Наталья Александрова

Лямур, тужур и абажур

Василий Макарович снял крышку с термоса и налил в нее кофе. Кофе был крепкий и сладкий, и Василий Макарович немного приободрился. Он уже третий час сидел в своих стареньких «Жигулях», не сводя глаз с подъезда, и его невольно начало клонить в сон.

Василий Макарович Куликов много лет отработал в милиции и, когда коллеги проводили его на заслуженный отдых, почувствовал пустоту и одиночество. Правда, родное отделение раскошелилось и на прощание подарило ветерану дорогой плазменный телевизор, но Куликов был не из тех, кто готов просиживать целые дни перед телевизором, смотря какой-нибудь сериал или тупое ток-шоу.

Ему не хватало событий, бессонных ночей и многочасовых засад, трудных погонь и опасных задержаний – всего того, к чему он привык за долгие годы работы.

И вот, помаявшись бездельем, он не выдержал и открыл частное детективное агентство. Правда, сотрудников в этом агентстве было всего двое – сам Василий Макарович и славная девушка Василиса, с которой Куликова свела судьба.

Ну и еще, конечно, Бонни… но об этом позднее.

Клиентов у нового агентства было мало, так что Василий Макарович брался за любую работу, даже не слишком приятную.

Вот и сейчас он следил за молодой женщиной по поручению ее малосимпатичной свекрови.

Эта тетка среднего пенсионного возраста пришла к нему накануне и произвела на Василия Макаровича неизгладимое впечатление. Глядя в маленькие поросячьи глазки и заметив ее поджатые губы, Василий Макарович почувствовал сильное желание спустить клиентку с лестницы. Да так, чтобы она больше никогда не смогла ходить. Или забыла дорогу к нему напрочь. Он вздумал было отговориться занятостью, но тетка своими свинячьими глазками мигом просветила его, как рентгеном, аж до самых печенок и поняла, кто он есть – полунищий бывший милиционер на пенсии. Денег у него нету, так что он обрадуется любому случаю подзаработать и много не запросит. Тетка ко всему прочему была еще и жадна до неприличия.

Но самой главной ее особенностью была фантастическая суперненависть к невестке. Уж Василий Макарович на своей работе повидал всякого и убедился, что между свекровью и невесткой никакой любви быть не может по определению. А если мамаша утверждает, что обожает жену своего ненаглядного сыночка, то она просто очень хитрая и все нарочно врет. Всякое бывало в его практике – и стиральный порошок свекровь невестке в суп сыпала, и щетину под простыню подкладывала, и платья невесткины в запале на мелкие кусочки резала, но чтобы так ненавидеть… Какой уж тут порошок в супе, эта свекровь решила расправиться с невесткой раз и навсегда, чтобы духу ее в доме не было!

«Я чувствую, что она бегает налево! – заявила свекровь на первой встрече с Куликовым. – Она изменяет моему Игорьку, а тот ничего не замечает! Я должна взять все в свои руки и открыть моему мямле глаза на жену!»

И вот теперь Василий Макарович следил за женой доверчивого Игорька, отрабатывая более чем скудный аванс. Он следил за Ириной, так звали его объект, уже третий день и пока не заметил в ее поведении ничего предосудительного.

Василий Макарович допил кофе, закрыл термос и убрал его в сумку.

И тут дверь подъезда распахнулась, и из него выпорхнула симпатичная молодая блондинка в коротком норковом полушубке.

Куликову незачем было сверяться с фотографией: за два предыдущих дня он уже очень хорошо запомнил Ирину. Он следил за тем, как она посещает магазины, как встречается с приятельницами за чашкой кофе, как часами просиживает в салоне красоты – словом, ведет нормальный образ жизни молодой красивой женщины, жены вполне обеспеченного человека. Откровенно говоря, зацепиться Василию Макаровичу было абсолютно не за что.

Но сегодня чутье опытного мента шепнуло ему, что у Ирины на уме что-то предосудительное.

Впрочем, такой вывод можно было сделать и на основании вполне реальных признаков: молодая женщина, и так очень миловидная, сегодня выглядела просто сногсшибательно. Тщательно уложенные волосы, продуманный макияж, сапожки на супервысоком каблуке, уже упомянутый норковый полушубок, не вполне соответствующий теплой погоде, – нет, одним словом, слегка перефразируя цитату из культового фильма, наши люди в булочную в таком виде не ходят. Равно как и в супермаркет, да, пожалуй что, и в фитнес-центр…

Короче, Василий Макарович готов был отдать голову на отсечение, что Ирина собралась на любовное свидание!

Женщина подошла к краю тротуара, подняла руку, и около нее тут же остановилась машина. Ничего удивительного – такую красотку кто угодно с удовольствием подвезет…

Василий Макарович включил зажигание и поехал за зеленой «Хондой».

По случаю плохой погоды машин на улицах было мало, и он без труда следовал за объектом, вспоминая долгие годы работы в родном отделении милиции.

Впрочем, преследование вышло недолгим. Зеленая «Хонда» вывернула на Лиговский проспект, проехала по нему минут десять и остановилась в тихом переулке.

Красотка в норковом полушубке расплатилась и выпорхнула на тротуар. Впрочем, слово «выпорхнула» в данном случае не самое удачное. Оно подошло бы для другого времени года и другой погоды, а сейчас правильнее было бы сказать, что она выкарабкалась из машины, с ходу погрузившись едва не по колени в подтаявший снег.

С неба падали мокрые хлопья, под ногами хлюпала раскисшая каша, и напрашивались серьезные причины, чтобы заставить такую ухоженную особу пройти пешком хотя бы сотню метров… но она смело шагала по переулку сквозь снегопад, казалось, не замечая кошмарную погоду.

«Ага! – подумал Василий Макарович, не спуская с нее глаз. – Не доехала до места! Попросила водителя остановиться в стороне! Значит, соблюдает правила конспирации! Точно, к любовнику идет!»

Красотка прошла два квартала и наконец остановилась перед металлической дверью подъезда. Опасливо оглядевшись по сторонам, она достала из сумочки ключ-таблетку и открыла электронный замок.

Объект скрылся за дверью, и Василий Макарович, заглушив мотор своих «Жигулей», бросился следом за ней.

Дом, в который вошла красотка, окружали строительные леса. Судя по всему, он находился в состоянии косметического ремонта, а именно – несколько гастарбайтеров неторопливо красили фасад непритязательной светло-сиреневой краской. Неизвестно, кому пришло в голову заниматься окраской здания в конце февраля – видимо, требовалось срочно «освоить» выделенные средства. Впрочем, Василия Макаровича данный вопрос совершенно не интересовал. Для него леса были удобным способом проследить за своим объектом.

Он поднял воротник пальто, защищаясь от мокрого снега, и полез по деревянной лестнице, приставленной к лесам.

Когда он взобрался на первый уровень лесов, навстречу ему шагнул смуглый маляр в перепачканном краской ватнике.

– Ты куда, дядя? – запричитал он, загораживая дорогу. – Туда ходи нельзя, дядя, обратно ходи надо! Хозяин узнает, дядя, ругаться будет!

– Милиция! – рявкнул Василий Макарович, сунув под нос гастарбайтеру давно просроченное удостоверение, которое он сохранил на память о суровых буднях службы охраны общественного порядка.

Маляр побледнел и тут же исчез: милиции он боялся больше, чем хозяина.

Василий Макарович, кряхтя и охая, побрел по лесам, заглядывая в окна.

Здесь, видимо, располагался какой-то офис: компьютерные столы, множительная техника, озабоченные сотрудники…

Вряд ли поднадзорная красотка так прихорашивалась для посещения какой-то захудалой фирмы!

Детектив дошел до конца настила и вскарабкался на следующий этаж.

Здесь располагались две жилые квартиры. В одной Василий Макарович увидел старушку, прилипшую к экрану телевизора. В соседней он вначале вообще никого не заметил, но вдруг к окну подлетел фокстерьер и залился оглушительным лаем.

– Тише, тише! – прикрикнул на него Куликов и поспешил на следующий этаж, пока бдительный пес не переполошил весь дом.

И тут ему наконец повезло.

Заглянув в первое же окно, Василий Макарович увидел свою красотку.

И убедился, что противная заказчица была совершенно права в своих подозрениях: Ирина, даже не успев снять полушубок, висела на шее широкоплечего темноволосого мужчины лет тридцати с небольшим.

К счастью для детектива, шторы на окне были задернуты не до конца, оставляя достаточный простор для наблюдения.

– Ну, дело сделано! – удовлетворенно пробормотал Куликов, вытаскивая из сумки цифровой фотоаппарат. – Сейчас наснимаю компромата и сдам той ведьме! Дальше пускай сама разбирается!

Тем временем любовники как будто специально старались обеспечить Василия Макаровича хорошими снимками: блондинка сбросила полушубок и эффектным жестом отшвырнула его в угол комнаты, стянула через голову короткое платье…

Василий Макарович крякнул и покраснел: девица была хороша. Более чем хороша.

За годы, проведенные в милиции, Куликову пришлось испытать многое: он видел воров и бандитов, ловил жуликов и убийц, общался с аферистами и расхитителями общественной собственности, но такой стриптиз в исполнении ослепительной красотки ему довелось видеть впервые.

Чтобы преодолеть естественное волнение и довести до конца начатое дело, он навел на красотку фотоаппарат, нажал кнопку…

И вполголоса выругался: снимка не получилось, а на дисплее аппарата появился значок: батарея разряжена.

«Ну что же это такое! – думал Василий Макарович, с тоской переводя взгляд с фотоаппарата на окно. – Ну почему я не проверил батарейки? Нет, с техникой я точно не в ладах!»

Тем временем события за окном развивались естественным путем: Ирина уже освободилась от последних остатков одежды, любовник подхватил ее на руки и, глухо урча от возбуждения, понес к широкой кровати…

«Где мои тридцать лет… – грустно думал невезучий детектив. – Или хотя бы сорок…»

Впрочем, он должен был признаться самому себе, что и в молодые годы не был избалован вниманием таких ослепительных красоток. И вообще – в данный момент его больше волновал другой вопрос – как завершить порученное ему дело, не имея при себе фотоаппарата…

И тут его посетила мысль, простая, как все гениальные мысли.

Он тихонько отошел от окна, прокрался в другой конец помоста и достал мобильный телефон.

Набрав номер заказчицы, проговорил, понизив голос:

– Варвара Евстигнеевна, я их застукал! Если хотите увидеть своими глазами, приезжайте… – и он продиктовал адрес любовного гнездышка. – Только быстрее, пока они еще здесь…

– Буду через двадцать минут! – ответила заказчица, не задавая лишних вопросов.

Как ей удалось за двадцать минут поймать машину и доехать через засыпанный снегом город – остается неизвестным. Видимо, как ее невестка летела на свидание на крыльях любви, так свекровь мчалась на крыльях ненависти. Правда, у Василия Макаровича появилось другое, более экзотическое объяснение: он решил, что заказчица прилетела на помеле.

Так или иначе, но ровно через двадцать минут она появилась перед подъездом, красная от спешки и злости.

– Где? – выпалила она, вцепившись в рукав детектива. – Где эта мерзавка?

– Тише! – Куликов поднес палец к губам. – Не спугните их!

Он подвел заказчицу к лесам, раздумывая, как поднять ее на третий этаж… но она была так разъярена, что одним махом взлетела по приставным лестницам.

– Где? – повторила свекровь свистящим шепотом.

– Здесь! – Василий Макарович подвел ее к окну и заглянул туда первым. Ирина была в постели одна. Она вольготно разметалась, откинув в сторону одеяло, и ждала своего любовника, чтобы вновь одарить его страстными ласками…

Несчастный детектив снова залился краской и подумал, каким все же неблагодарным делом занимается…

Но работа есть работа. Он подманил заказчицу к окну и показал на невестку, прошептав:

– А хахаль, видно, вышел…

Если Василий Макарович рассчитывал, что обманутая свекровь удовлетворится ролью пассивного свидетеля, – ему суждено было разочароваться: Варвара Евстигнеевна бросилась на окно, как солдат на бруствер окопа. Окно, видимо, не было плотно закрыто, оно распахнулось под напором разгневанной женщины, и свекровь ввалилась в гнездо разврата.

– Мерзавка! – завопила она, бросившись к невестке с явным намерением растерзать ее собственными руками. – Стерва! Развратница! Извращенка!

Василий Макарович не хотел, чтобы дело завершилось смертоубийством. Он попытался остановить разъяренную заказчицу… но это было сродни попытке остановить торнадо или горную лавину. Варвара неслась к цели, круша и сметая все на своем пути.

Ирина, увидев влетевшую в окно свекровь, испуганно взвизгнула, вскочила с кровати и отпрыгнула в другой конец комнаты, безуспешно пытаясь прикрыться первым, что ей попалось под руку, – телефонным справочником «Желтые страницы». Впрочем, справочник закрывал очень немногое. Можно сказать, почти ничего.

Увидев, что жертва переместилась, свекровь затормозила со скрипом, как машина на вираже, и сменила направление, продолжая костерить невестку:

– Потаскуха! Развратная тварь! Блудница вавилонская! Шлюха подзаборная!

Увлекшись красочным перечислением, она не смотрела под ноги и споткнулась о невесткин сапог. Упасть она не упала, но потеряла драгоценную секунду, дав Ирине возможность снова перебежать в другой угол.

Василий Макарович сделал еще одну попытку остановить разбушевавшуюся заказчицу, но та отмахнулась от него, как от назойливого комара, при этом нечаянно (а может быть, и нарочно) угодила ему локтем в глаз.

Несчастный детектив отлетел в сторону, едва удержавшись на ногах, и подумал, что такой профессиональный хук он получил лет пятнадцать назад во время задержания известного вора-домушника по кличке Миша-Амбал.

Ирина собралась с силами и теперь очень ловко и грациозно перебегала по комнате, уклоняясь от свекрови и что-то безуспешно пытаясь той сказать. Старая ведьма ее не слушала и только поливала отборными ругательствами, пытаясь от слов перейти к делу.

Подбитый глаз детектива заплыл, и он оставшимся глазом с несомненным мужским интересом наблюдал за прыжками и перебежками обнаженной красотки. Попытки вмешаться в происходящее он не повторял, поняв, что это ему уже не под силу.

– Кошка драная! – вопила свекровь. – Потаскуха подзаборная! Дрянь помойная!

Василий Макарович отметил, как заказчица начала повторяться, и подумал, что это, возможно, означает, что она скоро выдохнется…

И в этот момент дверь комнаты медленно открылась, и вошел любовник Ирины.

Вид у него был впечатляющий.

Мужчина был голый, только спереди его прикрывал кокетливый розовый передник, а на лице красовалась маска зайчика с длинными, жизнерадостно торчащими ушами. В руках сексуальный зайчик держал хромированный поднос с двумя бокалами, тарелочкой клубники и вазочкой со взбитыми сливками.

– А кого мы будем сейчас кормить клубничкой?! – донесся из-под заячьей маски дурашливый голос. – И кого мы сейчас намажем сливочками?

И только тут любовник Ирины узрел носящуюся по комнате разъяренную фурию.

Он попятился и издал какой-то звук, напоминающий рычание засорившегося унитаза.

Тетка, заметив милого зайчика, для начала запустила в него Ирининым сапогом. Ловким ударом она выбила из рук любовника поднос. Бокалы разлетелись с печальным звоном, клубника рассыпалась по полу, перемешавшись со сливками.

– Прелюбодей! Извращенец! Грязный развратник! – воскликнула Варвара Евстигнеевна с новым пылом, найдя свежий объект для своей ненависти. – Бесстыжий греховодник!

Перепуганный любовник попытался выскочить из комнаты, но разъяренная мегера бросилась ему наперерез. Схватив левой рукой заячью маску, она замахнулась правой, намереваясь нанести ему сокрушительный удар.

– Покажи свое поганое лицо! – завопила она, сдергивая маску. – Стыдно в глаза глядеть порядочной женщине?

И тут слова застряли у нее в глотке, и она в немом изумлении попятилась.

– Что же это? Как же это? Почему же это? – забормотала она в полной растерянности. – Да как же это понимать?

В конце концов Варвара уперлась спиной в платяной шкаф и вынуждена была остановиться. Сделав рукой странный жест, как будто пытаясь отмахнуться от странного видения, она проговорила слабым голосом:

– Игорек?!

– Мама! – воскликнул «любовник», подняв руки в трагическом жесте. – Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала?

– А ты? Что ты здесь делаешь? – ответила Варвара Евстигнеевна вопросом на вопрос, постепенно собравшись с силами. – Что ты делаешь, мой сын, в этом гнезде разврата? Что делаешь ты с этой… с этой развратной женщиной? – она непередаваемым брезгливым жестом указала на обнаженную Ирину, сжавшуюся в углу комнаты. Примерно таким движением чистоплотная домашняя кошка отдергивает лапу, когда, спускаясь с крыльца, попадает в лужу.

– Это моя жена! – с пафосом ответил Игорь. – И ты это прекрасно знаешь! Ты сама поставила нас в такие невыносимые условия, что нам приходится встречаться тайком, как любовникам! Ты постоянно вламываешься в нашу комнату, причем делаешь это в самый неподходящий момент! Ты уже почти загубила нашу интимную жизнь! Хорошо, что мы догадались снять квартиру! Кстати, как ты ее умудрилась найти?

Варвара Евстигнеевна очень выразительно покосилась на злополучного детектива.

– И кто этот человек, – продолжил Игорь, на глазах краснея от возмущения. – Кто этот тип, который нагло пялится на мою законную жену?!

– Наняла! – вдруг звонко расхохоталась Ирина. – Она этого козла наняла, чтобы за нами следить! Денег ему заплатила, не пожалела! Ой, не могу!

Супруга Игорька отбросила справочник «Желтые страницы» и стояла теперь нагая, хохоча, словно ведьма на шабаше.

– Ой, не могу! Всем теперь расскажу про твою мамашу! Это же надо до такого дойти!

В глубине души Куликов был с ней абсолютно согласен. Но хохот Ирины постепенно переходил в истерический плач. Те двое стояли как истуканы, мамаша выпучила глаза и стала похожа на лягушку, страдающую базедовой болезнью, сыночек ее хватал ртом воздух, как рыба, так что Василию Макаровичу пришлось подойти к Ирине и легонько хлопнуть ее по щеке, чтобы пришла в себя. И тут молодой идиот, ее муж, очухался и с громким криком «Да как ты смеешь!» набросился на незадачливого детектива и двинул его в тот же самый глаз, куда недавно локтем угодила его мамаша.

Василий Макарович понял, что ему нужно как можно скорее покинуть место действия. И еще – что ему вряд ли приходится рассчитывать на какие-то деньги сверх аванса.

– Дядя Вася, да не расстраивайтесь вы так! – Я заботливо погладила его по плечу.

– Ох, тезка, ну надо же так проколоться! – Василий Макарович страдальчески вздохнул и приложил к лицу полотенце, в которое я завернула полиэтиленовый пакет, наполненный льдом.

– Ну кто же знал, что свекровь до того довела невестку с сыном, что они тайком встречаются на съемной квартире! – говорила я.

– Но как же я-то не догадался! – причитал дядя Вася. – Уж, казалось бы, всякого повидал за сорок лет работы, а вот… на тебе! Позор на мою седую голову! Нет, но это ужас, до чего бабы хитрыми бывают! Ой, прости Василиса, не хотел тебя обидеть…

Да я вовсе не обиделась, потому что роль свекрови мне вряд ли светит, если только в будущем, но так далеко я не загадываю. Сына у меня нету, дочки, кстати, тоже, сейчас я вообще незамужняя одинокая дама, без работы и без квартиры.

Два месяца назад мы с мужем оформили наконец развод, и я вздохнула с облегчением. Шесть лет семейной жизни оказались выброшены в мусорный бак, а я-то считала свой брак крепким, а себя – чрезвычайно счастливой. Но все это – дело прошлое, и незачем это прошлое ворошить.

Относительно одиночества. Некоторое время назад в моей жизни появился Бонни – вот это вот чудовище золотисто-песочного цвета, которое валяется сейчас на домашнем коврике, любовно связанном еще покойной женой дяди Васи – хозяйственная была женщина и домовитая, квартиру содержала в порядке, до сих пор заметно.

Бонни достался мне по наследству, вроде бы случайно и ненадолго[1], однако быстро сумел занять в моем сердце главное место. Скажу не стыдясь: на сегодняшний день Бонни я люблю больше всех.

Бонни – бордоский дог, весом более шестидесяти килограммов, в его груди бьется храброе и нежное сердце. Один раз Бонни спас меня от верной смерти[2].

Меня Бонни горячо любит, иногда даже слишком. Так, например, он вбил себе в голову, что я – а) бестолковая, б) невнимательная и в) чрезвычайно доверчивая. Из всего перечисленного справедливым является лишь пункт в). И поэтому Бонни понимает свой долг так: никуда не отпускать меня одну, проводить вместе как можно больше времени, развлекать меня и выгуливать, чтобы у меня не было гиподинамии и депрессии. Еще Бонни обожает смотреть телевизор, причем предпочитает новости. Уж не знаю, что хорошего он в них находит, возможно, ему нравятся костюмы ведущих.

Стало быть, как вы уже поняли, абсолютное одиночество мне не грозит.

Теперь относительно работы. Некоторое время назад, в трудный период нашей жизни мы с Бонни повстречали дядю Васю – Василия Макаровича Куликова. Он нам очень помог тогда, и с тех пор мы подружились. Дядя Вася полюбил Бонни, хулиганский пес, как ни странно, слушается его гораздо лучше, чем меня. Так что иногда я могу дога оставить на дядю Васю. Они прекрасно ладят друг с другом – Бонни помогает бывшему оперативнику клеить модели танков и самоходок – есть у него такое невинное детское увлечение, а Василий Макарович читает ему вслух детские приключенческие книжки советского репертуара – «На графских развалинах», «Бронзовая птица», а также «Васек Трубачев и его товарищи».

Вдохновленный раскрытием убийства, в котором по первости обвинили меня, Василий Макарович решил открыть собственное частное детективное агентство, а меня собирался использовать в качестве бухгалтера и делопроизводителя. Забыла сказать, что специальность у меня, конечно, есть, но работала я по ней чуть больше года, потом выскочила замуж и осела дома. Так что теперь очень трудно куда-то устроиться – всюду требуются бухгалтеры с опытом работы, а у меня его, к сожалению, нет.

Но уж для фирмы дяди Васи и я сгодилась бы, тут особого умения не нужно. Да и заказов-то пока с гулькин нос. Кстати сказать, я никак не хотела перебирать бумажки. А хотела напряженной и опасной работы частного детектива – вот такое у меня было странное желание, несвойственное среднестатистической женщине. Доказать всем и прежде всего самой себе, что я что-то могу.

Окружающие же, и прежде всего Василий Макарович, а также Бонни, в этом сильно сомневались. Да что там, дядя Вася был просто уверен, что у меня ничего не получится, и однажды в запале высказался прямо, называя вещи своими именами.

Мы даже поссорились, но оказалось, что в процессе работы ему никак не обойтись без напарника-женщины. Хочешь не хочешь, а пришлось ему понемногу вводить меня в курс дела и подключать к оперативной работе. И, между прочим, справляюсь я отлично, скажу без ложной скромности. Но дядя Вася ни за что мне в этом не признается. Так уж устроены мужчины – никогда не оценят женщину в той области, где сами трудятся. Вот если бы я ему, к примеру, суп сварила или голубцы приготовила – тогда наслушалась бы похвал. Вот, кстати, надо бы старика подкормить, а то похудел тут на нервной работе.

– Хорошо, хоть аванс успел с этой бабы мерзкой взять, – вздыхал дядя Вася, – хоть бензин окупился.

После всего случившегося расчет у клиентов с дядей Васей был прост: старуха послала его неприличными словами, а ее сыночек еще и в глаз засветил. Глаз заплыл, а под ним живописно расположился фиолетовый синяк.

– И куда я теперь с такой рожей пойду? – дядя Вася глянул на себя в зеркало и ужаснулся.

– Ничего, – я решила, что пора менять лед, – заживет через недельку. А пока дома посидите, куда вам ходить-то? Вот разве что с Бонни на прогулку, так туда и с синяком можно, на собачьей площадке народ бывалый, всякого повидал…

Бонни поднял лобастую голову и дал понять, что полностью со мной согласен.

– Чаю сейчас попьем, – тараторила я, – мы с Бонни печенья купили, конфет шоколадных… Вы «Белочку» любите?

– Люблю… – Дядя Вася улыбнулся одним углом рта. – А еще «Мишку косолапого»…

И в это время раздался звонок в дверь.

– Открой, Василиса, это, наверное, соседка Дарья Степановна, – простонал дядя Вася. – Она обещала сырого мяса принести, к синяку приложить. Сырое мясо очень хорошо от синяков…

При этих словах Бонни поднял голову и оживленно взвыл. Я давно подозревала, что он понимает человеческую речь – во всяком случае, все, что касается еды.

Я распахнула дверь, не спрашивая, кого это принесло.

На пороге стояла худенькая девчонка с большими испуганными глазами.

– Вам кого? – удивилась я, на соседку Дарью Степановну она явно не тянула.

– Частного детектива Куликова В. М., – сказала она тоненьким испуганным голоском. – Это ведь здесь? – В доказательство она потрясла рекламной газетой, в которой дядя Вася уже несколько месяцев давал объявление: «Частный детектив решит все ваши проблемы…», что-то в этом роде.

– Да, конечно, – я сложила губы в улыбку профессиональной секретарши, – раздевайтесь и подождите немного, Василий Макарович вас обязательно примет.

Как хорошо, что комнаты у дяди Васи смежные! Я плотно закрыла за собой дверь и шепотом поведала Василию Макаровичу о визите потенциальной клиентки.

Надо сказать, эта клиентка у меня доверия особого не вызвала, но, возможно, первое впечатление обманчиво.

– Ой, лишенько! – запричитал дядя Вася шепотом. – Как же я в таком виде?

– Синяки и ссадины украшают настоящего мужчину! – Я причесала ему редеющие волосы и попыталась запудрить фиолетовый кошмар под глазом. Разумеется, ничего не вышло, тут и профессиональный гример бы вспотел!

Пока я рылась в ящике письменного стола, отыскивая темные очки, дядя Вася переодел рубашку и даже повязал галстук, который я подарила ему на прошлое Рождество.

Вид в очках был не слишком располагающий.

– Просто какая-то акула империализма, – вздохнул Василий Макарович, – раньше таких на карикатурах изображали.

– Сойдет для сельской местности, – успокоила я его, собирая мимоходом разбросанные вещи и распихивая их по углам.

Самое трудное, однако, было впереди. Требовалось во что бы то ни стало выволочь из комнаты Бонни. Потому что, увидев такое чудо, никакой клиент, даже самый покладистый, не согласится иметь дело с дядей Васей.

Бонни, конечно, очень мне дорог. Больше того, я нахожу его очень красивым. Но на обычных людей его броская внешность действует специфически. Чаще всего прохожие бледнеют, покрываются потом и под любым благовидным предлогом стараются отойти подальше. Или вообще скрыться из глаз.

И разумеется, никакого доверительного разговора с клиентом в присутствии Бонни не получится. Хорошо еще, если зверюга спокойно будет лежать на полу, изредка приоткрывая пасть размером с дорожный саквояж и демонстрируя внушительные клыки. А если девушка Бонни понравится? В таком случае план первоочередных мероприятий у него разработан заранее.

Для начала он кладет на колени человеку огромную лобастую голову и выпускает солидную порцию слюны. Затем начинает бодаться, требуя, чтобы с ним немедленно играли в подвижные игры. В процессе игры Бонни, разумеется, оглушительно лает, рычит и так машет хвостом, что мало кто способен удержаться на ногах. Девушка, как я заметила, и так не в лучшей форме, так что Бонни нужно спрятать.

Я пинала эту тварь ногами, пробовала тянуть за хвост и уговаривала уйти по-хорошему. Ничего не помогло, пока не вмешался дядя Вася. Он поглядел строго и сказал вполголоса:

– Пошел вон!

И можете представить – Бонни тут же подчинился. Нет, все-таки у меня он совершенно распустился!

Девушка сиротливо жалась в прихожей.

– Проходите, пожалуйста! – сказала я и распахнула дверь.

Василий Макарович сидел за письменным столом, и лампа освещала его лицо с приличной стороны. Правда, при таком освещении были совершенно неуместны темные очки, но пришлось махнуть рукой на такие мелочи.

– Присядьте! – Я кивнула девушке на стул, а сама устроилась поодаль на диване, положив на колени блокнот для записей.

– Слушаю вас! – сказал дядя Вася солидным баритоном.

То есть он только хотел так сказать, на самом деле у него выскочил жиденький тенорок. Но девушка, похоже, не обратила внимания ни на его внешний вид, ни на голос, она сама была очень расстроена – ерзала на стуле, комкала в руках носовой платок и поминутно проводила пальцами по ресницам.

– Ну, рассказывайте смелее, что у вас случилось? – Дядя Вася хотел улыбнуться, но вместо этого вышла жуткая гримаса, как у детской резиновой маски.

Я забеспокоилась, но девушка снова ничего не заметила, она в это время прижала платок к губам и пыталась справиться с подступающими рыданиями.

– У меня украли сумку! – проговорила девушка, после чего дала себе волю и разразилась рыданиями.

Мы переглянулись с Василием Макаровичем, и я едва заметно пожала плечами.

Сумки сейчас режут или вырывают на каждом шагу, все уже привыкли и приспособились. Страшно только, если по голове дадут или ножом пырнут в темной подворотне, а так некоторые сами сумку отдают, добровольно – берите, мол, все, только не трогайте. И это правильно, милиция неустанно разъясняет гражданам, что защищать свое добро – себе дороже обойдется, потом больше денег на лекарства истратишь.

Так что совершенно незачем ей так рыдать. И нет причин делать из этого происшествия трагедию. Но я тут же опомнилась, внимая строгому взгляду дяди Васи, – мало ли какие у человека могут быть обстоятельства и мало ли что было у нее в сумке?

Я налила девушке стакан воды из пластиковой бутылки и подала ей пачку салфеток.

– Простите… – прошептала она. – Я больше не буду.

– Ничего-ничего… – Дядя Вася сердобольно глядел на потенциальную клиентку и даже сделал попытку встать, чтобы погладить ее по голове или что там еще…

Попытку его я пресекла в корне – если девица увидит вблизи его синяк, не видать нам клиентки как своих ушей. Собственно, я была бы не против, если бы она убралась сейчас восвояси, даже прихватив всю пачку салфеток. Что-то мне подсказывало, что денег с такой клиентки мы получим мелкими семечками, а вот неприятностей огребем – выше крыши.

– Василий Макарович, – официальным голосом спросила я, – может быть, стоит отменить вашу встречу с Подковыровым? Или перенести на завтра?

И пока дядя Вася мучительно раздумывал, кто такой Подковыров, девушка все поняла.

– Простите, – повторила она более твердым голосом, – я отнимаю у вас время. Все в порядке, я готова к разговору.

Далее она довольно связно изложила нам с Василием Макаровичем свою историю.

Ее зовут Маша, Мария Владимировна Галкина. Ей девятнадцать лет, она учится на втором курсе Университета искусств на искусствоведческом отделении. Сегодня утром на занятиях у нее украли сумку, и она очень хотела бы ее вернуть, потому и пришла к нам.

– Хм… – Дядя Вася поглядел на девушку и спросил, есть ли у нее какое-нибудь удостоверение личности – он не может работать вслепую.

Та молча протянула ему паспорт. Все верно, прочитала я через его плечо, Маша Галкина, проживает в городе Санкт-Петербурге на Сиреневом бульваре, дом тридцать три, квартира семнадцать.

– Как и где это произошло? – спросил дядя Вася. – Расскажите подробно.

– Сегодня у нас был практикум по истории архитектуры, – заговорила Маша прерывистым голосом, – ведет его преподаватель Зоренко Геннадий Серафимович. Группа у нас двенадцать человек, и в конце занятий мы все собрались у стола преподавателя, чтобы рассмотреть фотографии и гравюры знаменитых соборов. И вот, я отвлеклась, а когда спохватилась, то сумки уже не было…

– Та-ак… – внушительно протянул Василий Макарович. – И что же было в сумке?

– Какая разница! – Девушка вспыхнула и даже вскочила на ноги. – Я хочу, чтобы вы ее нашли, вот и все.

– Сумка дорогая? – пришла я на помощь своему руководителю. – Какой фирмы?

Девица обернулась ко мне агрессивно, но я твердым, уверенным взглядом быстро поставила ее на место. Пускай только попробует наврать мне, что сумка ужасно дорогая, ни за что не поверю! Я видела ее куртку – довольно новая, не с рынка, конечно, но и не из бутика. Скромная такая курточка, шапочка к ней самовязаная, джинсы на девушке самые простые, свитерок в резиночку… Обувь тоже не ах, впрочем, на улице сейчас такая слякоть, что просто жалко надевать что-то приличное. Если только не на машине…

Я готова была поклясться новым ошейником Бонни, что эту девушку на машине никто не возит. Перемещается она на общественном транспорте, где, как уже говорилось, сумки лишиться – дело привычное. Так что незачем так рыдать.

Под моим взглядом девица сникла, как ромашка на ветру. Выяснилось, что сумка была совсем недорогая – большая коричневая торба. В ней лежало много учебников и тетрадок, косметика и кошелек. Денег в кошельке не так много, и пятисот рублей не наберется, но очень жалко документов – студенческий билет, зачетка и пропуск в бассейн, замучаешься восстанавливать.

– Что ж, это понятно, – согласился Василий Макарович, снял темные очки и начал задавать Маше вопросы по существу.

Группа состоит из двенадцати человек плюс преподаватель. Аудитория маленькая, всего три ряда парт по пять штук в ряду. Еще имеется стол и доска. Два окна с широкими подоконниками. Аудитория очень холодная, там вечно не работает батарея, поэтому окна всегда наглухо законопачены, летом открывается только форточка. Но все равно жуткий сквозняк, дверь все время распахивается, и преподаватели жалуются, что им дует. Так что с началом занятий дверь запирают изнутри. Ключ висит тут же, на гвоздике.

Сегодня все было как обычно. Геннадий Серафимович никогда не опаздывает, занятия начались вовремя, только Маше, которая сидела с краю, пришлось впустить Вадика Воронко.

– Дверь ты после этого закрыть не забыла? – спросил Василий Макарович.

– Нет, я точно помню, что запирала, да она бы сразу открылась иначе…

– Стало быть, твою сумку украл кто-то из своих… – Дядя Вася постучал карандашом по столу. – Никто посторонний в дверь войти не мог…

– Ну да, – упавшим голосом ответила Маша.

– Когда ты сумку видела в последний раз?

– Да все время видела, пока занятия шли! То одно из нее доставала, то другое! То ручку, то тетрадку… А как Геннадий Серафимович позвал к столу, мы все и пошли…

– А чего ж ты сумку с собой не взяла, раз там такие документы ценные? – не утерпела я.

– Она большая, мешала бы… – Маша опустила голову.

Снова мне захотелось пожать плечами – ну сама же растяпа несусветная! Как говорил герой моего любимого фильма – «Смотреть надо за вещами, когда в помещение входишь!»

– Значит, вы все сгрудились у стола, а кто-то один воспользовался моментом и попер твою сумочку, – уточнил дядя Вася. – Ты когда ее хватилась?

Выяснилось, что Маша хватилась сумки, когда почти все уже ушли, в аудитории осталось трое или четверо студентов. Плюс преподаватель Геннадий Серафимович. Ну, на него Маша не думает, поскольку приличный человек и все время на виду был. А те трое – Звонарев, Силиконов и Каплер, Маша с ними не очень общается. Но сумки при них не было, так что она не стала и вопрос этот поднимать, тем более что они ушли тут же. И Геннадий Серафимович тоже.

Девочки потому так торопились, что после практикума у них занятия в бассейне, и надо прийти пораньше, чтобы успеть переодеться и принять душ. А Маша поискала под партами, заглянула за доску, обшарила подоконники, не нашла ничего, да и поехала домой, благо проездной и ключи от квартиры в кармане куртки оставались. А по дороге на последнюю десятку купила газету и там увидела объявление.

Тут Маша замолчала и уставилась на дядю Васю с самым жалобным видом.

– Хм… – он задумчиво пожевал губами, – дело в том, что мои услуги стоят денег…

– Вы не беспокойтесь, я все оплачу! – заверила его Маша.

Снова мне захотелось в недоумении пожать плечами, я еле сдержалась, зато подняла брови. Никак не укладывалось у меня в голове, к чему поднимать шум из-за дешевой сумки? Деньги платить детективу! Хоть и небольшие, но все же…

Из соседней комнаты послышались возня и шум – это Бонни пытался вырваться на свободу. Пока вполсилы, но долго ему не вытерпеть. Дядя Вася заторопился. Взял с девушки Маши смехотворно малый аванс и заверил, что приложит все силы для успешного раскрытия ее дела. Маша умоляла найти сумку как можно скорее.

– Ну и зачем вы это сделали? – строго спросила я, когда дверь за Машей закрылась и дядя Вася выпустил на свободу Бонни. – Для чего согласились взяться за это сомнительное дело? Ведь ясно же – врет все девчонка!

– Что врет? – всполошился дядя Вася. – Ты хочешь сказать, что у нее вообще никто сумки не крал?

– Да нет… просто она что-то недоговаривает. И не уверяйте меня, что вы этого не заметили.

– Вот ты завтра сходишь в ее Университет искусств и сделаешь прикидку на месте, – кротко сказал дядя Вася. – Мне, сама понимаешь, в таком виде туда соваться нечего. Что касается ее вранья, то по ходу дела все выяснится. А я, сама знаешь, не в том положении, чтобы от клиентов отказываться.

Тут я вспомнила, что тоже сижу без работы, так что капризничать нечего.

– Ладно уж, схожу в университет, погляжу на людей искусства, – согласилась я, – только вы с утра с Бонни погуляйте…

– Само собой…

Анна Сергеевна Галкина вышла из своего офиса. Обычно двери гостеприимно раздвигались перед каждым посетителем, как на вход, так и на выход, сейчас же, по причине позднего времени, автоматические двери блокированы и открыта только небольшая дверка для своих, которую дежурный охранник, почтительно проводив Анну Сергеевну, запер изнутри на ключ.

На улице было темно и тихо, на стоянке оставалась только персональная машина Анны Сергеевны, водитель, предупрежденный заранее, уже заводил мотор.

Против обыкновения, Анна Сергеевна не стала ждать у входа, а прошла несколько шагов до машины. Хотя было холодно и к ночи подморозило, так что небольшая лужица под ногами поблескивала ледком, в воздухе неуловимо веяло весной.

Анна Сергеевна вдохнула полной грудью свежий ночной воздух. Кто-то из классиков утверждает, что весенний воздух пахнет антоновскими яблоками, но Анне Сергеевне были чужды какие-либо романтические настроения, так что ничего особенного она в воздухе не уловила. И все же даже здесь, в огромном городе, природа давала понять, что очень скоро наступит весна.

Анна Сергеевна взглянула на небо, усыпанное удивительно крупными звездами, и поскользнулась на обледенелой тротуарной плитке. Тотчас подскочил водитель и заботливо поддержал ее за локоть. Жест был скорее символический, так как все в офисе, и водитель в том числе, прекрасно знали, что Анна Сергеевна не та женщина, которая может упасть, поскользнувшись на замерзшей лужице. Она и на ледяном поле не упала бы, проходя по нему на шпильках. Правда, Анна Сергеевна шпильки никогда не носила – предпочитала удобную, устойчивую обувь на среднем каблуке, в такой можно ступать уверенно и солидно, а не легкомысленно и часто семенить. В таких сапогах ее и танком с ног не сбить, подумал водитель. Впрочем, дело вовсе не в сапогах. И не в босоножках.

Водитель предупредительно распахнул перед хозяйкой переднюю дверцу – Анна Сергеевна любила смотреть на дорогу во время езды. Сейчас – в темноте, на пустых безлюдных улицах – это излишне, однако водитель правильно угадал настроение хозяйки, за это она улыбнулась ему благодарно.

Анна Сергеевна откинулась на спинку сиденья и легко вздохнула.

– Устала что-то сегодня! – сказала она без всякой натуги – так, для разговора.

– Отдохнуть надо! – охотно поддержал беседу водитель. – На море съездить, на песочке полежать… Что все работа да работа – так и жизнь пройдет…

Оставаясь наедине с водителем, Анна Сергеевна разрешала ему такой легкомысленный тон. Она многое ему разрешала.

Вот и сейчас она расстегнула пальто и слегка коснулась руки водителя, лежавшей на руле.

– Сигареты где? – спросила она.

– В бардачке, – ответил водитель, не спеша выруливая со стоянки.

Хозяйка не глядя сунула руку в бардачок, пошарила там, но вместо глянцевой картонной пачки ее пальцы наткнулись на что-то мохнатое и холодное.

– Что это? – Она брезгливо отдернула руку, и на колени ей вывалилось что-то серое, жесткое и отвратительное.

Анну Сергеевну Галкину испугать было непросто, во всяком случае, водитель ни разу в жизни не видел ее не то чтобы испуганной, но даже слегка встревоженной. Сейчас же, уловив в голосе хозяйки малую толику страха, водитель мигом нажал на тормоз, хорошо, что на проспект выехать не успел.

Когда в салоне зажегся свет, Анна Сергеевна ахнула, а водитель выругался забористым матом.

На коленях хозяйки, на дорогом кашемировом пальто лежала крупная дохлая крыса. Водитель четко видел оскаленную морду и растопыренные лапы. Почувствовав дурноту, он дрожащей рукой опустил окно. Из стеклянной светящейся будочки уже торопился к ним охранник – машина встала на проезде.

Анна Сергеевна была не из тех женщин, что при виде безобидной мышки визжат от ужаса и бьются в истерике. Однако, когда в собственной машине тебе на колени внезапно валится дохлая крыса… это все же перебор.

– Немедленно убери эту гадость! – крикнула хозяйка срывающимся голосом.

Водитель надел перчатки, схватил крысу за длинный грязно-розовый хвост и выбросил прямо под ноги подбежавшему охраннику.

– Ох ты, мать моя дорогая! – выдохнул тот. – Это что ж такое деется? Это что же за дрянь?

– У тебя спросить надо! – зло прошипел водитель. – Что это на стоянке творится, крысы бегают…

– Не знаю… – Охранник растерянно переминался с ноги на ногу. – В соседнем доме ресторан, может, там травили, она и забежала… да тут и сдохла…

Анна Сергеевна вышла из машины и, наклонившись, вытерла руку о подтаявший снежный сугроб.

– Домой! – приказала она одними губами и уселась на заднее сиденье.

Обычно Анна Сергеевна была наблюдательна, но сейчас мерзкий инцидент настолько вывел ее из себя, что она не заметила возле самого выезда со стоянки крупного сутулого мужчину средних лет, с кривым шрамом на левой щеке, который проводил ее машину пристальным взглядом.

До самого дома ни Анна Сергеевна, ни водитель не произнесли ни слова.

Как присутствие водопада проявляется еще вдалеке от него ровным нарастающим гулом, а потом – особенной влажной свежестью зелени и искрящимися на листьях каплями, так уже на дальних подступах к институту его приближение чувствовалось по резко помолодевшей уличной толпе и стайкам ярко одетых, оживленно болтающих молодых людей и девушек с портфелями, сумками и рюкзачками.

– Ты не представляешь, с кем он вчера пришел! – донесся до меня обрывок разговора. – С Кошкиной!

– Да ты что! Гонишь!

– У тебя конспект по литературе есть?

– Откуда! Сама ищу…

Наконец впереди показалось украшенное по фасаду дорическими колоннами здание храма науки. Я неторопливо поднялась по гранитным ступеням, вошла в широко открытые двери и оказалась перед стеклянной будочкой вахтерши.

Над будочкой висело грозное предупреждение: «Пропуск предъявлять в открытом виде». Но вахтерша, толстая тетя в вязаной жилетке цветов футбольного клуба «Зенит», увлеченно читала какую-то книгу в ярком переплете, не обращая внимания на многочисленных студентов и преподавателей, которые сновали взад-вперед мимо ее будки, даже и не думая предъявлять пропуска.

Я приблизилась к ее аквариуму и остановилась.

Книга, которую читала вахтерша, оказалась новым романом Марии Мымриной. Я прочла название, напечатанное кроваво-красными буквами, и невольно содрогнулась – «Съеденные на завтрак». Однако это оказался не хоррор, как я сначала подумала. На обратной стороне обложки более мелким шрифтом сообщалось, что книга посвящена производству овсяных хлопьев и прочих сухих завтраков.

Судя по тому, как увлеченно читала вахтерша, роман был интересный.

Я вежливо откашлялась, чтобы привлечь к себе ее внимание. Тетя невозмутимо перевернула страницу и продолжила читать.

Тогда я постучала в стекло костяшками пальцев.

Это произвело некоторый эффект: вахтерша встрепенулась, нацепила на нос очки, отложила книгу и гаркнула:

– Пропуск!

– А как мне найти деканат? – спросила я самым беспомощным голосом.

– Пропуск! – повторила тетка, каменея лицом. – В развернутом виде! Читать умеешь?

– Я на работу хочу устроиться, – завела я обычную песню. – У меня пропуска пока нет… А где у вас деканат?

– Без пропуска нельзя, – отрезала она и снова взялась за книгу, давая мне понять, что разговор окончен.

– Интересная книга? – осведомилась я, пытаясь завязать с вахтершей более доверительные отношения.

– Я читаю не для интереса! – строго ответила тетка, взглянув на меня поверх очков.

– А для чего же тогда? – спросила я в искреннем недоумении.

– Для повышения уровня!

Оглядев будочку вахтерши в поисках какого-нибудь предмета для дальнейшего разговора, я заметила выставленные вдоль передней стенки аквариума открытые зачетки и студенческие билеты, видимо ожидающие здесь своих рассеянных владельцев.

– Это что – столько документов теряют? – удивилась я. – До чего же все-таки студенты разгильдяи!

– Зачем теряют? – Вахтерша придвинулась к окошку и понизила голос. – Сумки у девчонок воруют! Наркоманы или еще кто… сумку украдут, деньги из нее вытащат, а документы мне подбросят… им же это без надобности. Ну, я тут выставляю – кто свою зачетку найдет, кто билет студенческий…

Я насторожилась: если весь институт знает, что сюда подбрасывают документы из украденных сумок, почему наша клиентка Маша обратилась к частному детективу, а не к вахтерше? Впрочем, может быть, сюда она уже обращалась?

– А вам документы Маши Галкиной не приносили? – спросила я на всякий случай.

– Не было, – уверенно ответила тетка. – Галкиной не было, точно. Вот Сорокина была, и еще Трескова…

Тут же она насторожилась и подозрительно уставилась на меня:

– А зачем тебе эта Галкина?

Тут к ней подбежала пухленькая девушка в розовом стеганом пальто и затарахтела:

– Тетя Галя, вам мои документы не подбрасывали? Курочкина я… Катя Курочкина… позавчера у меня сумку срезали около третьего корпуса… денег немного было, и сумка старая, а зачетку жалко, в зачетке одни пятерки…

– Вот твоя зачетка, – вахтерша протянула девушке синюю книжечку. – В следующий раз ушами не хлопай…

Пока растроганная Курочкина благодарила вахтершу, я проскользнула мимо ее будочки и скрылась в длинном институтском коридоре.

Спросив дорогу у какого-то благообразного старичка, я нашла деканат и возле него – щит с расписанием, из которого узнала, что группа Маши Галкиной должна сейчас находиться в двести сороковой аудитории, где им читают историю религии. Но прежде всего я решила обследовать место преступления, то есть двести восьмую аудиторию, именно там у Маши-растеряши Галкиной увели сумку.

Аудитория оказалась открыта, там никого не было. Я остановилась на пороге и огляделась. Как учил дядя Вася, первое впечатление иногда бывает самое верное, им нельзя пренебрегать. Потом глаз может замылиться и не заметить мелочей.

Я увидела небольшую комнату, три ряда парт, далеко не новых, доску и стол преподавателя. Окна были большие, почти до полу, очень грязные и без занавесок. Все понятно, сквозь такое стекло и так свет едва проходит. А мыть невозможно, поскольку они навсегда заклеены. Хоть бы студентов на субботник собрали, чтобы навели порядок в родном вузе… Подоконники, широкие и пыльные, не мыли, наверное, недели две, если не больше. Уборщица в этом университете явно не перетруждается. Вместо нормальных форточек наверху открывались фрамуги.

Я вспомнила Машины слова о том, что открываются форточки только летом, в жару. Очевидно, выбирают самого высокого парня на курсе, он забирается на подоконник и дергает за ручку.

Сей факт мне на руку, поскольку ясно, что выбросить сумку в окно никак не могли. Потому что я все же никак не могла отделаться от некоторого недоумения.

Сумка – это ведь не кошелек, его спрятал в карман и убежал. Сумка у Маши была большая, чтобы все тетрадки и учебники помещались, меньше портфеля, конечно, но достаточных размеров. Каким же образом ворюга ее вынес из аудитории? Ну конечно, все толпились возле преподавателя, но не ослепли же они в самом деле!

– Вы не меня ждете? – раздался голос от двери.

Я оглянулась и оторопела. В аудиторию вошел такой красавец, что глазам стало больно. Длинные волосы, небольшая аккуратная бородка, темные горящие глаза озаряют окружающих неземным светом… – Иисус Христос, да и только!

Одет был сей библейский персонаж в свободную блузу, какие носят художники, только у них она заляпана краской.

– А вы…

– Зоренко Геннадий Серафимович, к вашим услугам, – он белозубо улыбнулся. – Какое у вас дело?

Да, понятно теперь, что после занятий все студентки сгрудились у стола преподавателя, никак не могли с ним расстаться!

– Простите, – я сделала вид, что смутилась, – у меня никакого дела нету, просто много слышала о вас от своей подруги.

– Надеюсь, только хорошее? – Он подошел ближе и заглянул мне прямо в душу своими удивительными глазами, из чего я сделала вывод, что Геннадий Серафимович прекрасно знает о том впечатлении, которое производит на молоденьких студенток. Но я-то уже давно вышла из этого возраста!

Вы спросите, для чего мне понадобилось с ним кокетничать? Потому что на плече у господина Зоренко висела огромная полотняная торба. В такую не то что сумку, свежего покойника упрятать можно!

Тьфу, типун мне на язык, покойника нам тут еще не хватало!

Геннадий Серафимович открыл торбу и достал оттуда альбом с репродукциями, большую папку с гравюрами и еще какие-то тетрадки. Вещей в торбе не убавилось.

– Все мое ношу с собой! – усмехнулся он, перехватив мой заинтересованный взгляд.

Надо думать, мои подозрения беспочвенны, подумала я, ведь говорила же Маша, что Геннадий Серафимович все время сидел, окруженный студентами, и сумку взять никак не мог. Впрочем, Маша много чего говорила. А еще больше недоговаривала. Это мы проясним вскорости.

– Не буду вам мешать! – Я с сожалением оторвалась от созерцания неземных глаз господина Зоренко. – Всего хорошего!

– А могу я узнать, как вас зовут? – Он подался ко мне, стремясь удержать, но задел папку, и рисунки высыпались на пол. Там были фрагменты старых зданий, замков и крепостей. Пока Геннадий Серафимович их собирал, я улизнула.

На лестничной площадке я погляделось в большое зеркало. Откровенно говоря, ничего особенного. Собираясь на разведку, я оделась нарочито скромно, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Волосы тоже заколола почти гладко, глаза едва подвела. Так что вовсе незачем было господину Зоренко проявлять ко мне повышенный интерес. Не в том я виде, чтобы такой импозантный мужчина не хотел меня отпускать. И это в институте, где полно хорошеньких молоденьких студенток, которые влюблены в него если не все, то через одну! Может, он просто самый обычный бабник, который не пропускает ни одной юбки? Да бог с ним совсем…

Я поднялась на второй этаж и нашла двести сороковую аудиторию.

Дверь аудитории была закрыта – видимо, лекция еще не закончилась.

Стараясь не скрипеть, я приоткрыла дверь и проскользнула в помещение.

Как обычно в институтских аудиториях, скамьи располагались амфитеатром, спускаясь к столу преподавателя.

Лектор, крупный представительный мужчина лет пятидесяти с роскошной седой гривой, не сидел за столом. Он метался по сцене, как ярмарочный зазывала, размахивая руками, и вещал хорошо поставленным голосом:

– В этом диком мире, лишенном порядка и цивилизации, в мире, где все воевали со всеми и на каждом шагу путнику грозили грабители и разбойники, только монастыри были оплотом цивилизации и культуры! Только монастыри могли обеспечить сохранность произведений культуры и искусства!

В первых рядах сидели явные отличницы, не спуская глаз с преподавателя и ловя каждое его слово. Разумеется, они его не только слушали, но и записывали, причем некоторые, как я заметила, под копирку – для себя и «для того парня».

На задних рядах все занимались своими делами – одна девушка вдумчиво красила ногти, другая писала эсэмэску, двое лохматых парней играли в шахматы, поставив на скамью между собой маленькую доску.

Я пригляделась к Машиным однокашникам, и первое, на что обратила внимание, – в основном все студенты и особенно студентки были очень хорошо одеты и явно не бедны. На скамейках небрежно валялись дорогие куртки и пальто, даже несколько норковых шубок. И сумки у них были такие, какие мне самой и не снились, – две или три настоящие Luis Vuitton, причем не китайская подделка, а самый что ни на есть оригинал, уж поверьте мне, одна от Gucci, одна от Chanel…

И вот что я подумала: почему при таком богатом выборе неизвестный воришка польстился на скромную Машину сумку, а не взял одну из этих дорогущих?

Возможно, потому, что Машина сумка удобнее лежала, попала, так сказать, под руку…

Возможно, но все же некоторые сомнения у меня остались. Не все укладывалось в эту версию.

– И только в монастырях, – доносился до последних рядов рокочущий голос лектора, – только в монастырях развивалась наука – астрономия, химия, медицина…

– Шах и мат! – радостно завопил один из шахматистов.

– Что там происходит? – рассвирепел лектор. – Молодые люди, я вам не мешаю?

– Викентий Константинович! – бросилась на помощь однокашникам одна из отличниц. – Я не успела записать, какие науки развивались в монастырях, – алхимия, астрология, а еще какая?

– Как вы меня слушали, Филимонова?! – возмущенно зарокотал преподаватель. – Удивляюсь на вас! Вы такая серьезная, ответственная студентка и так невнимательны! Алхимия и астрология не имеют никакого отношения к науке! Это лженауки, которые пробиваются рядом с подлинно научными знаниями, как сорняки рядом с лекарственными травами и злаками! Разумеется, в монастырях им не было места… там, как я вам уже сказал, развивались химия, астрономия, медицина, а также история, математика и другие науки… Выдающийся средневековый ученый Николай Кузанский был архиепископом, великий Роджер Бэкон был монахом-францисканцем…

– Извините, Геннадий Константинович! – пролепетала отличница с виноватым видом. – Наверное, я неправильно расслышала… мне показалось, вы сказали…

Лектор хотел ей что-то возразить, но в эту самую секунду раздался звонок, извещающий о завершении занятия. Студенты повскакали с мест, зашумели и потянулись к выходу. Я заметила среди них нашу клиентку и окликнула ее:

– Маш, постой, поговорить надо!

Увидев меня, она переменилась в лице, испуганно огляделась. Рядом с ней шла довольно эффектная девица в красном пальто, с рассыпанными по плечам темными волосами.

– Лен, ты иди! – обратилась к ней Маша. – У меня тут кое-какие дела…

Брюнетка пожала плечами, выразительно хмыкнула и удалилась из аудитории.

– Зачем вы… ты… зачем ты пришла сюда? – проговорила Маша вполголоса, подойдя ко мне.

– Вот интересно! – Я оглядела ее с ног до головы. – Как же ты хочешь, чтобы я нашла твою сумку, не побывав на месте… преступления? Я, между прочим, работаю над твоим делом!

– Тсс! – она прижала палец к губам, завертела головой. – Я не хочу, чтобы пошли разговоры…

– Ну, пойдем в какое-нибудь местечко, где можно спокойно поговорить! – смилостивилась я. – Есть тут поблизости какое-нибудь кафе или бистро?..

– Конечно! – Маша заторопилась, вышла из помещения и вскоре привела меня в небольшую кофейню, расположенную здесь же, в институтском здании.

Мы взяли по чашке кофе и устроились в уголке зала.

– Вот что, подруга, – негромко проговорила я, как только мы сели за стол, – колись.

– В каком смысле? – испуганно пролепетала Маша.

– В самом прямом. Признавайся честно, в чем дело с твоей сумкой. Как же мы с Василием Макаровичем найдем, если ты не говоришь нам правду?

– С чего ты это взяла? – лепетала она, пряча глаза. – Я вам сказала правду…

Тут уж я окончательно убедилась, что она темнит. Это было у нее прямо на лице написано.

– Я тебе объясню, – начала я, сверля ее пристальным взглядом, который долго отрабатывала перед зеркалом. – У вас здесь часто воруют сумки, это я уже выяснила…

– Ну да!.. Вот и у меня украли…

– Подожди, не перебивай. Ты сама сказала, что ничего особенно ценного у тебя в сумке не было, только документы. А как раз документы из украденных сумок подбрасывают вахтерше тете Гале. У нее там целый склад скопился зачеток и студенческих билетов. Так что никому из студентов не приходит в голову обращаться к частным детективам, все просто идут к тете Гале. Это и проще и дешевле – подарить ей коробку конфет, и дело с концом!..

– Я у нее уже спрашивала… – отозвалась Маша, опустив глаза. При этом вид у нее был самый подозрительный.

– Нет, не убедила! Ты – девушка небогатая, так?

– Ну, так… – признала она очевидное.

– А наши услуги стоят не так уж дешево, хотя и дешевле, чем у других агентств… Нет, подруга, ты нам сказала, может быть, и правду, но уж точно не всю!..

Она потерянно молчала, и я предприняла еще одну попытку расколоть девчонку:

– Опять же, я посмотрела сегодня на твоих приятелей, с кем вы вместе грызете гранит науки и искусства, и убедилась, что у них полно сумок, гораздо более привлекательных для вора, чем твоя. Одна сумка от Luis Vuitton стоит не меньше двадцати тысяч. И денег в ней явно больше, чем в твоей… так что у тебя концы с концами явно не сходятся! Если ты хочешь, чтобы мы нашли твою сумку, – говори правду! Иначе мы тебе ничем не сможем помочь!..

Маша, конечно, возразила бы, что за дорогими сумками и следят внимательнее, но, видно, воля к сопротивлению уже подошла к концу, и она сдалась:

– Ну да, ну да! Я не все сказала… в этой сумке была одна дорогая вещь…

Она снова замолчала, и мне пришлось ее поторопить:

– Ну, уж если начала – продолжай, а то мы только впустую тратим время. Которое, между прочим, ты оплачиваешь!

Она вздохнула и продолжила:

– Там был кулон. Очень дорогой и красивый. И самое главное – чужой… мне его непременно нужно к следующим выходным вернуть! Непременно…

– Уже лучше! – оживилась я. – Кулон – это что-то конкретное, а то – сумка, документы! Кому они нужны-то…

Маша надолго замерла, уставившись в пустую чашку из-под кофе, словно собралась гадать на кофейной гуще. Нет, определенно, слова из этой тетехи приходилось вытягивать клещами!

– Ты пирожные любишь? – решила я сменить тему.

– Я сладкого не ем! – Она отшатнулась от меня так резко, что едва не уронила стул. – Я на диете…

– Болеешь, что ли, чем? – полюбопытствовала я – так, для разговора.

– Нет, просто стараюсь сохранить фигуру…

Фигуру… Я оглядела ее всю, с ног до головы – худущая, бледная, «краше в гроб кладут», как говорила моя бабушка. Ручки-ножки тоненькие… «Были бы кости, а мясо нарастет» – эта фраза тоже из бабушкиного репертуара, однако в Машином случае и косточки какие-то ненадежные.

– Ты посиди пока тут, только не убегай, все равно найду! – пообещала я строго.

Маша и сама поняла, что ей никуда от меня не деться, и покорилась судьбе, только в глазах ее блеснули слезы. Но я не стала поддаваться неуместной жалости. В конце концов, она сама к нам обратилась, а всякая инициатива, как известно, наказуема!

За стойкой стояла симпатичная тетенька в белой крахмальной наколке. Она улыбнулась мне и указала на стеклянный прилавок. Для Маши я выбрала булочку с маком и горячий бутерброд с ветчиной и сыром. Для себя – один бутерброд, потом махнула рукой и, поддавшись на уговоры буфетчицы, попросила еще шоколадную конфету с орехами.

Вернувшись за столик, я застала там колоритную компанию. Трое парней самого удивительного вида стояли над Машей и оживленно переговаривались. Один был высокий, как жердь, руки его, непропорциональной длины, висели едва ли не до колен. Именно висели, а когда он двигался, то свободно болтались, как у тряпичной куклы. Половину его лица закрывали длинные и жидкие волосы тускло-серого цвета. Второй был пониже ростом и вовсе лысый. Или, скорее, бритый наголо, зато на подбородке виднелась бороденка самого гнусного вида, а в ухе – массивная серебряная серьга. На нем красовались джинсы, разорванные в самых различных местах, и куцый джемперок с вытянутыми локтями. Третий был маленький и вертлявый, пышные черные волосы вились кольцами, он прихватывал их резинкой. На нем болталась какая-то бесформенная хламида, до того пестрая, что у меня зарябило в глазах.

– Галкина, ты чего тут сидишь? – говорил лысый, нависая над Машей. – Кофеем надираешься? А на лекцию кто за тебя пойдет?

– Малкина у нас и так умная, Гоголя с Гегелем не путает, – усмехнулся высокий. – Ей лекции ни к чему.

В общем, шел обычный студенческий треп, и совершенно незачем было Маше бледнеть и ерзать на стуле.

– Ребята, идите, я занята, – дрожащим голосом проговорила она, но на троих прохиндеев это не произвело никакого впечатления.

– Палкина занята? – весело изумился чернявый. – И чем это, интересно знать? Какие-такие у нее дела?

Маша сделала попытку привстать и оглянулась на меня. Тут же высокий нажал ей на плечи и насильно усадил на стул. Лысый перехватил ее взгляд и воззрился на меня.

– О, ребята! – заорал он в полном восторге. – Я понял! У Чалкиной завелся сердечный друг – вот эта вот тетя! Галкина, да ты лесбиянка? Не бойся, мы никому не скажем!

– Силиконов, прекрати! – закричала Маша на грани истерики. – Как ты можешь?

Я поняла, что передо мной стояла неразлучная троица – Звонарев, Силиконов и Каплер – те трое парней, которые остались последние в аудитории вчера, когда у Маши украли сумку. Понятно теперь, почему Маша ничего им не сказала, все равно ничем не помогли бы, а только гадостей наговорили.

– Уж извините, что нарушили ваше уединение! – глумливо расшаркался чернявый. – Что ж ты, Палкина, нас с дружком не познакомишь? Не чужие все-таки…

– Вот именно! – Лысый ловко ввинтился между нами и схватил с тарелки булочку с маком.

Я оторопела от такой наглости, а этот паразит откусил едва ли не половину и положил булку снова на тарелку.

Я, конечно, девушка не то чтобы скромная, но неконфликтная. Сама на скандал нарываться никогда не стану, а если меня обругают, к примеру в общественном транспорте, предпочитаю лишний раз промолчать. И в семейной жизни вечно я своему муженьку уступала. За что и получила. Но сейчас я находилась на работе, и это придавало мне решимости. Кроме того, дядя Вася в доступной форме объяснил мне, что профессия частного детектива довольно опасная, и показал несколько простых способов, как можно постоять за себя.

Я поставила тарелку на стол, и через наши головы к ней тут же потянулся самый высокий из парней. Своей длинной клешней он нацелился на мою конфету. Но не тут-то было. Я довольно чувствительно ударила его по руке и тут же всем весом наступила ему на ногу. Парень охнул и отскочил от стола, ему стало не до конфеты.

– Теперь с тобой, – сказала я лысому, пренебрежительно окидывая взглядом его драные джинсы. – Не холодно? Яйца не отморозишь? Или они тебе не нужны? – Я указала глазами на серьгу в его ухе.

Где там носят эти голубые серьгу, в каком ухе, в левом или правом, мне без разницы, права я была или не права насчет лысого, но он, кажется, обиделся. Во всяком случае, очень удивился – похоже, впервые получил отпор.

– А теперь, козлы, срочно отвалите от нее как можно дальше! – сурово сказала я. – Ты, голодный, булочку можешь доесть, если уж совсем обнищал, я Маше еще куплю.

– Ребята, – очнулся чернявый, – что она себе позволяет?

Быстрым движением я схватила его за волосы и дернула изо всех сил. Волосы выдержали – крепкие, густые, зато у парня чуть искры из глаз не посыпались.

– А тебя, гаденыш, отдельно предупреждаю, – прошипела я, – чтобы близко возле Маши не видела. Иначе будешь иметь дело со мной! Понял или повторить еще раз?

Напоследок я еще сильнее дернула его за волосы.

– Девочки, ваши бутерброды готовы! – крикнула буфетчица от стойки. – А для тебя, Силиконов, у меня вчерашние булочки есть, так и быть, даром отдам, если ты такой голодный!

Оказывается, она все слышала. И подмигнула мне, подавая горячие бутерброды.

– Чего они к тебе прицепились? – поинтересовалась я, когда вся компания позорно ретировалась.

Маша молча пожала плечами.

– Ты что, подальше послать их не могла?

– У нас так не принято… – прошелестела она.

– Чего? – Я едва не подавилась ветчиной. – Не принято подонков на место ставить?

– Они не подонки, а интеллектуалы, – высказалась Маша, – у них свой образ мыслей. Этот Силиконов – вообще гений, он такую работу написал о влиянии иранской миниатюры на развитие русской иконописи, что все ахнули!

– Не знаю, может, он и гений, – в сомнении ответила я, – но по поведению полный урод и хам. Видят, что ты, как треска вареная, не можешь их отшить, они и лезут.

Маша молчала, подавленно глядя в тарелку.

– Ладно, – опомнилась я, – мы от темы отвлеклись. Давай-ка ты мне подробненько расскажешь о своем кулоне, как он выглядел и, самое главное, откуда он у тебя взялся.

Понадобилось впихнуть в нее бутерброд и мою шоколадную конфету, чтобы у этой несчастной появились силы для рассказа.

Маша Галкина жила вместе с матерью, отца у нее никогда не было. Откровенно говоря, в детстве она и маму не помнит – та всегда работала, возвращалась домой очень поздно. Машу воспитывала бабушка, но не родная, а двоюродная, мамина тетка. Тетка эта жила отдельно, но приезжала каждый день, если Маша болела или в садике был карантин. В остальное время Маша допоздна сидела в садике, в полутемной комнате – в группе гасили свет для экономии электричества. Дежурная воспитательница сердилась на Машину маму, что та приходит позже всех, но высказать ей свои претензии боялась – мама могла так отбрить, что закачаешься, да еще и директрисе нажаловаться.

С мамой вообще люди старались как можно меньше общаться – их отпугивал ее колючий взгляд и суровое выражение лица.

Вечерами мама с Машей почти не разговаривали – мама раз и навсегда объяснила дочери, что она много и тяжело работает, дома ей нужно хоть немного отдохнуть, и чтобы Маша не лезла к ней со всякой ерундой.

Так что Маша с малых лет привыкла занимать себя сама. Она вообще росла тихой, послушной девочкой, робкой и незаметной.

Однако лет в пять все же поинтересовалась, где ее папа и почему она его никогда не видела. Вопрос этот она решилась задать бабушке. Та расстроилась, погладила ее по голове и купила внеочередное мороженое. Но Маша не отставала, тогда бабушка посоветовала ей обратиться к маме.

– Что я, крайняя, в самом деле! – говорила бабушка по телефону своей близкой подруге тете Вале. – Сама напортачила, сама пускай и отдувается! А я тут при чем, как я ребенку все объясню?

Маша тогда не поняла, что значит «напортачить», но вечером за ужином выпалила, дивясь собственной смелости:

– Где мой папа?

Мама вздрогнула и выронила вилку. И долго искала ее под столом. А когда снова села на стул, то взгляд был такой же, как всегда, – холодный и колючий.

– У тебя его нет! – отрезала мать и налила себе чаю.

– Так не бывает! – Маша вспомнила, как в садике Танька Соловьева стремглав несется к синей машине, откуда машет ей светловолосый кудрявый дядя, как другой дядя, постарше, с седыми висками, ждет Димку Крутикова и при встрече подбрасывает его высоко в воздух. Даже у толстого картавого Кольки Голубца есть папа – маленький, кривоногий, от которого противно пахнет, а воспитательница ругается и говорит, чтобы не приходил за ребенком пьяный.

– Так не бывает, – повторила Маша, как могла твердо, – у всех детей есть папа.

– Он с нами не живет, – мама говорила, почти не разжимая губ.

– Почему? – Маша уже перестала удивляться своей смелости.

– Потому что он нас бросил! – Мама повысила голос. – Он нам не нужен, мы прекрасно проживем и без него! И чтобы больше я не слышала от тебя никаких разговоров на эту тему!

Когда мама повышает голос, лучше с ней не спорить, эту истину Маша усвоила с пеленок. Ужин закончился в полном молчании, Маша даже, давясь, доела ненавистные резиновые сосиски.

У бабушки все было очень вкусно, она пекла румяные пироги с капустой, жарила замечательные блинчики с яблоками, Маше очень нравилось заворачивать их аккуратными треугольничками. Иногда они с бабушкой вместе пекли песочное печенье – бабушка раскатывала тесто, а Маша формочками вырезала из него различные фигурки. Еще ей очень нравились слоеные пирожки с мясом – крошечные, на один укус, смеялась бабушка.

Дома же вечно были сосиски, даже в выходной, мама повторяла, что ей некогда готовить для Маши разносолы.

О папе они больше не говорили, но Маша много про него думала. И сумела вызвать в душе одно воспоминание: сильные мужские руки поднимают ее в воздух, она прижимается к слегка колючей щеке, а земля где-то далеко внизу.

Возможно, это и был папа? И что значит – бросил? Взял на руки и бросил вниз? Маша такого не помнит, хотя, если падать с такой высоты, было бы больно. Вон позавчера она споткнулась и расшибла коленку, мама еще очень рассердилась, потому что пришлось возвращаться, чтобы переодеть рейтузы, так коленка болит до сих пор…

Маша больше не смела задавать вопросы про папу, но мама сама нет-нет да и напоминала ей, что папа Машу бросил и не хочет ее знать. К тому времени уже в школе Маша узнала, что бывают семьи, где родители расходятся, но папа хотя бы раз в месяц встречается с ребенком и дарит ему подарки. Или даже берет с собой в отпуск.

У Маши было все самое необходимое, раз в полгода мама брала ее в магазин и покупала все, что нужно, особенно не выбирая. А желанные подарки всегда приносила бабушка. Мама только поднимала брови, видя обновки и игры, но ничего не говорила, ей было некогда. Отдыхать Маша с бабушкой ездили в дом отдыха под Зеленогорском. Свой отпуск – не больше десяти дней – мама проводила в санатории без Маши.

Маша привыкла к такой жизни, она любила бабушку, которая баловала внучку, как могла, обращалась с ней ласково. Они много гуляли по лесу, бабушка рассказывала Маше про каждое дерево и про каждый цветочек, названия были какие-то забавные – «венерин башмачок», «разрыв-трава», «болиголов», «зверобой»…

Как отдыхать с мамой, Маша понятия не имела. В те короткие часы, что они проводили вместе дома, мама вечно выглядела хмурой и озабоченной, часто разговаривала по телефону отрывистыми фразами и допоздна просматривала какие-то бумаги. Маша своим детским умом понимала ясно, что там, в лесу, среди деревьев и трав мама была бы неуместна. Там люди гуляют расслабленно, с улыбкой на лице вдыхают воздух, напоенный ароматом нагретой сосны. Или присаживаются на бревнышке, подставив лица неяркому лесному солнышку. Маша не представляла свою мать в простом летнем платье в цветочек, она привыкла видеть ее всегда в деловом костюме.

Об отце Маша не вспоминала, не было в ее жизни такого понятия. К тому же мама так часто твердила, что Маша была не нужна ему с самого начала, что девочка наконец уверилась, что мать права.

Скандал разразился, когда Маше было тринадцать лет. Маме на работу позвонила какая-то женщина, представилась женой ее бывшего мужа и очень просила, чтобы мама брала с ее мужа поменьше денег – дескать, у них трудное финансовое положение, она сейчас не работает, а у нее, матери, деньги и так есть, она зарабатывает гораздо больше, чем отец ее дочки.

Неизвестно, что ответила ей Машина мама – возможно, стала отнекиваться и объяснять, что денег с Машиного отца она никогда не брала, возможно, грубо обругала – она это умела. А скорее всего, просто повесила трубку. И поехала к бабушке, потому все происходило во время весенних каникул, и Маша жила там. Мама приехала днем, уйдя с работы, что было делом неслыханным.

Ух как она кричала! Оказывается, бабушка все это время поддерживала связь с Машиным отцом, рассказывала о Машиной жизни, показывала фотографии, брала у него деньги, на которые покупала Маше одежду и подарки вроде бы от себя. Бабушка пыталась оправдываться – она ничего плохого не делала, копейки из тех денег себе не взяла, ребенку пыталась жизнь облегчить…

Мать была в такой ярости, что Маше хотелось спрятаться в шкаф, чтобы не видеть малинового лица и капель пота, стекающих по подбородку на воротник очередного делового костюма. Или закрыть глаза и очутиться далеко-далеко от этой комнаты, которую Маша так любила, от воплей матери, ее колючего ненавидящего взгляда, ее ранящих слов.

Бабушка внезапно махнула рукой и села на диван, напряженно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Чтобы я тебя больше возле ребенка не видела! – отчеканила мать холодным голосом, внезапно успокоившись. – Не смей даже звонить! Знать тебя не желаю!

Бабушка ничего не ответила, она сидела бледная, и губы ее дрожали.

Мама схватила Машу за руку и ушла. Всю дорогу они молчали, Маша боялась сказать хоть слово. Дома мать собрала все подарки, что Маша получала от бабушки за много лет и выбросила их в мусоропровод. Маша снова не посмела перечить.

– Чтобы больше не смела ходить к этой… к этой… – мать сделала над собой явственное усилие, чтобы не сорвалось бранное слово.

«Как они мне все надоели! – думала Маша, лежа ночью без сна. – Все время врут, уже невозможно понять, как же все обстоит на самом деле. Был ли он вообще – мой неизвестный папа? Если он есть и живет в нашем городе, отчего бабушка никогда о нем не говорила? Тоже врала…»

После того случая мама накупила Маше всевозможных тряпок, а также плеер, компьютер и еще многое другое. Теперь она никогда не отказывала Маше в деньгах, только просила сказать, на что они нужны. Деньги у мамы водились, она отлично зарабатывала, они поменяли квартиру, купили новую мебель, плазменный телевизор и музыкальный центр. Машина маме не требовалась, теперь каждое утро у подъезда ее ожидала служебная «Ауди» с водителем – солидным немногословным Михаилом Петровичем. Мама работала главным бухгалтером крупной торговой фирмы и буквально пропадала на службе. Но Маша не была предоставлена самой себе, мама нашла женщину, которая убирала квартиру, готовила и даже встречала иногда Машу, когда она возвращалась домой после художественной школы.

Это тоже было новшеством. Маша с детства хорошо рисовала – привыкла проводить долгие часы одна с альбомом и красками. Поначалу мама и слышать не хотела о рисовании – баловство это, несерьезное занятие, но после разрыва с бабушкой вдруг уступила.

Летом мама отправляла теперь Машу на теплое море – в Болгарию или в Турцию, на зимние каникулы – в Европу. Маша повидала много красивых городов, жизнь вообще повернулась к ней яркой стороной. А про бабушку она забыла. Просто все, связанное с бабушкой, вылетело у нее из головы.

– Простить себе не могу, что была такой скотиной. – Маша отпила остывший кофе и поморщилась, – просто наваждение какое-то на меня нашло, как будто одурманили…

– Ты давай покороче, к кулону переходи, – посоветовала я, поглядев на часы – как бы не опоздать…

Прошло два или три года, продолжала Маша, и как-то в доме раздался звонок. Звонила бабушкина старинная и очень близкая подруга тетя Валя. Ни о чем не спрашивая, она сухо сообщила, что бабушка очень больна и хочет видеть Машу. И пускай Маша поторопится, потому что промедление смерти подобно.

Маша прижала к груди пикающую трубку и села в прихожей прямо на пол, стараясь унять колотящееся сердце.

– Ты чего, Маш? – выглянула в прихожую домработница Дарья Ивановна. – Кто звонил-то?

– Да так… – выговорила непослушными губами Маша, – мальчишки из школы.

Дарья Ивановна скрылась на кухне, она в дела хозяев никогда не вмешивалась, у нее своих забот хватало. Зять с дочкой все время ссорились, раза два в неделю крупно скандалили и даже били посуду. Дарья Ивановна отдыхала в тишине Машиной квартиры от криков, жалоб соседей и визитов участкового.

Маша полетела к бабушке и застала ту – слабую, страшно похудевшую, с седым ежиком волос на трясущейся голове. Она долго плакала, стоя на коленях возле кровати, а бабушка гладила ее по голове и шептала, что все пройдет, а сейчас Маше нужно успокоиться, потому что бабушка хочет с ней серьезно поговорить.

– Ты уже взрослая, – сказала бабушка, – паспорт получила. Пора и тебе все узнать, сама потом будешь решать, кто – прав, а кто – нет.

Она рассказала, что Машины родители поженились молодыми и знакомы-то были недолго. Поэтому и не успел Володя как следует свою невесту узнать. А у нее характер такой, что ни замуж выходить, ни детей рожать ей вообще не следовало. Работа у нее ответственная, справляется отлично – вот и слава богу, работай себе да радуйся! А семью заводить не стоило, та ей только мешает… Она же не женщина, а калькулятор, отчет бухгалтерский с сухими цифрами. И еще упряма очень, характер твердокаменный. Ничьего мнения не слушает, на чужих ошибках не учится, себя очень высоко ставит, считает непогрешимой. И два цвета только признает – черный да белый, никаких полутонов. Дорогу – только прямую, никаких там тебе хитроумных поворотов да сглаживания острых углов. Может, при ее работе такой характер и хорош, а уж в семейной жизни… Ни один мужик такую жену долго не вынесет, разве уж совсем завалящий подкаблучник.

Машин отец не такой оказался, он поначалу-то веселый был, ласковый, песни пел, на гитаре играл. Да только как стали они ссориться – да ладно бы еще так, по мелочи, как говорят, милые бранятся – только тешатся. Так нет, у Анны характер тяжелый, уж если поссорится, то ни за что первая к мужу не подойдет. Будет молчать весь вечер, а молчание такое тяжелое, как будто утюг чугунный на темечко положили. Может два дня не разговаривать или редкие слова сквозь зубы цедит. Какой мужик такое одобрит? Вечно себя виноватым чувствовать, когда и грехов-то нету… Мужику ласка требуется, слово душевное, поцеловать да по головке погладить… Ну, а когда дома такого нету, то всегда найдется какая-нибудь, кто поглядит ласково да приголубит сердечно…

В этом месте бабушка закашлялась и долго сидела, откинувшись на подушки, держа Машу за руку, потом заговорила снова.

– В общем, ничего такого и не было с Володей. Ну, завел какую-то девчонку молоденькую, гулял с ней да в подъезде целовался – по тем временам места для встреч трудно найти было. Анне, ясное дело, быстро донесли, она и разбираться не стала: выставила чемодан на лестницу – духу твоего, сказала, чтоб не было, и дочку никогда больше не увидишь, сама проживу и помощи от тебя никогда в жизни не попрошу! Он – ко мне, вот тут на этом диване прямо головой о стенку бился, виноватил себя как мог, а я считаю – не права Анна была тогда. Тебе всего полтора года исполнилось, несправедливо это – ребенка отца лишать. Но Анна сказала – как отрезала. Один раз решила – и на всю жизнь, меня и слушать не стала. А папа твой погоревал, да и уехал в Сибирь деньги зарабатывать. Лет через пять вернулся, зашел ко мне, и решили мы с ним, что все подарки, что он тебе купит, вроде как от меня будут. И подкормлю тебя на его деньги, на мою-то пенсию не больно разъешься. Так и жили. У него другая жена тогда появилась, вроде бы ничего они жили, только детей не народилось, а он хотел. А потом что-то не заладилось у них с женой, и решила она ему напоследок гадость сделать. Володя-то все ей рассказал про то, что Анна с тобой ему видеться не разрешает, ну и про наш договор… Бабы ужас до чего хитрыми бывают, улестит, да все и выведает, когда он расслабится… Она и позвонила Анне, вроде бы по-хорошему, а на самом деле чтобы напакостить мужу перед разводом. Тоже та еще стерва, Володе на жен не везло.

Ну, а что потом было, ты и сама знаешь…

Бабушка задышала тяжело и часто, потирая левую сторону груди.

– Прости меня! – Маша сунулась лицом в старенькую простыню. – Прости! Я не должна была тебя бросать!

– Да что уж теперь… – бабушка слабо улыбнулась, – я ведь знаю, каково тебе с матерью, с ней лучше не спорить… Ты вот что… – слабой рукой она пошарила под подушкой и протянула Маше скомканную бумажку, – вот тут адрес отца твоего и телефон. Если захочешь, сама ему позвони. Ну не сейчас, так потом…

Маша не глядя сунула листок в карман джинсов. Бабушка внезапно побледнела до синевы и схватилась за горло.

– Плохо мне… – прохрипела она, – воздуха нету!

Перепуганная Маша кинулась к телефону. Приехавшая «Скорая» забрала бабушку в больницу, потому что за одинокой старушкой некому было ухаживать дома.

На следующий день Маша пошла в больницу. Для того чтобы у бабушки были сносные условия, требовалось много денег. Маша быстро истратила все, что у нее имелось, залезла в сервант – там лежали деньги, выдаваемые Дарье Ивановне на хозяйство, продала по дешевке плеер и «наладонник». Деньги улетали, как в трубу… Тогда Танька Соловьева согласилась взять за четверть цены новую кожаную куртку, которую мама привезла Маше из Италии.

Бабушка пролежала в больнице всего неделю и умерла ночью, не приходя в сознание. Маша явилась домой в четыре утра, до того она сидела в пустом больничном коридоре, ожидая, что выйдет сестра и скажет, что с бабушкой все кончено. А когда это случилось, Маша побрела домой пешком через весь город, удивительно, что с ней ничего не случилось глубокой ночью.

А дома в это время разразился жестокий скандал. Мать вздумала требовать отчета у Дарьи Ивановны по поводу хозяйственных денег. Та не стала покрывать Машу – относилась она к девчонке в общем неплохо, но в хозяйские дела предпочитала не вмешиваться. Дарья Ивановна рассказала хозяйке, что Маша продает вещи и где-то пропадает целыми днями. Она была полностью в курсе истории с курткой – Танька Соловьева ничуть не скрывалась, носила дорогую вещь с большим удовольствием и к Маше в ней заходила.

К появлению Маши мать уже полностью уверилась, что дочка связалась с плохой компанией, принимает наркотики и едва ли не грабит прохожих на улице.

Увидев дочь – бледную, трясущуюся от холода, с дикими глазами, мама сочла, что у Маши ломка, и ринулась принимать меры. Не тратя времени на пустые разговоры, она залепила Маше здоровенную пощечину тяжелой рукой. Маша сползла на пол прямо в прихожей и затихла, так что весь гневный монолог матери прошел мимо ее ушей.

Остыв, мать поглядела на Машу более внимательно, да тут еще соседи постучали в стенку, интересуясь, что за крики доносятся из квартиры Галкиных в четыре часа утра. Мама перенесла Машу на диван и, раздевая, обнаружила справку из больницы.

Похороны бабушки мама взяла на себя, то есть заплатила агенту, который и занимался всей организацией. Денег мать не пожалела, как сказала Маше тетя Валя. Она тоже очень постарела, сгорбилась, ходила с палочкой, в каких-то жутких ортопедических ботинках. Народу было мало – Маша с матерью, две соседки. Всем заправлял агент в черном костюме, с дежурно-скорбным выражением лица.

Маша все эти дни находилась в прострации. Она все делала, как велят, но ничего не чувствовала. И все время молчала.

– Ну и гадина же ты! – тихо сказала тетя Валя маме, после того как все кончилось. – Хотела бы пожелать тебе самого худшего, да вот ради нее не буду! – она указала на Машу.

Мама ничего на это не ответила, только смотрела холодным колючим взглядом. Тетя Валя плюнула на капот черной «Ауди», ожидавшей маму возле ворот кладбища, и пошла прочь, тяжело опираясь на палку. Водитель Михаил Петрович только головой покачал.

Мама взглянула на часы и заторопилась.

Маша перестала ходить в школу, она целыми днями лежала на диване, бездумно глядя в потолок, отказывалась от еды, предлагаемой Дарьей Ивановной, не слушала музыку, не смотрела телевизор – просто молчала, и это молчание наливалось в комнате свинцовой тяжестью, скапливалось в ее душе. Мама приходила поздно, очень усталая и взвинченная: что-то у них там в торговой фирме происходило – не то дела шли хуже, не то, наоборот, фирма расширялась, Маше это было совершенно неинтересно.

Она перестала спать по ночам – просто лежала без сна и напряженно думала. Кто она такая? Нелюбимый, никому не нужный ребенок. Нужна ли она маме? Конечно, нет, в противном случае разве мама вела бы себя с ней так? Всю свою жизнь Маша слышала от мамы только недовольные замечания: «Отстань! Не мешай! Не приставай со своей ерундой! Ты разве не видишь, что мать занята!» Ни разу в жизни мама не сделала дочке никакого подарка без повода, никогда не было в жизни Маши никаких сюрпризов, когда родители заранее готовятся, выясняют, что хотели получить их сын или дочь, покупают это и искренне радуются, глядя, каким восторгом загораются глаза их чада при виде заветного подарка. Маме ничего такого просто не приходило в голову. Есть у Маши все, что нужно, – и ладно.

Раньше была бабушка, она Машу любила, ей доставляло удовольствие Машино общество, но мама сделала так, чтобы теперь не осталось никого, Маша одна, совсем одна в этом мире. И в ночь смерти бабушки, в самую страшную ночь Машиной жизни, мама встретила ее руганью и пощечиной.

Такие мысли посещали Машу каждую ночь, и однажды она нашла в ящике на кухне упаковку димедрола и проглотила все двенадцать штук таблеток, запивая их водой прямо из чайника. Посидела немного, глядя в окно на пустой темный двор, на деревья с голыми черными ветвями, на обледеневшие машины. Скучно… Пусто и одиноко… Все пройдет, сказала бабушка и погладила Машу по голове…

Маша сгорбилась на стуле и надолго затихла.

Когда она снова повернулась к окну, на дереве с оранжевыми ветвями сидел кот. Кот был совершенно зеленый. У кота было шесть лап.

«Так не бывает», – в ослабленном сознании мелькнула последняя здравая мысль, Маша схватила чайник и бросила его на пол.

Мама проснулась от грохота, и Маша, прежде чем окончательно отключиться, успела показать ей пустую упаковку от таблеток.

Она пролежала в больнице больше месяца. Условия там были отличные, доктора и сестры относились к ней ласково – мама не пожалела денег. Маше поставили диагноз – нервный срыв после смерти бабушки, лечили легким успокоительным и разными процедурами. Однако после месяца такого лечения особенных сдвигов не наблюдалось – Маша по-прежнему оставалась в депрессии, мало говорила, мало ела, ничем не интересовалась. Ее показали консультанту – старому профессору с седыми кустистыми бровями. Профессор поглядел на Машу, почитал историю болезни, удалил сестричку из кабинета и сказал Маше, чтобы перестала валять дурака. Хватит мучиться детскими обидами, пора повзрослеть.

– У тебя вся жизнь впереди, а ты хочешь ее начать с психушки? – громко спросил он. – Туда, милая, ты всегда успеешь. Вот еще месяц-другой тут проваляешься, будет поздно школу заканчивать, год пропадет, отстанешь, друзей потеряешь.

– У меня нет друзей! – излишне резко сказала Маша.

– А кто в этом виноват? – не растерялся ее собеседник. – Ты сама отталкиваешь от себя людей, уходишь в себя, как в раковину, и ничем не интересуешься! Девочка, ты должна сама себя преодолеть, тогда все наладится!

После продуктивной беседы с доктором Маша осознала, что ей давно уже надоело тосковать, к тому же пришла весна и захотелось на улицу. Профессор вызвал еще в кабинет маму, и долго оттуда раздавался его сердитый бас. Криком-то маму было не взять, она на своей работе всякого повидала, могла человека одним словом, что называется, по стенке размазать. Профессор, как умел, пытался объяснить маме ее поведение. Объяснить-то он объяснил, и мама кое-что поняла, вот только переделать себя у нее не получилось. Да Маше этого уже и не требовалось.

Они все так же мало разговаривали по вечерам, только теперь это Машу не задевало нисколько. Она быстро догнала сверстников в учебе, сдала выпускные экзамены без троек и решила поступать в Университет искусств на искусствоведческий факультет. Она ждала от мамы резкого отказа – обучение там было платным и, по маминым меркам, совершенно бесполезным. Что это за профессия – искусствовед? Ни денег приличных, ни перспектив… Но мама только пожала плечами и сказала, пускай Маша делает, что хочет.

Она, как всегда, была очень занята своей работой, домой приходила поздно.

– Девочки, может, еще кофе хотите? – крикнула буфетчица от стойки.

Она вовсе не собиралась нас выгонять, просто ей было скучно. Студенты все куда-то исчезли – очевидно, начались занятия, мы с Машей сидели в кафе совершенно одни.

– Я выпью! – крикнула я. Валандаться с этой тетехой столько сил нужно, кофе меня поддержит. – Слушай, давай уж переходить ближе к делу! – недовольно сказала я.

В самом деле, сижу тут почти час, а что узнала? Понимаю, конечно, девочка расстроена, ей хочется рассказать кому-то от печки всю свою жизнь, очень, кстати, несладкую – при такой-то мамаше. Но за этим идут к психоаналитику. А мне-то платят деньги за результат, а не по часам! И к тому же Бонни дома один, а дядя Вася совершенно извелся небось в машине…

– Извини. – Маша покаянно наклонила голову, – что-то я действительно разболталась…

– Ничего, – оттаяла я, – продолжай уж…

Учиться в университете Маше нравилось. Интересные предметы, замечательные преподаватели, вот Геннадий Серафимович, он так много знает и так увлекательно рассказывает!

Глаза ее вспыхнули, даже щеки порозовели. Маша поймала мой внимательный взгляд и тут же опустила глаза в чашку.

Ребята в группе подобрались неплохие, у Маши появились друзья, и она очень подружилась с Ленкой Симаковой, прямо стала с ней не разлей вода.

На восемнадцатилетие мама подарила Маше поездку в Италию. Маша была рада побывать в стране прекрасных замков, дворцов, мостов и фонтанов. А когда она вернулась, в доме многое изменилось. Мама стала какой-то другой – постриглась, купила новую яркую одежду. Теперь вместо черной «Ауди» ее ждал по утрам у подъезда серебристый «Мерседес». И водитель поменялся – вместо солидного немногословного Михаила Петровича за рулем сидел Виталик – здоровенный мордатый парень с красным лицом и наглым взглядом, которым он обшарил Машу с головы до ног при первой встрече. Машу неприятно поразило, что Виталик, привезя маму домой вечером, никогда сразу не уезжал, а долго ужинал на кухне, а потом пил пиво и смотрел телевизор в гостиной, громко комментируя спортивные передачи.

Вел он себя в доме как хозяин, брал вещи без спроса, заходил в Машину комнату и трогал книги и диски. Дарья Ивановна, видя его на кухне, поджимала губы, но не смела ничего сказать. Ночевать Виталик не оставался, однако из прозрачных намеков домработницы Маша поняла, что в ее отсутствие случалось и такое.

И еще в доме появился пекинес Кузя – злобное скандальное существо. То ли матери его подарили, то ли отдали на время, а потом не смогли забрать, Маша не спрашивала. У Кузи был отвратительный характер – вредный и истеричный. Он грыз дорогую мебель, прятался в темном коридоре и кусал за ноги всех проходящих. По утрам он норовил устроить лужу в прихожей возле двери, так что Маше, рано выходящей из дому, приходилось быть начеку.

Дарья Ивановна, которой вменялось в обязанности кормить пекинеса и гулять с ним три раза в день, тихо его ненавидела. Но сказать ничего не смела, поскольку мама совершенно неожиданно для всех, да, пожалуй, и для себя, чрезвычайно привязалась к собаке. Кузя спал у нее на кровати, мама сюсюкала с ним, называла своим мальчиком и деточкой. Маша только дергала плечом, слыша такое.

Несколько примиряло Машу с собакой то, что Виталика Кузя на дух не выносил, при встрече с ним заливался визгливым лаем и норовил цапнуть за ногу. Тот отвечал псу взаимностью, старался вроде бы случайно наступить ему на лапу и щелкнуть по носу. Однажды после такого Кузя прокусил Виталику палец до крови. Но мама только рассмеялась и сказала, что Виталик сам нарвался.

К тому времени Маша уже знала, что фирма, где работала мама, пошла в гору, теперь она владела сетью гипермаркетов «Бонжур», и мама являлась ее главным бухгалтером, все деньги проходили через нее.

Она не стала мягче в общении, пожалуй, исчезла только нарочитая грубость. Она по-прежнему глядела на окружающих холодно и равнодушно. Исключение делалось только для Кузи.

В общем, обстановка в семье не улучшалась. И однажды Маша достала из дальнего ящика стола смятую бумажку, что дала ей бабушка, и позвонила по указанному номеру. Ответила незнакомая женщина и на просьбу позвать к телефону Владимира Петровича не стала ничего расспрашивать, а просто передала трубку Машиному отцу.

Если бы Маша уловила в разговоре хоть малую толику недовольства и фальши, она тотчас бросила бы трубку. Но в голосе отца звучала такая искренняя радость, что у нее самой потеплело на сердце.

Они встретились.

Отец… Маша каждый раз запиналась, произнося даже мысленно это слово, ее отец вполне преуспевал, был женат в третий раз на молодой привлекательной женщине, которая видела свое предназначение в том, чтобы украшать его жизнь и заботиться о муже. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд.

Маше очень нравилась их квартира – просторная, светлая, мебели мало, и воздух всегда свежий. Марина любила цветы и развела в гостиной целый сад. С отцом она была всегда ласкова, Маше иногда казалось, что чересчур. Впрочем, у нее не имелось опыта по этой части. Где ей было научиться обращаться с любимым мужчиной, с близким человеком, не дома же…

К Маше молодая жена отца относилась хорошо, встречала ее всегда приветливо, держалась ровно, дарила мелкие подарки на праздники. Она не работала, но все время была занята – посещала то курсы по фэншуй, то занятия сальсой, то танец живота… Она очень серьезно относилась к разным предсказаниям и гороскопам, первым делом расспросила Машу, в год какого животного она родилась, какой ее любимый цвет, садовый цветок и так далее.

– Твой камень – изумруд! – сказала она как-то Маше, указывая на статью в дамском журнале. – Вот, кстати, и глаза у тебя зеленые.

До сего времени Маша и понятия не имела, что у нее зеленые глаза, она считала их серыми, с бурым оттенком.

Марина раскрыла красивую перламутровую шкатулку и выложила на стол старинный кулон. Цепочка была простая, зато сам кулон… Маша даже зажмурила глаза от нестерпимого зеленого света, хлынувшего на нее от камня. Кулон имел форму шестиконечной звезды, внутри сиял крупный изумруд, звездные лучи были усыпаны крошечными бриллиантиками.

– Вот это да… – в восторге протянула Маша, а Марина уже застегнула цепочку у нее на шее.

Машины глаза в зеркале сияли почти таким же ярким зеленым светом, как и камень.

– Ну, что я тебе говорила? – торжествующе спросила Марина. – Изумруд – это твой камень!

– Отчего ты его не носишь?

– Ну… – Марина как-то поскучнела, – кулоны сейчас вообще не в моде, а мой камень – бирюза… А это… это Володина тетка ему оставила, на память…

– Интересная вещь… – Маша взяла кулон в руки. – Старинная…

Маше очень нравилось бывать у отца. За ужином обычно сидели долго и говорили. Разговоры велись самые простые – о погоде, о новом кинофильме, о жизни кинозвезд, о Машиной учебе, о путешествиях. Отец много поездил и с удовольствием рассказывал про озеро Байкал, про далекую Сибирь, про Крайний Север…

Они с Мариной часто ездили куда-нибудь и оставляли Маше ключи, потому что Марина говорила, что цветы очень любят Машу и она может доверить их только ей.

Матери Маша ничего не рассказывала, она знала, что достаточно взрослая для того, чтобы самой за себя все решать. Тем более что ничего плохого она не делала.

Мама в последнее время виделась с дочерью крайне редко. У нее появилось новое занятие – она строила загородный дом. Участок, оказывается, она купила уже давно, а сейчас подошло время для строительства. Виталик часто возил маму на стройку, мама возвращалась домой поздно, когда Маша уже спала, а иногда вообще отсутствовала. Маша не задавала никаких вопросов, ей даже нравилось, что Виталик не таскается по дому и не роется в ее вещах. Он вел себя все более нагло, при встрече окидывал таким взглядом, от которого Маша краснела, а один раз притиснул ее в темном коридоре, зажал рот вроде бы в шутку и стал шарить жесткими руками по груди.

Маша бестолково махала руками и пинала ногами пустоту, задела вешалку и на шум выглянула из кухни Дарья Ивановна со скалкой. Виталик отпустил Машу и ушел.

Вся сцена происходила в полном молчании: как уже говорилось, Дарья Ивановна в дела хозяев старалась не вмешиваться.

Маша мечтала, чтобы дом был построен, и тогда мать с Виталиком в него переедут, а она останется в квартире. И пока решила сцепить зубы и молчать.

Отец с Мариной уехали в Австрию кататься на лыжах, и когда Маша поливала цветы в их квартире, она взяла из шкатулки с перламутровой инкрустацией кулон с изумрудом.

– Вот и все… – Маша глядела несчастными глазами, как больной кролик.

– Ну что ж, теперь хотя бы понятно, из-за чего весь сыр-бор разгорелся, – медленно произнесла я, – но ты, дорогая моя, не сказала самого главного. Зачем ты взяла чужую вещь? За каким чертом тебе понадобился этот кулон?

Маша подняла на меня глаза в полнейшем смятении. Бьюсь об заклад, она очень надеялась, что я не задам щекотливого вопроса. Но я глядела уверенно, с прищуром, тогда Маша собрала оставшиеся силы и ответила:

– Вообще, это не имеет отношения к данному делу. Но… я хотела показать его одному человеку…

Просто удивительно, до чего легко я читала в душе этой девочки! И ведь никогда не замечала за собой ни особого ума, ни проницательности. И опыта житейского у меня ненамного больше ее… Хотя у нее-то совсем опыта нету… Научить некому, посоветоваться не с кем… Мать вроде бы есть, а на самом деле считай, что нету. Господи, не дай бог никому такую мамашу!

Вспомнив, каким ярким блеском загорелись Машины глаза при упоминании ее преподавателя Геннадия Серафимовича, я все поняла.

Маша тоже сообразила, что я не отстану, и тихим шепотом поведала мне, что через общих знакомых узнала, что Геннадий Серафимович появится в одной известной галерее на открытии выставки его приятеля-художника. Маша исхитрилась и тоже достала приглашение на вернисаж. План был такой: встретиться там с господином Зоренко вроде бы случайно, а уж мимо такого кулона он ни за что бы не прошел, он интересуется старинными драгоценностями.

Я подавила в душе порыв высказаться нелицеприятно про Геннадия Серафимовича. Влюбилась в него девчонка, как кошка, так что, пожалуй, за такие слова можно и чашкой в лоб от нее получить…

– Ладно, пока мы это оставим. Стало быть, кто-то охотился не за твоей зачеткой, а за старинной драгоценностью. Но тогда я уверена, что твою сумку украл не какой-то мифический воришка, который непонятно как оказался в вашей аудитории, а кто-то из своих. Кто-то, кто пронюхал о существовании кулона.

– Не может быть! – запротестовала Маша. – Я всех наших ребят хорошо знаю, они на такое не способны…

– Ладно, подруга! – оборвала я. – Люди иногда способны на такие вещи, что просто диву даешься! Вот, например, мой бывший муж… но, впрочем, это совсем другая история, и к нашему расследованию не имеет отношения. Ты мне лучше вот что скажи: показывала ты кому-нибудь кулон?

Не знаю, как у меня появилась эта мысль. Может быть, на нее натолкнуло то, как горячо она запротестовала, когда я сказала, что сумку украл кто-то из своих. Во всяком случае, по ее реакции я тут же поняла, что попала в точку: Маша завертелась как уж на сковородке и наконец проговорила:

– Никому, кроме Ленки…

– Ага, – я удовлетворенно кивнула, в очередной раз подивившись человеческой глупости. – Ленка – это та эффектная брюнетка в красном пальто, с которой ты распрощалась на пороге аудитории?

– Ленка Симакова – моя лучшая подруга! – воскликнула Маша в праведном гневе. – Не думаешь же ты, что она…

– Я пока ничего не думаю, – оборвала я ее. – А только пытаюсь по крупице выдавить из тебя подробности дела. Такое впечатление, что ты не хочешь вернуть свой кулон. То есть как раз не свой…

– Я хочу… – тяжело вздохнула моя глупая и доверчивая клиентка. – Да, вот еще: когда я показывала Ленке кулон, к нам подошел Вадик Воронко…

– Ну-ка, еще раз, медленно и подробно! – потребовала я. – Расскажи, как это происходило. Где ты хвасталась своим кулоном, кто такой этот самый Вадик…

– Я не хвасталась… – обиженно протянула она. – Я только показала…

История выглядела вот как.

Этой дурехе, конечно, ужасно хотелось похвастаться перед задушевной подружкой замечательным мачехиным кулоном. Она подгадала удобный момент между двумя лекциями, с загадочным видом отозвала Лену в дальний конец аудитории, огляделась по сторонам и достала из сумки драгоценную вещицу.

Ленка поджала губы и протянула:

– Поду-умаешь! Старье какое-то!

Это явно значило, что кулон произвел на нее сильное впечатление. Тем более что Ленка тут же добавила с явным интересом:

– Откуда это у тебя?

Маша сделала загадочное лицо. Честно говоря, она не успела придумать какую-нибудь красивую историю, а говорить правду не хотела, это было слишком скучно.

И в этот самый момент к ним подскочил Вадик Воронко и спросил, заглядывая чуть ли не в сумку:

– Девчонки, а что это вы тут делаете?

Вадик Воронко у них на потоке считается самым настоящим балбесом. Он вечно опаздывает со всеми курсовиками и рефератами, теряет библиотечные книги, забывает в автобусе пособия, путает лекции. Самым знаменитым его подвигом было, когда на втором курсе он пришел на экзамен по истории религии, подготовившись по курсу основ архитектуры, и когда преподаватель спросил его, какие он знает монашеские ордена, ответил, что знает ионический, дорический и коринфский ордер.

В общем, Ленка его быстро отфутболила, но он наверняка успел заметить красивое украшение.

– Значит, про кулон могли знать Лена Симакова и Вадик Воронко… – проговорила я задумчиво. – А то, что знают двое, – знают все. Ленка явно рассказала еще кому-нибудь…

– Она не стала бы! – горячо возразила Маша. – Она не такая!

– Ой, ну прямо! Она такое исключение из правил… а уж это ваш Вадик наверняка первоклассный болтун…

– Вадик – да, Вадик может… – погрустнела моя клиентка.

– Хорошо, – подвела я черту. – Начнем с Лены и Вадика. У вас сегодня какие еще занятия?

– Ой! – спохватилась Маша. – Я же на английский опаздываю! – Она подхватила рюкзачок, который носила после пропажи сумки, и вскочила из-за стола.

– А Ленка твоя там тоже будет? – осведомилась я.

– Все там будут, у нас контрольная! – бросила Маша на бегу. Буфетчица улыбнулась мне, оторвавшись от яркого глянцевого журнала, – мол, все они такие шебутные, студенты эти…

Пока Маша со товарищи парилась на контрольной по английскому, я переделала множество дел. Навела красоту в туалете, смоталась вниз к дяде Васе, отнесла ему стаканчик с кофе и велела быть наготове, а на обратном пути проверила у вахтерши, не подбросили ли ей Машины документы. Не подбросили, за стеклом ничего не лежало, что были – и те разобрали. Впрочем, я ничего иного и не ждала. Тот, кто украл кулон, просто обязан был немедленно выбросить сумку со всем содержимым как можно дальше. Если, конечно, он не полный дурак. Или дура.

Когда ждешь, время течет медленно. Я покрутилась перед закрытой дверью аудитории, заодно огляделась в институтских коридорах и вспомнила свои студенческие годы.

Правда, я училась в техникуме, но у нас, как мне кажется, все было как-то строже и серьезнее. Возле двери деканата висели списки «хвостистов» и расписания переэкзаменовок. А здесь вместо этого развесили фотографии каких-то старинных церквей и дворцов, репродукции картин и гравюр…

Наконец зазвенел звонок, и студенты высыпали из дверей аудиторий.

На этот раз я не приблизилась к Маше и вообще держалась в сторонке, стараясь остаться незамеченной. Этому способствовала моя неброская курточка нежно-крысиного цвета.

Зато Лену Симакову трудно было не заметить в любой толпе: ее красное пальто и длинные черные волосы буквально приковывали к себе внимание.

Она распрощалась со своими одногруппниками и торопливо зашагала к выходу из института. Однако, немного не доходя до будки вахтерши, внезапно свернула в сторону и юркнула в боковой полутемный коридор.

Я на мгновение замешкалась, но тут заметила неплотно прикрытую дверь чулана, за которой виднелись ведра и швабры.

Убедившись, что на меня никто не смотрит, я заскочила туда, сдернула с крючка синий сатиновый халат, быстро облачилась в него, обмотала голову шарфом, вооружилась шваброй и, выскочив из чулана, бросилась вслед за Леной.

К счастью, Симакова не ушла далеко: она стояла перед дверью, явно кого-то поджидая.

Я согнулась в три погибели и принялась елозить шваброй по плиточному полу, понемногу приближаясь к объекту.

Когда дядя Вася учил меня основам так называемого наружного наблюдения, он не уставал повторять, что уборщиц, дворников и почтальонов никто не замечает. Их воспринимают как часть пейзажа или как предмет мебели, поэтому, прикинувшись представителем одной из этих профессий, можно увидеть и услышать много интересного.

Вот и сейчас Лена совершенно не обращала на меня внимания. Она взглянула на часы, недовольно прикусила губу и достала из сумочки мобильный телефон, набрала номер и проговорила:

– Ну, где же ты? Я пришла, торчу здесь под дверью, как последняя дура…

Выслушав ответ, она снова прикусила губу и спрятала телефон.

Прошло еще две или три минуты. Я все еще возила шваброй по полу.

Наконец дверь распахнулась, и в коридор вышел высокий длинноволосый парень в зеленом свитере. Парень был бы, пожалуй, красив, если бы не капризно-недовольное выражение лица и кривящийся рот. Все же, если бы его подстричь и снять дурацкий свитер балахоном, они с Леной составили бы красивую пару.

Мрачно взглянув на Лену, он односложно спросил:

– Принесла?

– Принесла, – ответила девушка с каким-то непонятным выражением и что-то ему протянула.

Она явно хотела сделать это незаметно, украдкой, но он, наоборот, демонстративно поднял в руке то, что получил от нее, поднес к свету. Это была пачка денег, не очень, правда, толстая.

Я насторожилась: может быть, Лена уже продала кулон и теперь делит деньги со своим сообщником?

– Что это? – проговорил длинноволосый парень с деланым удивлением. – Это все?

Он нарочито медленно пересчитал бумажки и протянул:

– Восемь с половиной тысяч? Ты что – издеваешься надо мной? Ты же знаешь, сколько мне нужно!..

– Но, Гарик… – перебила его Лена. – Это все, что я сумела достать! Ты не представляешь, чего мне это стоило…

– Нет, это ты не представляешь! – перебил он ее резким, истеричным голосом. – Ты не представляешь, что со мной сделают! Ты же знаешь, сколько я должен… и самое главное, кому! Я же говорил тебе, какие это страшные люди!

Лена отшатнулась, как будто он ее ударил.

– Но, Гарик, это все, что я смогла! – воскликнула она. – Если бы ты знал… но ты не хочешь ничего знать!

– Это ты не хочешь знать! Ты не хочешь меня слушать! – выкрикнул парень. – Я же сказал тебе, что мне нужно к сегодняшнему дню восемьдесят тысяч! Восемьдесят! Неужели не понятно? А сколько ты мне принесла? Восемь с половиной! Это издевательство! Это плевок в душу! Да нет… ты меня просто убиваешь! Зачем ты пришла? Если ты не достала денег, нечего было приходить!

– Но я принесла тебе сколько смогла… У меня больше нету…

– Вот это?! – он помахал перед ее лицом деньгами. – Можешь забрать это себе! Это ничто, это меньше, чем ничто…

Однако он не отдал ей деньги, а спрятал их в карман, в то время как Лена стояла, закрыв лицо руками, и плечи ее вздрагивали.

Посмотрев на Лену мрачным взглядом, он проговорил сквозь зубы:

– Достань денег! Достань где угодно, если хочешь еще раз увидеть меня живым!

Лена понурилась и побрела прочь по коридору, шаркая ногами. Ее плечи поникли, как будто на них навалилась непомерная тяжесть, и вся фигура даже со спины выражала отчаяние.

Я тихонько двинулась за ней, но краем глаза поглядывала на того парня, Гарика.

Он вел себя очень странно: сперва шагнул к той двери, из-за которой его вызвала Лена, – видно, хотел вернуться на занятия. Но возле самой двери замер, достал из кармана деньги, которые принесла ему девушка, и уставился на них так, как голодный смотрит на хлеб. Снова шагнул к двери – и отшатнулся от нее. Видно было, что Ленины деньги буквально жгут ему руки. Наконец он спрятал деньги в карман и скрылся за дверью, но только для того, чтобы через полминуты выскочить из нее, на ходу натягивая короткое черное пальто и обматывая шею длинным полосатым шарфом. Кое-как одевшись, он зашагал прочь по коридору, явно направляясь к выходу из института.

Проследив за ним до поворота коридора, я достала мобильный телефон и набрала номер Василия Макаровича.

– Дядя Вася! – проговорила я, невольно приглушив голос. – Подъезжайте к самому выходу из института. Сейчас оттуда выйдет парень. Длинные волосы, черное пальто, сверху длинный шарф в синюю и красную полоску, морда такая… противная… Проследите за ним…

– Это кто ж такой? – протянул дядя Вася.

– Некогда рассказывать! – Я боялась, что он не успеет перехватить Гарика. – Подъезжайте скорее, потом все объясню!

Василий Макарович пожал плечами, спрятал мобильник и выжал сцепление. Через две минуты он уже подкатил на своих «Жигулях» к ступеням института. Перед самыми ступенями метался парень, подходящий под описание, данное ему Василисой, – длинные волосы, полосатый шарф, короткое черное пальто.

«Морда противная, – вспомнил дядя Вася слова Василисы, – морда как морда – в меру хамская, в меру небритая. Подумаешь, рот на сторону кривит… Все равно лучше, чем слива под глазом… – Он с неудовольствием покосился на свое отражение в зеркале. – И что это Василисе вздумалось меня за ним посылать? Все из-за синяка, будь он неладен совсем… Теперь должен в подчиненных у девчонки ходить. Если так дальше пойдет, скоро Бонни мной командовать станет!»

Парень махал руками, пытаясь остановить машину, но все проезжали мимо – видимо, длинноволосый тип не внушал доверия опытным водителям.

Василию Макаровичу тоже не слишком понравился его богемный вид, а в особенности – горящие, воспаленные глаза. И рот еще кривой… Но Василиса велела обязательно проследить за парнем, и он подумал, что самый простой способ не упускать объект из вида – это самому отвезти его, куда он скажет.

Поэтому он подкатил к тротуару и остановился рядом с длинноволосым.

– Командир, в казино «Анжелика»! – проговорил тот, усаживаясь на заднее сиденье.

– В момент домчу! – проговорил Куликов, как заправский таксист. – Только дверь захлопни как следует!

Он не так давно проезжал мимо казино с таким названием и хорошо знал дорогу. Через четверть часа его машина затормозила перед сверкающим всеми цветами радуги фасадом игорного заведения. Парень протянул Куликову две сотенные бумажки, выскочил из машины и бросился к дверям казино, как будто под его ногами горела земля.

Василий Макарович вздохнул, заглушил мотор и тоже выбрался из машины. Василиса просила его проследить за этим парнем, значит, придется идти в казино.

Прежде ему случалось бывать в таких заведениях только раза два, по службе, когда они расследовали драку с поножовщиной. Однако делать нечего. Он подошел к ярко освещенной двери. Она гостеприимно раздвинулась перед ним, приглашая в просторное помещение.

Охранник возле двери скользнул по невзрачной фигуре бывшего милиционера равнодушным взглядом – видно, к ним и не такие приходили.

Дядя Вася вошел, огляделся. Казино было так себе – не то что в кино показывают. Там огромные светлые залы, по которым прогуливаются господа и дамы в смокингах и длинных платьях. Дамы обязательно все в бриллиантах или на самый крайний случай в жемчугах. Столы мраморные, крупье сам как король выглядит. Богатеи вокруг столов сидят, а сзади официанты наготове. Если там выпить чего – сразу несут, если закурить – тут тебе спички. Красота!

Здесь помещение было небольшим, довольно неказистым, народец вокруг – так себе, официантов никаких и в помине, а крупье – девица гренадерского роста с лошадиной мордой, а сзади охранник прогуливается. Этот, в случае чего, не шампанского, а по шее дать может, когда деньги кончатся.

Длинноволосый парень стоял перед столом рулетки, следя горящим взглядом за катящимся шариком.

– Шестнадцать, черное! – проговорила девушка-крупье и лопаточкой на длинной ручке отгребла к себе стопку фишек.

– Снова на красное! – хрипло выкрикнул длинноволосый и положил на стол еще несколько цветных кругляшей.

Охранник, прогуливающийся по залу со скучающим видом, остановился и уставился в упор на Василия Макаровича.

«Придется, видно, тоже сыграть, – подумал тот, повернувшись к охраннику неповрежденной стороной лица, – а то выпроводят вон… тем более я между делом двести рублей заработал. Вот на них и сыграю».

Он подошел к кассе и обменял две свои сотни на два красных кружка. Потом направился к столу, встал чуть в стороне от длинноволосого.

– Делайте ваши ставки! – объявила крупье.

Длинноволосый трясущимися руками положил несколько фишек на одно из полей и хрипло проговорил:

– Красное!

– Черное! – в пику ему объявил дядя Вася, бросив обе свои фишки на соседний квадрат.

В следующую секунду он пожалел, что поставил все сразу – сейчас он проиграет, и на этом все кончится… надо было ставить по одной, не торопясь…

Кроме них с длинноволосым около стола стояло еще человек пять. Трое играли – критически бледный мужчина с трехдневной щетиной и красными кроличьими глазами, ярко накрашенная женщина лет сорока в распахнутой песцовой шубке и тетка самого простецкого вида в коротком стеганом пальто с искусственным воротником. Остальные с живейшим интересом наблюдали за игрой.

– Ставки сделаны! – проговорила крупье и запустила колесо.

Блестящий шарик стремительно катился, цветные сектора рулетки слились в один сплошной пестрый круг.

Все – и игроки, и зрители – замерли, следя за тем, как на их глазах совершается жертвоприношение богу судьбы.

Длинноволосый шумно дышал, вцепившись в край стола, женщина в шубке что-то шептала, шевеля губами, – может быть, молилась. Бледный мужчина что-то записывал в маленьком блокноте.

Колесо вращалось все медленнее, медленнее, шарик продолжал катиться, и все взгляды были прикованы к нему.

Наконец все замерло.

– Двенадцать, черное! – объявила девушка и потянулась своей лопаткой к столу с фишками. Она отгребла к себе фишки длинноволосого и женщины в шубе, а дяде Васе придвинула его две и еще две такие же.

– Это что – я выиграл? – удивленно проговорил Василий Макарович.

– Ну да, – неприязненно бросила ему накрашенная женщина.

– Дуракам везет! – негромко проговорил длинноволосый, доставая из кармана еще несколько фишек.

– Делайте ваши ставки! – провозгласила крупье.

– Не может быть, чтобы все время черное! – сам себе сказал длинноволосый, бросая фишки на стол. – Красное!

– Черное! – из чистого упрямства возразил дядя Вася и снова положил все свои фишки на одно поле, на этот раз вполне осознанно.

Бледный мужчина что-то считал, морща лоб. Потом сделал в блокноте очередную запись и торопливо положил на стол несколько фишек.

– Ставки сделаны!

Колесо снова завертелось, сливаясь в сверкающую радугу. Все замолкли, не отводя глаз от этого сияния.

«Да ладно, – думал дядя Вася, следя за рулеткой. – Какая разница, проиграю я или выиграю? Все равно я эти деньги случайно заработал…»

Однако он сам чувствовал собственную неискренность. Сердце его билось от волнения, во рту пересохло.

Колесо вращалось медленнее, медленнее… шарик перекатывался с глухим стуком… вот он остановился на красной ячейке, немного задержался, как будто раздумывая, и скатился в соседнюю…

– Двадцать, черное! – провозгласила крупье.

– Это я, что ли, опять выиграл? – неуверенно протянул Василий Макарович.

Рядом с ним раздался глухой стон. Скосив глаза, он перехватил полный ненависти взгляд женщины в шубе. С другой стороны стола ему, наоборот, приветливо подмигнула простецкая тетка.

Крупье пододвинула ему заметно выросшую горку фишек.

– Делайте ваши ставки!

Длинноволосый парень покосился на него, еще больше покривил рот, перекрестил свои фишки и на этот раз тоже поставил на черное. Дядя Вася, увидев это, крякнул и сдвинул всю свою стопку на красное. Бледный мужчина все что-то считал и писал в свой блокнот.

– Ставки сделаны!

И снова вращалось колесо, и теперь Василий Макарович следил за ним с таким же волнением, как остальные.

– Семнадцать, красное! – и крупье придвинула к нему стопку, которая почему-то стала гораздо меньше.

– Я разве не выиграл? – удивленно пробормотал дядя Вася, разглядывая фишки.

– Выиграл, выиграл! – льстиво прошептал выскочивший откуда-то снизу тощий тип с золотыми зубами. – Это другие фишки, дороже! Дай мне одну на счастье!

– Обойдешься! – рявкнул на него Василий Макарович с неожиданной злостью и поставил весь выигрыш на какое-то поле.

Снова закружилась рулетка. Дядя Вася уже ничего не видел, кроме цветного колеса и сверкающего шарика, не отрываясь следил за его стремительным бегом…

– Двадцать восемь, красное!.. – провозгласила девушка и пододвинула к нему лопаточкой целую горку разноцветных фишек. Все присутствующие громко ахнули, откатились от Василия Макаровича, потом, наоборот, прихлынули к нему, как приливная волна, каждый пытался дотронуться до него.

– Это что, это как… – бормотал бывший мент, разглядывая фишки. – Это что – я столько выиграл?

Тут же рядом с ним возник прежний золотозубый тип, нисколько на него не обидевшийся, и принялся объяснять:

– Ты поставил не на черное-красное, не на чет-нечет, а сразу на одно число, на двадцать восемь – и выиграл в тридцать раз больше, чем поставил! Новичкам, прошу прощения, всегда везет!

Дядя Вася и сам не понял, как у него это получилось. Видно, сделал такую ставку по ошибке, нечаянно. Ему бы и в голову не пришло так рисковать…

– Ну, теперь-то дай одну фишку на счастье! – жалостно бормотал золотозубый.

Василий Макарович сунул ему какую-то фишку, остальные сгреб в кучу, часть ссыпал в карман, поставил на этот раз поменьше.

Теперь все игроки и зрители завистливо следили за ним. Длинноволосый повторил его ставку, женщина в шубе, прежде чем положить фишки, тайком дотронулась до его рукава. Бледный мужчина, то и дело поглядывая на него, что-то строчил в своем блокноте, при этом невнятно бормоча.

Только девушка-крупье оставалась бесстрастной, как настоящая жрица храма безумия.

Дядя Вася играл еще какое-то время, несколько раз проигрывал, несколько раз выигрывал, горка фишек перед ним то росла, то убывала, и спохватился он только тогда, когда заметил, что длинноволосый вывернул карманы, убедился, что проиграл все до копейки и уныло побрел к выходу.

Василий Макарович испытал сильнейшую досаду: ему ужасно хотелось сыграть еще разок, он не сомневался, что сейчас ему обязательно снова повезет…

Он встряхнул головой, напомнил себе, что оказался здесь не ради игры, а по делу, и отошел от волшебного стола рулетки.

По дороге к выходу он завернул к кассе, ссыпал в окошечко оставшиеся фишки.

К его удивлению, кассир отсчитал ему довольно приличную сумму. Явно больше, чем он рассчитывал получить со своей небогатой клиентки в случае успешного завершения дела.

Василий Макарович задумчиво поскреб в затылке, спрятал деньги и вышел из казино.

Длинноволосый, угрюмо сгорбившись, брел вдоль автомобильной стоянки. Вдруг он остановился, схватился за карман и вытащил оттуда истерично звенящий мобильный телефон. Парень поднес телефон к уху, послушал и, что-то раздраженно ответив, спрятал мобильник обратно.

Василий Макарович направился к своей машине: что бы ни надумал сейчас его «объект», лучше быть на колесах.

Он сел за руль и снова взглянул на длинноволосого парня. Тот стоял на одном месте, то оглядываясь по сторонам, то бросая раздраженный взгляд на часы.

«Ждет кого-то!» – уверенно отметил дядя Вася.

И тут в стекло его машины кто-то постучал.

Отправив дядю Васю следить за Гариком, я забросила халат и швабру обратно в чулан и вышла в холл перед выходом из института.

И тут возле стенда со всякими объявлениями я увидела Лену. Она с кем-то вполголоса разговаривала по мобильнику. Вид у нее был получше – не горбится, волосы причесала, губы накрасила яркой помадой под цвет пальто. Интересная такая девица, что и говорить…

Я юркнула за колонну и увидела, как она, закончив разговор, зашагала к выходу.

Лена прямиком направилась через дорогу, к автобусной остановке.

К ней как раз подкатил автобус.

Лена вошла в переднюю дверь, а я в последний момент вскочила в заднюю и принялась проталкиваться вперед, чтобы не упустить шуструю девицу из виду.

Автобус выехал на Невский, промчался по нему несколько остановок и свернул на Суворовский. Лена вышла, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Я немного задержалась на остановке, чтобы не мозолить девице глаза, а потом двинулась за объектом.

И тут увидела впереди, шагах в двадцати, вывеску над магазином: «Барокко. Антикварный салон».

Так вот куда она направлялась!

Кажется, ситуация проясняется…

Как я и подозревала, верить в наше время нельзя никому.

Маша, по обыкновенной девчачьей глупости и примитивному желанию похвастаться, не удержалась и показала лучшей подруге мачехин кулон. А у той как раз назрели огромные проблемы. Допустим, не у нее самой, а у длинноволосого Гарика, но Лена, как я поняла, принимает его проблемы очень близко к сердцу. До того близко, что опустилась до кражи. Причем не у кого-нибудь, а у собственной подруги…

И вот теперь она идет в этот антикварный магазин, чтобы продать Машин кулон и отдать деньги своему бессердечному возлюбленному.

Вроде бы версия получается вполне логичная.

Одно меня немножко смущало: украденная сумка была большая, куда, интересно, Лена ее спрятала? Как вынесла из аудитории? И не проще ли ей было вытащить дорогой кулон из сумки, раз уж она видела его и знала, где он лежит?

Ну, это мы с дядей Васей еще обдумаем, а сейчас мне нужно окончательно убедиться, что кулон действительно у Лены Симаковой, и она приехала сюда, чтобы его продать.

Красное пальто мелькнуло у входа в антикварный магазин и скрылось внутри. Я прибавила шагу, подошла к двери и толкнула ее.

Дверной колокольчик мелодично звякнул, предупреждая хозяина о моем появлении.

Магазин был не из тех роскошных салонов, где эффектно расставлены мебельные гарнитуры красного дерева и карельской березы, бронзовые каминные часы и старинные китайские вазы. Здесь продавалось всего понемножку. Но товар был не слишком дорогой и не слишком роскошный – несколько разрозненных чашек саксонского фарфора, десяток гравюр в строгих тяжелых рамках, несколько потемневших от времени картин, пара кресел, поврежденных древоточцами, с прорванной обивкой, старинные шахматы, несколько полок антикварных книг, витрина с непритязательными украшениями…

Впрочем, дядя Вася как-то рассказывал, что в таких неприметных магазинчиках делаются большие дела, их хозяева ворочают миллионами, а то, что выставлено на витрине и в зале, – это только верхушка айсберга, малая часть проходящего через магазин товара…

Людей тоже было немного. Возле двери на хромоногом венском стуле дремал охранник, толстый дядька лет пятидесяти в черном форменном комбинезоне, с лицом типичного военного отставника. За прилавком маялся щуплый мужчина с прилизанными бесцветными волосами и уныло обвисшим носом, по другую сторону прилавка старушка интеллигентного вида перебирала дореволюционные открытки, да топталась Лена, собираясь с духом, чтобы обратиться к продавцу.

Я тихонько подошла к витрине и сделала вид, что разглядываю фарфоровые статуэтки. Лена на меня не обращала внимания – она явно нервничала, что подкрепляло мои подозрения.

Зато на меня обратил внимание унылый продавец. Он передвинулся в мою сторону каким-то странным, ползучим движением и осведомился голосом, напоминающим скрип заржавленных дверных петель:

– Вас интересует что-нибудь конкретное? Вам нужен подарок? Показать вам что-нибудь?

– Спасибо, я сама посмотрю… – пробормотала я, стараясь не привлекать к себе Ленино внимание. Впрочем, ей явно было не до меня.

Продавец разочарованно отполз на прежнее место, и тут Лена наконец решилась: она перегнулась через прилавок и проговорила срывающимся голосом:

– Я хотела бы показать вам одну вещь… это старинная вещь, семейная ценность…

– Пройдите к директору, – проскрипел продавец. – Андрей Виссарионович посмотрит…

Он как-то странно изогнулся и то ли щекой, то ли плечом показал ей на полуоткрытую дверь за своей спиной.

Лена нервно сглотнула, прижала к груди свою сумку и проскользнула в эту дверь.

Я занервничала: сейчас она продаст кулон антиквару, и тогда мы уже ничего не сможем сделать! Кулон будет для Маши окончательно потерян, а мы с дядей Васей будем иметь перед ней самый бледный вид! Нужно что-то срочно предпринять…

Я тоже придвинулась к продавцу и торопливо, приглушенно проговорила:

– Я тоже кое-что принесла… старинную вещь, очень ценную… можно мне показать ее вашему директору?

– Подождите, когда выйдет та девушка…

Это меня никак не устраивало, но тут удача мне улыбнулась: интеллигентная старушка, разглядывавшая открытки, вдруг обратилась к продавцу:

– Молодой человек, вы мне не подскажете, я ищу открытку общества святой Елизаветы за одна тысяча девятьсот третий год с портретом великой княжны Анастасии Николаевны…

Продавец переполз к ней и начал что-то объяснять, а я покосилась на сладко дремлющего охранника и проскользнула в ту же дверь, за которой минутой раньше исчезла Лена.

Я оказалась в темном коротком коридорчике, где стоял стул с жесткой спинкой. В конце коридора виднелась другая дверь, тоже неплотно прикрытая, из-за которой доносились громкие голоса.

Должно быть, именно там находился кабинет директора, и там в данный момент Лена пыталась продать похищенный кулон.

Я подкралась к самой двери и прижалась к ней ухом, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Не может быть! – горячо восклицала Лена. – Это очень ценная фамильная вещь!

– Не хочу вас обижать, девушка, но не такая уж она ценная! Сколько вы за нее рассчитывали получить?

– Семьдесят пять тысяч! – выпалила Лена.

Ну да, все понятно. Ее дорогому Гарику для чего-то непременно нужно восемьдесят тысяч, восемь с половиной она ему уже отдала и теперь хочет добрать недостающие. Ну, и с небольшим запасом… Какая, однако, самоотверженная любовь, ничего для любимого не жалеет, готова на немыслимые жертвы!

Тут я вспомнила, что жертв никаких нет, кулон-то краденый…

В ответ на ее слова директор магазина несколько секунд удивленно молчал, а потом разразился хохотом.

– Сколько, вы сказали? – переспросил он, отсмеявшись. – Семьдесят пять? А почему уж сразу не семьсот пятьдесят?

Лена обиженно молчала, и тогда он продолжил:

– Девушка, не хочу вас обижать, но эта вещь не стоит и половины тех денег, о которых вы говорите! Да что там половины… в лучшем случае это стоит пять-семь тысяч… ну, из чистой симпатии к вам я готов заплатить десять – но никак не больше! И то это станет для меня бесполезным приобретением, почти убыточным…

– Десять?! – вскрикнула Лена. – Да у вас совесть есть? Один изумруд стоит во много раз больше!

Изумруд! – оживилась я. Ну, точно, это Машин кулон! Она говорила, что там в центре находится очень крупный изумруд!

– Где вы видите изумруд? – насмешливо поинтересовался директор.

– А что же это такое?

– Это хризолит, красивый, но недорогой камень! – Раздался короткий резкий звук, видимо, он провел камнем по стеклу. – Вы видите – он не оставляет на стекле царапины?

– Не может быть! – в голосе Лены звучали слезы. – Это старинная, дорогая вещь…

– Старинная – да, – с оттенком жалости ответил мужчина. – Но насчет того, что дорогая… вы сильно заблуждаетесь. Так и быть, я добавлю еще две тысячи… просто по доброте душевной, чтобы вы так не расстраивались… то есть двенадцать тысяч, но это – все!

– Я покажу эту вещь в другом салоне… – пробормотала Лена, и я услышала, как она защелкнула сумку.

– Пожалуйста, это ваше право! Не думаю, что где-то вам предложат больше… если все же надумаете – вот мой телефон. Мое предложение остается в силе…

За дверью послышались приближающиеся шаги.

Я отскочила в сторону, села на стул и опустила голову, чтобы Лена меня не разглядела.

Впрочем, я зря опасалась: в коридоре было темно, и она, выйдя из светлого кабинета, могла разглядеть только смутный человеческий силуэт на стуле.

Пройдя мимо меня, девица вышла в зал.

В дверях кабинета показался невысокий полный человек с роскошной седой шевелюрой. Вглядываясь в темноту, он осведомился:

– Ко мне есть еще кто-нибудь?

Я вскочила и, воскликнув «Извините, я передумала», бросилась вслед за Леной.

Выскочив на улицу, я ее сразу увидела.

Девица стояла на углу и разговаривала по мобильному. Судя по страдальческому выражению лица, разговаривала со своим Гариком. Слов я не слышала, но видно было, что Лена его о чем-то просит, в чем-то оправдывается…

Наконец она спрятала телефон в сумочку и замахала рукой проезжающим машинам. Одна из них остановилась, и Лена села на переднее сиденье.

Мне ничего не оставалось, как тоже посигналить водителям.

Рядом со мной остановилась аккуратная скромная иномарка. Я села рядом с таким же аккуратным седоватым дядечкой лет шестидесяти и проговорила:

– Вон за той синей машиной!

– Парня, что ли, не поделили? – спросил водитель, с любопытством покосившись на меня.

– Вроде того, – ответила я неохотно, прикидывая, хватит ли мне денег на то, чтобы расплатиться.

Впрочем, ехали мы недолго.

Машина, на которой ехала Лена, остановилась неподалеку от казино «Анжелика». Я расплатилась с водителем, выскочила и двинулась за объектом.

Лена шла мимо автостоянки, оглядываясь по сторонам, явно кого-то высматривая.

Я тоже на всякий случай завертела головой и тут увидела до боли знакомую машину, то есть скорее ржавое ведро, которое гордо называл машиной дядя Вася.

И сам глава нашего детективного агентства сидел за рулем, за кем-то внимательно наблюдая.

Я подошла к его машине и тихонько постучала костяшками пальцев по стеклу.

Дядя Вася вздрогнул, повернулся, узнал меня и открыл дверцу машины.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он меня вполголоса.

– За Леной Симаковой слежу. А где ваш объект?

– Да вон он, тут же! Видно, они тут встречу назначили!

Действительно, Лена догнала Гарика, тронула его за плечо. Он повернулся и, как в институте, принялся на нее кричать. Слов мы не слышали, но все и так было понятно.

– А что он тут делал? – поинтересовалась я, уныло наблюдая за этим скандалом и думая о том, как Лена, такая интересная девица, терпит такое свинское отношение.

– Играл! – ответил дядя Вася, и на лице у него возникло какое-то загадочное выражение.

– Ну и как, – поинтересовалась я больше из вежливости. – Выиграл?

– Нет, проиграл все деньги, какие у него были, только тогда ушел. А зато я…

– Эти деньги ему принесла Лена, – сообщила я, не дослушав дядю Васю. – Восемь с половиной тысяч. А он на нее накричал, что мало, что ему нужно не восемь, а восемьдесят, а все-таки взял их… и все проиграл! Надо же, какой козел!

– Он проиграл, – повторил дядя Вася. – Зато я…

– Парень сказал ей, что если не достанет восемьдесят тысяч, то его убьют. А она отдала сколько было и поехала – догадайтесь, куда?..

– Он-то проиграл, – повторил дядя Вася со значением. – Зато я – выиграл! – и он достал из кармана целую пачку денег. – И смотри, сколько выиграл!

– Ничего себе, – удивилась я. – Вы что – умеете играть?

– А чего там уметь-то! – расхвастался он. – Ставь на черное, ставь на красное… знай выигрывай! Гораздо легче, чем за неверными женами бегать да чужие сумки искать! И деньги совсем не такие! Часа за два – и смотри сколько!

– Дядя Вася! – проговорила я испуганно, разглядев нездоровый блеск в его глазах. – Вы не заболели?

– Чего это? – огрызнулся он. – Отлично себя чувствую… ни температуры, ни кашля…

– Я не об этом! Вы не заразились золотой лихорадкой? Знаете, сколько людей оставляют в казино всю зарплату? Это ведь ужасно заразная вещь! Стоит только втянуться…

– Да нет!.. – отмахнулся дядя Вася. – Я не втянулся… За кого ты меня принимаешь?

– Смотрите! – Я покачала головой. – Говорят, затягивает хуже наркотиков… Вы хоть на этого Гарика посмотрите! Это же не человек, это душевнобольной… Ведь квартиру можете проиграть…

Дядя Вася надулся. Я подумала, что переборщила со своими нотациями, и вернулась к прежней теме:

– Так я не договорила. Знаете, куда поехала Лена прямо из института?

– Откуда мне знать? Говори уж, не томи!

Дядя Вася все еще куксился. Наверное, ему не понравилось мое предположение, что он подсел на игру.

– В антикварный магазин!

– И что она там делала?

– Угадайте с трех раз!

– Что, продала тот самый кулон? – Он заметно погрустнел. – Ну, так все, не видать нам его как своих ушей!

– К счастью, пока не продала: в цене не сошлись. Антиквар ей предложил слишком мало. Самое большее, сказал он, – двенадцать тысяч. А ей нужно было семьдесят пять. То есть теперь уже восемьдесят, раз вы говорите, что ее приятель все проиграл.

– Но теперь мы, по крайней мере, знаем, что кулон у нее! – удовлетворенно проговорил Василий Макарович.

А у меня такой уверенности, к сожалению, не было. Ведь я не видела кулон своими глазами. Слышала только, как Лена говорила про какую-то дорогую вещь. Правда, делиться своими сомнениями с дядей Васей я не стала, оставила их при себе.

Тем временем, пока мы обсуждали свои сегодняшние достижения, «сладкая парочка», закончив выяснять отношения (точнее, просто прекратив это бессмысленное занятие), тронулась прочь со стоянки. Их дорога лежала мимо нашей машины, и мы с дядей Васей, не сговариваясь, пригнулись, чтобы они нас не заметили.

И почти в ту минуту, как они поравнялись с нашими «Жигулями», на стоянку вкатила еще одна машина.

Я ее не разглядела, потому что сидела скорчившись. Но услышала, как совсем близко взвизгнули тормоза, хлопнули дверцы машины, и раздался хриплый насмешливый голос:

– Кого я вижу! Гарик собственной персоной! Какая встреча! Ты здесь что делаешь?

– Здравствуй, Рустам… – проговорил Гарик упавшим голосом.

С Леной, подумала я, он разговаривал совсем не так! Кричал на нее, смотрел свысока…

– Здравствуй, здравствуй! – отозвался тот, кого он назвал Рустамом. – Дай-ка я догадаюсь, как ты здесь оказался. Наверное, меня искал? Хотел мне деньги отдать? Я угадал?

– Нет, Рустам… – проблеял Гарик. – Мне нужно еще немного времени… совсем немного…

– Что? – рявкнул Рустам, и я услышала еще какой-то звук, похожий на тот, что издает проколотая шина. – Ты мне не принес деньги? А ты ведь знал, что сегодня истек последний срок?

Я чуть-чуть приподнялась и краешком глаза выглянула из машины.

Метрах в пяти от нашего «жигуленка» стояла длинная черная машина, и возле нее коренастый черноволосый человек со сросшимися бровями и мрачным лицом держал Гарика за воротник, как держат за шкирку нашкодившего котенка. Чуть в стороне, засунув руки в карманы коричневой куртки, со скучающим видом стоял еще один брюнет, а с другой стороны маялась Лена, порываясь броситься на помощь своему дружку, но не решаясь это сделать.

– Ты знал, щенок? – прорычал Рустам и встряхнул Гарика.

– Знал… – полузадушено пропыхтел тот.

– Тогда почему ты их не принес? – проговорил Рустам на этот раз удивительно спокойным, равнодушным голосом, от которого даже мне сделалось страшно.

– Рустам, дай мне еще два дня! – отозвался Гарик, с трудом справившись со своим голосом. – Еще только два дня! Я достану деньги, честное слово! Я их достану!

– Мне это надоело… – процедил Рустам и снова встряхнул его. – Я давал тебе время. Я давал тебе много времени. Но ты, видно, не понимаешь хорошего обращения… Ты, видно, думаешь, что со мной можно шутить. Ты, видно, думаешь, что если ты должен мне деньги, то я тебе ничего не сделаю, чтобы не потерять их. Признайся, Гарик, ты ведь так думаешь?

Гарик пришибленно молчал, и тогда Рустам продолжил:

– Так вот, ты ошибаешься, Гарик. Я дам тебе еще один день – только один, понятно? Не месяц, не неделю, не два дня, а только один. Но если ты не принесешь мне деньги, я тебя убью. Задушу гитарной струной и залью бетоном в фундаменте нового дома, где тебя никто и никогда не найдет.

Гарик и до этого был бледен как полотно, но теперь буквально позеленел. Рустам брезгливо взглянул на него, снова встряхнул и проговорил:

– И знаешь, зачем я так сделаю?

Гарик по-прежнему молчал. Видимо, от страха он просто лишился дара речи.

Не дождавшись ответа, Рустам сам ответил на свой вопрос:

– Конечно, я потеряю те деньги, которые ты мне должен. Но когда все мои должники узнают, что с тобой случилось, – они поторопятся вернуть мне свои долги. Чтобы с ними не случилось то же самое. Так что я не останусь внакладе.

Вдруг он повернулся к Лене и отрывисто проговорил, на этот раз обращаясь к ней:

– Ты слышала, да? К тебе это тоже относится. Если хочешь, чтобы твой парень остался жив, – помоги ему достать деньги! Помоги – или он умрет!

Лена не могла говорить, она только молча кивнула. Рустам разжал руку, выпустив воротник Гарика, и тот едва удержался на ногах, опершись о чью-то чужую машину.

Рустам переглянулся со своим напарником, сел в «Ауди», и длинная черная машина, почти беззвучно сорвавшись с места, умчалась со стоянки.

И как только страшные люди исчезли, Гарика словно подменили.

Он выпрямился, откинул голову и шагнул к Лене:

– Ты видела, что это за люди? Теперь ты знаешь, что мне грозит, если не достать денег? Теперь ты понимаешь?

Не знаю, что понимала сама Лена, а вот я точно не понимала, как она терпит такое отношение к себе. Видит же, что он за человек – жалкий, трусливый, безвольный… и все ему прощает и на все идет ради него! Нет, не понимаю я таких женщин… Хотя… не мне бы говорить, как мой собственный муженек со мной обошелся в свое время… Но это дело прошлое…

А Лена стояла, опустив голову, и ничего ему не отвечала.

И таким поведением только подливала масла в огонь.

Гарик отступил от девушки на шаг, окинул ее своим ненормальным взглядом и прошипел:

– Убирайся куда хочешь и не возвращайся без денег!..

Он резко развернулся и зашагал прочь по улице. А Лена еще несколько минут стояла на том же месте и смотрела ему вслед…

Наконец она словно очнулась и побрела, ссутулившись, к дороге. Но, немного не доходя до края тротуара, остановилась, достала мобильник и позвонила кому-то. Разговаривала она вполголоса и стояла на этот раз далеко от нашей машины, так что слышать ее мы не могли, однако у меня появилось предположение, куда она звонит.

Поговорив, она спрятала телефон и замахала проезжающим машинам.

Вскоре рядом с ней остановился старенький «Опель», она села и поехала. Дядя Вася тронулся следом.

Наступил вечер, машин на улице стало меньше, и мы держались подальше от «Опеля», чтобы не мозолить глаза. Хотя, я думаю, Лена была в таком состоянии, что не заметила бы даже самую грубую и непрофессиональную слежку.

Мы ехали за «Опелем» уже минут десять, как вдруг на очередном перекрестке, когда светофор переключился на зеленый и все машины дружно тронулись, дяди-Васин «жигуленок» обиженно фыркнул и заглох.

Сзади нас раздраженно сигналили водители, но капризный автомобиль и не думал заводиться.

– Ну что же ты, родимый! – причитал дядя Вася. – Ну что ж ты меня так подводишь! Ну, заведись по-хорошему!

Он уговаривал машину, заискивал перед ней, ругал ее последними словами, но ничего не помогало.

Нас объезжали остальные водители, красноречивыми жестами показывая, что они думают о самом дяде Васе и о его престарелом средстве передвижения.

Наконец дядя Вася сдался, включил аварийку, выбрался из машины и полез под капот.

Минут через пять он выбрался оттуда, перемазанный машинным маслом, но довольный. Ему удалось-таки найти источник неисправности и привести все в порядок.

На этот раз мотор завелся с полоборота, и мы тронулись… но злополучного «Опеля», естественно, давно уже не было в обозримых окрестностях.

– Ну, я уж не знаю, что делать… – ворчал дядя Вася, вглядываясь в боковые улицы. – Никогда меня моя ласточка так не подводила… уж я ли за ней не слежу? Масло меняю регулярно, свечи протираю…

– Дядя Вася, – проговорила я безжалостно, – тут не масло нужно менять, а машину…

– Как же я ее поменяю? – расстроился он. – Ведь сколько лет она мне верой-правдой служит…

– Все когда-нибудь кончается! – отрезала я.

– Что ж теперь-то делать? – причитал он. – Упустили мы девчонку…

– Подождите расстраиваться… – Я вспомнила предположение, мелькнувшее у меня, когда Лена разговаривала по мобильнику. – Можете отсюда быстро добраться до Суворовского?

– Спрашиваешь! – горделиво проговорил дядя Вася. – Да я на своей ласточке туда за пять минут домчу!

Я посмотрела на него с некоторым ехидством, и он слегка потупился:

– Если, конечно, мотор снова не заглохнет…

Но на этот раз пристыженный автомобиль вел себя прилично, а сам дядя Вася продемонстрировал чудеса вождения и отличное знание города. Он мчался какими-то ему одному известными переулками, нигде не стоял на светофоре, нигде не попал в пробку и доехал до Суворовского проспекта если не за пять, то за семь минут.

Гордо взглянув на меня, он сбросил скорость и спросил:

– Ну, и куда теперь?

– Вон туда! – показала я ему на соседний квартал, где как раз в это время остановился знакомый нам «Опель», и на тротуар выпорхнула девушка в красном пальто.

– Смотри-ка, догнали! – удовлетворенно проговорил Василий Макарович и погладил руль: – Ничего, мы с тобой еще на что-то годимся! А то сразу – менять! Мы с тобой еще послужим…

Как я и предполагала, Лена направлялась к антикварному магазину «Барокко». Видимо, решила еще немного поторговаться или все же отдать кулон за предложенную хозяином сумму.

Лена подошла к дверям магазина, подергала за ручку… и отошла в растерянности: магазин оказался закрыт, двери заперты.

Она огляделась, двинулась вдоль витрины и подошла к неприметной двери возле дворовой арки. Видимо, там находился служебный вход магазина. Лена взялась за ручку двери и легко открыла ее.

Судя по всему, хозяин поджидал ее в магазине и специально оставил дверь незапертой.

Лена скрылась внутри магазина, и я взглянула на дядю Васю:

– Надо идти за ней и перехватить кулон прежде, чем она продаст его антиквару! А тот – стреляный воробей и, что к нему попало, ни за что не отдаст!

– Ну, надо так надо… – вздохнул дядя Вася. – Ты иди вперед, чтобы их не спугнуть, а я за тобой следом… не волнуйся, вовремя подоспею!

Я недоуменно взглянула на него, выбралась из машины и, пробежав десяток метров, дернула ручку служебного входа.

Дверь оказалась открыта, и я без проблем проскользнула внутрь магазина.

Внутри было темно и пахло старым рассохшимся деревом, пылью, кожей и еще чем-то неуловимым и неприятным.

Я почувствовала смутное беспокойство, однако следовало довести начатое дело до конца, и я пошла вперед, стараясь не шуметь.

Это было не так уж просто: старый паркет скрипел под ногами, и я в темноте то и дело натыкалась на какие-то громоздкие предметы.

Вдруг впереди меня в темноте раздался приглушенный вскрик и торопливые удаляющиеся шаги…

Я на мгновение задержалась, пытаясь понять, что происходит, но снова наступила тишина, и я двинулась дальше: другого способа разобраться в ситуации просто не было.

Вскоре я увидела перед собой неплотно прикрытую дверь, из-за которой пробивалась полоска света. Я потянула ручку на себя и оказалась в кабинете директора магазина.

Кабинет был неожиданно просторный, обставленный дорогой старинной мебелью. Несколько массивных резных кресел красного дерева, стеклянная горка с фарфоровыми статуэтками (куда лучшими, чем те, что выставлены в торговом зале), пара красивых фарфоровых ваз. По стенам – темные старые портреты, мужчины в мундирах с золочеными пуговицами, женщины в атласных и парчовых платьях… Или пейзажи, причем исключительно виды русской природы средней полосы – не какой-нибудь там «Итальянский полдень», а осиновая роща или же пологий берег неширокой реки и поле вдали. Или две-три елочки, а на переднем плане – избушка, маленькая, как из сказки. Так и хочется подойти и сказать: «Избушка-избушка! Встань ко мне передом, к лесу задом!» И она повернется, а там, внутри, печка сама печет румяные пирожки, а рядом протекает молочный ручей с кисельными берегами…

Письменный стол директора тоже был антикварный, черного дерева, инкрустированный перламутром и бронзой, а вот кресло за ним – современное: вращающееся и обтянутое мягкой черной кожей. Видимо, директор, при всей любви к старинным вещам, предпочитал современный комфорт. Или страдал радикулитом и заботился о пояснице…

И это кресло было повернуто боком, почти спинкой ко входу.

В первый момент я подумала, что в кабинете, кроме меня, никого нет, но потом заметила на подлокотнике директорского кресла тяжелую мужскую руку с массивным перстнем на безымянном пальце. Перстень украшал крупный черный камень.

– Господин директор! – произнесла я немного робко. – Не подумайте, что я вторглась к вам в магазин с какими-то преступными целями. Наоборот, я хочу предотвратить преступление! Та вещь, которую принесла вам на продажу девушка в красном пальто, – ворованная, и если вы ее купите – у вас будут большие неприятности.

Директор не отозвался, и даже рука на подлокотнике кресла не шелохнулась.

– Вы не хотите со мной разговаривать? – возмутилась я. – Напрасно! Очень напрасно! Между прочим, я не просто случайный свидетель, а частный детектив! Ну, скажем, помощник частного детектива… – скромно поправилась я.

Но и это известие не произвело на хозяина кабинета никакого впечатления.

– Понимаю, – раздраженно проговорила я. – Вы уже купили этот кулон, заплатили за него свои деньги и теперь не хотите нести убытки? Но учтите, если я, то есть мы с моим шефом, вызовем милицию и докажем, что вы купили ворованную вещь, вы понесете гораздо большие убытки! Ваш магазин могут вообще закрыть, а вас – посадить на приличный срок! Скупка краденого – это, между прочим, сорок восьмая статья Уголовного кодекса, она предусматривает тюремное наказание сроком до восьми лет…

На самом деле я понятия не имела, какая это статья и сколько лет полагается за скупку краденого, но подумала, что конкретная ссылка произведет на него большее впечатление.

Однако и на этот раз я ошиблась – никакого впечатления на директора мои слова не произвели. Он нисколько не испугался, даже не шелохнулся, даже не шевельнул рукой!

Ну и нервы у этого человека!

– Да что же это такое! – возмутилась я. – Вы хотя бы посмотрите мне в глаза! В конце концов, это просто невежливо! Разве так себя ведут с посетителями?

Он опять не шелохнулся, и тогда я подумала, что если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, и обошла стол, чтобы наконец увидеть его лицо…

Лучше бы я этого не делала!

Да, лицо директора магазина я увидела.

Лицо у него было неприятное – жирное, надменное, в каких-то складках. Под глазами – темные набрякшие мешочки. А сами глаза – широко открытые, недовольные, удивленные, уставившиеся на что-то за моей спиной…

Мертвые глаза мертвого человека.

А на виске у него темнела глубокая неровная рана, и какие-то черно-красные сгустки стекали по щеке. Этими же сгустками был испачкан темно-серый пиджак директора.

То есть он не умер вследствие приличной и соответственной возрасту причине вроде инфаркта или инсульта. Он был убит. Ему грубо и недвусмысленно проломили череп.

А на полу возле кресла валялось и орудие убийства – тяжелый бронзовый подсвечник на три свечи.

Я машинально потянулась к этому подсвечнику, чтобы разглядеть его… но вовремя остановилась, вспомнив, как в каждом втором детективном фильме глупая героиня хватается за орудие убийства, оставляя на нем отпечатки пальцев.

– Мама! – проговорила я, пятясь. – Что же это творится!

Незначительное, мелкое дело, за которое мы с дядей Васей взялись, так сказать, на безрыбье, неожиданно обернулось криминалом…

Тут до меня дошли сразу две вещи.

Во-первых, директора магазина убили только что. Причем, скорее всего, его убила Лена. Наверное, они не сошлись в цене на краденый кулон, девица слетела с катушек и огрела его по голове первым, что попало ей под руку. А именно, бронзовым подсвечником. И забрала деньги из сейфа – вон он открыт, и видно, что полки пустые…

Во-вторых, что гораздо важнее, – если меня застанут здесь, рядом с трупом, мне будет очень трудно доказать, что не я его убила.

Конечно, на подсвечнике моих отпечатков нет, но мне могут заявить, что я их стерла. Конечно, со мной был Василий Макарович, но он ведь не видел меня в этот момент, значит, не может обеспечить мне алиби…

Кстати, куда он вообще-то подевался?

Как бы то ни было, мне пора как можно скорее удирать отсюда.

Я крадучись вернулась к двери кабинета, приоткрыла ее и выскользнула в темноту. При этом я почувствовала холод между лопатками – как будто мне в спину пристально смотрели мертвые глаза…

Я хотела притворить дверь кабинета, но вовремя одумалась – незачем оставлять на дверной ручке свои отпечатки!..

Стараясь не шуметь, я двинулась к выходу из магазина.

Однако в темноте я сбилась с дороги и оказалась в каком-то узком коридоре.

И тут услышала совсем рядом какой-то странный звук. Как будто в темноте кто-то тихонько печатал на пишущей машинке. Или выстукивал сообщение азбукой Морзе.

Я замерла на месте, прислушиваясь.

Глаза немного привыкли к темноте, и я разглядела слева от себя приоткрытую дверь. Именно оттуда и доносился странный стук.

Конечно, я понимала, что нужно скорее смываться из магазина, но загадочный звук не давал мне покоя. Я чувствовала, что он каким-то образом связан с убийством директора…

Так или иначе, я нажала на дверную ручку, толкнула дверь и проскользнула в тесное помещение.

Прямо против двери в темноте светился белым овальным пятном унитаз.

Так, приплыли. Чего я в туалете-то позабыла?

Как ни странно, здесь было светлее, чем в коридоре, – наверху находилось маленькое матовое окошко, в которое сочился с улицы свет фонаря.

В слабом разбавленном свете я разглядела скорчившуюся на полу женскую фигуру.

Приглядевшись, я узнала Лену. А прислушавшись, поняла, что стук, который я услышала из коридора, издавала она.

Лена просто-напросто стучала зубами.

Первой моей мыслью было плюнуть на все и немедленно удрать из магазина.

Но потом частный детектив в моей душе проснулся и громко заявил о себе. И, кстати, сообщил, что сейчас – единственный подходящий момент, чтобы заставить Лену сказать правду.

Сейчас девица не сможет врать и расскажет про Машин кулон и про убийство директора, которое сейчас, честно говоря, волновало меня больше, чем краденый кулон.

Я наклонилась над ней, схватила за лацканы пальто и как следует встряхнула.

При этом зубы Лены клацнули, как кастаньеты.

– За что ты его убила?! – проговорила я замогильным голосом, каким, наверное, говорила тень отца Гамлета.

Лена еще раз клацнула зубами и едва слышно выдохнула:

– Не убивала я его… когда я вошла, он уже был мертвый…

Да… новый поворот сюжета! Ведь я только что решила, что Лена сейчас не в том состоянии, чтобы врать. Значит, она действительно не убивала антиквара…

Но если не она, то кто же?

– Ты не врешь? – на всякий случай переспросила я, буравя ее пронзительным взглядом.

Тем самым, который я долго отрабатывала перед зеркалом. И опробовала на Бонни. Признаюсь честно, на бордоского дога мои взгляды не произвели никакого впечатления.

– Нет… – прошелестела она одними губами и для верности помотала головой. Вдруг в глазах ее мелькнула жизнь, она уставилась на меня и спросила почти человеческим голосом: – А ты кто такая?

– Детектив, – ответила я почти правду.

– Я его правда не убивала… – повторила Лена, постепенно оживая.

– Где кулон? – задала я следующий вопрос из своего списка.

Раз уж не вышло с убийством, надо разобраться хотя бы с кулоном, пока она еще отвечает на мои вопросы…

Но не тут-то было!

– Какой кулон? – спросила Лена, удивленно уставившись на меня.

– Вот только не надо вводить следствие в заблуждение, мы все равно докопаемся до правды! – произнесла я фразу, которую говорил следователь в каком-то старом советском фильме. – Ты прекрасно знаешь, о каком кулоне я говорю!

– Понятия не имею! – ответила она твердо.

Я почувствовала, как почва уходит у меня из-под ног.

Но ведь я же своими ушами слышала, как она торговалась с директором магазина насчет этого злополучного кулона!

– Кулон, который ты украла у Маши Галкиной! – произнесла я с той же грозной интонацией, но без прежней уверенности.

– Какой кулон? А разве он пропал? – удивилась Лена. – Да не брала я этот кулон! – воскликнула она с искренней обидой. – Что за ерунда? Я не воровка!

– А что же тогда ты хотела продать антиквару? – попыталась я снова прижать ее к стенке. – Я сама слышала, как ты говорила про изумруд! Может быть, ты и не воровка, но твоему бойфренду грозят серьезные неприятности, вот ты и не устояла…

– Да при чем тут Машкин кулон! – возмущенно выпалила Лена. – Вот, посмотри!

И она достала из-за пазухи маленькую бархатную коробочку.

Я нетерпеливо выхватила коробочку у нее из рук, открыла ее… моему разочарованию не было предела: вместо кулона, который я надеялась увидеть, на черном бархате коробочки лежал старинный золотой перстень. В центре его красовался крупный темно-зеленый камень, как бутон цветка, охваченный золотыми лепестками. На этих лепестках, словно капли росы, сверкали мелкие бриллиантики.

– Какая красота! – проговорила я восхищенно.

– Это перстень моей бабушки… – мрачно сообщила Лена. – Последнее, что от нее осталось…

– И ты хотела из-за этого козла Гарика продать бабушкину память?! – возмущенно воскликнула я. – Последнюю семейную ценность?

– Ты про него ничего не знаешь! – огрызнулась Лена. – Он… он несчастный…

– Да он эгоист и мерзавец! Это сразу видно! Воспользуется тобой, а потом выбросит…

– Заткнись! – вскрикнула она. – Что ты понимаешь! Он такой… такой… он особенный!..

Эта вспышка эмоций имела свою положительную сторону: Лена перестала трястись и ожила.

– Ну ты и дура! – проговорила я с чувством. – Особенный… да ничего в нем нет особенного, кроме особенной наглости. Вот ты – действительно особенная дура! Сколько можно терпеть такое хамское отношение? Вот уже доигралась – влипла из-за него в историю с убийством… Это что, по-твоему, – шутки?

Она вздрогнула, и снова в ее глазах плескался страх. Видимо, вспомнила, как нашла труп в соседней комнате…

Ну, может, хоть слегка поумнеет!

– А вообще, откуда ты знаешь про Гарика? – На этот раз в ее глазах мелькнула подозрительность.

– Профессиональный секрет! – строго отрезала я. – Я ведь все-таки детектив!

Кажется, такое объяснение не очень ее устроило, но тут дверь приоткрылась, и к нам заглянул дядя Вася.

– А что это вы тут делаете? – спросил он, удивленно разглядывая сидящую на корточках Лену и меня, склонившуюся над ней.

– Занимаемся психотерапией! – отмахнулась я. – Видите – девушка в шоке…

– Что насчет кулона? – осведомился он строго. Мол, кого сейчас интересуют Ленины нервы, мы сюда, вообще-то, по делу пришли, и время у нас не казенное…

– Насчет кулона мимо, – сообщила я. – Ошибочка вышла. Но тут есть обстоятельства более серьезные. В соседней комнате… точнее, в кабинете, труп директора. Или хозяина, я уж не знаю.

– Мать честная! – Дядя Вася переменился в лице и повернулся к Лене. – Ее работа?

– Нет, – ответила я за Лену, которая снова принялась стучать зубами. – Когда она пришла, он уже был мертв…

– И ты ей веришь? – с сомнением протянул Василий Макарович.

– Как ни странно, верю. Вы видите, в каком она состоянии? Вряд ли она сейчас способна сочинить правдоподобную версию…

– Ну, не знаю… – Дядя Вася с сомнением покачал головой. – Женщины – они на многое способны… Пойду-ка я погляжу на покойника, а вы тут заканчивайте со своей… психической терапией и готовьтесь к отступлению!

Он исчез на какое-то время.

Я помогла Лене подняться, подвела ее к раковине и плеснула в лицо холодной водой.

Кажется, она немного очухалась.

Мы вышли в коридор и двинулись вперед, но в темноте опять перепутали направление и оказались в торговом зале. В полутьме отсвечивали бронзовые безделушки, фантастические тени делали скромный зал захудалого магазина странным и пугающим, как пещера разбойников из сказок «Тысячи и одной ночи». Я попятилась, хотела вернуться в служебный коридор, но вдруг едва не наступила на человеческое тело.

– Господи! – Я зажала себе ладонью рот, чтобы не закричать.

Еще один труп… мало нам директора…

В это время у нас за спиной раздались осторожные шаги. Я вцепилась в Ленино плечо, обернулась… и облегченно вздохнула, увидев приземистую фигуру дяди Васи.

– Вы куда пошли? – спросил он громким шепотом.

– Тут… – прошептала я в ответ. – Тут еще одни труп!..

Лена, которая только сейчас заметила лежащее на полу тело, шарахнулась от него и едва не налетела на горку с фарфором. Дядя Вася поймал ее за руку, строго прикрикнул и, включив карманный фонарик, направил свет на неподвижную фигуру.

Это был охранник, тот самый толстый дядька с внешностью военного отставника, которого я видела днем. Видимо, в погоне за «длинным рублем» он работал в магазине сутками… впрочем, подумала я, работа у него – не бей лежачего…

Я тут же устыдилась этой мысли, тем более что она так буквально реализовалась… Дядька действительно лежал на полу…

Василий Макарович склонился над ним, потрогал шею и озабоченно проговорил:

– Жив, пульс есть…

Словно для того, чтобы подтвердить его слова, охранник застонал и пошевелился.

Дядя Вася выпрямился, взглянул на Лену и прошептал:

– Значит, это и правда не она… убить директора подсвечником смогла бы и женщина, но оглушить охранника – вряд ли. Кроме того, она просто не успела бы. Типичное ограбление – антиквара убили, денежки из сейфа поперли… Но так или иначе, ситуация меняется: для охранника нужно вызвать «Скорую»… ну, и милицию, конечно…

Я вспомнила, что охранник все время спал, сидя на стуле. Это днем, а ночью небось вообще с комфортом похрапывал на каком-нибудь антикварном диване! Вот и доспался… Но все же надо человеку помощь оказать, как бы он тут не окочурился совсем…

Я машинально потянулась за трубкой, но дядя Вася шикнул:

– Ты что! Тебя по мобильнику моментально вычислят, за нас возьмутся и в самом лучшем случае лишат детективной лицензии…

Он подошел к городскому телефону, стоящему на прилавке, осторожно взял трубку, обернув ее носовым платком, и набрал номер огрызком карандаша.

Сперва он вызвал «Скорую помощь», потом позвонил в милицию и нарочито простуженным голосом сообщил:

– В антикварном магазине «Барокко», кажется, произошло ограбление… служебный вход открыт, изнутри доносятся крики и звуки борьбы… Кто говорит? Случайный прохожий…

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, и махнул нам рукой:

– Все, быстро смываемся! Не знаю, как «Скорая», а милиция будет здесь через семь минут, я знаю, сколько им ехать от сорок второго отделения…

Мы выскочили на улицу через тот же служебный вход, через который попали внутрь, сели в машину.

Дядя Вася осторожно повернул ключ зажигания, вполголоса уговаривая свою «ласточку»:

– Ну, только не подведи… только заведись…

Машина поступила благородно: мотор ровно заурчал, как сытый кот, и мы тронулись с места.

Через пять минут, когда мы уехали достаточно далеко от места преступления, дядя Вася повернулся ко мне:

– Ну, теперь, может быть, ты объяснишь, почему так уверена, что подозреваемая не брала тот несчастный кулон?

Лена вздрогнула от слова «подозреваемая», которое Василий Макарович употребил по привычке.

– Лена, покажи ему! – проговорила я, успокаивающе сжав ее плечо.

Известно же, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Лена показала дяде Васе бабушкин перстень, разом ответив на все его вопросы.

Впрочем, еще один вопрос у него все же нашелся:

– А скажи нам, зачем ты в такой поздний час поехала к антиквару? Ты ведь знала, что магазин уже закрыт?

– Мне очень нужны были деньги… – ответила она после недолгого молчания.

Я вспомнила сцену у казино, вспомнила, как орал на нее Гарик, и неодобрительно хмыкнула. Дядя Вася тоже нахмурился.

– Антиквар дал мне свою визитку с телефоном, – продолжала Лена. – Я понимала, конечно, что магазин закрыт, но подумала, что один на один смогу уговорить его заплатить больше…

– То есть ты хотела его обольстить? Переспать с ним по-быстрому прямо там, в кабинете, и надеялась, что он заплатит за перстень восемьдесят тысяч?

Она не ответила, только низко склонила голову.

– Это вряд ли, – продолжала я ее добивать, – вряд ли он оценил бы твои прелести так дорого…

– При чем тут… – голос ее прерывался от сдерживаемых слез, – в семье всегда считалось, что в перстне – чистый изумруд. Очень ценный. И бабушка говорила, а она не стала бы врать. Береги, говорит, не носи на каждый день, убери подальше, на черный день…

– Угу, и ты решила, что сейчас самое время его продать за бесценок, чтобы этого паршивца Гарика выручить! – не утерпела я.

– Я не хотела за бесценок, а антиквар сказал, что это не изумруд вовсе, а хризолит какой-то… Ценности не представляет…

– Врал! – уверенно сказал дядя Вася. – Думал, что ты полная лохушка, хотел тебя напарить. Мы как-то ограбление такого же магазина расследовали, – пояснил он, – у нас на Васильевском, на Пятой линии. Магазин прилично обнесли да сторожа убили. Он, главное, сам виноват: с теми гастролерами баба была, начала орать во дворе, что убивают ее, так он дверь и открыл, чтобы посмотреть. Нет бы сразу милицию вызвать, как по правилам положено… Короче, стукнули его по кумполу, черепушка и треснула.

– Кошмар какой! – поежилась я.

– Так там в процессе следствия такие вещи выяснились… – гнул свое Василий Макарович. – Ребята из отдела хищений просто за голову схватились! Антиквары эти – все жулики. Ну, по крайней мере через одного. Запросто тот тип мог тебя обмануть, – повернулся он к Лене, – тем более сперва он сказал, что кольцо ценности не представляет, а сам все же двенадцать тысяч предлагал. Стал бы старый жук деньгами разбрасываться за твои красивые глаза!

– Ладно, будем считать, что ты еще легко отделалась. – Я смерила Лену взглядом. – Ведь ты вполне могла загреметь за убийство! Впрочем, еще ничего не потеряно… Продолжишь валандаться со своим Гариком – еще и не в такую переделку попадешь…

– Куда тебя отвезти? – подал голос дядя Вася.

Лена назвала свой адрес, но я предостерегающе подняла руку:

– Прежде чем мы отвезем тебя домой, ответь еще на пару вопросов. Если ты не брала Машин кулон – у нас остается только один подозреваемый – Вадик Воронко, ведь он тоже видел этот кулон, когда Маша показывала его тебе.

– Ну да, видел… – согласилась Лена.

– Так вот, расскажи нам все, что ты про него знаешь.

– Кстати, именно он мне адрес того магазина дал, «Барокко», – оживилась Лена, – я спросила у Силиконова, а Вадик тут ошивался, он и сказал… А так… ничего особенного я про него не знаю. – Лена пожала плечами. – Самый натуральный балбес… из богатой семьи, денег – куры не клюют, поступил в институт, чтобы в армию не идти, и особо не перетруждается. Все курсовые норовит из Интернета скачать, на экзаменах выезжает за счет шпаргалок…

– Не густо… – вздохнул дядя Вася.

– Если он из богатой семьи – вряд ли стал бы красть кулон… – проговорила я задумчиво.

– А вот и нет, – возразила Лена. – Я же говорю Вадим – балбес! Может, он хотел Машку так разыграть. Он ради розыгрыша на что угодно готов! Как-то перед занятием по английскому поставил на шкаф в аудитории коробку с крупной надписью «презервативы». Пришла преподавательница, божий одуванчик, старушка предпохоронного возраста. Увидела эту коробку, разоралась, подскочила к шкафу, коробку дернула – а коробка без дна и доверху наполнена конфетти… старушка выглядела как новогодняя елка! – Лена фыркнула. – Или один раз поменял местами таблички на женском туалете и на деканате… тоже весело было! А то еще у нашего декана новая секретарша появилась, совсем девчонка, и вот Вадик ей звонит по телефону и говорит серьезным голосом:

«Вам звонят с телефонной станции. Сейчас для профилактической очистки телефонной сети по всем проводам будет подан пар высокого давления, так что, во избежание несчастных случаев, необходимо срочно обмотать все телефонные трубки скотчем…»

Ну, она и поверила и все трубки в деканате обмотала! Декан приходит с совещания, а она последний телефон бинтует! Так что Вадик ради прикола мог и украшение Машкино украсть…

– Ну, он бы, наверное, уже давно его вернул. Или прикол организовал, или просто так…

– Он мог и забыть. Ведь я же говорю – балбес!.. Никто его всерьез не принимает…

Маша открыла дверь своим ключом и остановилась на пороге. В квартире сильно пахло лекарствами. На звук ее шагов из кухни выглянула Дарья Ивановна. Волосы ее растрепались, глаза покраснели и распухли, ситцевый халатик, в котором она убиралась, обычно чистый и отглаженный, сейчас был в каких-то жирных пятнах, и даже карман висел, оторвавшись по шву.

– Что случилось? – испугалась Маша. – Кому плохо?

Дарья Ивановна махнула рукой, губы ее дрожали, она с опаской оглянулась на дверь маминой спальни. Маша сбросила пальто и сапоги и босиком забежала на кухню.

Всхлипывая и запивая рассказ валерьянкой, Дарья Ивановна сообщила, что стряслась беда: на вечерней прогулке пропал Кузя. Она, Дарья, конечно, за ним следила очень внимательно, с поводка не спускала, но проклятый хулиганский пес умудрился выскочить из ошейника и удрать. Она все ноги стоптала, по дворам за ним бегая, голос сорвала, призывая, но пес пропал, как в воду канул. Домой боялась идти, да закоченела вся, зуб на зуб не попадал. От хозяйки, конечно, попало по первое число. Ну, виновата, не уследила, откровенно говоря, песик непослушный, и раньше убегал, но всегда возвращался. А теперь вот такое несчастье… Виталик пошел искать…

– Что расселась? – На пороге кухни стояла мама и в упор смотрела на Дарью Ивановну ледяным колючим взглядом. – Что расселась, я тебя спрашиваю? Иди ищи и без собаки не возвращайся, на порог не пущу, так и знай!

Дарья Ивановна вытерла слезы и накинула драповое пальто с потертым лисьим воротником.

– Да куда же я пойду! – бормотала она, нагнувшись, чтобы зашнуровать ботинки. – Ходила-ходила, нет его нигде, может, кто подобрал, дак завтра утром объявится…

– Вот до утра и будешь ходить! – припечатала мать. – И не дай тебе бог без Кузеньки вернуться!

Щеки ее покраснели, на лбу появились капельки пота, и Маша невольно вспомнила скандал с бабушкой. Ей показалось, что мать сейчас наступит на склоненную Дарью Ивановну и раздавит ее, как мелкую букашку. Маша затрясла головой и отступила. Мать перевела тяжелый взгляд на нее, и Маша испугалась, что ее сейчас тоже отправят искать собаку. Но нет, мама отвернулась и вышла из кухни, печатая шаг.

Дарья Ивановна высморкалась в большой клетчатый платок и ушла.

На улице возле подъезда никого не было, только поздние прохожие проскакивали, сунув лица в поднятые воротники курток и пальто. Дарья Ивановна свернула во двор, поискала на детской площадке, заглянула через низенький заборчик на территорию детского садика. Там было темно, горел только тусклый фонарь у входа. Она обошла еще трансформаторную будку, завернула на помойку, где спугнула двух худых полосатых кошек и с опаской приблизилась к металлическим гаражам в углу двора. Место там было темное, гнусное, вечно толклись какие-то подозрительные типы, бомжи проводили время, рассевшись на ящиках возле теплой стенки, и прошлой зимой одного мужчину вообще пырнули ножом, хорошо, что не до смерти…

– Кузя! – слабым голосом крикнула Дарья Ивановна.

Ей показалось, что за гаражами мелькнула тень, она уловила неясное движение.

– Кузенька! Иди сюда! Домой пора!

Шаги послышались совсем близко, из-за гаражей вышел крупный сутулый мужчина средних лет. Тусклая лампочка в проволочном наморднике осветила хмурое лицо мужчины и кривой, плохо заросший шрам на левой щеке.

Мужчина ожег Дарью Ивановну взглядом, та в испуге отшатнулась. Мужчина прошел мимо, едва не задев ее плечом.

– Собачку не видели там, пекинеса? – спросила она вслед, но мужчина не ответил.

«Пойду домой, – решила Дарья Ивановна, – пускай хозяйка что хочет делает, сил моих больше нету по дворам мотаться! Или в темном углу прирежут, или сама от страха и холода окочурюсь!»

Анна Сергеевна встретила ее в коридоре.

– Нету! – буркнула Дарья Ивановна. – Все обошла – нету!

– А я тебе что сказала? – зловещим тоном проговорила хозяйка. – Я тебе сказала, чтобы ты без собаки не возвращалась!

– Ну, сказала, – Дарья Ивановна склонила голову, – сил моих нету, сердце ноет…

– Сердце? – насмешливо протянула Анна. – Имей в виду: если с Кузей что случится – на улицу пойдешь!

– И уйду! – закричала вдруг Дарья Ивановна. – Что я – работы не найду? Да хоть в магазин уборщицей!

Услышав крики, Маша показалась в дверях своей комнаты.

В это время прозвенел дверной звонок, и мама открыла дверь, ей было ближе. На пороге стоял дворничихин муж Фарид, держа в руках что-то небольшое, завернутое в старую мешковину. За ним бочком протиснулся Виталик.

– Кузя! – сказала мама севшим голосом и прижала руки к сердцу.

Фарид чуть развернул сверток, там лежало что-то грязное и лохматое.

– Кузенька! – Мама рванулась к свертку, но Виталик придержал ее на полпути.

– Не надо, Аня, – хрипло сказал он, – мертвый он, не смотри…

Фарид скороговоркой пробормотал, что песика нашли задушенного веревочной петлей. Должно быть, мальчишки или какой-нибудь псих, есть же такие изверги.

Мама вдруг упала Виталику на грудь и заплакала, некрасиво и неуклюже, первый раз в жизни. Маша никогда не видела маму плачущей. Злобной – да, бывало, сердитой – часто, в полной, лютой ярости – один раз, когда они навеки поссорились с бабушкой. Сейчас маме было больно и горько, это ясно.

Маша вспомнила: когда она явилась домой полуживая в ночь смерти бабушки, получила от матери не утешение, а, наоборот, ругань и пощечину.

«Неужели я злорадствую? – подумала она. – Как гадко…»

И тут в зеркале она поймала взгляд Виталика. Он поглаживал маму по спине совершенно машинально и смотрел поверх ее головы. И в глазах его стоял самый настоящий страх.

Бонни встретил меня дома громким захлебывающимся воем. Это в полдвенадцатого ночи!

– Бонни! – шепотом умоляла я. – Умерь ты свои децибелы! У нас будут проблемы с соседями!

Бонни не прыгал, не сбивал хвостом вешалку и зеркало, не пытался встать на меня лапами (этакую пытку тяжестью он применял ко мне несколько раз), не обрызгивал меня слюной и не пачкал мою одежду. Пес лежал на полу и выл. Как видно, за долгое время моего отсутствия несчастный дог прошел все стадии страданий.

Как выпивающий человек вначале испытывает необычайный душевный подъем, беспричинное веселье и любовь ко всем окружающим, затем, с увеличением количества выпитого, переходит к агрессии и подозревает собутыльников во всех смертных грехах, а уж после начинает жалеть себя и плакать на плече соседа о своей загубленной жизни, так и Бонни вначале спокойно спал, потом, проснувшись и не найдя меня дома, слегка расстроился, но решил еще немного подождать. Когда я не пришла через час, Бонни рассердился на меня по-настоящему и решил хозяйку наказать. Он сбросил хвостом со стола мою любимую вазочку для цветов, окончательно изжевал покрывало на кровати и напустил слюны в мои новые домашние тапочки, неосмотрительно брошенные посреди прихожей. Когда я не пришла к его вечерней прогулке, Бонни пришел в ярость и сломал табуретку. По прошествии некоторого времени пес понял, что я не вернусь никогда, что его бросили одного, и впал в панику. А потом лег в прихожей мордой к двери и решил умереть на месте, чтобы хозяйка, когда она все-таки явится домой, мучилась совестью всю свою жалкую оставшуюся жизнь.

Полночи мы с Бонни налаживали отношения, я без устали повторяла, что никогда его не брошу и что ухожу так надолго не к какому-то постороннему мужчине и, паче чаяния, не к чужой собаке, а по делу, дядя Вася может подтвердить.

Бонни долго капризничал и обижался, он даже делал вид, что отказывается от еды, чему я нисколько не поверила.

Утром я встала с больной головой, невыспавшаяся и злая. На прогулке я пыталась спать стоя, но Бонни мне этого не позволил. У меня снова было срочное дело, так что я вывалила догу в миску вареных креветок и улизнула под громкое чавканье.

Говорила я или нет, что Бонни просто обожает морепродукты?

Снова я явилась в Машин институт.

Вахтерша встретила меня уже как родную и не потребовала пропуска. Я поднялась на второй этаж и зашла в деканат.

Ни самого декана, ни его заместителей по причине раннего времени не было, а может, они где-то читали лекции. За столом слева от входа сидела молоденькая девушка с очень строгим лицом. Вспомнив вчерашний Ленин рассказ, я представила, как она заворачивает телефонные трубки скотчем, и невольно улыбнулась.

Секретарша, заметив мою улыбку, еще больше посуровела. Видимо, она специально вырабатывала строгий вид, потому что из-за молодости не пользовалась авторитетом среди студентов.

– Вы по какому вопросу? – проговорила она строго. – Если насчет переэкзаменовок, то это только к Валерию Анатольевичу…

Я еще шире улыбнулась:

– Неужели я похожа на студентку? Спасибо вам большое, девушка! Вы мне польстили! На самом деле я из психоневрологического диспансера. Сейчас мы проводим перерегистрацию. Так вот, у нас состоит на учете студент вашего института Вадим Воронко. Мы должны провести его профилактический осмотр, а он не является. Поэтому я хочу узнать у вас его адрес и домашний телефон…

Пока я говорила, лицо секретарши неуловимо менялось. Вместо строгого и неприступного выражения на нем расцветала чистая, незамутненная радость.

– Вадим Воронко на учете в психбольнице? – воскликнула она звонким голосом. – Там ему самое место!

– Не в больнице, а в диспансере, – уточнила я.

– Ну какая разница! – Девушка потянулась к телефону, чтобы поделиться сенсационной новостью со своими подругами и коллегами, но одумалась и снова повернулась ко мне: – Что, вы говорите, вам нужно?

Я стала для нее лучшей подругой, и она была готова сделать для меня все, что угодно. Я даже пожалела, что мне ничего не нужно, кроме адреса балбеса Воронко.

Она продиктовала мне его адрес, домашний телефон, предлагала еще оценки за все годы обучения, и я едва вырвалась из деканата.

Спускаясь к выходу из института, я увидела в конце коридора Машину группу, которая выходила из аудитории. Маша была здесь, и Лена тоже. Выглядели обе не самым лучшим образом.

Зато Вадик Воронко, которого я уже знала в лицо, был свеж и весел.

Я решила, что нужно воспользоваться удобным случаем и познакомиться с его средой обитания.

Дядя Вася ждал меня в машине перед входом в институт.

Я протянула ему записку с адресом Воронко.

– Странно… – протянул он, прочитав адрес.

– Что странно? – не поняла я.

– Лена вчера сказала, что Воронко из богатой семьи, что у него полно денег. Этот адрес как-то не стыкуется с такой информацией. Вряд ли богатые люди живут на улице Сапера Грызуна…

Действительно, в нашем городе обеспеченные люди селятся если не в загородных домах, то в районе Таврического сада или в «золотом треугольнике», ограниченном набережными Невы, Фонтанки и Невским проспектом. В самом крайнем случае – в элитных новостройках возле Суздальских озер.

Улица же Сапера Грызуна расположена в отдаленном и неудобном районе между Лиговым и Сосновой Поляной, там же, где находятся небезызвестные улицы Матроса Бодуна и Генерала Крикуна.

– Ну что ж, съездим, поглядим… – Дядя Вася с опаской включил зажигание.

На этот раз его «жигуленок» вел себя вполне прилично, ни разу не заглох, и мы всего через сорок минут уже ехали по той самой улице Сапера Грызуна.

Эта улица нисколько не обманула наших ожиданий – унылые типовые пятиэтажки и «дома-корабли» с трещинами по фасаду, кое-как замазанными цементом, между ними – одинаковые торговые центры в ярких нашлепках рекламы, торговые ряды под открытым небом… кстати, даже небо здесь казалось более хмурым и унылым, чем в центре.

– Ну, вот он – дом номер двенадцать… – показал дядя Вася на грязно-белый девятиэтажный дом. – Не похоже, чтобы здесь обитали олигархи или даже представители среднего класса…

Мы остановились около нужного подъезда, выбрались из машины. Дядя Вася с тоской посмотрел на свои «Жигули»: в этом районе даже такую машину могли за полчаса разобрать по винтику.

Но делать было нечего.

Мы подошли к подъезду.

При всех минусах этого района для нас имелись и некоторые плюсы: так, хотя на двери и имелся кодовый замок, кто-то из предприимчивых жильцов вставил в него щепочку, так что дверь подъезда вовсе не закрывалась.

Мы переглянулись и вошли внутрь.

Лифт, разумеется, тоже не работал.

К счастью, квартира Воронко находилась невысоко, на третьем этаже. Мы поднялись по лестнице, и Василий Макарович решительно нажал на кнопку звонка.

Никакого звука мы не услышали, и только тогда заметили, что идущий от кнопки провод оборван.

Тогда дядя Вася постучал в дверь.

– Сейчас! – донесся из глубины квартиры надтреснутый старушечий голос, и снова все затихло.

Мы прождали еще несколько минут, и Василий Макарович снова постучал.

– Сейчас! – раздался тот же самый голос.

Мы еще несколько минут простояли под дверью.

– Да что же это такое! – не выдержал дядя Вася и несколько раз изо всех сил шарахнул кулаком по двери.

С притолоки посыпалась цементная пыль, из-за соседней двери раздался раздраженный крик:

– Я тебе постучу! Я тебе так постучу, костей не соберешь! Я тебе сейчас по голове костылем постучу! Ты думаешь, если я инвалид, так уже ничего не могу?

Но за дверью квартиры Воронко наконец послышались шаркающие шаги и недовольный старушечий голос:

– Нетерпеливые какие! Пять минут обождать не можете! Ну, открываю, открываю уже!

За дверью звякнуло, брякнуло, скрипнуло, дверь распахнулась, и перед нами предстала колоритная старуха.

Она могла бы без грима играть в кино Бабу-ягу: огромный крючковатый нос, нависающий над верхней губой, заметные усы на этой же губе и пучки седых волос на подбородке. Жидкие седые волосы на голове были стянуты в хвостик и прихвачены гламурной розовой заколкой. В довершение выразительного облика в углу рта у бабули торчала дымящаяся сигарета, а одета она была в красный мужской шелковый халат вроде тех, в каких выходят на ринг боксеры-профессионалы. Так и хотелось объявить: «В красном углу ринга непобедимая Баба-яга…»

– Ну вот, еще бы немножко, и на третий уровень вышла бы, – вздохнула старуха, окидывая нас оценивающим взглядом. – А тут вы… пять минут подождать не могли!..

– Да мы, бабушка, уже минут двадцать под вашей дверью переминаемся! – проговорила я. – Перед соседями неудобно! Неизвестно что подумают!

Мой намек был понят, и старуха отступила, пропуская нас в прихожую.

Только когда мы с трудом протиснулись туда (прихожая по размеру не превышала морозильную камеру небольшого холодильника), хозяйка спохватилась и спросила:

– А вы по какому делу? Насчет протечки, что ли? Так Люська врет: у нее эта протечка еще от прошлых жильцов осталась, которые в Канаде, а мы с Вадиком вовсе ни при чем…

– Протечки? – переспросила я, изобразив на лице настороженное выражение. – Насчет протечки нас не предупредили! Если протечки постоянные, то это минус! А кто у вас в Канаде?

– У меня в Канаде никого, – старуха попятилась. – Я вообще нигде не была, не имею и не привлекалась. Это в той квартире, что под нами, прежние жильцы в Канаду переехали. А какая такая протечка? Какой еще минус? Вы вообще кто такие?

– Мы по поводу квартиры, – выдал дядя Вася домашнюю заготовку. – Вадим Воронко вам кем приходится?

– Внук он мне… внучек единственный… мы с ним тут вдвоем живем… А что с ним случилось?

– Пока ничего, – успокоил ее Василий Макарович. – Внук ваш обмен затеял. В эту квартиру вот племянница моя переезжает, – он кивнул в мою сторону, – так вот, мы хотим посмотреть, как у вас здесь… какие условия, какое состояние…

– Обмен?! – ужаснулась старуха. – Какой такой обмен? Ничего ни про какой обмен не знаю!

– Сложный обмен, по цепочке, – фантазировал дядя Вася. – Вы с внуком в конце концов переедете в трехкомнатную квартиру возле станции метро «Пионерская»…

– Трехкомнатную? – Глаза старухи загорелись. – Возле «Пионерской»? У меня же там племянница рядом, Тамара… это мне очень удобно, если возле «Пионерской»!

– Только еще посмотреть надо, подойдет ли нам ваша квартира! – охладил ее дядя Вася. – Не хочется же кота в мешке покупать…

– Зачем кота? – возмутилась хозяйка. – Не надо никакого кота! Я этих котов вообще на дух не переношу. От них один беспорядок и антисанитария. Так что вы смотрите квартиру… квартира у нас хорошая…

Мы прошли в комнату.

Ремонт здесь не делали лет двадцать. Обои в жутких розочках выцвели до неприличия, а кое-где отстали от стены и висели живописными лоскутами. Мебель тоже была никудышная – румынский малогабаритный полированный гарнитур, купленный по большому блату в период раннего покорения целины.

Зато на видном месте стоял очень современный включенный компьютер, на котором светилась яркая заставка популярной компьютерной игры.

По тому печальному вздоху, с которым хозяйка взглянула в сторону компьютера, я поняла, что за его экраном она проводит все свое свободное время.

Впрочем, наверное, лучше играть в компьютерные игры, чем сидеть целый день, уткнувшись в телевизор, пусть даже в дорогую плазменную панель, которую я заметила в углу.

Еще на столе рядом с компьютером стояла хрустальная пепельница, полная окурков, и недопитая рюмка с золотистым финским ликером. Бутылка этого ликера с яркой этикеткой находилась тут же. Еще несколько ярких бутылок с импортным алкоголем стояли за стеклом румынского серванта.

В общем, судя по всему, бабка в отсутствие внука весело проводила время!

Проследив за моим взглядом, она неправильно его истолковала, достала из кармана боксерского халата глянцевую пачку «Парламента» и протянула мне:

– Угощайтесь!

– Не курю, – помотала я головой. – Вы же знаете, что Минздрав предупреждает…

– А я курю, – усмехнулась старуха. – И даже выпиваю помаленьку. В моем возрасте лучше жить в свое удовольствие, чем беречь здоровье! Мне уже недолго осталось…

– А что, – вступил в разговор Василий Макарович, – кроме вас с внуком, в этой квартире больше никто не прописан? Вы с ним только вдвоем проживаете?

– Вдвоем, вдвоем, – энергично закивала она. – Никого больше, не сомневайтесь!

– А родители Вадика отдельно живут? – продолжал дядя Вася расспросы.

Я подумала, что он переборщил, и бабка сейчас в лучшем случае замкнется, а в худшем выставит нас за дверь. Но дядя Вася наверняка за долгие годы работы в милиции отлично изучил психологию свидетелей и умел находить к ним правильный подход.

Бабке явно хотелось поговорить, и она охотно откликнулась.

Сев за стол, она пригорюнилась и проговорила:

– Не повезло моей Вале… мужик ей никчемный достался… пил он, Николай, не просыхая, по этому делу и помер…

– Кто такая Валя? – строго осведомился дядя Вася. – Кто такой Николай и какое отношение имеет к теме нашего разговора?

– Валя?! – Старуха явно удивилась такому вопросу. – Так дочка же моя Валя! Вадика родная мать!

– А Николай, надо понимать, – его отец? – сообразил Василий Макарович.

– Отец, отец! – закивала старуха. – Только какой же это отец, если от него ни денег, ни воспитания и вообще ничего хорошего!.. А потом вообще помер по пьяному делу. Вадику тогда только пять лет исполнилось…

– А что Валя? – осведомился дядя Вася. – Она тоже отдельно от вас проживает?

– Отдельно, отдельно! – закивала старуха. – Валя – она у меня очень хорошая, а что пьет – так оттого, что жизнь у нее тяжелая. И то она уж почти год как завязала. Муж у нее теперь есть, приличный человек, машины чинит. Антон Иванович его зовут…

– Они вам помогают? – продолжал расспросы дядя Вася.

– Да нет, – вздохнула старуха. – Мы уж сами как-нибудь… У Антона Ивановича свои дети имеются, где уж ему нам помогать… они и так едва концы с концами сводят…

Легенда о крутых и богатых родителях, которую изложила Лена, трещала по всем швам.

Чтобы поставить точки над «i», дядя Вася прямо спросил:

– А на что же вы живете? Пенсия у вас, наверное, небольшая?

– Ох, небольшая! – Старуха опять пригорюнилась. – Это не пенсия, а одни слезы. Но Вадик у меня очень хорошо учится, и ему за это стипендию платят повышенную, так что нам на все хватает… А и то сказать – много ли нам надо?

Мы с дядей Васей переглянулись: судя по тому, что мы знали про Вадима Воронко, он не получал ни повышенной, ни обычной стипендии. А если бы и получал – вряд ли на эту стипендию можно было бы не то что прожить вдвоем, но даже прокормить средней величины кота! А тут, конечно, квартира бедная и запущенная, но налицо некоторые признаки относительного благополучия – хороший компьютер, дорогая плазменная панель, полный сервант импортных напитков, да и сигареты бабка курит недешевые…

Кроме того, Лена говорила, что Вадик дорого одевается и тратит деньги не считая, как сынок богатых родителей…

Нет, как хотите, а что-то тут не увязывается!

– Давайте мы остальные помещения поглядим! – вспомнил дядя Вася о причине нашего посещения.

Другими помещениями оказались:

– кухня размером с птичью клетку, где мы увидели те же вопиющие противоречия: потолок в протечках, облезлые стены и дорогая современная бытовая техника;

– ванная комната, не больше обычной пластиковой мыльницы, в которой стояла желтая от ржавчины ванна, а на треснувшей раковине – дорогой мужской парфюм;

– вторая комната, в которой, судя по всему, обитал сам Вадим Воронко.

Здесь тоже выявились кое-какие странности.

Мебель в комнате Вадима была вовсе не «совковая», как у бабки, наоборот, здесь царил стиль «хай-тек»: стеклянный стол, металлические хромированные стеллажи, белый кожаный диван, отличный музыкальный центр, книжные полки холодного серо-голубого цвета. На этих полках стояли многочисленные художественные альбомы, в основном посвященные русской живописи девятнадцатого века.

В принципе, такой подбор литературы вполне соответствовал будущей специальности Вадима: как-никак он учился именно на искусствоведа.

Но это не сочеталось с образом балбеса и лодыря, который создала Лена: такой убежденный бездельник и лентяй не должен был собирать серьезную профессиональную библиотеку. И опять-таки – все эти альбомы, как и современная минималистская мебель, стоят больших денег… откуда они у Вадима?

И еще одно… в этой комнате ощущался довольно сильный запах краски, как будто здесь только что делали ремонт, хотя никаким ремонтом здесь и не пахло. Как и в бабушкиной комнате, потолок был в пятнах застарелых протечек и обои во многих местах отставали от стен огромными пузырями.

Я заметила, что дядя Вася тоже поводит по сторонам носом, как будто принюхиваясь.

Походив по комнате, он наконец подошел к стене, завешенной гобеленом того же серо-голубого цвета, который доминировал в этой комнате. На гобелене был изображен человек с собакой на поводке, собака немного напоминала нашего Бонни, но не это привлекло Василия Макаровича: здесь, возле этой стены, запах краски чувствовался особенно сильно.

Дядя Вася потянулся к гобелену и приподнял его край.

Бабушка Вадима, которая молча следила за нашими действиями, издала протестующий возглас, но дядя Вася уже отдернул гобелен, и мы заметили за ним закрытую дверь.

– Это что – у вас есть еще одна комната? – оживился Василий Макарович. – Как же так? А по документам квартира у вас числится как двухкомнатная…

– Да не комната это… – проговорила старуха, доставая из пачки очередную сигарету. – Это кладовка…

Она объяснила нам, что за этой дверью находится так называемая «тещина комната», то есть обыкновенный темный чуланчик без окон, где Вадим держит какие-то свои вещи…

– И не велит мне туда заглядывать! – произнесла она чрезвычайно зловещим тоном.

Мы с дядей Васей переглянулись: что еще за тайны? Что еще за комната Синей Бороды? Не здесь ли кроется объяснение относительного материального благополучия бабушки и внука?

Дядя Вася незаметно подмигнул мне. Я его поняла и взяла хозяйку за локоть:

– Извините, мы как-то невежливо себя ведем. Даже не представились. Вот меня зовут Василиса, а вас?

– Анфиса Михайловна, – отозвалась старуха, приосанившись. – Так что, может, выпьем по рюмочке за знакомство?

– Извините, Анфиса Михайловна, я вообще-то не пью. Вот от чашки чая я бы не отказалась…

– Можно и чая, – согласилась старуха, и мы вернулись в ее комнату, оставив дядю Васю наедине с таинственной комнатой.

Анфиса Михайловна взяла чайник и отправилась на кухню, напевая:

Мы кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи,

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь стучи, стучи, стучи…

Оставшись один, Василий Макарович для начала подергал дверь «тещиной комнаты», но она, само собой, оказалась заперта.

Тогда он испробовал простой способ, который позволял открыть девять дверей из десяти: а именно, применил отмычку, которая всегда находилась при нем, – твердый и желтый от никотина ноготь большого пальца.

Но и это не помогло, из чего дядя Вася сделал вывод, что на двери установлен не какой-нибудь примитивный замок вроде того, что на входной двери квартиры, а хитрое современное устройство повышенной надежности.

Этот факт вызвал у Василия Макаровича еще больший интерес к «тещиной комнате» и еще большее желание проникнуть в ее тайну. Однако для этого требовалось хоть какое-то оборудование.

Дядя Вася огляделся по сторонам и заметил на краю стеклянного стола обычную канцелярскую скрепку.

В умелых руках канцелярская скрепка может превратиться в инструмент самого широкого профиля – от вязального крючка до оружия ближнего боя, от электрического предохранителя до части взрывателя, от секретки, вполне заменяющей охранную сигнализацию, до универсальной отмычки, которой можно открыть практически любой замок.

Именно отмычка требовалась сейчас Василию Макаровичу. Он взял скрепку, разогнул ее и согнул иначе, превратив в миниатюрный крючок.

Он склонился над замком, запустил крючок в скважину и начал его осторожно поворачивать. При этом он внимательно прислушивался к звукам, доносящимся из замка, поэтому не расслышал голоса в соседней комнате.

Наконец замок отчетливо щелкнул.

Дядя Вася повернул дверную ручку и открыл дверь чулана.

Теперь запах краски стал просто невыносимым.

Василий Макарович заглянул в кладовку и сразу увидел слева на стене кнопку выключателя. Он нажал на нее, и в кладовке вспыхнул люминесцентный светильник, заливший ярким холодным светом несколько полок, на которых стояли банки с кистями, тюбики с красками, банки и бутылки с растворителями.

Хотя Василий Макарович по роду своей работы не сталкивался с художниками, однако он узнал дорогие кисти из беличьей и колонковой шерсти, растворители для масляной краски и для темперы – в общем, арсенал любого живописца.

Одно показалось ему странным: почему Вадим прячет все эти приспособления в кладовке, да еще и запирает на хороший современный замок?

Василий Макарович сделал шаг вперед, вошел в кладовку и начал более внимательный осмотр ее содержимого.

Кроме кистей и красок, он увидел здесь какие-то устройства непонятного назначения – странные лампы, металлические и деревянные зажимы, ножи странной формы…

Он взял в руки один из таких ножей и с удивлением его рассматривал – у этого ножа кончик был не заостренный и не круглый, а квадратный, и странное лезвие, которым трудно было что-нибудь разрезать.

Опустив глаза, дядя Вася заметил прислоненную к стеллажу картину. Картина была обращена к нему задней стороной, и можно было разглядеть только старый, выцветший холст, натянутый на потемневший от времени подрамник. Василий Макарович поднял картину и повернул к себе лицевой стороной.

Картина ему понравилась.

На ней был изображен скошенный луг, уходящий вдаль, два стога сена, а на переднем плане паслась белая лошадь. Лошадь дяде Васе тоже очень понравилась, она смотрела прямо на него красивыми карими глазами, казалось, что сейчас она переступит ногами и тихонько заржет.

В правом нижнем углу картины виднелся неразборчивый росчерк – видимо, подпись художника.

Дядя Вася пожал плечами и хотел поставить картину на место, как вдруг, в самый неподходящий момент, дверь комнаты у него за спиной распахнулась, и незнакомый голос проговорил:

– А что это вы тут делаете?

Анфиса Михайловна внесла в комнату чайник, поставила на стол две чашки, разлила чай. Себе она налила еще одну рюмку ликера, ко мне же придвинула вазочку с конфетами.

Я узнала памятные с детства фантики: «Мишка на Севере», «Кара-Кум», «Белочка»…

– Вообще-то мне сладкого нельзя, – сообщила старуха, развернув фантик и надкусив конфету, – диабет у меня…

– А что же вы тогда?.. – Я красноречиво взглянула на конфеты, на ликер…

– Да я так думаю – много ли мне осталось? Что я буду себе настроение портить напоследок?

– Ну, не знаю… нельзя так легкомысленно относиться к своему здоровью… – проговорила я, отпивая чай и думая, чем еще отвлечь старуху от дяди Васи, который хозяйничал в комнате Вадима.

Впрочем, она, кажется, о нем и не вспоминала.

Выпив рюмку ликера, бабулька заметно оживилась и погрузилась в другие воспоминания:

– Вадик, он с самого детства такой умный был! Бывало, едем мы с ним в троллейбусе, он в окно смотрит и каждую вывеску читает! А ведь только три года ему исполнилось! А какой красивый мальчик был! Просто сказка! Все на него оглядывались!

Я не высказала ожидаемого восторга, и старухе показалось, что ее слова вызвали у меня недоверие, поэтому она решила подкрепить их вещественными доказательствами.

Протянув руку к допотопной шаткой этажерке, она достала тяжелый альбом в бархатной малиновой обложке. Отодвинув в сторону вазочку с конфетами, она положила альбом на освободившееся место, открыла его и предъявила фотографию толстого голого младенца, засунувшего в рот палец ноги и при этом счастливо улыбающегося.

– Правда, красивый мальчик? – проговорила старуха.

Я поддакнула: не спорить же с ней!

Честно говоря, я в этом младенце ничего особенного не заметила, кроме, может быть, удивительной гибкости: попробовала бы я так изогнуться!

Анфиса Михайловна тем временем переворачивала страницы альбома:

– Вот Вадик с мамой, с Валечкой… здесь ему три года… а вот он на новогодней елке в детском саду… а это он в первый класс пришел, первого сентября…

Я из вежливости разглядывала стандартные фотографии – ребенок в костюме зайчика с длинными ушами, этот же ребенок в школьной форме, с большим букетом осенних астр… в глазах у него уже тогда можно было заметить шальные искорки будущего балбеса и бездельника.

– А это он в школе, с друзьями… – продолжала бабушка, нашедшая во мне благодарного слушателя. – А вот это уже недавно, в институте…

Последняя фотография привлекла мое внимание.

Вадик был на ней уже вполне взрослым, сформировавшимся балбесом в дорогих джинсах и модном свитере.

Но не одежда и не выражение лица привлекли мое внимание, а второй человек, вернее, девушка, изображенная на фотографии. Неизвестный фотограф щелкнул Вадика, надо понимать, на лекции в институте. Вадик дурашливо улыбался в объектив, а на заднем плане стояла Маша Галкина. Но не такая, какой я ее знала, – запуганная серая пичужка в неказистом свитерочке в резиночку. Маша была в яркой обтягивающей кофточке с вырезом, глаза накрашены. И еще она улыбалась. Не в объектив, а кому-то, кто стоял за Вадиком, может быть и фотографу. Хорошо так улыбалась, по-дружески. И выглядела очень хорошенькой, ведь может же, когда хочет!

Однако я не успела положить фотографию на место, потому что дверь комнаты бесшумно открылась, и на пороге появился Вадим Воронко собственной персоной.

– Здравствуй, ба! – проговорил он, разглядывая нас с любопытством. – А кто это у тебя в гостях? Ба, я же тебе говорил, не пускай в квартиру неизвестно кого…

– Это не неизвестно кто! – обиженно проговорила бабушка. – Это приличные люди насчет обмена пришли… трехкомнатную квартиру около «Пионерской» предлагают… нам хорошо около «Пионерской», к Тамарочке близко…

– Ба, какой обмен?! Какая «Пионерская»?! – Вадим повысил голос. – Я же говорил – не пускай никого в квартиру! Сейчас по домам ходит много жуликов!

– Уж наверное я порядочных людей от жуликов отличу! – Анфиса Михайловна поджала губы. – Мужчина такой солидный, в годах…

– Жулики все тоже очень прилично выглядят! Прямо как профессора! А где он, этот мужчина?

– В твоей комнате…

Вадим буквально переменился в лице:

– Что он там делает?!

– Он же должен квартиру посмотреть… – залепетала старуха. – Если обмен…

Говорят, что только хамелеон умеет менять цвет своей кожи.

Так вот, скажу вам уверенно: не только. Во всяком случае, Вадим у меня на глазах сначала побагровел, как спелый помидор, а потом почти без перехода – позеленел, как парниковый огурец. И стал почти таким же пупырчатым.

Он с грохотом отшвырнул попавший под ноги стул и кинулся в свою комнату.

Я бросилась за ним, чтобы оказать дяде Васе посильную помощь.

Хотя, конечно, он мужчина крепкий, а самое главное – опытный, а Вадик Воронко производил впечатление хилятика, но сейчас он был так возбужден, что его силы, наверное, удвоились или даже утроились.

Когда мы влетели в комнату, дядя Вася стоял перед распахнутой дверью «тещиной комнаты», а возле него были выложены какие-то картинки. Одна – натянутый на подрамник холст, а на нем – зеленый луг, несколько стогов и пасущаяся лошадь. Довольно красивая картина, в стиле художников-передвижников девятнадцатого века.

Другие выглядели попроще, и не на холсте, а на картонках. Какое-то для них есть специальное название – то ли эскизы, то ли наброски. На этих эскизах была нарисована одна и та же избушка на лесной поляне.

Если я говорю про эти картины, это не значит, что я их подробно и внимательно разглядывала, мне было не до них. Они просто случайно попались мне на глаза.

Но тут же все мое внимание переключилось на дядю Васю, точнее – на разгорающийся в комнате скандал.

– Ты, ворюга, что здесь делаешь? – завопил с порога Вадим и двинулся к дяде Васе с самым угрожающим видом.

При этом лицо его снова стало багровым. Нет, рядом с ним хамелеон просто отдыхает!

Однако дядя Вася недаром всю жизнь проработал в милиции, его так просто не напугаешь. Он развернулся лицом к Вадиму, угрожающе насупился и встал в боксерскую стойку.

Вадим притормозил и попытался сменить политику.

– Я сейчас милицию вызову! Мошенники! Жулики! Старую женщину обманули! Совести у вас нет!

– Насчет совести это еще бабушка надвое сказала – у кого она есть, а у кого нет! – отозвался дядя Вася, чтобы перехватить инициативу. – А вот насчет милиции можешь не спешить: она уже здесь!

И он, опустив левую руку, достал из кармана свое просроченное милицейское удостоверение.

Я подумала, что когда-нибудь он с этим удостоверением доиграется, нарвется на серьезные неприятности. Но в данном случае оно произвело на Вадима совершенно неожиданное действие: он снова позеленел и затрясся как осиновый лист.

– Я знал, что этим закончится… – забормотал он, отступая к двери. – Я чувствовал…

И тут мой взгляд снова упал на картинки, разложенные возле дяди-Васиных ног. На те, которые на картонках, – эскизы или наброски. Те, где была нарисована избушка.

И меня внезапно осенило.

Я еще даже не додумала до конца свою мысль, а губы сами уже выговорили слова:

– Это не ты ли убил антиквара на Суворовском?

Потому что я только теперь поняла, почему эти наброски сразу так привлекли мое внимание: избушка на них очень напоминала ту избушку, которую я видела в кабинете убитого антиквара. То есть сказать, что очень напоминала, – это ничего не сказать: это была просто она, та же самая избушка. При виде ее хотелось произнести те самые сказочные слова, а потом, когда избушка гостеприимно повернется, войти внутрь и попробовать румяные пирожки, которые печет волшебная чудо-печка. И наливное яблочко съесть, и киселем из ручья запить…

Если до сих пор Вадик был зеленым, то теперь он стал такого цвета, какой в русском языке не определяется.

Он прислонился к стене, чтобы не упасть, и начал медленно сползать на пол.

– Эй! – прикрикнула я на него. – Только без обмороков! Нам с тобой некогда возиться! Вон на бабушку посмотри – она-то нормально себя ведет, несмотря на то, что в летах!

Старуха и вправду держалась как огурчик – помалкивала, только с любопытством ожидала продолжения наших действий.

А Вадик наконец смог разлепить губы и проблеял:

– Не я! Я там вообще несколько дней не был! И уж точно не этой ночью!

– Ага! – Я внутренне ликовала. – Раз он говорит про эту ночь, значит, знает, когда был убит антиквар… и наверняка имеет к убийству какое-то отношение…

– Откуда про антиквара узнал? – деловито осведомился дядя Вася.

– Бабушка с утра телевизор включила, новости, а там… – прошелестел Вадик умирающим голосом.

– А где ты был этой ночью? – продолжила я наседать, поняв, что наступил тот самый момент истины и нужно его использовать на все сто процентов.

– Я был дома!.. – заверещал Вадим. – Бабушка подтвердит! Она вам все подтвердит!

– Бабушка не считается, – отрезала я, сверля его тем самым, отработанным перед зеркалом взглядом. – Близкие родственники не являются свидетелями.

Вадим мне поверил и совсем раскис.

– Говори честно, как ты связан с антикваром! – рявкнул Василий Макарович, осознав наконец, как развивается ситуация, и подоспев мне на помощь.

– Никак! – Вадик опомнился. – Знать ничего не знаю, ведать не ведаю, ночью дома спал!

– Угу, и не ты Ленке Симаковой адрес того магазина давал, так? – прищурилась я. – Имейте в виду, гражданин Воронко, нам все известно! А Симакова на очной ставке молчать не станет, ей вас покрывать никакой выгоды нету! И вот это… – я подняла с пола эскиз с избушкой, – как вы объясните вот это?.. Не сомневаюсь, что экспертиза подтвердит – это эскизы к той самой картине…

Губы у Вадика задрожали, он тяжело вздохнул и открыл рот для подробного рассказа. И вот, когда я уже мысленно торжествовала победу, беда пришла с совершенно неожиданной стороны.

Баба-яга Анфиса Михайловна, неслышно подкравшись к дяде Васе, с торжествующим криком выхватила у него из рук милицейское удостоверение, которое он забыл убрать в карман.

– Оп-па! – довольным голосом произнесла она. – А корочки-то фальшивые!

– Как это – фальшивые? – оскорбился дядя Вася. – Самые что ни на есть настоящие!

– А печать? – Старуха отбежала подальше. – Печать где? Все давно просрочено. Ясно, Вадичек, это жулики. Сейчас в милицию звоню! Ограбить нас захотели? Вот вам! – Она сунула дяде Васе под нос ловко сложенный кукиш.

– Звоните, – кивнул Василий Макарович, – а лучше я сам позвоню. Надоело мне с вашим внучком переливать тут из пустого в порожнее, пускай менты его в отделение забирают и там как следует допросят!

Бабка замерла на полпути к телефону, но я-то видела, что Василий Макарович блефует и чувствует себя неуверенно. Это у себя, на Васильевском острове, он мог проделать такой фокус, там его каждый мент знает как облупленного, а тут, на чужой территории, другое дело. Могут и не поверить, да пока разберутся…

– Ладно, – сказала я решительно. – Вадик, ты бабушку-то попридержи. Он хоть и бывший мент, все же вполне может тебе жизнь испортить. Нужна ли тебе милиция в доме, вот о чем подумай! – Я сделала красочный жест в сторону картин.

– Не нужна! – тотчас согласился Вадик. – Это ты верно заметила.

Он смелел на глазах, даже цвет лица стал нормальным.

– Значит, господин Куликов не мент, а теперь частный детектив.

– Удостоверение не показываю, – вставил дядя Вася, – а то бабка и его упрет.

– И наняла нас Маша Галкина найти свою пропажу, – продолжала я.

– Какая Маша? – по инерции вскинулся Воронко.

– Вадик, не зли меня, – кротко попросила я. – Маша из твоей группы. И не вздумай утверждать, что ты третьего дня не видел у нее в сумке кулона с вот таким изумрудом. Свидетели есть.

– Ну, видел, – нахмурился Вадик, – старинная вещь, еще удивился, откуда она у такой растелепы взялась.

– А не может так быть, Вадюша, – вкрадчиво продолжала я, – что ты кулончик увидел и решил его незаметно оприходовать и тому же антиквару сплавить?

В процессе разговора мы все незаметно переместились в большую комнату, где стоял компьютер и плазменная панель.

– Да не брал я ничего! – закричал Вадик. – Надо мне больно! Что я, вор, что ли? У меня свой бизнес!

Он налил в стакан холодного чая, выпил залпом и рассказал нам, в чем заключается его сложный бизнес.

В нашем городе да и вообще во всей стране развелось очень много богатых лохов. То есть не совсем лохов, если сумели заработать бешеные бабки и теперь не знают, куда их потратить. Ну, накупили домов там всяких, квартир в городе, машин, яхт. Мужики расслабляются в клубах разных – кто в стрелковом, кто боулингом занимается, кто бильярдом. А жены квартиры да загородные дома отделывают – мебель покупают, ковры, картины… И если у мужей хоть что-то в голове есть, то бабы уж и вовсе без тормозов, они всерьез уверены, что деньги на карточке сами растут. Для богатеньких теток главное – знакомых обставить. Если у одной что-то такое есть, то другой тоже это самое обязательно нужно, только гораздо дороже. Мебель антикварная, ковры, картины, разные прибамбасы.

Ну, что вместо антиквариата им новодел впихивают, это все знают. Про ковры персидские Вадик не в курсе, но думает, что тоже какие-то там махинации. А вот про картины он все знает, поскольку сам в этом бизнесе участвует.

Картины в богатых домах обязательно должны быть, без них никак не обойтись. Это ж на смех поднимут, если в холле или в гостиной ничего по стенам не висит. Но тут своя фишка, картины-то обязательно должны быть русские. Патриотично это и модно. Ну, конечно, особые оригиналы вешают у себя какой-нибудь современный авангард, но поди потом докажи, что картина дорогая. В современной-то живописи простой человек совсем не разбирается.

– Ты хочешь сказать, что они все Шишкина вешают, поскольку он им с детского сада знаком, медведи-то в каждой группе раньше висели… – перебила я.

– Медведи… – Вадик мечтательно зажмурился. – Шишкин… Шишкин, если хочешь знать, такой дорогущий стал, картины под миллион стоят, а то и больше!

– Баксов? – ахнула я.

– Не рублей же… Все тут годится – елки-сосенки, корабельная роща, дубы, березы… Только на всех-то не хватит… Шишкин один, а «новых русских» много!

Короче, когда кончились Шишкин, Левитан, Поленов и Куинджи, в ход пошли художники второстепенные, Вадик не стал утомлять нас именами. Только обязательно надо, чтобы на картине был лес или сельский пейзаж, ну в самом крайнем случае, московский дворик…

Цены на картины взметнулись до небес, владельцы галерей и антикварных магазинов сбились с ног, рыская по городу, чтобы найти у древних старушек пылившиеся на стенке всеми забытые картины. Когда и этот источник иссяк, кому-то пришла в голову гениальная идея. Кто-то обратил внимание на то, что пейзажи финских, датских и норвежских художников чрезвычайно похожи на русские – природа такая же, те же елки да осины. Все оказалось очень просто – возраст холста примерно тот же, вторая половина девятнадцатого века, краски тоже того времени, так что с экспертизой никаких проблем не будет. Ну, конечно, под Шишкина все же такой пейзажик не покатит, а если найти какого-то третьестепенного художника, можно вообще фамилию выдумать… В общем, идея была проста, но гениальна.

Но вот беда: все эти финны, шведы и датчане редко писали просто пейзаж, с елочками и травкой, почти каждый норовил вставить в картину то какую-нибудь мызу, то амбар, то мельницу, а то и вовсе группу людей. И тут понадобились такие люди, как Вадик, – умелые и беспринципные. Работа Вадика заключается в том, чтобы аккуратненько замазывать неподходящие строения и рисовать на их месте что-либо, подходящее к случаю. Вот избушку, например…

– А что там раньше было? – полюбопытствовала я.

– Вроде амбар или еще что-то сельскохозяйственное… Каменное такое строение, в два этажа, да еще цветочки на окнах… Можешь себе представить, чтобы в русском амбаре цветы на окнах стояли?

– Да уж… А вместо лошади что?

– А там вообще два хмыря сидели под стогом разодетые, в сапогах и жилетках… Где ты крестьян в сапогах видела? Ну, я вместо них лошадь нарисовал…

Я вспомнила, как притягивает взгляд избушка и как лошадь глядит с картины прямо в душу печальными карими глазами.

– Вадик, да у тебя талант… – протянула я.

– Вот именно, – строго сказал дядя Вася, – талант беречь надо, а ты вместо этого вон… елочки, сосеночки, зеленые иголочки… тьфу!

– Талантом, – по-старушечьи вздохнул Вадик, – на хлеб не заработаешь. Тем более на масло. А мне бабулю надо содержать, да и самому пожить хочется… Деньги за такую работу платят хорошие. Ведь картина финна какого-нибудь стоит к примеру тысячи три евро. А когда ее на русского художника переделаю, то цена ей раз в десять больше. А то и в двадцать. Так что, сами посудите, надо мне было тот кулон приватизировать? Ведь Машка на меня бы сразу подумала… А мне к своей персоне милицию привлекать ни к чему…

– Оно-то так, – дядя Вася с сомнением покачал головой, – однако бизнес твой накрылся медным тазом. Антиквара-то убили…

– А я с ним напрямую не контачил, – открестился Вадик, – у меня связи только с одним типом были… Шепелявый его кличка. Каша у него во рту, – пояснил он, слыша, как я фыркнула, – отсюда и кличка. Так что я всю работу и деньги через него получал. А какие у него счеты с тем антикваром были, я без понятия.

– Да ладно, это дело не наше, – вздохнул Василий Макарович, – а вот скажи, может, ты что-нибудь необычное тогда видел, когда у Маши сумку увели?

– Да ничего я не видел, – снова занервничал Вадик, – я вообще самый первый ушел, пока они там препа обхаживали, Зоренко этого… Вот только…

– Что – только? – встрепенулась я. – Говори уж, горе мое! Не тяни кота за хвост!

– Видел я там одного шустрика… – задумчиво проговорил Вадик, – еще удивился – что он у нас делает? Шнурок его зовут… Пустой парень, нестоящий, шестерка при Шепелявом… Сталкивались пару раз, картины он приносил, деньги-то ему доверить нельзя, хотя Шепелявого он до дрожи в коленках боится… А тут смотрю – болтается возле аудитории. Я еще спросил – не ко мне ли приперся, так отчего в институт, другого места встречи не нашел, что ли? И он так отшатнулся – нет, говорит, я тут по своему делу, тебя оно не касается. А какие у него могут быть дела? Никаких дел, разве спереть что по мелочи…

– Шнурок, говоришь? – расцвел дядя Вася. – Разберемся, какой такой Шнурок…

– Ну, пока, юное дарование, – сказала я, поднимаясь.

– А хочешь, портрет твой нарисую? – неожиданно предложил Вадик.

– Еще чего, – насупился Василий Макарович, – и вообще, удостоверение отдайте!

– А вот не отдам! – задорно крикнула баба-яга. – Пускай конфет коробку принесет, грильяжей!

– Грильяжей? – протянули мы все хором. – Бабушка, да у вас зубов нету!

– Вы за меня не беспокойтесь! – Старуха подошла к серванту и вытащила оттуда вставную челюсть.

Челюсть угрожающе щелкнула, дядя Вася схватился за сердце и задом выкатился из квартиры.

Как известно, в Петербурге имеются целых два Больших проспекта: один на Петроградской стороне, другой – на Васильевском острове.

Большой проспект Петроградской стороны в последние годы превратился в одну из самых фешенебельных улиц нашего города. Здесь расположены бутики известных европейских модных домов и торговых фирм, модные магазины предметов интерьера и прочие заведения для обеспеченной публики.

Большой проспект Васильевского острова, хотя и значительно шире и окружен нарядными бульварами, куда проще и демократичнее своего «однофамильца». Если же свернуть с него на одну из знаменитых василеостровских линий или в какой-нибудь невзрачный переулок – можно оказаться в местах и вовсе диких и опасных. Где мало что изменилось с начала двадцатого века, где за старинными фасадами расположились бесконечные мрачные дворы, а закон и порядок устанавливает крутая василеостровская шпана.

В одном из таких переулков располагался подвальчик, известный местным жителям под экзотическим названием «Сингапур».

И именно в этом подвальчике дядя Вася рассчитывал найти нужного человека. Во всяком случае, именно здесь ему уже не раз случалось его находить.

Оставив свою тезку и напарницу Василису в машине, он настрого наказал ей не соваться за ним в пивную.

– Не место там приличной девушке вроде тебя! – заявил он и спустился по ступенькам «Сингапура», вытертым ногами многочисленных завсегдатаев.

– Только вы недолго… – заныла Василиса, – а то пойду вас искать…

– Сколько надо, столько и буду там сидеть! – отрубил дядя Вася. – А ты много воли взяла, как я посмотрю…

В полутемном подвальчике, за потертыми, залитыми пивом столами сидели унылые, побитые жизнью немолодые субъекты со следами хронического алкоголизма и тяжелого похмелья на помятых физиономиях и по десятому разу рассказывали друг другу истории своего былого процветания.

– Ты вот думаешь, я кем раньше был? – вещал лысый мужик с помятым лицом, обращаясь к маленькому вертлявому типу с бегающими глазами. – Ну вот кем?

– Не знаю, Костенька! – отвечал вертлявый, хотя слышал эту байку едва ли не двадцать раз. Он готов был слушать ее еще двадцать, если в итоге его ожидало бесплатное угощение.

– Я ведь раньше ик… ик…

Лысый запнулся на трудном слове и громко заикал. Собеседник крепко хлопнул его по спине, и заковыристое слово выскочило из глотки лысого, как рыбья кость:

– Ик… спедитором был! – гордо проговорил лысый и значительно поглядел на вертлявого. – Это, я тебе скажу, очень от… ответ… ответственная должность! Ик-спедитор, он ведь за все отвечает! Куда доставить, кому доставить и, главное дело, чтобы вовремя! И не дай бог по дороге куда-нибудь заскочить… к примеру, горло промочить или там еще чего…

– Да что ты говоришь, Костенька! Это же просто невозможное дело! – льстиво поразился вертлявый и недовольно покосился на проходящего мимо Василия Макаровича.

Впрочем, дядю Васю его дела не интересовали. Он направлялся к стойке, за которой возвышался необыкновенно толстый человек с кустистыми рыжими бровями казацкого атамана и головой круглой, голой и блестящей, как огромный бильярдный шар. Он тщательно перетирал пивные бокалы салфеткой подозрительного цвета и внимательно разглядывал каждого нового посетителя, осуществляя то, что в более фешенебельных заведениях называют фейсконтролем.

Заметив дядю Васю, он улыбнулся и проговорил:

– Никак Макарыч пожаловал! Какие люди – и без охраны! По делу к нам или так – пивка выпить?

– Здорово, Тюлень! – ответил Василий Макарович. – И пивка, само собой, и по делу. Мне бы Таракана повидать. Здесь он?

– Ну, Макарыч, я на тебя удивляюсь! – Тюлень подозрительно скривился. – Ты же, я слыхал, на пенсии? Или обманули меня? Не отпустили тебя на заслуженный отдых?

– На пенсии, на пенсии! – успокоил его дядя Вася. – У меня к Таракану интерес чисто теоретический…

– Вот не люблю я всех этих ученых слов! – поморщился Тюлень. – Никогда не поймешь – то ли ты меня обидеть хочешь, то ли просто выпендриваешься… по-русски, что ли, не можешь сказать – зачем тебе Таракан понадобился?

– Можно и по-русски! – фыркнул Василий Макарович. – Человечка одного ищу, а Таракан – он такой, он же всех знает…

Тюлень удивительно артистично пошевелил бровями, наморщил лоб и нацелил крупный, похожий на картофелину нос, словно стрелку компаса, на бисерную занавеску возле стойки.

Василий Макарович кивнул и нырнул за эту занавеску.

За этой занавеской располагалось отдельное маленькое помещение, куда допускали исключительно здешних ВИП-клиентов, то есть людей, особо приближенных к владельцу «Сингапура». Сейчас в ВИП-зале было почти пусто. Только за угловым столиком играли в карты трое мрачных типов с уголовными замашками и красноречивыми наколками на руках, да посреди комнаты подозрительный субъект с длинными, уныло обвисшими усами удивленно разглядывал пустой стакан. Именно к этому субъекту и направился Василий Макарович.

– Здорово, Таракан! – проговорил, подсаживаясь за стол. – Как жизнь? Как успехи? Поделись творческими планами! Народ хочет все знать про своих героев!

– Макарыч? – проговорил тот удивленно и зашевелил усами, как настоящий таракан. – Какими судьбами? Давненько мы с тобой не видались!

– Неужели соскучился? – недоверчиво спросил дядя Вася.

– Врать не буду, не скажу, чтобы сильно скучал. Но раз уж пришел – можно и выпить, ежели, конечно, ты угостишь… – И он грустно посмотрел на свой пустой стакан.

– Угостить можно, отчего же не угостить… – Василий сделал знак здешней официантке Раечке, разбитной особе неясного возраста в кокетливом кружевном переднике столь же сомнительной свежести, как и Раечкина репутация.

Раечка моментально уловила этот сигнал и подлила в стакан Таракана водки. Усы Таракана распушились, он поднял стакан и влил его содержимое в свой измученный воздержанием организм.

Глаза его заблестели, на лице появился румянец, и Таракан, отставив опустевший стакан, повернулся к дяде Васе:

– Вот теперь я стал человеком! Теперь я готов к деловым переговорам! Готов, как говорится, к труду и обороне! Об чем же мы, Макарыч, будем с тобой разговаривать?

– Как обычно, Таракан, разговор наш коснется кадрового вопроса. Ты ведь, как начальник отдела кадров, всех людей знаешь…

– Всех не всех, а кое-кого знаю… А кто тебя конкретно интересует? – Один ус Таракана подозрительно поднялся к потолку, второй же, наоборот, уныло поник.

– Конкретно меня интересует Шнурок.

– Шнурок? – удивленно переспросил Таракан. – Вот уж нестоящий фраер! Мелочь пузатая, шестерка пик… правда, слыхал я тут от одного, что Шнурок к какому-то серьезному человеку пришвартовался, да только не очень я верю. Серьезный человек Шнурка к себе и на версту не подпустит, потому как шестерка – она в любой колоде шестерка, от нее одни неприятности…

– А где бы мне этого Шнурка перехватить? – спросил Василий Макарович, перегнувшись через стол. – У меня к нему деловой разговор имеется.

Таракан огляделся, заметил Раечку и махнул ей рукой:

– Освежить!

Официантка, ни слова не говоря, подошла к столу и вопросительно взглянула на дядю Васю.

– А ты не того… не скиснешь? – спросил тот, недоверчиво покосившись на Таракана.

– Я?! – воскликнул тот. – Обижаешь, Макарыч! Ежели водка не паленая, так что мне с нее будет?

Дядя Вася кивнул Раечке, и та снова наполнила стакан Таракана. Тот присосался к стакану, прикончил его в считаные секунды и снова поднял глаза на Василия Макарыча:

– Так об чем мы, Макарыч, гуторили? Чтой-то я подзабыл…

– Ты же говорил, что не скиснешь! – укорил его дядя Вася. – Я тебя спросил, где бы мне Шнурка найти!

– Ах, Шнурка! – Таракан часто заморгал. – Это мы можем. Это мы запросто. Только, Макарыч, ты ведь мою таксу знаешь…

– Знаю… – пригорюнился бывший мент. – Дорого берешь, Таракан! Сделал бы скидку по старой памяти! Или как оптовому клиенту…

– Я тебе, Макарыч, накопительную скидку сделаю! – пообещал Таракан.

– Это как?

– А это так: сейчас я тебе начислю десять призовых очков. Если ты ко мне еще раз обратишься – получишь еще двадцать, потом тридцать… а когда наберешь сто очков, я тебя переведу в ВИП-клиенты…

– Ты, Таракан, что – курсы по маркетингу закончил? – удивился Василий Макарович.

– Литературку почитываю! – Таракан гордо распушил усы. – Нужно быть в курсе всех новых веяний!

– Ладно, мне твоих очков накопительных не надо, ты мне лучше скажи, где Шнурка найти… – И дядя Вася положил на стол новенькую шуршащую купюру.

– Слушай сюда. – Таракан понизил голос. – Шнурок – он ведь щипач, карманник… работает он в троллейбусе номер четыре, рабочий день у него стандартный, с девяти до восемнадцати, с перерывом на обед. Обед с часу до двух, так что в это время его на рабочем месте не застанешь…

– Как же так? Ты ведь сказал, что он к серьезному человеку прибился!

– Это он для заработка, а в троллейбусе карманы чистит, так сказать, для души. Чтобы, значит, ква… квалификацию не потерять…

Усы Таракана обвисли, и он начал засыпать. В последний момент, приоткрыв глаза, пробормотал:

– Видать, все же паленая водка…

И с деревянным стуком уронил лицо на стол.

Я оглядела себя в маленькое зеркало и вздохнула. Посмотреть было на что. Сегодня на мне короткое оранжевое пальто колокольчиком с крупными пуговицами, волосы взбиты и обильно политы лаком, а сверху накинут полосатый шелковый шарфик. Глаза были подведены так сильно, что казались круглыми, губы накрашены бантиком, и помада соответствующая, огненного цвета. Пальто дядя Вася раздобыл у своей приятельницы Маргариты, на помаду я разорилась сама.

– Ты, тезка, больше ворон считай, – инструктировал меня дядя Вася. – Рот разинь пошире и в окно таращись, как будто только утром из провинции приехала и теперь Питером любуешься. Глазами хлопай для образа. И главное – сумку на локоть повесь и подальше так отставь, чтобы ему сподручнее было…

Я выслушала его инструкцию, оттопырила руку с сумкой и вскочила в подошедший к остановке троллейбус.

У нас в планах была охота на живца, и роль этого самого живца предстояло сыграть мне.

Дядя Вася вошел следом, и двери захлопнулись.

Троллейбус ехал мимо Казанского собора. Я изо всех сил таращилась на архитектурные красоты, изображая неопытную провинциалку. Локоть с сумкой отставила как можно дальше, чтобы карманник не устоял перед такой легкой добычей.

Пока ничего не происходило.

Троллейбус подъехал к Гостиному Двору, народ дружно потянулся к выходу.

– Дамочка, подвиньтесь! – недовольно проговорил, протискиваясь мимо меня к выходу, тщедушный мужичок в огромной мохнатой кепке. – Ишь, встала на самом проходе, деревня! Понаехали тут… приличным людям уже и не пройти…

Слово «людям» он произнес с ударением на «я».

Я хотела было возмутиться и достойно ответить плюгавому, как вдруг за моей спиной раздался истошный женский вопль:

– Смотри, девушка, он у тебя сумку срезал! Держи вора!

– А ты не лезь в чужие дела! За своими вещами лучше следи! – огрызнулся мужчина в кепке.

И тут же рядом послышался деловитый басок дяди Васи:

– Что случилось? Я из милиции!

– Да вот, этот, в кепке, у девушки сумку срезал!

– Не волнуйтесь! Я его держу! Женщина, свидетелем будете! Проедем в отделение!

Одной рукой дядя Вася показывал свое просроченное удостоверение, другой цепко сжимал локоть плюгавого типа. Тот что-то раздраженно шипел и безуспешно пытался вырваться.

Женщина, которая подняла переполох, испуганно протискивалась к выходу: идти в свидетели она явно не хотела.

– Женщина, куда же вы? – Дядя Вася тоже устремился к выходу, волоча на буксире карманника. Я, в соответствии с утвержденным планом, схватила вора за другую руку и потащила его к дверям.

– Отпусти, ворона! – шипел вор, пытаясь вырваться. – Отпусти, а то хуже будет!

Но я вцепилась в его рукав, как бультерьер, и не ослабевала хватку.

Через минуту мы уже стояли на тротуаре, троллейбус отъезжал, на ходу закрывая двери. Свидетельница пятилась, выбирая путь отступления.

– Куда же вы, свидетельница?! – взывал дядя Вася к ее гражданской совести. – Пройдемте в отделение, снимем показания, оформим протокол… вы прочитаете и распишетесь… Мы вас быстро отпустим, часа через три дома будете… самое большее – через четыре…

– Через четыре?! – повторила она в ужасе. – У меня дети из школы возвращаются! У меня обед не готов! – И она припустила прочь, быстро растворившись в толпе.

– Отпусти меня! – взмолился карманник. – Все равно ведь ничего не докажешь без свидетелей!

– Очень даже запросто докажу! – отрезал дядя Вася. – Ты меня еще не знаешь!

– Это ты, ментяра, меня не знаешь! – шипел карманник, с ненавистью глядя на Василия Макаровича. – Лучше отпусти меня по-хорошему! Я капитану Мохначеву плачу сколько положено… кого хочешь спроси! И на этом маршруте четвертый год работаю! Это моя личная территория, и никого другого сюда не пускают!..

– Мохначеву, говоришь? – переспросил дядя Вася. – Это ты зря… спекся твой Мохначев, сам под суд попал! Так что поедем мы сейчас с тобой в шестнадцатое отделение и будем оформлять задержание по всем правилам… Вот и потерпевшая с нами поедет… – И он вопросительно посмотрел на меня.

Я согласно закивала.

– Да ничего ты не добьешься! – не сдавался карманник. – Все равно меня отпустят! Этой вороне деревенской за вещами нужно лучше следить! Может, она сама свою сумку потеряла!

– Может, и сама! – неожиданно легко согласился Василий Макарович. – А я тебе, Шнурок, вот что скажу: отпущу я тебя…

– Давно бы так! – Карманник презрительно заулыбался. – Говори, сколько тебе заплатить?

– Ты меня, Шнурок, не дослушал… я тебя отпущу и в шестнадцатое отделение ничего не сообщу. А скажу я Шепелявому, что ты по троллейбусам промышляешь, сумки режешь…

Лицо карманника заметно побледнело, он затравленно завертел головой.

– Зачем Шепелявому? – забормотал он вполголоса. – Какому Шепелявому? Не знаю никакого Шепелявого…

– Знаешь, Шнурок, знаешь! – спокойно проговорил дядя Вася. – Ты ведь теперь к серьезному делу допущен, у Шепелявого на подхвате. А он тебе что велел? Чтобы ты, пока с ним работаешь, про троллейбус свой начисто забыл! Чтобы на его дело по такой ерунде ментов не навести!..

– Ты, мужик, откуда про Шепелявого знаешь? – испуганно проговорил карманник.

– А вот это тебя не касается! – отрезал дядя Вася. – Знаю и знаю. И Шепелявый узнает про твои художества…

– Не надо Шепелявому… – причитал карманник. – Скажи, мужик, сколько тебе надо – я заплачу…

Тут он повернулся ко мне, и глаза его зло блеснули:

– А, так вы с этой вороной в паре работаете? Выходит, на живца меня поймали?

– А хоть бы и на живца! – Дядя Вася усмехнулся. – Тебе, Шнурок, от этого не легче!

– Ладно, говорите прямо – сколько вам заплатить? Каждому по сотке баксов – пойдет?

– Нет, не пойдет!

– А больше я не потяну… – заныл Шнурок. – Это уже беспредел… думаешь, много я на этом маршруте нащипал?.. Гроши!.. Это же не народ ездит, а скупердяи какие-то! Каждый за свою сумку или карман двумя руками держится…

– Зачем же ты в троллейбусе шакалишь, если это такое неблагодарное занятие?

– Да только чтобы навык не потерять и эту… квалификацию! Я же классный щипач… Это вы тут шакалите!..

– Нам твоих денег вовсе не надо, – прервал его Василий Макарович. – Ты нам кое-что расскажешь – и можешь проваливать на все четыре стороны…

– И Шепелявому не настучите? – в голосе Шнурка прозвучало недоверие.

– Не настучим, – пообещал дядя Вася.

– И об чем же мы с вами будем разговаривать?

– О сумке, которую ты в Университете искусств украл!

Дядя Вася внимательно следил за реакцией карманника.

– В каком-таком университете? – удивленно переспросил Шнурок.

– Ты только глухого тут не изображай! – прикрикнул на него Василий Макарович. – Я тебе ясно сказал в каком: в Университете искусств!.. И не валяй мне ваньку! Сам говоришь – твоя территория в этом троллейбусе, а сам на чужом месте промышлял!..

– Да чего ты мне шьешь! – заверещал Шнурок. – Чего ты шьешь, лепила! Не было никакой сумки!

– Значит, не хочешь говорить? – огорчился дядя Вася. – Ну что ж, пойдем к Шепелявому! С ним поговорим…

Он повернулся и сделал вид, что собирается уходить.

– Стой, мужик! – окликнул его Шнурок. – Зачем к Шепелявому? Не надо к Шепелявому! Я же тебе правду сказал – не было никакой сумки! Обманул меня тот мужик!

– Какой мужик? – Дядя Вася резко развернулся и пристально уставился на карманника. – Ну-ка, рассказывай все по порядку!

– Зашел я как-то на прошлой неделе в один кабак…

– В какой кабак? – уточнил Василий Макарович.

– «Веселый Роджер», на Семнадцатой линии… вообще-то, мужик, ты меня не перебивай, я и сам собьюсь, без твоей помощи! Я по части разговоров не очень-то…

И Шнурок продолжил.

Он зашел в «Веселый Роджер» с намерением объединить приятное с полезным: выпить пивка с хорошей закуской и разжиться деньгами, благо в «Роджере» всегда попадались пьяные лохи, обчистить которых не представляло затруднений.

Вот и сейчас, войдя в кабак, Шнурок увидел за одним из столов компанию подвыпивших торговых моряков.

Он сел за соседний стол с таким расчетом, что прямо за его спиной оказался коренастый морячок, который повесил свою кожаную куртку на спинку стула. Правый карман куртки приятно оттопыривался, намекая на свое интересное содержимое.

Морячок уже принял на грудь грамм семьсот и теперь предавался приятным воспоминаниям:

– А помнишь, Серега, как мы с тобой в Монтевидео славно погуляли? Как мы с теми норвежцами схлестнулись? Ну, мы им дали! Все костяшки на пальцах отбили… Правда, мне тогда тоже пару зубов выбили, а тебе ребро сломали… Приятно вспомнить!

Серега поддержал друга нечленораздельным мычанием.

– А помнишь, как мы в Марселе надрались? – продолжал морячок. – Васька Дронов вовсе отрубился, так мы с тобой его еле до трапа доволокли! Приятно вспомнить!

Шнурок решил, что клиент дозрел и наступило время действовать.

Он небрежно опустил левую руку, как будто хотел достать из своего кармана носовой платок. Однако рука невольно заблудилась и вместо собственного кармана Шнурка ненароком забрела в карман разговорчивого морячка.

На лице Шнурка не дрогнул ни один мускул. Плавным движением, стараясь не потревожить увлеченного беседой клиента, он извлек из кармана куртки туго набитый бумажник и осторожно переложил его в свой собственный карман.

Теперь оставалось без проблем покинуть место действия.

Шнурок допил пиво, вытер салфеткой губы, вытащил из внутреннего кармана кошелек (свой собственный, разумеется) и положил на стол несколько купюр.

Затем он неторопливо встал из-за стола и, слегка покачиваясь, изображая в меру выпившего человека, двинулся к выходу из кабака.

Оказавшись на улице, он огляделся по сторонам и зашагал в сторону Среднего проспекта.

Однако, дойдя до угла, свернул в тихий переулок и остановился возле мусорного бака: ему следовало избавиться от бумажника, а заодно выяснить, сколько в нем денег, то есть насколько результативным был сегодняшний поход в кабак.

Шнурок достал из кармана бумажник болтливого морячка, открыл его и разочарованно вздохнул: он рассчитывал, что увидит плотную стопку долларов и евро, но в бумажнике оказались только отечественные купюры, и то не самого крупного достоинства. Видимо, морячок успел уже прогулять большую часть заработка или просто держал крупные деньги в более надежном месте…

Шнурок вытащил деньги и хотел уже бросить пустой бумажник в мусорку, как вдруг за спиной у него раздался насмешливый голос:

– Ну, как улов? Не больно-то богатый, как я погляжу!

Шнурок резко обернулся и увидел мордатого мужика, который сидел в «Веселом Роджере» возле самой стойки и поглядывал по сторонам полусонным взглядом.

Выходит, не такой уж он был сонный!

– Чего надо, мужик? – Шнурок угрожающе оскалился и потянул из кармана нож-раскладушку. – А ну, проваливай, пока цел!

– Ну-ну, какие мы горячие! – усмехнулся незнакомец. – Зря кипятишься! Я же на твою добычу не покушаюсь! Может, я тебе, наоборот, хочу работу предложить!

– Работу? Какую еще работу? – прошипел Шнурок, не убирая нож и внимательно приглядываясь к незнакомцу.

Мужик он был здоровый и неприятности мог причинить серьезные. Так что лучше решить дело миром…

– Работа самая что ни на есть простая, – незнакомец понизил голос и заговорил деловым тоном. – У девчонки одной нужно сумку украсть. Ну, там, срезать в толпе или сорвать с плеча – тебе виднее. Кошелек из сумки можешь взять, а все остальное мне передашь. Я тебе за эту сумку хорошие деньги заплачу, – и незнакомец назвал действительно солидную сумму.

– Ну, а эти деньги можешь себе оставить и насчет прочего не напрягайся – мне до твоего бизнеса дела нет! – И он показал на бумажник морячка.

Шнурок немного подумал и согласился – в конце концов, работу предлагали самую ту, по его специальности, и гонорар обещали приличный – так чего же отказываться?

На следующий день они с новым знакомым встретились возле автобусной остановки, тот показал ему девчонку – худенькую, бледненькую, невидной наружности – и договорились о следующей встрече.

Шнурок замолчал – видимо, ему не хотелось рассказывать о своем промахе.

– Ну, что же дальше было? – поторопил его Василий Макарович.

– Что дальше? Сел я в тот же автобус, пригляделся к девчонке. Лохушка полная, у такой не то что сумку – пальто снять можно, а она и не заметит. По сторонам не смотрит, уткнулась в книжку толстую – делай, что хочешь! Да как-то неудобно получалось – народу в автобусе немного, а сумка большая. Если бы можно было разрезать и кошелек вытащить – это без проблем, это со всем нашим удовольствием, но тому фраеру вся сумка понадобилась, и я решил подождать до более подходящего момента. Доехали мы с той девчонкой до института, она внутрь вошла, а я ее решил у выхода подождать. Там народ всегда толпится, а в толпе сумку срезать – самое милое дело… только получилось, что вытянул я пустой номер!

– Это как? – спросил дядя Вася.

– Да вот так: повертелся я возле этого института, поглазел на народ, кошелек один свистнул – больше для практики, уж очень удобно лежал. А тут эта девчонка как раз и выходит… расстроенная такая, прямо лица на ней нет – и без сумки!

– Без сумки? – переспросил Василий Макарович, пристально следя за карманником. – Точно без сумки?

– Вот те крест! – Шнурок вытаращил на дядю Васю честные глаза. – Видать, кто-то другой подсуетился, обогнал меня! Вот мне теперь и интересно – что же такое в той сумке было, если такая за ней охота?

Он с интересом уставился на Василия Макаровича, явно надеясь, что тот ответит на этот вопрос, но дядя Вася не собирался просвещать любопытного карманника.

– Дальше-то что было? – спросил он строго.

– А что? Ничего такого! Я, поскольку сумку упустил, на встречу с тем фраером не пошел – смысла нету. Но он меня сам через два дня на улице перехватил, из машины выскочил, к стенке прижал – где, спрашивает, сумка?

Я ему рассказал все, как было. Он прямо в лице переменился, злой стал как черт. Если, говорит, ты врешь, так не сносить тебе головы! Я, говорит, из-под земли тебя достану… ну, мне-то скрывать нечего – все, говорю, как есть, так и рассказал! Он прямо позеленел, в машину впрыгнул и уехал… и все, больше я его не видал!

Шнурок выразительно посмотрел на дядю Васю – мол, сам понимаешь, уговор дороже денег, я, что знал, все рассказал, теперь разойдемся, как в море корабли…

– Последний к тебе вопрос, – проговорил Василий Макарович. – Насчет этого мужика, который велел тебе сумку украсть. Какой он был? Как выглядел?

– Обыкновенно выглядел. – Шнурок пожал плечами. – Я же говорю – мордатый такой мужик, глазки маленькие, рожа красная, подбородок квадратный, бабам такие очень нравятся. Одет во все дорогое, фирменное…

– А какие-нибудь особые приметы есть? – спросил дядя Вася без особой надежды.

– Нет, никаких таких примет нету…

– Слушай, – не отставал дядя Вася. – Я же тебя насквозь вижу: ты парень хитрый, шустрый, небось на всякий случай подстраховался, документик у него незаметно подсмотрел, чтобы знать, с кем дело имеешь… или проследил за ним до дома…

– Не было ничего такого… – ответил Шнурок. – Я бы, может, и подсмотрел, да он настороже был, не подставлялся. И проследить был непрочь, да только он хитрил, петлял, не хуже лисы…

– Постой-ка! – сообразил вдруг Василий Макарович. – Но ведь ты сказал, что последний раз он к тебе на машине подъехал. Значит, ты его машину видел?

– Ну да, видел… – неохотно признался Шнурок.

– Что ж ты молчишь? Какая машина?

– «Мерс» серебристый… новый, с такими глазами раскосыми, как у японки…

– Что ж из тебя каждое слово клещами вытягивать приходится? – протянул дядя Вася. – Может, ты и номер запомнил?

– Ну, запомнил… – вздохнул Шнурок, – сто сорок шесть УГУ…

– Ну что ж, – подытожил Василий Макарович, – свободен пока. Про наш разговор никому ни слова, это в твоих интересах!

– Само собой! – крикнул Шнурок, убегая.

– Ты смотри, ба, больше никого не впускай! – проговорил Вадик Воронко, задержавшись на пороге. – Сама знаешь, жулья сейчас хватает!

В руке у Вадика была фирменная плоская коробка с надписью старинными витиеватыми буквами «Пироги Лидваля». Коробка была изящно перевязана широкой шелковой лентой.

– Что ты, Ваденька! – отозвалась старуха, запирая дверь за внуком, и для верности накинула допотопный дверной крюк.

Она чувствовала себя виноватой: запустила в квартиру подозрительных людей, соблазнивших ее выгодным обменом, из-за чего у внука вполне могли случиться неприятности.

К счастью, Вадик не слишком на нее ругался – любит все же бабку, родная кровь как-никак!

Вадик сбежал по лестнице (лифт, как всегда, не работал). Его серебристая «Хонда» стояла перед самым подъездом. Он щелкнул брелоком, отключая сигнализацию, сел за руль и положил коробку на соседнее сиденье.

Машин на дорогах было полно, и только через час он добрался до центра города. Оставив свою «Хонду» в тихом переулке и подхватив коробку, Вадик вошел в новый торговый комплекс «Планета».

Комплекс был построен в современном стиле и больше всего напоминал декорации к фантастическому фильму. Стеклянные стены, стальная арматура, скользящие вверх и вниз прозрачные кабины панорамных лифтов делали комплекс похожим на космическую станцию из далекого будущего.

Вадик вошел в прозрачную кабину и поднялся на четвертый этаж. Здесь был расположен огромный магазин молодежной одежды.

Взглянув на часы, Вадик схватил с вешалки кожаную куртку и направился к примерочным кабинам. Возле кабины номер семь маячил долговязый парень с двумя парами джинсов на руке. Кабина освободилась, парень шагнул было вперед, но Вадик отодвинул его в сторону и бросился внутрь.

– Эй, чувак, ты куда? – возмутился парень.

– Извини, друг, мне некогда! – отмахнулся от него Вадим. – Вон смотри, соседняя кабинка освободилась!

Парень попался не скандальный. Пожав плечами, он шагнул в соседнюю кабинку.

Оказавшись в кабине, Вадик повел себя странно. Вместо того чтобы примерять куртку, как обыкновенный покупатель, он подошел к задней стенке и постучал в нее условным стуком. Стенка отодвинулась, и в проем заглянул широкоплечий мрачный тип с выбритой наголо головой и оттопыренными ушами.

– Здорово, Шепелявый! – проговорил Вадик.

– Сто так долго? – отозвался бритый тип. – Я уз заздался…

Говорил он неразборчиво и смешно, по-детски, вполне оправдывая свое прозвище.

– Ну, принес?

– Принес, принес! – Вадик протянул Шепелявому коробку.

– Пироги Лидваля… – с усмешкой прочитал Шепелявый и перерезав ленту, открыл коробку. – Хоросие пироги…

Вместо пирогов в коробке лежала небольшая картина – зеленый луг, два стога сена и на переднем плане – пасущаяся белая лошадь…

– Хоросая работа! – одобрил Шепелявый и снова закрыл коробку.

– Это последний раз! – проговорил Вадик и нервно сглотнул. – Я завязываю!

– Сто значит – последний раз? – вскинулся на него Шепелявый. – Последний раз будет, когда я сказу! Завязывает он! Ты себя кем возомнил? Будес работать, ясно?

– Нет, не ясно! – Вадик придвинулся к Шепелявому и взволнованно зашептал: – Антиквара убили! Что теперь будет? Мы же все картины через него сбывали!

– Без него только луцсе будет! – отмахнулся Шепелявый. – Антиквар, собака, нас обманывал! Знаес, сколько он на этих картинках наваривал? Нам говорил, сто продает их за двадцать-тридцать тысяц зеленых, а сам загонял за двести-триста, а то и больсе! И не баксов, а евро! Мы другого продавца найдем, луцсе!

– Так это ты его убил? – вскрикнул Вадим. – Ну, так тем более я выхожу из дела! Я с убийцами не хочу дела иметь!

– Не ори! – шикнул на него Шепелявый. – Никого я не убивал!.. И повторяю – не тебе ресать, когда завязывать! Продолзаем работать, ясно?!

Он скрылся в проеме и задвинул за собой заднюю стенку кабины.

– Молодой человек, вы скоро? – раздался снаружи подозрительный голос продавщицы.

– Я уже все! – раздраженно выпалил Вадик, распахнул дверь кабины и сунул куртку растерявшейся женщине. – Чем торгуете? Халтура китайская! Я такое в жизни не надену!

– Почему китайская?.. – обиженно залепетала продавщица. – Это не Китай, это Польша…

– С чем вас и поздравляю! – бросил Вадим и вышел из магазина.

Настроение у него было ужасное.

Он окончательно уверился, что Шепелявый убил антиквара, и еще – он понял, что этот страшный человек способен на все и что его, Вадима, он ни за что не отпустит…

И ведь Вадим еще не рассказал ему о подозрительной парочке, которая сегодня приходила к нему домой и интересовалась их делами…Об этом Вадим просто побоялся рассказывать Шепелявому…

Что делать? Что делать? Хорошо бы скрыться, исчезнуть, сбежать куда глаза глядят, но разве может он оставить бабушку? К ней Вадим искренне привязался, старуха была единственным на всем свете родным существом…

И еще – чтобы скрыться, нужны деньги, много денег, а денег у Вадима почти не было. Все, что зарабатывал своими подделками, он тут же и тратил на себя и на бабулю. Он привык к приличным заработкам – как теперь перестроиться?

У Шепелявого настроение тоже было не лучше.

Когда он совершенно случайно узнал, какие деньги зарабатывает на их картинах антиквар, – он просто рассвирепел. Он готов был убить того своими руками! Ведь у них имелась четкая договоренность – делить доходы пополам, как положено деловым партнерам, а этот гад, этот старый козел забирал себе девяносто процентов прибыли!

Да, Шепелявый готов был убить антиквара – но не раньше, чем получит от него свою законную долю прибыли. Он позвонил ему и, стараясь не выдать голосом кипевшие в душе страсти, договорился о встрече на следующий день…

Но на следующий день магазин оказался опечатан, а вокруг него кишела милиция, и от случайного зеваки Шепелявый узнал, что антиквара убили.

Это было скверно, очень скверно.

Во-первых, убийством серьезно займутся, жизнь антиквара разберут по винтику и легко выйдут на их совместный бизнес и на самого Шепелявого.

Во-вторых, со смертью антиквара вся тщательно налаженная цепочка развалилась, причем развалилась в самом важном месте – на участке сбыта картин.

Правда, у Шепелявого был на примете другой продавец, но пока не проверенный, и это внушало определенные опасения. Новый человек в таком опасном бизнесе – всегда большой риск.

Но оставалось еще одно дело, сделать которое нужно было быстро и энергично: следовало вытрясти деньги из вдовы антиквара.

Покойник не расплатился с Шепелявым за две последние картины, не говоря уже о том, что получал за них гораздо больше денег, чем сообщал подельнику. Значит, нужно получить с вдовушки и эту разницу.

С женщиной, да еще убитой горем, разобраться будет нетрудно.

Так, по крайней мере, думал Шепелявый.

Он завез домой полученную от Вадика картину и позвонил вдове антиквара.

Узнав, что та дома и уходить никуда не собирается, он представился деловым партнером ее покойного мужа и сказал, что скоро подъедет, чтобы лично выразить свои соболезнования.

Вдова антиквара оказалась молодой и стройной женщиной. Черное траурное платье очень ей шло, подчеркивая тонкую талию и удивительную белизну кожи.

Удивило Шепелявого то, что на вдове были черные очки – это дома, да еще и зимой!

Впрочем, каждый сходит с ума по-своему…

Держалась вдова твердо, истерики не закатывала, смотрела на гостя без всякого интереса. Впрочем, под черными очками выражение глаз не просматривалось.

– Примите мои соболезнования, – начал Шепелявый. – Мы с васим музем вели кое-какой бизнес… – Он впервые смутился своей отвратительной дикции.

– Бизнес? – переспросила вдова. – Я не вдавалась в дела мужа… точнее, он меня к ним не подпускал. Так что же? Вы принесли мне какие-то деньги? Это было бы очень кстати…

– Деньги? – Шепелявый облизнулся. – Да, разговор о деньгах, только это вас муз остался долзен мне довольно много денег… Он не расплатился со мной за… последнюю операцию и еще кое-какие сделки…

– Мой муж? – удивленно переспросила женщина. – Я ничего об этом не знаю. Говорю же вам – он не рассказывал мне о своих делах. В любом случае после его смерти осталось очень мало денег, так что не знаю, чем я могу вам помочь.

Настроение у Шепелявого сильно испортилось. Дамочка, явно принимая его за лоха, рассчитывала его напарить… Не на того напала!

– Послусайте, дамоцка! – прошипел он, встав со стула и угрожающе приблизившись к ней. – Это мои деньги, и я их полуцу! И не надо со мной играть, не на того напала!

Ни один мускул не дрогнул на лице вдовы, если она и испугалась, то ничем этого не показала. Она взглянула на маленькие золотые часики и проговорила совершенно спокойным голосом:

– Через десять минут ко мне должны прийти люди из милиции. Они приходили уже несколько раз, осматривали вещи мужа, задавали разные вопросы… думаю, им будет интересно с вами пообщаться. Вы ведь сказали, что были его деловым партнером? Как, простите, ваша фамилия – я что-то не разобрала? Может быть, это оттого, что у вас такое странное произношение?

Шепелявый отскочил от нее как ошпаренный и прошипел сквозь зубы:

– Умная, да? Хитрая, да? Ну, это мы ессе посмотрим!..

С этими словами он развернулся и быстрым шагом покинул просторную квартиру вдовы.

А часом позже он уже разговаривал со Шнурком:

– Проследис за этой дамоцкой, понял? С кем встрецается, с кем обсяется, цем занимается… в обсем, все, цто мозес!

Шнурку два раза повторять не пришлось, он с полуслова понял инструкцию. Особенно после того, как Шепелявый дал ему денег на текущие расходы.

Доехав до квартиры покойного антиквара, он смешался с людьми на автобусной остановке напротив дома.

Подошел один автобус, потом другой… все пассажиры уехали, он остался один.

Через полчаса из подъезда вышли три человека, в которых Шнурок своим наметанным взглядом узнал сотрудников милиции. При их появлении Шнурок на всякий случай закрыл лицо газетой, сделав вид, что увлечен театральным обзором на последней странице – его колоритную физиономию в милиции знали слишком хорошо и могли заинтересоваться, что это он тут делает.

Прошло еще несколько минут, и из подъезда выскользнула стройная дамочка в черном пальто, в черных очках, скрывающих глаза. Дамочка точно совпадала с описанием Шепелявого.

Она огляделась по сторонам, махнула рукой, и почти сразу рядом с ней остановилась машина.

Шнурок всполошился и тоже попытался остановить частника, но все машины проезжали мимо – видимо, его внешний вид не вызывал у водителей доверия.

Только когда он с сожалением вытащил из бумажника одну из купюр, полученных от Шепелявого, и помахал ею в воздухе – только тогда рядом с ним затормозил старенький «Фольксваген».

– Вон за той машиной! – выпалил Шнурок, показывая на увозивший вдову автомобиль, который уже заворачивал за угол. – Только смотри не упусти!

– Жена, что ли? – с интересом осведомился пожилой водитель, выжимая газ.

– Типа того! – уклончиво отозвался Шнурок.

– Полюбовница, значит! Ну, не переживай, братишка, не упустим! Это нам не впервой!

Он выжал из своего «Фольксвагена» все, что можно, и вскоре почти догнал машину вдовы.

– Только уж ты слишком близко тоже не подъезжай! – взмолился Шнурок. – Чтобы она не заметила!

– Само собой! – солидно кивнул водитель. – Ты, братишка, только не переживай – все будет путем…

И в это время перед «Фольксвагеном» словно из-под земли появился гаишник с полосатым жезлом и сделал знак остановиться.

– Сержант Зозуля! – проговорил он, подойдя к водительскому окошку. – Попрошу документы!

– В чем дело, шеф? – запричитал Шнурок, сунувшись к сержанту. – В аэропорт опаздываем! Нельзя ли побыстрее?

– А я, гражданин, не с вами разговариваю! – отшил его милиционер. – Я с водителем разговариваю!

Он повернулся к водителю и проговорил, разглядывая права:

– Что же вы, Иван Демьянович? Опытный водитель, с таким большим стажем…

– А что я нарушил-то? – забеспокоился тот.

– А это вы мне сейчас сами подскажете! – ответил сержант солидно. – Вы, как опытный водитель, должны это лучше меня знать!

– Ста рублей хватит? – со вздохом спросил шофер.

– Ну, ладно… – Сержант взял деньги и откозырял.

– С тебя сто рублей сверх платы! – проговорил водитель, отъезжая.

– Сто рублей! – передразнил его Шнурок. – За что тебе платить-то? Машину-то ты упустил…

– А это уж не моя вина! – завелся шофер. – Если бы не мент…

– Если бы да кабы… – ворчал Шнурок. – Ничего тебе не заплачу, раз так!

За таким увлекательным разговором они проехали два квартала, и вдруг водитель вскрикнул:

– Да вот же она, твоя баба!

– Где, где? – И Шнурок действительно увидел знакомую машину, остановившуюся около небольшого ресторана, и выбирающуюся из нее женщину в черном.

– Ладно, не обижайся! – Он сунул водителю деньги и выскочил из машины.

– То-то! – проговорил шофер вслед ему. – А то, ишь, не заплачу! Выискался тоже!

Шнурок его не слышал. Он перебежал улицу, уворачиваясь от машин, и подлетел к дверям ресторана.

Ресторан назывался «Папа Карло» и, судя по всему, радовал немногочисленных посетителей традиционной итальянской кухней.

Впрочем, Шнурку здешняя кухня была, что называется, по барабану.

У него имелась другая, совершенно конкретная цель.

Войдя в ресторан, он наметанным взглядом профессионального карманника окинул зал.

Помещение было небольшое, всего на шесть или семь столиков. Напротив входа красовался камин, в котором уютно потрескивали настоящие дрова. За столиком возле камина расположилась целая семья – папа, мама и двое симпатичных близнецов. За угловым столом две женщины делового вида пили кофе и разбирали какие-то бумаги. И наконец, еще за одним столиком, неподалеку от стойки бара, сидела та самая дама в черном – вдова антиквара. Напротив нее расположился мужчина с длинными волосами, небольшой бородкой и яркими выразительными глазами – красавец-мужчина, из тех, от которых бабы буквально штабелями падают. Вот нравятся им этакие проникновенные взгляды. Ишь, глядит на вдовушку, будто рублем одаривает! И где же это Шнурок видел такие проникновенные глаза?

Шнурок почувствовал, что у него клюет.

Уверенным шагом он пересек зал и сел за соседний столик, так что оказался прямо за спиной у длинноволосого красавца. Это был его коронный номер, если требовалось проверить карманы соседа. В данном же случае он хотел всего лишь подслушать разговор и выяснить, что за дела у черной вдовы с этим красавчиком.

Шнурок в совершенстве владел главным искусством каждого карманника. И это главное искусство заключается вовсе не в ловкости рук, как многие думают. А оно заключается в умении быть совершенно незаметным, не привлекать к себе внимания. К примеру, стоит в метро озабоченная тетка, думает о своих делах и совершенно не замечает скромно одетого мужичка, который уже минут десять отирается совсем рядом с ней и уже успел прорезать бритвой ее сумку…

Так и в ресторане Шнурок сделался до того незаметным, что посетители за соседним столиком не обращали на него внимания.

Подняв глаза, Шнурок заметил еще одно достоинство выбранного им места: напротив него на стене висело большое зеркало в золоченой раме, и в этом зеркале отражались его соседи – «черная вдова» и ее импозантный собеседник. Так что Шнурок мог не только подслушивать их разговор, но и следить за выражением лиц.

– Ну, зачем ты меня вызвала? – раздраженно проговорил длинноволосый, при этом глаза его метали молнии. – Знаешь ведь прекрасно, что нам сейчас нельзя встречаться!

И тут Шнурок понял, кого ему напоминают эти выразительные глаза. Была у него одна слабость – Шнурок любил ходить в церковь. Не каждый день, а по большим праздникам – на Пасху там или на Троицу. Народу в церковь набивалось – страшное дело, кто молится, кто свечки ставит, кто хор слушает, за сумками и карманами следить некогда.

Вот тут-то для Шнурка самая удача и идет! А чтобы Господь Бог не обиделся, что в церкви такое святотатство, Шнурок честно половину всех украденных денег на церковные нужды жертвовал. Согрешил – и тут же покаялся, не отходя, так сказать, от кассы. Очень удобно!

Так вот весь облик этого типа – длинные волосы, горящие глаза – напомнил ему лики икон. Худое лицо с впалыми щеками, бородка – да прямо Иисус Христос!

– Геночка, ну зачем ты так со мной разговариваешь? – отозвалась «черная вдова» дрожащим, срывающимся голосом.

Однако бывалый Шнурок услышал в этом голосе ненатуральность.

«На жалость бьет, – определил он уверенно. – Непременно развести хочет святого красавца».

– Ты же знаешь, как мне сейчас тяжело! – продолжала женщина. – Неужели тебе меня нисколько не жаль? Ведь я только что потеряла мужа! Представь, что я чувствую…

– Вот только не надо про мужа! – перебил ее собеседник. – Пока он был жив, ты о нем не очень-то часто вспоминала! Его существование не мешало тебе изменять ему направо и налево…

– Что значит – направо и налево? – Теперь голос вдовы не дрожал, в нем звучало неподдельное возмущение. – Я полюбила тебя и надеялась, что теперь, когда нам никто не мешает, мы будем вместе…

– Вместе?! – вскрикнул длинноволосый. – Да я теперь боюсь находиться с тобой рядом! Ты убила собственного мужа – завтра точно так же убьешь и меня, как только я тебе наскучу! Я никогда не буду чувствовать себя в безопасности!

Со стороны казалось, что мужчина произносит яростную проповедь – призывает, к примеру, всех богатых раздать свое добро бедным или что-то в этом роде.

Но Шнурок-то сидел рядом! И едва не свалился со стула, услышав его слова.

Вот так-так! Выходит, дамочка угрохала антиквара! А с виду такая беззащитная особа, мухи не обидит! Безутешная вдовушка…

Карманник поднял глаза на зеркало и взглянул на женщину по-новому. А она опасная штучка, ей палец в рот не клади!

– Что ты кричишь?! – зашипела вдова на своего собеседника. – Не хватало только, чтобы твои слова кто-нибудь услышал!

– Услышал? – как эхо, повторил длинноволосый. – Да кто здесь услышит? Если, конечно, ты не будешь орать на весь ресторан!

Он огляделся, и при этом его взгляд скользнул по Шнурку как по неодушевленному предмету.

– Это ты кричишь! – прошипела вдова. – И нечего изображать из себя святого! Прибереги свой пламенный взгляд и звенящий голос для дурочек-студенток, которые бегают за тобой табунами! Тоже мне, святой! Ты прекрасно знаешь, как это случилось! Это была самооборона! Андрей избивал меня! Ты это видел, видел?

Она сорвала темные очки, и Шнурок увидел здоровенный синяк под левым глазом. Так вот почему она ходит в очках!

– Он избил меня накануне, когда узнал про нас с тобой, а потом, когда я приехала к нему в магазин… – Вдова закрыла лицо руками, ее плечи затряслись, голос прервался.

– Вот это очень интересно, – проговорил длинноволосый с издевкой в голосе. – Зачем ты к нему заявилась, да еще в такое позднее время?

Женщина убрала руки от лица. Глаза ее были сухими, губы неприязненно сжатыми.

– Я думала, что еще можно что-то наладить. Но он показал мне фотографии, которые получил от нанятого им сыщика. На них были мы с тобой. Да ты знаешь, ты их видел… Андрей совершенно озверел, он набросился на меня и, наверное, убил бы… к счастью… или к несчастью, мне подвернулся под руку тот подсвечник. Я ударила – даже не поняла куда… и вдруг он обмяк и затих… Я сначала не поняла, что случилось… Я звала его по имени, потом пощупала пульс… пульса не было…

Женщина на какое-то время замолчала, снова закрыв лицо руками.

– Почему же ты не вызвала милицию и «Скорую помощь»? – насмешливо осведомился длинноволосый. – Может быть, его еще можно было спасти!

– Я очень испугалась… – ответила вдова неживым голосом. – И потом… я поняла, что «Скорая» уже не нужна… он был мертв…

– Кажется, ты не врач, чтобы так уверенно поставить диагноз!

– Для этого не надо быть врачом! – Женщина передернулась, как от холода. – Знаешь, когда ты видишь мертвые глаза – сомнений не остается… Не желаю тебе оказаться в такой ситуации!.. Короче, я испугалась и убежала…

– Извини, дорогая, ты все же не сразу убежала! – перебил ее мужчина. – Ты ведь еще кое-что сделала… напомнить тебе?

– Ну да, конечно… – неохотно проговорила вдова. – Я собрала со стола те фотографии… там, где мы с тобой… ведь если бы их нашли рядом с трупом – мы оба оказались бы под подозрением… оба – ты понимаешь?

– Но ты взяла не только фотографии! – напомнил ей длинноволосый. – Или у тебя совсем плохо с памятью?

– Нет, у меня с памятью все в порядке! – Женщина перегнулась через стол и понизила голос, так что Шнурок едва расслышал ее слова: – Да, его сейф был открыт, и я взяла оттуда деньги! А что мне оставалось делать? Оставить их там? Так их забрал бы и присвоил первый, кто пришел бы в магазин! Санитар «Скорой помощи» или милиционер, да может, какой-нибудь случайный человек… Сам подумай – открытый сейф, и в нем полно денег! В конце концов, я должна была подумать о своем будущем! Да, я взяла эти деньги, взяла фотографии и выбежала из магазина… Я шагала куда глаза глядят, а потом, когда пришла в себя, – остановилась и позвонила тебе… А кого еще я могла позвать на помощь? Ведь ты – самый близкий мне человек!

Она замолчала, промокнула глаза салфеткой и проговорила совсем другим голосом:

– Кстати, раз уж ты вспомнил о тех деньгах – где они?

– А, ну я так и знал! – Длинноволосый сухо, неприязненно засмеялся. – Я так и знал, что ты вызвала меня из-за денег. А все остальное – это так, разговор в пользу бедных…

– Это неправда, неправда! – Женщина вскрикнула, как от удара. – Как ты можешь так говорить? Как ты можешь так думать?

– Могу, потому что знаю тебя как облупленную! Что касается денег – можешь не волноваться: они лежат в надежном месте. Еще какое-то время их нельзя трогать, нужно, чтобы все затихло. Но насчет всего остального – я не верю ни одному твоему слову и могу рассказать, как все происходило на самом деле…

– Сделай одолжение! Интересно будет послушать! – Вдова снова надела черные очки, откинулась на спинку стула и достала сигарету. Она взглянула на своего собеседника выжидающе, но тот не поднес ей огонь и сделал вид, что вообще ничего не заметил.

– Ты все это спланировала заранее, – начал мужчина.

– Вот как! Что именно? – Вдова закурила, выпустила клуб дыма и посмотрела сквозь него на собеседника. – Встречу с тобой? Наш роман?

– Убийство мужа! – ответил тот, понизив голос. – Может быть, ты придумала все только накануне, но в магазин ты приехала уже с готовым планом!

– Очень интересно! – Женщина собрала губы в тонкую ниточку. – И на чем же основывается твоя гениальная догадка?

– На двух вещах. Во-первых – охранник…

– А что охранник? – Женщина тревожно вскинула взгляд.

– В новостях передавали, что охранник оглушен, и он не помнит, кто на него напал. Так вот, дорогая, как было дело: ты пробралась в магазин через черный ход и первым делом оглушила охранника, этого старого хмыря, чтобы он тебя не опознал… Если бы ты убила мужа случайно, защищаясь, – охранник застал бы тебя!..

Вдова молча курила, и мужчина продолжил:

– И во-вторых – насчет этих фотографий…

– А что с ними не так?

– Ты ведь только что сказала, что первым делом собрала их со стола и убрала в свою сумку, а только потом заметила открытый сейф и взяла оттуда деньги…

– Да, именно так и было… – процедила женщина.

– Если бы так, то фотографии лежали бы на дне сумки, а деньги сверху. В действительности же все было наоборот…

– Значит, ты все же рылся в моей сумке! – усмехнулась женщина. – Впрочем, кто бы сомневался!

– А как же ты хотела – чтобы я спрятал сумку, даже не проверив, что в ней? А вдруг в ней была бомба? Нет, дорогая, я тебе на слово больше не верю!

Он перевел дыхание и продолжил:

– Вот как все случилось на самом деле. Твой муж действительно нанял какого-то человека, который выследил нас и сфотографировал вместе. Думаю, твой муж был в ярости и потребовал развода. Ты подумала и решила, что развод не для тебя – доходы у мужа левые, теневые, так что отсудить у него денег не получится. Гораздо практичнее его убить. Тогда и квартира, и загородный дом останутся тебе, да и левые деньги мужа тоже можно оприходовать…

Женщина слушала молча, и длинноволосый окликнул ее:

– Эй, ты здесь? Ты слушаешь внимательно? Пока я все правильно излагаю?

– Чушь ты излагаешь, – огрызнулась она. – Но это пока только твои домыслы… кто знает, что я думала. Чужая душа – потемки! Переходи к реальным действиям!

– Уже подхожу. Ты прекрасно знала, что по определенным дням муж надолго задерживается на работе. Ведь именно эти вечера мы с тобой использовали для свиданий. Дождавшись, пока магазин закроется, ты приехала на Суворовский. Машину оставила в нескольких кварталах, чтобы ее никто не заметил. Дошла пешком до магазина, открыла служебный вход…

– Интересно, как? – перебила его «черная вдова». – Андрей его всегда запирал…

– Только не говори мне, что у тебя не было ключа! Ты наверняка давно уже сделала себе копию… И не перебивай меня! Значит, ты проскользнула в магазин, но для начала пробралась в торговый зал и оглушила охранника. Этот старый хрыч вечно либо дремал на антикварном диване, либо читал дамские романы. Я у него видел целую стопку… так что оглушить его не составило труда.

– Допустим! – Женщина затушила окурок и немедленно закурила следующую сигарету. Пальцы ее заметно дрожали.

– Избавившись от ненужного свидетеля, ты прошла в кабинет мужа. Думаю, что он был очень удивлен, но не заподозрил твои истинные намерения. Иначе вряд ли бы ты с ним справилась.

Мужчина замолчал, ожидая какой-то реакции, но вдова по-прежнему молча курила.

– Не знаю, что ты ему сказала, может быть, стала оправдываться, предлагала начать все сначала. Тебе вовсе не требовалось примирение, тебе нужно было, чтобы он разозлился и выложил на стол те фотографии. Я так и представляю эту сцену – он швыряет снимки на стол и говорит – какое может быть примирение после этого? А тебе только того и надо – чтобы не искать фотографии. Тут ты и ударила его подсвечником… ударила сильно, точно, чтобы с одного раза – и наверняка… Так что ни о какой самообороне и речи быть не может!..

– Это все только слова!.. – протянула женщина.

– Вся наша жизнь – слова, как говорил один умный человек… А дальше… дальше ты открыла сейф. Не думаю, что твой муж держал его открытым. Думаю, что ты заранее подсмотрела шифр. Или выведала у мужа, пока у вас были хорошие отношения. Сейф тебе понадобился для двух целей: во-первых, чтобы представить все как ограбление, и во-вторых – чтобы прихватить левые денежки мужа… ты права – зачем же оставлять их посторонним людям? В общем, муж не подвел: в сейфе оказалось довольно много денег. Представляю, как ты обрадовалась!

– Вот и нет! – Женщина презрительно скривилась. – Судя по его делам, я ожидала найти там гораздо больше…

– Как бы то ни было, первым делом ты сложила в свою сумку деньги, потом – фотографии. Ведь если бы эти снимки попали в руки следствия, ты оказалась бы главной подозреваемой…

– Не я – мы с тобой…

– Допустим. Кстати, вот еще одно доказательство предварительного умысла: ты специально взяла такую большую сумку, чтобы в нее все влезло: и фотографии, и особенно деньги – ты ведь не знала, сколько их будет…

– Чушь! – прошипела вдова. – Просто сейчас в моде большие сумки…

– Пусть так, – легко согласился длинноволосый. – Короче, ты взяла деньги и фотографии и убежала из магазина. И тут у тебя случился первый и единственный прокол: у тебя не завелась машина.

– Черт! – Женщина вскрикнула: ее сигарета догорела до самого фильтра и обожгла пальцы.

– Вот-вот, – длинноволосый усмехнулся. – Думаю, тебя, как и сейчас, подвели нервы. Руки тряслись, ключ не попадал в зажигание… Короче, ты перепугалась, выбралась из машины, пробежала еще несколько кварталов, а потом испугалась еще больше – действительно, страшно идти через ночной город с полной сумкой денег и с фотографиями, изобличающими тебя в убийстве… Тогда ты остановилась и позвонила мне. Я, конечно, примчался на выручку, и ты попросила отвезти тебя домой и заодно где-нибудь спрятать на несколько дней твою сумку со всем содержимым, чтобы она не попалась на глаза следователю… Все! Занавес!

Он сделал эффектную паузу и спросил, подняв на женщину свои выразительные глаза:

– Ну что, так все было?

– А хоть бы и так! – Она скривила рот и потянулась за следующей сигаретой. – Хоть бы и так! Ты ничего не докажешь. А вот я могу кое-что доказать…

– Доказать? Что доказать? – На этот раз в голосе мужчины прозвучало настоящее удивление.

– Я легко могу доказать, что Андрея убил ты.

– Что?! – Длинноволосый привстал. – Что ты несешь?

– Очень даже легко! Ты ведь не видел орудие убийства?

– Разумеется, нет! Где я мог его видеть? Я только слышал, что это был подсвечник…

– Вот именно, подсвечник! – Женщина хитро улыбнулась. – А ты помнишь романтический ужин при свечах, который мы с тобой устроили, когда Андрей уезжал по делам в Москву.

– Что?! – Голос длинноволосого вдруг охрип. – Ты хочешь сказать…

– Именно! Я взяла один из тех подсвечников, положила его в полиэтиленовый пакет… так что на орудии убийства – твои отпечатки пальцев, дорогой, а сама я была в перчатках!

– Ну ты и стерва! – выдохнул мужчина.

– Что поделаешь! С волками жить – по-волчьи выть! Не всем же быть святыми, как ты… Впрочем, дорогой, я прекрасно знаю, что от святого у тебя – только внешность, а на самом деле ты бабник и мерзавец каких поискать…

– Раньше, кажется, я тебя устраивал!

– Так то – раньше! С тех пор много воды утекло, и мы с тобой стали другими!

– Короче, чего ты от меня хочешь? – проговорил мужчина холодно и сухо.

– Неужели не понятно? Денег, дорогой! Раз уж ты дал мне ясно понять, что у нас с тобой нет будущего – значит, и общего хозяйства тоже не стоит заводить. Так что принеси-ка мне, дорогой, мою сумку со всем ее содержимым… Где, кстати, ты ее держишь?

– В надежном месте… – проговорил мужчина, переваривая все услышанное. – Кстати, сейчас ее достать оттуда трудно. Я смогу попасть туда только через два дня…

– Вот как, – вдова посмотрела на него подозрительно. – А ты не темнишь, дорогой? Не пытаешься меня надуть? Так вот, на всякий случай – я тебе это очень не советую!

– Я понял, – хмуро проговорил длинноволосый и поднялся из-за стола. – Как только достану сумку – я с тобой свяжусь!..

– Куда же ты, дорогой? – протянула вдова мурлыкающим голосом. – Разве ты со мной не пообедаешь? Между прочим, здесь восхитительная паста с морепродуктами!

– Спасибо, что-то у меня нет аппетита, – ответил мужчина и поспешно покинул ресторан.

Вдова антиквара осталась на месте и помахала официанту: у нее, судя по всему, аппетит был прекрасный.

Шнурок же решил, что оставаться здесь дольше не имеет никакого смысла, все самое интересное уже выяснилось, и вообще, больший интерес для них с Шепелявым представляет теперь не вдова антиквара, а этот длинноволосый красавчик, поскольку именно он где-то спрятал деньги покойного…

Поэтому Шнурок тоже поднялся из-за стола и бесшумно покинул ресторан, как раз вовремя, чтобы заметить машину бывшего любовничка и даже запомнить ее номер.

– Совершенно забросили собаку! – Дядя Вася огорченно чесал Бонни за ухом.

– А? – крикнула я из кухни – котлеты скворчали на сковородке, да еще вытяжка громко шумела, так что слышен был только голос, а слов не разобрать.

– Я говорю – с этой работой собаку бросили на произвол судьбы! – заорал Василий Макарович.

Бонни молчал. От горя у него не было даже сил выть и лаять. И хоть сейчас мы были вместе, Бонни, наученный горьким опытом, знал уже, что мы с дядей Васей снова уйдем. Надолго, возможно, даже навсегда. Нет, все-таки при таких внушительных размерах Бонни слишком чувствительная собака!

Мне было его ужасно жалко, а дядя Вася совершенно раскис. Ох уж эти мужчины! Говорят, что у нас, женщин, вечно глаза на мокром месте, а сами такие сентиментальные… Я перевернула котлеты и потыкала картошку вилкой. Готова, можно сливать!

За едой меня посетили грустные мысли. Не дело это – кормить человека готовыми котлетами и салатом из капусты, наструганным на скорую руку. Дядя Вася – мужчина немолодой, скоро весна, ему витамины нужны и полноценное трехразовое питание. Я уж не говорю про Бонни. Бонни не хочет есть свой сухой корм, он желает чего-нибудь вкусненького, а мне некогда.

После чая Василий Макарович набрал номер своего давнего знакомого, сотрудника ГИБДД, а по старому – ГАИ, горячего финского парня Матти Пустонена. Я не могла даже убрать посуду со стола, потому что Бонни, разнежившись, положил свою лобастую головищу мне на колени и прижался тяжелым боком. Теперь его и подъемным краном не поднимешь!

– Пустонен! – проговорил в трубке голос, печальный, как долгие вечера на одиноком хуторе среди финских болот.

– Здорово, Матти! – приветствовал его Василий Макарович. – Ты чего такой грустный?

– Я не грустный, я затумчивый…

– Задумчивый? – переспросил дядя Вася.

– Та, та, затумчивый! Ко мне завтра теща приезжает из Самары, так вот я тумаю, как бы ее сразу опратно отправить… А это кто?

– Куликов это! – жизнерадостно сообщил Василий Макарович. – Ты меня что – не узнал?

– О, Василий! – обрадовался Матти. – Покатым будешь!

– Каким?! – изумился дядя Вася. – Как это – покатым?

– Ну что, ты не знаешь, что такое покатство? Это когта тенек мноко…

– Ах, богатым! – понял наконец Василий Макарович и рассмеялся. Успокоившись, он проговорил: – Послушай, Матти, я ведь тебе не просто так звоню… мне машину одну надо по базе пробить. Новый «Мерседес» цвета «металлик», государственный номер сто сорок шесть УГУ… А насчет тещи… попроси у кинологов собаку из питомника на пару недель… Небось теща с собакой не уживется, сбежит к себе в Самару!..

– Не-ет, Василий… – Матти грустно вздохнул. – Ты мою тещу не знаешь! Скорее собака от нее сбежит опратно в питомник…

– Ну, тогда купи своему ребенку какой-нибудь музыкальный инструмент… органчик там или барабан! Сильная вещь, теща дольше трех дней не выдержит!

– О, вот это мысль! – оживился Матти. – Только не парапан… парапан я сам не выдержу… Я ему тавно опещал органолу… Спасибо, Василий! Так какой, ты говоришь, номер?

– Сто сорок шесть УГУ, – напомнил Василий Макарович.

Матти перезвонил уже через пять минут и сообщил, что интересующий дядю Васю «Мерседес» зарегистрирован на фирму «Сайгак», расположенную по адресу Московский проспект, дом двадцать четыре.

– Поскромнее бы надо, – задумчиво проговорил дядя Вася, оглядев меня с ног до головы.

– Куда уж скромнее! – возмутилась я, бросив взгляд в зеркало. – Самая что ни на есть мымра бухгалтерская… ни помады, ни маникюра, волосы прилизала, как будто под дождь попала… Думаю, не переиграть бы!

Выяснив, на какую фирму зарегистрирован подозрительный «Мерседес», дядя Вася решил действовать проверенным способом – послать меня устраиваться на работу в фирму «Сайгак».

– Поглядишь там на месте, поразведаешь, что к чему, – напутствовал он меня. – Может, наткнешься на того мужика, которого описывал Шнурок. Помнишь – мордатый, с маленькими глазками и квадратным подбородком, в общем – красавец-мужчина…

По названному адресу обнаружился неприметный офис без всякой вывески. Несколько комнат, обставленных офисной мебелью, десяток компьютеров, факс, ксерокс – в общем, контора как контора.

– Я по поводу работы! – сказала я кудрявой девушке в полосатом свитере, которая бежала по коридору с толстой кипой бумаг. – К кому бы мне обратиться?

– Какой работы? – Девица вытаращила глаза. – Ай, да все равно! Это к Татьяне Романовне! – крикнула она и на бегу показала на дверь в конце коридора.

На двери висела табличка:

«Директор».

И ни имени, ни фамилии. Впрочем, имя-отчество мне сообщила полосатая девушка.

Я постучала. Из-за двери донеслось:

– Войдите!

Я толкнула дверь и вошла.

За письменным столом сидела молодая женщина в строгом деловом костюме. Костюм ничего себе, темно-бордовый, блузочка посветлее, но к нему в тон, волосы недавно покрашены, стрижка дорогая, макияж скромный. Вроде бы все как у людей, однако дама не слишком соответствовала должности директора. Директор в собственном кабинете держится уверенно, в кресле сидит прочно, локти на столе утвердив, а эта едва сидит на кончике стула, и глаза как у испуганной лани. Будто к ней в кабинет явилась не я, а сам глава налоговой инспекции с внеочередной проверкой.

– Вы по какому вопросу? – спросила она, приглядываясь ко мне.

– По поводу работы… – проговорила я. – Я вообще-то бухгалтер, а у вас как будто есть вакансия…

– Кто вам сказал? – удивилась она. – У нас есть бухгалтер, она вполне справляется, несмотря на возраст…

– А мне сказали… – по наитию воскликнула я, – мне сказали, что она увольняется по состоянию здоровья!

– Кто – Альбина Николаевна? – еще больше удивилась директор. – Да она здоровее нас с вами, хоть на бульдозер сажай! Кто вам сказал такую чушь?

– Ну-у… – я развела руками и стала пятиться к двери, – я не могу человека подводить…

От удивления из глаз Татьяны Романовны исчезло испуганное выражение, и лицо ее показалось мне удивительно знакомым.

И тут я ее вспомнила.

– Татьяна! Таня Савичева!

– Да… а откуда вы…

Снова в глазах появился испуг, до тех пор пока не сменился узнаванием.

– Вася! Василиса!

С Татьяной мы познакомились в экономическом техникуме, где учились на бухгалтеров. Только она, не закончив учебы, выскочила замуж за военного и уехала в далекую Сибирь… Написала мне еще, что родила мальчика, а потом наши пути надолго разошлись. И вот она здесь. Директором работает, а я…

Татьяна вышла из-за стола, подошла ко мне, оглядела с ног до головы.

Я очень пожалела, что послушалась дядю Васю и вырядилась такой мымрой – кому приятно в этаком виде предстать перед старой знакомой! Но что есть, то есть…

– Ты как живешь? – спросила я и, оглядев директорский кабинет, сама себе ответила. – Вижу, что неплохо… карьеру сделала…

– Карьеру! – ответила она с горечью и как-то странно огляделась. – Если бы ты знала…

– Ну, все же директор фирмы… собственный кабинет, подчиненные…

– Слушай, Вася, – Татьяна на что-то решилась, – давай-ка выйдем на улицу, попьем кофейку, поговорим…

– С удовольствием! Столько времени не видались…

– Я в банк! – бросила Татьяна дежурному возле выхода.

Оказавшись на улице, она вздохнула с заметным облегчением и, пройдя квартал, свернула в небольшое заведение с вывеской «Кафе-кондитерская».

Мы сели в уголок, заказали кофе и по куску миндального торта (пропадай, моя талия!).

Я отпила ароматный напиток и взглянула на Татьяну:

– Слушай, а ты же вроде уехала с мужем в Сибирь… Что, его сюда перевели?

– Ой, – она махнула рукой и достала пачку сигарет, – это все в прошлом: и муж, и Сибирь… Да, может, оно и к лучшему… Ты куришь?

Я вообще-то не курю, берегу здоровье, но в данном случае решила нарушить правило и взяла сигаретку. Совместное курение, как известно, помогает наладить психологический контакт. И еще я порадовалась, что послушалась дядю Васю и оделась такой скромницей, трудящейся Золушкой. Ну, сами посудите, стала бы Татьяна рассказывать мне про свои неприятности, если бы я подъехала к фирме на шикарной машине и разоделась бы в пух и прах, да еще и брюликами обвесилась? Правда, возникает вопрос, для чего такой женщине устраиваться на работу бухгалтером? Но это я к слову.

«Так вот, – учил меня дядя Вася, – ни одна женщина не признается подруге, тем более бывшей, что у нее все плохо. Или не все, но есть проблемы. Если видно, что подруга преуспевает, то дама сцепит зубы и распишет свою жизнь самыми яркими красками. И муж-то у нее богатый, и любовник красивый, и ребенок замечательный. Наврет с три короба, мы в милиции это называли – телегу накатить. Иная так разойдется – любо-дорого. Только ни слова правды там нету. А которая не наврет, та просто промолчит, при себе свои проблемы оставит. Потому что у дамочки первое дело – чтобы на нее подружка не смела с пренебрежением поглядеть, она от таких взглядов заболеть может.

А вот если подружка так себе выглядит, видно, что жизнь у нее не сахарная, на руках никто не носит и на машине дорогой не возит, то можно и своими бедами поделиться. Вот тогда, ты, тезка, и узнаешь все, что тебе хочется. Главное, в процессе разговора беседу в нужное русло повернуть…»

Я поглядела на Татьяну и улыбнулась. Собственно, она мне в техникуме нравилась – славная такая была девчонка, свойская, без лишних закидонов. Мы бы с ней, может, подружились покрепче, если бы она за своим мужем, как декабристка, в Сибирь не помчалась. Что делать, служба есть служба…

– Так вот, – начала Татьяна, затянувшись сигаретой, – мы как поженились, так и вправду уехали в Сибирь, по месту прохождения службы… И, главное, Петенька-то мой ничего ведь не скрывал, еще до свадьбы известно было, что его в Сибирь эту чертову пошлют. Ну, а я тогда совсем голову от любви потеряла – как же, с мужем поеду, как нитка за иголкой… Вот скажи, отчего девчонкам так замуж хочется, а? Ведь в двадцать лет выскочила, все боялась в девках остаться, дура… И хоть бы мама меня удержала, так нет!

– Да она небось говорила, так ты не слушала… – вставила я.

– Ой! – Татьяна махнула рукой. – Ничего она не говорила, она брата моего, Витьку, больше всех любила. Вот если бы Витенька куда-то уехать задумал, тогда бы она костьми легла, чтобы его не пустить. А я… Да ладно, не о том речь, слушай дальше. Значит, приехали мы, городок маленький, где-то возле Нерчинска. Раньше там Нерчинский тракт проходил, по которому на каторгу гнали… вот то самое место…

– Ужас какой! – Я поежилась.

– Домики плохонькие, вечно то газ отключают, то тепло, то воду, то все сразу. Вокруг тайга, телевизор только две программы принимает, да и то через два дня на третий. Всех развлечений – видик в клубе. Солдатики служат, господа офицеры развлекаются, как могут. Кто пьет, кто по бабам шастает, кто в карты последнюю зарплату проигрывает. Ну, карты начальство запретило, потому что жены сильно жаловались, грозились до генерала дойти. А остальное – пожалуйста, женам по барабану, они и сами в этом деле не промах – погулять, в общем. А я, как полная дура, сразу же забеременела, так худо первые месяцы было, никуда не ходила, на еду смотреть не могу, в машине проехать – полный ужас, к мужу близко подойти – и то тошнит!

– Досталось тебе… – посочувствовала я.

– Не то слово! – Татьяна махнула рукой. – В общем, родила я Гошку и окончательно дома засела. Сама понимаешь, мама далеко, познакомиться ни с кем толком не успела – помочь некому. А Петенька мой за это время полностью успел в тамошнюю жизнь войти, и порядки эти очень ему понравились. Сильно пьяным, конечно, домой не приходил, по-другому расслаблялся, это я уж потом поняла. А сначала даже радовалась, что ко мне не пристает, не до того было… Говорю же, полная дура! – добавила Татьяна, заметив мой взгляд.

Я тотчас подумала, что и сама такая дура – муженек изменял мне почти год, а я ни о чем не догадывалась!

Чтобы снять стресс, я аккуратно взяла ложечкой кусок торта и положила в рот. Вкусно… Но что-то мы топчемся на месте, конечно, Татьяне я очень сочувствую, но как бы половчее свернуть разговор о прошлом и расспросить ее о настоящем – что у них за фирма да как мне отыскать водителя серебристого «Мерседеса».

Таня тоже попробовала торт, улыбнулась грустно и продолжила:

– Прошло время, Гошка подрос, отдала я его в ясли, сама стала о работе подумывать, а куда в военном городке устроиться? Бухгалтером если по специальности, так вакансий нету, нянечкой в садик – и то очередь стоит! От нечего делать ударилась я в общественную работу – стенгазету рисовала и детишкам праздники разные организовывала. Ну, проходит еще время, как-то на Новый год у нас случилась вечеринка. Народу много, клуб всех не вместил, решили в школе праздник организовать, все равно каникулы, помещение пустует. Детей всех попристроили, столы накрыли, я за культурную программу ответственная. Ну, бегаю, конечно, весь вечер как заведенная, мужа и не вижу. А потом вдруг бретелька от лифчика у меня лопнула, я и забежала в первый попавшийся темный класс, чтобы булавкой ее подколоть. И – как обухом по голове меня ударило. Смотрю – баба на столе полуголая, а с ней – муженек мой во всей красе!

– Круто! – не удержалась я. – Я хоть про своего от чужих людей узнала, сама при этом не присутствовала…

– Такая на меня злость накатила – не передать! – Татьяна повысила голос. – Свет включила, начала орать. Нет бы подумать сначала, как все обернется – куда там! И главное – кто с Петенькой-то моим оказался! Сестричка из детской поликлиники, мы с ней часто общались, можно сказать, почти дружили! И зовут тоже Таней! Ну, за волосы я ее оттаскала прилично, Петенька нас разнять пытался, ему тоже попало под горячую руку! Короче – шум, крик, мордобой, народу в Новый год дополнительное развлечение!

– Да уж, – вставила я.

– Наутро вызывает меня командир части к себе в кабинет. Я, говорит, запросто могу устроить, чтобы ее, потаскушку эту, выдворили из части в двадцать четыре часа, переведут ее куда-нибудь. Да только, если уж делу дать ход, то и фамилия твоего мужа везде фигурировать станет. И так за ним дело это и потянется на весь срок службы. А тебе такое надо ли? Так хоть через пять лет надежда есть, что переведут из этой дыры в более приличное место, а в случае официальной огласки – оставь надежду на перевод!

Прихожу я домой – а Петенька мой на коленях стоит, кается, головой о стенку бьется, прощения просит. Больше, кричит, – никогда! Ну, я и простила, стали мы дальше жить. Продержался он месяцев пять или с полгода, а после стала я замечать кое-что. Ученая уже, на разные тонкости внимание обращаю. Тут пришел он как-то поздно, выпивши слегка, и духами чужими несет. Я и не утерпела: снова, говорю, за старое принялся? А хоть бы и так, он отвечает, ты что сделаешь? Если снова шум поднимешь – тебе же хуже будет, на всю жизнь тут останемся. Нагло так держится, глаза не прячет.

– Гад какой! – не выдержала я.

– Ну, смолчала я тогда, после бабы мне донесли обо всех мужниных художествах. Да тут еще эту Таньку встретила, сестричку детскую, она мне и говорит без обиняков: «Вот ты на меня бочку тогда покатила, а того не понимаешь, что не я была бы, так другая. Дело-то тут не во мне, а в твоем муже». И то верно, думаю, крыть мне нечем. В общем, думала я, думала, до самого лета. И надумала от Петеньки уходить совсем. Что, в самом деле, за какие грехи мне такое наказанье? Ничем я перед ним не провинилась, чтобы терпеть такое хамское отношение. Взяла Гошку, уехала вроде бы в отпуск к маме на месяц.

Встретили меня неласково. Брат Витька за это время женился, уж такую заразу нашел – это поискать! Не то что сестру родную приютить с ребенком, она маму в такие условия поставила, что та к тетке переехала за город. Но раз я решила, так решила. Сняла квартиру, Гошку в садик определила, сама на работу устроилась, по прошествии месяца позвонила мужу – так, мол, и так, можешь считать себя свободным. Он поначалу не понял, все на шуточки хотел свести. Ну, я трубку бросила и по своим делам пошла. После звонил он, все телефоны оборвал, в любое время дня и ночи, пока Витькина жена его матом не послала.

– Вот такие дела… – Татьяна затушила сигарету в блюдечке и откинулась на спинку стула. – Почти два года прошло, с тех пор мужа не видела. Квартирку снимаю крошечную, до работы ехать далеко, Гошку из садика самого последнего забираю…

– Зато ты карьеру сделала… – проговорила я, пытаясь ее утешить.

– Карьеру! – Она сухо, нервно засмеялась. – Такую карьеру я и врагу не пожелаю!

– Ну, как же… – пробормотала я. – Ты – директор, глава фирмы… не так уж плохо для женщины!

– Фирма! – Она перегнулась через стол и понизила голос. – Если бы знала, что это за фирма, – ни за какие деньги бы сюда не пошла! Хотя мне и очень деньги нужны, я ведь теперь одна ребенка воспитываю… И тебе, кстати, очень не советую в эту фирму устраиваться. Держись от нее подальше…

– А что такое? – спросила я. – Чем тебе твоя фирма не нравится? Мало ценят или работать приходится допоздна?

– Да нет, – Татьяна криво усмехнулась, – не в этом дело…

– А в чем же? – не отступала я, хотя и видела, что Татьяне не очень хочется отвечать.

– Вот как эта фирма называется? – проговорила она вполголоса.

– Ну, «Сайгак»! – ответила я, не понимая, к чему она клонит.

– Верно, – подтвердила она. – А полгода назад в этом же месте другая фирма располагалась, и называлась она «Архар»… А еще за восемь месяцев до того была фирма «Муфлон»…

– Ну и что? – Я по-прежнему ничего не понимала.

– А то, что все эти фирмы – самые настоящие конторы по заготовлению рогов и копыт! То есть чистой воды липа, подставные конторы, бабочки-однодневки…

– Для отмывания денег, что ли?

Татьяна прикусила язык, сообразив, что сказала лишнее, и опасливо огляделась по сторонам. Кроме нас, в кофейне никого не было, только молоденькая девушка в кружевном переднике за стойкой старательно перетирала чашки.

– Да брось ты, – попыталась я успокоить Татьяну. – Может, все не так плохо, как ты думаешь?

Видно, у Татьяны накопилось на душе, и хотелось перед кем-то выговориться, так что я подвернулась ей в подходящий момент.

– Понимаешь, – начала она, – есть такая крупная ритейлерская сеть… в общем, большая компания, владеющая несколькими гипермаркетами. Ты их, конечно, знаешь – «Бонжур»…

– Еще бы! – Я уважительно кивнула. – Кто же их не знает! Огромные магазины, толпы покупателей… наверняка через них проходят многие миллионы! А при чем тут твой «Сайгак»?

– В том-то все и дело! Через эти гипермаркеты проходят миллионы, и налогов компания должна платить очень много. А кому хочется отдавать лишние деньги? Вот владельцы сети и придумали такую схему: все продукты и товары приобретает по низкой цене «Сайгак», а потом перепродает сети гипермаркетов втридорога. Так что у тех почти не остается прибыли, и налоги платить не с чего…

– А вся прибыль оседает в твоем «Сайгаке»! – догадалась я. – Ох, ничего себе!

– Вот именно! – подтвердила Татьяна мою догадку. – Сейчас прибыль оседает в «Сайгаке», до того – в «Архаре», еще раньше – в «Муфлоне» и в каких-нибудь других «Рогах и копытах»… Все это называется – схема налоговой оптимизации.

– А сами эти «Рога и копыта» налогов не платят?

– Сначала у новой фирмы налоговая льгота, потом начинаются проволочки с отчетностью, а потом ее закрывают. Закрывают раньше годового отчета и открывают на ее месте новую, сменив весь персонал, включая руководителя… так что я – не директор, как ты думала, а зиц-председатель Фунт! Как в «Золотом теленке» у Ильфа и Петрова! Просижу на этом месте еще несколько месяцев, и все! До свидания!

– А что было с прежними директорами? – спросила я после короткой паузы.

– В том-то и дело! – прошептала она, округлив глаза.

– Неужели сели?! – Я поняла причину ее испуга. Действительно, перспектива не из приятных…

– Нет, – она снова откинулась на спинку стула. – Директор «Архара» исчез бесследно. Директор «Муфлона» попал в аварию и погиб. А кто был до него – мне не удалось узнать… Понимаешь теперь, с чего я так дергаюсь? Сама говоришь, что Альбина Николаевна, бухгалтер, увольняться надумала… А это такая тетка… на два метра под землей видит! Если уж она почуяла, что пора отсюда ноги делать, то, значит, так и есть. Вот надумают они «Сайгак» закрыть, станет Таня им больше не нужна – и пристукнут где-нибудь в темном переулке, чтобы не болтала. И Гошка сиротой останется… – Голос ее дрогнул.

Тут я пожалела, что сболтнула про увольнение неизвестной мне Альбины Николаевны, только Татьяну еще больше растревожила.

– Подожди! – прервала я Татьяну. – Если человек попал в аварию, в этом нет ничего удивительного… Знаешь, сколько людей за год по всей стране гибнет в дорожных происшествиях? Десятки тысяч! Как от какой-нибудь эпидемии! А насчет того, который бесследно пропал, – ты ничего не путаешь?

– Не путаю…

У нее на лице появилось очень странное выражение, и тут меня осенило.

– У тебя с ним что – что-нибудь было?

– Да ничего не было… почти!.. – Татьяна сгорбилась над своей чашкой и принялась размешивать кофейную гущу. – Ну, были кое-какие мечты, надежды… сама понимаешь – работали вместе, сидели друг против друга… Он, Олег Петрович-то, человек вроде приличный, вежливый… Мне после моего мужа много ли было нужно… доброе слово скажет – я и рада… цветы подарит, духи, Гоше игрушку…

– Одинокий?

– Разведенный… Года три, как развелся, и квартиру разменял. Квартира, правда, не бог весть что…

– Значит, была у него дома? – спросила я въедливо.

– Ну, была пару раз, – неохотно призналась Татьяна. – Квартира – полторы комнаты на первом этаже в старом фонде. Ему при разводе больше не удалось выменять…

– Как это – полторы комнаты? – не поняла я. – Уж либо одна, либо две…

– По документам числилась одна комната, большая. А вторая без окон, вроде кладовки, но тоже довольно просторная. Я уж прикидывала, что там детскую можно сделать. Поставить лампы дневного света, и вполне будет уютно. А то я с Гошей однушку снимаю, сколько можно…

– Ну а в постели-то он как? – не удержалась я.

– Да вроде ничего, все у него нормально… – как-то неуверенно ответила Татьяна, – в моем положении особенно выбирать не приходится. Любви, конечно, страстной между нами не получилось. Да я вот за Петеньку по любви выходила, а что вышло? А тут вроде человек солидный, воспитанный, машина есть, квартира, к Гошке хорошо относится, ну я и решила попробовать…

– Ну, подруга, у тебя действительно серьезные планы были на этого мужика!

– Да планы-то были, а дальше планов дело не пошло. Как ту фирму закрыли, его уволили, меня назначили на его место. Ну, больше вроде некого было, а я – тут, под рукой. Я сдуру согласилась – не понимала еще, какие здесь дела крутятся. Олег ушел с работы – и как отрезало: не звонит, не приходит. Я сначала вообразила, что ему обидно, что меня на его место назначили… Хотела поговорить с ним, объясниться… позвонила – он не отвечает. Больше звонить не стала – все-таки неприлично самой навязываться. А тут понадобились мне кое-какие бумаги от прежней фирмы, хочешь не хочешь, надо было с ним связаться. Ну, вроде как есть повод… я снова позвонила – тот же результат, тогда решила съездить к нему домой.

– Где это? – спросила я на всякий случай.

– На Васильевском… В общем, пришла я туда – а его уже и в помине нет. В квартире мастерская какая-то оборудована, в светлой комнате трое таджиков сидят и лекарства фальшивые по баночкам расфасовывают, в темной склад оборудован…

Она негромко хихикнула, как будто вспомнила что-то смешное:

– Знаешь, кстати, какое лекарство они там фасовали?

Я, естественно, помотала головой – ответа она и не ждала.

– Лекарство от простуды «Флювиталь»! Видела такую рекламу – промокший рыболов бросает таблетку в стакан, и простуды как не бывало? А я-то на эту рекламу польстилась и купила этот «Флювиталь», думала Гошке его давать, когда простудится. Но после того, что в той квартире увидела, выкинула всю упаковку…

Татьяна сделала небольшую паузу и продолжила, посерьезнев:

– Я пыталась от таджиков добиться, где хозяин квартиры Олег Петрович Муромцев – так они по-русски ни слова не понимают. Бормочут что-то по-своему, единственное знакомое слово – милиция… Так и ушла ни с чем… Потом уж мне не до того стало, поняла я, в какую историю влипла с этой проклятой работой… Теперь ночей не сплю, все думаю, что делать! Скоро совсем от страха рехнусь!

– Господи! – выдохнула я. – А ведь у тебя ребенок!

– В том-то и дело… – Татьяна пригорюнилась.

– Так уходи из этой фирмы, пока не поздно!

– Кто же меня отпустит? У меня контракт, который я не могу разорвать в одностороннем порядке!

– Ну, я не знаю… скажи, что помирилась со своим мужем и возвращаешься к нему в Сибирь…

– Да… Она задумалась. – Может, и правда – теперь мне дорога только в Сибирь… Там не найдут…

Она взглянула на часы и спохватилась:

– Ох, мне уже пора возвращаться! В общем, одно тебе могу посоветовать: держись подальше от этой фирмы, поищи работу в другом месте!

Мы вышли из кофейни и двинулись обратно в сторону офиса. Тут я заметила припаркованный возле входа в фирму серебристый «Мерседес» с раскосыми фарами.

– Слушай, – я схватила Татьяну за локоть. – А чья это машина стоит возле «Сайгака»?

Тут она еще больше заторопилась:

– Ох ты, начальство приехало! А меня, как назло, нет на месте…

– Начальство? – переспросила я. – Это что же за начальство?

Но Татьяна ничего не ответила и, не попрощавшись, припустила к своему офису.

А я неторопливо пошла за ней и увидела, как из «Мерседеса» выбрался крупный молодой мужчина с квадратным подбородком и наглыми маленькими глазками – наверняка тот самый тип, которого описал Шнурок.

Мордатый мужчина огляделся по сторонам и вошел в дверь «Сайгака».

Я прошла мимо двери, потому что соваться туда снова было опасно – сотрудники видели, что я уже побеседовала с директором, так что версия с поиском работы уже не подойдет. А просто так пройти к директору тоже нельзя – Татьяна сейчас занята с начальством, ей мешать не стоит. Что-то не давало мне покоя, какая-то важная мысль или воспоминание, связанное с фирмой «Бонжур». Я точно слышала про нее раньше. То есть не слышал про нее только глухой – везде реклама этой фирмы, но в голове вертелось что-то другое.

«Бонжур», «Бонжур»… – все повторяла я про себя. И тут вспомнила – ведь это Маша Галкина, та самая несчастная Маша, у которой украли сумку, говорила, что ее мать работает главным бухгалтером в сети гипермаркетов «Бонжур»!

Что же получается? Этот тип, что велел Шнурку украсть у Маши сумку, тоже имеет непосредственное отношение к фирме «Бонжур»? И, судя по реакции Татьяны, он здесь еще и начальство? Что-то тут не сходится… А вернее всего, у меня просто мало информации. Нужно выяснить все про этого мужика на серебристом «Мерседесе». В раздумьях я приблизилась было к дверям офиса фирмы «Сайгак», но тут двери распахнулись, и мордатый мужик с наглыми глазками вышел оттуда в сопровождении девицы в полосатом свитере. Девица вульгарно хихикала и прижималась к нему крутым бедром, мужик явно не сопротивлялся. Девица довела его до самой машины и не спешила уходить, хотя на улице сегодня дул ледяной ветер и вообще было неуютно – все же март весенний месяц только условно.

Мужик принял от девицы коричневую кожаную папку, надо полагать, с какими-то документами, взялся рукой за дверцу «Мерседеса», а другой рукой ущипнул девицу за аппетитную попку. Та взвизгнула для порядка и шутливо замахнулась на него рукой, после чего вернулась в офис чрезвычайно довольная. А мордатый тип стрельнул на меня своими наглыми глазками, но я заблаговременно от него отвернулась и прижала к уху мобильный телефон.

– Пока, Виталик! – крикнула девица вслед отъезжающей машине и помахала рукой.

Так-так… Как ни мало я работала в офисе, все же имела представление о том, как начальство общается с подчиненными на людях. В самом захудалом офисе такое поведение неприемлемо. Это у себя в кабинете директор с секретаршей могут быть «на ты и за ручку», а при посторонних – ни боже мой! А тут при всем честном народе обнимаются и хихикают! И за руль сел сам…

Стало быть, наконец дошло до меня, этот Виталик вовсе не начальник, а простой водитель. То есть не простой, а начальственный. Бывают, конечно, случаи, когда шеф сам за рулем – ну, любит он водить, но в случае с Виталиком было ясно, что если бы он являлся начальником, то ездил бы, вольготно развалясь на заднем сиденье, и хамил водителю, как мог. И секретаршу гонял бы по пустякам, и на подчиненных орал в кабинете. Да вот только бодливой корове бог рогов не дает, как говаривала моя бабушка.

В это время что-то увесисто пихнуло меня в бок. Я оглянулась и увидела Бонни.

– Ты как здесь? – Я так удивилась, что вначале приняла его за другую собаку. Но Бонни вряд ли с кем-то перепутаешь – не так часто встречаются на улицах бордоские доги сами по себе, без хозяев и намордников. К тому же я знаю свою собаку так хорошо, что не спутаю ее не только с посторонней собакой той же породы, но даже с братом-близнецом.

Бонни дружелюбно мотнул головой в сторону, и я пошла за ним. Там, за углом, стояло дяди-Васино ржавое корыто, пардон! – его обожаемая машина.

– Василий Макарович! – набросилась я на него. – Вы что – совсем с ума сошли? Для чего собаку на дело взяли?

– Уж извини, так получилось… – дядя Вася выглядел смущенным. – Бонечка очень просился к тебе…

Все ясно, капризный дог просто не выпустил дядю Васю из квартиры, вот и пришлось взять его с собой. Дядя Вася – человек простой и доверчивый, где ему знать все хитрости, которые я освоила в обращении с Бонни! Теперь не будет меня критиковать и ворчать, что я неправильно воспитываю собаку, а то, верно, думал, что я там мед ем!

Не спрашивайте меня, как такому бегемоту, как Бонни, удалось втиснуться на заднее сиденье скромных «Жигулей». Бесконечно прав был знаменитый академик Павлов, когда утверждал, что нет предела собачьим возможностям!

– Узнала что-нибудь? – спрашивал Василий Макарович. – Не томи, говори!

Беспрерывно отпихивая голову Бонни, которую он норовил всунуть между нами, и уворачиваясь от потоков слюны, я поведала о своих наблюдениях. В процессе беседы меня посетила еще одна продуктивная идея, и я решила позвонить Маше домой, потому что мобильного у нее теперь не было – украли вместе с сумкой.

По домашнему номеру долго никто не брал трубку, потом ответила Маша – тихим простуженным голосом. На мой вопрос, знает ли она мордатого мужика с наглыми глазками по имени Виталик, Маша без колебаний ответила, что это водитель ее матери. И… – она помедлила, – не только водитель.

– А чего ты такая кислая? – поинтересовалась я на прощанье. – Еще что-то случилось?

– У нас Кузю убили… – прошелестела Маша и рассказала мне, кто такой Кузя и как печально он погиб.

– Ужас какой! – Против воли я очень живо представила, как нахожу за гаражами холодное тело Бонни, сердце глухо ухнуло вниз. Такого я бы не пережила!

– Что же это получается? – в недоумении рассуждал дядя Вася. – Мамаша наняла вора, чтобы он выкрал у дочери сумку? Она что – совсем ненормальная?

– Да нет, это, наверное, водитель на свой страх и риск, – сказала я, – пронюхал, что у Маши в сумке дорогой кулон и решил прихватить, что плохо лежит. Сам взять побоялся – на него подумают, и мамаша крута, живо с работы выбросит, а так он вроде бы ни при чем…

– Ой, сомнительно мне что-то… – вздохнул дядя Вася, – все же до такого не каждый дойдет, чтобы у хозяйской дочери вещи красть… Тем более если он на мамашу виды имел, в квартире по-хозяйски себя держал. Это же совсем дураком надо быть! И к тому же… – дядя Вася хлопнул себя по лбу, – мимо все наши доводы! Не сходится! Шнурок что говорил? Что мужик этот нанял его накануне, так? А Маша кулон взяла только вечером, так что он никак не мог его видеть, говорила же она, что мать приехала домой поздно одна, в квартире никого не было. И сумку она в прихожей не оставляла, чтобы этот Виталик не лазил! А утром она кулон подружке показала уже в институте! Так что никак не мог он про кулон знать, когда Шнурка нанимал!

– А тогда зачем же ему эта треклятая сумка понадобилась? – Мы с дядей Васей глядели друг на друга в полном недоумении, ни у него, ни у меня не было никаких версий.

– Маруся, ты куда?! – Николай Прохорович натянул поводок, пытаясь удержать собаку, но она рвалась в кусты со страшной силой и волокла за собой хозяина.

– Кошка там, что ли… – пробормотал он, поудобнее перехватывая поводок. – Маруська, чтоб тебя…

Николай Прохорович работал сторожем. Он охранял недостроенный загородный дом, принадлежащий богатой и властной женщине из «новых русских». Сам он жил в садоводстве неподалеку, в уютном зимнем домике с Марусей, после того, как жена выставила их из дома.

Маруся была кавказской овчаркой самого грозного и внушительного вида. Когда на проселочной дороге им с Марусей встречался какой-нибудь прохожий, при виде Маруси он непременно переходил на другую сторону и опасливо жался к обочине.

Вообще-то полное имя овчарки было Марлен Дитрих, но Николай Прохорович для простоты и удобства давно уже переименовал ее в Марусю. Действительно, когда эта косматая махина гналась за кошкой или норовила удрать от хозяина по каким-то другим собачьим делам, звать ее полным именем было как-то несподручно, и хозяин кричал ей вслед:

– Маруська, зараза, ты куда это намылилась! Вот сукина дочь… никакого уважения к хозяину!

В советские времена Николай Прохорович был уважаемым человеком, начальником отдела крупного военного института. Его знали по имени-отчеству генералы, и когда он ездил в командировки в Москву, ему полагался билет в СВ.

Но потом времена изменились, большую часть сотрудников института разогнали, и Николаю Прохоровичу ясно дали понять, что в его услугах более не нуждаются.

Он был староват для того, чтобы заниматься челночным бизнесом, как многие соседи по садоводству, или открывать собственную торговую фирму, как некоторые коллеги по институту. Какое-то время он работал в маленькой фирмочке, которая выпускала поддельные этикетки для поддельного цейлонского чая, но потом фирмочку закрыли со скандалом, хозяина посадили, а рядовые сотрудники отделались испугом и оказались на улице.

К этому времени жена Николая Прохоровича, прежде скромный рядовой инженер, нашла себя в новомодной науке астрологии.

Вместо привычного человеческого имени Татьяна она приняла странное прозвище Аделаида, дала объявления в нескольких газетах, и, как ни странно, клиенты повалили к ней косяком.

В основном это были не клиенты, а клиентки – измученные жизнью женщины, которые потеряли работу и не смогли своевременно создать семью. Теперь они готовы были заплатить последние деньги, чтобы услышать от Аделаиды, что терпеть им осталось совсем немного. Что звезды расположились самым благоприятным образом, и вот-вот на горизонте появится немолодой, но очень представительный мужчина с седыми висками и грустным взглядом, как у композитора Раймонда Паулса, с собственным бизнесом на Кипре и собственным трехэтажным домом на берегу Финского залива…

Дела у Аделаиды шли хорошо, но Николаю Прохоровичу в ее жизни места не оставалось.

Почувствовав себя одиноким, он приобрел маленького лохматого щенка. Щенок к нему очень привязался и заменил Николаю Прохоровичу все – семью и трудовой коллектив.

Правда, маленький щенок быстро вырос, превратившись в огромного косматого зверя.

Это совпало по времени с новым изменением в жизни Аделаиды.

Она настолько поверила в свои астрологические прогнозы, что, когда сделала прогноз себе самой и увидела удачное расположение звезд, ни на секунду не усомнилась, что на ее горизонте вот-вот появится тот самый мужчина с седыми висками и трехэтажным домом.

В таких обстоятельствах муж и его собака явно оказались лишними, и однажды за завтраком Аделаида заявила:

– Забирай свою зверюгу и выметайся из моей жизни на первой космической скорости! Я не намерена до глубокой старости тянуть вас, как бурлак на Волге!

– Куда же мы денемся? – спросил Николай Прохорович, прижимая к себе огромную Марусину голову.

– Перебирайтесь на дачу! – строго приказала Аделаида.

Она уже давно все продумала и решила, что скромный домик в садоводстве ей совершенно не нужен, поскольку у ее будущего возлюбленного, которого гарантировали ей звезды, имеется собственный трехэтажный дом на морском берегу…

Николай Прохорович вздохнул, собрал свои немногочисленные пожитки (самым нужным из них оказался овчинный милицейский тулуп, купленный по большому блату в советские времена) и вместе с собакой переехал на дачу.

Марусе такое изменение в жизни очень понравилось: она гораздо лучше чувствовала себя за городом.

К этому времени Николай Прохорович уже вышел на пенсию. Пенсия у него была небольшая, и хотя потребности он имел самые скромные, но денег им с Марусей все же не хватало. К счастью, более обеспеченные соседи по садоводству, узнав, что пенсионер с собакой живет за городом круглый год, наняли его сторожем.

Маруся была от природы добродушной, но на малознакомых людей, как уже сказано, ее грозная внешность и огромные желтоватые клыки производили сильное впечатление, так что воровство и хулиганство в садоводстве значительно сократились.

Однако вскоре рядом с садоводством начала строить свой дом богатая и влиятельная женщина Анна Сергеевна Галкина. Она пригласила Николая Прохоровича с Марусей охранять свой строящийся дом и предложила им гораздо больше денег, чем соседи.

Николай Прохорович крякнул и согласился: им с Марусей непременно нужно было прикупить на зиму дров и кое-что подремонтировать в их домике.

Так что теперь они обходили строящийся дом Анны Сергеевны по нескольку раз за ночь.

Днем, когда они отсыпались, на «объекте» находились таджикские гастарбайтеры под командованием строгого бригадира Наджибуллы. На ночь хозяйка не позволяла таджикам оставаться в своем доме, для них неподалеку поставили утепленный вагончик.

– Маруська, морда кавказской национальности! – крикнул Николай Прохорович, обеими ногами упираясь в землю и пытаясь удержать собаку. – Что ты там нашла!..

Маруся, она же Марлен Дитрих, несмотря на свое артистическое имя, обладала простонародными замашками и вечно норовила сожрать какую-нибудь гадость. Пару раз у нее из-за этого случалось расстройство желудка, поэтому хозяин всячески пытался удержать собаку от таких легкомысленных поступков. Вот и сейчас она явно стремилась в кусты, потому что обнаружила там что-то съедобное. Натянув поводок, она нагнулась и подобрала с земли подозрительный кусок мяса.

– Маруська, фу! – рявкнул на нее хозяин. – Брось сейчас же эту гадость! Не хочу я с тобой к ветеринару таскаться…

Но овчарка, хитро покосившись на хозяина, уже заглотила аппетитную находку, громко чавкнула и потрусила дальше по дорожке с чувством выполненного долга.

– Бессовестная собака, – бормотал Николай Прохорович, едва поспевая за ней, – что я тебя – не кормлю, что ли? Нет, ты глаза не прячь, ты мне прямо отвечай – я тебя кормлю?

Маруся утробно рыкнула, утвердительно отвечая хозяину.

– Так что ж ты, бессовестная морда, всякую дрянь жрешь? Ведь ты не знаешь, что это такое и кто это тут бросил! И я не знаю… а может, это тухлятина какая-то или вообще отрава?!

Сам он в такие предположения не верил и говорил это больше в воспитательных целях. И Маруся, похоже, все отлично понимала. Поэтому она виновато поскуливала, давая хозяину понять, что больше так поступать не будет.

– Да, так я тебе и поверил! – проворчал Николай Прохорович.

Прошло еще десять минут, и они уже заканчивали очередной обход участка и дома, когда Маруся повела себя как-то странно.

Она начала глухо поскуливать, припадать то на одну лапу, то на другую, а потом вообще сошла с тропинки и завертелась на одном месте, будто пытаясь поймать свой хвост.

– Маруся, Марусенька! – забеспокоился Николай Прохорович. – Ты что? Что с тобой?

Маруся жалобно заскулила, ее передние лапы подогнулись, и она ткнулась в снег лобастой головой.

– Марусенька, девочка моя! – запричитал хозяин. – Да что с тобой случилось? Вот жрешь всякую гадость, а потом… – Он вспомнил о ее антисанитарном поступке, но тут же понял, что сейчас не время для воспитательных мероприятий. Подбежав к собаке, он обхватил ее голову, прижал к себе. – Что с тобой?!

Собака жалобно вздохнула, закатила глаза, попыталась встать, но передние лапы разъехались, она завалилась на бок и затихла.

– Маруся, Марусенька! – бормотал Николай Прохорович, обнимая собаку. – Да как же это…

Он был так потрясен случившимся, что не заметил, как от заснеженных кустов к нему метнулась пригнувшаяся человеческая фигура. Только услышав совсем близко скрип снега, сторож оглянулся и увидел занесенную над своей головой руку с монтировкой.

– Ты кто?! – вскрикнул Николай Прохорович. – Ты зачем?!

Больше ничего сказать или сделать он не успел, потому что рука незнакомца опустилась и тяжелая монтировка с размаху ударила сторожа по голове.

Николай Прохорович глухо охнул и упал на косматую тушу Маруси.

Незнакомец, убедившись, что сторож ему не помешает, вернулся к кустам, подхватил оставленную там канистру и подбежал к недостроенному дому. Здесь он открутил от канистры крышку и обошел всю стройку, щедро поливая свежее мерзлое дерево резко пахнущей жидкостью. Под конец он сгреб в кучу стружки, оставленные возле крыльца рабочими, и вылил на эту кучу остатки бензина.

Закончив свой обход, незнакомец, крупный сутулый мужчина средних лет с кривым шрамом на левой щеке, отошел в сторонку и закурил.

При этом он настороженно оглядывался по сторонам и прислушивался к немногочисленным звукам зимней ночи.

Со стороны садоводства долетал ленивый лай тамошних собак, да еще от вагончика, где ночевали гастарбайтеры, доносилась приглушенная расстоянием заунывная восточная музыка.

Несколько раз со вкусом затянувшись, незнакомец достал из кармана дешевую одноразовую зажигалку, выщелкнул из нее бледный язычок пламени и бросил зажигалку на кучу стружек.

Стружки вспыхнули ярко и радостно, отбросив на изуродованное лицо поджигателя живые красноватые отсветы. Секундой позднее пламя перекинулось на притолоки, на стропила, и вскоре весь дом пылал, как огромный костер.

Поджигатель отшатнулся от пышущего в лицо жара, удовлетворенно усмехнулся и припустил прочь от дома к скрытому за кустами заснеженному проселку.

Пробежав по этому проселку метров триста и миновав вагончик гастарбайтеров, поджигатель увидел свою машину, которая дожидалась его на обочине.

Отряхнув снег, он сел за руль, включил зажигание и помчался в сторону города.

– Ахмет, я тебя прошу, выключи свою волынку! – проговорил бригадир Наджибулла, подняв глаза от письма. – Аллахом клянусь, ты меня уже достал!

– Это ты меня достал! – проворчал Ахмет, приглушив, однако, свой магнитофон. – И ты, и эта работа, и эта зима… у нас в кишлаке сейчас, наверное, уже кизил цветет…

– Кизил-мизил! – передразнил его старый плотник Раджип, один из лучших работников в бригаде. – У тебя в кишлаке, кроме того кизила, есть нечего! Тебе деньги нужны? Нужны. Тебе работа нужна? Нужна. Так что сиди и не рыпайся. Мы спать хотим, Наджибулла-джан письмо домой пишет, а ты свою музыку запустил…

Ахмет тяжело вздохнул, выключил магнитофон, но прежде чем лечь на раскладушку, выглянул в окно.

И испуганно вскрикнул:

– Шайтан! Вы посмотрите!

– Ну, что там еще? – недовольно переспросил Наджибулла, отложив ручку. – Ну, нет с тобой покоя! Что случилось?

– Бригадир-джан, погляди! – Ахмет показывал на маленькое запотевшее окошко. – Ты только погляди!

За окном, метрах в ста от вагончика, полыхало в полнеба огромное зарево.

Наджибулла не сразу понял, что горит дом хозяйки.

Тот самый дом, который они в поте лица возводили последние несколько месяцев.

Осознав это, он кинулся к двери, хотя и понимал, что погасить такое огромное пламя своими силами они не смогут. Да и никто, в общем-то, не сможет.

Тем не менее Наджибулла бросился к двери, толкнул ее… дверь не поддавалась. Бригадир навалился на нее всем весом – но по-прежнему не было никакого результата.

Секундой позже к нему присоединился Ахмет, потом и остальные рабочие повскакали с коек и бросились на помощь своему бригадиру… Но все было впустую, дверь не шелохнулась: прежде чем подпалить дом, поджигатель на всякий случай подпер дверь вагончика ломом.

Убедившись, что ничего не получается, Наджибулла застонал, схватился за голову и произнес несколько цветистых таджикских выражений, соответствующих моменту.

Только после этого он достал свой мобильный телефон.

Он набрал номер не пожарной части, не милиции.

В соответствии со строгим и недвусмысленным приказом он набрал номер хозяйки дома Анны Сергеевны Галкиной.

Анна Сергеевна неоднократно предупреждала его, как и сторожа Николая Прохоровича, что в случае любых происшествий, любых неприятных неожиданностей звонить нужно ей, только ей и никому другому. Дальше уж она сама будет разбираться.

– Милицию вызывать вообще никогда не надо, – разъясняла хозяйка, – от нее одни неприятности…

В этом Наджибулла был с хозяйкой совершенно согласен. Кто-кто, а уж он-то претерпел от милиции множество неприятностей.

Поэтому он набрал номер хозяйки и встал навытяжку, как будто та могла его видеть.

– В чем дело? – раздался в трубке заспанный и недовольный голос Анны Сергеевны. – Что стряслось?

– Беда, хозяйка! – проговорил Наджибулла, невольно понизив голос. – Совсем беда!

– Да в чем дело? – раздраженно переспросила та. – Говори ясно! Что ты мне голову морочишь!

– Пожар, хозяйка! – выпалил Наджибулла, покосившись на окно, где по-прежнему полыхало огромное зарево. – Дом горит, хозяйка! Совсем горит…

– Скажите вы мне, Анна Сергеевна, кому вы дорогу перешли? – проговорил капитан милиции Сидоров, проникновенно глянув на потерпевшую.

Однако на Анну Сергеевну Галкину такие простенькие приемы не действовали. Она ответила милиционеру прямым законопослушным взглядом и пожала плечами:

– Не понимаю, о чем вы говорите…

– Очень даже хорошо понимаете… – Капитан взглянул на дымящееся пожарище и тяжело вздохнул. – Вот как работать в таких условиях, когда даже потерпевшие не хотят сотрудничать со следствием? Ведь явный же поджог! Конечно, эксперты еще не закончили осмотр, но я и без них скажу: собаку усыпили, сторожа вашего убили, гастарбайтеров в вагончике заперли, чтобы не мешались под ногами – чистой воды поджог! Значит, нужно искать виновного среди ваших врагов.

– Нет у меня никаких врагов! – повторила Галкина десятый раз за последние полчаса.

Пожарные залили водой и пеной то, что осталось от ее голубой мечты, от ее недостроенного загородного дома, и уехали восвояси, «Скорая» увезла труп сторожа-отставника. И только этот въедливый капитан все ходил вокруг пожарища, приглядывался, принюхивался и задавал многочисленные вопросы.

– Бензином пахнет! – Капитан поднял какой-то обугленный обломок и принюхался. – Непременно поджог…

Хозяйка бывшего дома промолчала.

– У меня, Анна Сергеевна, появляется нехорошее ощущение, – проговорил капитан, пнув носком ботинка обгорелую доску. – У меня появляется ощущение, что вы не хотите, чтобы виновный был найден и понес заслуженное наказание! Между прочим, не только за поджог, но и за убийство…

– Хочу я, хочу! – отмахнулась от него Галкина. – Только не знаю, чем я могу вам помочь…

Ее саму волновал тот же самый вопрос, что и милиционера: кто так упорно и целеустремленно пытается ее запугать?

Теперь, после сегодняшнего поджога, она сама ясно видела, что все мелкие и крупные неприятности последних дней укладываются в единую схему.

Сначала – крыса в машине… ерунда, конечно, она не из тех истеричных дамочек, которые поднимают визг при виде мышонка, но все же неприятно… Потом – смерть Кузи… тут уж ее действительно выбили из колеи… Казалось бы – ерунда, собачонка, но она, как ни странно, очень привязалась к Кузе и смерть его переживала тяжело…

И теперь, наконец, – этот поджог… Явно кто-то хочет запугать ее, сбить с ног… но кто? И чего от нее хотят?

Анна Сергеевна безуспешно ломала голову над этим вопросом.

– По своему опыту я знаю, что в таких случаях поджог иногда устраивают нанятые рабочие, – продолжал гнуть свое зануда-капитан. – Если, допустим, с хозяином насчет оплаты не договорились, или просто на почве личной неприязни. Но у ваших гастарбайтеров твердое алиби: они были заперты в вагончике, пожарные их выпустили… Сами могли бы сгореть, если бы вагончик ближе к дому стоял. Так что одно остается – выяснить, кто лично вам может желать зла?

– Понятия не имею! – отрезала Анна Сергеевна.

– И никто вам в последнее время не угрожал?

– Никто!

Действительно, не рассказывать же этому капитану про дохлую крысу и задушенную собаку… Нет, от него проку не будет, а неприятности вполне возможны!..

– Смотрите, Анна Сергеевна, как бы хуже не было! – пригрозил напоследок капитан и зашагал к своей машине.

– Типун тебе на язык… – вполголоса проговорила Галкина вслед милиционеру.

Мы с дядей Васей погрязли в собачьих проблемах. Бонни расчесал себе бок чуть не до крови, ветеринар определил, что это у него весенний авитаминоз, и велел проколоть курс витаминов.

– Можете, конечно, водить его сюда, – сказал ветеринар недовольным голосом, – но лучше это делать дома… В конце концов, вы вполне справитесь – колоть в холку очень легко.

Ветеринар имел полное право быть недовольным: пока мы ожидали в приемной, Бонни успел своротить кофейный автомат, укусил мопса, перепугал насмерть толстого немолодого кота, спокойно дремавшего на коленях у хозяйки, и вдоволь поиграл в футбол никелированным мусорным бачком. Кот, открыв глаза и увидев перед собой колоритную физиономию Бонни, решил, что пришел конец света, и одним ловким движением прыгнул на подоконник, после чего вскарабкался по занавескам на карниз. Хозяйка кота заламывала руки, мопс лаял, я пыталась поднять кофейный автомат, а Бонни в это время в упоении грохотал мусорным бачком.

В конце концов я отстегала его поводком и пригрозила, что вообще не буду с ним разговаривать. Бонни угомонился, но смотрел обиженно.

«Ну что такого случилось? – говорил его взгляд. – Кофейный автомат все равно не работал, мопс сам виноват – он укусил меня первый, коту только полезно подвигаться – вон какой толстый, а мусорный бачок был пустой…»

В глубине души я не могла с Бонни не согласиться, но ветеринар раздражался не зря. Он представил воочию, что останется от его клиники, если Бонни будет приходить туда в течение двух недель, и настоятельно советовал мне колоть его дома.

Бонни безропотно дал себя уколоть только первый раз. Впоследствии, завидев шприц, начинал выть и пытался спрятаться под диван.

Покажите мне такой диван, под который сможет залезть бордоский дог! Самое ужасное, что морепродукты, любимое лакомство моего пса, ветеринар строго-настрого запретил ему давать.

Так что мы с дядей Васей справлялись с Бонни с большим трудом.

Дверной звонок застал меня верхом на Бонни, в то время как дядя Вася держал его огромную морду. Я вздрогнула, едва удержав шприц, Бонни негодующе взвыл, но дело было сделано. Осталось еще двенадцать уколов.

– Я не доживу! – вздохнул дядя Вася, пошел открывать и вернулся через минуту с Машей Галкиной.

– Ты чего? – не слишком любезно приветствовала ее я.

– А ты чего? – набросилась она на меня. – Отец звонил, сказал, что послезавтра они прилетают. И что я Марине скажу, когда она обнаружит, что кулона нету?

– Слушай… этот Виталик, – запинаясь, заговорил дядя Вася, – ты ничего за ним не замечала?

– Да просто противный очень и нахальный! – выпалила Маша. – Я с ним стараюсь не общаться! Да и некогда, у нас такие дела творятся! Мамин загородный дом сгорел, так они как ночью туда уехали, так до сих пор и не вернулись…

– Дом, говоришь, сгорел? – насторожился дядя Вася. – И собаку задушили? А до этого ничего не случилось?

Маша пожала плечами и рассказала нам про крысу. Третьего дня мама пришла страшно злая и велела Дарье Ивановне отдать в чистку светлое кашемировое пальто. А потом погиб Кузя, и Дарью Ивановну уволили, так что пальто пришлось нести в чистку Маше.

– Так-так… – дядя Вася смотрел очень серьезно, – вот что, девочка, ты будь поосторожней. Одна поздно не ходи, а лучше вообще дома пока посиди.

– Как, интересно? – встрепенулась Маша. – У меня же занятия! Курсовую надо писать, с преподавателями консультироваться.

– Мобильного у тебя сейчас нет? – Василий Макарович заговорил увереннее, стало быть, принял решение. – Ах да, украли же вместе с сумкой… Тогда вот что! – Он вышел в другую комнату, откуда тотчас раздалась возня – это Бонни пытался проникнуть к нам, чтобы поглядеть на Машу.

Вернувшись, дядя Вася протянул нам руку, на ней лежала маленькая кнопочка.

– Это маяк, если будешь носить его при себе, он укажет нам твое местонахождение.

– Как интересно! – хором воскликнули мы с Машей.

Сегодня на ней было коротенькое серо-рябенькое пальтишко с большими черными пуговицами. Дядя Вася высверлил одну пуговицу изнутри и приклеил туда маячок.

– Если все в порядке, то он молчит, а вот если, не дай бог, что с тобой случится, сразу нажимай вот тут! – Он показал где. – Тогда устройство заработает, и мы узнаем, где ты находишься.

В это время Бонни ворвался в комнату, и Маша не успела спросить, что же с ней может случиться. Бонни вел себя прилично и Маше очень понравился. Когда хочет, он умеет произвести впечатление на молодых девушек!

– Василий Макарович, чего вы боитесь? – спросила я, когда Маша ушла.

– Нутром чую – гнусная история, – вздохнул он, – уж поверь моему опыту – это на мамашу наезжают. Причем люди опасные, раз дом пожгли и сторожа убили. Для них все средства хороши. Имущества они мамашу уже лишили, любимой собаки – тоже, теперь остался только ребенок, то есть Маша…

– Не дай бог! – испугалась я, а дядя Вася постучал по столешнице.

– Ну что, так и будем продолжать в том же духе? – спросил Мишка Звонарев.

И хотя он задал вопрос вроде бы в пространство, его приятели прекрасно поняли, о чем идет речь.

Неразлучная троица – Звонарев, Силиконов и Каплер сидели в кафетерии Университета искусств. Они решили прогулять лекцию по истории религии – было скучно, настроение плохое, и вообще жизнь представлялась всем троим в виде череды бесполезных серых дней, без солнца и света. И это при том, что на улице все же чувствовалось приближение весны – галдели воробьи на голом еще кусте акации прямо под окном кафетерия и слегка капало с крыши.

– Что ты, Мишель, так нервничаешь? – лениво спросил Силиконов и сделал вид, что любуется своими вытянутыми ногами, положенными на соседний стул.

Откровенно говоря, любоваться там было не на что – довольно грязные и поношенные ботинки. Джинсы на этот раз были другие – без нарочитых разрезов.

– Я не нервничаю! – огрызнулся Мишка. – И не зови ты меня этим дурацким именем – Мишель-вермишель, как в детском саду, ей-богу!

– Нервничаешь… – удовлетворенно протянул Силиконов и убрал ноги со стула, повинуясь суровому взгляду буфетчицы Любы. – Психуешь, Мишель, и похоже, что и ночей не спишь…

– А ты спишь спокойно? – Мишка повысил голос. – И ты тоже? – Он оглянулся на Илюшку Каплера, который пытался сделать из мягкого хлеба чернильницу, как Владимир Ильич Ленин в тюрьме, который потом наливал в эту чернильницу молоко и писал им между строк книжек свои статьи и воззвания. Молоко высыхало, тюремщики ничего не замечали, разрешали передать книги обратно, и Надежда Константиновна Крупская аккуратно перепечатывала статьи, предварительно подержав каждый листочек над горящей свечой, чтобы проступили молочные записи.

– А что я? – Каплер поднял глаза от «чернильницы». – Я как все…

Он тут же понял, что сморозил глупость, и поправился:

– Насчет того, чтобы ночью не спать, – это перебор, а вот что сглупили мы с сумкой…

– Тише ты! – зашипел Силиконов. – Вон у Любы уши торчком встали, как у овчарки! Хочешь, чтобы к вечеру весь институт про это знал?

– Ага, боишься! – злорадно заговорил Звонарев. – Боишься, что все узнают, что мы – воры!

– Ты говори, да не заговаривайся! – Силиконов от возмущения даже привстал со стула.

– Потише там! – крикнула Люба от стойки. – Не в кабаке и не у себя дома!

– А что? – продолжал Мишка злым шепотом. – Вот узнают все, что мы причастны к пропаже Машкиной сумки, так еще и все остальное на нас повесят. Ведь пачками сумки у девчонок режут! И мы получаемся такие же, ничуть не лучше!

– Силикон, что он говорит? – Каплер оторвался от своего увлекательного занятия и поглядел вопросительно на Силиконова.

– Черт! – прошипел тот и заерзал на стуле. – Черт…

Именно черт их тогда и попутал. Когда занимались у Зоренко, то заметили, какими глазами эта пичуга Галкина смотрит на преподавателя. Отчего-то ему, Косте Силиконову, такие взгляды Галкиной были неприятны. Она вообще вызывала у него какую-то брезгливую жалость – вечно бледная, с несчастными глазами, говорит тихим голосом, улыбается редко, как будто в чем-то виновата. Двери открывает тихонько, в аудиторию протискивается бочком, садится всегда в уголок и молчит. Не курит с девчонками на перемене, в бар пиво пить не ходит, кофе и то редко пьет. И чего Ленка Симакова с ней дружит? Вот девка так девка – смотрится отлично, красотка, каких мало, прикид фирменный…

Но у Ленки свой секрет – влюбилась в этого идиота Гарика, а он в казино играет. Сказал ей как-то Силиконов, что Гарик этот – конченый человек, крышу у него напрочь снесло, может и саму Ленку в казино проиграть. Ух, как Ленка на него напустилась! Так послала, не твое, говорит, собачье дело, с кем я, а если будешь еще мне воду мутить, так голову твою лысую расцарапаю – месяц в платочке ходить придется!

Машка не такая, этой что ни говори – только бледнеет да трясется, ребята, шепчет, не надо, ну зачем вы так… Иногда так и хочется эту треску мороженую расшевелить – чтобы закричала, ногами затопала, с кулаками набросилась. А она от них только шарахается.

Вот и в тот раз, углядел Силиконов, как Машка на препода пялится, и все понял. Втрескалась наша Маша по самые уши. Мишка Звонарев что-то сказал, она и не слышала. Тот, Зоренко-то, конечно, хвост распустил, как павлин, ему лишь бы кто на него влюбленными глазами смотрел. Машка все на свете забыла, тогда Силиконову в голову та мысль и пришла. Схватил он сумку бесхозную да Звону показывает на антресоли. В той аудитории потолки такие высоченные, что на антресоли уже лет двадцать никто не залезал.

Представили они, как Галкина сумки хватится, будет бегать, искать, в глаза заглядывать, а они помурыжат ее, конечно, посмеются, поострят, да и достанут сумку. Ну, заставят там на столе протанцевать или под столом прокукарекать…

Но вышло все по-другому. Все ушли, Галкина сумки хватилась, забегала по аудитории – губы дрожат, в глазах слезы. Бледная стала – аж до синевы. Пока они трое покурить вышли, думали, куда Машка денется, без сумки-то, вернулись – нет никого, и уборщица аудиторию закрывает. Как эта Галкина мимо них проскочить сумела – до сих пор не понимают, вечно как мышь норовит прошмыгнуть, чтобы ее никто не заметил.

Наутро по-прежнему Машка молчит, только похудела еще больше да с лица совсем спала. Хотели они к ней в буфете подойти и вроде бы к слову про сумку поинтересоваться, да там с ней девка какая-то бешеная оказалась, набросилась на них как фурия, чтобы к Машке не приставали. Да нужна она кому-то сто лет!

– И что ты предлагаешь? – спросил Силиконов. – Чтобы мы достали эту чертову сумку и при всех торжественно преподнесли ее Галкиной, как ценный подарок? И что она нам скажет?

– Да плевать, что она скажет, не можем же мы просто так все оставить! Ведь у нее там зачетка, студенческий, ведь она в деканат пойдет, заявит, что украли. И как тогда выпутываться станем? Илья, ты что молчишь? – взывал Звонарев.

Каплер в это время старался аккуратно налить в хлебную чернильницу за неимением молока черный кофе. Хлеб мгновенно впитал жидкость, чернильница потеряла форму, и кофе растекся по столу неаппетитной бурой лужей.

– Слушайте, кончайте безобразничать! – Люба стояла рядом и негодующе взмахнула тряпкой. – Шли бы вы на занятия, балбесы!

– Надо достать сумку и подсунуть Галкиной, – после недолгого раздумья изрек Силиконов, – завтра в той аудитории занятия будут…

– Зачем ждать до завтра? – возразил нетерпеливый Звонарев. – Пошли уж сегодня, Илья замок откроет. Кулибин наш, самоучка, народный умелец…

– Ну что ты там возишься? – Звонарев с высоты своего роста оглядел институтский коридор. – Застукают нас здесь, как отмазываться будем?

– Сейчас, еще секунду… – Каплер склонился над замком, пыхтя, как отличник на контрольной. – Сейчас…

Замок щелкнул, и дверь аудитории открылась.

– Вау! – воскликнул Силиконов и первым устремился внутрь. – Ну, Звон, куда ты эту чертову сумку закинул?

– Да вон туда! – Звонарев показал на старинную антресоль сбоку от преподавательского стола. – Только достать ее оттуда у меня росту не хватит…

– Это у тебя-то не хватит? – Маленький Каплер снизу вверх посмотрел на двухметрового Звонарева. – Как же ты ее туда засунул?

– Одно дело – туда, другое – оттуда! – рассудительно проговорил Звонарев, вставая на цыпочки. – Тогда я сумку просто забросил… нет, не хватает росту!

– Тогда тебе интересно было, – подал реплику Силиконов.

– Ну, видишь же – не хватает полметра! – вздохнул Звонарев и отступил от стены. – Если бы лестницу достать…

– Где же ее взять? – огорчился Каплер.

– С лестницей любой дурак сможет, а ты так попробуй!

– Может, стол придвинуть? – предложил Звонарев.

– Да ладно тебе – стол! – Силиконов оглянулся на дверь. – Еще припрется кто-нибудь на шум! Давай лучше ты встанешь к стенке, а я Илюшку тебе на плечи подсажу! Он легкий, ты его удержишь!

– Ага, он своими грязными сапогами мне плечи испачкает…

– Скажи спасибо, что не душу!

Звонарев вздохнул и прислонился к стене. Силиконов подсадил Каплера, и тот вскарабкался на плечи приятеля.

– Ух ты! – проговорил он, оглядевшись. – Какой отсюда классный вид! Звон, я теперь с тебя ни за что не слезу, мне тут нравится!

– Кончай прикалываться, ладно? – пропыхтел Звонарев. – Я дольше пяти минут не выдержу, сломаюсь… Хватай сумку и слезай!

– Жалко! – вздохнул Каплер. – А я думал – новый вид экстремального спорта придумал, катание на Звонаревых…

– Я тебя сейчас сброшу! – пообещал ему приятель.

– Ну-ну, уж пошутить нельзя! – Каплер запустил руку в антресоль, схватил сумку и заверещал: – Следующая часть программы – скоростной спуск!

Он спрыгнул на пол и протянул сумку Силиконову:

– Приземление прошло успешно, на землю доставлен образец лунного грунта!

– Ну ладно, можно сваливать! – проговорил Звонарев, отряхиваясь. – Каплер, ты бы хоть изредка ботинки чистил, а то у меня на плечах теперь помидоры разводить можно…

– А давайте поглядим, что там у Палкиной в сумке, из-за чего она так рассиропилась! – проговорил Каплер, потирая руки.

– Да что у нее там может быть, – отмахнулся Звонарев. – Расческа, конспект и прокладки…

– Нет, но должен же я знать, из-за чего рисковал жизнью! – не унимался Каплер. – Из-за прокладок я не согласен, я тогда эту сумку обратно зашвырну…

– Это еще неизвестно, кто больше рисковал! – проворчал Звонарев, отряхивая одежду. – Мне, может, твои грязные ботинки нанесли тяжелую психическую травму… я, может, навсегда разочаровался в людях…

– Ладно, не будем препираться, – прервал дискуссию Силиконов. – Посмотрим – и все…

Он расстегнул сумку… и нижняя челюсть у него отвисла.

– Ну, что там, что там? – потянулся к сумке маленький Каплер. – Ты чего прибалдел? Что у нее там?

– По… по… посмотри сам! – Силиконов протянул сумку.

– Ты чего это вдруг заикаться начал? – Каплер взял сумку в руки и заглянул в нее. – Ох ни фига себе!

– Ну вы чего – прикалываетесь опять? – Звонарев нагнулся, взглянул на содержимое сумки и лишился дара речи.

Сумка была набита аккуратными банковскими пачками денег.

Несколько минут славная троица хранила молчание, переваривая неожиданность.

Первым, как всегда, очнулся Каплер.

– Так кто же наша Галкина – наркодилер или подпольный миллионер?

– Понятно теперь, почему она боялась про сумку спросить! – добавил Силиконов, потирая бритую голову. – Я бы на ее месте тоже побоялся к себе лишнее внимание привлекать…

– Сколько денег! – выдохнул Звонарев, до которого, как до жирафа, все доходило медленнее.

– Это, Звон, ты правильно заметил, – усмехнулся Каплер. – Денег охренительное количество! Вопрос только один… вернее, два: откуда они у Машки и что с ними делать.

– Я столько денег только в кино видел! – протянул Звонарев мечтательно.

– Про что кино было? – деловито осведомился Каплер.

– Про колумбийскую мафию. Там двое ребят тоже случайно чемодан с деньгами нашли… Нет, но это же надо, сколько денег!

– Ты губу-то не раскатывай, – остановил его трезвый Силиконов. – Ты напомни лучше, чем в том фильме все закончилось?

– Поубивали всех… одного застрелили, а второго вообще бензопилой…

– Вот именно! Эти деньги явно криминальные, так что с ними связываться – себе дороже… я вот, например, не хочу, чтобы меня бензопилой…

– Да я и не собирался! – обиженно проговорил Звонарев. – Отдадим сумку Машке, сделаем вид, что не знаем, что в ней… а лучше даже не отдадим, а подсунем ей незаметно, чтобы не догадалась…

– Первым делом нужно за Галкиной последить! – оживился Каплер. – Выяснить, с кем она связана и откуда у нее такие бабки. Сначала проследим, а потом уже подумаем, что делать с этой сумкой…

Для начала Каплер спрятал находку под свою пеструю хламиду.

До конца занятий он так и проходил, а потом все трое с загадочными лицами потянулись к выходу.

– Ну, пока… – Лена Симакова махнула рукой и зашагала к скверу, где ее поджидал длинноволосый парень. Маша знала, что это Гарик – большая Ленина любовь, однако в последние несколько дней Лена за Гариком не бегала, а только ругала его на все корки и обещала бросить.

Маша ссутулилась под грузом безрадостных мыслей и побрела к автобусной остановке. Вдруг рядом с ней остановилась серая машина, распахнулась дверца, и улыбчивый кавказец в шапке с козырьком проговорил:

– Садись, дэвушка, подвезу!

– Спасибо, не надо! – ответила Маша, опасливо попятившись. – У меня и денег нет…

– Садись, красивая, я тебя бэз дэнег подвезу!

– Без денег тем более не хочу. – Маша отступила еще на шаг и завертела головой, отыскивая знакомых. Она не испугалась, но знакомое лицо прибавило бы ей сейчас уверенности.

– Нехорошо, девушка, невежливо! – раздался вдруг над самым ее ухом тихий холодный голос. – Человек вам по-хорошему предлагает, а вы отказываетесь… это невежливо – хорошего человека обижать!

– В чем дело? – возмущенно воскликнула Маша. – Я пока еще сама себе хозяйка…

– Это ты так думаешь, Маша, – проговорил тот же холодный голос. – А на самом деле все обстоит иначе.

Маша обернулась, чтобы увидеть обладателя холодного голоса.

Он стоял совсем близко, вплотную к ней.

Это был крупный сутулый мужчина средних лет. Его левую щеку уродовал кривой шрам.

И тут Маше стало страшно.

Не уродливый шрам незнакомца испугал ее, а его глаза – холодные, равнодушные глаза цвета студеной талой воды. Такие же холодные, такие же равнодушные.

И еще – то, что только сейчас дошло до нее: он назвал ее по имени. Значит, это не ошибка. Не случайность. Это – то страшное, неожиданное, грозное, что обычно происходит только с другими…

Незнакомец придвинулся к ней еще ближе, приобнял ее левой рукой, прижал ее к своему боку – и она почувствовала сквозь одежду холодное прикосновение стали.

Она хотела вскрикнуть – и не смогла, горло перехватил ледяной мучительный спазм. Она хотела вырваться, броситься наутек – но холодная сильная рука сжала ее плечо, как стальные клещи, и подтолкнула к серой машине.

Вокруг шли веселые, оживленные ребята, студенты ее института. Они разговаривали о своей жизни, о лекциях и экзаменах, о вечеринках и тусовках – и никому не было до нее никакого дела. Машу словно изъяли холодной сильной рукой из жизни и поместили за толстое, прочное стекло, как рыбу в аквариум.

Как будто для довершения эффекта внезапно все звуки вокруг нее исчезли, мир сделался беззвучным, как будто его опустили в толстый слой белой ваты. Нет, она действительно отделена от всего мира толстым стеклом, сквозь которое не доносится ни один звук…

Ни один звук, кроме холодного властного голоса:

– Садись в машину! Не заставляй меня делать тебе больно!

Всего в двадцати метрах Маша увидела Лену.

Подруга бурно ссорилась со своим приятелем, размахивала руками, что-то ему вдалбливала…

Господи, как это хорошо – жить нормальной человеческой жизнью, где есть ссоры и примирения, выяснение отношений… Где нет этого холодного, властного голоса и этих безжалостных глаз цвета талой воды!..

А сейчас она одна, совершенно одна, впрочем, как и всегда. Друзья, подруги – все исчезло, никто за нее не заступится.

Внезапно она вспомнила слова старого милиционера Василия Макаровича и про маяк тоже вспомнила. Средняя пуговица, там нужно что-то нажать… Маша взялась за пуговицу, невольно помедлила и нажала на маленькую кнопку.

– Садись, – недовольно повторил человек со шрамом и подтолкнул ее к машине.

Пуговица выскользнула из Машиных рук и покатилась по асфальту, Маша так и не поняла, сумела ли она нажать, где нужно.

Она шагнула вперед, колени ее подогнулись, и сильная холодная рука втолкнула ее на заднее сиденье.

Человек со шрамом сел рядом, и машина резко сорвалась с места, влилась в поток машин. Пуговица осталась валяться возле поребрика.

Ледяной спазм отпустил Машино горло, и она забормотала, запричитала:

– Вы меня с кем-то перепутали! Зачем я вам нужна? У меня нет денег! Вы, наверное, ошиблись!

Человек со шрамом повернулся к ней и проговорил спокойно, веско, равнодушно:

– Сиди, Маша! Сиди и помалкивай! Ни с кем мы тебя не перепутали!

– Я не Маша! – вскрикнула девушка в надежде обмануть, перехитрить судьбу. – Маша – моя подруга, мы с ней только что распрощались, а я – Лена, Лена Симакова…

Водитель-кавказец полуобернулся, вопросительно взглянул на человека со шрамом. Но тот, не шевельнув ни одним мускулом, процедил сквозь зубы:

– На дорогу лучше смотри, Муса! Девчонку не слушай! Она тебе сейчас и не то скажет! Назовется королевой Непала, лишь бы выпутаться!

Маша дернула ручку дверцы – но, как нетрудно догадаться, дверь была заблокирована.

Тогда девушка откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и попыталась понять – за что, почему это случилось именно с ней?.. В чем она виновата?.. Что она сделала не так?..

Ни одной разумной мысли не приходило в ее голову. Да в общем – и вовсе ни одной мысли. В голове у нее было пусто и холодно, как на зимней даче, куда они приехали как-то с ребятами на первом курсе… пока протопили печку, пока комната нагрелась – они совсем окоченели…

Постороннее, случайное воспоминание помогло ей немного отвлечься, успокоиться, собраться с мыслями.

Она снова попыталась осознать происходящее.

Нет никаких сомнений, ее похитили. Она видела такие сцены в десятках боевиков – но воспринимала их как явную выдумку, вымысел, придуманный для того, чтобы увлечь непритязательного зрителя. Ей казалось, что в действительности, в реальной жизни такого не бывает…

И вот – это случилось. Мало того, что в реальной жизни – в ее собственной, в ее единственной жизни!..

Так, стоп. Не раскисать, не впадать в панику, попытаться думать.

Во-первых – это не ошибка: человек со шрамом назвал ее по имени, значит, он ни с кем ее не перепутал, им нужна именно она, Маша Галкина…

Но почему? Чем она отличается от остальных людей, от тех, кого никому не придет в голову похищать?

У нее нет больших денег. Она – не дочь олигарха, который готов заплатить за нее огромный выкуп. Допустим, у матери кое-какие деньги есть, но не такие большие… И потом – заплатит ли мать выкуп?

Честно говоря, Маша в этом сомневалась.

Нет, тут дело в чем-то другом…

У нее мелькнула какая-то мысль, но в это время машина притормозила и въехала в арку двора.

Только тут до Маши дошло, что, вместо того чтобы ломать голову над причиной своего похищения, ей следовало запоминать дорогу.

Теперь же она понятия не имела, куда ее привезли…

Судя по окружающим зданиям, это был какой-то старый район не из престижных – окраины Васильевского острова или Петроградской стороны.

Машина проехала мрачный двор, едва не задела мусорные баки и свернула в следующую арку.

Второй двор был еще темнее и запущеннее, чем первый. Солнце, должно быть, не заглядывало сюда никогда. Впрочем, в такой мрачный промозглый день казалось, что солнце – это вообще досужая выдумка закоренелых оптимистов, что на самом деле существуют только сплошные тучи и падающая с них ледяная дрянь – то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем…

Через двор брела старуха с помойным ведром в руках. Увидев машину, она испуганно шарахнулась и прижалась к стене.

Машина остановилась перед дверью, обитой ржавыми железными листами. Кавказец заглушил мотор. Человек со шрамом повернулся к Маше и с прежней холодной, властной интонацией проговорил:

– Приехали. Выходи. И чтобы без глупостей!

Он вышел первым, несколько раз гулко ударил кулаком в железную дверь.

Дверь с душераздирающим скрипом открылась, выглянул приземистый человек с плоским восточным лицом и узкими щелочками глаз. Человек со шрамом кивнул ему, повернулся к Маше:

– Я сказал – выходи!

Маша забилась в самый угол салона, вжалась в мягкое сиденье, как будто оно было ее последней надеждой. Тогда человек со шрамом без лишних слов наклонился, схватил ее за воротник и выволок из машины, как котенка.

Маша безмолвно сопротивлялась, размахивала руками, крутила головой. Ее взгляд случайно встретился с взглядом перепуганной старухи. Та что-то шептала – то ли молилась, то ли оправдывалась перед кем-то.

Маша прислушалась и разобрала этот шепот:

– Ничего не видела, ничего не знаю, я вообще не местная…

Машу подтащили к выщербленному крыльцу, втолкнули в дверь. За дверью оказались ведущие вниз неровные ступеньки, она споткнулась и полетела бы вниз, но сильные руки плосколицего человека подхватили ее, помогли устоять, помогли спуститься.

Она оказалась в огромном полутемном подвале. В разные стороны разбегались сводчатые коридоры, некоторые из них были закрыты массивными рассохшимися дверями. Казалось, что эти двери не открывали уже лет семьдесят.

– Куда ее, однако? – осведомился восточный человек неожиданно высоким голосом.

– В переговорную, Мамай! – ответил человек со шрамом. – Хотя подожди минутку, она может понадобиться…

Он вытащил из кармана мобильный телефон, набрал номер, дождался ответа.

Услышав чей-то голос, человек со шрамом холодно и равнодушно проговорил:

– Мы тебя предупреждали. Мы тебя уже три раза предупреждали. Ты нас не поняла или не захотела понять. Теперь твоя девчонка у нас, и только от тебя зависит, останется ли она живой.

Он послушал какой-то ответ и резко произнес:

– Кто мы – это уж ты сама догадайся, а чего мы от тебя хотим, ты прекрасно знаешь. Отдай нам то, что задолжала, – или твоя девчонка будет умирать долго и страшно…

Он снова что-то послушал, потом раздраженно сложил телефон, спрятал его.

Впервые Маша увидела, как с изуродованного шрамом лица сползла маска равнодушия. Лицо перекосилось от ненависти.

– Сука! – прошипел человек со шрамом. – Она делает вид, что не понимает, чего я хочу!

Он вспомнил о своей пленнице, повернулся и рявкнул на своего восточного помощника:

– А ты что стоишь? Я же сказал – в переговорную!

Плосколицый подхватил Машу под локоть и потащил по подвалу. Она послушно переставляла ноги, как кукла-марионетка. В голове ее было пусто, как в кошельке накануне зарплаты.

Восточный человек подтащил ее к одной из дверей, вставил в замочную скважину огромный ржавый ключ, повернул. Дверь открылась с тоскливым скрежетом.

Машу втолкнули внутрь.

На этот раз она оказалась в помещении с низким кирпичным сводом. В этом помещении царила почти полная темнота – единственным источником скудного света было крошечное окошко, расположенное под самым потолком.

В этом подвале пахло сыростью и плесенью. В углу валялась груда какого-то грязного тряпья, и Маше послышался доносящийся оттуда противный писк. К противоположной стене была прикручена ржавыми болтами тяжелая короткая цепь, на конце которой болталась какая-то железная загогулина. Приглядевшись к ней, Маша поняла, что это – железный ошейник…

Господи, какой кошмар! Казалось, она попала в какой-то средневековый пыточный застенок!

И это помещение человек со шрамом назвал «переговорной»? Однако, у него довольно оригинальное чувство юмора!

Плосколицый тюремщик подтолкнул Машу к груде тряпья и проговорил своим неестественно высоким голосом:

– Отдыхай, однако!

Дверь со скрипом отворилась и тут же захлопнулась за ним.

Маша осталась одна во мраке и холоде подземелья.

В первый момент она действительно хотела присесть на сваленные грудой мешки, но оттуда снова донесся тонкий писк, а потом ей померещилось какое-то движение, и она с омерзением отшатнулась от кучи грязных тряпок.

– Ты ее видишь? – шептал Каплер, которому в толпе трудно было следить за «объектом». Он даже пробовал время от времени подпрыгивать, но это ничего не давало: только он успевал вглядеться в толпу, как неумолимая сила притяжения возвращала его на землю.

– Вижу, вижу! – успокоил его долговязый Звонарев. – К остановке идет…

Толпа понемногу рассеялась, и теперь все трое видели Машу Галкину, которая торопливо шла по улице.

Вдруг рядом с ней остановилась серая машина с забрызганными грязью номерами.

– Кажется, она в машину садится, – протянул Звонарев. – Ну все, упустили…

– Черт! – воскликнул Каплер, подпрыгнув на месте, чтобы лучше видеть происходящее. – Ничего она не садится! Ее насильно сажают! Похищают ее, ребята!

– Не может быть! – недоверчиво проговорил Звонарев. – Нашу Машку? Машку Палкину? Да кому она нужна?

– Слушай, Звон, ну ты точно не догоняешь! – Маленький Каплер умудрился посмотреть на долговязого Звонарева сверху вниз. – Ты что, забыл, что у нее в сумке? Так что очень даже нужна…

– Так это же из-за нас ее похищают! – опомнился Силиконов. – Ребята, надо спасти Машку!

Все трое стремглав понеслись к месту происшествия, но, пока они добежали, серая машина сорвалась с места и умчалась в неизвестном направлении.

– Вот черт! – Каплер разочарованно смотрел вслед машине. – Все, упустили…

– А это что такое? – Звонарев наклонился и поднял с тротуара крупную черную пуговицу.

– Вечно ты, Звон, всякую ерунду подбираешь! – отмахнулся от него Силиконов.

– Вроде у Галкиной на пальто такие пуговицы были, – вспомнил наблюдательный Каплер. – Наверное, оторвалась, когда Машку в машину сажали…

Звонарев машинально сунул черную пуговицу в карман.

Анна Сергеевна Галкина сидела в своем кабинете и молча глядела на мобильный телефон.

Пожалуй, сейчас никто из ее многочисленных подчиненных и сослуживцев не узнал бы эту железную женщину. Ее лицо утратило свою всегдашнюю чеканную твердость, оно оплыло, как восковая свеча, холодные глаза опустели и выцвели.

Вот оно, – думала Анна Сергеевна. – Вот оно, то, чего она так боялась…

Сначала ей подбросили дохлую крысу.

Это было неприятно, но не страшно: она – не кисейная барышня, ей такие вещи – как слону дробина.

Но это оказалось вовсе не шуткой. Это был знак, первое предупреждение…

Второй удар был гораздо серьезнее.

Убили Кузю, ее собаку.

Они нашли ее слабое место, пронюхали, что железная женщина всей душой привязалась к собачонке…

Она вспомнила, как Кузя встречал ее после работы, как радостно повизгивал, тыкался мокрым носом, преданно смотрел на нее черными бусинками глаз, и сердце снова мучительно защемило… Кузя… вот кто был к ней на самом деле привязан – без фальши, без подспудного материального интереса…

Следующий удар был еще болезненнее.

Дом, в который она вложила все свои деньги, о котором давно мечтала, который уже видела во сне, дом ее мечты сгорел в считаные минуты…

И вот – новый, страшный удар.

Они похитили Машу… Ее девочку, единственного родного человека.

Анна Сергеевна закрыла лицо руками и застонала.

Отношения с дочерью складывались с трудом. Наверное, в этом была ее собственная вина. Анна Сергеевна все время работала, даже когда она находилась дома, ее мысли занимали служебные проблемы. Она почти не слушала Машу, отвечала ей невпопад…

Но ведь такова жизнь. Одинокая женщина должна уметь собраться, отбросить все второстепенное, должна уметь постоять за себя. В конце концов, она обеспечивала дочку всем необходимым. А все остальное – это лирика, пустая трата времени и сил.

Или она ошибалась? Или дочери требовалось совсем другое – теплота, ласка, материнское внимание, долгие вечерние чаепития, разговоры ни о чем…

Теперь поздно гадать.

Они нанесли страшный, смертельный удар.

Они… кто они такие? Чего они хотят от нее?

Анна Сергеевна не сводила глаз с умолкшего телефона. Она ждала, что этот телефон снова зазвонит, и ей объяснят, за что ей это все… Объяснят, в чем она виновата и чего от нее хотят…

– За что?! – произнесла Анна Сергеевна вслух, не ожидая ответа.

И вдруг в коридоре раздались тяжелые шаги, дверь ее кабинета распахнулась…

Анна подняла глаза, хотела рявкнуть на вошедшего, на того, кто посмел без стука войти в ее кабинет и прервать ее безрадостные мысли…

Но раздраженный окрик застыл на ее губах.

В дверях кабинета стоял Семен Тимофеевич.

Коренастый, массивный человек с квадратным лицом и тяжелым, безжалостным взглядом серых глаз. В прошлом – уголовный авторитет по кличке Бульдозер, он давно уже вывел тюремные наколки и сделался легальным бизнесменом, владельцем многих дорогостоящих активов…

Хозяин.

Про себя Анна называла его именно так – хозяин.

– Ну что, Аня, как дела? – проговорил Семен Тимофеевич, сверля ее своим страшным взглядом.

Она привстала, показала ему на стул, снова безвольно опустилась. Он сел, не сводя с нее взгляда.

– Ты ничего мне не хочешь рассказать? – Слова падали, как тяжелые камни. Хуже – как комья глины, падающие на крышку гроба. Ее гроба.

– У меня беда, Семен Тимофеевич… – проговорила Анна непослушными губами.

– Беда-а?! – протянул тот со странной усмешкой. – Да, пожалуй, у тебя действительно беда!

Он поднял руку, щелкнул короткими корявыми пальцами, и тут же двое молодых парней втащили в кабинет кого-то бесформенного, окровавленного, страшного, в котором Анна Сергеевна не сразу узнала Виталика, своего Виталика…

Впрочем, ей теперь уже было все равно. Все самое страшное уже случилось. Ее девочку, ее тихую худенькую Машу держат где-то в сыром подвале злодеи, в душах которых нет ничего человеческого, и вскоре начнут мучить, а потом убьют.

– Это она… – лепетал Виталик разбитыми губами. – Это она все придумала… я тут ни при чем… Она меня подговорила… я бы сам ни за что… это все она…

Анна Сергеевна удивленно взглянула на шофера, на любовника – о чем это он говорит? А Виталик лепетал что-то невразумительное, и кровавая пена выступала на его губах, и глаза его смотрели в пол…

– О чем он? – Анна переводила больной взгляд с хозяина на любовника, пытаясь понять, что происходит…

– А это он пытается на тебя все свалить, – криво усмехнулся Семен. – Только ты не думай, Аня, – я ему не верю! Я тебя много лет знаю, Аня. Ты, может, и дура, но баба честная. Иначе я бы давно от тебя избавился. Ты, Аня, с ним не воровала, я знаю. Но только, Аня, хоть ты и честная, однако дура. Сама не воровала, но ему позволила. Слишком большую волю ему дала.

И он коротко, не щадя ее самолюбие, рассказал, что уже несколько месяцев проделывал за ее спиной Виталик.

Он познакомился с Олегом Петровичем Муромцевым, бывшим директором фирмы «Архар», через которую владельцы сети «Бонжур» отмывали деньги. Олег Петрович, уволившись с поста директора «Архара», ошибочно предположил, что у него развязаны руки, рассказал Виталику финансовую схему ухода от налогов, и вдвоем они продумали хитрую комбинацию.

Виталик убедил своего нового компаньона, что Анна Сергеевна тоже в доле и на все согласна. На самом же деле он просто воровал у нее бланки финансовых документов с ее подписью. Олег Петрович вставлял в эти документы счета и реквизиты подставных фирм, и часть денег со счетов фирмы «Сайгак», через которую Бульдозер и его компаньоны отмывали деньги, уходила налево. Ни новый директор «Сайгака», ни тамошний бухгалтер ничего не знали, поскольку все дела с деньгами Анна Сергеевна вела всегда сама. Но вот закрутилась в последнее время и малость ослабила контроль, чем и воспользовался Виталик, которому она доверяла если не полностью, то в достаточной мере.

Виталик и Олег Петрович знали, что им нельзя встречаться, и наладили очень ловкую систему передачи документов: Виталик прятал их в потайной кармашек сумки Маши, дочки Анны Сергеевны. Сумку эту он сам же и подарил ей на прошлые именины, то есть якобы купил по просьбе матери. Маша, ничего не подозревая о потайном кармане, шла на занятия, потом – в бассейн, и там-то, в бассейне, человек Олега Петровича незаметно вытаскивал бумаги и передавал их своему шефу…

Такая схема не могла работать бесконечно, Олег Петрович понимал, что рано или поздно их накроют. Поэтому решил напоследок провернуть особенно крупную операцию.

Виталик, как обычно, подложил платежные документы в Машину сумку. Но тут по долетевшим до него разговорам понял, что начальство что-то заподозрило и удвоило бдительность.

Он испугался и решил отменить операцию. Нанял карманника, который должен был украсть Машину сумку вместе с ее опасным содержимым…

Но когда карманник пробрался в университет, Машина сумка уже бесследно пропала.

Не получив очередных платежек, Олег Петрович и его уголовные компаньоны решили, что Анна Сергеевна хочет кинуть их, и решили ее припугнуть.

Для начала подбросили в ее машину дохлую крысу, затем убили собаку, сожгли дом…

И, наконец, похитили ее дочь.

– Я ничего не знала! – воскликнула Анна Сергеевна, схватившись за голову. – Что мне делать?

– Верю, что не знала, – кивнул Бульдозер. – Но только кому нужен бухгалтер, который не знает, что творится у него в финансах? Если бы ты знала – я бы тебя закатал в бетон вместе вот с этим, – он брезгливо покосился на Виталика. – А так… я тебя просто выгоню. Да еще позабочусь, чтобы тебя не взяли ни в одну приличную фирму… разве что в детский садик бухгалтером устроишься! Все, Аня, кончилась твоя трудовая деятельность! За бабью дурость надо расплачиваться! Денег, тех, что пропали, с тебя спрашивать не стану, за то, что много лет мне верно служила. А уж Муромцева найти с его подельниками и наказать их по понятиям – это моя забота!

Бульдозер встал и направился к двери.

Анна смотрела в его широкую спину. В какой-то момент она хотела окликнуть его, рассказать про дочь, попросить у него помощи… Но потом поняла, что он все равно не поможет, и промолчала.

Дверь с грохотом захлопнулась, а она все сидела за столом, глядя перед собой мертвыми глазами. И мысленно видела старую больную женщину, которая когда-то так любила Машу, пекла с ней пирожки, рассказывала ей сказки, гуляла с ней по лесу. Она и Анну бы любила, потому что никого у нее больше не было, но Анна сама ее оттолкнула.

«Нельзя так жить! – слышала Анна теперь слабый прерывающийся голос. – Нельзя всех людей от себя отталкивать! Когда-нибудь останешься одна, все рухнет, и никто тебе не поможет…»

Вот и настал такой день, поняла Анна Сергеевна.

Ей были безразличны угрозы Бульдозера насчет работы. В детский садик так в детский садик. Хоть уборщицей, хоть дворником – ей было теперь безразлично.

Она думала только о том, как спасти дочь, – и чем дольше думала, тем отчетливее понимала, что спасти ее может только чудо.

А весь ее жизненный опыт научил Анну Сергеевну, что чудес на свете не бывает.

Геннадий Серафимович Зоренко едва дождался конца занятий.

Как всегда, к нему потянулись влюбленные отличницы с бесконечными глупыми вопросами. Он их довольно грубо отшил и наконец остался один в аудитории.

Покосившись на дверь, он придвинул стол к стене, вскарабкался на него и запустил руку в пустоту антресоли.

Ему показалось, что сумка лежит глубже, чем должна. Впрочем, это не имело значения. Скорее всего, он просто ошибся.

Вытащив сумку, он прижал ее к груди и собрался уже спрыгнуть со стола, как вдруг от двери донесся противный шепелявый голос:

– Бог в помось…

Зоренко развернулся и раздраженно проговорил:

– Кто вы? Что вы здесь делаете?

Возле двери стояли два очень подозрительных типа. Оба они совершенно не походили на студентов или преподавателей Университета искусств.

Контингент университета делился по внешним признакам на две неравные группы. Меньшая часть студентов и некоторые преподаватели выглядели настоящими мажорами – отлично, с иголочки одетые в шмотки лучших европейских фирм дети богатых родителей. Большинство преподавателей и примерно половина студентов – те, кто не имел возможности покупать дорогие вещи, – одевались и вели себя как представители богемы. Или, выражаясь более современным языком, как представители творческой интеллигенции – носили какие-то разношенные свитера, драные джинсы и бесформенные куртки в застарелых пятнах масляной краски.

Были, конечно, и оригиналы, которые одевались и вели себя как самые обычные люди, но эти чудаки составляли явное меньшинство.

Так вот, те двое, которые стояли у двери аудитории и с интересом разглядывали Геннадия Серафимовича, не относились ни к одной, ни к другой, ни к третьей группе. На мажоров они никак не тянули ни по внешнему виду, ни по одежде и уж никак не были похожи на людей творческих профессий.

Один из них – вертлявый мужичонка небольшого роста, единственной отличительной чертой которого была полная и абсолютная неприметность. Казалось, разглядывай его хоть целый час – а встретишь через пять минут и все равно не узнаешь.

Второй, напротив, был довольно колоритный – широкоплечий, крепкий, с мрачной физиономией, выбритой наголо головой и оттопыренными ушами, отдаленно напоминающими крылья летучей мыши. Он стоял, ссутулившись и засунув руки в карманы короткого черного пальто.

– Немедленно покиньте помещение! – строго произнес Зоренко, окинув взглядом незнакомцев. – Иначе я буду вынужден вызвать охрану…

В следующий момент он осознал, что выглядит достаточно смешно, стоя на столе и прижимая к груди дамскую сумку. Если бы в этот момент Геннадия Серафимовича увидели безнадежно влюбленные в него студентки-отличницы, даже они, наверное, не узнали бы своего темноволосого кумира. В таком положении угрозы и строгий голос звучат совершенно неубедительно. И действительно – на странную парочку его слова явно не произвели впечатления.

– Шепелявый, он нас вроде пугает? – проговорил невзрачный мужичонка, повернувшись к своему спутнику. – Он что – совсем тупой или просто не догоняет?

– А это мы сяс узнаем! – отозвался второй и вытащил правую руку из кармана. В руке этой тут же образовался складной нож самого страшного вида.

Геннадий Серафимович побледнел и еще крепче прижал к себе сумку, как будто она могла защитить его от ножа.

– Слусай, ты, профессор хренов! – Шепелявый набычился и двинулся вперед. – Слезай со стола и давай нам сумку!

– Какую сумку? Почему сумку? Разве это ваша сумка? – забормотал Зоренко, переступая по столу и прикидывая, куда бы с него перескочить. По всему выходило, что некуда.

– Давай сумку! – рявкнул Шепелявый и взмахнул ножом.

– Так это ваша сумочка? – Геннадий Серафимович заметно побледнел. – Вы бы так сразу и сказали… Я разве против, если она ваша… возьмите, конечно…

– Давно бы так! – Шепелявый подхватил сумку, щелкнул застежкой и вдруг рявкнул: – Ну ты, козел! Ты сто мне подсунул? Ты за кого меня принимаес? За лоха, сто ли?

Геннадий Серафимович горным козликом соскочил со стола и заглянул в сумку через плечо Шепелявого.

В сумке не было никаких денег.

В ней лежала только дешевенькая косметичка и кое-какие неприхотливые женские мелочи.

– Ты, козел научный, где настояссяя сумка? – процедил Шепелявый, ухватив Геннадия Серафимовича за воротник.

– Я… я не знаю… – совершенно искренне ответил Зоренко. – Я ее вон туда положил… – и он глазами показал на антресоль.

Шепелявый только моргнул своему неприметному спутнику – и Шнурок тут же, как обезьяна, вскарабкался на антресоль и засунул туда руку. Пошуровав внутри, он разочарованно выглянул и сообщил:

– Нету ничего, Шепелявый…

– Подменили… – ахнул Зоренко и беспомощно поглядел на Шепелявого. Тот бросил на пол бесполезную дешевую сумку и выругался матом.

Мы все трое отдыхали после очередного укола, сделанного мной Бонни. Василий Макарович полулежал на диване, потирая левую сторону груди, я как рухнула на стул в полном изнеможении, так и отключилась, Бонни развалился на полу, делая вид, что он очень слаб, серьезно болен и вообще готовится к самому худшему.

И тут из коридора донесся какой-то странный писк. Бонни поднял голову и насторожился. Кажется, я уже говорила, что Бонни у нас – очень трепетная и чувствительная собака. Он терпеть не может одиночества, любит смотреть телевизор и обожает морепродукты. И еще он очень боится крыс. Подозреваю, что и мышей тоже. Казалось бы, что плохого могут сделать маленькие мышки такому большому псу? Но тем не менее, когда Бонни оставили одного в дяди-Васином гараже, где давно уже обитает большая старая крыса по кличке Буденный, у собаки приключился самый настоящий нервный срыв. С тех пор Бонни ужасно боится незнакомого писка.

– Тезка, это что там – телефон? – спросил дядя Вася.

– Да нет, не похоже. – Я прислушалась и пошла на звук. – Дядя Вася, да это у вас в сумке пищит… это, наверное, ваш мобильник…

– Да ты что! Что я, своего мобильника не узнаю? У меня на нем записано «Наша служба и опасна и трудна…», Бахчинян постарался…

Бонни тревожно крутил головой и тихонько поскуливал.

– Да говорю же вам – это у вас в сумке! Бонни, не нервничай, это не крыса!

– Ох ты! – Василий Макарович хлопнул себя по лбу. – Вот старый дурак! Это же то устройство сработало, которое я Маше подключил… тревожная кнопка…

– Значит, Маша попала в беду! – всполошилась я.

– Значит! – лаконично подтвердил дядя Вася. – Или ложное срабатывание… знаешь, вообще-то эта техника не очень надежная, мне ребята говорили, что из десяти срабатываний четыре ложных… Однако проверить надо!

Он схватил с тумбочки свой мобильный и торопливо набрал Машин номер. Послушал минуту и еще больше помрачнел:

– Дома никто трубку не берет… придется ехать!

Он схватил сумку и торопливо влез ногами в зимние ботинки. Я тоже спешно одевалась. И Бонни торчал перед дверью, недвусмысленно держа в зубах поводок.

– Бонни, куда это ты намылился? – спросила я строго. – Ты остаешься дома! Веди себя прилично, не шуми, а то соседи опять нажалуются…

Но Бонни встал между мной и дверью и ясно дал понять, что выйти я могу только через его труп. Или вместе с ним.

– Дядя Вася! – взмолилась я. – Ну скажите вы ему, вас он все-таки слушается!

– Шагом марш в комнату! – строго скомандовал Василий Макарович.

Бонни сделал вид, что это относится вовсе не к нему, а к какой-то совершенно другой собаке.

– Я что сказал? – Дядя Вася грозно сдвинул брови. – Марш в комнату, а то срок набавлю! То есть отменю прогулки…

Бонни взглянул на него насмешливо, в этом взгляде отчетливо читалось: «Ага, как же, отменишь прогулки! Тебе же будет хуже! Я, к твоему сведению, унитазом пользоваться не умею!..»

– Непослушный пес! – Василий Макарович понял, что сморозил глупость, и понизил голос. – Ну, давай договоримся по-хорошему: ты пойдешь в комнату, а мы вечером угостим тебя твоими любимыми морепродуктами… Правда, тезка? – И он покосился на меня, ожидая моральной поддержки.

Я промолчала: не будет следующий раз хвастаться, что его Бонни слушается беспрекословно! К тому же пес прекрасно знает, что на морепродукты наложен временный мораторий.

– Бонни, ну пойми – нам некогда, мы должны выручать Машу!

Наглый пес не пошевелился, только взглянул на нас очень выразительно. Этим взглядом он хотел сказать, что мы только сами себя задерживаем. Мы переглянулись, и дядя Вася махнул рукой:

– Против лома нет приема… ладно, пошли все вместе! Я надеюсь, что это все же ложный вызов…

Через несколько минут мы уже разместились в дяди-Васиных «Жигулях». Порядок размещения был обычный – Василий Макарович за рулем, я – рядом с ним, здоровенная туша Бонни – на заднем сиденье, а его слюнявая морда протиснулась между мной и дядей Васей и всячески мешает ему вести машину.

Мотор, к счастью, завелся с полоборота, и мы выехали со двора.

Дядя Вася повернулся ко мне и проговорил:

– Ну, тезка, ты хорошо разбираешься в современной технике, так что будешь определять курс по этой хреновине… – И он показал мне небольшое электронное устройство с экраном, вроде карманного компьютера. На экране схематически изображалась карта города, и на ней мигало пятнышко курсора.

– Так это просто спутниковый навигатор! – сообразила я. – С таким устройством я сталкивалась!

Действительно, когда я еще была замужем, мы как-то поехали в отпуск на машине, вооружившись такой штукой. Правда, посреди дороги она сломалась, и дальше мы добирались по обычной карте.

– Ну да, навигатор, – кивнул дядя Вася. – А пятнышко на экране показывает, где находится Маша… точнее, тот маячок, который я ей приспособил.

– Понятно… – Я пригляделась к карте. – Ну, пока нам надо ехать к мосту Лейтенанта Шмидта и через него на другой берег Невы.

Перед мостом мы, конечно, застряли в пробке и на другую сторону переехали только минут через двадцать. Пока мы медленно ползли в пробке, Бонни громко зевал, поскуливал и всячески давал понять, что ему хочется побегать.

– Сам виноват! – прикрикнула я на него. – Кто тебя тянул в эту поездку? Теперь уж терпи и сиди спокойно!

На другом берегу Невы я снова сориентировалась по карте и скомандовала ехать налево, к центру города.

Очень скоро мы поняли, что наш путь ведет не куда-нибудь, а именно к Университету искусств.

Дядя Вася заметно успокоился.

– Ну, там, в родном университете с ней ничего страшного не случится, – проговорил он. – Там ей родные стены помогают. Так что, наверное, это все же ложное срабатывание. Можно ехать домой…

– Нет, все же следует добраться до места и убедиться своими глазами, – ответила я.

Бонни тревожно зарычал, и я посчитала, что он присоединился к моему мнению. Так что большинством голосов мы решили продолжать путь, тем более что уже проехали больше половины.

Вскоре мы уже подъехали к главному зданию университета. Перед ним, как всегда, толпились студенты.

Я переключила экран на самый ближний план.

Курсор усиленно мигал, значит, маячок где-то поблизости.

Дядя Вася медленно ехал вдоль тротуара, вглядываясь в молодые лица прохожих.

– Она где-то тут, совсем рядом… – бормотала я, переводя взгляд с экрана на толпу. – Прибор показывает, что до нее не больше десяти метров…

Мы оба всматривались в проходящих мимо студентов, и Бонни тоже старательно крутил лобастой головой – но никого похожего на Машу не попадалось.

Тут я увидела знакомые лица – на краю тротуара стояли те самые трое парней, которые приставали к Маше в институтском кафетерии, я даже вспомнила их фамилии – долговязый Звонарев, лысый с серьгой в ухе – Силиконов, а маленький и кудрявый – Каплер…

– Дядя Вася, стойте! – вскрикнула я и, не дожидаясь, пока машина окончательно затормозит, выскочила из нее и подбежала к троице «интеллектуалов».

В первый момент я их просто растолкала – почему-то я решила, что Маша прячется за их спинами. Но Галкиной не было видно в обозримом пространстве.

– Эй, тетя, ты чего?! – возмущенно воскликнул Силиконов, опомнившись от моего неожиданного появления.

– Так, тихо! – прикрикнула я на него и развернулась. – Где Маша?

– Да ты вообще кто такая? – проговорил Звонарев, разглядывая меня с высоты своего роста.

– А это Машкина сердечная подруга! – узнал меня сообразительный Каплер. – Помните, которая в кафетерии на нас наехала…

Тут я вспомнила, что все еще держу в руках навигатор.

Курсор мигал, как ненормальный, сообщая мне, что маяк находится в радиусе не больше метра, то есть буквально рядом со мной.

– Где маяк?! – рявкнула я, оглядывая всех троих. – Где Машин маяк? Я знаю, что он у вас!

– Какой еще маяк? – неприязненно протянул Силиконов. – Да что ты к нам вообще пристала?

– Подожди, Силикон! – Каплер наклонился над экраном навигатора и присвистнул. – Мишка, Звон, ну-ка дай ту пуговицу…

Звонарев полез в карман своего пальто и вытащил оттуда большую черную пуговицу. Курсор замигал еще чаще и вдобавок включился звуковой сигнал.

– Вот он, маяк! – раздался рядом со мной голос дяди Васи. – Работает техника!

– Техника-то работает, – проговорила я растерянно. – И маяк мы нашли. Но вот где Маша?

Парни переглядывались.

– Откуда у вас эта пуговица?! – надвинулась я на них.

Они все еще мялись. Вдруг раздалось шумное дыхание, глухое рычание, и возле меня материализовался Бонни. Он тяжело дышал, пасть была приоткрыта, из нее капала слюна. Ну, и клыки, конечно, выглядели очень впечатляюще.

– Мама! – испуганно воскликнул Звонарев и попятился. – Ну и зверюга!

– Обыкновенный бордоский дог! – проговорил Каплер, который взял за правило никогда ничему не удивляться. Хотя и в его голосе прозвучала некоторая робость.

– Подожди, Бонни! – прикрикнула я на собаку. – Без моей команды не смей на них набрасываться! Вот когда я прикажу – тогда делай с ними что угодно! Этого, маленького, – пополам перекуси, эту орясину можешь без руки оставить, а вот тому можешь откусить самое дорогое… – я кровожадно поглядела на бритого Силиконова, – эх, жаль ты нынче в целых джинсах, ну ничего, Бонни и так управится!

Силиконов охнул и схватился за то самое место, а Бонни посмотрел на меня удивленно: у него и в мыслях не было набрасываться на трех безобидных студентов, он просто хотел морально поддержать нас с дядей Васей. Однако на парней мои слова произвели грандиозное впечатление.

– Мама! Он же без намордника! – проблеял Звонарев.

– Заберите его! – подал голос Силиконов. – Я собак не выношу, особенно таких больших!

Я переглянулась с Бонни и шагнула вперед:

– Повторяю вопрос – где Маша? Если ответите честно, он вас не тронет, но не вздумайте юлить! Бонни – очень честная собака и совершенно не выносит вранья!

– Да мы-то при чем? – заныл Звонарев. – Ну да, подобрал я эту пуговицу… она оторвалась, когда Машку в машину сажали…

– В машину? Сажали? – Я переглянулась с дядей Васей. – Ну-ка, рассказывайте все по порядку!

– А кто вы такие? – попытался качать права Силиконов. – Почему это мы вам должны все рассказывать?

– Слушай, ты! – Я пихнула Силиконова в плечо. – Гений доморощенный! Интеллектуал хренов! Что ты там написал-то? Влияние иранской миниатюры на размножение кроликов в средней полосе России? Сейчас Бонни тебе такую иранскую миниатюру покажет – вообще никогда размножаться не сможешь!

– Ребята… – Силиконов спрятался за дылду Звонарева, – а что она себе позволяет?

– Мы из милиции! – вклинился дядя Вася и продемонстрировал свое просроченное удостоверение, за которым вчера специально ездил к бабушке Вадика Воронко с коробкой конфет. Грильяжа не достал, бабка поломалась немного для вида и взяла трюфелями.

Я не понадеялась на действие этого сомнительного документа и слегка шлепнула Бонни. Он совершенно правильно меня понял и грозно зарычал, снова оскалив свои замечательные клыки.

Не знаю, что подействовало на них сильнее – милицейское удостоверение Василия Макаровича или грозный оскал Бонни, думаю, что на этот счет у каждого было свое мнение. Только эти три богатыря, то и дело перебивая друг друга и сбиваясь, поведали нам с дядей Васей, как они шли следом за Машей Галкиной, как возле нее остановилась подозрительная машина и как ее затащили в ту машину…

– А почему вы эту машину посчитали подозрительной?

– У нее номера были грязью заляпаны, потом, сама машина серая, а окна черные, тонированные… и вообще…

Насчет заляпанных грязью номеров я бы поспорила: девять месяцев в году в нашем городе такая грязь и слякоть, что номера остаются чистыми только на пути от автомойки до ближайшей лужи. Но вот другой аргумент, насчет тонированных стекол, показался мне более убедительным: такие стекла ассоциируются у рядового человека с криминалом, и насколько я знаю, тонировать стекла сейчас просто запрещено… Кроме того, прозвучало еще интересное словечко «вообще», значит, речь идет об интуиции, а в интуицию мы с Бонни верим.

– Что же вы не помешали ее похитить?! – воскликнула я. – Смотрели, как девушку заталкивают в машину, и ничего не сделали, чтобы ей помочь?!

– Мы хотели помочь… – проговорил, понурившись, Звонарев. – Рванулись к ней на помощь, но пока добежали до места – машина уже уехала… И осталась только одна эта пуговица… – И он смущенно уставился в тротуар.

– А почему вы вообще за ней следили? – задала я следующий вопрос, пусть и не очень логичный. – Ведь я вам велела держаться от нее подальше! Велела?

– Ну да… – вздохнул Звонарев. Он хотел добавить еще что-то, но перехватил взгляд Силиконова и замолчал.

– Ты что-то недоговариваешь! – Я подступила к нему ближе и уставилась на него тем самым специальным взглядом, который долго вырабатывала перед зеркалом.

Но тут произошло неожиданное событие, изменившее ход нашей беседы. Из-за парней показалась кошка – самая обычная полосатая киса, которая вылезла из подвального окошка, чтобы прогуляться и подышать свежим весенним воздухом. Не помню, говорила я или нет, но Бонни очень интересуется кошками. Как только видит кошачью особь, становится неуправляемым и несется вслед хвостатому джентльмену или даме со всей прытью, на какую способен. Что он собирается делать с добычей, когда догонит, неясно, потому что до сих пор Бонни это ни разу не удалось.

Вот и сейчас сбоку от меня мелькнуло огромное светло-песочное тело, и Бонни с размаху боднул своей лобастой головой Илью Каплера, стремясь проскочить мимо.

Кошка ракетой ввинтилась в подвальное окно и решила, надо полагать, сегодня воздержаться от прогулки, Каплер, в свою очередь, отлетел метра на два в сторону и каким-то чудом удержался на ногах. Зато из-под его бесформенной накидки выпала на тротуар большая женская сумка.

Бонни стоял, как ни в чем не бывало, и посматривал на меня вопросительно – мол, как я, здорово поиграл?

Каплер ловил воздух ртом и испуганно хлопал глазами, пытаясь прийти в себя после геройской атаки Бонни.

А на тротуаре у моих ног валялась сумка.

– Так-так-так! – проговорила я, поднимая эту сумку и разглядывая ее. – Может быть, кто-нибудь мне объяснит, как эта сумка попала к вам? Маша ее несколько дней ищет, мы с Василием Макаровичем перевернули весь город, а вы помалкиваете? Некрасиво, молодые люди! Знаете, как это называется?

Тут они загалдели все разом:

– Мы не хотели! Мы только пошутили! Мы собирались отдать ее Машке, как только заикнется, а она все молчала! Мы вовсе не воры, мы там ничего не трогали! Все деньги на месте!

– Деньги? – переспросила я. – Какие деньги?

И только тут до меня дошло, что эта сумка никак не может быть Машиной. Слишком она для нее шикарная. Сумка дорогой и знаменитой фирмы, причем не подделка и не китайская «реплика», как сейчас выражаются, – я видела аккуратные швы и тщательно вышитые фирменные значки…

Тогда, чтобы окончательно проверить свои подозрения, я открыла сумку… и тут же быстро закрыла ее: сумка до самого верха была набита деньгами.

– Мамочки! – воскликнула я испуганно.

– Что там такое? – потянулся ко мне дядя Вася. – Кулон на месте?

– Какой кулон! – отмахнулась я. – Тут совсем другие дела! – И я тихонько приоткрыла сумку, чтобы дядя Вася увидел ее содержимое, а проходящие мимо люди ничего не заметили.

– Ой, – проговорил он тихо, – тезка, мы опять влипли! Как чувствовал – не хотел я браться за это дело! Сколько через него неприятностей, а денег, кроме аванса, я чувствую, мы не заработаем…

– Ну, насчет денег… – Я выразительно взглянула на сумку.

– Ой, да ты что! – Дядя Вася переменился в лице. – Разве к этим деньгам можно прикасаться?

– Ну, мы, пожалуй, пойдем, вы тут дальше сами… – проговорил Каплер, и вся троица приняла низкий старт.

– Эй, постойте! – спохватился дядя Вася. – Сперва покажите точно то место, где Машу в машину затолкали!

– Это можно. – Каплер кивнул и пошел вдоль улицы. – Вот тут… нет, немножко подальше… прямо напротив лотка! – Он показал на лоток, где были разложены газеты и книги в глянцевых переплетах.

– Точно, вот здесь! – поддержал его Звонарев, и приятели тут же растворились в толпе.

Дядя Вася проводил их взглядом и подошел к лотку. За ним стоял кругленький дядечка лет шестидесяти в красном пуховике. Увидев Василия Макаровича, он оживился и посыпал скороговоркой:

– Увлекательная литература на любой вкус! Детективы, приключения, авантюрные романы! Последняя книга Мымриной, «Челюсть императора» – не оторвешься! Вы, извиняюсь, что предпочитаете – детективы? Имеются классические английские, американские, французские в жанре «черный роман»… Или вам нужна газета? Тоже имеется большой выбор – с программой, с кроссвордом, с гороскопом…

– Я вообще-то не по этой части, – перебил его Василий Макарович и сунул под нос свое многострадальное удостоверение.

– А, так вы не теоретик, вы практик… – Лоточник поскучнел. – Тогда вам это не нужно, вам адреналина в жизни хватает…

– Точно! – Дядя Вася сокрушенно вздохнул. – А вот у меня к вам пара вопросов…

– Как говорится, спрашивайте – отвечаем! Помогать родной милиции – не только мой долг, но и первейшая обязанность!

– Вы ведь, земляк, человек наблюдательный? – Дядя Вася начал издалека.

– Ну, если милиционер начинает с комплиментов – значит, одно из двух: или он не милиционер, или у него дела совсем плохи…

– Прямо в точку, – согласился Василий Макарович, – неважные дела. Здесь, буквально рядом с вами, меньше часа назад девушку похитили…

– Не может быть! – ахнул газетчик. – Что творится! Среди белого дня… Как жить?

– Вы-то сами ничего подозрительного не заметили?

– Нет, – развел лоточник руками. – Тут студенты прямо толпой шли, и несколько человек возле меня остановились, книги выбирали, так я ничего и не заметил…

Василий Макарович, однако, не сдался. Он задал еще один, последний вопрос:

– А не видели случайно такую серую машину с тонированными стеклами?

– Видел, – уверенно кивнул лоточник. – Она здесь долго стояла, не меньше часа. Я думал – ждут кого-нибудь. И человек этот такой неприятный…

– Человек? Какой человек? – насторожился дядя Вася.

– Который мешки с мусором выносил…

– Ну-ка, расскажите мне – что за человек, что за мешки?..

– Почти сразу, как эта машина здесь остановилась, выбрался из нее человек, открыл багажник, достал оттуда два больших белых пакета и отнес вон в тот мусорный бак, – лоточник показал железный бак на другой стороне улицы.

Мы с дядей Васей переглянулись.

– А как этот человек выглядел? Почему он показался вам неприятным?

– Так ведь правда очень неприятный… шрам на щеке, и сам мрачный такой…

– Ладно, большое спасибо! – Дядя Вася шагнул в сторону. – Вы нам очень помогли!

– Может, все же купите книжку? – бросил вслед ему лоточник. – Вот новый роман Неспанского – «Пингвин-потрошитель»… отличная вещь! Гибрид хоррора и дамского романа!

– Как-нибудь в другой раз… ну, ладно, давайте газету – вот эту, которая потолще!..

Василий Макарович сунул продавцу деньги, взял с лотка самую толстую газету и устремился через дорогу к мусорному баку, на который показал лоточник.

– Что вы хотите делать? – удивленно спросила я, когда он подошел к баку и откинул крышку. – Неужели?..

– Именно, тезка! – Он снял пальто, подал его мне и закатал рукава. – Ты не представляешь, сколько преступлений было раскрыто благодаря тщательному изучению содержимого помойки! Ты пока расстели газету, не зря же я ее купил…

Я разложила газетные листы на тротуаре, а дядя Вася под изумленными взглядами прохожих полез в мусорный бак.

Проходившая мимо старушка перекрестилась и бросила на газету двадцать копеек. Следовавший за ней толстый мужчина в дубленке повернулся к своему спутнику, тщедушному типу с козлиной бородкой, и произнес хорошо поставленным басом:

– Видите, Иннокентий Романович, до чего довели народ! Приличный человек роется в помойке!

Тут дядя Вася вынырнул из бака с большим белым полиэтиленовым мешком в руках. Он высыпал содержимое мешка на газеты и велел мне:

– Разбери пока это, а я за вторым полез!

С этими словами он снова нырнул в мусорный контейнер.

А я тяжело вздохнула и склонилась над рассыпанным мусором.

К счастью, здесь не было пищевых отходов и других неприятных предметов – в основном на газете валялись обрывки упаковочной бумаги, смятые картонные коробки, скомканный скотч, комки серой ваты и пустые пакеты. Попались также две жестяные банки из-под пива. Ничего более интересного я не увидела и не понимала, для чего дядя Вася пристроил меня к этому сомнительному занятию.

Больше всего мои действия напоминали археологические раскопки. Археологи по остаткам древнего мусора пытаются восстановить быт и культуру давно забытых народов, я же по содержимому мусорного бака пыталась хоть что-то узнать о тех, кто похитил Машу…

Вдруг ко мне подошел бомж в продранном китайском пуховике, с клочковатой бородой, из которой торчали птичьи перья.

– Ты, курица потрошеная! – прохрипел бомж, уставившись на меня выпученными мутными глазами. – Ты что здесь делаешь? Эта помойка моя, кого хошь спроси!

– Дядя, – огрызнулась я, – мне твое барахло не нужно! Я совсем по другому делу!

– Ага, по другому! – Он угрожающе навис надо мной. – А это что? Баночки пивные, они денег стоят!

– Это кто здесь права качает? – Из бака вынырнул дядя Вася со вторым пакетом в руках. – Тебе что, мужик, неприятности нужны?

Он высыпал на газету вторую порцию мусора и сунул под нос бомжу свое удостоверение.

– А ну, вали отсюда, пока я тебя в отделение не отправил!

– А что мне отделение! – заверещал бомж. – Чего я там не видел! Там хоть тепло! Да меня через полчаса отпустят, потому как с меня взять нечего! Думаешь, ментяра, я тебя испугался? Да я таких, как ты, столько повидал! Мне Антон Иваныч лично разрешил этот бак обследовать!.. У меня на него эта… концессия!

– Ладно, концессионер, не горячись, – дядя Вася увидел, что сцена привлекает излишнее внимание прохожих, и пошел на попятную. – У тебя с этого бака какой доход предвидится?

– Сто рублей! – выпалил бомж, и глаза его загорелись, как тормозные огни машины.

– Врешь, понятное дело… – беззлобно проговорил дядя Вася. – Ну ладно, держи свой стольник…

Бомж торопливо ухватил бумажку и исчез.

А мы с дядей Васей продолжили изучать мусор.

Во втором пакете было примерно то же самое, что и в первом. Кроме упаковочного материала и пивных банок, нам попались несколько смятых сигаретных пачек и пакет из-под чипсов.

– Ничего интересного! – вздохнул дядя Вася, заканчивая раскопки. – Зря только бомжу заплатил…

– А это что? – я развернула очередной комок бумаги. Это была скомканная упаковка от какого-то лекарства. По белому фону шли яркие буквы: «Флювиталь… флювиталь… флювиталь…»

– Лекарство от простуды… – проговорил дядя Вася и потер шею. – Что-то меня, кажется, продуло…

– Дядя Вася, кажется, я знаю, куда увезли Машу! – заявила я, сгребая мусор обратно в пакет.

И я рассказала ему о том, что узнала от Татьяны Савичевой, – про подпольный цех на Васильевском острове, где несколько таджиков расфасовывают по упаковкам фальшивое лекарство. Это самое лекарство от простуды «Флювиталь»…

– Ох ты! – огорчился дядя Вася. – А я его принимал… и, главное, вроде помогало…

– Главное – верить! Тогда любая подделка помогает…

– Так где, говоришь, этот цех расположен?

Я достала мобильник и набрала номер Савичевой.

Татьяна ответила каким-то заторможенным голосом.

– Тань, – проговорила я после приветствия, – скажи, где тот подпольный цех расположен, в который ты случайно попала? Ну, тот, где фальшивый «Флювиталь» фасуют… Ну, бывшая квартира этого, директора фирмы «Архар», как его – Олег Петрович?

– А тебе зачем? – уныло поинтересовалась она. – Впрочем, не все ли равно… это двор по Семнадцатой линии между Средним и Малым проспектом, надо войти под арку тридцать второго дома, во второй двор и налево…

Дядя Вася припарковал свою машину перед тридцать вторым домом, достал с заднего сиденья какой-то пакет и выбрался на тротуар. Мы вошли в арку. Двор был мрачный и запущенный. Единственным его украшением служил мусорный бак, разрисованный местными подростками. Вспомнив Татьянины инструкции, мы прошли во второй двор…

Этот двор выглядел еще более хмурым и неуютным, если только такое возможно – настоящий двор-колодец, куда никогда не заглядывает солнце, где даже летом из утрамбованной земли не вылезает ни одна чахлая травинка. В углу двора ржавел остов «Запорожца», напротив него стоял неизбежный мусорный бак.

По дороге нам попалась сгорбленная старуха с помойным ведром в руках. Завидев нас, старуха прижалась к стене, что-то невнятно забормотала и показала скрюченным пальцем на дверь, обитую ржавыми железными листами.

– Что там, бабушка? – спросила я ее. – Что вы хотите нам сказать?

В ответ старуха только неразборчиво забулькала, как закипающий чайник.

– Бабуля, да ты немая?

– Ага, немая! – охотно и вполне разборчиво подтвердила она. – И глухая, и слепая! Ничего, значит, не видела, ничего не слыхала и ничегошеньки не знаю! А только вы в тую дверь поинтересуйтеся… туда вам надо…

И она шустро юркнула в ближний подъезд.

Мы с дядей Васей переглянулись.

Судя по словам Татьяны, подпольный цех по изготовлению липового лекарства располагался здесь же, в первом этаже над этой железной дверью. Я увидела два грязных, забранных решеткой окна. Очень подозрительное место… Но вот как мы туда проникнем? Как узнаем, где похитители держат Машу?

– Не робей, тезка! – проговорил дядя Вася и достал из своего пакета две странного вида шашки.

– Вы что – хотите взорвать эту стену? – испуганно спросила я.

– Да ты что?! – Он, кажется, обиделся. – Я что – террорист какой-нибудь? Это оружие психологическое…

Он огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, щелкнул зажигалкой и подпалил короткий шнурок на одной из шашек. Огонек с веселым треском побежал по запалу. Дядя Вася забросил шашку в мусорный бак. Я невольно попятилась, ожидая взрыва, но вместо этого из бака повалили густые клубы черного дыма.

Василий Макарович подошел к стене возле железной двери, запалил шнур второй шашки, приподнялся на цыпочки и забросил шашку в окно первого этажа.

Шашка упала в проем возле самого окна и вскоре тоже задымилась.

– Теперь, тезка, прячемся и ждем! – проговорил дядя Вася вполголоса, схватил меня за руку и потащил в угол двора.

Там мы спрятались за проржавевший «Запорожец» и затихли в ожидании.

Через минуту открылось одно из выходящих во двор окон, в него высунулась женщина в розовом халате, с накрученными на бигуди волосами неестественно рыжего цвета, и истошно завопила:

– Пожар! Горим!

Тут же захлопали другие окна, и в тесном пространстве двора зазвучали испуганные голоса:

– Горим! Пожар! Помогите! Толик, ты что – не видишь? Пожар! Ты что – спишь?! Нашел время!

Еще через минуту кто-то крикнул:

– Вызовите кто-нибудь пожарных!

В таких и подобных криках прошло еще несколько минут, и наконец с улицы донеслось завывание пожарных сирен. Пожарная машина не смогла проехать во второй двор, и сюда вбежали, торопливо разматывая шланг, четверо бравых пожарных в защитных костюмах.

Во двор выбегали полуодетые люди, кто-то тащил огромный чемодан, кто-то – новый телевизор. Видимо, жильцы дома пытались спасти самое дорогое.

Мы с дядей Васей выбрались из своего укрытия.

Пожарные залили пеной из шланга мусорный бак и направили струю на окно первого этажа, откуда густо валил черный дым. Один из пожарных подошел к железной двери и принялся колотить в нее кулаком. Вскоре дверь открылась, из-за нее выглянул приземистый человек с плоским лицом и узкими щелочками глаз.

– Чего надо? – спросил он пожарного неожиданно высоким голосом.

– Это вам надо! Выходите все оттуда, пожар в вашем доме!

– Ничего не знаю, хозяина нет… – Восточный человек попытался закрыть дверь, но пожарный отодвинул его в сторону:

– Сдурел, что ли? Сказано тебе – пожар! Сгорите все, как тараканы в печке!

Из-за спины плосколицего уже показались несколько таджиков – видимо, те самые расфасовщики «Флювиталя», которых видела Татьяна.

Один из пожарных, обходя двор, подошел к нам.

– А вы что тут делаете? – начал он строго.

– Посмотри, сынок, что здесь! – Дядя Вася поманил его в угол за «Запорожцем».

– Ну, что еще?

– Очаг возгорания!

Пожарный, услышав знакомое словосочетание, сунулся в щель между стеной и машиной…

Дядя Вася тяжело вздохнул и с размаху ударил его по каске подвернувшимся под руку обрезком трубы.

Каска гулко бухнула, пожарный споткнулся и упал на землю.

– Дядя Вася, вы что? – ужаснулась я.

– Ох, взял грех на душу! – причитал он, стягивая с пожарного защитный комбинезон. – Да ты не бойся, он скоро очухается… каска крепкая…

Он торопливо уложил пожарного на сиденье «Запорожца», напялил на себя его комбинезон и побежал к железной двери. Я припустила следом за ним.

Возле двери пожарный все еще препирался с плосколицым привратником.

– Да что ты его слушаешь! – крикнул дядя Вася, оттолкнул привратника и бросился внутрь.

Пожарный последовал за ним, и я тоже сунулась в открытую дверь.

– А ты куда?! – кинулся навстречу мне плосколицый.

– Санитарная инспекция! – крикнула я и, оттолкнув его, скатилась по ступенькам в подвал.

Передо мной бросились врассыпную перепуганные таджики. Впереди расходились в разные стороны сводчатые коридоры.

В одном из коридоров я увидела впереди блестящую каску и побежала за ней. Поравнявшись, окликнула:

– Дядя Вася, где она?

– Женщина, а вы что тут делаете? – Ко мне повернулось лицо, закрытое защитным щитком. Я поняла, что обозналась, и припустила в обратную сторону.

В другом коридоре я заметила еще одну фигуру в защитном комбинезоне и бросилась вдогонку. На этот раз, поравнявшись с пожарным, окликнула его:

– Дядя Вася, это вы?

– А кто же еще? – гулко прозвучало из-под щитка. – Тут этих коридоров столько… где ее искать?

Вдруг из-за угла выскользнул один из таджиков. Дядя Вася коршуном бросился на него, рявкнул:

– Где есть еще люди?

Таджик испуганно молчал.

– А ну, говори, а то сейчас арестую за сопротивление при исполнении, и поедешь обратно в свой кишлак!

– Не надо обратно! – залепетал несчастный гастарбайтер. – Пойдем, начальник, я покажу! Только ты хозяину не говорить… – И он повел нас вперед по одному из коридоров.

Через несколько минут мы оказались перед запертой деревянной дверью.

– Здесь, начальник! Здесь они девушка запирали!

Таджик испарился, а дядя Вася мрачно уставился на дверь.

– Да… – проговорил он наконец. – Это тебе не нынешние замки, которые можно ногтем открыть… к этому не знаю, как и подступиться!

В это время позади нас послышались тяжелые шаги.

– Кошкин, ты что здесь делаешь? – проговорил рослый пожарный, приближаясь к нам. – А эта женщина почему не эвакуируется?

– Там еще одна! – крикнул дядя Вася, указывая на дверь. – Только дверь заперта и ключа нет!

– Кошкин, ты что как первогодок! – рявкнул пожарный. – Ключ тебе нужен? А топор пожарному на что?

У него в руках действительно был топор. Размахнувшись, он ударил по двери – раз, еще раз… Не прошло и минуты, как дверь превратилась в щепки, и мы влетели в полутемный подвал.

В большом помещении с низким каменным сводом было сыро и холодно, здесь стоял устойчивый, застарелый запах плесени и еще чего-то удивительно неприятного. Подвал едва освещался единственным крошечным окошком, пробитым под самым потолком. Через это окошко были видны ноги суетившихся во дворе пожарных и просто зевак.

И только когда наши глаза привыкли к темноте, мы увидели скорчившуюся в углу худенькую девичью фигурку.

– Маша! – Я кинулась к ней, попыталась поднять на ноги, но девушка находилась в полубессознательном состоянии.

– Женщины, быстро эвакуируемся! – прогремел у меня за спиной голос бравого пожарного. В руках у него откуда-то возникло одеяло, он закутал в него Машу и буквально потащил к дверям.

Мы с дядей Васей переглянулись, догнали его и перехватили девушку, поддерживая с двух сторон под руки.

– Ладно, Кошкин, передашь ее медикам! – разрешил пожарный и зашагал вперед.

Мы уже приближались к выходу из подвала, как вдруг навстречу нам по лестнице скатился сутулый мужчина средних лет с кривым шрамом на левой щеке.

– Вы куда это ее ведете? – рявкнул он и потянулся рукой за пазуху.

– Куда положено по инструкции! – строго ответил главный пожарный.

– Я тебе сейчас покажу инструкцию! – И человек со шрамом выдернул из-за пазухи пистолет.

– Собакин! – крикнул пожарный куда-то в сторону.

Только тут мы заметили в одном из боковых коридоров еще одного пожарного, вооруженного толстым гофрированным шлангом.

Второй пожарный повернул наконечник шланга в сторону человека со шрамом, нажал какую-то кнопку… и в лицо тому ударила мощная струя белой клокочущей пены!

Правда, «в лицо» – это не совсем точное выражение. Пена в долю секунды облила бандита с ног до головы, он отлетел к стене и моментально превратился в огромного снеговика… гора пены неловко шевелилась, из ее глубины вырывались приглушенные ругательства.

– Ну, здесь вроде порядок! – проговорил старший пожарный, и мы все вместе поднялись по ступеням во двор, поддерживая дрожащую, измученную Машу.

– Ты как? – спрашивала я на ходу. – Может, тебя в больницу?

– Домой хочу! – едва выговорила Маша.

– То, что мы выручили Машу, – это, конечно, хорошо, – проговорил дядя Вася, наливая себе вторую чашку чая. – Это просто замечательно. Но к завершению дела мы так и не приблизились. Так мы с тобой и не знаем, куда подевалась ее сумка с тем злополучным кулоном.

Он отрезал себе кусок ветчины, положил на хлеб. Бонни увлеченно следил за этой ветчиной в надежде, что и ему что-то перепадет.

– Ну, одну-то сумку мы нашли… – отозвалась я, покосившись на столик, где лежала та сумка, которую нам отдали трое балбесов.

У меня в голове крутилась какая-то важная мысль, но я все не могла ее остановить и разобрать. Нет, правильно говорят ученые, что после двадцати семи лет способности человека начинают катастрофически понижаться…

– Да сумка-то не та! – в сердцах выдохнул Василий Макарович. – Тоже вот головная боль, не знаю теперь, что с ней делать… давай запишем все, что нам известно и попробуем разобраться…

Он достал из кармана блокнот и ручку, взглянул на нее и раздраженно произнес:

– И ручка какая-то незнакомая… откуда она у меня?

– Да это моя, – отозвалась я машинально. – Мы их с вами перепутали… перепутали?!

Тут я поймала ту самую неуловимую мысль.

Я вскочила из-за стола, споткнулась о Бонни. Пес недовольно рыкнул, но мне было совершенно не до него. Я схватила сумку со стола, повернулась к дяде Васе.

– Их тоже перепутали! – выпалила я, потрясая сумкой. – В общем-то, они немножко похожи – обе большие, примерно одинакового цвета…

– Постой, тезка! – прервал меня дядя Вася. – Кого перепутали? Кто одинакового цвета?

При этом он почему-то покосился на Бонни.

Он что – думает, что мы перепутали свою собаку?!

– Дядя Вася, не тормозите! – воскликнула я. – Эти трое балбесов спрятали Машину сумку в аудитории, а вытащили по ошибке другую. Значит, кто-то еще – тот, кто спрятал там же сумку с деньгами, – по ошибке взял Машину… Представляете, как он сейчас беснуется?! Он-то потерял гораздо больше!

Я открыла сумку, в очередной раз взглянув на ее содержимое.

– Так что нам нужно выяснить, чья это сумка, и попробовать ее поменять…

– Легко сказать! – протянул дядя Вася. – Деньги ведь не пахнут, как сказал кто-то из древних…

– Римский император Веспасиан… – выдала я неожиданно для самой себя и залезла рукой в сумку. – Смотрите-ка, а тут, кроме денег, еще кое-что имеется…

Груда денег, лежавшая в сумке, так сильно действовала на наше воображение, что я только сейчас увидела засунутый сбоку конверт.

Я выложила конверт на стол.

Он был большой, красивый, фирменный, с изящными виньетками и отпечатанным сверху названием фирмы – «Соколиный глаз».

– Ну-ка, покажи… – Дядя Вася потянулся к конверту. – А я знаю, что это за фирма. Это частное детективное агентство…

– Вроде нашего?

– Да как тебе сказать! – Дядя Вася усмехнулся. – Как «Мерседес» вроде «Запорожца» – тоже машина! Мы с тобой работаем вдвоем и еле концы с концами сводим, а у этих десятки сотрудников, большой офис, техника всякая, и заказы им поручают серьезные…

Дядя Вася грустно вздохнул и вытряхнул содержимое конверта на стол.

– А заказы-то такие же… – проговорил он в следующую секунду. – За мужьями и женами следят… Только денег за это берут раз в десять больше.

Я перегнулась через его плечо и увидела стопку фотографий, на которых были мужчина и женщина в самых что ни на есть интригующих позах. Причем если женщину я видела первый раз, то мужчину узнала сразу же: это был красавец-преподаватель Геннадий Серафимович Зоренко.

Выглядел он очень неплохо, только на святого совсем не был похож: святым не положено заниматься такими вещами.

– А мужика-то этого я знаю… – проговорила я, отрываясь от фотографий. – Это Машин преподаватель.

– Значит, вторая сумка у него?

– Вряд ли… – я задумалась, – вряд ли он поручил детективам следить за самим собой.

– Знаешь что, – дядя Вася оживился, – схожу-ка я в это агентство, «Соколиный глаз»… у меня там знакомые имеются, попробую у них узнать имя заказчика…

– Галстук не забудьте надеть и брюки отпарить, а синяк вроде сошел совсем, почти не видно…

Детективное агентство «Соколиный глаз» занимало целый этаж огромного офисного центра. В агентстве то и дело звонили телефоны, стрекотали телетайпы, сыто урчали факсы. Из комнаты в комнату переходили озабоченные мужчины с неуловимым налетом многолетней работы в правоохранительных органах и миловидные девушки со столь же неуловимым налетом незаконченного среднего образования.

В общем, сразу чувствовалось, что здесь размещается солидная организация.

Василий Макарович задержался в холле, и к нему тотчас же обратилась симпатичная девушка за стойкой:

– Здравствуйте, чем могу вам помочь? Мы оказываем услуги самого разного профиля…

– Да мне бы… это… – замялся Василий Макарович.

– Многие наши клиенты не решаются сразу изложить свои проблемы! – заученно тараторила секретарша. – В таком случае я могу вам рекомендовать…

Василий Макарович так и не узнал, что она собиралась ему рекомендовать, потому что в приемной появился худощавый человек средних лет в помятом костюме неопределенного цвета и с таким же помятым лицом.

– Здорово, Серега! – окликнул вошедшего Василий Макарович. – Сколько лет, сколько зим!

– О, Макарыч! – бурно обрадовался тот. – А ты, никак, к нам решил устроиться? Давно пора…

Он повернулся к замешкавшейся секретарше и проговорил:

– Ты не увлекайся, Дашутка, это не клиент, это Вася Куликов, бывший мент вроде меня!

Девушка разочарованно замолчала, а Сергей подхватил Василия Макаровича под локоть и потащил в один из кабинетов.

Усадив его в глубокое кожаное кресло, он достал из своего стола плоскую фляжку и два стакана, разлил золотистый напиток и, подняв свой стакан, провозгласил:

– За встречу!

– Коньяк, что ли? – уважительно осведомился дядя Вася, одним глотком прикончив содержимое стакана.

– Вискарь! – ответил Сергей и обвел широким жестом кабинет. – Вот так вот я теперь живу! Свой кабинет, двое подчиненных… А помнишь, как мы в тринадцатом отделении теснились? Четверо в маленькой комнатушке…

– А все равно хорошие времена были! – проговорил Василий Макарович.

– Хорошие! – согласился хозяин кабинета. – Так что – хочешь к нам на работу устроиться?

– Не, я по другому поводу… – Дядя Вася выложил на стол конверт. – Ваша работа?

– Судя по конверту – наша, – проговорил Сергей и вынул из конверта фотографии.

Лицо его изменилось, улыбка с него сползла.

– Откуда это у тебя?

– От верблюда, – невежливо ответил Василий Макарович. – Значит, ваша… У меня к тебе, Серега, один вопрос имеется. Кто по этому делу был заказчиком?

Сергей замахал руками, выпучил глаза.

– Я понимаю, что эту информацию разглашать не положено! – продолжал дядя Вася. – Но мы-то с тобой сто лет знакомы… по старой дружбе скажи, а?

– Понимает он! – выпалил Сергей, обретя наконец дар речи. – Ничего ты не понимаешь!

– Да в чем дело-то? Вроде обычный заказ, супружеская неверность…

– Обычный! – передразнил его Сергей и, покосившись на дверь, понизил голос:

– Макарыч, скажи честно – как к тебе эти фотки попали?

– Баш на баш – если ты мне скажешь, кто заказчик!

– Обещаешь, что дальше этого кабинета информация не просочится? Обещаешь, что эти фотографии в милицию не попадут?

– Это точно могу обещать! – заверил его дядя Вася.

Тогда Сергей вздохнул и проговорил едва слышно:

– Заказчиком по этому делу был Адамов Андрей Виссарионович, хозяин антикварного магазина на Суворовском проспекте…

– Которого убили? – удивленно воскликнул Василий Макарович. Только теперь он понял причину волнения своего бывшего коллеги. Никакому детективному агентству не хочется быть замешанным в дело об убийстве, тем более если убит клиент…

– Так обещаешь, что нигде не будешь трепать название нашей фирмы? – напомнил ему Сергей.

– Зуб даю! – поклялся Василий Макарович и заторопился. – Ну, я пошел, пожалуй…

– Эй, а ты ведь обещал рассказать, как к тебе попали эти снимки! – напомнил ему Сергей.

– Не поверишь, Серый, – совершенно случайно!

В Университете искусств я уже чувствовала себя как дома. Даже вахтерша тетя Галя издалека со мной поздоровалась, отложив в сторону очередной детектив. Дядя Вася держался чуть позади – он настоял на том, что будет меня на всякий случай подстраховывать.

Я пыталась убедить его, что Зоренко – настоящий слизняк и никакой опасности для меня не представляет, но дядя Вася ответил, что в безвыходном положении и такой слизняк может впасть в агрессию.

Я поднялась к знакомой двести восьмой аудитории.

Момент оказался самый подходящий. Студенты уже разошлись, и Зоренко в одиночестве стоял возле кафедры, складывая в свою торбу наглядные пособия.

– Вы ко мне? – спросил он, подняв глаза, и я снова поразилась тому неземному свету, который эти глаза излучали! Хотя теперь-то я знала, что он собой представляет!

– А я вас помню! – проговорил он, улыбаясь. – Мы с вами встречались… но ведь вы не из моей группы? Вы занимаетесь на другом факультете?

– На другом, – подтвердила я уклончиво.

– Так чем же я могу вам помочь?

– Я хотела бы с вами проконсультироваться, хотела бы показать вам несколько фотографий…

– Конечно! – Он прямо излучал доброжелательность. – Это репродукции картин или фотографии архитектурных памятников?

– Не совсем… – Я подошла к его столу и выложила перед ним пачку фотографий.

Он склонился над ними, несколько минут в упор разглядывал, перекладывал снимки и наконец поднял глаза.

Теперь они излучали не неземной свет, а страх и самую настоящую ненависть. Я даже сама испугалась и покосилась на дверь аудитории. В дверях, облокотясь о притолоку, стоял дядя Вася, и мне сразу стало как-то спокойнее.

– Откуда это у вас? – процедил Зоренко после затянувшейся паузы.

– Не все ли вам равно? – спросила я. – Гораздо важнее другое: я готова вам эти фотографии отдать, но не просто так, разумеется…

– Разумеется… – как эхо, повторил он. – С виду такая милая девушка, а на самом деле – шантажистка… Впрочем, я ничуть не удивляюсь: сейчас такое время, что порядочность не в чести…

– Внешность бывает очень обманчива, – подтвердила я. – Вы тоже с виду прямо святой, хоть икону пиши, а на самом деле…

– Не будем об этом! – Он взмахнул тонкой изящной рукой, как будто хотел отделаться от меня. – Беда только в одном: у меня нет денег… совсем нет.

– Это не страшно, – откликнулась я. – У вас есть кое-что другое. То, что нужно мне.

– Что же это такое? – Теперь в его голосе звучал интерес.

– Сумка, – ответила я. – Сумка, которую вы нашли на антресоли.

Я действовала наугад, стреляла вслепую – но на этот раз, похоже, попала прямо в цель.

– Так это ваша сумка! – протянул Зоренко, и его глаза загорелись. – Значит, мы с вами перепутали сумки!.. Ну, так давайте поменяем их снова – я вам отдам вашу, а вы мне мою!

– Я вам уже назвала свои условия – отдайте мне сумку и получите фотографии… а если нет – я отнесу их в милицию. Думаю, там этими фотографиями очень заинтересуются…

– А чего ими интересоваться, подумаешь – фотографии любовного свидания… это пока что не запрещено законом! – Зоренко пожал плечами, но я видела страх в его глазах.

– Свидания не запрещены, – согласилась я, – даже с замужней женщиной. Беда только в том, что муж этой женщины убит, и вы сразу же попадете в число подозреваемых!.. А оттуда – и до мест не столь отдаленных легко добраться. Там, кстати, тоже свидания разрешены, только два раза в год. И передачи каждый месяц.

– Вы слишком много знаете! – огорчился Зоренко.

– К тому же я достаточно осторожна! – И я демонстративно обменялась взглядом с Василием Макаровичем. – Так что – будем меняться?..

– Будем… – Геннадий вздохнул, запустил руку в свою бездонную торбу и вытащил оттуда сумку.

Сумка была помятая, потертая, запыленная, но я была уверена, что это она, та самая сумка, из-за которой Маша обратилась к нам с дядей Васей…

– Ну что, тезка, все в порядке? – Дядя Вася подошел ко мне в институтском коридоре.

– Сумка – вот она, – проговорила я. – А вот кулона я что-то не вижу…

– Ну вот, опять двадцать пять! – Дядя Вася разочарованно взглянул на сумку. – Что же, все зря? Может, еще раз тряхнуть этого Зоренко – прижать как следует и узнать, не слямзил ли он кулончик?

Василий Макарович взял сумку у меня из рук, прощупал ее… и вдруг оживился:

– Да вот же, там за подкладкой что-то жесткое!

Он запустил руку внутрь сумки, нашел дырку в подкладке и вытащил из нее тот самый кулон на тонкой цепочке… А с ним вместе какую-то бумагу, которую хотел было выбросить, но я профессиональным взглядом бухгалтера определила, что это – платежный документ, о чем я и сказала дяде Васе. Откуда он взялся в Машиной сумке?

Но тут взгляд мой упал на кулон – очень, кстати, красивый – изящная платиновая звезда с крупным изумрудом посредине, а все лучи усыпаны мелкими бриллиантиками…

– Он его не нашел за подкладкой, потому и отдал сумку без скандала, – сообразил Василий Макарович и проследил глазами за Зоренко, который, уныло сутулясь, шел впереди нас по коридору.

– О, а вот еще один приятель! – проговорил дядя Вася, спрятав кулон и прибавив шагу.

Теперь и я заметила, что следом за Геннадием Серафимовичем тащился неприметный человечек невысокого роста – наш старый знакомый по кличке Шнурок.

Дядя Вася нагнал его и схватил за плечо:

– А ты что здесь делаешь? Решил получить высшее гуманитарное образование? При твоей профессии это, конечно, весьма полезно!

– Тише ты… – Шнурок попытался вырваться, но Василий Макарович крепко держал его за плечо.

– Говори, что ты здесь делаешь! – повторил дядя Вася.

– Да вон за тем козлом слежу. – Шнурок кивнул на Зоренко. – Он нам с Шепелявым большие деньги должен…

Шнурок снова посмотрел на Зоренко, потом на нас с дядей Васей, и в его глазах вдруг загорелся интерес:

– Эй, начальник, а это не ты ли насчет денежек подсуетился? Имей в виду, Шепелявый будет очень недоволен!

– Что ты меня своим Шепелявым пугаешь? – Василий Макарович нахмурился. – Где этот твой Шепелявый? Я с ним сам поговорю!

Шнурок несколько скис, но не подал виду и потянул дядю Васю к выходу из института. Там он показал ему на припаркованную машину:

– Ну, вон Шепелявый в тачке сидит, сам с ним разбирайся!

Дядя Вася вгляделся в человека за рулем и вдруг воскликнул:

– Да какой же это Шепелявый! Это же Колька Пень! Я его как облупленного знаю!

Он спустился по ступеням, подошел к машине Шепелявого и постучал в стекло.

– Цего надо? – Шепелявый повернулся к нему.

– Не узнаешь? – Дядя Вася ухмыльнулся. – А я тебя признал, Коля!

– О, нацальник! – Шепелявый криво улыбнулся. – Уз как я рад! Уз как я сцастлив!

– А с каких это пор у тебя новое погоняло? – поинтересовался Василий Макарович. – Впрочем, можешь не говорить, я сам догадаюсь: когда тебе на ростовской пересылке Леха Цыган зубы выбил, ты перестал половину алфавита выговаривать и приобрел новое имечко…

– Ну, какая разница… – поскучнел Шепелявый. – Новое, старое… ты луцсе, нацальник, скази, куда мои деньги дел. Нехоросо это, не по понятиям…

– Погоди про деньги! – отмахнулся дядя Вася. – За тобой же, Коля, столько хвостов висит! Сберкассу в Купчине ты брал? Ты! Магазин канцтоваров на Литейном – ты? Тоже ты! Думаешь, если кличку сменил, так все старые дела списал? Не выйдет, у нас память хорошая! Так что, Николай, сиди и не рыпайся! А насчет денег… вот они, твои деньги! – И он протянул Шепелявому квитанцию.

– Это сто такое? – всполошился тот и схватил бумажку. – Это как понимать?

– Очень просто понимать, – проговорил Василий Макарович. – Это, Николай, почтовый перевод на всю сумму. Деньги переведены на строительство детской больницы в Лужском районе. Для детей, Коля, ничего не жалко! Или тебе жалко?

– Не жалко!.. – Шепелявый понурился. – Может, я еще с жены антиквара что-нибудь получу…

– Ну, попробуй, Коля! – дядя Вася усмехнулся. – Флаг в руки, барабан на шею! Только это такая женщина, что скорее она с тебя что-нибудь получит…

Притихший Шнурок юркнул в машину Шепелявого, и они уехали.

– Слушай, давай уж поскорее клиентке сумку отдадим с кулоном этим, а то мне надоело! – взмолился дядя Вася. – Это же надо – такое поначалу казалось простое дело – и столько возни!

– Погодите-ка, дядя Вася, – я увидела вдалеке троих неразлучный приятелей – Звонарева, Силиконова и Каплера, – у меня идея…

– Ну вот что, дорогие мои интеллектуалы, – заговорила я холодно, – сумку эту Маше отдадите сами. И расскажете, каким образом она к вам попала.

– Но мы же ничего плохого не хотели… – завел привычную песню Звонарев.

– Хватит ныть! – прикрикнула я. – В следующий раз думать будете, перед тем как прикалываться! Это же уму непостижимо – взрослые люди, а ведут себя как пятиклассники! Это только в школе у девчонок портфели на крышу гаража закидывают, да и то не везде! И чего вы к Маше привязались? Хорошая девочка, учится, никому не мешает…

– А твое какое дело? – огрызнулся Силиконов.

– Поговори у меня, подающий надежды! – рявкнула я.

Они мне надоели, все трое. И надоело их стыдить и воспитывать. Что я – учительница, что ли?

– В общем, идите и рассказывайте все Маше сами! – сказала я и всунула многострадальную сумку в руки Звонарева.

Машу они поймали у дверей аудитории.

– Маш, можно тебя на минутку? – просительно затянул Звонарев, пряча руки за спину.

– Ой, оставьте вы меня в покое, у меня дел по горло! – отмахнулась Маша. И было ясно, что ничуть она их не боится, просто человеку и вправду некогда.

– Галкина, стой! – сказал Силиконов. – Нам нужно с тобой серьезно поговорить!

– Серьезно? Вы – серьезно? Да что там у тебя, Силиконов, стряслось? – Маша так удивилась, что дала себя увести в сторону.

– Маш, ты только не волнуйся, – начал издалека Каплер, – но тут, понимаешь, такое дело… Мы в общем, не хотели… мы не со зла… просто так получилось…

И поскольку Маша молчала и только в недоумении щурила глаза, Каплер толкнул Мишку Звонарева, и тот выставил вперед сумку.

– Что это? – пискнула Маша и вытаращила глаза.

– Маша, ты нас извини… – бухнул Звонарев, – мы не воры… мы ничего не трогали…

Маша оттолкнула Силиконова и вырвала сумку у Мишки из рук. Поднесла к глазам, будто не веря, потом открыла и принялась шарить внутри дрожащими руками. Вскрикнула, уколовшись о застежку, выхватила кулон, оглядела быстро и тут же спрятала обратно в сумку, так что троица не смогла ничего рассмотреть. Маша застегнула молнию на сумке и подняла глаза на парней.

– Ребята! – сказала она. – Ребята!

Голос звучал чарующе, Маша улыбалась, а из глаз лился такой нестерпимый зеленый свет, что Силиконову на миг захотелось зажмуриться.

– Мальчики! – сказала Маша. – Какие же вы хорошие, как же я вас люблю! Силиконов, милый, дай я тебя поцелую!

Костя Силиконов стоял соляным столбом, пока Маша целовала его в щеку.

– И тебя, Звонарев, тоже, только наклонись!

И Звонарев послушно наклонился, и Маша повисла у него на шее и со смехом чмокнула в нос.

– А меня? – спросил Каплер, который единственный из всех троих сохранил относительное присутствие духа.

– А ты обойдешься! – Маша не больно щелкнула его по носу и убежала, прижимая к груди сумку.

– Ребята, – огорчился Каплер, – ну что она себе позволяет?

Ему никто не ответил.

Прошла неделя. Снова я ждала Машу в Университете искусств. Дядя Вася после того, как поработал пожарным, малость прихворнул, и я упросила Бонни побыть с ним дома. В холле было тихо, все студенты разбежались по аудиториям. Я поболталась по коридорам, прочитала все объявления на доске возле деканата. В основном там сообщалось, что все занятия педагога Зоренко Г. С. переносятся или же кто-то его замещает. Получив эту информацию, я почувствовала необъяснимое злорадство. У Геннадия Серафимовича сейчас не самый лучший период, это точно. И вроде бы лично мне он ничего плохого не сделал, но вот не нравится он мне – и все! Не доверяю я людям с таким проникновенным взглядом!

– Ну что, в кафе поговорим? – Маша неслышно подошла сзади и тронула меня за плечо.

Она очень изменилась за эту неделю, исчезли робость и затравленный взгляд, глаза теперь смотрели на собеседника прямо и открыто. Мне показалось даже, что Маша стала выше ростом, чего уж совсем не могло быть.

Мы уселись подальше от стойки, и Маша протянула мне тоненькую пачку денег.

– Вот, возьми, как договаривались.

– С чего это так много? – удивилась я. – У тебя же теперь денег нету…

– Бери, это отец хотел на день рождения подарок мне сделать, а я сказала, чтобы дал деньгами, – ответила Маша.

– Так сумку-то мы случайно нашли…

– Зато жизнь мне не случайно спасли!

– Ну, мы тебя не за деньги спасали… – Я даже обиделась слегка.

– Знаю, – Маша улыбнулась, – но раз уж договаривались… Я рада, что к Василию Макаровичу обратилась и к тебе тоже…

– Как мать? – Я застеснялась и решила сменить тему.

– Плохо. – Машины глаза потухли. – Сидит в темной комнате, в одну точку смотрит и все шепчет что-то. Я прислушалась, а она с бабушкой разговаривает, представляешь?

– Господи боже! Так надо же врачам ее показать!

– Да, вот сейчас разберусь с неотложными делами и займусь этим! Ну ладно, Василию Макаровичу привет, меня Вадик Воронко ждет!

– Ты не очень, с Вадиком-то, – ворчливым тоном начала я, – еще попадешь с ним в неприятности.

– Да ладно, он Шепелявого вовсе бросил, теперь где-то стену расписывает, я ему помогать буду! – Последние слова Маша крикнула на бегу и исчезла.

– Кофейку хоть выпей на прощанье! – посоветовала буфетчица Люба от стойки.

– Не откажусь! – кивнула я.

Серебристая «Хонда» Вадика Воронко ехала по направлению к тому месту, где не так давно Анна Сергеевна Галкина с помощью бригады таджикских гастарбайтеров возводила трехэтажный загородный дом.

– Понимаешь, – говорила Маша, – сторожа-то, Николая Прохоровича, убили, когда дом поджигали, а собаку только усыпили. Она выжила и теперь бегает по участку, никого к себе не подпускает. Очень по хозяину тоскует… Сначала рабочие ее подкармливали, а теперь они на другой объект переходят… Мне милиционер позвонил, капитан Сидоров. Надо, говорит, что-то решать, поскольку по ночам она так воет – из деревни жалуются. А летом дачники приедут, дети по садоводству бегать станут… В общем, этот Сидоров говорит: если не заберете собаку, будем усыплять.

– А ты не боишься? – Вадик поежился. – Собаченция огромная, одичала небось совсем…

– Вадичек, ну давай попробуем, жалко ее…

Вадик Воронко уже перестал задавать себе вопрос, отчего он бросил все свои дела и нянчится с этой девчонкой, возит ее, куда скажет, и вообще проводит с ней почти все свое время. А перестал он удивляться, когда понял, что ему это нравится. Нравится смотреть на Машу, нравится слушать ее голос, нравится ей помогать. И если раньше он бы и думать не стал ни о какой собаке, то сейчас полностью уверился в Машиной правоте. Конечно, собаке нужно помочь, нельзя же ее бросить или равнодушно смотреть, как живое существо отправят на смерть!

Они немножко заплутались, потому что Маша на стройке никогда не была, спросили дорогу у местного дедка в валенках и облезлой шапке-ушанке.

– Дедушка, – вежливо обратилась к нему Маша, – как проехать к дому, который сгорел?

– А вам зачем? – осведомился дед. – Ежели посмотреть, дак там не на что, одни головешки. А ежели работяг переманить хотите, то они уже занятые. Витька Маслюков их нанял баню строить и гостевой дом.

– Нам по делу! – строго сказал Вадик, высунувшись из окна.

– Тогда езжайте до поворота, а там по запаху найдете! – махнул дед рукой.

Запах горелого проникал всюду, через некоторое время Маше стало казаться, что вся она пропиталась ужасным запахом и теперь так будет всегда.

От дома и вправду осталось немного – обугленные стены, черные стропила. Из-за закопченного вагончика раздавались рычанье, лай и человеческие голоса. Маша вышла из машины и побежала, увязая в грязи и золе, не дожидаясь, пока Вадик развернется.

За вагончиком прямо на земле были брошены полосатые матрацы и другие немудреные пожитки, возле них отирались двое черноволосых парней. Еще один таджик постарше стоял рядом с краснорожим, квадратного вида мужиком в распахнутом коротком полушубке и огорченно качал головой. Чуть в стороне находилась собака – большая кавказская овчарка. Она угрожающе рычала и скалила зубы.

– Да что тут возиться! – орал краснорожий. – Сейчас возьму дома ружье, да и стрельну эту суку! Достала уже!

– Нехорошо, хозяин, – увещевал его таджик, – нехорошо убивать. Собака свой долг выполняет, охраняет, за что же ее?

Тут он заметил Машу и умолк.

– Здравствуйте… – проговорила Маша, глядя на собаку.

– А ты еще кто такая? – вызверился на Машу краснорожий.

Маша перевела на него взгляд, он был очень похож на маминого водителя Виталика, только постарше и не такой гладкий. Глаза у Маши сузились от сдерживаемой ненависти, она шагнула к мужику и спросила вроде бы тихо, но слышно было всем:

– А ты кто такой и что делаешь на чужом участке?

Немолодой таджик аж крякнул – ему послышались знакомые интонации бывшей хозяйки Анны Сергеевны, краснорожий же попер на Машу, как танк, выплевывая матерные слова, как вдруг кавказская овчарка подбежала ближе и вцепилась ему в рукав полушубка.

Мужик мигом умолк и шепотом сказал:

– Да она бешеная! На людей бросается, точно нужно пристрелить!

– Тебя самого хорошо бы пристрелить, – сказал, подходя капитан милиции Сидоров, – чтобы не шарил по чужим участкам.

Витька Маслюков, который и вправду хотел прихватить кое-какие оставшиеся от пожара стройматериалы, тут же скис, с капитаном милиции Сидоровым у него были давние споры по поводу частной собственности. Капитан не раз говорил Витьке, что чужое брать нельзя, даже если это чужое лежит на неогороженном участке и в данный момент никем не охраняется. Витька же, напротив, был твердо уверен, что все, что не охраняется взводом автоматчиков и часовыми на вышках, является имуществом ничейным и его не только можно, но и нужно немедленно забрать, чтобы хозяину неповадно было провоцировать порядочных людей. Раз лежит просто так – стало быть, никому не нужно, утверждал Витька. Из-за этого случались у него стычки с односельчанами, и капитан Сидоров был полностью в курсе подлой Витькиной натуры.

Собака, почувствовав, что Витька больше не боец, отпустила рукав полушубка и отошла в сторону, по-прежнему скалясь.

– Прямо не знаю, что с ней делать, – нахмурился капитан, – никого к себе не подпускает…

– Я попробую, – тихо, но решительно сказала Маша, – только вы не мешайте. И этого, – она махнула в сторону Витьки, – чтобы духу на участке не было…

Витька заворчал не хуже овчарки, но таджик дернул его за многострадальный рукав полушубка, и Витька отошел за вагончик.

Маша сделала первый осторожный шаг к собаке. Вадик Воронко потянулся к здоровенной дубине, которой, надо полагать, и заперли дверь вагончика во время пожара.

– Не балуй, – тихонько сказал капитан Сидоров, – собака и так нервничает…

Собака рыкнула тихонько и раскрыла пасть.

– Маруся… – проговорила Маша, – ну давай не будем ссориться… Я понимаю, как тебе тяжело, мне тоже жалко твоего хозяина…

С тех пор как погиб хозяин, никто не называл Марусю ее ласковым именем. Звали по-всякому, кричали, замахивались палкой. Стукнуть никто не смел – Маруся близко к себе никого не подпускала. Теперь же, услышав негромкий мелодичный голос Маши, собака растерялась. Ей захотелось вдруг положить голову кому-то на колени и пожаловаться на несправедливую судьбу, лишившую ее хозяина. С другой стороны, жизнь научила ее никому не доверять.

– Давай знакомиться, – продолжала Маша, делая еще один маленький шаг к собаке, – ты – Маруся, я – Маша, стало быть, мы тезки.

Маруся закрыла пасть, но неплотно, так чтобы видны были краешки клыков под верхней губой. Рычать она перестала, только где-то в глубине организма раздавался тихий ровный гул, как будто глубоко-глубоко под землей начинается землетрясение.

– Давай не будем терять время, сейчас соберемся и поедем домой, – говорила Маша, – ну что тебе здесь оставаться? Хозяин все равно не вернется… Я куплю тебе блестящую никелированную миску и удобный стеганый матрасик, мы будем гулять в парке, и знаешь, у городских собак сейчас очень модно ходить в комбинезонах. И не только маленьких собачек одевают, а больших тоже!

Маруся склонила голову набок, прислушиваясь с несомненным интересом.

– У нас во дворе ходит одна немецкая овчарка в «пятне», как спецназовец, и берет даже есть! – продолжала ободренная Маша.

Маруся пренебрежительно фыркнула и сморщила нос – мол, больно надо в «пятне» ходить!

– Не хочешь – выберешь себе сама костюм, какой понравится! – согласилась Маша, протянула руку и почесала Марусю за ухом. – Ну, пошли?

Маруся позволила взять себя за ошейник и препроводить к машине. Вадик уже сидел на своем месте. Собаку запихали на заднее сиденье, Вадик только вздохнул, представив, во что превратятся чехлы. Впрочем, ради Маши он готов был пожертвовать и большим.

Анна Сергеевна по-прежнему сидела в комнате на диване в той же позе, как Маша ее оставила, уезжая. На улице стемнело, и в комнате сгустились сумерки, мать не включала свет.

– Ты посиди тут! – шепнула Маша собаке. – Я скоро!

Умница Маруся улеглась на коврик у двери. Прежде чем войти в комнату, Маша прислушалась. Мать шептала что-то, вот остановилась, как будто слушала ответ, покачала головой и снова зашептала, не то споря, не то оправдываясь.

«Опять! – тоскливо подумала Маша. – Надо что-то делать…»

– Мамуля! – ласково окликнула она. – Ты что сидишь в темноте, вечер уже…

При свете мама оглядела Машу, как будто в первый раз, и слабо улыбнулась. Она теперь все время так улыбалась, увидев свою дочь, – робко, как будто не веря своим глазам.

– А у меня сюрприз! – преувеличенно весело объявила Маша. – Я собачку привезла, будет у нас вместо Кузи! Возьмем собачку, а, мама?

– Собачку? – В глазах матери блеснули искорки оживления. – Можно собачку…

Она встала и пошла в прихожую, сгорбившись и шаркая ногами, как будто к земле ее пригибала непосильная тяжесть.

Маруся жалась на коврике, стараясь стать как можно незаметнее, но усилия ее пропали даром – как можно не заметить кавказскую овчарку?

– Ну и ну! – Мама застыла на пороге. – Вот так собачка вместо Кузи!

– Мам, ты только не беспокойся, – затараторила Маша, – у нас же большая квартира. А ест она мало. И вообще, Маруся очень спокойная и воспитанная собака.

Маруся опустила глаза долу и переступила лапами. Было такое впечатление, что она сейчас сделает книксен.

Мама слабо махнула рукой и удалилась в комнату.

– Ну, Маруська, можешь считать, что дело в шляпе! – Маша оглянулась на собаку, но нашла только пустой коврик, Маруся уже перебазировалась на кухню. Маша вытащила из холодильника кусок колбасы и разрезала его точно пополам, потому что самой есть хотелось зверски.

– Это что такое? – В дверях кухни стояла мать. – Грязными руками колбасу прямо от куска… А ты, – повернулась она к Марусе, – небось блох со всей области собрала? Живо в ванную!

Мама становилась прежней, только Маша еще не решила, радоваться ей или огорчаться.

Примечания

1

См. роман Н. Александровой «Откройте принцу дверь».

2

См. роман Н. Александровой «Кодекс поведения блондинки».

Content

Наталья Александрова
Лямур, тужур и абажур

Примечания