где-то, что приоткрытый ротик делает личико барышни миленьким.

– Ну? – У Калугина словарный запас был и так-то не велик, а тут еще дело такое непростое, вот он и не находил нужных выражений.

– Ой, Сашенька, вот что значит девочка! – защебетала мартышка.

Она любовно огладила капот, почесала за ушком у леопарда, потом чуть не носом прошлась по картине, выискивая следы исправления.

– Ну? – снова коротко спросил Калугин. – Забираем?

– Конешно! – вывернула два вологодских «о» его подружка. – Я так довольна! Я буду звать ее Пуся! Сашенька, тебе нравится Пуся?

– Нравится, – буркнул Калугин и пошелестел купюрами. Видать, и в самом деле понравилось, коль решил доплатить, хоть и грозился не делать этого!

– А можно Муся… – в глубоком раздумье прошептала Катя и снова премиленько открыла ротик буквой «о»: она у нее, видать по всему, любимая буковка.

Все присутствующие буквально умирали от хохота: Анна и Дзэн делали вид, что спорят о чем-то у мольберта, завернувшие по такому случаю с улицы мойщики и кузовщик с трудом сдерживали рыдания, и только Артем невозмутимо наблюдал за всем происходящим.

Ну а когда «мартышка» Катя устроилась в своем леопардовом «лексусе» и неуклюже попыталась выехать в ворота задним ходом, можно было ржать открыто – любой мужик имеет право поржать над такими маневрами! Ну и над тайнами полового вопроса леопардов тоже.

– Тём, это ж как так, а? – спросил художника Дзэн.

– Великая сила искусства, – ответил Шабовта и отправился заваривать чай.

Анна хихикнула и, дернув рукой, испортила любовно выписанную каплю на шкурке апельсина.

– Ну что, продолжаешь портить бумагу и краску? – услышала она над ухом, вздрогнула и испортила каплю окончательно.

Ракитин. Подошел тихо, наверное, на цыпочках, как он любит это делать. Хорошо, что еще не цапнул за бок, а то бы Анна позорно взвизгнула – боялась щекотки до ужаса.

– Сереж! Опять пугаешь! – Аня развернулась от мольберта, закрывая спиной свою работу. – Ну, что ты в процесс вмешиваешься? Я же не мешала, когда ты мою машинку перестраивал!

– Мне можно! Я этому рыжему «запорше», считай, отец родной!

Ракитин крепко пожал руку Артему, который вышел с ним поздороваться, и кивнул Дзэну – пацан с восторгом смотрел на гонщика.

– Пойдем покурим, – предложил Ане Ракитин. Он не курил, и Аня тоже, но когда ему хотелось поговорить с ней один на один – в редакции, например, – Сергей всегда говорил так.

Они вышли из мастерской.

– Что-то случилось? – спросила Анна.

– Нет, ничего. Просто соскучился… – Ракитин улыбнулся, но выглядел при этом немного растерянным, и Анна поняла – тут что-то не так.

– Сережа, я знаю тебя уже давно и хорошо знаю, что врать ты не умеешь! Что случилось? – Анна разволновалась, и, хоть скрывала это, голос ее выдавал с потрохами. Он вибрировал, и в нем прорывались высокие ноты.

– Аня, я тебе сейчас скажу кое-что не очень приятное, но прежде, чем ты это услышишь, услышь главное: все хорошо и все будет хорошо!

Внутри у Анны похолодело: так Ракитин мог говорить только об одном. Что-то случилось с Игорем. Именно с ним, потому что с родителями она созванивалась утром, все было нормально, а от Игоря уже целую неделю не было сообщений.

Покровский-младший был в горах – работал на одном из ледников Западного Кавказа. Порой с ним не было связи, и в эти дни Аня дергалась. Но проходил день или два, и Игорь звонил домой. Он был весел и бодр, много шутил. А в один из дней обмолвился, что у него, кажется, «завелась любовь». Вот так неуклюже он и сказал – «завелась», и Аня услышала в этом то, чего не слышала никогда ранее, хотя сын порой рассказывал ей о своих подружках и своем серьезном к ним отношении.

Ничего серьезного в его жизни на любовном фронте пока что не было, а вот когда он проговорился Ане про Варю, она за его шутливым тоном сразу услышала то, что заставило ее заинтересоваться новой подружкой сына. И она сразу поняла, что Варя – это не просто девочка из их команды.

– Нет, мам, мы не работаем вместе. Варька – переводчица, знаешь, как она на итальянском шпарит?! А еще она альпинистка и возит итальяшек в горы.

– Ну, я надеюсь, у вас все серьезно? – начала Анна осторожно прощупывать почву.

– Ой, мам, ну, ты даешь! Да мы знакомы три недели! Из них она на неделю пропадала – улетала за новой группой. И вообще… ты что, хочешь сплавить меня под венец? – Игорь шутил, но по тону его Анна поняла, что это как раз тот случай, когда сын и в самом деле может сделать решительный шаг.

Анна ни в коем случае не стала бы ему мешать. Просто ей хотелось быть уверенной, что эта Варя – девушка достойная. Хотя как тут можно быть уверенной…

* * *

– Сережа! – Аня крикнула, но голос сорвался, и она едва слышно прошептала: – Сережа! Что с Игорем?!!

– Аня! – Ракитин крепко взял ее за плечи, немножко потряс. – Аня, все нормально, уже все нормально. Игорь попал под лавину. Но он жив и состояние здоровья его удовлетворительное! И завтра вечером мы поедем встречать самолет – его и еще кого-то привезут в Петербург.

– Я лечу туда! Прямо сейчас! – Анна дернулась, и Ракитин еще сильнее сжал ее плечи, притянул к себе, погладил по спине.

– Ну-ну, успокойся, Анечка! Лететь никуда не надо! Слышишь? Никуда! Мне позвонили, все рассказали. Завтра он будет здесь.

– Почему позвонили тебе, а не мне?! Почему тебе? – Анна дергалась в руках у Ракитина, но он держал ее крепко, не вырваться. Еще бы! Он свою «субару» умеет на бездорожье в руках держать, а эту хрупкую женщину, которая хоть и сильна, и упряма, сможет удержать без особого труда.

– Не знаю. Наверное, Игорь не хотел тебя расстраивать и дал эмчеэсникам мой телефон.

– Эмчеэсникам?! Ты сказал – эмчеэсникам? Значит, там все так серьезно, если МЧС работает?! И медицина катастроф, да?! – Анна все еще дергалась в руках у Ракитина.

– Ань! Ну, это же нормально! Там, где катастрофы, стихийные бедствия, там и МЧС, и медицина катастроф. Я так думаю…

Думает он так. Что тут думать?! Несколько лет назад он сам на волоске от смерти был, взлетев над разбитой карельской дорогой на стареньком верном «Гаврюшке» – гоночном автомобиле, сработанном из украинской «Таврии». Он тогда очнулся в больнице на третий день и долгих четыре месяца залечивал раны. Про «Гаврюшку» спрашивать боялся – знал, что его больше нет. И когда Ракитин, опираясь на палочку, приковылял на базу, его не сразу привели на задворки, где за гаражами покоился обгоревший остов автомобиля. В нем он с трудом опознал «Гаврюшку». Больше по табличке на левом борту – «С. Ракитин, Г. Борисов». На крыше авто стояла граненая стопка, накрытая высохшей корочкой хлеба. Одна. Если бы Ракитин и Борисов не вылетели из «Гаврюши», то поминальных стопок было бы три…

Потом в «конюшне» у них появился «Гаврюшин» сын, которого назвали «Гавриком»: в вазовскую «восьмерку» из «Таврии» пересадили «сердце» – мощный двигатель. Но на «Гаврике» Ракитин не покатался: пока он лечился, проходил реабилитацию в санатории, «Гаврюшина» сынка, как того сивку, укатали крутые горки.

* * *

Ракитин крепко держал Аню в своих руках, чувствуя каждой клеточкой ее чудовищное напряжение. Она еще дернулась пару раз и, наконец, обмякла, повисла на нем, вздрагивая и всхлипывая.

– Ну, все-все, Ань! Аня, плакать перестань! Все хорошо. – Ракитин погладил ее по спине.

– Скажи, что тебе еще говорили спасатели из МЧС?! Что у Игоря?! Ну, там, переломы, сотрясение… Что?

– Ань, ничего конкретного – состояние средней тяжести. И все.

– «Средней тяжести» – это может быть все что угодно. Но это лучше, чем «тяжелое», правда?

– Аня, давай не будем раньше времени ломать голову, ладно? Завтра все узнаем и уж тогда…

«Война план покажет, что «тогда», – подумал Ракитин. – Устроим парня в хорошую клинику, где его поставят на ноги, а потом отправим в санаторий, на реабилитацию. Все хорошо. Все будет хорошо…»

О прибытии рейса самолета МЧС в аэропорту Пулково не объявляли. Просто красотка от Аэрофлота в справочном отправляла родственников тех, кто пострадал на леднике, к служебному выходу. Аня издергалась вся, и если бы не Ракитин, то она, наверное, скатилась бы в истерику. Но рядом был сильный мужчина, который крепко держал ее за руку, и она не могла позволить себе ныть и причитать.

Борт подогнали близко к выходу, так что Аня издалека увидела Игоря, привязанного к высоким носилкам. Пока их катили по дорожке, Аня успела рассмотреть и повязку на голове у сына, и неестественно высоко задранную правую ногу под клетчатым байковым одеялом, и руку, привязанную к груди, и многочисленные ссадины на лице. Но еще она увидела самое главное, что порадовало ее: глаза живые и даже не грустные.

Игорь высматривал в толпе встречающих ее, но подойти к нему получилось только тогда, когда его провезли по застекленному коридору.

– Сынок! Маленький мой! Как ты?! – Ане хотелось обнять Игоря, но она боялась сделать ему больно и потому только погладила его по плечу, а другой рукой мазнула наспех по своей щеке, чтобы он не заметил, как по ней пробежала слеза.

– Ма, нормально все. – Игорь покосился на Ракитина: – Здоров, Михалыч.

– Здоров, боец! Не переживай, до свадьбы заживет! – Ракитин поправил простыню и одеяло, которыми были прикрыты ноги. – Ань, я сейчас все узнаю.

Он поспешил к автомобилю с красным крестом, возле которого стояли врачи.

– Игоречек, что у тебя болит? – Аня почувствовала, как фальшиво она это сказала, но исправить ничего не могла. У нее не было опыта общения с больными.

– Ма, ну не переживай ты так. – Покровский – младший высвободил из-под простыни здоровую руку и поймал Анины пальцы, которые трепетали нервно, на краю носилок, расправляя несуществующие складочки на белом. – Отлежусь, на ноги встану и в Антарктиду!

– Лежи уж, полярник! – Аня прикрыла сына простыней, подтянув ее под самый подбородок, ощетинившийся колючками трехдневной небритости.

Через минуту к ним подошли врачи, подхватили с двух сторон носилки и ловко покатили их к микроавтобусу скорой помощи.

– Куда его? – с тревогой спросила Аня Ракитина, который спешил к ней.

– Вот, я все узнал. Его везут в НИИ скорой помощи. Мы сейчас получим багаж и вечером поедем к нему.

– Сережа, ты узнал, что у него? – тормошила Аня Ракитина. – Сотрясение мозга есть? Какой сложности перелом?

Она сыпала вопросами, на которые сама же и отвечала:

– Ну, конечно, есть, как без сотрясения-то?! И перелом сложный, еще и со смещением, наверное…

* * *

Еще с полчаса они ждали багаж, который почему-то долго не выгружали из самолета. И в тот момент, когда они получали старый потертый рюкзак Игоря, с которым он ходил в свои ледовые экспедиции, за спиной у них тоненький девичий голосок спросил:

– А кто-нибудь знает, где мне найти Игоря Покровского? Его должны были привезти, он тоже под лавину попал. Скажите, как его найти, а?

Аня медленно повернулась. Девушка. Худенькая, роста невысокого, с глазами серыми в зелень. Джинсы в облипочку, тонкая куртка-ветровка, под которой кофточка в полоску, как тельняшка моряка. Через плечо сумка-рюкзачок, будто игрушечный, да еще и с медвежонком плюшевым, который качался сбоку на цепочке.

Она была удивительно похожа на Игоря, будто сестра. Аня смотрела на нее, не отрывая глаз, и ничего не понимала. Только в голове у нее стремительно пронеслась какая-то банальность о том, как складывается все в семье, когда муж и жена похожи друг на друга…

– Вы – Варя? – спросила Аня издалека.

– Я ищу Игоря Покровского! – Девушка шагнула к ним.

* * *

Анна снова спросила ее:

– Вы – Варя?

– Нет, не Варя. Почему Варя? Я – Оля. А… Игорь?..

Тут она, кажется, о чем-то догадалась, смутилась, покраснела и отступила назад, будто убежать решила, но Анна шагнула ей навстречу, взяла за руку и, заглядывая в глаза, спросила:

– Как Оля?! Почему Оля?! Должна быть Варя…

Девушка беспомощно посмотрела на Ракитина, будто поддержки от него ждала:

– Я – Оля, я от Ильи…

– От Ильи?! – У Анны перехватило горло. – Где он?!!

В голове у нее словно карусель времени закрутилась, да все в обратную сторону, так, будто сидишь в деревянном кресле, подвешенном на цепочках, и едешь по кругу, но не лицом навстречу ветру и людям, а спиной, вслепую. Вот так у нее перед глазами раскрутились календари прошедших лет, ровно до той даты, когда рано утром в канун Нового года ушел из дома ее муж, о судьбе которого за эти десять лет она так и не узнала ничего.

– Где он?! – повторила она в отчаянии. Ну, надо же такому случиться: Игорь попал в больницу, а тут эта девушка незнакомая, от Ильи, говорит.

– Ну, как где?.. В тюрьме…

– В тюрьме?!!

– Ну, на зоне то есть, наказание отбывает.

Наконец, до Анны стал доходить смысл сказанного. Илья-то Илья, да не тот!

– Вы про Покровского? – спросила Аня у девушки Оли.

– Про него, да. Это он попросил меня приехать сюда и узнать, что с сыном.

– А кто вы Покровскому? – Она даже не задумалась о том, как Илья узнал о том, что случилось. Он всегда все знал про них…

Ольга покраснела:

– Я? Знакомая…

Анна уже и сама, кажется, догадалась, что к чему. Но ей для ясности не хватало озвученного ответа, хотя бы вот такого вот смешного «знакомая». Женская логика и интуиция тут же подсказали Анне, что не просто знакомая, а почти подруга эта Оля ее первому мужу Илье Покровскому. А интуиция ее никогда не подводила.

Что она говорит, эта девочка, которая по возрасту не старше Игоря?! Что она знакомая его отца?!! Читай – почти подруга?! Бред какой-то! И потом, Илья отбывает наказание. Какие подруги? Разве что они вместе сидели. Но это вряд ли, мужчины там отдельно от женщин живут.

Аня ничего не понимала. Голова у нее была занята мыслями о сыне, а тут эта девочка, подруга ее первого мужа, юная барышня.

Она сама нарушила молчание:

– Так что мне Илье передать? Что с Игорем?

– С Игорем? – рассеянно переспросила Анна. – Я сама… Сегодня вечером узнаю и сама… Спасибо… за беспокойство.

Анна пошла на выход, запуталась в дверной «вертушке», и Ракитину пришлось буквально выводить ее за руку. Он усадил ее в машину, и резвая лошадка с опаленными языками пламени боками рванула с запруженной автомобилями площади аэровокзала на простор.

Всю дорогу Анна молчала, и Ракитин не спешил нарушить это молчание, понимая, что она переваривает информацию.

– Ты что-нибудь понимаешь?! – спросила Анна у Ракитина, едва они перешагнули порог дома.

– Ты что имеешь в виду? – переспросил он, хотя прекрасно понимал, о чем речь. – Ты про девочку?

– Я про девочку! – Голос у Анны звенел, выдавая ее взвинченное состояние.

– Аня, у него давно своя жизнь, понимаешь? И в этой жизни могут быть девочки, женщины.

– Нет, я бы все поняла, будь он на воле! – Анна фыркала, как кошка, которую окунули в воду с головой. – И вообще, мужики на старости лет с ума сходят: она же ребенок!!!

Ракитин улыбнулся. Он хорошо понимал состояние Ани. Он совсем недавно испытал нечто подобное, когда его Ксюшка, еще не оформив с ним развод, завела себе бойфренда – ровесника их дочери. К счастью, дочь Вика рано выскочила замуж и уехала к мужу в Москву, и ей не пришлось страдать так, как страдал Ракитин.

«А ведь страдал же! Думал даже, что не справлюсь с собой и в один прекрасный день придавлю и Ксюшку, и ее писюка малолетнего, но вовремя одумался», – вспомнил он.

– Ну, какой она ребенок, Ань?! Взрослая девица. Кстати, скромная, судя по всему. И вообще, ты что, ревнуешь, что ли?

– И правда, я что, ревную, что ли? – спросила сама у себя Анна и ответила: – Немного ревную, наверное.

– Ты глупая ревнивая девочка, – погладил ее по голове Ракитин. – Ну, какая ревность, Ань? Ты ведь уже официально замужем побывала, фамилию поменяла. Сейчас вот снова замуж собираешься и снова фамилию поменяешь. У тебя в биографии уже Анну Покровскую днем с огнем не найти! Так?

– Так!

– Ну, так что ты разошлась из-за девочки, с которой твой бывший-бывший муж «дружит»?

Ракитин обнял Анну за плечи и покачал ее, как ребенка. Руки у него были сильные, и Анне стало спокойно и хорошо. И хоть внутри еще что-то царапало, она положила голову на сильную мужскую руку и прикрыла устало глаза.

Он баюкал ее, как ребенка, и тревога покидала ее, уступая место умиротворенности.

«И в самом деле, что я разошлась? Это же нормально, жизнь продолжается. И Ракитин прав: я ведь давно не Покровская, я замужем была…»

– А за кого это я в третий раз замуж собираюсь и какую фамилию носить буду? – встрепенулась Анна и открыла глаза.

– За меня. Разве не собираешься?

– Собираюсь, да.

Этот вопрос они уже не раз обсуждали. Сначала – в шутку. Когда Анна спросила Ракитина, как она будет рассчитываться с ним за модернизацию ее ретромобиля, он ответил, что видит только один вид оплаты:

– После того, что случилось с «запором», я должен на тебе жениться! Потому что, будь по-другому, меня мужики в нашей «конюшне» не поймут!

А потом он вполне серьезно сказал Ане, что хочет жениться официально. Она не очень понимала этого. Жили они и так вместе, так зачем огород городить с официальной женитьбой? И вообще, где это видано, чтобы мужик добровольно просился в хомут супружества?!

Она так и сказала Ракитину. А он тогда ответил, что потому и хочет этого, что она сопротивляется.

– Знаешь, если бы ты давала понять, что больше жизни хочешь замуж, то я бы упирался, хитрил, уходил от этой темы. Мы же мужики не любим, когда за нас решают дамы, мы сами хотим и обязательно наперекосяк. Такова уж природа наша.

Ольга сама нашла больницу, в которую увезли Игоря Покровского. Она позвонила и все узнала: температура в норме, состояние средней тяжести, переломы, ушибы, сотрясение мозга. А когда приехала туда, то ей даже показали Игоря через стеклянную дверь в палату. На высокой кровати лежал изрядно помятый, но живой молодой человек, отдаленно похожий на Илью Покровского.

– Жить будет ваш кавалер! – сказал Ольге врач, и она покраснела от этого неуместного слова «кавалер».

Покровский выслушал ее внимательно и спросил про Аню:

– Как она?

– Расстроена очень. – Ольге не хотелось говорить про бывшую жену Ильи, и от него это не укрылось. – Да мы почти и не поговорили с ней. К тому же… Она не одна была…

– А с кем? – спросил Покровский и тут же удивился сам себе: что это его вдруг укололо-то так?

Ольга услышала в вопросе едва прикрытый интерес и чуть было не сорвалась, но у нее хватило мудрости не показывать своего раздражения.

– Не знаю, наверное, с мужем…

– Она не замужем, – задумчиво ответил Покровский и после секундного замешательства стал расспрашивать о сыне, и Ольга снова пересказала ему коротко то, что узнала в больнице. А после телефонного разговора всплакнула в подушку.

– Сереж, – тихонько позвала Анна, и Ракитин, который всегда спал очень чутко, мгновенно проснулся и отозвался совсем не сонным голосом:

– Что?

– Я вот лежу и думаю: как быстро жизнь пролетела, а? – Голос у Ани был грустный при этом.

– Ты что, девушка! Куда это у тебя жизнь «пролетела»? Тебе сколько лет-то? Вот то-то же! А ты «пролетела»! Ты еще даже не бабушка! В отличие от меня, дедушки!

– Все так, Сереж, но я ведь женщина, и разницу в возрасте хорошо чувствую, и от этого мне печально.

– Ань! А ты хотела бы откинуть назад двадцать с лишним лет, переиграть все, судьбу изменить?

– Нет, – ответила Анна, не подумав и секунды.

– Ну, вот тебе и ответ.

– Как все сложно, Ракитин!

– Все просто, если не усложнять!

* * *

Анна полежала в темноте и тишине с полчаса. Не спалось. Не спалось, хоть глаза зашивай!

Тихонько, чтобы не разбудить Ракитина, она выбралась из-под одеяла. Он все-таки услышал и спросонок спросил:

– Анют, ты куда?

– Спи-спи. – Аня поправила одеяло и нашла босыми ногами тапочки на прикроватном пушистом коврике. – Я пить хочу.

Не хотела она пить. Ни пить, ни спать не хотела. В ванной под ослепительной лампой придирчиво посмотрела на свое отражение в зеркале. Еще ничего, конечно. Даже очень ничего. Ну, если не считать еле заметных морщинок – куда от них денешься-то? Ну и фигура. Нет, не корова, конечно, но штанишки размерчика сорок второго в облипочку ей уже не носить. А ведь было время, когда она сама себе обновки в «Детском мире» покупала! Только джинсиков таких в «Детском мире» тогда не продавали. А было ей тогда столько же, сколько сегодня этой девочке. Как ее звать?.. Оля? Оля.

«Вроде как вчера все было, а целая жизнь как вода сквозь пальцы просочилась. Ну, не жизнь, так половина ее, причем большая половина. Вот уже и детки, рожденные тогда, выросли, да такими стали, что мальчики моей юности у них в друзьях и в знакомых. А то и в женихах…»

* * *

Аня еще пошепталась немного с зеркалом, попеняла ему на то, как оно беспощадно к женщинам, как не радует хмурыми утрами, потом улыбнулась себе, скрипнула дверью, щелкнула выключателем и на цыпочках прошла в комнату.

У тахты, на которой мирно посапывал ставший родным и близким отчаянный автогонщик Сережа Ракитин, она замерла. В темноте, к которой быстро привыкли глаза, Анна увидела его лохматую макушку и руку, которая обнимала голову. Это была ракитинская «фишка»: нос в подушку и рука вокруг головы. Как можно так спать, Аня не понимала категорически. А он говорил, что ему только так и комфортно.

Анна погладила макушку. Ракитин встрепенулся и мыкнул, как во сне. На самом деле он не спал – ждал, когда любимая женщина, наконец-то наговорится со своим отражением, выскажет зеркалу все претензии и успокоится.

А в это время на другом конце города в своей квартире так же не спала Оля Васькова. Не спалось. До полночи она вертелась с боку на бок, а потом решила не мучить организм, включила свет и взяла книжку.

Но ведь и не читалось совсем! И казалось бы, что случилось-то?! Женщина из прошлого ее мужчины. Что в этом такого? Прошлое у всех есть, у кого-то оно больше, у кого-то меньше, но есть. Прошлым не живут. Живут настоящим. У нее есть это настоящее – Илья Покровский, и у этой женщины есть ее настоящее – мужчина, который рядом с ней был, явно не просто друг, поспешивший на помощь. Значит, никто никому ничего не должен, никто ни у кого ничего не отнимал. Вот только почему царапает-то?

Ольга отложила книжку и погасила свет. Комната и она сама вместе со старым любимым диваном тут же провалились в темноту, будто в яму ухнули. Прошло какое-то время, и она стала различать в темноте предметы: угловатый стол с хрустальной вазой, в гранях которой играли голубоватые искорки – отблески отраженных десятками окон уличных фонарей, темная мохнатость настенного ковра, старый фикус в кадке, посаженный еще бабушкой двадцать лет назад, с огромными, словно деревенские лапти, листьями.

Ольга прислушалась к звукам своего дома. В тишине отчетливо было слышно, как в ванной капают капли из крана, отсчитывая секунды: кап-кап-кап. Шестьдесят капель – минута, шестьсот – уже час. Чем больше Ольга вслушивалась, тем громче они стучали, напоминая о времени.

На пути к ванной ей встретилось зеркало. Высоченное, во весь рост, с низкой тумбой трюмо – будто вход в иной мир. За спиной у Ольги была дверь в комнату. И она отражалась в зеркале.

Старые половицы качнулись, встревоженные шагами, и в зеркале все пришло в движение: приоткрылась дверь, и желтый луч света, взрезав сумрак, осветил потайной ход – решетку, закрытую на большой висячий замок, а за решеткой – каменные ступени вниз. Там, где они обрывались, была еще одна дверь – железная, тяжелая – от пола до потолка. И ни одной щелочки вокруг! Будто вмурована она в бетонную стену метровой толщины. В такую стучи не стучи, никто не услышит, только обдерешь ладошки в кровь и от отчаяния будешь плакать…

Ольгу порой удивляло то, в какие дебри могли увести ее собственные фантазии. Решетки, каменные ступени в подвал, а в конце – двери, запирающиеся большим ржавым ключом, как каморка папы Карло за холстом, на котором нарисован очаг.

В детстве она боялась трещины на потолке, потому что если присмотреться, то это и не трещина вовсе была, а рисунок черно-белый старика с космами, разметавшимися по сутулым плечам. Его лицо было разлиновано глубокими морщинами, из которых устрашающе торчал большой костистый нос, а маленькие глазки прятались под лохматыми, словно кусты, бровями.

Ольга в темноте всматривалась в угол со стариком, и ее трясло под одеялом. Она закрывала глаза, чтобы его не видеть, но понимала при этом, что он никуда не исчезает, и стоит открыть глаза, как он снова страшно ухмыльнется ей. Хорошо, что трещина не ползла дальше, а то бы у старика образовались страшные руки-крюки, и он когда-нибудь дотянулся бы до нее.

Днем она подолгу разглядывала трещину и уговаривала себя, что нет в ней ничего страшного. Но как только наступала ночь, зарывалась с головой в одеяло и упрашивала кого-то: «Ну, помоги мне скорее уснуть!»

Потом родители затеяли ремонт и трещину тщательно замазали мелом. Старик исчез. Вернее, исчезла трещина. А старик никуда не делся. Более того, Ольге казалось, что он смеется над ними всеми: подумаешь, замазали, я тут как жил, так и живу!!!

Должно было пройти немало времени, чтобы она забыла о существовании старика. Из ее памяти стерся его страшный образ, но нет-нет да и вспоминала она свои детские страхи, хотя фантазии с годами становились все более интересными и таинственными. Что там портрет какого-то старика в паутине-трещине, когда в зеркале видится почти реальный мир!

Ольга щелкнула выключателем, и в зеркале увидела себя в голубой майке с забавным слоном, в которой она спала. И никакой решетки и лестницы за ней и тяжелой двери в бетонной стене внизу, где кончается лестница. Ах, как жаль, что все это лишь ее фантазия! Вот бы здорово было отодвинуть, словно блестящий цирковой занавес, зеркальную амальгаму и сбежать по ступенькам вниз, где дверь эта тяжелая легко распахнулась бы, впустив ее в сказочную страну, в которой все были бы живы – мама, папа, бабушка, брат и родители Лехи Капустина, которые спасли ее от детского дома. И Покровский был бы свободен…

Илье Покровскому тоже не спалось этой ночью. Он думал о том, как иногда все складывается в жизни, будто в кино. «Санта-Барбара»! Рассказал бы кто – не поверил бы», – думал он, ворочаясь с боку на бок на жесткой казенной постели.

Конечно, у него давно была другая жизнь, и в ней много чего было, что можно смело вычеркнуть и прожить это вычеркнутое время еще раз, совсем по-другому. Но он даже не был уверен в том, хотелось ли ему что-то менять в собственной жизни. И потом, это в кино или в книжке режиссер и автор могут создать фантастический сюжет, в котором герои запросто проживут заново свои жизни, а в реальности этому не бывать никогда. А раз так, то стоит ли задаваться этим бестолковым вопросом, который так часто ставят перед собой люди: «Если бы можно было прожить жизнь заново, то что бы ты хотел изменить в ней?»

«Ничего не хотел бы. Потому что измени хоть одну букву, и можно лишиться чего-то, что дорого. Впрочем, я – не сказочник, не писатель-фантаст, и можно отбросить ненужные мысли и не засорять ими голову», – думал Покровский.

Он еще повозился какое-то время, послушал внутренний голос, который говорил ему, что ничего страшного не произошло, и самое главное, что Игорь жив и здоров, и, бог даст, скоро поправится и встанет на ноги. И может быть, больше его никогда не понесет ни на какой ледник. «Как его профессия-то называется? Научного названия не помню – заковыристое очень, а по-простому – ледовед, так, кажется, Аня говорила…»

И, уже засыпая, он вспомнил, как правильно называется профессия, которую выбрал Покровский-младший, – гляциолог. Специалист по льдам. Придумают же такое!

И крайнее звено в цепочке – специалист по льдам Покровский-младший – не спал в этот поздний час. Он старательно закрывал глаза, чтобы не видеть темноту, которая похожа на ту самую тьму-тьмущую, которой накрыло их группу в горах.

…О том, что Варю не нашли, он понял из обрывков разговоров, когда пришел в себя. И на момент вылета самолета МЧС из аэропорта Минеральные Воды подруга Игоря оставалась в списке без вести пропавших. Это хоть и лучше, чем числиться в погибших, но и надежд не так много на то, что он ее еще хоть когда-нибудь увидит…

Телефонный звонок в пустой квартире прозвенел особенно громко. Аня вздрогнула. Городской телефон. Она так редко общалась по нему, что уже стала задумываться – а нужен ли он вообще? Интернет – беспроводной, связь либо через скайп, либо по мобильному телефону, а домашним почти и не пользуются. Иногда звонили дальние родственники из деревни да подруга Ани – Ирина, которая, по старой привычке, все экономила, хотя телефонная экономия была какой-то сомнительной.

Аня сняла трубку. Внутри все потрескивало, как в старые времена, когда связь была из рук вон плохая.

– Алё?! – спросила Аня.

Ответом ей была тишина, которую нарушал только посторонний треск.

– Алё?! – повторила Аня.

И треск закончился, и словно издалека она услышала голос, который не забыла.

– Аня, здравствуй! Это Илья…

Илья. Покровский. Они не часто общались все эти годы. Письма не писали друг другу, лишь иногда Илья звонил по старому номеру домашнего телефона, чтобы задать традиционные вопросы: как дела у Ани и Игоря да как здоровье у ее родителей. Ну и с праздниками поздравлял, с такими как Новый год и день рождения.

Она у него в свою очередь справлялась о здоровье его родителей и передавала им приветы. Как-то родители Ильи приезжали к нему на свидание и пожелали встретиться. Аня приняла их радушно, расспросила обо всем, привет Илье передала. И все.

Потом умер его отец – сердце не вынесло всего того, что пришлось испытать ему за последние годы. Элла Михайловна осталась одна. Она сразу сдала – навалились болезни, из которых не было ни сил, ни желания выбираться.

Но время, как известно, лечит. Пожалело оно и Покровскую: года через три Элла Михайловна излечилась от ран душевных и телесных, взяла себя в руки и дала себе слово – дождаться во что бы то ни стало Илью «оттуда». А ждать надо было долго. Так долго, что цифры озвучивать не хотелось.

Она изредка звонила Ане и рассказывала про то, какой холодной была закончившаяся только в мае зима и как промерзали углы в квартире ее старого дома, а это значит, что нужно срочно утеплять стены, а на это нет ни средств, ни сил. И вообще она серьезно думала о том, что когда-нибудь уедет в свой домик в деревне и по осени не поднимется на крыло вместе с гусями и утками, а останется зимовать вместе с облезлой кошкой Дуней и двумя курочками, которые каждый день радуют ее свежими яйцами и неторопливыми разговорами «за жизнь».

Аня слушала ее и не узнавала. Куда подевалась та властная Элла, которая когда-то так влияла на сына и мужа, раздавала команды направо и налево, рулила в своей семье и была молодой и красивой? Вот и она одна, хотя казалось, что с отцом Ильи им уготовано жить целый век и умереть в один день, а «вот ведь не спросил, как я тут буду, – взял и ушел» – так поплакалась ей Элла по прошествии времени.

Аня очень хорошо понимала ее с этим «взял и ушел». Они, мужики, такие, могут «взять и уйти», а ты кувыркайся по жизни, как хочешь. Или как сможешь!

Со временем Элла и Аня стали очень хорошо друг друга понимать и могли запросто поболтать обо всем, как подружки.

…Мобильник зазвенел так неожиданно, что Аня вздрогнула. Она вырулила с оживленного проспекта в тихий переулок, припарковалась и нашла телефон под ворохом газет на пассажирском сиденье. Новенький «самсунг» жужжал и вибрировал, требуя немедленного ответа. Аня даже не взглянула на мерцающий голубоватый экран, боясь потерять звонок. Нажала на кнопку приема звонка в самый последний момент, когда телефон уже готов был захлебнуться от обиды.

– Алё? Алё-алё!!! – Аня торопилась ответить и услышала знакомое северное, будто яблоки зимние раскатились по деревянной столешнице:

– Анечка! Ань! Здравствуй! Это Элла Михайловна! Ты меня слышишь?!

– Слышу! Здравствуйте, Элла Михайловна!

Свекровь могла бы и не представляться, Аня и так узнала ее голос по характерному северному выговору.

– Аня! Ты там стоишь или сидишь? Сядь лучше, а то упадешь!

– Я вообще-то еду, Элла Михайловна!

– Тогда тем более, остановись давай!

– Да уже и так остановилась! Что случилось-то?!

– Ой, не знаю, как и сказать! Ань, Илюха-то женился!

Аня подумала, что ослышалась, но Элла по-северному повторилась:

– Женился Илюха-то!!!

– Где? – только и спросила Аня, не очень понимая, как оно такое может быть. Если женился – значит, на свободе уже.

– Где-где, в тюрьме! Вернее, на зоне – вот где!

Аня не могла понять по голосу, рада Элла этому или огорчена. Наконец, до нее дошел смысл сказанного, и она ответила:

– Элла Михайловна! Так радоваться надо! Жизнь продолжается!

– Ой, Ань, чему радоваться-то?! Ему еще сидеть и сидеть! А жена его, девочка совсем, беременная!

Она уже строчила, как из пулемета про то, что как же ребенок без отца будет расти и как девочка эта жить будет?!

Аня плохо ее слышала. У нее были странные чувства – целая гамма разных чувств. И удивление, и радость, и укол какой-то необъяснимой ревности. Краем уха уловила, что жена у Ильи – ровесница их сына Игоря.

Аня даже сразу не могла сообразить – это сколько же ей получается? Двадцать семь?! Ну да, Игорю же двадцать семь! «Ого!» – только и подумала она.

– Ань? Ты что молчишь-то? Ты здесь?

– Здесь.

И в следующий момент она четко осознала, как рада за Илью, что он ей совсем не чужой человек.

– Девочку Олей зовут? – спросила Анна.

– Да, – удивленно ответила Элла. – А ты откуда?..

– Да полгода назад познакомились. Не переживайте Вы. Раз она пошла на такое, значит, любит его. Это, знаете ли, не каждая девочка на себя взвалить решится.

Они еще по-бабски посплетничали, Элла пыталась взять с Ани слово, что та не проболтается Илье, что все знает. Но Аня твердо сказала:

– Элла Михайловна, вы ему передайте – пусть мне позвонит. Я просто поздравить хочу.

Элла поохала в ответ, но пообещала сказать Илье.

И вот – звонок от Покровского.

– Илья, я поздравляю тебя! – радостно сказала Аня.

– Спасибо. – Покровский понял, о чем она, как понял и то, откуда ветер дует: маманя сдала! – Матушка сообщила?

– Ну а кто же?! Мог бы и сам поделиться, не чужие, чай!

Покровский помялся, что-то промычал в ответ.

– Да, ладно тебе, Илья! Все нормально, и я искренне рада за тебя.

– Правда? – спросил он.

Аня улыбнулась: ну, прямо ребенок!

– Правда…

Они помолчали.

– Как Игорь? – нарушил молчание Покровский.

– Нормально. Работает.

Игорь после больницы сразу укатил на ледник: гляциологу в Питере особо делать нечего, его работа – изучать лед, ледники. Вот он и изучал их. За три года больше десятка экспедиций в горах и на Крайнем Севере. Это, как сам о себе говорил ледовед Покровский, для «написания биографии», без которой мечты об Антарктиде лишь мечтами и останутся.

– В Антарктиду хочет? – спросил Покровский-старший.

– Хочет, – вздохнула Аня. – Думаю, у него все получится, он упрямый.

– А помнишь, как мы-то туда хотели?!

– Хотели…

– Поезд ушел, а мы на него опоздали, – грустно сделал вывод Покровский.

– Наш ушел, а у него еще все впереди. Правда, поезда туда не так часто ходят и по особому расписанию…

Эпилог

Осень выдалась теплая и сухая. Октябрь, а на небе – ни облачка и яркое, до сих пор греющее солнце, в лучах которого путалась порванная паутина. Цветочная клумба у дома полыхала красными астрами, и лист на деревьях еще не думал желтеть. И только яркая синь неба выдавала осень с потрохами: таким оно бывает только в эту пору.

– Ань, а может, вы без меня как-нибудь обойдетесь, а? Боюсь, я буду чувствовать себя не в своей тарелке… – Ракитин виновато взял Анну за руку.

– Сереж! Ну а без тебя я буду чувствовать себя не в своей тарелке! Ну, давай не будем ничего ломать. Мы же быстро, туда-сюда… И домой!

Ракитин едва заметно вздохнул, но Анна все равно заметила это и виновато заглянула ему в глаза:

– Ну, хочешь, я не буду вас знакомить? Ну, кивнешь издалека типа «Привет!», да и все. Ну, не могла я отказать!..

– Да я понимаю. – Ракитин погладил ее по голове, как ребенка. – Все нормально. Едем.

Было без четверти десять. Время не лучшее для разъездов по городу, но с Ракитиным проблема пробок практически не существовала: он город знал как пять пальцев и мог проехать до нужного места таким маршрутом, который не мог проложить ни один самый «умный» навигатор. И если он говорил «Успеем!» – значит, можно было не переживать: в нужный час в нужном месте он появится, даже если все будет против него, включая погоду.

– Игоря мы подберем по дороге, он нас уже ждет. – Аня на ходу подкрасила губы, пристально посмотрела на свое отражение в зеркале и столкнулась взглядом с Ракитиным. – Сережа, я ломаю твои планы?

– Нет, нет и нет! Ань! Все нормально! По коням!

Не прошло и часа, как они добрались до места, не опоздав ни на минуту. Вдоль ограды парка прижимались к обочине несколько автомобилей, и Ракитин аккуратно пристроился в хвост последней.

– Ну, я пойду? – Аня приоткрыла дверцу. – Вы пока можете посидеть, я, наверное, позову, когда нужно, да?

Ей ответили нестройно – «да».

«Хитрые! Все бы баб на амбразуру бросать!» – беззлобно подумала Анна, аккуратно захлопнула дверцу и направилась к воротам.

Ольгу она увидела издалека. Девушка, которая теперь носила фамилию такую же, как когда-то и она, потряхивала красивую красно-белую коляску. Она нервничала и поминутно посматривала на часы.

– Оля, здравствуйте! – Анна остановилась в метре от них. Она старалась не смотреть в коляску, помня о том, что маленькие дети не любят чужих глаз, но Ольга взяла ребенка на руки, и Анна невольно улыбнулась: маленькая Лиза была поразительно похожа на Игоря, как две капли воды. Девочка улыбалась как Игорь: уголок губ уползал вверх.

– Здравствуйте, Анна. – Ольга споткнулась на ее имени, как будто ждала, что Анна подскажет ей свое отчество – без отчества ей было не очень удобно называть взрослую женщину. Но она ничего не подсказала. Ее вполне устраивало такое обращение – по имени.

– А где… Илья? – Анна покрутила головой по сторонам – Покровского нигде не было видно.

– А… он сейчас подойдет! – оживилась Ольга. – Он сказал, что будет сюрприз.

– Как дочка? – спросила Анна, стремясь заполнить паузу.

– Спасибо, растем! Семь месяцев уже. Уже сидит сама!

Анна кивала на каждое слово молодой мамочки, понимая, как все это важно для нее. Для нее – особенно. Ведь все эти семь месяцев она растила свою девочку одна, а до этого целых девять месяцев была одна, хотя это время, когда любой женщине особенно нужен мужчина рядом. И еще до этого она была одна – по крайней мере три года – это точно. Именно столько времени знала о существовании Ольги Анна.

После встречи в аэропорту они не виделись ни разу, но, когда звонил Илья, Аня в конце разговора непременно передавала Ольге привет. Позавчера Покровский позвонил Анне вечером. Поговорили о детях, о погоде, о ближайших планах. И вдруг Илья говорит:

– Аня, я предлагаю в субботу встретиться.

– Где? – Анна не поняла, куда он ее приглашает.

– Ну, если хочешь, то можно где-нибудь в кафе, чай, кофе…

– Илья, ты… дома?

– Ага! Представляешь, сегодня утром освободился!

– Неожиданно, что ли?

– Ну, почему неожиданно?! Ждал, конечно! Но не говорил, так как очень боялся вспугнуть удачу!

– Я поздравляю вас! – Анна пыталась найти какие-то особенные слова, а они не находились. – Просто поздравляю, и все!

– Спасибо! Ань, так как в субботу, а? А то потом закрутимся все, не до встреч будет!

– Ну, в принципе, мы готовы.

– Тогда выбирайте где. В котором часу?

– Я бы с утра, чтоб день не разрывать. И если можно, Илья, не в кафе. Давайте где-нибудь на природе. В парке, например!

– Хорошо, давайте в парке. Может, в ЦПКиО?

«Далековато, конечно! – подумала Анна. – Ну, да ладно, тем более сто лет там не были!»

– Договорились!

– Оля, что мы так стоять будем? – Анна взялась за ручку коляски. – Давайте прогуляемся немножко!

Они пошли по дорожке, говоря, как два синоптика, о погоде, о теплой осени, о том, что климат меняется в сторону потепления и с чем это может быть связано.

Они не услышали, как их догнал Илья, просто одновременно откуда-то из-за плеча, у одной справа, у другой – слева, появились цветы.

Анна обернулась. Бывший муж сиял как медный таз. Кроме цветов у него в руках были мороженое и целая связка воздушных шариков.

– Анечка! – Голос у Покровского дрогнул. – Вот ты какая стала, Анечка!

Он неуклюже обнял Анну и тут же испачкал мороженым ее плащ.

– Ой, – заметил Илья пятно. – Заляпал! Это надо как-то… Вот, возьми платок!

У него всегда был платок. Наверное, даже там у него всегда был платок. Такая вот натура.

– Да ладно тебе! Дома отмою! Дай хоть на тебя посмотреть нормально! – Аня отодвинулась от него, как от картины, писанной маслом, которую нельзя рассматривать вблизи. – Не изменился почти! Ну, разве только повзрослел!

Анна не обманывала. Илья действительно хорошо выглядел, будто и не было у него за плечами более десятка лет неволи. Только глаза выдавали возраст и очень непростые годы, проведенные в ином измерении.

Он махнул рукой:

– Да ладно! Какое уж «не изменился»! Старенький я стал!

– Ну-ну, «старенький»! Старенький – не старенький, а молодой папаша!

Илья почему-то покраснел и каким-то очень особенным взглядом посмотрел на Лизу, улыбнулся. Точно так же, как улыбалась она и Игорь – уголком губ.

– Ты заметил, как Лиза с Игорем похожи? – спросила Анна, роясь в сумочке. Она достала кошелек, открыла его и вынула из кармашка фотографию сына. – Вот, смотри!

* * *

На фото Игорь стоял на фоне белой снежной пустыни. Он радостно смеялся в объектив. А за спиной у него топтались любопытные пингвины.

– Антарктида?!!

– Она!

– А где Игорь?

– Да рядом, в машине ждет! Илья, ты извини, но мы совсем ненадолго. Да и вам, я думаю, компания совсем не нужна! – Анна кивнула на Ольгу, которая укладывала в коляску ребенка. – Давайте дойдем до входа в парк, поболтаем немножко, и мы поедем, ладно?

Они развернулись и пошли в обратную сторону: Ольга с коляской чуть впереди, Аня с Ильей следом.

– Ну, как тебе свобода? – спросила Аня.

– Трудно словами передать. – Илья почесал макушку. – Для того чтобы понять, что это такое, надо побыть в несвободе. И не день-два, а столько, сколько я… – Он помолчал. Потом сказал весело: – Знаешь, что поразило больше всего?!

– Что?

– Магазины! Я ведь попал за решетку в девяносто пятом, когда даже килька в томате в дефиците была. Прилавки пустовали! А тут… Мы вчера с Олей зашли в универсам… Или как их сейчас называют… Супермаркет? Пусть будет супермаркет! И у меня в голове переклинило. Представилось, будто я в начале девяностых где-нибудь в Буэнос-Айресе! Изобилие всего! Нет, я, конечно, все эти годы телевизор смотрел и газеты с журналами читал, но это все не то. А своими глазами увидел – удивился! Никакого дефицита. Захотел куртку хорошую – купил, ботинки – пожалуйста! Не это главное, конечно, но очень важно, что можно пойти и купить, а не надо доставать с переплатой.

Илья пнул ногой камушек, который поскакал весело по дорожке.

– Ань, ну, как ты-то живешь?

– Да ты же все знаешь про меня! – засмеялась Аня. – Нормально живу, все потихоньку, дай бог только здоровья всем.

– Ну да, ну да, это главное. А в личной жизни как?

– Да все нормально и в личной! – Аня улыбнулась в шарфик, которым была красиво опутана шея. – Все у меня нормально, Илья. Все устраивает, и, наверное, это счастье, что я ничего не хочу менять в своей жизни.

– Скажи, а вот если бы взять сейчас и снова начать: ты, я и Игорь? Ты бы хотела? – Ане показалось, может быть, что голос у Ильи дрогнул.

– Илья! Не обижайся. Говорю как есть: ни сейчас, ни раньше – не хочу. Сейчас – особенно. – Аня кивнула на Ольгу, которая шла чуть впереди, толкая перед собой красно-белую коляску. – У тебя все хорошо, дочка растет, и не надо даже ни на минуту задумываться о чем-то другом.

– Да я не задумываюсь, просто хотел спросить об этом и спросил. Я ведь тоже – ни за какие коврижки… Но очень часто думаю, почему у нас так странно все развалилось…

– А ты не думай! Мы это уже проехали!

Они дошли до ворот, и Анна издалека увидела Ракитина. Он опирался на распахнутую дверь машины и… курил.

«Вот это номер!» – подумала Анна и помахала Ракитину.

– Идут! – сообщила она Покровским.

В парк по дорожке шли люди. Молодые и пожилые, с колясками и с собаками, с мороженым и с попкорном, на самокатах и роликах. День обещал быть теплым, и горожане спешили ухватить у осени то хорошее, что она еще могла им дать.

Анна сразу выделила в толпе своих, а Илья искал глазами сына, но угадать, который из спешащих в парк молодых людей его Игорь, было не так-то просто.

– Знакомьтесь! – Анна представила Покровским Ракитина. – Это Сергей.

* * *

Пояснять, кто он ей, Анна не стала. Зачем? Достаточно того, что знакомство состоялось. Да и Покровскому интересно было встретиться с сыном. Он выхватывал из толпы то одно лицо, то другое – все не то! А Игоря он так и не узнал. Впрочем, это было неудивительно. Покровский-младший был похож на папу из мультика про деревню Простоквашино: легкая лохматость на голове и борода с усами. На носу – очки, модные, без оправы, едва заметные.

Он не кинулся в объятия к отцу, он просто остановился рядом с матерью, и со стороны можно было подумать, что он просто прохожий, просто замешкался или ждет кого-то.

– Илья! – окликнула бывшего мужа Анна, показывая на Игоря.

Ольга тоже узнала Покровского-младшего, хоть три года назад видела его в больнице без бороды и усов. И кажется, без очков тоже. Она толкнула мужа в бок и кивнула на Игоря:

– Ну, ты что, не узнаешь?!

Покровский растерялся.

Для него его сын навсегда остался ребенком, подростком, которого он видел в конце прошлого века. А тут – дяденька!

– Ты, Игорюха, усы и бороду для солидности, что ль, отпустил? – смущенно сказал Покровский – старший и притянул к себе сына. Он постучал его по спине и собрал в кулак всю свою волю, чтоб не взвыть волком. Были б вдвоем… А то столько зрителей!

А взвыть было отчего. Стоило ли все пережитое того, что маленький мальчик, носящий его фамилию, без его участия вырос и стал дядей из деревни Простоквашино?! Еще пять минут назад он был уверен, что не хочет ничего изменить в своей жизни, а вот сейчас… Сейчас его уверенность куда-то ушла.

Может быть, именно для того, чтобы понять все это, Бог и дал ему маленькую Лизу?!

– Это тебе, – услышал Покровский-старший. Игорь, как фокусник в цирке, незаметным движением достал что-то из сумки и протянул отцу.

Камень. Черный, сверкающий золотистыми и голубыми искорками. С виду – самый обыкновенный.

– Из Антарктиды?! – улыбнулся Илья.

– Оттуда, – кивнул Игорь. – Ты мечтал. Обещал маме камень привезти…

– Не получилось. Поезд ушел…

– Ну вот, а у меня получилось.

Анна слушала разговор и довольно щурилась, как кошка на солнышке. Все правильно. В жизни так часто бывает: у них не получилось, а у детей – запросто. Ну, не совсем запросто. Все-таки Покровский-младший к этому шел долго и два десятка ледников облазил, пока добрался до главного – антарктического. Под лавиной побывал…

– Игорь, про Варю не забудь… – намекнула сыну Анна, и он встрепенулся, повертел головой по сторонам и снова, будто фокусник, откуда-то из-за спины вывел девушку.

– Вот, знакомьтесь – Варвара!

В ней все было необычным – от глаз шоколадного цвета до одежды – модного балахона из мягкой и ворсистой, будто шкурка редкого зверька, ткани. Так одеваются знающие себе цену модные итальянки. Она утонула в этом наряде, но он не мог скрыть ее фигуру – гибкую, будто лиана. И руки у нее были как лианы. Правая пряталась в складках балахона, а левой она бережно обнимала себя за живот. И не надо было надевать очки, чтобы увидеть главное: Варя готовилась стать мамой.

Илья не удержался и спросил:

– Я что, скоро буду дедом?!

– Жизнь продолжается… – Анна спрятала в красиво завязанном на шее шелковом цветном шарфике свой нос, а Ракитин, который хорошо знал, что этот жест значил – барышне очень хочется плакать! – подхватил ее под руку, и она, почувствовав его поддержку, улыбнулась. – Ну, мы, пожалуй, пойдем?!

– И мы тоже… Увидимся! – Игорь взял Варю за руку. – Всем пока!

Они уходили по широкой аллее. Впереди – Анна с Ракитиным, который тихонько уговаривал ее не рыдать и ревниво посматривал на букет хризантем, который она нюхала.

– Вкусно?

– Осенью пахнут…

Ракитин сунул нос в цветы.

– Ну а теперь можно начинать разбор полетов! – Анна крепко сжала рукой его пальцы, потрясла их. – Отвечай! Что это сегодня было?!! Кто курил?!!

– Я не курил. Я нервничал.

– Ракитин! Ты смешной!

– Знаю… – Сергей помолчал. Еще раз потянулся к цветам и понюхал. – Осенью пахнут… Я люблю тебя. А влюбленный мужик становится смешным. Курить не буду – слово даю.

– Ты никогда не говорил мне такого…

– А я и не думал, что могу так! А когда ты сегодня ушла в парк, я понял, как плохо без тебя. И понял, что бывает, когда уходят любимые женщины.

* * *

Они шли не оглядываясь, занятые только друг другом, не молодые, но очень-очень счастливые.

За ними – Игорь с Варенькой. Она слегка прихрамывала, и если присмотреться, то можно было увидеть в складках ее модного балахона палку, на которую она опиралась.

Покровские смотрели им вслед.

– Анна меня тогда за Варю приняла… – Ольга покачала коляску. – А Игорь думал, что она погибла…

– Дедом стану – надо же такое! – Покровский задрал голову в небо и вдруг завопил радостно: «А-а-а-а-а-а-а-а!!!», перепугав всех, кто был рядом, и отпустил связку шаров, которые и так уже нетерпеливо приплясывали на привязи, а почувствовав волю, взмыли ввысь.

И на вопль его радостный обернулись все – Игорь с Варенькой и Анна с Сергеем Ракитиным. И все поняли, о чем радостно вопил Илья Покровский, отпуская на волю табун разноцветных шаров. Он умчался в синее небо и скрылся из вида через минуту.

Воля – это воля. Она даже воздушному шарику на веревочке дорог…

Примечания

1

Вадим Шефнер. «Умей».

Content

Наталья Рудольфовна Труш
Опоздавшие на поезд в Антарктиду

1

2

3

Эпилог

Примечания