Валерий Зеленогорский

Моя Ж в искусстве

Дельфины шоу-бизнеса и прочая живность

Телемясокомбинат

Сергеев работал в Останкино 15 лет. Начинал осветителем и дослужился до продюсера канала ХТВ — очень развлекательного, с большим бюджетом. Развлекали на канале по-разному: то молодых людей запрут в одном доме на месяц и снимают, как они ногти стригут или моются в душе друг с дружкой, на радость миллионам, как иногда разговаривают между собой на собачьем языке и все время едят рекламную продукцию — спонсоров этих шоу. Сергееву его высоколобые друзья выговаривали: «Ну что ж ты делаешь, ты же православный!» А он им в ответ: «Населению нравится». А если совсем обнаглеет, то говорил: «Выключите или смотрите другое!» А что другое, если там такие же мастера?

Сам свое не смотрел — он был эстет, в машине слушал Лондонский симфонический оркестр, а при встрече с Агутиным говорил: «Ну ты дал в новом альбоме! Это бомба!»

Таких бомб и гранату него в эфире было полно, имелись в арсенале и шоу, где участникам нужно насрать другу в карман и на голосовании предать товарища, с которым они якобы дружили по сценарию, и выиграть приз — стиральную машину с фронтальной загрузкой.

Сергеев дело свое любил, ночами не спал, все продюсировал на радость миллионам: то звезды у него на воде, то на суше, то песни поют в паре с фигуристами на африканском побережье верхом на слонах и верблюдах.

Иссох весь: что бы еще придумать, чтобы рейтинг поднять и время отнять у людей хороших, которые ждут от власти ответ — что делать?

А ничего не надо делать — просто позвони на короткий номер 6666 и, стоя на голове, поддержи героя шоу, который ушами двигает паровоз, или за женщину проголосуй, которая поет дурным голосом песню о Родине.

Постоянно надо голосовать, целые сутки сплошная демократия. Пошли эсэмэс о главном или второстепенном. Так наголосуешься в ежедневном режиме, что когда придет время голос свой подать по-настоящему, то по инерции проголосуешь, как телевизор скажет.

Продюсер мечтал весь свет удивить каким-нибудь мегашоу, чтобы на века имя свое оставить в памяти народной, и придумал.

Решил он на необитаемом острове, ну, к примеру, на Кипре, собрать всех артистов и поселить всех в одном отеле и устроить шоу «По гамбургскому счету» — типа все по-честному, все друг перед другом выступают и голосуют каждый день: кто хуже, того высылают в Волгоград на утешительный заезд по деревням области.

Первый приз — миллион долларов и корона из яиц Фаберже, съемка в режиме реалити-шоу, включая джакузи и туалеты, — технику специально прикупили у силовых структур, которые еще прокуроров снимали в период отсутствия вертикали. Сейчас эта техника простаивала, народ во власти чище стал — все по домам моются.

Все поехали — и «Кривое зеркало», и «Комеди-клаб» — ну, в общем, все, кроме Примадонны и депутатов от искусства — им нарушать неприкосновенность нельзя.

А все остальные решили обойтись без охраны и стилистов: по гамбургскому — так по гамбургскому.

Уже на ресепшн скандалы начались: Аллегрова и Валерия отказались в общей спальне с «Фабриками» и «Блестящими» жить, ссылаясь на то, что у них вещи дорогие и драгоценности. Но их заставили в сейф все сдать и соблюдать правила. Лайма потребовала, как иностранка, отдельный номер, и ей предложили жить с Сердючкой, которая не сразу определилась, в какую ей спальню. Решили однозначно: селиться не по сценической ориентации, а по паспортам. После этого даже Витас перестал канючить, что будет жить только в джакузи, намекая на свое неземное происхождение.

В мужской спальне все было непросто: ветераны движения Газманов и Маршал стали прессовать Лазарева и Билана, у Баскова пропали трусы, он грешил на Колдуна, но тот клялся, что не брал. Трусы нашлись у одного заслуженного, и его опустили и положили у дверей — по понятиям.

Рокеры и рэпперы легли в один угол, попса тоже разделилась: акулы шоу-бизнесы легли ближе к окнам, а остальные вершки и корешки жались по углам, все встало на свои места.

В авторитете оказались звезды первых двух каналов, дециметровые и кабельные лежали тихо и не квакали, резиденты «Комеди» рассказывали анекдоты «Аншлагу» и «Кривому зеркалу», а те снисходительно смеялись, морща нос на «Бла-бла-шоу».

Вечером на ужине была жеребьевка: открывали конверты с номерами участников, охали те, кто начинал первыми, все вспомнили «И ПОСЛЕДНИЕ СТАНУТ ПЕРВЫМИ», но могло быть иначе: ведь артистов не любят боги, и они не сетуют, им хватает любви спонсоров и зрителей, и рай для них на земле.

Условием конкурса было петь вживую. Наняли звукорежиссера из спецподразделения ФСБ, который долго прослушивал и по голосам знал всех политиков и чиновников. Со звездами эстрады ему было сложнее — многие из них пели с чужого голоса, а конкурс требовал петь своим. Многие искали путь к сердцу специалиста, и он на время стал звездой без жесткой ротации и клипов.

Пресняков и Агутин не репетировали и смеялись — они могли спеть даже в душе. Остальные нервничали, учили свои хиты, многие из которых пели по двадцать лет, так и не выучив слова. Молодые слова знали, но путались в нотах, сбиваясь на интонации исполнителей, у которых их продюсеры украли песни. В женской спальне царило отчаяние — не хватало фенов, зеркал и помощниц, которые всегда одевали и раздевали. «Фабричные» стеснялись дешевых трусов, а звезды — своих задов и шрамов от круговых подтяжек. Все пылало и вихрилось, все готовились съесть любого, но аккуратно — камеры кругом, надо понимать, Сергей Зверев был нарасхват, он лежал в дамской и давал советы по основной специальности, понимая, что в пении ему равных нет, и не парился по этому поводу. У него был иммунитет до финала самой Ксюши, которая вместе с Малаховым на шесте должна была вести это шоу.

Матерые артисты стали проводить работу — как голосовать, кого в каком порядке надо бортануть, несмотря на открытое голосование, старшие подходили к младшим и на пальцах объясняли, кто в доме хозяин. Делали все аккуратно, у камер были мертвые зоны, и старшие знали, куда отвести товарищей по цеху и объяснить, кто лучше поет.

Рома Зверь и Серега старших слушали, но решили забить на них и голосовать как бог на душу положит, а Билан и «Корни» решили не борзеть — им обещали, что они переедут в спальне поближе к реальным мужикам и их песни еще услышит зритель, если они правильно подадут свои голоса. Те, кто не понял, надеялись, что проскочат между струй, но шансов у них было мало, им могли наступить на горло.

В юморе ситуация сложилась патовая: артисты, разрывающиеся между каналами, получали эсэмэс от хозяев противоположного содержания, по всем данным, должен был получить корону Галкин — он очень любил блестящее, — но были и другие силы, стоящие за Дроботенко — фаворита углеводородного лобби, они хотели своего и купили на корню блокирующий пакет голосов против Галкина. Все решали два голоса — Винокура и Степаненко. Винокуру все было по барабану, а Степаненко с подачи Петросяна требовала доли в Штокмановском месторождении, это решалось в Администрации на Старой площади, и у них был свой фаворит — Пал Палыч, лучший рассказчик анекдотов во всем Союзе Белоруссии и России.

Винокур по приколу обещал за Пал Палыча, он-то знал, что из своих он лучший.

Конкурс набирал обороты, продюсеру все нравилось, но не хватало традиционного секса для рейтинга: мужчины-артисты, как правило, с вокалистками не трахаются — трудно представить, чтобы клавишник или барабанщик завел шашни с солисткой, для этого первые номера — гримерши, костюмерши, а солистки — дурной тон, если не брать в расчет супружеские пары, работающие вместе, — тут любовь или общий бизнес, а для души лучше костюмерши из бывших поклонниц в мире нет.

Все пели хорошо, долго и красиво, сначала вышибли звезд ТВЦ, потом дециметровых и кабельных, потом жен и любовниц, вдогонку полетели в Волгоград рэпперы и рокеры. К финалу остался обычный набор любого праздничного концерта на главных каналах. Не обошлось без скандала: девочке из «Фабрики» одна законченная звезда подрезала бретельки на платье, и та оказалась голая в финале песни о девичьей гордости. Продюсер хлопал в ладоши от этого экспромта, отрепетированного со звездой.

У мужчин всех удивил Моисеев, спев с Образцовой арию из «Кармен» Бизе. То есть пела Образцова, а Боря так сыграл Хосе, что член встал даже у замминистра.

Ночью подвели итоги: победили «Билайн» и «Золотая чаша», а корона Фаберже осталась в Оружейной палате как национальное достояние.

По юмору без неожиданностей победило Управление делами.

Бабкин

Певец Бабкин был в первой двадцатке уже десять лет. Начинал он неплохо, на конкурсе в Ялте получил премию за песню, которую изящно украл у европейской звезды, слегка изменив припев.

Пышные волосы на всем теле привлекали толпы малолетних фанаток и теток восковой спелости.

Он выделялся на эстраде лишь тем, что мог спеть своим голосом и имел минимальное музыкальное образование (умел в отличие от других, поющих под магнитофон, а иногда и под чужую фонограмму, сыграть на балалайке «Светит месяц»).

Дела его шли хорошо: много концертов, много денег, но хотелось европейской славы Э. Джона и Робби Уильямса, хотелось так, что сводило яйца от зависти, и успех на родине лишь распалял эту страсть.

Он работал, сутками сидел в студии, многократно прослушивал песни великих исполнителей и не понимал секрета: простенькая мелодия из семи нот у них звучала, как симфония, а его выступления с симфоническим оркестром и многоногим балетом выглядели, как жопкин хор в Карнеги-Холл.

Все у него было, как у больших: лимузин длиннее, чем у Джексона, костюмов немерено, личный «фалькон», охрана из ветеранов подразделения «морские котики» и целая свора стилистов, визажистов, пресс-агентов и прочей шушеры, окружающей артиста, поющей ему, что он гений. Он не обольщался, зная цену этой гусенице-многоножке, переползающей от артиста к артисту, со съеденного дерева на зеленое и плодоносящее.

Бабкин был везде: на обложках глянца, на креме от морщин, на премиях «Грэмми». Выступал на лучших концертных площадках мира, получал музыкальные премии в Монако из рук принца, как самый популярный в России.

Кто знает, кто самый популярный в пиратской стране, да и стоила эта премия недорого — один концерт в Сургуте, и ты лауреат и поешь в концерте после Джексона, а за тобой какая-нибудь Мэрайя Кэрри. Ты поешь, а в зале удивляются: кто этот прикольный русский в блестящем? «Чувак думает, что он поет, хрен поймешь этих русских», — шелестело в зале.

Потом в «Новостях» показывали Бабкина в обнимку со звездами — он не радовался: понимал, что сам фотографируется со зрителями после своих концертов, а они потом показывают в своем Ульяновске, как дружат со звездой.

Коллеги-композиторы приносили тонны своих творений, но что ни песня, то торчат уши Маккартни или Стинга: случайно музыка навеяла.

Он начал сотрудничать с западными продюсерами, записываться в студиях Лондона и Майами, заказал костюмы у Гальяно.

Музыканты, записывающие мюзиклы Уэбберу, не понимали, чего хочет этот русский, кто он — нефтяник или банкир? — но русский платил хорошо, а за деньги они готовы были играть ревущему медведю.

На гастролях в Москве Э. Джона он просидел весь концерт, затаив дыхание, и пытался понять, как человек, сидящий спиной к залу за одним роялем, достигал такого оргазма.

После на закрытой вечеринке он умолил критика Двойкина, известного специалиста по западным звездам, представить его сэру Джону и, если тот разрешит, спеть для него свои новые хиты, купленные у композитора из Голливуда как отходы, не вошедшие в новый фильм.

Целый день Бабкина трясло, как Везувий, он не знал, что надеть, уже десять костюмов он отверг и к пяти часам решил надеть мундир маршала артиллерии, подаренный Министерством обороны за заслуги на генеральских банкетах.

Он зашел в ресторан «Марио» в белом мундире с золочеными пуговицами, и все замерли от восхищения. Сэр Джон даже не повернул головы, продолжая говорить со своим менеджером. Он был уже в пальто, когда Двойкин подвел его к трясущемуся Бабкину.

Сэр учтиво выслушал, что перед ним русская мегазвезда и у него десять платиновых дисков. Сэр удивился: у него было только семь. Бабкин, не знающий ни одного языка, таращил глаза и глупо улыбался.

Он церемонно снял китель со своих плеч, подал сэру Джону, желая поменяться, как футболисты. Сэр не понял, пальто не снял, а китель принял.

Бабкин юркнул за сцену, надел феерический костюм от Гальяно и запел; все хлынули к подиуму, где пел кумир, а сэр, испугавшись, что придется хвалить, ушел, оставшись без назойливого внимания, даже Двойкин пропустил исход гения.

Спев две песни, Бабкин вернулся в зал. Без Элтона стало как-то лучше, все встало на свои места. Все вкусно ели и пили — при высоком госте робели: черт их поймешь, этих нерусских.

На следующий день в газете «Жизнь звезд» вышел огромный разворот с фотографиями, на которых Элтона Джона, плачущего на последнем концерта своего друга Нуриева, совместили с лицом Бабкина. Вышло значительно и масштабно.

Почитатели гордились Бабкиным, а он остался недоволен неучтивостью Джона, так порядочные люди не поступают. «Ну что с него взять, с меньшинства?» — думал Бабкин.

Сам он себя ценил, сдал сперму в банк будущих поколений и генетический материал свой не транжирил.

В зрелом возрасте он занялся акробатикой и довел свое тело до фантастической гибкости. Это позволяло ему самому делать так, что его ДНК на сторону не уходила. Он осуществлял полный цикл, все сам — кому доверишь божественное тело?

Вскоре он стал замечать: чужие песни поют у него в голове, совершенно забивая его собственные мелодии. Он пошел к врачам, стал жаловаться, что голоса сводят его с ума, светила смущенно кивали и обещали помочь, но их рецепты не помогали.

Бабкин не мог выступать, он выходил на сцену, начинал петь, но далекие голоса от Фрэнка Синатры до Робби Уильямса сбивали его, хор этих голосов рос и множился, и в этом хоре Бабкин уловил грозное предостережение, смысл которого он понял кромешной ночью — ему они вынесли приговор: «Закрой рот, не нарушай вселенскую гармонию, твой голос лишний в нашем хоре!»

Бабкин перестал петь даже в душе, карающий меч витал над ним, но однажды он заметил, что на караоке это не распространяется, и теперь поет в свое удовольствие, и его ничто не беспокоит.

Первый опыт

В жизни народа очень много разговоров о певцах, артистах и прочих мастерах художественного свиста…

Нормальные, вполне состоявшиеся люди глупеют, когда за свои деньги нанимают звезду, платят ей, а потом сидят за одним столом и решают вопрос мироздания. Я всегда удивлялся: почему жизнь какой-то Маши Кудлашкиной и ее сожителя интереснее собственной жизни? Ни у кого не возникает желания после обеда пригласить официанта за стол и поговорить с ним за жизнь! Я понимаю выпить со своим врачом, юристом, но вот какого черта все, от уборщицы до олигарха, умирают как хотят знать, что чувствует Пугачева в день бракосочетания с Ф. Божественным! Наверно, свет рампы ослепляет зрителя настолько, что человек, говорящий не своим голосом и представляющий выдуманную жизнь, так интересен окружающим.

Более нахального и мелкого люда, чем наши артисты в большинстве своем, я не знаю до сих пор. Жизнь их тоже не сахар: сначала путь на олимп, где ты всем обязан, морально зависим, потом призрачный успех, месть тем, кто видел твое унижение, новое окружение, где твои фантазии некому проверить, потом закат и напоследок байки, как ты гремел, собирая стадионы и Дворцы спорта. Ну поет человек, не Леонардо, не Рафаэль — чего же следить за его каждым вздохом или пуком? Ах, вчера он был в белом, а сегодня — в синем; был замечен на концерте у своего коллеги, на юбилее «20 лет вместе», и что? Вот так и ходят они друг к другу на перекрестное опыление.

Я совершенно случайно пришел в этот шоу-бизнес уже зрелым человеком около сорока лет. Рухнула система концертных организаций в конце девяностых годов, и любой человек мог организовать гастроль любимому артисту. Мои друзья из города детства попросили меня пригласить каких-нибудь артистов на городской праздник, посвященный 1 Мая. Я работал в НИИ, руководил сектором, имел опыт проникновения в театры, а эстрада мне не очень нравилась, песни о далекой и светлой жизни как-то не входили в мой быт. Песни нравились не совсем цензурные, а их люди в Кремлях не пели. Я в какой-то день посмотрел на афиши и решил, что надо бы пригласить Кобзона. Пришел я на служебный вход зала «Россия» — никаких секьюрити тогда и в помине не было, — прошел на сцену, где репетировал Иосиф Давыдович. Он стоял у рояля и пел. Дождавшись паузы, я изложил ему просьбу своих друзей. Он спокойно выслушал меня, никуда не послал и сказал, что гастролями занимается его директор. Я не знал тогда, что у человека может быть директор; в бане, на заводе — это мне было понятно, но директор у человека — очень смешно! Кобзон показал мне на усталого, задерганного еврейского мужчину, который больше походил на доктора в районной поликлинике, чем на директора большого человека. Директор сказал, что у них все расписано: Кремль, Колонный зал, Барвиха — надо было раньше думать. Я стал прощаться, но он задержал меня и посоветовал обратиться к директору Лещенко, дав мне его телефон. Мы вели долгие разговоры с этим директором, наконец все сладилось, я приехал в город детства, Лещенко спел, получил деньги, и я за два выходных заработал одну тысячу рублей при зарплате в месяц 180 руб. После Лещенко были другие мастера жанра, и в конце сезона меня пригласил на постоянную работу администратора известный маэстро. Слава в тот момент у него зашкаливала. Зарплату мне дали 600 руб., и я сказал в НИИ, что иду работать в советско-швейцарское СП, и попрощался с народным хозяйством, которое вскоре развалилось. На дворе был 1987 год, год перемен: «Перемен требуют наши сердца» — пел идол с раскосыми глазами. Маэстро жил в центре, напротив Старой площади, в двухкомнатной квартире. Открыл он мне дверь в трусах. После легкого общения он спустил трусы и показал мне свой член на предмет исследования на наличие триппера. Я слегка охуел, но опыт диагностики данного заболевания у меня был. Глаз не подвел, это был мнимый триппер, что подтвердил последующий анализ. День начался нехило, пролог удался. Следующим пунктом была встреча с крупной партией валюты, которую маэстро желал приобрести для укрепления своих позиций. Я понял, что ст. 88, часть 2 УПК уже на горизонте. Я должен был сыграть роль покупателя. Маэстро передал мне сверток в газете, полный красненьких пачек тысяч на двадцать. Менялы пришли через час, я показал им наличность (курс тогда был 3 к 1). Денег у них с собой не было — это была пристрелка. Много лет спустя на каком-то приеме я встретил этих двух банкиров, уже легальных, и они с почтением пожимали мне руку, подмигивая мне, как серьезному клиенту из благословенного прошлого. Маэстро постоянно звонил кому-то, не переставая, по списку дел, которых было, по-моему, штук тридцать. Потом мы поехали в колбасный магазин, где директор одарил любимого артиста копченостями; мне также перепало микояновских деликатесов. Вечером планировался ужин в «Узбекистане» в кабинете, где маэстро принимал двух будущих министров обороны и одного президента Кавказского региона. Я был за столом для расчета и разруливания экстремальных ситуаций. Маэстро тогда был в завязке, пил кока-колу, а я выполнял роль его горла. Пить в это время я еще не умел, а офицеры глушили в темпе скорострельной бортовой пушки. Часам к десяти я держался только на чувстве долга, два раза бросал харч в местном туалете — организм боролся с интоксикацией. Разговоров я не помню, по-моему, обсуждалась проблема награды нашего артиста орденом. Генералы после четырех литров на троих уехали в действующую армию, а я, артист и будущий президент поехали в ночной бар гостиницы «Россия», где зажигали люди под цыганские напевы. Все закончилось часов в пять; я до-ехал до дому и упал возле двери бездыханный. Вот тебе маза фака шоу-бизнес! Ровно в семь утра мне позвонил маэстро и стал читать план на сегодняшний день и скомандовал прибыть через час на ул. Серова. Я прибыл — он был свеж и бодр, а я хотел умереть. Мне было торжественно заявлено, что я тест прошел. Мне было поручено новое испытание — начать ремонт квартиры на Тверской, вырванной у Моссовета в результате большой и многовариантной борьбы. Маэстро мог купить, но получить в цэковском доме бесплатно — это было важнее звания Героя Социалистического Труда. Сделать ремонт при советской власти было делом архисложным: ничего не было, людей нанимать нельзя. Была одна организация на всю Москву, называлась, кажется, «Ремстройтрест», которая делала ремонт в пределах выделенных фондов. Маэстро привел меня туда, поторговал лицом, и руководитель треста дал команду своим людям оказать содействие. Деньги артист не жалел; финские унитазы были по разнарядке только членам Политбюро, но мы вырвали два унитаза у секретаря ЦК посредством интриг, подкупа и фальсификации акта о ДТП с грузовиком унитазов секретаря ЦК. Плитка «розовая пена» тоже была добыта в результате хищения группой мошенников из фондов УПДК для ремонта квартиры посла Уганды. И так до последнего плинтуса. Мебель тоже была сложной позицией. Сегодня проще получить «Майбах», чем тогда комплект кожаной финской мебели белого цвета. Давали вишневую, но хотелось белую! Заказали и то и это — и в результате маэстро получил два комплекта: себе взял белую, а мне впарил вишневую за три номинала; жена моя была счастлива! Ремонт был сделан в рекордные сроки — на очереди был переезд родителей артиста в Москву, и я понял, что второго ремонта я не переживу. Не хотелось терять квалификацию, и я попросился на гастроли, ближе к искусству, ближе к сцене. Мы поехали на несколько недель на Урал, где, переезжая каждый день из города в город, дарили свое творчество жаждущим. После концерта был ужин с почитательницами таланта. Были города, где проституция еще была только в проекте, и тогда артист посылал нас в город на поиски. Когда не было девушек, он нервничал, злился, жаловался на судьбу, желал все бросить и уехать в Москву первым рейсом. Человек он был неплохой, отходчивый, но капризный как ребенок, в общем, артист. В каком-то городе что-то не заладилось; воды горячей нет, дубленок на базе универмага не дали. В два часа ночи мне позвонил артист и сказал, что хочет апельсинов из Марокко. Мы находились в Челябинске зимой, и в Марокко о желаниях звезды никто не догадывался. Я вяло возразил, что в два часа ночи и яблоко не найду, но ответ был не принят. Я начал работать по заданной теме: поднял полгорода, и где-то часа в четыре мне привезли две сетки по четыре апельсина. Я понес эту драгоценность, проклиная любителя экзотики. Он ждал, я положил на стол товар и собрался идти спать, но был остановлен замечанием, что апельсины какие-то вялые. Я забрал их со стола и пошел в ванную для санобработки; помыл их слегка, помочился на них и сложил их в блюдо на столе. Больше я с артистом не работал, ушел на вольные хлеба и стал продюсером фестивалей. Работа на артиста, где он твой непосредственный начальник, — это не для меня. Потом было много всяких историй, но эта, начальная, стала хорошей базой для понимания этой сферы. Нельзя серьезно относиться к людям, изображающим чужую жизнь; их надо или сильно любить, или бежать от них как от чумы.

А в целом эта работа не хуже и не лучше других. Кайлом махать на заводе гораздо труднее!

Кони привередливые

В начале девяностых, в период первоначального накопления капиталов, появились люди, которые захотели отмечать свои праздники с размахом. Модными стали праздники с танцами, цыганами, приглашенными знаменитостями. Хотелось быть рядом с людьми известными, чтобы потом в бане сказать друзьям: будет юбилей, приглашу Леву и Аллу — пусть попоют у нас, и т. д. Этот диковинный новый быт быстро овладевал массами новых русских, армянских и прочих народов. В советские времена эта тема была актуальна на Кавказе и в среднеазиатских республиках. В России застолье было более скромным, и только номенклатура могла пригласить к себе в баню писателя почитать свои опусы возле бассейна.

Я работал тогда в связке с творчески одаренным художником и режиссером, делавшими первые шаги на ниве шоу-бизнеса. Потом они резко взлетели на этот олимп и сегодня в большом авторитете. Самым активным был художник: стремительный, обаятельный, брал с места в карьер и пер так, что остановить его мог только поезд — и то если бы он стоял к нему спиной. Но спиной наш друг по понятиям никогда не стоял. Поэтому все поезда шли с ним в одном направлении.

Режиссер был другим: более тонким, крепкий специалист с хорошим бэкграундом. Вот так случай объединил меня, коня и трепетную лань.

Все мы были провинциалами по происхождению; разного возраста, но что-то общее объединило нас. Жажда наживы владела нашими умами.

Опыта организации приемов, балов не было, по большому счету, ни у кого из нас. Некоторое преимущество было у меня, так как в 17-летнем возрасте я организовал выпускной вечер в школе рабочей молодежи в столовой строительной организации. Выпускники и руководство школы были довольны — я тоже. Остаток из восьми рублей был первым моим гонораром в шоу-бизнесе.

Появились клиенты с фантазией и без. Если человек хотел круто, но не знал как, — тут же приходили мы и рассказывали, что, где и как это будет. Однажды художник принес весть, что один крупный деятель решил отметить свой юбилей с выдумкой и небывалым пафосом. Художник уже плотно общался с клиентом. Он влюбил в себя этого непростого мастодонта, выяснив всю его биографию, то есть выполнил функцию врача, биографа, психоаналитика и задушевного друга. Дедушка хотел на своем юбилее увидеть эпохальное действо с элементом коронации и реинкарнации. Дедушка был весьма непрост, жил на Западе, бывал кое-где. Предыдущий юбилей отмечал в «Белладжио» в Лас-Вегасе, дочь женил в «Карлтоне» в Канне, имел дом в Лондоне и яхту в Сен-Тропе.

Мы предложили проиллюстрировать историю его жизни художественной концепцией «Ротшильд с Малой Арнаутской». Родился наш клиент в Одессе, и весь его жизненный путь был цветист и авантюрно закручен так, что ни Дюма, ни Акунин не смогли бы его изложить. А вот художник крупными мазками монументально рассказал его биографию в пределах выделенной сметы. Дедушка при анамнезе рассказал, что в детстве он хотел быть моряком, и получил перед входом в зал приемов скульптуру адмирала Нельсона, с фотографическим подобием, без черной повязки на глазу. Следующее воспоминание стоило клиенту полной копии самолета Антуана де Сент-Экзюпери с фигурой пилота, легко узнаваемого родственниками. Самолет летал в гардеробе клуба под фонограмму авиационного двигателя. Лестница, на которой юбиляр должен был принимать гостей, была украшена 3000 роз и напоминала филиал Ваганьковского кладбища во время богатых похорон. Но размер не имеет значения, как говорят в одной рекламе! Я согласен с этим утверждением — клиент всегда прав!

Приехать на свой бал на «Мерседесе» было банально, а вот предложение выехать в карете Людовика XIV понравилось дедушке, а мне — нет. Видимо, уже тогда я понял, что с этим будут проблемы, т. к. я доверяю не мозгу, а заднице, и она мне всегда говорит правду. Карету мы нашли на киностудии, а вот с конями было тяжело. Троек исконно русских было пруд пруди, а вот экипажи для четверки или восьмерки — это было непросто. Мы нашли конюха-концептуалиста, который брался найти четверку и снарядить экипаж. Лирический аспект биографии юбиляра вызвал к жизни букет сирени, который он подарил своей будущей жене в период ухаживания на берегу Черного моря. Все вроде срасталось, мы готовились к бою, и вот наступил день феерии. Время было холодное: зима, декабрь перед Рождеством. В зале уже стояли декорации, свет, звук, столы накрывались, фитодизайн. Вдруг выяснилось, что забыли сирень. Мы дали команду ехать за ней в Смоленск на таможню, где она застряла по вине местных коррупционеров. Позвонил конник и сказал, что холодно и лошадки приедут позже, чтобы не замерзнуть. Я, как человек слабохарактерный, пожалел лошадей, а себя приговорил этим. Художник меня предупреждал: никого не жалеть, а на мое утверждение «но они же люди» отвечал четко и прямо: «Люди — хуй на блюде». Он был, как всегда, прав. А я, поклонник абстрактного гуманизма, считал иначе и страдаю от этого до сих пор. Четыре часа было временем приезда коней, но они не ехали. Художник, сверкая глазами, пробегая мимо, шепнул: «Где эти ебаные кони?» — «Едут», — говорил я, и холод подступал к моему бедному сердцу. Мобильной связи тогда не было. Конюх выехал с базы в два часа дня, и в пять его еще не было. По моей информации, никакого цыганского съезда в городе не было, видимо, случилось нечто, чего я представить себе не мог. Через некоторое время в результате оперативно-разыскных мероприятий выяснилось, что машина с конями столкнулась с каким-то «жигуленком» первой модели на Таганке, управляемым пенсионером-летчиком. Наш трейлер разбил ему задние габариты, и он требовал масштабного расследования ДТП. Уговорить его было нереально. Вот таким образом мог рухнуть гениальный план коронации. История знает такие примеры: Наполеон под Ватерлоо чем не пример? К 19.00 все силы художественного кулака были стянуты. Свет блистал, оркестр штаба ВМФ примерз к трубам, камеры, телевизионщики были наготове. Но лошади жевали овес на Таганке, а я жевал сопли здесь. Я доложил партнерам о случившемся, и они покрыли меня ураганом теплых слов. Юбиляр уже прибыл и через видеонаблюдение из кабинета наблюдал съезд гостей. Здесь была вся Москва: депутаты Госдумы последнего созыва, народные лауреаты, три посла и все, все, все!

Я подошел к юбиляру и сказал, что лошади попали под «Жигули». Он закричал в ответ, что без кареты не выйдет к гостям. Народный певец, которому мы объяснили ситуацию, также увещевал его — нет! Хочу карету — вот и весь ответ. И тут, о чудо из чудес, из-за угла появляется огромный трейлер с конями. Мы судорожно выводим коней, переодеваем охрану юбиляра в берейторов и прочих лошадиных сопровождающих. Юбиляр сел в карету, наполовину одетая охрана — кто в париках, но без камзолов, другие, наоборот, в камзолах, но без париков — выглядела очень живописно. Гостей опять вывели на улицу. Заиграли марш, «Мотор», съемка, встреча началась. Кони занервничали: свет, звук, пиротехника — и они понесли. Я представил, как этот царский выезд влетит в толпу, и мне стало нехорошо. Мы с художником бежали рядом с экипажем и пиздили лошадей палками от оформления экипажа. По провидению божьему за метр до подиума лошади замерли; пизданула пиротехника, и охрана нашего Людовика выползла на свет божий. Успех был ошеломляющий, гости посчитали это режиссерским ходом. Все покатилось своим чередом. Звезды сменяли друг друга, юбиляр был как бы доволен, но сирень была в Смоленске и распуститься по сценарию должна была в 4 утра. Проходя мимо меня каждый час, юбиляр спрашивал у меня одной и той же фразой: «Где сирень?» Я твердо отвечал, что все будет как положено. Гости уже нажрались, и им было все по барабану. Но сирень еще не распустилась, хотя нужна она была только двум людям — нашему юбиляру и мне в первую очередь, так как отсутствие сирени на сцене плавно переносило меня на кладбище, где под сиреневым кустом моя бедная жена проведет остатки своей вдовьей жизни. Ровно в 3.55 сирень въехала в наш дворец, и бедный дизайнер внес коробки с сиренью, которую удалось отбить у таможенников, оставив в залог генеральную доверенность на квартиру дизайнера. Для придания товарного вида дизайнер хотел поставить сирень в воду, но тут я понял, что главная правда — не в искусстве, а в правде жизни, и волевым решением заставил его вынести ведра примороженной сирени ровно в 4 часа, когда юбиляр заканчивал спич о силе любви, пронесенной через годы. Сойдя со сцены, он посмотрел на меня, как Сталин на делегатов XVII съезда, и сказал: «Это не сирень, это говно!» Это заявление имело эстетическую платформу. По факту ему возразить было нечего.

Смета была выполнена, юбиляр получил все, что хотел, — жизнь удалась!

Можно было расслабиться, выпить, но меня ждал худсовет по гамбургскому счету плеяды моих соратников. Подведение итогов было перенесено в ночной клуб, где художник, как Тулуз-Лотрек, обожаемый девушками-работницами, проводил достаточно много времени, оттачивая мастерство кисти и пера. Пять часов утра — это время подведения итогов. В казино к этому времени становится ясно, что ты уже засадил и взять в долг уже не у кого: девушка, у которой ты случайно заночевал, к этому времени ответила на все твои вопросы. Если человек приходит домой в шесть, то это — опоздание, в восемь — наглость, подлая измена и оргвыводы.

Обсудив содеянное, мой партнер сказал мне все, что он думает о моей низкой квалификации, что коллективные усилия разбиваются об утес лени и недальновидности. Я уже выпил к этому времени крепко, поэтому не спорил. Он принял решение наказать меня рублем и недодал штуку. Видимо, он был прав.

До сих пор я не люблю лошадей, презираю сирень и сторонюсь амбициозных проектов. Себе дороже, а ему дешевле.

Дама из «Евроконцерта»

Я работал в одном банке в отделе спецпроектов, руководство часто пеняло мне, что я пресекал инициативу своих сотрудников и некорректно обращался с различными посетителями, которые бомбили меня своими идеями. Я сделал выводы, и вскоре представился случай показать себя корректным и внимательным к инициативе снизу.

Банк готовился к десятилетию, и был объявлен конкурс на постановку данного действия. Предложения были в основном глупые и бестолковые, особенно запомнился визит одной дамы, которая представилась режиссером-постановщиком шоу из компании «Евроконцерт», работающей под эгидой ЮНЕСКО. Я такой организации не знал и попросил выслать мне предложения для изучения. Дама предложила встретиться тет-а-тет и за пять минут изложить мне три своих эксклюзивных предложения.

Я опять предложил прислать их по факсу. Дама возразила, что я воспользуюсь бесплатно ее интеллектуальной собственностью, что с ней уже не раз бывало. Помня об обещании руководству, я дал согласие на встречу, и через десять минут в моем кабинете появилось существо лет пятидесяти, потрепанного вида, с двумя пластиковыми пакетами: в них, видимо, было все ее имущество — вещи и папки творческого наследия. На голове у нее была народная прическа типа хала, черная бархатная юбка с разрезом до бедер и белая прозрачная блузка без рукавов недельной свежести, завершал композицию лифчик под блузкой — розовый, огромного размера, потертый и желтоватый в подмышках. На полном предплечье для стиля была приклеена татуировка из-под пачки с жевательной конфеты «Чупа-чупс». Сюжет татуировки был тоже со смыслом: дракон, обнимающий другого дракона, а между ними — лилия, видимо, цветок был ее любимым. Пакеты она из рук не выпускала — боялась потерять авторские права на свои сценарии. Она мне мило улыбалась и старалась понравиться. Когда она закинула ногу на ногу, как в фильме «Основной инстинкт», я увидел ее прелести уже изнутри. Это был ее козырной аргумент, умело срежиссированный. Предложив ей чаю, я приготовился к сеансу легкого зомбирования нейролептическим методом. Я ее не торопил, дама пила чай с легкой жадностью; печенье и конфеты она поглощала вместе — так, ей казалось, будет сытнее. Надувшись чаю, она приступила к презентации. Мне было предложено три варианта сценария.

Первый — шоу с живым медведем, второй — шоу с медведем и Машей Распутиной и третий, дорогой, — дворцовый бал с медведем, М. Распутиной и ею в роли ведущей, с элементами вольтижировки на пони и с финальным проходом по нисходящему канату с подносом шампанского брют, с кульбитом и выходом на шпагат у ног хозяина банка. Я выразил сомнение по поводу шпагата, и тут же, в кабинете, она села на шпагат, не выпуская из рук своих сумок. Подняться самостоятельно она не смогла, и я, как джентльмен, помог даме. Третий вариант — «роскошный» — был отвергнут мной в связи с бешеной сметой. Дама расстроилась и попыталась вяло сопротивляться, предлагая в качестве удешевления сметы убрать из меню банкета канапе, взамен она предлагала напечь пирожков с вязигой. Третий муж ее очень хвалил за это.

Перешли к первому варианту. Она оставила в покое свои сумки и изобразила медведя, как гвоздь программы. Слоган праздника «10 лет успеха» предлагалось разместить на разных частях тела зверя, а логотип намечено было разместить на филейной части. Поясняя свою концепцию, она объяснила смысл этой задумки следующим образом: «Все остальные банки — уже в жопе, а мы — сильные и могучие, как медведь». Мне это понравилось, но я заметил, что не хватает изюминки. Она взяла тридцать секунд на раздумье и выдала без перехода: завыла медвежьим четверостишьем в рэповой манере о процветании банка. Я убедился, что экшн есть. Распутину тоже пришлось убрать из-за дороговизны и невнятной целевой аудитории. Дама с ходу предложила замену — синтетическое шоу Мытищинского дома культуры «Храмы России», пояснив, что она мигом переделает его в «Банки России», где в финале хозяин банка и два его партнера выйдут как «три богатыря» в народ и к гостям под звон колоколов храма Успенья Богородицы. Этот выход был также забракован решительно. В головке банка не было ни одного Ильи Муромца — Петя, Женя и Миша были другими богатырями. Отчаяние дамы было невыносимым, и я решил мягко подвести итог. Я поблагодарил ее за сотрудничество и попросил подумать еще, разбудить фантазию, чтобы набросать феерию в лирико-мифологическом ключе и сделать хэппенинг. Она удивилась, но подумала, что для дела чего не сделаешь. Щеки ее порозовели, и она стала расстегивать блузку медленно и решительно — я понял, что она понимает хэппенинг иначе, чем я, и остановил ее стриптиз в самом начале. Видимо, в ее годы в Институте культуры это не проходили.

Усталая и подавленная, она сидела в кресле и молчала, потом посмотрела мне пристально в глаза и сказала: «Вам не понравилось, и вы мне не позвоните». Я возмутился, вспомнив упрек руководства, и ответил ей: «Я вам не позвоню?! Да я заебу вас звонками!!!»

Она ушла, и больше я ее не видел; она была последней из могикан этого жанра, таких теперь уже и не делают!

Хор мальчиков

Была оттепель. Мне двенадцать лет. Мой друг, который посещает во Дворце пионеров хоровую студию, сказал мне, что осенью они поедут в Ригу на смотр. Я в хоре петь не хотел, а в Ригу ехать хотел. В то время Рига была для меня круче Куршавеля. К двенадцати годам я нигде не был, а на поезде не ездил дальше пионерского лагеря. Пришлось записаться в хор в группу баритонов. Мне дали белую рубашку для выступлений. Репертуар был патриотично-лиричным. Из соображений политкорректности была подготовлена идеологически не выдержанная песня «Аве Мария». Руководила хором женщина с яркой дирижерской манерой и внешностью Элизабет Тейлор. Она парила и производила впечатление человека, который «по-большому не ходит». Она мне понравилась, но я был осторожен в своих чувствах, имея предыдущий опыт влюбленности.

Летом в пионерском лагере я влюбился в свою пионервожатую. Она со мной была мила. Однажды, прогуливаясь, я увидел, как она трахается с физруком, и перенес большое горе.

Начались выступления в разных местах. В хоре были солисты. Это была элита. Их холили и лелеяли — они капризничали, мы же (хор) были черной костью, на нас орали. Я был нечестолюбив и хотел в Ригу.

Однажды нас пригласили на отчетный концерт в колхоз-миллионер, где председателем был Герой Социалистического Труда, еврей. У него кормился весь областной генералитет. Клуб был небольшой, и там было жарко натоплено.

Мы с ходу пошли на сцену. Выглядело это нарядно: белые рубашки, красные галстуки, дирижер с горящим взглядом в длинном платье. Во время исполнения песни «Аве Мария» я почувствовал, как тяжелая волна зловонного духа навалилась на нас, как цунами, и покатила в зал, чуть не сбив нашего дирижера. Диссонанс был оглушительным. Высокое столкнулось с низким и повисло в зрительном зале. Люди в первом ряду пытались сохранить лицо и только морщились. Дальше народ сидел попроще, и побагровевшие люди начали фыркать и закрывать носы. В зале возник ропот. Я понял, что моя мечта превращается в мираж. Кое-как допели программу, занавес закрылся, в нас полетели вопли дирижера: «Кто это сделал, кто?»

Молчание было пронзительным. Оперативное расследование было скорым и жестким. Солисты сразу были отсеяны от остальных; они были вне подозрений. Потом были девочки — они более дисциплинированны. Страх поднимался все выше и выше и в конце концов добрался до баритонов. Эта наименее ценная часть хора должна была пойти на заклание. Выяснять, кто конкретно испортил воздух, божественная руководительница не стала, поэтому попало всей группе баритонов. У нас отобрали рубашки, и я не поехал в Ригу. И всякий раз, когда я приезжал в Ригу, меня преследовали зловонный запах и божественная «Аве Мария».

Кремлевские страсти

Бушевали страсти в России всегда, равенство и свобода были только в сфере взаимного проникновения полов. Люди любили это дело в цехах, на пашне и даже в кремлевских кабинетах. Отношение к этому делу было очень серьезным. Я знал одного чиновника, звали его Хариков, который переделал окна в своем кабинете только для того, чтобы подоконник был выше на полсантиметра, так как с его ростом он не мог на этом подоконнике использовать секретаршу по прямому назначению. Стену сломали, была примерка полового акта на макете, и только тогда он переехал в свой кабинет, где смог полноценно управлять трудовыми резервами. Сила была в нем нечеловеческая, Хариков был скромен, взятки не брал, но слабостям своим потакал с большим энтузиазмом. Особенно он любил экстремальный секс, место чтоб необычное, к примеру, метро или в женском туалете казино, зная, что там видеонаблюдение. Домой приводил, когда жена в салоне красила ногти, и попал однажды в непонятное. Приходила к нему из соседнего подъезда остро нуждающаяся студентка на скоропалительный секс с элементами психоделики. Сам он наркотики не принимал, а студентка любила марочку приклеить в период совокупления. Так вот, жена в салоне, студентка в квартире, время в обрез, и тут звонок в дверь, жена на маникюр не пошла — свет в салоне отрубился — и в дверь ключ сует и в звонок звонит. Наш герой уже засунул и вынимать не хочет, прерываться — последнее дело, жена по мобильному звонит, номер определился, не отвечает и в этот момент кончает, все у него удалось, надо ликвидировать кризисную ситуацию. Жена за слесарем в ЖЭК пошла, подумала, что мужа паралич разбил или приступ, студентка уже готова была улететь в мир своих наркотических иллюзий и встать не могла, колодой лежит и Кобейна насвистывает. За дверьми возня идет нешуточная, жена в дверь всеми членами колотит, и тут Хариков принял единственно правильное решение. Он набирает свое родное отделение УВД и говорит дежурному прямо как на духу, что попал по мужскому делу — надо выручать, долларов сто обещает экипажу немедленного реагирования. Экипаж мухой прилетел, жена, как водится, без документов, где прописка, почему ломитесь в чужую квартиру и т. д. В обезьянник ее закрыли с лицами без документов. Хариков студентку вытолкал, паспорт жены взял, в отдел зашел, освободил ее, бедную, за сто долларов из ее кошелька, и пошли они домой рука об руку. Жена плакала, думала, что он умер, а вот и нет, спал Хариков как младенец, устал очень, что было правдой.

Как-то я сам услугу Харикову сексуальную оказал (на очередном приеме в Кремле после сокрушительной победы российских теннисистов — спорт № 1) по заданию организации, на которую тогда работал. Организация спорт поднимала в разрушенной перестройкой стране сигаретами и водкой. В то время Хариков уже перешел на работу в Кремль и после трудовых ресурсов стал управлять валютными, могучий человек был, все его любили и окучивали.

Была у меня певица знакомая, приехала в Москву с Севера брать музыкальный олимп, пела она не очень, но дать могла любому, если для дела, без дела она не очень любила, но для дела, для карьеры музыкальной это завсегда, с вашим удовольствием. Когда-то она работала в привокзальном ресторане своего города, один командированный сказал ей, что она похожа на Мэрилин Монро, певица была брюнеткой, как и натуральная Мэрилин. Наутро она перекисью сделалась блондинкой, нарисовала мушку черным фломастером под глазом. Белое платье у нее было, к нему она докупила маленький вентилятор, и когда вечером она спела хит М. Монро и в финале песни включила вентилятор, платье ее затрепетало, и народ в ресторане увидел ее белые трусы, она поняла, что надо ехать в Москву, в Нью-Йорк пока было рано. В Москве она работала в театре двойников, выступала на презентациях, ее лучшей подругой была Маргарет Тэтчер из Ховрино, ненавидела обоих Пугачевых, одной из которых был мужчина из Вологды, который грязно к ней приставал.

Я сочувствовал ей: квартиры нет, двое детей, иногда знакомые хозяева клубов давали ей работу. Перед приемом я встретил ее случайно на улице, она спросила, что будет в ближайшее время, ближайшим был прием в Кремле, я дал ей билет. Наша Мэрилин очень хотела успеха на сцене, но билась как рыба об лед и, кроме вентилятора, поддувающего ее белое платье до трусов, ничего придумать не могла, а так хотелось выйти в лучах юпитеров на сцену Кремлевского дворца и спеть «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Я ей такой шанс дал. Рутинная часть прошла, все знаменитые артисты спели свои заезженные песни, горячее съедено, зал гудел, публика изрядно набралась. Я следил за перемещением Харикова и отслеживал его настроение. Певица нервничала, и, зная, что в этот период она может выступить без последствий для меня со стороны организаторов, я договорился с музыкантами, и за две бутылки водки они согласились подыграть М. Монро. Первые аккорды песни Мэрилин привлекли внимание американских теннисистов, которые скучали на приеме, еда криминальная, выпивка тоже, а музыка советских композиторов — само собой. Вся американская команда побежала к сцене, за ними все наши, обрадованные, что угодили гостям. Она спела, имея бесконечный успех, я дал команду официантам, и они сняли со стола президиума цветочную композицию и передали певице, шепнув ей, что эти цветы от Администрации Президента. Хариков оживился, он никогда не имел М. Монро, был у него случай с солисткой ансамбля «Березка» на Олимпиаде в Сеуле, но не понравилось, жадная она была, колготки просила купить. Я предложил Харикову поиметь Мэрилин Монро после Джона Кеннеди, ему это очень понравилось, он в Кремле работал немного времени, на работе трахаться боялся: а вдруг не поймут. Шепнул певице, что сейчас в ее гримерную придет Большой человек, и если ему понравится, то ее будущее светлее, чем у ее героини. Единственно, я просил, чтобы она проявила фантазию, и она устроила Харикову хэппенинг (то есть еблю с пляской); когда Хариков зашел в темную артистическую комнату, то увидел картину следующего содержания. На четвереньках напротив огромного зеркала в белом задранном платье стояла Монро и с криком: «Ты царь, бери меня!» — включила свет, эффект поразил Харикова, первый акт в Кремле, с видом на первый корпус и Спасскую башню, этого он желать не смог, и потом не каждый день дает Мэрилин Монро.

Вернувшись в зал весь взъерошенный, он сказал мне, проси что хочешь, я достал из папочки письмо о выделении квот, он подписал не раздумывая. Мне он сказал, что у него есть «окно» на границе, и я могу уйти нелегально со своим «лимоном».

Я до сих пор в России, собираю деньги, а «окно» ждет.

Король, лев и змея

Пришлось однажды решать задачу, описанную в учебнике по логике, — про поиски льва в Африке. У меня задача была полегче: льва надо было найти в России. Разница состояла в том, что учебник предлагал такой алгоритм решения: последовательно разделить территорию Африки на две части и далее по схеме дойти до участка два на два, где стопроцентно находится лев. В России так льва искать бессмысленно в силу своеобразия территории и особенностей национального сознания: по учебнику у нас ничего не найдешь, а в конце поиска сам окажешься в данном квадрате вместо льва, а лев в это время будет на гастролях в Орле.

Планировалась презентация автомобильного концерна, у которого на капоте эмблема льва. Требовался живой царь зверей для экшна, запланированного в цирке на Вернадского. Идея была создать образ изделия, которое в воде не тонет, в огне не горит — вообще шедевр человеческого разума. Называлось это шоу «Три стихии». В цирке есть бассейн и лед, а пламя пиротехники обещали согласно выделенной смете.

Все складывалось хорошо, но загвоздка состояла в том, что в эти сроки на всей территории России не было свободного льва — тигров и слонов навалом, а львы в дефиците. Клиент не соглашался на замену живого льва компьютерной куклой, не хотел тигра, загримированного львом, хотел льва. Дело было под угрозой, и мой продюсер поставил вопрос однозначно: или лев, или у нас будет другой менеджер проекта.

Найти льва стало для меня делом чести и профессионального мастерства. Как всегда, я лег на диван для мозгового штурма. Штурма не получилось, мозговая атака захлебнулась через пять минут молодецким храпом. Я проснулся, а лев еще не пришел, хотя твердо обещал мне во сне, что придет за обещанный гонорар в виде северного оленя — он хотел его попробовать. Чуда не случилось, пришлось работать над этой проблемой.

Я пошел в цирковое ведомство, которое руководило всеми львами на территории бывшего СССР. Самым главным там был дрессировщик тигров, и поэтому с ним говорить было не о чем. Случайно на задворках здания я увидел вывеску «Отдел кормов», толкнул дверь и попал туда, куда хотел. Прошел мимо птиц, без сожаления пробежал мимо морских млекопитающих, на ходу отвергнув симпатичный вариант с морским львом — их в наличии числилось шесть, — и вот передо мной оказался заведующий сектором хищников.

Заведующий был на больничном, его обязанности исполнял старший менеджер кошачьих, и я со львами его раздражал, но мой взор и мяуканье про гонорар заставили его смириться. Я зашел издалека и спросил, глядя в небо:

— А что за хуйня у нас со львами?

Вопрос попал в самую точку: делать им на работе давно уже было нечего, их время, когда перед ними кланялись народные и заслуженные, прошло, и перспектива обсудить тему дефицита львов во всероссийском масштабе со мной их оживила. Первая версия инспектора по голубям была экстравагантной. Он намекнул на закрытое решение Политбюро, которое пролоббировала еще Галина Брежнева: сократить поголовье львов на арене из-за нежелания руководителя львиного аттракциона вступить с ней в преступную связь на гастролях в Сочи в 75-м году. Вторая версия вообще была дикой, ее выдвинул инспектор по кормам лошадей, бывший прапорщик-кавалерист. Он сказал, что львы с зарубежных гастролей провозили в своих желудках до пятидесяти килограммов мохера, и из зависти дрессировщики собачек и слонов, чьи животные мохер на дух не переваривали, написали телегу в ЦК — меры приняли. Дальше я пресек дискуссию и спросил, где взять льва. Все почесали репу, и один незаметный труженик кормопланирования вспомнил, что в Орле есть на пенсии лев, живущий на задворках ремонтирующегося цирка. Он сказал:

— Надо искать Гришу, он сможет, он король.

За 200 рублей я получил телефон Гриши и, выйдя из здания, набрал заветный номер.

Трубку он взял сразу — он делал это всегда, ожидая, что каждый звонок окажется судьбоносным. Он что-то жевал, но голос его был бодрым. Я кратко обрисовал проблему, он без паузы и кокетства ответил:

— Мне штуку, льву семьсот, питание льва и расходы триста.

Я не спорил — в смете на аренду льва мне осталось 3 тысячи, это меня устраивало.

Мы еще немного поговорили о деталях, и я узнал кое-что о Грише и его творческом методе.

Он попал в цирк после перестройки, до этого трудился в мастерской по изготовлению надгробий и памятников, снабжал мастеров материалами, но особенно ему удавалось общение с клиентами: он умело убеждал их заказывать мрамор вместо бетонных изваяний. Учитывая, что работал он со скульпторами и поэтами, он считал себя натурой творческой и даже сам написал несколько эпитафий, чем и прославился.

Он много читал в детстве и запоминал, его метод стихосложения был прост и изящен: он брал эпитафии известным людям и, слегка подправив, предлагал обеспеченным горожанам. Кое-кто, прикупая место заранее, покупал и Гришину эпитафию.

У него была универсальная болванка — эпитафия Нины, жены А. Грибоедова: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»

Гриша менял русскую память на армянскую, мордовскую, подпись тоже была универсальной: муж — жене, жена — мужу. Все шло на ура.

С кладбища пришлось уйти, когда пришли бандиты. Гриша делиться не хотел и ушел в цирк — там было спокойнее.

На новом месте он быстро освоился, работу замдиректора по общим вопросам понял буквально и делал что хотел. А особенно ему удавались частности на почве личного интереса. Директор его уважал за месячный конверт и личное обаяние.

В назначенный день презентации он позвонил и сообщил, что «груз 300» прибыл и он поехал на рынок за мясом для льва. Спросил, не надо ли мне вырезки на шашлык. Я решил не объедать льва и взять деньгами.

В обед я приехал в цирк, где произошла наша встреча с Гришей и со львом. Оба персонажа меня не удивили. Лев имел неплохой товарный вид, а Гриша полностью соответствовал моему заочному представлению: это был коренастый и крупный сорокалетний мужик, на вид бывший борец на пенсии с глазами героя плутовского романа.

Гриша познакомил меня со своей творческой группой: основной персонаж — дрессировщик, мужчина в годах, активно пьющий, у которого все в прошлом. Он когда-то имел успех со своим аттракционом, но звери его умерли, на новых хищников у него денег не было, вот и остался он не у дел, осталась у него маленькая пантера, которую он воспитал дома.

Молодая хищница подросла, однажды махнула лапой на хозяина, и он понял, что пора начинать курс дрессуры собственного изготовления.

Он пошел в сарай, взял железный лом и аккуратно ударил пантеру по лбу ровно два раза — и все, кошечка стала шелковой и больше на хозяина хвост не подымала.

После дрессировки она была готова к работе моделью для съемок в местном гипермаркете, где после димедрола спала на цепи у фонтана и фотографировалась с разными идиотами покупателями. Этим дрессировщик кормился, а поездка в Москву — это уже искусство. Были два ассистента — охранники из цирка, они приехали посмотреть Москву и боялись только милиции, так как числились в федеральном розыске.

Час презентации настал, цирк трещал от гостей, на халяву пьющих шампанское от автогиганта, лев нервничал от посторонних запахов, Гриша, наоборот, был спокоен и убеждал меня, что лев не подведет. Так и случилось: под барабанную дробь он прошел два круга в лучах прожекторов и совершенно очаровал французского посла и всю ложу гостей. Зрители ждали трюков, но не получили, так как трюки — это уже другие деньги и другие львы.

Я был совершенно опустошен, и мне требовался экшн, и я его получил. За неделю, проведенную в цирке, я осмотрелся и заметил артистку, работающую редкий номер «Женщина-змея» — это акробатический этюд, когда женщина сворачивается в неприличные позы и не поймешь с ходу, где голова, а где жопа.

Я с ней познакомился, неделю с ней шутил и намекал на зарубежный контракт в Эмиратах, предполагая, что это искусство им будет по душе. Женщина-змея не отвергала меня, но ждала более весомых предложений, я решил и сделал.

В холле цирка в ювелирной лавочке я купил скромную цепочку из золота невысокой пробы и пошел проводить кастинг на зарубежные гастроли. Змея цепочку приняла благосклонно, и мы укрылись в гримерной комнате для творческого контакта.

Девушка начала работать номер, и когда ее голова оказалась у нее между ног, я понял, что мечта моя сбывается на моих глазах: мне всегда не хватало в позе сзади глаз любимого человека, а тут все рядом. Все случилось спонтанно, как в кино у Тинто Брасса: я сыграл в красное и черное, где в этой комбинации всегда джекпот.

Последняя гастроль

Я помню случай, когда заказали кучу артистов на день рождения хозяйского лабрадора. Он лежал возле сцены, и ведущий, заслуженный артист, обращался к нему с тостами, а артисты пели и поздравляли собаку, как спонсоров на «Песне года».

На фоне этого разгула и культурного роста населения в конце 90-х пришел однажды человек из провинции, он занимался строительством, что-то заработал и по рекомендации местных аналитиков, пораженный доходами западных звезд, решил направить свои инвестиции в шоу-бизнес.

Он пришел и сказал, что хочет фестиваль в своем городе, мечтает удивить республику и получить у местного руководства лицензию на продажу стратегического сырья, производимого в закрытом городе.

Он был молод, кудряв, и деньги, упавшие с неба, жгли ему ляжку. Он решил, и мы ему обещали звездную феерию с фонтанами и водопадами.

Удивлять закрытый город, в котором до этого, кроме Ольги Воронец в 64-м году, из звезд не выступал никто, оказалось несложно.

Предложили три ключевых компонента шоу: певицу Сабрину, основным достоинством которой была немаленькая грудь, ананасы на банкет, которые в этом городе пробовал только мэр, и на десерт стриптиз — как достижение свободы и демократии.

К этим трем хитам прилагалась стая новых звезд от Сергея Крылова до Азизы.

Заказчик платил за декорации и технику и скучнел день за днем: деньги у него заканчивались, он заложил две оставшиеся квартиры и автосалон, надеясь на чудо.

Приплел день фестиваля, с утра на стадионе пели звезды пожиже, основной удар был назначен на вечер, во Дворце спорта, заказчик ожидал звездного часа.

Стриптизерша, выписанная нами из клуба «Арлекино», приехала на день раньше, понравилась нашему спонсору, он повысил ее статус и сделал наложницей до приезда Сабрины, которую он тоже желал — даже выучил для этого несколько фраз, чтобы быть на уровне.

Уровень его упал в тот момент, когда он не смог оплатить банкет и гонорар артистов, все имущество в залоге, но «шоу должно продолжаться», как пел его любимый Фредди.

Я позвонил жене в Москву, приказал выехать в город-праздник с деньгами на ночном поезде. Купюры тогда ходили мелкие — трешки, пятерки, десятки, баул оказался объемистым, в купе жена легла на него, охраняя наличность.

На противоположной полке лежал мужчина, из тех, кто в любой поездке мечтает кого-нибудь оприходовать. Жена моя после Сочи выглядела соблазнительно, и охотник с верхней полки пошел на контакт. Но она в ту ночь была инкассатором, и мужчина, получив отпор по линии физической близости, стал заниматься эксгибиционизмом, переходящим в онанизм.

Бросить баул и выйти из купе было нельзя, и моя жена отвернулась.

Но ему в его пьесе не хватало зрителей, и он требовал не отвлекаться на пустяки и смотреть его пьесу. Он будил ее время от времени и вовлекал в действие.

После двенадцати актов, к утру, он затих, и пьеса на соседней полке закончилась.

Утром деньги были доставлены, я оценил подвиг жены-инкассатора, но выругал за пассивное участие в грязном спектакле.

— А что было делать? — спросила жена.

— Не надо провоцировать, — ответил я.

Вечером Дворец спорта трещал от желающих приобщиться к европейской цивилизации. Сабрина убила всех своей грудью и слабым голосом. В правительственной ложе сидел спонсор с руководством республики и стриптизершей. Он запретил ей выступать перед публикой, жаждавшей после груди Сабрины увидеть жопу королевы шеста.

По согласованию с местным руководством он решил, что население еще не доросло до этого искусства, да и девушка сказала ему:

— Зачем? У нас отношения, я с этим покончила.

На фуршете горящие ананасы произвели фурор, все быстро напились и разобрали остатки ананасов, чтобы показать родственникам.

Шоу закончилось фейерверком, вместе с падающей с неба пиротехникой сгорела репутация спонсора. Лицензию он не получил, Сабрину тоже, она даже не поняла, чего хочет этот милый русский.

Он жил какое-то время со стриптизершей в съемной квартире, потом его арестовали, он прыгнул с пятого этажа прокуратуры, сломав все, что можно, выжил, сел в тюрьму.

В тюрьме стал мистиком, придумал учение, как лечить от всех болезней керосином. Вышел через три года.

Мечтая о Книге Гиннесса, он пил керосин ведрами и однажды, не рассчитав дозы дизтоплива, которое хотел сделать лекарством от СПИДа, умер.

Люди его забыли, только Сабрина, в очередной раз приезжая в Москву, всегда вспоминает его — такого прикольного, но очень странного русского.

Как я искал лилипута

У нас в России все через жопу; если не знаешь сферу, то думаешь: ну, там-то все по-взрослому, в банке или на угольном разрезе, все по-новому — менеджеры, мерчандайзинг, ребрендинг.

Хер там! Ближе подойдешь — та же хуйня, только в профиль: таблички, буклеты, а по сути — говно китайское под маркой брендов мировых, сплошной контрафакт и наебалово.

Вот, к примеру, шоу-бизнес: корпоративный досуг, все ваши желания на мегауровне… Ага!

Открываем «Поиск» в Сети, предложения на любой вкус: «Бал в Версале», шоу пингвинов-геев из Антарктиды, пиротехническое шоу лилипутов. «Все будет кока-кола».

Не пингвины, а геи переодетые плюс солдаты из воинской части для массовости. Вместо Версаля — декорированные Мытищи, а взамен огненной феерии в небе — сироты из детского дома жгут бенгальские огни, вот такой маза фака, как поет Шнур.

Друг решил отметить юбилей, а что подаришь человеку, если он Родину отымел на все недра? Нужно нечто нематериальное, ну, например, захват организовать с ОМОНом, с фальшивым постановлением Генпрокуратуры. Смешно! А вдруг все не по сценарию пойдет? Сердце не выдержит или конкуренты снимут на видео. Ходи потом судись!

Вспомнил я, что друг мой в юности читать любил. «Золотого теленка» наизусть знал, нет чтобы «Дети подземелья» Короленко — золотой телец манил! Провидческий талант был у моего товарища, инсайдерская интуиция! Ни разу в облаву не попадал, когда в юности чеки ломал на Астраханской (мент у него был с Петровки, тоже любил «Золотого теленка» и другие книги дефицитные).

Сейчас интеллигентные люди из богатых артистов не приглашают — ну если ребенку пятилетнему или собаке на юбилей Тимати позовут для прикола, а так неприлично это. Артистов — только военные да директора рынков к себе зовут. Сейчас модна самореализация, оперу дома поставить с друзьями в декорациях Большого театра или кино снять с голливудским бюджетом, где ты сам Марлон Брандо, а баба с тобой играет из сериала «Спасатели Малибу», а съемки чтоб на Суматре, а музыку прилично купить у Мариконе, не подошедшую Скорсезе для «Отступников».

Можно, конечно, и переодеться нищим и мелочь собирать у трех вокзалов — кто больше, но эти штуки за Урал уже ушли и в Алма-Ату.

Надумал я лилипута в подарок в костюм Паниковского нарядить и на вход поставить, чтобы он к гостям приставал небедным: «Дай миллион, дай миллион», — выйдет недорого и в тему.

Стал в Сети запрос делать «Прокат артистов». Высыпало ссылок двадцать.

Звоню промоутеру, у которого, как у Карабаса Барабаса, все — от Кобзона до дрессированных голубей, все опции.

Говорю: «Мне нужен актер, мужчина в костюме Паниковского».

Ответ: «Какого Паниковского?»

Сверил телефон — промоутер, а Паниковского не знает!

Говорю: «„Золотой теленок“, слышали?» — «Телят нет, голуби есть, гамадрилы, а на телят заявок не было, не дурите голову, отбой!»

По второму телефону ответили, что лилипут есть, но нет костюма. Я говорю: «Но пиджак у него есть?» «Надо проверить», — сказали там. «Заодно проверьте, есть ли канотье?» — сказал я вдогонку.

Ответ сразил меня: «В каком смысле канотье?»

Уточнять смысла не было.

Задача усложнялась с каждой минутой, к третьему звонку я решил подготовиться и составил запрос, написав на бумаге следующее: «Требуется актер, лилипут в концертном костюме». Про канотье решил не писать, вспомнил, что на даче есть кукла негритенка в костюме кантри. Надеюсь, что без шляпки он вечер посидит в детской и не обидится.

Ответила женщина голосом судового боцмана: «Театр лилипутов на проводе!»

Я с ней договорился быстро, но оказалось, что артист живет в Пятигорске и выезжает только с женой-администратором.

Я решил сэкономить и предложил один купейный, предполагая, что им хватит места.

Боцман загремела возмущенно, что она большая женщина и на одной полке не поедет. Скрепя сердце я согласился на все их условия и стал ждать их приезда.

Пришел день юбилея.

Утром позвонила жена «Паниковского» и сказала, что они прибыли и актер репетирует.

Вечером я приехал в клуб, на пороге стоял юбиляр с женой — поцелуи, цветы… Друг сказал: «Тебя там ждет странная пара». Я увидел их и обомлел.

В углу ютилась пара карликов: жена в лакированных сапогах 57-го года из коллекции весна — осень и в платье из панбархата того же года. «Паниковский» был одет в костюм клоуна, но в канотье и с тросточкой из плохой оперетки.

Они пили виски «Макалайн» двенадцатилетней выдержки и почти уже съели блюдо свежей малины с голубикой.

Я спросил, видели ли они фильм «Золотой теленок».

Они переглянулись. Мадам ответила: «Да я Гердта возила по Крыму на гастроли до его кончины. Он даже за мной ухаживал». Я знал грех за Гердтом по женской части, но чтобы до такой степени — никогда!

«Другая одежда есть еще?» — спросил я.

Любовница Гердта ответила, что есть еще жилетка и костюм «Адидас» для поезда.

Жилетка на голое тело карлика и манжеты приблизили к образу «Паниковского» не сильно, но это уже было что-то. «Паниковским» даже не пахло — от них пахло бедностью и отсутствием таланта за версту. Для реального перевоплощения я попросил произнести классический текст про миллион. Карлик прошамкал, но, видимо, он побирался возле супермаркета и про миллион выходило неубедительно.

Я еще порепетировал с ним, но роль ему оказалась не по силам — видимо, театр по системе Станиславского он не принимал как художественный метод, а исповедовал художественный метод Михаила Чехова — так сказала его жена, расправляясь со второй тарелкой ягод, запивая их розовым «Кристаллом».

Я решил, что подарок должен выступить при любой погоде (так писали на его афишах, когда он выступал по домам отдыха), и направил его на юбиляра для феерического экшна.

Он, видимо, вспомнил о существовании актера в предлагаемых обстоятельствах — это я объяснил ему кратко систему Станиславского, — наступил себе на горло, предав М. Чехова, и с криком «Дай миллион! Дай миллион!» бросился на юбиляра.

Юбиляр испугался ненормального карлика, не поверил ему как «Паниковскому» и крикнул: «Охрана!»

Здоровые кабаны из его охраны смяли карлика и повалили на пол, один телом упал на тросточку, подозревая его в террористическом акте отравленным кинжалом.

Я успокоил юбиляра, что это мой подарок, и он дал команду карлика не губить, охрана поняла, что все зря и премии за предотвращение теракта не будет.

В России всегда так: вместо лилипутов карлики, а задумаешь удивить с вывертом кого-нибудь, так и выйдет через жопу.

«Простота и естественность — вот что надо, — с горечью сетовал я, — лучше бы подарил коробку сигар и не выделывался».

Люди в окошке

Театральные администраторы — это небожители, только сидели они не на Олимпе, а в крохотной комнатке с окошком, где с 18.30 до начала спектакля они вершили судьбы миллионов людей целую эпоху. Сейчас этих мастодонтов нет, вымерли вместе с советской властью. Сейчас любой мудак может пойти в любой театр, лишь бы деньги были, а вот тогда нет. Все хотели в театр: лауреаты, герои, космонавты, врачи, гаишники, если не они сами, то их дети, внуки или родственники из Пензы. Эти люди могли все — лекарства, путевки в Дом актера, распредвалы, дубленки и даже билеты на закрытые сеансы в Дом кино. Их знали и любили, как кинозвезд. «Таганка» — это Валера, Саша и Олег, Вахтангова, конечно, Борис Палыч и т. д. У них было по три-четыре записные книжки, где были тысячи телефонов людей от Бреста до Владивостока, где благодарные почитатели решали для них все вопросы, и не было для них ничего невозможного. Они сами самозабвенно любили театр, были добрыми друзьями актеров, им обязано огромное количество людей, которым они делали билеты и контрамарки. Желанные гости во всех домах, банях, ресторанах и на станциях техобслуживания. Получали они копейки, но возможности их были безграничными. Феномен желающих ходить в театры в то время не изучен, но он явление исключительное.

Билеты в театр были сильнее фунта, доллара и иены, вместе взятых. За эти деньги можно было купить все, но не билеты. Они были не валютой, а эквивалентом всех услуг и товаров, то есть они были мерилом дефицита. Дефицитом при коммунистах было все, но для героя нашего рассказа все было доступно — до сих пор зрелище в нашей стране важнее хлеба. Бедные люди копят деньги на билеты в театр и ходят, ходят на все. Приходил такой человек в большой гастроном или универмаг, его принимали как дорогого гостя, не спрашивая, зачем пришел, давали самое лучшее, и в конце беседы, стыдливо опустив глаза, могущественный человек говорил: будет проверка, надо как-то принять их в ложе на «Турандот» или «Ричарде III» в Театре Вахтангова, — людей принимали, все высокохудожественно, эстетично, никаких взяток, как сейчас, в перерыве легкий фуршет в кабинете директора, мимолетное появление народного артиста, и все. Акт проверки можно подписывать прямо здесь, благодарности нет предела. Представить сегодня налоговика или директора департамента в ложе театра — да ни в жизнь: он деньги возьмет вперед, да еще покуражится. Народ обмельчал, как Аральское море — песок один, никакой волны. Люди эти связывали огромными узлами самых разных людей: космонавт дружил с парикмахером, дантистом, механиком, товаровед с нобелевским лауреатом, поэт-песенник с плиточником, и все находили друг в друге живой интерес, а не голый расчет и циничное «ты — мне, я — тебе». Странный парадокс состоял в том, что чем больше система давила доброе и чистое в людях, тем больше люди инстинктивно жались друг к другу, помогали друг другу, чаще бескорыстно обменивались услугами, переходящими в добрые дружеские отношения между людьми.

Конечно, сегодня все понятнее, разумнее, не надо никого ни о чем просить, иди и купи чего хочешь, и это здорово, но борьба за выживание тогда объединяла людей, а сегодня как раз наоборот. Люди делали сообща ремонт другу, делились рецептом домашнего вина, звонили, помогали носить гробы и вместе делали винегрет и холодец на свадьбы. Ирония по поводу того времени отвратительна, да, сегодня не надо одалживать стулья на свадьбу дочери у соседей по подъезду, и соль, слава богу, никто никому не дает, но сочувствие и доброжелательность уходят из обыденной жизни. Позвонить некому, звонок в дом после десяти невозможен почти никогда, только для неприятностей и сдачи квартиры на охрану служит теперь телефон.

Двери стальные, и души стальные, никто не хочет чужих неприятностей, своих хватает, дружба и привязанность есть, но до известных пределов, сам денег не даешь и тебе не дадут, проценты, депозиты, расписки, брат брата заказывает за наследство в шесть соток в Хотькове (бабушка оставила, а бумагу забыла написать, думала, сами внуки поделят честно), поделили участок, стоит с сараем две тысячи у. е., а брата заказать — пять, ну что же расходы, а земля в цене растет, когда-нибудь поднимется, отобьемся.

Мама судится с дочкой за папины картины, жил папа в мастерской на Масловке, пил, гудел, дураком был и для мамы, и для дочки. Помер, она, мазня его пьяная, как бы денег стоит, судиться надо, а как же, все в правовом поле. Мамин адвокат, дочкин адвокат встречаются, договариваются, мама с дочкой на одной кухне стоят не разговаривают, в конце концов за пять дней до суда короткое замыкание, сгорела мастерская со всеми шедеврами, предмета спора нет, отношения отравлены, и назад дороги нет. Чтоб вы сдохли, мама, поскорее, в квартире сделаем евроремонт, и у сына будет своя комната наконец. Много радостей приносит новый быт. Храмы полны, домовые церкви строят, попы со всех берут не спрашивая. Все молятся — каждый своему богу, начальники с благостными лицами свечки держат, все постятся, все освящают, вчера освящен магазин элитной сантехники из Турции. Один хозяин — еврей из Израиля, второй — турок из Анкары, позвали на освящение православного священника и префекта, батюшка пришел, обряд свершил над джакузи и унитазами, хорошо, благостно. На банкете, тут же, между толчками, спрашиваю соплеменника: «А чего батюшку позвали, а не раввина и муллу?» — «Так страна-то у нас православная», — сказали турок с иудеем. Откуда-то вылезли люди, которые всех не любят, всех чужих, косых, носатых, черных и даже своих, слова какие-то в воздухе: «ксенофобия», «шовинизм», — поперло из всех щелей и больших кабинетов, наверно, это с чипсами и спрайтом американцы завезли. Выпускник элитного вуза, сын известного писателя, сам писатель, гонит со сцены такую зловонную парашу, «что все тупые», что удивляться гопнику из Воронежа, бьющему ботинком в харю пакистанцу, не надо. Учителя хорошие, грамотные, тонко чувствующие норов поколения. В старое доброе время таким руки не подавали, брезговали, а теперь чудо — властитель душ чаще президента выступает. А с другой стороны, жизнь налаживается, тенденция есть. Чем успешнее люди, тем больше советских песен знают, запрутся в замке и с ребятами своими песни поют: «Не надо печалиться…» — конечно, не надо, вся жизнь впереди у них, а у других сзади. Придется опять друг друга на дачи возить, бензин экономить, холодец варить и вместе крутить огурцы, рецепты вспоминать старые: пачка дрожжей, 2 кило сахара, водка своя, огурчики, помидорчики и телевизор, перегоревший на хер, — без него тоже можно жить.

Пережили неурожай, переживем и изобилие, так говорили в стародавние времена.

Почему я не хожу в театр

В семнадцать лет я в первый раз приехал в Москву и пошел в театр. Мне нравилось это дело, я читал разные пьесы и Чехова и Шекспира, а потом, в более зрелом возрасте, Мрожека, Ионеско, даже Беккета. Как литературу я это понимал, но выстроить в голове сцену с персонажами не мог. Ходил в театры я много, пережил взлет и падение «Таганки», помню до сих пор блистательные отрывки из постановок Анатолия Васильева и лучшие годы «Табакерки». Я даже под впечатлением Васильева ходил устраиваться к нему на работу, хотя бы администратором, он говорил со мной на ул. Воровского в подвале, спрашивал меня, где я работаю, и отговорил меня, за что ему спасибо. У него в театре я познакомился с молодым режиссером, который всю жизнь ставил одну пьесу — «Вишневый сад». Но нигде не показывал ее публике, считая, что процесс создания постановки уже результат, что это непрерывный процесс и вторжения зрителей в художественную канву ему не нужно, он творил для себя, был культовой фигурой в миру концептуалистов, выпивающих в ЦДРИ в ресторане «Кукушка» и в баре гастронома на Малой Бронной, где собирались капризные гении и девушки, не чуждые поебаться с представителями нового слова в отечественной культуре. Старое слово их уже не возбуждало, эти гении уже были признанными, их жены цепко держали старых мастеров за глотку и яйца. Так вот маэстро как-то пригласил меня к себе в студию, где он жил в Хлебном переулке на квартире старой суфлерши, которая подавала реплики самому Москвину и даже Михаилу Чехову.

Борис, так звали юного Питера Брука, был сыном известного чекиста, который дружил с Бабелем и Мандельштамом. Сам писал стихи, они его хвалили, а он их потом пытал из-за их с ним художественной несовместимости. Боря был кудлат, ходил в сапогах и солдатской шинели, был редко брит, ну, в общем, настоящий художник. Я пришел к нему рано, часов в десять, в комнате его уже сидела девушка из Новосибирска, которая при-ехала к нему на мастер-класс по проблемам режиссуры. Я разбудил его, он ходил в кальсонах по квартире, сморкался, почесывался, девушка сидела с блокнотом и ловила каждое его слово, но слов пока не было, только биомеханика, которую Боря развивал, дополнив творческий метод Мейерхольда, которого Боря ценил высоко, а папа-чекист отправил Мейерхольда туда, где уже были Бабель и Мандельштам. Боря папу не одобрял, ушел из дому по идейным соображениям, но деньги у него брал с отвращением. Он нигде не служил, а быть альфонсом не мог, не позволяла гордость, и вообще он парил над схваткой, как гриф над кладбищем театральных репутаций, он не питался этой падалью, он пожирал ее для оздоровления и строил новое тело театра, в котором не должно быть зрителей. Девушка от напряжения захотела пи́сать, но не смогла признаться своему Учителю. Она пыхтела, вся бордовая, но помочиться при боге было выше ее сил.

Я понимал ее, как никто. Сам много лет назад в туалете театра «Современник» я пукнул рядом с Эльдаром Рязановым, и потому, видимо, «Гараж» получился хуже «Иронии судьбы…». Замысел художника — тонкая штука. Боря, к счастью, вышел за папиросами к соседям, и девушка пулей вылетела в санузел. Ниагарский водопад показался жалкой струйкой против цунами девушки-театралки. Взволнованная девушка робко спросила Борю, когда же они начнут мастер-класс, он посмотрел на нее удивленно и сказал, что вот уже два часа — это было время, проведенное ею в Бориной квартире, — и был, собственно, мастер-класс, только для посвященных, процесс его проживания в предлагаемых обстоятельствах, и если она этого не понимает, то она дура, и тогда ей надо перейти в Институт стали и сплавов и не рвать когтями тело театра, как печень Прометею. «Пошла вон!» — сказал ей Мастер, она пошла, а мы пошли пить пиво. Потом был штурм Театра на Таганке, я туда ходить боялся, но мне сказал один чудак, что надо пробовать и пробиваться. Все это было до отъезда Юрия Петровича, еще играл Высоцкий, лом там стоял невероятный. Билетами заправляла система, предприимчивые студенты держали очередь, выкупали билеты и торговали ими, обменивали их, ну, в общем, этот путь был тупиковый. Я пошел своей дорогой, служебный вход еще был со стороны переулка, новой сцены еще не было, и стоял как-то перед началом, придумывая способ пробиться. Подъехали оранжевые «Жигули» В. Смехова, ведущего артиста и еще ко всему пишущего прозу в журнале «Юность». Я эту повесть читал, он там описывал, в частности, что приятно помогать людям приезжим посмотреть спектакли и радоваться за них.

Я подошел и представился, что я, мол, из Витебска, якобы внучатый племянник М. Шагала, я знал, что они только что приехали из Франции и были у Шагала, ну, в общем, заехал правильно. Он посмотрел на меня, потом сказал, что его билеты он уже отдал, с администратором у него плохие отношения, помочь не может. Я повернулся, поблагодарил, но он остановил меня, стремительно вошел в служебный вход и позвонил в кассу. На фамилию «Шагал» мне дали два билета 4а и 4б — это были места Юрия Петровича Любимова. Я на улице подобрал самую яркую искательницу билета, взял ее под руку и пошел смотреть Высоцкого. После спектакля я пошел на служебный вход поблагодарить Смехова, мне сказали, что он будет выходить через стройку новой сцены. Я побежал туда, там были огромные стеклянные двери во всю стену. Я с размаха наткнулся на стекло, раздался грохот, хруст, я отпрянул, сверху, как гильотина, рухнуло вниз все стекло, которое могло похоронить меня. Сразу прибежали люди, стали искать виновного, на меня никто не смотрел. И тут я заметил, что кусок стекла перебил мне кисть правой руки и два пальца висят как веревки. Кровь забила фонтаном, мне дали какую-то тряпку, я завязал рану и поехал в Склиф, мне сделали перевязку. На следующий день я приехал в театр днем, позвонил замдиректора, признался, что я совершил диверсию, он меня принял, посетовал на происшествие и предложил мне для начала заплатить за стекло 40 руб. по себестоимости, а взамен предложил из своей «брони» все билеты этой декады. Я взял десять пар и сразу закрыл половину репертуара «Таганки». Всего два подрубленных пальца — и столько счастья. Я думаю, что тогда люди за билеты на «Мастера и Маргариту» могли дать руку на отсечение. Позже мне сделали операцию на руке, и до сих пор у меня шрам, по форме напоминающий логотип «Таганки». Я так полюбил театр, что пожелал поступать в ГИТИС, где проучился двадцать дней и бросил. Обещали нам зачесть всякие там научные коммунизмы и прочие политэкономии. Я пришел на первую лекцию, вместо истории театра и экономики театрального процесса завели историю КПСС. Это уже было выше моих сил, и я не жалею. 20 дней обучения хватает мне до сих пор с излишком. Порвал я с театром раз и навсегда из-за нападения театромана-гомосексуалиста. Постоянно посещая шумные премьеры и прогоны, сдачи и гастрольные спектакли, я знал многих завсегдатаев из числа простых любителей. Особенно мне нравился один человек. Он был театральный маньяк, жил в области, где-то в поселке Правда, и каждый день после работы в НИИ, где он был классным экспертом по химии, смотрел в день по два спектакля, в выходные три, и каждую ночь ехал на электричке в свою Правду. Он знал все — что, где, когда идет, кто играет, как это выглядит в Киевском и Таллинском театрах и т. д. Но однажды в сквере на Таганской площади он предложил мне выпить коньяку и положил мне руку на колено. Все, с театром пришлось расстаться, и теперь, когда я подхожу к любому театру, у меня сразу возникает ощущение, что надо бежать, а то могут отыметь в жопу.

Театр умер.

Ужин с дураком

Собрались мы как-то с товарищем выпить после праведных дел.

Встречались мы редко, но связь между нами была, без ежедневных перезвонов — просто он был человеком, который держится в голове постоянно. С годами тяга к людям ослабевает, энергия для общения с чужими людьми уходит. Старые компании надоели, все истории рассказаны. Новые люди уже не нужны, а иногда и опасны. В конце концов остается несколько человек, с которыми за столом сидеть не противно, выпивать можно только с приятными людьми. Мой товарищ был одним из них. Место было выбрано правильное, не пафосное, где за водку и селедку не берут 100 у. е., а цена и качество — в балансе; противных девушек, как в «Галерее» и «Вог-кафе», там не бывает, только солидные люди, которые пришли выпить и поговорить.

Когда принесли боевой комплект: водочку, селедочку, капусту и пиво, — случилось худшее, что бывает: за стол вломился приятель моего товарища, пьяненький и громогласный, то ли банкир, то ли продюсер, ну, в общем, плут. Он был еще с женой, сухощавой кобылой с подпалыми губами и глазами травленной неоднократно крысы, уставшей за тридцать лет жить с этой тварью, цену которой она знала хорошо. Жила она с ним по инерции, ради детей, и цепко охраняла нажитое. Можно было бы отравить его по-тихому, но грех на душу ей брать не хотелось. Так и жили они душа в душу до полного изнеможения. По студенческой дружбе его взяли в корпорацию, он занимался всем — от TV до благотворительности. Самым большим его достоинством была фамилия: то ли Трубецкой, то ли Суворов — он и вправду был потомок старинного рода и в период реставрации монархии был востребован новыми дворянами, которых он крестил и давал титулы направо и налево за заслуги перед будущей империей. Стоило это недорого: лента, сертификат под стеклом — вот и все дворянские почести.

Граф, новый наш друг, уже ни есть, ни пить не хотел, но наше общение отравил нам совершенно виртуозно. Он был из тех гостей, которые приходят за стол перед подачей горячего и уходят сразу после десерта — сам поешь, а платить не надо.

Мы с товарищем начали выпивать. Граф как-то уговорился выпить рюмочку и подцепил грибочек из моей тарелки. Худшее, что может быть для меня за столом, — это когда в моей тарелке кто-то гуляет. Этого я не могу простить даже жене — грибов я уже не хотел. Видимо, Граф в молодости нуждался, и тяга к чужим тарелкам закрепилась, несмотря на то что он мог себе позволить купить весь Дом кино, в ресторане которого побирался по чужим столам многие годы. Говорил он как-то неаккуратно, нечетко, блудил и скакал с темы на тему. В молодости его увлечения были характерными для детей начальников. Он приторговывал иконами, обирая старух Русского Севера, самоварами, орденами, а потом впаривал. Самостоятельным охотником за ценностями он не был — был на подхвате у одного барыги и русского писателя, который был страстный коллекционер и патриот. Близость к писателю позвала его на литературное поприще. Он писал графоманские стишки в стиле позднего Андрея Белого и раннего Саши Черного, носился по редакциям, заводил знакомства, пил в «пестром» кафе ЦДЛ и даже переспал с поэтессой с Алтая для погружения в мир литературного процесса. У него была всего одна публикация в журнале «Смена», где он выступил с проблемным очерком о недостатках культурного обслуживания строителей БАМа. Самым главным результатом этой публикации была одна строка в рецензии известного критика, где по поводу его херни было сказано: «Автор искал вдохновение не у той реки…» Граф показывал ее всем и намекал, что он попал в невыездные, его запретили печатать, он стал «литературным власовцем» и готовился к высылке из страны. В те же годы он написал пьесу «Под маской» о разведчике, работавшем в абвере и через совокупление с дочерью Геринга получавшем бесценную информацию. Пьесу зарубили, и в результате, по словам Графа, Ю. Семенов украл у него идею и сделал своего Штирлица. Особенно жалко было Графу лирическую линию любви Геринга и девушки из Липецка, где Геринг тренировал пилотов люфтваффе до войны. По легенде, Липецк ни разу не бомбили в войну — любовь сильнее смерти.

После первого литра Граф начал рассказывать о своих проектах. Особенно я запомнил его историю об артисте, который уже несколько лет морочит голову всей стране рассказами о том, «как он съел собаку». Мы с товарищем могли не согласиться с высокой планкой этого дарования, считая, что это не более чем студенческий капустник и что эту собаку мы съели еще тридцать лет назад; сегодняшние обожатели этого фиглярства не знали, кто такой Ираклий Андроников, а жанр байки не должен получать премию «Триумф». Распоясавшийся культуролог стал задевать священных коров, заявив, что «Амаркорд» Феллини — говно и весь Феллини тоже говно. Мой товарищ пытался его урезонить, но он был непреклонен. Попинав копытами великого итальянца, Граф неожиданно начал читать наизусть Бродского. Мне стало ясно, что он уже находится в другом измерении; он умело подвывал, имитируя манеру Козакова — по его словам, он дружил с Козаковым, считал его плохим режиссером, а фильм «Покровские ворота», столь любимый миллионами, — жалкой поделкой ремесленника. После Феллини мы уже не спорили с ним. Тут ему позвонил человек, которому он с радостью сказал, что сидит за столом с приличными людьми, но они культурно незрелые, заблудившиеся в трех соснах, и позвал абонента вывести нас из египетской тьмы для того, чтобы дать качественные ориентиры на всю оставшуюся жизнь. Спустя пять минут нарисовалась живописная парочка: он — реликтовый отец русского постмодернизма — и его очередная семнадцатилетняя пассия, дизайнер из Ялты, работавшая в жанре концептуальной пластики. Она лепила из человеческого дерьма фрукты и овощи. Последним хитом ее творчества была свекла. Особой изюминкой ее художественного метода было пропускать искусство через себя в прямом смысле слова. Она питалась только фруктово-овощной смесью и свежевыжатыми соками, а потом, уже на выходе, лепила, лепила… Работать ей было очень непросто: художественных планов было много, а говна — мало. Постмодернист боготворил ее за возраст, за авангардизм, а особенно за пельмени, которые очень любил. Он никогда не ссорился с ней, видимо, боялся, что пельмени могут оказаться ненатуральными, то есть пропущенными через себя, а поглощать художественные объекты в качестве пищи он не мог, как культурный человек. Теперь за столом воцарилась атмосфера полной духовности. Подошедшие духовные силы с удовольствием пили и закусывали, даже дизайнер взяла творческий отпуск и наяривала ризотто с белыми грибами без намека на последующее художественное воплощение результата поглощения. Граф затеял с ними беседу о структурной лингвистике, далее плавно переходя на личности, и сказал литератору, что последний его роман есть то, из чего лепит его муза. Автор терпел, доел люля-кебаб, вытер губы и сказал Графу, что русские капиталисты — еще большее дерьмо, и что они разграбили недра, и что Третьяковых и Мамонтовых что-то не видно — одни жлобы и уроды. Граф обиделся сильно и кинжальным ударом пригвоздил всю интеллигенцию к позорному столбу; досталось всем, особенно больно он лягнул Новодворскую — видимо, в этом было что-то личное. Оказывается, много лет назад, на заре перемен, Граф бродил в стане демократической оппозиции и при сборе средств жертвам террора спиздил немало денег, отданных в его фонд доверчивыми коммерсантами на благое дело. В.И. ударила его по лицу за это публично во время «круглого стола» по проблемам нравственности в политике.

Постмодернист громыхал жалкими формулировками, Граф тоже не щадил своего горла, и в момент апофеоза девушка робко заметила Графу, что ее гуру имеет право бросать вызовы наглым хозяевам жизни — в этом долг художника. Граф посмотрел на нее бычьим глазом и сказал: «А ты, животное, вообще молчи!» Пауза была затянувшаяся, все замолчали, мой товарищ делал мне знаки перевести тему, и я предложил тост за женщин, которые несут свой крест за муки творчества. Выпили все. Литератор поиграл желваками — решил не отвечать на выпад, все-таки проекты требуют средств, а словом человека не убьешь, это не более чем литературный прием. Еще попили водки, но огонь дискуссии потух. Принесли счет, отдали его Графу, он механически перебросил его мне — закалка прошлого, дело не в деньгах!

Постмодернист с дизайнером попросили упаковать недоеденные пельмени. Мы с товарищем как дураки посмотрели друг на друга и пошли. Надо бросать пить и встречаться в парке: дешево и сердито!

Тибетский барабан

Утром позвонил товарищ и доложил, что вернулся из Тибета. Сергеев тоже собирался в Лхасу, но жена решительно сказала «нет», он не стал спорить, понял, что духовные искания — не его удел.

Друг горячо убеждал Сергеева, что в Тибете его горизонт значительно расширится, но Сергеев знал, что это не так, — он давно понял: куда ни поедешь, ничего не изменится, только дорожные неурядицы отравят существование.

Новые правила, когда нужно раздеваться в аэропортах в интересах безопасности, однажды привели Сергеева к неприятностям.

Он летел в Самару, три раза отложили вылет, он от ярости выпил в буфете, и когда объявили посадку, он был готов. На спецконтроле, когда предложили снять ботинки и все остальное, он спросил ядовито:

— А трусы не снять? — и стянул их.

Его тут же сняли с рейса, и он хорошо запомнил ночь в отделении транспортной милиции, с бомжами и людьми без документов.

Друг все преодолел, доехал до Тибета и убедился, что Тибет для чужих — это Диснейленд. Монахи превратились в аниматоров, как в турецких отелях: они исполняют для пресыщенных иностранцев программу «В поисках просветления».

Потом эти люди приезжают домой и вещают всем, как они духовно выросли и очистились. Признаться честно, что ты проехал десять тысяч километров и ничего не получил, не каждый может.

Друг Сергеева был другим: он выпил и открыто заявил, что ничего не нашел. Единственное, что его потрясло, — это встреча на окраине Лхасы: он встретил соседа по коммунальной квартире в Сокольниках. Он не видел его около двадцати лет, а встретил в Лхасе, с бритой головой, отсутствующим взглядом, в оранжевом облачении монаха.

Товарищ постеснялся спросить у бывшего соседа, как он из райкома нырнул в далекий дацин, какой смысл ищет бывший расхититель партийных взносов и будущий лама.

После литра с Тибетом покончили, перешли к домашним делам, досталось всем: власти, женам и особенно культуре в текущем моменте.

Стали говорить о театре, который оба когда-то любили, сегодня, слава богу, оба туда ни ногой: там кричат и говорят чудовищные тексты, понять, что это классика, невозможно. В театр пришли люди, выросшие на «Ласковом мае», и такие же режиссеры, желающие объяснить новому зрителю, что король Лир — мудак, не знающий, как составить договор дарения, а дочери его — прикольные телки и папа чисто не прав. Они верят, что Басков поет в опере, а Газманов — поэт. «И мы так можем, — думает зритель, — только бабок найти надо».

Сергеев сказал пьяному товарищу:

— А ты, брат, сноб, ты свое высокомерие засунь в жопу. Твои Любимов и Захаров на безрыбье тоже морочили голову целому поколению, и что теперь? Под гипнозом ты был?

— Да, манипулировали, согласен, но все же не так грубо, все-таки люди ремеслом владели, — ответил товарищ и упал лицом на стол.

После короткого сна в салате и кинематографу, и всей литературе современной приговор был вынесен однозначный: все говно, аргументы в данной дискуссии не нужны — сердце подсказывает и душа болит.

— Пойдем к бабам, они не подведут, — завыл в голос обманутый товарищ.

Сергеев осмотрел товарища и понял, что он до баб не дойдет, а если дойдет, то расстроится еще больше, чем от искусства, и решил отправить несостоявшегося шаолиньского монаха домой в Бескудниково, где его ждала женщина, с которой он жил, ничего не давая взамен.

Сам он тоже чувствовал себя обманутым вкладчиком: столько лет они с другом уважали себя, считая, что они не такие, как все, что у них есть мотив. Они погружались в призрачный рай чужих слов и грез, замирали с восторгом, глядя на экран или сцену, подглядывая чужую жизнь, роняли слезы над чужими судьбами, не заботясь о своей, так бездарно прожитой.

Так и состарились. Все им уже не нравится, и голова назавтра болит, и сыр не такой свежий, как в 82-м году. Эти пьяные разговоры о высоком тоже надоели, как лицо в зеркале каждое утро, которое брить нужно все дольше и дольше.

Сергеев по инерции зашел в ночной клуб, где мог за свои деньги услышать, что он совсем еще орел, но понял, что и этот театр ему уже не под силу вынести.

Он ехал домой, где его ждала женщина, не виноватая в том, что он съезжает на обочину и пытается ухватить свое прошлое за чужую задницу.

Переходящее знамя

Мальчик из Тамбова в 65-м году приехал поступать в Москву, он дул в валторну, инструмент изящный, в разрезе напоминающий женские половые органы. Он был хорош собой — златокудрый фавн с есенинскими глазами, — его родители были почтенные люди: папа — начальник РОВД, мама — врач-педиатр. Сына отдали на музыку, как водилось в то время. Он подавал надежды и оправдал их, поступив в Московскую консерваторию, без блата пройдя конкурс и обаяв женскую часть приемной комиссии, особенно забрало женщину по истории музыки, сорокапятилетнюю профессоршу, еще совсем нестарую, жившую с дочерью от первого брака в Малом Кисловском переулке рядом с консерваторией. Мальчик в общежитии жить не хотел: грязно и холодно, и добрая профессорша договорилась с соседкой из третьей квартиры, где мальчик стал жить в домашних условиях. По правилам музыкальных заведений патронирование учеников было нормой, педагоги всегда видели в учениках больше чем студентов, а многие жили даже в семьях педагогов на правах детей. Наш случай был несколько другим. Женщина-профессор включилась в жизнь юноши с неистовостью и подлинной страстью, мальчик был очень милым, воспитанным, хорошо ел, еще лучше улыбался, гулял с собакой патронессы, выносил мусор, делал мужскую работу в женском жилище и совершенно не интересовался жизнью студенческой молодежи, не пил с ними вина, не рассуждал до хрипоты о пьесах Губайдуллиной и невероятных пассажах Гидона Крамера, он относился к своей валторне как к инструменту столяра, она была для него как рубанок или бензопила для лесоруба. Легкие у него были хорошие, губы чуткие, ему удавалось извлекать из нее все, что хотели педагоги и все остальные. Он учился по воле родителей, он тайно знал, что дудеть он будет в жизни в свою дудку, и уж точно не под чужую. В нем был талант совсем не музыкальный, он был по природе торгашом, торговать было его страстью, предметы торга не имели значения. Там, где возникал материальный интерес, и была его стихия. Ж.П. (женщина-профессор) привечала его, дарила ему вещи, водила его на выставки, в дома известных людей, гордилась им, как дорогой сердцу игрушкой, и играла с ним в игры на грани фола, ее будоражила его молодость, она желала его как последнюю страсть. Он легко поддался на ее уловки, и все случилось зимним вечером естественно и ослепительно, мальчик поразил ее своей интуицией и неукротимой силой. Все ее перманентные партнеры — доценты и музыкальные критики, хорошо знавшие природу любви и историю вопроса, в практике были нелепы и слабоваты, она хотела бури и получила ее как Государственную премию. Дочку отдали на пятидневку в сад, и мама с новым сыном стала жить открыто под негодующие вопли соседей и ученого совета. Ж.П. вызвали к ректору, она пришла решительная и благоухающая, ответила на все вопросы, отмела доводы моралистов. Она держалась уверенно, членом партии она не была, имела дядю в Совмине, и от нее отстали, а вскоре перестали даже судачить, просто люто завидовали женскому счастью отдельно взятой женщины. Мальчик повзрослел, заматерел, отпустил бороду, как купец Третьяков, стал ходить основательно и медленно, розовые щеки под бородой пропали, и он стал визуально старше. Ж.П., наоборот, летала пчелой, взбодрилась и явно помолодела. Дочь, в выходные приехав домой, играла с папой-сыном и была счастлива. Закончив учебу, он получил место в аспирантуре, его воткнули в оркестр Гостелерадио, где он играл вторую валторну, а в антрактах в домино в паре с третьим тромбоном. Стал выезжать за рубеж, тут его талант бизнесмена раскрылся в полном объеме, лучше его никто не мог купить, а также продать, он знал весь механизм товарообмена и нажил неплохие деньги. Каждый год он позволял себе покупать новые «Жигули», всегда одного цвета, чтобы не вызывать классовой ненависти у окружающих. Ж.П. лезла вон из кожи, чтобы сохранить свое лицо и тело, но время неумолимо. Дочь от первого брака из ребенка превратилась во взрослую барышню, тоже совершила мамин трюк, забеременела от однокурсника, аборт делать было поздно, и в доме появилась третья женщина, а мужчина до сих пор был один. Внучка поставила точку в бабушкиной погоне за четвертой молодостью, и она сдалась. Села на свою задницу и стала воспитывать внучку. М.Т. жил с ними, кормил весь дом, возил их на дачу, ну, в общем, был один в трех лицах:

папы, мужа и дедушки. В лице его они видели Отца и Сына и Святого Духа. Падчерица оплакала свою любовь к идиоту-однокурснику, огляделась по сторонам и увидела, что счастье ходит рядом, и не только ходит, но и спит, ест и даже посматривает на нее дурным глазом, забыв, как качал ее на коленях в детстве золотом. Расстановка сил была такая — ему было 37 лет, бабушке 65, падчерице 25. Дочка заперлась с мамой в спальне и сказала, что счастья нет, что она повесится или спрыгнет с крыши, все кругом твари и недоноски. Бабушка все поняла, заплакала и переехала в детскую, где сопела внучка. Вечером, гуляя по инерции с мальчиком-мужем и собакой, кокер-спаниелем, похожим на ее любимого детеныша, которого она вырастила для себя и вот теперь должна была отдать, чтобы дом не рухнул и не раздавил их всех, она долго не могла начать этот жуткий разговор, но, собравшись с силами, сказала ему, что она боится за дочь и не будет возражать, если он поможет ей пережить стресс в его постели (сказать в «их постели» она не смогла, не сумела). М.Т. похлопал глазами, сказал: «Ну что ж, будем спасать». Спасать он начал ее в ту же ночь, под сдавленные стоны бабушки-жены и сопение внучки. Все как-то наладилось, ничего явно не изменилось, только в композиции одна часть поменялась на другую, и все. В 91-м году после всех дел он влез в бизнес с подачи дяди из Совмина — последний подарок бабушки любимому, — отселил бабушку с внучкой на дачу — ребенку нужен воздух, а ему бабушка мешала радоваться жизни с новым поколением. Новая жена (естественно, гражданская), подготовленная матерью с малых лет служить мужчине верой и правдой, была незаметна и внимательна. М.Т. много работал, дома бывал редко, но жену не обижал, денег давал много, чужим ребенком не попрекал, внучку качал на коленях, как маму, и баловал, как принцессу. Приближался Миллениум. Переход в третье тысячелетие в этой семье ознаменовался переменами глобальными. Внучке незаметно стало двадцать, мама от хорошей жизни заболела раком молочной железы, ее ждала операция и инвалидность по женской части. В ночь с 31-го на 1-е вся семья сидела в загородном доме за огромным столом в мерцающем свете свечей и сверкании столового серебра. Тихо звучала музыка, в доме было тепло и пахло елью. Во главе стола сидел венец творения — М.Т., крупный мужчина с остатками золотых кудрей, с пивным пузом, купающийся в собственном соку, как астраханский балык вместе с тамбовским окороком. Ему еще не было шестидесяти, он был в полной силе. Напротив него сидели женщины, его женщины, которых он перемолол на своей мельнице, отправил их на заслуженный отдых и не выбросил на улицу, он был добр и помнил хорошее, он любил их, как умел, они любили его, понимая, что обречены потерять его как мужчину каждая в свое время. Он раздал всем сестрам по серьгам и конвертам, выпил за свою семью в трех поколениях, погладил вторую жену, пощекотал бабушку и церемонно поцеловал ручку внучке. Старшее и среднее поколения переглянулись, все поняли. Выйдя из гостиной, перед тем как разойтись в свои комнаты, бабушка сказала дочке: «Наше переходящее знамя». Внучка поехала с дедушкой в «Гостиный двор».

Поэт в России больше, чем…

Мужчины, как правило, женятся под давлением обстоятельств. Внутри данной особи живет железный принцип: совместное проживание — не единственная форма существования. Можно было бы и не жениться, но мама, папа и т. д.! Я и сам первый раз женился из корыстных побуждений. Я жил с родителями в двушке без вариантов размена. Родители мои были уже серьезно больны, и мой темперамент никак не способствовал их спокойной лекарственно-больничной жизни на пенсии. Приходить поздно, валяться до обеда в выходные, пьянствовать на их глазах было нестерпимо. Кризис поколений заставил меня жениться на девушке с квартирой в центре. Она была ни хорошей ни плохой, а жить с ней, казалось, будет удобно. В то время хороших писателей было мало. Одним из них был Трифонов, написавший блистательные книги о жизни, непохожие на блуд и гадость советского реализма. Так вот, я поступил, как герой его повести «Обмен», где герой тоже совершил обмен в угоду своему удобству. Но мораль его деяния всегда одинакова: платить за все приходится не квадратными метрами, а кровью, сердцем и ночными кошмарами.

Через несколько лет после брака в рутинной жизни старшего инженера с женой-пианисткой и маленьким ребенком стало понятно: «что-то все-таки не так, все не так, ребята». Ребенок рос, жена учила детей играть на рояле одно и то же произведение, которое я до сих пор знаю наизусть. Оно называлось «Инвенции И. Баха». Она сама учила его и делала всегда ошибки в первой и третьей частях. Дети, которые учились у нее, делали те же ошибки; и моя дочь тоже играла «Инвенции Баха». Фальшивые ноты данного произведения довели меня до крайности, и я начал изменять жене предпочтительно с женщинами без голоса, музыкального слуха и с отсутствием ритма.

Условий для адюльтера при социализме было немного. Гостиницы недоступны, у друзей тоже не забалуешь. Только поездки в колхоз давали некий оперативный простор. Были еще командировки, но это не носило системного характера. А вот в деревне на сене под портвейн рушились моральные устои целых структурных подразделений. Страсти кипели нешуточные: у застенчивых научных сотрудников срывало крышу. Я думаю, что это была явная антисоветская деятельность. Диссидентствовать по сути было опасно, а вот разрушить социалистическую мораль таким приятным способом было даже очень, очень. Тем более что направить свои усилия при социализме было некуда. Можно было читать книжки, ходить в театр — то есть смотреть на чужую жизнь, поэтому и были аншлаги и большие тиражи. И только завалить в колхозе машинистку или конструктора III категории — в этом было нечто героическое, праздничное и жизнеутверждающее. Гормоны ничего не стоили, дефицита у людей с этим не было, т. к. Госплан эту номенклатуру не планировал. Вот они и обменивались ими без контроля внешних и внутренних органов. Все же радостно, что природа выше, чем государство и общественный строй. Я тоже по мере сил гармонизировал свои отношения, используя нестандартные методы обольщения. Моим учителем был доцент медицинского вуза, профессорский сын, которому показали больную Ахматову. Он удивил Анну Андреевну тем, что в шестилетнем возрасте наизусть прочел ей «Реквием». Эта встреча была для него судьбоносной. Он поверил в силу стихотворного слова и в дальнейшем пользовался всем многообразием данного вида искусства. Он был высокохудожественным персонажем, книгоман, библиофил в золотых очках. Круг его почитательниц составляли актрисы местного драмтеатра, студентки филфака, молодые преподавательницы музыкального училища — в общем, богема. Время было небогатым.

Вот каким мне запомнился день рождения ведущей актрисы академического театра с зарплатой 84 рубля в расцвете творческой карьеры. Она проживала в театральном общежитии, где в четырехкомнатной квартире жили три актрисы, а в одной из комнат — дирижер оркестра с первой скрипкой и собакой от первого брака. Дирижер недавно ушел от старой жены из-за эстетических разногласий. Она не разделяла такое увлечение мужа, как Шнитке и Пейдж, а скрипачка разделяла и таким образом стала делить и супружеское ложе, и близость на ниве авангардизма. Что может быть возвышеннее?! Старая жена требовала назад собаку, а муж не отдавал, обидевшись, что в сухом остатке собака ей была дороже, чем он сам. Вот в такой дом мы пришли с доцентом на день рождения к актрисе трагического дарования, идолом которой была Анна Маньяни. Наша Анна была малорослой и неказистой, но с глазами Жанны д’Арк. Ее амплуа было травести, то есть играть мальчиков в тюзовских спектаклях. Она претендовала как минимум на Джульетту и принцессу Турандот — мы не отговаривали. В будущем поклонение Маньяни изменило ее. Она упала на репетиции «Ромео и Джульетты» в оркестровую яму, сломала позвоночник, долго ходила в корсете, и профком выделил ей дубленку. Она блистала в ней лет двадцать, вышла замуж за сына Героя Советского Союза, местного мажора. Он ее бил смертным боем, бросил ее, оставил с больным ребенком. Я же увидел ее через тридцать лет седой старухой с ненормальными глазами и званием заслуженной артистки республики. Но этого еще с ней тогда не случилось.

Ей было двадцать лет, и она только начинала свою карьеру. Мы с доцентом принесли бутылку вина «Узбекистан» за 2 руб. 20 коп. Я подарил ей книгу А. Перрюшо «Тулуз-Лотрек»; она поставила на табуретку пачку печенья, и пир начался. Доцент читал Пастернака, скрипачка наигрывала импровизации, собака выла! Всем было хорошо. Вина пили мало — слишком духовной была атмосфера. Вечером выключили свет. Зажгли свечи, и доцент запел Галича. Градус происходящего повышался. Девушка Белла с филфака стала шарить у меня в брюках для полноты чувств. Она считала себя похожей на молодую Ахматову на известном портрете в фиолетовом платье, но сходство было очень условным. Единственным признаком сходства была челка — в остальном же она была толстой, неуклюжей еврейской девушкой, растленной поэтом-доцентом. Доцент научил меня, что есть три книги, которые могут завалить любую интеллектуалку. Б. Пастернак — из серии «Библиотека поэта», сборник «Камень» О. Мандельштама и Марина Цветаева в издательстве «Академия». Нужно было сделать три укола. Первое — начать с Цветаевой, два-три хита, потом Мандельштам, что-нибудь социальное и напоследок «Свеча горела» Пастернака. Третий выстрел был всегда контрольным, и фигурантка сама просила войти в нее, трепеща и дрожа. Доцент говорил, что были и крепкие орешки. И тогда у него был отравленный кинжал Гумилева «На озере Чад…». Был случай, когда после этого ему предлагал себя замдекана лечебного факультета, член партии.

Под чтение доцента я сумел овладеть актрисой, которая не была приглашена на праздник, а просто жарила картошку с тушенкой на кухне. Я думаю, что это был побочный эффект поэзии Серебряного века.

Уехал я из этого города навсегда и много лет спустя приехал с Максимом Дунаевским на его творческий вечер. Он был в расцвете своей славы, жена — Андрейченко, «Мэри Поппинс» и т. д. Мы с ним успешно все провели. Мои друзья пригласили нас на обед. Люди они были хорошие, добрые, интеллигентные, с глазами, в которых горел синий свет «Нового мира» и блики «Зеркала» Тарковского.

Они тихо радовались рядом с маститым композитором. Он был мил, доступен, поиграл на инструменте, попел с моими друзьями, плотоядно поглядывая на местную Клеопатру из районо, которая в принципе могла ему дать для своей кредитной истории. Муж ей тоже нравился, но дать человеку из телевизора — соблазн великий. Максим не решился, а она тоже не блядь же какая-то.

Так вот доцент на праздник не пришел, стушевался. Хотел прийти с письмом своего папы-профессора к Исааку Осиповичу Дунаевскому, но письмо не нашел. А просто прийти счел неловким — зассал, в общем.

Стихами теперь никого не возьмешь! Прервалась связь времен…

Директор поворотного круга

Сергеев работал в большом концертном зале монтировщиком сцены, носил задники, вешал кулисы, но у него была и отдельная задача: он отвечал за механизм поворотного круга.

Данное устройство позволяет менять декорации на сцене одним поворотом, то есть он всегда мог повернуть круг и обнажить закулисное пространство, где стоят актеры, ожидающие выхода, видны вся грязь и обман искусственной жизни, которые не видны при свете прожекторов.

За сценой света нет, яркость и блеск, только что сорвавшие гром аплодисментов, поворотный круг превращает в размалеванный и пошлый балаган.

Вот такие рычаги были даны Сергееву для управления искусством, а он ценил доверие и скромно называл себя директором поворотного круга.

В реальности его личный поворотный круг провернул в один день его жизнь.

Выпускник института военных перевод-чиков, отличник, получивший специальность «референт-переводчик», отправился на службу в братскую Эфиопию, в штат военного советника, двухзвездного генерала — знакомого его родителей.

Новая, вольная жизнь захватила его, он запил с группой товарищей по оружию и вскоре под знойным небом Африки из краснощекого отличника превратился в красномордого пьяницу и вора, торгующего военной амуницией для нужд местных борцов с режимом, которым в рабочее время советовал, как его сохранить.

Он сошелся с туземкой из племени очень загорелых людей и жил, как шейх, но с советским паспортом, под крышей разведорганов. Эти органы терпели его какое-то время, но когда половой орган Сергеева зашел далеко в африканские дали, ему дали под зад коленом и отправили на родину как утратившего доверие. Не помог и дядя-советник, даже для него это был перебор.

Карьера Сергеева закончилась, он даже не расчехлил ранец, где лежал маршальский жезл, в его рюкзаке остались только рваные носки, блок «Мальборо» и африканская маска, очень похожая на папу девушки, с которой он предал родину.

Родители Сергеева стойко перенесли фиаско ненаглядного сыночка, посчитав, что во всем виноваты африканское солнце и несбалансированное питание в месте дислокации.

Покрутившись какое-то время в разных чиновничьих коридорах, он понял, что по основной специальности он места не получит, и пошел в искусство — служить Мельпомене, Психее и Талии, а не отцам-командирам небожеского происхождения.

Мир искусства в лице костюмерши Луизы, немолодой девушки сорока лет, с усами и крупным бюстом нестандартного размера, принял его в свои объятия. Так он познал все прелести театрального закулисья. Она, как Данте, провела его по этому аду, но когда она не видела, его поворотный круг приплывал к молоденькой балерине из кордебалета, а иногда к раздатчице из служебного буфета. Всем трем Сергеев ничего не обещал, крутился на своем поворотном круге, из света в тень перелетая.

С пульта управления своего круга он видел многое — как во время съездов и больших собраний по его кругу ходили большие люди: генсеки и министры, герои и полярники. Он видел, как в правительственной ложе руководитель страны снимал туфли и шевелил занемевшими пальцами, как щипал буфетчицу министр здравоохранения, запустив ей руку под юбку во время исполнения гимна.

Народные артисты пили у него в пультовой во время пауз и увертюр, он видел, как режутся в карты тромбонисты с трубачами, когда солирует струнная группа, видел, как балерины, только что грациозно парившие лебедями, попадая за кулисы, вяжут носки своим внукам в ожидании следующего выхода.

Он переживал за друга из балета, который ломал спину, таская по сцене стокилограммовую лошадь — жену главного балетмейстера. Танцовщик жаловался, что с такой лебедью до пенсии не дотянет.

Это тайное знание давало Сергееву страшную силу: он мог поворотным кругом обнажить всё их бесстыдство и мнимую значительность, он чувствовал, что управляет этим миром и у него в руках рычаги.

Иногда он позволял себе пошутить. Во время празднования Дня металлурга на сцене в декорации была домна, пылающая неживым огнем. Он повернул круг, и домна обернулась старым ящиком, как избушка на курьих ножках: к залу передом, к сцене задом.

В домне, не заметив поворота, очень народный артист зажимал цирковую гимнастку в позе «6 на 9». Плавка шла так хорошо, что вот-вот должна была пролиться горячая струя, но вышел конфуз, Сергеев доказал руководству, что произошло несанкционированное срабатывание механизма, о чем он давно писал, требуя планового ремонта.

Главного инженера и народного артиста наказали за халатность, гимнастку пожалели, но перевели на два месяца кормить голубей и сняли с гастролей в Болгарию.

После этой истории у Сергеева появились сталь во взгляде и чрезмерное высокомерие — он понял, какая сила в его руках, и перешел к решительным действиям.

Он долго вынашивал зловещий замысел, и день этот наступил.

В праздник, когда на сцене собрался весь цвет страны, в апогей собрания он одновременно включил поворотный круг и механизм, открывающий оркестровую яму, на которой стоял стол президиума.

Весь президиум ссыпался в яму, как солдатики в коробку. Сергеев торжествовал. Он исчез, и говорят, его видели потом в Эфиопии, где он до сих пор шаманит, практикуя обряды вуду.

Родителям спустя несколько лет он прислал фото его племени, где он, вождь, стоит в окружении загорелых маленьких Сергеевых.

Поворотный круг после этого разобрали, и теперь никто не может повернуть жизнь вспять.

В плену у Афродиты

В середине девяностых Кипр был для многих русских первой страной экономической эмиграции. Люди зарабатывали первые деньги, бросаясь в офшоры, в безналоговый рай, строили дома, селились на берегу моря и готовились прожить в райских кущах до старости. Русские туристы, пока еще не готовые к Испании и Лазурному Берегу, бросались на каменные берега Средиземного моря, поглощали нехитрую греческую еду и пили «Метаксу» — коньяк местного происхождения. В разное время после шоковой терапии была мода на разную выпивку: россияне, имевшие в арсенале разновидности алкоголя, такие как водка, вино и шампанское, ринулись пить разноцветное зелье, изготовленное в подвалах Польши и Венгрии.

Первым хитом, помнится, был «Амаретто», псевдоитальянский ликер с миндальным запахом в различных вариациях: «Амаретто ди Саронно», «… ди …» и т. д. Выдуманные польскими алкогольными рекламодателями названия звучали как песня. Если по названиям провинций Италии, употребляемым в марке «Амаретто», составить карту Апеннинского полуострова, то можно сразу стать и Колумбом и Васко да Гама.

Второй знаменитостью была нешведская водка «Абсолют» того же венгерского розлива с цветными добавками: черная смородина, лимон и еще что-то, что, уже не помню.

Из коньяков признана была, конечно, «Метакса».

Главное открытие тех лет — это мартини, за это можно было получить от девушки все, включая ключи от квартиры. На вопрос, что вы будете пить, ответ был всегда один: «Мартини бьянко». Название так грело душу и возвышало их.

Так вот: Кипр, «Метакса», таймшер — символ успеха 90-х, как спутник, балалайка и советский балет для нерусских.

В это благословенное время по заказу одной из телекомпаний в творческую командировку поехала группа мастеров жанра. Цель была снять «Новогодний огонек» на Кипре под пальмами с русскими звездами, которые должны были петь хиты прошлых лет. Квартет состоял из лебедя — популярный телеведущий, рака — продюсер и щуки — художник-постановщик, был еще и режиссер — молодое дарование, но какое он был животное, я уже не помню — забыл басню. Цель была проста: найти пятизвездный отель с большим бассейном, построить елку-пальму и снять снежную феерию под кипрским солнцем. Идея не совсем ахти, но жизнеспособная и оправдывающая съемки за границей, что тогда считалось круто. Ездили мы на джипах по всему острову с утра до ночи, искали натуру для развлечения, играли в игру с очень простыми правилами. Нужно было загадать известного человека из любой сферы и за минимальное число наводящих вопросов определить его имя (Чапаев, Рафаэль, Екатерина II). Составили пары: продюсер с телеведущим и художник с режиссером. Играли часами; художник с режиссером всегда проигрывали, что выводило художника из себя. Телеведущий знал все: например, все песни советских композиторов, слова, музыку, авторов текстов, все до последнего гвоздя — победить его было невозможно. Художник всего не знал, и даже огромная воля и бешеная энергия не давали ему победы. Класс бьет силу — смириться с этим он не мог и раз за разом просил начать новый раунд.

Мы проехали весь остров: Пафос, Ларнаку, Лимасол, Айя-Напу — что-то где-то кого-то не устраивало, ракурсы, фокусы, экспозиции! Они так заебали творческими поисками, что хотелось уже перенести «Огонек» в Москву и закрыть тему, но вдохновение не оставляло мастеров, отбивших себе жопы на дорогах Кипра. Пришел день рождения продюсера, и в связи с этим был запланирован ужин в старом порту на берегу моря в ресторане, славящемся свежайшими морепродуктами. Художник был человек с выдумкой и подготовил вечер с исполинским размахом: он любил экзотические подарки, умел выбирать нечто и дарить это с театральными эффектами. Гости уже собрались: вечер на берегу моря, рыба плещется в аквариуме, ледяная водка, — но художник задерживается, застолье течет в хорошем темпе, атмосфера — душевная. Продюсер-именинник рассказывает истории своей немудреной жизни — это был его конек в застолье. Это было золотое время их трио. Все любили друг друга, делили все поровну, и за столом им не было равных. Они втроем поднимали любой стол на уши; еще живы свидетели этих феерических импровизаций, где все цеплялось одно за другое, реплика одного давала буйную энергию другим — это было пиршество остроумия и блеска, которого, увы, теперь нет, ушло в песок с ростом их благосостояния. Пауза затягивалась, художник не приезжал, видимо, что-то не заладилось или сценарий у него был такой. Он знал толк в режиссуре малых форм, особенно ему удавались заключительные аккорды. И вот тогда под музыку Е. Доги из фильма «Мой ласковый и нежный зверь» въезжают тележки из-под напитков, на которых стояло десять фигур, по очертанию женских, закрытых в покрывала, и вслед за ними выходит улыбающийся художник, довольный произведенным эффектом. Свет потушен, звучит барабанная дробь, покрывала одновременно падают, и взору публики предстают десять девушек всех цветов и оттенков, рас и географических точек. Художник объявил, что это подарок и можно выбрать двух или забрать всех. Состав был высокохудожественным: две филиппинки, три славянки (Румыния, Болгария, Словакия), три представительницы монголоидной расы и две девушки из Эстонии (они представляли северные народы) — вот такой букет ООН. Именинник слегка охуел — такой выбор ему делать не приходилось никогда! Ну, бывало, выбирал из двух некрасивых лучшую, но так никогда. Особое удивление вызывало то, где он раздобыл все это великолепие. Творческий коллектив за два дня до этого проехал по всем притонам Лимасола, видел весь контингент — чистый порожняк! В центральном притоне, где были собраны лучшие силы, был проведен кастинг, где в роли эксперта выступал продюсер, человек с опытом посещения борделей Европы и Азии. Он обстоятельно выспрашивал хозяина о каждой из них, выясняя условия употребления живого товара. Последней каплей для хозяина-албанца был невинный вопрос: «Можно ли их использовать сзади?» Он понял, что здесь особый случай, и сказал, что в баре у него стоит парень, который любит это дело, и не надо морочить голову. Из притона выгнали всех после того, как режиссер предложил заплатить за товар заблокированной кредиткой с истекающим сроком действия. Албанец вежливо сказал, что прокатать эту карту можно только в заднице у бармена, и это его порадует. И после всего этого художник выставил такой эксклюзив!

Выбирали недолго, монголоиды были отвергнуты из-за птичьего гриппа, эстонки — как бывшие соотечественницы. Колебания возникли между славянками и филиппинками, девушка из Словакии по имени Миша отпала по понятиям — «какой Миша?». Тянуло к филиппинкам; парочка была еще та: внучка и бабушка. Они были второй день в стране и очень боялись, что их не возьмут. Продюсер провел геополитический анализ и понял, что лучше помочь бедной Румынии, а не «азиатскому тигру», который был уже на подъеме, болгарку взял режиссер. Все поехали в самый большой найт-клуб Кипра, где хотелось разжечь себя танцами на столах. Филиппинок тоже взяли, хотя художник хотел только внучку, но внучка шла в комплекте с бабушкой. Мы, бывшие советские, понимали, что к дефициту всегда давали сопутствующий товар принудительного спроса. Румынку звали Ригонда, имя ее было по марке радиоприемника или еще чего-то, она жила в Венгрии и была там национальным меньшинством — это и определило мой выбор. Вся группа приехала в клуб, где местные уже танцевали на столах; хозяева клуба встретили нас с почетом, художник сразу нарисовал им картину процветания клуба с фантастическим шоу в его исполнении, которое привлечет сотни чартеров из стран СНГ, Америки и Израиля. Мы получили с ходу VIP-стол с открытым баром, нам представили группу танцовщиц из Харькова, которым художник предложил работу в «Новогоднем огоньке», о котором они и не мечтали. Они готовы были ехать с нами в «Фор сизонз», где мы жили, но, поколебавшись, им было отказано. В гостинице все разошлись по номерам: художник с филиппинками, я с Ригондой, режиссер — с болгарской розой по имени Иорданка. Продюсер жене изменять не хотел по этическим соображениям — она была беременна. Через десять минут позвонил режиссер и спросил, как дела. Дел у меня не было, и мы пошли к художнику проверить его потенциал. За дверью его люкса громко играла музыка, стоял дикий вой раненого марала. Мы стали стучать — он не открывал, еще в машине мы пришли к выводу, что эти два плюшевых медвежонка — «бабушка и внучка» — дадут жару в честь своего приезда на славный кипрский берег. Мы опять стучали ему в дверь, кричали: «Открой, имей совесть, подарок ебешь!» — но он выл, как будто с ним работал доктор Менгеле, специалист по операциям без наркоза в Дахау.

Вернувшись в номер, я захотел спать и предложил режиссеру румынку, чтобы освободить свою постель от инородного тела. Режиссер взял — он тогда уже любил бонусы. Утром на завтраке состоялся разбор полетов.

Первым легко отчитался телеведущий; грязных помыслов он не имел, спал с открытым окном, был свеж и бодр после бассейна. Режиссер тоже был доволен, но скрыл, что, кроме болгарки, на сдачу взял и румынку, — он всегда был скрытным. Продюсер долго раздумывал, соврать ему или сказать правду: воспитание врать не позволяло, и сказал, что девушка была не востребована, как вся румынская литература. Художник молчал, ковыряясь вилкой в омлете, и не реагировал на отчет товарищей. Потом он зашептал сиплым остатком голоса, что медвежата порвали его, как тузика, что бабушка, оказывается, преподаватель любовных игр центра подготовки супертелок для Потайи, а внучка имеет черный пояс по минету. Особое очарование придавало этой парочке то, что они были ростом с сидящую собаку, совершенно одинаковые, как близнецы. Он сказал, что сорвал голос во время оргазма, а их было восемь затяжных и два средних.

Работа уже не имела никакого смысла, «Огонек» не состоялся, но жару мы дали.

Телеведущий сам реализовал этот проект и получил «Тэфи».

Фиаско

Ведущий модного радио, пухлый мужчина сорока лет, вышел после эфира на улицу и получил по лицу от невзрачного молодого человека, который не был атлетом. Он, видимо, и спортом никогда не занимался, типичный ботаник и на первый взгляд — имеется в виду сегодняшний принцип встречать человека по машинке, часам и ботинкам — добился немногого. Он приехал на метро, встретил звезду эфира, дал в рожу и растворился во Вселенной. Ведущий завизжал, выбежала охрана, план «Перехват» ничего не дал, а на сайте радиостанции появилось сообщение, что нападение на ведущего организовано врагами России.

Ведущему дали охрану, он стал опасаться за свою жизнь и намекать в эфире, что жизнь его висит на волоске. Он сетовал, что не начал жизнь в эпоху «Реал-транс-хайер». Волосы оставили его без сожаления — он их крутил, навивая на палец, и дергал, читая книжки и мечтая покорить весь мир.

Мир, не зная его планов, жил сам по себе и до недавнего времени не мог знать, что где-то в России вспыхнула сверхновая звезда по имени Всеволод — имя, конечно, не простое, со смыслом. Миша сам его придумал для внешних контактов, и вот время пришло.

Есть люди, которым не нравятся собственные имена — они им не соответствуют. Многие проститутки называют себя чужими именами, особенно популярны Стелла, Белла и Анжела — они желают во время работы поставить кармический заслон на свою гуманитарную деятельность. Наш герой принял новое имя, а старое забыл вместе с папой, старой женой и дочерью от первого брака, начал жить с чистого листа.

Он смолоду хотел славы и признания, пытался петь, танцевать и участвовал в общественной жизни, но Бог, кроме тщеславия и хорошей памяти, ничего не дал, Всеволод (дальше В.) прочитал немало книжек, но усвоил немного. Мог при случае процитировать Пушкина, но прославился знанием наизусть Ильфа и Петрова — цитировать «Золотого теленка» было модно у фарцовщиков, толкающихся на Комсомольском и Садово-Кудринской, и за это ему разрешали иногда кое-что заработать по мелочи.

В МГИМО его не приняли, а он так завидовал замшевому пиджаку политического обозревателя В. Зорина, стоящего на Тайм-сквер и обличающего звериный оскал капитализма. Ему тоже хотелось обличать, но пиджак хотелось больше.

Пришлось податься в технический вуз после очередной неудачной попытки поступить в театральный, где он срезался на басне Крылова про квартет — комиссия поняла басню буквально и приговор ему вынесла: «Идите, юноша, в народное хозяйство, там от вас меньше вреда будет».

Он не поверил и поступил в Большой театр младшим реквизитором, где сразу получил роль: в костюме третьего слуги подавал меч и кубок с отравленным вином во втором акте Марису Лиепе в спектакле «Спартак». Спектакль шесть раз смотрела мама, и в их коммунальной квартире в Зачатьевском переулке его стали звать Артист.

Его выгнали из Большого, когда он тренировал фуэте, надеясь когда-нибудь заменить звезду. Одно фуэте у него получалось, но он потерял равновесие и случайно задел ногой народную артистку, проходившую мимо. Вышел скандал, и его выперли из Большого как диссидента — так он говорил своим знакомым, показывая пальцем наверх.

После эстетической несовместимости с окостеневшим в догмах Большим он поступил в театр-студию на Юго-Западе, где в овощном магазине играли весь мировой репертуар в новой редакции главного режиссера, творческий метод которого состоял в том, что режиссером может быть каждый, и актером тоже. Тут и талант В. пришелся ко двору: он курил с актерами во дворе, но на сцену его не выпускали, он служил администратором и в этой роли был Гамлетом, королем Лиром и царем Федором.

Учеба хлопот ему не доставляла — при его памяти и толстой жопе он успевал и даже получал повышенную стипендию, но славы громкой в институте не имел, там котировались отъявленные комсомольцы, спортсмены. В команду КВН его не взяли из-за интриг: он хотел быть капитаном, а его брали рядовым, но после Большого идти в кордебалет он не мог.

С девушками у него тоже не все ладилось: ему нравились высокие и красивые, с пышной грудью, как Элизабет Тейлор в «Клеопатре», но им до него дела не было. Сколько ночей он видел себя Марком Антонием — не счесть. Он просыпался с мокрыми трусами, видел в зеркале свои пухлые щеки и с грустью плелся в институт, где все девушки были разобраны, даже косые, кривые и горбатые. Мужской вуз как армия — в дело шли все, кто мог ходить, дышать и лежать.

Альтернатива была через дорогу — в текстильном институте, где этого добра было пруд пруди. В. сговорился с товарищем, бойким парнем и охотником, у которого в общежитии текстильного были связи. Тот повел В. искать приключений, и они их нашли на обе свои жопы.

На автобусной остановке возле общаги стояла девушка — одна и с хорошими данными. Бойкий товарищ решил показать В. свое мастерство пикапера-соблазнителя в экстремальных ситуациях. Он заговорил с ней, использовав древний прием уболтать модным тогда текстом «С точки зрения банальной эрудиции…». Не успев закончить свою тираду, он получил удар под зад крепкой ногой молодого человека, увидевшего, что его девушку домогаются два хмыря. Бойкий упал, а В. пробежал стометровку в стиле Борзова, превысив норматив ГТО на целую секунду. Когда они опять встретились с Бойким через десять минут, тот сказал, потирая жопу, пострадавшую от удара нервного воздыхателя: «Бывают проколы, сынок! Да и телка, скажу тебе, какая-то левая, сейчас я покажу тебе свой гарем».

Бойкий был сыном ответственного работника Моссовета, который на незаметной должности помощника решал вопросы, жизненно необходимые населению, не без пользы для своей семьи. Бойкий ездил в институт на «Жигулях», а это в 80-м году было покруче, чем сейчас на «Бентли». У него было удостоверение оперативного комсомольского отряда, и вахтер отдавал ему честь, как работнику органов.

Гарем располагался на третьем этаже, в комнате жили четыре девушки. Элизабет Тейлор не наблюдалось, но одна была похожа на Удовиченко из фильма «Место встречи изменить нельзя». В. решил, что Манька Облигация для него будет в самый раз.

Их встретили тепло, девушки надеялись выйти замуж за москвича и пробовали разные варианты. Они быстро накрыли на стол, «Удовиченко» достала грелку и налила в стаканы виски домашнего изготовления (самогон, закрашенный корицей).

В. не пил алкоголя, но тут решил для смелости перед грехопадением нарушить заповедь и выпил. Разум его померк, и он очнулся на кровати. За окном была глубокая ночь, Бойкого не было, девушки сидели за столом, пили чай и говорили о своих женских делах: обсуждали проблемы месячных и у кого какой член на курсе. В. стало обидно, что его в расчет не берут, но он молчал, надеясь обрести тайное знание о противоположном поле.

Через час, когда все затихло, он ушел, доехал на поливальной машине до дому. Мысли о несовершенстве мира кружились в его пьяной еще голове, но в эту ночь он решил, что когда-нибудь он, как олимпийский Мишка, поднимется в небо и все будут хлопать ему и плакать, что он улетел.

У подъезда его встречала рвущая на голове волосы мама, он на нетвердых ногах вошел в дом и заснул. Мама решила утром отвести его в любимую Третьяковку, чтобы сын, увидев дивные лики женщин Венецианова и Боровиковского, исцелил свою душу. Но он равнодушно прошел мимо них, остановился возле кустодиевских купчих, восхитился их формами и пожалел о вчерашнем.

В конце 90-х он уехал в Америку, купил замшевый пиджак и пошел на Тайм-сквер, встал на место В. Зорина и сказал в воображаемый микрофон воображаемой аудитории: «Вот я и в Америке», — но его никто не услышал.

Он делал бизнес, продавая на улице канцелярские принадлежности и фальшивые ручки «Монблан», но однажды на улице к нему подошел господин и предложил отправить его представителем от настоящего «Монблана» организовать сеть по продаже в СНГ.

Ему купили билет, дали суточные и на гостиницу, он полетел на историческую родину.

Родина в лице бедной мамы и соседа, подрядившегося встретить его в Шереметьеве, чтобы не переплачивать бандитам, приняла бизнесмена в объятия. Он вез факс и ксерокс для своего офиса с тайной надеждой их продать и заработать.

Прожив целый месяц в Москве, он удивлялся, как поднялись его бывшие товарищи по вузу: Бойкий вообще стал крутым, папа внедрил его в пару-тройку совместных предприятий — иноземцы вложили деньги, а папа Бойкого вложил своего сына, как гарантию безбедной старости, на должность вице-президента.

За месяц ничего не случилось. В. продал оргтехнику, напечатал визитные карточки региональным представителям по странам СНГ и стал ждать руководителя центрального офиса. Собрав своих одноклассников в ресторане в Малом зале Дома композиторов, он накрыл им поляну за двадцать американских долларов и купался в лучах славы. Он всех их назначил представителями в разных странах и раздал визитные карточки.

На следующее утро в его офис в Бескудникове, где были только старый диван и лампочка на потолке без абажура, пришла одноклассница — в школе она числилась первой красавицей, и он о ней даже не мечтал. Она пришла, ослепленная роскошью вчерашнего стола, и бросилась к нему в постель, забыв о муже-однокласснике, назначенном В. старшим вице-президентом по России. Одноклассница не хотела вице, а хотела хозяина и получила его. Она хотела в Америку, и В. обещал ей — не хотел расстраивать. Она уехала в свои Химки готовиться к жизни на Пятой авеню. На худой конец она согласилась бы на Малибу.

Приехал представитель центрального офиса, удивившись лимузину «Москвич-2141», но, узнав, что у машины двигатель от «БМВ» 1961 года, успокоился. В «Пенте», где он жил, устроили встречу региональных представителей. Одноклассники еще раз поели заморских деликатесов, получили по ручке для презентаций и разъехались по домам, предварительно сдав В. ручки на хранение в центральном офисе.

Вечером водитель арендованного «Москвича» привез двух девушек, и представитель компании попал в рай всего за 200 долларов — 40 долларов получили девушки, а остальное забрали В. с водителем. Девушкам так понравилось в «Пенте», что они провели в ней три дня и денег больше не попросили. Когда американец уезжал, они искренне плакали. Американец тоже плакал, понимая, что такого он не получит нигде и ни за какие деньги. Красной площади он не увидел, но Россию узнал и полюбил.

Фирма по продаже ручек помахала ему ручкой, расходы списали на нестабильность в странах Восточного блока.

В Америку В. больше не поехал — понял, что здесь он быстрее найдет свое место. Он попробовал вступить в Аграрную партию, но колхозники не поверили в чистоту его помыслов и в список на кресло в Думе не включили, хотя он настаивал, что он внук кулака и папа, которого он не знал, как Павлик Морозов, тоже погиб за правое дело.

Он начал ходить в Останкино, как на работу, и посещать все ток-шоу, проявляя бешеную активность. Его лицо стало мелькать в разных передачах, он из массовки перешел в первые ряды, с ним уже здоровались многие ведущие, он обладал чудесным даром быстро, яростно и жарко говорить по любому поводу и понял, что смысл сказанного не имеет значения — нужна энергия, а горящий взгляд он натренировал дома перед зеркалом.

Слава пришла к нему в ларьке на «Октябрьском поле», где он покупал чипсы. Хозяин ларька узнал его по передаче об изменах: он сказал тогда, что мужчине можно, а женщине — никогда. Женщина из Думы заявила, что это тендерный фашизм. Никто не понял, но у него как у фашиста взяла интервью крупная газета, и он прославился.

Его имя в результате этого недоразумения стали упоминать со словами «так называемый фашист». Маме это не нравилось, но он объяснил ей, что это пиар.

Так он оказался управляемым невидимым пастухом в табуне, скачущем с канала на канал, с одной радиостанции на другую.

Здесь он понял, что в этих людях нет никакой тайны, он может не хуже, чем все эти депутаты и эксперты, — они жевали свое сено и слушали свист направляющего хлыста, главное — не сбиться с ноги и не снимать шоры.

Он начал хорошо питаться на кулинарных шоу и вечеринках, куда его стали приглашать как узнаваемое лицо, научился говорить на камеру и позировать прессе, набрал вес, физический и политический, захотелось поскакать самостоятельно, как в песне, но не под седлом и без узды — узды он не боялся, но ему нравился длинный повод, и он ему представился.

Одно модное радио позвало его вести авторскую программу «Про все на свете».

Он стал работать, нес всякую околесицу, пел, хрюкал, визжал в эфире, четко отрабатывая коммерческую рекламу, и народ стал слушать его, чувствуя: он один из нас, он такой же, но они ошибались — такой же, да не такой.

Он втайне презирал свою аудиторию, считая этих людей быдлом. Едущие по утрам в своих «Фокусах» и «Опелях», они были ему неинтересны, он манипулировал ими, навязывал им новые потребности и кредиты, точки зрения коммерческих структур и политических партий — ну, в общем, работал на свою перспективу, и это ему нравилось.

Со временем он совсем оборзел, несогласные с его оценками люди, звонившие ему в эфир, получали хамские комментарии и просто оскорблялись — не всем это нравилось, но ведущему это придавало силы, и безнаказанность распаляла его. Он когда-то вычитал где-то, что буржуазия любит, когда ее оскорбляют, и считал, что добавляет перца в свою передачу. Он трогал и больших людей, но как-то избирательно: одних очень не любил, а другим полировал булки с большим энтузиазмом, зная, что пастух не дремлет.

Кроме простых слушателей, он стал пинать поверженных львов информационного пространства — без них на эфирной поляне он чувствовал себя вольготно, сравнивать его стало не с кем, а люди быстро забывают былых кумиров, им всегда подавай новенькое и не всегда первой свежести. В. как раз был второй свежести, но пахнул резко: новая мода, новые запахи.

Он чувствовал, что стоит на пороге, когда его ракета зависла на старте в большую политику. Он готовился взлететь в другую галактику и там вершить сверху судьбы цивилизаций, но что-то случилось: он узнал, что ему готовят замену в эфире на блондинку, которая удивляла страну своей милой улыбкой и непроходимой тупостью. Цель дирекции была ясна, он ушел в геополитические дали, надоел всем своим назидательным тоном. Решили, что в его эфире продавать услуги офисной публике лучше с блондинкой: каждый будет чувствовать себя умнее ее, а это греет.

Он узнал об этом под Новый год, с первого января он был свободен, телефон его замолчал, все друзья из разных табунов поскакали дальше.

Тридцать первого декабря он поехал к маме в Зачатьевский, съел свои любимые сырники с изюмом и лег спать, как всегда перед новогодней ночью. Проснулся в три часа ночи и понял, что теперь все будет без него — он проспал свое будущее.

День рождения стиральной машины

Утром 28 марта Хариков чувствовал себя неважно, что-то в нем играло, но мотив явно был чужой, то есть мотивчик знакомый, но слова, которые он произнес при пробуждении, удивили жену чрезвычайно.

Он вспомнил, что ночью по городскому радио FМ, которых развелось как проституток, сказали, что завтра день рождения стиральной машины и это надо отмечать, потом в той же программе обучали надевать презерватив губами, а на десерт госпожа-основательница и художественный руководитель академии имени М. де Сада (до перестройки она руководила Дворцом пионеров) в студии наказывала своего раба (в мирной жизни он работал в такси) — била его кожаным стеком по «Фаберже», а ведущий комментировал для тех, у кого нет возможности видеть это по Интернету.

Это радио страшно удивляло Харикова — он явно не мог понять, зачем каждый день рассказывать и показывать секс-игрушки и объяснять преимущества страпона перед фистингом.

Хариков не отличался ханжеством и пуританином не был, но, послушав в очередной раз о достоинствах смазки для нестандартного секса с грызунами, посчитал это чересчур: необязательно дискутировать об этом в прямом эфире, когда дети и старики еще не почистили кто зубы, а кто-то их производные. «Перебор», — подумал Хариков и пошел в спальню детей — проверить, не участвуют ли они в дискуссии об этом в информационном пространстве.

Потом он вернулся в свою спальню и попал на тему «Как избавиться от неловкости в секс-шопе». Ведущий, как он себя представлял, проповедовал свободную любовь. «Нет запретных тем, — жужжал он, — в любви все средства хороши, кроме насилия и скотоложства, хотя если по согласию и хомяк домашний, то можно, но детей по возможности нужно убрать с глаз долой, когда делаешь это».

Какую бы игрушку ни принесла в студию спонсор передачи «Интим для своих», все ему нравилось. Любой каприз можно было купить по Интернету, презентация хлыстов и шприцев для накачки в мошонку бодрящих жидкостей — все радовало его как ребенка. Это был счастливый случай, когда работа и удовольствие идут, лежат и стоят рядом.

После рубрики «Ищем точку G» Хариков решил позвонить и выяснить, какую сверхзадачу выполняет данное произведение радийного искусства.

Он стал набирать телефон прямого эфира всего за 1 у.е. за минуту, но эфир был занят желающими — теми, кто еще не нашел точку счастья.

Пока он дозванивался, на связь вывели ветерана, который сразу сказал, что уже ушел из сада наслаждений, но точку найти попробовал бы: столько лет прожил, а ни разу не нашел.

— Плохо искали, — глумливо посмеялся ведущий и предложил купить навигатор для поиска за 50 у.е.

— Не потяну, — сказал ветеран и повесил трубку.

Потом в слезах позвонила учительница биологии из Барнаула и просила быстрее дать инструкции по поиску, так как, учитывая разницу в часовых поясах, ей надо бежать на урок в православную гимназию, а опаздывать нельзя — это грех.

Шофер-дальнобойщик из Воронежа, с голосом, не оставляющим сомнения по поводу того, сколько он принял на грудь, сообщил, что это проще простого, но объяснить не успел — его позвали к столу товарищи по работе и девушки из плечевых эскорт-услуг на федеральной трассе «Дон». Они точно знали все точки, но не хотели продавать свое ноу-хау бесплатно.

Предложили приехать на 45 км под Батайск, и на месте они покажут мастер-класс за небольшие деньги, но от души.

Наступил черед Харикова вступить в дискуссию. Редактор, девушка в возрасте его дочери, голосом участкового поинтересовалась:

— Какой вопрос?

Хариков ответил туманно:

— Хочу найти ответ, как найти эту черную кошку в черной комнате.

— В каком смысле? — уточнила редактор. — У кошки, что ли? Ну что ж, это новый поворот обсуждения. Вы в эфире.

Хариков никогда никуда не звонил, не писал в газеты, не посылал эсэмэс на игры и лотереи. Он всегда удивлялся людям, сидящим на ток-шоу и звонящим в эфир с вопросами. Что двигало этими людьми, если это не подставы или за бабки? Когда сообщали, что позвонил миллион человек, он удивлялся, откуда набралось столько неравнодушных, откуда столько вопросов? Видимо, накопилось за столько лет без гласности и свободы.

Он услышал свой голос в прямом эфире, и он ему не понравился — небодрый, нечеткий. Ну что ж, в первый раз…

— Давайте ваш вопрос, абонент Хариков, — потребовал ведущий и гаденько засмеялся: — У вас говорящая фамилия, по теме нашей передачи.

Харикову стало противно. Он много лет слушал издевательства над своей фамилией и не считал ее особенной. Да и отец объяснил ему, что корень в ней не от гадкого глагола — фамилия была древней, когда таких передач в помине не было.

Хариков прокашлялся и спросил ведущего невинным голосом:

— Скажите, а ваша мама и детки знают, чем вы здесь занимаетесь?

Ведущий без смущения ответил: конечно, но какое это имеет значение к теме поиска точки G?

— А маме вы подарили бы на 8 Марта фаллоимитатор с подогревом и сменными насадками? Дочке рассказали бы, как достичь оргазма с помощью вишневых палочек?

Хотели бы, чтобы ваш сын служил в секс-шопе работающей моделью для показа качелей радости в кожаном шлеме и с яйцами, зажатыми в бархатных тисках?

Ведущий сбавил обороты:

— Я бы мог вас отключить от эфира, но Вольтер сказал: «Я умру за ваши убеждения!..»

— Вольтер такого не говорил, — ответил Хариков. — Вольтер здесь ни при чем, а вот вы можете объяснить, почему за деньги налогоплательщиков вы справляете свою нужду в прямом эфире с повтором в три часа? — прокурорским тоном загрохотал Хариков.

— К нам рвется из Москвы слушатель, который в прямом эфире найдет точку и мы увидим это с помощью нашего спонсора-провайдера сети «Без границ». Попадите в наши сети! А пока — новости.

Хариков понял, что первый раунд он выиграл по очкам, набрал номер телефона еще раз, но редактор ответила:

— Есть и другие желающие высказать свою точку зрения, а вы, мужчина, больше не звоните, вы врун и наглец! На какое радио вы работаете? Это непорядочно!

Хариков передохнул, выпил воды и вернулся в спальню. По радио звучали фанфары. Они нашли, что желали, прямо перед рекламным блоком. Ведущий задыхался от радости, что все нашли, он сам даже у себя научился находить и тайно мечтал издать брошюру «Точка G как национальный проект».

Корпоратив

Мода нынешнего времени называть любую пьянку корпоративом раздражала Сергеева.

Люди пили всегда, кто-то каждый день, на заводах и фабриках все ждали 11 часов и посылали в магазин молодого пролетария, и он проносил на груди и в штанах водку или вино, нес их бережно, как «Искру» или листовки, и потом в обед начинался ежедневный корпоратив, после которого никто уже не работал — все ждали конца рабочего дня, чтобы добавить, а потом поговорить, почему плохо живем.

Сергеев работал в НИИ, у них был спирт для протирки контактов, и они с коллегами пили его каждый день и много говорили о несовершенстве мира. Спирт на рабочем месте — огромная привилегия, и Сергеев, ответственный за его получение, был в большом авторитете.

Компания у них в отделе была особенная: все люди интеллигентные, на работе много читали и пили, а потом начинались рассказы — кто, когда и с кем.

Особенно выделялся один старший научный сотрудник Б. Он обладал редкой особенностью погружаться в прошлое. По мере опьянения он начинал вещать: после первого стакана говорил, что после войны работал в спецподразделении по ловле диверсантов в подмосковных лесах, после второго признавался, что он сын Зорге, на третьем стакане представлялся участником Куликовской битвы, и ему уже не наливали.

Все знали, что он не служил в армии, в НИИ попал как зять замдиректора, в науке шарил не очень, но, как член партийного комитета, имел авторитет. Его прятали в кладовке с инструментами, и до утра он стонал там, погруженный в свое пьяное прошлое.

Сергеев после перестройки подсуетился и, будучи к тому времени замом в своем НИИ, сумел приватизировать его, отправить на пенсию директора-академика, которому было уже девяносто лет, но он не собирался на покой — к нему никто в кабинет не ходил, он приезжал, садился в кабинете, ему приносили чай, и он дремал или читал одну и ту же газету, где был напечатан указ о награждении его Ленинской премией за прибор, который он изобрел по чертежам, украденным в Америке славными органами.

С тех давних пор он наукой не занимался, боролся за мир в различных международных организациях. Так и жил, пока Сергеев не отправил его на покой, обещая похоронить на Новодевичьем с ротой почетного караула.

Старика вынесли из кабинета завхоз и водитель, он плыл по лестницам цитадели науки, и в руках его была фотография, где он с Эйнштейном в Стокгольме на фоне ратуши.

Сергеев начал строить корпорацию и к Миллениуму построил себе дачу, дом в Монако и шале в швейцарской деревушке на имя жены, верного друга и соратника.

Людей своих, работающих на него, он любил, платил, правда, мало, но праздники для них устраивал с артистами и поляну накрывал, денег не жалея, — пусть порадуются два раза в год, почувствуют заботу и ласковую руку барина.

Сам он любил артисток: после выступления приглашал в отдельную комнату и говорил с ними, лишнего себе не позволял, ну мог иногда выпить на брудершафт или ущипнуть за сосок, в крайнем случае и кое-куда проникнуть ручками своими — кличка у него была Рукосуй, — а так больше ничего не позволял, верующий человек был, жертвовал на храм и заповеди соблюдал, кроме двух: не укради и не желай жены ближнего.

Он с юности любил девушек друзей запутать в свои сети, а потом и жен друзей соблазнить посулами и обманом, — любил он это дело, причиной всему был неудачный брак с первой женой, которая ушла от него к старому учителю музыки, плешивому и горбатому, от него, хоккеиста и звезды КВН. Он всю жизнь доказывал ей, что он герой, не забыв юношеской обиды.

На этот раз он пригласил певицу, которая ему нравилась, ему говорили, что она иногда позволяет себя любить за полтинник, но он тратиться не хотел, хотел слегка поиграть с ней, а если пойдет, то денег даст, только разумных: ну десятку, ну пятнадцать, но полтинник — это разврат и ханжество.

Праздник был назначен на 26 декабря, самый тяжелый день для перемещения по Москве: звезды первой величины ездили по местам выступлений в сопровождении спецбатальона ГАИ, самые крутые — на машинах ФСО, а остальные — кто во что горазд.

Сергеев уже собрался выезжать в ресторан на встречу со звездой, но ему стало плохо, заболело сердце, он понял, что прихватило серьезно, и велел жене вызвать «Скорую».

У него были страховка и личный врач, но он застрял в пробке и стал ждать реанимобили из главной клиники страны и двух европейских центров для подстраховки, но никто не ехал: Москва стояла, как в 41-м году, к центру не смогла бы пробиться танковая колонна Гудериана.

Сергеев лежал на диване и думал: «А на хера в этой стране деньги, если ты можешь сдохнуть от банального приступа стенокардии?» Жена выбежала на улицу и увидела, как по тротуару пробирается «Скорая», мигая и громыхая всеми сигналами. Она бросилась под нее, как Матросов на амбразуру, но реанимобиль вильнул перед ней и уехал лечить кого поважнее. «Странно», — подумала жена. Ей показалось, что в салоне «Скорой» мелькнуло знакомое по телевизору лицо.

Она вернулась домой. Сергеев тяжело дышал. Он попросил ее подойти поближе и стал диктовать номерные счета на Каймановых островах. Зазвонил телефон, секретарша сообщила, что звезда приехала на «Скорой», чтобы успеть к началу.

Полупроводник

У П.П. сегодня было два мероприятия: свадьба и поминки. В зале ресторана накрыли стол для поминок, людей ждали к трем, к шести в том же зале ждали свадьбу. Меню было таким же, только на поминках поставили кутью, а так все то же. П.П. пришел на поминки с открытия памятника, где продрог на ветру, и выпил рюмку за свое здоровье. Одет он был строго: пиджак типа «блейзер» и черная бабочка для скорби, одежда была универсальной и для балета, и для сауны. Подъ-ехали люди с кладбища, молча выпили, потом вспомнили покойника — какой он был великий человек, мастер художественного слова, сама доброта. Никто этому не верил, даже вдова, так как был он дрянь, бездарный писака и тиранил семью до самой смерти. Живой он слова доброго не стоил, а сегодня был его день. После пяти рюмок скорбь куда-то ушла, стали тихо рассказывать анекдоты. Жена сказала: «Пусть, он очень это любил». Потом подали горячее, все сняли пиджаки, образовался гудящий рой с укромным хохотком, и если бы не портрет с рюмкой, то это собрание можно было бы перепутать с юбилеем. К пяти часам все стали уходить, осталась только небольшая группа, которая всегда есть на всех застольях: их невозможно выгнать даже с поминок. П.П. домой перед свадьбой не поехал — да и зачем? Пробки. Бабочку поменял на красную, перешел линию невидимую и сразу оказался за свадебным столом, который уже накрыли. Свадьба вскоре началась, часть гостей он видел на поминках, но виду не подал. Веселья особого не было, но ели хорошо: невеста была немолода, вступала в четвертый брак, в этом же зале год назад она плакала безутешно по оставившему земную юдоль мужу — поэту ниже средней руки, прославившемуся поэмой-пародией «Кому на Руси жить хорошо» с масонской подоплекой. И вот год спустя свадьба с венчанием. Новый муж, отставник из внутренних органов, нашел в ней любовь и музу — он писал детективы с погонями и перестрелками, хотя всю жизнь просидел в кадрах. Муза была прекрасна, как молодая сирень, сделала к свадьбе круговую подтяжку и коррекцию фигуры посредством фуросемида и бисокодила. Платье заказали с корсетом, для особой притягательности с железными обручами, с конским волосом и моржовым усом. Это сооружение стянуло место, где была талия, так что лицо ее стало бордово-пунцовым от недостатка кислорода в нужном месте. Розовая вуаль сменила черную, и ожидания переполняли ее. Первой брачной ночи она не боялась — столько лет провела в писательских объятиях! Молодой автор ее испугать не мог — мастерство не пропьешь. П.П. плотно закусил и выпил, он проголодался после поминок. Невесту он знал с юности, когда-то в далекие семидесятые по пьянке сумел завалить ее в буфетной родного ресторана. Глядя на нее после многолетнего перерыва, он решил повторить, да и невесту он никогда не пробовал — мужчина он в настоящее время был с деньгами и положением и приглашен был как свадебный генерал. Он подсел к новобрачным, сказал ничего не значащие слова. Вышло весомо и многозначительно. Он обнял невесту за вновь образовавшуюся талию, шепнул ей в ухо, позвал в буфетную — войти в ту же реку второй раз и опровергнуть эту сраную философию, из-за которой его выгнали из университета много лет назад. Невеста вздрогнула, напряглась, но не сильно. Корсет мешал. Она решила, что легкая разминка перед боем не помешает, даже наоборот. Вернувшись из подсобки, она обняла жениха и поцеловала его в седую плешь. Все закричали «Горько», а ей, разгоряченной воспоминаниями, было сладко. Тамада, старый мудак из Москонцерта, стал рассказывать мохнатый монолог голосом Левитана о том, что сегодня в космосе соединились два корабля — «Жених» и «Невеста», бортовые системы работают нормально, стыковка произойдет по адресу метро «Аэропорт». Все смеялись старой шутке времен Белки и Стрелки, первых космических пассажиров. Потом невеста бросила букет, все ловили, сбивая посуду. Он достался собачке, хозяйка которой была лютой подругой невесты. Собачка бегала по залу в поисках кобелька, но не находила. Старая была собачка, слепая уже, но шанс свой упустить не желала. П.П. посадил невесту к себе на колени, как много лет назад, но сидеть ей было неудобно. Корсет давил, да и неловко было перед женихом. П.П. гладил ее и говорил жениху, что он ему завидует, но это было неправдой. Жених верил значительному человеку, он уважал всех, кого видел по телевизору. Окосев окончательно, П.П. открыл ежедневник — еще нужно было заехать на премьеру в Большой, выйти на поклоны с Жизелью в качестве спонсора, потом ночной просмотр фильма с Де Ниро и съемка с ним для сайта. Маэстро объяснили, что он местный как бы дон, а это он понимал. Приглашение в клуб для тех, у кого за пятьдесят (лимонов), он порвал еще утром, зная, что там, кроме проституток и визажистов, никого не будет. Он никуда больше не поехал, зашел в бельевую подсобку, рухнул замертво на мешки с грязными скатертями, как много лет назад, ожидая, когда откроют метро.

Полет шмеля

Писатель проснулся рано, в голове шумело, к этому прибавилась досада за вчерашний вечер, проведенный в клубе-казино, где он развлекал игроков в VIP-зале.

Бред произошедшего состоял в том, что там собирались самые азартные люди и, кроме игры, их не интересовало ничего; даже девушки, сидящие в баре, до конца игры не позволяли себе подходить к игрокам, а тут писатель! Ну известный, ну из телевизора! Да хоть Достоевский! Никто не нужен, кроме фарта.

Арт-директор, старый товарищ, звонил много раз, зазывал писателя: «Приди, выступи, тебя ждут». Да и гонорар в тысячу долларов обещал за полчаса. Писатель жопой чувствовал, что идти не надо, но советское воспитание и желание помочь старому товарищу, служившему в казино затейником, преодолеть не смог, согласился на свою голову. Так думал ранним утром известный писатель, потерявший свое лицо в прошлую ночь.

Звали в одиннадцать вечера. Писатель уже поужинал, захотел спать под шелест «Новостей», где целый день показывали сюжет о школьниках, убивших двух бомжей и собаку из экологических соображений, — мальчики хлопали глазами, не понимая, за что их ругают.

Писатель, возмущенный новостью, хотел ринуться к столу и написать статью «Не могу молчать», но снизу позвонили, что приехал «Мерседес» из казино, и пыл его растаял на кожаном диване «шестисотого», мягко летящего мимо еще живых соотечественников и их детей. В окне машины мир не казался таким отвратительным, а даже наоборот.

В сияющий огнями дворец приехали быстро, писатель прошел в VIP-зал, где его ждал управляющий казино и старый друг, поседевший и сгорбленный, но в золотой ливрее, — он был похож на старого слугу из плохого фильма о жизни знати. Бывший режиссер и неплохой актер, он служил, как старая канарейка в богатом доме: выбросить нельзя, но и слушать невозможно.

Оглядевшись, писатель попытался понять, кто его слушатели. Он увидел людей, чьи взгляды были устремлены на столы, где они вертели своей судьбой, не удостоив его даже взглядом.

Друг, заметив его смущение, сказал, чтобы он не беспокоился — встреча будет в ресторане, и они придут туда с огромным удовольствием. Писатель, как человек внимательный, подумал, что для того, чтобы доставить удовольствие этим людям, он должен превратиться в шарик и скакать по колесу, попадая в их загаданные цифры. Шариком он быть не хотел и пошел в ресторан готовиться к встрече с читателями.

Из читателей его узнала официантка, подрабатывающая ночами за хорошие чаевые. Будущий филолог, она поняла, что чаевые от него не получишь, метнулась к группе китайцев, входящих в ресторан, и потеряла интерес к его творчеству и личности — она подумала: «Чудеса, завтра расскажу на курсе, никто не поверит!» Пока объявляли по радио о встрече с ним, они пили чай со старым товарищем и тот рассказывал, что у него все хорошо — он все равно не спит, а здесь он среди людей, его здесь все уважают и даже дают бесплатно есть фрукты, но жаль — домой брать нельзя.

Читатели собирались медленно. Кроме китайцев, вошли три девушки из группы поддержки мужского достоинства, пять танцоров из шоу, выступающих после него, и две ростовые куклы в костюмах доллара в цилиндрах, и все. Что говорить этим людям, писатель не знал, но отступать было некуда.

Он вспомнил случай, когда ему вручали крупную премию от мецената, известного своей креативностью. Меценат придумал в церемонии вручения своей премии, чтобы писателя, награждавшего его фаворитку-поэтессу, вынесли в гробу, как у Пушкина: «И, в гроб сходя, благословил». Писатель лежать в гробу отказывался, но за 5 тысяч долларов согласился, что его вынесут сидя. Его вынесли и поставили на пол, он выпорхнул из гроба и вручил. Вышло смешно, но, слава богу, это в трансляцию не попало. Также не попал в трансляцию номер, придуманный меценатом, когда в момент выступления известного скрипача меценат подготовил сюрприз: он заказал в Японии радиоуправляемого шмеля за 25 тысяч долларов и запустил его во время финальной пьесы. «Полет шмеля!» Зал взревел от восторга, а скрипач чуть не сошел с ума и перестал выступать в Москве.

Писателю захотелось превратиться в шмеля и улететь домой, но его уже представили, и он подошел к микрофону Жидкие аплодисменты проституток заставили китайцев прекратить есть. Они ничего не понимали, но уважение оказали. Писатель пожалел в тот момент, что не написал о Мао. Он начал говорить о своих пудовых романах, об империях и тиранах, голос его взлетал и парил. Услышав знакомый по телевизору голос, в зал заглянули два горячих парня и стали фотографировать его на телефон, чтобы завтра похвастаться на рынке. Лучше всех слушали китайцы и одна ростовая кукла, в глубине которой оказался настоящий ценитель писательского дара: чтобы лучше слышать, он снял с головы часть костюма, и писатель увидел глаза, вдохновленные его речью. Он вспомнил, как великий режиссер говорил ему: «Если в зале есть хотя бы один человек, который вас слышит, значит, вы уже не зря вышли на сцену». «Старый мудак, — подумал писатель, — чувствую себя босиком на асфальте в слякоть».

Глаза куклы пропали, когда управляющий казино сделал ей замечание, велев поправить костюм.

— Ты на работе, сынок, давай встречай гостей, — сказал он, показывая на публику, собирающуюся на розыгрыш лотереи, где их ждала машина, которую всегда выигрывает родственник акционеров.

После цитаты из романа о Наполеоне фотограф, нанятый казино для снимков в галерею почетных гостей, спросил его о его жене, с которой он не жил уже лет сорок. Выступление завершилось, и началась лотерея. Ведущий, как попугай, выкрикивал номера билетов, выигравших призы, люди выходили, им хлопали, а писатель, узнав, что там десятки тысяч, загрустил окончательно — собственный гонорар показался ему жалким, и он почувствовал себя маленьким на фоне этого блеска и гибельного веселья.

Старый друг поблагодарил, предложил поужинать и выпить коньяку за 2 тысячи бокал, но писатель пить не стал, проклиная себя за неумение отказывать, за стыд, который он испытал.

Он вернулся домой, налил себе водки, выпил, закусил «Докторской» колбасой с майонезом, потом выпил еще и пошел спать. Во сне к нему пришли Сталин, Наполеон и Бисмарк и смотрели на своего автора жестко и безжалостно, в их глазах он читал немой укор.

Он терпеть не стал, пробормотал:

— Идите на хер, тираны! — повернулся на бок и захрапел.

Презентация как форма существования

Новый быт российского человека в девяностые годы пополнился новым видом досуга. В различных местах стали накрывать столы с икрой, осетрами и выпивкой и собирать всех, по принципу «Жук и Жаба», а также знаменитостей и кормить всех до отвала, дарить подарки, и все это на халяву. Ходили все, а желали попасть все остальные, кого не звали, а так хотелось. Появилась специальная группа людей, это был мощный отряд отчаянных людей, со своей разведкой и группой выработки легенд проникновения, эти люди легендировали себя под артистов, журналистов, официантов, ярким примером и гордостью была военная форма с трубой в чехле от контрабаса, в который входило до полутонны еды и выпивки. Они заходили, быстро определяли самые сочные куски на столах и начинали работать тремя группами — группа алкогольных напитков и холодных закусок, подразделение горячих блюд и десерта. Я видел сам, как один из них выпрыгнул на блюдо с осетром с кошачьей грацией Мэйджика Джонсона и забил двумя руками в свою сумку осетра, которого нес двухметровый официант.

Особенно ярким и колоритным из них был мастер жанра по кличке Орел из Риги, он работал один, без прикрытия, специализировался на приемах со спортивным уклоном. Его фишка была в том, что он ходил с теннисной сумкой, украденной из раздевалки у самого Макинроя на Кубке Кремля, с торчащими чехлами ракеток и имел абсолютный рекорд по упаковке деликатесов и алкоголя на скорость и качество. В те же секунды он пулей залетал в VIP-зал под предлогом проверки качества анчоусов и добавлял в сумку мелкие сувениры от генерального спонсора (Гермес, Дюпон), говно он не брал, а цветочную композицию для девчонки с филфака, которую нежно любил, добавлял из любви к искусству фитодизайна. Его все знали в лицо, и тогда он стал пользоваться париками и скульптурным гримом с помощью пьяницы-гримера, у которого он снимал комнату на Рябиновой улице. Его фантазии не было края, у него на руках были десятки удостоверений разных фондов и правительственных организаций, представительств несуществующих государств, но особенно он гордился своим ноу-хау — удостоверением в шкуре горного оленя с единственной надписью «Проход всюду», с орлом, триколором, цветной фотографией его в военной форме генералиссимуса, с собственной подписью, разрешающей себе самому все. Потом он стал ходить везде со своей девушкой, знакомить ее со всеми знаменитостями, его знали, он уже бурчал, если не было «Блю Лейбла», а пить «Джек Дэниелс» было ему уже западло. Его пригласили в корпорацию по связям с общественностью, он теперь звезда светской хроники.

Светлый мальчик (Памяти Игоря Юнга посвящается)

В шоу-бизнесе занято много людей, очень мало звезд, еще меньше людей, моральный авторитет которых бесспорен.

На сцене стоит звезда в лучах славы, но люди, сделавшие ее, всегда в тени. Их тысячи, их тьмы и тьмы, они редко получают овации и премии, но роль их огромна.

Игорь Юнг — художник по свету, ушедший от нас на переломе двух веков (в 2000 году), был таким. Он был Моцартом в своем деле, где не видно ремесла и пота. Он сам излучал свет, и приборы здесь ни при чем.

Высокий, красивый парень, всегда в черной футболке и джинсах, с улыбкой, равной всему «Мосфильму» с Голливудом, он любил всех, и все любили его.

Все, кто не знает его, представьте молодого, неразъевшегося Стивена Сигала, смеющегося, с неизменным хвостом, огромного, рукастого и бесконечно нежного человека.

Он был наивен и абсолютно непрактичен, не мог сказать на белое — черное, не мог сказать, если на сцене и в жизни что-то не так, что это гениально и здорово. Сколько раз он терял работу из-за своего честного взгляда на то, что делали заслуженные или народные…

Его частная жизнь всегда была в тумане: где он жил, на что — мало кто знал. Он стеснялся назвать свой гонорар, не рвал зубами свой кусок, к своему детдомовскому сиротскому детству относился с иронией — к нему там ничего не пристало, хотя, по обрывкам слов о прошлом, там было несладко.

У него никогда не было машины, пиджаков и прочих атрибутов сладкой жизни, никакого интереса ко всему этому у него тоже не было, он жил в согласии с собой, трудно, но счастливо.

Его приоритетами были работа, женщины, которых он любил всю жизнь, и детские слабости (он коллекционировал маленькие бутылочки спиртного и собирал пазлы).

Он рассказывал мне, каким ядерным взрывом для него был концерт «Пинк Флойд» в «Олимпийском», где он просидел три дня, не отрывая глаз от феерии, которую они сотворили. Для него на всю жизнь это стало образцом в профессии. «Это не „Пинк Флойд“», — говорил он на все, что делал, ставя себе такую планку.

Во время репетиций и гастролей он читал книги — Сэлинджера, Воннегута, всегда это были вещи безупречного вкуса, мог выпить, посмеяться чужой шутке и истории, что редкость среди творческих людей.

Его любили ВСЕ, он умудрялся работать с такими артистами, с которыми нормальные люди на одном гектаре и морковки бы не сорвали, но он мог — без лести и полирования булок.

Женщины в его жизни — это Песнь Песней, он был создан для любви. Это был не пошлый Казанова, собирающий мед на гастрольных дорогах, а Аполлон и фавн одновременно. Он погружался в этот океан, и все его обитательницы были для него золотыми рыбками.

В деле, которым он занимался, есть нюансы: художник по свету может из избушки на сцене сделать храм, а из лягушки прекрасную королеву, а может и наоборот, если не умеет или у него нет сердца. У него было огромное, доброе сердце, и свет, который он излучал, открывал миру иной свет, где все сливалось в огромную радугу.

В 44 года его не стало. Резко, в один день, он ушел в 2000 году, не найдя сил жить в новом тысячелетии. Он остался в прошлом, более теплом, более нежном времени, когда мы все были не так рациональны и прагматичны.

В тот день на Хованском собрались все, кто знал его и любил, разные люди, которые многие годы не виделись по разным причинам. Он за поминальным столом последний раз объединил всех. Там были большие начальники, «рабочие», как он говорил, имея в виду всю королевскую рать постановщиков, звезды, люди, с которыми он ходил в баню, и много женщин, которые любили своего мужчину. Они стояли в скорбной очереди у его последней черты, черной вереницей, объединенные общим горем, они целовали его в губы, прощаясь навсегда.

Он ушел от нас, отдав весь свой свет, и теперь на небе, когда у нас есть силы туда взглянуть, он смотрит на нас и помогает увидеть в себе лучшее, как всегда он делал на сцене и в жизни.

PS. Я очень жалею о том, что не успел пригласить его в свой дом на обед за семейный стол. Не успел, а он так хотел…

Публика

Итальянские туфли

Сергеев первый раз надел туфли в 20 лет.

До этого счастливого дня он носил нечто среднее между тюремными колодками и испанским башмачком.

Папа Сергеева всю жизнь работал на фабрике индивидуального пошива обуви, и вся семья носила нерукотворные изделия мастеров бытового обслуживания, которыми он руководил.

Папа Сергеев был талантливым руководителем, следил за модными тенденциями, находил новые модели, образцы их привозил на свою фабрику, их разрывали на детали до молекул, изучали под микроскопами, потом ставили на производство, и, увы, получалась не обувь, а пыточное устройство типа «ботинки».

Сергеев всю жизнь, до первых туфель, терпел адские муки в местной продукции. Врожденное плоскостопие усиливало физические страдания, нравственно он мучился, завидуя всем, кто не должен был носить папину обувь.

В советской жизни все было хорошо, но обувь, одежда и бытовая техника не соответствовали не только мировым стандартам, но и прямому назначению этих изделий со знаком качества.

Сергеев не хотел обижать своего папу и, пока тот не ушел на пенсию, терпел невыразимые муки, однако всему приходит конец.

По правде, Сергеев делал попытки завладеть парой отличных ботинок. Для этого пришлось использовать весь арсенал обольщения — познакомила как-то его подружка из библиотеки, где он, сняв обувь, читал днями напролет мудрые книги и модные журналы, что тоже было не очень доступно — очередь за хитами была, как и за всем остальным.

Стояние в очередях дисциплинировало народ, придавало его ежедневному существованию высокий смысл: достал — счастлив, не достал — значит, есть чего желать, и вообще очередь объединяет людей плечом к плечу, рука об руку, многим до сих пор этого не хватает.

Так вот, познакомили Сергеева с девочкой из обувной секции — она была товароведом, папа ее — заведующий секции в Доме обуви, и мама по обуви руководила в горисполкоме, вся семейка небосоногая.

Самым красивым местом у девушки-товароведа была обувь, все остальное, мягко говоря, не блистало — мятая какая-то она была, все вроде ничего — руки, ноги, нос, а вместе не цепляло. Но возможность ее безграничная одаривать людей сапогами и ботинками привлекала к ней всех модных чуваков в округе, они кружили над ней орлами и одаривали любовью и конфетами «Мишка на Севере», но ей хотелось настоящей любви, а Сергееву — новых ботинок, и их желания совпали, как ответы в кроссворде журнала «Огонек».

Сергеев начал ухаживать за девушкой, скрывая истинные мотивы, он навещал ее в обувной секции, говорил ей только о распиравшем его чувстве, модных премьерах и даже читал стихи, в которых все дышало любовью, называл ее Золушкой, намекая на внешний вид и потерянный башмачок (так он изобрел 25-й кадр, пробивая ее подсознание). Девушка требовала прогулок на Воробьевы горы, но он мягко отказывался, ссылаясь на плоскостопие, потом, раскалив кудесницу прилавка до потери разума, он предложил ей серьезную программу на выходные, узнав, что в понедельник поступит итальянская обувь для ветеранов партии и ударников коммунистического труда.

Программа получилась емкая: обед в кафе «Лира» на «Пушкинской» (там теперь пошлый «Макдоналдс»), потом концерт в «Олимпийском» — итальянские звезды Аль Бано и Ромина и ночь любви на «Войковской» в квартире бабушки, уехавшей на дачу.

Обед прошел душевно, Сергеев для минимизации затрат поел дома котлет и пил только вино «Арбатское» из винограда неурожайного 82-го года из Подмосковья. Виноград тогда не уродил, как всегда, а вино получилось хорошее — немного бордового красителя и свекловичного спирта, и все. Девушка налегала на салат «Мимоза» и согласилась на бифштекс с яйцом, потом отполировала мороженым ванильным (два шарика) и кофе с двумя пирожными «картошка».

Сергеев, сжимая в руке потную трешку, боялся, что не хватит денег на расчет, но, слава богу, хватило.

Ощущение тех лет, что не хватит денег заплатить за стол, отравляло радость от трапезы, аппетит был хороший: наберешь и то, и это, а все боишься, что обсчитают суки, а денег в обрез.

В «Олимпийском» места были на третьем ярусе, там сидели одни астрономы, у всех в руках были подзорные трубы и цейссовские бинокли, до сцены метров 150, а высота третьего яруса — десятый этаж сталинского дома — что увидишь без прибора?

Девушка морщилась, она привыкла на первом ряду, вместе со стоматологами и парикмахерами, лучшими людьми эпохи развитого социализма. В первом ряду все видно, даже трусы у солистки и прыщ звезды, а с десятого этажа сцена — как спичечный коробок, а артистов вообще не видно. Если пьяный придешь, можно даже не узнать, кто выступает.

Итальянский певец Аль Бано вообще маленький, но поет хорошо, что все у него «Феличита», а жена его Ромина красивая, но поет плохо и скандалит с ним. Так про них писали тогда в журнале «Ровесник» — глянце 80-х.

Сергеев раз попросил подзорную трубу у соседа, он дал на секунду. Сергеев хотел, чтобы его девушка увидела получше, а потом сосед трубу забрал, сам хотел смотреть не отрываясь за свои 1,5 рубля на ноги Ромины, маньяк ебаный — так Сергеев окрестил хозяина дальнозоркой оптики.

Одно радовало Сергеева: на верхотуре было темновато, его ручки шаловливые разминали податливое тело наперсницы, и это как-то скрашивало дешевые места и прелюдия шла по нарастающей.

После первого отделения Сергеев предложил не терять время на невидимую культуру и поехать к бабушке и спеть дуэтом песню любви без зрителей и вживую.

Королева обуви согласилась, Сергеев убедил ее в чистоте намерений, и она желала его, как Везувий в минуту извержения. В такси он позволил еще подогреть свою любовь, водитель, опытный малый, предложил остановиться у «Динамо» и за три рубля оставить машину на полчаса для полного контакта пассажиров, но Сергеев твердо отверг соблазнительное предложение — у него оставалось всего два рубля. Вышло красиво: он еще раз доказал своей Золушке чистоту собственных помыслов.

Мотивы не имеют значения, настоящие женщины ценят только поступки.

Приехали на «Войковскую», Сергеев сунул ключ в дверь и оцепенел — дверь была заперта на цепочку, бабушка вернулась из Рузы, поломав планы внука на вожделенную обувь. Девушка поскучнела и стала канать, что ей надо домой полить кактус. Сергеев задушил ее в объятиях и вспомнил про тепловой узел в бабушкином подвале, который хорошо знал со времен детства золотого.

Он завел разговор об экстремальном сексе — тема для советской девушки оказалась новой, он увлек ее, рассказал, что в Европе все этим занимаются кто в соборе, кто в лифте.

В соборе сделать шансов не было, в лифте воняло, Сергеев предложил подвал, сухой и чистый, девушка согласилась.

Толкнув дверь в кромешную тьму, пара гнедых, запряженных зарею, окунулась не в океан страстей, а в журчащий поток дерьма, текущего по полу, — недоработка в системе ЖКХ грозила убить запретную любовь.

Отступать было некуда, они встали на кирпичики, внизу шумел ручей, в воздухе пахло любовью, они сплелись, как пара змей, но потеряли устойчивость, зыбкая конструкция их любви рухнула с кирпичей на грешную землю, девушка потеряла внешний вид и одну туфлю вместо девственности.

Сергеев нашел башмачок, обтер его от дерьма и надел своей Золушке. Он на удивление подошел, так она превратилась в принцессу, но в подвальном говне.

Сергеев привел ее костюм в порядок, посадил на такси на последний рубль, а сам пошел к себе на Песчаную. Ноги летели в старых ботинках последний раз, он чувствовал, что туфли у него уже в кармане, и не ошибся.

Утром позвонила Золушка, попросила приехать за ботинками. Она вынесла лакированную коробку, в ней лежали два мешочка, в них сияющие ботинки, он сразу их надел. Понял, что никогда больше не наденет другие, выбросил старые в урну и ушел походкой свободного человека.

Он шел и не чувствовал их, он летел в них над землей, у него наконец выросли крылья, нигде ничего не жало. Он понял, что старые туфли тянули его к земле, а теперь он мог летать.

Прошло много лет, у него огромный шкаф ботинок, которые он не успевает сносить, да и машина не дает насладиться упругой ходьбой — куда ходить?

Иногда звонит Королева обуви: приходи на распродажу, дам скидку. У нее свой бутик, мужчины нет, обуви стало много, а двуногих мало.

Сергеев не ходит, не любит сейлы и старых подруг — они расстраивают его, показывая своим видом, какой он старый.

Техника на грани фантастики

У мужчин, рожденных при Сталине, есть ахиллесова пята: слишком насыщенное по времени прошлое и настоящее с бабками, давлением на все органы и пристальным вниманием представителей женского пола, годящихся кому в дочери, а кому-то и во внучки.

Технический прогресс от утюга в детстве до навороченного телефона со всеми прибамбасами иногда играет с ними злые шутки, доходит до мордобоя.

Сергеев купил диктофон для фиксации своих мыслей по совету товарища, работающего в крупной газете. Товарищ объяснил, что сегодня без подобного прибора политтехнолог такого уровня, как Сергеев, выборы проиграет еще на старте — какой кандидат позволит своему консультанту пропустить хотя бы одно слово, которое он изрекает за свои деньги?

Сергеев диктофон купил, лег дома на кровать и решил испытать прибор, обещающий лучшую долю из причитающейся за свои советы тем, кому никакие советы не нужны. Но порядок есть порядок — у порядочного человека все должно быть свое: врач, стилист, консультант по принятию решений и специалист-геммолог по камням — только не в почках, — по драгоценным. Сейчас все норовят всякую херню впарить — кто картину фуфловую с атрибуцией Русского музея, кто помидоры на рынке из кремлевской теплицы с сертификатом ФСО. Мастеров развелось перворазрядных — пробу негде ставить…

Так вот, Сергеев лежал на диване и тыкал пальцем в диктофон. Инструкцию, как всегда, читать не стал, только предисловие — мы народ самобытный, смекалистый, все своим умом постичь желаем, не зря про нас поэт сказал: «Во всем мне хочется дойти до самой сути…» Устал Сергеев от их японских инструкций и, методом проб и ошибок овладев тремя кнопками, решил записать свой голос в цифровом режиме, Включил «запись», а что сказать, не придумал. Лежал минут пять, потом решил лучше спеть, его девушки хвалили в караоке, когда он пел. Спел он куплет любимых «Московских окон», прослушал и охуел.

Какой-то пьяный мужик отвратительным козлетоном выл, а суки эти говорили ему: «Мужчина, у вас роскошный баритон». А он, дурак, верил. Вспомнился случай из прошлой жизни про этот ебаный баритон.

До выборных фокусов их агентство спорт окучивало, ну там прессу заряжало, рекламу спортивную делали на радио и ТВ, трудились, в общем, на спортивной ниве, кто дальше клиента швырнет на бабки спонсорские. Время лихое было, первые спонсоры, водочники и табачники, денег не жалели. «О спорт, ты мир…» Водки тяпнешь, сигарету в зубы — и навстречу рекордам!

Задачу поставили однажды Сергееву организовать открытие турнира международного по спорту № 1, до дзюдо еще дело было.

Сергееву поручили, потому что у него единственного с культурой полный фулконтакт был — первая жена ноты учила в музыкальной школе, у всех остальных нормальные бабы были, нигде не работали.

Сергеев заказ принял, на диван лег и через день сценарий принес: «Оркестр Большого театра вместе с Академической капеллой поет „Славься“ М. Глинки». Всем понравилось, особенно спонсорам из Америки — им наш гимн советский был как серпом по яйцам, а Глинку они не знали. Один, правда, знал, но перепутал с Мусоргским: ему бабушка из Одессы рассказывала, что гениальный композитор был пьяницей — он запомнил.

Сергеев быстро договорился с мастерами культуры — время бедное было, музыкантов как собак нерезаных, а зарплата не то что с гулькин нос, а с гулькин хвост с банкой пустой и голой жопой. Сговорились по пятьдесят долларов на рыло каждому Карузо и пакет сувениров от спонсора в виде бонуса. Дирижеру и хормейстеру отдельно за заслуги перед отечественной культурой по штуке, по костюму сборной России и кроссовки с эмблемой дикого зверя. Сергеев под мастеров смычка и вокала смету завысил и себе — положил в карман ровно столько, сколько они все вместе получили. «Креатив денег стоит», — убедил он свою дремлющую совесть и успокоился.

Пришел день открытия турнира. Спорткомплекс сиял огнями и звездами политики, спорта и прочими. Ждали первых лиц.

За два часа до начала собрались оркестр и капелла и выяснилось, что Глинка у них в разных интерпретациях и вместе они играть не смогут. Сергеев попытался нагнуть народных, но они стояли насмерть, Сергеев не понимал, чего они кобенятся, но деньги уже потрачены, пришлось проявить смекалку.

Он рассадил оркестр и хор по отдельности, оркестр играл на сбор гостей на усмотрение дирижера, а хору предложил петь а капелла — он слышал это слово от жены когда-то в период их брачных игр, так она называла половой акт без криков: в квартире, где они жили с ее родителями, была очень плохая звукоизоляция.

Хормейстер удивился его осведомленности, но согласился, что такой вариант возможен, и за это потребовал всем бейсболки и себе вторую пару кроссовок для жены в качестве компенсации морального ущерба. Сергеев спорить не стал, все-таки с нотами был его косяк, а за косяки надо отвечать.

Сергеев отвел хор в ложу, где они должны были петь, и тут оказалось, что в хоре 75 человек, а мест всего 40. Хормейстер стал выступать, что они не могут петь стоя друг на друге. Сергеев напрягся и предложил сократить хор до физического наличия мест. Народный артист вспылил, но Сергеев твердо сказал: «Урезать» — и выразительно показал на коробку с кроссовками, бережно уложенную в сумку хормейстера. Народный потупился, борьба в его душе шла нешуточная, но он сдался и выдавил из себя: «Тогда будет без баритонов».

Сергеев побежал в правительственную ложу и доложил главному по спорту, что все готово, но для страховки проинформировал, что из-за недостатка площади хор будет сокращенным, без баритонов. Чиновник прожевал маслинку и сказал благодушно:

— Да хуй с ними, с баритонами!

Сергеев понял, что все он сделал правильно — культуры много не бывает.

Когда история с баритоном подходила к концу в воспоминаниях Сергеева, позвонил друг из Твери и рассказал свою горячую новость: девушка, с которой он познакомил Сергеева в прошлый приезд, едет в Москву, просит ей помочь оценить инсталляцию местного мастера современного искусства, в котором товарищ слабо понимал — не мог поверить, что кучка дерьма гепарда на серебряной фольге от шоколадки «Гвардейский» с концептуальной подписью «Остатки прежней роскоши» не только имеет художественную ценность, но и есть истинные ценители на это гуано, готовые заплатить за него какие-то деньги. Этот окаменевший кал он брал на комиссию, хранил на дальней полке, оно не пахло, но интерес вызывало у некоторых ценителей: их было двое — начальник милиции и вице-мэр, и он готовил аукцион, где честный поединок выявит добросовестного приобретателя, который прославится в городе как покровитель искусств. «На каждое говно всегда есть покупатель», — мрачно пошутил Сергеев, вспомнив о своей работе и о девушке-художнице.

Девушка была миленькая. Сергеев пошутил тогда с ней, дал телефон и уехал в Москву с легкой грустью по поводу того, что бабки есть, а счастья нет.

Сергеев еще поговорил с другом, сказал, что приедет к нему на праздники с девушкой легкого поведения, и только тогда заметил, что на диктофоне горит красная кнопка — весь разговор с другом навечно остался в цифровой памяти. Как удалить компрометирующую запись, он не выучил, оставил на потом.

На неделе объявилась девушка из Твери, и в ее эсэмэс было предложение встретиться, жена никогда не брала его телефон, но тут голос сбоку толкнул ее на мелкую гадость в интересах семейного благополучия: очень хотелось ей посмотреть, что же это за чудо ищет встречи со спящим с похмелья ее мужичком, свиньей и паразитом, бес попутал приличную женщину в годах, как в басне «Мартышка к старости…».

Жена послала ответ, что муж готов подъехать обсудить, и поехала на встречу в кафе возле картинной галереи.

Приехала — девушка стоит, молоденькая, глазки блестят, всего хочется, а ничего нету, кроме свежести юной и тела 44-го размера.

Жена пришла при параде — соболя, стразы, в глазах молнии, и с ходу спрашивать: что надо от моего мужа, какие планы далеко идущие имеете? Девушка глазами хлопает, божится, что ничего не имеет (это было видно по ней невооруженным глазом) — просто он билеты обещал в Большой театр, и все. Извините, мол, я не хотела. «А он хотел?» — спросила жена. Девушка в испуге молчала. Жена поняла, что ответ ясен: он точно хотел, но не успел, кобель сраный.

Жалко ей стало девушку, ровесницу дочери, сунула ей сотку в руку за моральный ущерб и поехала домой будить покровителя молодых дарований.

Ярость в ней вскипала неблагородная, ехала на красный свет, а белый ей и так был не мил.

Приехала домой, давление померила: сука, до инсульта ногой подать. Хлопнула пару таблеток и коньяка стакан и суд пошла править, бессмысленный и беспощадный.

Казанова лежал на супружеском ложе невинным бараном, с седыми волосами на груди и рожей, обезображенной сушняком, и стонал, как защитник Брестской крепости — пить просил у невидимой сестрички-санитарки, которая тащила его во сне с поля вчерашнего боя за моральный облик. Он его уже потерял, как ногу после радиоуправляемой мины-эсэмэс марки «Моторола» в режиме GSM.

Жена решила его не губить жаждой — пошла на кухню, взяла чайник и вылила на голову раненому мужу. Он вскочил, не успев понять, в каком он окопе, и началась артподготовка из всех орудий.

Жена вспомнила ему все, стыдила, что дочь старше этой девочки, что внучке скоро пять. Вспомнила некстати тварь из ансамбля «Костромская кадриль» в Пицунде в 80-м и много другого, чего вообще не было, пожелала, чтоб он околел на месте. Сергеев молчал, копил силы: очень хотелось пива и подробностей этого цунами. Без прогноза он чувствовал себя как Индонезия после шторма, но держался на полном отказе от показаний — он знал по опыту: только закон омерты спасет его честь и жизнь.

Из разрозненных обрывков воя сложился пазл. Подвел телефон — его рядом не было, это знание слегка укрепило его позиции. Он собрался и попросил поточнее сформулировать наезд.

Начался второй раунд. Тут вступила тяжелая артиллерия, в комнату вошли теща и дочь, и в три ствола они разрушили его хрупкую хижину мира и покоя. Теща вспомнила, как он хамил ей в школе, где они учились с женой со второго класса, — она была завучем, — дочь почему-то уела магнитофоном «Романтик» и припомнила, что он ей не разрешил в девятом классе уйти к подруге на ночь встречать Новый год, и поэтому у нее с тех пор не складывается личная жизнь.

Все себя проявили. Приличная семья — Сергеев ими гордился. На поверку пива никто не подаст в старости, так и придется доживать в стане врагов.

Первой сломалась теща — упустила борщ на кухне за криком, потом дочь отступила к телефону. Она считала каждый телефонный звонок судьбоносным: вдруг позвонят, а она пропустит миг удачи?

Жена сдалась после неуместного вопроса, что есть такого у этой малолетки, чего нет у нее.

Спросила и поняла сама, что ответ она видит давно, глядя на себя в зеркало: все вроде на месте — вес, рост, на улице вечером со спины подростки гадости говорят, но что-то уходит, глазу невидное, и спрашивать об этом мужа глупо — что он скажет, если сам такой?

К вечеру затихло все в доме, все разошлись по своим углам. Сергеев похмелился, борщом закусил маминым (тещиным) и повеселел, стал диктофоном играть — слушать разговор с другом тверским, голосом своим наслушаться не мог, да и песня в его исполнении уже не казалась противной: все-таки с похмелья жизнь обретает иной смысл.

Решил для примирения жене игрушку свою показать — отвлечь от мыслей горьких. Зашел, включил диктофон и слушает, как с другом шутит, увлекся, а потом вспомнил, что там слова есть про его поездку в Тверь с девушкой нехорошей. Стал выключать, да в кнопках запутался — так и услышала жена про план его дьявольский, посмотрела она на него, дурака сивого, и слова не сказала — ну что с дурака возьмешь!

Сергеев из комнаты бочком вышел, проклиная технический прогресс — ну зачем поперся: говорили в армии — учи матчасть! Жаль, не усвоил.

Вспомнил время золотое: едешь в трамвае в юности, девушке номерок телефона напишешь на стекле морозном или летнем пыльном, она, если смышленая, запомнит и позвонит. Дождь летний или солнце морозное сотрет номер твой природной силой, и никто на память твою не нажмет, и не высветится твое прошлое, потому что оно твое и только твое.

Член ПРП С 1949 года (Партия российских пилоток)

Сергеев с детства сторонился общественных организаций, брезговал.

Он считал, что люди объединяются всегда только для того, чтобы кого-то поиметь или убить.

Тяга к коллективу испарилась у Сергеева в утробе матери — там он был не один, на его шее все девять месяцев сидел его брат-близнец. При выходе на свет божий братец подсуетился первым, чуть не сгубив Сергеева 20-й минутной задержкой без свежего воздуха.

Первое слово, пришедшее ему в голову в тот момент, было «пиздец».

Потом он долго не говорил, а когда начал, то его и произнес. Мама удивлялась и даже показывала его соседу — лингвисту, который в результате этого наблюдения почти сделал открытие, о чем написал статью «Мат как средство утробных коммуникаций».

В октябрятском возрасте Сергеев разочаровался в демократии: его не выбрали командиром звездочки, предложив жалкую должность санитара. С тех пор он не выбирал и не хотел быть избранным.

Первую любовь Сергеев потерял в три года на даче детского сада — он всем сердцем отдался страсти к Вале Куликовой, которой на прогулке вставил земляничку в место, которое является эмблемой ПРП, но соратник по младшей группе Мартынов съел ягодку своим жадным ртом и даже не подавился. Куликова безмолвствовала.

Сергеев понял тогда, что он третий лишний — так он научился считать.

Тяга к тому месту не пропала, после Куликовой была Леонова в четвертом классе. В пионерском лагере он во время фильма «Адмирал Ушаков» взял ее за руку в темном зале и просидел, закрыв глаза, сжимая в своей потной ладошке ее драгоценное сокровище. Леонова руку не вырывала, но фильм все-таки смотрела — она была дисциплинирована и входила в совет пионерской дружины.

После сеанса слепящий свет вечернего солнца отрезвил Леонову, и она ушла на линейку. Сергеев понимал, что между ними Иордан: он простой пионер и, кроме грамоты за третье место в турнире по шашкам, предъявить ничего не может.

Так закончилось его счастливое детство. От него остались две безобразные ямки на предплечье — результат прививки от оспы и два шрама на сердце от несчастной любви (привет будущим инфарктам).

До 14 лет он взял перерыв и читал — практических занятий не было, но женщины в его жизни присутствовали: Пышка Ги де Мопассана, солистка «АББА» (белая), актриса Софи Лорен и Зоя Самоварова с третьего этажа — мечта всего проезда Шокальского.

Расстегнув лифчик девушке своей мечты в походе по местам жизни и смерти пионеров-героев, он бросил школу, понимая, что алгеброй с геометрией отношения с женщиной не построишь, и поступил на металлический завод — ковать характер.

Пролетарская юность длилась недолго: обучаясь работе на шлифовальном станке, Сергеев, увлекшись мечтами об исполнительном органе женской власти, забыл о режимах металлообработки, и шлифовальный круг, разорвавшись, пролетел мимо его головы, выбил два кирпича из стены и попутно мысли о том, что рабочие органы машин требуют не меньшего уважения, чем половые.

Девушка, ради которой он бросил школу, кроме лифчика, ничего не расстегнула, работа на заводе потеряла смысл, и Сергеев понял, что руками он не достигнет золотого сечения (см. «Квадрат древних» Леонардо да Винчи), и пошел в институт, где надеялся овладеть языком убеждения.

В пединституте имени Ленина преподаватель кафедры истории зарубежной литературы, не особенно напрягаясь, показала Сергееву в общежитии для аспирантов и форму, и содержание его детской мечты. Было больно и не очень приятно, но старт был дан, Сергеев начал свой марафон, не зная, где финиш.

* * *

Пятилетка сменяла пятилетку, он смотрел на мир через влагалище и постоянно удивлялся, почему из-за оного в мире столько неприятностей.

Поэт пишет хорошо, когда ему не дают, а когда получит, начинает капризничать и выговаривать музе, что это не то, чего он желал, и что он теряет интерес к литературе.

Рушатся империи, меняется общественный строй, люди устремляются к звездам, а дело-то, в общем, и яиц выеденных не стоит: дать каждому по способностям этого самого, и все — на следующий день наступит рай и всеобщее благоденствие.

Так думал Сергеев, сидя у себя на даче в Быкове теплым августовским вечером в последний год XX века.

Жизнь вроде прошла неплохо — дети выросли, на хлеб и на бензин хватало, но детская мечта о ней не проходила — вроде и повидал немало, а мечта в нем еще жила.

На Ленинградском рынке, в ряду, где продают творог и сметану, он увидел девушку с сиянием над головой в виде пилотки и понял, что Он его услышал и подарил лотерейный билет.

Сергеев купил осетинского сыра, сметану и сказал девушке все, что знал, закончив предложением поехать к нему в Быково и жить там, пока он не умрет.

Продавец сыра и счастья для Сергеева слегка охуела от экспрессии приличного мужчины, а потом, подумав немного, согласилась — ехать в Дмитров домой ей не хотелось, дочь была у бабки, а мужик вроде не маньяк.

Сергееву бояться было нечего, жена была у дочки в Германии, на дачу он заехал тайно, попросив девушку присесть под бардачок перед шлагбаумом. Девушка не обиделась — зачем мужчине неприятности? — из гаража в дом она вступила как королева.

Сергеев летал и порхал, как муха на стекле, накрыл поляну, сполоснул зубной протез, облился дезодорантом и одеколоном, сменил носки — трусы не стал, знал, что снимет.

В девушке все было прекрасно: и фигура, и аппетит, — смущала только золотая коронка на левом резце, но не сильно, он знал по себе, что зубы не главное.

Он резво накинулся на слегка осоловевшую от еды и вина мечту и уронил ее на супружескую кровать, чего никогда себе не позволял до этого — он знал приличия, но здесь случай был особый, тут не до церемоний.

Он утонул в ее молочных реках и кисельных берегах, зуб ее сверкнул золотым дождем, но и это его не испугало. Сергеев оглох и ослеп — он боялся лишь инсульта, забыл принять вечернее лекарство от неожиданности свидания. Слава богу, организм не подвел.

Когда-то в юности он читал, что Бернард Шоу мечтал умереть на женщине, и тогда это показалось ему красивым сценарием, но сегодня он не хотел умирать, ему в эту ночь позиция Шоу не казалась безупречной — в этот момент ему больше нравился вариант «Шоу мает…», и оно продолжалось.

Пилотка оказалось по размеру — первый раз за всю его сознательную жизнь.

И утром он отвез ее на рынок, она была спокойна и безмятежна, не просила его ни о чем. Он ехал на дачу и думал, как ему жить дальше.

Приехав на дачу, он сел писать записку жене, что уходит, и просил понять его и простить.

Потом он собрал вещи и пошел в ванную принять душ перед дорогой в новую жизнь.

Перед тем как войти в кабинку, он оглядел себя в зеркало и увидел то, чему раньше не придавал значения, — седые волосы и дряблая грудь не очень расстроили его, но он провел по нёбу, где протез сидел как влитой, снял его и не смог представить себя в новой жизни с этим чудом стоматологии, лежащим в стакане рядом с мечтой.

В лотерейном билете совпал номер, а серия оказалась на четыре цифры иной — это был год его рождения.

Он взял записку, предназначенную жене, перевернул на чистую сторону и написал заявление в ПРП, где указал, что его блуждания за пилотками закончено, он сможет быть полезен партии и сосредоточится на оргработе.

Он положил заявление в конверт, заклеил его и заплакал.

Скучный чел, или Как правильно вовремя зачехлить ракетку

Без денег плохо, но и наличие их не спасает от самого себя — с собой постоянно нужно что-то делать, убеждать, убаюкивать, что все хорошо, что есть те, кому еще хуже, — те, кому лучше, в дискуссии не участвуют, им давно скучно.

Такие невеселые мысли бродили в голове Сергеева в модном ресторане на три буквы, куда метнулась вся Москва, как стадо мустангов на новую зелень, еще не вытоптанную.

Ловкие люди придумали бесконечный марафон бега по кругу из клуба в клуб, из старых точек в новые. Не быть там, куда сейчас ходят все — неприлично, если ты не там, то они считают, что ты в жопе, а это никому неохота быть в жопе — непрестижно и пахнет.

Сергеев жевал сопли устриц, которые терпеть не мог, на дне рождения товарища, который поднялся, продавая энергию в группе добросовестных приобретателей чужого добра, назначенных старшими товарищами.

Новый статус требовал новых мест, вот и оказались Сергеев с компанией за столом, заваленным омарами, лангустами и прочей нечистью ракообразных и змееподобных, такие же люди были кругом — в общем, каждой твари не по одной паре, а целый аквариум.

До недавних пор товарищ был дурак дураком, но свой, подмахивал разным людям не без успеха, не бедствовал, но вступил в правильную партию, и она позаботилась о товарище, сгоревшем на оргработе за правое дело, дали за верность доляшку нехилую, с деньгами он резко поумнел, и даже старые знакомые заговорили: «Ну наш-то ничего, вырулил, высоко летает, а новые, которые завихрились вокруг него, просто полюбили как родного».

Товарищ (далее Т.) сидел в глупом передничке — слюнявчике, который стали подавать по западной моде, и ковырял в ракушке, надеясь с морепродуктами прожить дольше. Раньше сало наворачивал и прочий яд для здоровья опасный — теперь нет, некультурно водку пить и сало трескать — фитнес, фьюжн-хуюжин, спа и собственный массажист предстательной железы. А что? Знай наших, ваши не пляшут.

Хотелось Сергееву капустки, лучку зеленого и селедочки, а не хера — рукколы пожуйте с гадами! Всем хотелось, но давились роллами и прочим говном. «Вот такая экспансия на наши вечные ценности», — ворчал про себя Сергеев, оглядывая шумное застолье.

Есть было нечего, и Сергеев стал Т. анализировать в новых обстоятельствах.

Первое, что сделал Т. после назначения, — жену сослал в Лондон сына учить, стал открыто с секретаршей жить, дурой малахольной из Кемерово, сидит рядом вся в ботоксе и часики показывает всем новые с каратами двузначными. Когда в Карловых Варах были, она ему бурчала: «А ты говорил, Европа, а здесь одни старперы, и пахнет не-вкусно водой тухлой, и никакой движухи».

Потом байк купил и стал в косухе ездить на Воробьевы горы. Едет, а сзади «Хаммер» с охраной: ляпота, экстрим, но как-то невесело, скучно, шлем мешает, людям не видно, что крут, не узнают героя нашего времени. Решил в космос слетать туристом на МКС. А что? Двадцатка всего, ничего военного, но старшие сказали: «Нельзя, не по чину, не перебирай, страна не готова встречать тебя на Красной площади. Гагарин ебаный!»

В казино его Сергеев тоже встречать стал, сидит, ставит куда попало без счета, неаккуратно так фишки бросает, без азарта, все пытается испытать страсти новые, а где их взять, если старых не было?

Дура его малолетняя ночью в клуб тянет, где тоже все. Он сидит в VIP-зоне, вокруг бум-бум, ночь, спать охота ему, да и «Кристалл» уже затрахал: он «Кристалл» уважал по молодости, но только белый, а не розовый. Водочка такая была при коммунистах сладенькая: ебнешь с друзьями в общаге на Лесной с сарделечками говяжьими и в МАИ на танцы под «Машину времени» — «Вот новый поворот…». А тут бум-бум, бляди кругом и пидоры с демократами, но надо терпеть — пусть танцует, меньше ночью приставать будет с разными глупостями: поцелуй да поцелуй…

Т. жаловался Сергееву, что раньше в кабинете всегда получалось хорошо с секретаршей, ну там скоропалительный секс на столе или под столом, а теперь в домашних условиях механизм сбоить стал, видимо, не по фэн-шую кровать стоит или жена заговорила на порчу — это теперь на раз-два, мужик один говорил из налоговой.

На лыжах зимой поехали кататься на Красную Поляну, все как положено, на родных просторах, ни цента врагам России, даешь русские Альпы!

На подъемнике продуло! Чуть разогнулся, на горе ебнулся так, что думал не встанет, ножки уже не держат, и вообще на хуй нужно такое веселье — мы народ не горный, нам на равнине тоже неплохо, под ракитой у речки водочки попить под рыбку, наловленную охраной, — вот наш спорт, миллионы на старте, до финиша идти недалеко.

Заколебала, по-честному, молодая лань, просто устал от нее. Губами шлепает резиновыми: «Лапусик, купи-купи», — и трещит без умолку хрень всякую, и мозги трахает хуже законной, натренированной в лишениях. Узнал, что тренера завела по дайвингу, ныряет с ним в такие омуты без акваланга и трусов. Молчит Т., терпит: много знает сучка и про счета, и про прошлые дела — сам виноват, лентяй, карточкой пользоваться не научился. Все у нее — и доверенности, и пин-коды.

Пару раз по харе дал за инструктора, так она прямо сказала, хоть и дура: сдам ребятам силовым, смотри у меня! «Может, ебнуть ее по-тихому?» — посоветовал Сергеев из сочувствия к попавшему в беду современнику Московской Олимпиады.

— Нет, — с грустью ответил Т., — нельзя: она флэшку в жопу зашила, как торпеду, а копию в банке держит, да и православные мы — не убий, — но заебала конкретно, — грустно сказал Т.

Праздник закончился хорошо, подумал Сергеев. Месяц назад он решил зачехлить ракетку, как Кафельников, очистил телефонную книгу от Тань и Мань, сказал себе: «Хорош», — ушел в отставку с фронта душевных и телесных исканий. Будем скучно жить и никому не завидовать.

Т. поехал в клуб «Рай» дотанцовывать свой настоящий ад с поколением некст, ему еще долго нужно было жить — в гробу карманов нет.

Нежелезный Феликс

Когда-то в юном возрасте был период, когда половодье моих чувств захватила тяга к искусству, особенно к изобразительному.

Сам я кошки нарисовать не мог; когда в школе задавали нарисовать план квартиры, где живешь, приходилось туго: предметы — ну там диваны или окна — я еще мог скопировать с действительности, а вот половики и дорожки на полу не удавались, получалось, что в квартире кладут кабель или трубы, вместо милых ковриков и домотканых дорожек получались канавы и рвы.

Когда человек сам чего-то не может, он превращается в поклонника мастеров. Так появляются критики, коллекционеры и прочие ценители и хулители искусства.

Я стал ходить в местный краеведческий музей, где висели случайные работы художников — от неизвестных мастеров XIX века до очень известных членов Союза художников, авторов портретов рабочих и крестьян и индустриальных пейзажей родного края.

Альбомы по изобразительному искусству не давали полного представления о людях, умеющих нарисовать кошку и учительницу по химии во всей цветовой гамме по законам композиции и с глубоким проникновением в характер натуры, — требовалась встреча с настоящим творцом, и она состоялась.

На весенней выставке местного Союза художников я подошел к их руководителю Феликсу, красивому, колоритному мужчине без бороды, шейного платка и всяких ходульных признаков творческой натуры. Он был слегка пьян и окружен девушками-поклонницами его кисти и синих глаз.

Он писал сумасшедшие акварели, пейзажи города и цветы, никаких портретов рабочих и доярок, только пейзажи и цветы, и делал это первоклассно и фантастически быстро.

Я сказал ему, что хотел бы купить у него пару работ, и он очень удивился. Денег у меня тогда почти не было, а стоил он довольно дорого. Однако классик меня пригласил в мастерскую, и я пришел на следующий день в назначенный час.

Мастерская маэстро представляла собой кухню — комнату с продавленным диваном, где он спал и где в углу стоял мольберт. Все вокруг было завалено стопками листов с акварелями, их количество измерялось тысячами, здесь же толпились три музы: одна варила суп, другая грунтовала холст для дипломной работы, третья обнимала мастера во время сна на диване.

Маэстро открыл ясный глаз и спросил, с чем я пришел. Я ответил, что с вопросами. Он огорчился — думал, я с вином.

Потом он допил остаток красного в розовом стакане и пошел к мольберту на тренировку — так он называл первые десять листов, которые писал до одиннадцати часов, времени открытия винного отдела.

Я смотрел на Феликса, пишущего сразу всю композицию, без подмалевка, правки и смывки, начисто и с бешеной скоростью и темпераментом. Во всем этом было нечто завораживающее и чудесное.

Во время работы он спокойно разговаривал с гостями мастерской и не изображал титанические роды вечного искусства. Я спрашивал его обо всяких глупостях, вычитанных из книг по истории искусства. Он отвечал просто, не унижая никого из собратьев по кисти.

Я нагло попросил его сделать пейзаж в манере Шагала, он за десять минут без всякого усилия изобразил импровизацию на «Старый Витебск». Обнаглев, я поставил более сложную задачу — написать натюрморт с отрубленными гениталиями на колодке мясного магазина, где фоном был уголок с фотографиями героев коммунистического труда.

Вышло замечательно: колода, яйца и топор несли огромную энергию, а фон с передовиками смягчал и уравновешивал кровь, стекающую на кафельный пол.

Пока одна поклонница ходила за вином, маэстро написал натюрморт из ромашек и композицию из бутылок, стоящих в углу. Он щедрой рукой одарил меня своими произведениями, и я ушел, а он остался, окруженный любовью и своими работами, полными неба и света.

Расставив дома листы по углам, я удивился, как один человек, живущий рядом, видит мир совсем иначе и показывает другим, открывая дверь за дверью в иную реальность.

Созерцание прекрасного закончилось с приходом тещи, женщины правильной, работника правоохранительных органов. Увидев отрубленные яйца, она чуть не лишилась рассудка — ее дочь и внучка попали в лапы к маньяку, их надо было спасать, и она решительно принялась осуществлять эту задачу.

Она собрала брезгливо все эти художества, положила их в помойное ведро и сожгла на балконе под собственный вой, что она меня посадит. Объяснить ей, что это художественный эксперимент, поиск новой реальности, не представилось возможным, она позвонила моей маме и сказала, что меня плохо воспитали и я трачу деньги на гадость.

Я чаще стал бывать у Феликса в мастерской, слушал его немногословные суждения и смотрел, как он часами рисует свои листы, полные цвета и света. Потом его выгнали из вуза, где он преподавал, выгнали из Союза художников, перестали давать заказы и приглашать на выставки. Никакой политики: аморальное поведение и пьянка — вот причины изгнания мастера. Он пошел на фабрику и стал художником-оформителем, рисующим плакаты к праздникам и демонстрациям. Он не сетовал, не говорил: «У меня труды в Третьяковке». Приходил к нему какой-нибудь мужичок из рабочих и говорил: «Феликс, я лодку закончил строить на реке, пойдем после работы, номерок нарисуешь, а потом посидим».

Феликс брал баночку с краской, кисточку-колонок и шел на берег рисовать номер лодки Р-123. Рисовал так же, как и свои лучшие полотна, потом они сидели на берегу и пили вино с яблочком, и обладатель судна был счастлив, не понимая, какой мастер с ним рядом.

Я уехал из того города много лет назад, слышал, что в конце 90-х тысячи людей, покидавших Родину, разнесли по всем континентам пейзажи и натюрморты маэстро.

За последние двадцать лет я видел многих художников — маститых, известных, с миллионными гонорарами, а также прохвостов и мошенников в своем отечестве и в других, но скромный акварелист из маленького города остался в небольшом букете, проехавшем со мной по трем квартирам в трех странах. Он мирно висит над моей головой, он дороже мне всех Айвазовских и Кончаловских, в этом пожухлом от времени картоне есть свет.

Это воспоминание пришло ко мне поздней ночью, когда в передаче про секс показали мужика, рисующего членом пейзажи. Голый мужик макал болт в краску и выводил на холсте цветы, член в руках у этого чудака не очень хорошо справлялся с несвойственной ему задачей. Как художник от слова х… рисует руками, не показали, но он прославился и даже получил грант от кирпичного завода.

Показали в сюжете и жену художника. Она поведала, что ей не мешает, что член мужа занят. «Мне хватает», — сказала она. Что она имела в виду — размер или гонорары, — было непонятно.

На вопрос журналиста, не пробовал ли художник сделать обрезание, чтобы лучше чувствовать фактуру холста, тот ответил, что он православный и резать прибор не будет.

Мне кажется, что сегодня многие рисуют нашу действительность этим местом — ведь руками, пером или языком не очень получается, а вот так можно заработать и людей удивить.

Торопитесь, есть еще свободные места!

Частная производная

Еcли бы Сергеев родился на десять лет раньше, то мог бы оказаться в концлагере, но, слава богу, этого не случилось, и вся его жизнь прошла в мирное и вполне благополучное время во второй половине XX века и плавно перетекла в XXI, где он сейчас успешно пребывал.

К своим приближающимся шестидесяти он совсем не потерял вкус к жизни и даже не сошел с ума от перехода от социализма к капитализму.

Он успел постоять за хлебом в 61-м году с чернильным номером на ладошке, махал на вокзале поездам, едущим в Москву на фестиваль молодежи и студентов в 57-м, не участвовал в войне Судного дня на Ближнем Востоке в 67-м, не писал письма в защиту Анджелы Дэвис и не очень печалился, когда убили Патриса Лумумбу в Конго (Киншаса). Очень жалел Д. Кеннеди и Мартина Лютера Кинга и вышел на улицу из своего НИИ, когда Родина приспустила флаги на похоронах Брежнева, чтобы не видеть лицемерно скорбных рож треугольника (парторга, профорга и главного комсомольца).

Сергеев никогда не завидовал тем, кто ездил в «Артек» и в Болгарию и носил джинсы — ему хватало квадратных метров на Самотеке, школы на Красных Воротах и Института инженеров транспорта, где он учился.

Он не мечтал об Оксфорде и Кембридже, не мечтал поехать в Париж и умереть и увидеть вживую матч Англия — Бразилия в финале 66-го года.

Его не душил железный занавес, и систему советскую он видел в гробу — он жил с ней параллельно и не выходил на Красную площадь, когда произошли пражские события и ковровые бомбардировки вьетнамских джунглей. Он вообще не ходил на демонстрации, у него была тетка в поликлинике, и по справке он не ходил туда, где ему было неприятно, в том числе на учебу и в армию.

Товарищи, Сева и Толик, жили рядом, были живы, смеялись, пили водку «сучок» и катались на лыжах в пансионате «Связист», не думая об Альпах и Скво-Велли.

Он не мечтал прорваться в Дом кино на Ива Монтана — ему было достаточно «Иллюзиона», стадиона Юных пионеров и книг из библиотеки имени Гайдара.

Он жил с друзьями в простом и понятном мире советских инженеров и служащих без дач, «Москвичей» и заказов из распределителей — картошка, капустка, селедка, венгерское лечо и вино не из винограда вполне устраивали их и девочек, которых они любили.

Как-то быстро пролетели 70-е, потом 80-е, поменялись жены, и дети выросли, нет уже родителей, а жить еще приходится каждый день, брить лицо, стричь ногти, которые у живых растут быстрее времени, делать каждый день многочисленные движения для поддержания себя в социуме, который надоел, как ежедневные новости о так и не поумневшем мире, где страны и континенты меряются письками, как дети в пионерском лагере на Пахре в годы половой незрелости.

Сева лежит на Николо-Архангельском, Толик в Израиле удавился в апельсиновой роще, которую охранял, будучи доктором физико-математических наук, — пожалел детей, уехал на Землю обетованную, каждую ночь сторожил рощу, вспоминая Самотеку, и не выдержал — слишком много апельсинов.

Сергеев, переживший друзей на целый век, лежал на диване и читал Чехова, он уже пятьдесят лет читает Чехова и не устает. Ничего не изменилось с тех пор: те же Душечки и Попрыгуньи, только в других бричках и с телефонами, так же кругом снуют люди из Общественной палаты в палату № 6. Все то же, только другие аксессуары и писсуары.

Вчера вечером раздался звонок, и голос Гусаковой, старосты их группы из ревущих семидесятых, радостно сообщил, что тридцать лет назад они закончили институт и в субботу все собираются во Дворце культуры МИИТа на вечер встречи. Голос Гусаковой был тверд и бодр, она с тех пор руководила месткомом, несмотря на свои шестьдесят, была востребована, как необходимое и достаточное. Сергеев помнил этот тезис из математики, из-за которой очень страдал, не понимая, зачем ему в жизни нужна частная производная при общественном строе, где все было общее.

Математика как наука в его жизни не существовала, но были времена, когда она его очень подводила.

В школе ему преподавала эту науку бывшая балерина, сломавшая ногу в «Жизели». Естественно, она предмет не любила, но зато любила Сергеева, как племянника. Она была одинока и хромала по жизни во всех смыслах. Родному мальчику Сергееву она ставила пятерки, и он вышел из школы, запомнив из математики лишь таблицу умножения и портрет Эвариста Галуа — балерина говорила, что он похож на Сергеева лицом, а знания — дело наживное, можно прожить и без математики, если есть талант.

К танцам у Сергеева тоже не было тяги, тетка-балерина хотела отдать его в балет, но его не взяли из-за плоскостопия и врожденного отсутствия чувства ритма. Он не жалел, что не станет Нуриевым, ему не нравилось, как балетные мужчины выглядят в трико с членом наперевес, да и носить на руках этих кобыл тоже мало радости — посчитал тогда юный Сергеев.

Пришло время поступать в институт, рядом с домом был только МИИТ, и тут обнаружилось, что надо сдавать математику. Балерина стала его репетиром и ужаснулась плодам своего просвещения: зияющие провалы в тангенсах и котангенсах выявили катастрофу. Подготовить в технический вуз человека, не знающего, как привести дробь к общему знаменателю, невозможно — это все равно что из брутального мужика сделать пленительную красотку. Но нет таких крепостей, которые не брали большевики. Сказано — сделано.

Семейный совет решил коррумпировать приемную комиссию, провели мозговой штурм и нашли тетку проректора по АХЧ, влиятельного в вузе человека. Он мог все и тетку свою боготворил, она его вырастила после войны, и ей он отказать не мог. Он поставил телефон заведующему кафедрой математики и подписал письмо на брус и шифер для дачи доценту с кафедры физики. Сочинение Сергеев написал сам, две ошибки не стали препятствием на пути в храм науки, он стал студентом, будущим путейцем, как муж Надежды Филаретовны фон Мекк, покровительницы братьев Чайковских, Петра и Модеста.

В первый день студентам объявили, что надо ехать в колхоз собирать корнеплоды — это поможет усилить тягу к учебе и сплотит коллектив.

Утром в автобусе они поехали под Луховицы, на место дислокации, в колхоз «Заветы Ильича». В автобусе Сергееву повезло — рядом с ним села девушка, с которой он собирался провести месяц в деревне (не по Тургеневу, а по Сергееву), полный любви и сладких утех. Он выпрыгивал из штанов, пытаясь удивить юную вакханку, она пыхтела от его непристойностей и была цвета вареной свеклы, которую их послали убирать.

Вакханка оказалась преподавателем кафедры французского языка, который Сергеев знал на уровне алфавита и очень удивился, увидев ее через месяц в лингафонном кабинете в институте. Он долго не мог сдать ей зачет, она помнила его европейские манеры. Зачет он потом все же сдал, но понял: надо изучать кадры, прежде чем делать непристойные предложения.

Все случилось, как в песне тех лет: «Ты можешь ходить босиком, цвести, как запущенный сад, и то и другое я видел не раз, кого ты хотел удивить?»

Но удивить в той поездке пришлось еще раз. Куратор их группы, преподаватель высшей математики, был нестарый задроченный доцент, который считал ведра со свеклой, собранной руками будущих путейцев. Стоять раком на бураковом поле Сергеев не желал. Сначала он придумал подложить в ведро фанерку, чтобы уменьшить его объем. Целый день он лежал на соломе и был передовиком, но фанерка выпала, и все открылось. На чрезвычайном совете коллектива доцент заклеймил тунеядца Сергеева под аплодисменты группы иногородних студентов, честно собирающих свои ведра. Сергеев понял, что надо искать путь к сердцу доцента, и нашел его.

На следующее утро на поле Сергеев подошел к нему и выпалил в лицо, что обожает линейную алгебру, Эвариста Галуа и математическую школу Николя Бурбаки. Все это он вспомнил ночью, ворочаясь от болей в натруженной спине от стояния раком при сборе свеклы. Доцент оторопел — он так удивился, что остановил учет выработки продукта и стал рассказывать Сергееву про все это с жаром и волнением. Он любил науку больше жены, Родины и даже своей мамы, живущей в городе Новозыбков Псковской области.

Работа встала, студенческая молодежь аплодировала Сергееву, и вечером на танцах в клубе доцент играл на баяне песни советских композиторов, а в перерывах гулял с Сергеевым по двору и рассказывал третье доказательство теоремы Ферма собственного сочинения.

Все остальные дни на колхозной пашне можно было видеть вдохновленные лица двух математиков и грязные задницы людей, не знающих ничего о Николя Бурбаки. Доцент обещал Сергееву взять его в кружок линейной алгебры к старшекурсникам.

Но счастье когда-нибудь кончается. Начались учебные будни. Сергеев ничего не писал, не решал, доцент проходил мимо него в аудитории и понимающе кивал: подождите, скоро будет интересно. Очень интересно стало на первом зачете, когда доцент понял, что Сергеев туп в математике и не знает ничего. Он чуть не плакал от разочарования, а потом плакал Сергеев, пересдававший три раза этот ебаный предмет.

Сергеев не случайно вспомнил этот случай: через час после Гусаковой позвонил из Перми однокурсник, желающий пожить у него две ночи в дни встречи боевых коней путей сообщения. Товарищ из прошлого был неплохим, но тридцать лет разлуки не располагали провести две ночи в обществе человека, который за это время изменился до неузнаваемости. Почему он не хотел идти в гостиницу, Сергеев понимал — так всегда было в России, вечная традиция жить по людям. Раньше не было гостиниц, а теперь получить номер не составляло проблемы, но привычка жить у знакомых осталась. Если посчитать расходы на подарки, то номер обойдется дешевле, но так душевнее. Правда, хозяевам эти дни ломают весь жизненный уклад, но это детали.

В субботу Сергеев пришел во двор Дворца культуры, где в уютном ресторанчике кавказской кухни встречались выпускники 72-го года.

Из пришедших тринадцати человек Сергеев сразу узнал только Гусакову и товарища из Перми — по шраму на лбу, который остался у него после военных сборов. Товарищ этот был такой ловкий, что, делая подъем переворотом, спикировал лбом на грешную землю, разбив лоб об опору турника на плацу.

Сергеев опасливо обнимался с какими-то бабушками и мужиками из далекого прошлого — кое-кого он интуитивно вычислил. Москвичей в группе тогда было мало, остальные уехали и сошли на разных станциях, где и просидели до пенсии, и только необузданный нрав Гусаковой и бесплатные билеты ветеранам путей сообщения собрали их под шатром летнего ресторана.

Комсорг группы из Горького стал спонсором встречи: он достиг должности и преуспел. Гусакова убедила его оплатить путешествие в прошлое, и он не отказал, помог, старый общественник.

После долгих поцелуев и слез сели за стол и подвели итоги: из двадцати двух человек пришли тринадцать, пять умерли, трое уехали в дальние страны, один — Корольков — стал замминистра и не пришел, прислал телеграмму на личном бланке и модель паровоза с гравировкой и личной подписью на металле.

За столом картинка начала проясняться, через седину и морщины стали проступать милые лица бабушек-девочек. Они показывали друг другу семейные альбомы. «Вот сын, вот внучка, а вот и ты», — говорили они друг другу, демонстрируя серые, потрепанные фотографии тех времен, когда они были не седые, а молодые.

Никто не говорил о болезнях и пенсиях, не жаловался, не проклинал кровавый режим и министра здравоохранения.

Многие в ресторане были давно, ели робко и все хвалили, удивляясь изобилию кавказского стола. Мужики оказались смелее — выпили, сняли пиджаки с толстых плеч и стали смеяться прошлым историям и шуткам 70-х.

Днем Гусакова провезла их по Москве, они ахали на перемены, никто из них не был за границей, и Москва им казалась лучше Нью-Йорка и Куала-Лумпур. Так бывает — радуешься тому, чего не видел, и свое кажется великим.

Сергеев смотрел на всех с легкой грустью. Со стороны было видно, что время делает с людьми. Глядя на свою морду каждый день, он не замечал, что с ним стало.

Хорошая еда и относительное благополучие, конечно, скрадывают масштабы разрушения, но трещины под загаром и массажем при пристальном внимании не скроешь, дом еще с виду крепок, не ветхий, но слегка аварийный: почки, давление, чего только нет. «Нет и не надо», — сказал себе Сергеев и махнул полстакана виски, зачеркнул в своей медицинской карте вечерние назначения, вместе с ними свое прошлое и стал тем, кем был тридцать лет назад.

Он встал, ему открылось все совершенно ясно, тридцатилетняя дверь настоящего сдвинулась, и он увидел всех много лет назад и вспомнил все истории тех лет — про Королькова, укравшего зарплату всей группы в стройотряде, свалив ограбление на местных гопников, про звезду КВН Мишу, живущего в Новозеландии, про Милочку, бывшую звездой подиума на Кузнецком мосту, и ее скандальные снимки в журнале «Чешское фото», за которые ее выгоняли из института. Он поблагодарил Гусакову, которая взяла ее на поруки. Милочка заплакала, вспомнив себя красивую и молодую.

Помянули Севу и Толика, Красовскую и Назарову, и Аскольда, умершего в тюрьме, где сидел за хищение социалистической собственности.

Вспомнили свадьбу Молочниковой и грузина с третьего курса в зеркальном зале «Праги» — поели хорошо, а потом приехал папа жениха и забрал его, потому что тот нарушил закон гор. Молочникова поплакала неделю и успокоилась — ей тоже дома в Сызрани мало бы не было с этим джигитом. Молочникова тоже смеялась, сидя за столом с их однокурсником Ваней — у них было уже пять внуков.

Как рояль из кустов, принесли гитару, и Ваня, солист инструментального ансамбля «Курьерский», стал петь песни прошлых лет: про жену французского посла, про девушку из Нагасаки, «В Кейптаунском порту». Все помнили слова, а музыка и тогда не имела большого значения — всем нравились Высоцкий и Окуджава, ни один из них Чайковским не был.

У Сергеева сжалось сердце, он услышал в этих песнях, наивных и глупых, такую прелесть эпохи этих бабушек и дедушек, которые пели про дальние страны и чужие города, не надеясь там побывать, как в космосе.

Сергеев успел к вечеру встречи побывать во всех местах, о которых они когда-то пели: в Антарктиде и на лайнере «Куин Элизабет» в Карибском бассейне, в краю «Баунти» и на островах Зеленого Мыса, зажигал с кубинками на Борадеро, — и что? Счастливее не стал.

Вечер закончился, все расцеловались, сфотографировались на групповое фото. Сергеев и пермяк легли у ног группы по моде тех лет, поклялись встретиться через пять лет и разошлись.

Сергеев чувствовал, что еще не вечер, и позвал свободных мужиков к себе домой. Он привез своих товарищей в пустую квартиру, они выпили весь запас, сели играть в преферанс, как в те годы в общаге, потом легли под утро кто где, как в фильме «Белорусский вокзал», и заснули, не зная своего будущего.

И у бедных нет совести

Общим местом стало обвинять богатых людей в отсутствии совести и пренебрежении моралью. Ну что ж, бывает, но не больше, чем у бедных.

Если поверить, что богатый не пролезет в игольное ушко, потому что он толстый, то бедный туда прошмыгнет и глазом не моргнет — раз-два в царствие Божие…

Больше всех о морали вопит тот, кто не успел хватануть то, что плохо лежит. Особенно этим грешат люди, не дающие себе труда слезть с дивана, независимо от поры года.

Одна честная женщина в апогей перестройки жила в ближнем зарубежье, мучилась безденежьем и плохим мужем и в одночасье придумала, как ей изменить свою участь.

Подруга у нее работала в министерстве — ну не то что подруга, а так, знакомая. При прежней власти все знакомыми были: в бане, в парикмахерской… Ну в общем, знакомая «здрасте — до свидания».

В ее городе завод закрыли, где она себе хлеб добывала, считая, что дело делает важное, народу нужное. Оказалось, что делала она работу пустую, как многие в период известный, — дети уже не помнят и иногда некоторые из них вступают в пионеры, чтобы плыть в революцию дальше, как писал поэт, который хорошо жил и до революции.

Так вот, погрустила недолго бедная Дуся (БД, так далее обзовем героиню) и поехала в Москву в поисках счастья.

В России всегда: если что не так, все в Москву едут — кто ходоками к вождю, кто в университет. Едут, а потом остаются.

БД приехала в Москву, нашла свою подругу и заплакала на ее плече, как страшно жить: бабок нет, муж пьет, дочка гуляет, их надо спасать. Поплакали вместе, спать легли, БД положили в комнате дочери на раскладушке, утром начали строить новую жизнь жертве развала Союза.

Устроила подруга ее в свою фирму — на склад, торгующий металлопродукцией. Вечером в постели убедила мужа проявить христианское смирение и потерпеть, пока БД станет на ноги. Она встала и тут же села им на голову.

Дочь, получившая сожительницу в свою комнату, не очень порадовалась и стала реже бывать дома. БД мешала ей своими тряпками, храпом и поджатыми губами, она смотрела по телевизору светскую хронику и возмущалась, откуда у людей деньги. Считала себя ими обворованной.

Подруга крутилась ужом между всеми — убеждала дочь потерпеть, муж, нормальный человек, не мог дома ходить в трусах, ерзал перед дверью ванной, когда утром БД наводила красоту, чтобы не упасть в грязь лицом перед коммерсантами, покупающими стальной лист и металлопрокат у нее на складе, — она тайно надеялась, что кто-то из них увидит ее неземную красоту шестидесятого размера и бросит к ее ногам сорок четвертого размера всего себя, ведь она женщина порядочная и чистая, не то что эти малолетние прошмандовки с Fashn-TV и MTV.

Дома у подруги она жила как гостья уже три месяца — посуду не мыла, за продуктами не ходила. В общем, вела себя достойно — не готовила, не стирала, не убирала, только работала и смотрела телевизор, не забывала о своей семье, каждый вечер по хозяйскому телефону звонила себе на родину и докладывала о своих успехах, давала указания маме смотреть за мужем-пьяницей и делала уроки с дочкой.

Деньги, полученные на работе, держала в банке под проценты, иногда подкатывала к мужу подруги и жалостливо просила денежку на мелкие расходы, на крупные вещи деньги давала подруга, желающая помочь бедной женщине, стесняясь своей успешной жизни.

Дочь, потерявшая свой угол в родном доме, стала болтаться с дурной компанией и попробовала несколько запретных плодов (пиво, травку и секс с мальчиком из неблагополучной семьи).

Плод этих усилий обрел форму небольшого животика, который мама заметила случайно, когда дочь мылась в ванне. Через пять месяцев дочка сделала маму бабушкой, и остро встал вопрос детской для матери-одиночки.

А что делать с БД?

БД платить за комнату не хотела, а жить в одной комнате с плачущим младенцем — тоже небольшая радость. Она подумала и предложила, что будет больше работать и приходить позже, а раскладушечку можно поставить в общую спальню, где она будет лежать как мышка и никому не помешает.

Уехать домой она не могла — привыкла, да и кто еще потянет целую прорву ртов в ближнем зарубежье.

Подруга была в отчаянии, помочь дочери поднять ребеночка — святое дело, спать с мужем и БД в одной комнате тоже невозможно. Голова шла кругом. Как-то в эти смутные дни она встретила своего старого начальника из министерства и рассказала о своей проблеме.

Начальник когда-то любил ее, брал в командировки за границу, была у них любовь служебная, да ничем не кончилась, но дружба осталась, и он следил за своей воспитанницей. Послушал он ее и сказал ясно и четко: «Откажи ей от дома, хватит, она уже встала на ноги, а теперь уже сидит на твоем горбу и ножки свесила. Пусть едет домой или снимает угол — иначе потеряешь дочь и мужа».

Подруга понимала, что по сути он прав, но как сказать об этом, она не знала, надо было что-то решать, и решать немедленно.

Каждый вечер она приходила домой и не могла начать тяжелый разговор. БД вела себя как всегда, звонила домой и продолжала жить на птичьих правах со всеми удобствами.

Позвонил бывший начальник и спросил, что она решила, когда эта женщина уезжает. Узнав, что она все еще тянет, он решил исправить все сам и позвонил БД на работу.

Что говорил старый хозяйственник, умеющий найти слова, никто не знает — он построил на Севере не один город со словами из нелермонтовского лексикона, но вечером, до прихода хозяев, БД упорхнула с насиженного гнезда, мигом найдя комнату у охранника своего склада, которому обещала вместо оплаты неземную любовь по субботам и четвергам. Он жил один, и платная любовь ему была не по карману, а тут гарантированный вариант по месту жительства — такое счастье само упало в руки, как золотое яичко в центнер весом.

Все чудесным образом устроилось: мальчик вернулся к девочке-матери, вместе с ней и бабушкой катает коляску с внучкой, подруга рада за дочь и за себя, но часто ходит в церковь, отмаливая грех за БД.

БД живет с охранником душа в душу, но часто по вечерам говорит ему, что подруга сволочь и бездушная тварь, выбросившая ее на улицу в холодную зиму.

Так порядочные люди не поступают, эти богатые вообще твари, и их покарает судьба за все их преступления.

Мера за меру (кавер-версия Шекспира)

Сергееву позвонили из прошлого, причем из такого глубокого, что пришлось напрягать память — этот файл давно был стерт за ненадобностью с жесткого диска и мягких тканей двух полушарий, включая спинной мозг и гипофиз.

Звонок от девушки из закончившегося десять лет назад романа не испугал — Сергеев не боялся, что ему вдруг покажут десятилетнего ребенка или девушка попросит на операцию бабушке из Чимкента: срок давности и для бывшего романа — точка невозврата.

Он, конечно, помнил эту девушку, он даже знал по отрывочным данным, что у нее все хорошо: муж поднялся на лекарствах по госзаказу и всё у нее есть. А оказалось, всё, да не всё.

Сергеев заметил странную особенность в отношениях с людьми: с мужчинами общее прошлое ничего не значит, ни армия, ни совместный бизнес не связывают так, как половые отношения с противоположным полом. Стоит только с кем-то переспать, как возникает нечто, позволяющее женщине требовать участия в ее судьбе, даже если в этой связи не было высоких отношений, а только низкие.

Что-то возникает, какая-то термоядерная реакция с последующим параличом мозга, она гнездится в организме, как спящая бомба, у которой ключ на «Старт» остается в руках у террористки, когда-то внедрившейся в твое окружение и ждущей приказа, как зомби.

Отношения как качели — то мозг вверх, то член, а голова не знает, кого слушать, и кружится. А потом наступает равновесие, и качели замирают, и глаза находят реальные объекты и ориентиры, все становится на свои места на земле — полет окончен.

Их полет начался в салоне красоты, куда Сергеев пришел подстричь свою буйную гриву. Делал он это нерегулярно, исключительно по пьяному делу — только в этом состоянии ему хотелось быть лучше. Он это за собой давно заметил: как напьется — сразу в парикмахерскую, видимо, связь какая-то была, но неочевидная и науке неизвестная.

Салон был модный, и там уже наливали клиентам разные напитки, можно было курить во время процедур. Сергеев не любил, когда стригут долго, просил покороче и побыстрее, но тут его ждал небольшой сюрприз: он производил на окружающих положительное впечатление, и ему предложили новую услугу — стрижку в VIP-зале с мастером без верхней и нижней одежды, то есть его должна была стричь голая девушка в отдельной комнате.

Сергеев удивился, но виду не подал, решил испытать новые веяния и согласился.

Его провели в комнату, принесли коньяк, он выпил, зажег сигарету, и тут из-за ширмы вышла девушка с маской на лице, как у медперсонала и туристов, которые боятся инфекций. Сергеев подумал: «Маску надела, а трусы сняла — забавная получается борьба за экологию!»

Сама услуга, кроме цены, ничем не удивила, девушка была красивой, хотя мастерством, видимо, владела непарикмахерским. Но ухо не отрезала — и ладно, он был непривередлив.

Провожать его вышла хозяйка салона, придумавшая эти голые стрижки. Она дала ему карточку, записала его телефон как VIP-клиента и обещала, что скоро будет мастер по интимным стрижкам и она позвонит. Сергеев не думал, что будет рвать волосы на своих седых яйцах, но карточку взял на всякий случай — а вдруг?

Через два дня ему позвонила хозяйка и радостно сообщила, что у них все готово, презентация новой услуги состоится в пятницу и они будут рады его видеть.

Сергеев не хотел смотреть, как чужому мужику будут брить лобок с орнаментом под музыку и шампанское, и предложил просто встретиться на другой территории, в ресторане. Хозяйка согласилась без соплей про мужа и трудностей по бизнесу.

До пятницы он звонил ей пару раз, плел какую-то лабуду. Она смеялась, и он тоже.

Утром в день свидания он в душе тщательно осмотрел себя, остался доволен почти всем и хотел что-то подправить в районе нефритового стержня — он немножко читал про китайские штучки в далекой юности, когда-то в студенческие годы две аспирантки из Питера на лавочке Марсового поля рассказали и даже показали ему элементы дао-любви, но он забыл со временем все, кроме нефритового стержня (так интеллигентные девушки называли хуй в далеком 72-м году). «Все-таки Питер — великий город», — подумал Сергеев, выходя из душа. Больше он предпринимать ничего не стал — все-таки первое свидание, хватит новых трусов, решил он.

В ресторане они неплохо выпили, мешали только два телефона в руках у бизнес-леди: они постоянно звонили. Один был для мужа и сына, по другому она руководила бизнесом, ремонтом новой квартиры и давала советы подруге, как поставить ее мужа на место.

Все в ней было хорошо, но глаз смущал созревший прыщ на левой груди, тщательно замазанный тональным кремом, а так крепкая четверка по уму и тройка с плюсом по остальным параметрам: от красоты не ослепнешь, но и глазу, кроме прыща, ничего не мешает.

Сергеев эстетом не был, понимал, что все в жизни бывает — сам не Бандерас. Вспомнил даже после второго графина, как с товарищем в общежитие в годы молодые привели двух накрашенных, как какаду, пэтэушниц в леггинсах. Сергеев не хотел сначала, а друг мудро сказал: не торопись. После двух стаканов девочки стали старше и милее. Друг теперь банком рулит, а Сергеев у него подносчиком снарядов — без доли, но с зарплатой нехилой. Объективная вещь: смолоду видно было, кто есть кто. Селекция, естественный отбор, да и папа в Моссовете не последний человек был у друга, подсобил на первых порах, да и на вторых тоже.

Роман их был стремительным, он созрел, как прыщ на ее левой груди, и быстро лопнул по причине огромной занятости хозяйки салона интимных стрижек. Чем мог обыкновенный труженик банковской сферы удивить женщину, столько повидавшую на своих сеансах интимной лоботомии — так она называла свое ноу-хау? К ней ходили все: глава управы, зампрефекта, и даже начальник УВД показывал ей свое причинное место. Это помогало ей по жизни. Она не позволяла Сергееву делать прическу в интересном месте — отсутствие порядка у него в штанах отвлекало ее от работы, где она железной рукой наводила этот самый порядок в штанах у представителей районной власти.

Встречи их были нечастыми, все было хорошо, но два телефона в обеих руках не позволяли Сергееву чувствовать во всей полноте ее жаркие объятия — не хватало ласки. Женщина без рук казалась ему извращением, а он был консерватором.

В разгар их романа у хозяйки салона скоропостижно умерла свекровь. Ей бы радоваться, но она загрустила и сказала Сергееву, что их отношения — грех, смерть свекрови — наказание за это, надо кончать и жить по совести.

Сергеев спорить не стал, совесть его не мучила, с тещей своей он дружил и знал, что она умрет от другой напасти. Тесть, ее муж, тоже был не подарок: у себя на фабрике вел себя как султан, несмотря на возраст и наличие трех внуков, а зять — не прямой родственник, и его поведение даже гадалки не берутся исправлять, не могут даже за большие деньги.

Ее звонок не удивил его, он лишь еще раз подтвердил теорию, что член человека может завести куда угодно.

Она пришла вся в слезах, в сапогах со стразами и собольем полушубке, телефонов у нее было уже три — один специальный для экстренной связи с детективным агентством, следившим за ее мужем, связавшимся с главным бухгалтером, тварью и матерью-одиночкой из Воронежа, решившей, что ее муж — легкая добыча.

Так-то оно так, но жена не лохиня, проследила по распечаткам разговоров, что зашло далеко, да так далеко, что еще пара месяцев — и можно будет увидеть хвост улетающего в воронежские просторы мужа.

Меры были самые жесткие, воронежская Венера (так звали главбуха) за день потеряла работу, регистрацию и оказалась на вокзале с билетом в одну сторону.

Муж вечером раскаялся без психотропных средств и намеков предстать перед детьми на суд чести, раскололся и два раза дал слово, что больше не будет.

Негласное наблюдение зафиксировало несколько робких эсэмэс с текстом, что он больше не может, так как изобличен и провалил все явки, включая съемную квартиру на Юго-Западе, где они кувыркались. «Надо залечь на дно», — сообщил он своей радистке Кэт и просил не искать его до особого решения — он сам найдет ее, сейчас не время тчк.

«Денег и загранпаспортов надо подождать неопределенное время. С приветом, Юстас» (так они шутили с главбухом, играя в Штирлица).

Все это на Сергеева вывалила его прежняя пассия, пылая очами и бриллиантами.

Сергеев спросил, что он может для нее сделать в этой ситуации.

— Скажи как эксперт, — потребовала она, — он реально закончил этот роман, искренне раскаялся, не затаился ли изощренно?

Ну что можно сказать женщине в этой ситуации? Сергеев понимал: что бы он ни сказал, она не успокоится, будет следить, изводить себя до безумия и ничего хорошего не сделает. Он решил сначала выпить, взять паузу, как настоящий предсказатель, и принялся ворожить на останках ужина в рыбном ресторане, где они встретились.

Сергеев пил и закусывал, и каждая новая рюмка укрепляла в нем уверенность, что то, что реально происходит у бывшей пассии и ее мужа, — обычная семейная лабуда. У людей закончился ресурс удивления: ну муж, ну жена… Тайна закончилась.

У Сергеева весь вечер чесался язык напомнить об их скоротечном романе, где пострадавшей стороной тогда числился муж-аптекарь, но он знал, что свое никого не смущает, свое отмолено и забыто, и это дает право пострадавшей сегодня взывать к справедливости. Он твердо знал, что в любви нет справедливости — эта штука возможна, когда не любишь, а если страсть захлестывает, то тут все по хую, совесть в таких делах спит, а разум поступает не по закону, а по беспределу чувства.

Сергеев вытер губы, закурил и сказал жаждущей истины:

— Забудь, живи так, как будто ничего не было, удали эти файлы со всех носителей, живи с красной строки.

Он знал, что такие тухлые советы настоящие гадалки не дают, за них никто платить не будет. Но он сказал и увидел, что ждали другого. У всех свой путь, своя дорога, всё у каждого свое, и никто никому не может помочь. Эта фраза осталась у Сергеева на языке, он знал по себе, что это правда, вымученная им самим в бессонных ночах, когда он тоже не знал ответа на этот простой вопрос: «Почему?»

Content

Валерий Зеленогорский
Моя Ж в искусстве

Дельфины шоу-бизнеса и прочая живность

Телемясокомбинат

Бабкин

Первый опыт

Кони привередливые

Дама из «Евроконцерта»

Хор мальчиков

Кремлевские страсти

Король, лев и змея

Последняя гастроль

Как я искал лилипута

Люди в окошке

Почему я не хожу в театр

Ужин с дураком

Тибетский барабан

Переходящее знамя

Поэт в России больше, чем…

Директор поворотного круга

В плену у Афродиты

Фиаско

День рождения стиральной машины

Корпоратив

Полупроводник

Полет шмеля

Презентация как форма существования

Светлый мальчик (Памяти Игоря Юнга посвящается)

Публика

Итальянские туфли

Техника на грани фантастики

Член ПРП С 1949 года (Партия российских пилоток)

Скучный чел, или Как правильно вовремя зачехлить ракетку

Нежелезный Феликс

Частная производная

И у бедных нет совести

Мера за меру (кавер-версия Шекспира)