Брайан Олдисс

Градгродд

Глава 1

На земле уже появилась свежая зеленая травка. На деревьях лопнули почки; окутывая сучья и ветки, высовывались зеленые язычки — скоро все вокруг будет выглядеть как наивные рисунки земного ребенка с рождественскими елками. Так весна опять пробуждала к жизни все живое, произрастающее в южном полушарии Дапдрофа.

Но все же по земным меркам климат Дапдрофа вовсе не был каким-то особенно мягким. И хотя юг уже полностью находился во власти теплых ветров, на севере было промозгло и дождливо. Опершись на костыли, старик Альмер Эйнсон стоял на крыльце своего дома, с улыбкой глядя на распускающиеся деревья.

Даже несмотря на слабый ветерок, самые тоненькие веточки едва покачивались — гравитация на Дапдрофе была больше земной. Эйнсону не сразу удалось к этому привыкнуть, но со временем он перестал обращать внимание даже на то, что спина его ссутулилась, грудь впала, а мозги и вовсе немного перекосились.

К счастью, его не одолевало желание вернуть прошлое, что порой многих выбивает из колеи еще до достижения зрелого возраста.

Весна пробудила в Эйнсоне лишь смутную ностальгию да слабое воспоминание о детстве, которое проходило среди листвы, более чувствительной к ласковому апрельскому ветру, дующему к тому же за сто световых лет отсюда. Эйнсон стоял на пороге и наслаждался величайшей человеческой роскошью — полным отсутствием мыслей в голове. Это была его сороковая весна на Дапдрофе.

Он праздно наблюдал за утодихой Квекво, плавно ступающей меж салатных грядок под амповыми деревьями, чтобы опустить свое тело в живительную грязь. Амповые деревья, в отличие от других на участке Эйнсона, были вечнозелеными. На них гнездились четырехкрылые белые птицы, как раз собравшиеся взлететь, когда Эйнсон обратил на них свое внимание. В полете они походили на гигантских бабочек, отбрасывающих свои огромные тени на дом, на котором и без того темнели их силуэты.

Друзья Эйнсона, повинуясь вдохновению (посетившему их, по всей видимости, первый и последний раз в жизни), попробовали создать произведение искусства, нарушив белизну стен разбросанными невпопад неясными очертаниями крыльев и туловищ, зовущих за собой куда-то ввысь. Подвижность рисунка как будто заставляла низенький домик приподниматься, сопротивляясь гравитации. Но это было лишь иллюзией. Неопластиковые балки изрядно прогнулись, а стены заметно накренились.

Даже сильное зловоние от мусорной кучи было совсем домашним. Пока Эйнсон принюхивался, его грог — охотник за паразитами, — дотянувшись до него, почесал ему голову. Эйнсон повернулся к нему и пощекотал черепок этому ящерообразному существу. Он понимал, чего на самом деле добивался грог, но перспектива присоединиться к компании Снок-Снока Карна и Квекво Киффул с их грогами и валяться в грязи в этот час, когда всего одно солнце светило в небе и было весьма прохладно, не больно-то ему нравилась.

— Я замерз. Пойду в дом, полежу, погреюсь, — крикнул он Снок-Сноку на утодианском языке.

Молодой утод глянул на Альмера и вытянул две из своих конечностей в знак того, что понял его.

«Слава Богу!» — подумал Эйнсон.

Даже после сорока лет изучения языка утодов, тот казался Эйнсону еще полным загадок. Он не был уверен в том, что не сказал: «Вода в река холодная, пойду в дом приготовлю ее». Издать нужный свист, сменяющий крик, было далеко не простым делом, ведь у него только одно дыхательное горло, тогда как у Снок-Снока — целых восемь.

Эйнсон развернул свои костыли и вошел в дом.

— Знаешь, его речь становится все менее и менее понятной, — заметила Квекво. — А ведь мы с тобой потратили столько сил, чтобы научить его говорить. Он абсолютно несовершенный механизм, этот мэнлег. А ты не заметил еще, он стал медленнее передвигаться?

— Да, мам, я тоже это заметил. Да он и сам все время жалуется. И все чаще и чаще упоминает какую-то боль.

— Да. С мэнлегами сложно разговаривать — у них такой ограниченный словарный запас, а возможности голоса вообще мизерны. Но я уловила из того, что он пытался сказать мне прошлой ночью, что, будь он утодом, ему бы сейчас было уже под тысячу лет.

— Надо ожидать, что он вот-вот начнет разлагаться.

— Да, и мне кажется, что грибок на его голове, начиная белеть, это только подтверждает.

Снок-Снок наконец-то улегся в чудесную липкую грязь, напротив огромной симметричной массой вздымалось то, что представляло собой его мать. Ловко цепляясь и облизываясь, гроги ползали по их телам. Под умеренно теплыми лучами солнца лужа издавала невероятное зловоние. Благодаря грязевым ваннам, кожа утодов обогащалась ценными маслами и становилась эластичной.

Снок-Снок Карн был уже большим утодом, рослым представителем господствующего вида неуклюжего мира Дапдрофа. Фактически он был уже взрослым, хотя еще и бесполым, своим же довольно-таки ленивым умом на ближайшие несколько десятилетий представлял себя только мужчиной. Определиться с полом он сможет во время смены солнц на орбите Дапдрофа, — подготовке к этому великому событию была посвящена значительная часть его продолжительного детства. Квекво была прекрасной матерью и воспитательницей. Оказавшись в изоляции от мира благодаря своему общению с Эйнсоном, Квекво все свои огромные материнские усилия положила на воспитание сына.

Неспешным, вялым движением вытянувшейся конечности Снок-Снок зачерпнул ком ила и грязи и плюхнул себе на грудь. Но быстро вспомнив об этикете, окатил этой смесью спину матери.

— Ма, ты как думаешь? Мэнлег учит эсоуд? — спросил Снок-Снок, втягивая конечность на место, в свой мягкий бок.

Мэнлегами называли подобных Альмеру, а эсоудом — писк, особый язык, использующийся для описания по поводу энтропийного разрушения солнечной орбиты.

— Кто его знает. Сам понимаешь — этот языковый барьер, — ответила Квекво, щурясь сквозь грязь. — Я уже пыталась поговорить с ним об этом, но не очень удачно. Я попробую еще, мы должны вместе попробовать. Это может оказаться большим потрясением для мэнлега, если, оставшись неподготовленным, он неожиданно начнет разлагаться. Но, сложно сказать… может, на его планете происходит нечто подобное?

— Вероятно, ему недолго осталось?

Квекво не стала утруждать себя ответом. Снок-Снок размечтался о тех временах, которые уже не за горами, когда Дапдроф сойдет с орбиты своего солнца Сафрон Смайлер и вернется на орбиту Йеллоу Скоупера. Настанут тяжелые времена, и Снок-Снок должен оставаться мужчиной, сильным и выносливым. А там, может, и появится Уэлком Уайт — счастливая звезда, под которой ему довелось родиться (чем и объясняется его ленивый жизнерадостный характер); под Уэлком Уайт он мог бы позволить себе заботы и радости материнства, вырастить и воспитать сына, похожего на него самого.

Жизнь представляется чем-то просто замечательным, когда серьезно думаешь о таких вещах. Может быть, эсоуд и казался кому-то слишком уж прозаичным, для Снок-Снока же, хотя он и воспитывался простым деревенским мальчиком — без понятия о духовенстве или межзвездных полетах, — эсоуд был колоссальным явлением. И даже солнечные лучи, согревавшие 850-фунтовую массу его тела, несли в себе столько поэзии, что словами описать его ощущения практически невозможно.

Снок-Снок повернулся на бок и испражнился в мусорную кучу, сделав тем самым небольшое подношение своей матери — относись к другим так же, как хотел бы, чтобы они относились к тебе.

— Ма, а это правда, что священники встретили землян из-за того, что осмелились покинуть миры Тройных Солнц?

— Я смотрю, сегодня утром ты чересчур разговорчив. Почему бы тебе не пойти и не побеседовать с мэнлегом? Знаю же, как тебя занимает его версия происходящего в звездных системах.

— Но чья же версия верна? Наша или его?

Прежде чем дать ответ, Квекво заколебалась: было ужасно трудно в нескольких словах выразить свое мировосприятие. Она сказала:

— Правда часто бывает не одна.

Не обращая внимания на слова матери, молодой утод продолжал:

— Разве не духовенство, выйдя за пределы Тройных Солнц, первым повстречало мэнлегов?

— Почему бы тебе не лежать спокойно и не вызревать?

— Нет, ты же сама рассказывала, как они встретились на планете Градгродд вскоре после моего рождения?

— Прежде всего тебе это рассказывал Эйнсон.

— Но ты говорила, что эта встреча принесет несчастье.

В первый раз утоды неожиданно столкнулись с людьми через десять лет после рождения Снок-Сно-ка. Как заметил Снок-Снок, встретились они на планете, которую его раса именовала Градгродд.

Случись это на какой-нибудь другой планете, или если бы участвовали другие действующие лица, исход мог оказаться совсем иным. Совсем. Если бы кто-нибудь… Но, как говорится, если бы да кабы… Но в истории не бывает никаких «если» — разве что у исследователей, ее изучающих. И даже, несмотря на весь прогресс, еще никем не доказано, что случайность — не статистика. Мы можем лишь констатировать, что отношения людей и утодов развивались так-то и так-то. Эта повесть расскажет о происшедших событиях с как можно меньшим количеством комментариев, оставляя читателю возможность домыслить самому, помня при этом, что сказанное Квекво относится к людям так же, как и к утодам: правда может иметь столько же обличий, сколько и ложь.

Первым высадившимся на Градгродде утодам планета показалась вполне приемлемой. Их межпланетный корабль приземлился в широкой долине, совсем негостеприимной, скалистой, холодной и по большей части заросшей чертополохом. Но такая местность напоминала погруженную во мрак ночи территорию северного полушария. На разведку через люк были откомандированы два грога. Вернулись они через полчаса, тяжело дыша, но, тем не менее, невредимые. Все указывало на то, что планета обитаема.

После выполнения необходимых церемоний первосвященника пригласили на выход.

— Мне кажется, мы делаем ошибку, — сказал он.

На утодском языке «ошибка» звучит как Градгродд (если, конечно, неземные звуки вообще можно выразить земными буквами). С тех пор планета стала известна именно под этим названием.

Выражая свой протест, первосвященник все же выбрался на поверхность в сопровождении трех духовных лиц. Планета была провозглашена территорией, неоспоримо принадлежащей Тройным Солнцам.

С важным видом четыре попа сновали туда-сюда, расчищая от чертополоха круг на берегу реки. Работали они очень быстро, всеми своими шестью конечностями. Двое выкапывали яму и давали просачивавшейся воде заполнять ее тонкой струйкой. Остальные превращали это месиво в прекрасную грязь.

Рассеянно наблюдая за работой задними глазами, первосвященник стоял на краю растущего кратера и изо всех сил оспаривал правильность приземления на планету, не принадлежавшую Тройным Солнцам. Священники, в свою очередь, старались его переубедить.

— В Священном Чувстве ясно сказано, — почти кричал первосвященник, — что испражнения детей Тройных Солнц не должны выноситься на планеты, не освещаемые Тройными Солнцами; предел есть всему, даже плодородию.

Он вытянул вверх свою конечность, указывая на крупный розовато-лиловый шар размером с плод ампа, холодно проглядывающий сквозь пелену облаков.

— Это что?! Солнце Сафрон Смайлер?! Или Уэлком Уайт? А не показалось ли вам, что это Йеллоу Скоупер?! Нет и еще раз нет! Это розовато-лиловое светило нам чуждо, а мы затратили на него столько вещества.

Первый священник сказал:

— Все, что вы говорите, — конечно, неопровержимая истина. И будь у нас выбор, мы бы, естественно, здесь не оказались. Но, попав в космическую турбулентность, наш корабль сместился на несколько тысяч орбит в сторону от прежнего курса. А эта планета — просто ближайшее «убежище» для нас.

— Ты, как всегда, прав, — заметил первосвященник. — Но мы не имели права здесь приземляться. Месяц полета — и мы вновь оказались бы на Дапдрофе, в Тройных Солнцах. С нашей стороны это в какой-то степени нечестиво.

— Я не думаю, что стоит так волноваться, — вступил в разговор второй священник.

У него была серо-зеленая кожа, как у любого, кто был рожден в разгар эсоуда, и, вероятно, самые вольные манеры из всех.

— Посмотрите. Тройные Солнца, вокруг которых вращается Дапдроф, образуют лишь три звезды из шести в созвездии Хоум. А эти шесть звезд делят между собой восемь обитаемых планет. И семь из них мы считали священными в такой же степени, как и Дапдроф, и пригодными к жизни, хотя некоторые из них, Бускей, например, вращаются вокруг одной из трех меньших звезд созвездия. Что из этого следует — то, что вовсе не обязательно вращаться вокруг одного из Тройных Солнц, чтобы считаться достойным принятия утодов. А теперь мы спрашиваем…

Но первосвященник, бывший скорее оратором, чем слушателем, что и приличествовало утоду его ранга, перебил товарища:

— Давайте больше не будем задавать вопросов, друзья. Я просто заметил, что это несколько нечестиво с нашей стороны. Я не собираюсь кого-либо критиковать. Но мы создаем прецедент. — Он машинально почесал своего грога.

С большим терпением в голосе начал свою речь и третий священник (которого звали Блу Лугуг):

— Я согласен с каждым словом, произнесенным вами, первосвященник. Но создали мы прецедент или нет — еще не известно. История наша уходит глубоко в века. Возможно, что многие и многие команды оказывались в положении, подобном нашему, и созидали на чужих планетах болота во славу утодампа. Если мы осмотрели бы все вокруг, то, быть может, отыскали здесь уже обосновавшихся раньше утодов.

— Вы меня убедили. В век революций чего только не случалось, — первосвященник с облегчением вздохнул. Он вытянул все свои шесть конечностей, будто бы пытался охватить землю и небо, и подал священникам церемониальный знак.

— Провозглашаю это место землей, принадлежащей Тройным Солнцам. Да начнется испражнение.

Они были счастливы. Да и кто бы смог оставаться равнодушным в такой момент? Они были дома, в мире свободы и плодородия.

Впав в немилость, розовато-лиловый шар пропал. И в этот же миг из-за горизонта вынырнул и поспешно вскарабкался по небосклону спутник, окруженный эдаким щегольским пылевым мерцанием. Привычные к перепадам температур, восемь утодов остались равнодушны к наступлению холодной ночи, принимая ванну в новой, только что освоенной луже вместе с обслуживающими их шестнадцатью трогами. Последние же ловко прицеплялись пальцами-присосками к погруженным в грязь хозяевам.

Мало-помалу они почувствовали вкус этого нового мира. Он окутывал их тела, привнося свой особенный смысл, не поддающийся объяснению.

Высоко в небе над их головами мерцало созвездие Хоум Кластер, имеющее здесь несколько иную форму. Глупейшие из попов называли его Грааль. Оно заставляло бушевать моря Смексмера.

— Да, нам совсем и не следовало волноваться, — высказал общую мысль первосвященник. — Тройные Солнца по-прежнему льют свой свет на нас даже здесь. Так что нужды торопиться домой нет. Может, где-нибудь в конце недели мы посадим здесь несколько амповых семян, а потом уж и двинемся в обратный путь.

— Или, может быть, в конце следующей недели, — отозвался третий священник, почувствовав себя очень комфортно в грязевой ванне.

Для полного и всеобщего удовольствия первосвященник обратился ко всем присутствующим с небольшой проповедью. Они лежали и вникали в нить его рассуждений, сплетенную всеми его восемью горлами.

Он говорил о зависимости утодов и ампов друг от друга, о том, как влияет урожай вторых на плодовитость первых, объяснил причину существования обратной связи. Он заметил крайнюю важность слова «урожай», прежде чем решил остановить внимание на зависимости деревьев и утодов (являвшихся проявлением единой сущности) от количества света, менявшегося в зависимости от того, вокруг которого из Тройных Солнц они обращались в данный момент. Свет же этот был солнечным дождем, что придавало ему как некоторую абсурдность, так и невероятность. Никто из них никогда не должен был забывать, что и он — небольшая частичка всего этого абсурда и чуда. Никто из них не имел права вознестись или раздуться от гордости, ибо ведь даже их боги имели форму экскрементов!

Третьему священнику монолог пришелся по душе. Ведь убедительнее всего звучит то, что и так хорошо известно.

Он лежал в бурлящей и пузырящейся грязи и говорил приглушенным голосом, так как над поверхностью лужи находился кончик только одного его горла. Тем глазом, который был на поверхности, священник вглядывался в темную глубину космоса, такого выпуклого и черного в сравнении с небом. Жизнь, безусловно, была стоящей штукой, даже вдали от любимого Дапдрофа. И если бы сейчас пришло время следующего эсоуда, ему обязательно пришлось бы поменять пол и стать матерью — с этим для себя он определился заранее. Но даже это… думай обо всем хорошо, и все на самом деле будет хорошо. Третий священник думал о своей матери с большой любовью. Он столько узнал от нее и стал преклоняться перед ней после того, как она сменила пол и приняла сан первосвященника.

И вдруг он завопил всеми своими горлами. За кораблем маячили какие-то огни. Все священники как один оглянулись в сторону корабля.

Увидели они не только огни. Раздалось продолжительное грозное рычание, и четыре круглых источника ослепляющего света прорезали тьму. Пятый без устали рыскал кругом, напоминая собой дрожащую руку, пока не остановился на корабле.

— Кажется, к нам приближается какое-то живое существо, — пролепетал один из попов.

В этот момент картина прояснилась. По направлению к ним через равнину, грозно рыча, двигались две массивные фигуры. Существа достигли корабля и остановились. Рычание тут же смолкло.

— Надо же! Они крупнее нас! — воскликнул первый священник.

Из великанов выбрались фигурки поменьше. В тот же миг прожектор, сосредоточивавший до этого свое внимание на корабле, осветил бассейн. Отвернувшись от ослепляющего света, утоды стали разглядывать выстроившихся в ряд четверых щупленьких существ, постепенно приближавшихся к краю купели.

— Они, вероятно, высокоразвиты, если имеют возможность излучать такой свет, — предположил первосвященник.

— Как вы думаете? Живые существа — те двое, огромные, с глазами, или эти четверо, тонкие? — поинтересовался один из младших священников.

— Думаю, выйти и посмотреть будет довольно вежливо, — произнес первосвященник, поднимаясь из жижи и направляя свое громоздкое тело к четырем незнакомцам. Священники привстали и тут же услышали какой-то шум, исходивший от существ, которые начали двигаться в обратном направлении.

— Как любопытно! — воскликнул второй священник, стремясь всех обогнать. — Я уверен, что они пытаются говорить, хотя, конечно, и на весьма примитивном уровне!

— Как все же хорошо, что мы здесь оказались, — высказался третий священник.

Замечание, само собой, не было адресовано первосвященнику.

— Привет вам, создания! — прокричали два священника.

В эту же секунду незнакомцы обернулись, подняли свое земное оружие и открыли огонь.

Глава 2

Капитан Баргероун принял свою характерную позу. Стоял он спокойно, с каменным лицом, вяло опустив руки вдоль небесно-голубых шорт. Таким образом он сдерживал себя уже далеко не в первый раз за этот полет, особенно в моменты столкновений с главным исследователем.

— Слушай, Эйнсон, ты хочешь, чтобы я серьезно отнесся ко всей этой твоей бредятине? — говорил капитан. — Или ты всего-навсего пытаешься всеми силами отложить время отлета?

Главный исследователь Брюс Эйнсон судорожно сглотнул. Он был верующим человеком и молил Всемогущего, чтобы тот дал ему сил достучаться до стоящего перед ним идиота, не желающего принимать в расчет ничего, кроме своих должностных обязанностей.

— Те двое существ, которых мы отловили прошлой ночью, определенно делали попытки общаться со мной. А согласно космической исследовательской классификации, в случае, если живое существо пробует установить контакт, его следует отнести как минимум к разряду человекоподобных, невзирая на внешний вид, пока не будет доказано обратное.

— Вот именно, капитан Баргероун, — подтвердил исследователь Фиппс, дергая себя за ресницы и сильно нервничая из-за того, что встал на защиту своего начальника.

— Нам не нужны ваши заверения в правдивости всяких там банальностей, мистер Фиппс, — отрезал капитан. — Вот только мне интересно, что же вы имеете в виду, говоря про попытку общения. Ну, я сомневаюсь, что тот момент, когда вы перебрасывались с этими созданиями капустой, может классифицироваться как попытка общения.

— Существа не бросали мне капусту, сэр, — по-прежнему тихо возразил Эйнсон. — Они спокойно стояли по другую сторону решетки и разговаривали со мною.

Левая бровь капитана на какое-то мгновение взлетела вверх, будто шпага в руках опытного фехтовальщика.

— Разговаривали, значит? На каком-нибудь земном языке? На португальском? Или, может быть, на суахили?

— На своем собственном языке, капитан Баргероун. Смесь свиста, хрюканья и писка, порой переходящего в ультразвук. Тем не менее, это язык, и, возможно, он более развит, чем наш.

— И на чем же вы строите это предположение, Эйнсон?

Главный исследователь не был озадачен вопросом, но его и без того обветренное, в шрамах, лицо покрыли глубокие морщины.

— На наблюдении. Наши люди очень удивились и удивили этих созданий своим появлением и сразу же положили шестерых из них. Вы, должно быть, читали патрульный отчет. Двое же оставшихся были настолько шокированы происшедшим, что не оказали нам ни малейшего сопротивления. Их связали и доставили сюда, на «Мариестоупс». Разумеется, в таких обстоятельствах заботой любого живого существа является прошение о помиловании или даже освобождении, если это, естественно, возможно. Одним словом, оно будет умолять. К нашему великому сожалению, на сегодняшний день мы не встретили больше ни одного разумного существа в нашей части галактики. Но представители всех рас человечества умоляют одним и тем же способом — используя наравне с речью жесты. Эти же не используют никаких жестов. Их язык, по всей видимости, настолько богат различными нюансами, что отпадает надобность в жестикуляции и мимике, даже тогда, когда что-то реально угрожает их жизни.

Капитан презрительно фыркнул:

— И как же в таком случае вы можете быть уверены, что они не молили о пощаде? И вообще, чем, например, их поведение отличалось от действий посаженных на цепь собак?

— Сэр, я думаю, вам необходимо спуститься вниз и посмотреть на все своими глазами. Возможно, тогда вы измените свое решение.

— Я видел этих грязнуль вчера ночью и не собираюсь встречаться с ними еще раз. Конечно, я отдаю себе отчет в том, что они — важное открытие для науки. То же самое я сказал командиру патрульной службы. Они будут отправлены в Лондонский зоопарк экзотических животных. Там-то вы с ними сможете вдоволь наговориться. И, как я вам уже сказал, мы должны тотчас же покинуть эту планету. На продолжение исследований времени у нас не осталось. А вам было бы неплохо вспомнить, что это корабль частной компании и что у нас существует расписание, которому мы обязаны следовать. Мы и без того просидели уже с неделю на этой поганой планете, не найдя ничего крупнее зернышка риса. И разрешить еще двенадцатичасовую задержку я не вправе.

Брюс Эйнсон встал. За его спиной Фиппс сделал какой-то отчаянный жест.

— В таком случае, сэр, вам придется улететь без меня. И без Фиппса. Мы, к сожалению, не были во вчерашнем патруле. И нам надо осмотреть место, где вы обнаружили этих существ. Вы должны понимать, что наша экспедиция теряет всякий смысл, если мы не изучим их среду обитания. Знания в данном случае гораздо важнее расписания.

— Идет война, мистер Эйнсон. У меня приказ.

— Тогда летите без меня, сэр. Хотя я не уверен, что это понравится Американской космической службе.

Капитан знал, как отступать, сделав хорошую мину при плохой игре.

— Вылет через шесть часов, мистер Эйнсон. Чем в это время будете заниматься вы и ваш подчиненный, мне безразлично.

— Спасибо, сэр, — ответил Эйнсон, вложив в реплику столько сарказма, сколько посмел.

Эйнсон и Фиппс быстро вышли из капитанской каюты, спустились вниз на лифте и ступили на поверхность планеты под кодовым названием В12.

Столовая еще работала. Повинуясь шестому чувству, двое исследователей, не раздумывая, вошли внутрь, надеясь отыскать там членов исследовательского корпуса, принимавших участие во вчерашнем происшествии.

В столовой подавали популярные на Земле синтетические блюда. За одним из столов сидел молодой крепкий американец с загорелым свежим лицом, красной шеей и стандартной стрижкой «под бритву». Звали его Хэнк Квилтер. Поговаривали, что он далеко пойдет. Он сидел над стаканом синтетического вина (не имеющего ничего общего с обычным виноградным вином, выращенным на твердой почве и созревшим под воздействием невозобновляемых элементов) и яростно спорил. Его не скрывающее эмоций лицо отчетливо выражало презрение к точке зрения тщедушного выскочки Джингера Дуффилда.

Эйнсон, не церемонясь, прервал их спор. Осушив свой стакан, Квилтер покорно последовал за ним и Фиппсом, прихватив с собой тощего парня Валсамстоуна, который также был участником вчерашних событий. Все четверо направились в автопарк за вездеходом. Эйнсон указал на одну из машин, и они выехали. Валсамстоун сел за руль, а Фиппс, раздав оружие, заговорил со старшим исследователем.

— Брюс, у нас времени в обрез. Что ты собираешься искать?

— Хочу осмотреть то место, где они подобрали этих существ. И, разумеется, не прочь найти что-нибудь такое, что могло бы утереть нос этому Баргероуну.

Тут Эйнсон перехватил встревоженный взгляд Фиппса, смотревшего на парней, и резко сказал:

— Квилтер, ты был на дежурстве прошлой ночью. У тебя что, руки чесались, когда ты держал оружие? Или ты решил, что прогуливаешься по степям Дикого Запада?

Квилтер оглянулся на начальника экспедиции.

— Как раз за это сегодня утром меня похвалил капитан, — сказал он и умолк.

Не придавая особого значения этому упреку, Эйнсон продолжил:

— Конечно, ты можешь сказать, что эти животные вовсе не производят впечатления разумных, но если вы вообще способны на сочувствие, то их вид должен был бы подействовать на вас. Они ведь не паниковали и ничего не боялись.

— Что в равной мере может служить доказательством как их примитивности, так и разума, — отметил Фиппс.

— М-м… ну да, конечно, я думаю. Но все равно… Я думаю, существует еще одна вещь, заслуживающая внимания. Каково бы ни было положение этих созданий, оно совсем не похоже на положение других, уже нами обнаруженных, причем более крупных по размерам. Да, я знаю, что мы обнаружили жизнь всего-то на паре планет, но — проклятие! — межзвездные полеты существуют только тридцать лет. Но уже очевидно, что на планете с небольшой гравитацией обитают легкие и вытянутые существа, а там же, где гравитация велика, — громоздкие и плотные. А эти, похоже, — исключение.

— Я понял, о чем ты. Эта планета по массе не превосходит Марс, а наша добыча скорее похожа на носорогов.

— Плюс ко всему, когда мы их нашли, они все валялись в грязи — какой тут может быть разум!

— Так или иначе, вам не следовало убивать их вот так, сразу. Должно быть, они очень редкие, в противном случае мы бы давно уже встретили их на В12.

— Имея дело с носорогами, почему-то редко останавливаешься, чтобы подумать, — обиженно пробормотал Квилтер.

— Ну-ну.

Они прогрохотали по неопрятной долине в полном молчании. Эйнсон попробовал восстановить то приподнятое настроение, которое он испытал, впервые прогуливаясь по этой неисхоженной планете. Путешествие в новые миры всегда доставляло ему огромное удовольствие. Но на этот раз оно было непоправимо испорчено — и испорчено, конечно, другими людьми. Как всегда. Все-таки он ошибся с кораблем частной компании! На космических корпусных судах жизнь была простая и упорядоченная. Но в том-то и дело, что все корпусные суда сейчас заняты в маневрах, проводимых в Солнечной системе из-за Англо-Бразильской войны. Им хватает дел и без таких вполне мирных забав, как исследование космоса. Но такого капитана, как Эдгар Баргероун, он, тем не менее, не заслужил. Бедняга Баргероун не решился улететь и оставить его, Эйнсона, здесь одного. Вдали от людей — вспомнилась фраза, часто повторяемая отцом — наедине с природой!

Люди придут и на В12. И скоро здесь возникнет, как и на Земле, проблема перенаселения. В12 исследовалась именно с точки зрения дальнейшей колонизации. Намечались места первых поселений… Через пару лет бедолаги, вынужденные по экономическим причинам бросить все привычное и родное, будут переведены сюда на жительство, но к тому времени у планеты появится нормальное колониальное название — Клементина, к примеру, — или какое-нибудь еще столь же дурацкое, хоть и безобидное.

Да, люди примутся за эту нетронутую равнину со всем присущим им рвением, превращая ее в обычной земной ландшафт. Плодовитость — проклятие всего человечества, думал Эйнсон. Томящиеся чресла Земли должны в очередной раз извергнуть нежелательных отпрысков на девственные планеты, ожидающие своей участи — хотя чего еще им остается ждать?

Течение мыслей Эйнсона было прервано Валсамстоуном:

— Там неподалеку — река. Мы почти прибыли.

Они объехали насыпи гравия с торчавшими из них кустами терновника. Над головами сквозь туман мерцало розовато-лиловое солнце, играя на цветках чертополоха, в огромных количествах росшего вдоль всего спуска к реке, а также на другом берегу, и на всем обозримом пространстве была только одна зацепка для глаз — какой-то большой, странной формы предмет, видневшийся прямо перед исследователями.

— Это, — одновременно прошептали Фиппс и Эйнсон, уставившись друг на друга, — эта штука похожа на тех созданий.

— Та грязная лужа, где мы их отловили, как раз напротив. На другой стороне, — сказал Валсамстоун. Они продрались сквозь плотные заросли чертополоха и остановились в тени неизвестного объекта, выглядевшего в этом месте, подобно обломку африканской статуи, лежащему на чьем-нибудь камине, например, в Абердине.

Подхватив свои винтовки, они выскочили из вездехода и зашагали вперед. Подойдя к краю круглого водоема, они остановились и глянули вниз. Одна его сторона уже была всосана серыми губами реки. Жижа внутри имела коричневато-зеленый цвет, с вкраплениями красного. Пять огромных трупов принимали свою последнюю грязевую ванну в беспечной позе смерти. Шестое тело вздрогнуло и повернуло свою голову по направлению к людям, чем рассердило облако мух, вившихся над ним. Квилтер поднял винтовку, обращая свирепое лицо к Эйнсону, который остановил его.

— Нет, не убивай его, — произнес Эйнсон. — Он ранен и не должен причинить нам вреда.

— Мы не можем быть в этом уверены. Дай мне лучше его прикончить.

— Я сказал: нет, Квилтер! Мы засунем его в заднюю часть вездехода и доставим на корабль. Думаю, мертвых мы тоже заберем. Будет полезно их анатомировать. На Земле нам никогда не простят, если мы упустим такую возможность. Вы с Валсамстоуном достаньте из ящика сети и оттащите тела к машине.

Квилтер вызывающе посмотрел сначала на часы, потом на Эйнсона.

— Быстро, пошевеливайтесь, — приказал Эйнсон.

Валсамстоун нехотя побрел исполнять приказание.

В отличие от Квилтера он был не из тех, кто бунтует. Квилтер надулся и пошел следом. Вытащив сети, они встали на краю, пристально разглядывая полузатопленное свидетельство ночных «боевых» действий, лишь после этого приступили к работе. Вид мертвых тел охладил Квилтера.

— Бесспорно, что мы их остановили, — сказал он.

Хэнк был жилистым молодым парнем с аккуратно подстриженными волосами и имел в Майами дорогую седовласую мамочку, годовой доход которой составляли получаемые ею алименты.

— Да уж. Иначе бы мы достались им, — согласился Валсамстоун. — Двух пристрелил я. Наверное, тех, что ближе к нам.

— Я тоже убил двух, — сказал Квилтер. — Они все валялись в грязи, как носороги. Боже, неужели они пошли на нас!

До чего же грязны, если смотреть вблизи. Ужас.

Худшее, что можно найти на Земле. Я вижу, ты уж и не рад, что мы заткнули их?

— Выбора у нас не было. Или мы, или они.

— Да, это точно, — Валсамстоун потер подбородок и с восхищением посмотрел на своего друга. Надо признать, Квилтер был настоящим парнем. Валсамстоун повторил за ним:

— У нас не было выбора.

— Хотел бы я, черт возьми, знать, что в них вообще такого хорошего.

— Да я тоже. Ведь мы их действительно остановили!

— Или мы, или они, — повторил Квилтер.

Мухи опять взлетели, когда он плюхнулся в грязь и побрел к раненому носорогоообразному существу.

Пока продолжался этот философский диспут, Брюс Эйнсон решительно подошел к возвышавшемуся над ними предмету, который и служил указателем места бойни. Эйнсона поразила его форма, имитировавшая форму своих создателей. Что было в ней такое, что воздействовало на него эстетически? «Это, должно быть, в сотне световых лет отсюда. Кто сказал, что на свете нет ничего прекрасного? Вот оно».

Он влез в сооружение, издававшее невероятную вонь, уносившуюся в поднебесье, которая и указывала на предназначение предмета. Пятнадцатиминутное исследование не оставило в душе Эйнсона ни малейшего сомнения: это было похоже на перезревший стручок и даже создавало ощущение перезревшего стручка, но все же — капитан Баргероун должен увидеть его собственными глазами — это был космический корабль. Космический корабль, полный дерьма.

Глава 3

Много событий произошло на Земле в 1999 году: двадцатиоднолетняя мать родила пятерых близнецов в Кеннедивилле, на Марсе. Команда роботов была впервые допущена к международным соревнованиям. Новая Зеландия впервые запустила свой корабль-систему. Первая испанская подводная лодка была спущена на воду принцессой. Две однодневные революции на Яве, шесть — на Суматре и семь — в Южной Америке. Бразилия объявила войну Великобритании. Объединенная европейская команда победила команду России по хоккею. Японская кинозвезда вышла замуж за персидского шаха. Все члены отважной техасской экспедиции погибли при попытке пересечь светлую сторону Меркурия в бронемашинах. Организована всеафриканская радиоуправляемая ферма по выращиванию китов. Австралийский математик Баззард ворвался в комнату своей любовницы в три часа ночи с криками: «Ура! Получилось! Получилось! Транспонентальный полет!»

Не прошло и двух лет, как первый автоматический транспонентальный двигатель был установлен в ракете, запущен и успешно испытан. Он никогда не вернулся на Землю.

Здесь не место для того, чтобы объяснять, как вычисляется ТП-формула, тем более что издатель отказался напечатать три страницы математических символов. Достаточно лишь сказать, что любимый прием в научной фантастике, к величайшему отчаянию и последовавшему банкротству всех писателейфантастов, нежданно-негаданно стал реальностью. Благодаря Баззарду космические черные дыры стали не препятствием, а наоборот — вратами к планетам. В 2010 году гораздо проще, удобнее и быстрее было добираться из Нью-Йорка до Проциона, чем столетие назад — до Парижа.

На этом и закончим скучное отступление о современной науке. Теперь уже вряд ли кому удастся свернуть ее с достаточно старой экспоненциальной кривой.

Это все лишь подтверждает, что в 2035 году полет от В12 до Земли занимал значительно меньше двух недель, что все-таки достаточно для того, чтобы успеть написать письмо. Или, как это было в случае с капитаном Баргероуном, для составления транспонентальной телеграммы.

В первую очередь он сообщил:

«ТП-позиция 355073х 6915(В12). Ваш номер ЕХ 97747304. Отн..: в соответствии с Вашим приказом. Далее захваченные и доставленные на борт корабля существа называются внеземными пришельцами (сокращенно ВЗП).

ВЗП представлены в следующем виде: два живых и здоровых содержатся в отсеке № 3. Трупы остальных вскрыты для изучения их строения. Поначалу я не считал, что они — больше чем животные, но теперь главный исследователь Эйнсон объяснил мне ситуацию. Я приказал ему отправиться с партией на место захвата ВЗП.

Там мы обнаружили подтверждение того, что ВЗП обладают интеллектом. Был обнаружен космический корабль. Сейчас он помещен в главный грузовой отсек после перераспределения груза. Маленький корабль способен вместить только восемь ВЗП. Без сомнения, корабль принадлежит ВЗП. На всем одинаковая грязь. От всего одинаковый ужасный запах. Предположительно ВЗП также исследовали В12.

Приказал Эйнсону и его группе скорее преодолеть языковой барьер. Надеюсь на успех до конца полета.

Эдгар Баргероун, капитан „Мариестоупса".

Г. М. Т. 1750: 6.7.2035».

Все прочие обитатели «Мариестоупса» тоже были заняты.

Валсамстоун с великим трудом писал своей тете в западное предместье Лондона Виндзор:

«Моя дорогая тетя Фло, мы возвращаемся, и наконец-то я опять Вас увижу. Как Ваш ревматизм? Надеюсь, что уже лучше. В этом путешествии я не страдал от космической болезни. Когда корабль входит в ТП-режим, если Вы. знаете, что это такое, то часа два чувствуешь себя не очень хорошо. Мой друг Квилт говорит, что это все молекулы в организме перестраиваются по-другому. Но потом все проходит.

Когда мы очутились на одной планете, даже еще без названия, так как мы пришли на нее первыми, мы с Квилтом отправились на охоту. Кругом все кишело огромными змеями и грязными животными, каждое размером с корабль. Они живут в грязных ямах. Мы убили несколько десятков. Двое живых сейчас на борту нашей калоши, мы зовем их риномэнами — они очень похожи на носорогов. Мы, их зовем Герти и Маш. Они страшно грязные. Я должен чистить их клетки, но они кусаются. Еще от них столько шума! Еда, как всегда, отвратная. Мало того, что сущий яд, так еще и порции маленькие. Передавайте пламенный привет кузине Мадж. Думаю, что у нее уже кончились занятия. Кто сейчас в наступлении — мы или бразильцы? Верю, что мы!!!

Надеюсь, что это послание благополучно дойдет до Вас.

Ваш любящий племянник Родни».

Августус Фиппс был поглощен сочинением любовного послания своей наполовину китайской, наполовину португальской девушке. Над его койкой висело ее игриво улыбающееся изображение. Фиппс очень часто обращался к нему, пока писал:

«А Чи, любимая, эта отважная старая телега сейчас мчится к Макао. Мое же сердце, ты знаешь, стремится постоянно (в самом что ни на есть прямом смысле) в это светлое место, где ты. проводишь свои каникулы. Какая радость думать, что скоро мы будем вместе не только мысленно. Надеюсь, что путешествие принесет нам и славу, и деньги. И все потому, что в этом уголке галактики мы нашли весьма странную форму жизни, и два могучих экземпляра сейчас с нами на корабле. Когда я думаю о тебе, такой стройной, милой, исключительной, меня удивляет, зачем нам нужны на родной планете такие грязные и страшные звери — наука требует жертв!

И — чудо из чудес! — кажется, что они ко всему прочему обладают разумом, мой шеф в этом уверен. Сейчас мы заняты тем, что пытаемся с ними говорить. Не смейся, пожалуйста, ведь я помню, какая ты насмешница. Как долго я мог бы говорить с тобой, моя милая и страстная, и, конечно, не только говорить! До встречи — когда мы опять сможем заниматься подобными вещами.

Твой преданный, преклоняющийся, пылающий страстью Августус».

Тем временем в кубрике «Мариестоупса» Квилтер также совершал героические усилия, решая проблему общения со своей девушкой:

«Привет, моя дорогая!

Сейчас, когда я пишу тебе это письмо, световые волны со всей скоростью, на какую они только способны, несут меня в Додж Сити. Правда, сейчас здесь со мной капитан и ребята, но я уж избавлюсь от них, прежде чем очутиться на 1477 Рэйнбоу.

Несмотря на бравый вид, у твоего парня здесь очень кисло на душе. Эти звери — риномэны, о которых я тебе говорил — самые грязные существа, которых я когда-либо видел. Их невозможно описать. Думаю, из-за того, что я тебе нравлюсь, я всегда гордился тем, что выгляжу совершенно современным и аккуратным, но эти животные — они хуже, чем звери.

Все это привело меня к мысли покончить с Исследовательским корпусом. По окончании этого полета все бросаю и перехожу в Космический корпус. Там можно выдвинуться. Доказательство — наш капитан Баргероун: появился неизвестно откуда. Его отец — всего-навсего какой-то завхоз в жилом доме где-то под Амстердамом. Что ж, это — демократия, думаю, есть смысл и мне попробовать: а вдруг тоже стану капитаном! Почему бы и нет?

Похоже, что все здесь написанное относится только ко мне. Когда вернусь домой, все время буду поглощен только тобой.

Твой преданный Хэнк».

В своей каюте на В-палубе главный исследователь ьрюс Эйнсон писал очень серьезное письмо жене:

«Моя дорогая Энид! Молю Бога, чтобы поскорее кончились все твои неприятности с Альмером. Ты все сделала для этого мальчика, никогда не упрекай себя на этот счет. Это наш крест. И лишь небеса знают, что с ним будет. Я боюсь, что его мысли настолько же грязны, как и его привычки. Моя вина в том, что мне приходится отсутствовать так подолгу, особенно когда наш сын — причина стольких проблем. Утешение в том, что это путешествие оказалось весьма плодотворным. Под моим контролем двое живых существ были доставлены на борт нашего корабля. Мы их называем ВЗП.

Ты куда как больше удивишься, когда узнаешь, что, несмотря на свою странную внешность и привычки, эти создания обладают интеллектом. И что, более того, они принадлежат к расе, путешествующей в космосе. Мы подобрали космический корабль, который, без сомнения, имеет к ним отношение. Хотя они ли им управляют — это еще вопрос. Сейчас я занят тем, что пытаюсь наладить с ними общение, но пока, к сожалению, безуспешно.

Я постараюсь описать тебе этих ВЗП. Команда называет их риномэнами. И пока не пришло на ум ничего лучшего — пусть будет так. Риномэны ходят на шести конечностях, каждая из которых заканчивается очень ловкой, широко раздвинутой кистью с шестью пальцами, крайние из которых направлены в противоположные стороны и очень похожи на наши большие. Когда руки им не нужны, они втягивают их в туловище, как черепаха свои ноги, и они становятся совершенно незаметны.

Со втянутыми конечностями риномэны симметричны и по форме напоминают соединенные вместе две дольки апельсина. Одно плавное закругление представляет собой их позвоночник, другое, более крутое — живот, а еще два отдельных — две головы. Да, да, у наших пленников по две головы. Они заострены кверху и посажены прямо на плечи — никакого намека на шею, хотя могут вращаться во все стороны. На каждой голове — по два маленьких темных глаза с нижним веком, которое поднимается вверх, когда они спят. Под глазами — две одинаковые трубки-сопла: одна — рот, другая — анальное отверстие. На теле у них расположено еще несколько трубок, возможно, это дыхательные горла. Экзобиологи сейчас производят вскрытие нескольких трупов, которые находятся у нас на борту. Когда я получу их отчет, многое прояснится.

Наши подопечные издают звуки очень широкого диапазона. Они начинают со свиста и крика, которые переходят в хрюканье и шлепающие звуки. Боюсь, что все это выдают их горла, и некоторые „слова" не воспринимаются человеческим ухом. Мы не можем пока понять ни одного из наших подопечных, хотя речь автоматически записывается на пленку. Но я уверен, что это следствие шока, полученного ими при пленении, и на Земле, имея в распоряжении больше времени и более подходящие условия, мы обязательно добьемся каких-либо положительных результатов. Как всегда, эти длительные путешествия ужасно утомительны. Я стараюсь избегать капитана, как могу. Он очень неприятный человек, каждый жест которого напоминает вам о законченной им привилегированной школе и Кембридже. Я полностью посвятил себя нашим ВЗП. Несмотря на всю свою неопрятность и неприятные привычки, они в какой-то степени восполняют недостаток человеческого общения.

Когда вернусь, у нас будет достаточно тем для разговора.

Все время думающий о тебе твой муж Брюс».

Внизу, в главном грузовом отсеке, не обремененные составлением различного рода посланий чернорабочие разбирали по винтикам корабль ВЗП. Ко всеобщему удивлению, он оказался сделанным из неизвестной породы дерева неимоверной твердости и упругости, такой же прочной, как сталь, дерева, которое внутри имеет вид стручка с растущими из него различной формы ветками, похожими на рога. На ветках обнаружились какие-то более мелкие побеги.

Одним из триумфов группы специалистов-ботаников стало открытие того, что эти побеги были не листвой веток-рогов, а самостоятельно произраставшими на них паразитическими растениями. Они также обнаружили, что паразиты выполняют функцию поглотителя оксида углерода из воздуха и перерабатывают его в кислород. Они счистили кусочки паразитов с веток и попытались вырастить их в более благоприятных условиях — растения гибли. После ста тридцати четырех попыток они по-прежнему умирали. Но ботаники славятся своим упрямством. Внутренности корабля были завалены кучами некоей плотной субстанции, состоявшей преимущественно из грязи и экскрементов. Ни одному здравомыслящему человеку при сравнении этой грязной деревянной утлой лодчонки со сверкающе-чистым «Мариестоупсом» не придет в голову, что оба эти предмета — летающие аппараты, созданные для одной цели. Естественно, что многие члены команды, особенно те, кто часто кичился своим здравомыслием, отказывались признавать это странное сооружение чем-либо иным, кроме консервной банки.

Девяносто восемь процентов смеха угасло само собой после следующей находки — двигателя. Это был очень странный неправильной формы предмет, размерами не превышающий риномэна. Он оказался вмонтирован в деревянное дно без каких-либо видимых креплений. Сделан он был из вещества, чем-то напоминавшего фарфор. Двигающихся частей не было. И когда двигатель наконец высверлили из днища и понесли в инженерную лабораторию, за ним шел хнычущий керамист, томимый дикими предчувствиями.

Следующим открытием стали большие орехи, которые крепились к верхушке крыши с прочностью, неодолимой самыми лучшими огнерезами. В конце концов большинство решило, что это и впрямь орехи, и, благодаря волокнистой кожуре, отнесло их к плодам кокосовой пальмы. Но когда установили, что балки, спускавшиеся вниз от орехов, которые ранее определялись как подпорки, соединены с двигателем, несколько мудрецов заявили, что орехи — это топливные баки.

Следующее открытие на время положило конец дальнейшим исследованиям. Один работник, разгребая кучу грязи, нашел погребенного в ней ВЗП. Вся команда собралась и начала весьма эмоционально обсуждать это событие.

— Долго еще мы собираемся заниматься этим, ребята? — кричал стюард Джингер Дуффилд, вскочив на ящик с инструментами и демонстрируя всем свои белые зубы и черные кулаки. — Это корабль компании, а не корпусной, и мы не должны мириться с тем, что нам навязывают. В Правилах ничего не написано о том, что мы должны чистить чьи-то могилы или тому подобное. Я не возьму больше в руки инструмент, пока не получу надбавки, и призываю всех вас присоединиться ко мне.

Его слова нашли отклик в толпе:

— Да, заставим компанию заплатить!

— Кто они тут такие?

— Пускай сами убирают эти вонючие дыры!

— Повысить зарплату! В полтора раза, ребята!

— Заткнись, Дуффилд, ты, проклятый зачинщик!

— Что говорит сержант?

Сержант Уаррик проталкивался сквозь толпу. Он остановился, глядя на Дуффилда, чья тощая, угловатая фигура отнюдь не испарилась под его пристальным взглядом.

— Дуффилд, я знаю таких, как ты. Ты должен быть сейчас на Замороженной планете, помогать выигрывать войну. Нам тут не нужны твои фабричные штучки. Слезай с ящика и принимайся за работу. Немного грязи не повредит твоим белоснежным ручкам.

Дуффилд заговорил очень спокойно и даже красиво:

— Сержант, я не нарываюсь ни на какие неприятности. Почему мы должны это делать? Это все, что я спрашиваю. Неизвестно еще, какая зараза затаилась в этой помойной яме. Мы требуем выплаты страховки за работу в ней. Почему это мы должны рисковать своими семьями ради компании? Что она для нас сделала?

Ропот одобрения встретил этот вопрос, но Дуффилд сделал вид, что не заметил его.

— А что они сделают, когда мы прилетим домой? Наверняка выставят напоказ эту вонючую коробку, и все будут приходить и нюхать ее, платя десять толстеньких за раз. Они собираются нажиться на этой штуке и на этих животных, которые жили в ней. Так почему бы нам не взять свой кусок сейчас? Ты бы пошел на С-палубу и привел человека из управления, да держал бы свой нос подальше от этого дела.

— Ты всего лишь отъявленный крикун, Дуффилд, вот в чем твоя проблема, — со злостью сказал сержант. Он выбрался из толпы и направился на С-палубу. Вслед ему по коридору неслись язвительные насмешки.

Двумя часами позже Квилтер, вооруженный шлангом и щеткой, вошел в клетку с двумя ВЗП. Они выпустили свои конечности и перебрались в дальний угол этого замкнутого пространства, наблюдая за Квилтером с надеждой в глазах.

— Последний раз я у вас тут вычищаю, ребята, — говорил он им. — Через час присоединюсь к забастовке, просто чтобы продемонстрировать свою солидарность с космическим корпусом. И пока я буду занят, можете спать в своем дерьме, сколько вам понравится.

И, будучи в крайне проказливом настроении, он направил на них шланг.

Глава 4

Редактор новостей газеты «Виндзор Секит» нажал клавишу видеотелефона и хмуро уставился на появившееся на экране изображение главного репортера.

— Где тебя, Адриан, черти носят? Немедленно отправляйся в космопорт, как тебе было сказано. «Мариестоупс» прилетает меньше чем через полтора часа.

Левая часть лица Адриана Бакера сморщилась, и он стал придвигаться к экрану до тех пор, пока не уперся в него носом и изображение не потеряло четкость.

— Не надо так, Ральф. У меня тут появилось дело по дороге.

— Я не желаю слушать ни о каких посторонних делах, я хочу, мой мальчик, чтобы ты сейчас же был в этом проклятом космопорте.

У Бакера сморщилась правая часть лица, и он заговорил быстрее:

— Послушай, Ральф. Я сейчас в пабе «Голова ангела», на Темзе. Я тут нашел одну старушку, ее зовут Флоренс Валсамстоун. Она всю жизнь прожила в Виндзоре и помнит время, когда Грейт-парк был парком и все в таком роде. У нее есть племянник — Родни Валсамстоун, рядовой с «Мариестоупса». Она мне только что показывала письмо, где он описывает обнаруженных экспедицией неземных животных, которых они везут домой. И я подумал, если мы поместим ее портрет с отрывками из его письма — ну понимаешь: «Местный парень помогает захватить этих чудовищ» — это будет…

— Хватит, достаточно. Это самое большое событие за последние десять лет, а ты хочешь затмить его каким-то фактом весьма местного значения. Верни старушке письмо, поблагодари за предложение, заплати за нее, наговори ей комплиментов, а потом немедленно шагай в этот чертов космопорт и возьми интервью у Баргероуна, иначе я из твоей кожи воздушного змея сделаю.

— Хорошо, Ральф. Пускай будет по-твоему. Было время, когда ты прислушивался к советам.

Отключив связь, Бакер добавил:

— А у меня и сейчас есть один, очень недурной.

Он выскочил из будки и протиснулся сквозь плотную массу пьяных мужчин и женщин к высокой даме, задвинутой в самый угол бара. Она подняла к губам стакан с темно-коричневой жидкостью, жеманно отодвинув при этом мизинец.

Ваш редактор в восторге? — спросила она, слегка шепелявя.

Не пойму, какая муха его укусила. Видите ли, мисс Валсамстоун, я очень извиняюсь, но мне необходимо немедленно ехать в космопорт. Возможно, мы возьмем у вас интервью немного позже. У меня теперь есть ваш телефон, так что не утруждайте себя, звоня нам, — мы сами вас найдем, хорошо? Был рад с вами познакомиться.

Когда Бакер допил свой стакан, она сказала:

— Вы должны позволить мне заплатить за это, мистер…

— Вы очень любезны; ну, если вы так настаиваете, мисс Валсамстоун… О, вы очень любезны. Ну, прощайте.

И он начал пробираться между «полными желудками». Она опять позвала его. Он в ярости оглянулся из середины толпы.

— Поговорите с Родни, если увидите его. Он будет несказанно рад сказать вам что-нибудь. Он очень хороший мальчик.

Он прокладывал себе дорогу к двери, неустанно бормоча: «Простите, простите», — как проклятие.

Залы ожидания в космопорте были забиты до отказа. Пассажиры, служащие порта и просто любопытные заняли все крыши и окна. На гудронированном шоссе было огорожено канатами место, где стояли представители правительств, в том числе министры марсианских дел, и различных ведомств. Среди них — директор лондонского Экзозоопарка. За заграждением под звуки увертюры Саппэ «Легкая кавалерия» и популярных ирландских мелодий маршировал известный всем полковой ансамбль в яркой старинной форме. Мороженое было съедено, газеты распроданы, карманы обчищены. «Мариестоупс» проскользнул сквозь дождевые облака и приземлился на крылья свода на дальней стороне поля.

Заморосил дождь.

Ансамбль исполнял очень жизнерадостную мелодию XX века под названием «Сентиментальное путешествие», не придавая, впрочем, общей картине более светлых красок.

Как и все долго ожидаемые события, приземление потеряло элемент новизны из-за скучного процесса ожидания. Обеззараживание днища корабля заняло еще какое-то время.

Наконец люк открылся, из него выглянула небольшая округлая фигура, и под гул приветствий скрылась обратно. В тот момент тысяча детей спросила, был ли это капитан Баргероун, а тысяча родителей велела им не задавать таких глупых вопросов.

Из люка, как ленивый язык, выдвинулся трап и лег на землю. С разных сторон к кораблю начал съезжаться всякий транспорт: три автобуса, два грузовика, «скорая помощь», различные машины для багажа, чья-то личная машина и военные автомобили. И вот на трапе появилась цепочка людей с опущенными головами, которая тут же нырнула в спасительное нутро автомобиля. Толпа приветственно закричала — для того она здесь и собралась.

В зале ожидания пресса наконец дождалась момента, когда капитан Баргероун был отдан ей на растерзание. Он оборонительно заулыбался. За его спиной стояли несколько офицеров; он говорил довольно спокойно, даже обыденно, в очень английской манере (Баргероун был французом) о том, какое пространство было преодолено, сколько планет повстречалось им на пути и как предана ему была команда, если не считать ту злополучную забастовку на обратном пути, за которую, он надеется, кое-кого хорошенько взгреют, и закончил тем, что на очень симпатичной планете, которую Американская космическая исследовательская служба решила назвать изысканным именем Клементина, они захватили двух и убили нескольких больших животных, очень их заинтересовавших.

Кое-что он описал более подробно. Существа имеют по две головы, в каждой из которых находится мозг, общий вес которого 2000 г, что на четверть больше, чем у человека. Эти животные — ВЗП, или риномэны, как их называет команда, — орудуют шестью конечностями, которые заканчиваются, несомненно, подобиями человеческих рук. К сожалению, забастовка помешала дальнейшему изучению этих замечательных созданий, но есть основания предполагать, что они обладают собственным языком и должны, несмотря на ужасный внешний вид и грязные привычки, быть отнесены наряду с человеком к более или менее — конечно, никто не может быть уверен, и исследования могут отложить точный ответ на несколько месяцев — разумным существам, к тому же, возможно, имеющим свою цивилизацию на планете, пока нам неизвестной. Двое из них захвачены живыми и направлены в Экзозоопарк для изучения.

Когда речь закончилась, Баргероуна окружили репортеры.

— Вы говорите, что эти носороги не живут на Клементине?

— У нас есть повод так считать.

— Какой повод?

— Мы думаем, что они прибыли туда так же, как и мы.

— Вы имеете в виду — на космическом корабле?

— Да, как будто. Но они могли быть доставлены туда как экспериментальные животные, или специально привезены, как свинья капитана Кука на Таити, ну или где там это было?

— Ну а их корабль вы видели?

— Э-э, вообще-то мы думаем, что… э-э… захватили их корабль.

— Так расскажите же, капитан! Что за тайны? Вы захватили их корабль или нет?

— Мы считаем, что да. Определенно то, что назначение его именно таково, но в действительности его двигатель не ТП, хотя и очень интересный, и, конечно, звучит это глупо, но видите ли, корпус корабля сделан из дерева. Дерева очень высокой плотности.

Лицо Баргероуна было каменным.

— Послушайте, капитан, вы шутите…

В этой толпе фотографов, фоторепортеров и журналистов Адриан Бакер никак не мог подобраться поближе к капитану. Он протолкался к высокому нервному человеку, стоявшему за Баргероуном и хмуро смотревшему в одно из длинных окон на суетящуюся под дождем толпу.

— Сэр, будьте добры, скажите, что вы думаете об этих существах, которых вы доставили на Землю? — спросил Бакер. — Животные они или люди?

Едва прислушиваясь, Брюс Эйнсон пристально посмотрел поверх толпившихся на улице. Ему показалось, что он заметил своего никчемного сына Альмера, который с присущим ему подлым выражением лица продирался сквозь толпу.

— Свинья, — проговорил Эйнсон.

— Вы имеете в виду, что они внешне походят на свиней или ведут себя, как свиньи?

Исследователь уставился на репортера.

— Сэр, меня зовут Бакер, я из «Виндзор Секит». Нам будет очень интересно узнать все, что вы могли бы сказать об этих созданиях. Вы считаете их животными, я правильно понял?

— А к кому, мистер Бакер, вы относите человека, человеческий род — к цивилизованным существам или животным? Хоть одна новая раса оставалась после общения с нами не испорченной или даже не стертой с лица Земли? Возьмите полинезийцев, чукчей, американских индейцев, тасманцев…

— Да, сэр, я понял вашу точку зрения, но скажите, пожалуйста, эти существа…

— О, у них есть разум, как и у любого млекопитающего, а эти — млекопитающие. Но их поведение, или отсутствие поведения, ставит нас в тупик, так как мы подходим к ним с антропоморфическими мерками. Есть ли у них или нет понятие об этике, совести? Поддаются ли они дурному влиянию, как эскимосы или индейцы, или сами могут оказывать его? Нам нужно задать себе еще много вопросов, требующих глубоких исследований, прежде чем мы сможем в точности охарактеризовать этих риномэнов. Вот мое мнение по данному вопросу.

— Это очень интересно. Вы говорите, что мы должны развивать новый способ мышления, я правильно понял?

— Нет, нет, я не думаю, что этот вопрос следует обсуждать с представителями прессы; но человек слишком уповает на свой интеллект, нам необходимо научиться по-новому чувствовать, более благоговейно. Я уже достиг некоторого прогресса с этими двумя несчастными созданиями — установление доверия, знаете, после того, как мы пристрелили их товарищей и пленили их самих. А что с ними будет теперь? Их собираются выставить напоказ в Экзозоопарке. Его директор, Михаил Пазтор, — мой старый друг, и я, я пожалуюсь ему.

— Вот черт! Но люди хотят увидеть этих зверей! Откуда мы знаем, что у них такие же чувства, как у нас?

— Ваша точка зрения, мистер Бакер, — вероятно, точка зрения проклятого большинства. Извините, но мне еще нужно позвонить.

Эйнсон выбежал из здания, но толпа мгновенно окружила его и держала крепко. Он стоял не в силах сдвинуться с места, когда мимо медленно проехал грузовик, сопровождаемый громкими приветствиями, криками и возгласами зрителей. Сквозь прутья решетки, закрывавшей заднюю сторону кузова, на людей смотрели двое ВЗП. Они не произносили ни звука. Это были большие серые существа, такие одинокие и в то же время привлекающие внимание.

Их пристальный взгляд остановился на Брюсе Эйнсоне. Но они ничем не дали понять, что узнали его. Внезапно он почувствовал озноб и, повернувшись, начал прокладывать себе дорогу сквозь плотную массу серых плащей.

Корабль разгружали. Краны запускали свои громадные клювы в его чрево и вынимали их с сетками, полными картона, коробок, ящиков и канистр.

Лихтеры роились вокруг металлического сооружения, высасывая из его пищеварительного тракта разные нечистоты. Корпус усеяли маленькие группы людей. Большой кит «Мариестоупс» стоял на привязи, совершенно беспомощный, вдали от родных звездных глубин.

Валсамстоун и Джингер Дуффилд следовали за Квилтером к одному из выходных люков. Квилтер нес сумку и через полчаса собирался сесть на ионосферный реактивный самолет до США в другой части порта. Они приостановились на пороге и, забавно вытянув шеи, втягивали странно пахнущий воздух.

— Ну надо же, худшая погода во всей Вселенной, — жалобно проговорил Валсамстоун. — Я вам точно говорю, что буду здесь стоять, пока дождь не кончится.

— Возьми такси, — посоветовал Дуффилд.

— Не стоит. До дома моей тетки всего полмили. А мой велосипед — в офисе ПТО. Я поеду на нем, когда дождь прекратится, если он вообще когда-нибудь остановится.

— А что, в ПТО тебе свободно разрешают оставлять велосипед между полетами? — поинтересовался Дуффилд.

Не желая быть втянутым в очень английский разговор, Квилтер переложил поудобнее на плечах свою сумку и предложил:

— Слушайте, ребята, пойдем в летный буфет и выпьем замечательного теплого британского синтпива перед моей дорогой.

— Мы должны отметить твой уход из Исследовательского корпуса, — сказал Валсамстоун. — Пойдем, Дуффилд?

— А они поставили тебе в книжке о зарплате штамп об увольнении и вычеркнули тебя официально из списков? — спросил Дуффилд.

— Я нанимался по одноразовой системе, — пояснил Квилтер. — Все закончено, старый барачный буквоед. Ты когда-нибудь расслабляешься?

— Ты знаешь мой девиз, Хэнк. Следуй ему и никогда не проиграешь: «Если смогут, они тебя обманут». Я знал одного парня, который забыл отметить свой 535-й у начальника снабжения перед демобилизацией, и его вернули еще на пять лет. Сейчас он служит на Хароне, помогает выигрывать войну.

— Ты идешь пить пиво или нет?

— Пожалуй, да, — сказал Валсамстоун. — Может, мы тебя больше никогда не увидим, после того как эта птичка из Додж Сити доберется до тебя. Судя по тому, что ты мне о ней рассказывал, я бы сбежал от подобной девчонки куда глаза глядят.

Он уверенно шагнул под замечательный моросящий дождик, а за ним, оглядываясь через плечо на Дуффилда, двинулся Квилтер.

— Джингер, идешь ты или нет? — Тот хитро посмотрел на него:

— Я, дружище, не покину корабль, пока не получу забастовочные деньги, — сказал он.

Исследователь Фиппс пришел домой. Он уже обнял своих родителей и теперь вешал пальто в прихожей. Они стояли сзади, ухитряясь выражать недовольство, даже когда улыбались. А ворчливое доброжелательство этих потертых жизнью, ссутулившихся стариков было давно и хорошо известно их сыну. Они по очереди произносили два монолога, которые никогда не переходили в диалог.

— Пойдем в гостиную, Гуси. Там потеплее, — сказала мать. — Ты можешь замерзнуть после корабля. Сейчас принесу чай.

— У нас тут были проблемы с центральным отоплением, вообще-то сейчас оно не требуется: на носу июнь, но было необычайно прохладно для этого времени года. Так сложно стало найти кого-нибудь, когда нужно что-либо починить. Не знаю, что происходит с людьми — всем абсолютно наплевать друг на друга.

— Расскажи ему, Генри, о новом докторе. Ужасно грубый человек. Ни образования, ни манер — совершенно. И грязные ногти — подумать только, обследовать больного руками с грязными ногтями.

— Конечно, во всем виновата эта проклятая война. Она породила на Земле совершенно новый тип человека. Бразилия не дает ни единого повода думать об истощении ее ресурсов, а тем временем правительство…

— Генри, бедный мальчик не хочет слушать о войне сразу после возвращения домой. Они даже начали вводить ограничения на продукты! Они пичкают нас одной пропагандой, по телевизору ничего, кроме пропаганды, не показывают. Вдобавок снизилось качество товаров в магазинах. На прошлой неделе я вынуждена была купить новую кастрюлю…

— Устраивайся здесь поудобнее, Гуси. Конечно, во всем виновата война. Не представляю, что с нами со всеми станется. Новости из сектора 160 совсем неутешительные, правда?

Фиппс отвечал:

— Там, в галактике, никто не интересуется этой войной, все это для меня, честно говоря, как снег на голову.

— Но в тебе не пропал патриотизм, Гуси? — заволновался отец.

— А что такое патриотизм, если не продолжение самовлюбленности? — спросил Фиппс, радуясь при виде замершего на мгновение отца.

Натянутую паузу прервала своим замечанием мать:

— Как бы то ни было, дорогой мой, ты почувствуешь разницу, пока будешь в отпуске в Англии. Кстати, как долго ты будешь здесь?

Этот маленький вопрос застал его, увлеченного родительскими разговорами, врасплох, и Фиппс почувствовал какую-то неловкость из-за того, что мать с отцом с нетерпением ждали ответа. Ему было знакомо это сдерживаемое стариками чувство. Они ничего от него не хотели, кроме его присутствия в роли слушателя. Они ничего от него не хотели, кроме его жизни.

— Я здесь пробуду не больше недели. Та очаровательная девочка, наполовину китаянка, которую я встретил в прошлый свой отпуск, А Чи, сейчас на Дальнем Востоке — у нее выезд на пленэр. В следующий четверг я вылетаю к ней в Макао.

Дальше все пойдет по обычному сценарию. У отца определенно затрясется голова, у матери подожмутся губы, как будто она держит во рту косточку. Не дав им опомниться, Фиппс поднялся.

— Я пока пойду наверх и распакую свой чемодан, если вы оба не против.

Глава 5

Пазтор, директор лондонского Экзозоопарка, был замечательно-стройным человеком без седины в волосах, несмотря на свои пятьдесят два года. По происхождению он был венгром, в двадцать пять лет возглавил антарктическую экспедицию, в 2005 году помогал устанавливать зоологический купол Теллуса на астероиде Аполло, а в 2014 году написал сценарий самого популярного видеоспектакля года «Айсберг для Икаруса». Спустя несколько лет он принял участие в первой экспедиции на Харон, во время которой было совершено приземление на эту тогда только что открытую очередную планету Солнечной системы и составлена ее карта. Харон так безжалостно замораживает на расстоянии трех триллионов миль за орбитой Плутона, что он по праву заслужил названия планеты Вечной Мерзлоты. Этим прозвищем наделил его Пазтор.

После такого успеха Михаил Пазтор был назначен директором лондонского Экзозоопарка, а в данный момент пытался исполнять обязанности виночерпия для Брюса Эйнсона, предлагая ему выпить.

— Ты же знаешь, Михаил, я не пью, — сказал Брюс, укоризненно покачав головой.

— С этих пор ты — известный человек, ты должен выпить за свой успех, как мы пьем за него, все напитки абсолютно синтетические, и, знаешь, безалкогольный пончик тебе тоже не повредит.

— Ты меня давно знаешь, Михаил. Я лишь выполняю свои обязанности.

— Да, я давно тебя знаю, Брюс. Я знаю, как мало тебя волнует чужое мнение или чужие рукоплескания, и с какой жадностью ты ловишь малейший намек на одобрение твоей собственной совести, — мягко проговорил директор, пока бармен смешивал ему коктейль под названием «Транспонентальный».

Они сидели в гостиной отеля, принадлежавшего Экзозоопарку. На стенах красовались изображения экзотических животных, словно уставившихся на смесь ярких униформ и цветных платьев в зале.

— У меня нет недостатка в пикантных комплиментах из твоего кладезя мудрости, — парировал Эйнсон.

— Ты никогда не признаешься в недостатке чего-либо, — сказал директор. — Мне следовало бы довести это до твоего сведения раньше, и хотя сейчас не время и не место, позволь мне закончить. Ты — смелый, знающий, значительный человек. Это ты доказал не только всему миру, но и самому себе. Теперь ты можешь позволить себе расслабиться, отпустить своего сторожа. И ты не только можешь, но просто обязан это сделать сейчас, иначе будет поздно. Каждый человек имеет право на что-то личное, только свое, а твоя душа просто погибает от удушья.

— Ради Бога, хватит! — воскликнул Эйнсон, прерывая товарища, то ли смеясь, то ли сердясь. — Ты говоришь, как один из несуществующих героев пьес твоей юности! Я есть то, что есть, я не изменился. Вот идет Энид, время сменить тему разговора.

Среди множества ярких платьев кобровый с капюшоном костюм Энид Эйнсон смотрелся так же жизнерадостно, как солнечное затмение. Тем не менее она широко улыбалась, подходя к мужу и Пазтору.

— Замечательная вечеринка, Михаил. Как я сглупила, что не пошла в прошлый раз, когда Брюс приехал домой. У вас здесь к тому же такая приятная комната!

— В военное время, Энид, мы стараемся хоть немного развеселить друг друга, и твое появление очень помогло нам.

Совершенно довольная, она засмеялась, но все же принялась спорить:

— Ты мне льстишь, Михаил, как всегда.

— А что, твой муж никогда тебе не льстит?

— Ну, я не знаю… Я не знаю, если Брюс — я имею в виду…

— Вы, оба, кончайте дурачиться, — сказал Эйнсон. — Этот шум может лишить меня остатков ума. Мне уже надоела эта ерунда, удивляюсь, как ты, Энид, еще можешь это выносить. Давайте поговорим о деле. Я приехал сюда, чтобы официально передать в твое распоряжение наших ВЗП, этим я и хочу заняться. Мы можем обсудить это в каком-нибудь мирном, спокойном месте?

Аккуратные брови Пазтора взлетели вверх и затем нахмурились:

— Ты хочешь заговорить мне зубы и отвлечь от бармена? Ну, я думаю, мы можем проскользнуть к новому ограждению для ВЗП, если тебе это так нужно. Твои подопечные уже там, а портовые служащие, наверное, на пути нам не попадутся.

Эйнсон повернулся к своей жене и положил руку ей на плечо:

— Ты пойдешь с нами. Здешнее возбуждение вредно для тебя.

— Ерунда, мой дорогой, мне здесь очень хорошо. — И она освободилась от его хватки.

— Но должна же ты показать хоть небольшой интерес к созданиям, которых мы привезли.

— У меня нет никакого сомнения, что я буду выслушивать рассказы о них в течение нескольких недель! — Она взглянула на глубокие морщины, прорезавшие его лицо, и произнесла тем же шутливо-покорным голосом: — Ну, хорошо, я пойду с вами, ты не можешь прожить без меня ни одной минуты. Но ты должен принести мою шаль — на улице уже слишком прохладно.

Эйнсон покинул их без особого желания. Пазтор подмигнул Энид и налил два бокала.

— Я не знаю, Михаил, стоит ли мне еще пить. Думаю, не будет ничего хорошего, если я опьянею!

— Посмотри на людей. Вон миссис Фраер. Теперь, когда мы остались наедине, Энид, вместо того, чтобы пофлиртовать с тобой, как я намеревался, я должен задать вопрос о твоем сыне, об Альмере. Чем он сейчас занимается, где он?

Он уловил тень волнения, пробежавшую по ее лицу. Отвернувшись, она ответила:

— Не надо, пожалуйста, не надо портить вечер, Михаил. Так хорошо, что Брюс вернулся! Я знаю, что ты считаешь его ужасным, странным чудовищем, но это так далеко от истины.

— Как Альмер?

— Он в Лондоне, не принимает участия во всем этом, и я не знаю о нем ничего определенного.

— Вы слишком суровы с ним.

— Михаил, пожалуйста!

— Брюс слишком суров с ним. Ты знаешь, я говорю это как старый друг и как крестный отец Альмера.

— Он сделал нечто отвратительное, и отец выгнал его из дома. Тебе известно, что они никогда не ладили, и, хотя я ужасно жалею мальчика, куда как спокойнее, когда они не вместе. — Она подняла глаза на Михаила и добавила: — Не думай, что я не пытаюсь оказывать какого-либо противодействия, — я оказываю. Уже годы длится моя борьба с ними.

— Я никогда не видел человека, менее настроенного на борьбу, чем ты. Что же Альмер совершил такого ужасного на свою голову?

— Спроси Брюса, если так жаждешь узнать.

— В этом замешана какая-то девчонка?

— Да, это все из-за одной девчонки. А вот и Брюс.

Пока главный исследователь закутывал в шаль плечи своей жены, Михаил вывел их из холла отеля. Они спустились вниз по устланному коврами коридору и вышли в вечерние сумерки. В зоопарке было спокойно. Только один или два лондонских скворца отправлялись спать в свои гнезда, и ранчстедский сауропод, вытянув шею из подогреваемого бассейна, тупо глазел на проходивших. Не доходя до метанового дома млекопитающих, Пазтор свернул и повел своих спутников к новому блоку, сконструированному в современном стиле из песчаных, армированных пластиком щитов со слегка выступающими несущими вертикалями. Когда они зашли в боковую дверь, зажегся свет. Армированное искривленное стекло отделяло от них двух ВЗП. Существа повернулись на свет и взглянули на людей; Эйнсон сделал нерешительный приветственный жест, но никакой заметной реакции не последовало.

— Во всяком случае, у них просторное помещение, — сказал он. — А публика будет здесь толпиться целый день, прижимая свои звериные носы к стеклу?

— Посетители будут допускаться в этот блок только с четырнадцати тридцати до шестнадцати часов, — ответил Пазтор. — Утром ученые будут изучать наших гостей.

А гости сидели в просторной двойной клетке, разделенной перегородкой на две части, сообщающиеся через небольшую дверь. В дальнем конце клетки стояла широкая, низкая кровать, подбитая пластиковой пленкой.

На одной из других стен висели желоба, полные пищи и воды. ВЗП стояли посреди комнаты. Они уже наделали огромные кучи грязи вокруг себя. Три ящерообразных существа торопливо перебежали комнату и вскочили на ВЗП. Они быстро добрались до складок кожи и исчезли в них. Эйнсон указал:

— Вы видите это? Они по-прежнему здесь. Очень похожи на ящериц и всегда держатся вблизи этих инопланетян. Еще двое таких же сопровождали умирающего ВЗП, которого мы взяли с собой на «Мариестоупс». Вероятно, они гермафродиты или даже симбионты. Глупец капитан услышал о них из моих докладов и хотел было уничтожить, считая их опасными паразитами, но я настоял на своем.

— А кто это был? Эдгар Баргероун? — спросил Пазтор. — Смелый человек, но с неба звезд не хватает. Он, наверное, все еще придерживается геоцентрической концепции Вселенной.

— Он хотел, чтобы я заговорил с этими ребятами до того, как мы прилетим на Землю. У него нет ни малейшего представления о проблеме, стоящей перед нами.

Энид, которая тем временем пристально смотрела на пленников, взглянула на Эйнсона и спросила:

— И ты можешь общаться с ними?

— Это не так легко, как может показаться неспециалисту, моя дорогая. Я тебе обо всем расскажу в другой раз.

— Ради Бога, я не ребенок. Ты будешь общаться с ними или нет?

Главный исследователь засунул руки в боковые карманы униформы и обратился к своей жене. Его манера напоминала обращение к пастве с кафедрального возвышения:

— Несмотря на то, что задействованных в одно и то же время кораблей редко бывает больше десятка, за четверть века человечество умудрилось исследовать около трехсот похожих на Землю планет. На них, Энид, иногда находили формы жизни, иногда нет. Но нигде не могли обнаружить существо, которое было бы хоть немного разумнее шимпанзе. И вот эти создания с Клементины. У нас есть причины предполагать, что они обладают разумом, идентичным разуму человека. Но наиболее убедительный довод — это… э-э… устройство, предназначенное для межпланетных путешествий…

— Но тогда зачем делать из этого тайну? — спросила Энид. — Существуют элементарные тесты для подобных ситуаций, почему бы ими не воспользоваться? У этих созданий есть письменность? Они разговаривают друг с другом? Соблюдают они между собой какие-то правила? Способны ли они повторить что-то или объясняются жестами? Воспримут ли они элементарные математические концепции? Каково их отношение к произведениям искусства и, разумеется, существуют ли у них свои виды творчества? Как они…

— Да, да, моя дорогая, мы с тобой полностью согласны: существуют тесты. Я не сидел сложа руки во время полета и провел их.

— Ну и что же? Каковы результаты?

— Противоречивые в том смысле, что оказались неэффективными и неполными — одним словом, слишком углубленными в антропоморфизм. Это как раз то, в чем я сейчас пытаюсь разобраться. Пока мы не определим точнее степень их разумности, мы не сможем начать общение с ними.

— Но в то же время, — прибавил Пазтор, — вам будет очень сложно определить уровень их развития до установления контакта.

Эйнсон отмахнулся от такого довода жестом практичного человека, отвергающего софизм.

— Сперва нам необходимо определить их разум. В природе существует такой маленький паучок argyoneta aquatica; обладает он разумом, потому что может сплести ныряющий конус и жить под водой? Нет. Очень хорошо; теперь, эти неуклюжие создания, возможно, не более разумны лишь из-за того, что могут построить космический корабль. И в то же время они могут быть настолько высокоразвиты и быть продуктом такой древней цивилизации, что все, над чем у нас работает сознание, они получают через наследственность или подсознание, освобождая сознание для размышлений над другими предметами — причем способы размышления находятся за пределами нашего понимания. Если это так, то общение между нашими видами практически невозможно. Помните, насколько просто одно из словарных определений разума: «Обмен информацией», а если мы не будем получать информацию от них, а они — от нас, то мы вправе охарактеризовать ВЗП как неразумных животных.

— Все это для меня ужасно запутанно, — сказала Энид. — Теперь ты все так усложнил, а в твоих письмах все было так понятно. Ты говорил, что эти создания попробовали заговорить с вами с помощью всяких хрюканий и свистов; ты говорил, что у каждого из них по шесть замечательных рук; ты говорил, что они прибыли на, как там ее… на Клементину в космическом корабле. Определенно, ситуация ясна. Они разумны, не на примитивном уровне животных, а достаточно, чтобы создать цивилизацию и язык. Единственная проблема — это перевести их шумы и свисты на английский.

Эйнсон повернулся к директору:

— Но ты-то понимаешь, что это не так просто, да, Михаил?

— Брюс, я прочел все твои сообщения. Я знаю, что они — млекопитающие, с дыхательной системой и пищеварительным трактом, похожим на наш собственный; с мозгом, по весу близким к человеческому, обладающие руками, способные воспринимать мир так, как воспринимаем его мы — теми же основными чувствами. Если откровенно, Брюс, я понимаю, что выучить их язык или научить их нашему будет непросто, но мне все же кажется, что ты преувеличиваешь сложности.

— Серьезно? Подожди, понаблюдаешь за этими ребятами какое-то время, и у тебя создастся иное впечатление. Говорю тебе, Михаил, я пытаюсь представить себя на их месте, и, несмотря на их отвратительные привычки, я испытываю сочувствие к ним. Но единственное мое ощущение среди моря разочарований — это то, что, если они вообще обладают хоть какой-то долей разума, они должны иметь совершенно отличные от нашего представления о мире. Действительно, представь себе, они… — он показал стоявших за стеклом существ, — держали себя со мной совершенно равнодушно.

— Посмотрим, что скажут лингвисты, — сказал Пазтор. — И еще, Брайан Латтимор из Американской космической консультативной службы — очень сильный человек, надеюсь, что тебе он понравится, — завтра прилетает из Штатов. Думаю, что его мнение будет полезным.

Это не было утешением для Брюса Эйнсона, он решил, что для него на сегодня достаточно.

— Десять часов, — сказал он. — Уже время, Энид, пора домой. Ты знаешь, на Земле я придерживаюсь режима. Вечер был очень славный, Михаил. Увидимся в конце недели.

Они радушно пожали друг другу руки. Побуждаемый одной из причин всех своих несчастий, которая не давала ему подняться выше своей нынешней синекуры, Михаил полюбопытствовал:

— Кстати, дружище, что такого натворил Альмер с этой девчонкой, что ты вышел из себя и выгнал его из дома?

Брюс почувствовал во рту гадкий привкус кирпичной пыли.

— Ты бы лучше поинтересовался у него самого. Вероятно, он удовлетворит твою любознательность. Мы с ним больше не видимся, — сдержанно проговорил он. — Но разберемся с этим сами.

Челнок внутрирайонной линии устремился в темноту, неуверенно цепляясь за нитку рельсов.

Энид закрыла глаза и пожалела, что не проглотила антивом перед тем, как отправиться в путь. Она была плохим путешественником.

— Тебе бы следовало позаботиться, — сказал ей муж.

— Я не подумала, Брюс.

Помолчав, Эйнсон спросил:

— О чем вы разговаривали с Михаилом, пока я ходил за шалью?

— Я не помню. О ерунде какой-то. Почему ты спрашиваешь?

— Сколько раз вы виделись, пока я был в полете?

Она вздохнула. Шум проносящегося торопливым потоком ветра поглотил этот негромкий звук.

— Ты всегда меня об этом спрашиваешь, Брюс, после каждого путешествия. Перестань ревновать, или ты действительно подкинешь мне эту идею. Михаил очень милый, но для меня он ничего не значит.

Перемещаясь над пригородным Лондоном, челнок доставил их на большой закругленный выступ Внешнего Кольца. Эта часть недавно отстроенного терминала была заполнена народом, так что они хранили молчание, пробираясь к экспрессу, который доставил бы их домой. Но в монобусе молчание для обоих стало тягостным. Каждый чувствовал себя неуютно от молчания другого, боясь невысказанных мыслей.

Энид заговорила первая:

— Я очень рада, что наконец-то и ты добился успеха, Брюс. Нам нужно устроить вечеринку. Я ужасно горжусь тобой, ты знаешь!

Он погладил ее по руке и примирительно улыбнулся, как мы улыбаемся, прощая ребенка.

— Боюсь, что времени для вечеринки не будет. Теперь начнется настоящая работа. Мне надо будет целыми днями находиться в зоопарке, консультируя команды исследователей. Едва ли они справятся без меня.

Она смотрела перед собой. В действительности она не была разочарована, ей следовало ожидать такого ответа. И даже теперь, вместо того чтобы демонстрировать гнев, она пыталась говорить с ним приветливым тоном, задавая один из своих глупых «научных вопросов»:

— Мне кажется, ты очень надеешься на то, что эти существа заговорят с нами?

— Похоже, что правительство совсем не в таком восторге, как я рассчитывал. Конечно, я понимаю, эта гнусная война… В конце концов, ведь могут возникнуть вопросы куда более важные, чем языковой фактор.

Она уловила какую-то неясность в его словах, что бывало, когда он в чем-нибудь сомневался.

— Какие еще вопросы?

Он уставился в мелькающую за окном темноту.

— Раненый ВЗП показал очень высокую сопротивляемость смерти. Когда его анатомировали на «Мариестоупсе», тело разрезали уже практически на кусочки, прежде чем он умер. У них громадная сопротивляемость боли. Они ее не чувствуют. Они… не чувствуют боли! Подумай! Все это есть в репортажах, похоронено в таблицах, записано технически. Я уже теряю терпение. Но когда-нибудь кто-нибудь да обратит внимание на важность этих фактов.

И опять она почувствовала, что между ними камнем легло молчание, когда он уставился в окно, глядя сквозь нее.

— Ты видел, как резали это существо?

— Да, разумеется.

Она подумала о вещах, которые люди совершали с такой очевидной легкостью.

— Ты можешь себе представить? — продолжал Эйнсон. — Никогда не чувствовать никакой боли, — ни физической, ни душевной.

Они опускались на уровень местного движения. Его меланхолический взгляд был устремлен в темноту, скрывавшую их дом.

— Какое преимущество для человечества! — воскликнул он.

После ухода Эйнсона с супругой Михаил Пазтор еще долго стоял, ни о чем не думая, на том же месте, и вдруг в его голове неожиданно зародились новые идеи. Он стал ходить взад-вперед, как маятник, под внимательным взором двух чужеземцев за стеклом. Этот взгляд вскоре остановил его. Он сел на корточки, балансируя и плавно покачиваясь, и стал рассматривать их, скрестив руки на груди, а потом обратился к ним с речью:

— Дорогие мои питомцы, я хорошо понимаю все проблемы, хотя не наблюдал вас раньше, я их действительно понимаю, несмотря на такой короткий срок. Более того, я понимаю, что до сегодняшнего момента вы сталкивались лишь с весьма ограниченным типом человеческого сознания. Я знаю космонавтов, мои пузатые друзья. Я сам был космонавтом и знаю, как длинные световые годы завораживают и формируют несгибаемый ум. Вы столкнулись с людьми жесткими, не способными на чувства, с людьми, не обладающими даром сопереживания, не готовыми просто прощать и понимать, потому что они не имеют представления о разнообразии человеческих характеров, с людьми, которые, будучи не способны заглянуть в себя, не могут проникнуть в душу других.

Короче говоря, мои дорогие говнотопы, если вы цивилизованны, то вам предстоит противостоять совершенно цивилизованным людям. Если вы больше, чем животные, то в этом случае пройдет не так много времени, прежде чем мы начнем понимать друг друга. И затем настанет время, когда между нами начнут возникать слова.

Один из ВЗП выпустил свои конечности, поднялся и подошел к стеклу. Михаил Пазтор принял это как предзнаменование.

Обойдя ограждение сзади, он вошел в передний отсек клетки. Нажав кнопку, привел в движение пол, на котором стоял, и продвинулся вперед, в клетку, перемещая перед собой низкий барьер, что придавало директору вид заключенного, занимающего в зале суда скамью подсудимых. Механизм остановился. Теперь Пазтор оказался тет-а-тет с ВЗП, хотя кнопка, на которой лежала его правая рука, гарантировала ему безопасность.

ВЗП издали тонкий свист и прижались друг к другу. От них исходил запах, хотя и не такой противный, как можно было ожидать, но все же очень мешавший. Михаил наморщил нос.

— С нашей точки зрения, — сказал он, — цивилизация измеряется расстоянием, на которое человек отдаляет свои испражнения.

Один из ВЗП вытянул конечность и почесался.

— У нас на Земле нет цивилизации, которая не опиралась бы на письменность. Даже дикари изображают свои надежды на скалах. А у вас есть страхи и надежды?

Конечность убралась на место, оставив снаружи ладонь, издали походившую на татуировку на теле.

— Невозможно представить какое-либо существо крупнее блохи без своих страхов и надежд или некоего их эквивалента, основанного на болевых ощущениях. Они проводят нас через жизнь, дают нам знания о внешнем мире. Если я правильно понял отчет о вскрытии одного из ваших друзей, вы не испытываете боли. Должно быть, это совершенно видоизменяет ваше представление о мире.

Тут появилось одно из ящероподобных существ. Оно торопливо пробежало по спине своего хозяина и прижало блестящий нос к складке его кожи. Потом замерло и стало почти незаметным.

— Хотя что такое внешний мир? Так как мы познаем его только через наши чувства, мы никогда не сможем узнать его таким, какой он есть на самом деле; а то, что мы знаем, — это внешний мир плюс чувства. Что такое улица? Для маленького мальчика — это мир, полный тайн. Для военного стратега — это серия защищенных и незащищенных позиций. Для влюбленного — храм, где живет его возлюбленная, а для проститутки — рабочее место. Для городского историка улица — серия водяных знаков во времени, для архитектора — договор, подписанный между искусством и необходимостью, для художника — приключения в перспективе и в цвете, для путешественника — место, где можно найти стакан вина и теплую постель, а старик-горожанин воспринимает ее как памятник своим прежним глупостям, надеждам и подвигам. Для автомобилиста…

Смогут ли наши с вами внутренние миры найти общий язык, мои загадочные сфинксы, или же им суждено разойтись, как в море кораблям? Не сможем ли мы найти ключи друг к другу еще до того, как научимся выражать свои насущные желания? Или же вы придерживаетесь, как и главный исследователь, обратной точки зрения: прежде чем начать говорить, мы должны увидеть хотя бы вашу внешнюю окружающую среду?

Кажется, я немного сошел с ума, ибо не может быть, чтобы вы, двое заброшенных созданий, не являлись только источником дальнейших вопросов. Возможно, нам никогда не удастся установить контакт с вами. Но вы сами — свидетельство тому, что где-то, скорее всего не так уж далеко от Клементины, существует планета, заселенная подобными вам. И если бы мы добрались до нее и увидели вас в естественной обстановке, мы смогли бы гораздо лучше понять вас, угадать, о чем с вами нужно беседовать. Здесь нам требуются не только лингвисты, но и пара космических кораблей, которые исследовали бы миры поблизости от Клементины. Нужно поговорить об этом с Латтимором.

ВЗП никак не прореагировали.

— Я предупреждаю, что человек — существо упрямое. Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Если вам есть что сказать, что передать, то лучше говорите сейчас.

Они закрыли глаза.

— Вы потеряли сознание или предались молитве? Последнее было бы более благоразумным, поскольку вы попали в руки к человеку.

Философия была не единственным занятием для вернувшихся с «Мариестоупса» в ту первую ночь: кое-кто занялся разрушением домов.

Как потом объясняла на суде его защита, Родни Валсамстоун ничего не мог поделать. Это был не столь уж редкий в последнее время случай, когда из самых глубин космоса каждый месяц возвращались корабли.

В эти ужасные — адвокат не преувеличивал — путешествия отправлялись обыкновенные смертные, на которых, как на Родни Валсамстоуна, космос действовал подавляюще. Десять лет назад это явление получило название синдрома Бестара (в честь прославленного психодинамика).

В открытом космосе человеку резко недоставало привычных для его мозга сигналов и предметов. Можно было не согласиться с французским философом Дойчем, для которого космос и мозг представляли собой противоположные полюса нераздельного целого, что оказывало величайшее давление на любого человека во время космического полета и оставляло чувство голода в отношении всего каждодневного земного окружения. Это чувство при возвращении на Землю не могло удовлетвориться разрешенными законом способами. Если бы это действительно было так, усовершенствованию следовало бы подвергнуть не ум человека, а закон: к человеку, побывавшему в Первозданных глубинах космоса, должен был бы применяться менее приземленный закон (смех в зале).

Какой символ имеет большую власть над человеческим разумом, чем дом, кров гостеприимного мира, своей цивилизации? Поэтому в данном случае разрушительства, хотя в нем, к сожалению, пострадал хозяин дома, следует видеть поиски символа этим не лишенным геройства обвиняемым. Конечно, он признает, что тогда был в состоянии алкогольного опьянения, но синдром Бестара позволяет…

Судья, уважавший точку зрения защиты, тем не менее сказал, что ему надоели матросы, возвращающиеся на Землю, и особенно в Англию, как в часть самого дикого космоса. Тридцать дней, проведенные обвиняемым вдали от баров и развлечений, могли бы дать почувствовать, что между Землей и космосом есть значительная разница.

Суд сделал перерыв на ленч, и плачущую мисс Флоренс Валсамстоун отвели в ближайший кабинет.

— Хэнк, солнышко, но ты ведь не собираешься серьезно вступать в Космический корпус? Правда? Ты же не улетишь опять в космос?

— Зайчик, я же сказал, что только на целевые полеты, как в Исследовательском корпусе.

— Мне никогда не понять вас, мужчин, живи я хоть тысячу лет. Что там такого, скажи, что так притягивает тебя? Какая от этого польза?

— О, черт, это способ зарабатывать деньги. Получше, чем сидеть в конторе, не правда ли? Я парень хоть куда, дружок, — по-моему, ты этого еще не оценила — сдал все экзамены, но здесь, в Америке, ужасная конкуренция.

— Какая тебе от этого польза — вот что я хочу знать.

— Я уже говорил тебе: я могу дойти до капитана; а теперь, может, пока оставим этот разговор, а?

— Я и не хотела начинать его.

— Ты не хотела? А кто же, по-твоему, его начал? Иногда мне кажется, что мы с тобой говорим на разных языках.

— Дорогая, дорогая! Любовь моя, не пора ли нам вставать?

— М-м-м?

— Уже десять часов, любовь моя.

— М-м-м. Еще рано.

— Я хочу есть.

— Ты мне снишься, Гуси.

— Мы собирались сесть на одиннадцатичасовой паром до Гонконга, ты помнишь? Ты хотела сегодня порисовать, забыла?

— М-м-м. Поцелуй меня еще раз, дорогой.

— М-м-м. Любовь моя.

Глава 6

Главный хранитель был уже седым человеком с редкими волосами, которые он часто причесывал, дабы они виднелись с обеих сторон из-под его заостренной шапочки. С незапамятных времен он работал под началом Пазтора, а еще раньше с ним случилось несчастье, когда он однажды утром спускался по отвесной ледяной скале Росс Айс Шепф. По невероятному совпадению его звали Росс, Йак Эдвард Росс. Он щеголевато поприветствовал вошедшего Брюса Эйнсона.

— Доброе утро, Росс. Ну, как тут дела сегодня? Я опоздал.

— Сегодня какая-то большая конференция, сэр. Она уже началась. Конечно, там Михаил и три лингвиста: доктор Бодли Темпл, двое его коллег и статистик — я забыл его имя — такой маленький человечек с бородавчатой шеей, вы его узнаете, и еще одна дама — кажется, тоже ученая, — да снова этот оксфордский философ, Роджер Виттгенбагер, наш американский Друг Латтимор, писатель Джеральд Боун, кто же еще?

— Боже мой, это же около дюжины! Какого черта здесь делает этот Джеральд Боун?

— Как я понял, сэр, он друг сэра Михаила. Мне кажется, он ничего себе. Вообще-то мой читательский вкус предпочитает более серьезную литературу. Я редко читаю романы, но иногда, когда неважно себя чувствую, особенно, если вы помните, когда у меня был бронхит прошлой зимой, я углубился в парочку его лучших романов и, должен сказать, был приятно поражен «Многими избранными». У главного героя случается нервное расстройство…

— Ах да, я вспомнил сюжет, Росс, спасибо. Ну а как там наши двое ВЗП?

— Если честно, сэр, я полагаю, они помирают от скуки, — кто обвинит их в этом?

Когда Эйнсон вошел в кабинет за клеткой с ВЗП, конференция уже заседала. Подсчитав головы, кивнувшие ему в знак приветствия, Эйнсон определил, что всего присутствовало четырнадцать мужчин и одна женщина. Хотя все они были совершенно не похожи друг на друга, но их что-то объединяло, быть может, обладание властью.

Это ощущение больше всех вызывала миссис Ворхун, которая, стоя, излагала свое мнение, когда вошел Эйнсон.

Эту даму и имел в виду главный хранитель. Хотя ей было едва за сорок, она пользовалась известностью как ведущий научный сотрудник в космоклетике, новой специальности философско-научного направления, которая занимается тем, что отделяет зерна от плевел в беспорядочной куче фактов и теорий, которая составляла основную добычу космических исследовательских полетов. Эйнсон взглянул на нее с одобрением. Подумать только, а ведь она смогла выйти замуж за какого-то старого высохшего тупицу-чиновника, нет, это просто невероятно! Она обладала привлекательной фигурой, а в тот день надела модный костюм в стиле люстры с рюшами на груди, талии и бедрах; выражение ее лица было необычно серьезным, хотя и недостаточно умным, в то время как Эйнсон знал, что она способна переспорить даже старину Виттгенбагера, оксфордского философа и ученого мужа от видеотехники.

Сравнивая Энид с миссис Ворхун, Эйнсон неизменно отдавал предпочтение второй. Он не должен был копаться в своей душе, выискивая истинное свое отношение к жене, к этому бедному созданию, или к кому бы то ни было еще, но Энид действительно была весьма жалким представителем своего вида. Ей нужно было выйти замуж за какого-нибудь лавочника в суетливом провинциальном городке, в округе Бэнбери, восточном Дерхэме. Да, следовало бы…

— …Вы видите, что мы уже сдвинулись с мертвой точки и можем говорить о кое-каком прогрессе за эту неделю, хотя, конечно, у нас появляются трудности и препятствия, неизбежные в этой ситуации, но очень сдерживающие работу, — как мне кажется, директор первым сказал о них. Начнем с того, что у нас нет сведений о происхождении этой формы жизни и мы не можем отнести ее к тому или иному стереотипу.

Голос миссис Ворхун отбивал приятное стаккато. Оно остановило ход мыслей Эйнсона. Заставило сосредоточиться на том, что она говорила. Если бы Энид хоть немножко пошевелилась, когда готовила завтрак, он успел бы к началу речи.

— Коллеги, мы с мистером Борроузом исследовали космический корабль, найденный на Клементине. Мы еще не совсем готовы представить полный технический отчет по этому поводу, — но так или иначе, вы получите несколько рапортов из других источников. Мы уверены, что этот корабль был сделан для захваченных нами существ, быть может даже ими самими. Вы помните, что восемь представителей этого вида было найдено неподалеку от корабля. Еще одно, уже мертвое, тело было отыскано в самом корабле. Внутри также видны девять коек, или ниш, которые, судя по их форме и размерам, могли служить койками. Из-за того, что эти ниши расположены в одном направлении, причем, как мы склонны думать, скорее в вертикальном, чем в горизонтальном, и разделены, как мы теперь знаем, линиями для горючего, мы не смогли сразу распознать в них койки. Здесь, кстати, можно упомянуть еще одну неприятность, с которой мы постоянно сталкиваемся. Мы не можем точно сказать, что является доказательством, а что нет. Ну, например, мы настаиваем на утверждении, что существующие виды совершают космические полеты, но неизбежно возникает вопрос, можно ли расценивать космические полеты как доказательство высшей степени развития культуры, разума?

— Это самый принципиальный вопрос, который я услышал за последнее время, — вставил наконец Виттгенбагер, кивнув шесть раз головой с пугающей размеренностью куклы с часовым механизмом. — Если его задать толпе, не ждите от нее иного ответа, точнее сказать, ее ответы можно будет свести в один — положительный. Мы, сидящие здесь, можем считать себя более просвещенными и выбрали бы для примера высшего разума работы философов-аналитиков, в которых логика изливается сплошным потоком, не смущаемая проявлением эмоций. Но толпа — и кто из нас в конечном счете будет спорить с ней, — несомненно, да простят меня за эти слова, предпочтет тот предмет, который занимал бы руки наравне с умом. Не сомневаюсь, что среди такого рода произведений космический корабль покажется им достаточно подходящим.

— Я бы их поддержал, — отозвался Латтимор. Он сидел за Пазтором и внимал речам коллег, посасывая дужку своих очков.

— Я, должно быть, и сам присоединился бы к ним, — прокудахтал Виттгенбагер, по-прежнему кивая головой.

— Но возникает следующий вопрос. Допустим, мы признаем эту форму жизни, такую неэстетичную и неказистую во всех своих привычках, обладающую высшим разумом, допустим, мы откроем их планету и тут придем к выводу, что их… э-э-э, их способность к собственно космическим путешествиям контролируется деятельностью разума в такой же степени, как и у наших северных морских котиков в океане. Надеюсь, вы меня поправите, если я ошибусь, Михаил, но мне кажется, что котик arctocephalus ursinus зимой мигрирует на много тысяч миль из Берингова моря к побережью Мексики, где я их видел собственными глазами, плавая в Калифорнийском заливе.

Так вот, если мы действительно придем к такому выводу, то должны будем не только признать ошибочными наши предположения относительно их разума, но и призадуматься над тем, можно ли считать наши космические полеты исключением из инстинктивного поведения, и — точно так же как, вероятно, котик думает, что его путешествие зависит лишь от его собственного желания, — не может ли оказаться, что и нами движет что-то неуловимое свыше?

Три репортера в последних рядах что-то строчили в своих блокнотах, подтверждая, что завтрашний номер «Таймс», содержащий подробный отчет о конференции, поместит это откровение в центре всеобщего внимания под заголовком: «Космические полеты: пример человеческой миграции?»

Поднялся Джеральд Боун. Лицо писателя светилось от только что прозвучавшей мысли, как у ребенка при виде новой игрушки.

— Я вас правильно понял, профессор Виттгенбагер, в том, что наш столь высоко превозносимый разум, единственное, чем мы отличаемся от животных, на самом деле, возможно, не более чем слепое побуждение, ведущее нас путем, предопределенным свыше, а вовсе не выбранным нами?

— Почему нет? Со всеми нашими претензиями на искусство и гуманитарные науки наша раса, во всяком случае, со времен Ренессанса, направляет все свои усилия на увеличение численности и расширение своего ареала обитания.

Закусив удила, старый философ не собирался останавливаться.

— На самом деле мы можем уподобить наших лидеров пчелиной матке, которая готовит свой улей для роения и не знает, для чего она это делает. Мы карабкаемся в космос, не зная, зачем мы это делаем. Что-то побуждает… — Но ему не было суждено продолжить. Латтимор первым высказался откровенно:

— Чушь, — и доктор Бодли Темпл со своими ассистентами подняли шум неодобрения. И тут вся комната культурно освистала профессора.

— Абсурдная теория…

— Экономические способности, свойственные…

— Даже техническая аудитория едва ли…

— Я считаю, что колонизация других планет…

— Никто не может отбросить научные дисциплины…

— Прошу соблюдать порядок, — прервал всех директор.

В последовавшем временном затишье раздался очередной вопрос Джеральда Боуна:

— Где, в таком случае, нам искать истинный разум?

— Возможно, когда мы обратимся к нашим богам, — ответил Виттгенбагер, не обескураженный создавшейся вокруг него атмосферой.

— Сейчас мы выслушаем лингвистов, — отрезал Пазтор, и с места поднялся доктор Бодли Темпл, поставив правую ногу на стоявший впереди стул и облокотившись на нее правой рукой. Наклонившись вперед, он всем своим видом выражал полную готовность и рвение и не переменил положения до конца речи.

Это был маленький старичок, весьма задиристого вида, с пучками серых волос, торчавших прямо из середины лба. У него была репутация серьезного, одаренного богатым воображением ученого, а также обладателя нескольких самых аккуратных жилетов во всем Лондонском университете. Тот, что в описываемый момент противостоял внушительному напору его живота, был сшит из старинной парчи с изображением бабочки ивовой переливницы на пуговицах.

— Вы знаете, какая задача стоит перед моей группой, — начал он голосом, в котором, как сказал бы Арнольд Беннетт, звучали интонации пяти городов. — Мы пытаемся изучать язык пришельцев, не зная, есть ли таковой у них. Но это единственный способ проверить. Можно говорить о некотором прогрессе, который мой коллега Уилфред Бребнер продемонстрирует нам через пару минут.

А я пока сделаю кое-какие общие замечания. Наши пришельцы, эти двое ребят с Клементины, не понимают, что такое письмо. У них нет письменности. Это ни в коей мере не относится только к их языку — многие языки африканских негров были впервые записаны лишь белыми миссионерами. Примерами могут служить языки эфик и йоруба из суданской группы, к слову, практически не упоминаемые сегодня. Я говорю все это вам, друзья, потому что до тех пор, пока не появится идея получше, я буду относиться к пришельцам, как к паре африканцев. Это может дать свой результат и уж куда лучше, чем относиться к ним, как к животным. Вы, может быть, помните, что первые исследователи Африки считали негров гориллами… Если мы все же обнаружим, что они действительно имеют язык, предлагаемый мною подход мог бы избавить нас от ошибок, допущенных романцами.

Я уверен, что у наших толстяков есть язык, — и вы, господа из прессы, можете процитировать меня в данном случае, если пожелаете. Вы бы только послушали, как они пыхтят вместе. И это не просто пыхтение. Мы это поняли из наших записей и распознали 500 различных звуков, хотя, возможно, многие из них одинаковые, но воспроизведены в разных тонах. Вероятно, вам известно, что существуют земные языковые системы, такие, как, э-э, сиамская и кантонезийская, которые используют шесть акустических тонов. А от этих ребят можно ожидать и еще больше, судя по тому, как легко они варьируют звуковой спектр.

Человеческое ухо не воспринимает вибрации с частотой более 24000 герц. Эти же парни способны, по нашим исследованиям, производить колебания частотой в два раза больше — как наша земная летучая мышь или рангстедианская кошка. Итак, еще одна проблема: если мы хотим войти с ними в контакт, мы Должны сделать так, чтобы они не выходили за пределы воспринимаемой нами длины волн. Исходя из этого они, вероятно, должны изображать как бы пиджин — язык, который был бы нам понятен.

— Я протестую, — выпалил статистик, которому До сих пор приходилось довольствоваться тем, что сидеть молча и чесать свой язык о зубы. — Вы теперь кричите и приводите нас к выводу, что мы стоим по развитию ниже их?

— Ничего подобного я не говорил. Я только утверждал, что их диапазон звуков гораздо выше и шире, чем наш. А теперь мистер Бребнер продемонстрирует вам несколько фонем, которые мы предварительно выделили.

Мистер Бребнер поднялся и встал, покачиваясь, сбоку от приземистого Бодли Темпла. Ему было около двадцати пяти — стройная фигура, светло-русые волосы, костюм с откинутым капюшоном. Его лицо залилось тонким румянцем от смущения перед публикой, но говорил он хорошо.

— Вскрытие умершего чужеземца раскрыло нам многое в их анатомии. Если бы вы прочли довольно длинный отчет, то узнали бы из него, что наши друзья обладают тремя разновидностями отверстий, через которые они и производят столь характерный шум. Все эти шумы являются составляющими их языка, как мы предполагаем, если у них вообще есть язык.

Во-первых, на одной из голов есть как бы ротовое отверстие, которое связано с органами обоняния; и хотя оно выполняет дыхательные функции, главная его роль заключается в поглощении пищи и воспроизведении того, что мы называем звуками.

Во-вторых, у наших друзей есть шесть дыхательных отверстий, по три с каждой стороны, расположенных на теле повыше шести конечностей. В настоящее время мы их характеризуем как ноздри. Они представляют собой щели губоцветочной формы и, несмотря на то, что они не соединены с голосовыми трубками, как ротовые отверстия, эти ноздри производят широкий диапазон звуков.

В-третьих, наши подопечные издают определенные наборы звуков через прямую кишку, расположенную на второй голове.

Их вид речи состоит из звуков, выдаваемых всеми этими отверстиями по очереди, или любыми двумя вместе, или тремя, а то и всеми восемью одновременно. Потом вы увидите, что те несколько звуков, которые я вам продемонстрирую, относятся к самым простым. Магнитофонные записи всего диапазона звуков, конечно, доступны для вас, но они еще не вполне доработаны.

Первое слово — это иннноррр-инк.

Чтобы произнести это слово, Уилфорд Бребнер издал передней частью своего горла какой-то легкий храп, расширив его тонким писком, представленным здесь как «инк» (все формы чужеземного языка, напечатанные в этой книге, следует воспринимать как нечто очень приблизительное).

Бребнер продолжил свое изложение:

— Иннноррр-инк — слово, зарегистрированное нами несколько раз в различных контекстах.

Доктор Бодли Темпл выделил его впервые в прошлую субботу, когда пришел к нашим друзьям со свежей капустой. Второй раз мы отметили его в тот же день, когда я достал пачку жевательной резинки и дал по пластику доктору Темплу и Майку. Мы не слышали его до полудня вторника, когда оказалось, что у них нет еды. Оба существа хором произнесли этот звук, когда в клетку, где находились и мы, вошел главный хранитель Росс.

Поэтому нам казалось, что это слово должно быть выражением негативных эмоций, так как произносилось, когда они отказывались от капусты, когда им не была предложена жевательная резинка, которую они могли принять за еду, и когда они увидели Росса, который мешает им, убирая клетку.

Однако вчера Росс принес им ведро речной грязи, которую они любят, и мы услышали «иннноррр-инк», несколько раз в течение пяти минут. Исходя из этого мы считаем, что это слово относится к какой-то разновидности человеческой деятельности: возможно, ношение чего-либо. В дальнейшей работе мы уточним его значение. Из этого примера вы могли заметить, через какой процесс отбора проходит у нас каждый звук.

Ведерко с речной грязью выделило для нас еще одно слово. Оно звучит как «уип-буит-бион» (короткий свист в сопровождении двух надутых губных звуков). Мы его услышали также, когда им были предложены грейпфруты, овсянка с кусочками банана — блюда, по отношению к которым они проявляли некоторый интерес и энтузиазм, и еще когда мы с Майком уходили вечером.

Мы считаем, это как бы знак одобрения.

Еще нам кажется, что мы знаем и знак неодобрения, хотя слышали его дважды. Один раз он был сопровожден жестом неодобрения, когда один из смотрителей задел нашего друга струей воды из шланга. В другой раз — мы предложили им рыбу, приготовленную немного сырой. Как вы можете понять, они скорее всего вегетарианцы. Звук был…

Бребнер извинился, посмотрел на миссис Ворхун, выдыхая серию обескураживающих звуков, похожих на треск выходящих газов, завершая вдохом при широко раскрытых губах:

— Бббр-бббр-бббр-бббр-аааах.

— Действительно, звучит недоброжелательно, — произнес Темпл.

Еще не прошла волна изумления, как раздался вопрос одного из репортеров:

— Доктор Темпл, это все, что вы можете нам показать из ваших достижений?

— Вам была представлена приблизительная картина того, чем мы занимаемся.

— Но у вас нет ни одного отдельного слова. Почему вы не сделали так, как сделал бы любой, даже непрофессионал в этом деле? Пусть они посчитают, назовут свои части тела и ваши. Тогда вы, во всяком случае, будете знать, с чего начать, вместо этих ваших абстрактных «ношений чего-либо».

Темпл посмотрел на бабочек на своем жилете, пожевал губами и потом сказал:

— Молодой человек, непрофессионал, конечно, и может думать так. Но я отвечу непрофессионалу и вам тоже, что составление подобия словаря возможно, если ваш противник-чужеземец готов начать с вами разговор. Эти два парня ни в коей мере не заинтересованы в общении с нами.

— Почему бы вам тогда не занять этим компьютер?

— …Ваши вопросы становятся все глупее. Видите ли, для такой работы необходим разум. Какого черта здесь вообще нужен компьютер? Он не умеет думать, не умеет различать фонемы, которые почти не имеют разницы для нас. Все, что нам нужно, — это время.

Вы, как и ваш гипотетический непрофессионал, не можете представить себе, какие трудности стоят перед ними и нами, когда нам приходится думать категориями, которыми никто еще из людей не думал до нас. Задайте себе вопрос: что есть язык? И ответом будет: язык — человеческая речь. Поэтому мы не просто исследуем, но мы изображаем что-то новое — нечеловеческую речь.

Репортер угрюмо кивнул. Доктор Темпл был раздражен и, пыхтя, сел. Встал Латтимор. Он сдвинул на кончик носа очки и заложил руки за спину.

— Как вам известно, доктор, я новичок в этом кругу, поэтому надеюсь, что вы поймете, что я задаю свой вопрос от чистого сердца. Моя позиция такова. Я скептик. Я знаю, что мы исследовали всего триста планет во Вселенной и осталось еще неисследованными миллионов эдак несколько, но я все же считаю, что триста — это уже что-то. Ни одна из них не произвела на свет форму жизни, обладающую хотя бы половиной того разума, который имеется у моей кошки.

Это подсказывает мне предположение, что человек уникален во Вселенной.

— Должно быть, это останется лишь предположением.

— Я тоже так думаю. Сейчас я не намерен восстанавливать ряды доказательств отсутствия иной разумной жизни во Вселенной — человек всегда был одинок и никогда не страдал от этого; с другой стороны, если вдруг где-то все же объявится какой-ни-будь разум, я его поприветствую с удовольствием не меньшим, чем приветствую другого человека, с условием, если тот будет хорошо себя вести.

Но что за бредовая идея пришла кому-то в голову — притащить с собой пару переросших боровов, валяющихся в собственных испражнениях, чего не позволила бы себе последняя свинья на Земле, будь у нее такая возможность, и настаивать на доказательствах их разумности…

Чушь какая-то. Вы сами только что сказали, что эти боровы не выказывают ни малейшего интереса к общению с нами. Замечательно, в таком случае, не явный ли это признак отсутствия у них даже намека на разум? Кто в этой комнате может сказать честно, что хотел бы иметь этих свиней в своем собственном доме?

В зале опять поднялось волнение. Все вертелись и спорили, скорее не с Латтимором, а друг с другом. В конце концов над всей этой суматохой раздался голос миссис Ворхун:

— Лишь сочувствие, мистер Латтимор, могу испытывать к вашей позиции, и я очень рада, что вы согласились присутствовать на нашем собрании. Но отвечу на ваши вопросы очень кратко: как жизнь принимает множество различных форм, так и мы должны признавать, что и разум может принимать не одну форму. Мы не можем постичь другую форму разума. Мы только знаем, что она расширит границы нашей мысли и понимания так, как не смогло бы ничто другое. Поэтому, если мы думаем, что нашли такой разум, мы должны проверить это, если даже на попытку уйдут годы.

— Именно это я и хотел сказать, мадам, — не сдавался Латтимор. — Если бы разум был, нам не потребовались бы годы для того, чтобы обнаружить его. Мы узнали бы его сразу, будь он даже в форме реки.

— А как же вы тогда объясняете космический корабль на Клементине? — спросил Джеральд Боун.

— Я не обязан это объяснять. Эти большие свиньи сами должны быть способны объяснить это. Если они его построили, почему они не нарисовали его, когда мы им дали карандаши, бумагу?

Теперь вопрос задал Бребнер:

— А их язык, как вы объясните его?

— Мне понравились ваши животные имитации, мистер Бребнер, — добродушно заметил Латтимор. — Но если честно, со своей кошкой куда как легче разговаривать, чем с вашими боровами.

Эйнсон заговорил первый раз. Он говорил резко, раздраженный тем, что какой-то выскочка смеет умалять его открытие.

— Все это хорошо, мистер Латтимор, но вы многое легко обходите. Мы знаем, что ВЗП обладают определенными привычками, которые весьма неприятны по нашим понятиям. Но друг с другом они ведут себя не как животные, они друзья, товарищи. Они общаются. И что вы можете возразить на присутствие космического корабля?

— Возможно, это и есть корабль. Мы не знаем. Может быть, они — просто живой скот, который взяли с собой настоящие космические путешественники, чтобы потом съесть. Я не знаю, но вы тоже не знаете, вы избегаете очевидных объяснений. Откровенно говоря, если бы я был ответственным за эту операцию, я бы выразил вотум недоверия капитану «Мариестоупса», а особенно главному исследователю за то, что они вытащили на всеобщее обозрение такие сырые результаты исследования.

В комнате начал просыпаться вулкан. Лишь лица репортеров немного повеселели. Михаил наклонился вперед и объяснил Латтимору, кто был Эйнсон.

Лицо Латтимора вытянулось:

— Мистер исследователь Эйнсон, боюсь, что я должен принести вам свои извинения за то, что не узнал вас. Если бы вы пришли до начала собрания, мы могли бы быть представлены.

— К сожалению, этим утром моя жена…

— Я, тем не менее, продолжаю настаивать на том, о чем уже сказал. Отчет о событиях на Клементине поражает своим непрофессионализмом. Условленная вами неделя для разведки на планете уже подошла к концу, когда вы обнаружили этих животных около якобы космического корабля. Вместо того, чтобы просто продлить срок пребывания, вы берете и убиваете почти всех их, делаете пару снимков с места происшествия и отваливаете домой. Но этот корабль может быть всего-навсего грузовиком для скота, а скот же выпустили поваляться. А в это время в каких-нибудь трех-четырех милях в долине мог находиться настоящий корабль, с настоящими двуногими, как мы, людьми, — как говорит миссис Ворхун, — за контакт с которыми мы бы отдали все на свете.

Мне очень жаль, мистер Эйнсон, но ваши аргументы здесь все больше и больше бледнеют, просто из-за вашей плохой работы на месте.

Эйнсон густо покраснел. Что-то ужасное случилось в комнате. Все были против него. Все — он знал это, не глядя на них, — сидели, молча одобряя сказанное Латтимором.

— Вам тут сейчас легко говорить, — сказал он. — Кажется, вы не осознаете беспрецедентность происходившего. Я…

— Я очень хорошо осознаю всю беспрецедентность этого события. Я говорю о том, насколько все это было беспрецедентно, и поэтому вы просто должны были быть более внимательным. Уж поверьте мне, мистер Эйнсон. Я читал и фотостаты отчета экспедиции, и внимательно рассматривал сделанные фотографии, и у меня появилось ощущение, что все это выглядело скорее как большая увеселительная охота, чем экспедиция, которую оплачивало государство.

— Я не был ответствен за убийство ВЗП. С ними столкнулся патруль, поздно ночью возвращавшийся на корабль. Они собирались познакомиться с пришельцами поближе, но те напали на них, и матросы были вынуждены стрелять в целях самозащиты. Вам необходимо перечитать отчет.

— Эти боровы вовсе не кажутся такими воинственными. И мне не очень-то верится в то, что они атаковали патруль. Думаю, они пытались убежать.

Эйнсон огляделся в поисках поддержки.

— Обращаюсь к вам, миссис Ворхун. Разумно ли это — пытаться предположить, как эти существа вели бы себя в естественной для них обстановке, глядя на их безразличное поведение в заключении?

Миссис Ворхун почувствовала немедленную симпатию к Брайану Латтимору, она любила сильных мужчин.

— А какие у нас есть еще факты для их обвинения? — спросила она.

— У вас есть отчеты, вот что. Полный набор для вашего изучения.

Латтимор возобновил атаку:

— В этих отчетах, мистер Эйнсон, пересказ того, что вам сообщил начальник патруля. Он как? Надежный человек?

— Надежный? Да, он вполне надежен. Знаете ли, мистер Латтимор, в этой стране, где идет война, мы не всегда имеем возможность выбирать тех людей, которых хотели бы.

— Понимаю. А как звали этого?

— Действительно, как его звали? Молодой, жилистый, довольно замкнутый. Неплохой парень. Хорттон? Халтер? — В более спокойной ситуации он бы сразу вспомнил. Наблюдая за своим голосом, Эйнсон сказал: — Его имя есть в отчете.

— Хорошо, хорошо, мистер Эйнсон. По всей видимости, у вас на все есть свои ответы. Я говорю о том, что вам следовало бы возвратиться с большим количеством ответов. Видите ли, вы здесь как бы ключевой человек, так? Вы — главный исследователь. Вы были специально подготовлены для такого рода обстоятельств. Я бы сказал, вы наделали много ошибок и предоставили нам недостаточные и во многом даже противоречивые сведения.

Латтимор сел, оставив Эйнсона стоять.

— Сама природа сведений противоречива, — начал Эйнсон. — А ваша задача просто разобраться с ними, а не отвергать их сразу же. И не надо нас упрекать. Если у вас есть какие-либо жалобы, то адресуйте их капитану Баргероуну. За все дело был ответствен oн, а вовсе не я. А того парня, который был начальником патруля, звали Квилтером. Я сейчас вспомнил.

Джеральд Боун заговорил сидя.

— По всей видимости, — неспешно произнес он, — в этой выдающейся компании мне следует сказать, что я — всего лишь писатель. Но одна вещь, касающаяся вас, меня серьезно обеспокоила.

Мистер Латтимор говорит, что вам следовало бы возвратиться с Клементины с большим количеством ответов. Может быть, это и так. Но я думаю, что вы вернулись с несколькими предположениями, которые были всеми приняты, так как исходили от вас, хотя и не были подтверждены как факты.

Эйнсон стоял с сухими от волнения губами, ожидая, что произойдет дальше. Он снова почувствовал, что все до единого хищно впиваются в его слова.

— Мы знаем, что ВЗП были найдены у реки на Клементине. Все также, по-моему, согласны, что они не аборигены этой планеты. Насколько я понимаю, это предположение исходило от вас. Это так?

Этот вопрос помог Эйнсону. На него он был готов ответить.

— Предположение действительно принадлежит мне, мистер Боун, хотя я назвал бы это скорее заключением, чем предположением. Я могу это запросто объяснить даже непрофессионалу. Эти ВЗП принадлежат кораблю, будьте в этом уверены. Их экскрементами корабль был переполнен, просто забит. По нашим подсчетам, это примерно тридцатидневное скопление. В качестве дополнительного свидетельства выступает форма корабля, которая внешне напоминает самих этих существ.

— Вы бы сказали, что «Мариестоупс» имеет форму обыкновенного дельфина. Но это ничего не говорит о внешности инженеров, создававших его.

— Будьте так любезны, выслушайте меня до конца. Мы не обнаружили другого вида млекопитающих на В12 — Клементине, как ее теперь называют. Мы не обнаружили животных крупнее, чем двухдюймовая бесхвостая ящерица, и насекомых, которые превышали бы своими размерами обыкновенную землеройку. В течение целой недели мы производили стратосферные съемки дня и ночи, обследовали планету весьма тщательно, от полюса до полюса.

Мы сделали вывод, что за исключением рыбы в морях, на Клементине нет форм жизни, которые заслуживали бы нашего внимания, кроме этих гигантских созданий, весящих двадцать земных стоунов. И они сидели группой около космического корабля. Это же абсурдно — считать их местными обитателями.

— Вы обнаружили их у реки. Почему бы не сделать предположение, что они — всего-навсего водные животные, большую часть времени проводящие в море?

Эйнсон открыл и тут же закрыл рот.

— Михаил, эта дискуссия затрагивает вопросы, которые непрофессионал едва ли — я имею в виду, нет никакой надобности удовлетворять…

— Верно, — согласился Пазтор. — Тем не менее, мне кажется, у Джеральда интересная точка зрения. Вы не думаете, что следует проработать версию, что эти ребята — водные обитатели?

— Как я уже сказал, они пришли из корабля. И это конечный вывод, это мое мнение как очевидное, — произнося это, Эйнсон обвел воинственным взглядом аудиторию. Когда он встретился глазами с Латтимором, тот заговорил:

— Я бы сказал, у них есть признаки морских животных, исключительно как непрофессионал, конечно.

— Возможно, они водные на своей собственной планете, но это не может иметь никакого отношения к тому, что они делали на Клементине, — сказал Эйнсон. — Что бы вы ни говорили, их корабль — это космический корабль, а, следовательно, у нас в руках разумные существа.

Михаил пришел к нему на помощь и объявил следующий доклад, но было очевидно, что главному исследователю Эйнсону был выражен вотум недоверия.

Глава 7

Солнце, подчиняясь неумолимому закону природы, заходило за горизонт. В это время Михаил Пазтор, надев свой обеденный костюм, вышел встретить приглашенного на обед гостя.

Прошел уже месяц с того дня, когда произошло печально памятное собрание в зоопарке, где Брюс Эйнсон получил как бы интеллектуальную пощечину.

И ситуация с тех пор не изменилась к лучшему. Доктор Бодли Темпл записал огромное количество фонем, произносимых инопланетянами, но ни для одной из них не был найден точный эквивалент в английском языке. Латтимор развивал и конкретизировал в разных печатных изданиях свою точку зрения, высказанную им на проклятом собрании. Джералд Боун — предательски, по мнению Пазтора — написал об этом собрании злобную сатирическую заметку для журнала «Панч».

Но все это — мелочи. Главным же было то, что дело не сдвигалось с мертвой точки. Не сдвигалось в основном потому, что инопланетяне, запертые в своей гигиенической клетке, не проявляли к людям никакого интереса и не выражали никакого желания вступать с ними в контакт. Их недружелюбие имело отрицательное воздействие на людей, работающих с ними; время от времени гнетущая тишина в помещении нарушалась взрывами жалобных сентенций, как будто эти люди, подобно коммунисту-миллионеру, ощущали потребность объяснить кое-какие деликатные моменты в своей деятельности.

Инопланетянин, обладающий интеллектом — независимо от своей внешней формы, — мог бы вызвать устойчивый интерес у человека разумного — Homo sapiens, ибо общение с ним отвлекало бы человека от мрачных мыслей о мировых катаклизмах, о проигрываемой войне с Бразилией, о резко выросших налогах — следствии войн и возросших межпланетных перевозок.

Но безразличие инопланетян к людям вызывало сильное раздражение и у обычных посетителей зоопарка. Постепенно толпы, стоявшие часами в очереди, чтобы посмотреть на инопланетян, к полудню стали редеть (действительно, пришельцы почти не двигались и внешне мало отличались от земных бегемотов, да к тому же им нельзя было бросать орехи — а вдруг окажется, что это «абсолютно разумное существо»). И люди опять потянулись к вольеру № 3, где содержались животные — обитатели Солнечной системы, которые ежечасно предавались групповым совокуплениям.

Так получилось, что Пазтор думал о совокуплении как раз в тот момент, когда провожал в свою скромную столовую свою гостью, миссис Хилари Ворхун, во всяком случае, если не думал, то вспоминал со странной улыбкой, каким фантазиям он предавался за полчаса до нее. Но нет, не так сильно на него подействовали чары этой женщины, да и мистер Ворхун, по слухам, был чересчур влиятельным и мстительным человеком. К тому же Михаил не чувствовал в себе достаточного потенциала, чтобы решиться сорвать этот запретный плод, хотя слово «запретный» и является наиболее заманчивым в английском языке.

Она села за стол и вздохнула.

— Как приятно хоть немного расслабиться. У меня сегодня был отвратительный день.

— Много суеты?

— Проделала большую работу, но ничего не довела до конца.

— Ты, Хилари? Ты совсем не походишь на неудачника.

— Я имела в виду не столько в личном плане, сколько в общечеловеческом. Хочешь, я поразмышляю вслух на эту тему? Я бы хотела поразмыслить вслух.

Он вскинул руки в шутливом протесте:

— Я всегда считал, что цивилизованное общение подразумевает поощрение собеседника к высказыванию вслух. И я всегда тебя слушаю с большим интересом.

На столе стояли три шара — духовки для приготовления пищи. После того, как Хилари начала говорить, Михаил открыл холодильник, стоявший по правую руку от него, и стал перекладывать продукты в эти духовки, чтобы подать на первое лосося из Женевского озера, бифштекс из мяса антилопы канны, доставленного утром из Кении, с гарниром из экзотической спаржи, выращенной на Венере.

— Если я говорю об ощущении всеобщего провала, естественно, своем ощущении, — проговорила миссис Ворхун, налегая на сухое шерри, — я прекрасно понимаю, что это, конечно, звучит довольно претенциозно. «Кто я такой, чтобы противопоставлять себя столь многим?» — как сказал однажды Шоу, правда, в другом контексте. Просто-напросто встает все та же древняя проблема определений, представшая с появлением этих инопланетян в новом, довольно-таки драматическом ракурсе. Возможно, у нас так и не получится наладить с ними контакт, пока мы не определимся между собой с основными признаками цивилизации. Не надо, Михаил, не надо, не изображай учтивость на своем лице. Я отдаю себе отчет в том, что в понятие цивилизации не входят обычаи лениво дремать в куче собственных экскрементов — однако, будь сейчас с нами какой-нибудь гуру, он, вероятно, доказал бы обратное.

Возьми любой критерий, которым мы определяем уровень цивилизации, и поймешь, что, с точки зрения разных культур, у него много довольно существенных недостатков. К примеру, такая проблема, как преступность. Всего чуть более столетия прошло с того времени, как мы осознали, что преступление — это не что иное, как симптом душевного или же телесного заболевания. И как только стали руководствоваться этим в своей практической деятельности, уровень преступности впервые резко упал. А ведь когда-то, несмотря на довольно высокий уровень развития цивилизации, пожизненное заключение было обычным делом, и головы летели с плеч, как осенние листья. Конечно, доброта, или сочувствие, или же милосердие — это еще далеко не признаки цивилизации, хотя и война, и убийство — явные признаки ее недостатка.

А что касается искусства, над которым мы так трясемся, то прекрасное не было чуждо и доисторическому человеку.

— Эти аргументы мне знакомы со студенческой скамьи, — ответил Михаил, накрывая на стол. — И все-таки мы готовим пищу и едим согласно строгим правилам, пользуясь специальной кухонной утварью. — Он налил еще вина. — Мы все еще выбираем свои любимые вина и судим, и рядим, руководствуясь этим выбором. — Он придвинул ей плетеное блюдо, полное теплых хрустящих булочек. — И мы все еще сидим вместе, мужчина и женщина, и просто беседуем.

— Не отрицаю, Михаил, у тебя прекрасный стол, и ты не уложил меня пока прямо на пол. Но все эти яства на самом деле — всего-навсего анахронизм. Правительство, скажем так, не приветствует употребление подобной пищи и пропагандирует новые, безвредные искусственные продукты питания и напитки. Помимо этого, все то, чем ты меня сейчас потчуешь, — это конечный результат целого ряда процессов, которые имеют лишь отдаленное отношение к настоящей цивилизации. Я имею в виду рыбаков, надрывающих спину в своих лодках, фермеров, поливающих потом свои пастбища, рыболовный крючок во рту рыбы, выстрел в животное, организации, занимающиеся разделкой, консервированием, упаковкой, транспортировкой и финансированием, — Михаил, ты смеешься надо мной!

— Ха-ха! Ты говоришь об этой четкой организации без всякого почтения. Я же, наоборот, приветствую организованность! Позволь тебе напомнить, что новые пищевые синтетические культуры — великолепный результат этой самой организованности. В прошлом столетии, как ты говоришь сама, людям не по душе были тюрьмы, но они все равно были, а в этом столетии мы стали организованными, и у нас нет больше тюрем. В прошлом столетии люди ненавидели войну, однако они развязали целых три конфликта мирового масштаба в 1914, 1939 и 1969 годах, а в этом столетии мы организовались и теперь ведем войны на Хароне — самой далекой планете, и не наносим вреда Земле. Если это не цивилизация, то ее неплохой суррогат, и я с готовностью это принимаю.

— Что мы все и делаем. Иначе как суррогатом это и не может быть, суррогатом нужд человека. Заметь, что бы мы ни делали, все это только за счет кого-либо или чего-либо.

— Я с благодарностью принимаю жертвы. Как тебе лучше поджарить бифштекс?

— Подольше, пожалуйста. Мне становится плохо от того, что это плоть и кровь какого-то животного. Все, что я пытаюсь тебе сказать, это то, что наша цивилизация, видимо, основана не на способностях и добродетелях, а на наших пороках. Страхе — если не на нашем собственном, то страхе других людей — или жадности. Можно, я налью тебе еще вина? И не исключено, что у других разумных существ совершенно иное представление о цивилизации. Может, оно основано на сочувствии к другим формам жизни, сопереживании с ними, гармоничном сосуществовании. Возможно, эти инопланетяне…

Он нажал кнопку на тумбе плиты. Стеклянно-фарфоровое полушарие скользнуло в бронзовое полушарие плиты. Он извлек оттуда бифштексы. Опять эти чертовы инопланетяне! Сегодня вечером миссис Ворхун просто не в форме! Из кухонного комбайна выплыли две теплые одноразовые тарелки, и он, храня угрюмое молчание, подал ей следующее блюдо, не вслушиваясь в ее слова. Просвещенный эгоизм, думал он, это все, что можно и нужно ожидать от человека. Альтруист — непременно или какой-нибудь ненормальный, или просто-напросто ничтожество. И, по всей видимости, с такими людьми, как миссис Ворхун, поскольку они не принимают это как должное, тоже не все в порядке. И их, как преступников и всяких там одержимых, нужно направлять в центры психотерапии. Как только начинаешь сомневаться в самих основах бытия, таких, например, как право человека есть хорошее свежее мясо, если он в состоянии себе это позволить, сразу попадаешь в затруднение, даже воспринимая все это как некое нравственное озарение.

— С точки зрения каких-либо других живых существ, — продолжала миссис Ворхун, — наша культура может показаться сущим идиотизмом, что, вероятно, и мешает нам разобраться, как наладить контакт с этими инопланетянами. Да, именно наш идиотизм, а не их какое-то там несовершенство.

— Это любопытная теория, миссис Хилари. Полагаю, в скором времени у тебя будет возможность применить ее на практике.

— Неужели? Не хочешь ли ты сказать, что какой-то корабль нашел на задворках Вселенной кучу инопланетян?

— Да нет, дело обстоит совсем иначе. Вчера утром пришло длинное письмо от Латтимора. Поэтому, отчасти, я и пригласил тебя сегодня к себе. Американцы, как тебе известно, очень интересуются нашими инопланетянами. Целый месяц они нескончаемым потоком шли в зоопарк. Они уверены — и я знаю, что это Латтимор убедил их, — что дела у нас продвигаются не совсем так, как того бы хотелось. Латтимор сообщает, что их новый научно-исследовательский межзвездный корабль «Ганзас» получил новое назначение, хотя об этом еще не объявлено официально. Исследование этим кораблем созвездия Рака пока откладывается. Вместо этого он будет направлен на Клементину на поиски родной планеты наших космических пленников.

Миссис Ворхун медленно положила нож и вилку и удивленно подняла брови:

— Что?

— Латтимор собирается участвовать в полете в качестве консультанта. Встреча с тобой произвела на него впечатление, и он всерьез думает, что ты дашь согласие лететь с ними в должности главного космографа. Прежде чем поговорить непосредственно с тобой, он просил меня замолвить о нем словечко.

Миссис Ворхун опустила плечи и чуть склонила голову.

— Господи, — тихо проговорила она. Щеки ее покраснели, в тусклом свете она выглядела моложе.

— Он говорит, что ты будешь не единственной женщиной в экспедиции. Он назвал приблизительную цифру должностного оклада, она колоссальна. Знаешь, я бы на твоем месте согласился. Это отличное предложение.

Она поставила локоть на стол и склонила голову на руку.

Он подумал, что это несколько картинный жест, хотя видел, что она искренне тронута и взволнована. В голове у него опять зашевелились грешные мысли.

— Космос! Ты ведь знаешь, я нигде не была, только на Венере. И ты также знаешь, что это разрушит мою семью. Альфред никогда мне этого не простит.

— Жаль, очень жаль. Всегда думал, что твой брак лишь формальность.

Ее отсутствующий взгляд остановился на помещенной в рамку инфракрасной фотографии с видом ущелья Покорителей на Плутонии. Она допила свое вино.

— Это неважно. Я не могу — а, пожалуй, и не хочу — его расторгать. Отправиться в дальний вояж на «Ганзасе» означало бы полный разрыв с прошлым. …Слава Богу, что в этой сфере мы, во всяком случае, более цивилизованны, нежели наши предки, и у нас нет сложных бракоразводных законов. Должна ли я лететь на «Ганзасе», Михаил? Пожалуй, должна, не так ли? Ты знаешь, что ты один из немногих, к чьим советам я охотно прислушиваюсь.

Изящный изгиб ее руки, тусклый блеск волос в свете свечи все же подвигли его к более активным действиям. Он встал, обошел вокруг стола и положил свои руки на ее обнаженные плечи.

— Тебе это просто необходимо, Хилари. Ты знаешь, что это не только великолепная возможность испытать свои профессиональные качества — в наше время только тогда можно считать, что ты состоялся как личность, когда ты прошел испытание дальним космосом.

— Да, Михаил, я знаю цену твоим словам. Помнится, ты обещал сводить меня на новый спектакль. Не стоит ли нам поторопиться?

Отстраняясь от него, она развернулась на стуле, и он был вынужден отступить. С предельно возможной учтивостью, какую он только мог изобразить, Михаил предложил идти пешком, так как театр был рядом, а в это военное время после наступления темноты просто невозможно поймать такси.

— Пойду наложу новую косметику, приготовлюсь к выходу на улицу, — сказала она, удаляясь в маленькую туалетную комнату, какими в эти времена могло похвастаться большинство дорогих квартир. Оказавшись в безопасности за запертой дверью, она внимательно посмотрела в зеркало, не без удовольствия заметив разлившийся по щекам слабый румянец. Уже не в первый раз Михаил позволял себе нечто подобное. Но так как всем было известно, что у него есть любовница с роскошными восточными глазами, Хилари не собиралась ему уступать. Служить кому-то заменой на небольшой отрезок времени?

Мужчинам можно только позавидовать. Им легче удовлетворять свои желания, нежели женщинам. Хотя в данном случае у нее появлялась возможность удовлетворить желание, более сильное, чем простой каприз, — увидеть далекие планеты. И то, что на борту «Ганзаса» будет такой мужчина, как Латтимор, делало это предложение еще более соблазнительным.

Перескакивая с одной мысли на другую, она еще раз посмотрела на свое отражение в зеркале и вскоре заметила, что щеки ее несколько побледнели. Она решила, что это не от волнения, а от того, что она съела большое количество мяса. Растянув красные губы в хищной улыбке, как это ей всегда нравилось делать, она внимательно осмотрела свои ровные беленькие зубки.

— Р-р, ты, маленькое плотоядное животное, — прошептала она.

Затем Хилари слегка коснулась себя горлышком флакона с великолепными духами из серой амбры, представлявшей собой непереваренные останки осьминогов, извлекаемые из кишечника кашалота. Приподняв волосы, она надела и застегнула свою уличную маску и величаво вышла к Пазтору.

Тот тоже уже нацепил свою маску. Они вышли на Улицу.

С началом войны город стал постепенно приходить в упадок. И если в крупных городах других стран большинство городских проблем уже было разрешено, или для решения разрабатывались соответствующие законопроекты, то Лондон буквально задыхался под их тяжестью.

Переполненные мусором и шлаком контейнеры стояли вдоль всего тротуара, водосточные желоба ломились от нечистот. Острый дефицит неквалифицированной рабочей силы буквально парализовал город. По этой причине некоторые улицы были закрыты для транспорта, так как дороги пришли в полную негодность, а производить ремонтные работы было некому. Однако большая часть населения стойко переносила эти невзгоды — ходить по улицам, свободным от громыхающего, дымящего транспорта, было не столь опасно и противно.

Шагая рядом с миссис Ворхун, Михаил сардоническим смешком вознес хвалу цивилизации за такой «подарок», как индивидуальные уличные маски. Лишь они могли спасти от отравления выхлопными газами несметных полчищ автомобилей.

Огромные щиты прикрывали пепелище — успел выгореть дотла целый квартал деловых учреждений, пока пожарные пробирались через завалы к месту пожара. На щитах были начертаны различные призывы к населению, как-то: проводить свой отпуск дома, так как это, с одной стороны, просто здорово, а с другой стороны, отвечает национальным интересам; что из будущей собственной смерти можно уже сейчас сделать деньги, если завещать свое тело какой-то там химической корпорации; что эпидемия гонореи вышла из-под контроля, и кривая роста заболеваемости подтверждала это. Плакат чуть меньших размеров, выпущенный Министерством продуктов питания и сельского хозяйства, гласил, что мясо животных, животные белки и жиры могут вызвать преждевременное старение, а вот в искусственных продуктах напрочь отсутствуют вредные для человека элементы. Для лучшей наглядности с одной стороны был изображен пожилой мужчина, страдающий от сердечного приступа, с другой — молодая бодрая девушка, уплетающая за обе щеки какое-то блюдо из искусственного продукта.

К большому счастью, основная часть города была окутана мраком — ввиду нехватки электроэнергии не горели огни рекламы и уличные фонари.

— Находясь здесь, с трудом представляю себя на другой планете, — вздохнула Ворхун.

— Конечно, отсюда трудно разглядеть Вселенную, — громко ответил Пазтор, стараясь перекричать шум улицы.

— Где-то через два-три столетия человек изменит свои взгляды на жизнь и будет жить по совершенно другим законам. Ощущение Вселенной будет присутствовать в его искусстве, архитектуре, обычаях — во всем.

— Пока мы еще находимся в подростковом возрасте, а город не что иное, как площадка для наших диких игр.

Она махнула рукой в сторону магазина, где в витрине был выставлен сверкающий, как Эльдорадо, огромный мотоцикл, выполненный в форме космического корабля.

— Вот это место, где над нами ежеминутно совершают обряды посвящения, где мы подвергаемся испытаниям огнем, толпой и выхлопными газами. Мы недостаточно цивилизованны даже для того, чтобы иметь дело с твоими инопланетянами.

«Боже мой, — с ужасом подумал Михаил, — да ведь она пьяна! Мы выпили столько настоящего вина, а она наверняка привыкла к искусственным…»

Она продолжала говорить даже в тот момент, когда он с силой схватил ее за руку, чтобы она не споткнулась о рулон старых газет, валявшихся на тротуаре.

— Мы неправильно начали с ними работать, Михаил. Пытались заставить их играть по нашим правилам, вместо того чтобы попробовать понять их. Наверное, «Ганзас» найдет их планету и у нас будет возможность вступить с ними в контакт на языке, понятном им.

— Пока же у нас нет ни малейшего понятия об их духовных ценностях, языке… Возможно, нам нужно уважать их потребность в собственных экскрементах? Почему бы им не позволить накапливать свои испражнения, как они того хотят? Ты знаешь, я предполагала это сделать. Но от них распространяется страшное зловоние, и бедняге Бодли со своими ребятами приходится вкалывать в таких условиях…

Он вздохнул с облегчением, когда они, наконец-то, добрались до театра.

Они посмотрели веселый детектив времен холодной войны, немузыкальную версию «Вестсайдской истории». Актеры играли в старинных, смешных костюмах. И Пазтору, и миссис Ворхун было весело — пьеса нравилась, однако в мыслях все время приходилось возвращаться к тому предложению, которое сделали миссис Ворхун, — лететь на «Ганзасе» в далекое путешествие в космос. Чтобы хотя бы на время не ввязываться в спор, Пазтор, как только начался антракт, кинулся в переполненный людьми бар. Когда они вышли из театра, Хилари заявила, что ей пора домой, и он, энергично работая локтями, стал проталкиваться сквозь толпу вечерних туалетов и военных мундиров к подъемному механизму, доставлявшему пассажиров на эстакаду пригородного поезда. Пока они сидели в душном помещении театра, пошел дождь, и воздух стал чуть свежее и чище. С железнодорожной эстакады на них летели маслянистые дождевые капли, и женщина продолжила ранее начатую тему разговора. Дождь миссис Ворхун не мешал.

— Помнишь высказывание Виттгенбагера о том, что интеллект — это, по всей видимости, не что иное, как инстинктивное стремление человека в космос.

— Да, я думал над этим, — ответил он, продолжая прокладывать дорогу локтями.

— Тебе не кажется, что я просто подчинюсь инстинкту, если соглашусь лететь на «Ганзасе»?

Он посмотрел на нее. Она стояла перед ним, высокая, стройная, сквозь стекла маски были видны ее большие яркие глаза.

— Что с тобой сегодня, Хилари? Что ты хочешь от меня услышать?

— Ну, к примеру, ты бы мог мне сказать, для чего мне надобно лететь в космос. То ли я это делаю для того, чтобы оторваться от земной колыбели, проверить свой характер на прочность и достичь совершенства, то ли просто бегу от своего неудачного брака, вместо того чтобы попытаться его спасти?

Какой-то мужчина, стоявший неподалеку, услышал ее последние слова и взглянул на них с интересом.

— Я не очень хорошо тебя знаю, чтобы решиться дать ответ на такой вопрос, — сказал он.

— Никто меня не знает, — отрешенно сказала она со странноватой улыбкой.

Вскоре они добрались до дверей подъемника. На прощание коснувшись его руки, она вошла внутрь.

Двери захлопнулись, капсула подъемника поползла вверх. Пазтор проследил, как его огни достигли эстакады монорельсовой дороги и остановились там. Капля дождя попала ему прямо в глаз. Он развернулся и медленно побрел домой по быстро пустеющей улице.

У себя в квартире, расположенной над сооружениями Экзозоопарка, он, предаваясь размышлениям, медленно ходил из угла в угол. После, убрав со стола остатки ужина и бросив одноразовую посуду в утилизатор, безразлично наблюдал за тем, как она исчезает в языках пламени. Закончив с уборкой, он вновь принялся мерить шагами комнату.

Конечно, в том, что наплела Хилари, есть небольшое разумное зерно, хотя еще несколько часов назад он воспринимал это лишь как плод ее воспаленного воображения.

Может, для неразумного человечества очистительная правда, которую оно постоянно ищет, то же самое, что грубая трава для собаки, вызывающая у нее спасительную рвоту? Верен ли афоризм, который слишком часто он повторял, будто бы цивилизация определяется расстоянием между человеком и его испражнениями?

Пожалуй, ближе к истине находится утверждение, что цивилизация — первичное определение культуры — предполагает потребность в уединении. Удалившись однажды от суматохи общего хаоса, человек выдумал комнаты, за стенами которых и проходит большая часть его практической деятельности.

Размышление возникло из самой простой абстракции, высокое искусство — из народных промыслов, любовь — из секса, индивидуализм — из коллективного сознания.

Но вот нужны ли эти стены, когда ты находишься в соприкосновении с другой культурой? Сейчас, когда они вплотную столкнулись с этими гуманоидами, может, одной из непреодолимых трудностей и является то, что они вряд ли осознают, насколько сильное влияние на них оказывают стереотипы их общества, их культуры?

Пазтор подумал, что он совсем недурно поставил задачу, и, черт побери, он сейчас сам попробует ее решить.

На лифте он спустился на первый этаж. Экзозоопарк был окутан темнотой, лишь одновременно пронзительное и низкое кудахтанье камнегрыза в блоке Верхний-Г иногда сотрясало эту темноту.

Человек, сам стремясь к культуре, становится ее пленником, стремится держать вместе с собой в неволе и других животных тварей…

Когда он вошел и включил неяркий свет, оба гуманоида, по-видимому, спали. Прошмыгнула одна из ящериц и спряталась в складке на теле риномэна, но тот даже не пошевелился.

Пазтор открыл боковую дверь и вошел внутрь клетки. Отодвинув ограждение, он подошел к своим пленникам. Те открыли свои глаза, смотря на Пазтора с выражением бесконечной усталости и скуки.

— Не беспокойтесь, ребята. Извините, что потревожил вас, но одна дама, которая больно близко к сердцу принимает ваши проблемы, невольно подсказала мне, каким еще образом можно попытаться решить нашу задачу.

Смотрите, ребята, это моя попытка наладить с вами дружеский контакт. Видит Бог, я искренне этого желаю.

Спустив брюки и присев на корточки, директор Экзозоопарка испражнился прямо на пластиковый пол.

Глава 8

— Как все-таки предусмотрительно вы поступили, когда нарекли эту планету Градгроддом, — сказал третий священник.

— Я уж столько раз называл тебе причины, в силу которых нам не следовало оставаться дольше на Градгродде, — сказал, отозвавшись, первосвященник (беседуя, оба утода боками прижимались друг к другу).

— А я все еще не верю — и буду стоять на своем, — что сооружение из металла может выдержать межпланетное путешествие. Я успел достаточно изучить структуру металлов, пока был священником-учеником. К тому же форма любой металлической конструкции не годится для космического корабля. Я знаю, мне не следует выражаться столь категорически в присутствии вашего преосвященства (за что и приношу глубочайшее извинение), но у каждого из нас должна быть своя позиция.

— М-да… Ноют мои косточки — а это значит, что Тройные Солнца не светят больше в этих небесах. Кстати, эти создания и вовсе не позволяют нам взглянуть на небеса.

Говоря так, первосвященник повернул одну из своих голов — так удобнее было наблюдать за одним из тонких созданий, которое отдавало естественный долг природе в двух шагах от утодов.

Это создание было явно не из тех, кто давеча приволок ту длинную штуковину, выплюнувшую струю ледяной воды. Первосвященник также не припомнил, чтобы это существо было среди других своих собратьев, вооруженных сложными машинами (несомненно, жалкая пародия на духовенство); они долго и настойчиво старались побудить его и третьего священника к общению.

Тонкое существо тем временем распрямилось и натянуло одежды на нижнюю часть тела.

— Как интересно! — воскликнул третий священник. — Это подтверждает наши догадки!

— В общем, да. Как мы и думали, у них две головы, как и у нас, только одна приспособлена для испражнений, а другая — для говорения.

— Нет, но что самое смешное — эта их пара тонких ножек торчит прямо из нижней головы! Да, похоже, что вы правы, родитель: вопреки всякой логике, нас действительно забросило далеко от Тройных Солнц, потому что такие нелепые существа просто не могли бы появиться под благодатным излучением. Зачем, по-вашему, он совершает ритуальное испражнение именно здесь?

Первосвященника этот вопрос явно поставил в тупик.

— Он вряд ли считает это местом священного заседания. Возможно, он просто продемонстрировал нам, что не только от нас зависит плодородие. Но, с другой стороны, это могло быть всего лишь проявлением любопытства. Вот тебе и еще одно доказательство того, что мысли тонконогих настолько чужды нам, что не поддаются переводу. И, кстати, раз уж мы об этом заговорили, мне не хочется тебя расстраивать. Нет, как первосвященнику мне полагается молчать о таких вещах.

— Но, пожалуйста! С тех пор как мы остались вдвоем, вы поведали мне столько тайн из кладезя вашей мудрости, которых я никогда не узнал бы в другой ситуации. Продолжайте же, прошу вас.

Чуждое существо все еще стояло рядом, пяля на них глаза. Не обращая на него внимания, первосвященник заговорил вполголоса, потому что ему предстояло затронуть весьма опасную тему. Один из грогов сполз было к его животу, но он водворил его на место. Так решительно, что даже сам себе удивился.

— Мне не хочется, чтобы мой рассказ слишком взволновал тебя, сын мой, хотя он ударяет по самым основаниям нашей веры: ты помнишь, как тонконогие подкрались к нам в темноте, пока мы лежали в грязи?

— Еще бы, хотя это было, кажется, так давно!

— Тонконогие подошли тогда и тут же заставили наших сотоварищей вступить в стадию разложения.

— Я помню. Я тогда еще перепугался и подполз поближе к вам.

— А почему?

— Потом, когда нас посадили в ящик на колесах, я был настолько подавлен стыдом за то, что не был избран продолжить цикл утодампа, что ни о каких впечатлениях и речи быть не могло.

Тонконогое существо подавало какие-то сигналы ртом верхней головы, но они поменяли уровень слышимости (что и подобало при обсуждении вещей чрезвычайной важности), и с того момента о нем забыли.

Первосвященник продолжал:

— Сын мой, мне трудно это описать, ибо в нашем языке просто нет обозначений для некоторых понятий. Эти существа действительно столь же чужды нам мыслями, сколь и своей формой. Некоторое время для меня (как и для тебя) было позором то, что нас с тобой не избрали для перемены стадии, но теперь… давай предположим, Блу Лугуг, что у этих существ нет понятия о выборе и… и наши товарищи поменяли стадию случайно.

— Случайно?! Как, однако, нечестиво вы выражаетесь, первосвященник! Падение листа или дождевой капли, может, и происходит… э, случайно, но у высших форм жизни… сам факт, что все живые существа проходят жизненные циклы, отрицает всякую случайность.

— Все это справедливо — для мира Тройных Солнц. Но эти тонконогие создания Градгродда, возможно, живут по иным законам.

Тут тонконогое существо покинуло их. Как только оно исчезло, свет в их комнатке погас. Не придав ни малейшего значения подобной мелочи, Первосвященник продолжал:

— Так вот, о чем я: вполне возможно, что эти существа и не собираются быть нам полезны. К ним, наверное, применимо слово еще из Революционной эпохи: эти тонконогие могут быть плохими. Тебе рассказывали об этом слове, когда ты учился?

— А, это такая болезнь? — осведомился священник, сосредоточенно роясь в памяти и припоминая то, чему его когда-то учили.

— Да, это весьма особенное заболевание. Но сдается мне, что для этих тонконогих быть плохим и быть больным — не одно и то же.

— А, вот почему вы не захотели вступить в контакт?

— Ну конечно, нет. Я так же не готов общаться с чужаками, не покрытыми грязью, как и они не готовы к беседе со мной, не покрытым этой кожурой, что у них на теле. Когда до них дойдет эта простая истина, мы, может, и попробуем с ними поговорить — хотя, как я подозреваю, возможности их мозга так же ограниченны, как и диапазон их голоса. Но в нашей судьбе ничего не изменится, пока они не поймут, что у нас есть определенные требования.

— Эта… эта способность быть плохим. Я огорчен тем, что вам приходится об этом думать.

— Сын мой, чем больше я размышляю о случившемся, тем крепче моя уверенность.

Блу Лугуг, вот уже сто восемьдесят лет известный как третий священник, тревожно умолк, припоминая все слышанное когда-то о плохом.

Это слово было в ходу в Революционную эпоху. Утоды проживали обычно одиннадцать сотен лет, а эпоха эта завершилась без малого три тысячи поколений назад. Однако зерна, посеянные ею, дали буйные всходы и глубокие корни, и память о давно минувшем была все еще жива.

Как раз в начале той удивительной эпохи родился Манна Варун. Примечательно то, что он вырос в период самого пика энтропийного разрушения солнечной орбиты — как раз тогда Дапдроф, сменив Сафрон Смайлер на Йеллоу Скоупер, потерял свою маленькую луну — Вобек, которая отправилась вращаться по собственной, новой орбите.

Со временем у Манны Варуна появились ученики и последователи. Они сообща покинули привычные грязевые ванны и перекочевали в пустоши, там провели они много лет, совершенствуя древнейшие ремесла и умения утодов. Кое-кто вскоре покинул его, но на смену им пришло вдвое больше других.

Так прошло сто семьдесят пять лет, согласно древней священной истории.

За это время они произвели, по словам Манны Варуна, «промышленный переворот». Открыли и использовали новые свойства новых металлов, научились придавать им желаемые формы. Вскоре революционеры, гнушаясь ходить, как положено, на своих шестерых, передвигались в пыхтящих многоногих машинах, а самые ленивые даже летали в крылатых ящиках по воздуху. Так гласят древние легенды — хотя они, что греха таить, всегда немного склонны к преувеличению.

Но когда революционеры вернулись «в мир», дабы научить народ жить по своим новым правилам, всех очень удивила одна необычная вещь. Дело в том, что они проповедовали — и демонстративно практиковали на самих себе — странный принцип, который они называли «чистотой».

Большинство слушателей (опять же если верить древним хроникам) восторженно восприняло почти все нововведения. Особенно всем понравилась идея о том, что пора бы облегчить Материнство, упразднив умососание. Несправедливо, что матери обречены все пятьдесят лет детства своего отпрыска натаскивать его в истории своего народа, законах и хороших манерах. Эту рутинную работу, рассуждали они, вполне может взять на себя какой-нибудь механизм. Но настоящая революция была не в этом, а в той самой чистоте, о которой пойдет сейчас разговор.

Постичь чистоту было ужасно трудно, потому что это новшество ударяло по всем законам бытия. Получалось, что нужно было навсегда покинуть теплые грязевые купели, в которых и возникли когда-то утоды, забыть об уютных мусорных кучах и даже о грогах — охотниках за паразитами и извечных спутниках утодов.

Манна и его сподвижники доказывали на собственном примере, что вполне возможно жить и без всей этой ненужной роскоши (или «мрази», как они выражались). Чистота, по их словам, была свидетельством прогресса, а грязь, по меркам новой эпохи, была «плохой».

Таким образом, революционеры обратили необходимость в добродетель; ведь в пустошах, где они работали вдали от грязевых болот и амповых деревьев, не было и намека на грязь. В такой суровой обстановке, надо полагать, и зародился их аскетизм.

Дальше — больше. Манна Варун развил свою теорию, ополчившись на древние верования утодов. В этом его поддержал его лучший и самый способный ученик по имени Гризизз. Этот Гризизз опровергал всеобщее убеждение, что амповые деревья вдохнули душу в младенческие тела утодов; более того — он отрицал, что стадия разложения следовала непосредственно за стадией телесной. Вернее, он не отрицал, что тело после стадии разложения обращается в грязь и таким образом возвращается снова в ампы, но он возражал против того, что то же самое происходит и с душой. Доказательств этому он не представил, и неудивительно — ведь то была просто бредовая идея, измысленная с целью отвратить утодов от их естественного образа жизни и привычек. И тем не менее у этой идеи нашлись последователи.

Бунтари выработали свои законы, систему дозволенного и запрещенного (все это казалось диким утодам, все еще жившим по старинке). Но со временем они набирали силу и обретали власть. Их города на пустошах сверкали по ночам ослепительными гирляндами огней. Они обрабатывали землю своими странными методами и выращивали странные же плоды.

Они меняли пол от случая к случаю, совершенно не заботясь о воспитании детей, и жили в свое удовольствие, делая еще многое-многое другое. Правда, было как-то незаметно, чтобы они стали от всего этого счастливее, — да они и не проповедовали счастье. Их больше заботили права и обязанности и различие между «плохим» и «хорошим».

Однако одно изменение бунтарей буквально сразило всех наповал. Известно, что утоды — народ весьма поэтичный, о чем свидетельствует его богатое наследие сказок, историй, песен, басен и прочего. Как раз оно и пострадало первым, когда революционеры встроили механизмы в амповое зерно и послали его высоко и далеко за небеса. Его пассажиром был Манна Варун.

С незапамятных времен из амповых зерен делали лодки, в которых можно было перемещаться в менее заселенные края Дапдрофа. Но перемещение в менее заселенные миры казалось чем-то из ряда вон выходящим. Прослышав о такой возможности, даже самые консервативные умы признали, что в этой «чистоте» что-то есть.

Пятнадцать миров, вращавшихся вокруг Хоум Кластера — скопления из шести звезд, — были отлично видны (каждый в свое время) и почитаемы. И ради того, чтобы посетить их, наверное, стоило отказаться от «мрази».

И ручеек спешивших в города сменился бурным потоком.

Но вскоре произошло нечто странное. Кто-то пустил слух, что достопочтенный Манна Варун выставляет себя в обществе не тем, кто он есть на самом деле. Шептались, к примеру, будто он тайком нежится в грязевой ванне. Правда ли, нет ли, но слух ширился, обрастая, как снежный ком, новыми подробностями, а сам Манна Варун не мог его опровергнуть, ибо был далеко.

Многие ждали с минуты на минуту, что верный Гризизз выступит в защиту своего патрона, с негодованием отметая мерзкую сплетню. И в конце концов Гризизз действительно выступил. Запинаясь и обливаясь слезами, он подтвердил ходивший в народе слух. Манна, по его словам, был великим грешником, тираном и грязекупальщиком. У него и в помине не было всех тех добродетелей, которые он требовал от остальных. Вопреки всем усилиям, прилагаемым (в частности) его верным другом и учеником Гризиззом, Манна постепенно стал «плохим». И теперь, раз уж эта история всплыла на поверхность, нужно было принять срочные меры: прежде всего, в интересах всего народа, удалить Манну Варуна.

Все это весьма печально, но долг настоятельно требовал оградить все хорошее от разрушительного влияния «плохого».

Никому из утодов, само собой, новость не понравилась. Потому для встречи великого пророка и реформатора на космодроме собралась огромная толпа.

Однако еще до приземления летательного ковчега начались беспорядки. Молодой утод с сияющей, но морщинистой кожей, что сразу же выдавало ревнителя гигиены и члена реформистского комитета, вскочил на возвышение. Размахивая всеми конечностями, он громосвистом заявил, что Манну Варуна оболгал коварный ренегат Гризизз и что-де все гризиззиане — предатели.

И вот тут случилось непредвиденное и невероятное. Как раз в этот момент, когда в небе показался ковчег Манны Варуна, явился утод со странной металлической трубкой и с ее помощью отправил Гризизза на следующую стадию цикла утодампа.

— Да, Гризизз, — вслух произнес третий священник.

— С чего это вдруг ты припомнил это презренное имя? — осведомился первосвященник.

— Я все думаю о Революционной эпохе. Гризизз был первым из всех утодов, кто перешел на следующую стадию цикла не по доброй воле, — отвечал Блу Лугуг, вернувшись к действительности.

— Да, мрачное было время. Но раз эти тонконогие тоже любят чистоту, может быть, и они перемещают живых существ по этому жизненному циклу не по доброй воле? А мы просто случайно попались им под руку?

Блу Лугуг втянул все конечности, закрыл глаза и горла и вытянулся так, что со стороны стал напоминать земную колбасу. Эта поза была самой удобной для возвышенных размышлений.

Ничто, как ему казалось, не оправдывало пессимизма первосвященника. Конечно, долгое пребывание в этом месте может наскучить (ведь не зря же необходимо менять обстановку каждые пять лет), к тому же сердце разрывалось, глядючи, как эти существа обходились со знаками собственного плодородия. Но существа все-таки время от времени действовали по-доброму: поставляли пищу и вскоре перестали приносить нежелательные предметы. Со временем они смогли бы научиться и другим «хорошим» вещам.

Но, с другой стороны, не нужно забывать и о «плохом». Вполне возможно, что в тонконогих созданиях коренится тот же опасный вирус, что мучил всех в Революционную эпоху на Дапдрофе. Однако существа живут по некому подобию цикла утодампа, и за это важное и замечательное качество они уже заслуживали уважения.

К тому же вот еще что: вся Революционная эпоха могла бы показаться всего лишь мгновенной вспышкой пламени, ведь она длилась только 500 лет, полжизни одного утода; а вся история утодампа насчитывала сотни миллионов лет. И то, что происходило с тонконогими, могло быть простым совпадением с теми давними событиями.

Те, кто употребляет эти ужасные выражения вроде «плохой» и «случайная жертва» — слова безумия — сами безумствовали в некотором роде. Вот и первосвященник…

При этой мысли священник содрогнулся. Его привязанность к первосвященнику усугублялась еще и тем, что старший утод, будучи еще противоположного пела, нянчил и воспитывал его, как и всякая любящая мать.

Но пора было подумать о возвращении на Дапдроф; а это значило, что придется вступить в переговоры с чужаками. Первосвященник был категорически против этого (из соображений этикета) и был совершенно прав. Но нужно же было как-то действовать.

Наверное, стоило подкараулить одно из этих существ и попробовать втолковать ему что-нибудь. Это было бы не так трудно: священник запомнил каждое предложение, сказанное тонконогими в его присутствии. Для него они были совершенно лишены смысла, но в разговоре могли бы пригодиться.

Изогнув одно из горл, он произнес:

— Уилфред, глянь-ка, не завалялось ли у тебя в кармане моей отвертки!

— Это еще что такое? — удивился первосвященник.

— Так, ничего. Болтовня тонконогих.

Снова воцарилось тревожное молчание. Третий священник принялся размышлять о Революционной эпохе, стараясь восстановить ее связь с текущими событиями.

Со смертью Гризизза и возвращением Манны Варуна волнения только усилились. Как раз тогда все «плохое» цвело пышным цветом. Еще несколько утодов были не по доброй воле препровождены на следующую стадию цикла. Вернувшийся Манна, конечно, был раздосадован расколом в лагере его сторонников и начал «закручивать гайки». Теперь всем в обязательном порядке предписывалось забыть о грязевых ваннах, вместо этого в каждое жилье подавалась вода. Производство кожных масел было запрещено — и так далее, и так далее.

Но Гризизз и его последователи все-таки успели посеять семена раздора и недовольства, которые давали хорошие всходы. Многие потянулись обратно к грязевым ваннам своих предков, покидая города и пустоши. А города постепенно пустели и превращались в руины — оставшиеся жители не переставая воевали друг с другом. И все сожалели об этом, потому что любовь и доверие к Манне Варуну оставались неизменными.

В частности, его путешествие к звездам долго и широко обсуждалось и снискало всеобщие похвалы.

Он сообщил много нового о соседних небесных телах, которые все вместе получили название Хоум Кластер, а в особенности о трех солнцах — Уэлком Уайте, Сафрон Смайлере и Йеллоу Скоупере, — вокруг которых Дапдроф вращается по очереди. Эти солнца, как и другие близлежащие планеты и светила, были так же знакомы (в то же время загадочны) для утодов, как и Циркумполярные горы в северной части Шункшуккуна на Дапдрофе.

Так что все несчастья и печали Революционной эпохи меркли перед предложенной ею возможностью посетить и исследовать соседние миры. И утоды решили, что как раз этого им и недоставало всю предыдущую жизнь.

Ревнители гигиены тут же прибрали к рукам новые открытия. Всем вновь прибывающим в города предлагалось поучаствовать в межпланетных полетах при двух условиях: либо они полностью подчинялись жесткой защите и дисциплине Манны Варуна, либо отправлялись в шахты — добывать топливо и материалы для космических ковчегов. И большинство выбирало второе.

Работать в шахте было сравнительно легко для утода. Все охотно взялись за добычу руды, и скоро сам процесс создания космического ковчега стал своеобразным жанром народного творчества. А межзвездные путешествия превратились в нечто само собой разумеющееся — в особенности тогда, когда обнаружилось, что в семи вновь открытых мирах можно обосноваться так же уютно, как и на Дапдрофе.

Вскоре утоды мирно и счастливо зажили в новых мирах — на Баскей, Клабшабе и других, где быстро наладили систему утодампа. А тем временем клан ревнителей гигиены раскололся на враждующие секторы — на тех, кто призывал вытягивать все конечности, и тех, кто считал это неприличным. Дело кончилось тремя атомными войнами хороших манер, и родная планета утодов подверглась самой что ни на есть негигиеничной бомбардировке, благодаря которой с лица Дапдрофа полностью исчезли леса и болота, с такой любовью выращенные и обустроенные. И климат тоже резко изменился. Несколько суровых зим, последовавших за этим, быстро довершили дело, ввергнув в стадию разложения почти всех уцелевших утодов — ревнителей гигиены обеих партий. А Манна исчез, и о его судьбе до сих пор не могут сказать ничего наверняка. Но легенда гласит, что прекрасное амповое дерево, выросшее на руинах крупнейшего из городов на пустошах, есть следующая стадия его существования.

И мало-помалу на Дапдрофе установились прежние порядки. Многие утоды вернулись с соседних планет, и Дапдроф снова был заселен. Все трудились без устали, возвращая планете ее прежний облик. Были заново созданы болотца и грязевые ванны, посажены амповые деревья. Громадные города были предоставлены самим себе и разрушительной силе времени. Все старательно забыли об этикете и чистоте; в общем, воцарились мир и грязепорядок.

Но, как бы то ни было, промышленная революция принесла свои плоды, и не все из них можно и нужно было искоренить. Межпланетные путешествия были теперь в ведении духовенства, потому что это был лучший способ обратить их на службу народу. Священники упростили весь процесс до ритуала и следили за тем, чтобы технические навыки и знания о путешествиях переходили от матери к сыну наряду с историей, законом и хорошими манерами.

Теперь все это осталось далеко позади, но тем не менее хранилось в памяти каждого утода. Блу Лугугу преподали в свое время учение Манны и прочих Ревнителей Гигиены, и теперь он по праву гордился собой — ведь он был наигрязнейшим и наиздоровейшим среди священников своего поколения. Он догадался, что слова первосвященника, скажем так, совсем не приличествующие духовному лицу, были вызваны попытками тонконогих осквернить его тело этой самой чистотой; чистота пагубно влияла на его мыслительные способности. Определенно пора было что-то предпринять.

Глава 9

Еще в XIX веке один американский мудрец выдвинул лозунг, столь успешно украшавший в дальнейшем обертки всех сильнодействующих снотворных таблеток: «Людские массы проживают жизнь, полную тихого отчаяния».

Зоро, безусловно, попал в точку, отметив, что беспокойство и даже страдание развиваются в душе тех, кто больше всех озабочен демонстрацией собственного счастья; и все же такова человеческая натура, что противоположность правде является правдой в не меньшей степени, и атмосфера, обычно вызывающая страдание, может стать залогом вполне счастливой жизни.

Ворота тюрьмы Сент-Албан распахнулись и выпустили тюремный автобус. Выехав из-под алюминиевой вывески «Понять — значит простить», он направился в сторону Гетто Голубых.

Это было одно из наиболее распространенных названий одного из районов большого города. Аборигены называли его Живодерней, Юбургом, Страной Чудес, Городом Сосунков или какими-либо еще менее привлекательными словами, приходившими им в голову. Зона эта была основана отцами города, просвещенными в достаточной мере, чтобы понять тот факт, что некоторые люди, далекие в своих помыслах от совершения преступлений, оказываются неспособными существовать в рамках цивилизации; и это означает, что они не разделяют стремлений и чаяний большинства своих собратьев. Они не видят смысла в ежедневной работе с десяти до четырех ради привилегии содержать в брачных узах женщину и энное количество детей. Этой компании мужчин, состоявшей в одинаковом соотношении из гениев и неврастеников (зачастую под одной и той же анатомической оболочкой), было позволено обосноваться в Голубом Гетто, которое из-за отсутствия какого бы то ни было надзора со стороны закона вскоре превратилось в родной дом отступников. В пределах этого дикого человеческого заповедника площадью с квадратную милю сформировалось уникальное общество. Оно смотрело на чудовищную машину цивилизации по другую сторону своих стен с такой же смесью ужаса и морального осуждения, с какой эта машина взирала на своих отщепенцев.

Тюремное такси остановилось в конце крутой кирпичной улицы. Из него выбрались два освобожденных заключенных — Родни Валсамстоун и его бывший сокамерник. В тот же момент такси развернулось, показывая автоматически закрывающуюся на ходу дверь, и скрылось.

Валсамстоун огляделся, испытывая чувство неловкости. Тоскливо-респектабельные игрушечные домики по обеим сторонам улицы сутулили свои тонкие плечики за загаженными собаками оградами, отворачивая взгляд от полосы мусора, которая начиналась там, где кончались их владения.

За мусором возвышалась стена Голубого Гетто. Часть ее была действительно стеной, а часть состояла из небольших старых домов, в которые вливался цемент до тех пор, пока они не закаменели.

— Что это? — спросил Валсамстоун.

— Это оно и есть, Уол. Это свобода. Здесь мы сможем жить спокойно — никто не будет нас валять в дерьме.

Утренние солнечные лучи, подобно старому медлительному шуту, лениво рисовали прозрачно-золотые изломанные тени на негостеприимном склоне Гетто, Юбурга, Парадиза, Горы Бомжей, Странной Улицы, Флопперов. Тид направился туда и, увидев, что Валсамстоун колеблется, схватил его за руку и потащил.

— Я должен написать моей старушке тете Фло и Хэнку Квилтеру о том, что я делаю, — сказал Валсамстоун.

Он стоял на перепутье между старой и новой жизнью и потому испытывал естественный страх. Тид, хотя и был его ровесником, обладал гораздо большей уверенностью в собственных силах.

— Ты можешь подумать об этом после, — сказал Тид.

— На космическом корабле были и другие блоки…

— Как я говорил тебе, Уол, только сосунки позволяют вносить себя в списки экипажей. У меня есть кузен Джек, он записался на Харон, и его высадили на этот жалкий шар для резни с бразильцами. Вперед, Уол, вперед.

Грязная рука сжала неопрятное запястье.

— Может быть, я глупо веду себя. Возможно, в тюряге у меня все перемешалось, — сказал Валсамстоун.

— Тюряги для этого и существуют.

— Моя бедная старая тетушка. Она всегда была так добра ко мне.

— Не заставляй меня всхлипывать. Ты же знаешь — я тоже буду добрым.

Отказавшись от желания самоутвердиться в грязной драке, Валсамстоун поддался, подобно заблудшей душе, ведомой в ад. Однако этот путь в ад оказался не из простых: нигде не было широко распахнутых врат. Им пришлось карабкаться по куче булыжников и мусора в направлении закаменелых домов.

В одном из последних виднелась дверь, со скрипом распахнувшаяся, когда Тид толкнул ее. Солнечный лучик проскользнул внутрь вслед за их недоверчивыми взглядами. За дверью возвышалась выдолбленная из твердого цемента разновидность трубы со ступеньками сбоку. Взбираться по ней Тид начал, не сказав больше ни слова. Валсамстоун, не имея выбора, последовал за приятелем. В полумраке со всех сторон он увидел крошечные гроты, некоторые не больше открытого рта, с цистами и пузырями, комками и пятнами, образовавшимися еще в жидком цементе.

Труба вывела парней к слуховому окну. Тид улыбнулся и повернулся, чтобы помочь Валсамстоуну.

Они сели на корточки на подоконник, от которого начинался насыпной склон, возведенный, вероятно, в качестве оборонительного вала, поскольку никакого другого видимого назначения, кроме как места для выращивания петрушки, высокой травы и бузины, он не имел.

Эту первозданность нарушали тропинки, часть из которых обегала верхние окна затверделых домов, а часть спускалась вниз, в Гетто. Там уже копошились люди, нагишом бегал ребенок лет семи, выкрикивая приветствия соседям из-под своей газетной шапочки.

Старинные фасады врастали в землю, обносившиеся и в то же время величественные, с налетом старой грязи и свежего солнца.

— Мой дорогой старый лачужный город! — воскликнул Тид.

Он побежал по одной из дорожек, по колено утопая в пене цветов.

Поколебавшись одно мгновение, Валсамстоун бросился вслед за своим любовником.

Энид, сжав руки, наблюдала, как стоявший в другом конце зала Брюс Эйнсон надевал свой плащ с видом явного отчаяния. Брюс хотел, чтобы она первая прервала молчание, с тем чтобы он мог сорваться: «Не говори ничего!», — но ей было нечего сказать. Он украдкой взглянул на нее, и проблеск сочувствия смягчил его самоуверенность.

— Не беспокойся, — сказал он.

Она улыбнулась, сделав неопределенный жест. Он вышел, закрыв за собой дверь.

Бросив десять жетонов в щель специального механизма, он поднялся до уровня местного транспорта. Движущееся кресло, на которое он вскарабкался, вынесло его в зону безостановочного сообщения и закрепилось на одном из роботов — моноавтобусов. По мере того как робот набирал скорость в направлении Нового Лондона, Брюс все больше погружался мыслями в сцену, которую только что устроила Энид, прочитав новости в газете.

Да, он поступил плохо. Он вел себя так, потому что в такой ситуации не видел смысла в благородстве.

Можно считать себя моралистом с благими намерениями, с развитым чувством самоконтроля, быть разумным и невинным, как вдруг потоком дней выносится из-под привычного течения событий какая-нибудь грязная, отвратительная штука, с которой тебя сталкивают лицом к лицу и заставляют расхлебывать. Так зачем же метать бисер перед свиньями?

Теперь возбуждение, сотрясавшее все его существо, проходило — он переложил часть груза на Энид. С Михаилом ему следует вести себя приличнее.

Но почему жизнь так отвратительна и запутанна? Смутно он понимал, что являлось одним из двигателей, пронесших его через годы учебы, необходимые для получения диплома главного исследователя. Он надеялся найти в глубине световых лет, вне досягаемости земных взоров, мир, для обитателей которого ежедневное существование не представляет насилия над душой. Он хотел знать, как этого можно достичь.

Теперь ему казалось, что такого случая больше не представится никогда. Доехав до огромного нового Внешнего Кольца, опоясывавшего Большой Лондон, Эйнсон пересел на районную линию и направился в квартал сэра Михаила Пазтора. Через десять минут он уже прорывался сквозь заслон в лице секретарши директора.

— Я сомневаюсь, мистер Эйнсон, что он сможет принять вас сейчас, не назначив встречу заранее.

— Он должен увидеть меня, моя дорогая девочка; пожалуйста, доложите обо мне.

С сомнением покусывая ноготок своего маленького пальчика, девушка исчезла во внутреннем офисе. Через минуту, не говоря ни слова, она провела Эйнсона в комнату Михаила. Эта секретарша вызвала у Эйнсона чувство раздражения. Он всегда очень старательно улыбался ей и кивал, но ответное приветствие казалось ему исключительно искусственным.

— Мне очень жаль отвлекать тебя, особенно когда ты занят по горло, — сказал он директору.

Михаил не спешил разуверить друга. Он занял твердую позицию у окна и спросил:

— Что привело тебя сюда, Брюс? Как Энид?

Не обратив внимания на неуместность последнего вопроса, Эйнсон сказал:

— Я думаю, ты должен был бы догадаться, почему я здесь.

— Лучше, если ты все объяснишь сам, Брюс.

Вытащив из кармана газету, Эйнсон бросил ее на стол Пазтора.

— Ты просто обязан увидеть это. Этот чертов американский корабль «Ганзас», или как там его, отправляется на следующей неделе на поиски наших ВЗП.

— Надеюсь, им улыбнется удача.

— Неужели ты не понимаешь всей несправедливости этой ситуации? Меня не пригласили участвовать в экспедиции. Каждый день я ждал от них хотя бы слова, но оно так и не последовало, они так ничего и не сказали. Может ли это быть ошибкой?

— По-моему, Брюс, в таких делах ошибок не бывает.

— Понимаю. В таком случае, это публичное оскорбление. — Эйнсон стоял, глядя на друга. А был ли тот в действительности другом? Не бросался ли он этим словом на протяжении всех лет их знакомства? Он восхищался многими чертами характера Пазтора, его успехами как драматурга и как начальника первой экспедиции на Харон, он восхищался им как активным человеком. Теперь он взглянул глубже и увидел всего лишь актера, активного человека лишь с точки зрения драматурга, подделку, которая наконец-то открыла свое настоящее лицо тем спокойствием, с которым он встретил несчастье друга, сидя в своем безопасном кресле директора Экзозоопарка.

— Михаил, хотя я старше тебя всего на год, я пока не собираюсь занять спокойную должность на Земле; я активный человек, все еще способный действовать. Думаю, без ложной скромности могу заявить, что им нужны такие, как я, на форпостах Вселенной. Именно я обнаружил ВЗП, и если это забыли другие, то я не забыл. Я должен быть на борту «Ганзаса», когда тот на следующей неделе отправится в транспонентальный полет. Ты мог бы подергать ниточки и устроить меня туда, если бы захотел. Я умоляю тебя сделать это для меня и клянусь, что больше ни о чем никогда не попрошу. Я просто не смогу перенести позора забвения в такой важный для меня момент.

Лицо Михаила исказилось:

— Не хочешь выпить, Брюс?

— Конечно, нет. Почему ты всегда настаиваешь на этом предложении, зная, что я не пью?

— Ты должен извинить меня, если я осушу рюмку. Хотя обычно так рано этого не делаю.

Подойдя к паре маленьких дверец, вделанных в стену, он сказал:

— Не знаю, станет ли тебе легче или наоборот, если я скажу, что ты не одинок в своем несчастье. Здесь, в Экзозоопарке, у нас тоже есть свои разочарования. Мы не достигли ожидаемого успеха в общении с этими несчастными пришельцами.

— Я думал, что один из них резко начал извергать английские выражения…

— С извержением все в порядке: залпы беспорядочных фраз с удивительно точной имитацией различных голосов, которые они слышали. Я без труда узнал себя. Конечно, мы все это записывали. Но, к сожалению, прогресс был достигнут слишком поздно, чтобы спасти дело. Я получил приказ из Министерства внеземных дел о немедленном прекращении всех наблюдений за ВЗП.

Хотя Эйнсон был раздражен тем, что его заставили отвлечься от собственного горя, известие поразило его.

— Клянусь Вселенной! Они не могут просто прекратить исследования. В них мы коснулись наиболее важных проблем, с которыми когда-либо сталкивалось человечество. Они… я ничего не понимаю. Они не могут просто взять и прекратить все это.

Пазтор глотнул немного виски.

— К сожалению, такая позиция Министерства вполне объяснима. Меня настоящее положение дел шокирует в не меньшей степени, чем тебя, Брюс, но я вижу, что лежит под этим. Не только общество, но даже министра не так-то легко убедить, что задача установления контакта с чужой расой — или даже оценки чужого разума — не решается за пару месяцев. Брюс, я скажу прямо: тебя считают треплом, и прошел слух, правда, легкий, как дуновение ветерка, что мы виноваты в равной степени. Этот ветерок облегчил работу министра — вот и все.

— Но не может же он остановить Бодли Темпла и всех остальных.

— Я был у него вчера вечером. Он остановил все. Сегодня ВЗП перейдут в отдел экзобиологии.

— Экзобиологии! Но почему, Михаил, почему? Здесь кроется какая-то тайна!

— Доводы министра полны оптимизма, который мне лично кажется безосновательным. Через пару месяцев «Ганзас» отыщет гораздо больше этих ВЗП — фактически целую планету. И тогда будут найдены ответы на большинство основных вопросов, например, насколько разумны эти существа, после чего станут предприниматься гораздо более эффективные попытки установления контакта.

Эйнсона затрясло. Это подтвердило все его опасения о расстановке сил вокруг этой проблемы. Ничего не видя, он принял из рук Пазтора сигару и вобрал ее аромат всеми своими легкими. Постепенно сознание его прояснилось, и он сказал:

— Допустим, что все это так. Но решение министра должно же на чем-то основываться.

Директор выпил еще немного.

— Вчера я сделал для себя такой же вывод. Министр представил мне довод, который, хотим мы или нет, следует принимать.

— Что же это за довод?

— Война. Сидя здесь, мы чувствуем себя в безопасности и почти забываем об этой бесконечной отвратительной войне с Бразилией. Они захватили квадрат 503, и наши действительные потери, видимо, значительно превышают официально объявленные. Что сейчас больше всего интересует правительство в ВЗП — это их нечувствительность к боли. Власти хотят знать, циркулирует ли в артериях этих существ некая совершенная болеутоляющая субстанция, которая, безусловно, может иметь важное значение.

— Итак, следуя рассуждениям власть предержащих, мы должны разобрать эти создания по винтикам. Использовать их с максимальной пользой!

Эйнсон потер лоб. Война! Очередное безумие! Эта мысль никогда не приходила ему в голову.

— Я знал, что это случится! Я знал! Итак, они собираются вспороть живот нашим двум ВЗП. — Его голос походил на скрип двери.

— Они собираются сделать самые безопасные сечения: погрузить электроды в мозг для обнаружения реакции на боль, немножко перегрева здесь, переохлаждения там. Короче говоря, они попытаются выяснить, действительно ли ВЗП не чувствуют боли, и если это так, то обусловлено ли это генетически или присутствием неких антител. Я высказался против опытов, хотя с тем же успехом мог бы и промолчать. И растерян я не меньше тебя.

Эйнсон сжал кулаки и яростно потер ими около своего желудка.

— За всем этим стоит Латтимор. С первого взгляда я понял, что он мой враг! Тебе никогда не следовало позволять этого…

— Брюс, перестань дурить! Латтимор с этим никак не связан. Неужели ты не понимаешь, что это закон подлости: всегда, когда имеешь дело с чем-нибудь важным, случается чертовщина. Ультиматум предъявляет, как правило, тот, у кого власть, а не знания. Порой я думаю, что люди и впрямь сошли с ума.

— Они все спятили. Вообрази — не упрашивать меня на коленях полететь на «Ганзасе»! Я обнаружил этих существ, я знаю их! Я необходим «Ганзасу»! Михаил, ты должен сделать все, что в твоих силах, ради старого друга.

Пазтор мрачно покачал головой.

— Я ничего не могу сделать для тебя. Я уже объяснил, почему в настоящий момент не пользуюсь популярностью. Ты должен сам сделать все возможное, как и любой на твоем месте, только учти, что война продолжается.

— Теперь ты используешь тот же самый предлог! Люди всегда были против меня, всегда — мой отец, моя жена, мой сын, теперь ты. Я думал лучше о тебе, Михаил. Это публичное оскорбление, если я не буду на борту «Ганзаса», когда он войдет в вакуум, и тогда я не знаю, что сделаю, Михаил.

Михаил неуютно поежился, обхватив стакан виски, и уставился в пол.

— В действительности ты и не ожидал от меня ничего большего, Брюс. В глубине души ты понимаешь, что ни от кого нельзя никогда ожидать большего, чем получаешь.

— Разумеется, не стану ожидать на будущее. Ты ведь не удивляешься тому, что люди становятся все более и более ожесточенными. Мой Бог, ради чего же тогда стоит жить?

Он встал, стряхивая пепел с сигары в утилизатор:

— Не провожай меня.

Он вышел в состоянии, близком к стрессу, обогнал секретаршу, делавшую вид, будто происходящее совершенно ее не интересует. Конечно, его утешало, что он заставил этого маленького притворщика венгра почувствовать, как глубоко могут страдать некоторые люди, не позируя ни перед кем.

Постепенно он вернулся к своим прежним мыслям. Поисками новых планет, со всеми неизбежными восторгами и разочарованиями, занимаются не только для того, чтобы в один прекрасный день обнаружить такую цивилизацию, для любого самого чувствительного представителя которой жизнь не являлась бы тяжким бременем. Нет, здесь была и другая сторона медали!

Ты отправляешься в путешествие еще из-за того, что жизнь на Земле среди подобных тебе — настоящий ад.

Нельзя сказать, чтобы на космических кораблях все обстояло так уж замечательно — например, этот проклятый Баргероун, главный виновник случившегося, — но там каждый хотя бы знал свое место, свои обязанности, за невыполнение которых нес заслуженное наказание. Быть может, в этом заключается секрет особого духа, наполнявшего сердца всех великих исследователей!

Неведомые пространства не таят тех опасностей, которые подстерегают в кругу друзей и близких. Уж лучше зло неизвестное, чем хорошо знакомое!

Он приближался к дому с чувством злого удовлетворения. Ведь он всегда знал, что все обернется именно так!

Когда главный исследователь ушел, Михаил Пазтор допил стакан, поставил его на место и тяжелой походкой подошел к двери, открывавшейся в небольшую смежную комнату.

На закругленной ручке кресла сидел молодой человек, нервно пожевывая сигару. Он был стройным, с опрятной бородкой, которая делала его несколько старше своих восемнадцати лет. Его обычно выразительное лицо сейчас, когда он повернулся к Михаилу с немым вопросом, было тяжелым и мрачным.

— Твой отец ушел, Альмер, — сказал Михаил.

— Я узнал его голос — как всегда, слишком многозначительный.

Они вернулись в кабинет.

Альмер выбросил сигару в утилизатор, стоявший на столе, и спросил:

— Зачем он приходил? Что-нибудь насчет меня?

— Не совсем. Он хотел, чтобы я засадил его на борт «Ганзаса».

Глаза их встретились. Молодое угрюмое лицо просветлело; затем они оба рассмеялись.

— Что отец, что сын! Я надеюсь, ты не сказал ему, что я пришел с точно такой же просьбой?

— Нет, конечно. Он и так получил сегодня больше чем достаточно поводов для расстройства. — Говоря это, Михаил рылся в столе.

— А теперь не обижайся, если я тебя быстренько выпровожу, дружище. У меня много работы. Ты по-прежнему уверен, что хочешь вступить в исследовательский корпус?

— Ты же знаешь, дядя Михаил. Я чувствую, что не могу больше оставаться на Земле. Родители создали для меня такие условия, что во всяком случае в ближайшее время мне здесь делать нечего. Я хочу выбраться отсюда куда-нибудь далеко-далеко, в космос.

Михаил сочувственно кивнул. Ему часто приходилось выслушивать подобные признания, и никогда, никогда он не отговаривал человека лишь потому, что когда-то и сам испытывал подобное. Когда ты молод, еще не понимаешь, что душа твоя стремится не покинуть мир, в котором ты существуешь, а обрести бесчисленные новые миры, в самых отдаленных галактиках. Он выложил на стол какие-то документы.

— Здесь различные бумаги, которые тебе потребуются. Один мой друг, Брайан Латтимор, из Американской консультативной космической службы, все объяснил Дэвиду Песталоцци, который в этот раз займет место капитана на «Ганзасе». Поскольку твоего отца хорошо знают, тебе разумнее лететь под другим именем. Так что теперь ты — Самюэль Мелмос. Надеюсь, возражений не будет?

— С какой стати я стал бы возражать? Я очень благодарен тебе за все, а к своему собственному имени у меня нет особой привязанности.

Он с триумфом помахал над головой сжатыми кулаками.

Как легко испытывать восхищение, когда ты молод, подумал Михаил. И как сложно установиться настоящей дружбе между двумя поколениями — конечно, можно общаться, но это сродни тому, как два различных биологических вида подавали бы друг другу сигналы с противоположных краев пропасти.

— А что произошло с той девушкой, Альмер?

— Это! — На мгновение он опять стал угрюмым. — От нее мне были одни неприятности.

— Надеюсь, Альмер, ты простишь мое любопытство, но не она ли стала причиной того, что тебя выгнали из дома? Чем же вы таким занимались, что отец не смог тебя простить?

Альмер тревожно посмотрел на Михаила.

— Не бойся, ты можешь мне доверять, — с нетерпением сказал тот. — Я человек широких взглядов, человек от этого мира, в отличие от твоего отца.

Альмер улыбнулся:

— Как это забавно, я всегда думал, что вы с отцом имеете много общего: у вас есть опыт космических путешествий, и вы оба не признаете здоровую синтетическую пищу, все еще питаетесь всякими старомодными блюдами вроде — б-р-р! — мяса животных. Но если это тебе интересно, ночью перед последним полетом отец неожиданно зашел ко мне в комнату, когда я был в постели со своей девушкой. Когда он открыл дверь, я целовал ее между бедер. Увидев это, он чуть не вылез из кожи вон. Тебя это тоже шокирует?

Не глядя на него, Михаил покачал головой и сказал:

— Дорогой мой Альмер, меня шокирует, что ты не делаешь никакой разницы между мной и твоим отцом. Что касается питания: неужели ты не видишь, как с каждым поколением мы больше и больше удаляемся от природы? Это пристрастие к синтетическим блюдам — очередной пример отказа человека от его собственной природы. Мы состоим из духовного и животного начал, и отказываться от одной части своего существа — значит обеднить другую.

— На мой взгляд, пещерные люди использовали тот же аргумент при приготовлении своей пищи. Но мы живем во Вселенной Баззарда, и это обязывает нас мыслить соответствующим образом. Ты должен понимать, дядюшка, что мы зашли уже слишком далеко, чтобы продолжать споры о том, что «естественно», а что — нет.

— Неужели? Почему же тогда питание «кусочками животных» вызывает у тебя отвращение?

— Потому что это не наследственная предрасположенность… ну это просто отвратительно.

— Пожалуй, Альмер, тебе лучше сейчас идти. Я должен передать двух пришельцев вивисекторам. Желаю удачи.

— Не унывай, дядюшка, мы привезем тебе новых для твоих экспериментов!

И с этим легкомысленным выражением дружеских чувств, засунув документы в карман и помахав на прощание, Альмер Эйнсон скрылся.

Глава 10

Если рассматривать нашу планету в увеличенном временном масштабе из космоса, она, вместе с населяющими ее народами, представляет собой целостный организм, подвергающийся постоянным беспорядочным конвульсиям. Копошась, подобно микробам в артериях, человеческие пылинки прокладывают себе дорогу и концентрируются в различных точках, покуда эти точки не превращаются в подобие воспаленных ран на теле.

Воспаление усиливается, сохраняя видимость легкого недомогания до тех пор, пока не происходят необратимые изменения. Пылинки расселяются в разные стороны от эпицентра, на первый взгляд сохраняя упорядоченность. А центр скопища, гнездилище инфекции, напоминает теперь прыщ. Он должен лопнуть, если уже не лопнул, и вытечь наружу. И, как будто под действием некоего высвободившегося сокрушительного давления, люди-пылинки разлетаются по всем сторонам и направлениям, вероятно, для того, чтобы потом осесть в другом эпицентре. Между тем извержение высвобождает сгустки материи, предлагая космическому наблюдателю убраться с дороги и заняться своими делами.

Именно такой кусок изверженной материи под названием «Ганзас» был украшен выгравированными с обеих сторон корпуса буквами высотой в три ярда, окрашенными глюцинированным бериллием. Каждый мог отчетливо прочитать их из любой точки в пределах Солнечной системы, однако для наблюдателя где-нибудь в глубине Вселенной, если бы он вдруг там оказался, буквы эти были бы едва различимы, ибо корабль отправлялся в транспонентальный полет.

Транспонентальность — одна из идей, будораживших ум человека, как только он обрел дар речи, а скорее всего и раньше, поскольку о всемогуществе наиболее страстно мечтает наименее могущественный. Ибо, образно выражаясь, транспонентальный полет является прямой противоположностью путешествию: под неподвижным кораблем в заданном направлении вращается Вселенная.

Более четкое объяснение этого принципа дал в своей лекции на Всемирном конгрессе 2033 года доктор Часисси: «Как ни удивительно это может показаться тем из нас, кто воспитывался на уютной точной физике Эйнштейна, переменной величиной в новых уравнениях Баззарда является Вселенная. Можно сказать, расстояние упраздняется как явление. Наконец мы признаем факт, что расстояние является лишь математическим понятием, реально не существующим во Вселенной Баззарда».

Говоря о ТП-полете, нельзя допускать существование Вселенной вокруг космического корабля. Скорее, космический корабль существует вокруг Вселенной.

Древние мечтания о господстве человека стали реальностью, гора покорно подошла к Магомету.

Пребывая в счастливом неведении относительно своего неоправданного превосходства над Вселенной, Хэнк Квилтер развлекал новых товарищей баснями о своем последнем прощании.

— Конечно, Хэнк, ты счастливчик, — сказал человек по прозвищу Улей, которое он получил за не сходившую с его физиономии слащавую улыбку. — Я бы лопнул от зависти, если бы не знал, что ты сочинил половину своих баек об этой девчонке.

— Если ты сомневаешься, я силой заставлю тебя поверить мне.

— Правда входит через одно место, — сострил кто-то из мужчин.

— Ну так покажите, как она вбивается по-другому, — усмехнулся в ответ Квилтер.

Поскольку его истории были приукрашены лишь в малой степени, он позволил подвергнуть их сомнению — другое дело, если бы он врал напропалую.

— Я вам расскажу еще одну забавную штуку, — сказал он. — За день до отлета я получил письмо от одного парня, с которым мы вместе кантовались на «Мариестоупсе», классный такой парень — Валсамстоун, британец. Вернувшись на Землю, он в первую очередь напился и стал бузить. Его взяли на месте и дали срок. Судя по его словам, он тогда попсиховал. Как бы то ни было, в тюрьме он встречает голубого, и тот переделывает его на свой лад, делает своим. Отсидев, Уол отправляется в Геттовиль за своей любовью. Сейчас они как два голубочка!

От такой мысли Квилтер разразился хохотом.

Бородатый юнец по имени Самюэль Мелмус, до сих пор хранивший молчание, спокойно заметил:

— Мне это не кажется таким уж смешным. Всем нам необходима какая бы то ни было любовь, как это следует из твоих рассказов. Я бы подумал, что твой друг заслуживает жалости.

Квилтер перестал смеяться и взглянул на Мелмуса, отерев рот рукой:

— Послушай, Сэм, что ты пытаешься мне вдолбить? Я смеюсь только над забавными вещами, происходящими с людьми. И с какой стати Уолу нужна твоя чертова жалость? У него же был выбор, правда? Он мог заняться после тюряги всем чем угодно, не так ли?

Мелмус был сейчас похож на своего отца, носившего другую фамилию, — такой же упрямый, обиженный.

— Но ты же сказал, что его совратили.

— Хорошо, хорошо, его совратили. А теперь скажи-ка мне, всех нас не совращают периодически то одним, то другим? Когда мы отказываемся от своих правил, так ведь? Но если эти правила сильнее, то мы не поддаемся, верно? Так что это личное дело самого Уола.

— Но если бы с ним рядом оказался друг…

— Ни друзья, ни совращенцы, ни враги здесь ни при чем… Все так, как я сказал. Это его личное дело. И за все, что с нами случается, мы отвечаем сами.

— Ну, это уж бред, — запротестовал Улей.

— Вы все больные — вот в чем ваша проблема, — сказал Квилтер.

— Улей прав, — вставил Мелмус. — Мы все проходим эту жизнь с большим грузом проблем, чем она может вместить.

— Слушай, парниша, тебя никто не просил высказываться. Придержал бы ты при себе свое мнение, — сказал Квилтер.

— Что я и делаю.

— Я откажу себе в удовольствии заткнуть тебе глотку. У меня полно своих забот, да и потом я считаю, что у нас есть свобода слова. Я делаю то, что мне хочется, понял?

В этот момент включился громкоговоритель:

«Внимание. Рядовой Хэнк Квилтер, № 307, Хэнк Квилтер, № 307, немедленно пройдите в кабинет консультанта полета на палубе сканирования, кабинет консультанта полета на палубе сканирования. Конец связи».

Квилтер с ворчанием отправился выполнять приказ.

Консультант полета Брайан Латтимор не любил свой кабинет, располагавшийся на палубе сканирования. Призванный установить гармонию между ним и Вселенной Баззарда, кабинет был отделан в так называемом Ур-органическом стиле, с украшениями из пластика различных оттенков, покрывавшими стены, пол и потолок. Рисунок отделки представлял собой поверхности кристаллов окиси молибдена, увеличенных в 75000 раз.

Но консультант полета Брайан Латтимор очень любил свою работу. Раздался стук в дверь, и мистер Латтимор дружеским кивком головы предложил вошедшему рядовому Квилтеру занять кресло.

— Квилтер, вы знаете, зачем мы собираемся наполниться вакуумом. Мы отправляемся на поиски планеты этих пришельцев, которых называют, кажется, риномэнами. Моя задача — заранее продумать некоторые вопросы тактики нашего поведения при обнаружении этой планеты. Сейчас я просматриваю список экипажа и наткнулся на ваше имя. Ведь вы были на «Мариестоупсе», когда обнаружили первую группу риномэнов?

— Сэр, я тогда состоял в Исследовательском корпусе. Я был одним из тех, кто буквально наткнулся на них. Я убил трех или четырех, когда они пошли на меня. Видите ли…

— Это очень интересно, Квилтер, но нельзя ли немного помедленнее.

Латтимор слушал подробный рассказ Квилтера, уставившись в окружавшие его молибденовые кораллы, машинально кивая и ковыряя в носу.

— Вы уверены, что эти существа собирались напасть на вас и атаковать? — спросил он, надевая очки, чтобы лучше видеть Квилтера.

Тот поколебался, прикинул, какой может оказаться реакция Латтимора, и ответил правдиво, как только мог:

— Скажем так, сэр. Они двинулись нам навстречу, а мы их опередили.

Латтимор улыбнулся и снял очки.

Отпустив рядового, он нажал на кнопку, вошла миссис Ворхун, в ярком костюме с неглубоким вырезом, который ей очень шел, со счастливым блеском в глазах, говорившим о том, как ей нравилась свобода во Вселенной Баззарда.

— Сказал вам Квилтер что-нибудь интересное? — Она села за стол, стоявший рядом со столом Латтимора.

— Косвенно. Внешне его отношение вполне цивилизованное. Мы знаем о риномэнах, как он их называет, очень мало, и пока не выяснится, являются ли они просто необычными свиньями или же чем-то большим, мы оставляем им шанс. Но в душе своей он уверен, что это крупная дичь, поскольку сам отстреливал их как крупную дичь. Ты знаешь, если даже они окажутся блестящими мыслителями и все такое прочее, наши с ними взаимоотношения все равно будут чертовски сложными.

— Да. Ибо в том случае, если они окажутся блестящими мыслителями, их способ мышления должен резко отличаться от нашего.

— И не только это. Философы, живущие в грязи, никогда не смогут добиться признания на Земле, ибо грязь производит на толпу куда большее впечатление, чем философия обитающих в ней.

— Но, к счастью, здесь мы можем не обращать внимания на мнение толпы.

— Ты так думаешь? Хилари, ты до сих пор изучала космос теоретически, а у меня уже есть опыт транспонентальных полетов, и я знаю, что за странная атмосфера возникает на корабле. Это похоже на гротескную версию «К востоку от Суэца» Киплинга. Как там говорится? «Перенеси меня куда-нибудь к востоку от Суэца, где добро становится злом и где не властны десять заповедей…»

Когда ты вступаешь на планету, лежащую под чужим солнцем, добро очень мало отличается от зла. И ты чувствуешь как бы свободу, можешь делать все что угодно, потому что на Земле никто тебя не осудит за это, и это «все что угодно» — неотъемлемая часть всех желаний толпы.

Миссис Ворхун положила на стол кончики четырех гибких пальцев.

— Это выглядит очень низко.

— Черт, но подсознательные стремления человека действительно низки. Не думай, что я обобщаю. Я слишком часто видел такое состояние, овладевающее человеком. Возможно, исключением был один Эйнсон. И я ощущаю это в себе.

— Боюсь, что теперь я тебя не понимаю.

— Не обижайся, я чувствую, что твоему Квилтеру очень понравилось стрелять в наших друзей. Охотничий инстинкт! Если бы я увидел их, пасущихся в степи, с удовольствием сам пустил бы пулю.

Голос миссис Ворхун стал заметно жестче:

— Что же ты собираешься делать, если мы найдем планету ВЗП?

— Ты знаешь что: следовать логике и разуму. Но это лишь деловая маска. И я услышу, как моя другая половина зашепчет: «Латтимор, эти существа не чувствуют боли, разве может их душа быть развитой настолько, чтобы, не испытывая страданий, оценить какой-нибудь аналог поэм Байрона или Второй симфонии Бородина?» И я скажу сам себе: каковы бы ни были ее прочие достоинства, если она не может переживать боль, это выше моего понимания.

— Но в этом и кроется загадка, потому-то мы и должны попытаться понять, что… — Она выглядела очень привлекательно со сжатыми кулачками.

— Я все это знаю. Но ты говоришь с точки зрения интеллекта. — Латтимор откинулся в кресле. Ему нравилось подавлять Хилари своей логикой. — А я слышу также голос Квилтера, голос толпы, вопль, идущий не просто из глубины сердца, а из кишок. Он говорит мне, что какими бы талантами ни обладали эти существа, они все равно стоят ниже всех быков, зебр или тигров. Во мне, как и в Квилтере, действует первобытный инстинкт, заставляющий выстрелить.

Теперь она уже барабанила кончиками всех восьми пальцев, но все-таки нашла силы рассмеяться ему в лицо.

— Брайан, ты играешь в интеллектуальную игру с самим собой. Я уверена, что даже этот простяга Квилтер представил оправдание своим действиям. Значит, даже он чувствует вину за содеянное. А ты как человек более интеллектуальный сможешь обезопасить себя заранее, используя самоконтроль.

— «К востоку от Суэца» интеллектуал может найти для себя гораздо больше оправданий, чем кретин. — Увидев на ее лице досаду, он смягчился:

— Впрочем, как ты выражаешься, я скорее всего просто играю сам с собою. Или с тобою.

Как бы машинально, он положил свою руку на ее пальцы, будто это были молибденовые кристаллы. Она высвободила их:

— Я хочу сменить тему, Брайан. У меня есть полезное, на мой взгляд, предложение. Как ты думаешь, ты сможешь найти мне добровольца?

— Для чего?

— Для того чтобы высадиться на незнакомую планету.

Далеко, на чужой планете под названием Земля, третий священник, которого звали Блу Лугуг, пребывал в состоянии умственного расстройства. Он лежал, привязанный к скамье множеством крепких холщовок, которые полностью опоясывали то, что от него осталось. Несколько проводов соединяли его тело и конечности с целым рядом периодически издававших бульканье машин. Один особый провод был подключен к инструменту, с которым работал какой-то человек в белой одежде; когда человек подвинул рукой его печень, в мозгу третьего священника произошло что-то непонятное, не поддающееся описанию. Это было самое ужасное ощущение из всех, которые он когда-либо испытывал. Теперь он понял, как прав был первосвященник, относя к этим тонконогим эпитет «плохой».

Перед ним возвышалось нечто плохое-плохое-плохое, сильное, здоровое и гигиеничное, и постепенно уничтожало его разум.

Непонятное ощущение повторилось.

На месте всего восхитительного, прекрасных воспоминаний или ожиданий — кто знает, — разверзлась пропасть, которую уже ничто не могло заполнить.

Один из тонконогих заговорил. Задыхаясь, священник повторил:

— Реакции мочевого пузыря тоже нет. У него нет реакции на боль во всем теле.

Он все еще цеплялся за надежду, что, услышав, как он воспроизводит их речь, они окажутся достаточно разумными, чтобы прекратить экзекуцию.

Какая бы там каша ни варилась в их безмозглых головенках, они отнимали у него шанс войти в стадию кариона, ибо две его конечности уже были отпилены — уголком своего замутненного глаза он заметил жбан, в который их поместили, — и полное отсутствие амповых деревьев ставило крест на возможности продолжения жизненных циклов. Впереди была пустота.

Он закричал, подражая им, но, забыв об ограниченности человеческих возможностей, ушел в верхний регистр, и звуки получились искаженными. Его оставшиеся конечности были усеяны, как пиявками, множеством крошечных инструментов.

Ему требовалась поддержка первосвященника, его божественной матери и отца в одном лице. Но тот, очевидно, подвергался такому же медленному расчленению. Грогов там не было — он уловил их горестные возгласы из другого конца комнаты в ультразвуковом диапазоне. Затем его опять охватил приступ тупой беспомощности, и он перестал слышать — но что-то у него пока еще оставалось… что? И это тоже ушло.

Несмотря на головокружение, он разглядел, как к фигурам в белом присоединилось еще несколько. Ему показалось, что он узнал одну из них. Она очень походила на ту, что совсем недавно ежедневно надоедала ему.

Человек этот что-то кричал, и, превозмогая усиливающееся головокружение, священник попытался повторить, показывая, что узнал его:

— Я не могу вынести вида того, что вы делаете, — этого нельзя было делать никогда!

Но тонконогий, если даже это был он, не признался. Он обхватил руками переднюю часть своей верхней головы и быстро вышел из комнаты, практически как если бы…

Тупое ощущение возникло еще раз, и белые фигуры с интересом взглянули на свои приборы.

Директор Экзозоопарка лежал на кушетке и через соску поглощал раствор глюкозы. В чувство его приводил бывший ученик, а теперь член Исследовательского корпуса с дипломом исследователя. Гуси Фиппс, прилетевший из Макао, был уютным человеком.

— Вы изменили своей стойкости, Михаил. Вам следует переключиться на синтетическую пищу — это пойдет вам на пользу. Нельзя же впадать в расстройство при виде вивисекции! Сколько вы их сделали собственными руками?

— Знаю, знаю, не напоминай. Меня просто смутило именно это существо, которое постепенно разделывали на мелкие кусочки на скамье, а оно не показывало никаких признаков боли или страха.

— Что скорее ему в помощь, чем во вред.

— Боже, я все понимаю! Но эта его ужасающая кротость! В какой-то момент я почувствовал, что присутствую на генеральной репетиции встречи человека с любой какой бы то ни было новой цивилизацией. — Он неопределенно показал на потолок. — Или, может быть, я хочу сказать, что под научной этикеткой вивисекции я разглядел в человеке сохранившуюся с древних времен жажду крови. Для чего существует человек, Гуси?

— Такой взрыв пессимизма очень похож на вас. Мы движемся прочь от первобытного, грязного, животного начала к светлому духовному. Это долгий путь, но…

— Да, этот ответ я часто давал сам. Быть может, мы не столь совершенны сейчас, но станем когда-нибудь в будущем. Но правда ли это? Не в грязи ли наше место? Не было бы более здоровым и разумным оставаться в ней? Не ищем ли мы постоянно лишь оправдания своим поступкам? Подумай только, как в нас по-прежнему много примитивных инстинктов, в которых мы не видим ничего плохого: вивисекция, расторжение брака, косметика, охота, войны, обрезание — хватит, не могу больше. Когда мы чего-то достигаем, это всегда страшно фальшиво — как те фантазии с синтетической пищей, вдохновленные помешательством на диете в прошлом столетии и боязнью тромбоза. Мне пора в отставку, Гуси, на какие-нибудь более легкие вершины, где светит солнце, пока я еще не слишком стар. Я всегда считал, что количество мыслей в голове человека обратно пропорционально количеству окружающего его солнечного света. — Зазвенел дверной колокольчик.

— Я никого не жду, — сказал Пазтор с несвойственной ему раздражительностью. — Гуси, посмотри, кто там, и выпроводи их поскорее. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все о Макао.

Фиппс ушел и вскоре вернулся с плачущей Энид Эйнсон.

Яростно досасывая глюкозу, Пазтор принял менее удобную позу, убрав с кушетки одну ногу.

— Михаил, Брюс исчез! — прорыдала Энид. — Я уверена, он что-нибудь с собой сделал. О, Михаил, его было невозможно успокоить. Что же мне делать?

— Когда ты видела его в последний раз?

— Он не мог перенести того, что его не взяли на «Ганзас». Я знаю, он покончит с собой. Он часто говорил, что сделает это.

— Энид, когда ты видела его в последний раз?

— Что же мне делать? Надо сказать бедному Альмеру!

Пазтор поднялся с кушетки и, подходя к видео-телефону, взял Фиппса за локоть.

— Гуси, поговорим о Макао в другой раз. — Пока он звонил в полицию, Энид всхлипывала перед ним.

А Брюс Эйнсон был уже вне досягаемости земной полиции.

В день запуска «Ганзаса» стартовало еще одно судно, о котором сообщалось гораздо меньше. Системный корабль начал свой путь через всю эклиптику с маленького космодрома на восточном побережье Англии. Системные корабли отличались от прочих тем, что вместо транспонентального двигателя в них в качестве топлива все еще использовалось большое количество ионов. Они выполняли различные функции в пределах Солнечной системы, а берега Британии в последнее время покидали в качестве военного транспорта.

«И. С. Брюннер» не являлся исключением. Это был транспортный корабль, до отказа набитый свежими силами для Англо-Бразильской войны на Хароне. В составе этого подкрепления под фамилией Б. Эйнсона числился никого не интересовавший стареющий клерк.

Харон, угрюмый пария семьи Солнца, известный среди солдат как планета Вечной Мерзлоты, был открыт в телескоп лунной обсерватории Уалкинса-Прессмана. А потом через два десятилетия участники первой экспедиции на Харон (среди которых был блестящий венгерский драматург и биолог Михаил Пазтор) обнаружили, что планета имеет форму идеального бильярдного шара около трехсот миль в диаметре (307,558 миль по данным последнего издания Бразильского военного справочника и 309,567 миль — его британского аналога). Это был гладкий, скользкий, белый, однородный в химическом отношении шар. Достаточно плотный, хотя и поддающийся скоростному бурению.

Сказать, что Харон лишен атмосферы, значило бы допустить неточность. Гладкая белая поверхность и была атмосферой, превращенной в твердь невообразимым холодом вечного космоса, катившего этот пустынный морг вдоль орбиты, по какой-то случайности опоясывающей звезду первой величины по имени Солнце.

Исследование проб атмосферы показало, что она состоит из плотной неизвестной смеси инертных газов, которую невозможно получить в условиях земных лабораторий.

По данным сейсмографов, под этой поверхностью лежало каменное, лишенное какой бы то ни было жизни ядро настоящего Харона, имевшего двести миль в поперечнике.

Планета Вечной Мерзлоты была идеальным местом для ведения войн.

Несмотря на все преимущества, которые они приносят торговле, войны действуют разрушающе на человеческое тело, поэтому ко второму десятилетию двадцать первого века для войн было создано множество правил, условий и ограничений, которые можно было бесконечно усовершенствовать, подобно игре в бейсбол или законодательному проекту. Из-за перенаселенности Земли все войны перенеслись на Харон, который был расчерчен широкими линиями параллелей и меридианов наподобие космической доски для игры в дротики.

На Земле мир должен был поддерживаться любыми средствами, и потому зачастую составлялись списки желающих повоевать на Хароне, причем наиболее престижными считались экваториальные районы, куда поступало чуть больше света. Англо-Бразильская война, тянувшаяся с 1999 года, занимала секторы 159–260, по соседству с явано-гвинейским конфликтом. Она называлась Продолжительным конфликтом.

Продолжительный конфликт велся по многочисленным и сложным правилам.

К примеру, строго ограничивались орудия уничтожения. Также закрывался доступ на Харон для некоторых высококвалифицированных специалистов, которые могли бы создать неоправданное преимущество для одной из сторон.

Штрафы за нарушение этих правил устанавливались очень высокие. Но, несмотря на все предосторожности, враждующие стороны несли большие потери.

Потому-то на Хароне требовался цвет английской молодежи, не говоря о тех, кто уже вступил в пору зрелости.

Воспользовавшись этим, Брюс Эйнсон записался в качестве человека, не занимающего никакого положения, и незаметно выскользнул из поля зрения общества.

Несколько сот лет назад он скорее всего вступил бы в Орден крестоносцев.

Во время перелета на расстояние в десять световых часов, разделявшее Землю и Харон, он мог бы с презрением вспоминать красивое высказывание сэра Михаила о том, что количество мыслей в человеческой голове обратно пропорционально количеству солнечного света вокруг него. Он мог бы заняться подобными размышлениями, если бы это было возможно в набитом до отказа «Брюннере». Но Эйнсон вместе со своими товарищами высадился на планету Вечной Мерзлоты уже с замороженными воспоминаниями.

Глава 11

Если вы интеллектуал, один из способов доказать обратное — это ходить взад-вперед по палубе сканирования, неряшливо закатав рукава своей рубахи. Вложив в зубы свежую крепкую сигару, вы прогуливаетесь и громко смеетесь над своими шутками или же над шутками своего собеседника. Таким образом, матросы, приходя сюда для того, чтобы поглазеть на Вселенную, видят, что и вам ничто человеческое не чуждо.

Латтимор подумал, что второй штурман Марсель Глит, с которым он беседовал в эту минуту, совершенно не справляется со своей ролью. Смеяться над тем, что сказал Глит, было верхом неприличия. Глит был обвенчан с серьезностью, и их брак походил скорее на похоронную процессию.

— …вполне возможно, — говорил тот, — что созвездие с указанными координатами может оказаться родиной наших пришельцев. Вокруг шести звезд обращается около пятнадцати планет, и по мнению Меллора из георазведки, с которым я разговаривал в прошлую вахту, похоже, что во всяком случае шесть из них земного типа.

Латтимор подумал, что посмеяться здесь было действительно не над чем, хотя зрители были — несколько матросов гоготали около главной доски объявлений над обращением миссис Ворхун.

— Поскольку все шесть подобных Земле планет расположены на расстоянии двух-трех световых лет от Клементины, — продолжал Глит, — представляется вполне разумным продолжить поиски там. Еще одно их неоспоримое преимущество в том, что они отстоят друг от друга всего на несколько световых дней.

Здесь можно вставить хотя бы одобрительную усмешку. Глит продолжал свои рассуждения, но вахтенный гонг напомнил ему о цели посещения палубы сканирования, и он направился в навигационный отсек. Латтимор отвернулся и стал смотреть в иллюминатор, прислушиваясь к комментариям трех человек, разговаривающих сзади.

— «Вклад в будущее человечества!» Это мне нравится, — воскликнул один из них, прочитав объявление.

— Да, но заметь, что после воззвания к твоим лучшим чувствам они в оправдание предлагают пожизненную пенсию, — заметил один из его товарищей.

— За такую плату я не дал бы замуровать себя заживо на пять лет на чужой планете, — сказал третий.

— А я бы согласился, чтобы избавиться от вас, — отпарировал первый.

Латтимор подумал, что это обычный древний способ подшучивания через оскорбления. Он часто размышлял над словесным насилием, воспринимаемым людьми как остроумие, — вне сомнения, тем самым человек очищался от ненависти к своим собратьям. Его совсем не трогали замечания в адрес миссис Ворхун. Как бы она ни была холодна, в ее идее заключалось рациональное зерно, ибо существует много различных типов мужчин, в частности и такие, что могли бы откликнуться.

Он смотрел во Вселенную, которую «Ганзас» окружал в данный момент. На фоне утробной темноты мерцало несколько близких и туманных огней. Они напоминали пчелиные соты, как их видит пьяная пчела крупным планом — нечетко, с искажениями в зрительном нерве. Но, как говорят ученые, зрительный нерв человека не приспособлен к восприятию реальности.

Поскольку истинную природу Вселенной могли описать лишь транспонентальные уравнения, получалось, что это неясное мерцание, похожее на ухмыляющегося мелкого рачка с усом голубого кита, и было тем, что в действительности представляют собой звезды.

«Платон, — подумал Латтимор, — почему тебя нет здесь сейчас!»

Он оторвался от иллюминатора и обратился мыслями к кухне. Что бы вы ни говорили, ничто так не способствует установлению гармонии между человеком и Вселенной, как хороший синтетический бифштекс.

— Но, Михаил, — продолжала Энид Эйнсон, — с тех пор как Брюс познакомил нас, я всегда думала, что ты тайно привязан ко мне. Я имею в виду твои взгляды и то, что ты согласился стать крестным отцом Альмера — ты всегда заставлял меня считать, что… — Она сжала руки. — А ты лишь забавлялся.

Он был настроен очень официально — скала, о которую разбивались волны ее пафоса.

— Быть может, я отношусь к тебе с естественной учтивостью, Энид, но ты увидела в ней больше, чем есть на самом деле. Единственное, что я могу сделать, так это сердечно поблагодарить тебя за столь лестное предложение. Но…

Неожиданно она вскинула голову. Теперь настала очередь разгневаться — довольно унижений. Она сделала властный жест.

— Ты можешь больше ничего не говорить. Я скажу лишь, что мысль о твоей воображаемой привязанности — как часто я, глупая, представляла, что только дружба с Брюсом удерживала тебя от ухаживаний, — была единственным, что в эти годы поддерживало меня.

— Постой, я уверен, что ты преувеличиваешь…

— Сейчас говорю я! Теперь я вижу, что все твои шуры-муры, этот поддельный венгерский шарм ничего не значат. Ты всего лишь подделка, Михаил, романтик, питающий отвращение к романам, донжуан, который боится женщин. Прощай, Михаил, и будь ты проклят! Из-за тебя я потеряла и мужа, и сына.

Она хлопнула дверью.

Михаила трясло. Он приложил руки к пылающим щекам и старался не смотреть на себя в зеркало.

Самым ужасным было то, что, не испытывая ни малейшего физического интереса к Энид, он восхищался ее силой духа, и, зная, каким сложным человеком был в действительности Брюс, он действительно поддерживал ее теплыми взглядами и случайными рукопожатиями — лишь для того, чтобы показать, что кто-то в этом мире способен оценить ее добродетели.

Вот уж действительно — остерегайтесь жалости!

— Дорогой мой, она уже ушла?

Он услышал требовательный голос своей любовницы из гостиной, примыкавшей к залу. Конечно, она подслушала всю сцену с Энид. Не было сомнений, что вернувшаяся с пленэра на Персидском заливе или где-нибудь еще очаровательная А Чи проявит к инциденту большой интерес.

На следующую вахту после того, как Брайан Латтимор почувствовал себя мелким ракообразным, к миссис Ворхун пришел доброволец. Это событие повергло ее в невероятное возбуждение, и Латтимор поспешил не упустить случай обхватить ее за полные плечи.

— Спокойно, Хилари! Ужасно видеть хорошенького космографа в таком волнении. Вы хотели получить волонтера, вот и получили. Теперь идите и поразите его.

Немного смутившись, миссис Ворхун высвободилась. Что за сильные животные эти мужчины! Одному Богу известно, на что будет похож этот, если при очередной посадке он метафорически перенесется к востоку от Суэца. Во всяком случае у женщины есть свои средства защиты: она всегда может сдаться.

— Это особый волонтер, мистер Латтимор. Говорит ли вам что-нибудь имя Самюэля Мелмуса?

— Абсолютно ничего. Хотя, стоп! Боги и печные горшки! Это же сын Эйнсона! Вы имеете в виду — он и есть волонтер?

— На рабочей палубе он не пользуется популярностью и чувствует себя одиноко. Один его приятель по имени Квилтер поставил ему синяк.

— Опять Квилтер? Он там, кажется, заводила. Надо поговорить с капитаном.

— Я хочу, чтобы вы постояли со мной, покуда я излагаю дело этому молодому Эйнсону, конечно, если вы не очень заняты.

— Хилари, я готов постоянно стоять рядом с вами.

Ур-органический стиль (как и все прочие названия течений в искусстве, неточный по причине своей бессмысленности) придавал кабинету миссис Ворхун невыносимо капризный вид. По потолку, полу и стенам пролегали переплетающиеся друг с другом увеличенные во много раз волокна тканей. В центре сидел одинокий Альмер Эйнсон с зеленым фонарем под глазом и головой, практически слившейся со вздувшейся шеей. Увидев входивших миссис Ворхун и Латтимора, он встал навстречу.

«Бедняга, — подумал Латтимор, — только женщина или эвкалипт могли заключить, что парень решил замуровать себя на чужой планете из-за такой ерунды, как синяк. Вся его жизнь, и жизнь его родителей, и родителей его родителей, и так далее вплоть до тех первых спятивших умников, которые решили, что их не устраивает жизнь животных, были прелюдией к принятию им такого решения. Подбитый глаз послужил лишь поводом. А кто, кроме самого Бога, может поручиться, что этот повод был случайностью? Быть может, ребенку пришлось спровоцировать насилие, чтобы удостовериться в том, что внешний мир есть сплошная агрессия».

Какой-то частью сознания Латтимор подумал (и не без удовлетворения): «Меня неправильно воспитывали, иначе этот мальчик, поднявшийся с видом осужденного на казнь, не смог бы вызвать подобной цепочки рассуждений».

— Садитесь, мистер Мелмус, — сказала миссис Ворхун приятным голосом, который показался Латтимору неискренним. — Это консультант полета мистер Латтимор. Он также хорошо знаком с проблемой общения, которая возникнет перед вами, и может дать кое-какие советы.

— Здравствуйте, сэр, — молодой Эйнсон моргнул подбитым глазом.

— Сначала о программе-максимум, — начала миссис Ворхун и с очаровательной самоуверенностью вставила фразу из военного жаргона, — обрисую обстановку, как говорится. Мы выйдем из ТП-полета около созвездия, содержащего по меньшей мере пятнадцать планет, шесть из которых, по данным видеообзора с «Мариестоупса», обладают атмосферой, близкой к земной. Как вы знаете, наших пришельцев нашли неподалеку от космического корабля — и мы надеемся в ближайшее время определить, принадлежал ли он им или же какому-нибудь другому виду, так или иначе с ними связанному. Присутствие корабля предполагает отлаженность космического сообщения в пределах созвездия. В таком случае нам потребуется обследовать все населенные планеты.

Еще на Земле было решено установить на интересующей нас планете автоматический пост наблюдений.

А теперь у меня возникла идея, которую одобрил капитан Песталоцци. Она заключается в том, чтобы оставить на наблюдательном посту человека. Поскольку мы сможем обеспечить его пищей и всем необходимым, а судя по нашим пленникам, аборигены не должны относиться к нам враждебно, он сможет чувствовать себя в безопасности. Итак, вы согласились стать этим волонтером.

Они улыбнулись друг другу с облегчением. Но разглядел ли этот мальчик, спросил себя Латтимор, ложь, скрытую в словах миссис Ворхун? Кто знает, какие опасности могут таиться на родной планете этих риномэнов и не живет ли там некая разновидность фермеров, для которых они служат аналогом наших селекционных датских ландгрейских свиней?

И кто знает, в какого дьявола может превратиться этот современный святой Антоний в незнакомом, чуждом его природе окружении? В отличие от других, от этого зла невозможно было оградиться.

— И естественно, мы проследим, чтобы вы были хорошо вооружены, — сказал он вслух и по взгляду миссис Ворхун понял, что она восприняла это как маленькое предательство.

Сжав губы, она повернулась к Эйнсону:

— Теперь о том, что от вас требуется. Мы надеемся, что вы научитесь общаться с ними.

— Но ведь специалисты на Земле не смогли ничего добиться. Как же вы хотите, чтобы я…

— Мы вас научим, мистер Мелмус. До выхода из ТП еще восемь дней по земному исчислению, за это время можно горы свернуть. На Земле задача казалась невыполнимой, но на родной планете этих существ она может значительно облегчиться. Наши пришельцы могут проявить гораздо большую общительность у себя дома.

Мы думаем, что их реакцию парализовало увиденное на Земле, начиная от наших звездных кораблей и так далее. Вы, вероятно, знаете, что мы произвели вивисекцию шести тел разных возрастов. Анализ их костных тканей заставляет думать, что они живут несколько сот лет, и в пользу этого говорит их нечувствительность к боли.

Если все это так, то у них должно быть продолжительное детство.

Здесь я подхожу вплотную к следующему вопросу. Любой биологический вид способен чему-либо научиться в начальный период всей своей жизни, в младенчестве, и мы думаем, что это правило должно соблюдаться во всех галактиках.

На Земле дети, по каким-либо причинам не научившиеся говорить до двенадцати-тринадцати лет, уже теряют шанс навсегда. Это подтверждается многими примерами, например в Индии, когда дети вырастали среди обезьян или волков. Тем, кто не говорил в детстве, уже не суждено обрести дар речи.

Поэтому я считаю, что возможность выучить наш язык имеют только детеныши этих существ. Одна из наших задач — поселиться как можно ближе к одному из таких младенцев.

Мы не отрицаем, что, возможно, нам и не удастся установить с ними контакт. Но такой вывод должен иметь подтверждение.

Высадив вас, корабль займется обследованием остальных планет созвездия: безусловно, мы возьмем с собой на Землю несколько этих существ или даже создадим базу на одной из других планет — это будет уточняться по ходу дела. Как бы то ни было, вы — мой проект номер один.

Минуту Альмер молчал, он думал о том, как велика воля случая. Совсем недавно он был неотъемлемым звеном в цепочке личных взаимоотношений, состоявшей из его отца, матери, его девушки и в меньшей степени — дяди Михаила. Теперь, когда он обрел кажущуюся свободу, его интересовал лишь один вопрос:

— Как долго я буду находиться на этой планете?

— Не больше года, это я обещаю. — Миссис Ворхун с облегчением заметила, как расправились его брови.

Опять все трое переглянулись, улыбаясь, но во взглядах мужчин чувствовалась неловкость.

— Как ты сам ко всему этому относишься? — с сочувствием спросила миссис Ворхун Альмера Эйнсона.

«Ради дьявола, скажи ей, что понимаешь, как далеко от желудка ты вытянул свою шею, — подумал Латтимор, играя метафорой, которая пришла ему в голову несколько дней назад. — Скажи, что не можешь так дорого заплатить за необходимый тебе катарсис. Или обратись за помощью ко мне, и я скажу это за тебя».

Молодой человек действительно посмотрел на Латтимора, но в его взгляде были скорее гордость и возбуждение, чем призыв о помощи.

«Хорошо, — решил Латтимор, — значит, мой диагноз был полной нелепицей; он — скорее победитель, чем побежденный. Человек, который отвечает за себя сам».

— Это назначение делает мне честь, — сказал Альмер Эйнсон.

Глава 12

Вселенная заняла свое обычное положение, подобно собаке, на которую шикнули. Теперь уже не «Ганзас» окружал ее, а она обволакивала огромный корабль, который задним ходом приземлялся на планету. Планету окрестили Песталоцци, в честь капитана, хотя, как заметил штурман Глит, существуют и более приятные имена.

На Песталоцци все было чудесно.

В приземных слоях атмосферы содержалось необходимое количество кислорода и отсутствовали какие бы то ни было вредные для земных легких испарения. Не нашлось даже бактерии или вируса, с которыми в случае необходимости не справился бы медицинский отсек.

«Ганзас» приземлился вблизи экватора. Днем температура поднималась не выше двадцати градусов Цельсия, а ночью не опускалась ниже девяти.

Период обращения вокруг оси составлял двадцать четыре часа девять минут, что вполне соответствовало земному. Но так как планета обладала гораздо большими размерами и массой, это означало, что здесь любая точка экватора движется быстрее, чем на Земле.

На корабле после дневной суеты были объявлены часы отдыха. Большая часть команды сбрасывала вес, ибо на Песталоцци все становилось тяжелее в три раза.

Наградой за эти неудобства послужила встреча с местными жителями.

В первые два дня после приземления, когда еще проводился анализ состава атмосферы, солнечной радиации, радиоактивности, магнетизма и прочих характеристик, «Ганзас» выпускал на поверхность планеты небольшой разведывательный катер, который также был призван снять космофобию.

В одну из таких вылазок за рулем сидел Улей, четко следовавший инструкциям Латтимора. Последний пребывал в состоянии дикого возбуждения, которое передавалось сидевшему рядом рядовому Хэнку Квилтеру.

Вцепившись в поручень, они не отрывали глаз от расстилавшейся под ними желто-коричневой равнины, которая походила на грудь несущегося им навстречу непонятного животного…

«Животного, которое мы должны будем приручить и обуздать, — думал Латтимор, пытаясь разобраться в смятении, охватившем его сердце. — Как выражалось большинство писак прошлого столетия — не боги горшки обжигают! Они угадали очень многое. Потому что ощущение всеми своими клетками действия чужой гравитации, стремление подчинить себе землю, никогда не испытывавшую до сих пор воли человека, и желание быть первым, — все это от одной яблони яблоки».

Это было похоже на возврат к детству, далекому первобытному детству. Когда-то, давным-давно, ты покинул лавандовые заросли Сада и ступил на Terra incognita. Сейчас это повторялось, вплоть до каждого листочка лаванды.

Он очнулся.

— Тормози, — скомандовал он, — впереди незнакомцы.

Они зависли над широкой равнинной рекой с зеленым руслом. Поблизости работали или отдыхали в тени деревьев отдельные группы риномэнов.

Латтимор и Квилтер переглянулись.

— Опускаемся, — приказал Латтимор.

Улей посадил катер с большей нежностью, чем если бы это была женщина.

— На всякий случай возьмите с собой винтовки.

Они захватили винтовки и осторожно спустились на землю. При такой силе тяжести можно было запросто сломать лодыжки, несмотря на самодельные подпорки до бедра, которые они все надевали под брюки.

Примерно в восьми ярдах к западу виднелась роща деревьев. Туда-то они и отправились, пробираясь между рядами каких-то культурных растений, напоминавших салат, но только с более крупными и жесткими, как у ревеня, листьями.

Деревья оказались гигантских размеров, но различить их можно было только по бесформенным стволам, которые подпирали расстилавшуюся листву. Их контуры напоминали тела риномэнов с двумя заостренными головами. В некоторых местах прямо в воздух отходили корни, напоминая растопыренные пальцы. На концах этих корней обильно росли и как-то странно шелестели мелкие листики, и их движение поразило видавшего виды Латтимора.

Из щетинистых зарослей выпорхнула и направилась в сторону низких холмов на противоположном берегу реки четырехкрылая птица, похожая на бабочку размером с орла. Под деревьями стояло около шести риномэнов, наблюдавших за приближавшимися тремя мужчинами со вскинутыми винтовками. Латтимор узнал запах и снял винтовку с предохранителя.

— Я не ожидал, что они такие большие, — сказал Улей тихо. — Они собираются напасть на нас? Мы не сможем бежать — быть может, лучше вернемся к катеру?

— Они того и гляди бросятся, — отирая рукой мокрые губы, сказал Квилтер.

Латтимор был уверен, что мягко покачивавшиеся головы незнакомцев выражали лишь любопытство, но ему стало легче от того, что Квилтер, как и он, контролировал ситуацию.

— Улей, не останавливайся.

Но тот обернулся через плечо и вскрикнул.

— Эй, они заходят с тыла!

Семеро незнакомцев, двое из которых были серого цвета и крупнее остальных, приближались к катеру, всем своим видом выражая любопытство. Они уже находились от него на расстоянии ярда, когда Улей опустил винтовку и выстрелил с бедра.

Он попал со второго раза. Все трое услышали, как пуля из калифорния разорвалась с силой, эквивалентной массе семнадцать тысяч тонн. Один из серых свалился с рваной раной на гладкой спине.

Остальные бросились к товарищу, и тут опять раздался выстрел из винтовки Улея.

— Прекратить! — крикнул Латтимор, но выстрел Квилтера слева заглушил его голос. А впереди у небольшого существа оторвались голова и плечи.

У Латтимора напряглись незнакомые мышцы лица и шеи. Он увидел, что остальные болваны не делали никакой попытки к бегству, не показывая ни гнева, ни ужаса. Они ничего не чувствовали! Если они сами не понимали всего могущества человека, их следовало научить. Еще не было вида, который не понял бы, что такое человек и сила его оружия.

Для чего они еще годились, кроме как для мишеней?

Латтимор вскрикнул и вскинул свою винтовку, почти беззвучную и автоматически стреляющую пулями калибра 0,5 практически без отдачи. Его выстрел раздался одновременно с выстрелом Квилтера.

И так они стреляли, плечом к плечу, до тех пор, пока не разнесли всех незнакомцев в мелкие клочья. Теперь уже Улей призывал их остановиться. На лицах Латтимора и Квилтера было одинаковое выражение.

— Если бы мы низко летели на катере, то вспугнули бы их и били по отличной движущейся мишени. — Латтимор протер кончиком рубашки очки. Квилтер обтер сухие губы тыльной стороной ладони.

— Кто-то же должен научить их бегать, — согласился он.

А тем временем миссис Ворхун в изумлении стояла перед олицетворением совершенства. Катер капитана, на который ее пригласили, спустился, чтобы исследовать заброшенные руины в центре экваториального континента.

Здесь они нашли свидетельства уровня развития обитателей планеты.

Шахты, литейное производство, рафинадные заводы, фабрики, лаборатории, пусковые установки — все это было на стадии домашнего производства.

Промышленные процессы низводились до уровня народного творчества, космические корабли изготавливались в домашних условиях.

Прогуливаясь среди не обращавших на них внимания фыркавших туземцев, люди пришли к выводу, что попали в наидревнейшую цивилизацию.

Капитан Песталоцци остановился и зажег сигару.

— Дегенераты, — сказал он. — Это же очевидно — дегенераты, деградирующая раса.

— Мне это не кажется очевидным, — возразила миссис Ворхун. — Мы находимся слишком далеко от Земли, чтобы решать, очевидно это или нет.

— Да вы только посмотрите на них, — ответил капитан.

Он не испытывал к миссис Ворхун сочувствия: она казалась ему слишком умной, и, когда женщина отошла от него, он почувствовал только облегчение.

Именно после того пререкания она наткнулась на олицетворение совершенства.

Перед ней возвышалось несколько разбросанных зданий, судя по их состоянию, скорее свободных, чем заброшенных. Стены имели наклон внутрь, к резным крышам, они были из кирпича или же очень правильных камней, не связанных никакими растворами. Мысль о том, диктовался такой стиль утроенной гравитацией или же причудливой выдумкой архитектора, миссис Ворхун решила оставить на потом. В отличие от капитана она не любила делать поспешные выводы. Мысль о нем все не оставляла Хилари, когда она вошла в здание, внешне ничем не отличавшееся от остальных, и увидела статую.

Это было само совершенство.

Хотя совершенство — холодное слово. Здесь вместе с отрешенностью чувствовалась теплота.

С подступившим к горлу комком она обошла статую. Одному Богу известно, почему та стояла в этой вонючей лачуге.

Это было изображение одного из туземцев, бесспорно созданное его собратом. Оставалось загадкой, появилось оно на свет вчера или тридцать шесть веков назад. Эта мысль мелькнула у нее в голове несколько раз, и, задумавшись, она вдруг поняла, почему именно тридцать шесть веков.

Столько лет было сидячей статуе фараона восемнадцатой египетской династии, на которую она часто приходила любоваться в Британский музей. Как и многие другие, эта статуя была выдолблена из темного гранита, но какие-то необъяснимые черты, которые она улавливала и в том, что видела сейчас, делали ее особенной.

Незнакомец твердо стоял на шести конечностях, одну голову чуть-чуть приподняв над другой. Его большое симметричное тело заключалось между гладкими изгибами позвоночника и параболой живота. Она почувствовала, что находиться с ним под одной крышей было святотатством, ибо он олицетворял красоту. И впервые в жизни она ощутила всеми фибрами души, что такое красота.

Это союз человечности с геометрией, частного с общим, духа с телом.

Миссис Ворхун вздрогнула. Инстинктивно она не хотела прикасаться к столь глубоким вещам, которые открывались перед ней.

Она поняла, что перед ними — цивилизованная раса, пришедшая к зрелости по пути, отличному от того, который выбрал человек. Эта раса с самого начала (или, быть может, за редкими исключениями) не вступала в конфликт с природой и окружающей средой. Они как бы символизировали друг друга. И потому противоборство с гранитом для существа, которое одновременно являлось философом и скульптором, духом и ремесленником, было противоборством с естественным покоем (или апатией, как сказали бы многие). Тогда как для человека это была борьба с враждебными силами.

В глубине души миссис Ворхун понимала, что человеку никогда не удастся понять эту форму жизни, ибо то равновесие, в котором эта форма пребывала, исключало агрессию или подчинение. Поскольку они не испытывают ни боли, ни страха, они навсегда останутся чужды человеку.

Она обхватила грудь статуи, прислонилась виском к гладкому боку.

Она плакала.

Ибо все впечатления, охватившие ее при первом осмотре статуи, которые шли от разума, исчезли, оставив место чисто женским чувствам, от которых впоследствии ей было бы сложнее отказаться.

Она почувствовала в статуе человечность. Вот что напоминало в ней ту египетскую фигуру. Несмотря на абстрактность, в ней сохранились все качества, которые люди вкладывают в понятие человечности. Это было тем необходимым, что потеряло человечество. Она плакала над этой своей и общей потерей.

В то же мгновение ее меланхолию нарушили отдаленные крики. Послышались выстрелы и вопли туземцев, затем свист. Капитан Песталоцци либо попал в беду сам, либо готовил ее другому.

Очнувшись, она убрала волосы со лба и пошла к выходу, не оглядываясь на статую. «Как глупо я себя вела», — решила она.

Через четыре дня «Ганзас» уже отправлялся на следующую планету.

После событий первого дня все, за исключением весьма истеричной миссис Ворхун, согласились с тезисом, что риномэны были дегенератами, хуже животных, и таким образом представляли собой справедливую добычу естественных высоких духовных устремлений человека. Одно- или двухдневная охота не причинила бы особого вреда.

Правда, тщательное обследование Песталоцци показало, что на ней обитает всего несколько сот тысяч этих шестипалых, заселяющих пространство вокруг луж и искусственных болот; это выглядело так, как будто бы они оскорбляли старого Адама в своем Эдеме. Несколько особей было схвачено и доставлено на борт «Ганзаса», вместе с предметами творчества тысячелетней давности, образцами растительной жизни и статуей, обнаруженной миссис Ворхун.

К сожалению, на планете оказалось мало других форм жизни: несколько видов птиц, шестиногие грызуны, ящерицы, панцирные мухи, рыбы и ракообразные в реках и океанах, интересная землеройка, обитавшая в арктических регионах и опровергавшая тезис о том, что небольшие теплокровные животные не приспособлены к холодным условиям. И кое-что еще. Постепенно отдел экзозоологии занял весь корабль.

Они собирались стартовать, как только вернется разведка.

Миссис Ворхун, корабельный священник, адъютант, Латтимор, Квилтер (который только что получил повышение на должность помощника Латтимора) отправились попрощаться с Самюэлем Мелмусом, или Альмером Эйнсоном, в отстроенном для него форте.

— Я надеюсь, все будет хорошо, — сказала миссис Ворхун.

— Не бойся. У него достаточно оружия, чтобы перестрелять здесь все живое, — утешил ее Латтимор. Его раздражала победа над этой женщиной. С того первого дня на Песталоцци, когда она вдруг разговорилась и забралась к нему в постель, ее не покидали беспокойство и слезливость. Латтимор был достаточно гибким во взаимоотношениях с женщинами, но любил, чтобы знаки его внимания воспринимались с энтузиазмом.

Он стоял у ворот форта, опершись на набедренные костыли, и чувствовал, в общем, гармонию со Вселенной. Остальные могли прощаться сколько угодно с Эйнсоном-младшим, но с него лично довольно общения с этим семейством.

Форт был обнесен проволочной оградой высотой восемь футов, которая окружала участок площадью около двух акров. По территории пробегал ручеек, и, за исключением помятой травы и поврежденных строительством форта деревьев, здесь все представляло собой типичный уголок Песталоцци. Около ручейка была выкопана заводь, от которой шла дорожка к одному из низких домов туземцев. Вдоль заводи располагались грядки с салатом и другими растениями, и весь вид очень живописно оттеняли разросшиеся деревья.

Под деревьями был установлен автоматический пост наблюдения с устремившейся в эфир радиомачтой. Рядом с ней стоял сборный восьмикомнатный домик, ставший резиденцией Эйнсона. Две комнаты были предназначены для жилья, в остальных должна была храниться необходимая аппаратура для записи и интерпретации языка риномэнов, оружие, медицинские и прочие средства, электростанция и пищевой синтезатор, работавший на воде, песке, камнях — на всем чем угодно.

За работой людей с некоторого расстояния, втянув свои конечности, наблюдала взрослая самка с детенышем. «Пожелаем им всем удачи и поскорее уберемся отсюда ко всем чертям», — подумал Латтимор.

— Надеюсь, мой сын, ты обретешь здесь мир, — сказал священник, пожимая Эйнсону руку. — Помни, что на протяжении всего года твоего одиночества Бог всегда будет с тобой.

— Удачи в работе, Мелмус, — сказал адъютант. — Увидимся через год.

— Пока, Сэм, извини за тот синяк. — Квилтер похлопал Эйнсона по плечу.

— Ты уверен, что тебе больше ничего не потребуется? — спросила миссис Ворхун.

Ответив как можно более вежливо, Альмер повернулся и захромал по направлению к своему новому дому. Его оснастили хитроумными костылями для противостояния гравитации, но к ним еще следовало привыкнуть. Он лег на кровать, заложив руки за голову, и стал слушать, как отъезжали люди.

Глава 13

«Ганзас», а точнее, люди, работавшие на нем, сделали очень много интересных находок. Редко когда ученым удавалось собрать столь разнообразный материал.

До момента старта корабля группа, работавшая со штурманом Марселем Глитом, закончила расчеты, которые показали чрезвычайно большую эксцентричность орбиты планеты Песталоцци.

В этот период ночь на Песталоцци была довольно яркой и пестрой. Когда окрашенное в шафрановый цвет солнце закатилось за горизонт на западе и причудливые тени прорезали сумерки, на юге показалась яркая желтая звезда. Ее твердый диск был неразличим для невооруженного глаза, но она с честью выполняла роль местной луны. Еще до того, как движение планеты перенесло ее за линию горизонта, на арену вышло следующее светило. Эта желанная белая звезда блистала до самого утра, тускнея, лишь когда шафрановое солнце опять набирало силу.

Глит, его товарищи и компьютеры установили, что белое, желтое и шафрановое солнца образуют триединую систему, в которой соперничают друг с другом.

Раз в много лет они сходятся достаточно близко, чтобы оказать влияние на орбиту Песталоцци. Испытывая силу притяжения двух других солнц, планета выходит из-под контроля своего прежнего светила и начинает вращаться вокруг нового. Когда через несколько лет эти космические тела опять сойдутся вместе, планета перейдет к третьему солнцу, а затем вернется к первому, как бы исполняя фигуру в танце «Извините».

Это открытие дало пищу как философам, так и математикам. Помимо прочего, оно объясняло толстокожесть риномэнов, ибо только перепад температур, который им приходилось выдерживать, не говоря уже о катаклизмах, связанных со сменой орбиты, повергал человека в глубокое изумление.

Как заметил Латтимор, это астрономическое явление в конечном итоге служило ключом к объяснению флегматичности и невосприимчивости к боли населявших планету гуманоидов. Они развились в таких условиях, которые могли бы уничтожить жизнь на Земле в самом зародыше.

Продолжая разведку, «Ганзас» приземлялся на остальных четырнадцати планетах шестизвездного созвездия. На четырех из них оказались вполне подходящие для человека условия, причем на трех — вовсе идеальные.

Эти равнинные планеты, представлявшие собой огромную потенциальную ценность для человека, получили название Генезис, Экзодус и Намберс (никто не согласился с именем Леватикус, предложенным священником).

На этих и еще четырех планетах, где те или иные условия оказались неприемлемыми для человека, были обнаружены гуманоиды. Несмотря на малочисленность, они проявляли еще большую стойкость к окружавшим их условиям.

К сожалению, не обошлось без инцидентов. На Генезисе на борт корабля была допущена группа риномэнов. По настоянию миссис Ворхун их провели на коммуникационную палубу, где она попыталась завязать беседу, частично с помощью звуков и знаков, а частично — видеокартинок, которые Латтимор и Квилтер показывали на экране. Она имитировала звуки гуманоидов, а те имитировали ее голос. Все шло как нельзя лучше, как вдруг заключенные палубой ниже риномэны, как назло, дали о себе знать.

Можно только догадываться, о чем шел разговор, но пришельцы обратились в бегство. Квилтер храбро попытался встать у них на пути, но был сбит с ног и сломал руку.

Риномэны столпились в лифте и все были перебиты. Это несчастье всех глубоко опечалило.

На одной из наиболее суровых планет, где, по всеобщему мнению, человек не смог бы долго продержаться, произошло кое-что похуже.

Эту планету назвали Ганзас. Поскольку ее посещали последней, до нее, как и следовало ожидать, уже докатился слух о человеке.

На отдаленном скалистом плато северного полушария жило свирепое существо, в обиходе прозванное щетинистым медведем. Оно напоминало бы детеныша полярного медведя, если бы не полосатая шкура с чередующимися участками щетины и длинного белого меха. Ноги у него были мохнатыми, клыки острыми, а сам медведь — коварным. Хотя обычно он охотился на маленького кита-рогатика, обитавшего в умеренных водах морей Ганзаса, но не брезговал и шестипалыми риномэнами, вторгшимися в его дом.

Неудивительно, что этот исключительно редкий враг воспитал в местных риномэнах драчливость. Как бы то ни было, первые земляне, открывшие огонь по гуманоидам, были встречены ответным огнем. «Ганзас» оказался под неожиданной бомбардировкой с укрепленной позиции в скале.

Прежде чем врага обезвредили, прямое попадание в открытый люк одной из личных кают вызвало большие разрушения.

Потребовалось пять дней непрерывной посменной работы инженеров для восстановления разрушенного, а затем еще неделя терпеливой и кропотливой проверки корпуса на прочность.

К концу работ миссис Ворхун невероятно развеселилась.

— Что бы мне ни приходило в голову, когда я наткнулась на ту статую, это было какое-то умственное затмение, — говорила она, обняв колени Брайана Латтимора. — Ты знаешь, я была так изумлена в тот день. Мне казалось, будто в каком-то месте эволюционной кривой человек свернул не в ту сторону.

— Всегда доверяй своим первым впечатлениям, — посоветовал Латтимор. Теперь, после того как он ее приручил, можно было и пошутить.

— Как только мы доставим этих инопланетян на Землю и выучим их английскому, я буду чувствовать себя лучше. Я слишком серьезно отношусь к своей профессии — наверное, это признак незрелости. Но нам предстоит такой огромный обмен информацией… Ох, Брайан… Я слишком много говорю, правда?

— Я люблю тебя слушать.

— Здесь так уютно, на этой шкуре, — и она стала теребить кончиками пальцев чередующиеся полосы меха и щетины.

Латтимор с удовольствием наблюдал за ее красивыми ловкими руками. Он сказал:

— Завтра мы наполняемся вакуумом, чтобы лететь на Землю. И я не хочу терять связь с тобой, Хилари. Ты не можешь рассказать о своих отношениях с сэром Михаилом Пазтором?

Она выглядела смущенной, хотя, возможно, пыталась заставить себя покраснеть. Но прежде чем она смогла ответить, в дверь комнаты Латтимора постучали, и вошел Квилтер с винтовкой Латтимора. Он дружески кивнул вскочившей миссис Ворхун, которая поправляла плечевой ремень.

— Она вся вычищена и готова к дальнейшим действиям. — Он положил винтовку на стол, хотя его взгляд был все еще прикован к миссис Ворхун. — Кстати, о действиях. У нас возникнут неприятности на рабочей палубе, если не будут приняты какие-нибудь меры.

— Какие неприятности? — лениво спросил Латтимор, надевая очки и предлагая обоим сигары.

— Примерно то же, что случилось у нас на «Мариестоупсе». Все эти риномэны у нас на борту здорово срут. Люди отказываются убирать это без дополнительной платы. А что действительно взбесило их — это что сегодня утром на палубе Г сломался пищевой синтезатор, и им дали мясо животных. Повара думали, что никто не заметит, но несколько парней сейчас в лазарете с холестериновым отравлением.

— Кто так управляет кораблем! — не без удовольствия воскликнул Латтимор, ибо, чем больше он слышал о промахах других, тем выше ценил свои заслуги. С другой стороны, миссис Ворхун это не понравилось, главным образом потому, что ей были не по душе возникшие между Брайаном и Квилтером приятельские отношения.

— Мясо животных не ядовито, — сказала она. — В отдаленных районах Земли некоторые народы постоянно употребляют его в пищу. — Ей не хватило смелости сказать, что оно понравилось ей самой во время уединенного обеда с Пазтором в его квартире.

— Да, но только мы более цивилизованны, чем они. — Квилтер втянул всеми легкими дым сигары. — Потому парни собираются устроить забастовку, не желая убирать это говно.

Миссис Ворхун увидела на их лицах иронические усмешки, такие же, как та, что периодически появлялась на лице мистера Ворхуна. Как откровение, она вдруг поняла, как глубоко ненавидит обезьянье мужское превосходство, а память о нежной, благородной статуе с Песталоцци укрепила ее в своей ненависти.

— Все вы одинаковы, мужчины! — крикнула она. — Вы убежали от реальной жизни так, как ни одна женщина не смогла бы убежать. Хорошо ли это, плохо ли, но мы — плотоядные животные, всегда ими были и будем. Мясо животных не ядовито — и если вы вдруг почувствовали себя плохо, съев его, это ваш ум отравляет вас. Экскременты — неужели вы ничего не понимаете — для наших бедных пленников всего-навсего символ плодородия. Испражнениями они торжественно возвращают земле взятые у нее и использованные минеральные соли. Боже мой, и что здесь такого омерзительного? Неужто это противнее земных религий, которые занимаются человеческими жертвоприношениями надуманным идолам? Вот проблема нашей культуры — она основана на страхе перед грязью, ядом, экскрементами. Вы считаете, что экскременты — это плохо, но еще более ужасен ваш страх перед ними!

Выбросив сигару, она загасила ее каблуком, как бы снимая маску искусственности. Латтимор приподнял бровь.

— В чем дело, Хилари? Что это с тобой? Никто не собирается бояться этих вещей. Они просто нам надоели. Как ты говоришь, это отходы. Хорошо — так и поступай с ними, как с отходами, а не молись на них. Ничего удивительного, что эти чертовы риномэны не сдвинулись с места, раз вся их жизнь посвящена преклонению перед собственными экскрементами.

— Да, кстати, — вставил разумный Квилтер, давно привыкший к непоследовательному поведению женщин, — ведь парни возражают не против того, чтобы выгребать это лопатами. Им не по нраву работа без дополнительной платы.

— Вы оба совершенно не понимаете, про что я говорю, — со страстью произнесла миссис Ворхун, запуская в волосы свои хорошенькие пальчики.

— Все, Хилари, хватит, — резко сказал Латтимор. — Заканчивай с этим приступом увлечения натурализмом.

На следующее утро отремонтированный «Ганзас» простился с запретной планетой вместе со всем своим грузом живых организмов, их страхами, надеждами, успехами, неудачами, и взял транспонентальный и трансцендентальный курс на планету Земля.

Глава 14

Старик Альмер все еще не мог полностью проснуться, сопротивляясь попыткам Снок-Снока Карна разбудить его. В конце концов молодой утод приподнял его своими четырьмя ногами и встряхнул.

— Ты должен проснуться, мой дорогой мэнлег. Бери свои костыли и иди к двери.

— Мои старые кости уже не гнутся, Снок-Снок. Это мне даже нравится, пока я спокойно лежу в горизонтальном положении.

— Ты готовишься к стадии кариона, — произнес утод. С годами он научился пользоваться только дыхательным и звуковым горлами, поэтому с Эйнсоном они могли вести продолжительную беседу. — Когда ты вступишь в карион, мы с матерью посадим тебя под ампами, и уже в свой следующий цикл ты будешь утодом.

— Большое вам спасибо, но ты наверняка разбудил меня не для этого. Что произошло? Что тебя беспокоит?

Даже после сорока лет общения с Эйнсоном Снок-Снок не понимал значения этой фразы, и потому пропустил ее мимо ушей.

— Сюда едут мэнлеги. Я сам видел. Они пробирались на своих четырехколесных круглых существах к нашей навозной куче.

Эйнсон пристегнул ножные ремни.

— Люди? Не может быть, я не верю в это, после стольких-то лет… — Подхватив костыли, он спустился по коридору к выходу. Со всех сторон его окружали двери, не открывавшиеся уже столько времени и хранившие оружие и амуницию, записывающую аппаратуру и сгнившие запасы.

Они интересовали его не больше, чем автоматический пост наблюдений, давным-давно снесенный могучими дапдрофскими штормами и гравитационными толчками.

Гроги обогнали Снок-Снока и Эйнсона и плюхнулись в навозную кучу, в которой нежилась Квекво. Снок-Снок и Эйнсон в нерешительности остановились в дверном проеме, выглядывая через проволоку. К воротам подскочил четырехколесный вездеход.

«После сорока-то лет, — подумал Эйнсон, — сорока лет мира и спокойствия, хотя и не все они были так благополучны, им надо было явиться и потревожить меня!

Не могли даже дать умереть спокойно. А я управился бы еще до начала следующего эсоуда и совсем не возражал бы, чтобы меня похоронили под амповыми деревьями».

Он свистнул своему грогу и остался ждать на месте.

Из вездехода выпрыгнули три человека.

Повинуясь подсознанию мысли, Эйнсон прошел в коридор и открыл дверь в небольшую оружейную комнату, пытаясь привыкнуть к свету. Повсюду лежал толстый слой пыли. Открыв металлическую коробку, он вынул поблескивавшую матовым светом винтовку, но амуницию найти не смог.

С отвращением глядя на окружавший его беспорядок, он бросил оружие на пол и, шаркая, вернулся в коридор. Слишком долго он наслаждался покоем на Дапдрофе, чтобы теперь нарушить тишину выстрелами.

Один из людей, высадившихся из вездехода, был уже почти у входной двери. Двух других он оставил у ворот форта.

Эйнсон вздрогнул. Как же он обращался к себе подобным? К этому парню не так-то просто обратиться. Хотя, по-видимому, он был чуть старше Эйнсона, его не коснулись сорок лет утроенной гравитации. Одет он был в форму, — несомненно, служба поддерживала его тело в хорошем состоянии, что бы там ни было с умом. Его откормленное лицо имело такое ханжеское выражение, будто он только что отобедал с епископом.

— Вы — Самюэль Мелмус с «Ганзаса»? — спросил его солдат, пытаясь принять нейтральную позу на укрепленных против гравитации ногах, заслоняя собой дверь. Его вид изумил Эйнсона: две упакованные по всей форме конечности выглядят довольно странно, если ты к этому не привык.

— Мелмус? — повторил солдат.

Эйнсон не понимал, что тот имел в виду и не мог подобрать подходящий ответ.

— Ну, ведь ты же — Мелмус с «Ганзаса», так?

Слова опять повисли в воздухе.

— Он, видимо, ошибся, — предположил Снок-Снок, подходя ближе к незнакомцу.

— Ты не мог бы сказать своим животным, чтобы они не выходили из лужи? Ты — Мелмус, я узнаю тебя. Почему ты мне не отвечаешь?

В мозгу Эйнсона зашевелились обрывки старых фраз.

— Похоже на дождь, — произнес он.

— Ты можешь говорить! Боюсь, тебе пришлось слишком долго ждать освобождения. Как ты, Мелмус? Ты помнишь меня?

Эйнсон уставился на военного. Он никого не мог вспомнить с Земли, кроме своего отца.

— Я боюсь… Столько воды утекло… Я был один.

— Прошел сорок один год. Меня зовут Квилтер, Хэнк Квилтер, капитан межзвездного корабля «Хайтейл»… Квилтер. Ты меня помнишь?

— Прошло столько времени.

— Когда-то я поставил тебе синяк. Все эти годы меня мучила совесть. Когда меня направили в этот сектор, я решил заглянуть к тебе. Рад, что ты не держишь на меня зла, однако это хороший щелчок по носу, когда тебя просто-напросто не помнят. Как тут было, на Песталоцци?

Эйнсон хотел быть радушным по отношению к этому парню, который, казалось, хотел ему добра, но вести нормальную беседу не мог.

— Э-э… Песта… песта… я был тут, все эти годы на Дапдрофе. — Затем он подумал о чем-то, что беспокоило его — может, в течение лет десяти, но довольно давно. Он оперся о дверной косяк, прокашлялся и спросил:

— Почему они не приехали за мной, капитан… э-э, капитан?..

— Капитан Квилтер. Хэнк. Я на самом деле удивлен, почему ты не узнаешь меня. Я тебя очень хорошо помню, хотя за это время один дьявол знает, через что я прошел… Ну, это дело прошлое, а твой вопрос требует ответа. Можно мне войти?

— Войти? Да, можете войти.

Капитан Квилтер заглянул за спину старого калеки, принюхался и покачал головой. Очевидно, старик стал совсем местным и приглашал свиней в дом.

— Может, тебе лучше пройти в вездеход? У меня есть бутылка виски, которая тебе может оказаться полезной.

— Хорошо. А могут Снок-Снок и Квекво пойти с нами?

— Ради Бога! Эти двое?! От них же несет… Может, ты привык к ним, Мелмус, но только я еще нет. Позволь предложить свою руку.

Эйнсон гневно отбросил руку обидчика и поплелся на своих костылях.

— Я не задержусь, Снок-Снок, — сказал он на только им двум понятном языке. — Надо кое-что выяснить.

Он с удовольствием отметил, что пыхтел гораздо меньше капитана. Они оба передохнули в вездеходе под взглядами двух рядовых, выражавших плохо скрываемый интерес. Как бы извиняясь, капитан предложил бутылку, но, когда Эйнсон отказался, выпил ее сам.

Воспользовавшись паузой, Эйнсон попытался приготовить какую-нибудь дружелюбную фразу. Но все, что он смог из себя выдавить, было:

— Они так и не забрали меня, капитан.

— В этом некого винить, Мелмус. Уж поверь мне, ты был далеко от всех проблем. На Земле творилось черт знает что. Я расскажу. Ты помнишь продолжительные конфликты на Хароне, которые велись по старой системе? Так вот, там вышла из-под контроля Англо-Бразильская война. Британцы стали нарушать военные законы. Обнаружилось, что они тайно доставили одного высококвалифицированного специалиста, главного исследователя, который мог бы создать для них значительные преимущества в конфликте, применив на месте свои знания. Знаешь, я все это учил в школе военной истории, но небольшие детали все равно забываются. Как бы там ни было, этого парня, исследователя, вернули с Харона на Землю для того, чтобы предать суду, и тут же пристрелили. Бразильцы заявили, что он покончил жизнь самоубийством, британцы — что его убили бразильцы. В это вовлекли и Штаты — оказалось, что рядом с тюрьмой нашли американский револьвер, в общем, не успел никто глазом моргнуть, как началась допотопная война, прямо на Земле.

Старик Эйнсон полностью растерялся, он ничего не мог сказать в ответ.

— Вы подумали, что меня застрелили? — спросил он. Квилтер глотнул виски.

— Мы не знали, что с тобой случилось. Мировая война началась на Земле в 2037 году, и о тебе забыли. Хотя в этом секторе космоса тоже воевали, особенно на Намберсе и Генезисе. Они почти уничтожены. Клементине здорово досталось. А вам еще очень повезло, что здесь использовали только обычное оружие. Неужто вы ничего не видели и не знаете?

— Сражения на Дапдрофе?

— Сражения на Песталоцци.

— Здесь не было сражений.

— Вероятно, война миновала это полушарие. Северное полушарие все обуглено — я видел, когда спускался.

— Вы так и не забрали меня.

— О, черт, я ведь тебе объясняю, не так ли? Выпей, это встряхнет тебя. Большинство из тех немногих, кто знал о тебе, я думаю, уже умерли. Я старался изо всех сил, чтобы тебя вытащить. Теперь у меня свой корабль, где я — капитан, и я с радостью отвезу тебя домой. Правда, от Великобритании остались лишь куски, но тебя с превеликим удовольствием примут Штаты. Это будет что-то вроде платы за тот синяк, хорошо? Что скажешь, Мелмус?

Эйнсон приложился к бутылке. Он с трудом мог принять идею возвращения на Землю. Там ему многого будет не хватать. Но его долг — стремиться вернуться туда.

— Я вспомнил, капитан. У меня есть все записи, словари и все остальное.

— Что остальное?

— Теперь забываете вы. То, за чем меня сюда высадили. Я кое-что выучил из утодианского языка, на котором разговаривают эти… пришельцы. — Квилтер почувствовал себя очень неловко. Он кулаком вытер губы.

— Может быть, заберем это в следующий раз?

— Еще лет так через сорок? Ну уж нет. Не собираюсь возвращаться на Землю без этого груза. Это ведь, капитан, дело всей моей жизни.

— Да, конечно, — вздохнул Квилтер. Как часто, подумал он, дело всей жизни не представляет ценности ни для кого, кроме того, кто им занимался. Ему не хватило мужества сказать этому старому бедняге, что пришельцы уже практически вымерли, уничтоженные тяготами войны, на всех планетах созвездия Шести Звезд, за небольшим исключением нескольких жалких сотен, еще доживающих свой век в южной части Песталоцци. Это было тем, что называется «несчастный случай».

— Мы возьмем все, что тебе надо, Мелмус, — тяжело сказал он. Он встал, поправляя форму, и сделал знак двум стоявшим как истуканы солдатам.

— Бонн, Вилкинсон, подгоните вездеход к дверям лачуги и заберите вещи мистера Мелмуса.

Все происходило слишком быстро для Эйнсона. Он почувствовал, что вот-вот расплачется. Квилтер похлопал его по спине.

— Все хорошо. Тебя наверняка поджидает пачка кредиток в каком-нибудь банке. Я сам прослежу, чтобы тебе выплатили все до последнего цента. Будешь счастлив, когда забудешь про эту чертову гравитацию.

Закашлявшись, старик пошатнулся на костылях. Как он сможет сказать «прощай» старушке Квекво, потратившей столько сил на его обучение, и Снок-Сноку… Он заплакал.

Квилтер тактично отвернулся и принялся рассматривать жесткую весеннюю листву.

— Я не привык к такому напитку, капитан Квилтер, — через некоторое время произнес Эйнсон. — Вы сказали, что Англия уничтожена?

— Не волнуйся, Мелмус. На Земле сейчас чудно, я клянусь. Жизнь все еще немного регламентирована, но со всеми разногласиями между народами покончено, во всяком случае, на данный момент. Все отстраивается заново и с дикой скоростью — война, естественно, дала огромный толчок техническому прогрессу. Хотел бы я оказаться сейчас моложе лет так на двадцать.

— Но вы сказали, что Англия…

— Сейчас они осушают половину Северного моря, чтобы засыпать промежутки между разъединенными кусками пахотным слоем, и уже начали перестраивать Лондон, правда, поскромнее, чем то было раньше.

Квилтер с чувством обхватил сгорбленные плечи Эйнсона, думая о том, какой отрезок истории заключается в этом узком пространстве.

Старик тряхнул головой, сбрасывая слезы.

— Проблема в том, что за эти годы я начисто потерял чувствительность. Сомневаюсь, чтобы я когда-нибудь смог с кем-нибудь войти в контакт.

Квилтер проглотил подступивший к горлу комок. Сорок лет! Ничего удивительного в том, что старик чувствует себя подобным образом. А ведь всякие там мерзавцы будут упиваться всей этой историей!!

— Ну, все это чепуха. Мы с тобой скоро станем друзьями, так ведь, Мелмус?

— Да, да, конечно, капитан Квилтер.

Вскоре военная машина была уже далеко от форта. Оба утода стояли с выпущенными конечностями у края навозной кучи и наблюдали за вездеходом. Только когда тот совсем скрылся из виду, они переглянулись и что-то сказали друг другу на языке, недоступном человеческому уху.

Молодой утод вошел в опустевшее здание и стал искать оружие, оставленное здесь солдатами.

Снок-Снок развернулся и с чувством глубокого удовлетворения, не останавливаясь, вышел за ворота форта. Большую часть своей жизни он провел терпеливым пленником. Теперь пришло время подумать о свободе, о свободе для него, Снок-Снока и его братьев.

УДК 821.111(73)-3 12.9

ББК 84 (4Вел)-44

О-53

Серия основана в 2001 году

Серийное оформление и компьютерный дизайн А С. Сергеева

Перевод с английского

А. Орлова («Градгродд»), А. Овчинниковой («Сад времени»), Е. Смирнова («Седая Борода»)

Подписано в печать 25.10.02. Формат 84х108^1/32.

Усл. печ. л. 31,08. Тираж 7000 экз. Заказ № 2096.

Олдисс Б.

О-53 Сад времени: Сб. фантаст. романов: Пер. с англ. / Б. Олдисс. — М.: ООО «Издательство АСТ», 2003. — 590, [2] с. — (Классика мировой фантастики).

ISBN 5-17-016630-3

Брайан Олдисс.

Мастер «золотого века» мировой фантастики — и один из немногих англичан, которых «считали за своих» американские фантасты.

Писатель, ТРИЖДЫ резко менявший творческий «стиль и почерк» — от добротной «традиционной» научной фантастики к «Новой волне», а после того как «Новая волна» «схлынула» — назад, к традиции.

Обладатель огромного количества премий и наград — от «Хьюго» и «Небьюлы» до итальянской «Кометы д’Ардженто» и французского «приза Жюля Верна».

Перед вами — классические произведения Олдисса. Произведения, уже выдержавшие проверку временем — и доказавшие, что НАСТОЯЩАЯ ФАНТАСТИКА вообще ходу времени не подвластна.

В данный том вошли: «Градгродд», «Сад времени», «Синяя Борода».

УДК 821.111(73)-312.9

ББК 84 (4Вел)-44

© Перевод. А. Орлов, 2002

© Перевод. А. Овчинникова, 2002

© Перевод. Е. Смирнов, 2002

© ООО «Издательство АСТ», 2002

Олдисс Брайан

Сад времени

Сборник фантастических романов

Ответственные за выпуск И. Петрушкин, А. Тишинин

Редакторы В. Домогацкая. А. Лидин

Художественный редактор О. Н. Адаскина

Верстка: А. Яблонская

Корректор Л. Макеева

Общероссийский классификатор продукции ОК-005-93, том 2; 953000 — книги, брошюры

Гигиеническое заключение № 77.99.11.953. П.002870.10.01 от 25.10.2001 г.

ООО «Издательство АСТ» 368560, Республика Дагестан, Каякенгский район, с. Новокаякент, ул. Новая, д. 20 Наши электронные адреса:

WWW.AST.RU

E-mail: astpub@aha.ru

Отпечатано по заказу ЗАО НПП «Ермак»

Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии издательства “Самарский Дом печати” 443086, г. Самара, пр. К. Маркса, 201.

Качество печати соответствует предоставленным диапозитивам

Content

Брайан Олдисс
Градгродд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14