Виктор Степаков

Мистический Петербург

«То, что мы знаем, — ограничено, а то, чего мы не знаем, — бесконечно».

П. Лаплас, французский ученый

От автора

С момента своего основания Санкт-Петербург всегда был полон жутких, мистических историй. То находились очевидцы, видевшие, как ночами по Васильевскому острову проезжала карета, полная мертвецов, то появлялась близ Михайловского замка угрюмая тень убитого императора Павла I, то в заброшенных парках встречали ужасных существ…

Да мало ли какие жуткие истории могли произойти в городе, заложенном на чухонских топях и человеческих костях!

Мистический мир Петербурга не миф, не досужая выдумка, это — реальность. Он существует. Темный, загадочный, страшный… Город, веками вбирающий преступления, тайны и трагедии, не может жить только в одном измерении.

Огромное количество леденящих душу историй известно и за пределами города, в области. Здесь, за стенами древних замков, старинных дворцов, в вымерших деревнях, дремучих лесах и топких болотах, таится запредельный ужас и мрак. И горе, горе тому, кто по неосторожности рискнет появиться в подобном месте!

В петербургских архивах хранится немало уникальных документов, в которых отмечены факты потусторонних кошмаров. Упоминания об этом возможно отыскать и в редких изданиях XVIII–XX веков. Сведения о мистических происшествиях представлены также в архивах и интервью известных городских исследователей аномальных явлений, в частности Андрона Фридмана.

Знакомство с этим обширным архивно-библиографическим материалом и послужило основой для написания данной книги.

Кошмары Смольного

Из всех мистических историй города Петербурга самыми малоизвестными остаются потусторонние кошмары, связанные со знаменитым зданием, построенным в начале XIX столетия архитектором Джакомо Кваренги, которое за время своего существования успело побывать и пансионом для благородных девиц, и штабом революции и было и осталось местом сосредоточения городской власти. И никто из его хозяев оказался не в состоянии совладать с темным ужасом, таящимся в ночных коридорах Смольного. Да и как совладать? Запретить декретом или распоряжением? Было дело, пытались. Не помогло. Поэтому лучше рассказать читателям о тех таинственных и страшных историях, что, случается, происходят за старинным фасадом Смольного.

Древние напрасно не предостерегали

В картографическом собрании Стокгольмского исторического музея хранится несколько карт, составленных известным шведским картографом XIV века Карлом Юлием. Карты эти уникальны не только своим крайне почтенным возрастом, но и тем, что на них довольно точно изображена старинная шведская волость Ингерманландия, то есть территория современного города Петербурга и большей части Ленинградской области.

На картах участок невского берега, где ныне расположено здание Смольного, отмечен зловещей пентаграммой и назван «Дьявольским местом». Здесь же начертано предостережение купцам и путешественникам избегать остановок на этом береговом участке. Точная причина опасности не указана, поскольку людям, жившим в те времена, в подобных случаях особых пояснений не требовалось, им вполне доставало краткого предупреждения.

Упоминания о нехорошем месте на берегах Невы часто встречаются и в рунах вечных данников шведов — финнов и карел, издревле населявших эти края. В карельских сказаниях место носит название «Чертова берега».

После основания Петербурга на «Чертовом берегу» поселились смолокуры, курящие смолу для нужд города и флота. Среди петербуржцев смолокуры пользовались недоброй славой, так как издавна слыли людьми, тесно знающимися с нечистой силой.

В XIX веке мрачные смолокурни снесли. На их месте Джакомо Кваренги начал строительство Смольного института. Какой-то древний старик пришел рассказать архитектору о многих таинственных происшествиях, связанных с этой местностью, но заносчивый итальянец не пожелал слушать мудрого человека, а приказал «гнать в шею старого пня».

На рубеже веков благородные воспитанницы Смольного безумно боялись, даже днем, подходить к пустующему, наглухо закрытому флигелю института, где по ночам был неоднократно замечен плавно скользящий призрачный силуэт. Начальство пансиона не придавало большого значения разговорам о призрачном видении, относя их на счет обычных девичьих страхов. Однако окончилось это довольно печально. Институтский истопник Ефимка Распадков решил похвастать своей недюжинной храбростью. Он сообщил ряду старших воспитанниц, что ближайшей ночью имеет намерение проникнуть во флигель. Добрая половина смолянок из окон своих спален видела, как истопник прошел по двору, открыл дверь помещения и шагнул внутрь. Минул час, другой. Ефимка не выходил. Девиц потянуло в сон. А утром выяснилось, что младший истопник не исполнил своих обязанностей и его нигде не могут найти. Кто-то подсказал место, где нужно искать. Правда, дверь флигеля оказалась закрытой на ключ. Ржавый замок отомкнули, но Распадкова не нашли. Вообще, кроме ломаной мебели и засиженного мухами бюста Вольтера, ничего другого там обнаружить не удалось. Так и пропал Ефимка-истопник, бесследно и неизвестно куда.

Впрочем, его загадочное исчезновение вскоре перестало кого бы то ни было волновать и наводить на ужасные размышления. С закопченных фабричных окраин в Смольный пожаловал ужас иной, который без долгих затей выкинул из пансиона всю благородную публику.

Ленин и Печник

О революции 1917 года известно достаточно много. Но исследования историков продолжаются, в научный оборот вводят новые документы, ранее недоступные ученым. Одним из таких документов из закрытых фондов Истпарта является стенографическая запись воспоминаний старого большевика Алексея Гудкова, имеющая непосредственное отношение к нашей теме:

«В октябре под штаб революции заняли Смольный. Мне, как помощнику коменданта, приходилось в этот период отлавливать шпиков и прочий подозрительный элемент. Однажды смотрим, сомнительный субчик крутится рядом со Смольным.

— Эй, ходи сюда. Кто таков? — говорим.

— Потомственный пролетарий, — отвечает. — Разве не видно?

Спасибо товарищ Бутылкин, рабочий с Нарвской заставы, оказался бдительным малым.

— Врешь, шкура! — как закричит. — Я его знаю, это — сын фабриканта Печника, кровососа рабочего класса!

Взяли субчика в оборот, обыскали. Нашли браунинг и удостоверение на имя Рудольфа Печника, вольноопределяющегося 2-го ударного батальона Павловского ея императорского величества юнкерского училища.

Ведем арестованного по штабу, а он кроет нас последними словами.

— Хамы! — орет. — Быдло чумазое!

Навстречу комендант Павел Мальков. Подошел, спрашивает:

— Который тут пролетариев оскорбляет, этот? — выхватил маузер и в лоб арестованному — ба-бах!

На выстрел народ сбежался, целая толпа. Из кабинета Владимир Ильич вышел.

— В чем дело, товарищи? — спрашивает.

Мальков растерялся, давай что-то мямлить.

— Четче. Короче и четче, — требует Владимир Ильич.

Павел с духом собрался и доложил, мол, исходя из революционной целесообразности ликвидировал вредного паразита.

— И поступили, товарищ Мальков, архиразумно. И впредь руководствуйтесь в поступках революционной целесообразностью, не ошибетесь, — Ленин ему говорит.

А время — вперед! Невпроворот великих планов и дел. Только начали мы замечать, что дорогой наш Ильич стал каким-то подавленным и пугливым, но в чем причина, никак не поймем.

И вот однажды ночью идем с комендантом по Смольному, посты проверяем. Вдруг из ленинской комнаты слышим протяжный, испуганный крик, затем оттуда выскакивает Владимир Ильич да как припустит по коридору, только его и видели!

Мы — оружие на изготовку и в кабинет. А там такая картина: из полумрака дальнего угла проступает бледное человеческое лицо. Глаза остекленелые, губы подернуты трупной синевой, а из пробитого лба медленными сгустками вытекает темная кровь. Мгновение — и в углу пусто, лишь в кабинете стоит запах могильного тлена. Но все же мы успели узнать в том кошмарном лице недавно застреленного Рудольфа Печника!

Вот какой оказалась причина странной боязни Владимира Ильича, к которому повадился по ночам приходить с того света мертвец. И главное, как в таком случае поступать, никто из партийцев не знает. Ситуация! А тут еще председатель Центробалта Дыбенко на Павла буром попер:

— Баклан ты, а не революционный буревестник, если не способен на вверенной тебе территории буржуйскую мертвечину к ногтю прижать!

Страшно обиделся Павел Мальков на такие слова. Собрал митинг и поклялся на нем того проклятого мертвяка, шкуру кадетскую, шарахнуть так, чтобы от него одна смола осталась. Для чего повесил себе на пояс пять бомб с усиленным зарядом. И, будьте уверены, шарахнул бы, но не успел. ЦК партии, ограждая Ильича от жутких визитов ночного гостя, принял решение о срочном переезде советского правительства из Петрограда в Москву.

По первости, помню, когда случалось мне рассказывать об этом диком кошмаре, то товарищи называли меня не иначе как „контрой“ и даже пару раз сильно избили. Они считали, что подобный факт из биографии Ильича выдуман мною в злых целях и что подобное — вообще невозможно. Поэтому сейчас, выступая перед аудиторией, я выбираю подходящий момент, пока партийцы еще не успели возмутиться и драться не бросились, и крою убедительным аргументом.

— Думаете, товарищи, это невозможно? — говорю. — Царя сбросить тоже кое-кому невозможным казалось, а мы — сбросили. У нас, большевиков, все возможно!

Против такого моего довода возражений у товарищей не наблюдается, что очень приятно. Хоть и с оговорками, но они теперь со мной соглашаются, да и бить меня перестали, что также не может не радовать».

Киров с нами

В декабре 1934 года в Смольном был застрелен вождь ленинградских большевиков Сергей Миронович Киров. Прошло чуть более года, и по городу пополз слух о том, что по ночам в коридорах Смольного появляется призрак убитого. Первым с ним столкнулся начальник АХО товарищ Грызодубов:

— Идет как живой, только холодом от него веет и затылок, куда пуля вошла, раздроблен и весь черный от крови, — по секрету рассказывал он своим друзьям и знакомым.

Этот рассказ долгое время циркулировал по Ленинграду, доводя до бешенства больших большевистских чинов и сотрудников аппарата НКВД. Тем более что какой-то гражданин завалил управление НКВД анонимными посланиями, в которых под факт появления призрака ловко подводил политическую платформу.

«Мироныч волнуется! Это значит, что городское партийное руководство отступает от ленинско-сталинских принципов и ведет дело в гнилое троцкистско-бухаринское болото. Нужны решительные меры по исправлению ситуации, иначе дождетесь появления Ильича!» — дерзко писал аноним.

Во время войны призрак Кирова видели особенно часто. Обычно его силуэт — темный и неподвижный — появлялся на крыше Смольного. Поначалу зловещую фигуру принимали за здоровенного фашистского парашютиста и вели по ней прицельный огонь. Однако вскоре один из офицеров охраны через оптику снайперской винтовки отчетливо рассмотрел в отблесках пожаров характерный кировский зачес, знакомые черты лица, солдатскую гимнастерку и широкий ремень. Только тогда всем стало ясно, кто ночами появляется на крыше здания, вздрагивающего от близкого грохота зениток и взрывов тяжелых фугасок.

Начальник охраны поспешил доложить об этом руководителям обороны. Правда, выбрал не самый подходящий момент: немцы прорвали Лужский оборонительный рубеж и выходили на ближние подступы к Ленинграду.

— Ты что, майор, идиот?! Киров у него на крыше стоит! По-твоему, мы знать обязаны, куда ты бойцов на посты расставляешь?! — так отреагировал на доклад маршал Ворошилов, подавленный фронтовыми неудачами.

Практически всю войну призрак Кирова находился на крыше. Бывало, командир батареи ПВО, защищающей Смольный, глянет наверх и кричит артиллерийским расчетам:

— Киров с нами, ребята! — и зенитчики еще яростнее бьют по фашистским стервятникам.

В послевоенные годы Кирова встречали гораздо реже. Последний раз он появился в августе 1991 года, когда после провала ГКЧП коммунисты покидали здание Смольного. Его появлению предшествовал внезапно возникший ледяной холод, а затем из пустоты материализовался и сам Сергей Миронович. Вид призрака был предельно жутким и угрожающим.

— Что, сукины дети, просрали советскую власть?! Ну, я вам! — раздался глухой, замогильный голос, и Киров, погрозив собравшимся кулаком, исчез столь же стремительно, как и появился.

Это было так неожиданно и страшно (особенно кулак — жилистый и огромный), что одному из коммунистов стало плохо.

С тех пор призрак известного большевика больше не видели. Правда, заслуженные работники Смольного уверяют, что он никуда не пропал, просто затаился на время. По всей видимости, они знают, о чем говорят, старые люди в таких делах ошибаются редко.

Заклятие Аменхотепа

Заклятие фараона Аменхотепа (Аменофиса) родилось во мраке нубийских ночей в таинственных подземельях Фив. Природа его темна и загадочна, как и время правления самого фараона — XV век до н. э. Современная египтология относит заклятие к разряду исторических мифов. Но это не так. Ошибка ученых может дорого обойтись человечеству. В начале нового столетия зловещее заклятие Аменхотепа должно обрести силу. Город Петербург — место грядущего ужаса.

Не произносите в Египте слово «Аменхотеп»

Случилась эта история во время постройки Асуанской плотины. Молодой советский инженер Юрий Рунов решил выразить чувство искренней дружбы группе египетских землекопов. Сделал он это без помощи переводчика, а просто и доходчиво, на скверном арабском.

— Насер Гамаль Абдель, — сказал Юрий Рунов. — Мир, труд, май, товарищи египтяне!

— Аллах акбар, — степенно ответили землекопы.

И Рунова понесло:

— Рамсес, Тутанхамон, Фивы, — важно произносил инженер, а под завязку поднапряг память и выдал: — Аменхотеп! — при этом дружески хлопнув по плечу ближайшего землекопа.

Все, что произошло в следующий момент, было диким и непонятным. Рабочий, который удостоился хлопка Рунова, смертельно побледнел, затем побагровел. Остальные страшно загалдели и вдруг кинулись на инженера, угрожающе воздев совковые лопаты. И быть бы на стройке серьезному ЧП, не окажись поблизости египетских инженеров, сумевших остановить и успокоить разгневанных землекопов.

Советское посольство выразило протест по поводу немотивированного нападения местных рабочих на Юрия Рунова. Мухафаз (губернатор) Асуана выслушал претензии, схватился за голову и горестно застонал:

— Горе нам, лучше бы ваш инженер назвал правоверного Саида иудейской собакой, чем Аменхотепом. Теперь землекоп обязательно убьет советского инженера!

— Позвольте, позвольте — горячо возразил сотрудник посольства Лев Ефимчик, — насколько мне известно, Аменхотеп — имя фараона. При чем же здесь убийство инженера, а главное — иудейская собака?

— Уважаемый, Аменхотеп было когда-то именем фараона, но вот уже несколько тысячелетий, как в Египте нет более гнусного оскорбления, нежели это проклятое слово! — еще горше завопил мухафаз и рассказал советским представителям мрачную историю о самом страшном правителе Древнего Египта.

О временах правления Аменхотепа сведений осталось немного. Известно, что боевые колесницы фараона простерли границы его владычества на огромную территорию от нижнего течения благодатного Нила до суровых пустынь Верхней Нубии. При нем началось возведение Мемноновых колоссов и строительство подземных галерей в древних Фивах (ныне Луксор). Сохранился и такой факт, что за всю историю Египта Аменхотепу не было равных в знании запретных учений, за исключением его наставника, некоего сирийца по имени Хапу, обучившего фараона черной магии и колдовству. Итогом знаний Аменхотепа стал созданный им колдовской культ, жуткие обряды которого происходили в таинственных фиванских подземельях.

Однако ученые склонны относить тайные поклонения фараона к области досужих фантазий, поскольку прямых доказательств существования культа нет. Точнее, их никто не смог отыскать. В XIX веке английскими археологами предпринимались неоднократные попытки проникнуть в нижний ярус фиванских подземных галерей, но все они заканчивались неудачами, связанными со смертью либо бесследным исчезновением отдельных ученых. Более того, в 20-х годах ХХ столетия власти Египта по непонятным причинам вообще запретили исследование подземелий, замуровав все известные входы и выходы.

Между тем в сельских районах Египта с незапамятных времен бытует предание о том, что в обрядах своего колдовского культа Аменхотеп использовал тела забальзамированных мертвецов. Потревоженный в зловещих целях прах мертвых обернулся жуткими последствиями для живых. В окрестностях Фив начались нападения мумий на людей! Особенно частыми они стали в XVIII веке, когда жители целых селений были вынуждены уходить в более безопасные районы страны. Последний случай нападения трупа на двух подростков из селения Эль-Кабир, расположенного на берегу Нила, произошел в 1949 году. Впрочем, власти сочли виновниками гибели подростков гигантского нильского крокодила, хотя крестьяне, недовольные таким заключением, едва не убили полицейского чиновника, проводившего дознание.

— Именно из-за мертвецов, которым, как гласит предание, для вечного успокоения необходима живая человеческая плоть, народ проклял Аменхотепа, и со временем его имя попало в самый гнусный разряд египетской ненормативной лексики, — рассказывал мухафаз советским представителям, а закончил свое повествование так: — Если верить тому же преданию, то скоро должна проявиться вся черная сила Аменхотепа. Перед своей смертью фараон наслал заклятие на посланцев бога Инпу. С их пробуждением наступит конец света. Крестьяне уверены, что это произойдет в новом столетии.

Советскую сторону объяснение удовлетворило, инцидент был исчерпан. В посольстве приняли решение обязать всех советских специалистов дать подписку о неупотреблении на территории Египта слова «аменхотеп», а Юрия Рунова, с формулировкой «за неуважение к местным обычаям», отправили обратно в СССР.

Забытое происшествие XIX века

В 1833 году в Санкт-Петербург был доставлен необычный груз. В двух внушительных деревянных ящиках находились гранитные изваяния сфинксов, обнаруженные при раскопках древних Фив.

Главные хранители Египетской коллекции Академии наук Эрик фон Заузе и Иван Армяков приступили к изучению уникального поступления. Их мнения совпали в одном: изваяния насчитывают несколько тысячелетий и относятся к эпохе правления фараона Аменхотепа.

Однако в дальнейшем между учеными начались разногласия, вызванные дешифровкой иероглифов, выбитых на граните. Эрик фон Заузе прочел их как перечисление всех титулов фараона. Иван Армяков настаивал, что в иероглифах заключен иной смысл, на что указывает неоднократно повторяющийся символ Инпу — бога загробного мира, который никоим образом не может иметь отношения к титулам фараона.

Со временем спор двух ученых перерос в откровенную перебранку и завершился потасовкой. Скандал в Академии наук дошел до императора Николая I, который в высочайшем рескрипте не только выразил свое недовольство поведением двух ученых мужей, но и повелел передать изваяния сфинксов архитектору Константину Тону для его проекта по украшению Кадетской (ныне Университетской) набережной Петербурга.

В июльский полдень 1834 года состоялась церемония открытия гранитного спуска к Неве напротив здания Академии художеств. Едва успел попечитель изящных искусств великий князь Константин Павлович произнести приличественную случаю речь, как из толпы выступила некая мрачная личность. Это был ученый Армяков. Подбежав к изваянию одного из сфинксов, установленных на каменных постаментах спуска, он страшным голосом прокричал: «Не допущу!» — и, выхватив из-под сюртука огромную кувалду, с яростью обрушил ее на тысячелетнюю египетскую древность.

Дюжие полицмейстеры тотчас схватили злодея и поволокли в околоток. Некоторое время в Петербурге бурно обсуждалось данное происшествие, но постепенно интерес к Армякову угас, и общество переключилось на обсуждение других городских скандалов.

О дальнейшей судьбе ученого никаких известий не сохранилось. И, вероятнее всего, странный поступок египтолога так до конца и остался бы не проясненным, а памятью о нем служил внушительный скол, оставленный армяковской кувалдой на гранитном челе одного из сфинксов, если бы спустя 150 лет в руки потомкам не попало научное наследие Армякова.

Наследие Армякова

В 1984 году проводился капитальный ремонт комплекса зданий Ленинградского университета. В одном из корпусов, где с начала прошлого века располагались жилые квартиры ученых, выпускник строительного ПТУ рушил кирпичную перегородку. Внезапно лом подозрительно легко вошел в стену и вместе с кирпичами и кусками штукатурки к ногам молодого рабочего упала железная шкатулка. Когда ее вскрыли, то обнаружили пожелтевшие бумаги, датированные XIX веком.

Находку передали в Ленинградское отделение АН СССР, где ее определили в архив. Там бы и пылиться обнаруженным бумагам, не наткнись на них аспирант Семен Цибик, установивший, что в архив попало наследие забытого петербургского египтолога Ивана Армякова. После его изучения аспирант с трепетом понял, что держит в руках совершенно новую методику дешифрования древнеегипетской письменности, которая не только перечеркивает устоявшиеся методы прочтения египетских текстов, но и ставит под сомнение все ранее накопленные знания по истории Древнего Египта!

Аспирант рассказал об открытии своему научному руководителю академику Галангусейнову, личности весьма высокомерной и безапелляционной в суждениях.

— Вы не египтолог, а осел, — строго сказал академик Семену Цибику. — Подумать только, увидеть в бреднях какого-то Армякова новую методику дешифрования! Выходит, что мои монографии «Древнеегипетские граффити» и «Ленинское учение в стране пирамид» — псевдонаучные труды и я не ученый, не лауреат Ленинской премии, а шарлатан?!

Аспирант ушел от руководителя, словно оплеванный, но изучения наследия не прекратил. Напротив, чем глубже он вникал в записи Армякова, тем больше убеждался в гениальности его метода прочтения древней письменности (схему армяковского дешифрования излагать не имеет смысла, поскольку она интересна лишь узкому кругу специалистов). Но особенно Цибик был поражен, когда дошел до записей Армякова, где последний приводил новое толкование надписей на египетских сфинксах, установленных на набережной Невы. Выходило, что иероглифы, выбитые на их гранитных основаниях, не имеют никакого отношения к титулам Аменхотепа, а являются страшным заклинанием фараона-чернокнижника. «Я — тот, кто закроет Свет и откроет путь Тьме», — гласил текст на граните. Далее в строгом соответствии были выстроены тайные символы мрачных божеств Инпу, Сета, Нефтиди и обители мертвых — Абидоса, что в целом составляло сложную магическую формулу заклятия. А завершалось оно так: «С исходом ста тысяч Лун будет нарушен покой владык молчания и разрушены предначертания богов. Откроют глаза и выйдут наружу те, кого видел Я, и придет царство Тьмы. Да будет так! Великий Инпу маат хаперрасенеб ипувера Абидос атум птаххотеп!»

— Поначалу я не придавал большого значения смыслу заклятия, но после знакомства с Самуилом Толбачеком мое отношение к этому изменилось, — позже признался Семен Цибик.

Имя Самуила Толбачека (пропал без вести при изучении аномальных явлений на Киновиевском кладбище в 1988 году) было широко известно в среде городских знатоков оккультных учений. Именно он первым пришел к выводу о том, что надписи на сфинксах могут служить реальным доказательством некогда существовавшего в Египте тайного колдовского культа, не известного современной науке. По его мнению, этот культ соединил в себе традиционную египетскую магию и знание чернокнижников Ассирии, Шумера и древней страны Пунт (район современного Сомали). В тексте заклятия присутствуют непереводимые обрядовые фразы (маат хаперрасенеб и др.), встречающиеся только в колдовских манускриптах этих стран древнего мира, таких, как «Песнь ночи», «Свод тайного» и «Природа черных духов пустынь», фрагменты которых сохранились до наших дней. Кроме того, Самуил обратил внимание на явную связь между заклятием и неудачной попыткой ученого Армякова уничтожить одного из сфинксов в 1834 году. Эту попытку он истолковал как догадку египтолога о чем-то ужасном и желание предотвратить этот ужас.

А незадолго до своего бесследного исчезновения Толбачек сделал следующее заключение:

— Если говорить о силе заклятия и его негативных последствиях, возможны два варианта. Первый: вместе с забвением культа заклятие превратилось в пустую угрозу. И второй: за минувшие века древнее Зло обрело страшную силу. Воплощение этого Зла в тех потусторонних существ, о появлении которых предупреждает заклятие, может оказаться причиной непредсказуемых последствий. А так как набережная, где установлены сфинксы, издавна имеет плохую репутацию, то наиболее вероятно, что события будут развиваться по второму варианту.

Нехорошее место

То, что гранитный спуск к Неве с изваяниями сфинксов — место нехорошее, впервые было документально зафиксировано в 1938 году. Летом этого года Ленгорстройтрест проводил работы по реставрации гранитной облицовки Университетской набережной. Внезапно пескоструй комсомольской бригады Вячеслав Кочан направил мощную струю песка из пневмошланга, как было сказано в протоколе, «в ухо комсорга бригады тов. Беляевашвили, нанеся ему контузию и тяжелое увечье». Затем комсомолец Кочан при помощи шланга разогнал остальных членов бригады и принялся гонять, все тем же шлангом, благо длина позволяла, студентов, выходящих из Академии художеств. Бесчинство прекратили сотрудники милиции, скрутившие хулигана, но поскольку при задержании он орал, что «способен надрать задницу самому товарищу Сталину!», его незамедлительно отправили в управление НКВД на Литейный, 4.

Уже на первом допросе чекисты принялись нещадно избивать несчастного Кочана, так как он не на шутку их разозлил. Пескоструй утверждал, что все произошло помимо его воли, словно под гипнозом. Во время обеденного перерыва он внимательно изучал изваяния сфинксов, когда почувствовал, как какая-то непонятная сила полностью овладела его сознанием. От страха комсомолец едва не отдал концы, но уже через мгновение он услышал далекий тихий голос, обращенный к нему. Таинственный шепот исходил неизвестно откуда, звучал мягко, успокаивающе. Все, о чем он вещал, Кочан не запомнил, но слова «принести жертву», прозвучавшие резко и властно, воспринял как приказ и немедленно приступил к его исполнению. «Невиноватый я!» — бился в истерике арестованный.

Передавая дело в суд, на папке, где в первоначальных показаниях пескоструя фигурировал факт необъяснимого явления, следователь Буздыкин, вероятно в назидание потомкам, начертал твердой рукой: «Товарищ, прочти и запомни, как хитер и изворотлив враг, бди неустанно!»

Другой факт, также из области загадочного, был подмечен давно, но только в прошлом году на него обратили внимание. Близ гранитного спуска с изваяниями сфинксов с каким-то жутким постоянством всплывают, покачиваясь на волнах и тыкаясь осклизлыми головами в гранит набережной, трупы утопленников.

— В нашем отделе все невские трупы принято подразделять на «нижних» и «верхних», неофициально, разумеется, — рассказывал об этом явлении сотрудник речного ЛОВД Санкт-Петербурга Андрей Журкин. — Поясню: «нижние» — это те, кто утонул в реке ниже спуска со сфинксами. Такие трупы приходится вылавливать в акватории порта, Невской губе и даже у острова Котлин. А «верхние» — это тела граждан, которые погибли в реке выше спуска, к примеру, купаясь у Петропавловской крепости. Так вот они всплывают только в районе сфинксов. На моей памяти не было случая, чтобы «верхний» всплыл где-то в другом месте. Поговаривают, что тут дело нечистое. И если честно, то ребята боятся патрулировать на этом участке реки, особенно по ночам.

Кстати, ряд сотрудников речного ЛОВД обратился к гидрологам, чтобы прояснить ситуацию с трупами. Ученые ничего объяснить не смогли, только больше запутали. Как оказалось, рельеф дна на этом участке Невы не имеет донных перепадов, создающих глубинное вихревое течение, способное сносить в определенную точку реки различные затонувшие тела.

О других не менее таинственных вещах, происходящих близ сфинксов, — странных видениях, подземном гуле и т. д. — также существует немало свидетельств. Их полный перечень был составлен еще Самуилом Толбачеком. К сожалению, после его исчезновения архивом исследователя завладел дальний родственник, весьма подозрительный тип. Он разговаривает с учеными и журналистами через закрытую дверь, всех обзывает «козлами» и дико орет, что никогда и никому не покажет архива.

Кого мог увидеть ученый?

Октябрьским вечером 1997 года ушел из дома и не вернулся кандидат исторических наук Семен Цибик. Перед уходом он сказал домашним, что ему нужно быть на Университетской набережной.

— Я, кажется, знаю, что надо делать, чтобы обойтись без кувалды! — таковы были последние слова ученого.

Через день родственники обнаружили Семена в невралгическом отделении больницы на улице Костюшко. Состояние его было тяжелым — левая часть тела парализована, речь отнялась, в глазах застыла тоска и животный страх.

Заведующий отделением успокоил родных:

— Жить будет, но лечиться придется долго. Нет, это не сердце. Он перенес какое-то страшное потрясение. В моей практике такие случаи уже встречались. Но там причина потрясения была ясна, а вот с вашим больным полной ясности нет. Думаю, о причине мы узнаем, когда к нему вернется речь.

— Надо полагать, что причиной окажутся антисемиты, — пришел к заключению дядя Семена Исаак Гоц.

— Яя-а ыих-х выэ-эл, — вдруг громко замычал Семен.

— Что, что он сказал? — заволновались родственники.

— Я их видел, — перевел опытный врач.

— Кого, антисемитов? — насторожился дядя Гоц.

Доктор пожал плечами и сделал больному успокаивающий укол.

В декабре Семен Цибик был выписан из больницы. Полностью излечиться ему не удалось, он остался заикой, окосел на правый глаз и заметно подволакивал левую ногу. О том, что случилось с ним тем злосчастным октябрьским вечером, ученый упорно молчал, а любая попытка расспросить оканчивалась одинаково — Семен начинал волноваться, плакать и, пугливо озираясь, пытался куда-нибудь спрятаться. В феврале 1998 года он выехал на постоянное место жительства в Израиль.

Скорее всего, происшествие с ученым так и осталось бы очередной тайной нехорошего места на Университетской набережной, если бы не давние расчеты Самуила Толбачека. Он установил, что «исход ста тысяч Лун» по древнеегипетскому календарю придется на седьмой год XXI века. Как пророчит заклятие, именно тогда и появятся те, кто принесет с собой Тьму.

Вероятно, Цибик сумел найти способ, позволяющий разрушить силу заклятия и предупредить появление древнего Зла, скрытого внутри каменных сфинксов. Попытка остановить грядущий ужас едва не стоила ученому жизни. Словом, нам еще предстоит увидеть тех, кого некогда заклял фараон Аменхотеп и чьи жуткие силуэты удалось рассмотреть отважному Семену Цибику. Следует заметить, что это зрелище будет не для слабонервных.

Место страшное, нехорошее…

На этом петербургском кладбище несколько лет хоронили людей, умерших насильственной смертью. И похоронили немало. В 30-х годах кладбище было закрыто и официально объявлено мемориальным. Но от этого мрачная суть захоронений осталась неизменной, а по городу о них поползли слухи, страшные, нехорошие…

Жертвы революции

Во времена Петра I на левом берегу Невы лежала обширная пустошь, которая называлась Потешным полем. На нем устраивались воинские смотры и увеселительные гулянья с запуском шутих и фейерверками. После смерти Петра поле стали именовать Царицыным лугом, поскольку на его южной части был построен дворец Екатерины I. С начала XIX века Царицын луг превратился в традиционное место парадов и смотров. Тогда же за ним закрепилось и новое название — Марсово поле.

В феврале 1917 года в Петрограде произошла революция. В уличных столкновениях с полицией погибло немало народу. Убитых было решено похоронить на Дворцовой площади. «Это будет как символ крушения того места, где сидела гидра дома Романовых», — написали «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов». Против подобной затеи выступил Максим Горький и группа деятелей культуры, предложив использовать для захоронения территорию Марсова поля. Предложение творческой интеллигенции было принято.

23 марта состоялись похороны жертв Февральской революции. Под пламенные речи и звуки Марсельезы в братскую могилу на Марсовом поле было опущено 180 гробов, обтянутых красной материей. По проекту архитектора Льва Руднева началось сооружение грандиозного гранитного надгробия в виде ступенчатого четырехугольника с четырьмя широкими проходами. На строительство памятника ушло несколько лет.

Новые захоронения на Марсовом поле появились в 1918 году. Это были могилы убитых большевиков Моисея Володарского, Моисея Урицкого, Семена Нахимсона, Рудольфа Сиверса и четырех латышей, стрелков Тукумского полка. При Петросовете была создана специальная комиссия, возглавляемая пролетарием Виноградовым, занимавшаяся подбором мертвых товарищей, достойных быть погребенными на Марсовом поле. В 1919–1920 годах комиссией было похоронено 19 известных большевиков, погибших на фронтах Гражданской войны.

В 1922 году на Марсовом поле состоялись похороны девятилетнего Коти Мгребова-Чекана, юного актера Петроградского героического театра. Это стало причиной недовольства группы большевиков.

— Чем руководствовалась комиссия Виноградова, дав разрешение на захоронение какого-то мальчишки среди заслуженных революционеров? — гневно вопрошал один из недовольных, Петров-Вилюйский, старый большевик.

— Как это чем?! — возмущенно отвечал председатель комиссии тов. Виноградов. — Да если хотите знать, Котя был коммунаром и не хуже некоторых. И вообще, его задавило трамваем. Понимаете, трам-ва-а-ем!

На последнее обстоятельство Виноградов почему-то особенно напирал, но этот довод не был принят во внимание, и комиссию упразднили.

Тем не менее похороны на Марсовом поле продолжались до 1933 года. Последним, кого похоронили здесь, был «сгоревший на работе» секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) Иван Газа. После этого кладбище объявили историческим памятником.

Из истории кошмаров

Одно из первых упоминаний о том, что Марсово поле — место нехорошее, относится еще к временам Екатерины I. Из записок современников известно, что перед сном императрица любила послушать рассказы старух о давних временах. Однажды во дворец доставили чухонку, знавшую немало старинных преданий. Екатерина приготовилась внимать. А старуха, от волнения забыв, что в присутствии императрицы запрещено «пущать шептунов» и рассказывать о страшном, пустилась молоть про ужасы Царицына луга, раскинувшегося прямо напротив дворца.

— Тут, матушка-государыня, на лугу-то энтом, издавна вся нечисть водная обретается. Как полнолуние, они так и лезут, так и лезут на берег. Утопленники синие, русалки скользкие, а то, бывает, и сам водяной в лунном свете погреться выползет, — скрипела чухонка.

— Вот дура старая, до смерти напугала, — сказала Екатерина I и приказала гнать рассказчицу в шею.

Тем же вечером она покинула дворец на Царицыном лугу и больше в нем никогда не появлялась.

Осенью 1905 года в Петербурге случилось загадочное происшествие, добавившее недоброй славы Марсову полю. В одну из ночей по Миллионной улице следовал жандармский наряд. По мостовой стучали копыта коней, и слышался негромкий говор.

— Леволюционеры энти, ну там еврейцы да стюденты всякие, самая что ни на есть отпетая сволочь. Народ против царя настраивают и бонбами бросаются, — наставлял двух новобранцев жандармский унтер-офицер.

— Эх, етить твою мать, что вытворяют! — волновалась деревня. — И как их распознать?

— А по очкам. Увидишь, который со стеклышками на носу, — бей, не ошибешься, — учил старослужащий.

Впереди показалась мрачная громада Марсова поля. Несколько фонарей тускло светили на его окраине, дальше простиралась непроглядная тьма.

— Чу! — вдруг насторожился унтер. — Слышите?

В глубине поля раздавались странные звуки, словно по земле хлестали чем-то большим и влажным.

— Чаво это там? — выпучили зенки новобранцы.

Прошелестел порыв ветра и принес из темноты могильный холод, запах тины и вкрадчивый девичий смех. Лошади жандармов испуганно захрапели.

— Но, балуй у меня! — прикрикнул старший наряда.

Приказав подчиненным оставаться на месте, он смело направил лошадь во мрак. Следом в ночи послышался отчаянный крик и удаляющийся конский топот.

Утром дворники поймали на Невском проспекте лошадь со сбитым под брюхом седлом, а на Марсовом поле была обнаружена помятая жандармская фуражка со следами непонятного вещества, напоминающего рыбью слизь. Унтер-офицер бесследно исчез, но его искали недолго. В городе начались массовые беспорядки, и о нем позабыли.

После захоронения жертв революции 1917 года Марсову полю, и без того неухоженному и мрачному, тяжелая глыба надгробья придала по-настоящему зловещий вид. Обыватели старались не появляться на нем в поздний час, а тот, кто не страшился ходить через поле ночью, считался отчаянным человеком.

К началу 30-х годов власти города привели территорию Марсова поля в надлежащий порядок: разбили газоны и цветники, посадили кусты и деревья, установили фонари и скамейки. Ленинградцы гордились мемориалом и смеялись над страхами, связанными с этим местом, утверждая, что эти вредоносные слухи распускают темные бабки и попы.

Между тем в мае 1936 года в психиатрическое отделение больницы им. Фореля был доставлен рабочий Патрубков. Карета «Скорой помощи» забрала его прямо с территории Марсова поля, где он в одночасье рехнулся. Случилось это так. После работы Патрубков купил в магазине четвертинку водки, а по дороге домой решил свернуть в тихое место и «оприходовать» чекушку. Вечерело, когда он расположился на скамейке близ памятника павшим борцам. Вокруг было пустынно, лишь на дальней аллее маршировала группа допризывников. Патрубков отхлебнул из бутылки, занюхал рукавом, крякнул от удовольствия и с изумлением обнаружил стоящего рядом с ним маленького мальчика.

— Тебе чего, пионэр? — спросил пролетарий.

Мальчик ничего не ответил. Патрубков хлебнул еще, и тут его насторожила безмолвная фигура ребенка. Он со страхом обратил внимание на запавшие, тусклые глаза, опухшее, синеватое лицо мальчика и почувствовал исходящий от него тошнотворный запах.

— Иди отсюда, засранец! — сказал Патрубков и попытался отпихнуть малого.

В то же мгновение мальчик открыл огромный рот, цапнул мозолистую руку пролетария гнилыми зубами и осыпался на землю кучкой зловонного праха.

На безумные крики рабочего прибежали допризывники, которые и вызвали «Скорую помощь». В больнице психиатр Андриевич, заполняя карточку на нового пациента, бормотал:

— М-да, интересный случай. Похоже на алкогольный психоз, но почему без длительного запоя? И эти странные следы укуса. Что же, будем наблюдать, наблюдать.

Однако наблюдения врача продолжались недолго. Через пару дней Патрубков умер от общего заражения крови.

Брак и нечистая сила

В середине 70-х годов доцент Ленинградского университета Сергей Шлакоблоков приступил к изучению проблем современного брака. В ходе работы была выявлена непонятная тенденция: лидерство Дзержинского района города по количеству распавшихся семей. «Чем же вызвана столь неблагополучная обстановка?» — заинтересовался доцент и копнул так глубоко и обстоятельно, что после горько об этом пожалел.

Изучение актов записей гражданского состояния Дзержинского района показало, что большинство семей распадались в связи с преждевременной смертью одного из супругов. Затем доцент выяснил следующее. Оказалось, что в 1970 году работники Дворца бракосочетания Дзержинского района выступили инициаторами новой традиции: возложения новобрачными цветов на местах боевой и трудовой славы. Городские власти поддержали полезное начинание и определили каждому из 16 районных загсов место для проведения нового советского обряда. Например, в Московском районе цветы следовало возлагать к мемориалу защитникам Ленинграда, в Нарвском — к главной проходной Кировского завода, а в Дзержинском — к памятнику павшим борцам революции на Марсовом поле. И, как установил Шлакоблоков, в семьях молодоженов, возлагавших цветы на могилы революционеров, вскоре происходили несчастья. В то же время новобрачные, проигнорировавшие данное мероприятие, продолжали жить в любви и согласии.

Доцент также нашел нескольких человек, бывших свидетелями того, как на Марсовом поле к свадебным процессиям пристраивался какой-то облезлый, неестественно бледный тип. Он появлялся неизвестно откуда и столь же внезапно пропадал, словно растворялся в воздухе. По словам очевидцев, облезлый смахивал на мертвеца, тронутого медленным разложением.

Шлакоблоков уловил зловещую опасность, таящуюся на Марсовом поле, но правильно объяснить ее не сумел. Тем не менее он выступил с докладом на расширенном заседании городского партхозактива, где высказал мнение о неблагоприятном влиянии памятника на создаваемые семьи. В итоге доцента исключили из партии, выгнали из университета, а в одной из городских газет появилась статья за подписью некоего Водохлебова, в которой на Шлакоблокова был повешен ярлык антисоветчика и прощелыги.

Что скрывает Марсово поле

Петербургский исследователь Андрон Фридман является одним из наиболее компетентных специалистов по аномальным явлениям. Его комментарий относительно событий на Марсовом поле был следующим:

— В старину среди племен, населявших бассейн Невы, существовало поверье, что на безлесных, болотистых пустошах, встречающихся по берегам рек, ночами происходят шабаши водной нечисти. В карело-финском эпосе «Калевала» имеются строки о том, как один из героев, попав ночью на «берег плоский, берег страшный», спас свою жизнь только чудной игрой на кантеле, очаровавшей утопленников и русалок. А судя по Хольсундскому картографическому атласу 1516 года, на берегу Невы, на месте нынешнего Марсова поля, простиралась глухая пустошь. Поэтому вполне вероятно, что именно здесь герой эпоса услаждал нечисть игрой на музыкальном инструменте.

Однако мерзкие шабаши — не главная причина таинственных событий на Марсовом поле. Захоронения 1917–1933 годов — вот основа всех ужасов и кошмаров. Во-первых, кладбище было заложено без церковного освящения и, так сказать, на крови людей, погибших в ходе братоубийственных столкновений. Это уже изначально не могло превратить захоронения в место вечного упокоения мертвых. А во-вторых, само надгробие архитектора Руднева способствует накоплению на кладбище потусторонней энергии, представляющей опасность для живых. Дело в том, что в начале века Лев Руднев входил в число адептов так называемого Общества Миктлантекутли, а точнее, в секту поклонников колдовских культов индейцев Центральной Америки (Миктлантекутли — бог подземного царства). Его приверженность к тайнам учения ацтеков и майя нашла свое воплощение в проекте надгробия на Марсовом поле — стилизованной копии заупокойных храмов Юкатана. Как известно, эти древние храмы обладают способностью концентрировать страшную энергию мертвецов. Каким образом? Этот жуткий секрет остается неразгаданным и поныне. Однако можно с уверенностью сказать, что Руднев сумел постичь тайну храмов, о чем свидетельствует его сооружение на Марсовом поле.

В настоящий момент аномальщики Санкт-Петербурга проводят ряд экспериментов по изучению действия этой зоны негативной энергии, если не сказать больше: постоянно открытого канала между нашим физическим миром и нижними слоями астрала, в которых сосредоточены силы потустороннего зла. Также проводятся опыты по закрытию канала средствами, которыми располагают исследователи аномальных явлений. Но самым простым решением вопроса было бы уничтожение надгробия. Однако как доказать необходимость этого городской администрации? Разве что пригласить на ночную экскурсию, надеясь, что чиновники, столкнувшись с чем-то зловещим, сами поймут неизбежность этого шага.

Таков был комментарий Андрона Фридмана. К совету специалиста не мешает прислушаться. Хотя бы ради того, чтобы не столкнуться на Марсовом поле с мертвым мальчиком и не отведать его гнилых зубов…

Петербургские некроманты

Приходилось ли вам бывать близ Чесменского дворца, расположенного в Московском районе Санкт-Петербурга? Если да, то, верно, вы обратили внимание на невысокий гранитный камень неподалеку от западного крыла здания. Камень этот довольно странный, похожий на постамент, но без всякой пояснительной надписи. И никто не может точно объяснить, когда и с какой целью он был установлен.

Но если случится вам побывать у дворца в полночь 20 июля, то вы сумеете лично убедиться, что камень и его месторасположение имеют свое определенное предназначение, причем не просто странное, а скорее даже таинственное. Однако не ожидайте увидеть что-либо сверхъестественное. Все, что произойдет здесь июльской ночью, будет выглядеть достаточно обыденно и скучно.

Ровно в полночь вокруг камня сойдутся пять или шесть человек. Молодых и старых, мало чем примечательных, кроме как тяжелыми одинаковыми тростями. Собравшиеся обменяются приветствиями, нанесут на гранит непонятные знаки и молча разойдутся — каждый в свою сторону.

Сторонний наблюдатель решит, что компания полуночных тростевладельцев — обычные тихие психопаты, какие в наше время встречаются часто. Кое-кто предпочтет удалиться от подозрительной компании на безопасное расстояние. И кстати, поступит весьма разумно, ибо никогда не было, нет и не будет в нашем городе более загадочных и страшных обитателей, владеющих секретами темного и ужасного учения, чем петербургские некроманты. Полночь 20 июля — время их обязательного ритуала, который посвящен мрачной личности того, кто стоял у истоков петербургской некромантии.

Загадочный маркиз де Бирс

Сведения о жизни маркиза де Бирса скудны и противоречивы. До сих пор остаются неизвестными год, место рождения и род его занятий до прибытия в Россию. Дата смерти также остается загадкой.

Ряд зарубежных исследователей считает, что он родился в конце XVII века в Йоркшире, долгое время находился на королевской службе, из-за увлечения оккультизмом подвергся преследованию, был вынужден сменить имя и бежать в Россию. По другой версии, маркиз появился на свет во Франции, в качестве офицера-наемника участвовал в московском походе Карла XII. Под Переволочной попал в плен, был привезен в Москву, где близко сошелся с известным чернокнижником Яковом Брюсом, который перед кончиной передал ему все свои тайные знания.

О смерти де Бирса также существует немало догадок. Одни исследователи полагают, что он погиб в 1760 году в Петербурге рядом с Литейным домом, когда пьяный гвардейский офицер Иван Протасов ударом кулака насмерть зашиб «иноземного мага, дабы оный не чванился и картуз перед офицером снимал». Другие считают, что в 1763 году маркиз был-таки уличен как чернокнижник, заточен в Петропавловскую крепость, по приговору тайного суда казнен, труп его сожжен, а пепел выстрелом из пушки развеян над Невой.

Однако оставим версии в покое. Остановимся на фактах, сомнению не подлежащих.

Известно, что де Бирс обладал колоссальными познаниями в области алхимии, астрологии, оккультизма. Знание темных, запретных учений Европы, древних колдовских обрядов и культов Шумера, Египта и Магриба позволили ему проникнуть за ту незримую черту, которая отделяет наш мир от мира Тьмы. Проникновение это зашло столь далеко, что сейчас сложно ответить — был ли де Бирс человеком вообще или же за человеческой плотью скрывалось уже нечто иное? Настолько сильно владел он невероятной способностью общения с потусторонним миром. Во всяком случае, именно де Бирс с полным правом может считаться российским основоположником того запредельного и жуткого гадания с помощью мертвых, название которому — некромантия (не путать со спиритизмом!).

В Петербурге де Бирс появился летом 1758 года. Появился, как пишет современник, в окружении многочисленных дурок, карлов и карлиц. В местечке Кикерейскино (Лягушачье болото), что находилось близ Средней Рогатки, приобрел большой деревянный дом, где и разместился со всей своей челядью.

Несколько раз маркиз появлялся на увеселительных ассамблеях. Но запомнился публике не внешностью и манерами, а своими страшными пророчествами о скорой войне с султаном, великом бунте черного люда, убийстве будущего российского самодержца и нашествии на Россию «двунадесяти языков».

В сентябре в городскую полицейскую канцелярию начали поступать первые жалобы от жителей пригородных деревень — Волково, Купсино, Пулково, Кузьмино. Крестьяне жаловались, что якобы де Бирс насылает на их скот порчу и мор, поскольку ночами занимается на Коеровских пустошах чем-то нехорошим — зажигает костры, кричит «разно непотребными голосами», словом, колдует. Жалобам не придали большого значения. Но уже в октябре Петербург был полон слухов о том, что де Бирс не только практикует чернокнижие, но и похищает с этой целью детей. Нашлись свидетели, которые видели, как маркизовы карлы орехами и пряниками заманивали малых ребятишек в дом на Лягушачьем болоте, после чего дети исчезали бесследно.

Генерал-полицмейстер был вынужден для пресечения слухов и установления истины назначить Розыскную экспедицию во главе с капитан-исправником Полуэктовым. В конце октября экспедиция нагрянула в Кикерейскино. Обыску дома предшествовала потасовка. Маркизова челядь отчаянно препятствовала проведению розыскных мероприятий. Войти в дом удалось только после выстрелов вверх и угрозы применения оружия.

Однако ничего уличающего де Бирса в колдовстве и похищении детей обнаружено не было. Внимание полицейских привлекла лаборатория, устроенная в подвале дома, и кабинет с телескопом, астролябиями и собранием древних манускриптов. Де Бирс пояснил, что все это необходимо ему для проведения химических опытов и изучения небесных светил.

При осмотре дворовых построек полицейские наткнулись на груду полуистлевшего детского платья. На вопрос капитан-исправника о его происхождении маркиз спокойно ответил, что дурки из приживалок имеют обыкновение таскать в дом разную дрянь с городских помоек.

На этом Розыскная экспедиция свою работу закончила. Результаты обыска и допроса были зафиксированы в отчете Полуэктова.

Но слухи о жутком хозяине Кикерейскино продолжали циркулировать по Петербургу, обрастая все новыми и новыми подробностями. То стражники на заставе у Средней Рогатки видели поднимающийся в небо столб призрачного света, исходящего с Лягушачьего болота. То мещане Московской слободы слышали страшный вой, доносившейся с Митрофаньевского кладбища, и за полночь видели карету де Бирса, промчавшуюся с той стороны. А утром на кладбище обнаружили несколько вскрытых склепов. Мертвецы не были ограблены, все украшения и богатое платье осталось при них. Просто мертвые в жутких позах застыли в дверях усыпальниц, а рядом четко проступали начертанные на земле каббалистические знаки.

Более того, в апреле 1759 года крестьяне деревни Купсино поймали и насмерть забили трех карлиц, пытавшихся увести с собой нескольких ребятишек, суля им пирогов, блинов и пышек. Перед смертью одна из карлиц созналась, что действовала по приказу маркиза, которому для вызывания мертвых, чтобы от них узнавать будущее, требуется приносить живую жертву, кровь которой должна дать мертвецу необходимую силу для речи.

Что еще не нуждается в доказательствах, так это следующее.

С конца 60-х годов дом в Кикерейскино стоял заброшенным, но продолжал пользоваться среди петербуржцев самой дурной славой. В 1774 году по велению Екатерины II здесь началось строительство дворца в честь победы русского флота при Чесме. Дом де Бирса разобрали до основания. Как пишет современник, при этом было найдено множество самых невероятных предметов от восточных кумганов и кальянов до карт звездного неба и анатомических атласов. Правда, все вещи от сырого климата пришли в полную негодность. В хорошей сохранности в тайнике была обнаружена лишь старая рукопись, которой завладел архитектор Фельтен. Очевидец — зодчий польского происхождения Пшебельский — полагает, что рукопись могла принадлежать маркизу де Бирсу и представляла собой подробное описание его темных тайн, знание которых дает возможность заглянуть в Бездну.

История петербургских некромантов

Первые документальные сведения о петербургских некромантах датируются концом XIX века, конкретно — 1889 годом. В марте этого года профессор естествознания Петербургского университета Кундюк-Кагарлыцкий по случаю приобрел некий старинный рукописный текст, о чем с гордостью поведал коллегам. По его словам, рукопись являлась неизвестным письменным памятником ранней послепетровской эпохи, посвященным оккультным учениям. Более полную информацию ученый обещал представить после детального ознакомления со своим нечаянным приобретением.

После этого профессор не появлялся в университете четыре дня. Когда коллеги посетили квартиру профессора, то увидели такую картину. Кундюк-Кагарлыцкий сидел в кабинете безумный и совершенно седой. По общему мнению, внезапное безумие застало его за чтением рукописи.

Безумного поместили в клинику Ламперта, где он проявлял агрессивность и бешено орал по ночам: «Тгандра йешуа йаингангах!» (в истории болезни записано как «бессвязный бред», на деле — неверно произносимое древнее магическое заклинание). В конце концов профессор доорался. В один из дней его обнаружили мертвым, с лицом, искаженным неописуемой гримасой ужаса (знатоки полагают, что Кундюк-Кагарлыцкий сумел-таки правильно произнести заклинание и вызвать из мира Тьмы того, кого этим заклинанием и следует вызывать).

А вот рукопись бесследно пропала. Пропажа произошла в момент, когда несчастного отправляли в клинику для душевнобольных. Подозрение пало на некоего приват-доцента Гангуса, по отзывам коллег — личность несносную, убежденного социалиста.

Между тем Гангус внезапно бросил преподавание в университете и съехал с Малой Посадской в трущобы Чугунного переулка, в район Автова, рабочей окраины города. С этого момента дом № 6, где поселился приват-доцент, получил название «Чертова дома». Днем он казался вымершим и нежилым, но по ночам за его стенами начиналась странная жизнь. То слышались невнятные голоса и протяжные стоны, то сквозь плотно задернутые шторы пробивались отсветы мертвенного света, то из трубы печного отопления начинали валить клубы черного дыма. Случалось, что вечерами к подъезду дома подкатывала пролетка с молодой женщиной благородного вида. Она входила внутрь, но никто из местных жителей не видел, чтобы хоть раз кто-нибудь из приехавших женщин покидал бы «Чертов дом» (стоит заметить, что в 1932 году во время работ строители наткнулись в подвале дома № 6 на восемь человеческих скелетов).

Начало 1899 года было отмечено в Петербурге рядом необъяснимых происшествий. На городских кладбищах неизвестно кем и для чего вскрывались захоронения и извлекались мертвые тела. Самым необъяснимым было то, что могилы вскрывались каким-то необычным способом, без помощи даже простейшего инструмента типа лопаты. Все выглядело так, как если бы мертвец выдирался из-под земли сам.

«Кто тревожит прах?», «Предзнаменование конца света!», «Куда смотрит полиция?» — кричали заголовки петербургских газет. Но далее газетной шумихи дело о вскрытых могилах не сдвинулось.

XX век стал веком повального увлечения магией и оккультными учениями. В Петербурге возникали различные общества: «Общество магов и провидцев», «Общество хиромантов», вплоть до — «Белая магия — за содействие глухим, слепым и паралитикам». На этой волне в 1904 году возникло «Общество друзей Аида» (в греческой мифологии бог Аид — владыка царства мертвых), где председателем был Гангус. От всех обществ подобного толка «аидовцев» отличала полнейшая закрытость. Когда известный мистик и спирит граф Бадальянц-Эчмиадзинский изъявил настойчивое желание о вступлении в общество, ответ ему был краток: «Шарлатанов и шулеров не принимаем». Взбешенный граф послал Гангусу вызов на дуэль. Но за день до назначенного срока в игорном клубе Бадальянц-Эчмиадзинский был уличен в шулерстве, жестоко бит и выброшен на улицу с третьего этажа заведения. Что примечательно: за «полетом» графа, хохоча, наблюдал Гангус, его смех звучал так гнусно и отвратительно, что возмутил даже тех, кто выбросил шулера на мостовую.

В июле 1904 года «аидовцы» обратились к властям города с просьбой о разрешении на установку памятного знака в честь маркиза де Бирса(!). Власти, не вникая в суть, а действуя по принципу — чем бы господа ни тешились, лишь бы в революцию не лезли, — просьбу удовлетворили.

20 июля близ Чесменского дворца состоялось открытие памятного знака (именно того камня, о котором речь шла вначале!). В интервью газете «Копейка» председатель «аидовцев» заявил, что знак установлен на месте бывшего дома де Бирса и что в будущем общество намерено установить здесь бронзовый бюст маркиза.

Однако до установки бюста дело не дошло. Во время январских беспорядков 1905 года Гангус был случайно застрелен в районе Нарвских ворот казачьим урядником, усмотревшим в нем «еврея и отъявленного бомбиста».

Начало 30-х преподнесло неожиданный сюрприз. Не будем останавливаться на известной истории политического покушения в 1934 году. Отметим лишь один факт, почему-то ускользнувший от внимания историков, исследующих эту тему.

1 декабря в коридоре Смольного выстрелом в голову был убит первый секретарь Ленинградского обкома и Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б). Убийцу, некоего Николаева, задержали на месте преступления. Один из тех, кто принимал участие в задержании, был курьер по фамилии Лубяга, который крикнул в лицо Николаеву:

— Ты понимаешь, гад, что ты наделал?! Ты убил товарища Кирова!!!

На что стрелок спокойно возразил:

— Я убил не товарища, а поганого некроманта.

Лубяга ничего из ответа не понял, но, выражая свое крайнее возмущение подлым убийством, с кулаками накинулся на задержанного. Присутствующие оттеснили курьера, а чуть погодя так и вовсе затеряли его заслугу в деле поимки врага народа. Тем самым нанеся старому большевику жесточайшее оскорбление.

В дальнейшем фраза Николаева не фигурирует нигде — ни в уголовном деле, ни в воспоминаниях очевидцев трагедии. Почему? Нет ответа.

Но сейчас, зная о новом факте, кто может предположить о том, какие еще открытия ждут впереди кирововедов? Возможно, фраза Николаева имеет под собой основание, и Сергей Миронович, днем являя окружающим образец несгибаемого большевика, по ночам преображался в «поганого некроманта», в которого и следовало разрядить пистолет?

Ходят слухи, что в московских архивах КГБ хранится многотомное дело на целую группу некромантов, изобличенную в Ленинграде в середине 60-х годов. Впрочем, об архивах этого ведомства ходили и будут ходить самые разные слухи. Тогда как достоверные сведения таковы: в конце 70-х в среде книжных спекулянтов появилась странная рукопись по оккультизму. Совладельцами ценного раритета являлся «маклак» Боря Бульдозер и его подручный, хулиган и балбес по кличке Тулиб. В один из дней 1979 года к Бульдозеру подошел блеклый гражданин и потребовал вернуть то, что по праву принадлежит миру посвященных и мертвых. Бульдозер был явно напуган, но сунул под нос гражданина здоровенную фигу, а Тулиб отвесил незнакомцу затрещину. Блеклый стремительно исчез, парочка весело рассмеялась. Инцидент наблюдали многие, в том числе и милицейский осведомитель, докладная записка которого сохранилась в архиве ГУВД.

Через день разнесся слух, что Бульдозер и его верный подручный погибли. Балбеса железным совком и палкой от швабры насмерть забил сосед по коммунальной квартире, а Боря Бульдозер шагнул в лестничный пролет с пятого этажа.

Обстоятельства убийства Тулиба расследовали быстро. Преступником оказался вулканизаторщик завода «Гигровата» Ступицин. Объяснения его сводились к тому, что, возвращаясь с работы, он вдруг услышал голос извне, приказавший ему убить соседа. Голос был предельно злобный и настолько властный, что Ступицин помимо своей воли подчинился приказу. Что же касается гибели Бори Бульдозера, то факт его смерти списали на обычное самоубийство. Милицию больше интересовала старинная рукопись, о которой сообщил тот же осведомитель. Но даже самый тщательный обыск в квартирах погибших не дал результатов — рукопись пропала.

Вероятный след рукописи и ее новых хозяев проявился лишь в 1983 году. Тогда в городских верхах начали циркулировать любопытные слухи о том, что через несколько лет в стране начнутся колоссальные перемены, итог которых будет поистине потрясающим, и потому, чтобы не очутиться на обочине жизни, к переменам следует готовиться загодя. Источником слухов оказался не злобствующий диссидент, а личность положительная во всех отношениях — доктор исторических наук, советник первого секретаря Ленинградского обкома КПСС по идеологическим вопросам. К словам советника относились вполне серьезно. Правда, когда партийные бонзы спрашивали, дескать, откуда исходит столь интересная информация, советник отделывался непонятной, загадочной фразой: «Мертвые знают все».

Кто пресек слухи, но не просек тему, так это — Григорий Романов. Вызвав провидца к себе в кабинет, Григорий Васильевич без всякого политеса обозвал его «мудаком, засранцем и пидарасом», а в довершение гневной тирады запустил графином с водой.

Советник от графина увернулся, заявил:

— На пенсионеров не обижаюсь! — и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

И, между прочим, не ошибся. В 1985 году в стране началась горбачевская перестройка. Всесильного Григория Романова тут же спровадили доживать век на пенсию.

Смотрящие в Бездну

Известно, что древняя наука — некромантия, вобравшая в себя все зло и мрак прошедших веков, делает могущество ее адептов практически безграничным. Посвященные в это учение становятся носителями тех знаний и тайн, при помощи которых возможно проникнуть в глубины первобытного ужаса и темных кошмаров, познать непознанное, раздвинуть пределы прошлого, настоящего и будущего.

Существует две степени знаний некромантии. Низшая степень включает в себя способность общения с обитателями потустороннего мира. Теми жуткими существами, которые переполняют полотна художников-некромантов Босха, Брейгеля, Кранаха и страницы «Некромикона» — книги, сочиненной безумным арабом Абу аль-Хазредом. Высшая степень — взгляд в будущее с помощью мертвых. Постижение высшей степени есть предел, доступный избранным. История сохранила их имена: греческий оракул Пассифий из Агриниона, вюрцбургская колдунья Анна Гаперле, финский Затворник из Баресундс-фьорда, петербургский маркиз де Бирс.

«Познай себя — познаешь грядущее», — вещал Чу Фын Мэнь, средневековый китайский мыслитель. Похоже, китаец был от рождения глуп. Те, кто хочет познать будущее, ищут посредников между миром живых и миром мертвых. «Мертвые знают все, даже цену смерти», — говорят некроманты, и их слова — это правда. Как правдой является и то, что знание запредельного требует жертв. Только живая кровь способна разомкнуть уста мертвеца.

В настоящий момент некромантия в Петербурге переживает свой ренессанс. Некоторые из мест, где некроманты вершат свои шабаши, находятся рядом с городской чертой: на сырых полянах урочища Финское Койрово близ Южного кладбища, у истоков безымянного ручья в районе Северного кладбища и некоем дачном доме, затерявшемся в лесах между поселком Медвежий Стан и городом Всеволожском. Хотя по отдельным признакам возможно предположить, что подобные места существуют и в самом Петербурге — в расселенных коммуналках старых районов.

Некроманты конкретны, их таинства и обряды насквозь пронизаны беспредельным ужасом и пропитаны кровью человеческих жертвоприношений. Узнаем ли мы подробности об их страшных действиях, творимых сегодня? Время покажет…

Голова Леньки Пантелеева

О знаменитом налетчике 20-х годов Леньке Пантелееве известно достаточно много. Поэтому не станем пересказывать его кровавые похождения. Напомним, что первое преступление банда Пантелеева совершила в 1922 году. С этого момента неуловимый налетчик стал наводить ужас на зажиточных жителей города и вызывать гнев у высокого партийного и милицейского начальства. А подельники Леньки дали ему уважительную кличку — Фартовый. Однако зимой 1923 года везение Фартового кончилось. 11 февраля в одном из воровских притонов на Можайской улице Пантелеев напоролся на милицейскую засаду. В ходе короткой схватки он был убит наповал. «Завалил» матерого бандита молодой чекист Иван Бусько, недрогнувшей рукой всадив две смертельные пули в голову и шею Пантелеева.

«Вы хочете зрелищ — их есть у меня!»

На следующий день все петроградские газеты объявили о смерти грозного налетчика. Однако обыватели газетам не верили.

— Как же, Пантелеева они убили, руки коротки у них Пантелеева убить, — говорили в трамваях.

— Гопника какого-нибудь с пьяных глаз шлепнули, а пишут, что Леньку Пантелеева, — смеялись на рынках.

Обидная обывательская молва быстро дошла до городских верхов. Особенно остро воспринял ее Григорий Зиновьев (Апфельбаум), председатель Петроградского Совета. На одном из заседаний, когда вопрос зашел о противодействии этим вредным обывательским слухам, председатель Петросовета взял слово для выступления.

— Вы хочете зрелищ — их есть у меня, — сказал Зиновьев и принял беспрецедентное решение.

18 февраля труп Леньки Пантелеева был выставлен на всеобщее обозрение в морге Александровской больницы. В этот день взглянуть на знаменитого налетчика пришло всего несколько десятков человек. Они робко жались у входной двери, на почтительном расстоянии от дощатого помоста, на котором лежало мертвое тело «короля бандитского Петербурга». Рядом с помостом расхаживал милиционер и простуженным, гнусавым голосом монотонно бубнил:

— Вот, значит, товарищи, перед вами и есть тот самый злобный враг трудового народа Леонид Пантелеев, которого застрелил наш славный чекист товарищ Бусько.

На лицах посетителей читалось явное недоверие. Но тут некая расфуфыренная дамочка, смертельно побледнев, отчаянно взвизгнула:

— Это он — Пантелеев, я узнала его! Это он, негодяй, ограбил мою квартиру!

Уже на следующий день в морг Александровской больницы ломились толпы любопытных. Среди посетителей нашлось немало тех, кого некогда ограбила банда Пантелеева. Потерпевшие вели себя крайне агрессивно. Они ругались матом, плевали в труп, тыкали в него тростями или старались пнуть сапогом. Чтобы пресекать подобное безобразие, на помощь дежурному милиционеру было придано два красноармейца с винтовками.

«Выставка» Пантелеева продолжалась почти две недели. Затем из Смольного последовало распоряжение — данное мероприятие свернуть. Труп налетчика поместили в морозильную камеру и… благодаря извечной безалаберности забыли о нем на долгое время.

Что делать с трупом?

Вспомнили о трупе Пантелеева только в феврале 1924 года, уже после смерти вождя мирового пролетариата. Решение вопроса о теле налетчика было поручено профессорам 1-го Медицинского института Генриху Альбертовичу Краузе и Исааку Абрамовичу Гопштейну, а также молодому аспиранту Косте Заблудовскому.

Вечером 30 февраля в прозекторской института, куда загодя привезли труп Пантелеева, состоялись врачебные дебаты. Невольным участником совещания оказалась и пьяненькая уборщица Дуся Кочерыгина, которая убирала помещение.

— Ну-с, каковы будут предложения? — спросил, обращаясь к коллегам, один из профессоров.

Молодой аспирант Заблудовский ответил, словно саблей рубанул:

— Товарищи, Пантелеев хоть и был отъявленным бандитом, но я предлагаю его забальзамировать и сохранить для будущих поколений.

— Хы-м, — произнес профессор Краузе и многозначительно посмотрел на профессора Гопштейна.

— М-да-а, однако, — откликнулся профессор Гопштейн и еще многозначительнее посмотрел на профессора Краузе.

В прозекторской повисло неловкое молчание.

— А что, правильно — забальзамировать, и к Ленину его, в Мавзолей! Пускай два голубя под одной крышей лежат, — нарушила молчание пьяненькая уборщица.

— Вон отсюда, — в один голос скомандовали профессора, и Дусю будто ветром сдуло.

Как только за ней захлопнулась дверь, старшие коллеги накинулись на аспиранта.

— Константин, только что в нашей стране способом бальзамирования сохранили для потомков тело Владимира Ильича Ленина! А вы говорите о бальзамировании какого-то отпетого бандита. И главное, говорите об этом в присутствии алкоголички, темного, необразованного элемента! Видите, что из этого вышло. Ведь это же явный антисоветский выпад, Константин! Ну как вам не стыдно, ведь вы же комсомолец, — наперебой говорили оба профессора.

Заблудовский, красный от стыда, не знал, что сказать в свое оправдание.

Впрочем, профессора были людьми старорежимной закалки и вскоре сменили свой гнев на милость.

В конце концов вопрос с трупом Пантелеева был решен. Голову бандита отделили от туловища, поместили в полукруглую стеклянную емкость с формалином и, снабдив этикеткой: «Огнестрельное ранение головы. Леонид Пантелеев», выставили как один из экспонатов в анатомическом театре 1-го Медицинского института.

А обезглавленное тело Пантелеева завернули в брезент, отвезли на Волковское кладбище, где и похоронили в дальнем углу под табличкой: «Неизвестный мужчина. № 13».

«Невелика потеря, не экспонат и был»

В 50-х годах в Ленинграде был организован Музей криминалистики. Стеклянная емкость с головой Пантелеева нашла свое законное место в экспозиции. Правда, из этических соображений этот экспонат показывали редко, поскольку настолько отвратительной и гадкой стала голова налетчика от долгого хранения в формалине. Случалось, что те, кому приходилось ее видеть, падали в обморок либо начинали бурно «травить» прямо в зале. Но голова Пантелеева вызывала не только чувство омерзения. От нее исходил ужас и какая-то непонятная, скрытая угроза. Даже сотрудники музея старались лишний раз не проходить мимо закрытого шкафа, где хранился страшный экспонат.

Но был в музее один сотрудник — Сергей Медянник, мужчина неброской внешности и неопределенного возраста, которому голова Пантелеева не внушала ни отвращения, ни страха. Напротив, Медянник не скрывал своего восхищения головой. Он мог часами вытирать настоящую или мнимую пыль внутри шкафа и со стеклянной емкости, в которой хранился экспонат, при этом сотрудник что-то невнятно бормотал, словно беседовал с головой Пантелеева. Замечена была за Медянником и другая странность. Тем работникам музея, которым доводилось бывать в его квартире на Петроградской стороне, бросалась в глаза огромная библиотека, сплошь состоящая из дореволюционных книг на русском и иностранных языках по мистике, оккультизму и другим мрачным наукам.

— От прадеда книги остались. Он у меня большим оригиналом слыл. Я их не читаю, а выбросить жалко, память как-никак, — улавливая недоуменный взгляд сотрудника, спешил оправдаться Медянник.

— А где же труды наших основоположников? — строго спрашивал коллега.

— Как это где? Вот они, все тут, каждый основоположник представлен, — отвечал Медянник и выволакивал из кладовки огромный чемодан, доверху набитый трудами Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. — Каждый день перечитываю, изучаю и конспектирую.

— Вот это, товарищ, правильно, вот это по-нашему, по-советски, — тут же добрел сотрудник и давал дружеский совет: — А муру эту про мистику ты пионерам отдай, пускай в макулатуру сдадут.

— Ах, какой замечательный совет! Именно так я сегодня и поступлю, — восторгался советом Медянник, выпроваживая гостя из квартиры.

Музей криминалистики просуществовал несколько лет. В конце 60-х годов по решению властей он был ликвидирован. Экспонаты без всякой описи свалили в подвал.

Однако в 70-х годах начал создаваться Музей ленинградской милиции. Все экспонаты были на месте, кроме стеклянного сосуда с головой Пантелеева. За объяснениями обратились к Владимиру Бишкекову, бывшему директору Музея криминалистики, который показал, что банку с головой сотрудник Медянник якобы, чтобы избежать всяческих недоразумений, лично утопил в Неве.

Медянник подтвердил слова своего бывшего шефа, но обидчиво добавил:

— Только не «якобы», а утопил. Лично сбросил с моста Лейтенанта Шмидта. Впрочем, невелика потеря, не экспонат и был, — и при этом загадочно усмехнулся.

Дирекция Музея ленинградской милиции пожурила Медянника за самоуправство. В самом деле, стоило ли раздувать скандал, не бюст же Ленина бросил Медянник в Неву. Этим дело и ограничилось.

Загадочные происшествия на Волковском кладбище

Волковское православное кладбище Санкт-Петербурга было образовано в 1756 году на далекой городской окраине. Но время шло, и вскоре место последнего упокоения оказалось в городской черте и растущий город начал «наступление» на кладбищенскую территорию.

Особенно ударными темпами это «наступление» велось после Октябрьской революции. То под строительство завода «оттяпают» кусок территории, то «срежут» изрядный угол для прокладки трамвайных путей, то на несколько метров отодвинут кладбищенскую ограду для расширения проезжей части улицы. Однако несмотря на понесенные потери, одно из старейших городских кладбищ сумело до наших дней в целом сохранить свои первоначальные, исторические контуры.

А несколько лет назад на кладбище начали происходить странные, загадочные вещи. Однажды в кладбищенскую администрацию пожаловал гражданин с типичным лицом уголовника.

— Я дядю ищу. Он здесь, у вас, похоронен, — сказал угрюмый племянник.

— Назовите год смерти и фамилию вашего родственника, — ответил администратор.

— Год смерти 1924-й. Звали его Леонид, а фамилия была Пантелеев.

— Одну минуточку, — сказал администратор и скрылся в недрах конторы, но отсутствовал он достаточно долго, а когда наконец появился, то в руках у него был внушительных размеров фолиант, где были зарегистрированы все захоронения за 1924 год.

— Одну минуточку, — вновь сказал администратор и принялся листать фолиант, отыскивая страницу на букву «П».

— Да не, — во всю пасть зевнул племянник, — дядю как неизвестного похоронили, под номером 13. Необоснованно репрессированный, значит.

— Ну, молодой человек, тогда найти могилу вашего родственника не представляется возможным, — развел руками администратор. — По нашим законам, через определенное количество лет в могилу неизвестного лица, или «бесхоз», допускается производить вторичное захоронение. Я думаю, что с 24-го года в могиле вашего дяди похоронили как минимум трех новых покойников.

— Да не, мне новые жмурики не нужны, мне дядя нужен, — с напором сказал племянник, и на столе администратора появилась сотня «бакинских».

— Вы знаете, наше дело — помогать людям, — проникновенно сказал кладбищенский начальник, ловко сгребая сотню американских долларов в ящик стола. — Тем более когда речь идет о жертве репрессий. Ведь, по правде сказать, я тоже в свое время подвергался необоснованным репрессиям, при Андропове, был, знаете ли, такой деспот.

Андропова-деспота племянник не знал, но зато помнил своего родственника, о чем грубовато и напомнил:

— Об Андропове после поговорим, ты мне сначала дядю найди.

В ходе поисков выяснилось, что трупы неизвестных на Волковом кладбище издавна хоронили на двух участках: за Лиговским ручьем и в излучине реки Волковки, ограниченной Глазуновской и Конной дорожками, проходящими по территории кладбища. Кроме того, администратор клятвенно заверил племянника, что при повторном захоронении могильщики не выкидывают прах первоначального «хозяина» могилы, просто немного присыпают землей, а сверху укладывают «подселенца». Главная сложность в поисках заключалась в том, что, хороня неизвестных, кладбищенская администрация составляла план их могил кое-как, а нередко и вовсе не отмечала мест захоронений, дескать, чего там с бродягами чикаться…

— Могли не отметить и могилу вашего дядюшки либо чего-нибудь перепутать на плане, — извиняющимся тоном сказал администратор.

— Не гунди, — веско посоветовал посетитель и еще за сто долларов получил ксерокопию участков захоронений неизвестных за 1924 год.

— Если обнаружите могилу и решите перезахоронить, то все сделаем по высшему разряду, — угодливо заметил кладбищенский чин.

— Пойду, посоветуюсь с родственниками, — ответил племянник и вышел из помещения.

Вечером следующего дня кладбищенский сторож Пилкин, больше известный по кличке Чекуха, был немало удивлен, когда заметил на участке «бесхоза» за Лиговским ручьем, как трое молодцов, сверяясь с каким-то планом, что-то измеряют, размечают деревянными колышками, втыкают в землю длинные щупы и фотографируют отдельные могилы.

— Ребята, вы это чего тут делаете? — спросил Пилкин.

Один из молодцов глянул на сторожа как на пустое место и обратился, видимо, к главному:

— Баклан, в бубен ему дать или че?

— Дай ему на бутылку, — ответил тот, которого звали Баклан.

Получив заветную сумму, Пилкин купил водки и до утра проспал в своей сторожке мертвецким сном.

Каково же было его изумление, когда следующим вечером он вновь увидел на кладбище ту же троицу, занимающуюся теми же манипуляциями, но теперь уже на участке «бесхоза» в излучине реки Волковка.

На этот раз сторож даже ничего не успел спросить. Один из молодцов дал ему две бутылки водки, развернул и пинком направил по направлению к сторожке. «А мне какое дело, раз измеряют, значит, так надо. Может, они геологи какие или выполняют задание государственной важности», — размышлял Чекуха по дороге к своему посту.

Однако события следующей ночи до смерти перепугали Пилкина и заставили на рассвете прибежать в ближайшее отделение милиции. И вот что он поведал дежурному:

— Часов в одиннадцать ночи приходят на кладбище давешние молодцы и катят с собой каталку с дедом-паралитиком. Мне говорят, пойдешь с нами, и три лопаты возьми. А я что, я человек маленький, мне сказали — я и пошел. Пришли к Лиговскому ручью, где участок брошенных могил. Подвезли паралитика к какой-то могиле и говорят: «Вроде здесь». — «Вроде или здесь?» — паралитик спрашивает, а голос у него такой противный, скрипучий. «Сейчас узнаем, мастер», — те ему отвечают, хватают лопаты и ну могилу раскапывать. Докопались до гроба и мне: «Давай, негр, твоя работа — вытаскивай гроб». Делать нечего, полез в могилу. Там покойники хоть и старые, но все равно вонища, доски склизкие, червяки. Вывернул я на поверхность первый гроб. Они крышку сбили, фонариком посветили, слышу, говорят: «С головой, мать его!» — и мне командуют: «Тяни второй!» Я поднатужился, подал им конец другого гроба. Они опять крышку долой, и снова матом, мол, и этот с головой. Я давай третий гроб вытягивать, а он, сука, в глину врос, краном не вывернешь. Мне лопату бросили: «Рви крышку». Я доски кое-как отодрал, они в могилу фонариком посветили да как заорут: «И этот с башкой, мать его перемать!»

Вылез я из могилы. Детины гробы туда покидали, землей присыпали. Тут паралитик заскрипел: «Где другая могила?» Ему в ответ: «Рядом, мастер», схватили коляску и бегом повезли по Конной дорожке к другому участку «бесхоза». Пока катили, два раза старика из коляски на землю вываливали, дороги-то на кладбище у нас еще те, танк не пройдет.

Привезли на участок, раскопали могилу, меня снова за гробом отправили. Достал я им гроб. Слышу, вновь заругались, опять, значит, покойник с головой достался. «Эй, негр, — меня окликают, — там, в яме, ничего больше нет?» — «Есть, — говорю, — мешковина какая-то». Они чуть в могилу не попадали, фонарем светят, велят: «Разворачивай!» Я мешковину гнилую кое-как размотал, а в ней скелет человеческий. «Что с головой?!» — паралитик, слышу, орет. «С чьей?» — спрашиваю. «Да не с твоей, дурак! У трупа голова на месте или нет?» — «А как же, все при нем, родимом», — отвечаю и старикашке этому в руку череп сую. Он череп схватил, да как треснет им мне по лбу, во-о шишак какой, сволочь, набил, и давай своих молодцов костерить: «Через месяц фаза Луны встретится с тенью Юпитера, а вы так и не сподобились могилу найти! Бездельники, негодяи!!» Те испуганно так забубнили: «Найдем, мастер, не беспокойтесь, обязательно отыщем». Паралитик малость успокоился. Потом на меня зыркнул и говорит: «Ты прибери тут, как надо. И гляди, лишнего не болтай, узнаю — живьем в землю зарою». Вскоре они с кладбища убрались. Я из могилы выкарабкался, гроб туда спихнул, засыпал землей и к вам — в милицию.

— Ладно, пиши заявление, разберемся, — сказал дежурный, потом задумался и спросил: — Слушай, а это не антисемиты, случаем, были? Ну, те, которые еврейские захоронения оскверняют.

— Нет, не антисемиты. Что я, антисемитов, что ли, не знаю, — обиделся сторож.

…Разобраться с заявлением кладбищенского сторожа было поручено местному участковому. Тот до слез хохотал, читая корявые строки «заявы». Отсмеявшись, сказал:

— Да это же Пилкин — Чекуха, пьянь подзаборная. Он уже три раза в «дурке» лечился. Вы его больше слушайте, он вам еще и не такого расскажет, — и спрятал заявление сторожа в самый дальний угол служебного стола…

Охотники за золотом Пантелеева

Свой комментарий к недавним событиям известный петербургский знаток мистики Андрон Фридман начал следующим образом:

— Начну с того, что в Петербурге в ХVIII веке появился маркиз де Бирс, человек таинственный и страшный, основатель секты некромантов. После смерти маркиза секта продолжала свое существование и, как видим, существует и поныне. Чем занимаются некроманты? С помощью тайных ритуалов и особых заклинаний они оживляют мертвецов, чтобы через них узнавать прошлое, настоящее и будущее.

Теперь перейдем непосредственно к нашему случаю. Я убежден, что бывший сотрудник Музея криминалистики Сергей Медянник, он же старик-паралитик, является некромантом. И судя по тому, что его подручные на кладбище называли его словом «Мастер», он далеко не рядовой член этой дьявольской секты. Кроме того, я убежден, что голову Пантелеева Медянник не топил в Неве, а воспользовавшись удобным случаем, украл и спрятал ее в надежном месте.

Возникает закономерный вопрос: зачем некромантам понадобилась гнилая голова налетчика? Ответ прост. Еще при жизни Пантелеев задумал бежать в Эстонию. Поэтому после каждого удачного ограбления он, как главарь банды, забирал себе все золото и драгоценности, а остальную добычу — меха, советские дензнаки, дорогую одежду и т. д. — целиком отдавал на пропой своим подельникам. Вскоре у него скопилось изрядное количество ценностей, на которые он мог безбедно существовать за границей. Свой клад Пантелеев надежно спрятал где-то в притонах Лиговки. Однако воспользоваться им он не успел, поскольку в феврале 1923 года был убит.

То, что клад Пантелеева реально существует, доказывают архивные документы. Недавно в архиве петербургского УФСБ мне удалось ознакомиться с секретным делом № 566021/16, в котором содержится подробный отчет сотрудников ГПУ о поисках этого клада. Современные кладоискатели тоже ищут сокровища Пантелеева, но пока, насколько мне известно, безрезультатно.

Теперь к этим поискам подключилась и секта некромантов. Раскопки могил на Волковском кладбище, где было похоронено тело Пантелеева, объясняются тем, что им для оживления мертвеца необходим целый труп или скелет, а не его отдельные фрагменты.

Мне неизвестно, сумели некроманты отыскать останки Пантелеева или нет. Если да, то это значит, что в их руки попали немалые сокровища бандита. Такой вариант есть наиболее худший из всех вариантов. Обретя клад Пантелеева, дьявольская секта станет во много раз могущественнее и будет представлять реальную угрозу для нашего общества.

Петербургское колдовство

О случаях колдовства в Петербурге известно немного. Сведения об этом появляются нечасто и бывают обычно скупыми. Но все они представляют значительный интерес. Ведь нередко те или иные события происходят в городе по воле адептов тайных учений. Однако это понятно лишь сведущим людям. Большинство горожан пребывают в полном неведении, что довольно неосмотрительно, а порою даже небезопасно.

До революции 1917 года многие последователи мрачных колдовских культов и тайных учений действовали достаточно открыто. Хотя и не без определенного надзора со стороны Особого отдела, одного из наиболее секретных управлений Корпуса жандармов.

С приходом большевиков положение резко изменилось. Причиной этому стала мадам Пташукова, больше известная как Ясновидящая Ханым. Однажды она приняла бывших владельцев металлургического завода Алебастрова с Гершензоном. Посетители настоятельно просили узнать о конце царствия большевиков. Пташукова исполнила просьбу: страшным взглядом вперилась в магический шар, впала в транс и утробно заговорила о неотвратимом избавлении от хамской власти. Окрыленные словами провидицы, заводчики принялись распространять по городу вредные слухи.

Рабочий Табуретов направился в Петроградскую ЧК.

— Мутят, сволочи, народ, а мне, как заводскому активисту, первому обещают салазки загнуть, — пожаловался пролетарий председателю ЧК Моисею Урицкому.

В тот же день хмурые люди в черных тужурках доставили Алебастрова с Гершензоном на Гороховую, 2. Тут-то и выяснился источник враждебных разговоров.

— Вот, контрики чертовы, что вытворяют! Мало им заговоров, так они еще колдовать вздумали, — искренне удивился чекист Брикетов, бывший трюмный с «Авроры».

А тов. Урицкий жутко перепугался. Вообще, по воспоминаниям старых партийцев, Моисей Соломонович отличался повышенной боязливостью ко всяким малопонятным вещам, связанным с черной магией.

Ясновидящую арестовали. Скоро в «Известиях Петросовета» появилась статья М. Наковальни, в которой говорилось о разоблачении группы лиц, пытавшихся с помощью колдовских манипуляций навредить власти рабочих и крестьян. «Конечно, большевиков бабкиными наговорами не проймешь. Мы крепко взяли власть мозолистой рукой, но потуги старорежимных мракобесов способны сбить с толку и даже запугать несознательных представителей пролетариата», — с пафосом писал публицист со звонкой фамилией. Заканчивалась статья призывом: «Товарищ, верь Марксу и Ленину, а мракобесов — дави!» и сообщением о том, что революционный суд приговорил контрреволюционеров Пташукову-Ханым и Алебастрова с Гершензоном к расстрелу. Стоит заметить, что изъятые у Ясновидящей при обыске многочисленные колдовские атрибуты исправно служили в Петрочека в качестве развлечений. Чекисты периодически подбрасывали в портфель или карман мнительного председателя Урицкого талисманы, карты таро либо иную таинственную штуковину. А позднее, вслушиваясь в истеричные вопли начальства, умирали от смеха. «Ну, Мойша опять обосрался!» — хохотали балагуры и весельчаки.

После расстрела мадам Пташуковой знатоки тайных учений скрылись в глубоком подполье, где пребывают до наших дней. И лишь изредка их мрачное присутствие и темные знания проявляются в страшных, а порою необъяснимых событиях.

В 1924 году Ленинград заполнился слухами о грядущей беде. Произошло это благодаря бдительности товарища Шлюмкина, контролера 1-й категории Морского порта, который поздним вечером обходил территорию Канонерского острова. На его южной оконечности внимание Шлюмкина привлекли непонятные звуки, напоминающие заунывную молитву. Он осторожно выглянул из-за кустов и увидел такую картину: на пустынном берегу Финского залива тускло светился небольшой костерок, рядом стояла угрюмая фигура в темных одеждах, делающая руками странные пассы и бормочущая нечто невнятное. «Приди… закрой все… быть городу пусту», — долетели до контролера обрывки слов.

— Гражданин! — строго окликнул незнакомца Шлюмкин.

Тот от неожиданности присел, но мгновенно справился с замешательством и метнул в лицо бдительного товарища пригоршню песка и мелких камней. Теперь от неожиданности присел контролер. Правда, службу исполнил прилежно, крикнул: «Ах ты, гнида!» — и дунул вверх из нагана. Пока он протирал запорошенные песком глаза и на выстрел сбегалась охрана, незнакомец исчез, словно провалился сквозь землю. Самые тщательные поиски ничего не принесли. Зато у костра были обнаружены магические знаки, начертанные на песке, берцовая человеческая кость, свеча из черного воска и странный нож с обоюдоострым клинком. Что мог делать на острове исчезнувший тип, осталось загадкой. Лишь бдительный Шлюмкин сразу смекнул, что тут дело подозрительное и нечистое.

Слухи о происшествии на Канонерском просочились в город, и были они самыми невероятными и ужасными. Впрочем, при всем их обилии горожане единодушно сходились в одном — быть скорой беде.

И беда не заставила себя долго ждать! Осенью на город обрушилось сильнейшее наводнение, подобное яростному разгулу стихии 1824 года. Вода поднялась на 369 см выше ординара и затопила большую часть Ленинграда. Не обошлось без разрушений и человеческих жертв.

После спада воды развернулись авральные работы по ликвидации последствий стихии. Среди рабочих часто появлялся Шлюмкин, который вел разговоры о том, что наводнение — дело рук колдуна, едва не пойманного им на Канонерском острове.

— Эта гнида мне всю морду песком залепила, — важно рассказывал контролер.

Чернорабочие слушали Шлюмкина, открыв рты. Так продолжалось до тех пор, пока его речи не уловило чуткое комсомольское ухо. Однажды коренастый малый со значком РКСМ на тужурке крепко схватил рассказчика за полу толстовки.

— Ребята, сюда! Тут контра религиозную пропаганду разводит! — неистово закричал комсомолец, и глаза его загорелись адским огнем.

На призыв сбежался десяток голенастых молодцов, считавших своим долгом отвесить Шлюмкину оплеуху. Затем его потащили в ближайшее отделение милиции, откуда отправили в лечебницу для душевнобольных, где жизнь контролера и завершилась.

В 1957 году был тоже отмечен таинственный случай, связанный с колдовством. Рабочие ночной смены завода «Точприбор» обратили внимание на непонятные явления, происходящие на пустыре неподалеку от проходной. Ночами на нем загорались похожие на пламя свечей желтые огоньки, которые медленно перемещались. Иногда порывами ветра доносило оттуда неясную человеческую речь и звуки, схожие с плачем ребенка.

Передовики пытались объяснить феномен с научной точки зрения, а вот сходить и проверить эти умные версии не решался никто, было боязно. Тем паче что заводской старожил по фамилии Бесфамильный нагнал на рабочих жути.

— А чему удивляться, — авторитетно сказал дед. — Там раньше старинное кладбище было. Наверное, колдует кто-то, а может быть, что-нибудь и похуже.

Производительность смены резко упала. Начальник объяснял это так:

— Народ на заводе трудится деревенский, доверчивый, а придурок Бесфамильный их всех запугал, мол, по пустырю колдуны и покойники ходят.

— Стыдно, стыдно, товарищ Крохоборов, повторять суеверную чушь! — заорал на него секретарь заводского парткома.

В ближайшую ночь секретарь появился на «Точприборе». По пустырю блуждали странные огоньки.

— Пойду посмотрю, кто это там хулиганит, — угрожающе произнес партработник и зашкандыбал в темноту на скрипучем протезе.

В ночи громко скрипел протез, потом послышался шум какой-то возни, и все стихло.

— Товарищ Птоломеев! — позвал Крохоборов.

Ответом была гнетущая тишина.

— Семен Семенович, товарищ секретарь! — заволновался начальник смены.

— Эй, держи! — раздался чужой, незнакомый голос, и из мрака к заводской проходной полетел какой-то темный предмет.

Он с лязгом грохнулся об асфальт, и все узнали в нем отстегнутую ногу партфункционера! Рабочие с криками ужаса разбежались.

Утром на месте происшествия появился генеральный директор.

— Где секретарь? — строго спросил он.

— Покойники утащили, — захныкал Крохоборов.

— Дурак! — замахнулся на него секретарской ногой генеральный и приказал: — Обыщите пустырь. Птоломеев не Маресьев, далеко не уползет.

Пустырь обыскали. Но кроме разрытой могилы с трухлявыми досками гроба, огарков свечей и трех проткнутых иглами тряпичных фигурок ничего не нашли.

— Ну, убедились, что кто-то здесь колдовал. Теперь Птоломеева не отыщешь, гиблое дело, — заметил старик Бесфамильный.

Гендиректор в ярости двинул протезом ему по башке, и знаток с плачем побежал жаловаться в профком.

Однако, как ни печально, но правым оказался именно он — Бесфамильный. Секретаря «Точприбора» больше не видели. Ни живым, ни мертвым. «Пропал без вести», — пришло к выводу официальное следствие.

И, наконец, в день солнечного затмения 1999 года Петербург потрясло дикое происшествие.

Поздним вечером сторож больничного морга Дуплетов услышал под окнами детский плач. Он посмотрел на улицу и увидел стоящую напротив дежурки маленькую белокурую девочку, которая горько рыдала, беспомощно озираясь вокруг.

Дуплетов приоткрыл створку окна:

— Девочка, что случилось?

Ребенок поднял ангельскую головку, посмотрел голубыми глазами и сказал пропитым голосом:

— Открой дверь, скотина! — добавив отборной матерщины.

Это произвело на Дуплетова настолько сильное впечатление, что он послушно выполнил требование.

Но вместо маленькой девочки на порог шагнуло два мрачных типа. Один, корявый и плотный, здоровенными ручищами, словно тисками, сдавил сторожу горло. Другой, тощий, с лошадиной мордой, глухо спросил:

— Свежий удавленник есть?

Ответить Дуплетов не мог. Хватка ослабла. Сторож испуганно просипел:

— Так точно, имеется.

— Давай его скорее сюда! — приказали ему и пинками погнали в глубь помещения.

Из морозильной камеры был извлечен труп самоубийцы. Тело бросили на пол. Корявый выхватил из-за пояса мясницкий секач и ударил по руке мертвеца выше локтя. Лезвие с хрустом вошло в окоченевшую плоть и, скрежетнув по цементному полу, выбило длинную искру. Рука, мелькнув белой костью, отскочила к ногам Дуплетова.

— Ой! — выдохнул сторож.

Корявый вновь взмахнул секачом… Тощий сунул отсеченные конечности трупа в кошелку и обдал Дуплетова запахом нечищеных зубов:

— Не болтай много, задавим.

И страшные посетители покинули здание морга.

Администрация больницы пыталась скрыть данный факт.

— Сторожа уволить, а покойнику присобачьте грабли от бомжа и — в гроб, — распорядился главврач Гурфинкель.

Однако кто-то из его недоброжелателей оповестил о происшествии все городские СМИ и родственников удавленника. Сказав при этом последним, что руки их близкому оттяпал лично Гурфинкель со своими ближайшими прихлебателями.

Грянул скандал. «Руки покойника пошли на холодец», «Больных кормят мертвечиной», «Кто вы, доктор Гурфинкель: маньяк, извращенец, хулиган?» — кричали газетные заголовки. Впрочем, шумиха быстро утихла. Этому способствовала позиция городских властей, потребовавших от журналистов не нагнетать страстей. В ответ газета «Трудовой люд», известная своей неистовостью, разразилась статьей «Губернатор, зачем тебе мертвые руки?!», где глава города обвинялся черт знает в чем. Газету мгновенно прикрыли, а прокуратура возбудила по фактам циничного оскорбления высокого должностного лица и кощунства в больничном морге ряд уголовных дел.

Между тем, по мнению компетентных лиц, все случившееся нельзя рассматривать как банальную уголовщину. Тут явно просматриваются действия колдунов, хорошо осведомленных о кошмарном обряде средневековой Европы, связанном с рукой повесившегося или повешенного.

В колдовских целях этот ужасный атрибут используют с давних времен. Как сказано в одном старинном трактате: «В полночь при благоприятном расположении небесных тел зажечь три черные свечи, руку удавленника обернуть куском савана и крепко стянуть, чтобы выдавить оставшуюся кровь. После поместить ее в глиняный кувшин, в раствор соли, мавританского перца и египетской серы. Через две недели руку вытащить и высушить в печи вместе с папоротником и болотным хвощом». Затем ночью на оскверненной могиле праведника необходимо было исполнить следующий обряд: высушенную руку присыпать землей, произнести три заклинания и попросить у Дьявола наделить мертвую плоть страшной силой. Если рука, похожая на обожженную ветку, самостоятельно показывалась из-под земли, значит, просьба выполнена. С этого момента знаток тайного становился обладателем Руки Смерти, при помощи которой, совершив ритуал окропления ее кровью младенца, мог задушить любого неугодного ему человека. Влекомая дьявольской силой Рука проникала куда угодно и смыкала мертвые пальцы на горле намеченной жертвы, после убийства возвращаясь к хозяину. К примеру, испанскую королеву Хуану Безумную, родную сестру принца Арагонского, черный маг из Толедо убил Рукой Смерти в 1555 году прямо в уборной, когда та среди ночи справляла естественную нужду. А последний раз Руку Смерти использовали болгарские спецслужбы. В 1973 году они ликвидировали в Бонне этим древним, но верным способом известного диссидента Бедроса Крикорова.

Судя по событиям в Петербурге, отныне следует ожидать появления в городе загадочного душителя, неуловимого и беспощадного. Кто станет жертвой петербургских колдунов, неизвестно, но то, что жертвы обязательно будут, сомневаться не нужно. Знатоки утверждают, что руки удавленника отрубили в самый подходящий момент: 11 августа 1999 года Солнце, Луна, Юпитер и Марс образовали ближе к полуночи так называемый Планетарный крест, расположение крайне благоприятное для колдовских целей, причем наиболее гнусных и отвратительных.

И последнее, о чем предупреждают сведущие люди: в новом тысячелетии Петербург может оказаться одним из центров колдовства в Восточной Европе, что, безусловно, повергнет город в атмосферу леденящего страха и безумие жутких кошмаров.

Зловещая тайна Обводного канала

Участок Обводного канала от Боровского моста до устья реки Волковки в Петербурге издавна считался местом нехорошим, даже проклятым. А началось все зимой 1923 года. Во время прокладки теплотрассы в районе нынешнего автовокзала рабочие глубоко под землей наткнулись на некое каменное сооружение — гранитные плиты, расположенные в виде круга. Поверхность их была испещрена непонятными надписями и знаками, а под центральной плитой обнаружились истлевшие человеческие кости.

Прибывший на место находки археолог Гвоздицкий был потрясен. После беглого осмотра он вынес приговор: находка уникальна, поскольку является прекрасно сохранившимся капищем, или захоронением, относящимся к XI–XII векам и имеющим, скорее всего, скандинавское происхождение.

— Аналогов подобному в мире нет. Я настаиваю на немедленном прекращении всех работ по строительству теплотрассы! — заявил представитель старой исторической школы.

Спутник Гвоздницкого по фамилии Сдобный, демобилизованный с флота братишка, представитель красной профессуры, не разделял категоричности старорежимного археолога.

— Ты тут саботаж не разводи, не позволю. Подумаешь, камни да мослы откопали, тоже мне ценность нашли, мать вашу! — авторитетно заявила новая школа, а чтобы все стало окончательно ясно, лихо сбацала на плите чечетку, развеселив землекопов.

На следующий день в «Красной газете» появилась статья «Даешь теплотрассу!», в которой Гвоздицкому досталось за его «буржуйские штучки» и «непонимание исторического момента». Заканчивалась статья призывом «не обращать внимания на хлам прошлого, а писать историю с 17-го года».

В итоге судьба уникальной находки оказалась печальной. Ломовые извозчики отвезли гранитные плиты в камнерезальную артель «Свободный труд», где из них напилили поребрики для мостовых Лиговского проспекта. Человеческие останки сложили в несколько мешков и вывезли на свалку.

Темные воды смерти

В полдень 12 апреля того же года с Боровского моста в Обводный канал бросилась прачка. Спасти самоубийцу не удалось. С этого момента Боровский, Новокаменный, Предтеченский мосты и железнодорожный виадук близ Волковки стали излюбленным местом городских самоубийц. Не Нева, не Фонтанка, не Мойка, наконец, а медленные, темные воды канала как магнитом притягивали к себе тех, кто решил свести счеты с жизнью. По словам репортера «Красной газеты», «самоубийцы топятся здесь часто и даже охотно».

Пик самоубийств пришелся на осень 1923 года. Милиция была вынуждена выставить на мосту и виадуке посты, чтобы всеми мерами препятствовать попыткам граждан преждевременно свести счеты с жизнью. Тем не менее в том году воды Обводного канала навсегда сомкнулись над головами 89 человек. Спасти удалось лишь одного. Им оказался ответработник Мясопатамской, товарищ уважаемый — член РСДРП с 1903 года, лично знакомый с В. И. Лениным. Масса достоинств, однако, не помешала ему средь бела дня с диким воплем прыгнуть в Обводный канал с Боровского моста. Мясопатамскому повезло — вместо глубины он угодил на мелководье, где и сидел с отбитыми ягодицами, пока его не вытащили пожарные.

Неудавшегося самоубийцу отвезли в приемный покой Городской барачной больницы (Боткинские бараки), оказали необходимую помощь, после чего им занялся известный психиатр Ефимсон. О чем беседовал врач с пациентом, осталось тайной, но то, что случай неудавшегося суицида был явно неординарным, это факт. В таком виде, как после долгой беседы с Мясопатамским, коллеги никогда прежде не замечали светоча психиатрии. В крайне возбужденном состоянии Ефимсон метался по больнице, бормоча одну и ту же фразу: «Этого не может быть! А впрочем, кто знает, кто знает…» Вероятно, ответработник рассказал доктору нечто такое, что повлекло за собой повышенный интерес Ефимсона к случаям самоубийства на Обводном канале.

С 1924 года самоубийства на Обводном резко прекратились. Так продолжалось до начала 30-х годов. В 1933 году канал вновь захлестнула эпидемия суицида, и опять на том же участке — от Боровского моста до железнодорожного виадука. 107 случаев самоубийств было запротоколировано 28-м отделением милиции, на территории которого находился этот участок.

— Да что им, козлам, топиться больше негде?! — ругался начальник отделения товарищ Товстуха, за плохие показатели лишившийся переходящего Красного знамени.

Дошло до того, что одного из спасенных, некоего гражданина Тутышкина, милиционеры, прежде чем отправить в больницу, крепко вздули под Новокаменным мостом, чтобы, значит, в следующий раз здесь не топился.

Между тем Ефимсон внимательно наблюдал в психиатрическом отделении выловленных их канала новых пациентов. А все свободное время доктор проводил в городских архивах, разыскивая документы, в которых содержались бы сведения о каких-либо таинственных происшествиях, связанных с районом Обводного канала и речкой Волковкой. Поиски привели его к археологу Гвоздницкому. Их встреча состоялась незадолго до войны. Гвоздницкий рассказал о находке 1923 года и даже показал ряд рисунков надписей и знаков с каменных плит, воспроизведенных по памяти. Выходило следующее: обнаруженные плиты представляли собой ритуальное капище. Первоначальная датировка оказалась неверной. «Тут я маху дал», — искренне сокрушался археолог. Отдельные из высеченных на плитах каббалистических символов появились в Европе не ранее конца XIII — начала XIV веков. Расшифровать надписи не удалось, так как язык, на котором они были выполнены, являл дикую смесь древнееврейского и латыни. По мнению специалистов, надписи могли быть каким-то пророчеством или заклятием, на что указывало как наличие символов, так и расположение плит.

— Впрочем, все это весьма гипотетично, — в конце беседы заключил Гвоздицкий. — Истина, к сожалению, уничтожена вместе с камнями.

В свою очередь Ефимсон поведал Гвоздницкому о причине, приведший его в дом ученого. Старый археолог рассказу ничуть не удивился.

— До ихней революции, — сказал Гвоздницкий, — мне пришлось вести раскопки Согдийского царства. Работала экспедиция на местности под названием Кара-мазар, что в переводе значит «Черная могила». Среди аборигенов это место издавна слыло недобрым. Чтобы заставить землекопов работать, приходилось платить им по 30 копеек в день — сумму по тем временам немалую. Но когда мы наткнулись на несколько древних захоронений, рабочие разбежались по кишлакам, и ничто не смогло заставить их вернуться.

А через пару дней среди моих людей начался мор, причем смерть каждого была необъяснима и загадочна. Мне пришлось спешно сворачивать экспедицию и ретироваться из этой местности. Вообще при раскопках древних гробниц, захоронений и ритуальных капищ случается много таинственного. Археологи работают на таких объектах с большими предосторожностями.

Следующим шагом Ефимсона был визит в Смольный. Войдя в кабинет Андрея Жданова, первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), он с порога ошарашил хозяина города следующим заявлением:

— Я с ужасом жду 43-го года. Надо что-то делать! — с этими словами Ефимсон положил на стол Жданова папку со своим отчетом о случаях самоубийств на Обводном канале.

Жданов терпеливо выслушал посетителя, обещал вникнуть в суть дела и принять самые строгие меры. Но едва за психиатром закрылась дверь, он позвонил начальнику Ленгорздравоохранения товарищу Казбечке и сказал:

— Ну и мудак же этот ваш Ефимсон! Совсем со своими психами спятил.

Поступок доктора не остался без последствий. Он получил строгий выговор, был временно отстранен от работы и отправлен на отдых в санаторий на Черноморское побережье, где его и застала начавшаяся война.

А в Ленинграде на прежнем месте разразился очередной «бум» самоубийств. Случилось это, как и предполагал Ефимсон, в 1943 году. Правда, в осажденном городе случаи суицида оставались без внимания. Но, по словам очевидцев, Обводный канал представлял в тот год жуткое зрелище. Когда немецкие снаряды рвались в канале, от взрывов то тут, то там на поверхность всплывали трупы самоубийц, и течение медленно сносило их в сторону Невы. И было их не один и не два десятка…

В последние годы самоубийства на Обводном канале продолжались, как и прежде: каждый третий год нового десятилетия, вплоть до наших дней — 2003 года. И то, что за всеми этими событиями стоит нечто потустороннее, ясно понимал только один человек.

Записки доктора Ефимсона, составленные незадолго до кончины, взамен утраченного отчета, приоткрывают завесу над зловещей тайной Обводного канала. Так что же удалось выяснить психиатру?

Могила колдуна

Средневековая хроника Эрика Абосского гласит: в 1300 году маршал Торкель основал на устье реки Охты крепость Ландскрону. Владычество шведской короны на берегах Невы закреплялось жестоко. Отряды маршала огнем и мечом прошлись по карельским поселениям на реках Кеме (Фонтанка) и Сутилла (Волковка). На одной из излучин Сутиллы шведы наткнулись на капище, где идолопоклонники устраивали нечестивые шабаши, принося в жертву своим богам животных и собственных младенцев. Гнев ревностных христиан был беспределен: солдаты с яростью принялись сокрушать истуканов. В разгар погрома из густого ельника появился безумный старик отвратительного вида и стал призывать на головы погромщиков месть всех сил Тьмы. Солдаты тут же убили старого нечестивца, но страх от заклинаний проник глубоко в их души, поскольку в то время рассказы о страшных возможностях карельских колдунов заставляли трепетать всю Скандинавию.

В Ландскроне нашелся некий человек, весьма сведущий в колдовских учениях, который предложил вышибить клин клином. Маршал Торкель уж на что был ревнителем веры Христовой, но и то был вынужден согласиться на сомнительное предложение, опасаясь, что суеверный страх гарнизона обернется открытым бунтом.

В одну из ночей на месте бывшего капища состоялся не менее гнусный и отвратительный шабаш, чем те, что разворачивались здесь прежде. Чтобы лишить силы заклинания колдуна, в жертву Дьяволу было принесено пять молодых карелок. Их кровью окропили гранитные плиты с выбитыми на них магическими словами и знаками, а трупы бросили в одну яму с трупом колдуна. Затем знаток потусторонних тайн навечно заклял дух злобного старика и в завершение осквернил святое распятие. Как далее повествует хроника, едва святотатство свершилось, по ночному лесу разнесся ужасающий хохот, и внезапно поднявшимся вихрем с корнем опрокинуло огромную ель.

С тех пор это место на берегу Сутиллы считалось проклятым. Во времена Петра I и позже в здешних лесах часто случались необъяснимые, таинственные происшествия, поэтому люди старались обходить их далеко стороной. Скажем, в 1805 году землекопы, работавшие на строительстве Обводного канала, отказались выбирать грунт близ Волковки, объяснив прекращение работ нехорошими слухами об этих местах. Генерал-лейтенант Герард добился возобновления строительства, лишь до полусмерти избив зачинщика и пригрозив остальным рабочим ссылкой на каторгу.

Ну а в те годы советской власти сила старинного заклятия была грубо разрушена, и злой дух колдуна, сдерживаемый в земле более шести веков, вырвался на свободу.

Вот что удалось выяснить в ходе продолжительных архивных поисков доктору Ефимсону. По его мнению, все самоубийства, произошедшие в разное время на Обводном канале, нельзя считать обычными случаями суицида. «Это убийства, но недоступные ни восприятию, ни пониманию окружающих, что самое страшное», — писал психиатр в записках. Во всяком случае, те из спасенных, которых он обследовал в больнице, очутились в канале не по своей воле. Одних толкал туда голос извне, столь свирепый и жуткий, что не подчиниться его приказу было невозможно. Других вдруг подхватывала невидимая страшная сила и швыряла в канал, словно беспомощных щенков. За период своей врачебной практики, длившейся до 1974 года, Ефимсон наблюдал более трех десятков таких пациентов, и все они, по его словам, были людьми здоровыми, не страдающими какими-либо психическими расстройствами.

Единственное, чему Ефимсон не смог найти объяснения, — это магическая цифра 3 (третий год десятилетия), когда злой дух проявляет свое присутствие. «По всей видимости, цифра имеет некое воздействие на дух колдуна, поскольку в древнекарельских преданиях „тройка“ всегда связана с черной магией и колдовством», — читаем в записках. А заканчивается рукопись психиатра такими словами: «Темный кошмар, обернувшийся явью, витает над городом. Число жертв неуклонно растет. Кошмар нужно остановить».

Кстати, в 1993 году на зловещем участке канала погибло 303 человека. Факт смерти этих несчастных был списан на банальное самоубийство. Через десять лет, в 2003 году, данные о самоубийствах на Обводном канале оказались засекреченными. Что будет дальше, не знает никто. Впрочем, как говорится, поживем — увидим…

Мумия

Летом 2004 года археолог эстонского происхождения Тынис Папайя получил посылку из Каирской академии наук. Для ее получения ему пришлось отправиться на Пулковскую таможню.

— Это от моих друзей. Трудно сказать, что они могли мне отправить, — сказал ученый, увидев здоровенный деревянный ящик.

Один из таможенников подвел к грузу натасканного на наркотики кокер-спаниеля, но собака, вздыбив шерсть, зарычала и резко отпрянула в сторону.

— Ищи, Альма, ищи, — приказал проводник.

Однако кокер поджал хвост и жалобно заскулил, отказываясь работать.

— Вскрывайте, Хвощев, — распорядился старший таможенный чин.

Хвощев поддел крышку ящика гвоздодером. В помещении запахло чем-то тошнотворным.

— Насрали туда, что ли, — раздраженно буркнул старший таможенник, бросив косой взгляд на археолога.

«Крык!» — под нажимом гвоздодера сдался последний гвоздь. Хвощев снял крышку и тут же испуганно отскочил.

Старший чин глянул в тару, вздрогнул и оторопело захлопал глазами. Когда он обрел дар речи, то от его крика всем присутствующим заложило уши, а бедный спаниель надудолил лужу.

— Что это???!!! — страшно исторгла чиновничья глотка.

Папайя поспешно надел очки и низко склонился над ящиком.

— Мумия… Боже мой, настоящая мумия! — радостно сообщил археолог.

Среди упаковочного материала лежал освобожденный от погребальных тканей иссохший, скрюченный уродец. Череп, туго обтянутый черной кожей, с клочьями длинных, спутанных волос, сморщенный живот, прилипший к позвоночному столбу, и кривые ноги с огромными, вывернутыми ступнями внушали отвращение и ужас.

Пока таможенники приходили в себя, ученый вскрыл конверт, находящийся рядом с кошмарным посланием.

«Дорогой коллега Папайя! — значилось в письме Каирской академии наук. — Тронутый твоей искренней любовью к египетским древностям, счел своим долгом, с одобрения и при поддержке ученого совета, направить тебе настоящую древность. Это мумия подростка, жившего в Гизе в эпоху Раннего царства. Выбор на этот подарок пал неслучайно. Я хорошо помню твои восторженные слова о том, что мумии вобрали в себя все загадки и аромат Древнего Египта. Надеюсь, ты будешь рад. С наилучшими пожеланиями д-р Эмир аль-Садат, президент ученого совета Каирской академии наук».

К письму прилагались: официальный акт, заверенный египетской таможенной службой и МИДом, о разрешении вывоза мумии за пределы страны и бумага о передаче ее частному лицу, оформленная на имя Т. Папайя.

— А я запрещаю ввоз говна на территорию России! — вдруг заявил старший таможенный чин, до глубины души уязвленный фактом подобного «импорта».

Однако более высокое начальство оказалось не столь категоричным. Ознакомившись с сопроводительными документами и взглянув на мумию, главный таможенник распорядился груз пропустить.

Когда окрыленный Папайя втащил ящик в квартиру, его жена, увидев, что в нем, быстро собрала чемодан.

— Папайя, ты дурак! — сказала жена и на прощание громко хлопнула дверью.

— Сама ты дура, — ответил Тынис, любуясь забальзамированным подростком.

К своему ужасу, он обнаружил, что тот отсырел. «Гадкий климат», — пришел к заключению ученый и, пройдя на кухню, зажег духовку газовой плиты, пристроив мумию близ ее огнедышащей пасти.

— Так, хорошо, — удовлетворенно сказал он и отправился работать над научной статьей «Находки древнеегипетских захоронений в пустыне Вади-Алаки».

Утром Папайя с изумлением убедился, что в квартире стоит неимоверная жара, но процесс сушки практически не идет. Даже напротив, за ночь мумия пропиталась влагой, словно неотжатая половая тряпка. «Мало тепла», — подумал ученый, с яростью глядя на холодные батареи парового отопления. Спешно перекусив, он отправился в почтовое отделение.

На бланке международной телеграммы Папайя излил свою признательность Каирской академии наук и лично д-ру Садату, в конце сделав приписку: «Подросток промок, сохнет крайне медленно, что делать?» Телеграфистка, принимая телеграмму, подозрительно покосилась на ученого, а уходя, он услышал, как она говорила своей подруге: «Маша, Машь, смотри, что вон тот, очкастый, написал, наверное, трехнутый».

Дневная суета совершенно выбила Папайя из обычного распорядка. Работать со статьей он начал, когда на город опустился ночной мрак. Склонившись над письменным столом, заставленным древнеегипетскими изваяниями, амулетами, осколками чаш и глиняными ядрами от пращи, археолог внимательно изучал свои прошлогодние записи о раскопках в Вади-Алаки. Внезапно на кухне послышался негромкий стук. Ученый насторожился, раздавшийся стук показался ему странным и подозрительным.

Он вышел из-за стола и направился в темноту коридора, в конце которого голубым пламенем мерцала плита и дрожали причудливые тени. Папайя включил свет.

Мумия неподвижно лежала на сдвинутых табуретках. Но левая рука мертвеца, веками прижатая к черной, бугристой груди, распрямилась и свисала до пола, касаясь линолеума темными костяшками слипшихся пальцев!

— Боже мой, члены становятся гибкими, мумия разлагается! — в отчаянии схватился за голову археолог. — Что делать?!

Остаток ночи он просидел за толстыми книгами о Египте, пытаясь обнаружить рецепты древних бальзамировщиков, но точного способа этой тайной науки жрецов не нашлось ни в одном из просмотренных фолиантов.

На следующий день одуревший от бессонной ночи Папайя направился в Петербургское отделение РАН к академику Дренажному, крупному авторитету в области мумиеведения.

— Мой юный друг, — сказал престарелый академик, внимательно выслушав взволнованный монолог археолога, — современной науке неизвестен секрет египетского бальзамирования. Он безвозвратно утрачен, как и многие другие секреты Древнего мира. Даже ученые Збарский и Воробьев, забальзамировавшие тело Ленина, пользовались новейшими разработками по консервации анатомического материала. Но признаться, их метод непрактичен и недолговечен. Тело гения гниет и сгниет обязательно, тогда как египетские мумии веками валяются где придется без всякого ухода и ничего. Что значит жреческая школа, чувствуете разницу?!

Увидев, что собеседник неимоверно расстроен, Дренажный попытался его успокоить:

— Да плюньте вы на мумий и жрецов. Займитесь лучше индуизмом. Уверяю вас, это намного увлекательнее египтологии. Я с ним недавно соприкоснулся и чувствую, что индуизм захватил меня целиком, — с этими словами ветхий авторитет быстро поднялся из кресла, ловко исполнил несколько замысловатых па и запел тоненьким голосом: — Харэ Кришна, Кришна харэ!

Папайя опрометью выскочил из кабинета.

Дома в почтовом ящике его ожидала срочная телеграмма из Каира.

«Дорогой коллега Папайя! — телеграфировал президент ученого совета. — Суши мальчика на солнце, не пользуйся открытым огнем, это — опасно! Тот амулет, охраняющий от злых сил, что был обнаружен тобой при раскопках заупокойного храма Хатшепсут, держи всегда при себе. В ближайшее время жди от меня новых сообщений. С наилучшими пожеланиями, д-р Садат».

«Ну какое в Петербурге солнце? Это в Каире — солнце, а у нас погожие дни нечасты. И при чем тут амулет?» — горько вздыхал археолог, читая послание из Египта.

Однако осмотр забальзамированного тела его обнадежил. Ткани мумии были мягкими и податливыми, но влага из них стремительно испарялась. Тело теряло водянистый блеск и рыхлость, тускнело, обретая прежнюю сухость и напряженность.

Папайя прошел в кабинет, тяжело опустился на диван. Взял с письменного стола древний амулет: искусно вырезанную из черного обсидиана фигурку Сатни-Хемуасе, покровителя белой магии, покрытую магическими символами, означающими: «Обладающий мною найдет защиту от гнева Анубиса». Еще раз прочел телеграмму. «Зачем держать ее при себе?» — успел устало подумать и провалился в глубокий сон, сказалась бессонная ночь и дневные заботы.

Проснулся ученый с ощущением непонятной тревоги. За окном о чем-то шептал мелкий дождик и изредка, сквозь рвань облаков, мутно светила луна. В соседней комнате настенные часы гулко ударили полночь, и археолог вдруг ясно почувствовал, что в квартире он находится не один. Папайя привстал, щелкнул выключателем света, и леденящий ужас вдавил его в спинку дивана.

Мумия стояла в дверях кабинета!

За стеной стучали часы, отмеривая неуловимое время. С их последним ударом повисла гнетущая тишина. Темные провалы глазниц мертвеца засветились болотным, мерцающим светом. Он шагнул к дивану, и столько неистовой злобы и силы угадывалось в движении небольшого, уродливого тела, что ученый обреченно подумал: это — конец. В слабой попытке остановить возникший из тьмы коридора кошмар Папайя непроизвольно поднял руку с судорожно зажатым в ней амулетом.

Мумия резко остановилась. Досадливо шамкнув беззубой, ввалившейся пастью, чудовище стремительно двинулось прочь, вскочило на подоконник и исчезло среди звона и осколков стекла в темноте четырехэтажной пропасти. Ученый свалился в обморок…

К реальности его вернул проникающий сквозь разбитое окно холодок занимающейся зари и настойчивый телефонный звонок. Опасливо озираясь, он снял трубку. Где-то далеко что-то щелкнуло, пискнуло, и в квартиру ворвался встревоженный голос Садата.

— Коллега Папайя?! — по-русски, но с заметным акцентом вопрошал каирский абонент.

— Да, — коротко отозвался ученый.

— Немедленно уничтожьте мумию, немедленно! — долетело через огромное расстояние.

— Поздно… — ответил Папайя и всхлипнул, припомнив пережитое.

— О горе мне! Я есть, как это правильно сказать по-русски, а вот — мутак! Да, я — мутак! Это моя вина, но все получилось случайно, поверьте, коллега. Я еду в аэропорт. До встречи! — прокричало из трубки, и раздались короткие гудки.

На следующий день д-р Садат появился в квартире петербургского археолога.

— О Аллах! О горе мне! — слушая рассказ о случившемся, сокрушался господин из Каира, вновь называл себя «мутаком» и ругался витиеватым египетским матом.

На мумию д-р Садат наткнулся при раскопках древнего культового храма в окрестностях Гизы. Захоронение было обнаружено совершенно случайно, когда один из археологов провалился в подземную камеру, где находился саркофаг. Назначение камеры и тайного захоронения в ней сразу определить не удалось. Что выяснилось по росписи саркофага и погребальным тканям, в которые была завернута мумия, так это время погребения — Раннее царство, эпоха в истории Египта малоизученная, полная тайн и загадок. И, кроме того, все решили, что мумия принадлежит подростку, о чем свидетельствовали ее незначительные размеры.

Саркофаг и ткани отправили для дальнейшего изучения в Каир, а забальзамированное тело решили было выкинуть подальше в пустыню, ибо в Египте подобного добра предостаточно, но д-р Садат вовремя вспомнил о коллеге Папайя. «Ему будет крайне приятно получить от нас столь необычный подарок. Ведь у него на родине мумии большая редкость», — заверил египетских археологов Садат и принялся хлопотать об отправке посылки в Россию.

Пока мумия находилась в пути, дальнейшие раскопки храма дали неожиданный результат. По сохранившимся фрагментам настенной росписи и мозаике пола было установлено, что храм служил для совершения обрядов оккультного культа, неизвестного современной науке.

— В этот момент возникли первые сомнения по поводу отправления мумии в качестве презента. Но было уже поздно. А вскоре мне пришел срочный вызов в Каир, чтобы провести экспертизу подлинности двух древних папирусов, изъятых полицией у какого-то бродяги, — рассказывал д-р Садат.

Экспертиза показала, что папирусы подлинные и являются редчайшими письменными памятниками древнеегипетской культуры периода Раннего царства. Как они попали в грязные лапы бродяги, выяснить не представлялось возможным. Этот тип подрался в участке с полицейскими и был ими пристрелен. Расшифровка текста чрезвычайно насторожила Садата и усилила его сомнения относительно отправки мумии в Петербург. Первый папирус оказался своеобразным сводом по черной магии одного из самых загадочных племен бедуинов-кочевников — шасу, издревле считавшихся в Египте искусными магами и колдунами.

Обряд оживления мертвецов, который практиковался магами этого племени, заставил каирского ученого отправить петербургскому коллеге срочную телеграмму с предупреждением о возможной опасности.

— Шасу вымачивали мумий в обычной воде и затем сушили их на открытом огне, — продолжал пояснять д-р Садат, — но обязательно при определенной фазе Луны и при так называемом противостоянии Юпитера с Сириусом, когда расположение двух этих небесных тел влияет на потусторонние силы особенно сильно. Однако в нашем случае стечение трех обстоятельств сыграло большую, но не самую важную роль. Когда я полностью расшифровал второй манускрипт, то выяснилось, что мумия, обнаруженная в тайной камере храма, принадлежит не подростку, а верховному жрецу очень маленького роста, то есть карлику. При жизни он слыл великим магом и чародеем, близко знавшимся с колдунами из племени шасу. Им же в городе Гизе была основана секта поклонников бога Анубиса, покровителя мертвых и обряда бальзамирования. Жители города боялись и ненавидели сектантов, поскольку их поклонения своему мрачному божеству сопровождались приношением человеческих жертв. И однажды горожане окружили храм, перебили всех, кто в нем находился, и разрушили здание. Но верховного жреца там не нашли. К этому моменту он, вероятно, уже умер либо пал от рук своих же последователей и был захоронен в подземном помещении. Таким образом, нелепое стечение обстоятельств и непосредственно сама мумия древнего колдуна, извлеченная из тайной могилы, привели к тому, что проклятый прах злобного карлы покинул мир мертвых.

— Так что же теперь телать? Веть ожившая мумия представляет большую опасность, — сказал зеленый от страха Папайя.

— Вот! Именно из-за этого я бросил все дела и прилетел в Петербург, — радостно потер руки д-р Садат. — Ожившие мертвецы — давняя напасть Египта. Возможно, здесь замешано колдовство либо другая темная сила, но так или иначе мертвые встают из могил и убивают живых. Спасением от них может служить лишь чудодейственный амулет Сатни-Хемуаси, самый прибыльный товар во все времена существования египетского государства. Вы сами смогли убедиться, насколько он эффективен, если мумия карлика выскочила в окно. Поэтому чем больше убийств совершит в Петербурге эта мерзкая тварь, тем лучше для нас. Да-да, повторяю, — лучше для нас. На этом мы сделаем бизнес! Закажем какой-либо фирме партию амулетов и станем их продавать по самой высокой цене.

В настоящий момент петербургские магазины завалены гипсовыми фигурками Сатни-Хемуаси. Но по незнанию и из-за дикой цены их никто не берет, археологи несут колоссальные убытки. Тогда как за последнее время в городе случилась целая серия зверских убийств. В подвалах разных домов по проспекту Просвещения, где проживает Папайя, милиция обнаружила одиннадцать трупов бомжей и одного водопроводчика. У всех несчастных были сломаны шейные позвонки, а работнику сантехнической службы, по мнению судмедэкспертов, живьем оторвали голову. Словом, чтобы не попасть в цепкие лапы злобного карлика, приобретайте чудодейственные амулеты!

Впрочем, по мнению автора этих строк (хоть он и принят археологами в долю, почему, собственно, и пишет об этой истории), торопиться с покупкой амулетов все же не следует. В свое время русский мороз прибил полчища Наполеона и Гитлера, поэтому с какой-то египетской тварью он определенно как-нибудь да совладает.

Проклятые места

Таинственных мест, где происходят загадочные, необъяснимые события, известно немало. В научном справочнике, составленном исследователем аномальных явлений сэром Стюартом Ч. Култоном, содержатся сведения о 1032 подобных местах, разбросанных по всему свету, от Гренландии до Соломоновых островов. Правда, Россия в справочнике почему-то отсутствует, словно такой страны на планете не существует.

— Видимо, у англичанина проблемы с географией или головой, — отозвался по этому поводу Андрон Фридман, знаток мистики и оккультизма. — Указать «поющий бархан» в Центральной Монголии и проигнорировать Лавозерскую тундру или Пустошь Мертвецов под Челябинском! Странный какой-то справочник, и автор его тоже со странностями. И вообще, сэр ли он, похоже, что самозванец.

С мнением Фридмана стоит согласиться. В самом деле, хорош ученый! Изучать аномальные явления и при этом игнорировать Россию, страну, где если уж явление случается, то оно непременно будет не блеклое и дурацкое, типа «поющего бархана», а по-настоящему таинственное, загадочное и страшное.

Поэтому отчасти восстановим справедливость. Расскажем читателям о некоторых местах Петербурга, которые в народе издавна принято называть проклятыми.

Митрофаньевское шоссе

До революции к Митрофаньевской дороге, идущей от товарных пакгаузов Балтийского вокзала в сторону Пулково, вплотную примыкало большое кладбище. На нем хоронили городскую бедноту и беспаспортных бродяг, умерших на улице, в приютах или полицейских участках.

В конце 20-х годов кладбище закрыли. Постепенно часть кладбищенской территории застроили фабричными корпусами, а оставшуюся затоптали, заплевали и загадили. После войны здесь долгое время функционировала крупнейшая ленинградская барахолка. Сейчас это место занято складами, гаражами и свалками, а о кладбище напоминает лишь название старой дороги — Митрофаньевское шоссе.

Сама трасса ничем не примечательна, но известна в городе как самая аварийная магистраль. В Петербурге ее называют «Митрофаниевской мясорубкой», настолько часто здесь происходят дорожно-транспортные происшествия, обычно со смертельным исходом. Инспекторы ГИБДД уверены, что причиной многочисленных ДТП служит невнимательность и пьяное лихачество водителей. Но бывалые шоферы причину усматривают в ином. «Место проклятое, вот и происходят всякие несчастья», — считает Василий Кособродов, водитель с сорокалетним стажем. Он же рассказал о том, что в конце 50-х годов, ночью, проезжая по шоссе, видел целую процессию мертвецов…

О потусторонних явлениях на дороге свидетельствуют и другие очевидцы. Прошлой осенью с Алексеем Андреевым, шофером 10-го АТП, случилось следующее. Под вечер он приехал на склад, где сдал готовую продукцию. На обратном пути, издали, стал сигналить пьяному мужику с мешком стеклотары, выписывающему кренделя на пустынном шоссе.

— Когда до бомжа оставалось несколько десятков метров, в кабине вдруг повеяло ледяным холодом, — с дрожью в голосе вспоминал Алексей. — А потом на сиденье справа от меня воздух словно бы сгустился, помутнел и принял расплывчатые контуры человеческой фигуры. И внезапно оттуда, из колеблющейся пустоты, появилась поросшая черным волосом костлявая рука, схватилась за руль и направила машину на встречную полосу, прямо на урода с бутылками! Я — по тормозам! Грузовик резко остановился. Бомж чудом не попал под колеса. Сижу в машине, от страха всего трясет, аж зубы клацают. А гопник вместо благодарности с предъявой за побитые бутылки ко мне в кабину лезет. Тут я малость пришел в себя. Чувствую, что с этого места надо уезжать, и немедля. Бомжаре, чтоб не борзел, закатал в рог, дал по газам, только меня и видели. Правда, теперь по ночам спать не могу, все вижу ту страшную руку. И понять никак не могу, померещилась она мне или на самом деле появилась?

Бывшая Троице-Сергиева пустынь

В 1732 году на 19-й версте Петергофского тракта был основан Троице-Сергиев монастырь. Со временем он отстроился в крупный архитектурный комплекс, и при нем появилось кладбище, где хоронили знатных особ и монахов. В 1919 году в монастырь пришли немногословные люди в тужурках, которые пинками и прикладами разогнали всю монастырскую братию. В 30-е годы в здание пустыни въехала Школа подготовки стрелков военизированной охраны. Новые хозяева комплекса начали с уничтожения наследия царизма и мракобесия. Начальник школы тов. Фельдман собственноручно рушил богатые надгробия на погосте и, поглядывая на соборные главы монастыря, мечтательно говорил:

— А кумпола мы снесем, устроим там наблюдательные вышки.

Ленинградский архитектор Николай Успенский пытался остановить варварское разрушение.

— Поймите, ведь это же исторический памятник, народное достояние, его нужно беречь! — горячо убеждал начальника школы седовласый профессор.

— Вы, товарищ, не там народное достояние увидели. Вот ВСХВ (позднее — ВДНХ. — Прим. ред.) в Москве, это да — достояние! Или возьмем дворец культуры имени Цурюпы, тоже — достойно! А тут что? Цацки-пецки поповские. Надо это советским людям? Нет, товарищ дорогой, нам этого не надо! — авторитетно «припечатал» архитектора бравый вохровец.

А через неделю в бывшем монастыре стали происходить странные вещи. По ночам в гулких коридорах нередко слышались чьи-то тяжелые шаги, раздавалось невнятное бормотание и жалобные стоны. Случалось, что дневальные видели неясные тени и ощущали явственный запах тлена…

Однако самым загадочным стало поведение начшколы Фельдмана. Он перестал проводить еженедельные политинформации и посещать лекторий им. тов. Лямкина, бойца ВОХРа, геройски погибшего при защите соцсобственности. Фельдман осунулся, постарел, стал замкнут, раздражителен и пуглив. Ночами он запирался в своем кабинете, где, по слухам, пил водку. Иногда из-за двери доносились глухие голоса. С кем и о чем разговаривал начальник школы, установить не удалось. А в марте 40-го в кабинете грохнул пистолетный выстрел. Это Фельдман пустил себе пулю в лоб. В оставленной им предсмертной записке содержался какой-то бред. Он писал, что уходит из жизни, поскольку далее не в силах выносить преследования со стороны белого старца, вид которого зловещ и бесплотен… Неофициальный вывод комиссии по расследованию самоубийства был следующим: «допился до чертиков». Официальный звучал по другому: «Покончил жизнь самоубийством вследствие утраты морального облика большевика и шаткого положения на марксистско-ленинской платформе».

После войны монастырь был занят Средней школой милиции. Милиционеры окончательно доломали соборы и превратили территорию монастырского кладбища в плац-парад. Тут также не обходилось без таинственных происшествий. Самое дикое из них случилось в начале 90-х годов. В это время в школу, по приказу министра МВД, начали принимать девушек. Они тоже, как и курсанты-юноши, находились на казарменном положении. В одну из ночей в женском корпусе раздался неистовый визг. Он был настолько неистов, что его услышали даже на Петергофском шоссе. Дежурным офицером была установлена причина визга. Оказалось, что кто-то тайком проник в казарму и полез в койку одной из курсанток! О ЧП немедленно известили начальника школы.

— Не потерплю! — зарычало в телефонную трубку начальство и тотчас прибыло на место происшествия.

К нему в кабинет доставили перепуганную, заплаканную девицу.

— Ты запомнила того мерзавца курсанта, который к тебе в койку лез, опознать сможешь? — строго спросил генерал.

— Ну да, как же, курсант… Старик какой-то забраться пытался. Бледный, вонючий и холодный, как ледышка-а-а-а… — белугой заревела курсантка.

Троицкий мост

В середине ХIХ века петербургским градоначальником было принято решение о постройке деревянного Троицкого моста через Неву, который должен был связать берега реки в районе Петропавловской крепости и Марсова поля. Строительство серьезно затронуло интересы некоего Прова Салтыкова, владельца лодочной переправы, загребающего на перевозе неплохую деньгу.

Лодочник добился приема у градоначальника. В кабинете фон Мильгаузена он грохнулся на колени и вытянул из-за пазухи слипшуюся пачугу кредиток. Запахло козлом и еще чем-то гнусным.

— Пфу-й, — сказал фон и зажал пальцами нос.

— Ваше сиятельство, это вам, чтобы, понимаешь, моста не было, — заявил неотесанный проситель.

— Пошьел вон, скотьина, — ответило сиятельство.

— Ваше сиятельство, не сумлевайтесь, кредитки настоящие, малость помыть, почистить, и будут как новые, — не отставал дурак.

— Во-о-он-н-н!!! — прорвало градоначальника.

Оставшись без доходного места, Пров Салтыков затаил в душе черную злобу и начал вынашивать план мести. Кто-то надоумил его обратиться за помощью к старому чухонцу, живущему на Охте и знаменитому недоброй славой чародея и чернокнижника.

Известно, что лодочник и чухна столковались. Однажды ночью, в заброшенной мызе на реке Оккервиль, они отслужили черную мессу, воздав должное Дьяволу и прося его дать силу своим гнусным замыслам.

По требованию Святейшего Синода Салтыков был арестован и заключен в Шлиссельбургскую крепость, где и закончил свои дни (чернокнижник успел скрыться в неизвестном направлении). Когда лодочника везли в арестантской карете, он оглашал окрестности протяжными воплями:

— Еще попомнитя, попомнитя Прова Салтыкова! Ужо вот будет вам, будет!!!

В 1897 году на месте временного деревянного Троицкого моста началось возведение постоянного, открытие которого состоялось через несколько лет. А с 1906 года Троицкий мост превратился в излюбленное место городских самоубийц. Власти были вынуждены выставить на нем полицейский пост. Но даже это не всегда помогало. Репортер «Петербургского листка» стал свидетелем такой сцены. Городовым Иваном Дылдой была предотвращена попытка самоубийства. Однако г-н самоубийца на все увещевания г-на городового «не бросаться с моста во время его, Дылды, дежурства, а если уж очень приспичило, то утопиться в другом месте», ответил боксом по лицу полицейского, перемахнул через перила и нырнул-таки в Неву…

Непонятная притягательность Троицкого моста для тех, кто решил свести счеты с жизнью, сохранилась до наших дней. По данным речного ЛОВД СПб, только в прошлом году с него кинулось в воду 37 человек, один из которых — подросток наркоманистого вида. Все эти самоубийства были подтверждены очевидцами. А сколько их происходит на мосту без свидетелей, точно сказать невозможно…

— Причин, способствующих появлению проклятых мест, — считает Андрон Фридман, — отмеченных аномальными явлениями, часто небезопасными для живых, существует немало. В случае с Митрофаньевским шоссе и Троице-Сергиевой пустынью главную роль сыграло уничтожение кладбищ. С самых древних времен нашим предкам было хорошо известно, что разорение погоста способно навлечь беду на живых. В Древней Руси, а позже России отношение к местам вечного успокоения было весьма уважительным. Но после 1917 года уничтожение кладбищ стало делом обыденным и повсеместно сопровождалось разграблением и осквернением захоронений. Поэтому аномальные явления, происходящие на шоссе и в бывшей пустыни, закономерны и имеют научное определение — «месть мертвых». А появление в школе милиции инкуба, о котором в трактате демонолога Кекстана сказано так: «тот негодяй, что тайно по ночам // по женщинам летает с целью блуда», делает школу опасной вдвойне, прежде всего для курсанток.

Причина самоубийств на Троицком мосту имеет историческую аналогию: мост Св. Себастьяна через реку Гвадалквивир в Испании. Во время его строительства в 1520 году ведьма из Севильи по наущению Дьявола наслала на мост заклятие, и он более ста лет исправно служил местом для самоубийств. Снять заклятие удалось только в 1621 году Алансо Салазару, экзорсисту из Па де Лабура.

В нашем случае сложность состоит в том, что неизвестным остается обряд черной мессы, совершенный чухонцем-чернокнижником и Провом Салтыковым. Без этого точно определить природу заклятия, насланного на Троицкий мост, и обезопасить его не представляется возможным. Так что самоубийства на мосту, к сожалению, будут продолжаться до тех пор, пока не удастся обнаружить в архивах допросные листы по делу лодочника, где, безусловно, имеется описание зловещего обряда.

Трупный яд

В начале XIX века знаменитый английский врач сэр Хопкинс издал «Практическое руководство по лечению недугов». По тем временам это был один из лучших трудов по медицине. «Врачебной наукой установлено, — писал Хопкинс, — что болотные миазмы болезнетворно влияют на человека. Однако мертвые тела животных или людей представляют собой еще большую опасность. Они способны выделять не только отвратительный миазм, но и вредное вещество, природа которого еще недостаточно изучена».

Вскоре упомянутое английским эскулапом вещество стало известно как сильнодействующий яд, получивший название «трупный». Его жертвами обычно становились анатомы, вскрывающие мертвые тела. Было достаточно даже малейшей царапины, чтобы яд проник в организм человека, после чего наступала мучительная смерть. Некоторое время в Европе трупы людей вскрывали каторжники, а медики лишь наблюдали за процессом. «Ты смотри, какие черти боязливые, тьфу!» — отозвался на европейское нововведение великий русский хирург Николай Пирогов.

Применение анатомами эластичных резиновых перчаток значительно снизило опасность заражения «трупным ядом». Тем не менее решить проблему полностью не удалось.

Время от времени с патологоанатомами происходят случаи отравлений. Смерть несчастных невероятно ужасна. Однако в отдельных случаях последствия подобных смертей бывают гораздо более ужасающими…

Моргработник Герасимов

Случилась эта история в середине 80-х годов в одном из ленинградских моргов. Прозектора Герасимова, производящего вскрытие трупа, нечаянно толкнул санитар Чугунов, старый алкоголик, выгнанный за пьянство из ЛЭТИ им. Ульянова-Ленина.

— Пошел отсюда, синяк проклятый! — заорал прозектор на пьяного помощника и вытолкал его из «анатомички».

Закончив вскрытие, Герасимов неожиданно обнаружил небольшой порез на правой перчатке. Видимо, когда его толкнул санитар, он скальпелем поранил себе руку. Однако, не придав этому серьезного значения, прозектор обработал порез антисептическим средством и после окончания рабочего дня спокойно уехал домой.

А на следующее утро стало известно, что Герасимов скоропостижно скончался. «Откинул копыта», — резюмировал новость алкоголик Чугунов. Вдова Герасимова сообщила о смерти мужа такие подробности: приехал с работы, почувствовал себя плохо и умер, весь в испражнениях и страшных конвульсиях, пока вызывали «Скорую». Причину внезапной кончины установило вскрытие: заражение патогенными микроорганизмами, или «трупным ядом».

Хоронили беднягу Герасимова всем коллективом, с оркестром, венками и речугами. Выступил даже Чугунов, заявив, что в лице усопшего моргработники потеряли виртуоза скальпеля и суровой нитки (последним санитар хотел подчеркнуть, насколько ловко покойный умел зашивать им же распотрошенных «клиентов»).

А через пару дней после похорон в морге стали происходить странные вещи. Ночами сторожа в тишине опустевшего здания слышали звук чьих-то осторожных шагов и скрип открываемых дверей. Однажды задремавший сторож Бричкин был разбужен тяжелым стуком. «Бухнуло раз и — затихло!» — позже рассказывал он. Источник стука обнаружился в соседнем помещении, рядом с дежуркой. На пороге лежал труп бомжа, до этого находившийся на каталке, стоявшей в нескольких метрах от двери!

— Наверное, удрать захотел, — пошутил алкоголик Чугунов.

Сторож шутки не понял, а напротив, страшно обиделся:

— Дурак ты, Чугунов, правильно тебя из института турнули. «Жмур» у него удрать захотел. Надо же сморозить такое! Сходи, вон, полюбуйся на своего «удиральщика». Ни рук, ни ног нет, из-под электрички достали. Я так полагаю, что покойника кто-то скинул с каталки. Но кто?!

Разговоры о ночных происшествиях дошли до начальника морга Куприянова. По этому поводу он выступил на общем собрании.

— Товарищи, всем нам хорошо известно о том, что наш коллектив участвует в социалистическом соревновании на звание коллектива высокой культуры обслуживания, — гремел Куприянов. — Так вот, как руководитель, как коммунист, наконец, я требую прекратить распространение суеверных слухов, способных уронить авторитет нашего коллектива и вызвать справедливые нарекания со стороны вышестоящих инстанций!

Но вскоре случилось событие, ставшее причиной скандала. Однажды ночью жители окрестных домов были разбужены ужасными воплями. Выглянувший в окно ветеран-общественник Туманянц увидел такую картину. По пустынной улице со стороны морга, истошно вопя, бежала личность в белом халате. Зоркий общественник опознал санитара Чугунова, известного в микрорайоне пьяницу и дебошира. Моргработника-забулдыгу кто-то преследовал. Но поскольку преследователь держался в тени, стараясь не показываться в свете уличных фонарей, то Туманянцу не удалось его как следует рассмотреть. «Какая-то неясная, темная фигура с растопыренными руками», — позднее отметит он. А в тот момент ветеран, дрожа от негодования, набрал номер милиции и отчеканил в ухо дежурному:

— Сверхциничное нарушение общественного порядка, примите надлежащие меры! — и продиктовал адрес.

Прибывший милицейский наряд обнаружил настежь распахнутые двери морга и отсутствие на рабочем месте санитара Чугунова, в ту ночь подменявшего одного из сторожей. О ЧП был оповещен Куприянов, который тут же выехал на место происшествия.

Утром стало известно, что Чугунова поймали близ Московского вокзала. Его дикий внешний вид насторожил постового милиционера, а после недолгой беседы моргработника отправили в «дурку» на набережной Обводного канала. Куприянову удалось выяснить, что Чугунов, выпучив глаза, говорил о некоем Герасимове, восставшем из могилы, который пытался его погубить. «Весь осклизлый, смрадный, тянул ко мне свои гнилые ручищи!» — передали начальнику слова подчиненного.

— Вот сволочь, допился до белой горячки! — в сердцах сказал Куприянов и отправился на «ковер» в вышестоящую инстанцию, куда уже успел нажаловаться на ночные бесчинства санитара общественник Туманянц.

Вернувшись от начальства, Куприянов застал в коллективе нездоровую, тревожную обстановку. Сотрудники испуганно обсуждали ночное происшествие. Даже прозектор Пращева — горластая, хамоватая особа — выглядела растерянной и жалкой. Нагнетая страсти, тут же околачивался ветеран Туманянц, живописующий паническое бегство Чугунова и воспроизводящий его истошные вопли.

В ярости Куприянов назвал общественника «старым ослом» и едва не пинками выгнал на улицу. Сотрудникам он объявил, что этой ночью, чтобы рассеять все суеверные страхи, намерен лично дежурить в здании морга.

О дальнейших событиях известно со слов сторожа Бричкина, вместе с которым начальник остался в тот день на дежурстве.

— В полночь Куприянов решил произвести обход помещений, — рассказывал Бричкин. — Я увязался было за ним, но он велел мне оставаться в дежурке. Ну, пошел он, слышу, на второй этаж поднимается, напевает: «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди», а я, значит, сижу, шуршу газетой, читаю, стало быть. И вдруг мне показалось, что в коридоре мимо распахнутой двери дежурки кто-то быстро прошел, даже скорее прошмыгнул. Что за черт, думаю? Выглянул — входная дверь заперта, в коридоре никого нет, и только в его дальнем конце, там, где поворот и лестница, ведущая на второй этаж, промелькнул какой-то неясный силуэт. А на лестнице послышались шаги Куприянова, спускающегося вниз. Мне стало не по себе. И тут раздался такой ужасный крик, от которого кровь застыла в жилах! Кричал Куприянов. Видимо, он столкнулся с тем, кто прошел мимо дежурки и успел свернуть за угол, прежде чем я выглянул в коридор. От страха я упал в обморок. Когда пришел в себя, в морге стояла звенящая тишина, на улице уже полностью рассвело. Я собрался с силами и осмотрел все здание. Ничего подозрительного не обнаружил. Куприянова тоже нигде не нашел.

Последние слова сторожа произвели на сотрудников морга, пришедших с утра на работу, самое гнетущее впечатление. Однако обсудить ситуацию им не удалось. В траурном зале, откуда родственники забирают своих покойников хоронить, послышались возмущенные голоса. В служебное помещение ворвалась толпа разгневанных граждан.

— Вы зачем какую-то рожу подсунули к нашему дедушке?! — орали они.

В самом деле, в одном из гробов «валетом» лежало два мертвеца. Один — плешивый старик, другой — начальник морга Куприянов, с лицом, искаженным гримасой ужаса…

Было установлено, что смерть Куприянова наступила в результате инсульта. Говорили, что его причиной стал сильнейший испуг. Но кто или что до смерти напугало Куприянова, установить не удалось. Остался неизвестным и тот негодяй, что засунул мертвого начальника в гроб к старику. Правда, дознаватель Щебенкин был почему-то уверен, что это дело рук сторожа Бричкина, но доказать этого не сумел.

Впрочем, кое-кто поговаривал, что в череде жутких событий повинен призрак прозектора Герасимова. Поначалу им верили. Однако в дальнейшем ничего страшного не происходило, и подобные разговоры постепенно забылись.

Андрон Фридман прокомментировал загадочные события следующим образом:

— В истории мистических происшествий появление призраков, представляющих собой большую угрозу для живых, явление не такое и редкое. Для примера можно назвать призрак Мусорщика из Рио-Гранде, погубившего в 1991 году несколько десятков человек, либо призрак Колдуньи из деревни Воложба Ленинградской области, загнавший в трясину не одного атеиста. Но это характерные примеры. При жизни Мусорщик был серийным маньяком-убийцей, а старуха из Воложбы практиковала черную магию, поэтому появление в мире живых подобных созданий всегда невероятно опасно.

В этом плане события 80-х годов в ленинградском морге довольно необычны. Прежде всего достаточно неясной остается причина, сделавшая призрак прозектора столь злобным и агрессивным. Насколько мне известно, покойный Герасимов не являлся ни маньяком, ни адептом тайного учения. Обычный, серый неудачник. Как правило, призраки подобных индивидуумов тоже серые и пугливые. В данном случае причина агрессивности потустороннего создания, надо полагать, каким-то образом связана с воздействием «трупного яда», после заражения которым умер Герасимов. Какова эта связь? Ответить на этот вопрос ясно и четко, к сожалению, невозможно. Наши знания об этой страшной отраве находятся на уровне знаний ее первооткрывателя англичанина сэра Хопкинса. Известно, что яд, известно, что убивает, далее — сплошная загадка. Печально, но факт…

Поэтому, чтобы обезопасить живущих от нового появления злобного призрака моргработника Герасимова, имеет смысл отыскать его могилу и вколоть в нее хороший осиновый кол, даже, пожалуй, парочку кольев. На всякий случай, как говорится.

Призраки Кронверка

О мистических происшествиях, связанных с Кронверком Петропавловской крепости, известно давно.

Первый случай был отмечен летом 1708 года. В период завершения работ по строительству земляных фортификационных сооружений в Кронверкском проливе утонул рабочий-землекоп. В то время пролив был достаточно широк и глубок (не чета нынешней протоке!), и тело погибшего извлечь из воды не удалось.

В одну из ночей в Кронверке раздались дикие крики. Орал часовой, стоящий на посту у восточной стены кавальера (вспомогательное сооружение внутри бастиона). Солдат был настолько испуган, что для того, чтобы привести его в чувство, дежурному офицеру пришлось обломать об его спину тяжелую трость. Только после этого он немного пришел в себя и рассказал о причине своего испуга и диких воплей.

Ровно в полночь из пролива показался распухший, изъеденный рыбами труп землекопа. Утопленник, раскинув руки, медленно шел из воды прямо на часового. От ужаса солдат закричал. Когда на крики сбежался народ, мертвец исчез, на прибрежном песке был обнаружен лишь четкий след от огромного башмака.

С этого момента призрак утонувшего землекопа видели часто. И с каждым разом вид его становился все отвратительнее и страшнее — синий, осклизлый, с кусками распадающейся плоти… Последний раз кошмарный землекоп долго преследовал на Неве рыбачью лодку, пока один предусмотрительный рыбак не запустил ему в изъеденную рыбами башку Священным Писанием. После этого призрак исчез и больше не появлялся.

Летом 1826 года в Кронверке по приговору суда были казнены пятеро декабристов: П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, П.Г. Каховский, М.П. Бестужев-Рюмин и С.И. Муравьев-Апостол.

Однажды мелкий полицейский чиновник по фамилии Карнаухов проходил мимо места казни. Внезапно он услышал холодный, властный голос: «Карнаухов, подойдите сюда». Чиновник остановился и увидел в быстро сгущающихся сумерках на том месте, где стояла виселица, пять расплывчатых фигур в белых саванах. Карнаухов страшно напугался и, убегая, потерял не только туфлю и цилиндр, но и все свои канцелярские причиндалы, за что, между прочим, был изгнан со службы.

А слухи о призраках повешенных декабристов пошли гулять по Петербургу. Слухи эти были самыми невероятными, вплоть до того, что якобы ночами в окна дома, где жил генерал, руководивший казнью, неистово стучался призрак декабриста и требовал замены гнилой веревки на генеральские аксельбанты.

Но слухи слухами, а факты таковы: в ночное время с места казни часто доносились странные голоса и протяжные жалобные стоны. Случалось, что солдаты и офицеры из крепостного караула замечали неясные очертания человеческих фигур, одетых в просторные белые балахоны.

Так продолжалось до 1925 года, пока председатель Городского общества безбожников товарищ Вайншток не взялся развеять слухи о призраках посредством устройства засады. Три ночи Вайншток и товарищи просидели близ места казни. На четвертую ночь раздались долгожданные стоны. Безбожники ринулись с фонарями вперед и сумели отыскать в кустах какую-то изрядно помятую личность. Личность оказалась местным ханыгой. Это не помешало товарищу председателю обвинить его «в потворстве попам-мракобесам» и победно сдать алкоголика в милицию.

Сейчас призраки появились вновь. Впервые их видели в июне 2002 года. Случилось это следующим образом. Известный в Петербурге музыкант Игорь Фельт возвращался далеко за полночь из гостей. Путь его лежал мимо стен Музея артиллерии на Каменноостровский проспект. Когда Фельт поравнялся с оградой, ограждающей старинные пушки и обелиск на месте казни декабристов, то внезапно услышал голос, внятно сказавший: «Что, брат Пестель, скверно?» Другой голос ответил: «Скверно, брат Рылеев, ох и скверно…» Сквозь сумрак белой ночи Фельт отчетливо разглядел рядом с обелиском две туманные фигуры в саванах с обрывками веревок на шеях… Скорости, с которой музыкант рванул до дома, мог бы позавидовать любой спринтер.

Но, вероятно, ничего плохого в появившихся призраках декабристов нет. Похоже, они пугливы и безобидны. Беспокоит другое: если появились эти, то что мешает нелегкой принести призрак давешнего землекопа, представляете?

Призрак Распутина

О жизни и смерти Григория Распутина известно достаточно много. Эта тема привлекала и будет привлекать внимание исследователей и широкой читательской аудитории.

Между тем практически неизвестной остается посмертная история этого человека, которого в свое время метко окрестили «Святым чертом».

Григорий Распутин был убит в ночь на 17 декабря 1916 года в Юсуповском дворце. Его тело убийцы бросили в Малую Невку между Петровским и Крестовским островами. Через сутки полиция обнаружила труп «старца» и перевезла его в часовню при Чесменской военной богадельне на Царскосельской дороге. 21 декабря состоялись похороны. Распутина тайно похоронили в Царском Селе, под алтарем недостроенной часовни Святого Серафима на окраине Александровского парка. А по Петрограду был пущен слух, «будто тело отправлено для захоронения на родину, в село Покровское Тобольской губернии».

В дни Февральской революции солдаты Царскосельского гарнизона разыскали и вскрыли могилу Распутина. 11 марта 1917 года останки «старца» были перевезены в лес близ Успенского (Северного) кладбища и сожжены на огромном костре.

Записки жандарма Краузе свидетельствуют об ином. В последний момент останки Распутина подменили, положив в гроб труп беспаспортного бродяги. Пьяная солдатня под пение «Марсельезы» и революционные речи потащила бродягу на костер, тогда как настоящего «старца» в простом сосновом гробу тайно вывезли из Царского Села. Похороны состоялись глубокой ночью, при рассеянном свете керосиновых фонарей и тоскливом завывании холодного мартовского ветра, на какой-то пустоши в районе Пулковской горы. Нижние чины сняли с повозки гроб и с трудом донесли его до могилы. Когда «старца» опускали, хлипкие веревки лопнули, и гроб тяжело рухнул на дно ямы…

Летним вечером 1917 года по Царскосельской дороге в экипаже проезжал господин Беленсгавузен, служащий Пулковской обсерватории. Неподалеку от горы лошади, захрапев, внезапно остановились. На пустынной дороге происходило нечто странное: в воздухе колебалось расплывчатое, туманное пятно, принимающее очертания человеческого силуэта. Через мгновение на обочине появилась призрачная фигура иссиня-бледного старца в холщовом рубище.

Близорукий Беленсгавузен спешно доставал некстати снятое пенсне, когда откуда-то сверху раздался глухой голос:

— Что, фитюк, зенки пялишь, не узнал, что ли?

И фигура плавно заколебалась, словно от смеха.

Извозчик, испуганно вскрикнув, рванул вожжи, лошади взяли с места в карьер. От неожиданности служащий едва не вылетел на дорогу. В Пулково возница с трудом остановил экипаж. Беленсгавузен принялся строго отчитывать мужика:

— Ты, братец, право, с лошадьми обращаться не умеешь. Ведь я мог и в канаву упасть!

На что мужик, посмотрев диким взглядом, серьезно ответил:

— Да ты, барин, и в самом деле — фитюк. То ж Гришка Распутин был, мертвяк! — и размашисто перекрестился.

Беленсгавузену сделалось дурно.

С этого момента близ Пулково появился призрак Распутина. Вид призрака оставался неизменным — иссиня-бледный старец в рубище. Лишь однажды, в 1924 году, он объявился в вечерних сумерках в виде хохочущего, разложившегося трупа, до смерти перепугав пионерку Машу Патамкину из Детского Села. Бедная Маша пострадала рассудком, а начальник детскосельской милиции товарищ Шкворнев — карьерой, поскольку нашлись умники, обвинившие его «в неприятии мер по недопущению запугивания пионеров местным кулацким элементом».

Всего с 1917 года по 1924 год было зафиксировано более десяти случаев, когда в районе Пулковской горы происходили встречи с призраком. Затем он появился лишь в сентябре 1941 года, причем при весьма неожиданных обстоятельствах.

Слово ветерану народного ополчения Геннадию Кузовкину, в то время наводчику станкового пулемета 1-го батальона 5-й ДНО:

— Под Пулковом это было. Однажды вечером наш политрук Кацман устроил политбеседу. Рассказывает о международном положении и вдруг как заорет: «Это что еще за красноармеец?!» Глядим, а в траншее дед чудной. Неопрятный, лохматый, одет в какое-то рубище. Кацман: «Боец, стой! Как фамилия?» А тот дошел до хода сообщения и в нем скрылся. Мы туда — пусто. Все позиции обыскали, нет деда, будто сквозь землю провалился! Кацман расстроился, смотреть страшно. «Эх, — говорит, — упустил шпиона немецкого. Надо было в гада гранату бросить». А наш ополченец, слесарь с «Электросилы», сказал, что это был призрак Гришки Распутина. Тут, когда еще с Юденичем воевали, так вот также его видели.

В послевоенные годы отмечено всего несколько появлений призрака. Случились они в 1957 и 1971 годах. В первый раз Распутин «шуганул» влюбленную парочку рядом с Пулковской горой. Другой случай произошел с шофером-дальнобойщиком, заночевавшим на обочине Пулковского шоссе. Среди ночи шофер внезапно проснулся и обнаружил сидящего в кабине лохматого старца, невесть каким образом попавшего в машину. Водитель оказался человеком не робкого десятка и потому гаркнул что было сил:

— Ты, сволочь, откуда здесь взялся?!

— С того света… — раздался в ответ глухой голос, и лохматый исчез.

А весной 2001 года произошло следующее. Научный сотрудник Пулковской обсерватории Лев Нечепурэнко наблюдал комету Хейла-Боппа. Далеко за полночь он вдруг с протяжным испуганным воплем отпрянул от телескопа, переполошив всю дежурную смену.

Встревоженным сотрудникам Нечепурэнко пояснил, что, едва рассеялась облачность и он настроил аппаратуру, как неожиданно вид летящей кометы заслонило что-то темное. Ученый прибавил резкость и, к своему ужасу, увидел лицо, прильнувшее к линзе телескопа снаружи! Правда, назвать это лицо человеческим у него не хватило духу, настолько оно было неестественным и кошмарным.

— Безумно жуткая старческая образина, — такими словами обрисовал ее астроном.

Однако никого из посторонних ни на башне телескопа, ни на территории обсерватории дежурная смена не обнаружила. Нечепурэнко обозвали «провокатором и козлом», а один электромонтер так даже предложил «надавать ему кренделей, чтобы зря не будоражил народ».

О других случаях, связанных с призраком, известий пока нет. Вернее, из района Пулково идут различные слухи о встречах со старцем, но поскольку информация эта исходит от источника недостаточно надежного — бомжей, то доверять ей следует с изрядной долей осторожности.

Поэтому на этом о призраке Гришки Распутина — все. Появятся новые факты, тогда и продолжим эту историю.

Призраки петербургских гостиниц

Случилась эта история в 1706 году на постоялом дворе Крюйса (не адмирала, но его родственника). Двор находился близ Большой першпективы (будущего Невского проспекта), на месте нынешнего весьма престижного отеля.

Началось все с пьяной ссоры, во время которой ударом оглобли был убит гвардейский офицер Беляев-Толстый. С этого момента постояльцы вдруг начали жаловаться хозяину двора на чьи-то тяжелые шаги, раздававшиеся после полуночи на чердаке здания и тревожившие их сон. Опасаясь лихих людей, Крюйс устроил вооруженную засаду, но никого из посторонних в ту ночь на чердаке не появлялось. После этого жалобы постояльцев прекратились, но вскоре возобновились. Правда, теперь жалобщики прибегали к хозяину не в ярости от полуночных хождений, а в немалом смятении и страхе. И было от чего испугаться. Каждую ночь неведомо кто зловеще ступал во тьме чердака, и под его тяжкой поступью прогибались потолочные доски!

Среди постояльцев отыскался некий пиит Кочнев, известный не столько своими бездарными виршами, сколько непроходимой глупостью. В ночь, когда вновь послышались звуки шагов, глупый пиит со свечой полез на чердак. Его дикий крик, раздавшийся следом, указал на то, что залез он туда не напрасно. В чердачном проеме показалась призрачная фигура, медленно растаявшая в воздухе. К всеобщему ужасу, стоявшие внизу постояльцы узнали в ней недавно убитого офицера.

После этого постоялый двор пришел в запустение. Крюйс с горя запил, в пьяном угаре подрался со своим родственником адмиралом и отбыл обратно в Голландию, где и умер, допившись до чертиков. А заброшенное здание долгое время наводило на городских обывателей панический страх.

Следует сказать, что встречи с призраком в полуистлевшем мундире преображенца происходят и в наши дни. Ночами он появляется в коридорах нынешнего отеля. Недавно с ним повстречался один японский бизнесмен. Заметив в коридоре фигуру в странном одеянии, подслеповатый японец принялся громко восхищаться новой униформой «рашен» коридорного, но когда подошел ближе, то понял, что восхищается мертвецом. От ужаса бизнесмена хватил удар.

Другой случай произошел в Петербурге в середине XIX века. Хозяин гостиницы «Дунай» за какую-то провинность собственноручно отдубасил младшего полового Ефремку Ефимова. Половой весь день проплакал в кухмистерской, а к вечеру то ли от обиды, то ли от побоев приказал долго жить.

Не прошло и трех дней, как по ночам из кухмистерской начали доноситься всхлипы и причитания, а среди печей и котлов принялась бродить какая-то смутная тень. «Ефремкина душа мается», — говорили в гостинице. Хозяин «Дуная» не упустил случая прилично подзаработать, для чего посмотреть на невероятный феномен пригласил множество публики, содрав с каждого по три рубля серебром. Однако призрак полового больше не появился. Разгневанная публика обвинила хозяина в преднамеренном обмане и вчинила ему массу судебных исков, в результате которых владелец гостиницы был разорен.

В 1925 году после трагической гибели в «Англетере» Сергея Есенина из гостиницы уволилось несколько человек. Среди них был старейший администратор Семен Кусбаслаков. На все вопросы Семен отвечал однозначно:

— Удавленник в апартаментах — к беде. То ли еще будет, о-го-го!

Через некоторое время прямо с рабочего места пропал неизвестно куда старший кассир «Англетера» Рудольф Рейсмус, а вместе с ним крупная сумма денег. Отыскали его лишь в январе 26-го, кутящим в сомнительном заведении. На все вопросы следователя Рейсмус молол чепуху о том, что, дескать, нести ответственность за свои действия он не может, поскольку все это время находился под воздействием некоего призрачного Сережи, который и заставлял его тратить казенные деньги. Не угомонился кассир со своей чепухой даже в зале суда, чем вывел из терпения судью Аронштадта, гневно спросившего:

— Так что же, выходит, Пушкин деньги растратил?

— Нет, зачем Пушкин, Есенин, — прямо ответил Рейсмус.

За Есенина кассир к трем годам за растрату схлопотал еще пять месяцев дополнительно — «за циничное и наглое поведение в суде», как было сказано в приговоре.

Один Семен Кусбаслаков не выразил восторга свершившимся правосудием.

— А я, граждане, Рейсмусу верю! — гремел бывший администратор. — Тут без призрака Сережки Есенина не обошлось, факт! Зря, что ли, граждане, я из гостиницы уволился, а?!

Но граждане, бывшие на суде, называли знатока «старой калошей» и не верили его словам, поскольку советской властью верить в подобное запрещалось.

В наше время также не обходится без таинственных происшествий. Не часто, но бывает, что в одной известной гостинице по ночам ощущается сильный запах гари. Когда на вызов прибывают пожарные, то никаких очагов возгорания им обнаружить не удается. Зато в коридоре шестого этажа постоянно наблюдается такая картина: открытые двери гидрантов, раскатанные по полу пожарные рукава, сорванные со стен огнетушители. По свидетельству бывшей горничной Натальи Дуркиной, весь этот противопожарный инвентарь при появлении запаха гари приходит в движение сам собой, без чьей-либо видимой помощи. По мнению горничной, причиной здесь могут быть призраки пожарных, погибших в этой гостинице при тушении сильного пожара в начале 90-х годов.

В другом, не менее известном отеле сотрудники нередко слышат странный голос извне. Голос этот то печально жалуется на холод и сквозняки, то, срываясь на злой фальцет, начинает поносить охранников отеля всякими нехорошими словами. Но самое таинственное заключается даже не в том, что голос исходит неведомо откуда, а в том, что жалуется и ругается он на чистом английском языке! И стоит его, опять же по-английски, послать к такой-то матери, как он обиженно замолкает и молчит целую неделю. Кое-кто убежден, что голос принадлежит призраку англичанина Джона Хайдена, случайно убитого в 1996 году при бандитской разборке в отеле. Так ли это или нет, сказать сложно. Впрочем, знатокам следовало бы уточнить этот момент непосредственно у призрака, чем периодически посылать его к далекой матушке.

Призрак петербургского метро

ЧП в петербургском метро осенью 1997 года взбудоражило весь город. Еще бы, три случая гибели людей в течение десяти дней! Руководство метрополитена даже высказало мнение о том, что, дескать, журналисты, слишком много внимания уделяя подобным происшествиям, как бы подталкивают потенциальных самоубийц сводить счеты с жизнью на рельсах метро. Если бы так!

На деле все обстоит гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. И причина гибели пассажиров кроется не в нарушении их психики или алкогольном опьянении. Нет, причина в ином. Вот только об этом ином известно узкому кругу людей, которые, как правило, предпочитают про это помалкивать. А между тем история здесь такова.

В 50-х годах, во время прокладки тоннеля метро, на участке будущих станций «Электросила» — «Парк Победы» произошел взрыв сжиженного газа. По счастливой случайности обошлось без больших человеческих жертв. Пострадало всего два человека. Откатчика Бушмакина придавило отброшенной вагонеткой, а проходчика Каныгина разнесло вдрызг. От него обнаружили каску и кирзовый сапог — все, что осталось от несчастного метростроевца. Возможно, осталось что-нибудь еще, просто плохо искали, но кто ж теперь скажет? Давно это было. Вот только с этого все и началось.

Первыми о странных делах заговорили машинисты ночных смен. Случалось, что яркий свет фар идущего поезда внезапно выхватывал из темноты перегона фигуру бредущего человека. Иногда та же фигура неожиданно появлялась на рельсах, но после экстренного торможения испуганный машинист мог наблюдать лишь гулкий, пустынный тоннель. Следом за машинистами о своих встречах с ночным скитальцем заговорили и в других службах метрополитена.

Руководство отреагировало оперативно. В один из дней метрополитен был прочесан вдоль и поперек крупными силами милиции и курсантами военных училищ. Однако никого из посторонних в метро обнаружено не было. Правда, многие из участников поиска слышали в районе станции «Площадь Восстания» жуткий хохот, многократно усиленный эхом тоннеля.

А затем в метрополитене резко увеличилось количество несчастных случаев, происходивших в вечерние и ночные часы. То кто-нибудь из пассажиров падал с платформы на рельсы, то кубарем катился с эскалатора. На станции «Гостиный двор» с совершенно пустой чудо-лестницы сверзился известный академик. Внизу ученый нашел в себе силы возмущенно вскричать:

— Товарищи, меня спихнул с эскалатора какой-то ужасный работяга!

На что тетка из будки резонно заметила:

— Эх, милай, у нас еще и не такое бывает!

С этого момента в метрополитене началась настоящая охота за неким «ужасным работягой», которого, перед тем как быть сброшенными с платформы или эскалатора, успевали заметить рядом с собой отдельные из пострадавших. По их словам выходило, что некто в замызганной робе появлялся внезапно, словно из воздуха. Вид его был потрясающе кошмарен и предельно отвратителен.

— Не человек, а прямо монстр какой-то! — говорили пострадавшие и обращали внимание на одну и ту же зловещую деталь: потухшие, мертвые глаза этого некто.

Десятки оперативников в штатском заполнили подземные дворцы метро. Но все милицейские уловки и ухищрения оказались бессильны. «Ужасный работяга» продолжал творить свое черное дело, оставаясь при этом абсолютно неуловимым. Пару раз оперативным работникам удавалось заметить между арок «Технологического института» сутулую фигуру в брезентовой робе. Но в обоих случаях милиционеры поймали пустоту. Работяга исчезал самым непостижимым образом, будто испаряясь.

И тогда в метрополитене прозвучало короткое, страшное слово: «Каныгин!» Слухи о злом призраке метростроевца возникали в низовых структурах работников метро, но очень скоро достигали верхов. Возмущению руководства не было предела, тем более что из-за слухов ряд монтажно-слесарных бригад отказались выходить на работу в ночную смену. Для восстановления спокойствия были приняты соответствующие меры: кое-кто схлопотал по строгому выговору, другие остались без премиальных, уборщица Папертьева, как наиболее злостная распространительница слухов, уволена вообще, а из Общества знаний приглашен лектор Блейман с лекцией на тему: «Советский человек — человек без предрассудков».

С середины 60-х в метро стало спокойно. Конечно, несчастные случаи происходили, но только отныне в них перестал фигурировать некто с мертвым взглядом, одетый в рабочую робу.

Так продолжалось довольно длительное время, конкретно до октября 1997 года. Свидетели утверждают, что женщина-бомж, одна из погибших в том месяце, упала под колеса приближающегося поезда из-за того, что панически бросилась бежать от какого-то мужчины. По словам все тех же свидетелей, вид этот мужчина имел далеко не респектабельный. Даже больше сказать: крайне отталкивающий вид имела та не установленная личность! Тоже бомж? Как знать, как знать…

— Похоже, опять гад Каныгин откуда-то выполз, — так прокомментировал трагедии в метро один старый машинист из депо «Купчино».

Словом, пассажирам петербургского метрополитена следует быть предельно внимательными и осторожными. В противном случае кто может поручиться, что в следующий раз именно на вас не остановит свой выбор злобный призрак погибшего метростроевца?

Призрак парка Екатерингоф

В Кировском районе Санкт-Петербурга есть парк под названием Екатерингоф. Среди петербуржцев он не пользуется широкой популярностью, поскольку расположен практически в промышленной зоне и ограничен с одной стороны рекой Екатерингофкой, с другой — Бумажным каналом, а с третьей — речкой со звучным названием Таракановка.

Конечно, находятся патриоты, которые души не чают в Екатерингофе, считая его лучшим парком города. И спорить с ними небезопасно, могут побить. Ну и, кроме того, этот парк служит весьма привлекательным местом для местных алкоголиков и бомжей.

Но в последнее время Екатерингоф опустел. Разбежались патриоты и асоциальные типы. Редкий человек теперь отважится прогуляться по его аллеям, особенно в темное время суток. А виной тому стали необъяснимые и страшные явления, происходящие в парке с осени 2004 года…

Алкоголик Хлебодухов

Первым свидетелем этих явлений оказался гражданин Хлебодухов по прозвищу Дух, известный в Кировском районе как алкоголик и дебошир. В тот день, в середине сентября, когда все и началось, он, по своему обыкновению, «раздавил» в парке бутылку водки, «отлакировал» пивом и уснул под кустом на берегу безымянного пруда.

Вечерело, когда алкоголик проснулся. Закатные лучи солнца скупо пробивались сквозь опадающие кроны деревьев, медленно сгущался сумрак, а над прудом поднимались клочья седого тумана. В этот момент внимание Хлебодухова привлек плеск воды. Он приподнялся на своем «ложе» и увидел стоящую на берегу человеческую фигуру. Туман скрадывал ее очертания, делал их неясными и расплывчатыми. Однако Хлебодухов сумел рассмотреть, что стоящий одет в какой-то темный плащ с накинутым капюшоном, который практически полностью скрывает его лицо. «Бомж, бутылки из воды достает», — решил Хлебодухов и грубо обратился к незнакомцу:

— Эй, киря, закурить есть?

Казалось, что «киря» только этого и ожидал. Услышав человеческий голос, он, распространяя тяжелый, тлетворный запах, быстро направился в ту сторону, откуда тот прозвучал. «Ну, точно бомжара, козел тухлый», — скривился Хлебодухов.

Между тем незнакомец приблизился и попытался схватить алкоголика за горло.

— Ты что делаешь, бык цветной! Тебе что, в рог давно не давали?! — заорал возмущенный Хлебодухов.

Но незнакомец, не обращая внимания на вопли, продолжал молча тянуть к нему свои руки. И только тут алкоголик отчетливо увидел, что плащ незнакомца насквозь мокрый, покрытый разводьями желтой глины и тиной. Но безумный ужас Хлебодухов испытал от иного — руки, тянувшиеся к нему, были явно не человеческими! Сквозь распадавшуюся плоть на них проступали тронутые тленом желтые кости…

Алкоголик с протяжным воплем пустился бежать прочь. Трое суток он отходил от испуга, закрывшись в квартире. На четвертый день выполз на улицу и сразу же наткнулся на троих собутыльников, идущих в парк отмечать условно-досрочное освобождение уголовника Чеки.

— Не ходите туда. Там… там… мертвец меня чуть не задушил, — сказал им Хлебодухов.

— Ну, Дух, ты уже до белой горячки допился, — рассмеялись в ответ собутыльники, а «откинувшийся» с нар Чека брякнул и вовсе обидное:

— Уйди с дороги, хобот, не мешай людям культурно отдыхать.

А на следующий день Хлебодухову стало известно, что вся компания его собутыльников в одночасье тронулась умом и в настоящий момент находится в «дурке». Эту новость сообщил ему местный участковый.

— Напились, наверное, какой-нибудь дряни «паленой» и съехали с катушек. По парку бегали, орали всякую хренотень про какого-то мертвеца. А вообще-то это хорошо, что приятели твои, Хлебодухов, в дурятник попали, мне теперь работы меньше будет, — довольно сказал участковый и с явным огорчением добавил: — Жаль только, что тебя вместе с ними не оказалось. Надоел ты мне, алкоголик проклятый, глаза б мои на тебя не глядели…

В последнее время Хлебодухова можно встретить рядом с метро «Нарвские ворота». Здесь он собирает пустые бутылки, докуривает брошенные бычки и зловещим шепотом рассказывает новым собутыльникам о своей встрече с мертвецом.

Общественник Багдасарьян

Айрапет Карапетович Багдасарьян был известен в Кировском районе как ярый общественник. Все административные органы района были завалены письменными сигналами Багдасарьяна о выявленных нарушениях. А сигнализировал он буквально обо всем, начиная от плохо убранного тротуара и заканчивая безвкусно подобранным, по его мнению, музыкальным репертуаром на молодежной дискотеке. «Скавалыга, склочник и козел», — отзывались о нем в районной администрации. «Человек неравнодушный и принципиальный», — отзывался сам о себе Айрапет Карапетович.

В начале ноября, когда выпал первый снег, Багдасарьян, как обычно, вышел на улицу и направился в поисках нарушений в сторону Екатерингофа. Быстро темнело, но от зоркого глаза общественника не укрылись две разбитые урны, стоящие перед входом в парк. «Ага!» — удовлетворенно заметил Айрапет Карапетович и даже негромко застонал от предвкушения очередной «телеги», направленной им в нужную инстанцию.

На пустынной аллее внимание Багдасарьяна привлекла идущая навстречу девочка лет шести-семи. «Ребенок без сопровождения взрослых, непорядок», — автоматически отметил общественник.

— Армяска в зопе деревяска, — вдруг прошепелявила девочка и показала Багдасарьяну язык.

«Так, юная скинхедка! Следует надрать ей уши и сдать в милицию», — подумал Айрапет Карапетович и попытался схватить девочку. Однако та больно треснула общественника по смуглым рукам и обложила матерщиной.

Багдасарьян опешил, но уже через мгновение принялся ловить дерзкого ребенка. Правда, это оказалось непросто. Девочка, несмотря на возраст, попалась шустрая. Она ускользала прямо из рук, успевая при этом обзывать общественника всякими нехорошими словами.

Гоняясь за малолеткой, Айрапет Карапетович даже не заметил, как очутился в самом глухом углу парка, там, где речка Таракановка впадает в Екатерингофку. И тут ребенок пропал, словно провалился сквозь землю.

От неожиданности Багдасарьян остановился, удивленно оглядываясь по сторонам. На пологом берегу Таракановки рос редкий кустарник, валялись припорошенные снегом пустые пластиковые бутылки и другой мусор. Спрятаться здесь было невозможно, но девочки нигде не было видно.

— Куда же подевалась эта засранка? — спросил в пустоту Айрапет Карапетович и услышал за спиной хруст снега под чьей-то тяжелой поступью.

Общественник обернулся и в страхе попятился назад. Прямо на него надвигался некто в темном заледенелом плаще с накинутым на голову капюшоном. Вместе с ним надвигался тяжелый запах могилы и тлена.

Багдасарьян попытался проскользнуть мимо незнакомца, но тот преградил ему путь. А затем неуловимым движением откинул с головы капюшон. И общественник с ужасом увидел вместо человеческого лица оскаленный череп с остатками гнилой кожи и клочьями седых, спутанных волос!

— Вай! — только и смог сказать Айрапет Карапетович, и в следующий миг уже бежал прямо на неокрепший лед Таракановки.

На середине речки он провалился, но, подстегиваемый животным страхом, сумел выбраться на противоположный берег и с протяжными воплями помчался туда, где желтым, манящим светом светились окна жилых домов.

Кошмар, увиденный в парке, и купание в ледяной воде не прошли для общественника даром. Он получил двустороннее воспаление легких, начал заикаться, дергать головой и подволакивать левую ногу. И еще Айрапет Карапетович стал панически бояться детей. Теперь, услышав голос ребенка, он забивается под кровать, откуда его потом с превеликим трудом извлекают домашние.

А в парке, после происшествия с Багдасарьяном, жуткий выходец с того света просто-напросто разогнал всех посетителей. Однажды он выглянул из-за дерева и так напугал беременную женщину, что у той случились преждевременные роды. В другой раз от него пострадала гулявшая в парке старуха. Увидев рядом с собой оскаленный череп, несчастная бабка, бросив коляску с годовалым внуком, напрудила в штаны и, завывая от страха, убежала из Екатерингофа. И, наконец, совсем недавно мертвец погнался за спортсменом-лыжником, который в безумном испуге выскочил из парка и со страшной скоростью «помчал» на лыжах прямо по проезжей части проспекта Стачек, пока не был остановлен сотрудниками ГИБДД.

Сейчас Екатерингоф практически пуст. Местные стараются сюда не ходить. Лишь тот, кто не знает, гуляет по его заснеженным аллеям, радуясь тишине и спокойствию, пока не наткнется на мрачную фигуру в темном плаще и накинутом капюшоне…

Злобный призрак фабриканта

Комментарий специалиста по аномальным явлениям Андрона Фридмана был следующим:

— Место, где сейчас расположен парк Екатерингоф, всегда имело нехорошую славу. До революции здесь располагался пустырь, который в народе называли Чертовой пустошью. Жители Нарвской заставы нередко наблюдали на ней загадочные явления, такие, как блуждающие огоньки, странные тени, непонятные, зловещие звуки. Довольно часто на пустоши находили тела самоубийц, сводивших на ней счеты с жизнью.

Накануне революции Чертову пустошь купил фабрикант Шаканиди, который построил на ней особняк и разбил парк. Фабрикант пользовался в городе репутацией экстравагантного человека, увлеченного мистикой и спиритизмом. Он выпускал журнал «Тот свет», где печатались такие известные спириты, как, например, Елена Блаватская.

В 1918 году Шаканиди был расстрелян чекистами. Причем расстреляли его прямо во дворе собственного особняка, а тело засунули в мешок и утопили в одном из прудов парка. Расстрелом руководил некий чекист по фамилии Либерзон, как позже выяснилось, кокаинист и душевнобольной человек. Свой поступок Либерзон объяснял «горячностью натуры и революционной яростью», поскольку во время обыска Шаканиди назвал его «пархатым еврейцем» и вообще плохо отзывался о пролетариях и большевиках.

В конце 20-х годов в пустующем особняке фабриканта был открыт пансионат для бывших политкаторжан и старых большевиков. Именно к этому времени относятся известия о появлении призрака в парке Екатерингоф.

Первыми с ним столкнулись отдыхающие пансионата. Правда, они, полагали, что это какая-то недобитая контра пытается их таким образом запугать, и требовали у администрации принять соответствующие меры. Однако заведующий пансионатом назвал отдыхающих «выжившими из ума идиотами» и мер никаких не принял. В итоге старые большевики, позабыв о призраке, ополчились против заведующего и вывели его на чистую воду как бывшего белогвардейца, скрытого троцкиста, вредителя и агента финской разведки.

Во время блокады Ленинграда недалеко от Екатерингофа проходила линия обороны, и особняк Шаканиди был разрушен огнем немецкой артиллерии. После войны здание восстанавливать не стали, а парк привели в порядок и сделали местом отдыха рабочих Кировского завода.

Долгое время в парке ничего не происходило. Но весной 1956 года призрак объявился вновь. На этот раз он до безумия напугал трех работниц завода, идущих на танцплощадку и решивших в ближайших кустах распить бутылку вермута. Там-то они и увидели оскаленный череп. На безумные крики женщин сбежались дружинники. Один из них, по фамилии Суслопаров, сунулся было в кусты, но тут же выскочил обратно с дикими воплями. Паника охватила всех находящихся в парке. Около сотни человек, сметая все на своем пути, выбежали на проспект Стачек, насмерть затоптав упавшего инвалида войны Козлового. Этот случай стал предметом обсуждения на заседании Кировского райкома партии. Райкомовские работники пришли к выводу, что панику спровоцировали хулиганствующие элементы и непомерное пьянство отдельных представителей рабочего класса. Дружинника Суслопарова как явного паникера с позором выгнали из комсомола, на Кировском заводе был объявлен месячник трезвости, а в парке запрещена продажа алкогольных напитков.

Последний раз призрак видели в 80-х годах прошлого века. Так что его очередное появление осенью 2004 года не является, можно сказать, чем-то из ряда вон выходящим.

Теперь о самом призраке. Судя по всему, он принадлежит расстрелянному фабриканту Шаканиди. Во-первых, фабрикант умер насильственной смертью, во-вторых, его тело осталось непогребенным, и, в-третьих, сама бывшая Чертова пустошь, место, как уже говорилось, загадочное и нехорошее, не располагает к вечному успокоению усопших.

Как оградить петербуржцев от призрака? Достаточно просто, стоит только отыскать останки фабриканта и захоронить их по христианскому обычаю, тогда он успокоится. В противном случае призрак будет периодически появляться в парке и до смерти пугать горожан.

Кошмар Петербурга

Этот кошмар медленно зарождался в мрачных подвалах города. Долгое время слухи о нем ползли по Петербургу, но всерьез их никто не воспринимал. Сегодня он набрал свою темную силу, затопив город липким страхом и смертельной опасностью.

Страшная находка

Несколько лет назад в подвале одного из домов по Невскому проспекту водопроводчик Тупиченко наткнулся на труп повешенного. На место страшной находки была вызвана милицейская группа. Сыщики пришли к выводу, что здесь произошел обычный суицид. Личность самоубийцы быстро установил участковый Прокопенко.

— Это местный бомж, жил в этом подвале, — сказал инспектор.

При дальнейшем осмотре места происшествия сыщики нашли «лежбище» бродяги — ворох тряпья и разное барахло. А на одной из стен подвала обнаружили зловещую пентаграмму и непонятную надпись.

Стажер-милиционер обратил внимание старших товарищей на магический знак.

— Смотрите, это перевернутая пентаграмма, один из символов чернокнижия, — блеснул стажер знанием в области тайных учений. — Видите, два луча обращены вверх, один луч повернут вниз, а сам символ разрушен и искажен. Надпись на латыни, переводится примерно так: «Я к вам вернусь!» Неужели пентаграмму и надпись изобразил бомж-самоубийца? Очень удивительный случай.

Сыщики косо посмотрели на умника. По их мнению, стенку всякой херней разрисовали еще до бомжа какие-нибудь наркоманы. Ну, а чтобы стажер знал свое место, его тут же заставили вынимать из петли самоубийцу, внешний вид которого был предельно омерзительным и страшным.

Начало

После смерти бродяги прошло пару месяцев, и на участке инспектора Прокопенко случилось странное происшествие.

В один из вечеров в опорный пункт милиции, где дежурил участковый, заглянула гражданка, сообщив, что из подвала такого-то дома раздаются дикие женские вопли.

Прокопенко отправился по указанному адресу и подошел как раз вовремя: прямо на него из подвального проема выскочила известная всему Невскому проспекту бомжиха по прозвищу Моченая. Участковый крепко схватил ее за куртку, боковым зрением заметив, как в глубине подвала возник и тут же исчез, слившись с темнотой, чей-то неясный силуэт.

— Ну, — сказал инспектор, морщась от тяжелого запаха Моченой, — чего ты тут орешь, общественный порядок нарушаешь?

Однако та с перекошенным от ужаса лицом смотрела сквозь Прокопенко невидящим взглядом, брызгала слюной и загнанно сипела.

Участковый затащил бомжиху за помойные бачки и крепко отходил резиновой палкой, чтобы не шлялась по его участку, не портила показатели и не отвлекала от дел. Окончив экзекуцию, Прокопенко оправил форму и с чувством выполненного долга отправился дальше охранять правопорядок.

После этого случая негласный агент участкового сообщил, что среди бомжей, обитающих в районе Невского проспекта, наблюдается страшная паника. В своих разговорах бродяги упоминают какого-то «страшилу», представляющего угрозу для их жизней. Прокопенко не придал серьезного значения этой информации, но уже через пару дней бомжи — головная боль любого инспектора — исчезли с территории его участка. Более того, все бродяги, обитающие в центральной части города, покинули ее, перебравшись в спальные районы. Нашлись даже те, кто видел, как компании бомжей со всем своим скарбом «переезжали» на городские окраины.

А затем бесследно пропал инспектор Прокопенко. Ушел в обход участка и как в воду канул. Последним его видел профессор Скотоложский, потребовавший от участкового проверить подвал своего дома, где завелся какой-то крайне подозрительный тип.

— Омерзительнейшая личность, скажу я вам, феноменальный урод, — охотно откликнулся профессор на просьбу милиции описать того типа.

Милиционеры тщательно обыскали подвал, где без вести пропал их коллега, но ничего не нашли, если не считать измятой милицейской фуражки…

Встреча со смертью

Тихой октябрьской ночью отставник Бадмаев возвращался с собрания ветеранов подводного флота домой на Кирочную улицу.

Четким строевым шагом бывший военный вошел в подворотню своего дома, освещенную единственной лампочкой. Тук, тук, тук! — гулко застучали под старыми сводами шаги отставника.

— Ба-а-адма-а-а-е-е-ев… — внезапно послышался чей-то зловещий шепот.

Ветеран остановился. Где-то вверху светила слабая лампочка, бросая вниз скудный круг света, в углах подворотни лежал непроглядный мрак.

— Ба-а-адма-а-а-е-е-ев… — вновь зловеще прошелестел голос.

— Так точно, Бадмаев, бывший командир подводного ракетоносца «К-24»! — по привычке отчеканил отставник и щелкнул каблуками. Раскаты командного голоса заухали в подворотне, как выстрелы гаубицы.

В ответ раздался короткий смешок, и из темноты дальнего угла зашаркали к свету чьи-то шаги.

Бадмаев, рассчитывая встретить сослуживца, подался навстречу приближающейся фигуре, но тут же отпрянул назад: на него повеяло волной ледяного холода и сырым, тошнотворным запахом, словно из открытой канализационной трубы.

В следующее мгновение он увидел того, кто спешил к нему из мрака подворотни: грязный, неопрятный тип с очень бледным лицом и тусклыми, незрячими глазами.

— Отставить клоунаду! — скомандовал отставник.

В ответ на строгий окрик неопрятный открыл слюнявую пасть, вывалил почерневший, искусанный язык, неестественно выгнул шею с глубокой странгуляционной бороздой и потянул к отставнику длинные руки, тронутые жуткими пятнами тлена.

И только теперь Бадмаев понял, что перед ним — мертвец! С диким криком он запустил в него старомодным кожаным портфелем. Туго набитый портфель тяжело, будто пушечное ядро, ударил мертвеца между незрячих глаз. Тот, взмахнув гнилыми руками, грохнулся навзничь, выпустив из себя лужу зловонной жидкости.

Не мешкая ни секунды, Бадмаев выскочил из подворотни и бегством спас свою жизнь.

Многочисленные попытки бывшего подводника через средства массовой информации предупредить петербуржцев о смертельной опасности, таящейся под личиной бомжа, заканчивались одинаково. Все редакторы поднимали его на смех и всячески препятствовали выступлению. Натерпевшись насмешек от местных невежд, Бадмаев уехал в Москву, где, по слухам, пытается пробиться на прием к президенту.

Ночной охотник

После ночного ужаса на Кирочной улице в городе случилось несколько нападений на прохожих. Происходили они под покровом темноты, в безлюдных местах, а совершал их неопрятный тип, смахивающий на бродягу.

Валютная проститутка по прозвищу Чеканка подверглась подобному нападению.

— Представляете, — рассказывала она своим товаркам, — меня чуть бомж не изнасиловал! Обслужила я клиента, вышла из гостиницы на улицу. По мосту перешла Фонтанку, стою у какого-то дома, ловлю «тачку», и вдруг из полуподвального окна высунулись две грязные лапы, схватили меня за лодыжки и как дернут! Я упала, а бомж в свой вонючий подвал меня тянет. Почти наполовину, козел, втянул. Тут из парадного вышли какие-то парни, увидели, что такое дело, подхватили меня за руки и давай наружу тащить. Короче, еле-еле от бомжа оторвали, представляете?!

Но вместо сочувствия циничные товарки Чеканки зло посмеялись над подругой и дали ей новую кличку — Бомжиха.

В других случаях объектами нападений стали таксист, бизнесмен, узбекский турист и даже член одной из преступных группировок.

«Братка» после неудачной попытки втащить в подвал едва не хватила кондрашка, но не от самого факта нападения, а от сознания того, что за злодей пытался это осуществить.

— Ну, бомжи, ну, кони педальные. В натуре, гасить буду, — заявил пострадавший, взял бейсбольную биту и отправился на «зачистку» подвалов. С тех пор его никто не встречал и не видел.

А недавно в городе произошло еще несколько странных событий.

Водопроводчик Тупиченко, тот, что некогда обнаружил труп самоубийцы, внезапно уволился с работы. Свой поступок он четко объяснить не мог, говорил что-то невнятное о страшных опасностях, таящихся в подвальной темноте…

Профессор Скотоложский в поисках сбежавшего из квартиры кота спустился в подвал своего дома. Через минуту он выскочил обратно с диким воплем и перекошенным от ужаса лицом. Причина испуга профессора осталась невыясненной, но от пережитого потрясения ученый явно тронулся умом. Он бросил науку, связался с подозрительной компанией малолеток, стал нюхать клей и «тусоваться» по притонам. Одичавшего профессора частенько видят близ Московского вокзала, где он клянчит мелочь.

Визитер из преисподней

Между тем петербургские знатоки мистики и оккультизма стараются найти ответ на вопрос о том, что за дьявольское создание под видом бомжа охотится ночами на горожан и какие темные силы вызвали это исчадье из преисподней.

Единого мнения среди знатоков не наблюдается. Некоторые из них считают, что это демон, принявший облик мертвого человека. В доказательство своей правоты они приводят схожую историю из труда «Демонолатрия» демонолога Николы Рении, изданного в XVI веке. Другие, напротив, уверены, что за оболочкой бомжа скрывается не демон, а оборотень, способный при определенных условиях принимать человеческий образ. При этом знатоки ставят в пример аналогичную историю «Мертвого клошара» — жуткого выходца с того света, в течение 1901–1902 годов наводившего ужас на Париж.

Споры среди знатоков вызывают и темные силы, которые призвали монстра в мир живых. Кое-кто настаивает на том, что это мог сделать сам бомж, чтобы отомстить нашему обществу за все унижения, перенесенные им при жизни. Сторонники этой версии считают, что бомжами не рождаются, ими становятся при известных обстоятельствах, а потому допускают, что самоубийца до того, как стать изгоем, был хорошо знаком с тайными учениями, необходимыми для столь изощренной мести.

Однако большинство знатоков мистики приходят к выводу о том, что в данном случае не обошлось без участия петербургских колдунов-чернокнижников, которые существуют в городе с момента его основания. Перевернутая пентаграмма и надпись на латыни неопровержимо свидетельствуют в пользу этого вывода. Более того, они уверенны, что бомж не кончал жизнь самоубийством, а был принесен в жертву силам Тьмы, чтобы дать чернокнижникам возможность осуществить свой дьявольский замысел — впустить в город леденящий кошмар в виде жуткого существа из преисподней.

Дискуссии знатоков проходят горячо, случается, что оппоненты даже таскают друг друга за волосы и бьют по головам древними фолиантами. Однако обследовать подвал, где был обнаружен труп бродяги, а также пентаграмму и надпись, что, вероятно, могло бы многое прояснить в этой темной истории, они не спешат, опасаясь за свою жизнь. А того, кто рискнул бы спуститься в опасный подвал, — ученого Андрона Фридмана — в настоящий момент нет в Петербурге. Знатоки с надеждой и нетерпением ждут его возвращения из экспедиции под Челябинск на Пустошь Мертвецов, а пока призывают петербуржцев и гостей города проявлять бдительность, чтобы не стать жертвой монстра, скрывающегося под оболочкой бомжа.

Несколько историй, рассказанных на ночь

Свидетельства очевидцев, которые приводятся ниже, были записаны в разное время, но объединяет их одна тема — темного, потустороннего, не поддающегося никаким логическим объяснениям.

Происходило ли это на самом деле? Кто знает… Замечу лишь, что истории эти повидали реально существующие люди, готовые подписаться под каждой строкой. Впрочем, скептикам и атеистам верный совет: в полночь прогуляйтесь по ближайшему городскому кладбищу. Вернетесь с прогулки в здравом рассудке, скажете — ложь. Остальным читателям: хотите, верьте сказанному, хотите — нет. Лично я верю.

Время мертвых

— Скажу честно, тот, кто придумал выражение: «Бояться нужно не мертвых, бояться нужно живых», если не осел, то, значит, никогда не работал в морге. Случись ему поработать там, так он никогда не посмел бы сказать подобную глупость.

Как-то пришлось мне устроиться ночным дежурным в один из моргов. Работа не пыльная, сутки через трое, клиентура покладистая, без особых претензий.

Поначалу, конечно, было страшно и противно. Потом ничего, привык. Страх тоже исчез, особенно когда втемяшил себе в голову это дурацкое выражение: «Бояться нужно не мертвых, бояться нужно живых».

Однажды заступаю на дежурство. К вечеру появляется Митрич. Он в морге этом лет, наверное, сорок сторожем проработал. Приходит и говорит:

— Ты сегодня на ночь в дежурке закройся и не выходи, что бы там ни случилось. Ночь сегодня плохая. Первая ночь полнолуния, всякое может быть.

Тут меня, естественно, прорвало. Какими только эпитетами я Митрича ни наградил: и старым пнем обозвал, и мракобесом — словом, много чего наговорил. Обидно мне показалось, что малообразованный сторож меня, человека с высшим образованием, пугать задумал.

Митрич молча выслушал и говорит:

— Как знаешь, я тебя предупредил, — развернулся и пошел.

К концу рабочего дня об этом инциденте я, наверное, и не вспомнил бы, только насторожила меня одна деталь: Митрич был трезвый и говорил очень серьезно. После работы старший прозектор задержался со мной поговорить на философские темы, сидим в дежурке, спорим, а мне деталь эта — Митрич трезвый и серьезный — покоя не дает.

Поздно вечером мой собеседник ушел. Я запер за ним дверь и остался один. Проверил морозильную установку, посмотрел, все ли в порядке в прозекторских, потушил свет и вернулся к себе в дежурку.

Там так: входная дверь, рядом дежурка и длинный Т-образный коридор, в конце которого расположены двери, ведущие в трупохранилище, прозекторские и другие помещения. Всю ночь в коридоре горит несколько ламп. В дежурке тоже свет гореть должен, но сторожа, если спать ложатся, всегда его выключают. Двери, кроме входной, нигде не закрываются, просто плотно прикрыты. В дежурке на двери задвижка, но всегда дверь оставляли настежь открытой.

Так же было и в ту ночь. На улице тихо: ни ветра, ни шума машин. На небе низкая луна. Читаю Гриммельсгаузена, но нет-нет да прислушаюсь к тишине.

В полночь в сон потянуло. Решил прилечь. И тут слышу, как в коридоре скрипнула дверь. Осторожно, почти неслышно, но скрипнула.

Выглянул из дежурки. В коридоре свет тусклый, рассеянный, там, где двери, — темно, ничего не видно. Как-то не по себе стало. Однако, думаю, пойду погляжу, почему дверь открылась.

Пошел, а чтобы уверенности себе придать, ступаю твердо, шаги отдаются гулким эхом. И тут замечаю, нет, даже скорее чувствую — впереди, в темноте, какое-то едва уловимое движение.

Отчетливо вспоминаю: «Закройся и не выходи, что бы ни случилось!» Медленно отступаю в дежурку, захлопываю дверь и щелкаю задвижкой.

По коридору шорох быстрых шагов, обрывающихся у самой двери. Потом снаружи дверь сильно тянут за ручку. Она подается на несколько миллиметров, дальше не пускает задвижка. В щели мелькает неясный, темный силуэт, и в дежурку просачивается явственный сладковатый запах трупа.

В следующее мгновение я с дикой силой вцепляюсь в дверную ручку. А из коридора что-то безумно жуткое пытается поникнуть в помещение. Царапает дверь, дергает ручку, шарит по косякам и стенам, и все это происходит при полном молчании, не слышно даже тяжелого дыхания. Только тянет из-за двери запахом формалина и холодом.

Вместе с рассветом в коридоре наступает гробовая тишина. Никто больше не царапает, не рвется в дверь. Но я еще долгое время не могу выпустить ручку: так и стою, вцепившись в нее побелевшими от напряжения пальцами.

Настойчивый звонок возвращает меня к действительности и заставляет распахнуть дверь. Коридор обычен и пуст: оттого кажется, что все происходящее ночью было диким, кошмарным сном.

Замок, как всегда, заедает, и я долго не могу его открыть. Наконец мне это удается. На крыльце весело скалится сменщик.

— Ну, ты и здоров спать! Битый час звоню! — изумляется он.

Я невнятно мычу о том, что здорово перебрал спирта, ничего не слышал и что вообще меня лучше сегодня не трогать.

Рабочий день в самом разгаре, а я никак не могу заставить себя уйти домой. Нервно курю на крыльце служебного входа и отчаянно пытаюсь понять, что было ночью — реальность или сон. Рядом курит старший прозектор, о чем-то меня спрашивает, я ему что-то отвечаю, а у самого в голове только одна мысль: «Это был сон, этого не может быть!»

Тут на крыльцо выходит практикант:

— Андрей Андреевич, странный случай. Готовлю на вскрытие труп утопленника, ну того, что привезли позавчера, а у него под ногтями полно белой краски.

— И что же тут странного? — лениво спрашивает старший прозектор.

— Краска засохшая, старая, но надломы и срывы ногтей на руках трупа, по моему мнению, посмертные, свежие.

Они уходят, а я подхожу к двери в дежурку. На высоте человеческого роста, на гладкой белой поверхности отчетливо проступают полукруглые царапины и неровные сколы…

Последнее, что я успел сделать в этом поганом месте, так это позвонить Митричу. И когда на том конце провода раздался его хрипловатый голос, выдохнул в трубку свистящим шепотом:

— Митрич, спасибо тебе, с меня ящик водки!

Пионер

— У одной бабы сын погиб, школьник. Во дворе с горки катался, свалился оттуда и так неудачно, что шею себе свернул. Ладно, похоронили пионера.

И вот однажды просыпается баба среди ночи и чувствует, словно с улицы зовет ее кто-то. Она к окну. На улице темно, только лампа над детской площадкой качается, горку освещает, а на горке стоит мальчик и пристально смотрит в окно.

Баба пригляделась и обмерла. В мальчике том сына своего узнала! Когда хоронили, галстук пионерский ему повязали, вот по галстуку она его и узнала. А пионер ей рукой знак подает, мол, выходи.

Она понимает, что выходить не нужно, но ничего поделать с собой не может. Накидывает подвернувшуюся одежонку — и на улицу.

На горке — пусто, никого нет. Мальчик стоит на углу дома и оттуда ей машет. Она не хочет, но идет, будто в спину толкают. До угла дошла, а мальчика и там нет, он ее уже из-за дороги подзывает.

Жила она на Краснопутиловской улице, неподалеку от Красненького кладбища, и сына на этом кладбище схоронила. Вот и видит, что он ее к себе на кладбище заманивает. А на улице тихо, снег белеет, да слышно, как на Красненьком завыло вдруг что-то, ровно собака бродячая, — протяжно, тоскливо и жутко.

Чем ближе к кладбищу, тем больше она понимает, что никак нельзя ей туда, а идет! Хотела перекреститься, рука как чужая: не слушается, не поднимается.

Так и дошла до самого входа. Смотрит, ворота разомкнуты, мальчик за ними стоит и ее нетерпеливо манит. Бог весть откуда женщина силы нашла, но только сумела на пионера крестное знамение наложить. Тот посинел, затрясся от злобы, пальцем вот так погрозил и пропал.

Утром сторож кладбищенский вышел из сторожки ворота открывать и видит: сидит перед ним в сугробе баба, сидит и крестится. Хорошо, что сторож в тот день рано проснулся, а то бы она насмерть замерзла.

Пионер этот за ней еще несколько раз приходил. Только она его теперь верной молитвой встречала. Молитву прочтет, перекрестит, пионер в окно погрозит и исчезнет. И ничего худого ей сделать не может.

Мертвец подкрался незаметно

— Не знаешь Финского Койрово? Южное кладбище где находится, знаешь? Вот это и есть Финское Койрово. Это сейчас там кладбище, а еще недавно был лесной массив. И мало кто знал, что здесь грибное место, и главное — рядом с городом. Доехал на автобусе до Пулково и напрямик, по полям, ходу примерно 20 минут.

Как-то поехали мы сюда с товарищем. Кладбище уже существовало, но было на нем всего несколько участков захоронений.

Приехали утром, набрали подосиновиков, решили чуток передохнуть. Остановились на поляне, малость выпили, закусили. День солнечный, и, понимаешь, сморило нас. От силы грамм по 150 приняли, а сон навалился, будто по литру выпили.

Проснулся я первым. Смотрю — темнеет, туман поднимается густой, плотный. Думаю: «Угораздило, теперь до дому только к ночи доберемся». А у самого на душе нехорошо, неспокойно и ощущение такое, что не одни мы тут.

Когда с земли вставал, показалось: словно за ближнее дерево кто-то спрятался. Но темнело быстро, туман клубился, толком не рассмотрел. Товарища разбудил, а сам отошел к краю поляны, оправиться.

Слышу, ветка хрустнула. Обернулся и вижу: из-за дерева выходит бледный мужчина и на товарища надвигается. Вначале подумалось, что грибник. Пристальнее глянул, а на нем галстук, рубаха белая, черный костюм. Все мокрое, в желтых разводьях от глины. Лицо распухшее, в трупных пятнах, кожа клочьями висит, и кости черепа наружу выступают!

Товарищ мой как сидел, так и повалился без звука, наверное, от страха сознание потерял. А этот молча нагнулся, схватил и волоком потащил его в сторону кладбища, только ветками — хрусть, хрусть…

Как я добрался до поста ГАИ на Пулковском шоссе, не помню. Гаишникам говорю, что мертвец моего товарища утащил. Они не верят, смеются, а после «психушку» вызвали…

Врачи свое заладили: стресс, стресс. Немного подержали и выпустили. Но человек-то пропал. Начали меня в милицию вызывать. Следователь очень нервный попался. Все орал, мол, колись, как ты дружка замочил и куда труп спрятал? А стоит мне о мертвеце речь завести, так он хватал свод законов и бил им меня по голове. По его словам — «дурь выколачивал».

Товарища моего так и не нашли. Зачислили пропавшим без вести. Только у меня перед глазами так и стоит картина, как мертвец скрывается с ним в тумане, но никто в это не верит и не хочет меня выслушать.

Ловец

— Как-то случилось мне проезжать по Шафировскому проспекту. Дело было поздним вечером. Машина вдруг забарахлила и остановилась почти напротив здания крематория.

Копаюсь в моторе и вдруг чувствую, запах пошел неприятный, гадкий. Смотрю, из трубы дым повалил. Все ясно: покойников сжигают.

Ну, сжигают и сжигают, мое-то какое дело, мне машину ремонтировать надо. Ремонтирую и слышу, что недалеко кто-то не то плачет, не то смеется. Что за черт, кто здесь в такой час плакать и смеяться может? По сторонам оглянулся, никого нет, кругом темно, пустынно.

А плач жалобный все отчетливей, и смех — хриплый, зловещий.

Внимательнее присмотрелся и вот какую картину вижу. Из трубы крематория поднимается столб черного дыма, а в нем изредка мелькают небольшие серые пятна, похожие на человеческий силуэт. Вокруг трубы вьется нечто темное, величиной с ворону, и едва в столбе дыма появляется серое пятно, так это нечто бросается прямо на него. Но самое невероятное, что и плач тот жалкий, и смех зловещий именно оттуда, сверху доносятся!

Перепугался я тогда сильно. Зажигание кое-как исправил, сел в машину и убрался поскорее из этого жуткого места.

Примерно через неделю встречаю своего знакомого, который занимается оккультными науками, рассказываю ему об этом удивительном случае. Он меня внимательно выслушал и говорит, что мне здорово повезло, поскольку я смог удостовериться не только в существовании потустороннего мира, но при этом еще и уцелел, что происходит достаточно редко, особенно для непосвященного человека.

В общем, в тот день я стал свидетелем охоты за душами умерших людей одного из злобных обитателей потустороннего мира. Ловца, как назвал это существо мой знакомый. И еще он заявил, что эту дьявольскую охоту на Шафировском проспекте можно наблюдать довольно часто. Главное, знать определенную фазу Луны и час и строго следовать мерам предосторожности, чтобы наблюдение это не обернулось страшной трагедией.

Петербургское кладбище домашних любимцев

Роман Стивена Кинга «Кладбище домашних любимцев» знает каждый. Кто не читал книгу, тот наверняка смотрел одноименный фильм. Так что нет смысла пересказывать всем известное произведение.

Вместо этого стоит рассказать об одном месте Санкт-Петербурга, в котором с недавних пор начали происходить весьма нехорошие дела, почти по Стивену Кингу. С той лишь разницей, что в романе все происходящее — буйная фантазия автора, а у нас — кошмарная реальность.

Рыбинская улица затерялась в промзоне Московского района. Угрюмая и неухоженная, идущая вдоль насыпи Витебской железной дороги. Своеобразная достопримечательность улицы — полоса отчуждения, вплотную примыкающая к тротуару, где среди тополей просматриваются какие-то холмики, веночки, таблички и оградки. Это городское кладбище домашних любимцев. Никто не скажет, кем и почему именно на этом месте было избрано последнее пристанище для наших меньших братьев. Скорее всего, получилось это случайно, но со временем стало традицией. И вот уже с десяток лет, как многие жители Московского района хоронят здесь своих умерших собак, кошек и прочих любимцев. Отдельные же граждане так даже посещают могилы и льют над ними горючие слезы.

Прошедшим летом известный в кругах городских предпринимателей Андрей Саборов похоронил на Рыбинской улице своего любимого пса — дога Чарли. Прошло несколько дней, и жуткий, леденящий кошмар проник в жизнь преуспевающего бизнесмена.

Вот что рассказал осунувшийся от страхов и переживаний, некогда веселый и жизнерадостный Андрей:

— Однажды собираюсь в свою фирму. В 8 утра за мной приезжает машина. Один охранник страхует на улице, другой поднимается ко мне в квартиру. Так было и на этот раз.

Только мы вышли на лестничную площадку, из соседней квартиры высунулась сбрендившая старуха-общественница и начала бухтеть, что, дескать, опять моя собака загадила всю лестницу.

Я ей спокойно объясняю:

— Мадам, моя собачка недавно сдохла и потому сделать этого никак не могла, даже если бы и захотела.

Старуха давай орать, мол, если не собачка, так, значит, буржуи недорезанные гадят, которых за это убить мало. Охранник на нее цыкнул, карга в него плюнула и дверь закрыла. Тот от ярости в бабкину дверь едва не головой колотит, а я смотрю — и в самом деле на лестнице полно следов от грязных собачьих лап. Отпечатки четкие, крупные и — главное — обрываются у порога моей квартиры. Большого значения этому я не придал, мало ли бродячих псов сейчас бегает, и спокойно поехал в офис.

А ночью снится мне сон, будто спускаюсь в подвал своего дома. Хожу там в полумраке и вдруг вижу, что из дальнего угла на свет выходит моя собака — дог Чарли. Движения вкрадчивые, подозрительные. Весь какой-то странный, неестественный, глаза мутные, словно незрячие. Зову его и тут отчетливо понимаю, что это вовсе не Чарли, а нечто мертвое в облике моего пса! Бросаюсь к выходу из подвала и успеваю заметить, как тварь, пружинисто подобравшись, молча прыгает мне на спину…

Проснулся в холодном поту. На часах — полночь. Вот, думаю, приснится же чертовщина! Пошел на кухню, покурил. Возвращаюсь в спальню и внезапно чувствую, что на лестничной площадке перед моей входной дверью кто-то есть. Откуда появилась такая уверенность, не знаю, но остановился, прислушался. Точно! Через железную дверь нечетко, но доносится чье-то прерывистое, тяжелое дыхание. Посмотрел в «глазок». Пусто! Думаю, может быть, почудилось, и тут явственно слышу, как кто-то, невидимый через «глазок», отходит от двери и спускается вниз по лестнице. «Клац, клац, клац!» — будто собака стучит когтями по каменным ступеням.

С того проклятого дня и пошло! Каждую ночь один и тот же сон: подвал и тварь в облике Чарли. Проснусь, стряхну кошмар сновидения и попадаю в жуткую явь: кто-то или что-то таится на лестнице за порогом, терпеливо и почти неслышно выжидая момента, когда неосторожно распахнется дверь…

В самом конце августа допоздна задержался в фирме. К дому подъехал в полночь. Охранник Романуполо пошел проверять подъезд, а я с шофером и другим телохранителем остался в машине. Слышу, заработала рация, Романуполо докладывает:

— Шеф, в подъезде «чисто», на площадке второго этажа сидит какая-то псина.

— Что за собака? — спрашиваю, а у самого по телу мурашки поползли.

— Черный дог.

— Ошейник кожаный, темный, слева золотистая бирочка, — говорю, заранее зная ответ.

— Точно.

Стараюсь подавить дрожь в голосе, продолжаю расспрашивать:

— Что-нибудь еще необычное видишь?

— Нет, больше ничего. На лестнице только шмонит чем-то, не то тухлятиной, не то говном, не пойму, — хрипит в ответ рация.

— Слушай, Романуполо, — срываюсь на крик, под удивленными взглядами шофера и телохранителя. — Бей эту тварь! Стреляй из пистолета прямо в башку!

— Шеф, но…

— Стреляй! С ментами я разбираться буду!

После короткой паузы охранник неуверенно произносит:

— Хм-м, лучше пинков ей надавать, она и свалит отсюда, — рация замолкает.

Все дальнейшее произошло стремительно, необъяснимо и страшно. В освещенном оконном проеме второго этажа возник неясный, темный силуэт. Зловещая тень силуэта практически полностью заслонила собой лестничный свет, и из машины было невозможно понять, что случилось в мгновенно помрачневшем подъезде. Послышался безумный, дикий вопль. Из парадной, завывая, выскочил Романуполо и, не разбирая дороги, побежал куда-то в кусты. «Гони!» — приказываю шоферу, и за считаные секунды мы находимся уже далеко от дома.

Что стряслось с охранником — неизвестно. Третий день Романуполо не появляется ни дома, ни на работе. Жив он или от страха где-нибудь умер, не знаю. Только я чувствую, той ночью, в подъезде, он столкнулся с чем-то невообразимо жутким.

И еще, я это теперь точно знаю, что меня в облике моего пса Чарли преследует какая-то потусторонняя тварь. Рано или поздно она до меня доберется, — такими словами закончил свой невеселый рассказ Андрей Саборов.

Возможно, кому-то страхи «нового русского» покажутся необоснованными и по-детски наивными. Как бы не так!

В среде серьезных бизнесменов о личной смелости Андрея ходят легенды. Когда на его фирму «наехал» некий криминальный авторитет по прозвищу Толстый, Саборов сделал так, что авторитету пришлось долго перед ним извиняться, а в качестве отступного подарить собственный джип. Говорят, что после крутого разговора Толстый бежал по улице, хныча и причитая: «Саборов сделает предъяву, мало не покажется!» Однако в настоящий момент от прежней смелости Андрея не осталось и следа. Сейчас он живет в загородном доме, окруженный вооруженной охраной, и вздрагивает от каждого шороха.

— Если бы не бизнес, я бы давно свалил за границу, в Америку, в Канаду, к черту на рога! — истерично признался автору этих строк насмерть перепуганный «новый русский».

Впрочем, даже в состоянии, близком к панике, у Андрея достало здравого смысла обратиться за помощью к знатокам оккультных наук. Как оказалось, случай возвращения из мертвых в Петербурге имел уже место. Правда, если в наше время выходцем с того света стала собака, то тогда, в конце XVIII века, им стал человек. Произошло следующее: летом 1797 года в Московской слободе скоропостижно скончался купец Панцырюк. Похоронили купца на Громовском кладбище, а на девятый день после похорон родственники обнаружили в склепе пустой гроб. Сам же покойник обнаружился на окраине слободы. Тронутый тленом Панцырюк возлежал близ забора и, по свидетельству современника, «весьма громко издавал непотребные звуки и источал зело неприятное амбре». Паника в городе была превеликой! Однако оживший мертвец, кроме как отвратительным видом и жутким зловонием, ничем иным живым не досаждал, и вскоре в слободу взглянуть на небывалое чудо потянулись толпы любопытствующих. Пришлось даже выставить пост будочников, дабы сдерживать напирающий народ и не давать мальчишкам-озорникам бросаться в купца сухими коровьими лепехами и камнями. Наконец на место происшествия прибыла команда солдат, которые баграми затащили Панцырюка на повозку и отвезли в анатомический кабинет Академии наук. Осенью того же года в Академии случился сильный пожар. В огне погибло тело купца и все документы научных исследований. Но память об этой истории в Петербурге сохранилась надолго. Еще на рубеже XIX–XX веков матери, приструнивая расшалившихся детей, говорили: «Смотри, не будешь слушаться, Панцырюк заберет!»

Что же касается нашего случая, то здесь знатоки оккультизма единодушны в одном: монстр, возникший из потустороннего мира в облике мертвого дога, агрессивен и крайне опасен, поскольку не опасных там нет. Андрей Саборов, как объект преследования, вероятно, избран волею рока. Жертвой монстра может стать любой человек, и скорее всего им уже стал несчастный охранник Романуполо.

Мнения знатоков разошлись при выборе средства защиты от потустороннего существа, так как для этого необходимо точно определить причину появления в нашем мире исчадья ада. Одни усматривают причиной зловещее расположение небесных светил в момент захоронения дога. Другие определяют виной непосредственно саму Рыбинскую улицу, пролегающую по территории старинного Чумного кладбища. Споры в этом вопросе зашли так далеко, что оппоненты даже подрались. Однако выход из сложившейся ситуации был найден: на днях в Петербург прибывает для консультации д-р Пэдэрсен, большой дока в области мистики и оккультизма.

Правда, пока эксперт пакует в Норвегии чемоданы, местные циники утверждают, что ничего сверхъестественного в этой истории нет. Просто Андрюша Саборов с пьяных глаз похоронил своего пса полуживым, тот очухался, выбрался из могилы и припожаловал к дому, благо от Рыбинской улицы до дома рукой подать. Ну а все последующие события лишь следствие «съехавшей крыши» «нового русского» по причине постоянных стрессов и нервных перегрузок.

Ужасы мертвых домов

Говорят, что заброшенный дом умирает. Это не так. В покинутых жилищах начинается другая жизнь, и иные жильцы бродят в сумраке пустых комнат и коридоров. И тот, кому довелось стать случайным свидетелем существования этой жизни, не может без страха и содрогания вспоминать об увиденном.

Черный человек

На Петроградской стороне Петербурга бывший доходный дом Гольца известен хорошо. Построенный в 1913 году, он серой громадой возвышается на набережной Карповки, привлекая внимание готическим стилем архитектуры.

В 1990 году Ленгорисполкомом было принято решение о капитальном ремонте здания с последующей передачей его в ведение хозяйственного отдела исполкома. После расселения коммуналок в доме Гольца забили досками парадные и окна первого этажа.

Местный кладоискатель Федя Матросов по прозвищу Копала первым из своих коллег узнал благую весть о «капиталке». Городские кладоискатели, чье ремесло заключается в поисках ценностей в домах дореволюционной постройки, люди скрытные и осторожные. В их среде известие о постановке старинного дома на капитальный ремонт принято скрывать друг от друга, поскольку тот, кто первым успеет обследовать пустующее здание, имеет наибольшие шансы обнаружить тайник.

Что же касается дома на Карповке, то в кругу поисковиков он давно уже слыл одним из перспективных объектов. Многие считали, что в его квартирах возможно отыскать немало интересных вещей. Авторитетный поисковик по прозвищу Туша уверенно заявлял:

— Я скажу вам за Гольца. У него всякая рвань углов не снимала. Жили господа состоятельные: ювелир Раппопорт, часовщик Пейсман, купец Боровой, заводчик Юханов. Им таки было что в революцию прятать.

Поэтому, как только Копала узнал о «капиталке», он немедля отправился на Петроградскую сторону и… домой не вернулся.

Отыскался Матросов через неделю в одной из городских больниц. Из-за многочисленных травм, полученных при падении с высоты, его состояние было довольно тяжелым. Прошел без малого год, прежде чем кладоискатель выписался из больницы и смог рассказать о том, что случилось с ним во время поиска сокровищ в стенах старинного дома.

— В тот день на набережной Карповки я появился около девяти часов вечера, — вспоминал Федя, сидя в инвалидной коляске. — Осмотрелся и осторожно проник в дом. Обследование решил начать с квартир второго этажа. Настроил металлоискатель и приступил к поиску.

В одной из комнат наткнулся на «лежбище» бомжей: старый матрац, рваные одеяла и другой хлам. Тут же валялось несколько непочатых бутылок водки и сумка с едой. По всему было видно, что «лежбище» пустует, причем создалось впечатление, что бомжи были кем-то спугнуты и спешно бежали, бросив все свое барахло и даже водку. Меня это почему-то не насторожило, хотя и показалось странным.

Квартиры второго этажа оказались «пустыми». Датчик металлоискателя ни разу не среагировал на подозрительное наличие металла в тех местах, где во времена революции состоятельные петербуржцы обычно устраивали тайники.

На следующий этаж я поднялся, когда на улице стало уже совершенно темно, но поскольку ночь выдалась лунной и на набережной ярко горели фонари, то в доме стоял полумрак, вполне достаточный для продолжения поисков. Но прежде чем приступить к работе, я остановился на площадке перекурить. Глянул на часы. Они показывали полночь. И тут в подъезде отчетливо хлопнула входная дверь. От неожиданности у меня из рук выпала зажигалка и поскакала вниз по ступеням.

На лестнице зазвучали шаги. Кто-то, не таясь, поднимался наверх. По тяжелой, уверенной поступи было ясно, что это не кладоискатель и не бомж. Я осторожно заглянул в пролет. Темная фигура была уже на уровне второго этажа. Когда она поравнялась с окном, сквозь которое ярко светила луна, бросая на противоположную стену изломанные тени от оконного переплета и перил, то на стене не промелькнуло ее силуэта. Фигура не отбрасывала тени!

Мне стало не по себе. Стараясь не шуметь, я заскочил в ближайшую квартиру и начал отступать в глубь коридора, туда, где, по моим предположениям, должна находиться дверь черного хода.

Гул шагов оборвался на площадке третьего этажа, словно тот, кто находился на лестнице, остановился, раздумывая, в какую сторону ему двигаться дальше. Я замер за выступом стены, чувствуя, как от страха все тело покрывается холодной испариной. Наступила мертвая тишина. На набережной послышался гул запоздалой машины, и вновь стало тихо. Сколько так продолжалось? Десять минут, час? Я не знаю. На какое-то мгновение мне показалось, что полуночный пришелец всего лишь плод моего воображения. Но в ту же секунду в дверном проеме показалась темная фигура и уверенно двинулась в мою сторону.

Нервы не выдержали, и я побежал. Коридор казался бесконечным (в питерских коммуналках встречаются такие невероятно длинные коридоры). Сзади раздавалась размеренная поступь преследователя.

Поддавшись панике, я проскочил черный ход и сам себя загнал в ловушку: коридор заканчивался тупиком. Точнее, узкой комнатой с распахнутым окном. На комнатной двери заметил накладной французский замок. Быстро захлопнул дверь и нажал «собачку». Замок сработал. Вовремя! Послышались тяжелые шаги и замерли перед закрытой дверью. Выглянул в окно: расстояние до земли было внушительным.

Внезапно под дверью, там, где между коробкой и полом образуется щель, воздух заколебался и потемнел. Затем он стал приобретать очертания черного человеческого силуэта. Ночной преследователь проник в закрытое помещение! Я вскочил на подоконник и, не раздумывая, прыгнул с третьего этажа. Приземлился неудачно: ударился головой и потерял сознание.

Утром на меня наткнулись бомжи. Пользуясь моим беспомощным состоянием, они украли металлоискатель и рюкзак с инструментом. Днем появилась какая-то строительная комиссия. Строители решили, что я забулдыга, и долго не вызывали «Скорую помощь». Наконец прибыла бригада врачей, и меня увезли в больницу, — закончил свой печальный рассказ Федя Матросов и покатил на коляске к Витебскому вокзалу просить подаяние.

По мнению исследователя аномальных явлений Андрона Фридмана, то, что произошло с кладоискателем в доме Гольца, возможно объяснить так:

— Поиск кладов — дело не только сложное, но и опасное. Особенно когда ищут заклятые клады, не подозревая об этом. Ведь многие из тех, кто их прятал, больше полагались не на тайник, а на силу колдовства. Опытный кладоискатель всегда принимает необходимые меры предосторожности, поскольку заклятие, охраняющее клад, представляет для непосвященного большую угрозу.

Однако могло быть иное — Черный человек! У Сергея Есенина есть поэма, где упоминается полуночный гость поэта — Черный человек. Так вот это не поэтический образ, а одно из последних упоминаний об этом выходце с того света. А впервые о Черном человеке в Петербурге заговорили в начале XIX века. Его появление связывают с именем актера Императорского театра Танеева, продавшего душу Дьяволу. Когда пришло время платы за сделку, Танеев решил бежать из России, но сумел добраться только до Московской заставы города, где погиб при весьма загадочных обстоятельствах. Очевидцы свидетельствуют, что карета актера вдруг окуталась смрадным дымом, вспыхнула и сгорела дотла в считаные мгновения. Отчего коляску охватил огонь, осталось тайной. Самого Танеева, даже его обгорелых костей, тоже не обнаружили. Но с тех пор на ночных улицах города стали встречать Черного человека, страшную тень несчастного актера, сожженного адским пламенем. Иногда такие встречи оканчивались для живых ужасной смертью. Словом, нельзя исключать того, что кладоискатель Матросов во время своих поисков встретился именно с этим петербургским кошмаром.

Дом на болоте

Тихвинский район Ленинградской области слывет «медвежьим углом». Места здесь глухие и малонаселенные, что делает их привлекательными для охотников и рыболовов. Осенью прошлого года сюда приехал поохотиться ведущий инженер завода «Электросила» Яков Айземан. Остановился он у своего знакомого в деревне Воложба.

Утром Айземан ушел в лес и заблудился. Последнее обстоятельство его не испугало, но немало огорчило, поскольку инженер считал себя изрядным следопытом и хорошим знатоком тихвинских лесов. Весь день он бродил по совершенно незнакомым местам, а ближе к вечеру вышел на едва приметную лесную дорогу. «Куда-нибудь да приведет», — решил Айземан и двинулся по ней. Дорога вывела его к заброшенному хутору на краю большого болота.

Судя по всему, хутор был покинут довольно давно. Изба и надворные постройки выглядели мрачно. Айземан поднялся на крыльцо и толкнул входную дверь. Она со скрипом отворилась. Внутри дома ничего примечательного не было, кроме следов давней ночевки: нескольких пустых консервных банок, бутылки из-под водки и охапки дров, брошенной возле лежанки.

Быстро темнело. С болота клочьями наползал белесый туман и тянуло промозглой сыростью. «Переночую в доме, а утром выясню, куда меня черт занес», — решил Айземан и начал устраиваться на ночлег.

Глубокой ночью он внезапно проснулся, почувствовав сквозь сон, как кто-то шаркающей походкой прошел рядом с ним. В первые мгновения инженер лежал неподвижно, но затем испуганно приподнялся на своем ложе. В кромешной темноте ничего не было видно, но Айземан чутко уловил в избе чье-то присутствие и с ужасом понял, что тот, кого скрывает мрак, смертельно опасен. Он торопливо щелкнул зажигалкой. Колеблющейся язычок пламени выхватил из темноты угол лежанки и стоящую в нескольких шагах от него сутулую фигуру старухи.

Айземан от неожиданности вскрикнул. Старуха медленно, словно незрячая, подалась в его сторону, растопырив обе руки. По избе потек сладковатый запах разложения, и Айземан ясно увидел, что к нему приближается труп!

В отчаянии он швырнул в покойницу зажигалкой «Нева», еще советского производства, здоровенной и увесистой, будто кресало. Она тяжело ударила старую в гнилой лоб и, отскочив, мгновенно потухла. В темноте раздался звериный вопль. Айземан бросился в сени. Страх придал ему силы, и он, одним рывком вырвав из закрытой входной двери крюк вместе с пробоем, выскочил на крыльцо.

В окне мелькнуло искаженное злобой лицо старухи. Затем показалась ее костлявая рука с судорожно скрюченными пальцами, которая стала быстро удлиняться, пытаясь схватить инженера. Айземан кинулся прочь от кошмарного дома.

Остаток ночи он бежал по каким-то зыбким кочкам, проваливаясь в торфяную жижу. На рассвете почувствовал под ногами твердую почву и обессилено рухнул. Отдышавшись, осмотрелся и понял, что находится недалеко от Воложбы.

Когда Айземан появился в деревне, то вызвал переполох среди местных жителей, настолько диким был его внешний вид. Однако все, что он рассказал, ничуть не удивило деревенских, поскольку о хуторе на болоте уже давно ходила нехорошая молва.

До войны там проживала одинокая старуха по прозвищу Корениха. Сколько ей лет и чем она занимается, толком не знал никто. Поговаривали, правда, что старуха — ведьма и хранит в своем доме старинную книгу по колдовству. Однажды даже видели, как Корениха бродила по деревенскому погосту, соскабливая мох с крестов на заброшенных могилах и собирая в кошелку кладбищенскую траву — мокрый вьюнец. Старуху боялись и обходили ее хутор стороной.

В 1941 году во время боев на тихвинском направлении в район деревни Воложба вышла немецкая пехотная часть. Хутор, где окопались наши передовые посты, немцы обстреляли огнем артиллерии. Осколок снаряда насмерть сразил Корениху. «Вот фашисты проклятые, угробили бабку», — после огневого налета вздохнули бойцы и похоронили убитую тут же, в одной из воронок.

С 50-х годов охотники, ягодники и грибники стали рассказывать о заброшенном хуторе страшные вещи. Одни слышали в разрушающемся доме чьи-то шаги и стоны, другие замечали в его окнах сутулую, седую старуху. В Воложбе отыскался атеист-комсомолец Гриша Волобуев, решивший развеять все суеверные страхи.

— Вы не советские колхозники, а старорежимные ослы! — заявил он односельчанам и, крепко избив своего родного деда как личность, наиболее подверженную суевериям, отправился на хутор развеивать вздор.

Через пару дней на Воложбинском болоте наткнулись на волобуевскую шляпу и кирзовый сапог — все, что осталось от комсомольца. То, что Гриша угодил в трясину и утонул, ни у кого не вызывало сомнений. Однако причина, загнавшая его на болото, так и осталась невыясненной.

Со временем хутор и дорога к нему заросли лесом и травой. Местные туда не ходили, и отыскать дом старухи можно было лишь с проводником либо случайно, так, как это произошло с инженером.

…Айземан уехал из Воложбы в Петербург, даже не вспомнив о брошенном на хуторе рюкзаке, патронташе и двустволке. По прибытии в город он обратился за разъяснениями к Андрону Фридману. Мнение знатока было следующим:

— В северных областях России по старинному колдовскому обряду колдуну или ведьме нужно было найти себе преемника, чтобы перед смертью передать ему все секреты своих запретных знаний, обычно в виде рукописного свода. В противном случае их черные души не могли найти успокоения и были обречены на вечные муки. Внезапная смерть Коренихи нарушила этот обряд и стала причиной появлений призрака ведьмы.

Мотобот № 666

Встреча с кораблем-призраком Летучим Голландцем издавна является для мореплавателей предвестником черной беды.

Многие утверждают, что кроме Летучего Голландца других проклятых кораблей не существует. Однако подобные заявления не соответствуют действительности.

Капитан Сигвард

Эта история началась в Финляндии, незадолго до так называемой зимней войны.

В 1937 году в Кексгольме (ныне Приозерск) поселился шведский капитан Юхан Сигвард. Его появление в заштатном финском городе вызвало повышенный интерес, который скоро сменился чувством неприязни и страха. К чему, кстати, имелись веские основания.

Сигвард был огромен ростом, силен и нелюдим. Всех финнов считал недочеловеками, о чем, бывало, и сообщал местным жителям. Имел собаку чудовищной злобы и мутной породы (говорили, что помесь гренландской лайки и полярного волка). Поселился на Дальней Мызе, месте, имеющем скверную репутацию. На воскресных церковных службах отсутствовал. Когда же досточтимый пастор Сиволайнен проявил интерес по поводу того, какой он веры придерживается, капитан с гадкой ухмылкой ответил: «Иудейской» — и так злобно глянул на священника, что тот счел за благо немедля ретироваться.

Вскоре Сигвард приобрел морской мотобот «Господня благодать» и, закрасив его прежнее название, вывел на борту черной краской зловещие цифры — «666». Затем на Дальней Мызе появился гость капитана: глухонемой тип с лицом закоренелого преступника. С этого момента практически каждую ночь мотобот «Три шестерки» (как его окрестили местные жители) уходил в открытую Ладогу. Зачем? О причинах можно было только догадываться, но то, что не для лова рыбы, в этом не сомневался никто.

Однажды рыбаки Карвонен и Такконен задержались на промысле. На озеро опустилась тихая ночь, что бывает на Ладоге редко. Показалась луна, озарив все вокруг холодным, мертвенным светом.

— Полнолуние, — сказал Карвонен.

— О да, — через полчаса согласился Такконен.

Внезапно чуткое ухо Карвонена уловило прерывистый вой.

— Волк воет, ты слышишь, Такконен? — спросил он.

Такконен подумал и ответил:

— Мы стоим у Чертовой банки, до берега свыше десяти километров, каким, по-твоему, Карвонен, должен быть этот волк, чтобы его голос был слышен на таком расстоянии?

Но вой становился все отчетливей, и столько скрытой угрозы и ярости таилось в нем, что оба замерли и тревожно переглянулись.

Утлый челн качнуло тяжелой волной, и рыбаки увидели проходящий недалеко от них на малых оборотах мотобот Сигварда. На носу «Трех шестерок» возвышалась могучая фигура капитана. Рядом с ним сидела его страховидная собака. И чья глотка, человеческая или собачья, исторгала столь неистовый и пугающий звук, определить было невозможно. («Оба выли», — позже уверяли рыбаки.) Издалека, с темных просторов Ладоги, ответило неясным зовом: не то зловещим шепотом, не то жутким вздохом. Или это налетел порыв ветра? Но мотобот тут же изменил курс и пошел в открытое озеро.

Накануне дня Святого Улофа, когда, по старинным скандинавским поверьям, ведьмы и прочая нечисть слетаются на шабаш в местечко Блакулла, в Кексгольме случилось несколько кошмарных событий. Ночью кто-то проник в городскую кирху и совершил в ней ужасное святотатство: надругался над распятием, посбивал с постаментов скульптуры святых и оставил на кафедре проповедника некую мерзость, схожую видом и запахом с человеческим экскрементом. А вечером следующего дня кем-то был похищен пятилетний ребенок вдовы Лисы Ховенхеймо, побирушки и горькой пьяницы, живущей на окраине города. Ее сосед, старик Саполайнен, утверждал, что девочку увез на большой лодке с числом зверя сам Дьявол — огромный и страшный. Однако окружающие к словам старого отнеслись безразлично, поскольку всем хорошо было известно, что Саполайнен, вследствие преклонного возраста и тяжелой контузии, полученной им в боях с «красными финнами», давно уже замечает вокруг себя апостолов, ангелов и чертей… Только директор местного краеведческого музея Вяхавяйнен, человек начитанный и прозорливый, воспринял слова ветерана серьезно и поспешил к полицейскому исправнику Кууконену, которому сообщил о своих подозрениях. Полицейский вежливо выслушал его и сказал:

— Ко мне уже прибегал наш городской библиотекарь господин Кюляя, так вот он считает, что Сигвард — это большевистский агент Иван Днепрогесов, готовящий в Финляндии новую революцию. С библиотекарем ясно: свихнулся человек на шпионских романах, но от вас, честно признаюсь, таких выводов не ожидал, тем более со всей этой мистикой и чертовщиной.

Однако в отчете о происшествиях, составленном для полицейского управления в Хельсинки, исправник подробно изложил версию Вяхавяйнена, выдав ее за свою, а на Дальнюю Мызу направил полицейский наряд. Правда, полицейские вернулись ни с чем: хозяин и его гость отсутствовали, как и мотобот у причала.

В полночь 31 августа, в день Святого Улофа, над Ладогой разразился сильнейший ураган и гроза. Такого буйства стихии не помнили старожилы. Волнами повредило мол и городской причал, порывами ветра валило вековые деревья и срывало кровлю с домов. И всю ночь в предместьях Кексгольма жарко пылала, вероятно, подожженная ударом молнии Дальняя Мыза…

После этого урагана мотобот «Три шестерки» больше не видели. Он вместе с командой бесследно канул в пучине озера. Полицейские запросы в порты Лахденпохья, Сортавала, Импилахти и даже официальное обращение к советским пограничникам не принесли положительных результатов.

Призрак Ладоги

Летом 1955 года старшина Балтийского флота Семен Шкруднев гостил у своей родни в поселке на побережье Ладожского озера. Как-то под вечер он вышел на моторной лодке в Ладогу, чтобы проверить поставленные накануне сети. В районе острова Ряпой моторка налетела на «топляк» и быстро затонула. Семен вплавь добрался до каменистого островка. Всю ночь старшина «куковал» на холодных камнях, оглашая темноту яростными воплями о помощи. Едва стало светать, как он заметил проступающий сквозь туман силуэт стоящего мотобота. Семен закричал, привлекая внимание, но тщетно, на судне не отозвались. Недолго думая, Шкруднев бросился в воду и поплыл к мотоботу, благо до него было около сотни метров. Доплыв, стал кричать и стучать по обшивке, и вновь ответом ему служила непонятная тишина. Старшина заметил свисающий с кормы трос, схватился за него, подтянулся и перевалил на палубу. Когда он очутился на ней, судно медленно двинулось от острова, оставляя его за стеной густого тумана.

Первое, что почувствовал Семен на борту, — странный, почти зимний холод и сильный запах потревоженного ила. Затем он обратил внимание на поржавевшие судовые механизмы и снасти, палубу, густо заваленную засохшим птичьим пометом, валяющиеся на ней пучки гниющих водорослей и трупы чаек.

— Вот так свинарник, мать твою! — сказал старшина, привыкший к флотской чистоте и порядку, и заметил стоящую у штурвала фигуру в брезентовой робе.

Шкруднев направился к рубке и, подойдя к открытой двери, спросил:

— Куда идем капитан?

— В ад, — ответил глухой, словно из трюма, голос.

Семену показалось, что он ослышался, но в это мгновение фигура повернулась к нему. Под низко надвинутой капитанской фуражкой старшина успел рассмотреть желтую кость с черными пятнами тлена, зияющие пустотой провалы глазниц, темный провал носа и жуткий оскал мертвых зубов! В ту же секунду Шкруднев бросился за леера и, подстегиваемый диким ужасом, быстро поплыл прочь от страшного мотобота.

Когда старшину случайно заметили с проходящего рыболовецкого баркаса, он едва держался на плаву. Рыбаков удивило, что при оказании помощи тонущий сопротивлялся и, уже вытащенный из воды, пытался снова выпрыгнуть за борт, пока его не напоили спиртом и не заперли в кубрике.

С этого момента команды пассажирских пароходов, грузовых и рыболовецких судов время от времени наблюдали в разных районах Ладоги мрачный, неухоженный мотобот. Обычно его видели в сумраке наступающего рассвета либо на закате, но несколько раз встречали и ночью. На облупленных, поржавевших бортах с трудом угадывался какой-то трехзначный номер, точно определить который не представлялось возможным. «Сегодня опять „обструхая“ встретили», — бывало, сообщали капитаны ладожских судов и всякий раз отмечали одну и ту же странную деталь: на палубе мотобота никогда не было видно людей.

В августе 1982 года в пионерском лагере «Ладожский» на вечернем построении недосчитались трех пионеров.

— Немедленно разыскать и наказать негодяев! — рявкнул в рупор начальник лагеря.

Пионервожатые бросились исполнять приказание. Один из них, по фамилии Друзман, заметил, как от лагерного причала отчалил мотобот со стоящими на корме пионерами.

— Стоп машина! — заорал Друзман.

Дети радостно загалдели, узнав своего вожатого, а из рубки показалась фигура в замызганной робе, и мотобот скрылся в вечернем тумане.

На поиски пионеров, увезенных на неизвестном судне, были брошены лучшие милицейские силы. Сотрудник областной прокуратуры строго допрашивал Друзмана:

— Значит, номера мотобота и личность из рубки ты не запомнил. Что же в таком случае тебе удалось разглядеть?

— Мне показалось, что одежда на том типе как-то странно болтается, словно на вешалке. Под ней совершенно не чувствовалось тела, — подумав, ответил вожатый.

— М-да, сомнительный ты фрукт, Друзман. Тебе бы, дылде, на заводе работать, а ты с детишками возишься, пионерок за ляжки хватаешь. Опять же, следствию ничего полезного сообщить не желаешь. Арестовать тебя следует, Друзман, — злился на бестолкового свидетеля работник прокуратуры.

Тот пугался и начинал жалобно хныкать.

Пропавших детей искали долго, но тщетно. Неустановленным остался и мотобот, хотя следствие проверило все малотоннажные суда Северо-Западного пароходства и даже Ленинградского морского порта.

Последний раз призрачное судно видели на Ладоге зимой 2000 года при весьма трагических обстоятельствах. Под вечер 27 февраля сильным ветром в Волховской губе оторвало от берега огромную льдину с рыбаками-любителями и понесло в открытое озеро. В беду попало около тысячи человек. Из-за сложных метеоусловий и плохой видимости спасательные работы пришлось отложить до утра, поэтому всю ночь бедолаги провели среди мрака, стужи и волн.

Когда эвакуация рыбаков завершилась, многие из них принялись возмущаться:

— Почему ваш мотобот взял на борт всего четырех человек и ушел? Где этот капитан, мы ему рыло начистим!

— Спасательные работы производились вертолетами, никаких судов задействовано не было, — удивился начальник оперативного штаба.

Однако выяснилось, что в полночь к дальнему концу льдины неслышно пристал мотобот. Толпа с надеждой побежала к нему, но едва на борт поднялось четверо самых резвых рыболовов, он не стал ждать других и ушел в бушующее озеро.

— Ничего не понимаю, — развел руками начальник штаба.

На всякий случай он связался с региональными МЧС, где получил подтверждение, что ни одно судно в эвакуации рыбаков участия не принимало.

Мотобот Дьявола

Загадочные события, происходящие на Ладожском озере, привлекают внимание многих исследователей аномальных явлений, как отечественных, так и зарубежных. Петербургский ученый Андрон Фридман считается одним из наиболее компетентных специалистов в этом вопросе. Вот его комментарий:

— Начну с того, что Ладога скорее является внутренним морем, нежели озером, настолько оно большое и глубоководное. С ним связано множество мистических легенд и поверий, которые дошли до наших дней с древнейших времен. К примеру, в средневековой Улеаборгской хронике имеются строки о том, что тот, кто сумеет подчинить своей воле водных духов Ладоги, сумеет овладеть несметными сокровищами, сокрытыми в его глубинах. Там же приводится ряд историй о контактах людей с духами озера. В разное время этим занимались такие зловещие личности, как алхимик из Каяни Альбрехт Тиле, выборгский наместник и чародей Кнут Поссе, новгородский чернокнижник Семион Свибла. Хроника гласит, что для них занятие столь кошмарным делом завершилось трагически, поскольку из всех выходцев с того света утопленники наиболее свирепы и коварны.

Что касается капитана Сигварда, то о нем следует сказать следующее. Родился в Упсале в 1883 году. С отличием окончил Морскую навигаторскую школу в Гетеборге и в качестве помощника капитана начал плавать на каботажных судах. В 1923 году на Аландах близко сошелся с приверженцами запрещенной секты «Великий граф Барбатос» (Барбатос — имя демона, описанного в XVI веке демонологом Иоганном Виром) и с этого момента стал одним из ее адептов. В 1930 году на него пало подозрение, что, будучи капитаном, он превратил грузовое судно «Королева Кристина» в место сборищ мрачных типов, справляющих некие таинственные обряды. Правда, неопровержимых доказательств этому не нашлось, но тем не менее Сигвард был уволен из Морского ведомства. До 1937 года он проживал в Германии, Польше и Венгрии, где также был замечен в сомнительных связях, пока наконец не перебрался в финский город Кексгольм.

Зная о древнем ладожском поверье, Сигвард решил на практике испытать свои тайные знания, вступив в контакт с водными духами. Это ему удалось, поскольку осквернение кирхи и кража ребенка с целью ритуального убийства — есть жертвы, принесенные им для ублажения потусторонних созданий. Но затем Сигварду, вероятно, не хватило знаний, чтобы полностью подчинить своей воле коварных утопленников, и они погубили его вместе с мотоботом.

С тех пор неприкаянная душа капитана появляется на Ладоге в виде призрачного корабля с мертвецом на борту и представляет огромную опасность. Доказательство этому — бесследно пропавшие пионеры и четверо любителей зимней рыбалки. Однако, по моим данным, исчезнувших людей гораздо больше. Просто не всегда находятся свидетели того, что несчастный, перед тем как пропасть без вести, становился пассажиром дьявольского мотобота.

Нехорошее место

Людская молва издавна наделяет старые замки недоброй славой. Жуткие истории о привидениях, демонах и прочей чертовщине можно легко обнаружить в древних фолиантах или услышать от старожилов в отношении практически любого из датских, германских, английских, румынских либо венгерских замков.

Нам в этом плане тоже повезло — Выборгский замок, основанный в 1293 году, прямо сказать, нехорошее место.

«А в полночь третьего декабря слышали люди протяжный вой и видели у подножия башни страшную тень», — это строка из скандинавской хроники. Время действия: середина XIV века. Место действия: Выборгский замок.

Вот еще отрывок из хроники начала XVII столетия, который тоже имеет непосредственное отношение к Выборгу: «прображничав в трактире добрую половину ночи, землемер Эрик Сундстрем и Карл Вильгрен на Абоском мосту встретили огнедышащего демона. Демон набросился на них, схватил несчастного землемера Эрика Сундстрема и скрылся с ними под землей».

Средневековые свидетельства о жутких происшествиях в Выборге не единичны. Но чтобы не раздражать нынешних скептиков, из мрачных времен Торгильса Кнутссона и Микаэля Агриколы вернемся в наше время, век XX.

Корреспонденция газеты «Копейка» за 1908 год — «темная человеческая фигура на башне Выборгского замка, вызвавшая столь сильное беспокойство и слухи среди обывателей города, по мнению пристава 2 участка г. Кастраки, есть выходка беспутной гимназической молодежи. Полиция принимает меры для установления возмутителей спокойствия».

Та же газета приводит старинную легенду о том, что до завоевания территории Карельского перешейка шведским маршалом Торгильсом Кнутссоном остров, на котором впоследствии был воздвигнут замок, считался среди древних карел местом захоронения злого колдуна, а значит — проклятым.

В 1910 году по инициативе историка Петербургского университета Николая Голомидова была предпринята попытка исследования так называемой Матвеевой дыры — подземного хода, сооруженного в XVI веке Иоганном де Порте и связывающего замок с городом. Ввиду ветхости сооружения далеко вглубь исследователям проникнуть не удалось. В записках ученого есть запись об обнаруженных на кирпичных стенах и своде непонятных каббалистических знаках, а также замеченной в глубине подземного хода неясной человеческой фигуре. Последнее ученый относит на счет рассеянного света керосиновых фонарей и нервного напряжения участников экспедиции, хотя и делает оговорку, что при этом все присутствующие испытали чувство безотчетного страха, как если бы из мрака тоннеля на них надвигалось нечто жуткое и неимоверно опасное.

С «Матвеевой дырой» связана и другая непонятная история. По распоряжению выборгского градоначальника в 1911 году в замке был создан военно-исторический музей имени Петра Великого. В один из осенних дней рядом с «дырой» было обнаружено мертвое тело главного смотрителя музея. Причина смерти — разрыв сердца. Кто или что до смерти напугало молодого, сильного мужчину, участника боев под Мукденом, так и осталось невыясненным. Но, судя по искаженному предсмертной гримасой лицу покойного, испуг этот был просто кошмарен.

От финского периода истории Выборга упоминаний загадочных случаев осталось немного. Большая часть выборгского архива погибла во время эвакуации города зимой 1939/40 года. Из того, что известно, стоит упомянуть случай в 1932 году, когда поздним вечером некий рыбак Микко Таканен обратил внимание на блуждающие отсветы огня в бойницах замковой башни. По свидетельству рыбака, огонь исходил не от фонаря, факела или свечи, а был каким-то неестественно мертвенным и мерцающим. Этот случай настолько напугал бедного Таканена, что он больше никогда не рыбачил в бухте Салакка-Лахти.

После окончания советско-финской войны Выборг вместе с территорией Карельского перешейка отошел в состав Советского Союза. Всю весну 1940 года в замке дислоцировался саперный батальон, занятый разминированием города и окрестностей.

История сохранила уникальный документ тех лет — рапорт командира 2-й роты лейтенанта П.В. Гарбузова:

«17.04.40 г., находясь на посту № 4, боец 1-го взвода Должностюк в 00.15 часов открыл стрельбу из винтовки. Прибывший на место происшествия караульный наряд в составе старшего наряда мл. командира Коцюбы и красноармейцев Катушкина, Гогаберидзе застал на посту красноармейца Должностюка, который показал, что открыл огонь по фигуре в балахоне и с костяным лицом. По словам часового, после выстрелов фигура бесследно исчезла.

Поднятый по тревоге караульный взвод никого постороннего на территории крепости не обнаружил.

Красноармейцем Должностюком израсходовано 4 (четыре) боевых патрона. Пострадавших в результате беспричинной стрельбы — нет».

Резолюция командира батальона майора Кирзы:

«Ком. роты т. Гарбузову, принять меры по усилению бдительности личного состава при несении караульной службы для исключения возможности проникновения на территорию части финских лазутчиков.

Политруку роты т. Роцерману усилить антирелигиозную работу среди личного состава роты.

Красноармейца т. Должностюка наказать в дисциплинарном порядке.

О выполнении приказа доложить 20.04.40 г.».

Вот такое нехорошее место — Выборгский замок.

О других таинственных происшествиях после 1944 года и до наших дней известно не так уж и много. То, что такие происшествия случались, в этом сомневаться не приходится. Другое дело, что их никто не воспринимал всерьез, а напротив, к ним относились по принципу неисправимых скептиков и отчаянных атеистов — этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. А напрасно…

В послевоенные годы Выборгский замок долгое время стоял заброшенным и пустым. Так вот, городские мальчишки лазить туда опасались. И опасались они не милиции или уголовников, а некоего зловещего обитателя замка, о котором по Выборгу ходило много разных слухов. Одни говорили, что в замке с войны скрывается сумасшедший финн, другие верили в привидение, но большинство утверждало, что все это выдумки и бред.

Однако нашелся тот, кто рискнул проверить правильность слухов. Вожак местных пацанов, 17-летний оболтус и хулиган по кличке Гопа, на спор отважился остаться в замковой башне на ночь. Утром его нашли обезумевшего и седого. От пережитого потрясения Гопа потерял дар речи и мог только мычать. На какое-то время он даже стал своеобразной городской «достопримечательностью». Еще в середине 70-х Гопу можно было встретить на выборгском железнодорожном вокзале, где он, седой и мычащий, приставал к пассажирам, клянча деньги на водку. А что же случилось с ним в замке той ночью, так и осталось тайной.

И, наконец, случай из декабря 1996 года. Исследователь средневековой архитектуры Пауль Густафсон проводил в Выборге фотосъемку старинного бастиона Панцерлакс. Закончив работу, он решил заглянуть в замок, поскольку до электрички на Петербург оставалось еще порядочно времени.

В декабре темнеет быстро, а в тот день вечерние сумерки наступили даже как-то раньше обычного. Густафсон шел по Нижнему двору замка, рассматривая постройки XVII–XVIII веков. Кроме исследователя, во дворе никого не было (местные жители в музей ходят редко, а приезжих в декабре практически не бывает).

На одном из зданий исследователя заинтересовал элемент архитектурного декора. Чтобы рассмотреть его более тщательно, Густафсону понадобилось сойти с расчищенной дорожки в снег, когда он внезапно заметил стоящую поодаль темную фигуру. По словам Густафсона, что-то нехорошее, неживое было в этой фигуре, и это заставило его остановиться. «Потусторонняя фигура» — позже именно так он охарактеризует ее.

На его счастье, во дворе раздались громкие голоса охранников, и фигура пропала так же внезапно, как и появилась. Зато грубияны охранники с криками, что музей закрывается, набросились на Густафсона. Он попытался рассказать им о странной фигуре, но услышал в ответ серьезное обещание относительно разбитых очков, если «не прекратит гнать пургу про покойников и сей же момент не покинет охраняемую территорию».

Вот такое нехорошее место — Выборгский замок.

Замок, кстати, знаменит тем, что является единственным сохранившимся в Европе островным замком XIII века. Своими таинственными событиями наш замок неизвестен и незнаменит. Тогда как какое-нибудь западноевропейское каменное недоразумение с мелким и зашуганным привидением имеет мировую известность. Что, согласитесь, несправедливо.

Хотя теперь, следует надеяться, положение несколько изменится. Причем в нашу пользу.

Чертово болото

На севере Ленинградской области, рядом с деревней Жарок, раскинулось обширное болото, которое на картах официально называется Соколий мох. Здесь нет стоячей, затхлой воды, осоки, камыша и миллиардов квакающих лягушек. Соколий мох — болото особенное. Вся его огромная территория покрыта мелкими сосенками, осинками, корявыми березами, а под ногами упруго пружинит мох. Есть на болоте и небольшие озерца (местные называют их бочагами), в которых можно искупаться и в которых водятся мелкие окуни, черные от торфяной воды. Встречаются песчаные гряды, покрытые высокими корабельными соснами. Имеются и страшные, гибельные места, куда и человеку, и животному путь заказан — попадешь в трясину, засосет — и ахнуть не успеешь!

Но главное достоинство болота — невероятное количество грибов и ягод. В Ленинградской области нет места более богатого дарами природы, чем Соколий мох. Каждый сезон люди носят отсюда корзины ядреных подосиновиков, подберезовиков и мешки отборной черники, брусники и клюквы.

Вот, правда, местные жители ходить на болото боятся и называют его не иначе как Чертовым болотом. Ходят туда, лишь когда острая нужда заставит, но в самые ягодные и грибные места не заходят, так, поблизости, бродят. А на вопрос: «Почему?» — серьезно отвечают: «Черт унесет».

Студент

Случилось это в 1961 году, когда в космос на корабле «Восток» стартовал первый советский космонавт Юрий Гагарин.

А через месяц после исторического старта в деревне Жарок для сбора редких образцов сфагновых мхов объявился студент пятого курса ботанического факультета Ленинградского университета. Был этот студент, как и положено быть студенту, в очках, нестриженый, нескладный и очень задорный.

— А на Марсе будут яблони цвести! — пел студент, входя в дверь колхозного правления, чтобы определиться на постой.

— Да на кой ляд мох тебе этот сдался? — спросил его председатель, мужик смекалистый, но далекий от мудреной науки о растениях.

— Для дипломной работы, — ответил студент.

— А, ну тогда собирай, собирай, нам этого добра не жалко. Эвон его сколько, хоть возами вози, — решило поселковое начальство и определило студента на постой к одинокому ветерану войны по прозвищу Шлеп-Нога.

Прожил приезжий в деревне несколько дней. Отъедался здоровой деревенской пищей, тщательно готовился к экспедиции и изучал карту болота, где, по его мнению, должно было быть скопление сфагновых мхов. Местным студент понравился, особенно своими рассказами о перспективах межгалактических перелетов советских космических кораблей, стыковках космических станций и о том, что «на пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы».

— Ты гли-кось, что делается, аж жуть берет, — изумлялись бабы.

— Да, это вам не корову за цыцки дергать. Наука, мать ее, понимать надо, — степенно отвечали мужики, дымя самокрутками и гулко сморкаясь.

Жарким погожим днем 16 мая студент отправился на болото. На околице Шлеп-Нога строго сказал ему:

— Ты, парень, далеко на болото не заходи и до заката там не оставайся.

— Почему? — искренне удивился ботаник.

— Черт унесет, — серьезно ответил старик.

Студент смеялся обидно и долго. Наконец, отсмеявшись, утер выступившие на глазах слезы и сказал:

— Дед, люди в космос летают, в космос, понимаешь?! А ты о каких-то чертях ерунду городишь.

— Я тебя предупредил, — в сердцах бросил ветеран и заковылял прочь на скрипучем протезе.

Студент смело направился на болото. И долго еще до Жарков доносилась его звонкая песня: «Я знаю, друзья, караваны ракет помчат от звезды до звезды…», становясь все глуше и глуше, пока наконец не утихла совсем.

В деревню ботаник не вернулся ни вечером 16 мая, ни на другой день, ни на третий.

Местные жители забили тревогу. Участковый милиционер Иван Пузыня, тучный, добродушный дядька, опохмелился, крякнул, незлобливо матюгнул ботаника, свое малое жалованье, Никитку-кукурузника, всеобщую гонку вооружений и, собрав понятых и доброхотов, отправился на поиски пропавшего.

Поиски прошли безрезультатно. Вечером на стол начальника районного отделения милиции лег рапорт участкового:

«Сегодня, 19 мая 1961 года, мною, участковым инспектором Пузыней И.И., совместно с понятыми (фамилии опускаются) произведен поиск тов. Скукоженко П.Т., пропавшего на болоте Соколий мох 16 мая сего года. В северной части болота в квадратах (координаты опускаются) ничего подозрительного типа следов борьбы, крови и другого, что могло бы сделать вывод о возможности свершения преступного посягательства на жизнь тов. Скукоженко со стороны человека или дикого зверя, обнаружено не было. На неоднократные крики голосом: „Ау!“, „Эгэ-гэй!“, „Отзовись!“, „Где ты, студент?“ и т. п., а также на выстрелы из охотничьих ружей никто не отозвался.

Бочаги, расположенные на болоте, на предмет обнаружения в них трупа пропавшего нами были обследованы посредством тыкания туда баграми и кольями. Понятой тов. Жухрай даже вызвался добровольно нырнуть в каждый из бочагов. Однако ныряние ему было категорически запрещено, поскольку тов. Жухрай во время процесса поисков успел выпить поллитровку самогона и оказался до изумления пьян. За столь безответственный поступок понятому Жухраю мною на месте был объявлен строгий выговор. На что вышеозначенный товарищ облаял меня матом, добавив при этом иностранное, непристойное слово: „пинкертон хренов“.

Поиски тов. Скукоженко были прекращены в 21.00 19 мая сего года. По моему мнению, он, не зная особенностей Сокольего моха, мог выйти к северо-восточной части болота, где имеются топкие места, попасть в одно из них и утонуть».

Прочтя рапорт участкового, начальник милиции тяжело вздохнул:

— Ты, Иван Иванович, сколько классов закончил? Шесть, а потом война помешала, понятно. Инфаркт я скоро, Пузыня, от твоих рапортов получу. Ну как мне такой документ визировать и наверх отправлять, ты подумал? Вот послушай «посредством тыкания туда баграми и кольями». В озерах баграми и кольями ищут или шарят, а тычут подобными предметами в жопу. В жопу, Пузыня, понятно, тебе?! Ладно, свободен.

Начальник милиции хоть и поругивал малограмотного участкового, но при этом ценил его и уважал, поскольку недавно участковый сумел задержать злостного расхитителя соцсобственности, пытавшегося украсть машину комбикормов.

На розыски студента были направлены еще три группы поисковиков, обшаривших болото вдоль и поперек. Но результат оказался нулевым. Не нашли ни самого студента, ни его трупа, ни его вещей. Как в воду ботаник канул…

Официальное следствие пришло к выводу о несчастном случае, гибели тов. Скукоженко П.Т. в трясине. На этом дело и закрыли.

Жители Жарок печалились:

— Жалко очкастого, жалко. Как он нам про космос интересно рассказывал да песни пел, и на тебе — пропал, будто и не было человека.

Один Шлеп-Нога гоголем ходил по деревне и довольно вещал:

— Предупреждал я его про черта, ох, предупреждал. Так ведь нет, не послушал ветерана. Дураком меня назвал, умник. Вот теперь и пускай на пару с чертом о космосе своем в трясине булькает…

Медведь-людоед?

После бесследного исчезновения студента на болоте долгое время все было тихо и спокойно. Приезжие из Ленинграда, Киришей, Тосно и близлежащих деревень толпами валили на Соколий мох собирать богатый урожай грибов и ягод. Даже жители Жарок, осмелев, уходили за дарами природы в самые глухие углы болота.

Новая трагедия случилась в августе 1973 года. На этот раз пропала большая охотница до грибов, жительница поселка Померанье, 72-летняя старуха по прозвищу Грибоедиха. На след бабки наткнулись утром третьего дня. Сначала был обнаружен ее брошенный платок, затем резиновый бот и лыковое лукошко, полное отборных грибов. По всему было видно, что старуха от кого-то бежала, но сухой мох плохо сохранил следы как жертвы, так и ее преследователя. Вместо четких отпечатков на поверхности болота сохранились лишь неясные вмятины с вырванными кое-где клочьями мха.

Но самая ужасная находка ожидала поисковую группу на краю топи в северо-восточной части болота. В нескольких метрах от зыбкого берега из трясины по локоть торчала синяя человеческая рука со скрюченными пальцами. Видимо, старухе Грибоедихе не удалось полностью измерить глубину топи. Где-то на полпути ко дну она зацепилась за какую-то подводную корягу, умерла от удушья, но сумела-таки послать живым свой жуткий прощальный привет…

Некоторое время на берегу царило тягостное молчание. Затем поисковики во главе с участковым Пузыней принялись строить планы о том, как удобнее достать утопленницу. Из веревки соорудили некое подобие лассо и после упорных попыток накинули его на торчащую руку. По команде, раз-два-три — дернули! Веревка лопнула, Грибоедиха осталась в трясине.

— Крепко засела, тут трактор нужен, — сказал кто-то.

— Ага, трактор, — зло сплюнул Пузыня. — Может, тебе еще вертолет подогнать.

— А что, мужики, давайте я нырну, бабку достану, — вызвался тов. Жухрай, где-то уже изрядно хлебнувший.

В ответ участковый схватил сухостоину и со всего маху двинул ей по горбу добровольца-ныряльщика. Жухрай взвыл от боли и, матерясь, побежал отлеживаться на ближайшую кочку.

В конце концов какой-то умник притащил из Жарков стальной тонкий трос. Петлю от троса ловко накинули на сгиб руки погибшей и, словно бурлаки на Волге, с криками и уханьем принялись тянуть. Трос рассек мертвую плоть, разорвал связки локтевого сустава, и мертвая рука, как пробка из бутылки, вылетела на берег. «Бурлаки», потеряв точку опоры, попадали друг на друга. Тело старухи осталось висеть на коряге под торфяной жижей.

— Вытащили, мать твою… — тяжело вздохнул участковый, поднимаясь с болотных кочек.

После страшной смерти Грибоедихи на болоте бесследно пропало еще несколько человек, в основном приезжие из Ленинграда. Их исчезновение объясняли одинаково: утонули в трясине. А ветерана Шлеп-Ногу за его слова о черте, который якобы уносит людей, какой-то безутешный родственник, потерявший на болоте жену, так даже избил.

— У людей горе, а ты тут всякой хренотенью душу изводишь. Я не погляжу, что ты ветеран, оторву вторую ногу, — кричал родственник, нападая на Шлеп-Ногу, пока его не оттащили местные жители.

В июле 1987 года на песчаной гряде болота был обнаружен новый труп, который при всем желании нельзя было отнести к разряду утопленников. Труп принадлежал мужчине средних лет и был зверски изуродован, точнее, наполовину съеден. На песчаной почве вокруг мертвеца четко отпечаталось множество следов, по форме напоминающих босую человеческую ногу с длинными когтями

Местные жители, дожидаясь районную оперативно-следственную бригаду, пытались установить причину смерти несчастного.

— Медведь загрыз. След у него как человеческий будет, только когти и выдают, вон, видишь, какие длинные, — уверенно вещал один из знатоков.

— Очнись, дядя. Лето на дворе, какой медведь на человека летом нападать станет, — спорил второй знаток.

— Это да, летом медведи смирные. Вот зимой шатуны, те злые, задрать могут, — встрял в спор третий дока.

— А этот косолапый бешеный или раненый был, вот и загрыз мужика, — не сдавался первый.

— Ну, вы, умники хреновы, к месту происшествия не приближаться, убью! — кричал участковый Пузыня, сучковатой палкой гоняя по гряде любопытов.

Прибывшая милиция приступила к своей специфической работе и вскоре убыла восвояси. Следствие по этому делу тянулось долго, но в конце концов оно попало в разряд «глухарей» и было списано в архив…

Игра со смертью

Загадочная гибель и бесследное исчезновение людей на болоте Соколий мох не могли не заинтересовать исследователей потусторонних явлений.

В октябре 2004 года первым, кто отважился разгадать мрачную тайну болота, стал молодой ученый Андрей Сачков из Петербурга. Перед тем как отправиться исследовать загадочное место, он решил навестить своего старшего наставника, самого знаменитого знатока мистики в городе на Неве.

Визит Сачкова к наставнику совпал с новой страшной находкой на болоте. На этот раз возле одного из бочагов ягодники обнаружили обгрызенную детскую ножку в красном резиновом сапожке…

Выслушав решение Сачкова, наставник дал ему ряд полезных советов и снабдил защитными предметами на случай встречи с выходцем из потустороннего мира.

Медленно вечерело, когда Сачков ступил на тропинку, ведущую к болоту. Навстречу ему попалось человек семь припозднившихся ягодников. Они с изумлением и страхом уставились на высокого, крепкого Сачкова.

— Парень, ты куда? — спросил его один из ягодников.

— Рыбу в бочагах ловить, — бросил на ходу Сачков.

На него посмотрели, словно на сумасшедшего.

О том, что потом произошло на болоте, послушаем самого Андрея Сачкова:

— Почти стемнело, когда я добрался до самой высокой песчаной гряды. Обзор отсюда был великолепным, весь Соколий мох лежал как на ладони.

Прежде всего, как и советовал мне наставник, я начертил на песке магический круг, состоящий из трех окружностей, двух «лимбов» и центрального круга, в который встал сам. Затем рассовал по карманам данные наставником защитные предметы. Взвел фотоаппарат со сверхчувствительной пленкой и включил специальный прибор, реагирующий на появление потусторонней субстанции (этот прибор сконструировал мой наставник, в шутку назвав его «мертвечинаметром»). Теперь оставалось только ждать.

Прошел час, второй, время близилось к полночи. На небе светила полная луна, мигали яркие звезды, стояла звенящая тишина, и было очень холодно. Я собрал в центральном круге сосновых веточек, шишек, хвои и зажег небольшой костерок, чтобы хоть немного согреть озябшие руки. Взглянул на часы — полночь. Вдруг слева от меня, совсем рядом, стремительно прошмыгнули две серые тени. От неожиданности я вздрогнул, а потом чуть не рассмеялся. Это были удирающие со всех ног обыкновенные зайцы-русаки. Через пару секунд следом за ними проскочила лисица. «Ишь ты, охотница», — подумалось мне.

Бросил взгляд на «мертвечинаметр». Прибор вел себя спокойно. И тут за моей спиной выросла тень! В отблесках костра она казалась огромной и уродливой. Я резко обернулся. Боже мой, в трех метрах от моего магического круга стояло живое воплощение смертельного ужаса! Что я успел запомнить (о фотоаппарате я забыл в первое же мгновение): чудовище было около двух метров, покрыто жесткой шерстью, имело вытянутое рыло, заостренные уши, глубоко посаженные глаза, и от него разило, словно из помойного бака. Еще меня поразило то, что тварь стояла на двух конечностях. «Человек-волк», — такое сравнение мгновенно пришло мне на ум.

От ужаса я выхватил из кармана кипарисовый крест, привезенный моим наставником из Иерусалима, и наставил его на чудовище. К моему отчаянию, никакой реакции не последовало — тварь не исчезла. Напротив, ее глаза засветились тусклым красноватым огнем, и мне, могу даже поклясться, показалось, что ее рыло исказилось подобием «улыбки», обнажив ряд острых клыков.

И тут я совершил непростительную ошибку, нарушив главный завет наставника: что бы ни происходило, оставаться внутри магического круга. Я швырнул крест в чудовище и бросился бежать так, как мне еще не приходилось бегать никогда.

Но тварь настигала меня уверенно и неотвратимо. Жаркое, зловонное дыхание становилось все ближе и ближе. На бегу я достал из кармана бутылку со святой водой и, не останавливаясь, плеснул через плечо, наугад. Сзади раздался приглушенный рев. Я обернулся — вода попала в цель. Чудовище, хрипло рыча, корчилось среди болотных кочек. «А, сука, не нравится!» — восторженно заорал я и снова допустил ошибку. Вместо того чтобы издали обливать тварь святой водой, я запустил в нее целой бутылкой, рассчитывая попасть прямо в отвратительное рыло. Мимо! Бутылка просвистела рядом с чудовищем. «Мудак!» — в отчаянии крикнул я, теперь уже в свой адрес, и вновь бросился бежать.

Бешеная гонка по болоту продолжалась еще около двадцати минут. Потом силы оставили меня. «Все, конец…» — подумал я, прислонившись спиной к корявой сосне в ожидании омерзительной и жуткой смерти.

Чудовище не спеша приближалось, будто чувствуя, что жертва больше не в состоянии сопротивляться. Расстояние между нами медленно сокращалось: десять метров… семь метров… пять метров…

Но внезапно меня ударило, словно током. «Мудак!» — вновь на все болото «оценил» я себя и мгновенно вытащил из-за пазухи старинный серебряный амулет, обладающий могучей силой против потусторонних выходцев.

И чудо свершилось! Чудовище, готовое к решительному броску, вдруг резко остановилось. Из его смрадной пасти вырвался недовольный, приглушенный рев. Держа амулет в вытянутой руке, я сделал шаг вперед (каких только усилий мне это стоило!).

Тварь подалась назад. Я вновь шагнул вперед. Мой противник продолжал отступать, все больше напоминая испуганную, побитую дворняжку. «Пошел вон, урод гребаный!» — окончательно осмелев, крикнул я. Чудовище, в бессильной ярости сломав ближайшую березу толщиной в человеческую руку, опустилось на четыре конечности и стремительно скрылось среди болотного мрака.

Серебряная пуля

Андрон Фридман, к которому мы обратились за комментариями, как всегда, был немногословен и деловит.

— Все, что происходило и происходит на болоте Соколий мох, или Чертовом болоте, называется одним словом — ликантропией, то есть превращением человека в кровожадное животное. Чаще всего в волка, поэтому такого оборотня нередко называют еще волкодлак, т. е. человек-волк.

Оборотни, как в России, так и в других странах Европы, известны с незапамятных времен и всегда представляли собой смертельную опасность как для людей, так и животных. Например, в 1573 году во французской провинции Франш-Конте некий Жиль Гарнье по прозвищу «отшельник из Сен-Бонно» с 24 августа по 15 ноября, оборачиваясь волком, убил и съел 6 детей в возрасте от 9 до 12 лет. Причем в одном случае, когда Гарнье загрыз в винограднике около леса Ля-Сьер 10-летнюю девочку, мясо жертвы пришлось ему настолько по вкусу, что весь ливер ребенка он отнес домой и съел его вместе со своей женой. В январе 1574 году Гарнье был убит одним из местных охотников. Другой пример: в 1801 году в Калужской губернии в районе Козельска объявился оборотень. Вначале он нападал на домашних животных — лошадей, коров, коз, а затем «переквалифицировался» на людей. Им было убито четверо человек — трое взрослых и один ребенок. Но в начале 1802 года известный калужский дворянин Троекуров (мой дальний родственник, кстати, по материнской линии) выследил и застрелил оборотня серебряной пулей. К большому изумлению всех, убитым волкодлаком оказался уважаемый в Козельске купец Трапезников.

Как человек превращается в кровожадное существо? Ответ прост — с помощью черной магии и колдовства. Например, превращение в волка достигается с помощь надевания магической волчьей шкуры или пояса из той же шкуры и натирания тела специальной мазью. Но при этом необходимо знать заклинания для превращения в оборотня и для обратного возвращения в человеческую форму.

Теперь что касается нашего волкодлака с болота Соколий мох. Места эти древние, деревни, расположенные в районе болота, — Жарок, Погостье, Оломна, Гороховец, Посадников Остров — насчитывают немало веков. Впервые названия этих деревень упоминаются в писцовых книгах за 1549 год, то есть со времен правления Ивана Грозного. Что это значит? Мое мнение таково: предки одного из жителей вышеозначенных селений могли практиковать черную магию, темные знания которой передавались из поколения в поколение и дожили до наших дней. Отсюда вывод: волкодлак Чертового болота — житель одной из местных деревень.

Однако необходима существенная оговорка. По моим данным, с 1961 года и по 2005 год на болоте пропало без вести и погибло несколько десятков человек. Двое из них — мужчина средних лет и ребенок — однозначно убиты оборотнем. Но приписывать оборотню гибель других, тех, кто бесследно исчез на болоте, пока еще преждевременно. По моему мнению, причина их исчезновения — несчастный случай. Не зная болота, сунулись в гибельное место и утонули в трясине.

Тем не менее волкодлак должен быть уничтожен, иначе количество несчастных людей, разорванных им, будет только увеличиваться. Правда, убить оборотня — дело невероятно сложное. Мой лучший ученик Андрей Сачков собственным примером сумел доказать, что даже крест, освященный в Иерусалиме, не произвел не него никакого действия. Святая вода тоже не панацея против этой твари. Вода сумела остановить его на короткое время, но вскоре он, безусловно, восстановил бы силы и непременно догнал свою жертву.

Что же тогда заставило отступить и бежать оборотня прочь от Андрея Сачкова? Старинный серебряный амулет, изготовленный в XIII веке в провинции Анжу в монастыре Св. Франциска преподобным отцом Берандотом, последовательным и бескомпромиссным борцом с нечистой силой. Мне этот амулет был подарен знатоком мистики Андре Шарпантье, моим хорошим другом.

Убить оборотня тоже можно, но только серебряной пулей. Однако пуля должна быть непростой. Ее нужно отливать вручную, обязательно из старинного серебра XIII–XIV веков и знать при этом особое заклинание, которое придаст пуле убойную силу.

О тех, кто бродит рядом с нами…

Когда речь заходит о вампирах — оживших мертвецах, высасывающих кровь из живых людей, то, как правило, вспоминают графа Дракулу. Тот, кто более искушен в данном вопросе, назовет другие имена. Например, наводящего ужас на всю Валахию мельника Бантю или краковского дворянина Алоиза Мнишека, долгое время охотившегося на запоздалых путников. При этом существует мнение, что вампиры представляют угрозу только там, где были зафиксированы многочисленные случаи вампиризма: в Албании, Болгарии, Венгрии, Польше, Румынии и ряде других европейских стран, исключая Россию.

— Многие западные специалисты пренебрежительно относятся к сообщениям о российских вампирах, больше известных как упыри, — считает знаток мистики Андрон Фридман. — Подобное можно объяснить обычным невежеством и банальной завистью. Дело в том, что первые сведения об упырях появились еще во времена Василия Темного, то есть в XV веке. Тогда как о европейских вампирах стало известно лишь в XVI веке. Словом, Россия имеет приоритет в появлении этих ужасных созданий. Что, понятно, вызывает недовольство многих вампироведов за рубежом. И, кроме того, нашим упырям, чтобы пить кровь своих жертв, совсем не обязательно ночами вставать из могил…

На последнюю фразу Фридмана стоит обратить особое внимание. Недавно петербургская общественность смогла ознакомиться с уникальным архивным материалом, представляющим большой научный интерес прежде всего для тех, кто изучает аномальные явления, в частности вампиризм.

Дело было в Парголово

Летом 1929 года в поселке Парголово, пригороде Ленинграда, бесследно пропало двое шестилетних мальчишек. Выяснить обстоятельства происшествия было поручено агенту угрозыска Андрею Упиту.

Агент, установив, что последний раз пропавших видели на окраине поселка близ старинного Северного кладбища, приступил к опросу жителей. Старуха Клухина заявила ему, что детей, скорее всего, украли цыгане. А местный активист тов. Закоркин вообще понес какую-то чушь:

— У нас и кошки с собаками часто пропадают.

— Кошки, товарищ, к делу отношения не имеют, — строго заметил Упит.

Дальнейший опрос населения не выявил ничего существенного. Поиски детей в окрестностях поселка тоже не принесли результатов.

А через неделю в Парголово как в воду канул пионер Вася Алексеев. Вечером в день исчезновения его видели рядом с часовней на кладбище, где он трубил в горн и вел антирелигиозную пропаганду среди старух-богомолок.

— Догуделся в гудок богохульник. Догуделся большеротый, — щебетали довольные богомолки прибывшему Упиту.

— Кыш, дуры темные! — накинулся на старух активист Закоркин.

Кладбищенская сторожиха оказалась словоохотливей:

— Он тут часто дудел, народ распугивал. Прямо сладу с ним, фулюганом, не было. Я его гнать пробовала, так он меня дудой своей по лбу охерачил.

— Ты, тетка, злые сплетни про пионерию не распускай, арестую, — нехорошо прищурился агент.

При обследовании территории кладбища Упита и Закоркина ждала неожиданная находка. В глухом кладбищенском углу, среди заброшенных могил, в лучах заходящего солнца сверкал латунью пионерский горн.

— Так, — сказал Упит.

Далее был обнаружен сандалет пионера и следы волочения, хорошо различимые в высокой траве.

— Так, — повторил агент и расстегнул кобуру.

Перед склепом почившего в бозе купца второй гильдии Варфоломея Жадана следы обрывались. Упит толкнул тяжелую дверь и в ужасе отшатнулся.

На каменных плитах пола лежал Вася Алексеев, неестественно подвернув ногу и уставившись в темный сводчатый потолок широко раскрытыми тусклыми глазами. На горле мальчика зияла страшная рана. Потревоженный рой мух снялся с трупа, заполнив склеп злым, недовольным жужжанием…

— Етить твою мать! — подался вперед Закоркин. — Не иначе как кулачье юного коммунара ухайдакало!

Агент приказал активисту:

— Дуй к телефону, вызывай оперативную бригаду.

Оставшись один, Упит, чтобы не видеть мертвого тела, прикрыл дверь склепа и внезапно почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд.

Он оглянулся. Безмолвные кресты и надгробия плотно обступали его. Стояла звенящая тишина. В вершинах вязов и тополей гасли лучи заката.

Вокруг никого не было.

Однако ощущение чужого упорного взгляда не проходило. По спине агента неприятно пробежали мурашки. Он громко кашлянул.

— Кхым-м! — звук разорвал тишину, но уверенности не прибавил.

Сгущался вечерний сумрак. Клочьями наползал белесый туман, заволакивая, скрадывая очертания предметов.

— Ты же комсомолец, Упит, кого ты боишься, сраных покойников? — вслух произнес агент и натужно рассмеялся.

Недалеко громко хрустнула ветка. Неясный силуэт мелькнул за надгробием.

— Закоркин, ты? — севшим голосом спросил Упит.

Ответом было молчание.

Под фуражкой агента явственно шевельнулись волосы. Ледяной страх медленно сжал сердце.

— Кто там, выходи! — приказал Упит и выстрелил из револьвера.

На надгробии у фигуры скорбящего ангела осыпалось мраморное крыло. Колыхнув пелену тумана, какая-то смутная тень скрылась между могилами…

Вдали послышались звуки моторов и автомобильные гудки. К месту происшествия прибыла оперативно-следственная бригада.

Судебный медик, при свете керосиновых фонарей производивший первичный осмотр трупа, вышел из склепа явно обескураженный.

— Похоже, что у погибшего перегрызено горло. Не разорвано, не перерезано, а именно — перегрызено. И, кроме того, при такой обширной ране неизбежно обильное кровотечение, тогда как крови вокруг трупа практически нет, — мрачно сообщил эксперт следователю.

Следствие по делу убийства пионера набирало обороты, отрабатывая разные версии. В Парголово и на Северном кладбище появились переодетые агенты угрозыска.

Однажды вечером агент Сольц обратил внимание на девочку-побирушку, собиравшую на кладбище корки хлеба и кутью, по традиции оставляемые на могилах родственниками усопших. Вскоре агент заметил, что рядом с девочкой появился странный тип, который подманивал ее черствой баранкой, медленно отступая в глубь кладбища. «Большеголовый», — мысленно окрестил его Сольц. Побирушка, успевшая тяпнуть на какой-то могилке поминальную стопку водки, безбоязненно следовала за владельцем баранки. Сольц насторожился, происходящее показалось ему подозрительным. Он сделал знак второму агенту — Собачникову, под видом инвалида расположившемуся близ часовни.

Тем временем Большеголовый и девочка удалялись к глухому участку кладбища. И чем пристальнее Сольц наблюдал за ними, тем сильнее его охватывало тревожное предчувствие. Что-то неуловимо зловещее проскальзывало во всей фигуре и жестах Большеголового, не спеша уводящего малолетку подальше от людских глаз.

— А мне на паперти медяков набросали полную кепку. После смены водки возьмем и студня на закуску, — радостно сообщил подошедший Собачников.

— Иди ты к черту со своим студнем! — в бешенстве обернулся к нему Сольц, и в то же мгновение на кладбище послышался короткий, отчаянный вскрик.

Впереди, там, где только что находился Большеголовый и девочка, никого не было, но среди могил в высокой траве происходила какая-то возня.

Картина, представшая перед глазами подбежавших агентов, оказалась кошмарной. Большеголовый, подмяв под себя побирушку, словно собака, зубами рвал детское горло! Сольц двинул злодея ногой. От удара тот сжался в комок, но жертвы своей не бросил: голова несчастной моталась, как у тряпичной куклы.

— Ну-ка, дай я! — раздался голос Собачникова, и на затылок Большеголового обрушился костыль псевдоинвалида.

Злодей, схваченный агентами уголовного розыска, оказался Богданом Жуковичем, местным жителем, недавно приехавшем в Парголово откуда-то из Белоруссии.

На первом же допросе Жукович сознался в убийстве двух малолетних мальчишек и пионера Алексеева. Не скрывал он и причин, толкнувших его на эти зверские преступления.

— Дюже кровь люблю. Не могу без крови, с малолетства привыкши, — бубнил Жукович, шмыгая носом.

Следователь Караулов сразу же обратил внимание на это признание и внешний вид арестованного: непропорционально большую голову, неприятные черты лица, нездоровый румянец на щеках, странный блеск глаз.

Жукович был направлен на судебно-психиатрическую экспертизу в старейшую городскую клинику им. Кащенко. После его обследования мнения психиатров оказались диаметрально противоположными.

Известный ученый профессор Николай Демьянченко обнаружил у Жуковича синдром де Ланге, врожденное заболевание, характеризующееся множественными пороками развития и умственной отсталостью.

— Коллеги, — заявил светоч психиатрии на врачебном консилиуме, — обратите внимание на черепно-лицевые аномалии пациента, характерные для заболевания, описанного голландским ученым. По этим признакам даже студент способен безошибочно диагностировать психическое заболевание. Что же касается патологической жажды человеческой крови, то причины этого возможно определить исключительно путем длительного наблюдения и всестороннего медицинского исследования больного.

— Ты эти старорежимные штучки брось, — сказал основной оппонент Демьянченко, профессор Утлый, недавний выпускник Института красной профессуры. — Не при царе живешь, пора бы уже и привыкнуть. Тоже мне нашел душевнобольного. Мое заключение таково: Жукович абсолютно здоров, и его следует передать в мозолистые руки нашего правосудия.

Однако профессор Демьянченко упорно отстаивал свою точку зрения. В своем упорстве он дошел до Сергея Мироновича Кирова, первого секретаря ленинградского обкома и горкома ВКП(б). Рассказ психиатра о Парголовском кровопийце поразил первое лицо Ленинграда, что в конечном итоге решило спор в пользу Демьянченко. Киров даже изъявил желание съездить в спецотделение психиатрической клиники, чтобы своими глазами увидеть ужасного пациента, содержащегося в железной клетке.

— Доктор, если считаете, что этот урод является научным феноменом, то, пожалуйста, изучайте его, ставьте опыты. Я распоряжусь, мешать вам не будут. Мы же не звери, чтобы больных расстреливать, — заметил Сергей Миронович, дразня Жуковича палкой от швабры.

Профессор Демьянченко наблюдал и исследовал уникального пациента до весны 1941 года. Потом началась война. Ученый погиб от голода в блокадном Ленинграде. О дальнейшей судьбе его научных исследований и судьбе Парголовского кровопийцы ничего не известно…

Кровопийцы бродят рядом…

В июне 2003 года в петербургском отделении Русского географического общества состоялась международная научная конференция «Аномальные явления в свете последних исследований». С докладом на ней выступил Андрон Фридман. В основу его сообщения по истории российских упырей легли рассекреченные материалы уголовного дела о Парголовском кровопийце 1929 года. Отдельные выдержки из доклада приводятся ниже:

«Дореволюционный знаток потустороннего Александр Афанасьев писал: „В глухую полночь, выходя из могилы, упыри принимают различные образы, летают по воздуху, рыщут на конях по окрестностям, поднимают шум и гам и пугают путников или проникают в избы и высасывают кровь из сонных людей, которые вслед за тем непременно умирают, особенно любят они сосать кровь младенцев“. Однако тот же Афанасьев отмечает, что довольно часто среди этих созданий встречаются особи совершенно иного рода. Маньяки с противоестественной жаждой крови, как правило, люди с физическими и умственными отклонениями. Ученый не без основания полагает, что они одержимы бесами или злым духом.

Первые сведения о кровожадных маньяках относятся к временам Василия Темного. В „Новгородской IV летописи“ сказано, что в 1435 году в Устюге, Усольске и Суздале были пойманы и сожжены на кострах несколько подобных существ, нападающих на людей и домашний скот. В последующие столетия сведения о них встречаются в официальных документах и воспоминаниях современников. Так, например, Петр Великий, узнав о появлении маньяка под Касимовом в 1712 году, повелел тамошнему коменданту города отловить и доставить его живым или мертвым в Санкт-Петербург, дабы пополнить коллекцию Кунсткамеры редкостным „монструозом“. По некоторым данным, кровопийца был пойман и отправлен в столицу в бочке со спиртом. В ХХ веке в нашей стране зафиксировано два случая появления маньяков-упырей. Богдан Жукович — Парголовский кровопийца и Ибрагим Гаджиев — Вампир из Буйнакска. Первый проявил себя в 1929 году, второй — в середине 90-х годов, когда, убив нескольких женщин, пил кровь своих жертв.

Сложность ситуации состоит в том, что против маньяка бессильны средства защиты, издавна применяемые против классического упыря: зерна горчицы, чеснок, святая вода, крест, осиновый кол. Понятно, что они смертны, но распознать в несчастном душевнобольном человеке упыря, обуянного неутолимой жаждой крови, способен лишь специалист. Поэтому для непосвященного маньяки представляют огромную опасность, поскольку нападают внезапно, в самых неожиданных местах», — такими словами заканчивался доклад известного петербургского ученого.

P. S. В мае 2005 года в Петербурге произошла серия зверских убийств. В каждом случае у жертвы было разодрано горло. Все преступления оставались нераскрытыми. Убийца бродит где-то рядом с нами…

Проклятие Линдуловской рощи

Неподалеку от Санкт-Петербурга, на Карельском перешейке, находится единственная в Европе рукотворная лиственная роща, заложенная еще при Петре I на берегу реки Линдула. В 1976 году уникальная роща с прилегающими землями площадью 930 гектаров получила статус историко-культурного и ботанического памятника. Комиссия ЮНЕСКО также признала ее несомненную ценность: в 1990 году роща была включена в список мирового культурного и природного наследия.

В середине 90-х годов вокруг Линдуловской рощи разгорелся громкий скандал. Администрация Ленинградской области отвела вблизи заповедного места крупный земельный надел садоводству «Союз». Это вызвало протесты со стороны экологических организаций. Судебная тяжба длилась несколько лет, а завершилась тем, что садоводы остались на захваченном «плацдарме», несмотря на все усилия экологов выгнать их вон.

Но с недавних пор роща превратилась в зловещее место, куда люди стараются не ходить.

Случайная находка

Весной 2005 года на берегу реки Линдула было обнаружено массовое захоронение. После ночного ливня обвалился речной берег, обнажив человеческие кости. Утром их случайно увидел садовод Прокладкин. Груда оскаленных черепов, ребер и позвонков произвела на него удручающее впечатление. Прокладкин прибежал в «Союз», где рассказал о своей жуткой находке.

Толпа любопытных во главе с председателем садоводства Магендоидовым отправилась на берег реки, чтобы осмотреть захоронение. При осмотре было обнаружено семь человеческих черепов, один из которых, судя по сохранившимся длинным волосам, был женский, а остальные, видимо, мужские. Многие черепа имели проломы, что свидетельствовало о насильственной смерти несчастных. При этом даже неспециалисту было очевидно, что погребение достаточно давнее, по меньшей мере насчитывающее полсотни лет.

— Господа, это явно жертвы сталинских репрессий, — заявил садовод Рувимов, либерал и большой вольнодумец.

— А может, жертвы перестройки, — проворчал Магендоидов, консерватор и большой грубиян.

— Господа, мы обязаны предать этот факт гласности. О захоронении следует сообщить в «Мемориал» и вскрыть очередное преступление сталинского режима, — загорелся идеей вольнодумец.

— Только попробуй, черт сопатый, сообщи, сразу из садоводства выгоним! — сурово оборвал его председатель. — Мало нам скандала с экологами? Хочешь, чтобы снова очкастые шум подняли?

— Да ты это брось в «мемориалы» какие-то обращаться, нам скандалы ни к чему, — тут же окрысились на либерала остальные садоводы, а член правления Крынкина даже замахнулась на него сучковатой палкой.

— Как же тогда быть? — приуныл Рувимов.

— А вот так! — ответил Магендоидов и пинком отправил женский череп в реку, следом за ним в воду полетели и остальные останки.

Исчезнувшие без следа

После решительных действий председателя прошло совсем немного времени, и в Линдуловской роще случилось новое происшествие, которому вначале не придали серьезного значения.

В один из майских вечеров садовод Прокладкин, злостный порубщик лиственниц, отправился в рощу присмотреть себе дерево для строительства бани.

Больше его никто не видел и не встречал.

Соседи обратили внимание на исчезновение Прокладкина только через пару суток. А поскольку он слыл склочником и самовольным порубщиком, способным воровством реликтовых деревьев навлечь неприятности на садоводство, то бить тревогу и организовывать поиски никто не спешил.

— Да он, наверное, в Петербург уехал, — выдвинули предположение садоводы.

— А по мне бы так лучше совсем пропал, — сурово молвила Крынкина.

В ту же ночь с пустующей дачи Прокладкина были растащены все сколько-нибудь ценные вещи, а с участка выкопаны плодовые деревья и кустарники. Садоводы обвиняли в воровстве бомжей, но при этом старались не смотреть друг на друга.

Тем временем в Линдуловской роще вновь пропал человек. На этот раз не повезло профессору одного из петербургских институтов, доводившемуся близким родственником члену правления Крынкиной. Под вечер он пошел прогуляться в рощу и бесследно исчез. Искали его упорно и долго, всем садоводством, но так и не нашли.

Вызванная милиция не внесла ясности в это дело. Розыскная овчарка отказывалась брать след и работать. Едва оказавшись в роще, огромная собака, натасканная на задержание вооруженных преступников, скулила и поджимала хвост, словно беспородная дворняга.

— Ничего не понимаю, но ее явно что-то настораживает и пугает, — сказал проводник и бессильно развел руками.

— Не умеешь ты, Дросселев, с собаками работать, — дыхнул крепким водочным духом старший милицейской группы, грозно скомандовал: — След бери, морда! — И что было силы двинул овчарку кирзовым сапогом.

Собака тяпнула обидчика за ногу. Тот огласил окрестности диким криком. Выпившие милиционеры загрузили укушенного коллегу в «уазик», погрузились сами и с песнями отбыли восвояси.

— А как же профессор?! — закричала им вслед Крынкина.

— Да ничего с ним не случится, отыщется ваш маразматик! — донеслось из машины.

Но профессор не отыскался, пропал, словно в воду канул.

С этого момента в садоводстве «Союз» поселилась смутная тревога и ожидание чего-то ужасного. Отныне садоводы старались не появляться в Линдуловской роще. Те же смельчаки, что ходили туда днем, рассказывали о беспричинном, почти животном страхе, охватывающем человека, осмелившегося вступить под кроны древних лиственниц. Более того, по «Союзу» пошли разговоры о том, что ночами между деревьев блуждают таинственные огоньки и порывами ветра доносит оттуда жалобные стенания и стоны.

А в начале лета в Линдуловской роще пропали граждане из соседней Финляндии.

Финны, фотограф Маури Кюлля и его помощник Карл Хансен, прибыли в Россию с целью фотосъемок природных красот Карельского перешейка. В день исчезновения они, оставив свой микроавтобус в садоводстве, направились в рощу, чтобы отснять лиственницы на фоне заката.

— Господа, — предостерег их садовод Рувимов, — будьте бдительны, там пропадают люди.

— О, мы будьем очьшен бздительны, очьшен! — отмахнулся от его предостережения Кюлля, обвешанный дорогой аппаратурой.

Обратно они не вернулись. Зловещая роща бесследно поглотила самоуверенных финнов.

Что происходит?

Сегодня этот вопрос интересует многих людей по обе стороны границы.

Правоохранительные органы обеих стран считают, что здесь не обошлось без криминала. Пропавшие могли стать жертвами грабителей, которые спрятали их тела в глубоководной Линдуле. Однако родные и близкие исчезнувших людей ставят эту версию под сомнение. Если на фотоаппаратуру финнов еще мог кто-нибудь позариться, то чем ценным можно было разжиться у профессора и садовода?

Общественность двух стран также не осталась равнодушной к судьбам четырех человек, бесследно пропавших в Линдуловской роще. В одной телепередаче, где велось обсуждение этих таинственных событий, уфолог Узявкин уверенно заявил, что людей похитили инопланетяне. Он утверждал, что сумел вступить в контакт с нашими братьями по разуму из созвездия Ковша, поведавшими ему об этом. Правда, уфолога зло высмеял криптозоолог Рукосуев, связывающий исчезновение людей в роще с Йети, или снежным человеком, обитающим, по его мнению, на Карельском перешейке. Спор двух знатоков необъяснимого завершился потасовкой в прямом эфире.

Не менее бурная дискуссия развернулась и в финских СМИ. Одни журналисты в факте исчезновения финских граждан усматривали происки ФСБ, на основании чего предлагали выдвинуть российской стороне требования о возврате Финляндии Карельского перешейка, отошедшего к нашей стране в 1944 году. Вторые строили предположение, что финны могли заблудиться и теперь голодные и холодные бродят где-нибудь в лесных массивах перешейка. Третьи с пеной у рта доказывали, что все произошедшее — это хитрый трюк со стороны фотографа, ищущего дешевой популярности и славы.

На этом фоне выступление знатока мистики д-ра Эйно Сулоранта, в котором он попытался увязать факты исчезновения людей с тем, что в 30-х годах прошлого века Линдуловская роща служила местом шабашей секты сатанистов из Выборга, осталось незамеченным. Вернее, выступление заметили и даже прокомментировали. В одной из газет д-ра Сулоранта назвали «дураком», а в другой обвинили в связях с ФСБ и попытке увести дискуссию в другую сторону.

Проклятое место

Прояснить ситуацию мы попросили исследователя мистики и оккультизма Андрона Фридмана. Вот его комментарий:

— Известно, что в 30-х годах, когда территория Карельского перешейка находилась в составе финского государства, в Выборге существовала тайная секта поклонников Сатаны. Причем она состояла не из тех дебильных подростков, которых сегодня нам изредка показывают по телевизору, а из взрослых людей, облеченных реальной властью. Достаточно сказать, что одним из руководителей секты был крупный чин городского магистрата Вяяряйнен. Это обстоятельство открывало перед выборгскими сатанистами широкие возможности. Доподлинно установлено, что в 1934 году в крепостном бастионе Панцерлакс ими была проведена Черная месса, богохульная пародия на католическое богослужение, включавшая сексуальные непристойности. В 1936 году сатанисты осквернили захоронение преподобного епископа Микаэля Агриколы и Большую церковь шведской общины. А год спустя в Выборге было совершено несколько ритуальных убийств, являвшихся точной копией средневекового обряда человеческого жертвоприношения Сатане. Власти пытались обезвредить секту, но тщетно. Только осенью 1939 года на ее след удалось напасть одному частному сыщику. Однако начавшаяся в том же году советско-финская война прервала расследование.

Сейчас не представляется возможным уточнить отдельные детали из деятельности этой секты, в частности об обрядах в Линдуловской роще, поскольку мой друг д-р Сулоранта обиделся на оскорбления в прессе и запил. Он пьет уже вторую неделю, внятно говорить по телефону не может, молотит какую-то невероятную чепуху.

Но его версия о связи между недавними исчезновениями людей в Линдуловской роще и давними сатанистскими шабашами в ней кажется мне наиболее вероятной. Массовое захоронение, обнаруженное в роще, скорее всего, имеет отношение к жуткому ритуалу жертвоприношения Сатане. Правда, заявить об этом со стопроцентной уверенностью нельзя, поскольку останки жертв утоплены невеждой председателем. Не исключено, что могила может иметь отношение к финской или Великой Отечественной войне. Впрочем, это ничуть не меняет сути дела.

Все места, связанные с ритуалами поклонников Сатаны, издавна имеют репутацию проклятых, особенно когда эти ритуалы сопровождались человеческими жертвоприношениями. В них нередко происходят таинственные события, представляющие реальную угрозу для человека. Как пример можно привести поместье Веллингтона в Уэльсе. С середины ХIХ века в нем под руководством владельца поместья регулярно проходили шабаши английских сатанистов. В настоящий момент наследники сэра Веллингтона превратили поместье в гостиницу, где время от времени происходят загадочные, необъяснимые смерти постояльцев. В прошлом году там при странных обстоятельствах погибли российские граждане, чета супругов Чучмековых.

Словом, отныне в число проклятых мест, опасных для жизни человека, можно отнести и Линдуловскую рощу на Карельском перешейке. Предполагаю, что наших соотечественников и финнов, бесследно пропавших в ней, нет больше в живых. Но уверенно заявить об этом будет возможно не ранее того, как мой друг д-р Сулоранта выйдет из длительного запоя. Поэтому, пока имеется хоть небольшой шанс, поиски исчезнувших людей следует продолжать.

Ведьмин знак на Вуоксе

В энциклопедическом словаре о реке Вуокса сказано следующее: «река в Финляндии и России. Длина 156 км. Вытекает из оз. Сайма, впадает в Ладожское озеро». Более подробных сведений в нем не содержится. Напрасно. Следовало бы сообщить о том, что на берегах этой реки в районе поселка Барышево находится место, от которого исходит смерть…

Загадочная находка

Несколько лет назад на прибрежных скалах одного из озер Вуоксы (река представляет систему озер, связанных между собой протоками) были обнаружены древние барельефы.

Первыми на них случайно наткнулись ребята из подросткового туристического клуба «Путешественник». Будучи в походе на Карельском перешейке, группа школьников остановилась на берегу озера. Руководитель группы возлежал в гамаке, когда его взгляд остановился на гранитных скалах.

— Эй, боец, — позвал он одного из подростков. — Глянь-ка, что это там такое.

«Боец» долго смотрел, но ничего не увидел.

— Балбес, вон туда смотри, — задал направление руководитель.

— Харя какая-то, — ответил подросток.

При ближайшем рассмотрении «харя» оказалась барельефным изображением странного лица, рядом с которым имелся еще один барельеф в виде круга диаметром более полуметра.

Внезапно из-за облаков выглянуло солнце, и его лучи косо упали на скалы. На граните четко проступили естественные трещины, выбоины и сколы. Благодаря световому эффекту барельефные изображения — лицо и круг — тоже приобрели объемные контуры.

— Боже мой! — невольно вырвалось восклицание у руководителя группы, настолько зловещими оказались черты, высеченные на камне.

Солнце скрылось за облаком, и барельефы вновь обрели первоначальные очертания — глубокие канавки и борозды со следами резца неведомого мастера.

— Хм, игра светотени, — не очень уверенно пояснил подросткам руководитель и вдруг почувствовал непонятное беспокойство.

Вокруг что-то неуловимо изменилось. Что? Как-то странно помрачнела и притихла природа, а может, это только сейчас все обратили внимание на полное отсутствие рядом со скалами жужжания и стрекота насекомых, гомона и щебета лесных птиц… Чувство тревоги нарастало, передаваясь всем членам группы.

— Так, бойцы, сворачиваем палатки и мотаем отсюда удочки, — придушенным голосом скомандовал руководитель.

Уход туристов с места стоянки напоминал паническое бегство.

Археологи на Вуоксе

Прошло несколько месяцев, прежде чем о вуоксинской находке стало известно петербургским ученым. Осенью сюда прибыла группа археологов во главе с профессором Дерябиным.

— М-да, это что-то особенное, мне подобного видеть не приходилось, — осмотрев следы прошлого, пришел к заключению профессор и, отхлебнув из флажки коньяка, опустился в шезлонг.

Его молодые коллеги приступили к обмерам, фотографированию и зарисовкам наскальных изображений.

— По всей видимости, нами открыт древний жертвенник бронзового или железного века, — заявил один из археологов.

— А мне кажется, что это поздний палеолит, культура периода питекантропов, — возразил молодой ученый Дмитрий Орехов, горячий сторонник гипотезы о существовании в глубокой древности параллельно с примитивной культурой высокоразвитой цивилизации доисторического человека, погибшей в результате природных катаклизмов.

— Сами вы, Орехов, питекантроп, — сказал кто из археологов.

— Что?! Что ты сказал?! — воскликнул тот, хватаясь за тяжелый булыжник.

— Не спорьте, коллеги. Комплексные исследования, прежде всего раскопки берегового участка, дадут нам ответ на все спорные вопросы, — урезонил молодежь профессор Дерябин.

Археологические раскопки на берегу Вуоксы начались через пару недель. Осенняя погода затрудняла их проведение, и археологи больше находились в палатке, нежели на раскопе. И только Орехов, невзирая на дождь и холод, рылся в земле, пытаясь отыскать остатки ископаемой цивилизации. Правда, кроме гнилых коряг и гранитных булыжников ему ничего не попадалось, но археолог не унывал, надеясь, что терпенье и труд все перетрут.

Однажды ночью один из ученых внезапно проснулся. Причиной его пробуждения стало неясное чувство тревоги, едва не перешедшее в панику, когда чей-то темный силуэт заслонил в палаточном окошке мутный свет луны, затем сдвинулся в сторону, и за брезентовой стенкой послышалась осторожная поступь. Археолог разбудил коллег.

— Наверное, дикий зверь ходит, — высказал предположение Орехов.

— Наверное, наверное… Выйди и посмотри! — зашипели на него испуганные коллеги.

Отсутствовал Орехов долго. Коллеги стали уже проявлять беспокойство, когда он, мокрый и грязный, влез обратно в палатку.

— Это лось, вот, обнаружил на берегу, — сообщил «следопыт» и предъявил лосиную говеху.

Однако после этой ночи археологи почувствовали рядом с собой незримое присутствие чего-то недоброго. Объяснения этому никто не находил, но ощущение зла было настолько осязаемым и гнетущим, что порою хотелось все бросить и убежать прочь.

С первыми заморозками раскопки были прекращены. Предметов материальной культуры, которые могли бы подсказать эпоху и точное предназначение наскального комплекса, обнаружить не удалось.

Трагический итог

Вероятно, интерес к вуоксинским барельефам так и не вышел бы за рамки узкого круга специалистов, не случись в дальнейшем целого ряда трагических происшествий.

Среди тех, кто успел побывать на месте находки летом-осенью 1998 года, разразилась таинственная «эпидемия» несчастных случаев. Накануне открытия международного семинара по вопросам археологии профессор Дерябин покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна многоэтажки. Затем при невыясненных обстоятельствах погибли два археолога, производивших раскопки на берегу Вуоксы. Следом уличная шпана избила Дмитрия Орехова, и от зверских побоев очкарик-ученый окончательно ослеп. А руководитель «Путешественника» и несколько его подопечных подростков пристрастились к наркотикам и за короткий срок превратились в законченных наркоманов…

Петербургский журналист Андрей Губанков одним из первых обратил внимание на связь между этими трагедиями и древними барельефами на вуоксинских скалах. Правда, его расследование осталось незавершенным. Во время встречи с пострадавшим Ореховым тот внезапно разозлился и больно треснул журналиста белой тростью. Губанков не сдержался и не менее сильно, чем хулиганы, избил инвалида. Слепой вторично угодил на больничную койку, а журналист — под следствие.

Однако до заключения под стражу Андрей успел встретиться с известным петербургским исследователем аномальных явлений Андроном Фридманом. Магнитофонная запись их беседы приоткрывает завесу тайны над трагическими событиями.

Беседу с журналистом ученый начал так:

— В глубокой древности Карельский перешеек представлял собой глухую местность, населенную дикими языческими племенами. Сведений о них сохранилось немного, но известно, что они в совершенстве владели искусством черной магии, уступая в темных знаниях разве что лапландским колдунам.

После Фридман углубился в историю перешейка и долго рассуждал о разных общеизвестных событиях, пока журналист бесцеремонно не направил разговор в нужное русло.

— Что касается вуоксинских изображений, — вернулся ученый к началу беседы, — то я внимательно изучил фотоснимки археологической экспедиции и смею утверждать, что это не барельефы в привычном понимании этого термина, а так называемый ведьмин знак. Дело в том, что у колдунов языческих племен Карельского перешейка существовал древний обычай: на скале либо приметном валуне вблизи своего жилища высекать магические символы, предупреждающие постороннего о темном могуществе живущего тут. Кроме того, эти символы могли составлять сложную формулу заклятия и представляли смертельную угрозу для любого живого существа, по незнанию соприкоснувшегося с ними.

Замечу также, что участок Вуоксы в районе селения Пелляккяля, ныне поселка Барышево, издревле пользовался нехорошей славой. Впервые случаи таинственной гибели людей на этом речном участке отмечены еще в шведском трактате времен Густава Ваза «О благочестии св. отца Берандота». Упоминается о них и в «Поденных записках Петра Великого».

По словам Андрона Фридмана, вуоксинский «ведьмин знак» является третьим из подобных обрядовых знаков, известных к настоящему моменту. Первый находится в Карелии близ озера Каукоярви. Открыл его в 1967 году петрозаводский ученый Балмашев, вскоре после открытия без следа сгинувший в карельской тайге. Второй знак в 1993 году был обнаружен на территории Финляндии в районе Порво Анабелом Нбанга, афроамериканским исследователем мистики и оккультизма, которому в том же году финские наци проломили кучерявую голову бейсбольной битой.

— Потустороннее зло, скрытое за магической формулой «ведьминых знаков», делает их источником постоянной опасности. Убедительное тому доказательство — ужасные судьбы археологов и подростков из туристического клуба. Расшифровать формулу, чтобы точно определить природу заклятия и свести к минимуму угрозу, исходящую от него, не под силу даже сведущему человеку, такому, например, как я, поскольку наши знания о древнем мире поверхностны и ничтожны. В общем, дабы исключить дальнейшие трагедии, связанные с обрядовыми знаками, их следует немедленно уничтожить, — таким оказалось заключительное слово авторитетного ученого в беседе с журналистом.

P. S. В июле 2000 года участники детской экспедиции петербургского клуба «Непоседа» под руководством опытного археолога и географа Михаила Карчевского в Ленинградской области на берегу реки Вуокса обнаружили наскальные рисунки. Археологи предполагают, что этой наскальной живописи 4–6 тысяч лет. Михаил Карчевский считает, что его экспедицией обнаружен древний ритуальный комплекс: в 1999 году неподалеку была найдена выбитая в скале лестница, ученые определили, что ей около 8 тысяч лет.

В настоящий момент о дальнейших судьбах участников экспедиции Карчевского точных сведений нет.

Тайны Ропшинского дворца

О событиях в Ропше осенью 2005 года люди стараются избегать разговоров, особенно ближе к ночи. А если и говорят, то только при плотно закрытых дверях, еле слышным шепотом, вздрагивая и поминутно озираясь. Некоторые даже полагают, что такие разговоры способны нанести вред как рассказчику, так и его слушателю. Они убеждены, что длинный язык может стать причиной ужасной беды. «Меньше знаешь, дольше проживешь!» — уверенно шепчут осмотрительные люди и делают страшные глаза.

Немного истории

Поселок Ропша, расположенный в 36 километрах от Петербурга, знаменит памятником архитектуры — старинным дворцом. В XVIII веке Петр I планировал устроить в здешних местах свою загородную резиденцию. С этой целью в Ропше был возведен дворец в голландском стиле. Однако смерть императора перечеркнула все планы.

По восшествии на престол Елизаветы Петровны дворец подвергся значительной перестройке. Был также разбит обширный парк с большими прудами, где водилось немало рыбы.

После смерти Елизаветы Петровны в Ропше жил великий князь Петр Федорович, будущий Петр III. Известно, что императором он оказался, мягко говоря, странноватым. До зрелого возраста играл в солдатики, любил бросаться камнями, искал покой и уединение, а вот заниматься государственными делами не любил, так как они вызывали у него отвращение и головные боли. Свою жену, немецкую принцессу Софью Фредерику Августу Анхальт-Цербстскую, будущую Екатерину II, Петр Федорович тоже не любил и сильно побаивался. По свидетельствам современников, энергичная, решительная немка могла прилюдно наорать на него и даже залепить оплеуху. Поэтому жили супруги раздельно, он — в Ропше или Ораниенбауме, она — в Петербурге, Царском Селе или Петергофе.

И вскоре созрел заговор. Возглавляла его жена императора, решившая взять власть в свои руки. В июне 1762 года в Ропшу прибыла группа заговорщиков. Петр Федорович встретил их на поле перед дворцом в чудесном расположении духа, поскольку только что от души набросался камнями. Приезд группы гвардейских офицеров его не насторожил. Во время дружеской пирушки один из заговорщиков, князь Григорий Орлов, улучил момент и со всего маху приложился по венценосной голове тяжелым бронзовым канделябром. Петр Федорович издал непонятный звук и умер.

— Крякнулся Петруша… — подвел черту князь Орлов.

Случившееся официально объявили смертью от апоплексического удара, а жителям столицы было приказано «последнее учинить прощание и о спасении покойного императора усердные принести к Богу молитвы».

Екатериной II Ропша была подарена Григорию Орлову. После его смерти дворец у наследников князя купил надворный советник Лазарев. Затем Ропша была куплена императором Павлом I, который хотел было переименовать ее в «Кровавое поле», но не успел, ибо сам вскоре стал жертвой дворцового переворота.

В середине XIX века Ропшинский дворец был подарен императором Николаем I своей супруге, императрице Александре Федоровне.

— Николя, ну там же убили Петра Федоровича. Я боюсь призраков, Николя, — капризничала супруга.

— В моем государстве призракам места нет. У меня не забалуешь, чуть что — в кандалы и марш в Сибирь! — отчеканил Николай «Палкин», известный поборник суровой дисциплины и всеобщего порядка.

После революции 1917 года Ропшинский дворец долгое время находился в запустении. В конце 20-х годов здесь открыли дом отдыха для сотрудников рабоче-крестьянской милиции. Отдыхающие в пижамах и войлочных тапках чинно расхаживали по залам дворца и цедили сквозь зубы:

— Вот же сволочи жили, сразу видно, что не на трудовые доходы. Одно слово — эксплуататорский класс!

Во время Великой Отечественной войны Ропшинский дворец сильно не пострадал. Разрушения, конечно, были, но не такие колоссальные, как, например, в Петергофе. В начале 60-х годов власти озаботились дальнейшей судьбой исторического памятника. На заседании областных работников культуры обсуждался вопрос об открытии во дворце музея. Правда, планы музейщиков нарушил тов. Чигаркин, секретарь гатчинского горкома КПСС.

— Музей, товарищи, хорошо. Наша партия одобряет музеи. Но, товарищи, советский народ строит коммунизм. А для этого, как сказал дорогой товарищ Хрущев, надо много трудиться и хорошо отдыхать. А где может хорошо отдохнуть человек с мозолистыми руками? Правильно, товарищи, только в советском санатории или пансионате, которые, как известно, лучшие в мире. Поэтому в Ропше будет функционировать наш советский санаторий и обслуживать строителей коммунизма, — заявило партийное лицо, наделенное большими полномочиями.

Однако санаторий так и не появился. Причиной тому стала нехватка средств, а возможно, была и другая причина.

В начале перестройки на реставрацию Ропшинского дворца была выделена крупная сумма денег. В рекордно короткие сроки дворец залечил все свои «раны» и приобрел первоначальный вид.

Но в 1987 году случился пожар. Однажды ночью дворец загорелся и выгорел дотла. От огня уцелели лишь некоторые флигели и службы дворцового комплекса. Была ли это роковая случайность или преднамеренный поджог, установить не удалось.

Начало

Сегодня дворец в Ропше представляет печальное зрелище: рухнувшая крыша, пустые глазницы окон, осыпающаяся кладка, облупившийся фасад. Вокруг здания растет высокий бурьян и кусты. Обширное поле перед дворцом, где некогда император Петр Федорович любил кидаться камнями, занято футбольной площадкой. На дальнем краю площадки находится братское захоронение советских солдат, погибших при освобождении Ропши в годы войны, и отдельные послевоенные захоронения советских летчиков, погибших при выполнении полетов. Дворцовый сад запущен и дик. Пруд напоминает болото.

Тем не менее до недавнего времени вся территория дворцового комплекса (за исключением площадки, сада и пруда) была обнесена высоким деревянным забором и охранялась сторожем со злыми собаками.

Первыми приближение чего-то нехорошего и страшного почувствовали местные мальчишки и гопники. Для ребят руины дворца даже несмотря на охрану были излюбленным местом игр и поисков кладов. Алкоголиков влекла сюда возможность спокойно выпить и что-либо украсть, чтобы после продать за бутылку.

Однако с конца лета и те, и другие предпочитали больше во дворец не ходить и с опаской поглядывали на него с приличного расстояния.

Гопарь по прозвищу Сникерс так объяснял ситуацию:

— Тревожно, нечисто там как-то стало. Ходишь и чувствуешь, будто на тебя кто-то невидимый зекает пристально и недобро.

Подружка Сникерса гопариха Люстра шмыгнула красным носом и тоже добавила:

— Я однажды тень чью-то в подвале заметила. Странная такая тень, вроде бы человеческая, а вроде бы и нет. Я от страху тогда все бутылки пустые там кинула. Меня Сникерс еще за эти бутылки так отмантулил, три дня в лежку лежала. Только оклемалась, а он, иди, говорит, дура, в подвал за бутылками, чего добру пропадать. Но я туда больше ни за что не пойду, хоть мешок золота там положи.

В толпе местных жителей, слушавших рассказ алкоголиков, никто не хихикнул, мол, допились до белой горячки, вот и мерещится всякая ерунда. Люди слушали молча. И было это молчание настороженным и гнетущим…

Вторыми почуяли близкое зло сторожевые собаки — Чубайс и Гайдар. До сентября месяца они представляли собой само воплощение злобы и ярости. От их острых клыков нередко доставалось мальчишкам, гопарям и любопытным туристам. Но с наступлением сентября Чубайс и Гайдар превратились в забитых, трусливых существ. При приближении темноты они, поджимая хвосты, начинали скулить и метаться. Ни уговорами, ни пинками собак нельзя было заставить идти со сторожем в ночной обход территории.

— Да что вы, сволочи, взбесились, что ли! — орал на них сторож Гаврюхин, но, так ничего и не добившись, уходил в ночь один, проклиная собак, дворец, свою жизнь и гребаную демократию.

В середине сентября Чубайс и Гайдар сорвались с привязи и убежали, предпочтя «бомжевать», нежели нести охранную службу и получать ежедневную миску похлебки.

А следом за собаками с работы сбежал и сторож Гаврюхин. Свидетели, в частности бабка по прозвищу Сизая, живущая близ дворца, видели, как среди ночи сторож, подвывая и взвизгивая, панически бежал к своему дому. Утром он объявился в продуктовом магазине и купил два ящика водки, чем немало удивил местную публику. Ведь всем было известно, что Гаврюхин — мужчина во всех отношениях положительный и горькой не балуется. Однако больше всего озадачивал его внешний вид. Сторож был явно чем-то смертельно напуган, затравленно озирался и вздрагивал. Но главное — он был абсолютно седой! На все расспросы сторож ничего не отвечал. Он закрылся в своем доме и ударился в беспробудное пьянство. Пьянствует и поныне, а в тех любопытных, которые пытаются выяснить, что же с ним приключилось той ночью, Гаврюхин мечет пустыми водочными бутылками, калошами и кирзовыми сапогами.

Исчезнувший

Однако вакантная должность сторожа долго не пустовала. В день его «дезертирства с трудового фронта» по разнарядке Гатчинского иммиграционного отделения в Ропшу на постоянное место жительства прибыл южный человек. Был он одинок, чрезвычайно смугл, по-русски говорил плохо, еще хуже понимал и имел настолько труднопроизносимые имя и фамилию, что ни один ропшинец правильно выговорить их так и не смог. Поэтому приезжего окрестили просто — Чуркой или Чучмеком, кому как больше нравилось. Местная поселковая власть в лице г-на Крюкова мгновенно определила профессиональные качества мигранта и тут же трудоустроила его сторожем при дворце. На разъяснение новому работнику прав и обязанностей было «убито» часа полтора.

— Это исторический объект, понял? — как глухому, орала поселковая власть южному человеку. — Его надо охранять, смотреть, чтобы посторонние тут не шлялись, костров не жгли, кирпичи, доски не воровали. Ночью спать нельзя, не положено, за это секир-башка сделаю, понял? Жить будешь тут же, во флигеле. Ну, якши, все ясно?

— Аллах акбар! — гортанно ответил новый сторож.

Свою службу Чурка нес исправно. День и ночь ходил по охраняемой территории, пел заунывные песни и зорко следил за порядком. С любопытными туристами был не в меру горяч.

— Э, шайтан, зачэм тут стаышь, дальшэ хады! — кричал он туристу, стоявшему у забора, и грозил увесистым дрыном.

— Разве нельзя посмотреть на дворец? Я за этим специально приехал из Петербурга, — недоумевал любопытствующий.

— У, ишак, гылаз выбью, нэ будэт твая большэ сматрэт, вах! — обещал сторож.

Испуганный гражданин спешил поскорее убраться прочь.

Раз в неделю Чурка исправно приходил в поселковый магазин.

— Адын калбас и адын булька, пажалста, — неизменно заказывал он и, забрав продукты, молча уходил на охрану объекта.

— Неужели всю неделю только этим и живет? — недоумевали покупатели.

— Как же, проживет, — скрипела бабка по прозвищу Сизая, — он картошку у нас с огородов ворует, вот и живет.

— Это да, этот точно — ворует, — соглашались присутствующие.

Когда в очередной раз Чурка появился в магазине, компания местных гопарей поинтересовалась у него, мол, не происходит ли во дворце каких-нибудь странных, пугающих вещей.

— Нэт, нэ праысходыт, — ответил сторож.

Но он жестоко ошибся. Это произошло в последний день сентября, когда целые сутки лил холодный дождь, низко над землей неслись тяжелые, мрачные тучи, порывы ветра рвали с деревьев листву, и быстро темнело. Ближе к полуночи природа немного угомонилась, дождь перестал, стало намного тише. И вот тут над Ропшей раздался душераздирающий крик. И был он настолько неистов и жуток, настолько наполнен безысходным отчаяньем и смертной тоской, что у всех, кто его слышал, похолодело в груди, а по спине побежали мурашки. Так могло кричать только смертельно раненное животное, но это кричал человек. И самое страшное заключалось в том, что его кошмарный крик доносился с территории дворцового комплекса!

Внезапно на самой высокой ноте крик оборвался, словно где-то в ночи лопнула струна боли и отчаяния. Наступила зловещая тишина. Но уже через мгновение по всей Ропше тоскливо и страшно завыли собаки…

Утром местный участковый с группой добровольцев тщательно обследовал дворцовую территорию. Во флигеле были найдены документы, вещи сторожа, еще не остывший чайник, недоеденные колбаса и батон (остатки еды незаметно съел Сникерс). Следов крови и борьбы нигде обнаружено не было. Как, впрочем, не был обнаружен и сам сторож. Южный человек по прозвищу Чурка бесследно пропал, будто испарился.

Однако таинственное исчезновение сторожа не стало последним в цепочке других таинственных и необъяснимых явлений.

Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из местных жителей не замечал бы нечто непонятное и страшное. То один видел в дворцовых руинах блуждающие огоньки, то второй слышал доносящиеся оттуда замогильные голоса. Нашлись и те, кто издали наблюдал черную фигуру, стоящую в пустом оконном проеме. Но подойти поближе к дворцу, чтобы внимательно ее рассмотреть, никто из свидетелей не отважился, настолько зловещей и жуткой казалась та неподвижная черная фигура.

Петр III рассердился

Недавние события в Ропше вызвали повышенный интерес. Заинтересовался ими и Андрон Фридман. Вот что он сказал:

— Начну с того, что Ропшинский дворец, особенно после злодейского убийства Петра III, попал в разряд нехороших мест. Убийца императора граф Орлов сумел прожить в Ропше всего несколько недель, а затем в смятении и страхе бежал в Гатчину. Что послужило причиной панического бегства Орлова? Только одно — призрак императора, преследующий своего убийцу, о чем имеется немало свидетельств современников.

После этого призрак появлялся еще несколько раз: в 1789 году и в 1897 году. Но в эти разы никакой угрозы для окружающих он не представлял. Напротив, сами окружающие были для него опасны. Последний раз, например, дворецкий Пращалыгин запустил в Петра III каминной кочергой.

И вот наконец он (а в том, что это призрак Петра Федоровича, сомнений у меня не возникает) появляется вновь, теперь уже в наше время. А что послужило причиной его агрессивного поведения, сказать очень сложно.

Хотя подобных примеров существует немало. Приведу один: в Альпийских горах находится замок Нойшвайнштайн, известный в народе как «Замок сумасшедшего короля». В 1643 году его владелец покончил жизнь самоубийством. Прошло немало столетий, прежде чем призрак явился в мир живых. Случилось это в 1953 году. И с этого момента замок Нойшвайнштайн стал страшным и опасным местом в Европе. За несколько лет призрак самоубийцы погубил свыше десяти человек. Но в 1959 году он внезапно исчез, и пока о нем ничего не слышно.

Норвежский исследователь аномальных явлений д-р Пэдэрсен (мой друг, между прочим) считает, что в случае с призраком замка Нойшвайнштайн причиной агрессивности послужила неопытность некромантов, вызвавших прах самоубийцы из могилы, но не сумевших подчинить его своей воле.

В случае с призраком Петра III, погубившего уже одного человека (в смерти гастарбайтера сомнений быть не может), дело обстоит иначе. Я склонен видеть угрозу, исходящую от призрака, в том, что дворец в Ропше был воздвигнут на проклятом месте. Желание Павла I переименовать Ропшу в «Кровавое поле» есть косвенное тому подтверждение. Впрочем, неопровержимые доказательства этому я намерен обнаружить на месте.

В заключение ученый сообщил, что в ближайшее время выезжает в научную экспедицию для исследования потусторонних явлений в Ропше и приглашает присоединяться к нему всех заинтересованных лиц, но предупреждает, что это предприятие будет смертельно опасным.

Приложение

Н.В. Гоголь

Невский проспект

Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта улица — красавица нашей столицы! Я знаю, что ни один из бледных и чиновных ее жителей не променяет на все блага Невского проспекта. Не только кто имеет двадцать пять лет от роду, прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волоса и голова гладка, как серебряное блюдо, и тот в восторге от Невского проспекта. А дамы! О, дамам еще больше приятен Невский проспект. Да и кому же он не приятен? Едва только взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем. Хотя бы имел какое-нибудь нужное, необходимое дело, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком деле. Здесь единственное место, где показываются люди не по необходимости, куда не загнала их надобность и меркантильный интерес, объемлющий весь Петербург. Кажется, человек, встреченный на Невском проспекте, менее эгоист, нежели в Морской, Гороховой, Литейной, Мещанской и других улицах, где жадность, и корысть, и надобность выражаются на идущих и летящих в каретах и на дрожках. Невский проспект есть всеобщая коммуникация Петербурга. Здесь житель Петербургской или Выборгской части, несколько лет не бывавший у своего приятеля на Песках или у Московской заставы, может быть уверен, что встретится с ним непременно. Никакой адрес-календарь и справочное место не доставят такого верного известия, как Невский проспект. Всемогущий Невский проспект! Единственное развлечение бедного на гулянье Петербурга! Как чисто подметены его тротуары, и, боже, сколько ног оставило на нем следы свои! И неуклюжий грязный сапог отставного солдата, под тяжестью которого, кажется, трескается самый гранит, и миниатюрный, легкий, как дым, башмачок молоденькой дамы, оборачивающей свою головку к блестящим окнам магазина, как подсолнечник к солнцу, и гремящая сабля исполненного надежд прапорщика, проводящая по нем резкую царапину, — все вымещает на нем могущество силы или могущество слабости. Какая быстрая совершается на нем фантасмагория в течение одного только дня! Сколько вытерпит он перемен в течение одних суток! Начнем с самого раннего утра, когда весь Петербург пахнет горячими, только что выпеченными хлебами и наполнен старухами в изодранных платьях и салопах, совершающими свои наезды на церкви и на сострадательных прохожих. Тогда Невский проспект пуст: плотные содержатели магазинов и их комми еще спят в своих голландских рубашках или мылят свою благородную щеку и пьют кофей; нищие собираются у дверей кондитерских, где сонный ганимед, летавший вчера, как муха, с шоколадом, вылезает, с метлой в руке, без галстука, и швыряет им черствые пироги и объедки. По улицам плетется нужный народ: иногда переходят ее русские мужики, спешащие на работу, в сапогах, запачканных известью, которых и Екатерининский канал, известный своею чистотою, не в состоянии бы был обмыть. В это время обыкновенно неприлично ходить дамам, потому что русский народ любит изъясняться такими резкими выражениями, каких они, верно, не услышат даже в театре. Иногда сонный чиновник проплетется с портфелем под мышкою, если через Невский проспект лежит ему дорога в департамент. Можно сказать решительно, что в это время, то есть до двенадцати часов, Невский проспект не составляет ни для кого цели, он служит только средством: он постепенно наполняется лицами, имеющими свои занятия, свои заботы, свои досады, но вовсе не думающими о нем. Русский мужик говорит о гривне или о семи грошах меди, старики и старухи размахивают руками или говорят сами с собою, иногда с довольно разительными жестами, но никто их не слушает и не смеется над ними, выключая только разве мальчишек в пестрядевых халатах, с пустыми штофами или готовыми сапогами в руках, бегущих молниями по Невскому проспекту. В это время, что бы вы на себя ни надели, хотя бы даже вместо шляпы картуз был у вас на голове, хотя бы воротнички слишком далеко высунулись из вашего галстука, — никто этого не заметит.

В двенадцать часов на Невский проспект делают набеги гувернеры всех наций с своими питомцами в батистовых воротничках. Английские Джонсы и французские Коки идут под руку с вверенными их родительскому попечению питомцами и с приличною солидностью изъясняют им, что вывески над магазинами делаются для того, чтобы можно было посредством их узнать, что находится в самых магазинах. Гувернантки, бледные миссы и розовые славянки, идут величаво позади своих легеньких, вертлявых девчонок, приказывая им поднимать несколько выше плечо и держаться прямее; короче сказать, в это время Невский проспект — педагогический Невский проспект. Но чем ближе к двум часам, тем уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они наконец вытесняются нежными их родителями, идущими под руку с своими пестрыми, разноцветными, слабонервными подругами. Мало-помалу присоединяются к их обществу все, окончившие довольно важные домашние занятия, как то: поговорившие с своим доктором о погоде и о небольшом прыщике, вскочившем на носу, узнавшие о здоровье лошадей и детей своих, впрочем показывающих большие дарования, прочитавшие афишу и важную статью в газетах о приезжающих и отъезжающих, наконец выпивших чашку кофию и чаю; к ним присоединяются и те, которых завидная судьба наделила благословенным званием чиновников по особенным поручениям. К ним присоединяются и те, которые служат в иностранной коллегии и отличаются благородством своих занятий и привычек. Боже, какие есть прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы! я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников.

Все, что вы ни встретите на Невском проспекте, все исполнено приличия: мужчины в длинных сюртуках, с заложенными в карманы руками, дамы в розовых, белых и бледно-голубых атласных рединготах и шляпках. Вы здесь встретите бакенбарды единственные, пропущенные с необыкновенным и изумительным искусством под галстук, бакенбарды бархатные, атласные, черные, как соболь или уголь, но, увы, принадлежащие только одной иностранной коллегии. Служащим в других департаментах провидение отказало в черных бакенбардах, они должны, к величайшей неприятности своей, носить рыжие. Здесь вы встретите усы чудные, никаким пером, никакою кистью не изобразимые; усы, которым посвящена лучшая половина жизни, — предмет долгих бдений во время дня и ночи, усы, на которые излились восхитительнейшие духи и ароматы и которых умастили все драгоценнейшие и редчайшие сорта помад, усы, которые заворачиваются на ночь тонкою веленевою бумагою, усы, к которым дышит самая трогательная привязанность их посессоров и которым завидуют проходящие. Тысячи сортов шляпок, платьев, платков, — пестрых, легких, к которым иногда в течение целых двух дней сохраняется привязанность их владетельниц, ослепят хоть кого на Невском проспекте. Кажется, как будто целое море мотыльков поднялось вдруг со стеблей и волнуется блестящею тучею над черными жуками мужеского пола.

Здесь вы встретите такие талии, какие даже вам не снились никогда: тоненькие, узенькие талии, никак не толще бутылочной шейки, встретясь с которыми, вы почтительно отойдете к сторонке, чтобы как-нибудь неосторожно не толкнуть невежливым локтем; сердцем вашим овладеет робость и страх, чтобы как-нибудь от неосторожного даже дыхания вашего не переломилось прелестнейшее произведение природы и искусства. А какие встретите вы дамские рукава на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколько похожи на два воздухоплавательные шара, так что дама вдруг бы поднялась на воздух, если бы не поддерживал ее мужчина; потому что даму так же легко и приятно поднять на воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шампанским. Нигде при взаимной встрече не раскланиваются так благородно и непринужденно, как на Невском проспекте. Здесь вы встретите улыбку единственную, улыбку верх искусства, иногда такую, что можно растаять от удовольствия, иногда такую, что увидите себя вдруг ниже травы и потупите голову, иногда такую, что почувствуете себя выше адмиралтейского шпица и поднимете ее вверх. Здесь вы встретите разговаривающих о концерте или о погоде с необыкновенным благородством и чувством собственного достоинства. Тут вы встретите тысячу непостижимых характеров и явлений. Создатель! какие странные характеры встречаются на Невском проспекте! Есть множество таких людей, которые, встретившись с вами, непременно посмотрят на сапоги ваши, и, если вы пройдете, они оборотятся назад, чтобы посмотреть на ваши фалды. Я до сих пор не могу понять, отчего это бывает. Сначала я думал, что они сапожники, но, однако же, ничуть не бывало: они большею частию служат в разных департаментах, многие из них превосходным образом могут написать отношение из одного казенного места в другое; или же люди, занимающиеся прогулками, чтением газет по кондитерским, — словом, большею частию всё порядочные люди. В это благословенное время от двух до трех часов пополудни, которое может назваться движущеюся столицею Невского проспекта, происходит главная выставка всех лучших произведений человека. Один показывает щегольской сюртук с лучшим добром, другой — греческий прекрасный нос, третий несет превосходные бакенбарды, четвертая — пару хорошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый — перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая — ножку в очаровательном башмачке, седьмой — галстук, возбуждающий удивление, осьмой — усы, повергающие в изумление. Но бьет три часа, и выставка оканчивается, толпа редеет… В три часа — новая перемена. На Невском проспекте вдруг настает весна: он покрывается весь чиновниками в зеленых вицмундирах. Голодные титулярные, надворные и прочие советники стараются всеми силами ускорить свой ход. Молодые коллежские регистраторы, губернские и коллежские секретари спешат еще воспользоваться временем и пройтиться по Невскому проспекту с осанкою, показывающею, что они вовсе не сидели шесть часов в присутствии. Но старые коллежские секретари, титулярные и надворные советники идут скоро, потупивши голову: им не до того, чтобы заниматься рассматриванием прохожих; они еще не вполне оторвались от забот своих; в их голове ералаш и целый архив начатых и неоконченных дел; им долго вместо вывески показывается картонка с бумагами или полное лицо правителя канцелярии.

С четырех часов Невский проспект пуст, и вряд ли вы встретите на нем хотя одного чиновника. Какая-нибудь швея из магазина перебежит через Невский проспект с коробкою в руках, какая-нибудь жалкая добыча человеколюбивого повытчика, пущенная по миру во фризовой шинели, какой-нибудь заезжий чудак, которому все часы равны, какая-нибудь длинная высокая англичанка с ридикюлем и книжкою в руках, какой-нибудь артельщик, русский человек в демикотоновом сюртуке с талией на спине, с узенькою бородою, живущий всю жизнь на живую нитку, в котором все шевелится: спина, и руки, и ноги, и голова, когда он учтиво проходит по тротуару, иногда низкий ремесленник; больше никого не встретите вы на Невском проспекте.

Но как только сумерки упадут на домы и улицы и будочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу зажигать фонарь, а из низеньких окошек магазинов выглянут те эстампы, которые не смеют показаться среди дня, тогда Невский проспект опять оживает и начинает шевелиться. Тогда настает то таинственное время, когда лампы дают всему какой-то заманчивый, чудесный свет. Вы встретите очень много молодых людей, большею частию холостых, в теплых сюртуках и шинелях. В это время чувствуется какая-то цель, или, лучше, что-то похожее на цель, что-то чрезвычайно безотчетное; шаги всех ускоряются и становятся вообще очень неровны. Длинные тени мелькают по стенам и мостовой и чуть не достигают головами Полицейского моста. Молодые коллежские регистраторы, губернские и коллежские секретари очень долго прохаживаются; но старые коллежские регистраторы, титулярные и надворные советники большею частию сидят дома, или потому, что это народ женатый, или потому, что им очень хорошо готовят кушанье живущие у них в домах кухарки-немки. Здесь вы встретите почтенных стариков, которые с такою важностью и с таким удивительным благородством прогуливались в два часа по Невскому проспекту. Вы их увидите бегущими так же, как молодые коллежские регистраторы, с тем, чтобы заглянуть под шляпку издали завиденной дамы, которой толстые губы и щеки, нащекатуренные румянами, так нравятся многим гуляющим, а более всего сидельцам, артельщикам, купцам, всегда в немецких сюртуках гуляющим целою толпою и обыкновенно под руку.

— Стой! — закричал в это время поручик Пирогов, дернув шедшего с ним молодого человека во фраке и плаще. — Видел?

— Видел, чудная, совершенно Перуджинова Бианка.

— Да ты о ком говоришь?

— Об ней, о той, что с темными волосами. И какие глаза! боже, какие глаза! Все положение, и контура, и оклад лица — чудеса!

— Я говорю тебе о блондинке, что прошла за ней в ту сторону. Что ж ты не идешь за брюнеткою, когда она так тебе понравилась?

— О, как можно! — воскликнул, закрасневшись, молодой человек во фраке. — Как будто она из тех, которые ходят ввечеру по Невскому проспекту; это должна быть очень знатная дама, — продолжал он, вздохнувши, — один плащ на ней стоит рублей восемьдесят!

— Простак! — закричал Пирогов, насильно толкнувши его в ту сторону, где развевался яркий плащ ее. — Ступай, простофиля, прозеваешь! а я пойду за блондинкою.

Оба приятеля разошлись.

«Знаем мы вас всех», — думал про себя с самодовольною и самонадеянною улыбкою Пирогов, уверенный, что нет красоты, могшей бы ему противиться.

Молодой человек во фраке и плаще робким и трепетным шагом пошел в ту сторону, где развевался вдали пестрый плащ, то окидывавшийся ярким блеском по мере приближения к свету фонаря, то мгновенно покрывавшийся тьмою по удалении от него. Сердце его билось, и он невольно ускорял шаг свой. Он не смел и думать о том, чтобы получить какое-нибудь право на внимание улетавшей вдали красавицы, тем более допустить такую черную мысль, о какой намекал ему поручик Пирогов; но ему хотелось только видеть дом, заметить, где имеет жилище это прелестное существо, которое, казалось, слетело с неба прямо на Невский проспект и, верно, улетит неизвестно куда. Он летел так скоро, что сталкивал беспрестанно с тротуара солидных господ с седыми бакенбардами. Этот молодой человек принадлежал к тому классу, который составляет у нас довольно странное явление и столько же принадлежит к гражданам Петербурга, сколько лицо, являющееся нам в сновидении, принадлежит к существенному миру. Это исключительное сословие очень необыкновенно в том городе, где все или чиновники, или купцы, или мастеровые немцы. Это был художник. Не правда ли, странное явление? Художник петербургский! художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно. Эти художники вовсе не похожи на художников итальянских, гордых, горячих, как Италия и ее небо; напротив того, это большею частию добрый, кроткий народ, застенчивый, беспечный, любящий тихо свое искусство, пьющий чай с двумя приятелями своими в маленькой комнате, скромно толкующий о любимом предмете и вовсе небрегущий об излишнем. Он вечно зазовет к себе какую-нибудь нищую старуху и заставит ее просидеть битых часов шесть, с тем, чтобы перевести на полотно ее жалкую, бесчувственную мину. Он рисует перспективу своей комнаты, в которой является всякий художественный вздор: гипсовые руки и ноги, сделавшиеся кофейными от времени и пыли, изломанные живописные станки, опрокинутая палитра, приятель, играющий на гитаре, стены, запачканные красками, с растворенным окном, сквозь которое мелькает бледная Нева и бедные рыбаки в красных рубашках. У них всегда почти на всем серенький мутный колорит — неизгладимая печать севера. При всем том они с истинным наслаждением трудятся над своею работою. Они часто питают в себе истинный талант, и если бы только дунул на них свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят наконец из комнаты на чистый воздух. Они вообще очень робки: звезда и толстый эполет приводят их в такое замешательство, что они невольно понижают цену своих произведений. Они любят иногда пощеголять, но щегольство это всегда кажется на них слишком резким и несколько походит на заплату. На них встретите вы иногда отличный фрак и запачканный плащ, дорогой бархатный жилет и сюртук весь в красках. Таким же самым образом, как на неоконченном их пейзаже увидите вы иногда нарисованную вниз головою нимфу, которую он, не найдя другого места, набросал на запачканном грунте прежнего своего произведения, когда-то писанного им с наслаждением. Он никогда не глядит вам прямо в глаза; если же глядит, то как-то мутно, неопределенно; он не вонзает в вас ястребиного взора наблюдателя или соколиного взгляда кавалерийского офицера. Это происходит оттого, что он в одно и то же время видит и ваши черты, и черты какого-нибудь гипсового Геркулеса, стоящего в его комнате, или ему представляется его же собственная картина, которую он еще думает произвесть. От этого он отвечает часто несвязно, иногда невпопад, и мешающиеся в его голове предметы еще более увеличивают его робость. К такому роду принадлежал описанный нами молодой человек, художник Пискарев, застенчивый, робкий, но в душе своей носивший искры чувства, готовые при удобном случае превратиться в пламя. С тайным трепетом спешил он за своим предметом, так сильно его поразившим, и, казалось, дивился сам своей дерзости. Незнакомое существо, к которому так прильнули его глаза, мысли и чувства, вдруг поворотило голову и взглянуло на него. Боже, какие божественные черты! Ослепительной белизны прелестнейший лоб осенен был прекрасными, как агат, волосами. Они вились, эти чудные локоны, и часть их, падая из-под шляпки, касалась щеки, тронутой тонким свежим румянцем, проступившим от вечернего холода. Уста были замкнуты целым роем прелестнейших грез. Все, что остается от воспоминания о детстве, что дает мечтание и тихое вдохновение при светящейся лампаде, — все это, казалось, совокупилось, слилось и отразилось в ее гармонических устах. Она взглянула на Пискарева, и при этом взгляде затрепетало его сердце; она взглянула сурово, чувство негодования проступило у ней на лице при виде такого наглого преследования; но на этом прекрасном лице и самый гнев был обворожителен. Постигнутый стыдом и робостью, он остановился, потупив глаза; но как утерять это божество и не узнать даже той святыни, где оно опустилось гостить? Такие мысли пришли в голову молодому мечтателю, и он решился преследовать. Но, чтобы не дать этого заметить, он отдалился на дальнее расстояние, беспечно глядел по сторонам и рассматривал вывески, а между тем не упускал из виду ни одного шага незнакомки. Проходящие реже начали мелькать, улица становилась тише; красавица оглянулась, и ему показалось, как будто легкая улыбка сверкнула на губах ее. Он весь задрожал и не верил своим глазам. Нет, это фонарь обманчивым светом своим выразил на лице ее подобие улыбки; нет, это собственные мечты смеются над ним. Но дыхание занялось в его груди, все в нем обратилось в неопределенный трепет, все чувства его горели, и все перед ним окуталось каким-то туманом. Тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьми казались недвижимы, мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу, и алебарда часового вместе с золотыми словами вывески и нарисованными ножницами блестела, казалось, на самой реснице его глаз. И все это произвел один взгляд, один поворот хорошенькой головки. Не слыша, не видя, не внимая, он несся по легким следам прекрасных ножек, стараясь сам умерить быстроту своего шага, летевшего под такт сердца. Иногда овладевало им сомнение: точно ли выражение лица ее было так благосклонно, — и тогда он на минуту останавливался, но сердечное биение, непреодолимая сила и тревога всех чувств стремила его вперед. Он даже не заметил, как вдруг возвысился перед ним четырехэтажный дом, все четыре ряда окон, светившиеся огнем, глянули на него разом, и перилы у подъезда противупоставили ему железный толчок свой. Он видел, как незнакомка летела по лестнице, оглянулась, положила на губы палец и дала знак следовать за собой. Колени его дрожали; чувства, мысли горели; молния радости нестерпимым острием вонзилась в его сердце. Нет, это уже не мечта! Боже! столько счастия в один миг! такая чудесная жизнь в двух минутах!

Но не во сне ли это все? ужель та, за один небесный взгляд которой он готов бы был отдать всю жизнь, приблизиться к жилищу которой уже он почитал за неизъяснимое блаженство, ужель та была сейчас так благосклонна и внимательна к нему? Он взлетел на лестницу. Он не чувствовал никакой земной мысли; он не был разогрет пламенем земной страсти, нет, он был в эту минуту чист и непорочен, как девственный юноша, еще дышащий неопределенною духовною потребностью любви. И то, что возбудило бы в развратном человеке дерзкие помышления, то самое, напротив, еще более освятило их. Это доверие, которое оказало ему слабое прекрасное существо, это доверие наложило на него обет строгости рыцарской, обет рабски исполнять все повеления ее. Он только желал, чтоб эти веления были как можно более трудны и неудобоисполняемы, чтобы с большим напряжением сил лететь преодолевать их. Он не сомневался, что какое-нибудь тайное и вместе важное происшествие заставило незнакомку ему вверяться; что от него, верно, будут требоваться значительные услуги, и он чувствовал уже в себе силу и решимость на все.

Лестница вилась, и вместе с нею вились его быстрые мечты. «Идите осторожнее!» — зазвучал, как арфа, голос и наполнил все жилы его новым трепетом. В темной вышине четвертого этажа незнакомка постучала в дверь, — она отворилась, и они вошли вместе. Женщина довольно недурной наружности встретила их со свечою в руке, но так странно и нагло посмотрела на Пискарева, что он опустил невольно свои глаза. Они вошли в комнату. Три женские фигуры в разных углах представились его глазам. Одна раскладывала карты; другая сидела за фортепианом и играла двумя пальцами какое-то жалкое подобие старинного полонеза; третья сидела перед зеркалом, расчесывая гребнем свои длинные волосы, и вовсе не думала оставить туалета своего при входе незнакомого лица. Какой-то неприятный беспорядок, который можно встретить только в беспечной комнате холостяка, царствовал во всем. Мебели довольно хорошие были покрыты пылью; паук застилал своею паутиною лепной карниз; сквозь непритворенную дверь другой комнаты блестел сапог со шпорой и краснела выпушка мундира; громкий мужской голос и женский смех раздавались без всякого принуждения.

Боже, куда зашел он! Сначала он не хотел верить и начал пристальнее всматриваться в предметы, наполнявшие комнату; но голые стены и окна без занавес не показывали никакого присутствия заботливой хозяйки; изношенные лица этих жалких созданий, из которых одна села почти перед его носом и так же спокойно его рассматривала, как пятно на чужом платье, — все это уверило его, что он зашел в тот отвратительный приют, где основал свое жилище жалкий разврат, порожденный мишурною образованностию и страшным многолюдством столицы. Тот приют, где человек святотатственно подавил и посмеялся над всем чистым и святым, украшающим жизнь, где женщина, эта красавица мира, венец творения, обратилась в какое-то странное, двусмысленное существо, где она вместе с чистотою души лишилась всего женского и отвратительно присвоила себе ухватки и наглости мужчины и уже перестала быть тем слабым, тем прекрасным и так отличным от нас существом. Пискарев мерил ее с ног до головы изумленными глазами, как бы еще желая увериться, та ли это, которая так околдовала и унесла его на Невском проспекте. Но она стояла перед ним так же хороша; волосы ее были так же прекрасны; глаза ее казались все еще небесными. Она была свежа; ей было только семнадцать лет; видно было, что еще недавно настигнул ее ужасный разврат; он еще не смел коснуться к ее щекам, они были свежи и легко оттенены тонким румянцем, — она была прекрасна.

Он неподвижно стоял перед нею и уже готов был так же простодушно позабыться, как позабылся прежде. Но красавица наскучила таким долгим молчанием и значительно улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. Но эта улыбка была исполнена какой-то жалкой наглости; она так была странна и так же шла к ее лицу, как идет выражение набожности роже взяточника или бухгалтерская книга поэту. Он содрогнулся. Она раскрыла свои хорошенькие уста и стала говорить что-то, но все это было так глупо, так пошло… Как будто вместе с непорочностию оставляет и ум человека. Он уже ничего не хотел слышать. Он был чрезвычайно смешон и прост, как дитя. Вместо того чтобы воспользоваться такою благосклонностью, вместо того чтобы обрадоваться такому случаю, какому, без сомнения, обрадовался бы на его месте всякий другой, он бросился со всех ног, как дикая коза, и выбежал на улицу.

Повесивши голову и опустивши руки, сидел он в своей комнате, как бедняк, нашедший бесценную жемчужину и тут же выронивший ее в море. «Такая красавица, такие божественные черты — и где же? в каком месте!..» Вот все, что он мог выговорить.

В самом деле, никогда жалость так сильно не овладевает нами, как при виде красоты, тронутой тлетворным дыханием разврата. Пусть бы еще безобразие дружилось с ним, но красота, красота нежная… она только с одной непорочностью и чистотой сливается в наших мыслях. Красавица, так околдовавшая бедного Пискарева, была действительно чудесное, необыкновенное явление. Ее пребывание в этом презренном кругу еще более казалось необыкновенным. Все черты ее были так чисто образованы, все выражение прекрасного лица ее было означено таким благородством, что никак бы нельзя было думать, чтобы разврат распустил над нею страшные свои когти. Она бы составила неоцененный перл, весь мир, весь рай, все богатство страстного супруга; она была бы прекрасной тихой звездой в незаметном семейном кругу и одним движением прекрасных уст своих давала бы сладкие приказания. Она бы составила божество в многолюдном зале, на светлом паркете, при блеске свечей, при безмолвном благоговении толпы поверженных у ног ее поклонников; но, увы! она была какою-то ужасною волею адского духа, жаждущего разрушить гармонию жизни, брошена с хохотом в его пучину.

Проникнутый разрывающею жалостью, сидел он перед загоревшею свечою. Уже и полночь давно минула, колокол башни бил половину первого, а он сидел неподвижный, без сна, без деятельного бдения. Дремота, воспользовавшись его неподвижностью, уже было начала тихонько одолевать его, уже комната начала исчезать, один только огонь свечи просвечивал сквозь одолевавшие его грезы, как вдруг стук у дверей заставил его вздрогнуть и очнуться. Дверь отворилась, и вошел лакей в богатой ливрее. В его уединенную комнату никогда не заглядывала богатая ливрея, притом в такое необыкновенное время… Он недоумевал и с нетерпеливым любопытством смотрел на пришедшего лакея.

— Та барыня, — произнес с учтивым поклоном лакей, — у которой вы изволили за несколько часов пред сим быть, приказала просить вас к себе и прислала за вами карету.

Пискарев стоял в безмолвном удивлении: «Карету, лакей в ливрее!.. Нет, здесь, верно, есть какая-нибудь ошибка…»

— Послушайте, любезный, — произнес он с робостью, — вы, верно, не туда изволили зайти. Вас барыня, без сомнения, прислала за кем-нибудь другим, а не за мною.

— Нет, сударь, я не ошибся. Ведь вы изволили проводить барыню пешком к дому, что в Литейной, в комнату четвертого этажа?

— Я.

— Ну, так пожалуйте поскорее, барыня непременно желает видеть вас и просит вас уже пожаловать прямо к ним на дом.

Пискарев сбежал с лестницы. На дворе точно стояла карета. Он сел в нее, дверцы хлопнули, камни мостовой загремели под колесами и копытами — и освещенная перспектива домов с яркими вывесками понеслась мимо каретных окон. Пискарев думал во всю дорогу и не знал, как разрешить это приключение. Собственный дом, карета, лакей в богатой ливрее… — все это он никак не мог согласить с комнатою в четвертом этаже, пыльными окнами и расстроенным фортепианом.

Карета остановилась перед ярко освещенным подъездом, и его разом поразили: ряд экипажей, говор кучеров, ярко освещенные окна и звуки музыки. Лакей в богатой ливрее высадил его из кареты и почтительно проводил в сени с мраморными колоннами, с облитым золотом швейцаром, с разбросанными плащами и шубами, с яркою лампою. Воздушная лестница с блестящими перилами, надушенная ароматами, неслась вверх. Он уже был на ней, уже взошел в первую залу, испугавшись и попятившись с первым шагом от ужасного многолюдства. Необыкновенная пестрота лиц привела его в совершенное замешательство; ему казалось, что какой-то демон искрошил весь мир на множество разных кусков и все эти куски без смысла, без толку смешал вместе. Сверкающие дамские плечи и черные фраки, люстры, лампы, воздушные летящие газы, эфирные ленты и толстый контрабас, выглядывавший из-за перил великолепных хоров, — все было для него блистательно. Он увидел за одним разом столько почтенных стариков и полустариков с звездами на фраках, дам, так легко, гордо и грациозно выступавших по паркету или сидевших рядами, он услышал столько слов французских и английских, к тому же молодые люди в черных фраках были исполнены такого благородства, с таким достоинством говорили и молчали, так не умели сказать ничего лишнего, так величаво шутили, так почтительно улыбались, такие превосходные носили бакенбарды, так искусно умели показывать отличные руки, поправляя галстук, дамы так были воздушны, так погружены в совершенное самодовольство и упоение, так очаровательно потупляли глаза, что… но один уже смиренный вид Пискарева, прислонившегося с боязнию к колонне, показывал, что он растерялся вовсе. В это время толпа обступила танцующую группу. Они неслись, увитые прозрачным созданием Парижа, в платьях, сотканных из самого воздуха; небрежно касались они блестящими ножками паркета и были более эфирны, нежели если бы вовсе его не касались. Но одна между ими всех лучше, всех роскошнее и блистательнее одета. Невыразимое, самое тонкое сочетание вкуса разлилось во всем ее уборе, и при всем том она, казалось, вовсе о нем не заботилась и оно вылилось невольно, само собою. Она и глядела и не глядела на обступившую толпу зрителей, прекрасные длинные ресницы опустились равнодушно, и сверкающая белизна лица ее еще ослепительнее бросилась в глаза, когда легкая тень осенила при наклоне головы очаровательный лоб ее.

Пискарев употребил все усилия, чтобы раздвинуть толпу и рассмотреть ее; но, к величайшей досаде, какая-то огромная голова с темными курчавыми волосами заслоняла ее беспрестанно; притом толпа его притиснула так, что он не смел податься вперед, не смел попятиться назад, опасаясь толкнуть каким-нибудь образом какого-нибудь тайного советника. Но вот он продрался-таки вперед и взглянул на свое платье, желая прилично оправиться. Творец небесный, что это! На нем был сюртук, весь запачканный красками: спеша ехать, он позабыл даже переодеться в пристойное платье. Он покраснел до ушей и, потупив голову, хотел провалиться, но провалиться решительно было некуда: камер-юнкеры в блестящем костюме сдвинулись позади его совершенною стеною. Он уже желал быть как можно подалее от красавицы с прекрасным лбом и ресницами. Со страхом поднял он глаза посмотреть, не глядит ли она на него: боже! она стоит перед ним… Но что это? что это? «Это она!» — вскрикнул он почти во весь голос. В самом деле, это была она, та самая, которую встретил он на Невском и которую проводил к ее жилищу.

Она подняла между тем свои ресницы и глянула на всех своим ясным взглядом. «Ай, ай, ай, как хороша!..» — мог только выговорить он с захватившимся дыханием. Она обвела своими глазами весь круг, наперерыв жаждавший остановить ее внимание, но с каким-то утомлением и невниманием она скоро отвратила их и встретилась с глазами Пискарева. О, какое небо! какой рай! дай силы, создатель, перенести это! жизнь не вместит его, он разрушит и унесет душу! Она подала знак, но не рукою, не наклонением головы, нет, в ее сокрушительных глазах выразился этот знак таким тонким незаметным выражением, что никто не мог его видеть, но он видел, он понял его. Танец длился долго; утомленная музыка, казалось, вовсе погасала и замирала, и опять вырывалась, визжала и гремела; наконец — конец! Она села, грудь ее воздымалась под тонким дымом газа; рука ее (создатель, какая чудесная рука!) упала на колени, сжала под собою ее воздушное платье, и платье под нею, казалось, стало дышать музыкою, и тонкий сиреневый цвет его еще виднее означал яркую белизну этой прекрасной руки. Коснуться бы только ее — и ничего больше! Никаких других желаний — они все дерзки… Он стоял у ней за стулом, не смея говорить, не смея дышать.

— Вам было скучно? — произнесла она. — Я также скучала. Я замечаю, что вы меня ненавидите… — прибавила она, потупив свои длинные ресницы.

— Вас ненавидеть! мне? я… — хотел было произнесть совершенно потерявшийся Пискарев и наговорил бы, верно, кучу самых несвязных слов, но в это время подошел камергер с острыми и приятными замечаниями, с прекрасным завитым на голове хохлом. Он довольно приятно показывал ряд довольно недурных зубов и каждою остротою своею вбивал острый гвоздь в его сердце. Наконец кто-то из посторонних, к счастию, обратился к камергеру с каким-то вопросом.

— Как это несносно! — сказала она, подняв на него свои небесные глаза. — Я сяду на другом конце зала; будьте там!

Она проскользнула между толпою и исчезла. Он как помешанный растолкал толпу и был уже там.

Так, это она! она сидела, как царица, всех лучше, всех прекраснее, и искала его глазами.

— Вы здесь, — произнесла она тихо. — Я буду откровенна перед вами: вам, верно, странным показались обстоятельства нашей встречи. Неужели вы думаете, что я могу принадлежать к тому презренному классу творений, в котором вы встретили меня? Вам кажутся странными мои поступки, но я вам открою тайну: будете ли вы в состоянии, — произнесла она, устремив пристально на его глаза свои, — никогда не изменить ей?

— О, буду! буду! буду!..

Но в это время подошел довольно пожилой человек, заговорил с ней на каком-то непонятном для Пискарева языке и подал ей руку. Она умоляющим взглядом посмотрела на Пискарева и дала знак остаться на своем месте и ожидать ее прихода, но в припадке нетерпения он не в силах был слушать никаких приказаний даже из ее уст. Он отправился вслед за нею; но толпа разделила их. Он уже не видел сиреневого платья; с беспокойством проходил он из комнаты в комнату и толкал без милосердия всех встречных, но во всех комнатах все сидели тузы за вистом, погруженные в мертвое молчание. В одном углу комнаты спорило несколько пожилых людей о преимуществе военной службы перед статскою; в другом люди в превосходных фраках бросали легкие замечания о многотомных трудах поэта-труженика. Пискарев чувствовал, что один пожилой человек с почтенною наружностью схватил за пуговицу его фрака и представлял на его суждение одно весьма справедливое свое замечание, но он грубо оттолкнул его, даже не заметивши, что у него на шее был довольно значительный орден. Он перебежал в другую комнату — и там нет ее. В третью — тоже нет. «Где же она? дайте ее мне! о, я не могу жить, не взглянувши на нее! мне хочется выслушать, что она хотела сказать», — но все поиски его оставались тщетными. Беспокойный, утомленный, он прижался к углу и смотрел на толпу; но напряженные глаза его начали ему представлять все в каком-то неясном виде. Наконец ему начали явственно показываться стены его комнаты. Он поднял глаза; перед ним стоял подсвечник с огнем, почти потухавшим в глубине его; вся свеча истаяла; сало было налито на столе его.

Так это он спал! Боже, какой сон! И зачем было просыпаться? зачем было одной минуты не подождать: она бы, верно, опять явилась! Досадный свет неприятным своим тусклым сиянием глядел в его окна. Комната в таком сером, таком мутном беспорядке… О, как отвратительна действительность! Что она против мечты? Он разделся наскоро и лег в постель, закутавшись одеялом, желая на миг призвать улетевшее сновидение. Сон, точно, не замедлил к нему явиться, но представлял ему вовсе не то, что бы желал он видеть: то поручик Пирогов являлся с трубкою, то академический сторож, то действительный статский советник, то голова чухонки, с которой он когда-то рисовал портрет, и тому подобная чепуха.

До самого полудня пролежал он в постеле, желая заснуть; но она не являлась. Хотя бы на минуту показала прекрасные черты свои, хотя бы на минуту зашумела ее легкая походка, хотя бы ее обнаженная, яркая, как заоблачный снег, рука мелькнула перед ним.

Все отринувши, все позабывши, сидел он с сокрушенным, с безнадежным видом, полный только одного сновидения. Ни к чему не думал он притронуться; глаза его без всякого участия, без всякой жизни глядели в окно, обращенное в двор, где грязный водовоз лил воду, мерзнувшую на воздухе, и козлиный голос разносчика дребезжал: «Старого платья продать». Ежедневное и действительное странно поражало его слух. Так просидел он до самого вечера и с жадностию бросился в постель. Долго боролся он с бессонницею, наконец пересилил ее. Опять какой-то сон, какой-то пошлый, гадкий сон. «Боже, умилосердись: хотя на минуту, хотя на одну минуту покажи ее!» Он опять ожидал вечера, опять заснул, опять снился какой-то чиновник, который был вместе и чиновник и фагот; о, это нестерпимо! Наконец она явилась! ее головка и локоны… она глядит… О, как ненадолго! опять туман, опять какое-то глупое сновидение.

Наконец сновидения сделались его жизнью, и с этого времени вся жизнь его приняла странный оборот: он, можно сказать, спал наяву и бодрствовал во сне. Если бы его кто-нибудь видел сидящим безмолвно перед пустым столом или шедшим по улице, то, верно бы, принял его за лунатика или разрушенного крепкими напитками; взгляд его был вовсе без всякого значения, природная рассеянность, наконец, развилась и властительно изгоняла на лице его все чувства, все движения. Он оживлялся только при наступлении ночи.

Такое состояние расстроило его силы, и самым ужасным мучением было для него то, что, наконец, сон начал его оставлять вовсе. Желая спасти это единственное свое богатство, он употреблял все средства восстановить его. Он слышал, что есть средство восстановить сон — для этого нужно принять только опиум. Но где достать этого опиума? Он вспомнил про одного персиянина, содержавшего магазин шалей, который всегда почти, когда ни встречал его, просил нарисовать ему красавицу. Он решился отправиться к нему, предполагая, что у него, без сомнения, есть этот опиум. Персиянин принял его, сидя на диване и поджавши под себя ноги.

— На что тебе опиум? — спросил он его.

Пискарев рассказал ему про свою бессонницу.

— Хорошо, я дам тебе опиуму, только нарисуй мне красавицу. Чтоб хорошая была красавица! чтобы брови были черные и очи большие, как маслины; а я сама чтобы лежала возле нее и курила трубку! слышишь? чтобы хорошая была! чтобы была красавица!

Пискарев обещал все. Персиянин на минуту вышел и возвратился с баночкою, наполненною темною жидкостью, бережно отлил часть ее в другую баночку и дал Пискареву с наставлением употреблять не больше как по семи капель в воде. С жадностию схватил он эту драгоценную баночку, которую не отдал бы за груду золота, и опрометью побежал домой.

Пришедши домой, он отлил несколько капель в стакан с водою и, проглотив, завалился спать.

Боже, какая радость! Она! опять она! но уже совершенно в другом виде. О, как хорошо сидит она у окна деревенского светлого домика! наряд ее дышит такою простотою, в какую только облекается мысль поэта. Прическа на голове ее… Создатель, как проста эта прическа и как она идет к ней! Коротенькая косынка была слегка накинута на стройной ее шейке; все в ней скромно, все в ней — тайное, неизъяснимое чувство вкуса. Как мила ее грациозная походка! как музыкален шум ее шагов и простенького платья! как хороша рука ее, стиснутая волосяным браслетом! Она говорит ему со слезою на глазах: «Не презирайте меня: я вовсе не та, за которую вы принимаете меня. Взгляните на меня, взгляните пристальнее и скажите: разве я способна к тому, что вы думаете?» — «О! нет, нет! пусть тот, кто осмелится подумать, пусть тот…» Но он проснулся, растроганный, растерзанный, с слезами на глазах. «Лучше бы ты вовсе не существовала! не жила в мире, а была бы создание вдохновенного художника! Я бы не отходил от холста, я бы вечно глядел на тебя и целовал бы тебя. Я бы жил и дышал тобою, как прекраснейшею мечтою, и я бы был тогда счастлив. Никаких бы желаний не простирал далее. Я бы призывал тебя, как ангела-хранителя, пред сном и бдением, и тебя бы ждал я, когда бы случилось изобразить божественное и святое. Но теперь… какая ужасная жизнь! Что пользы в том, что она живет? Разве жизнь сумасшедшего приятна его родственникам и друзьям, некогда его любившим? Боже, что за жизнь наша! вечный раздор мечты с существенностью!» Почти такие мысли занимали его беспрестанно. Ни о чем он не думал, даже почти ничего не ел и с нетерпением, со страстию любовника ожидал вечера и желанного видения. Беспрестанное устремление мыслей к одному наконец взяло такую власть над всем бытием его и воображением, что желанный образ являлся ему почти каждый день, всегда в положении, противоположном действительности, потому что мысли его были совершенно чисты, как мысли ребенка. Чрез эти сновидения самый предмет как-то более делался чистым и вовсе преображался.

Приемы опиума еще более раскалили его мысли, и если был когда-нибудь влюбленный до последнего градуса безумия, стремительно, ужасно, разрушительно, мятежно, то этот несчастный был он.

Из всех сновидений одно было радостнее для него всех: ему представилась его мастерская, он так был весел, с таким наслаждением сидел с палитрою в руках! И она тут же. Она была уже его женою. Она сидела возле него, облокотившись прелестным локотком своим на спинку его стула, и смотрела на его работу. В ее глазах, томных, усталых, написано было бремя блаженства; все в комнате его дышало раем; было так светло, так убрано. Создатель! она склонила к нему на грудь прелестную свою головку… Лучшего сна он еще никогда не видывал. Он встал после него как-то свежее и менее рассеянный, нежели прежде. В голове его родились странные мысли. «Может быть, — думал он, — она вовлечена каким-нибудь невольным ужасным случаем в разврат; может быть, движения души ее склонны к раскаянию; может быть, она желала бы сама вырваться из ужасного состояния своего. И неужели равнодушно допустить ее гибель, и притом тогда, когда только стоит подать руку, чтобы спасти ее от потопления?» Мысли его простирались еще далее. «Меня никто не знает, — говорил он сам себе, — да и кому какое до меня дело, да и мне тоже нет до них дела. Если она изъявит чистое раскаяние и переменит жизнь свою, я женюсь тогда на ней. Я должен на ней жениться и, верно, сделаю гораздо лучше, нежели многие, которые женятся на своих ключницах и даже часто на самых презренных тварях. Но мой подвиг будет бескорыстен и может быть даже великим. Я возвращу миру прекраснейшее его украшение».

Составивши такой легкомысленный план, он почувствовал краску, вспыхнувшую на его лице; он подошел к зеркалу и испугался сам впалых щек и бледности своего лица. Тщательно начал он принаряжаться; приумылся, пригладил волоса, надел новый фрак, щегольской жилет, набросил плащ и вышел на улицу. Он дохнул свежим воздухом и почувствовал свежесть на сердце, как выздоравливающий, решившийся выйти в первый раз после продолжительной болезни. Сердце его билось, когда он подходил к той улице, на которой нога его не была со времени роковой встречи.

Долго он искал дома; казалось, память ему изменила. Он два раза прошел улицу и не знал, перед которым остановиться. Наконец один показался ему похожим. Он быстро взбежал на лестницу, постучал в дверь: дверь отворилась, и кто же вышел к нему навстречу? Его идеал, его таинственный образ, оригинал мечтательных картин, та, которою он жил, так ужасно, так страдательно, так сладко жил. Она сама стояла перед ним: он затрепетал; он едва мог удержаться на ногах от слабости, обхваченный порывом радости. Она стояла перед ним так же прекрасна, хотя глаза ее были заспаны, хотя бледность кралась на лице ее, уже не так свежем, но она все была прекрасна.

— А! — вскрикнула она, увидевши Пискарева и протирая глаза свои (тогда было уже два часа). — Зачем вы убежали тогда от нас?

Он в изнеможении сел на стул и глядел на нее.

— А я только что теперь проснулась; меня привезли в семь часов утра. Я была совсем пьяна, — прибавила она с улыбкою.

О, лучше бы ты была нема и лишена вовсе языка, чем произносить такие речи! Она вдруг показала ему, как в панораме, всю жизнь ее. Однако ж, несмотря на это, скрепившись сердцем, решился попробовать он, не будут ли иметь над нею действия его увещания. Собравшись с духом, он дрожащим и вместе пламенным голосом начал представлять ей ужасное ее положение. Она слушала его с внимательным видом и с тем чувством удивления, которое мы изъявляем при виде чего-нибудь неожиданного и странного. Она взглянула, легко улыбнувшись, на сидевшую в углу свою приятельницу, которая, оставивши вычищать гребешок, тоже слушала со вниманием нового проповедника.

— Правда, я беден, — сказал наконец после долгого и поучительного увещания Пискарев, — но мы станем трудиться; мы постараемся наперерыв, один перед другим, улучшить нашу жизнь. Нет ничего приятнее, как быть обязану во всем самому себе. Я буду сидеть за картинами, ты будешь, сидя возле меня, одушевлять мои труды, вышивать или заниматься другим рукоделием, и мы ни в чем не будем иметь недостатка.

— Как можно! — прервала она речь с выражением какого-то презрения. — Я не прачка и не швея, чтобы стала заниматься работою.

Боже! в этих словах выразилась вся низкая, вся презренная жизнь, — жизнь, исполненная пустоты и праздности, верных спутников разврата.

— Женитесь на мне! — подхватила с наглым видом молчавшая дотоле в углу ее приятельница. — Если я буду женою, я буду сидеть вот как!

При этом она сделала какую-то глупую мину на жалком лице своем, которою чрезвычайно рассмешила красавицу.

О, это уже слишком! этого нет сил перенести. Он бросился вон, потерявши чувства и мысли. Ум его помутился: глупо, без цели, не видя ничего, не слыша, не чувствуя, бродил он весь день. Никто не мог знать, ночевал он где-нибудь или нет; на другой только день каким-то глупым инстинктом зашел он на свою квартиру, бледный, с ужасным видом, с растрепанными волосами, с признаками безумия на лице. Он заперся в свою комнату и никого не впускал, ничего не требовал. Протекли четыре дня, и его запертая комната ни разу не отворялась; наконец прошла неделя, и комната все так же была заперта. Бросились к дверям, начали звать его, но никакого не было ответа; наконец выломали дверь и нашли бездыханный труп его с перерезанным горлом. Окровавленная бритва валялась на полу. По судорожно раскинутым рукам и по страшно искаженному виду можно было заключить, что рука его была неверна и что он долго еще мучился, прежде нежели грешная душа его оставила тело.

Так погиб, жертва безумной страсти, бедный Пискарев, тихий, робкий, скромный, детски простодушный, носивший в себе искру таланта, быть может со временем бы вспыхнувшего широко и ярко. Никто не поплакал над ним; никого не видно было возле его бездушного трупа, кроме обыкновенной фигуры квартального надзирателя и равнодушной мины городового лекаря. Гроб его тихо, даже без обрядов религии, повезли на Охту; за ним идучи, плакал один только солдат-сторож, и то потому, что выпил лишний штоф водки. Даже поручик Пирогов не пришел посмотреть на труп несчастного бедняка, которому он при жизни оказывал свое высокое покровительство. Впрочем, ему было вовсе не до того: он был занят чрезвычайным происшествием. Но обратимся к нему.

Я не люблю трупов и покойников, и мне всегда неприятно, когда переходит мою дорогу длинная погребальная процессия и инвалидный солдат, одетый каким-то капуцином, нюхает левою рукою табак, потому что правая занята факелом. Я всегда чувствую на душе досаду при виде богатого катафалка и бархатного гроба; но досада моя смешивается с грустью, когда я вижу, как ломовой извозчик тащит красный, ничем не покрытый гроб бедняка и только одна какая-нибудь нищая, встретившись на перекрестке, плетется за ним, не имея другого дела.

Мы, кажется, оставили поручика Пирогова на том, как он расстался с бедным Пискаревым и устремился за блондинкою. Эта блондинка была легонькое, довольно интересное созданьице. Она останавливалась перед каждым магазином и заглядывалась на выставленные в окнах кушаки, косынки, серьги, перчатки и другие безделушки, беспрестанно вертелась, глазела во все стороны и оглядывалась назад. «Ты, голубушка, моя!» — говорил с самоуверенностию Пирогов, продолжая свое преследование и закутавши лицо свое воротником шинели, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых. Но не мешает известить читателей, кто таков был поручик Пирогов.

Но прежде, нежели мы скажем, кто таков был поручик Пирогов, не мешает кое-что рассказать о том обществе, к которому принадлежал Пирогов. Есть офицеры, составляющие в Петербурге какой-то средний класс общества. На вечере, на обеде у статского советника или у действительного статского, который выслужил этот чин сорокалетними трудами, вы всегда найдете одного из них. Несколько бледных, совершенно бесцветных, как Петербург, дочерей, из которых иные перезрели, чайный столик, фортепиано, домашние танцы — все это бывает нераздельно с светлым эполетом, который блещет при лампе, между благонравной блондинкой и черным фраком братца или домашнего знакомого. Этих хладнокровных девиц чрезвычайно трудно расшевелить и заставить смеяться; для этого нужно большое искусство или, лучше сказать, совсем не иметь никакого искусства. Нужно говорить так, чтобы не было ни слишком умно, ни слишком смешно, чтобы во всем была та мелочь, которую любят женщины. В этом надобно отдать справедливость означенным господам. Они имеют особенный дар заставлять смеяться и слушать этих бесцветных красавиц. Восклицания, задушаемые смехом: «Ах, перестаньте! не стыдно ли вам так смешить!» — бывают им часто лучшею наградою. В высшем классе они попадаются очень редко или, лучше сказать, никогда. Оттуда они совершенно вытеснены тем, что называют в этом обществе аристократами; впрочем, они считаются учеными и воспитанными людьми. Они любят потолковать об литературе; хвалят Булгарина, Пушкина и Греча и говорят с презрением и остроумными колкостями об А.А. Орлове. Они не пропускают ни одной публичной лекции, будь она о бухгалтерии или даже о лесоводстве. В театре, какая бы ни была пьеса, вы всегда найдете одного из них, выключая разве, если уже играются какие-нибудь «Филатки», которыми очень оскорбляется их разборчивый вкус. В театре они бессменно. Это самые выгодные люди для театральной дирекции. Они особенно любят в пьесе хорошие стихи, также очень любят громко вызывать актеров; многие из них, преподавая в казенных заведениях или приготовляя к казенным заведениям, заводятся наконец кабриолетом и парою лошадей. Тогда круг их становится обширнее; они достигают наконец до того, что женятся на купеческой дочери, умеющей играть на фортепиано, с сотнею тысяч или около того наличных и кучею брадатой родни. Однако ж этой чести они не прежде могут достигнуть, как выслуживши, по крайней мере, до полковничьего чина. Потому что русские бородки, несмотря на то что от них еще несколько отзывается капустою, никаким образом не хотят видеть дочерей своих ни за кем, кроме генералов или, по крайней мере, полковников. Таковы главные черты этого сорта молодых людей. Но поручик Пирогов имел множество талантов, собственно ему принадлежавших. Он превосходно декламировал стихи из «Димитрия Донского» и «Горе от ума», имел особенное искусство пускать из трубки дым кольцами так удачно, что вдруг мог нанизать их около десяти одно на другое. Умел очень приятно рассказать анекдот о том, что пушка сама по себе, а единорог сам по себе. Впрочем, оно несколько трудно перечесть все таланты, которыми судьба наградила Пирогова. Он любил поговорить об актрисе и танцовщице, но уже не так резко, как обыкновенно изъясняется об этом предмете молодой прапорщик. Он был очень доволен своим чином, в который был произведен недавно, и хотя иногда, ложась на диван, он говорил: «Ох, ох! суета, все суета! что из этого, что я поручик?» — но втайне его очень льстило это новое достоинство; он в разговоре часто старался намекнуть о нем обиняком, и один раз, когда попался ему на улице какой-то писарь, показавшийся ему невежливым, он немедленно остановил его и в немногих, но резких словах дал заметить ему, что перед ним стоял поручик, а не другой какой офицер. Тем более старался он изложить это красноречивее, что тогда проходили мимо его две весьма недурные дамы. Пирогов вообще показывал страсть ко всему изящному и поощрял художника Пискарева; впрочем, это происходило, может быть, оттого, что ему весьма желалось видеть мужественную физиономию свою на портрете. Но довольно о качествах Пирогова. Человек такое дивное существо, что никогда не можно исчислить вдруг всех его достоинств, и чем более в него всматриваешъся, тем более является новых особенностей, и описание их было бы бесконечно.

Итак, Пирогов не переставал преследовать незнакомку, от времени до времени занимая ее вопросами, на которые она отвечала резко, отрывисто и какими-то неясными звуками. Они вошли темными Казанскими воротами в Мещанскую улицу, улицу табачных и мелочных лавок, немцев-ремесленников и чухонских нимф. Блондинка бежала скорее и впорхнула в ворота одного довольно запачканного дома. Пирогов — за нею. Она взбежала по узенькой темной лестнице и вошла в дверь, в которую тоже смело пробрался Пирогов. Он увидел себя в большой комнате с черными стенами, с закопченным потолком. Куча железных винтов, слесарных инструментов, блестящих кофейников и подсвечников была на столе; пол был засорен медными и железными опилками. Пирогов тотчас смекнул, что это была квартира мастерового. Незнакомка порхнула далее в боковую дверь. Он было на минуту задумался, но, следуя русскому правилу, решился идти вперед. Он вошел в комнату, вовсе не похожую на первую, убранную очень опрятно, показывавшую, что хозяин был немец. Он был поражен необыкновенно странным видом.

Перед ним сидел Шиллер, — не тот Шиллер, который написал «Вильгельма Телля» и «Историю Тридцатилетней войны», но известный Шиллер, жестяных дел мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, — не писатель Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера. Шиллер был пьян и сидел на стуле, топая ногою и говоря что-то с жаром. Все это еще бы не удивило Пирогова, но удивило его чрезвычайно странное положение фигур. Шиллер сидел, выставив свой довольно толстый нос и поднявши вверх голову; а Гофман держал его за этот нос двумя пальцами и вертел лезвием своего сапожнического ножа на самой его поверхности. Обе особы говорили на немецком языке, и потому поручик Пирогов, который знал по-немецки только «гут морген», ничего не мог понять из всей этой истории. Впрочем, слова Шиллера заключались вот в чем.

«Я не хочу, мне не нужен нос! — говорил он, размахивая руками. — У меня на один нос выходит три фунта табаку в месяц. И я плачу в русский скверный магазин, потому что немецкий магазин не держит русского табаку, я плачу в русский скверный магазин за каждый фунт по сорок копеек; это будет рубль двадцать копеек; двенадцать раз рубль двадцать копеек — это будет четырнадцать рублей сорок копеек. Слышишь, друг мой Гофман? на один нос четырнадцать рублей сорок копеек! Да по праздникам я нюхаю рапе, потому что я не хочу нюхать по праздникам русский скверный табак. В год я нюхаю два фунта рапе, по два рубля фунт. Шесть да четырнадцать — двадцать рублей сорок копеек на один табак. Это разбой! Я спрашиваю тебя, мой друг Гофман, не так ли? — Гофман, который сам был пьян, отвечал утвердительно. — Двадцать рублей сорок копеек! Я швабский немец; у меня есть король в Германии. Я не хочу носа! режь мне нос! вот мой нос!»

И если бы не внезапное появление поручика Пирогова, то, без всякого сомнения, Гофман отрезал бы ни за что ни про что Шиллеру нос, потому что он уже привел нож свой в такое положение, как бы хотел кроить подошву.

Шиллеру показалось очень досадно, что вдруг незнакомое, непрошеное лицо так некстати ему помешало. Он, несмотря на то что был в упоительном чаду пива и вина, чувствовал, что несколько неприлично в таком виде и при таком действии находиться в присутствии постороннего свидетеля. Между тем Пирогов слегка наклонился и с свойственною ему приятностию сказал:

— Вы извините меня…

— Пошел вон! — отвечал протяжно Шиллер.

Это озадачило поручика Пирогова. Такое обращепие ему было совершенно ново. Улыбка, слегка было показавшаяся на его лице, вдруг пропала. С чувством огорченного достоинства он сказал:

— Мне странно, милостивый государь… вы, верно, не заметили… я офицер…

— Что такое офицер! Я — швабский немец. Мой сам (при этом Шиллер ударил кулаком по столу) будет офицер: полтора года юнкер, два года поручик, и я завтра сейчас офицер. Но я не хочу служить. Я с офицером сделает этак: фу! — при этом Шиллер подставил ладонь и фукнул на нее.

Поручик Пирогов увидел, что ему больше ничего не оставалось, как только удалиться; однако ж такое обхождение, вовсе не приличное его званию, ему было неприятно. Он несколько раз останавливался на лестнице, как бы желая собраться с духом и подумать о том, каким бы образом дать почувствовать Шиллеру его дерзость. Наконец рассудил, что Шиллера можно извинить, потому что голова его была наполнена пивом; к тому же представилась ему хорошенькая блондинка, и он решился предать это забвению. На другой день поручик Пирогов рано поутру явился в мастерской жестяных дел мастера. В передней комнате встретила его хорошенькая блондинка и довольно суровым голосом, который очень шел к ее личику, спросила:

— Что вам угодно?

— А, здравствуйте, моя миленькая! вы меня не узнали? плутовочка, какие хорошенькие глазки! — при этом поручик Пирогов хотел очень мило поднять пальцем ее подбородок.

Но блондинка произнесла пугливое восклицание и с тою же суровостью спросила:

— Что вам угодно?

— Вас видеть, больше ничего мне не угодно, — произнес поручик Пирогов, довольно приятно улыбаясь и подступая ближе; но, заметив, что пугливая блондинка хотела проскользнуть в дверь, прибавил: — Мне нужно, моя миленькая, заказать шпоры. Вы можете мне сделать шпоры? хотя для того, чтобы любить вас, вовсе не нужно шпор, а скорее бы уздечку. Какие миленькие ручки!

Поручик Пирогов всегда бывал очень любезен в изъяснениях подобного рода.

— Я сейчас позову моего мужа, — вскрикнула немка и ушла, и чрез несколько минут Пирогов увидел Шиллера, выходившего с заспанными глазами, едва очнувшегося от вчерашнего похмелья. Взглянувши на офицера, он припомнил, как в смутном сне, происшествие вчерашнего дня. Он ничего не помнил в таком виде, в каком было, но чувствовал, что сделал какую-то глупость, и потому принял офицера с очень суровым видом.

— Я за шпоры не могу взять меньше пятнадцати рублей, — произнес он, желая отделаться от Пирогова, потому что ему, как честному немцу, очень совестно было смотреть на того, кто видел его в неприличном положении. Шиллер любил пить совершенно без свидетелей, с двумя, тремя приятелями, и запирался на это время даже от своих работников.

— Зачем же так дорого? — ласково сказал Пирогов.

— Немецкая работа, — хладнокровно произнес Шиллер, поглаживая подбородок. — Русский возьмется сделать за два рубля.

— Извольте, чтобы доказать, что я вас люблю и желаю с вами познакомиться, я плачу пятнадцать рублей.

Шиллер минуту оставался в размышлении: ему, как честному немцу, сделалось немного совестно. Желая сам отклонить его от заказывания, он объявил, что раньше двух недель не может сделать. Но Пирогов без всякого прекословия изъявил совершенное согласие.

Немец задумался и стал размышлять о том, как бы лучше сделать свою работу, чтобы она действительно стоила пятнадцать рублей. В это время блондинка вошла в мастерскую и начала рыться на столе, уставленном кофейниками. Поручик воспользовался задумчивостью Шиллера, подступил к ней и пожал ручку, обнаженную до самого плеча. Это Шиллеру очень не понравилось.

— Мейн фрау! — закричал он.

— Вас волен зи дох? — отвечала блондинка.

— Гензи на кухня![1]

Блондинка удалилась.

— Так через две недели? — сказал Пирогов.

— Да, через две недели, — отвечал в размышлении Шиллер, — у меня теперь очень много работы.

— До свидания! я к вам зайду.

— До свидания, — отвечал Шиллер, запирая за ним дверь.

Поручик Пирогов решился не оставлять своих исканий, несмотря на то что немка оказала явный отпор. Он не мог понять, чтобы можно было ему противиться, тем более что любезность его и блестящий чин давали полное право на внимание. Надобно, однако же, сказать и то, что жена Шиллера, при всей миловидности своей, была очень глупа. Впрочем, глупость составляет особенную прелесть в хорошенькой жене. По крайней мере, я знал много мужей, которые в восторге от глупости своих жен и видят в ней все признаки младенческой невинности. Красота производит совершенные чудеса. Все душевные недостатки в красавице, вместо того чтобы произвести отвращение, становятся как-то необыкновенно привлекательны; самый порок дышит в них миловидностью; но исчезни она — и женщине нужно быть в двадцать раз умнее мужчины, чтобы внушить к себе если не любовь, то, по крайней мере, уважение. Впрочем, жена Шиллера, при всей глупости, была всегда верна своей обязанности, и потому Пирогову довольно трудно было успеть в смелом своем предприятии; но с победою препятствий всегда соединяется наслаждение, и блондинка становилась для него интереснее день ото дня. Он начал довольно часто осведомляться о шпорах, так что Шиллеру это, наконец, наскучило. Он употреблял все усилия, чтобы окончить скорее начатые шпоры; наконец шпоры были готовы.

— Ах, какая отличная работа! — закричал поручик Пирогов, увидевши шпоры. — Господи, как это хорошо сделано! У нашего генерала нет этаких шпор.

Чувство самодовольствия распустилось по душе Шиллера. Глаза его начали глядеть довольно весело, и он совершенно примирился с Пироговым. «Русский офицер — умный человек», — думал он сам про себя.

— Так вы, стало быть, можете сделать и оправу, например, к кинжалу или другим вещам?

— О, очень могу, — сказал Шиллер с улыбкою.

— Так сделайте мне оправу к кинжалу. Я вам принесу; у меня очень хороший турецкий кинжал, но мне бы хотелось оправу к нему сделать другую.

Шиллера это как бомбою хватило. Лоб его вдруг наморщился. «Вот тебе на!» — подумал он про себя, внутренно ругая себя за то, что накликал сам работу. Отказаться он почитал уже бесчестным, притом же русский офицер похвалил его работу. Он, несколько покачавши головою, изъявил свое согласие; но поцелуй, который, уходя, Пирогов влепил нахально в самые губки хорошенькой блондинки, поверг его в совершенное недоумение.

Я почитаю не излишним познакомить читателя несколько покороче с Шиллером. Шиллер был совершенный немец в полном смысле всего этого слова. Еще с двадцатилетнего возраста, с того счастливого времени, в которое русский живет на фу-фу, уже Шиллер размерил всю свою жизнь и никакого, ни в каком случае, не делал исключения. Он положил вставать в семь часов, обедать в два, быть точным во всем и быть пьяным каждое воскресенье. Он положил себе в течение десяти лет составить капитал из пятидесяти тысяч, и уже это было так верно и неотразимо, как судьба, потому что скорее чиновник позабудет заглянуть в швейцарскую своего начальника, нежели немец решится переменить свое слово. Ни в каком случае не увеличивал он своих издержек, и если цена на картофель слишком поднималась против обыкновенного, он не прибавлял ни одной копейки, но уменьшал только количество, и хотя оставался иногда несколько голодным, но, однако же, привыкал к этому. Аккуратность его простиралась до того, что он положил целовать жену свою в сутки не более двух раз, а чтобы как-нибудь не поцеловать лишний раз, он никогда не клал перцу более одной ложечки в свой суп; впрочем, в воскресный день это правило не так строго исполнялось, потому что Шиллер выпивал тогда две бутылки пива и одну бутылку тминной водки, которую, однако же, он всегда бранил. Пил он вовсе не так, как англичанин, который тотчас после обеда запирает дверь на крючок и нарезывается один. Напротив, он, как немец, пил всегда вдохновенно, или с сапожником Гофманом, или с столяром Кунцом, тоже немцем и большим пьяницею. Таков был характер благородного Шиллера, который, наконец, был приведен в чрезвычайно затруднительное положение. Хотя он был флегматик и немец, однако ж поступки Пирогова возбудили в нем что-то похожее на ревность. Он ломал голову и не мог придумать, каким образом ему избавиться от этого русского офицера. Между тем Пирогов, куря трубку в кругу своих товарищей, — потому что уже так провидение устроило, что где офицеры, там и трубки, — куря трубку в кругу своих товарищей, намекал значительно и с приятною улыбкою об интрижке с хорошенькою немкою, с которою, по словам его, он уже совершенно был накоротке и которую он на самом деле едва ли не терял уже надежды преклонить на свою сторону.

В один день прохаживался он по Мещанской, поглядывая на дом, на котором красовалась вывеска Шиллера с кофейниками и самоварами; к величайшей радости своей, увидел он головку блондинки, свесившуюся в окошко и разглядывавшую прохожих. Он остановился, сделал ей ручкою и сказал: «Гут морген!» Блондинка поклонилась ему как знакомому.

— Что, ваш муж дома?

— Дома, — отвечала блондинка.

— А когда он не бывает дома?

— Он по воскресеньям не бывает дома, — сказала глупенькая блондинка.

«Это недурно, — подумал про себя Пирогов, — этим нужно воспользоваться».

И в следующее воскресенье как снег на голову явился пред блондинкою. Шиллера действительно не было дома. Хорошенькая хозяйка испугалась; но Пирогов поступил на этот раз довольно осторожно, обошелся очень почтительно и, раскланявшись, показал всю красоту своего гибкого перетянутого стана. Он очень приятно и учтиво шутил, но глупенькая немка отвечала на все односложными словами. Наконец, заходивши со всех сторон и видя, что ничто не может занять ее, он предложил ей танцевать. Немка согласилась в одну минуту, потому что немки всегда охотницы до танцев. На этом Пирогов очень много основывал свою надежду: во-первых, это уже доставляло ей удовольствие, во-вторых, это могло показать его торнюру и ловкость, в-третьих, в танцах ближе всего можно сойтись, обнять хорошенькую немку и проложить начало всему; короче, он выводил из этого совершенный успех. Он начал какой-то гавот, зная, что немкам нужна постепенность. Хорошенькая немка выступила на средину комнаты и подняла прекрасную ножку. Это положение так восхитило Пирогова, что он бросился ее целовать. Немка начала кричать и этим еще более увеличила свою прелесть в глазах Пирогова; он ее засыпал поцелуями. Как вдруг дверь отворилась, и вошел Шиллер с Гофманом и столяром Кунцом. Все эти достойные ремесленники были пьяны как сапожники.

Но я предоставляю самим читателям судить о гневе и негодовании Шиллера.

— Грубиян! — закричал он в величайшем негодовании. — Как ты смеешь целовать мою жену? Ты подлец, а не русский офицер. Черт побери, мой друг Гофман, я немец, а не русская свинья!

Гофман отвечал утвердительно.

— О, я не хочу иметь роги! бери его, мой друг Гофман, за воротник, я не хочу, — продолжал он, сильно размахивая руками, причем лицо его было похоже на красное сукно его жилета. — Я восемь лет живу в Петербурге, у меня в Швабии мать моя, и дядя мой в Нюренберге; я немец, а не рогатая говядина! прочь с него всё, мой друг Гофман! держи его за рука и нога, камрат мой Кунц!

И немцы схватили за руки и ноги Пирогова.

Напрасно силился он отбиваться; эти три ремесленника были самый дюжий народ из всех петербургских немцев и поступили с ним так грубо и невежливо, что, признаюсь, я никак не нахожу слов к изображению этого печального события.

Я уверен, что Шиллер на другой день был в сильной лихорадке, что он дрожал как лист, ожидая с минуты на минуту прихода полиции, что он бог знает чего бы не дал, чтобы все происходившее вчера было во сне. Но что уже было, того нельзя переменить. Ничто не могло сравниться с гневом и негодованием Пирогова. Одна мысль об таком ужасном оскорблении приводила его в бешенство. Сибирь и плети он почитал самым малым наказанием для Шиллера. Он летел домой, чтобы, одевшись, оттуда идти прямо к генералу, описать ему самыми разительными красками буйство немецких ремесленников. Он разом хотел подать и письменную просьбу в главный штаб. Если же главный штаб определит недостаточное наказание, тогда прямо в государственный совет, а не то самому государю.

Но все это как-то странно кончилось: по дороге он зашел в кондитерскую, съел два слоеных пирожка, прочитал кое-что из «Северной пчелы» и вышел уже не в столь гневном положении. Притом довольно приятный прохладный вечер заставил его несколько пройтись по Невскому проспекту; к девяти часам он успокоился и нашел, что в воскресенье нехорошо беспокоить генерала, притом он, без сомнения, куда-нибудь отозван, и потому он отправился на вечер к одному правителю контрольной коллегии, где было очень приятное собрание чиновников и офицеров. Там с удовольствием провел вечер и так отличился в мазурке, что привел в восторг не только дам, но даже и кавалеров.

«Дивно устроен свет наш! — думал я, идя третьего дня по Невскому проспекту и приводя на память эти два происшествия. — Как странно, как непостижимо играет нами судьба наша! Получаем ли мы когда-нибудь то, чего желаем? Достигаем ли мы того, к чему, кажется, нарочно приготовлены наши силы? Все происходит наоборот. Тому судьба дала прекраснейших лошадей, и он равнодушно катается на них, вовсе не замечая их красоты, — тогда как другой, которого сердце горит лошадиною страстью, идет пешком и довольствуется только тем, что пощелкивает языком, когда мимо его проводят рысака. Тот имеет отличного повара, но, к сожалению, такой маленький рот, что больше двух кусочков никак не может пропустить; другой имеет рот величиною в арку главного штаба, но, увы! должен довольствоваться каким-нибудь немецким обедом из картофеля. Как странно играет нами судьба наша!»

Но страннее всего происшествия, случающиеся на Невском проспекте. О, не верьте этому Невскому проспекту! Я всегда закутываюсь покрепче плащом своим, когда иду по нем, и стараюсь вовсе не глядеть на встречающиеся предметы. Все обман, все мечта, все не то, чем кажется! Вы думаете, что этот господин, который гуляет в отлично сшитом сюртучке, очень богат? Ничуть не бывало: он весь состоит из своего сюртучка. Вы воображаете, что эти два толстяка, остановившиеся перед строящеюся церковью, судят об архитектуре ее? Совсем нет: они говорят о том, как странно сели две вороны одна против другой. Вы думаете, что этот энтузиаст, размахивающий руками, говорит о том, как жена его бросила из окна шариком в незнакомого ему вовсе офицера? Совсем нет, он говорит о Лафайете. Вы думаете, что эти дамы… но дамам меньше всего верьте. Менее заглядывайте в окна магазинов: безделушки, в них выставленные, прекрасны, но пахнут страшным количеством ассигнаций. Но боже вас сохрани заглядывать дамам под шляпки! Как ни развевайся вдали плащ красавицы, я ни за что не пойду за нею любопытствовать. Далее, ради бога, далее от фонаря! и скорее, сколько можно скорее, проходите мимо. Это счастие еще, если отделаетесь тем, что он зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом. Но и кроме фонаря, все дышит обманом. Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде.

Впервые напечатано в книге «Арабески. Разные сочинения Н. Гоголя», ч. 2-я. СПб., 1835. Написана в 1833–1834 гг.

Ф.М. Достоевский

Сон смешного человека

Фантастический рассказ. 1877 г

I

Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я все еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной — и тогда чем-то даже особенно милы. Я бы сам смеялся с ними, — не то что над собой, а их любя, если б мне не было так грустно, на них глядя. Грустно потому, что они не знают истины, а я знаю истину. Ох, как тяжело одному знать истину! Но они этого не поймут. Нет, не поймут. А прежде я тосковал очень оттого, что казался смешным. Не казался, а был. Я всегда был смешон и знаю это, может быть, с самого моего рождения. Может быть, я уже семи лет знал, что я смешон. Потом я учился в школе, потом в университете, и что же — чем больше я учился, тем больше я научался тому, что я смешон. Так что для меня вся моя университетская наука как бы для того только и существовала под конец, чтобы доказывать и объяснять мне, по мере того как я в нее углублялся, что я смешон. Подобно как в науке, шло и в жизни. С каждым годом нарастало и укреплялось во мне то же самое сознание о моем смешном виде во всех отношениях. Надо мной смеялись все и всегда. Но не знали они никто и не догадывались о том, что если был человек на земле, больше всех знавший про то, что я смешон, так это был сам я, и вот это-то было для меня всего обиднее, что они этого не знают, но тут я сам был виноват: я всегда был так горд, что ни за что и никогда не хотел никому в этом признаться. Гордость эта росла во мне с годами, и если б случилось так, что я хоть перед кем бы то ни было позволил бы себе признаться, что я смешной, то, мне кажется, я тут же, в тот же вечер, раздробил бы себе голову из револьвера. О, как я страдал в моем отрочестве о том, что я не выдержу и вдруг как-нибудь признаюсь сам товарищам. Но с тех пор как я стал молодым человеком, я хоть и узнавал с каждым годом все больше и больше о моем ужасном качестве, но почему-то стал немного спокойнее. Именно почему-то, потому что я и до сих пор не могу определить почему. Может быть, потому что в душе моей нарастала страшная тоска по одному обстоятельству, которое было уже бесконечно выше всего меня: именно — это было постигшее меня одно убеждение в том, что на свете везде все равно. Я очень давно предчувствовал это, но полное убеждение явилось в последний год как-то вдруг. Я вдруг почувствовал, что мне все равно было бы, существовал ли бы мир или если б нигде ничего не было. Я стал слышать и чувствовать всем существом моим, что ничего при мне не было. Сначала мне все казалось, что зато было многое прежде, но потом я догадался, что и прежде ничего тоже не было, а только почему-то казалось. Мало-помалу я убедился, что и никогда ничего не будет. Тогда я вдруг перестал сердиться на людей и почти стал не примечать их. Право, это обнаруживалось даже в самых мелких пустяках: я, например, случалось, иду по улице и натыкаюсь на людей. И не то чтоб от задумчивости: об чем мне было думать, я совсем перестал тогда думать: мне было все равно. И добро бы я разрешил вопросы; о, ни одного не разрешил, а сколько их было? Но мне стало все равно, и вопросы все удалились. И вот, после того уж, я узнал истину. Истину я узнал в прошлом ноябре, и именно третьего ноября, и с того времени я каждое мгновение мое помню. Это было в мрачный, самый мрачный вечер, какой только может быть. Я возвращался тогда в одиннадцатом часу вечера домой, и именно, помню, я подумал, что уж не может быть более мрачного времени. Даже в физическом отношении. Дождь лил весь день, и это был самый холодный и мрачный дождь, какой-то даже грозный дождь, я это помню, с явной враждебностью к людям, а тут вдруг, в одиннадцатом часу, перестал, и началась страшная сырость, сырее и холоднее, чем когда дождь шел, и ото всего шел какой-то пар, от каждого камня на улице и из каждого переулка, если заглянуть в него в самую глубь, подальше, с улицы. Мне вдруг представилось, что если б потух везде газ, то стало бы отраднее, а с газом грустнее сердцу, потому что он все это освещает. Я в этот день почти не обедал и с раннего вечера просидел у одного инженера, а у него сидели еще двое приятелей. Я все молчал и, кажется, им надоел. Они говорили об чем-то вызывающем и вдруг даже разгорячились. Но им было все равно, я это видел, и они горячились только так. Я им вдруг и высказал это:

— Господа, ведь вам, говорю, все равно. — Они не обиделись, а все надо мной засмеялись. Это оттого, что я сказал без всякого упрека, и просто потому, что мне было все равно. Они и увидели, что мне все равно, и им стало весело. Когда я на улице подумал про газ, то взглянул на небо. Небо было ужасно темное, но явно можно было различить разорванные облака, а между ними бездонные черные пятна. Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку и стал пристально глядеть на нее. Это потому, что эта звездочка дала мне мысль: я положил в эту ночь убить себя. У меня это было твердо положено еще два месяца назад, и как я ни беден, а купил прекрасный револьвер и в тот же день зарядил его. Но прошло уже два месяца, а он все лежал в ящике; но мне было до того все равно, что захотелось наконец улучить минуту, когда будет не так все равно, для чего так — не знаю. И, таким образом, в эти два месяца я каждую ночь, возвращаясь домой, думал, что застрелюсь. Я все ждал минуты. И вот теперь эта звездочка дала мне мысль, и я положил, что это будет непременно уже в эту ночь. А почему звездочка дала мысль — не знаю. И вот, когда я смотрел на небо, меня вдруг схватила за локоть эта девочка. Улица уже была пуста, и никого почти не было. Вдали спал на дрожках извозчик. Девочка была лет восьми, в платочке и в одном платьишке, вся мокрая, но я запомнил особенно ее мокрые разорванные башмаки и теперь помню. Они мне особенно мелькнули в глаза. Она вдруг стала дергать меня за локоть и звать. Она не плакала, но как-то отрывисто выкрикивала какие-то слова, которые не могла хорошо выговорить, потому что вся дрожала мелкой дрожью в ознобе. Она была отчего-то в ужасе и кричала отчаянно:

— Мамочка! Мамочка! — Я обернул было к ней лицо, но не сказал ни слова и продолжал идти, но она бежала и дергала меня, и в голосе ее прозвучал тот звук, который у очень испуганных детей означает отчаяние. Я знаю этот звук. Хоть она и не договаривала слова, но я понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то, найти что-то, чтоб помочь маме. Но я не пошел за ней, и, напротив, у меня явилась вдруг мысль прогнать ее. Я сначала ей сказал, чтоб она отыскала городового. Но она вдруг сложила ручки и, всхлипывая, задыхаясь, все бежала сбоку и не покидала меня. Вот тогда-то я топнул на нее и крикнул. Она прокричала лишь:

— Барин, барин!.. — но вдруг бросила меня и стремглав перебежала улицу: там показался тоже какой-то прохожий, и она, видно, бросилась от меня к нему. Я поднялся в мой пятый этаж. Я живу от хозяев, и у нас номера. Комната у меня бедная и маленькая, а окно чердачное, полукруглое. У меня клеенчатый диван, стол, на котором книги, два стула и покойное кресло, старое-престарое, но зато вольтеровское. Я сел, зажег свечку и стал думать. Рядом, в другой комнате, за перегородкой, продолжался содом. Он шел у них еще с третьего дня. Там жил отставной капитан, а у него были гости — человек шесть стрюцких, пили водку и играли в штос старыми картами. В прошлую ночь была драка, и я знаю, что двое из них долго таскали друг друга за волосы. Хозяйка хотела жаловаться, но она боится капитана ужасно. Прочих жильцов у нас в номерах всего одна маленькая ростом и худенькая дама, из полковых, приезжая, с тремя маленькими и заболевшими уже у нас в номерах детьми. И она, и дети боятся капитана до обмороку и всю ночь трясутся и крестятся, а с самым маленьким ребенком был от страху какой-то припадок. Этот капитан, я наверно знаю, останавливает иной раз прохожих на Невском и просит на бедность. На службу его не принимают, но, странное дело (я ведь к тому и рассказываю это), капитан во весь месяц, с тех пор как живет у нас, не возбудил во мне никакой досады. От знакомства я, конечно, уклонился с самого начала, да ему и самому скучно со мной стало с первого же разу, но сколько бы они ни кричали за своей перегородкой и сколько бы их там ни было, — мне всегда все равно. Я сижу всю ночь и, право, их не слышу, — до того о них забываю. Я ведь каждую ночь не сплю до самого рассвета и вот уже этак год. Я просиживаю всю ночь у стола в креслах и ничего не делаю. Книги читаю я только днем. Сижу и даже не думаю, а так, какие-то мысли бродят, а я их пускаю на волю. Свечка сгорает в ночь вся. Я сел у стола тихо, вынул револьвер и положил перед собою. Когда я его положил, то, помню, спросил себя: Так ли? и совершенно утвердительно ответил себе: Так. То есть застрелюсь. Я знал, что уж в эту ночь застрелюсь наверно, но, сколько еще просижу до тех пор за столом, — этого не знал. И уж конечно бы застрелился, если б не та девочка.

II

Видите ли: хоть мне и было все равно, но ведь боль-то я, например, чувствовал. Ударь меня кто, и я бы почувствовал боль. Так точно и в нравственном отношении: случись что-нибудь очень жалкое, то почувствовал бы жалость, так же как и тогда, когда мне было еще в жизни не все равно. Я и почувствовал жалость давеча: уж ребенку-то я бы непременно помог. Почему ж я не помог девочке? А из одной явившейся тогда идеи: когда она дергала и звала меня, то вдруг возник тогда передо мной вопрос, и я не мог разрешить его.

Вопрос был праздный, но я рассердился. Рассердился вследствие того вывода, что если я уже решил, что в нынешнюю ночь с собой покончу, то, стало быть, мне все на свете должно было стать теперь, более чем когда-нибудь, все равно. Отчего же я вдруг почувствовал, что мне не все равно и я жалею девочку? Я помню, что я ее очень пожалел; до какой-то даже странной боли и совсем даже невероятной в моем положении. Право, я не умею лучше передать этого тогдашнего моего мимолетного ощущения, но ощущение продолжалось дома, когда уже я засел за столом, и я очень был раздражен, как давно уже не был. Рассуждение текло за рассуждением. Представлялось ясным, что если я человек, и еще не нуль, и пока не обратился в нуль, то живу, а следственно, могу страдать, сердиться и ощущать стыд за свои поступки. Пусть. Но ведь если я убью себя, например, через два часа, то что мне девочка и какое мне тогда дело и до стыда, и до всего на свете? Я обращаюсь в нуль, в нуль абсолютный. И неужели сознание о том, что я сейчас совершенно не буду существовать, а стало быть, и ничто не будет существовать, не могло иметь ни малейшего влияния ни на чувство жалости к девочке, ни на чувство стыда после сделанной подлости? Ведь я потому-то и затопал и закричал диким голосом на несчастного ребенка, что, «дескать, не только вот не чувствую жалости, но если и бесчеловечную подлость сделаю, то теперь могу, потому что через два часа все угаснет». Верите ли, что потому закричал? Я теперь почти убежден в этом. Ясным представлялось, что жизнь и мир теперь как бы от меня зависят.

Можно сказать даже так, что мир теперь как бы для меня одного и сделан: застрелюсь я, и мира не будет, по крайней мере, для меня. Не говоря уже о том, что, может быть, и действительно ни для кого ничего не будет после меня, и весь мир, только лишь угаснет мое сознание, угаснет тотчас как призрак, как принадлежность лишь одного моего сознания, и упразднится, ибо, может быть, весь этот мир и все эти люди — я-то сам один и есть. Помню, что, сидя и рассуждая, я обертывал все эти новые вопросы, теснившиеся один за другим, совсем даже в другую сторону и выдумывал совсем уж новое. Например, мне вдруг представилось одно странное соображение, что если б я жил прежде на луне или на Марсе и сделал бы там какой-нибудь самый срамный и бесчестный поступок, какой только можно себе представить, и был там за него поруган и обесчещен так, как только можно ощутить и представить лишь разве иногда во сне, в кошмаре, и если б, очутившись потом на земле, я продолжал бы сохранять сознание о том, что сделал на другой планете, и, кроме того, знал бы, что уже туда ни за что и никогда не возвращусь, то, смотря с земли на луну, — было бы мне все равно или нет? Ощущал ли бы я за тот поступок стыд или нет?

Вопросы были праздные и лишние, так как револьвер лежал уже передо мною, и я всем существом моим знал, что это будет наверно, но они горячили меня, и я бесился. Я как бы уже не мог умереть теперь, чего-то не разрешив предварительно. Одним словом, эта девочка спасла меня, потому что я вопросами отдалил выстрел. У капитана же между тем стало тоже все утихать: они кончили в карты, устраивались спать, а пока ворчали и лениво доругивались. Вот тут-то я вдруг и заснул, чего никогда со мной не случалось прежде, за столом в креслах. Я заснул совершенно мне неприметно. Сны, как известно, чрезвычайно странная вещь: одно представляется с ужасающею ясностью, с ювелирски-мелочною отделкой подробностей, а через другое перескакиваешь, как бы не замечая вовсе, например через пространство и время. Сны, кажется, стремит не рассудок, а желание, не голова, а сердце, а между тем какие хитрейшие вещи проделывал иногда мой рассудок во сне!

Между тем с ним происходят во сне вещи совсем непостижимые. Мой брат, например, умер пять лет назад. Я иногда его вижу во сне: он принимает участие в моих делах, мы очень заинтересованы, а между тем я ведь вполне, во все продолжение сна, знаю и помню, что брат мой помер и схоронен. Как же я не удивлюсь тому, что он хоть и мертвый, а все-таки тут подле меня и со мной хлопочет? Почему разум мой совершенно допускает все это? Но довольно.

Приступаю к сну моему. Да, мне приснился тогда этот сон, мой сон третьего ноября! Они дразнят меня теперь тем, что ведь это был только сон. Но неужели не все равно, сон или нет, если сон этот возвестил мне Истину? Ведь если раз узнал истину и увидел ее, то ведь знаешь, что она истина и другой нет и не может быть, спите вы или живете. Ну и пусть сон, и пусть, но эту жизнь, которую вы так превозносите, я хотел погасить самоубийством, а сон мой, сон мой, — о, он возвестил мне новую, великую, обновленную, сильную жизнь! Слушайте.

III

Я сказал, что заснул незаметно, и даже как бы продолжая рассуждать о тех же материях. Вдруг приснилось мне, что я беру револьвер и, сидя, наставляю его прямо в сердце — в сердце, а не в голову; я же положил прежде непременно застрелиться в голову и именно в правый висок. Наставив в грудь, я подождал секунду или две, и свечка моя, стол и стена передо мною вдруг задвигались и заколыхались. Я поскорее выстрелил.

Во сне вы падаете иногда с высоты, или режут вас, или бьют, но вы никогда не чувствуете боли, кроме разве если сами как-нибудь действительно ушибетесь в кровати, тут вы почувствуете боль и всегда почти от боли проснетесь. Так и во сне моем: боли я не почувствовал, но мне представилось, что с выстрелом моим все во мне сотряслось, и все вдруг потухло, и стало кругом меня ужасно черно. Я как будто ослеп и онемел, и вот я лежу на чем-то твердом, протянутый, навзничь, ничего не вижу и не могу сделать ни малейшего движения. Кругом ходят и кричат, басит капитан, визжит хозяйка, — и вдруг опять перерыв, и вот уже меня несут в закрытом гробе. И я чувствую, как колыхается гроб, и рассуждаю об этом, и вдруг меня в первый раз поражает идея, что ведь я умер, совсем умер, знаю это и не сомневаюсь, не вижу и не движусь, а между тем чувствую и рассуждаю. Но я скоро мирюсь с этим и, по обыкновению, как во сне, принимаю действительность без спору. И вот меня зарывают в землю. Все уходят, я один, совершенно один. Я не движусь. Всегда, когда я прежде наяву представлял себе, как меня похоронят в могиле, то собственно с могилой соединял лишь одно ощущение сырости и холода. Так и теперь я почувствовал, что мне очень холодно, особенно концам пальцев на ногах, но больше ничего не почувствовал.

Я лежал и, странно, ничего не ждал, без спору принимая, что мертвому ждать нечего. Но было сыро. Не знаю, сколько прошло времени — час, или несколько дней, или много дней. Но вот вдруг на левый закрытый глаз мой упала просочившаяся через крышу гроба капля воды, за ней через минуту другая, затем через минуту третья, и так далее, и так далее, все через минуту.

Глубокое негодование загорелось вдруг в сердце моем, и вдруг я почувствовал в нем физическую боль: «Это рана моя, — подумал я — это выстрел, там пуля…» А капля все капала, каждую минуту и прямо на закрытый мой глаз. И я вдруг воззвал, не голосом, ибо был недвижим, но всем существом моим к властителю всего того, что совершалось со мною: «Кто бы ты ни был, но если ты есть и если существует что-нибудь разумнее того, что теперь совершается, то дозволь ему быть и здесь. Если же ты мстишь мне за неразумное самоубийство мое — безобразием и нелепостью дальнейшего бытия, то знай, что никогда и никакому мучению, какое бы ни постигло меня, не сравниться с тем презрением, которое я буду молча ощущать, хотя бы в продолжение миллионов лет мученичества!..»

Я воззвал и смолк. Целую почти минуту продолжалось глубокое молчание, и даже еще одна капля упала, но я знал, я беспредельно и нерушимо знал и верил, что непременно сейчас все изменится. И вот вдруг разверзлась могила моя. То есть я не знаю, была ли она раскрыта и раскопана, но я был взят каким-то темным и неизвестным мне существом, и мы очутились в пространстве.

Я вдруг прозрел: была глубокая ночь, и никогда, никогда еще не было такой темноты! Мы неслись в пространстве уже далеко от земли. Я не спрашивал того, который нес меня, ни о чем, я ждал и был горд. Я уверял себя, что не боюсь, и замирал от восхищения при мысли, что не боюсь. Я не помню, сколько времени мы неслись, и не могу представить: совершалось все так, как всегда во сне, когда перескакиваешь через пространство и время и через законы бытия и рассудка и останавливаешься лишь на точках, о которых грезит сердце. Я помню, что вдруг увидал в темноте одну звездочку. «Это Сириус?» — спросил я, вдруг не удержавшись, ибо я не хотел ни о чем спрашивать. «Нет, это та самая звезда, которую ты видел между облаками, возвращаясь домой», — отвечало мне существо, уносившее меня. Я знал, что оно имело как бы лик человеческий. Странное дело, я не любил это существо, даже чувствовал глубокое отвращение. Я ждал совершенного небытия и с тем выстрелил себе в сердце. И вот я в руках существа, конечно, не человеческого, но которое есть, существует: «А стало быть, есть и за гробом жизнь!» — подумал я с странным легкомыслием сна, но сущность сердца моего оставалась со мною во всей глубине: «И если надо быть снова, — подумал я, — и жить опять по чьей-то неустранимой воле, то не хочу, чтоб меня победили и унизили!» — «Ты знаешь, что я боюсь тебя, и за то презираешь меня», — сказал я вдруг моему спутнику, не удержавшись от унизительного вопроса, в котором заключалось признание, и ощутив, как укол булавки, в сердце моем унижение мое. Он не ответил на вопрос мой, но я вдруг почувствовал, что меня не презирают, и надо мной не смеются, и даже не сожалеют меня, и что путь наш имеет цель, неизвестную и таинственную и касающуюся одного меня. Страх нарастал в моем сердце. Что-то немо, но с мучением сообщалось мне от моего молчащего спутника и как бы проницало меня. Мы неслись в темных и неведомых пространствах. Я давно уже перестал видеть знакомые глазу созвездия. Я знал, что есть такие звезды в небесных пространствах, от которых лучи доходят на землю лишь в тысячи и миллионы лет. Может быть, мы уже пролетали эти пространства. Я ждал чего-то в страшной, измучившей мое сердце тоске. И вдруг какое-то знакомое и в высшей степени зовущее чувство сотрясло меня: я увидел вдруг наше солнце! Я знал, что это не могло быть наше солнце, породившее нашу землю, и что мы от нашего солнца на бесконечном расстоянии, но я узнал почему-то, всем существом моим, что это совершенно такое же солнце, как и наше, повторение его и двойник его. Сладкое, зовущее чувство зазвучало восторгом в душе моей: родная сила света, того же, который родил меня, отозвалась в моем сердце и воскресила его, и я ощутил жизнь, прежнюю жизнь, в первый раз после моей могилы.

— Но если это — солнце, если это совершенно такое же солнце, как наше, — вскричал я, — то где же земля? — И мой спутник указал мне на звездочку, сверкавшую в темноте изумрудным блеском. Мы неслись прямо к ней.

— И неужели возможны такие повторения во вселенной, неужели таков природный закон?.. И если это там земля, то неужели она такая же земля, как и наша… совершенно такая же, несчастная, бедная, но дорогая и вечно любимая и такую же мучительную любовь рождающая к себе в самых неблагодарных даже детях своих, как и наша?.. — вскрикивал я, сотрясаясь от неудержимой, восторженной любви к той родной прежней земле, которую я покинул. Образ бедной девочки, которую я обидел, промелькнул передо мною.

— Увидишь все, — ответил мой спутник, и какая-то печаль послышалась в его слове.

Но мы быстро приближались к планете. Она росла в глазах моих, я уже различал океан, очертания Европы, и вдруг странное чувство какой-то великой, святой ревности возгорелось в сердце моем: «Как может быть подобное повторение и для чего? Я люблю, я могу любить лишь ту землю, которую я оставил, на которой остались брызги крови моей, когда я, неблагодарный, выстрелом в сердце мое погасил мою жизнь. Но никогда, никогда не переставал я любить ту землю, и даже в ту ночь, расставаясь с ней, я, может быть, любил ее мучительнее, чем когда-либо. Есть ли мучение на этой новой земле? На нашей земле мы истинно можем любить лишь с мучением и только через мучение. Мы иначе не умеем любить и не знаем иной любви. Я хочу мучения, чтоб любить. Я хочу, я жажду в сию минуту целовать, обливаясь слезами, лишь одну ту землю, которую я оставил, и не хочу, не принимаю жизни ни на какой иной!..»

Но спутник мой уже оставил меня. Я вдруг, совсем как бы для меня незаметно, стал на этой другой земле в ярком свете солнечного, прелестного как рай дня. Я стоял, кажется, на одном из тех островов, которые составляют на нашей земле Греческий архипелаг, или где-нибудь на прибрежье материка, прилегающего к этому архипелагу. О, все было точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло каким-то праздником и великим, святым и достигнутым наконец торжеством. Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с любовью, явной, видимой, почти сознательной. Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки их, я убежден в том, приветствовали меня тихим, ласковым своим шумом и как бы выговаривали какие-то слова любви. Мурава горела яркими ароматными цветами. Птички стадами перелетали в воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и на руки и радостно били меня своими милыми, трепетными крылышками. И, наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, — о, как они были прекрасны! Никогда я не видывал на нашей земле такой красоты в человеке. Разве лишь в детях наших, в самые первые годы их возраста, можно бы было найти отдаленный, хотя и слабый отблеск красоты этой. Глаза этих счастливых людей сверкали ясным блеском.

Лица их сияли разумом и каким-то восполнившимся уже до спокойствия сознанием, но лица эти были веселы; в словах и голосах этих людей звучала детская радость. О, я тотчас же, при первом взгляде на их лица, понял все, все!

Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили люди не согрешившие, жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие прародители, с тою только разницею, что вся земля здесь была повсюду одним и тем же раем. Эти люди, радостно смеясь, теснились ко мне и ласкали меня; они увели меня к себе, и всякому из них хотелось успокоить меня. О, они не расспрашивали меня ни о чем, но как бы все уже знали, так мне казалось, и им хотелось согнать поскорее страдание с лица моего.

IV

Видите ли, что, опять-таки: ну, пусть это был только сон! Но ощущение любви этих невинных и прекрасных людей осталось во мне навеки, и я чувствую, что их любовь изливается на меня и теперь оттуда. Я видел их сам, их познал и убедился, я любил их, я страдал за них потом. О, я тотчас же понял, даже тогда, что во многом не пойму их вовсе; мне, как современному русскому прогрессисту и гнусному петербуржцу, казалось неразрешимым то, например, что они, зная столь много, не имеют нашей науки. Но я скоро понял, что знание их восполнялось и питалось иными проникновениями, чем у нас на земле, и что стремления их были тоже совсем иные. Они не желали ничего и были спокойны, они не стремились к познанию жизни так, как мы стремимся сознать ее, потому что жизнь их была восполнена. Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки; ибо наука наша ищет объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить, и это я понял, но я не мог понять их знания. Они указывали мне на деревья свои, и я не мог понять той степени любви, с которою они смотрели на них: точно они говорили с себе подобными существами.

И знаете, может быть, я не ошибусь, если скажу, что они говорили с ними! Да, они нашли их язык, и убежден, что те понимали их. Так смотрели они и на всю природу — на животных, которые жили с ними мирно, не нападали на них и любили их, побежденные их же любовью. Они указывали мне на звезды и говорили о них со мною о чем-то, чего я не мог понять, но я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными звездами, не мыслию только, а каким-то живым путем. О, эти люди и не добивались, чтоб я понимал их, они любили меня и без того, но зато я знал, что и они никогда не поймут меня, а потому почти и не говорил им о нашей земле. Я лишь целовал при них ту землю, на которой они жили, и без слов обожал их самих, и они видели это и давали себя обожать, не стыдясь, что я их обожаю, потому что много любили сами. Они не страдали за меня, когда я, в слезах, порою целовал их ноги, радостно зная в сердце своем, какою силой любви они мне ответят. Порою я спрашивал себя в удивлении: как могли они, все время, не оскорбить такого, как я, и ни разу не возбудить в таком, как я, чувство ревности и зависти? Много раз я спрашивал себя, как мог я, хвастун и лжец, не говорить им о моих познаниях, о которых, конечно, они не имели понятия, не желать удивить их ими, или хотя бы только из любви к ним? Они были резвы и веселы как дети. Они блуждали по своим прекрасным рощам и лесам, они пели свои прекрасные песни, они питались легкою пищею, плодами своих деревьев, медом лесов своих и молоком их любивших животных. Для пищи и для одежды своей они трудились лишь немного и слегка. У них была любовь и рождались дети, но никогда я не замечал в них порывов того жестокого сладострастия, которое постигает почти всех на нашей земле, всех и всякого, и служит единственным источником почти всех грехов нашего человечества. Они радовались являвшимся у них детям как новым участникам в их блаженстве. Между ними не было ссор и не было ревности, и они не понимали даже, что это значит. Их дети были детьми всех, потому что все составляли одну семью. У них почти совсем не было болезней, хоть и была смерть; но старики их умирали тихо, как бы засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, благословляя их, улыбаясь им и сами напутствуемые их светлыми улыбками. Скорби, слез при этом я не видал, а была лишь умножившаяся как бы до восторга любовь, но до восторга спокойного, восполнившегося, созерцательного. Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию. Они почти не понимали меня, когда я спрашивал их про вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того убеждены безотчетно, что это не составляло для них вопроса. У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной. Они ждали этого мгновения с радостию, но не торопясь, не страдая по нем, а как бы уже имея его в предчувствиях сердца своего, о которых они сообщали друг другу.

По вечерам, отходя ко сну, они любили составлять согласные и стройные хоры. В этих песнях они передавали все ощущения, которые доставил им отходящий день, славили его и прощались с ним. Они славили природу, землю, море, леса.

Они любили слагать песни друг о друге и хвалили друг друга как дети, это были самые простые песни, но они выливались из сердца и проницали сердца. Да и не в песнях одних, а казалось, и всю жизнь свою они проводили лишь в том, что любовались друг другом. Это была какая-то влюбленность друг в друга, всецелая, всеобщая. Иных же их песен, торжественных и восторженных, я почти не понимал вовсе. Понимая слова, я никогда не мог проникнуть во все их значение. Оно оставалось как бы недоступно моему уму, зато сердце мое как бы проникалось им безотчетно и все более и более. Я часто говорил им, что я все это давно уже прежде предчувствовал, что вся эта радость и слава сказывалась мне еще на нашей земле зовущею тоскою, доходившею подчас до нестерпимой скорби; что я предчувствовал всех их и славу их в снах моего сердца и в мечтах ума моего, что я часто не мог смотреть, на земле нашей, на заходящее солнце без слез…

Что в ненависти моей к людям нашей земли заключалась всегда тоска: зачем я не могу ненавидеть их, не любя их, зачем не могу не прощать их, а в любви моей к ним тоска: зачем не могу любить их, не ненавидя их? Они слушали меня, и я видел, что они не могли представить себе то, что я говорю, но я не жалел, что им говорил о том: я знал, что они понимают всю силу тоски моей о тех, кого я покинул. Да, когда они глядели на меня своим милым, проникнутым любовью взглядом, когда, я чувствовал, что при них и мое сердце становилось столь же невинным и правдивым, как и их сердца, то и я не жалел, что не понимаю их. От ощущения полноты жизни мне захватывало дух, и я молча молился на них.

О, все теперь смеются мне в глаза и уверяют меня, что и во сне нельзя видеть такие подробности, какие я передаю теперь, что во сне моем я видел или прочувствовал лишь одно ощущение, порожденное моим же сердцем в бреду, а подробности уже сам сочинил проснувшись. И когда я открыл им, что, может быть, в самом деле так было, — боже, какой смех они подняли мне в глаза и какое я им доставил веселье! О да, конечно, я был побежден лишь одним ощущением того сна, и оно только одно уцелело в до крови раненном сердце моем: но зато действительные образы и формы сна моего, то есть те, которые я в самом деле видел в самый час моего сновидения, были восполнены до такой гармонии, были до того обаятельны и прекрасны, и до того были истинны, что, проснувшись, я, конечно, не в силах был воплотить их в слабые слова наши, так что они должны были как бы стушеваться в уме моем, а стало быть, и действительно, может быть, — я сам, бессознательно, принужден был сочинить потом подробности и, уж конечно, исказив их, особенно при таком страстном желании моем поскорее и хоть сколько-нибудь их передать. Но зато как же мне не верить, что все это было? Было, может быть, в тысячу раз лучше, светлее и радостнее, чем я рассказываю? Пусть это сон, но все это не могло не быть.

Знаете ли, я скажу вам секрет: все это, быть может, было вовсе не сон. Ибо тут случилось нечто такое, нечто до такого ужаса истинное, что это не могло бы пригрезиться во сне. Пусть сон мой породило сердце мое, но разве одно сердце мое в силах было породить ту ужасную правду, которая потом случилась со мной? Как бы мог я ее один выдумать или пригрозить сердцем? Неужели же мелкое сердце мое и капризный, ничтожный ум мой могли возвыситься до такого откровения правды! О, судите сами: я до сих пор скрывал, но теперь доскажу и эту правду. Дело в том, что я… развратил их всех!

V

Да, да, кончилось тем, что я развратил их всех! Как это могло совершиться — не знаю, не помню ясно. Сон пролетел через тысячелетия и оставил во мне лишь ощущение целого. Знаю только, что причиною грехопадения был я. Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю. Они научились лгать и полюбили ложь и познали красоту лжи. О, это, может быть, началось невинно, с шутки, с кокетства, с любовной игры, в самом деле, может быть, с атома, но этот атом лжи проник в их сердца и понравился им. Затем быстро родилось сладострастие, сладострастие породило ревность, ревность — жестокость… О, не знаю, не помню, но скоро, очень скоро брызнула первая кровь: они удивились и ужаснулись, и стали расходиться, разъединяться. Явились союзы, но уже друг против друга. Начались укоры, упреки. Они узнали стыд и стыд возвели в добродетель. Родилось понятие о чести, и в каждом союзе поднялось свое знамя. Они стали мучить животных, и животные удалились от них в леса и стали им врагами. Началась борьба за разъединение, за обособление, за личность, за мое и твое. Они стали говорить на разных языках. Они познали скорбь и полюбили скорбь, они жаждали мучения и говорили, что Истина достигается лишь мучением. Тогда у них явилась наука. Когда они стали злы, то начали говорить о братстве и гуманности и поняли эти идеи. Когда они стали преступны, то изобрели справедливость и предписали себе целые кодексы, чтоб сохранить ее, а для обеспечения кодексов поставили гильотину. Они чуть-чуть лишь помнили о том, что потеряли, даже не хотели верить тому, что были когда-то невинны и счастливы. Они смеялись даже над возможностью этого прежнего их счастья и называли его мечтой. Они не могли даже представить его себе в формах и образах, но, странное и чудесное дело: утратив всякую веру в бывшее счастье, назвав его сказкой, они до того захотели быть невинными и счастливыми вновь, опять, что пали перед желанием сердца своего, как дети, обоготворили это желание, настроили храмов и стали молиться своей же идее, своему же желанию, в то же время вполне веруя в неисполнимость и неосуществимость его, но со слезами обожая его и поклоняясь ему. И, однако, если б только могло так случиться, чтоб они возвратились в то невинное и счастливое состояние, которое они утратили, и если б кто вдруг им показал его вновь и спросил их, хотят ли они возвратиться к нему? — то они наверно бы отказались. Они отвечали мне: «Пусть мы лживы, злы и несправедливы, мы знаем это, и плачем об этом, и мучим себя за это сами, и истязаем себя и наказываем больше, чем даже, может быть, тот милосердый Судья, который будет судить нас и имени которого мы не знаем. Но у нас есть наука, и через нее мы отыщем вновь истину, но примем ее уже сознательно. Знание выше чувства, сознание жизни — выше жизни. Наука даст нам премудрость, премудрость откроет законы, а знание законов счастья — выше счастья». — Вот что говорили они, и после слов таких каждый возлюбил себя больше всех, да и не могли они иначе сделать. Каждый стал столь ревнив к своей личности, что изо всех сил старался лишь унизить и умалить ее в других и в том жизнь свою полагал. Явилось рабство, явилось даже добровольное рабство: слабые подчинялись охотно сильнейшим, с тем только, чтобы те помогали им давить еще слабейших, чем они сами. Явились праведники, которые приходили к этим людям со слезами и говорили им об их гордости, о потере меры и гармонии, об утрате ими стыда. Над ними смеялись или побивали их каменьями. Святая кровь лилась на порогах храмов. Зато стали появляться люди, которые начали придумывать: как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому, и жить таким образом всем вместе как бы и в согласном обществе. Целые войны поднялись из-за этой идеи. Все воюющие твердо верили в то же время, что наука, премудрость и чувство самосохранения заставят, наконец, человека соединиться в согласное и разумное общество, а потому пока, для ускорения дела, премудрые старались поскорее истребить всех непремудрых и не понимающих их идею, чтоб они не мешали торжеству ее. Но чувство самосохранения стало быстро ослабевать, явились гордецы и сладострастники, которые прямо потребовали всего иль ничего. Для приобретения всего прибегалось к злодейству, а если оно не удавалось — к самоубийству. Явились религии с культом небытия и саморазрушения ради вечного успокоения в ничтожестве. Наконец эти люди устали в бессмысленном труде, и на их лицах появилось страдание, и эти люди провозгласили, что страдание есть красота, ибо в страдании лишь мысль. Они воспели страдание в песнях своих. Я ходил между ними, ломая руки, и плакал над ними, но любил их, может быть, еще больше, чем прежде, когда на лицах их еще не было страдания и когда они были невинны и столь прекрасны. Я полюбил их оскверненную ими землю еще больше, чем когда она была раем, за то лишь, что на ней явилось горе. Увы, я всегда любил горе и скорбь, но лишь для себя, для себя, а об них я плакал, жалея их. Я простирал к ним руки, в отчаянии обвиняя, проклиная и презирая себя. Я говорил им, что все это сделал я, я один, что это я им принес разврат, заразу и ложь! Я умолял их, чтоб они распяли меня на кресте, я учил их, как сделать крест. Я не мог, не в силах был убить себя сам, но я хотел принять от них муки, я жаждал мук, жаждал, чтоб в этих муках пролита была моя кровь до капли. Но они лишь смеялись надо мной и стали меня считать под конец за юродивого. Они оправдывали меня, они говорили, что получили лишь то, чего сами желали, и что все то, что есть теперь, не могло не быть. Наконец, они объявили мне, что я становлюсь им опасен и что они посадят меня в сумасшедший дом, если я не замолчу. Тогда скорбь вошла в мою душу с такою силой, что сердце мое стеснилось, и я почувствовал, что умру, и тут… ну, вот тут я и проснулся. Было уже утро, то есть еще не рассвело, но было около шестого часу. Я очнулся в тех же креслах, свечка моя догорела вся, у капитана спали, и кругом была редкая в нашей квартире тишина. Первым делом я вскочил в чрезвычайном удивлении; никогда со мной не случалось ничего подобного, даже до пустяков и мелочей: никогда еще не засыпал я, например, так в моих креслах. Тут вдруг, пока я стоял и приходил в себя, — вдруг мелькнул передо мной мой револьвер, готовый, заряженный, — но я в один миг оттолкнул его от себя! О, теперь жизни и жизни! Я поднял руки и воззвал к вечной истине; не воззвал, а заплакал; восторг, неизмеримый восторг поднимал все существо мое. Да, жизнь, и — проповедь! О проповеди я порешил в ту же минуту и, уж конечно, на всю жизнь! Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, — что? Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее Славу! И вот с тех пор я и проповедую! Кроме того — люблю всех, которые надо мной смеются, больше всех остальных. Почему это так — не знаю и не могу объяснить, но пусть так и будет. Они говорят, что я уж и теперь сбиваюсь, то есть, коль уж и теперь сбился так, что ж дальше-то будет? Правда истинная: я сбиваюсь, и, может быть, дальше пойдет еще хуже. И, уж конечно, собьюсь несколько раз, пока отыщу, как проповедовать, то есть какими словами и какими делами, потому что это очень трудно исполнить. Я ведь и теперь все это как день вижу, но послушайте: кто же не сбивается! А между тем ведь все идут к одному и тому же, по крайней мере все стремятся к одному и тому же, от мудреца до последнего разбойника, только разными дорогами. Старая это истина, но вот что тут новое: я и сбиться-то очень не могу. Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. А ведь они все только над этой верой-то моей и смеются. Но как мне не веровать: я видел истину, — не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки. Я видел ее такой восполненной целости, что не могу поверить, чтоб ее не могло быть у людей. Итак, как же я собьюсь? Уклонюсь, конечно, даже несколько раз, и буду говорить даже, может быть, чужими словами, но ненадолго: живой образ того, что я видел, будет всегда со мной и всегда меня поправит и направит. О, я бодр, я свеж, я иду, иду, и хотя бы на тысячу лет. Знаете, я хотел даже скрыть вначале, что я развратил их всех, но это была ошибка, — вот уже первая ошибка! Но Истина шепнула мне, что я лгу, и охранила меня и направила. Но как устроить рай — я не знаю, потому что не умею передать словами. После сна моего потерял слова. По крайней мере, все главные слова, самые нужные. Но пусть: я пойду и все буду говорить, неустанно, потому что я все-таки видел воочию, хотя и не умею пересказать, что я видел. Но вот этого насмешники и не понимают: сон, дескать, видел, бред, галлюцинацию. Эх! Неужто это премудро? А они так гордятся! Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), — ну, а я все-таки буду проповедовать. А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час — все бы сразу устроилось! Главное — люби других как себя, вот что главное, и это все, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только — старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же! — Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья — выше счастья — вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас все устроится. А ту маленькую девочку я отыскал… И пойду! И пойду!

А.П. Чехов

Старый дом

(Рассказ домовладельца)

Нужно было сломать старый дом, чтобы на месте его построить новый. Я водил архитектора по пустым комнатам и между делом рассказывал ему разные истории. Рваные обои, тусклые окна, темные печи — все это носило следы недавней жизни и вызывало воспоминания. По этой, например, лестнице однажды пьяные люди несли покойника, спотыкнулись и вместе с гробом полетели вниз; живые больно ушиблись, а мертвый, как ни в чем не бывало, был очень серьезен и покачивал головой, когда его поднимали с пола и опять укладывали в гроб. Вот три подряд двери: тут жили барышни, которые часто принимали у себя гостей, а потому одевались чище всех жильцов и исправно платили за квартиру. Дверь, что в конце коридора, ведет в прачечную, где днем мыли белье, а ночью шумели и пили пиво. А в этой квартирке из трех комнат все насквозь пропитано бактериями и бациллами. Тут нехорошо. Тут погибло много жильцов, и я положительно утверждаю, что эта квартира кем-то когда-то была проклята и что в ней вместе с жильцами всегда жил еще кто-то, невидимый. Особенно памятна мне судьба одной семьи.

Представьте вы себе ничем не замечательного, обыкновенного человечка, у которого есть мать, жена и четверо ребят. Звали его Путохиным, служил он писцом у нотариуса и получал 35 рублей в месяц. Это был человек трезвый, религиозный, серьезный. Когда он приносил ко мне деньги за квартиру, то всегда извинялся, что плохо одет; извинялся, что просрочил пять дней, и когда я давал ему расписку в получении, то он добродушно улыбался и говорил: «Ну, вот еще! Не люблю я этих расписок!» Жил он бедно, но чисто. В этой средней комнате помещались четверо ребят и их бабушка; тут варили, спали, принимали гостей и даже танцевали. В этой комнатке жил сам Путохин; у него был стол, за которым он исполнял частные заказы: переписывал роли, доклады и т. п.

Тут, направо, обитал его жилец, слесарь Егорыч — степенный, но пьющий человек; всегда ему было жарко, и оттого он всегда ходил босиком и в одной жилетке. Егорыч починял замки, пистолеты, детские велосипеды, не отказывался чинить дешевые стенные часы, делал за четвертак коньки, но эту работу он презирал и считал себя специалистом по части музыкальных инструментов. На его столе, среди стального и железного хлама, всегда можно было увидеть гармонику с отломанным клапаном или трубу с вогнутыми боками. Платил он за комнату Путохину два с полтиной, всегда был около своего верстака и выходил только для того, чтобы сунуть в печку какую-нибудь железку.

Когда я, что бывало очень редко, заходил вечерами в эту квартиру, то всякий раз заставал такую картину: Путохин сидел за своим столом и переписывал что-нибудь, его мать и жена, тощая женщина с утомленным лицом, сидели около лампы и шили; Егорыч визжал терпугом. А горячая, еще не совсем потухшая печка испускала из себя жар и духоту; в тяжелом воздухе пахло щами, пеленками и Егорычем. Бедно и душно, но от рабочих лиц, от детских штанишек, развешанных вдоль печки, от железок Егорыча веяло все-таки миром, лаской, довольством… За дверями, в коридоре бегали детишки, причесанные, веселые и глубоко убежденные в том, что на этом свете все обстоит благополучно и так будет без конца, стоит только по утрам и ложась спать молиться богу.

Теперь представьте себе, что посреди этой самой комнаты, в двух шагах от печки, стоит гроб, в котором лежит жена Путохина. Нет того мужа, жена которого жила бы вечно, но тут эта смерть имела что-то особенное. Когда я во время панихиды взглянул на серьезное лицо мужа, на его строгие глаза, то подумал: «Эге, брат!»

Мне казалось, что он сам, его дети, бабушка, Егорыч уже намечены тем невидимым существом, которое жило с ними в этой квартире. Я глубоко суеверный человек, быть может, оттого, что я домовладелец и сорок лет имел дело с жильцами. Я верю в то, что если вам не везет в карты с самого начала, то вы будете проигрывать до конца; когда судьбе нужно стереть с лица земли вас и вашу семью, то все время она остается неумолимо последовательной и первое несчастье обыкновенно бывает только началом длинной цепи… По своей природе несчастья — те же камни. Нужно только одному камню свалиться с высокого берега, чтобы за ним посыпались другие. Одним словом, уходя после панихиды от Путохина, я верил, что ему и его семье несдобровать…

Действительно, проходит неделя, и нотариус неожиданно дает Путохину отставку и на его место сажает какую-то барышню. И что же? Путохина взволновала не столько потеря места, как то, что вместо него посадили именно барышню, а не мужчину. Почему барышню? Это его так оскорбило, что он, вернувшись домой, пересек своих ребятишек, обругал мать и напился пьян. За компанию с ним напился и Егорыч.

Путохин принес мне плату за квартиру, но уже не извинялся, хотя просрочил 18 дней, и молчал, когда брал от меня расписку в получении. На следующий месяц деньги принесла уже мать; она дала мне только половину, а другую половину обещала через неделю. На третий месяц я не получил ни копейки, и дворник стал мне жаловаться, что жильцы квартиры № 23 ведут себя «неблагородно». Это были нехорошие симптомы.

Представьте вы себе такую картину. Хмурое петербургское утро глядит в эти тусклые окна. Около печки старуха поит детей чаем. Только старший внук Вася пьет из стакана, а остальным чай наливается прямо в блюдечки. Перед печкой сидит на корточках Егорыч и сует железку в огонь. От вчерашнего пьянства у него тяжела голова и мутны глаза; он крякает, дрожит и кашляет.

— Совсем с пути сбил, дьявол! — ворчит он. — Сам пьет и других в грех вводит.

Путохин сидит в своей комнате на кровати, на которой давно уже нет ни одеяла, ни подушек, и, запустив руки в волоса, тупо глядит себе под ноги. Он оборван, нечесан, болен.

— Пей, пей скорей, а то в школу опоздаешь! — торопит старуха Васю. — Да и мне время идти к жидам полы мыть…

Во всей квартире только одна старуха не падает духом. Она вспомнила старину и занялась грязной, черной работой. По пятницам она моет у евреев в ссудной кассе полы, по субботам ходит к купцам стирать и по воскресеньям, с утра до вечера, бегает по городу и разыскивает благодетельниц. Каждый день у нее какая-нибудь работа. Она и стирает, и полы моет, и младенцев принимает, и сватает, и нищенствует. Правда, и она не прочь выпить с горя, но и в пьяном виде не забывает своих обязанностей. На Руси много таких крепких старух, и сколько благополучий держится на них!

Напившись чаю, Вася укладывает в сумку свои книги и идет за печку; тут рядом с платьями бабушки должно висеть его пальто. Через минуту он выходит из-за печки и спрашивает:

— А где же мое пальто?

Бабушка и остальные ребятишки начинают вместе искать пальто, ищут долго, но пальто как в воду кануло. Где оно? Бабушка и Вася бледны, испуганы. Даже Егорыч удивлен. Молчит и не двигается один только Путохин. Чуткий ко всякого рода беспорядкам, на этот раз он делает вид, что ничего не видит и не слышит. Это подозрительно.

— Он пропил! — заявляет Егорыч.

Путохин молчит, значит, это правда. Вася в ужасе. Его пальто, прекрасное пальто, сшитое из суконного платья покойной матери, пальто на прекрасной коленкоровой подкладке, пропито в кабаке! А вместе с пальто, значит, пропит и синий карандаш, лежавший в боковом кармане, и записная книжка с золотыми буквами «Nota bene»! В книжке засунут другой карандаш с резинкой, и, кроме того, в ней лежат переводные картинки.

Вася охотно бы заплакал, но плакать нельзя. Если отец, у которого болит голова, услышит плач, то закричит, затопает ногами и начнет драться, а с похмелья дерется он ужасно. Бабушка вступится за Васю, а отец ударит и бабушку; кончится тем, что Егорыч вмешается в драку, вцепится в отца и вместе с ним упадет на пол. Оба валяются на полу, барахтаются и дышат пьяной, животной злобой, а бабушка плачет, дети визжат, соседи посылают за дворником. Нет, лучше не плакать.

Оттого, что нельзя плакать и возмущаться вслух, Вася мычит, ломает руки и дрыгает ногами, или, укусив себе рукав, долго треплет его зубами, как собака зайца. Глаза его безумны, и лицо искривлено отчаянием. Глядя на него, бабушка вдруг срывает со своей головы платок и начинает тоже выделывать руками и ногами разные штуки, молча, уставившись глазами в одну точку. И в это время, я думаю, в головах мальчика и старухи сидит ясная уверенность, что их жизнь погибла, что надежды нет…

Путохин не слышит плача, но ему из его комнатки все видно. Когда полчаса спустя Вася, окутанный в бабушкину шаль, уходит в школу, он, с лицом, которое я не берусь описать, выходит на улицу и идет за ним. Ему хочется окликнуть мальчика, утешить, попросить прощения, дать ему честное слово, призвать покойную мать в свидетели, но из груди вместо слов вырываются одни рыдания. Утро сырое, холодное. Дойдя до городского училища, Вася, чтобы товарищи не сказали, что он похож на бабу, распутывает шаль и входит в училище в одной только куртке. А вернувшись домой, Путохин рыдает, бормочет какие-то несвязные слова, кланяется в ноги и матери, и Егорычу, и его верстаку. Потом, немного придя в себя, он бежит ко мне и, задыхаясь, ради бога просит у меня какого-нибудь места. Я его обнадеживаю, конечно.

— Наконец-таки я очнулся! — говорит он. — Пора уж и за ум взяться. Побезобразничал и будет с меня.

Он радуется и благодарит меня, а я, который за все время, пока владею домом, отлично изучил этих господ жильцов, гляжу на него, и так и хочется мне сказать ему:

— Поздно, голубчик! Ты уже умер!

От меня Путохин бежит к городскому училищу. Тут он шагает и ждет, когда выпустят его мальчика.

— Вот что, Вася! — говорит он радостно, когда Вася наконец выходит. — Мне сейчас обещали место. Погоди, я куплю тебе отличную шубу… я тебя в гимназию отдам! Понимаешь? В гимназию! Я тебя в дворяне выведу! А пить больше не буду. Честное слово, не буду.

И он глубоко верит в светлое будущее. Но вот наступает вечер. Старуха, вернувшись от жидов с двугривенным, утомленная и разбитая, принимается за стирку детского белья. Вася сидит и решает задачу. Егорыч не работает. По милости Путохина он спился и теперь чувствует неодолимую жажду выпить. В комнатах душно, жарко. От корыта, в котором старуха моет белье, валит пар.

— Пойдем, что ли? — угрюмо спрашивает Егорыч.

Мой жилец молчит. После возбуждения ему становится невыносимо скучно. Он борется с желанием выпить, с тоской и… и, конечно, тоска берет верх. История известная…

К ночи Егорыч и Путохин уходят, а утром Вася не находит бабушкиной шали.

Вот какая история происходила в этой квартире. Пропивши шаль, Путохин уж больше не возвращался домой. Куда он исчез, я не знаю. После того как он пропал, старуха сначала запила, а потом слегла. Ее свезли в больницу, младших ребят взяла какая-то родня, а Вася поступил вот в эту прачечную. Днем он подавал утюги, а ночью бегал за пивом. Когда из прачечной его выгнали, он поступил к одной из барышень, бегал по ночам, исполняя какие-то поручения, и его звали уже «вышибалой». Что дальше было с ним, я не знаю.

А в этой вот комнате десять лет жил нищий-музыкант. Когда он умер, в его перине нашли двадцать тысяч.

А.С. Грин

Крысолов

На лоне вод стоит Шильон,

Там, в подземелье семь колонн

Покрыты мрачным мохом лет…

В.А. Жуковский «Шильонский узник»

I

Весной 1920 года[2], именно в марте, именно 22 числа, — дадим эти жертвы точности, чтобы заплатить за вход в лоно присяжных документалистов, без чего пытливый читатель нашего времени, наверное, будет расспрашивать в редакциях — я вышел на рынок. Я вышел на рынок 22 марта и, повторяю, 1920 года. Это был Сенной рынок[3]. Но я не могу указать, на каком углу я стоял, а также не помню, что в тот день писали в газетах. Я не стоял на углу потому, что ходил взад-вперед по мостовой возле разрушенного корпуса рынка. Я продавал несколько книг — последнее, что у меня было.

Холод и мокрый снег, валивший над головами толпы вдали тучами белых искр, придавали зрелищу отвратительный вид. Усталость и зябкость светились во всех лицах.

Мне не везло. Я бродил более двух часов, встретив только трех человек, которые спросили, что я хочу получить за свои книги, но и те нашли цену пяти фунтов хлеба непомерно высокой. Между тем начало темнеть — обстоятельство менее всего благоприятное для книг. Я вышел на тротуар и прислонился к стене.

Справа от меня стояла старуха в бурнусе[4] и старой черной шляпе с стеклярусом. Механически тряся головой, она протягивала узловатыми пальцами пару детских чепцов, ленты и связку пожелтевших воротничков. Слева, придерживая свободной рукой под подбородком теплый серый платок, стояла с довольно независимым видом молодая девушка, держа то же, что и я, — книги. Ее маленькие, вполне приличные башмачки, юбка, спокойно доходящая до носка — не в пример тем обрезанным по колено вертлявым юбчонкам, какие стали носить тогда даже старухи, — ее суконный жакет, старенькие теплые перчатки с голыми подушечками посматривающих из дырок пальцев, а также манера, с какой она взглядывала на прохожих, — без улыбки и зазываний, иногда задумчиво опуская длинные ресницы свои к книгам, и как она их держала, и как покряхтывала, сдержанно вздыхая, если прохожий, бросив взгляд на руки, а затем на лицо, отходил, словно изумясь чему-то, и суя в рот «семечки», — все это мне чрезвычайно понравилось, и как будто на рынке стало даже теплее.

Мы интересуемся теми, кто отвечает нашему представлению о человеке в известном положении, поэтому я спросил девушку, хорошо ли идет ее маленькая торговля. Слегка кашлянув, она повернула голову, повела на меня внимательными серо-синими глазами и сказала: «Так же, как и у вас».

Мы обменялись замечаниями относительно торговли вообще. Вначале она говорила ровно столько, сколько нужно для того, чтобы быть понятой, затем какой-то человек в синих очках и галифе купил у нее «Дон-Кихота»; и тогда она несколько оживилась.

— Никто не знает, что я ношу продавать книги, — сказала она, доверчиво показывая мне фальшивую бумажку, всученную меж другими осмотрительным гражданином, и рассеянно ею помахивая, — то есть я не краду их, но беру с полок, когда отец спит. Мать умирала… мы все продали тогда, почти все. У нас не было хлеба, и дров, и керосина. Вы понимаете? Однако мой отец рассердится, если узнает, что я сюда похаживаю. И я похаживаю, понашиваю тихонько. Жаль книг, но что делать? Слава богу, их много. И у вас много?

— Н-нет, — сказал я сквозь дрожь (уже тогда я был простужен и немного хрипел), — не думаю, чтобы их было много. По крайней мере, это все, что у меня есть.

Она взглянула на меня с наивным вниманием, — так, набившись в избу, смотрят деревенские ребятишки на распивающего чай приезжего чиновника, — и, вытянув руку, коснулась голым кончиком пальца воротника моей рубашки. На ней, как и на воротнике моего летнего пальто, не было пуговиц, я их потерял, не пришив других, так как давно уже не заботился о себе, махнув рукой как прошлому, так и будущему.

— Вы простудитесь, — сказала она, машинально защипывая поплотнее платок, и я понял, что отец любит эту девушку, что она балованная и забавная, но добренькая. — Простудитесь, потому что ходите с расхлястанным воротом. Подите-ка сюда, гражданин.

Она взяла книги под мышку и отошла к арке ворот. Здесь, с глупой улыбкой подняв голову, я допустил ее к своему горлу. Девушка была стройна, но значительно менее меня ростом, поэтому, доставая нужное с тем загадочным, отсутствующим выражением лица, какое бывает у женщин, когда они возятся на себе с булавкой, девушка положила книги на тумбу, совершила под жакетом коротенькое усилие и, привстав на цыпочки, сосредоточенно и важно дыша, наглухо соединила края моей рубашки вместе с пальто белой английской булавкой.

— Телячьи нежности, — сказала, проходя мимо, грузная баба.

— Ну вот. — Девушка критически посмотрела на свою работу и хмыкнула. — Все. Идите гулять.

Я рассмеялся и удивился. Не много я встречал такой простоты. Мы ей или не верим или ее не видим; видим же, увы, только когда нам плохо.

Я взял ее руку, пожал, поблагодарил и спросил, как ее имя.

— Сказать недолго, — ответила она, с жалостью смотря на меня, — только зачем? Не стоит. Впрочем, запишите наш телефон; может быть, я попрошу вас продать книги.

Я записал, с улыбкой поглядывая на ее указательный палец, которым, сжав остальные в кулак, водила она по воздуху, учительским тоном выговаривая цифру за цифрой. Затем нас обступила и разъединила побежавшая от конной облавы толпа. Я уронил книги, когда же их поднял, девушка исчезла. Тревога оказалась недостаточной для того, чтобы совсем уйти с рынка, а книги через несколько минут после этого у меня купил типичный андреевский старикан с козьей бородой, в круглых очках. Он дал мало, но я был рад и этому. Лишь подходя к дому, я понял, что продал также ту книгу, где был записан телефон, и что я его бесповоротно забыл.

II

Вначале отнесся я к этому с легкой оторопью всякой малой потери. Еще не утоленный голод заслонял впечатление. Задумчиво варил я картофель в комнате с загнившим окном, политым сыростью. У меня была маленькая железная печка. Дрова… в те времена многие ходили на чердаки, — я тоже ходил, гуляя в косой полутьме крыш с чувством вора, слушая, как гудит по трубам ветер, и рассматривая в выбитом слуховом окне бледное пятно неба, сеющее на мусор снежинки. Я находил здесь щепки, оставшиеся от рубки стропил, старые оконные рамы, развалившиеся карнизы и нес это ночью к себе в подвал, прислушиваясь на площадках, не загремит ли дверной крюк, выпуская запоздавшего посетителя. За стеной комнаты жила прачка; я целыми днями прислушивался к сильному движению ее рук в корыте, производившему звук мерного жевания лошади. Там же отстукивала, часто глубокой ночью — как сошедшие с ума часы — швейная машина. Голый стол, голая кровать, табурет, чашка без блюдца, сковородка и чайник, в котором я варил свой картофель, — довольно этих напоминаний. Дух быта часто отворачивается от зеркала, усердно представляемого ему безукоризненно грамотными людьми, сквернословящими по новой орфографии с таким же успехом, с каким проделывали они это по старой.

Как наступила ночь, я вспомнил рынок и живо повторил все, рассматривая свою булавку. Кармен сделала очень немного, она только бросила в ленивого солдата цветком. Не более было совершено здесь. Я давно задумывался, о встречах, первом взгляде, первых словах. Они запоминаются и глубоко врезывают свой след, если не было ничего лишнего. Есть безукоризненная чистота характерных мгновений, какие можно целиком обратить в строки или в рисунок, — это и есть то в жизни, что кладет начало искусству. Подлинный случай, закованный в безмятежную простоту естественно верного тона, какого жаждем мы на каждом шагу всем сердцем, всегда полон очарования. Так немного, но так полно звучит тогда впечатление.

Поэтому я неоднократно возвращался к булавке, твердя на память, что было сказано мной и девушкой. Затем я устал, лег и очнулся, но, встав, тотчас упал, лишившись сознания. Это начался тиф, и утром меня отвезли в больницу[5]. Но я имел достаточно памяти и соображения, чтобы уложить свою булавку в жестяную коробку, служившую табакеркой, и не расставался с ней до конца.

III

При 41 градусе бред принял форму визитов. Ко мне приходили люди, относительно которых я уже несколько лет не имел никаких сведений. Я подолгу разговаривал с ними и всех просил принести мне кислого молока. Но, как будто сговорившись, все они твердили, что кислое молоко запрещено доктором. Между тем втайне я ожидал, не покажется ли среди их мелькающих как в банном пару лиц лицо новой сестры милосердия, которой должна была быть не кто иная, как девушка с английской булавкой. Время от времени она проходила за стеной среди высоких цветов, в зеленом венке на фоне золотого неба. Так кротко, так весело сияли ее глаза! Когда она даже появлялась, ее незримым присутствием была полна мерцающая притушенным огнем палата, и я время от времени шевелил пальцем в коробке булавку. К утру скончалось пять человек, и их унесли на носилках румяные санитары, а мой термометр показал 36 с дробью, после чего наступило вялое и трезвое состояние выздоровления. Меня выписали из больницы, когда я мог уже ходить, хотя с болью в ногах, спустя три месяца после заболевания; я вышел и остался без крова. В прежней моей комнате поселился инвалид, а ходить по учреждениям, хлопоча о комнате, я нравственно не умел.

Теперь, может быть, уместно будет привести кое-что о своей наружности, пользуясь для этого отрывком из письма моего друга Репина к журналисту Фингалу. Я делаю это не потому, что интересуюсь запечатлеть свои черты на страницах книги, а из соображений наглядности. «Он смугл, — пишет Репин, — с неохотным ко всему выражением правильного лица, стрижет коротко волосы, говорит медленно и с трудом». Это правда, но моя манера так говорить была не следствием болезни, — она происходила от печального ощущения, редко даже сознаваемого нами, что внутренний мир наш интересен немногим. Однако я сам пристально интересовался всякой другой душой, почему мало высказывался, а более слушал. Поэтому, когда собиралось несколько человек, оживленно стремящихся как можно чаще перебить друг друга, чтобы привлечь как можно более внимания к самим себе, — я обыкновенно сидел в стороне.

Три недели я ночевал у знакомых и у знакомых знакомых, — путем сострадательной передачи. Я спал на полу и диванах, на кухонной плите и на пустых ящиках, на составленных вместе стульях и однажды даже на гладильной доске. За это время я насмотрелся на множество интересных вещей, во славу жизни, стойко бьющейся за тепло, близких и пищу. Я видел, как печь топят буфетом, как кипятят чайник на лампе, как жарят конину на кокосовом масле и как воруют деревянные балки из разрушенных зданий. Но все — и многое, и гораздо более этого — уже описано разорвавшими свежинку перьями на мелкие части; мы не тронем схваченного куска. Другое влечет меня — то, что произошло со мной.

IV

К концу третьей недели я заболел острой бессонницей. Как это началось, сказать трудно, я помню только, что засыпал все с большим трудом, а просыпался все раньше. В это время случайная встреча привела меня к сомнительному приюту. Блуждая по каналу Мойки и развлекаясь зрелищем рыбной ловли — мужик с сеткой на длинном шесте степенно обходил гранит, иногда опуская свой снаряд в воду и вытаскивая горсть мелкой рыбешки, — я встретил лавочника, у которого несколько лет назад брал бакалейный товар по книжке[6]; человек этот оказался теперь делающим что-то казенное. Он был вхож во множество домов по делам казенно-хозяйственным. Я не сразу узнал его: ни фартук, ни ситцевой рубахи турецкого рисунка, ни бороды и усов; одет был лавочник в строгие изделия военной складки, начисто выбрит и напоминал собой англичанина, однако с ярославским оттенком. Хотя он нес толстый портфель, но не имел власти поселить меня где захочет, поэтому предложил пустующие палаты Центрального Банка[7], где двести шестьдесят комнат стоят, как вода в пруде, тихи и пусты.

— Ватикан, — сказал я, слегка содрогаясь при мысли иметь такую квартиру. — Что же, разве там никто не живет? Или, может быть, туда приходят, а если так, то не отправит ли меня дворник в милицию?

— Эх, — только и сказал экс-лавочник, — дом этот недалеко; идите и посмотрите.

Он завел меня в большой двор, перегороженный арками других дворов, огляделся и, так как на дворе мы никого не встретили, уверенно зашагал к темному углу, откуда вела наверх черная лестница. Он остановился на третьей площадке перед обыкновенной квартирной дверью; в нижней ее щели застрял мусор. Площадка была густо засорена грязной бумагой. Казалось, нежилое молчание, стоя за дверью, просачивается сквозь замочную щель громадами пустоты. Здесь лавочник объяснил мне, как открывать без ключа: потянув ручку, встряхнуть и нажать вверх, тогда обе половинки расходились, так как не было шпингалетов.

— Ключ есть, — сказал лавочник, — только не у меня. Кто знает секрет, войдет очень свободно. Однако про секрет этот никому вы не говорите, а запереть можно как изнутри, так и снаружи, стоит только прихлопнуть. Понадобится вам выйти — сначала оглянитесь по лестнице. Для этого есть окошечко (действительно, на высоте лица в стене около двери чернел вас-ис-дас[8] с разбитым стеклом). Я с вами не пойду. Вы человек образованный и увидите сами, как лучше устроиться; знайте только, что здесь можно упрятать роту. Переночуйте дня три; как только разыщу угол — оповещу вас немедленно. Вследствие этого — извините за щекотливость, есть-пить каждому надо — соблаговолите принять в долг до улучшения обстоятельств.

Он распластал жирный кошель, сунул в мою молчаливо опущенную руку, как доктору за визит, несколько ассигнаций, повторил наставление и ушел, а я, закрыв дверь, присел на ящик. Тем временем тишина, которую слышим мы всегда внутри нас, — воспоминаниями звуков жизни, — уже манила меня, как лес. Она пряталась за полузакрытой дверью соседней комнаты. Я встал и начал ходить.

Я проходил из дверей в двери высоких больших комнат с чувством человека, ступающего по первому льду. Просторно и гулко было вокруг. Едва покидал я одни двери, как видел уже впереди и по сторонам другие, ведущие в тусклый свет далей с еще более темными входами. На паркетах грязным снегом весенних дорог валялась бумага. Ее обилие напоминало картину расчистки сугробов. В некоторых помещениях прямо от двери надо было уже ступать по ее зыбкому хламу, достигающему высоты колен.

Бумага во всех видах, всех назначений и цветов распространяла здесь вездесущее смешение свое воистину стихийным размахом. Она осыпями взмывалась у стен, висела на подоконниках, с паркета в паркет переходили ее белые разливы, струясь из распахнутых шкафов, наполняя углы, местами образуя барьеры и взрыхленные поля. Блокноты, бланки, гроссбухи, ярлыки переплетов, цифры, линейки[9], печатный и рукописный текст — содержимое тысяч шкафов выворочено было перед глазами, — взгляд разбегался, подавленный размерами впечатления. Все шорохи, гул шагов и даже собственное мое дыхание звучали как возле самых ушей, — так велика, так захватывающе остра была пустынная тишина. Все время преследовал меня скучный запах пыли; окна были в двойных рамах. Взглядывая на их вечерние стекла, я видел то деревья канала, то крыши двора или фасада Невского[10]. Это значило, что помещение огибает кругом весь квартал, но его размеры, благодаря частой и утомительной осязаемости пространства, разгороженного непрекращающимися стенами и дверями, казались путями ходьбы многих дней, — чувство, обратное тому, с каким мы произносим: «Малая улица» или «Малая площадь». Едва начав обход, уже сравнивал я это место с лабиринтом. Все было однообразно — вороха хлама, пустота там и здесь, означенная окнами или дверью, и ожидание многих иных дверей, лишенных толпы. Так мог бы, если бы мог, двигаться человек внутри зеркального отражения, когда два зеркала повторяют до отупения охваченное ими пространство, и недоставало только собственного лица, выглядывающего из двери как в раме.

Не более двадцати помещений прошел я, а уже потерялся и стал различать приметы, чтобы не заблудиться: пласт извести на полу; там — сломанное бюро; вырванная и приставленная к стене дверная доска; подоконник, заваленный лиловыми чернильницами; проволочная корзина; кипы отслужившего клякс-папира[11]; камин; кое-где шкаф или брошенный стул. Но и приметы начали повторяться: оглядываясь, с удивлением замечал я, что иногда попадаю туда, где уже был, устанавливая ошибку только рядом других предметов. Иногда попадался стальной денежный шкаф с отвернутой тяжкой дверцей, как у пустой печи; телефонный аппарат, казавшийся среди опустошения почтовым ящиком или грибом на березе, переносная лестница; я нашел даже черную болванку для шляп, неизвестно как и когда включившую себя в инвентарь.

Уже сумерки коснулись глубины зал с белеющей по их далям бумагой, смежности и коридоры слились с мглой, и мутный свет ромбами перекосил паркеты в дверях, но прилегающие к окнам стены сияли еще кое-где напряженным блеском заката. Память о том, что, проходя, я оставлял позади, свертывалась, как молоко, едва новые входы вставали перед глазами, и я, в основе, только помнил и знал, что иду сквозь строй стен по мусору и бумаге. В одном месте пришлось мне лезть вверх и месить кучи скользких под ногой папок; шум, как в кустах. Шагая, оглядывался я с трепетом, — так вязок, неотделен от меня был в тишине этой самомалейший звук, что я как бы волочил на ногах связки сухих метел, прислушиваясь, не зацепит ли чей-то чужой слух это хождение. Вначале я шагал по нервному веществу банка, топча черное зерно цифр с чувством нарушения связи оркестровых нот, слышимых от Аляски до Ниагары. Я не искал сравнений: они, вызванные незабываемым зрелищем, появлялись и исчезали, как цепь дымных фигур. Мне казалось, что я иду по дну аквариума, из которого выпущена вода, или среди льдов, или же — что было всего отчетливее и мрачнее — брожу в прошлых столетиях, обернувшихся нынешним днем. Я прошел внутренний коридор, такой извилисто длинный, что по нему можно было бы кататься на велосипеде. В его конце была лестница, я поднялся в следующий этаж и спустился по другой лестнице, миновав средней величины залу с полом, уставленным арматурой. Здесь виднелись стеклянные матовые шары, абажуры тюльпанами и колоколами, змеевидные бронзовые люстры, свертки проводов, кучи фаянса и меди. Следующий запутанный переход вывел меня к архиву, где в темной тесноте полок, параллельно пересекавших пространство, соединяя пол с потолком, проход был немыслим. Месиво копировальных книг вздымалось выше груди; даже осмотреться я не мог с должным вниманием — так густо смешалось все.

Пройдя боковой дверью, следовал я в полутьме белых стен, пока не увидел большой арки, соединяющей кулуары с площадью центрального холла, уставленного двойным рядом черных колонн. Перила алебастровых хор тянулись по высотам этих колонн громадным четырехугольником; едва приметен был потолок. Человек, страдающий боязнью пространства, ушел бы, закрыв лицо, — так далеко надо было идти к другому концу этого вместилища толп, где чернели двери величиной в игральную карту. Могла здесь танцевать тысяча человек. Посредине стоял фонтан, и его маски, с насмешливо или трагически раскрытыми ртами, казались кучей голов. Примыкая к колоннам, ареной развертывался барьер сплошного прилавка с матовой стеклянной завесой, помеченной золотыми буквами касс и бухгалтерий. Сломанные перегородки, обрушенные кабины, сдвинутые к стенам столы были здесь едва приметны по причине величины зала. С некоторым трудом взгляд набирал предметы равного всему остальному безжизненного опустошения. Я неподвижно стоял, осматриваясь. Я начал входить во вкус этого зрелища, усваивать его стиль. Приподнятое чувство зрителя большого пожара стало понятно еще раз. Соблазн разрушения начинал звучать поэтическими наитиями, — передо мной развертывался своеобразный пейзаж, местность, даже страна. Ее колорит естественно переводил впечатление к внушению, подобно музыкальному внушению оригинального мотива. Трудно было представить, что некогда здесь двигалась толпа с тысячами дел в портфелях и голове. На всем лежала печать тлена и тишины. Веяние неслыханной дерзости тянулось из дверей в двери — стихийного, неодолимого сокрушения, повернувшегося так же легко, как плющится под ногой яичная скорлупа. Эти впечатления сеяли особый головной зуд, притягивая к мыслям о катастрофе теми же магнитами сердца, какие толкают смотреть в пропасть. Казалось, одна подобная эху мысль охватывает здесь собой все формы и звоном в ушах следует неотступно, — мысль, напоминающая девиз:

«Сделано — и молчит».

V

Наконец я устал. Уже с трудом можно было различать переходы и лестницы. Я хотел есть. У меня не было надежды отыскать выход, чтобы купить где-нибудь на углу съестное. В одной из кухонь я утолил жажду, повернув кран. К моему удивлению, вода хотя слабо, но заструилась, и этот незначительный живой знак по-своему ободрил меня. Затем я стал выбирать комнату. Это заняло еще несколько минут, пока я не наткнулся на кабинет с одной дверью, камином и телефоном. Мебель почти отсутствовала; единственное, на что можно было лечь или сесть, это — скальпированный диван без ножек; обрывки срезанной кожи, пружины и волос торчали со всех сторон. В нише стены помещался высокий ореховый шкаф: он был заперт. Я выкурил папиросу-другую, пока не привел себя к относительному равновесию, и занялся устройством ночлега.

Давно уже я не знал счастья усталости — глубокого и спокойного сна. Пока светил день, я думал о наступлении ночи с осторожностью человека, несущего полный воды сосуд, стараясь не раздражаться, почти уверенный, что на этот раз изнурение победит тягостную бодрость сознания. Но, едва наступал вечер, страх не уснуть овладевал мной с силой навязчивой мысли, и я томился, призывая наступление ночи, чтобы узнать, засну ли я наконец. Однако чем ближе к полуночи, тем явственнее убеждали меня чувства в их неестественной обостренности; тревожное оживление, подобное блеску магния среди тьмы, скручивало мою нервную силу в гулкую при малейшем впечатлении тугую струну, и я как бы просыпался от дня к ночи, с ее долгим путем внутри беспокойного сердца. Усталость рассеивалась, в глазах кололо, как от сухого песка; начало любой мысли немедленно развивалось во всей сложности ее отражений, и предстоящие долгие бездеятельные часы, полные воспоминаний, уже возмущали бессильно, как обязательная и бесплодная работа, которой не избежать. Как только мог, я призывал сон. К утру, с телом, как бы налитым горячей водой, я всасывал обманчивое присутствие сна искусственной зевотой, но, лишь закрывал глаза, испытывал то же, что испытываем мы, закрывая без нужды глаза днем, — бессмысленность этого положения. Я испытал все средства: рассматривание точек стены, счет, неподвижность, повторение одной фразы, — и безуспешно.

У меня был огарок свечи, вещь совершенно необходимая в то время, когда лестницы не освещались. Хотя тускло, но я озарил им холодную высоту помещения, после чего, заложив ямы дивана бумагой, изголовье нагромоздил из книг. Пальто служило мне одеялом. Следовало затопить камин, чтобы смотреть на огонь. К тому же по летнему времени было здесь не довольно тепло. Во всяком случае, я придумал занятие и был рад. Вскоре пачки счетов и книг загорелись в этом большом камине сильным огнем, сваливаясь пеплом в решетку. Пламя шевелило мрак раскрытых дверей, уходя в отдаление тихой блестящей лужей.

Но бесплодно тайно горел этот случайный огонь. Он не озарял привычных предметов, рассматривая которые в фантастическом отсвете красных и золотых углей, сходим мы к внутреннему теплу и свету души. Он был неуютен, как костер вора. Я лежал, подпирая голову затекшей рукой, без всякого желания задремать. Все мои усилия в эту сторону были бы равны притворству актера, укладывающегося на глазах толпы, зевая, в кровать. Кроме того, я хотел есть и, чтобы заглушить голод, часто курил.

Я лежал, лениво рассматривая огонь и шкаф. Теперь мне пришло на мысль, что шкаф заперт не без причины. Что, однако, может быть скрыто в нем, как не те же кипы умерших дел? Что еще не вытащено отсюда? Печальный опыт с отгоревшими электрическими лампочками, которых я нашел кучу в одном из таких же шкафов, заставил подозревать, что шкаф заперт без всякого намерения, лишь потому, что хозяйственно повернулся ключ. И тем не менее я взирал на массивные створки, солидные, как дверь подъезда, с мыслью о пище. Не очень серьезно надеялся я найти в нем что-нибудь годное для еды. Меня слепо толкал желудок, заставляющий всегда думать по трафарету, свойственному только ему, — так же, как вызывает он голодную слюну при виде еды. Для развлечения я прошел несколько ближайших от меня комнат, но, шаря там при свете огарка, не нашел даже обломка сухаря и вернулся, все более привлекаемый шкафом. В камине сумрачно дотлевал пепел. Мои соображения касались мне подобных бродяг. Не запер ли кто-нибудь из них в шкафу каравай хлеба, а может быть, чайник, чай и сахар? Алмазы и золото хранятся в другом месте; довольно очевидности положения. Я считал себя вправе открыть шкаф, так как, конечно, не тронул бы никаких вещей, будь они заперты здесь, а на съестное, что ни говори буква закона, — теперь — теперь я имел право.

Светя огарком, я не торопился, однако, подвергать критике это рассуждение, чтобы не лишиться случайно моральной точки опоры. Поэтому, подняв стальную линейку, я ввел ее конец в скважину против замка и, нажав, потянул прочь. Защелка, прозвенев, отскочила, шкаф, туго скрипя, раскрылся — и я отступил, так как увидел необычайное. Я отшвырнул линейку резким движением, я вздрогнул и не закричал только потому, что не было сил. Меня как бы оглушило хлынувшей из бочки водой.

VI

Первая дрожь открытия была в то же время дрожью мгновенного, но ужаснейшего сомнения. Однако то не был обман чувств; я увидел склад ценной провизии — шесть полок, глубоко уходящих внутрь шкафа под тяжестью переполняющего их груза. Он состоял из вещей, ставших редкостью, — отборных продуктов зажиточного стола, вкус и запах которых стал уже смутным воспоминанием. Притащив стол, я начал осмотр.

Прежде всего, я закрыл двери, стесняясь пустых пространств, как подозрительных глаз; я даже вышел прислушаться, не ходит ли кто-нибудь, как и я, в этих стенах. Молчание служило сигналом.

Я начал осмотр сверху. Верх, то есть пятая и шестая полки, заняты были четырьмя большими корзинами, откуда, едва я пошевелил их, выскочила и шлепнулась на пол огромная рыжая крыса, с визгом, вызывающим тошноту. Я судорожно отдернул руку, застыв от омерзения. Следующее движение вызвало бегство еще двух гадов, юркнувших между ног, подобно большим ящерицам. Тогда я встряхнул корзину и ударил по шкафу, сторонясь, — не посыплется ли дождь этих извилистых мрачных телец, мелькая хвостами. Но крысы, если там было несколько штук, ушли, должно быть, задами шкафа в щели стены — шкаф стоял тихо.

Естественно, я удивился этому способу хранить съестные запасы в месте, где мыши (Muridae) и крысы (Mus decumanus) должны были чувствовать себя дома. Но мой восторг опередил всякие размышления; они едва просачивались, как в плотине вода, сквозь этот апофеозный вихрь. Пусть не говорят мне, что чувства, cвязанные с едой, низменны, что аппетит равняет амфибию с человеком. В минуты, подобные пережитым мной, все существо наше окрылено, и радость не менее светла, чем при виде солнечного восхода с высоты гор. Душа движется в звуках марша. Я уже был пьян видом сокровищ, тем более что каждая корзина представляла ассортимент однородных, но вкупе разнообразных прелестей. В одной корзине были сыры, коллекция сыров — от сухого зеленого до рочестера и бри. Вторая, не менее тяжеловесная, пахла колбасной лавкой; ее окорока, колбасы, копченые языки и фаршированные индейки теснились рядом с корзиной, уставленной шрапнелью консервов. Четвертую распирало горой яиц. Я встал на колени, так как теперь следовало смотреть ниже. Здесь я открыл восемь голов сахара, ящик с чаем; дубовый с медными обручами бочонок, полный кофе; корзины с печеньем, торты и сухари. Две нижние полки напоминали ресторанный буфет, так как их кладью были исключительно бутылки вина в порядке и тесноте сложенных дров. Их ярлыки называли все вкусы, все марки, все славы и ухищрения виноделов.

Следовало если не торопиться, то, во всяком случае, начать есть, так как, понятно, сокровище, имея свежий вид обдуманного запаса, не могло быть брошено кем-то ради желания доставить случайному посетителю этих мест удовольствие огромной находки. Днем ли или ночью, но мог явиться человек с криком и поднятыми руками, если только не чем-нибудь худшим, вроде ножа. Все говорило за темную остроту случая. Многого следовало опасаться мне в этих пространствах, так как я подошел к неизвестному. Между тем голод заговорил на своем языке, и я, прикрыв шкаф, уселся на остатках дивана, окружив себя кусками, положенными вместо тарелок на большие листы бумаги. Я ел самое существенное, то есть сухари, ветчину, яйца и сыр, заедая это печеньем и запивая портвейном, с чувством чуда при каждом глотке. Вначале я не мог справиться с ознобом и нервным тяжелым смехом, но, когда несколько успокоился, несколько свыкся с обладанием этими вкусными вещами, не более как пятнадцать минут назад витавшими в облаках, то овладел и движениями и мыслями. Сытость наступила скоро, гораздо скорее, чем я думал, когда начинал есть, вследствие волнения, утомительного даже для аппетита. Однако я был слишком истощен, чтобы перейти к резиньяции, и насыщение усладило меня вполне, без той сонливой мозговой одури, какая сопутствует ежедневному поглощению обильных блюд. Съев все, что взял, а затем, тщательно уничтожив остатки пира, я почувствовал, что этот вечер хорош.

Между тем, как я ни напрягался в догадках, они, естественно, царапали, подобно тупому ножу, лишь поверхность события, оставляя его суть скрытой непосвященному взору. Расхаживая в спящих громадах банка, я, быть может, довольно верно понял, чем связан мой лавочник с этим писчебумажным Клондайком: отсюда можно было вывезти и унести сотни возов обертки, столь ценимой торговцами в целях обвеса; кроме того, электрические шнурки, мелкая арматура составили бы не одну пачку ассигнаций; не без причины были вырваны здесь шнуры и штепселя почти всюду, где я осматривал стены. Поэтому я не делал лавочника собственником тайной провизии; он, вероятно, пользовался ею в другом месте. Но дальше этого я не ступил шага, все мои дальнейшие размышления были безличны, как при всякой находке. Что ее некоторое время никто не трогал, доказывали следы крыс; их зубы оставили на окороках и сырах обширные ямы.

Насытясь, я принялся тщательно исследовать шкаф, заметив много такого, что я пропустил в минуты открытия. Среди корзин лежали пачки ножей, вилок и салфеток; за головами сахара прятался серебряный самовар; в одном ящике сталкивалось, звеня, множество бокалов, рюмок и узорных стаканов. По-видимому, здесь собиралось общество, преследующее гульливые или конспиративные цели, в расчете изоляции и секрета, может быть, могущественная организация с ведома и при участии домовых комитетов. В таком случае я должен был держаться настороже. Как мог, я тщательно прибрал шкаф, рассчитывая, что незначительное количество уничтоженного мною на ужин едва ли будет замечено. Однако (не счел я виноватым себя в этом) я взял кое-что вместе с еще одной бутылкой вина, завернул плотным пакетом и спрятал под грудой бумаг в извилине коридора.

Само собой, в эти минуты у меня не было настроения не только уснуть, но даже лечь. Я закурил светлую душистую папиросу из волокнистого табака с длинным мундштуком, — единственная находка, которой я вполне отдал честь, набив дивными папиросами все карманы. Я был в состоянии упоительной, музыкальной тревоги, с мнением о себе, как о человеке, которого ожидает цепь громких невероятий. Среди такого блистательного смятения я вспомнил девушку в сером платке, застегнувшую мой воротник английской булавкой, — мог ли я забыть это движение? Она была единственный человек, о котором я думал красивыми и трогательными словами. Бесполезно приводить их, так как, едва прозвучав, они теряют уже свой пленительный аромат. Эта девушка, имени которой я даже не знал, оставила, исчезнув, след, подобный полосе блеска воды, бегущей к закату. Такой кроткий эффект произвела она простой английской булавкой и звуком сосредоточенного дыхания, когда привстала на цыпочки. Это и есть самая подлинная белая магия. Так как девушка тоже нуждалась, я страстно хотел побаловать ее своим ослепительным открытием. Но я не знал, где она, я не мог позвонить ей. Даже благодеяние памяти, вскрикни она забытым мной номером, не могло помочь здесь при множестве телефонов, к одному из которых невольно обращались мои глаза: они не действовали, не могли действовать по очевидным причинам. Однако я смотрел на аппарат с некоторым пытливым сомнением, в котором разумная мысль не принимала никакого участия. Я тянулся к нему с чувством игры. Желание совершить глупость не отпускало меня и, как всякий ночной вздор, украсилось эфемеридами бессонной фантазии. Я внушил себе, что должен припомнить номер, если приму физическое положение разговора по телефону. Кроме того, эти загадочные стенные грибы с каучуковым ртом и металлическим ухом я издавна рассматривал, как предметы, разъясненные не вполне, — род суеверия, навеянного, между многим другим, «Атмосферой» Фламмариона[12], с его рассказом о молнии. Я очень советую всем перечитать эту книгу и задуматься еще раз над странностями электрической грозы; особенно над действиями шаровидной молнии, вешающей, например, на вбитый ею же в стену нож сковородку или башмак, или перелицовывающей черепичную крышу так, что черепицы укладываются в обратном порядке с точностью чертежа, не говоря уже о фотографиях на теле убитых молнией, фотографиях обстановки, в которой произошло несчастье. Они всегда синеватого цвета, подобно старинным дагеротипам. «Килоуатты» и «амперы» мало говорят мне. В моем случае с аппаратом не обошлось без предчувствия, без той странной истомы, заволокнутости сознания, какие сопутствуют большинству производимых нами абсурдов. Итак, я объясняю это теперь, тогда же был лишь подобен железу перед магнитом.

Я снял трубку. Более чем была на самом деле холодной показалась она мне, немая, перед равнодушной стеной. Я поднес ее к уху не с большим ожиданием, чем сломанные часы, и надавил кнопку. Был ли то звон в голове или звуковое воспоминание, но, вздрогнув, я услышал жужжание мухи, ту, подобную гудению насекомого, вибрацию проводов, какая при этих условиях являлась тем самым абсурдом, к которому я стремился.

Разборчивое усилие понять, как червь точит даже мрамор скульптуры, лишая силы все впечатления с скрытым источником. Старания понять непонятное не было в числе моих добродетелей. Но я проверил себя. Отняв трубку, я воспроизвел этот характерный шум в воображении, получив его вторично, лишь когда снова стал слушать по трубке. Шум не скакал, не обрывался, не ослабевал, не усиливался; в трубке, как должно, гудело невидимое пространство, ожидая контакта. Мной овладели смутные представления, странные, как странен был этот гул провода, действующего в мертвом доме. Я видел узлы спутанных проводов, порванных шквалом и дающих соединения в неуследимых точках своего хаоса; снопы электрических искр, вылетающих из сгорбленных спин кошек, скачущих по крышам; магнетические вспышки трамвайных линий; ткань и сердце материи в виде острых углов футуристического рисунка. Такие мысли-видения не превышали длительностью толчка сердца, вставшего на дыбы; оно билось, выстукивая на непереводимом языке ощущения ночных сил.

Тогда из-за стен встал ясно, как молодая луна, образ той девушки. Мог ли я думать, что впечатление окажется таким живучим и стойким? Сто сил человеческих пряло и гудело во мне, когда, воззрясь на стертый номер аппарата, я вел память сквозь вьюгу цифр, тщетно пытаясь установить, какое соединение их напомнит утерянное число. Лукавая, неверная память! Она клянется не забыть ни чисел, ни дней, ни подробностей, ни дорогого лица и взглядом невинности отвечает сомнению. Но наступил срок, и легковерный видит, что заключил сделку с бесстыдной обезьяной, отдающей за горсть орехов бриллиантовый перстень. Неполны, смутны черты вспоминаемого лица, из числа выпадает цифра; обстоятельства смешиваются, и тщетно сжимает голову человек, мучаясь скользким воспоминанием. Но, если бы мы помнили, если бы могли помнить все, — какой рассудок выдержит безнаказанно целую жизнь в едином моменте, особенно воспоминания чувств?

Я бессмысленно твердил цифры, шевеля губами, чтобы нащупать их достоверность. Наконец мелькнул ряд, сродный впечатлению забытого номера: 107–21. — «Сто семь двадцать один», — проговорил я, прислушиваясь, но не зная точно, не ошибаюсь ли вновь. Внезапное сомнение ослепило меня, когда я нажимал кнопку вторично, но уже было поздно — жужжание полилось гулом, что-то, звякнув, изменилось в телефонной дали, и прямо в кожу щеки усталый женский контральто сухо сказал: «Станция». «Станция!..» — нетерпеливо повторил он, но и тогда я заговорил не сразу, — так холодно сжалось горло, — потому что в глубине сердца я все еще только играл.

Как бы то ни было, раз я заклял и вызвал духов, — отнести их к «Атмосфере» или к «Килоуаттам» общества 86 года, — я говорил, и мне отвечали. Колеса испорченных часов начали поворачивать шестерню. Над моим ухом двинулись стальные лучи стрел. K т o бы ни толкнул маятник, механизм начал мирно отстукивать. «Сто семь двадцать один», — сказал я глухо, смотря на догорающую среди хлама свечу. — «На группу А»[13], — раздался недовольный ответ, и гул прихлопнуло далеким движением усталой руки.

Мне было умственно-жарко в эти минуты. Я нажимал именно кнопку с литерой А; следовательно, не только действовал телефон, но еще подтверждал эту удивительную реальность тем, что были спутаны провода, — подробность замечательная для нетерпеливой души. Стремясь соединить А, я нажал Б. Тогда в вой пущенного гулять тока ворвались, как из внезапно открытой двери, резкие голоса, напоминающие болтовню граммофонной трубы, — неведомые оратели, бьющиеся в моей руке, сжимающей резонатор. Они перебивали друг друга с торопливостью и ожесточением людей, выбежавших на улицу. Смешанные фразы напоминали концерт грачей. «А-ла-ла-ла-ла!» — вопило неведомое существо на фоне баритона чьей-то рассудительно-медлительной речи, разделенной паузами и знаками препинания с медоточивой экспрессией. — «Я не могу дать…» — «Если увидите…» — «Когда-нибудь…» — «Я говорю, что…» — «Вы слушаете…» — «Размером тридцать и пять…» — «Отбой…» — «Автомобиль выслан…» — «Ничего не понимаю…» — «Повесьте трубку…» В этот рыночный транс слабо, как пение комара, ползли стоны, далекий плач, хохот, рыдания, скрипичные такты, перебор неторопливых шагов, шорох и шепот. Где, на каких улицах звучали эти слова забот, окриков, внушений и жалоб? Наконец, звякнуло деловое движение, голоса пропали, и в гул провода вошел тот же голос, сказав: «Группа Б».

— «А»! Дайте «А», — сказал я, — перепутаны провода.

После молчания, во время которого гул два раза стихал, новый голос оповестил певуче и тише: «Группа А». — «Сто семь, двадцать один», — отчеканил я как можно разборчивее.

— Сто восемь ноль один, — внимательным тоном безучастно повторила телефонистка, и я едва удержал готовую отлететь губительную поправку, — эта ошибка с несомненностью устанавливала забытый номер, — едва услышав, я признал, вспомнил его, как припоминаем мы встречное лицо.

— Да, да, — сказал я в чрезвычайном волнении, бегущего по высоте, по краю головокружительного обрыва. — Да, именно так, — сто восемь ноль один.

Тут все замерло во мне и вокруг. Звук передачи стеснил сердце подступом холодной волны; я даже не слышал обычного «звоню» или «соединила», — я не помню, что было сказано. Я слушал птиц, льющих неотразимые трели. Изнемогая, я прислонился к стене. Тогда, после паузы, равной ожесточению, свежий, как свежий воздух, рассудительный голосок осторожно сказал:

— Это я пробую. Говорю в недействующий телефон, потому что ты слышал, как прозвенело? Кто у телефона? — сказала она, видимо, не ожидая ответа, на всякий случай, тоном легкомысленной строгости.

Почти крича, я сказал:

— Я тот, который говорил с вами на рынке и ушел с английской булавкой. Я продавал книги. Вспомните, прошу вас. Я не знаю имени, — подтвердите, что это вы.

— Чудеса, — ответил, кашлянув, голос в раздумье. — Постойте, не вешайте трубку. Я соображаю. Старик, видел ли ты что-нибудь подобное?

Последнее было обращено не ко мне. Ей невнятно отвечал мужской голос, по-видимому, из другой комнаты.

— Я встречу припоминаю, — снова обратилась она к моему уху. — Но я не помню, о какой булавке вы говорите. Ах, да! Я не знала, что у вас такая крепкая память. Но странно мне говорить с вами — наш телефон выключен. Что же произошло? Откуда вы говорите?

— Хорошо ли вы слышите? — ответил я, уклоняясь назвать место, где находился, как будто не понял вопроса, и, получив утверждение, продолжал: — Я не знаю, долог ли будет разговор наш. Есть причины, по которым я не останавливаюсь более на этом. Я не знаю, как и вы, многих вещей. Поэтому сообщите, не откладывая, ваш адрес, я не знаю его.

Некоторое время ток ровно жужжал, как будто мои последние слова нарушили передачу. Снова глухой стеной легла даль, — отвратительное чувство досады и стыдливой точки едва не смутило меня пуститься в сложные неуместные рассуждения о свойстве разговоров по телефону, не допускающему свободного выражения оттенков самых естественных, простых чувств. В некоторых случаях лицо и слова неразделимы. Это самое, может быть, обдумывала и она, пока длилось молчание, после чего я услышал:

— Зачем? Ну, хорошо. Итак, запишите, — не без лукавства сказала она это «запишите», — запишите мой адрес: 5-я линия, 97, кв. 11. Только зачем, зачем понадобился вам мой адрес? Я, откровенно скажу, не понимаю. Вечером я бываю дома…

Голос продолжал неторопливо звучать, но вдруг раздался тихо и глухо, как в ящике. Я слышал, что она говорит, по-видимому, что-то рассказывая, но не различал слов. Все отдаленнее, смутнее текла речь, пока не уподобилась покрапыванию дождя, — наконец едва слышное толкание тока дало понять, что действие прекратилось. Связь исчезла, аппарат тупо молчал. Передо мной были стена, ящик и трубка. По стеклу выстукивал ночной дождь. Я нажал кнопку, она брякнула и остановилась. Резонатор умер. Очарование отошло.

Но я слышал, я говорил, что было, того не могло не быть. Впечатления этих минут сошли и ушли вихрем, его отзвуками я был еще полон и сел, сразу устав, как от восхождения по крутой лестнице. Между тем я был еще в начале событий. Их развитие началось стуком отдаленных шагов.

VII

Еще очень далеко от меня — не в самом ли начале проделанного мною пути? — а может быть, с другой стороны, на значительном расстоянии первого уловления звука, послышались неведомые шаги. Как можно было установить, шел кто-то один, ступая проворно и легко, знакомой дорогой среди тьмы и, возможно, освещая путь ручным фонарем или свечой. Однако мысленно я видел его спешащим осторожно, во тьме; он шел, присматриваясь и оглядываясь. Не знаю, почему я вообразил это. Я сидел в оцепенении и смятении, как бы схваченный издали концами гигантских щипцов. Я налился ожиданием до боли в висках, я был в тревоге, отнимающей всякую возможность противодействия. Я был бы спокоен, во всяком случае, начал бы успокаиваться, если бы шаги удалялись, но я слышал их все яснее, все ближе к себе, теряясь в соображениях относительно цели этого пытающего слух томительного, долгого перехода по опустевшему зданию. Уже предчувствие, что не удастся избежать встречи, отвратительно коснулось моего сознания; я встал, сел снова, не зная, что делать. Мой пульс точно следовал отчетливости или перерыву шагов, но, осилив наконец мрачную тупость тела, сердце пошло стучать полным ударом, так что я чувствовал свое состояние в каждом его толчке. Мои намерения смешались, я колебался, потушить свечу или оставить ее гореть, причем не разумные мотивы, а вообще возможность произвести какое-либо действие казалось мне удачно придуманным средством избегнуть опасной встречи. Я не сомневался, что встреча эта опасна или тревожна. Я нащупал покой среди нежилых стен и жаждал удержать ночную иллюзию. Одно время я выходил за дверь, стараясь ступать неслышно, с целью посмотреть, в какой из прилегающих комнат могу спрятаться, как будто та комната, где я сидел, заслоняя спиной огарок, была уже намечена к посещению и кто-то знал, что я нахожусь в ней. Я оставил это, сообразив, что, делая переходы, поступлю, как игрок в рулетку, который, переменив номер, видит с досадой, что проиграл только потому, что изменил покинутой цифре. Благоразумнее всего следовало мне сидеть и ждать, потушив огонь. Так я и поступил и стал ожидать во тьме.

Между тем не было уже никакого сомнения, что расстояние между мной и неизвестным пришельцем сокращается с каждым ударом пульса. Он шел теперь не далее, как за пять или шесть стен от меня, перебегая от дверей к двери с спокойной быстротой легкого тела. Я сжался, прикованный его шагами к налетающему как автомобиль моменту взаимного взгляда — глаза в глаза, и я молил бога, чтобы то не были зрачки с бешеной полосой белка над их внутренним блеском. Я уже не ожидал, я знал, что увижу его; инстинкт, заменив в эти минуты рассудок, говорил истину, тычась слепым лицом в острие страха. Призраки вошли в тьму. Я видел мохнатое существо темного угла детской комнаты, сумеречного фантома, и, страшнее всего, ужаснее падения с высоты, ожидал, что у самой двери шаги смолкнут, что никого не окажется и что это отсутствие кого бы то ни было заденет по лицу воздушным толчком. Представить такого же, как я, человека не было уже времени. Встреча неслась; скрыться я никуда не мог. Вдруг шаги смолкли, остановились так близко от двери, и так долго я ничего не слышал, кроме возни мышей, бегающих в грудах бумаги, что едва уже сдерживал крик. Мне показалось: некто, согнувшись, крадется неслышно через дверь с целью схватить. Оторопь безумного восклицания, огласившего тьму, бросила меня вихрем вперед с протянутыми руками, — я отшатнулся, закрывая лицо. Засиял свет, швырнув из дверей в двери всю доступную глазам даль. Стало светло, как днем. Я получил род нервного сотрясения, но, едва задержась, тотчас прошел вперед. Тогда за ближайшей стеной женский голос сказал: «Идите сюда». Затем прозвучал тихий, задорный смех.

При всем моем изумлении я не ожидал такого конца пытки, только что выдержанной мной в течение, может быть, часа. «Кто зовет?» — тихо спросил я, осторожно приближаясь к двери, за которой таким красивым и нежным голосом обнаружила свое присутствие неизвестная женщина. Внимая ей, я представлял ее внешность отвечающей удовольствию слуха и с доверием ступил дальше, прислушиваясь к повторению слов: «Идите, идите сюда». Но за стеной я никого не увидел. Матовые шары и люстры блистали под потолками, сея ночной день среди черных окон. Так, спрашивая и каждый раз получая в ответ неизменно из-за стены соседнего помещения: «Идите, о, идите скорей!» — я осмотрел пять или шесть комнат, заметив в одной из них в зеркале самого себя, внимательно переводящего взгляд от пустоты к пустоте. Тогда показалось мне, что тени зеркальной глубины полны согнутых, крадущихся одна за другой женщин в мантильях или покрывалах, которые они прижимали к лицу, скрывая свои черты, и только их черные глаза с улыбкой меж сдвинутых лукаво бровей светились и мелькали неуловимо. Но я ошибался, так как я обернулся с быстротой, не позволившей бы убежать самым проворным существам этого дома. Устав и опасаясь при том волнении, какое переполняло меня, чего-нибудь действительно грозного среди безмолвно озаренных пустот, я наконец резко сказал:

— Покажитесь, или я не пойду дальше. Кто вы и зачем зовете меня?

Прежде чем мне ответили, эхо скомкало мое восклицание смутным и глухим гулом. Заботливая тревога слышалась в словах таинственной женщины, когда беспокойно окликнула она меня из неведомого угла: «Спешите, не останавливаясь; идите, идите, не возражая». Казалось, рядом со мной были произнесены эти слова, быстрые, как плеск, и звонкие в своем полушепоте, как если бы прозвучали над ухом, но тщетно спешил я в нетерпеливом порыве из дверей в двери, распахивая их или огибая сложный проход, чтобы взглянуть где-то врасплох на ускользающее движение женщины, — везде встречал я лишь пустоту, двери и свет. Так продолжалось это, напоминая игру в прятки, и несколько раз уже с досадой вздохнул я, не зная, идти далее или остановиться, остановиться решительно, пока не увижу, с кем говорю так тщетно на расстоянии. Если я умолкал, голос искал меня; все задушевнее и тревожнее звучал он, немедленно указывая направление и тихо восклицая впереди, за новой стеной:

— Сюда, скорее ко мне!

Как ни был я чуток к оттенкам голосов вообще — и особенно в этих обстоятельствах величайшего напряжения, — я не уловил в зовах, в настойчивых подзываниях неслышно убегающей женщины ни издевательства, ни притворства; хотя вела она себя более чем изумительно, у меня не было пока причин думать о зловещем или вообще дурном, так как я не знал вызвавших ее поведение обстоятельств. Скорее можно было подозревать настойчивое желание сообщить или показать что-то наспех, крайне дорожа временем. Если я ошибался, попадая не в ту комнату, откуда спешило ко мне вместе с шорохом и частым дыханием очередное музыкальное восклицание, меня направляли, указывая дорогу вкрадчивым и мягким «Сюда!». Я зашел уже слишком далеко для того, чтобы повернуть назад. Я был тревожно увлечен неизвестностью, стремясь почти бегом среди обширных паркетов, с глазами, устремленными по направлению голоса.

— Я здесь, — сказал наконец голос тоном конца истории. Это было на перекрестке коридора и лестницы, идущей несколькими ступенями в другой коридор, расположенный выше.

— Хорошо, но это последний раз, — предупредил я.

Она ждала меня в начале коридора, направо, где менее блестел свет; я слышал ее дыхание и, пройдя лестницу, с гневом осмотрел полутьму. Конечно, она снова обманула меня. Обе стены коридора были завалены кипами книг, оставляя узкий проход. При одной лампе, слабо озарявшей лишь лестницу и начало пути, я мог на расстоянии не рассмотреть человека.

— Где же вы? — всматриваясь, заговорил я. — Остановитесь, вы так спешите. Идите сюда.

— Я не могу, — тихо ответил голос. — Но разве вы не видите? Я здесь. Я устала и села. Подойдите ко мне.

Действительно, я слышал ее совсем близко. Следовало миновать поворот. За ним была тьма, отмеченная в конце светлым пятном двери. Спотыкаясь о книги, я поскользнулся, зашатался и, падая, опрокинул шаткую кипу гроссбухов. Она рухнула глубоко вниз. Падая на руки, я ушел ими в отвесную пустоту, едва не перекачнувшись сам за край провала, откуда, на невольный мой вскрик, вылетел гул книжной лавины. Я спасся лишь потому, что упал случайно ранее, чем подошел к краю. Если изумление страха в этот момент отстраняло догадку, то смех, веселый холодный смешок по ту сторону ловушки немедленно объяснил мою роль. Смех удалялся, затихая с жестокой интонацией, и я более не слышал его.

Я не вскочил, не отполз с шумом, лишним в предполагаемом падении моем; поняв шутку, я даже не пошевелился, предоставляя чужому впечатлению отстояться в желательном для него смысле. Однако следовало заглянуть на уготованное мне ложе. Пока не было никаких признаков наблюдения, и я, с великой осторожностью, зажегши спичку, увидел четырехугольный люк проломанного насквозь пола. Свет не озарял низа, но, припоминая паузу, разделяющую толчок от гула удара книг, я определил приблизительно высоту падения в двенадцать метров. Следовательно, пол нижнего этажа был разрушен симметрично к верхней дыре, образуя двойной пролет. Я кому-то мешал. Это я мог понять, имея веские доказательства, но я не понимал, как могла бы самая воздушная женщина перелететь через обширный люк, стены которого не имели никакого бордюра, позволяющего воспользоваться им для перехода; ширина достигала шести аршин.

Выждав, когда происшествие утратило свою опасную свежесть, я переполз назад, к месту, где достигающий издалека свет позволял различать стены, и встал. Я не смел возвращаться к озаренным пространствам. Но я был теперь не в состоянии также покинуть сцену, на которой едва не разыграл финал пятого акта. Я коснулся вещей довольно серьезных, чтобы попытаться идти далее. Не зная, с чего начать, я осторожно ступал по обратному направлению, иногда прячась за выступами стены, чтобы проверить безлюдие. В одном из таких выступов находилась водопроводная раковина; из крана капала вода; здесь же висело полотенце с сырыми следами только что вытертых рук. Полотенце еще шевелилось; здесь отошел некто, может быть, на расстоянии десяти шагов от меня, оставшись незамечен, как и я им, силой случайности. Не следовало более искушать эти места. Оцепенев от напряжения, вызванного видом едва не на моих глазах тронутого полотенца, я наконец отступил, сдерживая дыхание, и с облегчением увидел узкую боковую дверь в тени выступа, почти заваленную бумагой. Хотя с трудом, но ее можно было несколько оттянуть, чтобы протиснуться. Я ушел в эту лазейку, как в стену, попав в озаренный тихий и безлюдный проход, очень узкий, с поворотом неподалеку, куда я не рискнул заглянуть, и встал, прислонясь к стене, в нишу заколоченной двери.

Никакой звук, никакое доступное чувствам явление не ускользнули бы от меня в эти минуты, так был я внутренне заострен, натянут, весь собран в слух и дыхание. Но, казалось, умерла жизнь на земле, — такая тишина смотрела в глаза неподвижным светом белого глухого прохода. По-видимому, все живое ушло отсюда или же притаилось. Я начал изнемогать, тянуться с нетерпением отчаяния к какому бы то ни было шуму, но вон из оцепенелого света, сжимающего сердце молчанием. Вдруг звуков появилось более чем достаточно в смысле успокоения — если назвать таким словом «покой в бурях», — множество шагов раздалось за стеной, глубоко внизу. Я различал голоса, восклицания. К этим звукам начинающегося неведомого оживления присоединился звук настраиваемых инструментов; резко пильнула скрипка; виолончель, флейта и контрабас протянули вразброд несколько тактов, заглушаемых передвиганием мебели.

Среди ночи — я не знал, который теперь час, — это проявление жизни в глубине трех этажей, после уже испытанного мною над люком, звучало для меня новой угрозой. Наверное, расхаживая неутомимо, я отыскал бы выход из этого бесконечного дома, но не теперь, когда я не знал, что может ожидать меня за ближайшей дверью. Я мог знать свое положение, только определив, что происходит внизу. Тщательно прислушиваясь, я установил расстояние между собой и звуками. Оно было довольно велико, имея направление через противоположную стену вниз.

Я стоял так долго в своей дверной нише, что наконец осмелился выйти, с целью посмотреть, нельзя ли что-нибудь предпринять. Пройдя тихо вперед, я заметил справа от себя отверстие в стене, размером не более форточки, заделанной стеклом; оно возвышалось над головой так, что я мог коснуться его. Немного далее стояла переносная двойная лестница, из тех, что употребляются малярами при белении потолков. Перетащив лестницу со всей осторожностью, не стукнув, не задев стен, я подставил ее к отверстию. Как ни было запылено стекло с обеих сторон, протерев его ладонью, сколько и как мог, я получил возможность смотреть, но все же как бы сквозь дым. Моя догадка, возникшая путем слуховой ориентации, подтвердилась: я смотрел в тот самый центральный зал банка, где был вечером, но не мог видеть его снизу: окошечко это выходило на хоры. Совсем близко нависал пространный лепной потолок; балюстрада, являясь по этой стороне прямо перед глазами, скрывала глубину зала, лишь далекие колонны противоположной стороны виднелись менее чем наполовину. По всему протяжению хор не было ни души, меж тем как внизу, томя невидимостью, текла веселая жизнь. Я слышал смех, возгласы, передвигание стульев, неразборчивые отрывки бесед, спокойный гул нижних дверей. Уверенно звенела посуда; кашель, сморкание, цепь легких и тяжелых шагов и мелодические лукавые интонации, — да, это был банкет, бал, собрание, гости, юбилей — что угодно, но не прежняя холодная и громадная пустота с застоявшимся в пыли эхом. Люстры несли вниз блеск огненного узора, и хотя в застенке моем тоже было светло, более яркий свет зала лежал на моей руке.

Почти уверенный, что никто не придет сюда, в закоулок, имеющий отношение скорее к чердакам, чем к магистрали нижнего перехода, я осмелился удалить стекло. Его рама, удерживаемая двумя согнутыми гвоздями, слабо шаталась. Я отвернул гвозди и выставил заграждение. Теперь шум стал отчетлив, как ветер в лицо; пока я осваивался с его характером, музыка начала играть кафешантанную пьесу, но до странности тихо, не умея или не желая развертываться. Оркестр играл «под сурдинку», как бы по приказанию. Однако заглушаемые им голоса стали звучать громче, делая естественное усилие и долетая к моему убежищу в оболочке своего смысла. Насколько я мог понять, интерес различных групп зала вертелся около подозрительных сделок, хотя и без точной для меня связи разговора вблизи. Некоторые фразы напоминали ржание, иные — жесткий визг; увесистый деловой хохот перемешивался с шипением. Голоса женщин звучали напряженным и мрачным тембром, переходя время от времени к искушающей игривости с развратными интонациями камелий. Иногда чье-нибудь торжественное замечание переводило разговор к названиям цен золота и драгоценных камней; иные слова заставляли вздрогнуть, намекая убийство или другое преступление не менее решительных очертаний. Жаргон тюрьмы, бесстыдство ночной улицы, внешний лоск азартной интриги и оживленное многословие нервно озирающейся души смешивалось с звуками иного оркестра, которому первый подавал тоненькие игривые реплики.

Настала пауза; несколько дверей открылось в глубине далеких низов, и как бы вошли новые лица. Это немедленно подтвердилось торжественными возгласами. После смутных переговоров загремели предупреждения и приглашения слушать. В то время чья-то речь уже тихо текла там, пробираясь, как жук в лесной хвое, покапывающими периодами.

— Привет Избавителю! — ревом возгласил хор. — Смерть Крысолову!

— Смерть! — мрачно прозвенели женские голоса. Отзвуки прошли долгим воем и стихли. Не знаю почему, хотя я был устрашенно захвачен тем, что слышал, я в это мгновение обернулся, как на глаза сзади; но только глубоко вздохнул — никто не стоял за мной. У меня было еще время сообразить, как скрыться: за углом поворота явственно прошли, без подозрения о моем присутствии, двое. Они остановились. Их легкая тень легла поперек застенка, но, всматриваясь в нее, я различал только пятно. Они заговорили с уверенностью собеседников, чувствующих себя наедине. Разговор, видимо, продолжался. Его линия остановилась по пути сюда этих людей на неизвестном для меня вопросе, получившем теперь ответ. От слова до слова запомнил я это смутное и резкое обещание.

— Он умрет, — сказал неизвестный, — но не сразу. Вот адрес: пятая линия, девяносто семь, квартира одиннадцать. С ним его дочь. Это будет великое дело Освободителя. Освободитель прибыл издалека. Его путь томителен, и его ждут в множестве городов. Сегодня ночью все должно быть окончено. Ступай и осмотри ход. Если ничто не угрожает Освободителю, Крысолов мертв, и мы увидим его пустые глаза!

VIII

Я внимал мстительной тираде, касаясь уже ногой пола, так как едва услышал в точности повторенный адрес девушки, имени которой не успел сегодня узнать, как меня слепо повело вниз — бежать, скрыться и лететь вестником на 5-ю линию. При всяком самом разумном сомнении цифры и название улицы не могли бы сообщить мне, есть ли в квартире этой еще другая семья, — довольно, что я думал о той и что она была там. В таком устрашенном состоянии мучительной торопливости, равной пожару, я не рассчитал последнего шага вниз; лестница отодвинулась с треском, мое присутствие обнаружилось, и я вначале замер, как упавший мешок. Свет мгновенно погас; музыка мгновенно умолкла, и крик ярости опередил меня в слепом беге по узкому пространству, где, не помня как, ударился я грудью в ту дверь, которой проник сюда. С силой необъяснимой я сдвинул одним порывом заваливающий ее хлам и выбежал в памятный коридор провала. Спасение! Начинался рассвет с его первой мутью, указывающий пространство дверей; я мог мчаться до потери дыхания. Но инстинктивно я искал ходов не книзу, а вверх, пробегая одним скачком короткие лестницы и пустынные переходы. Иногда я метался, кружась на одном месте, принимая покинутые двери за новые или забегая в тупик. Это было ужасно, как дурной сон, тем более, что за мной гнались, — я слышал торопливые переходы сзади и спереди, — этот психически нагоняющий шум, от которого я не мог скрыться. Он раздавался с неправильностью уличного движения, иногда так близко, что я отскакивал за дверь, или же ровно следовал в стороне, как бы обещая ежесекундно обрушиться мне наперерез. Я ослабевал, отупел от страха и беспрерывного грохота гулких полов. Но вот я уже несся среди мансард. Последняя лестница, замеченная мною, упиралась в потолок квадратной дырой, я проскочил по ней вверх с чувством занесенного над спиной удара, — так спешили ко мне со всех сторон. Я очутился в душной тьме чердака, немедленно обрушив на люк все, что смутно белело по сторонам; это оказалось грудой оконных рам, сдвинуть которую с размаха могла лишь сила отчаяния. Они легли, застряв вдоль и поперек, непроходимой чащей своих переплетов. Сделав это, я побежал к далекому слуховому окну, в сером пятне которого виднелись бочки и доски. Путь был изрядно загроможден. Я перескакивал балки, ящики, кирпичные канты стен среди ям и труб, как в лесу. Наконец, я был у окна. Свежесть открытого пространства дышала глубоким сном. За далекой крышей стояла розовая, смутная тень; из труб не шел дым, прохожих не было слышно. Я вылез и пробрался к воронке водосточной трубы. Она шаталась; ее скрепы трещали, когда я начал спускаться; на высоте половины спуска ее холодное железо оказалось в росе, и я судорожно скользнул вниз, едва удержавшись за перехват. Наконец ноги нащупали тротуар; я поспешил к реке, опасаясь застать мост разведенным; поэтому, как только передохнул, пустился бегом.

IX

Едва я повернул за угол, как принужден был остановиться, увидев плачущего хорошенького мальчика лет семи, с личиком, побледневшим от слез; тоскливо тер он кулачками глаза и всхлипывал. С жалостью, естественной для каждого при такой встрече, я нагнулся к нему, спросив: «Мальчик, ты откуда? Тебя бросили? Как ты попал сюда?»

Он, всхлипывая, молчал, смотря исподлобья и ужасая меня своим положением. Пусто было вокруг. Это худенькое тело дрожало, его ножки были в грязи и босы. При всем стремлении моем к месту опасности, я не мог бросить ребенка, тем более, что от испуга или усталости он кротко молчал, вздрагивая и ежась при каждом моем вопросе, как от угрозы. Гладя его по голове и заглядывая в его полные слез глаза, я ничего не добился; он мог только поникать головой и плакать. «Дружок, — сказал я, решаясь постучать куда-нибудь в дом, чтобы подобрали ребенка, — посиди здесь, я скоро приду, и мы отыщем твою негодную маму». Но, к моему удивлению, он крепко уцепился за мою руку, не выпуская ее. Было что-то в этом его усилии ничтожное и дикое; он даже сдвинулся по тротуару, крепко зажмурясь, когда я, с внезапным подозрением, рванул прочь руку. Его прекрасное личико было все сведено, стиснуто напряжением. «Эй ты! — закричал я, стремясь освободить руку. — Брось держать!» И я оттолкнул его. Не плача уже и также молча, уставил он на меня прямой взгляд черных огромных глаз; затем встал и, посмеиваясь, пошел так быстро, что я, вздрогнув, оторопел. — «Кто ты?» — угрожающе закричал я. Он хихикнул и, ускоряя шаги, скрылся за углом, но я еще смотрел некоторое время по тому направлению, с чувством укушенного, затем опомнился и побежал с быстротой догоняющего трамвай. Дыхание сорвалось. Два раза я останавливался, потом шел так скоро, как мог, бежал снова и, вновь задохнувшись, несся безумным шагом, резким, как бег.

Я уже был на Конногвардейском бульваре, когда был обогнан девушкой, мельком взглянувшей на меня с выражением усилия памяти. Она хотела пробежать дальше, но я мгновенно узнал ее силой внутреннего толчка, равного восторгу спасения. Одновременно прозвучали мой окрик и ее легкое восклицание, после чего она остановилась с оттенком милой досады.

— Но ведь это вы! — сказала она. — Как же я не узнала! Я могла пройти мимо, если бы не почувствовала, как вы всполохнулись. Как вы измучены, как бледны!

Великая растерянность, но и величайшее спокойствие осенили меня. Я смотрел на это потерянное было лицо с верой в сложное значение случая, с светлым и острым смущением. Я был так ошеломлен, так внутренне остановлен ею в стремлении к ней же, но при обстоятельствах конца пути, внушенных всегда опережающим нас воображением, что испытал чувство срыва, — милее было бы мне прийти к ней, туда.

— Слушайте, — сказал я, не отрываясь от ее доверчивых глаз, — я спешу к вам. Еще не поздно…

Она перебила, отводя меня в сторону зарукав.

— Сейчас рано, — значительно сказала она, — или поздно, как хотите. Светло, но еще ночь. Вы будете у меня вечером, слышите? И я вам скажу все. Я много думала о наших отношениях. Знайте: я вас люблю.

Произошло подобное остановке стука часов. Я остановился жить душой с ней в эту минуту. Она не могла, не должна была сказать так. Со вздохом выпустил я сжимавшую мою маленькую, свежую руку и отступил! Она смотрела на меня с лицом, готовым дрогнуть от нетерпения. Это выражение исказило ее черты, — нежность сменилась тупостью, взгляд остро метнулся, и, сам страшно смеясь, я погрозил пальцем.

— Нет, ты не обманешь меня, — сказал я, — она там. Она теперь спит, и я ее разбужу. Прочь, гадина, кто бы ты ни была.

Взмах быстро заброшенного перед самым лицом платка был последнее, что я видел отчетливо в двух шагах. Затем стали мелькать тесные просветы деревьев, то напоминая бегущую среди них женскую фигуру, то указывая, что я бегу сам изо всех сил. Уже виднелись часы площади. На мосту стояли рогатки. Вдали, у противоположной стороны набережной, дымил черный буксир, натягивая канат барки. Я перескочил рогатку и одолел мост в последний момент, когда его разводная часть начала отходить щелью, разняв трамвайные рельсы. Мой летящий прыжок встречен был сторожами отчаянным бранным криком, но, лишь мелькнув взглядом по блеснувшей внизу щели вод, я был уже далеко от них, я бежал, пока не достиг ворот.

X

Тогда или, вернее, спустя некоторое время наступил момент, от которого я мог частично восстановить обратным порядком слетевшее и помрачненное действие. Прежде всего я увидел девушку, стоящую у дверей, прислушиваясь, с рукой, простертой ко мне, как это делают, когда просят или безмолвно приказывают сидеть тихо. Она была в летнем пальто; ее лицо выглядело встревоженным и печальным. Она спала перед тем, как я появился здесь. Это я знал, но обстоятельства моего появления ускользнули, как вода в сжатой руке, едва я сделал сознательное усилие немедленно связать все. Повинуясь ее полному беспокойства жесту, я продолжал неподвижно сидеть, ожидая, чем кончится это прислушивание. Я силился понять его смысл, но тщетно. Еще немного, и я сделал бы решительное усилие, чтобы одолеть крайнюю слабость, я хотел спросить, что происходит теперь в этой большой комнате, как, словно угадывая мое движение, девушка повернула голову, хмурясь и грозя пальцем. Теперь я вспомнил, что ее зовут Сузи, что так ее назвал кто-то, вышедший отсюда, сказав: «Должна быть совершенная тишина». Спал я или был только рассеян? Пытаясь решить этот вопрос, я машинально опустил взгляд и увидел, что пола моего пальто разорвана. Но оно было цело, когда я спешил сюда. Я переходил от недоумения к удивлению. Вдруг все затряслось и как бы бросилось вон, смешав свет; кровь хлынула к голове: раздался оглушительный треск подобный выстрелу над ухом, затем крик. «Хальт!» — крикнул кто-то за дверью. Я вскочил, глубоко вздохнув. Из двери вышел человек в сером халате, протягивая отступившей девушке небольшую доску, на которой, сжатая дугой проволоки, висела огромная, перебитая пополам черная крыса. Ее зубы были оскалены, хвост свешивался.

Тогда, вырванная ударом и криком из воистину страшного состояния, моя память перешла темный обрыв. Немедленно я схватил и удержал многое. Чувства заговорили. Внутреннее видение обратилось к началу сцены, повторив цепь усилий. Я вспомнил, как перелез ворота, опасаясь стучать, чтобы не привлечь новой опасности, как обошел дверь и дернул звонок третьего этажа. Но разговор через дверь — разговор долгий и тревожный, причем женский и мужской голоса спорили, впустить ли меня, — я забыл бесповоротно. Он был восстановлен впоследствии.

Все эти еще не вполне смыкающиеся черты возникли с быстротой взгляда в окне. Старик, внесший крысоловку, был в плотной шапке седых, выстриженных ровным кругом волос, напоминающих чашку желудя. Острый нос, бритые, тонкие, с сложным упрямым выражением губы, яркие, бесцветные глаза и клочки седых бак на розоватом лице, оканчивающемся направленным вперед подбородком, погруженным в голубой шарф, могли заинтересовать портретиста, любителя характерных линий.

Он сказал:

— Вы видите так называемую черную гвинейскую крысу. Ее укус очень опасен. Он вызывает медленное гниение заживо, превращая укушенного в коллекцию опухолей и нарывов. Этот вид грызуна редок в Европе, он иногда заносится пароходами. «Свободный ход», о котором вы слышали ночью, есть искусственная лазейка, проделанная мною около кухни для опыта с ловушками различных систем; два последних дня ход этот, действительно, был свободен, так как я с увлечением читал Эрта Эртруса: «Кладовая крысиного короля», книгу, представляющую собой отменную редкость. Она издана в Германии четыреста лет назад. Автор был сожжен на костре в Бремене, как еретик. Ваш рассказ…

Следовательно, я рассказал уже все, с чем пришел сюда. Но у меня были еще сомнения. Я спросил:

— Приняли ли вы меры? Знаете ли вы, какого рода эта опасность, так как я не совсем понимаю ее?

— Меры? — сказала Сузи. — О каких мерах вы говорите?

— Опасность… — начал старик, но остановился, взглянув на дочь. — Я не понимаю.

Произошло легкое замешательство. Все трое мы обменялись взглядом ожидания.

— Я говорю, — начал я неуверенно, — что вам следует остеречься. Кажется, я уже говорил это, но, простите меня, я не вполне помню, что говорил. Мне кажется теперь, что я был как бы в глубоком обмороке.

Девушка посмотрела на отца, затем на меня и улыбнулась с недоумением: «Как это может быть?»

— Он устал, Сузи, — сказал старик. — Я знаю, что такое бессонница. Все было сказано; и были приняты меры. Если я назову эту крысу, — он опустил ловушку к моим ногам с довольным видом охотника, — словом «Освободитель», вы будете уже кое-что знать.

— Это шутка, — возразил я, — и шутка, конечно, отвечающая занятию Крысолова. — Говоря так, я припомнил вывеску небольшого размера, над которой висел звонок. На ней было написано:

«КРЫСОЛОВ»

Истребление крыс и мышей

О. Иенсен. Телеф. 1–08–01.

Я видел ее у входа.

— Вы шутите, так как не думаю, чтобы этот «Освободитель» принес вам столько хлопот.

— Он не шутит, — сказала Сузи, — он знает.

Я сравнивал эти два взгляда, которым отвечал в тот момент улыбкой тщетных догадок, — взгляд юности, полный неподдельного убеждения, и взгляд старых, но ясных глаз, выражающих колебание, продолжать ли разговор так, как он начался.

— Пусть за меня скажет вам кое-что об этих вещах Эрт Эртрус. — Крысолов вышел и принес старую книгу в кожаном переплете, с красным обрезом. — Вот место, над которым вы можете смеяться или задуматься, как угодно.

…«Коварное и мрачное существо это владеет силами человеческого ума. Оно также обладает тайнами подземелий, где прячется. В его власти изменять свой вид, являясь, как человек, с руками и ногами, в одежде, имея лицо, глаза и движения, подобные человеческим и даже не уступающие человеку, — как его полный, хотя и не настоящий образ. Крысы могут также причинять неизлечимую болезнь, пользуясь для того средствами, доступными только им. Им благоприятствуют мор, голод, война, наводнение и нашествие. Тогда они собираются под знаком таинственных превращений, действуя как люди, и ты будешь говорить с ними, не зная, кто это. Они крадут и продают с пользой, удивительной для честного труженика, и обманывают блеском своих одежд и мягкостью речи. Они убивают и жгут, мошенничают и подстерегают; окружаясь роскошью, едят и пьют довольно и имеют все в изобилии. Золото и серебро есть их любимейшая добыча, а также драгоценные камни, которым отведены хранилища под землей».

— Но довольно читать, — сказал Крысолов, — и вы, конечно, догадываетесь, почему я перевел именно это место. Вы были окружены крысами.

Но я уже понял. В некоторых случаях мы предпочитаем молчать, чтобы впечатление, колеблющееся и разрываемое другими соображениями, нашло верный приют. Тем временем мебельные чехлы стали блестеть усиливающимся по окну светом, и первые голоса улицы прозвучали ясно, как в комнате. Я снова погружался в небытие. Лица девушки и ее отца отдалялись, став смутным видением, застилаемым прозрачным туманом. «Сузи, что с ним?» — раздался громкий вопрос. Девушка подошла, находясь где-то вблизи меня, но где именно, я не видел, так как был не в состоянии повернуть голову. Вдруг моему лбу стало тепло от приложенной к нему женской руки, в то время как окружающее, исказив и смешав линии, пропало в хаотическом душевном обвале. Дикий, дремучий сон уносил меня. Я слышал ее голос: «Он спит», — слова, с которыми я проснулся после тридцати несуществовавших часов. Меня перенесли в тесную соседнюю комнату, на настоящую кровать, после чего я узнал, что «для мужчины был — очень легок». Меня пожалели; комната соседней квартиры оказалась на тот же, другой день, в моем полном распоряжении. Дальнейшее не учитывается. Но от меня зависит, чтобы оно стало таким, как в момент ощущения на голове теплой руки. Я должен завоевать доверие…

И более — ни слова об этом.

Примечания

1

«— Моя жена! — Что вам угодно? — Ступайте на кухню!» (искаженное нем. «Meine Frau! — Was wollen sie doch? — Gehen sie in die Kuche!»).

2

В этот период А. Грин жил в Доме Искусств на р. Мойке в Ленинграде, где располагалась своеобразная художественная коммуна, членами которой были различные литераторы и деятели культуры. Важнейшие эпизоды рассказа разворачиваются именно в этом строении.

3

Сенной рынок — один из центральных рынков Петербурга-Петрограда-Ленинграда, возник в 1737 г. рядом с въездом в город. Площадь, на которой находился рынок, также называлась Сенной. В XIX в. на площади были возведены различные постройки, в том числе и предназначавшиеся для торговли. В 30-х гг. XX в. рынок был перенесен несколько восточнее Сенной площади. И площадь, и рынок неоднократно упоминались в произведениях русских классиков XIX в., например в стихах Н.А. Некрасова и в прозе Ф.М. Достоевского.

4

Бурнус — разновидность верхней женской одежды, широкая и длинная накидка с капюшоном. Получивший распространение в первой трети XIX в., к концу века бурнус вышел из моды, а в XX в. стал анахронизмом.

5

А. Грин заболел сыпным тифом в 1919 г., когда был призван в армию. Больного писателя перевезли в Петроград. Эти события, в числе прочих, и отразились в рассказе.

6

Имеется в виду «заборная книжка», куда записывают взятый в кредит товар, с тем чтобы впоследствии расплатиться.

7

На самом деле А. Грин жил в обитаемой части Дома Искусств. Банк занимал нежилую часть строения, принадлежавшего прежде С.П. Елисееву, двоюродному племяннику владельцев известных продовольственных магазинов в Москве и Петербурге.

8

Вас-ис-дас — смотровое окошко в стене или двери, через которое находящийся внутри помещения мог узнать, кто и по какому делу пришел.

9

Банковскую бумагу активно использовали жители Дома Искусств как для растопки печей, так и для писания. Особенно были популярны книги учета, сделанные из очень хорошей, толстой и белой бумаги, расчерченной разноцветными линиями. В таких книгах писали многие уже известные к тому времени литераторы до 1930-х гг.

10

Дом, где с 1919 по 1922 г. располагался Дом Искусств, разными фасадами выходил на р. Мойку, Невский проспект и Большую Морскую улицу. Соответственно, дом имел несколько адресов: Невский проспект, 15, Мойка, 59.

11

Клякс-папир — то же, что промокашка.

12

Фламмарион, Никола Камиль (1842–1925) — французский астроном, автор научно-популярных книг.

13

Тогдашние телефонные аппараты имели две кнопки «А» и «Б», при нажатии на которые вызывались различные телефонные станции. Ответившей телефонистке называли номер нужного телефона, а она, в свою очередь, соединяла абонентов.

Content

Виктор Степаков
Мистический Петербург

От автора

Кошмары Смольного

Древние напрасно не предостерегали

Ленин и Печник

Киров с нами

Заклятие Аменхотепа

Не произносите в Египте слово «Аменхотеп»

Забытое происшествие XIX века

Наследие Армякова

Нехорошее место

Кого мог увидеть ученый?

Место страшное, нехорошее…

Жертвы революции

Из истории кошмаров

Брак и нечистая сила

Что скрывает Марсово поле

Петербургские некроманты

Загадочный маркиз де Бирс

История петербургских некромантов

Смотрящие в Бездну

Голова Леньки Пантелеева

«Вы хочете зрелищ — их есть у меня!»

Что делать с трупом?

«Невелика потеря, не экспонат и был»

Загадочные происшествия на Волковском кладбище

Охотники за золотом Пантелеева

Петербургское колдовство

Зловещая тайна Обводного канала

Темные воды смерти

Могила колдуна

Мумия

Проклятые места

Митрофаньевское шоссе

Бывшая Троице-Сергиева пустынь

Троицкий мост

Трупный яд

Моргработник Герасимов

Призраки Кронверка

Призрак Распутина

Призраки петербургских гостиниц

Призрак петербургского метро

Призрак парка Екатерингоф

Алкоголик Хлебодухов

Общественник Багдасарьян

Злобный призрак фабриканта

Кошмар Петербурга

Страшная находка

Начало

Встреча со смертью

Ночной охотник

Визитер из преисподней

Несколько историй, рассказанных на ночь

Время мертвых

Пионер

Мертвец подкрался незаметно

Ловец

Петербургское кладбище домашних любимцев

Ужасы мертвых домов

Черный человек

Дом на болоте

Мотобот № 666

Капитан Сигвард

Призрак Ладоги

Мотобот Дьявола

Нехорошее место

Чертово болото

Студент

Медведь-людоед?

Игра со смертью

Серебряная пуля

О тех, кто бродит рядом с нами…

Дело было в Парголово

Кровопийцы бродят рядом…

Проклятие Линдуловской рощи

Случайная находка

Исчезнувшие без следа

Что происходит?

Проклятое место

Ведьмин знак на Вуоксе

Загадочная находка

Археологи на Вуоксе

Трагический итог

Тайны Ропшинского дворца

Немного истории

Начало

Исчезнувший

Петр III рассердился

Приложение

Н.В. Гоголь Невский проспект

Ф.М. Достоевский Сон смешного человека Фантастический рассказ. 1877 г

I

II

III

IV

V

А.П. Чехов Старый дом (Рассказ домовладельца)

А.С. Грин Крысолов

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Примечания