Наталья Александрова

Шалаш в Эдеме

– А давайте вызовем дух Элвиса! – пропищала маленькая блондинка.

Она пристала к нашей компании где-то на полпути, и я все никак не могла запомнить, как ее зовут. А может, она и не говорила. Впрочем, не все ли равно. Только от ее писклявого голоса и вульгарной прически меня вдруг разобрала злость.

– Да пошла ты со своим Элвисом! – процедила я. – Все, хватит, надоели покойники!

Это надо же так надраться, чтобы вызывать духов!

Я никак не могла вспомнить, чья это была идея. На скатерти по кругу написали все буквы алфавита, перевернули блюдечко, взялись за руки и тупо смотрели, как это чертово блюдечко ползало по столу, выписывая какие-то слова. Все больше непечатные.

Конечно, мы все выпили довольно много, да еще и травку курили, вот и дошли до такого маразма.

– Авдотья боится покойников! – насмешливо проговорила Лиза Веселова. – Авдотья, а хочешь, я тебе расскажу про черную руку? – И она завыла: – В черном-черном городе, на черной-черной улице…

– Да пошла ты! – огрызнулась я и сбросила чертово блюдце на пол. – Никого я не боюсь… уж не покойников, во всяком случае!

Лизка меня сегодня особенно раздражала: мало того что она явно положила глаз на Димыча, прямо не отходила от него, она то и дело называла меня Авдотьей. А я и вообще-то свое имечко не выношу, а уж в такой форме меня от него просто колотит…

– На черной-черной улице, за черным-черным забором стоял черный-черный морг…

– А я один раз в морге проснулся… – сообщил Геша мечтательным тоном.

– Что?! – переспросил Димыч, повернувшись к нему. – Как это?

– Да гуляли в одной компании, и, видно, перебрал я кокса… ну, еще колесами усугубил и напрочь отрубился… а ребята, видно, решили, что я уже того – загнулся от передоза. Ну, в общем, подробностей я не знаю, короче, в морге от холода пришел я в себя. Глаза продрал, думаю: мать честная, куда это меня занесло? Огляделся, а вокруг – одни жмурики!

– Ужас какой! – пропищала безымянная блондинка, округлив глаза. – Я бы, наверное, умерла от страха! Или описалась…

– Подумаешь, – протянула я презрительно. – Что их бояться – покойников! Все неприятности только от живых…

– Ну не скажи, – рассудительно заметил Слон. – Хоть и знаешь, что ничего плохого тебе покойник не сделает, а все-таки страшно. С живыми-то всегда договориться можно…

С детства была я очень глазастой – всегда замечала многое раньше других, даже то, что замечать мне вообще не следовало, как с неудовольствием повторяла мать. Так вот, сейчас я вроде бы смотрела на Гешу, но краешком глаза отметила, что Лизка незаметно мелкими шажками придвинулась к Димычу и положила ему руку на плечо. Нет, ну какая сволочь, знает же, что у нас с ним уже все схвачено! А тот и рад, небось уже ее за задницу щиплет!

Честно говоря, совершенно я такого от Лизки не ожидала, вроде бы всегда у нас с ней были неплохие отношения. Сколько сигарет она у меня настреляла, сколько кофе за мой счет выпила!

Ну, допустим, Димычу попала вожжа под хвост и он хочет меня поддразнить: пусть, мол, девочка поревнует немножко, больше ценить будет. Но Лизка, похоже, настроена серьезно, уж я-то ее знаю. Надо мне принять меры.

Тут в комнату ввалилась Тамарка, когда она перепьет, ей сразу плохо, так она в ванной весь вечер и сидит. Хорошо, у Геши в квартире две ванные, а то хоть пропадай совсем!

Тамарка, видимо, уже пришла в себя, даже макияж сумела кое-как подправить.

– А что это вы тут обнимаетесь? – с ходу завизжала Тамарка. – Дунька, ты куда смотришь?

Вечно ей надо всюду влезть! Обожает всех стравливать друг с другом. Она рассчитывала, что мы с Лизкой раздеремся прямо здесь, учитывая все нами выпитое и выкуренное. Руки у меня, конечно, зачесались задать Лизке трепку, но тут я увидела глаза Димыча. Глаза эти, надо сказать, всегда меня привлекали. Димыч вообще парень красивый и при деньгах, а глаза у него глубокие, темно-серые, и ресницы, как у девушки, длинные. Так вот, сейчас в этих глазах не было ничего, кроме всеобщего, всепоглощающего равнодушия. Ему было скучно. Скучно с Лизкой, скучно будет наблюдать нашу драку и так же скучно будет потом со мной, если я из этой драки выйду победительницей.

Я замешкалась с ответом, и тут Лизка (чтоб ей в одну ночь облысеть и опаршиветь!) бросила ядовитую реплику:

– Дусе теперь с нами неинтересно, Дуся теперь исключительно в обществе покойников время приятно проводит!

– Нормально! – заржал Геша. – А что, Дуська, ты же их не боишься, слабо в морге ночь провести?

Рот мой уже открылся, чтобы послать их всех как можно дальше, но тут Димыч повернулся, и я заметила в его глазах искорки интереса. Он даже от Лизки отодвинулся.

– Конечно, слабо! – вступила Лизка. – Она только на словах покойников не боится!

Мне захотелось ее убить тут же, на месте, однако так легко они меня на понт не возьмут…

– Давай, Дуська, на спор? – пьяно захохотала Тамарка – и где только успела опять набраться?

– Было бы на что спорить… – медленно, с придыханием сказала я, стремясь удержать рвущуюся наружу ярость.

– А что? – оживился Димыч. – Заявляю со всей ответственностью, что если Евдокия проведет ночь в морге под видом покойника и не сбежит оттуда до утра, то возьму ее на две недели с собой на Мальдивы! Как раз собирался слетать, погреться…

На Мальдивы! Уж за две недели я сумею убедить Димыча, что я нужна ему если не в качестве жены, то хотя бы постоянной подруги. Там никто не станет мешать – море, солнце и мы вдвоем…

– А если я не выдержу? – Я посмотрела в серые глаза, опушенные длинными ресницами, и поняла, что если я сейчас откажусь, то на Мальдивы полетит Лизка. А уж потом мне с Димычем ловить будет нечего.

– Согласна! – Ярость придала мне сил. – Однако как я туда попаду? Нюхать кокс до полной отключки не стану, мне моя жизнь дорога как память!

– Эт-та мы мигом! – оживился Геша. – Эт-та мы запросто организуем!

Совершенно машинально я отметила, что он стал необычайно деловитым и озабоченным.

– Вот слушайте! – заговорил он. – Я, как человек, прошедший через эту процедуру, знаю все досконально.

– Откуда, интересно, ты все знаешь, если сам говорил, что ничего не помнишь? – капризно спросила я.

– Струсила, да? – захохотала Тамарка. – Так я и знала, что наша Дусечка только с виду такая храбрая, а сама уже трясется, как зайчик под кустиком!

– Помолчи! – неожиданно сказал Слон. – Ребята, хватит дурить! Ни к чему это все! Пошутили, и будет! Я, Дусь, на Мальдивы тебя, конечно, не повезу, но зато всей компании выпивку поставлю, где хотите!

– Да пошел ты! – заорала я. – Не лезь, куда не просят!

Нужна мне его выпивка! И сам он мне сто лет не нужен, даже если предложил бы лететь и на Мальдивы, и на Сейшелы!

– Ладненько, зайчики мои! – суетливо заговорил Геша. – Решились – так надо дело делать! Значит, если кто окочурится в домашних условиях, первое дело – врач. Нормальные люди вызывают «Скорую», еще пока человек не умер, и она как раз поспеет, чтобы смерть констатировать. Мы так делать не будем, мы пойдем другим путем… – Полтиныч? – заговорил он, набрав нужный номер. – Геннадий беспокоит. Да, я. Тут такое дело… Зайди ко мне побыстрее, тут одной девчонке плохо… Да нет, не наркотики, перепила просто, в чувство привести нужно… Это сосед мой сверху, – сообщил Геша, бросив трубку. – Сейчас он спустится. Он на «Скорой» раньше работал, а его выгнали – что-то не то больному вколол по пьяному делу.

– Думаешь, он до того допился, что уж мертвое тело от живого не отличит? – с сомнением спросил Димыч, его все больше и больше увлекала наша затея.

Лизку он окончательно отодвинул, так что хоть тут-то я могла радоваться. Лизка, однако, всячески давала мне понять, что отступать не намерена, глаза ее вызывающе блестели, губы складывались в злорадную усмешку. Лизка считала, что она добилась своего и что Мальдивы, можно сказать, у нее уже в кармане.

– Спокойно! – ответил Геша. – Все учтено могучим ураганом и продумано до мелочей. Дуська, иди в спальню, наведи там макияж, как у трупешника, да понатуральнее!

Девицы встрепенулись и потянулись за мной в спальню. На Лизку я, правда, так посмотрела, что она отвяла, прошипев что-то. Тамарке не то что макияж – нос напудрить я и то не доверю, у нее обе руки левые, да еще трясутся с перепоя, может рот не на том месте нарисовать, один раз так и было, мы от смеха все рухнули.

Неожиданно помогла приблудная блондинка, оказалось, она когда-то давно окончила курсы визажистов. Правда, ни дня не работала, но навыки какие-то получила. Она занялась мною вплотную, и через некоторое время в зеркале вырисовалось чужое страшное лицо. Кожа была тускло-серой, под глазами – темные разводы, и сами глаза казались неживыми.

– Ух ты! – восхитился всунувшийся в спальню Геша. – Возвращение живых трупов! Желтизны маленько подбавь!

– Я же не от желтухи померла! – возмутилась я. – Не хочу желтого!

– Надо бы еще синевы под глазами! – вошла в раж блондинка.

– Не переборщи! – предупредил Геша и ушел открывать дверь.

Мне велели сидеть тихо и не высовываться, остальные по команде Геши дружно и целеустремленно окучивали соседа, отзывавшегося на странное имя Полтиныч.

Еще с порога Геша полез обниматься. Как было сказано Полтинычу, никакой занемогшей девицы тут нету, те, которые в наличии, – все здоровые. Но сильно пьяные, и Полтинычу надлежит тотчас же приложить все силы, чтобы дойти до общего уровня как можно скорее.

Полтиныч упился минут за двадцать – вот что значит привычка и старые дрожжи. Из гостиной доносились шум и визг Тамарки, а в комнату протиснулся Геша с врачебной сумкой.

– Вишь, какой молодец, Полтиныч-то, – бормотал он, – дело свое знает, в сумке полный набор… лекарства, шприцы… правду говорят, что мастерство не пропьешь! А вот и бланки… – Он вытащил кучу каких-то смятых бумажек. – Значит, Синицына Евдокия… тебя как по отчеству?

– Андреевна, – буркнула я, все это мне начинало очень не нравиться.

Сами посудите, приятно констатировать собственную смерть? А ведь справка – это документ, ведь ее в морге оприходуют, подошьют куда надо, у нас ко всякому документу относятся с уважением!

Как-то мне стало нехорошо, в глубине души зашевелился тревожный червячок. Если бы я тогда послушалась своих предчувствий и нашла в себе силы послать подальше и Гешу с его бредовой идеей, и Лизку с ее подлостью, и Димыча с его скукой, то избежала бы многих опасностей. Но упрямство и злость на Лизку взяли свое, и я промолчала.

– Год рождения… – бормотал Геша, – умерла от… Тебе как лучше написать – инсульт или инфаркт? Если написать «остановка сердца», то подумают, что от наркотиков… напишу – «сердечная недостаточность».

– А что это такое? – вяло полюбопытствовала я.

– Без понятия, – отмахнулся Геша, – но звучит солидно! Так, теперь подпись и личная печать врача… Колобков Павел Тимофеевич. – Он подышал на печать и аккуратно шлепнул ее на нужное место. – Все, покойница! С чем тебя и поздравляю! Теперь нужно Полтиныча домой доставить. Он утром проснется – ни фига не вспомнит, ко мне же еще и похмелиться зайдет!

Через некоторое время из прихожей раздался хохот и Гешины крики: «Раз-два, взяли!» Я снова подумала, что умнее всего сейчас будет встать, послать всех к черту и уйти из этого дурдома. Но тут же перед моим внутренним взором предстала Лизка Веселова вместе с Димычем. Они валялись на золотом песочке, а потом целовались, стоя по колено в теплой водичке, как это часто показывают в рекламе. А потом, сидя на открытой террасе ресторана, они смотрели со значением друг другу в глаза, а потом в номере, на широкой кровати… Так нет же, ни за что не отдам Димыча этой твари!

– Ну что, вызвал машину из морга? – спросила я появившегося Гешу.

– Погоди, еще менты должны приехать!

– Эти еще зачем? – удивилась я. – У нас же вроде криминала никакого нету!

– Порядок такой, – строго ответил Геша, – вот они и удостоверят, что ты сама по себе окочурилась, никто тебе не помогал! Так что, соберитесь, мадам, ваш выход! Ляг и закостеней, вообрази, что ты – дерево. Или камень, или куча дерьма у дороги.

– Сам ты куча дерьма! – Злость придала мне сил.

Димыч пришел на меня полюбоваться, Лизки при нем не было. Тамарки тоже что-то не было видно, наверное, опять у нее отходняк в ванной. Мелькнуло, как всегда невозмутимое, лицо Слона, ему и кличку такую прилепили за то, что он вечно спокоен, никогда не орет, не дергается. На рожон не лезет, одеяло на себя не перетягивает, сидит себе в уголке, молчит и улыбается. «Может, он дурак?» – в который раз я задала себе этот вопрос, но тут же отогнала эту мысль, как несвоевременную.

– Менты приехали! – ворвался в комнату Геша. – Значит, всем сделать скорбные морды, девки могут плакать!

– С чего это мне плакать? – завелась Лизка. – С какого такого горя?

– Заткнись! – рявкнул Димыч. – Все дело испортишь!

И как-то было непонятно: радоваться мне или нет, услышав такое, потому что, с одной стороны, Лизке вроде бы дали от ворот поворот, а с другой – по всему выходит, что Димычу просто интересно, чем обернется наша дикая затея.

Тут в дверь позвонили.

Геша посмотрел на меня оценивающим взглядом, подмигнул и пошел открывать. Я крепко закрыла глаза и застыла, как в детской игре «замри – отомри». Через минуту входная дверь скрипнула, послышались тяжелые шаги.

– Ну, что тут у вас? – проговорил гнусавый немолодой голос. – Доигрались, да?

– Вас, извините, как по имени-отчеству зовут? – осведомился Геша.

– Нас, извините, Василием Ивановичем, – отозвался гнусавый.

– О, прямо как Чапаева! Так вот, Василий Иванович, давайте без воспитательной работы обойдемся! Врач был, констатировал смерть от сердечной недостаточности, сказал – бывает!

– Бывает! – заворчал гнусавый. – У молодых вообще сердца не бывает! С чего это ей… от сердца-то…

Я незаметно приоткрыла один глаз и взглянула на пришельца.

Это был плотный сутулый дядька в милицейской форме, с кирпичной физиономией – то ли от работы на свежем воздухе, то ли от приверженности к крепким напиткам.

– Тебя как звать? – прогнусавил Василий Иванович.

– Меня вот, например, Петька, – сообщил Геша под восторженное хихиканье маленькой блондинки, – а ее – Анка… она у нас, понимаете, пулеметчица…

– Так вот, Петя, – поучительным тоном проговорил гнусавый, – у меня сын такой, как ты, и если бы он…

– Василий Иванович! – перебил его Геша. – Я же вас просил – без воспитательной работы! У нас уже врач был, свидетельство о смерти по всем правилам оформлено…

Разговор пошел по второму кругу.

– Это еще разобраться надо, какой такой врач и как он все оформил! Иногда такие артисты попадаются…

– Это вы, само собой, разберетесь… а как насчет того, чтобы помянуть покойницу?

– Да мне не положено… – засмущался Василий Иванович. – Я ведь на работе…

– Ну и что, если на работе? Это не по-христиански выходит! Вы ведь русский человек?

– Само собой!

– Тогда непременно должны помянуть!

– Ну, ежели так… маленько… чисто для порядку…

– Само собой!

Раздалось громкое бульканье, я снова приоткрыла глаз и увидела, как милиционер лихо опрокинул стакан дорогого виски, крякнул и занюхал рукавом.

– А теперь, может, вы хотите на покойницу взглянуть? – не унимался Геша. – Поближе, так сказать, познакомиться?

– Не взглянуть, – строго поправил его милиционер. – Не взглянуть, а произвести визуальный осмотр! И это не мое, к примеру, личное хотение, а по закону так положено!

Он встал и направился ко мне.

Паркет поскрипывал под его тяжелыми уверенными шагами.

Я замерла и даже перестала дышать.

Милиционер вместе с Гешей подошел и остановился надо мной, тяжело сопя. И можете себе представить, что в этот миг у меня жутко зачесалось в носу. Ну, просто как назло!

– Молоденькая какая! – вздохнул Василий Иванович. – Что ж вы, ироды, делаете?

– Смерть, Василий Иванович, она не разбирает! Она приходит внезапно… так сказать, нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь! – проговорил Геша и понизил голос: – А вот я вам могу посильную материальную помощь оказать. На воспитание сына. Или на другие хозяйственные надобности. Пока мы тут с вами… один на один, без свидетелей. Она, я думаю, не в счет…

Послышался звук, который ни с чем нельзя перепутать, – шуршание купюр.

Милиционер крякнул, вздохнул и произнес задумчиво:

– Ну, ежели у вас врач уже был и бумаги как надо оформлены…

– Оформлены, Василий Иванович, непременно оформлены! Вот ведь они, бумаги эти!

В носу чесалось немыслимо. Я подумала, что будет с милиционером, если я сейчас чихну… и с трудом удержалась.

– Ну, если все в порядке… ладно, что ж, я тогда не против… сейчас, подпишу вот тут… Паспорт у нее есть?

– Так нету! – Геша развел руками. – Эти бабы никогда документов с собой не носят!

– Ладно, потом в морг принесете, и все, что скажут…

На этот раз зашуршали не деньги, а бумаги – документы, свидетельствующие о моей безвременной кончине.

Я снова подумала, что делаю явную глупость… но вспомнила Димыча и Мальдивы и не подала признаков жизни.

Василий Иванович напоследок выдал еще какую-то дурацкую проповедь насчет того, что трезвость – норма жизни, а пьянству и тем более наркомании – бой, и удалился восвояси.

Я перевела дыхание и первым делом почесала нос.

– Все о’кей! – прошептал вернувшийся Геша. – С санитарами проще будет, они за деньги что хочешь сделают!

Оказалось, что мент Василий Иванович был настолько любезен, что сам позвонил в морг и велел срочно вывозить покойницу, а то бы мы санитаров до утра прождали.

Этих было двое – один наглый, с черными кольцами волос и хитрым цыганским взглядом, второй – помоложе и поскромнее на вид, он все больше молчал. Геша сразу же взял быка за рога, отозвал цыганистого, которого звали Николаша, в сторонку и зашептал ему что-то на ухо.

– Чего?! – Николаша отшатнулся. – Да ты, парень, с дуба рухнул? Мы ж на работе, а это подсудное дело!

Геша снова зашептал ему на ухо, а потом показал деньги. При виде такой суммы глаза у Николаши зажглись ярким светом, он почесал в затылке и сказал, что он-то бы согласился, но вот напарник его, Вова, человек очень принципиальный. Геша показал Вове его часть денег, но Вова стоял насмерть – никак нельзя, опасно.

Пришлось прибавить, и Вова преодолел свои опасения.

– В случае чего – мы знать ничего не знаем! – твердо сказал Николаша. – Документы все в порядке, мы ее и забрали.

– Вы, главное, ее в покойницкую определите! – суетился Геша. – Деньги отработайте!

– Ой, плохо! – вспомнил Вова. – Сегодня же Кондратьевна дежурит!

– Ладно уж, Кондратьевну я на себя возьму!

С этими словами Николаша ловко положил меня на носилки и прикрыл серой простыней, от которой воняло дезинфекцией.

– Не боись, – сказал Вова тихонько. – Она чистая, мы сегодня первый рейс делаем.

И на том спасибо!

Пожилой водитель труповозки курил возле машины.

– Куда вы ее головой-то вперед пихаете? – заворчал он. – Никакого к покойнице уважения…

– Не пыли, Васильич, не в церкви! – хохотнул кто-то из санитаров, кажется, Николаша. – Ничего с этой покойницей не сделается!

– Отчего померла-то? – полюбопытствовал водитель.

– Да написали, что от сердечной недостаточности, – объяснил Николаша. – А только я думаю, что передоз.

– Ясное дело, – вздохнул водитель, – с чего это у молодых вдруг сердце отказывает? Перекололась или перенюхалась. Ох ты, господи, что люди сами с собой делают!

– Уж это точно, – фыркнул Николай, осторожно устанавливая носилки в машине.

– А что это вы такие веселые? – с явным подозрением спросил водитель. – Успели уже принять? У людей горе…

– Да какое горе! – вступил в беседу второй санитар. – Они уж поминки справляют!

Водитель выругался сквозь зубы и рывком тронул машину с места, отчего я, зазевавшись, едва не слетела с носилок. Санитары без особенных церемоний водворили меня на место и бросили сверху колючее жесткое одеяло. Водитель, к счастью, ничего не заметил. Ехали недолго – в Третью городскую больницу, санитар Геше сказал, что она сегодня дежурная. Я понятия не имела, где там морг, да и какая разница? С приятелями мы договорились, что они будут ждать меня утром возле больницы на машине, а кто-то один принесет одежду к моргу, потому что на мне, кроме джинсов и тоненького свитерка, ничего не было, даже носков, не говоря уж об обуви.

Машина притормозила у шлагбаума, водитель крикнул что-то дежурному, и мы въехали на территорию больницы. Водитель привычно помянул матушку, объезжая лужи на разбитом асфальте, Николаша от толчка подпрыгнул и стукнулся головой.

– Не дрова везешь, Васильич! – рявкнул он. – Люди ведь!

– И где тут люди? – невозмутимо ответил Васильич. – Одни покойники.

– А мы?

– А вы не люди, вы нехристи, – обстоятельно разъяснил водитель. – Разве ж нормальный человек на такую работу устроится?

– А сам-то! – обиделся Николаша.

– Я – при машине, покойников не касаюсь…

Чувствовалось, что разговоры такие ведутся между ними часто и собеседники привыкли, отвечают друг другу по инерции, без особенной обиды. Машина развернулась и встала. Санитары споро подхватили мои носилки и вынесли на улицу, потом заскрипела дверь, и даже через одеяло пахнуло ужасным запахом – сладковатым, тошнотворным и еще какой-то ядовитой химией.

– Раиса Кондратьевна! – уважительно крикнул Николаша. – Принимайте жмурика!

– Сколько раз говорила, – раздался рядом низкий хриплый голос, – при мне покойников никак не обзывай. Надо говорить – тело…

– Да какая разница? – тараторил Николаша. – Что это вы, Раиса Кондратьевна, вечно ко мне придираетесь, вечно прикапываетесь. То не так и это не этак!

Между делом они ловко переложили меня на ка – талку, причем я замерла, вытянувшись и прижав руки плотно к телу, чтобы не болтались. Голоса Николаши и неизвестной мне Раисы Кондратьевны отдалились, слышалось только пыхтение Вовы. Вот скрипнула дверь, каталка протряслась по металлическому настилу и остановилась.

– Приехали! – шепотом сказал санитар. – Конечная, просим освободить вагоны!

В большом помещении было темно, только далеко в стороне под потолком светила лампочка вполнакала в самодельном жестяном абажуре. И в этом неверном слабом свете я разглядела столы, прикрытые белыми простынями. Простыни были короткие, столы тоже, так что торчали голые ноги, и у некоторых были привешены к большому пальцу картонные бирки. Мне стало жутко.

– Полезай сюда! – Вова кивнул на ближайший стол, соседний с ним был занят огромным, как гора, телом. – Раздевать я тебя не буду, Кондратьевне скажу, что все тип-топ, она не придет проверять. А уж если придет, то сама с ней разбирайся, мы ни при чем…

Я покосилась на фиолетовые босые ноги на соседнем столе и совсем пала духом.

– Поздно пить боржоми, – наставительно сказал Вова, – когда почки отвалились. Раньше надо было думать, во что вляпалась. Ну, бывай, не поминай лихом.

Он прикрыл меня простыней и вышел, прихватив одеяло, поскольку оно подотчетное, и Васильич с него голову снимет, если казенная вещь пропадет.

Еще некоторое время был слышен гогот Николаши, потом хлопнула дверь, видимо, санитары отправились продолжать трудовую вахту. Я было забеспокоилась, что теперь Кондратьевна явится проверять покойницкую, но никого не было. И то правда – кому охота по собственной воле лишний раз на покойников смотреть?

Лежать на столе было жестко и унизительно, и я села, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Было холодно. Температура, конечно, не минусовая, но все же морозцем пробирает. Может быть, побегать между столами? Нет – страшно. Я повертела головой, стараясь не глазеть лишний раз на покойников, чтобы не расстраиваться. На противоположной стене я заметила часы. Вот интересно, для кого они здесь висят и показывают время? Покойникам-то спешить некуда. Мне, кстати, тоже, потому что если часы не врут, показывая четверть второго, то сидеть мне тут осталось… шесть часов, сорок пять минут. В восемь утра придут сотрудники, раскроют все двери, можно будет выскочить незаметно. Если, конечно, я доживу до утра в таком холоде.

Делать было совершенно нечего, было зябко и пахло какой-то химической гадостью, кажется, формалином. Я понятия не имела, что это такое, но, наверное, это он и есть.

Мозги мои еще не совсем смерзлись, напротив, от холода я окончательно протрезвела, и теперь в голове появились совсем неутешительные мысли. В основном душу мою тревожили два вопроса: что я тут делаю и для какого беса мне это нужно? И еще вопрос: как же я дошла до жизни такой?

Это же надо такое придумать – сама, по собственной воле я очутилась в покойницкой! И теперь могу:

а) простудиться и заболеть воспалением легких;

б) умереть от разрыва сердца, если какой-либо из покойников пошевелится;

в) просто сбрендить с ума от страха и одиночества;

г) получить от Кондратьевны хорошую взбучку, если она меня разоблачит, а кстати, эта тетка, судя по всему, серьезная, может и в милицию меня сдать.

Я задумалась, какой из четырех вариантов лучше. Выходило, что все хуже. Тогда второй вопрос: зачем я это сделала? Чтобы полететь с Димычем на Мальдивы? Не слишком ли дорогая цена за две недели отпуска? То есть про Мальдивы я узнала уже после того, как завелась с этим треклятым моргом, Димыч, гад, все держал в себе, видно, прикидывал, кого ему выбрать в спутницы. И Мальдивы эти нужны мне были только для того, чтобы окучить Димыча по полной программе – ласки, пляски и ежедневный офигительный секс, так, чтобы в конце отпуска он полностью уверился, что я – женщина, созданная для него, во всяком случае, хотя бы на время. Хоть на несколько месяцев. Потому что мне очень нужен кто-то постоянный, который будет меня содержать. Димыч на эту роль подходит лучше других – во-первых, он мне нравится, он красивый и обаятельный, а еще он всегда при деньгах, его отец в Москве – какая-то шишка, поэтому сыночку ни в чем нет отказу.

Мать пригрозила, что с будущего месяца вообще прекратит давать мне деньги. Разумеется, это с ее стороны только пустые угрозы, уж я-то знаю, как приструнить свою мамочку, но заметно урезать мое ежемесячное содержание она вполне может.

Да если на то пошло, разве ж это деньги – то, что она вынимает с недовольной физиономией из своего портмоне и протягивает мне двумя пальцами, как будто я бомж у метро – на, мол, и помни мою доброту.

Может быть, кто-то посмотрит на меня косо и укорит, что я, взрослая девица двадцати двух лет от роду, живу на деньги старушки-матери. Я вас умоляю: моя мамочка иногда при надлежащем освещении выглядит едва ли не лучше меня, во всяком случае, сейчас уж точно. Это во-первых, а во-вторых, мать моя никогда в жизни сама не зарабатывала денег. Она всегда жила за счет мужчин. И очень этим гордилась, всегда приводила себя в пример, как умную, практичную и удачливую женщину. Не подумайте плохого – мамочка женщина приличная и каждый раз выходила за очередного мужчину замуж. Кажется, мужей у нее было пять. Или шесть, что-то я сбилась со счета.

Самое интересное, что среди этих пяти (или шести) не оказалось моего отца. Да-да, вот как раз за ним-то мамочка замужем и не была. Я его вообще никогда не видела. И бабушку я не помню, поскольку они были с матерью в ссоре и не встречались. Больше у нас родственников не было, так что волей-неволей приходилось мне общаться с мамочкиными мужьями. Но не так чтобы близко. С трудом вспоминаю первого, он отпал, когда мне было года четыре. А до этого он часто выпивал, называл меня дочкой и упорно качал на колене, всерьез полагая, что мне это нравится. Потом был не то дальнобойщик, не то какой-то наладчик – он вечно торчал в командировках и зарабатывал, по рассказам мамочкиных подруг, большие деньги. По моим воспоминаниям, он больше всего на свете любил свою личную машину – подержанные «Жигули». Все свободное время он проводил возле нее в гараже и часто брал меня с собой, так что годам к десяти я полностью усвоила особенности устройства автомобиля, знала названия всех деталей и инструментов и даже сама могла зачистить свечи и проверить зажигание. После развода с этим товарищем у нас с мамочкой осталась двухкомнатная квартирка в спальном районе.

Потом был, кажется, какой-то начальник, иногда мамочка ездила на его служебной машине, потом – кто-то с телевидения, не то редактор, не то режиссер, он вечно являлся домой за полночь, да еще приводил с собой компанию таких же, как он, возбужденных и голодных приятелей. Он водил меня на телестудию, мне разрешали болтаться по коридорам и заглядывать во все двери. Иногда брали в передачу, где требовалась массовка. Или режиссер был до начальника, и мать развелась с ним, не в силах выносить эти еженощные бдения? Не помню.

Надо отдать должное моей матери: из каждого замужества она выходила не только без потерь, но и с прибылью. И к пятому (или к шестому) походу в загс она была в отличной форме, здорова и полна сил, а также имела прилично отремонтированную и обставленную трехкомнатную квартиру, пару норковых шубеек и кое-какие драгоценности – не бриллианты, конечно, но все же не дешевый ширпотреб. И это при том, что, как я уже говорила, мамочка ни дня в своей жизни не работала. Насчет домашнего хозяйства она тоже не слишком заморачивалась, говорила всем, что занимается воспитанием дочери, то есть – моим, но на самом деле она упорно и целеустремленно занималась собой. Я-то хорошо знаю свою мать и уверена, что единственный человек, который ей интересен, – это она сама. С собой ей никогда не скучно, о себе она готова заботиться сколько угодно, удовлетворять все свои бесчисленные капризы и тратить на себя, любимую, все деньги, какие есть. Вот в этом мы с мамочкой очень похожи. Внешне, кстати, тоже.

Только у меня денег нет.

Все началось с ее последнего замужества. Мамочка очень постаралась – ведь после сорока лет шансы найти приличного и богатого мужа катастрофически уменьшаются. И вот в квартире появился мордатый такой тип по имени Валера, упакованный по полной программе. Костюмы у него были все фирменные, ботинки дорогущие, итальянские, на руке – золотой «Ролекс», а под окном – «Лексус». Чем-то сумела его мамочка привлечь – не зря до этого долго тренировалась, и к пятому (или шестому) замужеству приобрела сноровку.

Молодые расписались, и Валера утвердился в нашей квартире. И тут все и случилось. Вроде бы я повода не давала, да и Валера ко мне не вязался, он вообще дома бывал нечасто – какой-то у него имелся бизнес, я подозревала, что полукриминальный.

Однако то ли мамочка зорким оком что-то такое заметила, то ли рассудила по-житейски, что ни к чему молодой привлекательной девушке маячить перед глазами ее мужа, и решила подстраховаться, то есть выпереть меня подальше, с глаз долой. Мы начали ежедневно скандалить – она сама цеплялась ко мне без всякого повода. Выселить меня из квартиры она не могла – куда бы я делась? – так что мамочка просто регулярно орала, чтобы я слезла наконец с ее шеи.

– Но позволь, – удивилась в первый раз я, – уж на твоей-то шее я никогда не сидела! Мы вместе с тобой сидели на шее у твоих мужей, но они-то вроде ко мне претензий не имеют…

Действительно, все четверо (или пятеро) относились ко мне неплохо.

Тут она окончательно озверела, покраснела вся и затопала ногами, из чего я сделала вывод, что нынешний ее муж ко мне претензии имеет: не желает он меня содержать. В общем, это его право, хотя, возможно, мать преувеличивала.

– Иди работать! – угрюмо высказалась она.

– Угу, – обманчиво спокойным голосом согласилась я. – И куда? И кем? Продавцом в продуктовую лавочку, на грошовую зарплату? Секретаршей в крошечную фирмочку, где всего-то сотрудников три человека, из которых две – законченные стервы, а начальник норовит с первого дня уложить тебя в постель? Ты прекрасно знаешь, что твоими заботами я ничего не умею делать!

Это чистая правда: мамочка хоть и занималась моим воспитанием, но только на словах, а на деле думала, что я пойду по ее стопам: буду устраивать свою жизнь за счет мужчин и никакое образование мне не понадобится. То есть сначала-то она взялась за дело с жаром – в пять лет записала меня в бассейн, на фигурное катание и в музыкальную школу. На катке я на первом же занятии расшибла коленку, в бассейне наглоталась хлорной воды. Мать была настроена спокойно. «Не хочешь – не надо!» Коньки были забыты, плавать я все же научилась, но на этом дело и кончилось. Фортепьяно мне осточертело через месяц. Вместо того чтобы уговорить меня, прикрикнуть, отлупить, наконец, и заставить ребенка заниматься хоть чем-то, мамочка отмахивалась, поскольку ей самой было лень меня заставлять. Таким образом, постепенно выпали из моей жизни: английский и французский языки, теннис, бальные танцы, театральный кружок и художественная фотография. К этому времени я достаточно подросла и научилась ловко увиливать от всевозможных занятий и от работы по дому. Мать окончательно махнула на меня рукой и решила, что дочка устроит свою жизнь подобно ей, с помощью мужчин.

То ли время сейчас другое – мужчины поумнели и не спешат связать себя узами брака, то ли я просто не обладаю материнскими способностями, но с замужеством у меня ничего не получалось. Да и где его найдешь – холостого обеспеченного человека? Уж не в ночном клубе и не в ресторане. Это мать мне все время твердила. И еще: я ужасно брезглива и не могу спать с мужчиной, который мне неприятен. Так что все старые жирные козлы и мордатые братки с пудовыми кулаками и отвратительными манерами отпали сразу же. Не желаю я, чтобы близкий мне мужчина напивался как свинья, а потом, озверев, таскал меня за волосы по всей квартире или макал головой в унитаз (одна девчонка из нашего двора именно так проводит время со своим муженьком, правда, утром, проспавшись, он обращается с ней ласково и делает дорогие подарки). Так что и с замужеством, и с работой у меня были большие проблемы.

По мнению матери, у меня отвратительный характер: я злая, несдержанная, быстро впадаю в ярость и могу наговорить лишнего, о чем потом, кстати, нисколько не жалею. Возможно, мамочка преувеличивает, у нее самой характер – не сахар, тому пример – пять мужей (или шесть). От хорошей и ласковой жены никто по собственной воле не уйдет. Последний вывод я сделала чисто теоретически.

Короче, скандалы наши возникали все чаще и занимали все большее время. И тут вдруг оказалось, что умерла какая-то мамочкина старая тетка, о которой я и понятия не имела, и оставила ей однокомнатную квартиру. Мать мигом переоформила квартирку на меня, купила дешевенький диван, потому что поломанную теткину мебель пришлось выбросить, и отдала свой старый холодильник. И дала понять, что на этом считает свой родительский долг по отношению ко мне выполненным. А чтобы я, окончательно оголодав, не являлась к ней в дом, мать раз в месяц дает мне денег – на еду и оплату коммунальных услуг. И то она каждый раз твердит, что вовсе не обязана это делать и что терпение ее скоро лопнет.

Вот почему я так вцепилась в Димыча – это хоть какой-то шанс некоторое время пожить по-человечески. И все у нас вроде бы складывалось неплохо, но тут влезла Лизка Веселова, чтоб ей в солярии сгореть до угольев и в сауне перегреться!

При мысли о теплой сауне или, еще лучше, о русской парной бане, где пахнет свежим березовым паром, мне стало так холодно, что все кости свело судорогой. Наглые настенные часы показывали, что прошло всего пятьдесят пять минут с того времени, как меня сюда определили. Да они что, издеваются?!

Я проделала несколько гимнастических упражнений, но стол ужасно скрипел, я испугалась, что меня услышит добросовестная Кондратьевна, и перестала.

Холод пробирал до костей. Господи, ну что я тут делаю? Да так ли уж нужен мне этот Димыч? И с чего я взяла, что у нас с ним сложилось бы что-то серьезное? Подумаешь, переспали раза три! Как говорится в известном анекдоте, это вовсе не повод для знакомства! И как хорошо было бы сейчас очутиться в своей собственной квартирке! Напиться обжигающего чаю с вареньем и залезть в ванну! Ванна у меня в ужасном состоянии, но вода-то горячая идет!

Я спрыгнула со стола и сделала несколько приседаний. Движения немного согревали, однако ужасно противно было стоять босыми ногами на грязном цементном полу, так что пришлось снова сесть на стол. Я совсем приуныла, но тут раздался стук в дверь, кто-то кричал хриплым басом, Кондратьевна отвечала ворчливо, что сейчас идет и что вот подождать две минуты не могут. Я улеглась на опротивевший стол и аккуратно накрылась простыней.

Судя по голосам, санитары были другие – невыспавшиеся и злые. Они привезли двоих после аварии. Слава богу, Кондратьевна указала им самый дальний от меня угол. Но включила свет, так что я невольно сжалась под простыней. Однако никто не обратил на меня внимания, у них своих забот хватало.

– Кондратьевна, – ныл один голос, – ну налей спиртику для поддержания тонуса… замерзли, как негры в Антарктиде, а нам еще целую смену мучиться…

– Спирта не дам! – твердо произнес голос Кондратьевны. – А вот чаю могу налить для поддержания тонуса. Да и согревает чай лучше всякого спирта.

– Чай не водка – много не выпьешь… – разочарованно протянул голос.

– Некогда нам тут с тобой чаи гонять! – рыкнул второй санитар, и дверь хлопнула.

Снова все затихло. Свет в покойницкой погас. Я выждала еще минутку и села на своем столе, обхватив колени.

Холод был жуткий, у меня буквально стучали зубы. Давно уже выветрился весь хмель, а с ним и тепло из организма.

Надо сваливать… если я проторчу здесь не то что до утра, а хоть бы еще час – стопроцентно схлопочу воспаление легких!

Тут я представила себе торжествующую Лизку… представила, что она полетит с Димычем на Мальдивы… В конце концов, черт бы с ними со всеми! Надо же, во что меня втянули!

Теперь зубы мои заскрипели от злости. И вроде бы от той же злости даже стало немножко теплее.

Так я провела еще полчаса, попеременно то стуча зубами от холода, то скрипя ими от злости, но наконец не выдержала, слезла со стола и подкралась к двери.

Дверь была прикрыта неплотно, я еще расширила щелку и осторожно выглянула.

Через эту щелку мне была видна небольшая комната. Пара стеллажей, узенькая кушетка и холодильник. За письменным столом сидела высокая строгая женщина средних лет – надо полагать, та самая знаменитая Раиса Кондратьевна. На столе перед ней горела лампа под зеленым абажуром, возле стола стоял масляный радиатор. На этот-то радиатор я смотрела с завистью.

Как ей, наверное, тепло! А она, зараза, еще кутается в шерстяной платок!

Незаметно мимо этой тетки не проскочишь. Входная дверь, единственный путь на свободу, находится прямо у нее за спиной. А если она меня увидит – еще, пожалуй, в обморок грохнется… хотя по ней не скажешь, что она такая слабонервная! А если даже и упадет в обморок, мне наплевать, еще даже и лучше – не будет мешать! В любом случае дольше терпеть холод покойницкой я просто не в состоянии… Хоть босиком домой побегу!

Я уже собралась было распахнуть дверь и выскочить наружу, как вдруг раздался громкий требовательный звонок.

Тетка в платке поднялась, подошла к входной двери, наклонилась к глазку и спросила недовольным голосом:

– Ну, кого там еще черти принесли?

– Открывай, хозяйка! – послышалось из-за двери. – Принимай еще одного постояльца!

Женщина привычно дернула засов, распахнула железную дверь.

В маленькую комнатку ввалились двое здоровенных мужиков в белых халатах. Один из них нес сложенные носилки.

– Эй, а вы из какой бригады? – забеспокоилась тетка. – И где ваш покойник? И где документы на него?

– Насчет покойника не беспокойся! – пробасил один из пришельцев. – Покойник сейчас будет, а документы – вот они!

С этими словами он вытащил из кармана небольшой темный флакон и брызнул чем-то в лицо тетке. Та охнула и рухнула на кафельный пол.

Мужчина наклонился, подтащил женщину к столу и привалил к нему, как мешок картошки.

– А теперь – быстро! – проговорил он, повернувшись к своему спутнику.

Уж на что мне было холодно в мертвецкой, но тут я еще больше похолодела от страха.

Только что на моих глазах убили человека… если даже не убили, а только временно отключили – все равно, это наверняка самые настоящие преступники, а я – свидетель… а свидетели, как известно, долго не живут. Как только они меня обнаружат – моя песенка будет спета. Из поддельного трупа я превращусь в самый что ни на есть настоящий… тем более что даже свидетельство о моей смерти уже оформлено!

В общем, доигралась, девочка!

Все эти мысли заняли какую-то долю секунды.

Двое злоумышленников двигались прямо ко мне. То есть к двери покойницкой. Еще несколько секунд – и они меня увидят, и тогда…

Я отлетела от двери, завертелась на месте – куда спрятаться?

Никаких тайников и укрытий в мертвецкой не было, только металлические столы с покойниками…

И тут до меня дошло: единственный способ спрятаться здесь – это снова прикинуться трупом.

Во всяком случае, до сих пор это у меня неплохо получалось. Мне удалось ввести в заблуждение мента Василия Ивановича и даже эту тертую тетку из морга… упокой, Господи, ее душу… А может, она жива, ее только отключили на время? Но зачем? Что им тут понадобилось? Наркотики? Вряд ли они тут есть. Что можно взять в морге, кроме покойников?

Напряженно размышляя, я молниеносно вскарабкалась на свой прежний стол, ставший уже родным, натянула на себя жесткую простыню и замерла.

Буквально в ту же секунду дверь мертвецкой со скрипом распахнулась, и на пороге послышались шаги.

– А, черт! – прошипел один из вошедших, споткнувшись. – Темно, как у негра в заднице! Где тут выключатель?

После нескольких секунд возни раздался щелчок, и мертвецкую залил ослепительный холодный свет.

– Холод, как на Северном полюсе! – проговорил тот же голос.

– А ты что хотел – в баньке с покойниками попариться? – насмешливо перебил его второй. – Ладно, кончай базарить, делаем дело и уходим!

Судя по доносившимся до меня звукам, пришельцы обходили столы с мертвецами, разглядывая обитателей морга.

– Этот не годится… – бормотал самый разговорчивый, – это вообще мужик… слышь, Костян, а может, вот эта подойдет?

– Ты что, Лимон, белены объелся? Она же негритянка!

– Ну, какая негритянка? Она же светлая!

– Может, мулатка… или после смерти так потемнела… кончай дурью маяться! Ищи как следует!

– Да уж третий морг обходим, а все ничего нету! Ну, вот эта точно подойдет!

– Лимон, я тебя щас на сервелат пущу! Ты меня что – нарочно злишь? Это ведь старуха!

– Ну, никак на тебя не угодить! Та – негритянка, эта – старуха… Да черта ли их разберешь, покойников… – бухтел невидимый Лимон.

С каждой секундой шаги приближались ко мне, и наконец наступило страшное мгновение: один из преступников остановился возле меня, сдернул с моего лица простыню…

Я замерла и даже задержала дыхание.

Вот сейчас они поймут, что я живая, и тогда…

– Вот блин! – раздался надо мной изумленный голос. – Костян, ну-ка, погляди!

Все. Моя песенка спета. Я чуть не потеряла сознание от страха.

– Ну что еще? – недовольно проговорил второй бандит. – Опять какую-нибудь старую швабру нашел?

– Да говорю тебе – погляди сам!

Рядом со мной раздались шаги, и второй голос, принадлежавший неведомому Костяну, удивленно выдохнул:

– Ну, ни фига себе! До чего же похожа! Не увидел бы сам – не поверил бы!

– Ну вот! – засуетился первый. – А ты все ворчал! Ну что – годится?

– Еще бы не годится! Забираем ее и сваливаем!

– Ты только посмотри, – опять проговорил Лимон. – Прямо как живая!

Я снова напряглась. Однако Костян не собирался попусту тратить время:

– Кончай базарить! Живая – неживая… Давай мешок, и сваливаем отсюда, пока еще кто-нибудь не подвалил!

Меня грубо повернули на бок, подложили жесткий пластиковый мешок, натянули его на меня и застегнули «молнию» снизу доверху. Теперь я чувствовала себя колбасной нарезкой в вакуумной упаковке.

В новом положении был один плюс: теперь можно было открыть глаза и не так старательно изображать труп. Достаточно было просто не шевелиться.

Однако минусов имелось гораздо больше.

Во-первых, хоть я и открыла глаза, но в мешке было совершенно темно, ровным счетом ничего не видно. С таким же успехом можно было глаза и не открывать. Во-вторых, пластик был жесткий и холодный. А самое главное – в мешке было трудно дышать. Воздух туда едва просачивался сквозь крошечное отверстие на краю «молнии».

Кроме того, не прошло и секунды, как мешок с его содержимым (то есть со мной) подняли сильные мужские руки и куда-то потащили. Причем несли меня очень неосторожно, то и дело обо что-то задевая. Как будто они несли не живого человека, а… впрочем, они же действительно уверены, что несут покойника, которому уже на все наплевать!

Меня вытащили из мертвецкой, за нами захлопнулась дверь морга, потом я услышала совсем рядом звук работающего автомобильного мотора, и меня бросили на жесткий и холодный пол. Судя по всему, это был пол микроавтобуса или «Газели», раз уж мы все туда поместились.

Через несколько секунд мы куда-то поехали.

Во всем этом был только один плюс: здесь было немного теплее, чем в морге.

Машина то и дело резко поворачивала, не снижая скорости, из-за этого я перекатывалась по жесткому полу и скоро отбила себе все бока. Перекатившись в очередной раз, я налетела на чьи-то ноги. Тут же тяжелый ботинок пнул меня в живот, оттолкнув в другой конец кузова.

– Нехорошо как-то, – раздался рядом знакомый голос одного из похитителей. – Ты, Костян, с покойницей не по-человечески обходишься… разве можно покойника ногами пинать… а если бы тебя кто так, ногами… тем более, говорят, до девятого дня ее душа тут еще, поблизости обретается…

– Слушай, Лимон, ты меня уже достал! – отозвался второй. – Она же мертвая, ей уже все равно, хоть на куски ее режь, хоть сапогами топчи!

– А ты если помрешь – тебе все равно, как с твоим трупом будут обращаться? Хоть и сапогами? Все равно, похоронят по-человечески или в выгребную яму кинут?

– Все, достал! Еще слово скажешь – вернусь в тот морг и тебя там оставлю… вместо этой, на хранение! Вот тогда на своей шкуре узнаешь – все равно или не все равно!

Лимон замолчал, на какое-то время в машине наступила тишина, и в мою голову полезли ужасные мысли. Кто эти люди? Зачем им мой труп? То есть я-то еще жива… тьфу, совсем запуталась. Зачем им покойница? Ведь они сами сказали, что проверили уже третий морг, стало быть, искали кого-то подходящего. И это же надо такому случиться, что подошла им именно я! Вот уж везет мне сегодня! Во всяком случае, так просто сдаваться я не собиралась. Там, в морге, я не успела своих похитителей как следует разглядеть, но, судя по всему, ребята они серьезные, шутить не любят. И чужих шуток тоже не понимают. Так что, если я сейчас объявлюсь живой, вряд ли они меня выпустят из машины. Надо ждать удобного случая, чтобы удрать.

Скоро повороты закончились, теперь мы ехали по прямой, заметно прибавив скорость, наверное, выбрались на загородное шоссе.

Меня явно везут куда-то за город. Куда именно – я понятия не имела, но самое главное – совершенно не понимала, зачем.

Вдруг болтливый Лимон снова подал голос:

– Надо же, как нам повезло! Я и не верил! До чего же она похожа на Викторию Сергеевну! С учетом, конечно, что покойница, с учетом, что лицо синее, опухшее, а так – прямо копия…

– Нет, Лимон, я с тобой больше не работаю! Так и скажу Паяльнику – с кем угодно меня ставь, только не с Лимоном! Ты своими разговорами мертвого и то достанешь!

– А чё я сказал-то? Я только и сказал, что повезло, нашли трупешник очень подходящий…

– Ладно, все… слава богу, подъезжаем!

Машина снова свернула, снизила скорость и остановилась.

Водитель посигналил, негромко загудел какой-то мотор – видимо, открылись ворота.

Мы снова тронулись, но на этот раз проехали совсем немного и остановились уже окончательно.

Меня подняли, взвалили на носилки и куда-то понесли.

– Вот, говорят, покойники тяжелее живых, – снова раздался рядом голос Лимона. – А эта девка вроде не очень тяжелая…

– Не тяжелая? – фыркнул Костян. – Может, тогда ты ее один понесешь? А я пока покурю…

Лимон тут же замолчал, и меня потащили дальше.

Скрипнула открывшаяся дверь, носилки наклонились – видимо, теперь они несли меня вниз по лестнице. Я начала медленно сползать к нижнему краю носилок.

– Ты, чем болтать без конца, лучше неси как следует, а то сейчас уронишь свою покойницу! – недовольно проворчал Костян.

Носилки выровнялись, спуск прекратился, и меня грубо сбросили на твердый холодный пол. Я едва сдержала стон.

Прозвучали удаляющиеся шаги, хлопнула дверь, и наступила глубокая, ничем не нарушаемая тишина.

Тишина и холод.

Кажется, здесь было еще холоднее, чем в морге.

Кроме того, если в морге я хотя бы могла свободно дышать, здесь я едва не задыхалась в своем мешке.

Я поняла, что наконец осталась одна и, если не хочу умереть от переохлаждения или от удушья, нужно как-то отсюда выбираться. И вообще, сделать хоть что-то для своего спасения. Потому что неизвестно, для чего меня сюда привезли, но уж точно, что ничего хорошего меня впереди не ждет.

В первую очередь нужно выбраться из мешка.

Однако легко сказать, но гораздо труднее сделать.

Мешок был довольно узкий. Конечно, я вовсе не толстая, поместилась в нем легко, но это не значит, что я могла внутри этого мешка заниматься художественной гимнастикой и бальными танцами. Кое-как я сумела согнуть руку и дотянуться изнутри до «молнии», но чертов замок никак не поддавался. Как я ни тянула его, как ни подталкивала, «молнию» не открыть. Наверное, ее можно расстегнуть только снаружи, взявшись за язычок. Ну да – ведь эти мешки предназначены для перевозки покойников, и вряд ли кому-то приходило в голову, что их будут открывать изнутри…

Мне еще повезло, что первая бригада санитаров, бывшая в курсе нашей дикой затеи, не связала меня, как положено это делать с настоящими трупами перед отправкой их в морг, по рукам и ногам и не примотала мне челюсть к затылку. Иначе вряд ли бы я в морге вообще выжила, во-первых, а во-вторых, бандиты бы меня застали в виде уже самого неподдельного трупа.

Во всем этом был один плюс: кувыркаясь внутри мешка, я немного согрелась от затраченных усилий.

Я снова вытянулась на полу, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. При этом что-то больно кольнуло меня в зад.

Я сместила руку в том направлении и нащупала на заднем кармане джинсов английскую булавку, приколотую там от сглаза. Кое-как отстегнув ее, я протиснула руку обратно, высунула булавку из мешка, с трудом зацепила бегунок «молнии» и попыталась при помощи этого подручного средства сдвинуть его с места.

Никогда не думала, что моя жизнь будет зависеть от того, смогу ли я расстегнуть самую обычную «молнию»!

После нескольких минут немыслимых усилий бегунок сдвинулся на несколько миллиметров, потом дело пошло быстрее, и наконец я смогла просунуть руку в образовавшийся просвет. Дальнейшее заняло несколько секунд. Я наконец смогла расстегнуть проклятую «молнию», выбраться из мешка и вздохнуть полной грудью…

И оглядеться по сторонам.

Я находилась в большом бетонном подвале. Точнее, в полуподвале – под самым потолком этого помещения были маленькие окошечки, находившиеся на уровне земли и забранные снаружи решетками. Благодаря им в моем подвале было не совсем темно.

Кроме меня, здесь были разные садовые инструменты и инвентарь: грабли, лопаты, корзины, лейки, секаторы… еще стояли картонные коробки и ящики. Ознакомившись с их содержимым, я обнаружила в коробках семена и луковицы растений, а ящики были наполнены землей. Я такие видела в детстве на даче у своей подружки, поэтому сообразила, что в этих ящиках хранятся до весны клубни георгинов и других цветов.

Короче, мой хладный труп положили в кладовую садовника, как в самое холодное место в доме.

Не обнаружив в подвале ничего полезного, я направилась к выходу, решив срочно делать отсюда ноги, но сперва раздобыть на эти ноги хоть какую-то обувку. На дворе сентябрь, долго ли я босиком пробегаю? И неизвестно, как далеко меня завезли за город, хорошо бы куртешку какую-нибудь найти и деньги, хоть сто рублей. Лучше двести.

К счастью, дверь не была заперта снаружи – садовый инвентарь обычно не пытается сбежать, тем более что никто не ожидал такой прыти от моего трупа.

Я поднялась по лестнице и осторожно приоткрыла дверь.

Она выходила в длинный коридор, освещенный редкими галогеновыми светильниками. Я закрыла ее за собой (при этом она отвратительно скрипнула) и крадучись двинулась по коридору. В этот коридор выходило еще несколько дверей, я подергала одну из них, но она была заперта. Впрочем, у меня не было намерения обследовать дом, мне сейчас хотелось только одного: выбраться отсюда и как-нибудь добраться до города…

Дойдя до конца коридора, я увидела перед собой деревянную лестницу на второй этаж. Подниматься по ней не входило в мои планы – это не приблизило бы меня к выходу из дома, но вдруг сзади, в дальнем конце коридора, послышались голоса.

Раздумывать было некогда, и я стрелой взлетела вверх по лестнице.

Передо мной снова оказался коридор, но он отличался от первого, как небо и земля: пол был застелен зеленой ковровой дорожкой, по стенам висели нарядные бра из цветного стекла в стиле хай-тек и гравюры в металлических рамках.

На мое счастье, коридор был пуст.

Вариантов не было, и я пошла по этому коридору.

На этот раз первая же дверь, с которой я поравнялась, оказалось приоткрытой. Я прижалась к ней ухом и, не услышав изнутри ни звука, рискнула войти в комнату.

Это была спальня, причем обставленная в японском стиле.

Посреди комнаты находилась большая низкая кровать из черного дерева, возле дальней стены стоял низенький туалетный столик, наполовину прикрытый шелковой расписной ширмой с танцующими журавлями и цветущей сакурой. По стенам висели японские цветные гравюры, с потолка свисал светильник из бамбука и рисовой бумаги. Еще здесь были керамические вазы и статуэтки.

Все это было бы красиво, если бы в комнате не царил жуткий беспорядок. Кровать была не застелена, черные шелковые простыни комом брошены на полу, там же вперемешку валялись платья, колготки и женское белье.

Все это я разглядела в первую же секунду.

Во вторую секунду я увидела рядом с туалетным столиком еще одну дверь и поняла, что она ведет в ванную комнату – оттуда доносилось журчание воды.

Значит, там кто-то был, скорее всего, хозяйка спальни. Почему-то у меня сразу же возникла к этой женщине стойкая неприязнь и недоверие, хотя я в глаза ее не видала никогда. Вот казалось бы – ничего я никому плохого не сделала, а непонятно почему чувствовала себя загнанной дичью.

В любом случае долго находиться здесь нельзя, нужно пробираться к выходу и убегать, пока меня не рассекретили. Но раз уж я оказалась в этой комнате, хорошо бы обзавестись хоть какой-то обувью – босиком я далеко не уйду… да и какой-нибудь теплый свитер нужен, а то я просто-напросто замерзну. Комната принадлежит женщине, так что здесь можно найти что-нибудь подходящее…

Я отодвинула створку шкафа. На плечиках висели вечерние платья, легкие блузки, нарядные жакеты. Мне это все было без надобности. Внизу стояли несколько коробок с обувью, но в них оказались только туфли на шпильке и нарядные босоножки. В такой обуви бегать еще хуже, чем босиком… мне бы найти какие-нибудь кроссовки или спортивные ботинки, но ничего подобного здесь не было, очевидно, дама передвигается исключительно на авто, да и то не сама за рулем сидит. А может, ее на руках носят? Так бы и мне устроиться… Я поискала сумочку неизвестной дамы, чтобы позаимствовать немного денег, в конце концов, очевидно, что женщина не обеднела бы! Сумки нигде не было.

Журчание воды в ванной стихло.

Сейчас хозяйка выйдет и увидит меня…

Я поспешно закрыла шкаф и бросилась к двери. По дороге я заметила слегка выдвинутый ящик прикроватной тумбочки, сунулась туда, и в самой глубине между тюбиками с кремом и маникюрными принадлежностями нашла замшевый кошелек. Очень кстати, поскольку денег у меня тоже нет. Воровать, конечно, нехорошо, но без гроша в кармане мне до дому не добраться…

Я схватила кошелек, сунула его в карман джинсов и вылетела в коридор.

К счастью, там по-прежнему никого не было.

Я припустила в прежнем направлении, миновала несколько дверей и снова оказалась перед лестницей. Спустившись по ней на первый этаж, я очутилась в том полутемном коридоре, с которого началось мое путешествие по этому дому.

Но где-то здесь должен быть выход наружу! Черт, как они меня несли-то? Вроде бы мы почти сразу с улицы в дом попали…

И тут позади меня снова раздались шаги и голоса…

Юркнув в нишу возле какой-то двери, я осторожно выглянула.

В мою сторону шли несколько человек. Еще минута, от силы – полторы, и они меня увидят…

Я подергала дверь, возле которой стояла, и – о, счастье! – она открылась. Проскользнув внутрь, я чуть не сломала себе шею: прямо за ней начиналась крутая лестница. Я снова оказалась в знакомой уже мне полуподвальной кладовке. На самом видном месте на полу валялся черный пластиковый мешок, в котором меня привезли из морга. Он напоминал старую кожу, сброшенную змеей во время линьки.

Шаги и голоса за дверью приближались. Выбирать не приходилось, и я, стараясь не скрипеть ступенями, сбежала вниз по лестнице.

В общем, я вернулась к разбитому корыту.

Единственное, что мне удалось раздобыть во время своей неудачной вылазки, – это кошелек.

Я заглянула в него, чтобы выяснить свои финансовые возможности… и чуть не заплакала от разочарования: то, что я приняла за кошелек, оказалось замшевым футлярчиком для ключей. Да и ключ-то в нем был всего один – небольшой и плоский, явно не от входной двери загородного дома, а от какого-то ящика или шкафа.

Да, сегодня мне явно не везет.

Тем временем голоса и шаги, доносившиеся из коридора, приблизились к двери моего убежища. Люди явно собирались войти внутрь…

Я заметалась в поисках укрытия, но ничего подходящего в этом подвале не было. Машинально я сунула бесполезный футляр с ключом в один из ящиков, где хранились клубни георгинов, и присыпала его землей.

Под ноги мне попался злополучный пластиковый мешок… и тут я поняла, что это – мой единственный шанс уцелеть.

Я поспешно влезла в мешок, откатилась на прежнее место и задернула изнутри «молнию» с таким расчетом, чтобы потом легко могла бы снова ее расстегнуть.

Едва я успела проделать все эти манипуляции, как дверь подвала со скрипом открылась и по лестнице спустилось несколько человек.

– Виктория Сергеевна, мы ее сюда положили, здесь холодно, так что она не испортится… – угодливо зачастил знакомый уже мне голос Лимона. – А то, если тепло, сами понимаете…

– Избавь меня от этих подробностей! – перебил его надменный женский голос. – Лучше покажи, что вы там нашли…

Кто-то наклонился надо мной, и «молнию» на мешке снова раздернули. На этот раз не до конца, а только на четверть – чтобы показать хозяйке мое лицо.

Я еще не успела отдышаться после беготни и волнений и поэтому с большим трудом замерла, изображая покойницу.

– Вот, – горделиво проговорил Лимон, выпрямляясь. – Гляньте, какую похожую раздобыли…

– Что?! – недовольно проскрипел женский голос. – По-твоему, эта мертвая наркоманка похожа на меня?

– Ну, не то чтобы похожа… – заюлил Лимон. – Но в общем и целом…

– Вика, не выступай, – примирительным тоном проговорил незнакомый мужской голос, вальяжный и представительный. – Пацаны правы, это действительно очень подходящий труп… я даже не надеялся на такое сходство…

– Не знаю, на что ты надеялся… – проворчала женщина. – Ладно, закройте ее! Думаете, приятно лицезреть эту отвратную физиономию?

Лимон снова задернул «молнию». Кажется, не так туго, как прошлый раз.

– В общем, так, – проговорил вальяжный голос. – Переоденете ее в Викины шмотки и тащите в гараж.

По лестнице проскрипели удаляющиеся шаги. Но ушли явно не все, а только двое – судя по всему, здешние хозяева. Я осталась наедине со своими старыми знакомыми, Лимоном и Костяном.

Но, как вскоре выяснилось, не только с ними.

Едва дверь подвала со скрипом закрылась за хозяевами, я почувствовала, что в мешке, прямо под моей левой ногой, что-то шевелится.

Уж на что сегодня мне досталось, но теперь я буквально похолодела от ужаса.

– Ну, что – переоденем девочку? – проговорил Костян, приближаясь ко мне.

– Да ты уж как-нибудь сам… – боязливо отозвался Лимон. – Я покойников как-то не уважаю… то есть если пришить кого – это я запросто, ты же знаешь, и притащить там… или закопать… но трогать, да еще переодевать…

– Дурак ты, Лимон! – хохотнул Костян, расстегивая «молнию». – Не хочешь – как хочешь! А зря, девочка-то очень даже ничего… аппетитная! – И он ущипнул меня за щеку.

– Как ты можешь! – проныл Лимон. – С мертвой… с холодной… бр-р!

Как ни противны были мне прикосновения Костяна, но в это мгновение гораздо больше меня волновали совсем другие прикосновения. То, что зашевелилось под моей левой ногой, было несомненно живым, и теперь оно по ноге ползло прямо в мою штанину.

Я отчетливо чувствовала прикосновения крошечных лапок. И, кажется, даже услышала тонкий противный писк.

Истина открылась мне во всей своей ужасной полноте: пока я носилась по дому, в мой мешок забралась… мышь!

Допустим, я девушка смелая и решительная, особенно когда на кону стоит поездка на Мальдивы с Димычем. Допустим даже, что я ради такого дела могу провести ночь в морге, если меня возьмут на слабо́ и если, конечно, мне никто не помешает. Предположим даже, что я могу не испугаться двоих бандитов… но мышь, ползущая по моей босой ноге, – это выше всяких сил! Такого не перенесет ни одна женщина!

И я тоже не перенесла.

Я дико завизжала и одним невероятным прыжком вырвалась из проклятого мешка.

Костян, худущий сутулый тип небольшого роста, от неожиданности отскочил, в лучших комедийных традициях наступил на грабли, получил их ручкой по лбу, споткнулся об один из ящиков с землей и с нечленораздельным воплем грохнулся на пол.

Лимон, оказавшийся здоровенным детиной с короткой толстенной шеей, обхваченной золотой цепью, и небольшой наголо бритой головой, при виде ожившего трупа взвизгнул неожиданно тонким голосом и тоже рухнул. Поскольку он не спотыкался и не наступал на грабли – видимо, он просто упал в обморок от страха.

– Ёшь твою вошь! – заорал Костян, обладавший бо́льшей выдержкой, и, не успев подняться на ноги, вытащил пистолет и принялся палить во все стороны.

Видимо, таким способом он просто успокаивал нервы. Лимон по-прежнему отдыхал на полу.

Мои нервы это отнюдь не успокоило. Я помчалась к лестнице, подскакивая, как заяц, и истошно вопя.

– Держи ее, Лимон! – орал Костян, поднимаясь на ноги. – Никакая она не мертвая! Она живее нас с тобой! Держи, она же сейчас уйдет! С нас Виктория шкуру спустит!

Лимон, лежавший на моем пути, не подавал никаких признаков жизни. Я перепрыгнула через него и подлетела к лестнице.

Поняв, что надеяться на напарника не приходится, Костян вскочил, схватил какой-то мешок (должно быть, с неорганическими удобрениями) и запустил им в меня. Я увернулась, но потеряла равновесие, споткнулась о какую-то коробку и упала на колени.

При этом ужасно больно ударилась о цементный пол, так что буквально света божьего не взвидела. Костян в два прыжка пересек подвал, навалился на меня и заломил руку за спину.

Я попыталась вывернуться и пнула его ногой, попав во что-то мягкое. Костян дико взвыл, разразился многоэтажным матом, но руку мою не выпустил. Я ударила ногой еще раз, но не так удачно, на этот раз Костян всего лишь обозвал меня непечатным словом и ткнул кулаком в бок так, что у меня искры посыпались из глаз. Однако я не прекратила попыток вырваться – понимая, что это мой последний шанс, я вертелась ужом, пытаясь высвободить руку.

– Лимон, мать твою! – рявкнул Костян на напарника. – А ну, вставай, помогай эту бешеную суку скрутить!

Видимо, это подействовало.

Лимон поднялся, постанывая, и удивленно проговорил:

– Что это было? Мне показалось, что она ожила…

– Ты, козел! – гаркнул Костян. – Сейчас мне покажется, что ты сдох! Говорю тебе – помоги связать эту сучку!

– За козла ответишь… – вякнул было Лимон, но напарник так на него взглянул, что слова застряли у него в горле, и он бросился на помощь Костяну.

Через минуту они связали меня каким-то шнуром по рукам и ногам.

– Так она, выходит, была живая?! – проговорил Лимон, отдуваясь после такой тяжелой работы.

– Только сейчас дошло? – насмешливо переспросил Костян. – А ты думал – покойники так дерутся?

– А тогда что она делала в морге? – Лимон тупо уставился на меня.

– А вот это она нам сама расскажет!

– Ничего я вам не расскажу, уроды недоделанные! – огрызнулась я.

– Ой! Она еще и разговаривает! – ужаснулся нервный Лимон.

– Расскажешь, как миленькая расскажешь, – криво усмехнулся Костян. – Мы и не таким языки развязывали!

– Так что же теперь, выходит, придется опять по моргам ездить, труп искать? – пробормотал Лимон, переменившись в лице.

– Это еще зачем? – переспросил Костян.

– Ну, так ведь трупа нету…

– А эта на что? – Костян кивнул на меня. – Труп у нас, считай, есть… на фиг мы будем еще один раздобывать, от добра добра не ищут. Надо только сделать ее трупом, причем аккуратно, без заметных внешних повреждений… ну, сперва, конечно, доложить Виктории Сергеевне и допросить как следует этот… будущий труп!

– А сейчас-то ее куда?

– Виктория Сергеевна велела в гараж…

Этот разговор они вели при мне, как будто я уже была… тем самым, кто им был нужен.

Костян рывком поднял меня на ноги и подтолкнул к лестнице.

Я безвольно переставляла ноги. Всего, что я сегодня перенесла, было многовато для одной скромной девушки. Впрочем, для здорового, крепкого мужика этого тоже было бы предостаточно. Ночь в морге, похищение, мышь в штанине, драка с парочкой бандитов… тут и кто-нибудь покрепче меня сломался бы! Удивительно, как я после всего этого еще держалась на ногах…

Я молча поднялась по лестнице, вышла в знакомый коридор. Костян подтолкнул меня влево. Я подчинилась и через несколько шагов очутилась перед металлической дверью. Лимон отпер ее ключом, и меня втолкнули в большое полупустое помещение с бетонным полом.

Судя по всему, это и был гараж. Здесь стояли три машины: новенький серебристый «Ягуар», небольшая «Ауди» с откидывающимся верхом и забрызганный грязью джип «Чероки». Но, судя по размерам, этот гараж был рассчитан на несколько машин, так что бо́льшая его часть сейчас пустовала.

Костян достал из кармана трубку, нажал кнопку и проговорил:

– Виктория Сергеевна, мы в гараже! Вы подойдете? Только тут одна проблема…

Через несколько минут дверь гаража распахнулась, и на пороге возникла женщина лет тридцати в драных джинсах и зеленой кашемировой водолазке.

Увидев эту женщину, я поняла, почему ураганы и тайфуны называют женскими именами. Эта дамочка влетела в гараж с таким видом, что стало очевидным: если бы у нее на пути оказался небольшой американский городок или таиландский курорт – она запросто смела бы их с лица земли. Вместе со всем населением. Волосы ее стояли дыбом, глаза горели, лицо, казалось, дымилось от ярости – в общем, она была похожа на самую настоящую ведьму.

И еще… если бы она немного успокоилась, пригладила волосы да еще помолодела бы лет на восемь, мы с ней, безусловно, оказались бы здорово похожи. Такой же рост, фигура, волосы длинные, темные, да и в лице имелось определенное сходство. Теперь я поняла все разговоры о «похожем трупе» и «удачной находке».

– Что еще за проблема? – заорала дамочка с порога, и тут она увидела меня.

Она застыла на месте, глаза ее округлились от удивления, а волосы еще больше вздыбились.

– Что за черт? – проговорила она, оглядывая меня с ног до головы. – Что это еще за сучка? Откуда вы ее приволокли?

– Из морга, Виктория Сергеевна! – отозвался Костян, преданно заглядывая в глаза хозяйке.

Только тут до нее все дошло.

– Так вы, два придурка, вместо трупа притащили живую девку?! – проговорила она, переводя взгляд с меня на своих головорезов.

– Так вышло, Виктория Сергеевна! – ответил Костян, покаянно опустив голову. – Кто же думал, что в морге может быть живой человек… она не шевелилась, и вид у нее соответствующий… мы входим – она на столе лежит… Откуда ж мы знали, что она живая? Живых в морге не встретишь…

– Да ведь покойники же холодные! – заорала Виктория.

– А мы ее трогали? – огрызнулся Костян.

Боязливый Лимон, предоставив напарнику незавидную участь оправдываться перед хозяйкой, прятался за его спиной, что выглядело очень смешно, учитывая его внушительные размеры и тщедушное телосложение Костяна.

– Дурдом по вам плачет! – подвела итог хозяйка. – Впрочем, что я говорю – там держат только тех, кто сошел с ума, а вам и сходить-то не с чего!

Выдав эту суровую оценку, она повернулась ко мне и проговорила голосом, холодным и скрипучим, как ржавый экскаватор, с трудом работающий на сорокаградусном морозе:

– И кто же ты такая? И на кого же ты работаешь?

– Ни на кого я не работаю! – ответила я независимым тоном, пытаясь скрыть свою полную растерянность. – Это недоразумение… все получилось случайно… я осталась в морге на спор…

Произнося эти слова, я и сама-то понимала, что они звучат не слишком правдоподобно. Надо сказать, что складная ложь всегда выглядит достовернее правды.

– И ты хочешь, чтобы я в это поверила? – процедила хозяйка. – Знаешь, дорогая, я уже давно вышла из детсадовского возраста и не верю в Деда Мороза, бесплатный сыр и прочие чудеса! Так что давай выкладывай – кто тебя подослал? Сургуч?

– Никакого Сургуча я не знаю… никогда не слышала… говорю вам – это чистая случайность!

– Ага, ты чисто случайно заглянула в морг… на огонек, погреться и чайку выпить! И случайно попалась на глаза моим орлам! Ладно. – Она криво усмехнулась и потерла руки. – Некогда мне с тобой базарить, у меня без тебя дел полно. Сейчас ты все выложишь как на духу… давайте, мальчики, свяжите ее и подготовьте все для серьезного допроса. Уж это-то вы умеете делать…

– Одну минуту, Виктория Сергеевна! – угодливо отозвался Костян и потащил меня в дальний угол гаража.

Там стояло привинченное к полу металлическое кресло самого устрашающего вида. Я представила, что меня ждет, и попыталась вырваться из рук Костяна. Однако он был готов к сопротивлению и сжал мою руку так, что в ней что-то явственно хрустнуло.

– Не надо! – заверещала я. – Честное слово, я сказала вам правду! Я больше ничего не знаю…

– Делай, что приказано! – приказала хозяйка Костяну.

– Постойте! – раздался за спиной Виктории знакомый голос. Это был тот самый вальяжный, бархатистый голос, который я слышала в подвале садовника. – Не торопитесь!

Я оглянулась через плечо и увидела в дверях гаража мужчину. Он был вполне под стать своему голосу – такой же вальяжный и представительный. Не очень высокий, довольно плотный, с правильными чертами лица, карими выразительными глазами и благородной сединой на висках. Пожалуй, немножко похожий на американского актера Джорджа Клуни, только в его красивом лице было что-то не то… подбородок слишком мягкий, слабовольный. Но не все время, а лишь когда он забывал следить за своим лицом.

– Что тебе нужно?! – раздраженно осведомилась Виктория. – Я прекрасно сама разберусь…

– Вика, ты, как всегда, горячишься… – примирительным тоном проговорил мужчина. – Как я понял, пацаны вместо трупа притащили живую девушку? Очень интересно!

– Это все подстава! Девица нарочно притворялась мертвой, чтобы проникнуть к нам! Ее подослал Сургуч! – истерично выкрикнула Виктория.

– Это может быть правдой только в том случае, если она в сговоре с этими субчиками. – Мужчина посмотрел на сладкую парочку моих мучителей вроде бы спокойно, но Лимон отчего-то отвел глаза и затоптался на месте. Вообще, по моим наблюдениям, Лимону срочно нужно было менять род деятельности, такая нервная работа – не для него. Ему бы что попроще, поспокойнее и чтобы соображать не надо было. Охранником куда-нибудь пристроиться – сидишь себе, телевизор смотришь, а служба идет, денежки капают…

Вот Константин держался молодцом. Он и глаз не отвел, да и вообще с места не двинулся, а напротив, сам вызверился на мужа Виктории, да еще и буркнул что-то нелестное, показав тем самым, что он ни капельки не боится и не слишком-то слушается его приказов. За хозяйку он почитал Викторию, это сразу было ясно.

Да уж, если Костян не испугался, увидев, что я ожила, стало быть, нервы у него крепче стальных тросов.

Молчание затягивалось, Виктория малость успокоилась и приняла какое-то решение.

– Не думаю, Женя, что в твоих словах что-то есть, – медленно произнесла она. – Я ребятам доверяю…

– Виктория Сергеевна! – обрадованно заорал Костян. – Да все так и было! Случайно мы на эту девку напоролись, а что она там делала – понятия не имеем!

– Ну-ну, деточка, – приветливо сказал Женя, – расскажите, как вы там оказались? Для начала представьтесь, как вас зовут?

– Лиза, – ляпнула я неожиданно для себя.

Я терпеть не могу свое имя: Евдокия – вот уж мамочка удружила! И главное, ведь никак его не переделаешь, и какое уменьшительное ни возьми – еще хуже выходит. Как только меня в школе не дразнили – Дунечка из переулочка, Дунька-мокрохвостка и еще по-разному.

– Лиза Веселова, – повторила я, поскольку от меня ждали продолжения. – В общем, все получилось по глупости…

И я подробно рассказала им о том, как меня подбили на спор провести ночь в морге под видом покойницы, как Геша напоил врача, обманул мента, а санитарам дали взятку. Я пыталась доказать им, что такое возможно – просто неудачное стечение обстоятельств. Внимательно слушал меня только муж хозяйки, Евгений Павлович, сама Виктория кусала губы и думала о чем-то своем, Костян зорко следил, чтобы я не вздумала удрать, а Лимон, похоже, задремал, стоя с открытыми глазами.

– Ну что ж, – мягко сказал Евгений Павлович, – суть ситуации мне ясна. Все складывается просто отлично!

– Не вижу здесь ничего хорошего! – проворчала хозяйка. – Я не столь легковерна, как ты, девчонка все врет, но мы заставим ее говорить!

– Ага, и на ее теле будут следы пыток! Нам это совершенно не нужно! Вика, ну сама подумай, как удачно все складывается: мы хотели сжечь труп в твоей машине, чтобы ты могла скрыться. Но какой-нибудь дотошный эксперт мог бы определить, что смерть наступила раньше момента аварии, и тогда вся комбинация рухнула бы…

– Да кто стал бы разбираться с обгорелым трупом? – отмахнулась Виктория. – Авария есть авария…

– Может, и так… но если бы тот же Сургуч что-то заподозрил, он нажал бы на следствие через своих людей… а так – все будет гораздо лучше: мы посадим ее в машину, сделаем все, как договаривались, – и тогда комар носа не подточит! Причина смерти – авария, и все тип-топ! Ты совершенно свободна!

Я с ужасом слушала их разговор, понимая, что эти люди, нисколько не смущаясь моим присутствием, обсуждают мою смерть… особенно страшно звучали слова мужчины – он, такой вальяжный и привлекательный, говорил об этом, как о какой-то мелкой бытовой проблеме вроде ремонта сантехники или покупки нового холодильника. Для него в этом не было, как говорится, ничего личного – просто бизнес. Надо же, какая он, оказывается, скотина! А со мной так ласково беседовал, я не то чтобы расслабилась, но обрела слабую надежду – чем черт не шутит, вдруг поверят и отпустят? Все-таки одно дело – это подсунуть вместо Виктории готовый труп, а совсем другое – убить живого человека. Хотя для этих уродов, кажется, это одно и то же. Отчего-то больше всего я разозлилась на Евгения Павловича.

– Но меня будут искать! – заорала я в бессильной злобе. – Не может же человек так просто пропасть!

– Кто? – тотчас отозвался Евгений Павлович бархатным баритоном. – Кто тебя будет искать, деточка? Твои друзья – отморозки и наркоманы? Да они небось уже забыли, что ты вообще есть на свете! В милицию они обратиться не посмеют – большие неприятности могут поиметь! А кто из-за тебя станет добровольно влезать в неприятности?

Я в ужасе осознала, что мерзавец прав: так оно и будет. Потому что искать меня некому. И вспомнят ли они наутро вообще обо мне? Уж Лизка-то Веселова точно никому не напомнит! Если честно, Димыч тоже: ему все по фигу. У Тамарки в голове вообще ни одной мысли, когда она выпьет. Впрочем, когда трезвая, тоже. Кто там еще был-то? Незнакомая приблудная девица… какие-то люди… я и сама-то никого не помню. Мать спохватится только в конце месяца, когда я за деньгами не явлюсь.

– Но я хочу понять, отчего получилось такое совпадение! – снова раздраженно проговорила Виктория. – Когда я чего-то не понимаю…

– А по мне, так наплевать на совпадение… лучше скажи, дорогая, куда ты положила ту вещь?

– Она в моей комнате! – отмахнулась Виктория. – Ну ладно, может, ты и прав…

– Конечно, прав! – Мужчина улыбнулся, при этом на его щеках появились симпатичные ямочки. – Ладно, дорогая, мне нужно съездить в город. Думаю, ребята сами справятся с операцией… машина уже подготовлена… – Он взглянул мне в глаза, ямочки тут же исчезли, лицо его на миг стало мягким, как у резиновой игрушки, и некрасивым. Но он тут же опомнился, подтянул подбородок и отвернулся.

– Надеюсь, что справятся! – Виктория недовольно взглянула на Костяна с Лимоном. – Ладно, сажайте ее в эту машину, сделаете все, как договаривались! – Она показала на двухместную «Ауди».

– Кстати, – напомнил мужчина, прежде чем выйти из гаража. – Твои орлы забыли переодеть ее… она ведь должна быть в твоей одежде!

– Ну и козлы! – прошипела Виктория, окинув меня долгим взглядом и переведя глаза на виновато потупившихся бандитов. – Так бы и отправили… ничего нельзя поручить!

Она на прощанье сверкнула глазами и вслед за мужчиной вышла из гаража.

– Пронесло! – облегченно вздохнул Лимон, провожая строгую хозяйку взглядом.

– Пронесло! – передразнил его Костян. – Пургена нажрешься – вот тогда тебя действительно пронесет. Ты, как обычно, жевал сопли, а я принял на себя основной удар!

– Ну, если хочешь, я могу ее переодеть… – проговорил Лимон, и его маленькие глазки похотливо замаслились.

– Ага, труп переодевать не хотел, а теперь – первый вызвался… обойдешься, она сама переоденется! – И с этими словами он бросил мне сверток с одеждой.

– А почему бы и не развлечься с ней напоследок? – заныл Лимон. – Ей-то уж все равно…

Мне было далеко не все равно, и я решила, что буду сопротивляться до последнего, но не дамся этому жирному борову. Однако помощь подоспела, откуда не ждали.

– До чего же ты мне надоел! – огрызнулся Костян. – Никаких развлечений, понятно? Ты что – вообще ничего не соображаешь? Тебя же Виктория Сергеевна предупредила, чтобы на ней не было никаких следов! А добровольно эта девчонка тебе не уступит…

Костян явно был поумнее напарника.

Я отступила в угол гаража и разобрала узел с одеждой.

Конечно, я могла наотрез отказаться, но тогда Костян применил бы силу, а мне не хотелось, чтобы эти бандиты меня лапали.

Виктория одевалась неплохо, тут уж ничего не скажешь. Передо мной лежала короткая курточка, отделанная серой норкой, джинсы и замшевые ботиночки без каблуков. Еще в свертке был тонкий хлопчатобумажный свитер и белье – дорогое, прекрасного качества. Виктория не стала жадничать, отдала хорошие вещи. Но, с другой стороны, она собиралась начинать новую жизнь, а зачем ей в новой жизни старые шмотки? Тут я сообразила, что у меня-то впереди никакой новой жизни не предвидится, а в чем помирать – без разницы, хоть в ватнике и галошах на босу ногу.

Одежда Виктории пришлась мне точно впору.

Лимон поначалу пялился на этот бесплатный стриптиз, но напарник цыкнул на него, а мне было все равно.

Я быстро переоделась и натянула замшевые ботиночки Виктории. Наконец-то несчастные мои ноги получили обувку! И размер у нас оказался одинаковым. Правда, судя по всему, мне недолго придется ходить в этих ботинках…

Бандюганы тем временем снова затеяли выяснение отношений.

– Имей в виду, – заявил Костян, – я не собираюсь постоянно делать за тебя всю грязную работу! Ты поедешь с ней в «Ауди», ты ее оглушишь и столкнешь машину в овраг, а я буду подстраховывать тебя на второй машине…

– Ну, Костян… – заныл Лимон, потирая бритый затылок. – Я же не успею выскочить из тачки… ты ловчее меня… и худее…

– Спортом надо заниматься! – оборвал его напарник. – Жрать надо меньше, пива меньше пить! Короче, ты с ней поедешь. Жить захочешь – выскочишь!

Лимон тяжело вздохнул и сел за руль «Ауди».

Его напарник втолкнул меня на соседнее сиденье.

– Да, вот еще что… – Он сунул руку в карман и протянул мне дамские наручные часики. – Чуть не забыл: надень.

Часы были золотые, красивые. Все ясно – по часам и машине должны установить, что именно Виктория была за рулем. Словно одной одежды недостаточно!

Да, может, и часы-то – барахло ненужное, небось Картье или Лонжин она себе оставила, зараза!

Они показывали четверть седьмого. Раннее утро. Неужели столько событий приключилось со мной всего за одну ночь?

Лимон нажал кнопку пульта, и в стене гаража открылись подъемные ворота.

«Ауди» выехала во двор и остановилась. Следом за нами на джипе выехал Костян.

Я огляделась.

Позади был громоздкий и неуклюжий трехэтажный дом из красного кирпича – таких много строили в девяностые годы, мамочкин третий муж, телевизионщик, называл этот стиль «тюремный модерн». Вокруг дома раскинулся просторный участок, покрытый ровным газоном и окруженный трехметровым забором из бетонных плит. Кроме газона, на участке ничего не было – ни куста, ни деревца. Только рядом с мощеной дорожкой скучал керамический гном.

Костян посигналил кому-то, и перед нами медленно открылись огромные железные ворота.

Лимон выжал сцепление, и обе машины одна за другой выехали на дорогу.

Лимон тяжело вздохнул, повернул налево, выехал на пустынное утреннее шоссе и тонким жалобным голосом запел:

– Вот уже четвертый срок мотаю…

Я скосила на него глаза и незаметно потянулась к дверной ручке. Мы ехали не очень быстро, так что, если суметь распахнуть дверцу и выскочить на ходу из машины, есть шанс уцелеть. Скатиться с обочины и бегом в лес… пока Лимон с Костяном опомнятся, остановят свои тачки, пока бросятся в погоню, я уже могу спрятаться в густом кустарнике. Конечно, шансы у меня небольшие, но если играть по их сценарию, то и вообще никаких.

Однако и тут мне не повезло: двери были заблокированы.

– Сиди смирно! – прикрикнул Лимон, заметив мои маневры. – Думаешь, мне охота с тобой возиться?

– Лимончик, дорогой, пожалей меня! – Почувствовав в его голосе слабину, я попробовала разжалобить бандюгана. – Я еще совсем молодая, мне умирать неохота…

Слова эти прозвучали так фальшиво – даже самой стало противно. В данном случае уместнее было бы проклясть моих убийц и обозвать их по-всякому, а не умолять о пощаде. Однако мои слова вызвали у Лимона неожиданный взрыв эмоций.

– Пожалеть, да? А кто Лимона пожалеет? Умирать ей неохота! А мне, думаешь, охота? Мне тоже неохота! Знаешь, какие это люди? Им меня замочить – все равно что моль прихлопнуть! Так что сиди смирно и помалкивай, а не то…

Ничем конкретным он грозить не стал – меня впереди так или иначе ждала смерть, по сравнению с которой его угрозы не катили.

Лимон прибавил скорость и снова жалобно запел:

– …И никто меня дома не ждет! До свободы денечки считаю, но она никогда не придет…

По обе стороны шоссе тянулся мрачный ельник. Дорога сделала поворот, ельник расступился, и справа от шоссе показался глубокий овраг, заросший редким кустарником.

– Вот и приехали! – проговорил Лимон, сбрасывая скорость и подкатывая к обочине. – Станция Березай, кому надо – вылезай! Не забывайте свои вещи в вагонах!

От его мрачного юмора мне стало совсем худо.

Неужели этот сырой осенний овраг станет моей могилой, а тупой мордатый бандит будет последним человеком, которого я увижу в своей короткой несуразной жизни?

Джип Костяна остановился чуть поодаль. Костян не выходил из машины – он издали наблюдал за своим напарником.

Вдруг из-за поворота шоссе показалась темная машина. Я дернулась к окну – позвать на помощь, хотя бы просто закричать… хотя вряд ли какой-то случайный рыцарь придет мне на помощь, спасет меня от бандитов, но это – мой единственный шанс…

Но в ту же самую секунду огромная волосатая лапа Лимона зажала мне рот.

А машина, на которую я возлагала несбыточные надежды, словно почувствовав исходящую от нас опасность, прибавила скорость и спустя мгновение скрылась за поворотом дороги…

Лимон убрал руку. Я помотала головой, отплевываясь.

– На всякий случай! – пояснил он, ухмыляясь. – Кто знает, что тебе в голову придет…

– Ты, скотина, думаешь, что тебя за мое убийство похвалят? – заговорила я с ненавистью. – Ценный подарок вручат, премию дадут? Ага, догонят и еще дадут! У тебя, Лимон, точно с головой плохо. Тебя же вслед за мной на тот свет отправят!

– Это почему еще? – удивился он.

Ну как есть дурак набитый!

– Ты же, Лимончик, нежелательный свидетель, – почти ласково объяснила я. – Да Виктория спать спокойно не будет, зная, что кто-то может ее Сургучу заложить.

– Ты откуда Сургуча знаешь? – вскинулся Лимон.

Я выразительно покрутила пальцем у виска – сами же твердили о нем все время!

– Ты ей нужен только для грязной работы, – снова завела я, – а как только все выполнишь, так – «мавр сделал свое дело, мавр может уходить»!

Мозги у Лимона пребывали в зачаточном состоянии, не развились, да еще и поросли какой-то плесенью. По лицу его было видно, как моя мысль с трудом продирается через эти джунгли.

– Какой еще мавр, – засопел он, – тут в деле больше никто не светится, только мы с Костяном на Викторию работаем.

Я вздохнула – что тут скажешь, у этого дебила даже инстинкт самосохранения отсутствует!

Он въехал на обочину, подал машину чуть вперед, так что передние колеса выехали на склон, поставил «Ауди» на ручной тормоз, выбрался из нее, мрачно взглянул на меня и проговорил:

– Пересаживайся за руль!

Я передвинулась на водительское место, поставила ноги на педали. Чем черт не шутит: пока он снаружи – снять тачку с ручника, газануть с места… вожу я неплохо, может быть, сумею оторваться…

Но нет, ничего не выйдет. Лимон, при всей его тупости, предусмотрительно вытащил ключ из зажигания.

Он сел на пассажирское место, взглянул на меня с той смесью раздражения и неприязни, с которой обычно смотрят на того, кому собираются сделать большую гадость. Затем дернул рычаг ручного тормоза, распахнул дверцу со своей стороны и вдруг ударил меня кулаком по голове…

В глазах у меня вспыхнули искры, потом все заволокло пульсирующим красным туманом. Я ткнулась лицом в рулевое колесо и боковым зрением увидела, как Лимон выпрыгивает из машины и откатывается в сторону по склону оврага. Меня внезапно охватило странное безразличие. Казалось, все происходящее не имеет ко мне никакого отношения.

Видимо, пожалев меня (странная жалость к тому, кого убиваешь), или скорее просто в спешке, Лимон ударил не так сильно, как рассчитывал. Или же мои слова насчет того, что Виктория не оставит живых свидетелей, все-таки запали ему в душу, но, так или иначе, я не потеряла сознания. Все вокруг плыло и раскачивалось, перед глазами мелькали разноцветные искры, но я смутно видела сквозь красноватый туман дорогую кожаную отделку руля и приборы на панели управления. В моей бедной голове промелькнула мысль – лучше бы полностью отключиться и просто перестать существовать… перестать мучиться… что может быть лучше, чем умереть под наркозом?

Впрочем, и эта мысль проплыла где-то на краю сознания, словно она не имела ко мне никакого отношения.

Машина скатывалась по склону оврага, постепенно набирая скорость. Ее подбросило на какой-то кочке. От толчка моя голова откинулась назад, вместо руля и приборной доски я увидела стремительно приближавшиеся кусты, редкие песчаные проплешины, небольшие валуны, тут и там разбросанные по склону… от толчка в голове немного прояснилось, и я вдруг осознала сразу две вещи: во-первых, еще немного – и все будет кончено. Удар – грохот – смерть. Во-вторых, Лимон выскочил из машины, а это значит… это значит…

Это значило что-то очень важное, но в голове все путалось, и я никак не могла ухватить эту мысль, не могла додумать ее до конца.

Машину снова подбросило на кочке, от этого резкого удара что-то в мозгах встало наконец на место, и я поняла: если Лимон выскочил из машины, значит, дверцы не заблокированы…

Ну и что… все это казалось совершенно неважным, не имеющим ко мне никакого отношения. Мне хотелось одного: закрыть глаза, забыться, задремать…

Но если дверцы не заблокированы… если Лимон смог выскочить из машины… значит, и я…

Машина ехала все быстрее и быстрее, ее то и дело подбрасывало на кочках и колдобинах. От нового толчка я прикусила язык. Резкая боль и солоноватый привкус крови во рту окончательно помогли мне прийти в себя. Я увидела несущийся навстречу склон, приближающееся дно оврага и огромный валун…

Еще несколько секунд – и будет поздно… все для меня будет кончено…

Сделав немыслимое усилие, собрав в кулак жалкие остатки воли, я рванула ручку, распахнула дверцу и выбросилась из машины.

И покатилась по склону. Щеку расцарапала колючая ветка, с треском порвался рукав, я еще несколько раз перекувырнулась и застряла в колючем кустарнике.

Машина, еще больше разогнавшись, достигла дна оврага и с жутким грохотом врезалась в огромный замшелый валун.

Впрочем, то, что сначала показалось мне грохотом, было совсем негромким звуком по сравнению с тем, что я услышала через несколько секунд, когда взорвался бензобак «Ауди» и машину охватило дымное багровое пламя.

Я смотрела на это бушующее пламя расширившимися от ужаса глазами и думала, что только что, самое большее, минуту назад, я неслась навстречу этой пылающей смерти…

После взрыва я на какое-то время оглохла, но очень скоро звуки окружающего мира понемногу вернулись. Я услышала скрип раскачивающихся деревьев, шорох ветра в их верхушках… и приближающиеся шаги.

– Да что там смотреть, – боязливо проговорил высокий мужской голос в нескольких метрах от меня. – Ты погляди, как горит! От нее наверняка одни головешки остались…

Я узнала Лимона и отползла глубже в кусты.

– Пофигист ты, Лимон! – ответил Костян. – Все нужно проверять! Пока своими глазами труп не увидишь – нельзя докладывать Виктории Сергеевне! Вон, привезли девчонку из морга, а она оказалась живой… так что все надо проверять!

Бандиты прошли совсем рядом со мной.

Я затаилась, как мышь в норке, и следила за ними.

Пламя быстро пошло на убыль. Бандиты подошли к догорающей машине, Костян наклонился и раздраженно проговорил:

– Ну, и где она? Я ее не вижу…

– Наверное, сгорела… – протянул Лимон.

– Ты что несешь? – рявкнул на него напарник. – Где это видано, чтобы труп сгорел без остатка? Ты мне пургу не гони! Говори честно – вырубил ты ее, прежде чем из машины выскочить?

– Да вырубил! – заголосил Лимон, ударив себя в грудь огромным кулаком. – Век воли не видать! Врезал ей как следует! Ты же меня знаешь, я кулаком быка свалить могу…

– Насчет быка – не знаю, похоже, ты в тот момент об одном думал: как шкуру свою спасти и поскорее из машины выскочить… короче, ты, как всегда, облажался. Но девка далеко убежать не могла, она где-то здесь! Нужно ее найти, оглушить и запихнуть в машину, пока еще огонь не погас!

Только что мне казалось, что все самое страшное позади, что смерть миновала, – и вот все начинается сначала.

Костян обернулся и окинул склон пристальным безжалостным взглядом. Я сжалась в комок, постаралась слиться с темной осенней землей. Сердце колотилось от страха недопустимо громко.

– Иди влево, – распорядился Костян. – А я пойду направо… далеко уйти она не могла!

Направо… он двигался прямо в мою сторону.

Если бы приближался Лимон – у меня были бы шансы остаться незамеченной, укрыться в кустах. Но Костян – другое дело, от его маленьких злобных глазок ничто не утаится, мимо него муха не пролетит…

Я отползла назад, в самую глубину кустарника.

Вдруг почва подо мной предательски зашевелилась и начала осыпаться.

Я с трудом сдержала крик, который выдал бы меня Костяну, попыталась ухватиться за корявый ствол маленького кривого деревца, но рука соскользнула, и я провалилась в какую-то нору.

И на этот раз все-таки потеряла сознание.

Геша Мельников проснулся оттого, что кто-то весьма чувствительно встряхнул его за плечо.

– А? Что? – не раскрывая глаз, забормотал Геша, поворачиваясь на другой бок и отмахиваясь левой рукой. – Отвяжитесь вы все, дайте выспаться…

Маневр не удался, поскольку место рядом было занято, а тот, кто тряс его за плечо, не отстал, а сильно дернул Мельникова за волосы. Геша осознал, что голова его здорово болит. Ясное дело, они вчера, как всегда, упились в хлам. Геша попробовал отползти к стенке, но там кто-то пискнул жалобно.

– Вставай, Генка! – голос был такой громкий, что Геша с похмелья принял его за звук труб Страшного суда. – Пора уже!

– Куда пора? – заплетающимся языком еле вымолвил Геша.

Голова болела зверски. Было такое чувство, что в черепной коробке обосновалась приличная компания змей и они ползают, свиваются в клубки, шипят и плюются ядом.

– Вставай, в морг надо ехать! – настырно гудел голос.

Было так худо, что Геша усомнился – может, он уже умер, поэтому и зашел разговор о морге? Но тут под боком у него опять что-то взвизгнуло и завозилось, и Геша понял неизбежную вещь: придется открыть глаза. Он ощупал голову, отчего змеи в черепе завозились еще активнее, нащупал на своем лице глаза и пальцами приподнял веки. В комнате было полутемно, так что свет не ударил в измученные зрачки и не проник в голову, чтобы просверлить ее болью, хотя и так – куда уж хуже…

Возле его кровати стоял Слон. Геша обрадовался, что сразу его узнал, значит, с ним все не так уж плохо. Еще Геша осознал, что он спит в своей кровати, и это тоже было хорошо.

– Ну чего ты хочешь? – заныл Геша. – Ну дай человеку выспаться, какой еще морг? Что за шутки на больную голову? Я вроде пока еще живой… а потом, даже если я покойник, так покойников в морг на труповозке возят, своим ходом туда тащиться не надо…

В волнении он слишком сильно дернул головой, и она отозвалась резкой болью, от которой Геша окончательно проснулся. И в поле его зрения попало то, что визжало и дергалось рядом. «Это» оказалось девицей с растрепанными светлыми волосами и размазанными глазами на кукольном личике.

– Я Ира, – сказала она, правильно угадав вопрос в его глазах.

– В жизни ее не видел, – пожаловался Геша Слону.

– Геннадий, не тяни время! – строго сказал Слон. – Сейчас следует о другом подумать! Срочно нужно в морг за Евдокией ехать!

– Ой! – пискнула блондинка, как видно, до нее в это утро все доходило быстрее.

– Куда… чего… зачем… – с досадой забормотал Геша, в его измученной голове постепенно всплыли какие-то воспоминания – дурацкий спор с Евдокией, визит Полтиныча, потом явление мента, потом он сунул денег санитарам… – Ох! – застонал он, схватившись за голову. – Что это мы вчера удумали? Это же надо было так упиться…

О том, чтобы встать с кровати, не могло быть и речи, о чем Геша и поведал скорбным голосом Слону.

– Слушай, все из-за Димыча произошло, это же его девки не поделили, так пускай он и едет в морг! – взмолился он.

– Не получится. – Слон и не думал оставить Гешу в покое. – Сам попробуй.

С этими словами он безжалостно выдернул страдальца из-под одеяла, не слушая его стонов. Выяснилось, что Лизка с Димычем заперлись в родительской спальне. Родители у Геши были замечательные – они почти все время проводили за границей, работая там по контракту, стремясь заработать сыну на квартиру, чтобы отселить этого охламона и зажить наконец спокойно. Пока же полностью свободный и независимый Геша жил припеваючи в четырехкомнатных хоромах с двумя ванными и отдельным сортиром для гостей.

С помощью Слона он кое-как дотащился до спальни. Лизка через дверь раздраженно крикнула, что Димыч спит, и присовокупила в крепких выражениях, где она хотела бы видеть их со Слоном, а также всех остальных с Авдотьей в придачу.

– Сука какая Лизка, – с тоской пробормотал Геша, чувствуя, что надвигается страшное: надо ехать в морг.

В ванной на теплом полу спала Тамарка, накрывшись розовым купальным полотенцем. Слон без лишних разговоров выволок ее в коридор, Тамарка даже не проснулась. Дальше дело пошло быстрее. Слон включил холодную воду, засунул Гешину многострадальную голову под кран и поболтал ею под струей воды. Как ни странно, действо помогло: змеи в черепушке угомонились – в спячку, наверное, впали.

Слон Гешу удивлял все больше – он ловко вытер его махровым полотенцем, выдал банку ледяного пива, отчего Геше окончательно полегчало, и он вспомнил, что Дуське нужна верхняя одежда. С этим неожиданно помогла блондинка Ира. Она хоть и видела вчера Евдокию в первый раз, но хорошо запомнила, в чем та была одета. Девица даже успела налить Слону чашку растворимого кофе, пока Геша напяливал штаны и куртку.

Без десяти восемь они оставили машину у входа в больницу и пошли пешком по двору, выспросив у охранника, где морг. Навстречу попадалось мало народу – сотрудники приходили на работу к девяти. Однако над крышей кухни вился дымок и доносились весьма неаппетитные запахи. Вот вышла из двери старуха в грязном халате, накинутом поверх выцветшего ватника, и вылила прямо Геше под ноги полное ведро помоев.

– Сдурела, что ли?! – обиженно завопил Геша. Слон же и бровью не повел, только спросил бабку, правильно ли они идут к моргу. Оказалось, что неправильно – не туда свернули в самом начале. Геша взвыл от бессильной злобы, потому что голова опять разболелась и тело отказывалось повиноваться. Тогда бабка вдруг сжалилась и разрешила им пройти через корпус насквозь, чтобы не пришлось обходить.

Бетонная коробка морга располагалась в самом дальнем углу больничной территории, за кустами непонятного вида. Геша приободрился и даже прибавил шагу, но тут Слон вдруг чертыхнулся и утянул его за трансформаторную будку.

– Ты что? – удивился Геша. – Вот же он, морг-то…

– Сам посмотри, – отрывисто предложил Слон, осторожно выпихивая Гешу из-за будки.

Видна была дверь морга и площадка для машин сбоку. И вот на этой площадке Геша с неприятным изумлением увидел милицейскую машину с мигалкой. Стояла там еще обычная труповозка, бегали и суетились какие-то люди.

– Дуську замели! – выдохнул Геша и спрятался за угол. – Уходить надо, а то и нас тоже сцапают!

– Как бы выяснить, что там стряслось… – пробормотал Слон.

– Уходить надо. – Геша тянул его за рукав. – А то нам мало не покажется. Я разок в обезьяннике ночевал…

– Где ты только не ночевал! – огрызнулся Слон. – Болтал бы об этом поменьше! И никуда мы отсюда не уйдем, пока не выясним, что с Евдокией случилось. Сам ее в это дело втравил, а теперь бросить решил?

– Бабы эти… – пригорюнился Геша, – никакого житья от них нету.

– Погоди-ка… – Слон пристально уставился на площадку перед моргом. – Да это, никак, наш санитар знакомый, тот, что деньги у тебя брал!

– Николаша? – оживился Геша. – Тот еще прохиндей!

– Пошли! – Слон схватил его за плечо решительной рукой и повернул к моргу.

Стараясь избегать открытых мест и по мере возможности хоронясь за кустами, они приблизились к труповозке, возле которой курил пожилой водитель и крутился Николаша. Дождавшись, когда водитель скрылся в кабине, Слон свистнул тихонько и поманил Николашу пальцем в кусты. Тот налетел на них коршуном:

– Вы чего это сюда приперлись? Совсем мозги пропили, козлы?!

– Полегче, – посоветовал Слон, – говори, что тут случилось?

– Он еще спрашивает! – ахнул Николаша. – Он еще интересуется! Сами же ночью хипеж устроили, а сами спрашивают!

Геша вытаращился на него в полном изумлении, а Слон нахмурил брови и зашипел грозно:

– Ты можешь толком рассказать, червь могильный?

– За червя… – начал Николаша, но поглядел Слону в глаза и передумал ругаться. Затем он довольно толково рассказал, что по показаниям Кондратьевны, ночью вломились в морг двое неизвестных, чем-то «выключили» дежурную, а когда она очнулась, то обнаружила, что, из покойницкой пропал труп Синицыной Евдокии Андреевны, одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, умершей от острой сердечной недостаточности.

– Ну, вы же все это и устроили! – жаловался Николаша. – Не могли как-нибудь по-хитрому девку свою вывести? Обязательно нужно было Кондратьевну отключить?

– Слушай, но это не мы вовсе, – очухался Геша, – мы всю ночь дома спали… Может, это Дуська дошла до ручки и тетку… того?..

– Нет уж, Кондратьевна и милиции сказала, что было двое мужиков. С одной девкой-то она бы справилась, – решительно отмел его возражения Николаша. – Так что валите отсюда срочно, пока я ментам не крикнул, ух, они злые с утра – страшное дело!

– Ты, гусь лапчатый, полегче на поворотах. – Слон перехватил его поднятую руку и сильно сжал. – Ты особо-то не выделывайся! Думаешь, мы милиции не расскажем, как ты деньги брал, чтобы живого человека в морг отвезти?

– Знать ничего не знаю! – прошипел Николаша, безуспешно пытаясь освободиться. – Вас ваще в первый раз в жизни вижу! Денег никаких ни у кого не брал! Мне показали труп, документы все оформлены как надо, я и повез!

Однако глаза его трусливо забегали, видно, Слон нашел его слабую точку.

– Ладно. – Слон отпустил его руку. – Значит, говоришь, ничего здесь не пропало? А зачем тогда те двое приходили? Наркотиков у вас тут нету?

– Да какие наркотики! – махнул рукой Николаша. – Жмурикам эта дурь без надобности! Девка ваша их вызвала, чтобы ее освободили.

– Ага, и каким же образом? – усмехнулся Слон. – Может, у нее тут телефон был персональный? Или факс с компьютером? Рация переносная? Сам же говорил – мимо вашей Кондратьевны муравей не проползет!

– Мне-то что! – Николаша отступил на безопасное расстояние. – Мне они все по барабану. Что было, о том я и говорю! А только надо вам сваливать, а то как бы менты не привязались.

– И то верно. – Геша потянул Слона за рукав. – Беспокойно мне что-то, пошли отсюда.

Геша бы забеспокоился еще больше, если бы знал, что у их с Николашей приватного разговора имеется свидетель. Даже не один, а двое. С задней стороны морга аккуратно подошли двое парней самого что ни на есть бандитского вида, один – крупный, широкий, как шкаф, с маленькой наголо бритой головкой, которая с трудом поворачивалась на короткой и толстой, как у бегемота, шее, второй – маленького роста, худой и вроде хлипкий, но так казалось только на первый взгляд. Стоило увидеть злые цепкие глазки малорослого бандита, и сразу же становилось ясно, кто в этой парочке главный.

– Что-то тут не так, – бормотал Слон, шагая за Гешей, который ходко припустил к выходу из больницы. – Если ей удалось из морга уйти, отчего же она тогда к нам не явилась?

– Ну, ты даешь! – Геша покровительственно похлопал Слона по плечу. – Совершенно не разбираешься в женском характере! Ведь она Лизке Веселовой, считай, мужика проспорила! Сам посуди, охота ей после этого подружкины издевательства слушать и смотреть, как Димыч из ее рук уплывает?

– Ну и подружки… – хмыкнул Слон.

– Все они такие, – отмахнулся Геша. – Знаешь анекдот про змею и черепаху? Это о женской дружбе…

– Некогда нам сейчас анекдоты рассказывать, – рассердился Слон, – нужно удостовериться, что с Евдокией все в порядке.

– Да кому она нужна-то? – в свою очередь, рассердился Геша. – Сидит небось дома, к нам теперь долго не покажется, боится, что смеяться будем!

– Ты знаешь, где она живет? – Слон спросил это таким тоном, что у Геши в горле застрял ответ: мол, он понятия не имеет, где живет Евдокия, он хочет спать и не пошел бы Слон со своими вопросами куда подальше.

– Был у нее пару раз, – неохотно промямлил Геша, отводя глаза. – Это на Малой Охте, улица Рижская, что ли… Да что мы дурью маемся? Позвонить ей – и всего делов!

Геша, радуясь, что не нужно никуда ехать, уже нажимал кнопки мобильника. Однако на его звонок ответила блондинка Ира, которая вчера приблудилась к ним в кабаке, да так и осталась в Гешиной квартире. Она сказала, что мобильник нашла в прихожей, он валялся под вешалкой, и там еще сумочка, а в ней косметичка и кошелек. Компания потихоньку расходится, только Тамарку невозможно добудиться.

– Черт, она же все вещи у меня оставила! – спохватился Геша и набрал Дуськин домашний номер. Однако там никто не ответил. Слон выхватил у него мобильник, послушал длинные гудки, помрачнел еще больше и списал адрес из записной книжки.

– Едем сейчас же к ней! – велел он.

Геша мысленно застонал, но не посмел возразить. Они дошли до больничного корпуса, где давеча старушенция в грязном халате едва не облила Гешу помоями. Слон уверенно проскочил в дверь, чтобы выйти через другой вход, Геша малость замешкался, завязывая шнурок на кроссовке, и тут вывалилась, откуда ни возьмись, эта вредная старуха и заорала на него, что в корпусе посторонним находиться не положено, ишь, взяли моду – проходной двор устроили! Тут вам больница, а не проезжая улица!

Геша попробовал было бабку обойти, но та замахнулась на него пустым ведром, и Геша позорно ретировался, поняв, что сегодня он в плохой форме и старуха сделает его одной левой.

Он оставил бесплодные попытки срезать путь и поплелся к воротам нога за ногу, так как уже усвоил, что Слон ждать его не станет. Уразумев, что в этом есть свой положительный момент и не придется тащиться на другой конец города, а можно пойти домой и завалиться спать, Геша приободрился и даже стал насвистывать какой-то мотивчик.

И тут судьба подставила ему ножку. Внезапно сильные руки обхватили Гешу сзади, лишив его возможности сопротивляться, а перед ним возник худущий малорослый тип. Маленькими цепкими глазками тип злобно уставился на Гешу.

– Ну-ка, быстренько, – заговорил тип скрипучим голосом, – расскажи нам, куда делась та девка, что вы вчера живьем в морг определили?

– Какая девка? – по инерции всполошился Геша. – Знать не знаю никакой девки!

Он тут же сник, потому что маленький бандит без замаха, но резко ударил его кулаком в живот.

Голова у Геши болела с утра с переменным успехом, сейчас боль усилилась, да еще и в животе после удара словно разорвалась бомба. Геша хотел было рассказать все честно, что он понятия не имеет, куда делась Евдокия, но дыхание перехватило, и он смог выжать из себя только жалкий писк.

– Не знаешь? – издевательски прошипел бандит. – Ты меня лучше не зли! Не знаешь, кто такая Лизавета Веселова?

«При чем тут Лизка?» – удивился Геша, но вдруг в несчастной похмельной голове его произошло просветление, и он понял, что эти двое имеют самое прямое отношение к исчезновению Евдокии из морга, что Дуське удалось каким-то образом от этих типов уйти и хватило ума представиться им Лизой Веселовой.

– Костян, – сказал высокий нервный голос за его спиной, – давай с ним быстрее разбирайся, как бы менты не появились. Вон их машина, близко…

– И то верно! – Костян схватил Гешу за горло. – Колись, мокрица, немедленно!

Геша задергался, пытаясь вдохнуть, куртка его расстегнулась, и выпал мобильный телефон. Очевидно, Костян был не полным дураком, либо же ему надоело возиться с Гешей. Он подхватил телефон и начал нажимать кнопки.

– Ага, – удовлетворенно проговорил он, – вот тут адресочки есть, аккуратный ты, блин, все записываешь… Веселова Лиза…

«Сволочь какая Лизка, – привычно подумал Геша, – это она всю кашу заварила, Дуську на слабо́ взяла. Черт с ними со всеми, пусть сами выпутываются!»

Костян бросил телефон на землю и наступил на него ногой, затем снова ткнул Гешу в живот. Удар попал на больное место, и у Геши потемнело в глазах. Второй бандит, что был сзади, отпустил его, и Геша согнулся пополам от боли. А когда очухался, рядом никого не было.

Не знаю, сколько прошло времени – несколько минут, а может быть, и несколько часов, но я пришла в себя от сырого пронизывающего холода.

Я открыла глаза… и на всякий случай потерла их: вокруг была абсолютная, непроницаемая темнота. Может быть, я уже умерла и это – вечная тьма загробного мира?

Но тогда почему так болит ушибленная голова, почему щиплют ссадины на руках и на лице? Вроде бы покойники ничего не чувствуют…

Я протянула руки в темноту и нащупала сырые каменные стены.

Где же я? Что со мной случилось? Медленно возвращалась память.

Я вспомнила идиотское пари, вспомнила долгие часы, проведенные в морге, парочку уголовников, которые меня из этого морга похитили… вспомнила загородный дом, где меня держали, и его подозрительных хозяев… вспомнила, как Лимон ударил меня по голове и столкнул в машине в овраг…

Так вот почему так болит голова!

Я вспомнила, как выбросилась на ходу из катившейся под уклон машины, как спряталась в кустах, как земля обрушилась подо мной и я провалилась в какую-то нору…

Так вот где я! Под землей…

Все логично: если в начале своего пути добровольно отправиться в морг – в конце окажешься заживо погребенной. И никто никогда не найдет мою могилу, никто не принесет на нее цветов…

Да плевать мне на эти цветы!

На что мне не наплевать – это на то, какой смертью я умру. Потому что выкарабкаться отсюда мне вряд ли удастся. Думать иначе – значило бы сильно переоценивать собственное везение. В самом деле, сегодня Господь Бог и так здорово мне помогал. Меня не заморозило в морге, я не умерла от ужаса, почувствовав мышь в собственной штанине, мне удалось выскочить из падавшей в овраг машины, а также удалось избежать последующей встречи с двумя несимпатичными бандюганами – Лимоном и Костяном. И вот теперь, надо полагать, у Господа лопнуло терпение. Да что это я? Только ему и дела, что охранять такую, как я! Небось приставил ко мне какого-нибудь мальчишку-ангела, разгильдяя и двоечника, большего я не заслуживаю! И теперь он удрал на дискотеку, или что там у них есть… А я осталась совсем одна в этом сыром и холодном склепе.

Впору было завыть от тоски и страха. Но раз уж со вчерашнего вечера жизнь моя пошла вразнос, то сокрушаться попусту нет смысла – все равно никто не поможет.

Я попыталась встать, но ударилась головой о земляной свод. Выхода наверх не было, меня завалило землей, и удивительно, что я вообще до сих пор жива, что меня не раздавило тяжестью грунта и я не умерла от удушья.

Сколько же времени я пролежала здесь без сознания?

Впрочем, какая разница? В этой кромешной тьме времени не существовало, как не было здесь и направлений. Север, юг, восток, запад – вокруг, как ни крути головой, только темнота.

Но все же… здесь был воздух. Откуда-то он сюда поступал?

Я застыла, прислушиваясь к своим ощущениям, и мне показалось, что лица моего коснулось едва заметное дуновение воздуха.

Не разрешая себе вдохновиться несбыточной надеждой, я поползла в том направлении. Самое удивительное, что руки-ноги кое-как повиновались, то есть, упав на камни, я ничего себе не сломала. Я могла идти, сгорбившись и держась рукой за осклизлую стену, ощупывая ногой землю, прежде чем сделать следующий шаг. Ведь впереди могла таиться во тьме бездонная пропасть…

Скоро я поняла, что иду по какому-то подземному коридору – по сторонам были его стены, голова упиралась в свод. Свод был каменным, стены тоже – я находилась в самом настоящем подземелье.

Я шла так несколько минут, и вдруг коридор сделал поворот.

Шагнув вперед, я в первый момент не поверила своим глазам: далеко впереди показался едва заметный свет.

Может быть, это галлюцинация? Может быть, мои глаза, обманутые непроглядным мраком, посылают мозгу фальшивые сигналы?

Однако свечение не гасло, наоборот, с каждым шагом оно становилось все заметнее, все отчетливее. Неужели мой безалаберный ангел-хранитель спохватился и снова решил помочь?

Это был не дневной свет, не ровный, мертвый свет электричества, а живой, колеблющийся, неяркий отсвет огня. Теперь я уже могла различать в этом свете стены коридора и землю под ногами, так что можно было прибавить шагу. Да что там – прибавить, мне хотелось бежать к этому таинственному свету, крича от радости…

Я едва удержалась от этого порыва.

Кто его знает, что за свет горит там впереди?

За прошедшие сутки я успела убедиться, что приятных сюрпризов судьба мне не припасла, что неожиданности бывают двух сортов: неприятные и совершенно кошмарные.

Поэтому я пошла вперед крадучись, прижимаясь к сырой холодной стене и напряженно вглядываясь в расступающуюся темноту.

Скоро можно было различить неровные, колеблющиеся блики, отбрасываемые пламенем на стены подземного туннеля, и я поняла, что сам источник света находится за следующим поворотом.

Из-за поворота донеслись неясные звуки – то ли какие-то приглушенные, неразборчивые голоса, то ли просто тяжелые вздохи.

Хорошо, что стерва Виктория ссудила мне ботинки без каблуков! Подошва была слишком тонкой, трудно было ступать по камням, но зато звука шагов не услышат даже вблизи.

Звуки становились все громче и отчетливее… и вызывали все большее удивление.

Теперь они явно напоминали церковное пение.

Впрочем, если пение церковного хора звучит спокойно, умиротворяюще, гармонично, то это подземное пение было полно некой странной фальши, дисгармонии, оно казалось каким-то неприятно волнующим, зловещим и беспокойным, словно в него был добавлен яд или сильнодействующий наркотик. Вблизи это пение звучало так громко, что заглушало все другие звуки.

Подобравшись к самому повороту, я осторожно выглянула из-за угла.

За поворотом коридор расширялся, образуя что-то вроде большого круглого зала с покатым сводом. Зал был освещен колеблющимся светом множества свечей. Каменные стены были красного цвета. Не кирпичного, а именно красного, словно измазанного кровью. Посреди возвышалось нечто вроде алтаря, позади него стояла статуя какого-то странного животного – рогатой жабы с торчавшими из пасти длинными клыками. Статуя эта тускло блестела в свете свечей, и я с удивлением подумала, что она, должно быть, золотая.

«Все ясно, – мелькнула мысль, – я все-таки умерла и теперь нахожусь в чистилище, или как там у них полагается? Этого следовало ожидать, потому что нельзя безнаказанно искушать судьбу! Все мой дурацкий характер – обязательно мне надо всех победить! Из-за кого я завелась с этим моргом? Из-за Лизки Веселовой – да она слова доброго не стоит! Из-за Димыча? Если уж на то пошло, я и раньше понимала, что, если он позволил девушке влезть в такое опасное приключение, стало быть, девушка эта ему совсем не дорога, проще говоря, ему на нее глубоко плевать. Так для чего я позволила себя подначить, взять на слабо́? Чтобы не потерять лицо перед друзьями? Да провались они все, вместе взятые! Во всей компании не нашлось ни одного здравомыслящего человека, кто сумел бы меня отговорить. То есть Слон, кажется, пытался, но я послала его подальше. Сама во всем виновата, теперь пожинаю плоды… Однако раз уж дело сделано, то можно посмотреть, как дальше будут развиваться события. В рай я точно не попаду – грехи не пустят, а это место здорово похоже на ад – темно, огонь горит, стены кровавые, да еще и поют дурными голосами!»

Перед алтарем стояли коленопреклоненные люди.

Их было, наверное, несколько десятков, все они были в странных черных балахонах с длинными рукавами, в высоких остроконечных колпаках с прорезями для глаз, и все они пели.

Возле самого алтаря, лицом к остальным, стоял человек в золоченом одеянии. На лице его была маска, украшенная сверкающими стразами и разноцветными камнями, мерцавшими в отраженном свете. Маска эта напоминала человеческое лицо – лицо жестокого старика, искаженное гневом или ненавистью.

Человек в маске, словно дирижер, руководил пением остальных.

Вдруг он поднял руки к своду пещеры, и в ту же секунду пение смолкло.

– Говорящий истину будет услышан! – воскликнул человек в маске глубоким красивым голосом. – Просящему милости будет дано! Поклоняющийся ложным божествам будет повержен! Повелительница, мы обращаемся к тебе с нашей общей молитвой. Ты обитаешь глубоко под землей, в царстве вечного мрака и вечной тишины, поэтому мы обращаемся к тебе отсюда, из нашего тайного храма. Услышь нашу молитву! Прими нашу великую жертву!

– Прими нашу жертву! – как эхо, повторили остальные участники церемонии вслед за своим предводителем.

– Мы – твои верные рабы, – продолжал жрец, обращаясь к изваянию рогатой жабы. – Мы – твои преданные слуги! Мы служим тебе своими делами, своими молитвами и своими помыслами. Воздай же нам за нашу верность! Излей на наших врагов пламя своего гнева! Пусть земля содрогнется от твоей тяжкой поступи!

– Пусть земля содрогнется! – подхватили остальные.

«Начинается», – вздрогнула я.

Надо сказать, что в пещере, несмотря на свечи, было холодновато, а я сегодня и так уже намерзлась так, что теперь вздрагивала в тонкой курточке.

– Ты обитаешь глубоко под землей, и тебе ведомы страшные тайны глубин! Открой нам свою сокровищницу, повелительница, и одари нас своими щедрыми дарами!

– Одари нас! – подхватило дружное эхо.

Жрец взмахнул левой рукой и высыпал в пламя свечи щепотку зеленоватого порошка. Пламя окрасилось в удивительный изумрудный цвет, и тут же по пещере пополз странный дурманящий запах. Он напоминал восточные благовония и пряности, но в то же время в нем было и что-то опасное, недоброе. Почувствовав этот запах, я ощутила смутный страх и желание скорее бежать отсюда…

Волосы у меня на голове зашевелились от страха.

– Прими нашу жертву! – повторил жрец и с этими словами бросил на алтарь что-то маленькое, окровавленное, но еще живое, визжавшее от боли и ужаса…

Я больше не могла смотреть на происходящее и бросилась прочь, в темноту подземных коридоров, в бесконечный безлюдный мрак – только бы оказаться подальше от этого страшного храма, от этого кошмарного тайного ритуала…

Скоро звуки за спиной затихли, и я снова погрузилась в бездонную темноту.

Теперь я шла медленно, осторожно ощупывая стены, пробуя ногой дорогу, чтобы не провалиться еще глубже и не переломать все кости.

Вдруг впереди снова замерцал какой-то свет.

Я испугалась, подумав, что сделала в темноте круг и вернулась к страшному святилищу. Я хотела уже повернуть, уйти от источника света, но подумала, что тогда буду бесконечно кружить во мраке, рискуя окончательно заблудиться, и решилась идти вперед.

Сделав еще несколько шагов, я выглянула из-за поворота и увидела небольшую круглую пещеру. В ее центре на коленях стоял какой-то человек. В неровном свете коптящих свечей я разглядела его широкие плечи, низкий лоб и сросшиеся на переносице косматые брови. Глубокие тени делали его лицо, и без того мрачное и угрюмое, еще страшнее. В пол перед ним была вделана ржавая металлическая решетка – вроде крышки колодца. В руках мрачного незнакомца был конец толстой бельевой веревки, пропущенной сквозь эту решетку. Он вытягивал веревку, как рыболов вытягивает леску из проруби, и что-то невнятно бормотал. Вдруг он насторожился, словно почувствовал мое присутствие, и завертел головой. Я застыла на месте и отвела глаза в сторону.

В это мгновение откуда-то из-под земли донесся приглушенный голос:

– Выпусти меня! Тебе за это очень хорошо заплатят!

Я вздрогнула и не сразу поняла, что голос доносится из-под решетки.

Мрачный тип что-то неразборчиво промычал и вытащил веревку, к которой был привязан алюминиевый бидончик.

– Выпусти меня! – снова донеслось из-под земли.

В ответ на эти слова тип со сросшимися бровями снова замычал, издал какой-то утробный звук, запрокинул голову и забормотал, как неисправная фановая труба. Я поняла, что он немой.

Под конец своей «речи» немой погрозил решетке огромным волосатым кулаком. Смотал веревку и убрал ее вместе с бидоном в большой рюкзак. Закинув рюкзак за спину, он поднялся с колен. Загасив все свечи, кроме одной, он сложил их в каком-то углублении стены и зашагал прочь, держа перед собой чадивший огарок и сердито бормоча.

К счастью, он пошел в противоположную от меня сторону.

Огромная тень удалялась по подземному коридору, и в подземелье становилось все темнее и темнее. Наконец, вдалеке последний раз мелькнул слабый отсвет пламени, и снова воцарилась непроницаемая тьма.

Только тогда я решилась выбраться из своего укрытия и перевести дух. Вроде бы немой еще не сделал мне ничего плохого, но сомнений не было: если бы мы встретились с ним возле решетки, да что там – просто в узком темном переходе, то жизнь моя спокойно могла бы оборваться прямо на месте. Уж очень он был страшный!

Медленно двигаясь вдоль стены, я нашарила нишу, где немой оставил свечи. К своей великой радости я нашла не только несколько огарков, но и коробок спичек.

Хотя я старалась двигаться почти бесшумно, наверное, какие-то звуки все же выдали мое присутствие.

– Кто здесь? – донесся из-под земли хриплый, взволнованный голос. – Это ты, Малюта? Ты вернулся? Ты передумал? Выпусти меня, тебе очень хорошо заплатят…

Ничего не ответив, я чиркнула спичкой, зажгла свечу и, едва подземелье осветилось ее пляшущим огоньком, подошла к вделанной в пол решетке.

Внизу, в круглой глубокой яме, сидел на корточках смешной маленький человечек. Увидев меня, он издал удивленный возглас, вскочил на ноги и запрокинул голову.

Я поднесла свечу к самой решетке и рассмотрела его.

У него было круглое лицо, круглая лысина, обрамленная венчиком седоватых вьющихся волос, и пухлые детские щечки. Вообще, весь он был какой-то круглый, как состарившийся младенец, хотя и очень изможденный. Больше всего, пожалуй, он напоминал спущенный воздушный шарик. На вид ему было лет пятьдесят.

– Кто вы? – прохрипел он и тут же закашлялся. – Вас прислали за мной? Они все-таки решили меня отпустить?

Я замотала головой, удивленно разглядывая пленника.

– Нет, – пробормотала я наконец. – Я попала сюда совершенно случайно… я не знаю, как отсюда выбраться… а кто вы такой? Почему вас здесь держат?

– Вам этого лучше не знать… – человечек погрустнел. – Это слишком опасная информация… – Он снова вскинул на меня глаза и с робкой надеждой проговорил: – Вы можете выпустить меня отсюда?

Я осмотрела решетку. Она была заперта на большой висячий замок, открыть который без ключа я никак не смогла бы.

Выслушав мое неутешительное сообщение, круглый человечек пригорюнился и сказал:

– Вот что… вы можете позвонить по телефону… – Он продиктовал мне номер. – Позвоните и скажите, что Леонид Борисович – это, кстати, я, – что Леонид Борисович здесь… и что каждый охотник мечтает знать, где сидит чайка…

Я подумала, что он свихнулся от темноты и одиночества, раз бормочет всякую ерунду – детскую считалочку про все цвета радуги, да еще и память ему отшибло, потому что он путает слова… ведь в этой считалке говорится вовсе не про чайку, а про фазана!

– Очень прошу вас! – повторил Леонид Борисович. – Это крайне важно! Вы запомните? – И он еще раз повторил телефонный номер и дурацкую фразу про чайку.

Едва закончив говорить, он снова закашлялся.

– Для начала хорошо бы отсюда выбраться… – проговорила я мрачно. – Вы не знаете, где выход?

– Меня сюда притащили с завязанными глазами… – вздохнул он. – Но Малюта… тот человек, который приносит мне еду… он уходит вон в ту сторону…

Я и сама видела, куда удалился Малюта, но коридор наверняка разветвляется… впрочем, все равно – нужно попробовать, другого выхода просто нет.

– Так вы позвоните? – настойчиво повторил Леонид Борисович и снова продиктовал мне номер телефона.

Прежде чем я ушла, он жалобно проговорил:

– Вы не могли бы оставить мне свечу? Знаете, в темноте так скверно… начинают лезть в голову самые ужасные мысли…

Это я очень хорошо понимала и просунула ему через решетку два огарка, один из которых предварительно зажгла.

Простившись с несчастным узником, я двинулась прочь в ту сторону, куда незадолго до того ушел Малюта.

– Не забудьте! – донесся мне вслед затихающий голос. – Каждый охотник мечтает знать, где сидит чайка!

Зациклился он на этой фразе! Но телефонный номер был похож на настоящий, так что Леонид Борисович, надо полагать, не полностью свихнулся в этой темной сырой пещере.

Теперь, со свечой в руке, я шла гораздо быстрее. К тому же и коридор стал шире, свод его поднялся выше, и дышалось в нем уже легче. В конце концов, раз этот страшный немой Малюта ходит сюда два раза в сутки, значит, выход из пещеры точно есть. И, наверное, он не очень далеко отсюда. Я уже надеялась на скорое освобождение, как вдруг подземный туннель разделился на два рукава.

Я в нерешительности остановилась перед развилкой.

Левый коридор показался мне более привлекательным. Немного подумав, я двинулась налево.

Вскоре выбранный мной коридор снова разделился на два. Я опять повернула налево.

Коридор сделал резкий поворот… и я застыла на месте: передо мной простиралась неподвижная гладь воды.

Я стояла на берегу настоящего подземного озера.

Я вздохнула и пошла обратно.

Дойдя до последней развилки, я свернула направо.

Коридор то и дело петлял и разделялся. Свеча заметно укоротилась, потом она мигнула.

Сердце колотилось в груди, как бешеное, по лицу стекал пот, хотя в пещере было холодно, ноги меня не держали, сил уже совершенно не осталось. Пришлось сесть прямо на холодный каменный пол.

Чтобы успокоиться, я сосчитала до ста… до ста семидесяти…

И вдруг услышала где-то впереди едва слышный голос.

В первый момент я подумала, что у меня начались галлюцинации. Я замерла, задержала дыхание… но голос по-прежнему доносился откуда-то справа.

Я вскочила и устремилась вперед по правому коридору.

Конечно, я понятия не имела, чей голос слышу. Может быть, это тот самый Малюта, который приходит кормить Леонида Борисовича… но нет, что за чушь, он же немой!.. Или это его сообщники, такие же бандиты! А возможно, это ненормальные поклонники рогатой золотой жабы?

Но мне сейчас было безразлично, кого я встречу, лишь бы вырваться из мрачного подземного лабиринта, найти выход, снова увидеть дневной свет, и я мчалась на таинственный голос, как ночная бабочка летит на пламя свечи, не думая о том, что ожидает ее в конце этого полета…

Я так спешила, что споткнулась и выронила огарок.

Свеча погасла, и я снова осталась в полной темноте.

И тут же голос, на который я шла, затих.

Я готова была разрыдаться.

С каждым следующим поворотом судьбы мое положение становилось все хуже и хуже.

Нужно идти в прежнем направлении. Если голос мне не почудился, я скоро доберусь до его источника. До человека.

Я медленно шла, прикасаясь левой рукой к стене, и мечтала только об одном: снова увидеть впереди свет или хотя бы услышать голос…

И вот, когда я уже почти потеряла надежду, впереди совершенно отчетливо послышалось:

– Заботится сердце, сердце волнуется, почтовый пакуется груз…

От удивления я столбом застыла на месте: где-то впереди надтреснутый старческий голос, безбожно перевирая мелодию, пел популярную песню советских времен.

– Мой адрес – не дом и не улица, мой адрес – Советский Союз… – выводил этот голос.

В эту минуту мне казалось, что это – самая замечательная песня всех времен и народов, а голос исполнителя понравился мне больше, чем пение любой эстрадной звезды!

Впереди блеснул неяркий свет.

Из правого коридора доносилось громкое фальшивое пение:

– …Я там, где ребята толковые, я там, где плакаты «Вперед», где песни хорошие, новые страна трудовая поет…

Наконец я оказалась перед широким круглым помещением, посреди которого весело потрескивал костер. Над огнем висел закопченный котелок, в котором что-то кипело, а перед костром сидел, по-турецки скрестив ноги, крепенький дедок в потертом ватнике, кирзовых сапогах и шапке-ушанке, одно ухо которой лихо торчало вверх.

– Заботится сердце, сердце волнуется, почтовый пакуется груз… – увлеченно выводил дедок.

И тут он увидел меня.

Часто заморгав, он приподнялся и удивленно проговорил:

– Ты откуда же взялась, дочка? От энтой… от экскурсии, что ли, отстала?

– От экскурсии? – недоуменно переспросила я. – От какой экскурсии? Дедушка, я заблудилась!

Всем известно, что внешность бывает обманчива, но об этом старичке мне отчего-то хотелось думать только хорошее, что он вовсе не маньяк-убийца, прячущий в пещере кости своих многочисленных жертв, а посланный мне Богом ангел-спаситель, принявший такую невзрачную телесную оболочку.

– Понятное дело, что заблудилась! – проговорил старик неодобрительно. – А все потому, что надо энти… правила соблюдать! Для кого они написаны? Для кого повешены? От проводника не отставать… фонарик при себе непременно иметь… потому как нельзя без фонарика… вот где, к примеру, твой фонарик?

– Потеряла! – ляпнула я первое, что пришло в голову.

– Вот то-то и оно, что потеряла! А Саблинские пещеры, дочка, это тебе не крем-брюле, это тебе не шутки какие-нибудь, тут заблудиться ничего не стоит…

– Саблинские пещеры? – повторила я, как эхо. – Так вот, значит, куда я попала!

Я вспомнила, что слышала об этих огромных пещерах, расположенных неподалеку от Петербурга. Прошлым летом кто-то из моих знакомых даже ездил туда на экскурсию. Сказали, прикольно – идешь в темноте, с фонарями…

Но сейчас меня не интересовала никакая экзотика, мне хотелось только одного: поскорее выбраться отсюда… и еще, пожалуй, съесть что-нибудь горячее.

Я почувствовала аппетитный запах, исходивший из кипящего в котелке варева, и невольно сглотнула слюну.

– Ты, дочка, присаживайся, – очень своевременно предложил мне старичок, пододвигая ящик. – Похлебка поспела…

Он достал из своего мешка две помятые алюминиевые миски, две такие же видавшие виды ложки, горбушку хлеба. Зачерпнув из котелка ароматное варево, он протянул мне миску, ложку, по-братски разделил хлеб.

Я нечленораздельным мычанием поблагодарила его и набросилась на еду.

– О, как ты оголодала-то! – сочувственно вздохнул старик. – Давно уже бродишь-то? Никак, ночевала тут? Ну ладно, ты ешь, ешь, не буду тебе мешать!

Я быстро прикончила содержимое миски, старик щедрой рукой налил мне добавки и умиленно смотрел, как я жадно поглощаю похлебку. Ничего более вкусного не ела!

Наконец я насытилась и подняла на старика благодарный взгляд.

– Пещеры – они шутить не любят! – проговорил он поучительным тоном. – Это еще теперь они чуток поменьше стали, пять лет тому назад большой кусок обвалом засыпало, так и то они на двадцать километров под землей тянутся, а раньше-то, до войны, больше пятидесяти было… само собой, я тут кое-что знаю, так и то, не все входы-выходы заучил. Вот мой покойный дед, он все пещеры как свои пять пальцев, знал… он еще Ленина по энтим пещерам водил!

– Кого?! – переспросила я, подумав, что ослышалась.

– Ленина, Владимира Ильича! – повторил старик, значительно подняв палец. – Когда он от энтих… от жандармов скрывался, дед мой его в одном тайном месте через пещеры провел… аккурат, значит, к станции вывел, и Ленин к поезду подоспел.

– Ну, надо же! – проговорила я недоверчиво. – Никогда про такое не слыхала!

– То-то и оно, дочка… всей-то правды никогда не рассказывают… Ну, ладно, дочка. – Старичок засуетился, сложил миски в рюкзак, затушил костер. – Пора нам идтить. Тебя уж там, наверное, давно ищут, да и у меня дел полно…

Он посветил перед собой фонариком и бодро зашагал вперед по подземному коридору. Я едва поспевала за ним.

Туннель заметно расширился, стал суше и просторнее. Неожиданно он пошел под уклон, и мы оказались в круглом зале, откуда выходили несколько коридоров. Посреди зала стояла новогодняя елка, обвешанная гирляндами и игрушками.

– Что-то рано здесь елку поставили, – проговорила я. – До Нового года больше трех месяцев…

– Так это, дочка, еще с прошлого года елочка стоит! – отозвался мой проводник.

– Не может быть. – Я приостановилась, разглядывая елку. – С нее же даже хвоя не осыпалась!

– Такой уж здесь, в пещерах, воздух пользительный! – радостно сообщил старик. – Это здесь каждый год новую елочку ставят, и она до следующего года сохраняется. Пещеры – они такие! Вот как ты думаешь – сколько мне, к примеру, лет?

– Вам? Ну, наверное, семьдесят… – проговорила я неуверенно. – А может, семьдесят пять…

– Девяносто мне, дочка! – ответил он с гордостью. – В августе аккурат девяносто исполнилось!

– Не может быть! – поразилась я. – Никогда бы не подумала!

– Это все от пещер, от воздуха их целебного!

– А что вы здесь, в пещерах, делаете? Выводите на свет всяких заблудившихся недотеп вроде меня?

– Нет, дочка, тут у меня свой… энтот… бизнес. Я здесь энти… как их… обкаменелости собираю.

– Окаменелости? – переспросила я.

– Во-во, они самые. Виктор Лексеич мне за них хорошие деньги платит.

Он остановился, залез в рюкзак и продемонстрировал мне плоский камень. Приглядевшись, я разглядела на этом камне четкий отпечаток какого-то доисторического членистоногого создания.

– За каждый такой камешек он мне по двадцать рублей дает! – похвастался старик. – А что – хорошая прибавка к пенсии! Некоторые мужики грибы собирают или, там, клюкву, а я – эти камешки. Тут ведь что хорошо – грибы, они только летом и осенью, а эти обкаменелости – круглый год… опять же, от пещер мне какая польза! Я, дочка, сорок лет уж ничем не болею, а все от здешнего воздуха пользительного…

За этим разговором мы шли еще минут пятнадцать, и вдруг впереди показалось яркое сияние. В первый момент я подумала, что мы приближаемся к выходу из пещеры, но потом поняла, что этот свет – не дневной, а золотистый, мерцающий свет свечей.

Вскоре мы оказались в ярко освещенном гроте, по стенам которого, совершенно белым, были развешаны иконы. Перед ними горели свечи и лампады, и все это вместе напоминало внутренность маленькой церкви.

Перед иконами на коленях стояла старушка в черном платке и вполголоса молилась.

– Тут вот, дочка, часовня подземная, – тихонько сообщил мне старик и часто закрестился. – Очень, говорят, святое место, молитвы здесь доходчивые… особенно если о выздоровлении…

«Чудно как, – подумала я, – вот тут часовня, святое место, а там – какие-то нехристи собираются, жабе поклоняются. В другом конце – натуральная тюрьма, человека в яме держат. И никто никому не мешает, потому что места много. Как дед говорил – пещеры тянутся на двадцать километров? А может, и еще дальше…»

– А отчего это, дедушка, стены будто белые, а видно, что не покрашены? – спросила я.

– А это порода такая, порода, – охотно объяснил старик. – Тут ведь, дочка, каменоломни были, давно, еще в восемнадцатом веке. Камень разный – белый, серый, красный, город-то большой, камня много надо. Вот и образовались пещеры эти…

Мы миновали часовню, прошли развилку двух коридоров. Старик посветил направо, показал мне белый деревянный крест и сообщил, что там – могила Белого Спелеолога.

– Что это еще за спелеолог? – поинтересовалась я.

– Дак, говорят, ходил тут один по пещерам, карту их хотел нарисовать, и здесь его землей завалило. Так вроде теперь тут его призрак ходит, весь в белом… только все это брехня, этот «спелеолог» – Мишка Шишкин, из нашей деревни мужик. Залез в пещеру по пьяному делу да заблудился, а потом уж эту байку придумали, чтобы туристов пугать…

За могилой спелеолога коридор пошел немного вверх, и наконец я увидела ни с чем не сравнимый дневной свет. Сил у меня сразу прибавилось, я обогнала своего проводника и через минуту выбежала из пещеры на маленькую площадку, утрамбованную сотнями ног. Площадка эта вгрызалась в склон холма, и от нее вверх вела деревянная лестница с перилами.

– Ну вот, дочка, мы и дошли! – проговорил дед, оглядываясь по сторонам и жмурясь от солнечного света. – Дальше уж ты сама… а мне надо к Виктору Лексеичу, обкаменелости ему сдать…

– Спасибо вам, дедушка! – проговорила я с глубоким чувством. – Простите, нечем мне вас отблагодарить…

– Да ты что, дочка? – старик смущенно заморгал. – За что ж благодарить-то? Что в пещере тебя не бросил?

Я чмокнула старика в щеку, отчего он еще больше смутился, попрощалась и легко взбежала по лестнице на вершину холма. Там стоял маленький домик местного хранителя, возле него в палисаднике еще доцветали поздние астры. Чуть дальше виднелся большой туристический автобус.

– Пойдемте скорее! – раздался вдруг рядом со мной озабоченный голос. – Мы с вами и так задержались, нас уже ждут…

Я обернулась и увидела сутулую даму лет сорока в квадратных доисторических очках, с бесцветными волосами, собранными на затылке в тощий пучок.

– Вы приобрели здесь окаменелости? – спросила дама, подхватив меня под руку и увлекая к автобусу. – Уникальные экземпляры, и совсем недорого! Вот такой трилобит стоит всего триста рублей! – И она гордо продемонстрировала мне точно такой же камешек, как тот, что показывал пещерный старичок.

В первый момент я хотела высвободить руку и объяснить странной даме, что я не из их экскурсии, но потом передумала: денег у меня нет, а этим автобусом до города можно добраться… Хотелось вымыться, переодеться в чистое, выпить чашку горячего крепкого сладкого чая и завалиться спать до завтрашнего утра. А утром выбросить куда подальше чужую одежду и забыть все случившееся со мной, как страшный сон.

На бегу я кое-как отряхнула куртку и джинсы и наспех заколола волосы завалявшейся в кармане заколкой Виктории.

Мы поспешно подошли к автобусу.

– Где же вы пропадали? – напустился на нас строгий дядька в спортивном костюме. – Вы нас задерживаете…

– Мы с подругой знакомились с местными достопримечательностями! – сообщила моя спутница, высокомерно взглянув на сопровождающего поверх своих допотопных очков.

– Ну как – ознакомились? Мы можем ехать? – осведомился тот не без сарказма.

– Я не возражаю! – разрешила дама и вошла в автобус с таким видом, с каким, должно быть, английская королева поднимается на борт нового эсминца.

Я проскользнула следом за ней, стараясь не привлекать к себе внимания.

Однако дядька в спортивном костюме принялся пересчитывать свое стадо, чтобы убедиться, что никого не потерял.

Он прошел по автобусу, бормоча под нос:

– Сорок шесть, сорок семь, сорок восемь…

Тем временем туристы, большую часть которых составляли женщины предпенсионного и раннего пенсионного возраста, бурно обсуждали свои впечатления, при этом то и дело меняясь местами: кому-то дуло, кого-то укачивало, кому-то было плохо видно…

– Вроде на одного больше, чем должно быть… – неуверенно проговорил групповод и снова принялся нас пересчитывать.

На второй раз у него получилось на одного человека меньше, на третий раз все сошлось, и он решил, что на этом лучше остановиться. Я, естественно, помалкивала и вообще старалась держаться как можно незаметнее.

Автобус наконец тронулся.

Моя новая знакомая тут же принялась рассказывать трагическую историю о том, как ее зажимают на службе, о том, что их начальница Анна Ивановна не дает ходу способным сотрудникам и продвигает всякую серость и бездарность… по ходу дела время от времени упоминался некий Виталий Викентьевич, который совершенно не ценит душевную красоту и интеллигентность, обращая внимание только на внешние данные.

Я скосила глаза на свою попутчицу и подумала, что очень понимаю неизвестного мне Виталия Викентьевича. Не знаю, как там насчет душевной красоты – в душу человеку ведь не влезешь, но тетка выглядела не слишком умной, немолодой и некрасивой. А еще занудной и ужасно навязчивой. Вероятно, ее терпеть не могут соседи по дому и коллеги по работе. И подруг у нее нет, иначе не поехала бы на экскурсию одна. А поговорить хочется, вот она и вцепилась в меня, как репейник.

Я жутко устала, после сытного дедушкиного супчика на мягком сиденье меня клонило в сон. Так что я еле вслушивалась в эти дорожные жалобы, от нечего делать глазея по сторонам. Мы проезжали мимо извилистой речки Саблинки (именно она дала название Саблинским пещерам), миновали очень красивый водопад, выехали на шоссе и устремились к городу.

Тут моя попутчица вспомнила, что мы с ней не представились друг другу, и сообщила, что ее зовут Амалия Львовна. Я чуть было не назвала в ответ свое настоящее имя, но что-то меня удержало.

– М-м-м… – сонно пробормотала я, – меня зовут Лиза.

Тем временем наш автобус миновал первые пригороды и выехал на Московский проспект.

Здесь начались неизбежные пробки. Огромный автобус с трудом лавировал среди медленно тащившихся по шоссе машин, продвигаясь вперед со скоростью беременной черепахи. Наконец водителю надоело такое занятие, он свернул направо, надеясь объехать затор, прибавил скорость…

Все дальнейшее заняло буквально доли секунды.

На перекрестке под красный свет вынырнула маршрутка, наш водитель резко затормозил и вывернул руль, чтобы избежать столкновения, и автобус врезался в газетный киоск.

Раздался звон бьющегося стекла, оглушительный грохот, крики. Какая-то женщина свалилась с сиденья в проход и дико завизжала. Сама я ткнулась лицом в переднее сиденье и отделалась легким ушибом, что после моих прежних приключений можно было не принимать в расчет.

Моя соседка тихо подвывала.

Я обернулась к ней и увидела, что из носа у нее течет кровь, очки разбиты, и стекло сильно расцарапало щеку.

– Я ничего не вижу! – бормотала она сквозь слезы. – Я совсем ничего не вижу!

– Это, наверное, из-за очков, – предположила я.

Групповод, который совершенно не пострадал, немедленно взял ситуацию под контроль. Первым делом он вызвал милицию и оценил последствия аварии.

Больше всех пострадал водитель автобуса – он здорово разбил лицо и был в полубессознательном состоянии, наверное, получил сотрясение мозга. Также нуждалась в помощи женщина, свалившаяся на пол. При падении она сломала руку и теперь прижимала ее к груди, баюкая, как ребенка, и время от времени вскрикивая от боли. Остальные отделались ушибами и ссадинами разной степени тяжести, в основном все были просто напуганы.

К счастью, газетный киоск был закрыт, там никого не было, иначе не обошлось бы без жертв – его смяло ударом в гармошку.

Маршрутка, из-за которой случилась авария, улизнула с места происшествия.

Вскоре приехала милиция, затем – несколько машин «Скорой помощи». Женщине со сломанной рукой наложили временный гипс, водителю сделали укол, положили его на носилки и увезли в больницу. Остальным пострадавшим обрабатывали раны и ссадины. В то же время плотный немолодой милиционер обходил всех пассажиров, требуя документы и записывая их координаты. Все дружно ругали наглого маршруточника и говорили, что он виноват в аварии.

Когда дошла очередь до меня, я протянула права на имя Виктории Сергеевны Полищук. Сделала я это для того, чтобы милиция не обратилась к групповоду, который мог бы удостоверить мою личность. Мог бы, но не стал, потому что меня, естественно, не помнил. Иначе открылось бы, что я еду с этой экскурсией зайцем, меня спросили бы, что я делала одна в пещерах… в общем, мне совершенно не улыбалось рассказывать первому встречному милиционеру все, что со мной приключилось со вчерашнего вечера.

– Как же так, – тут же встряла идиотка Амалия, – вы говорили, что вас зовут Лиза!

Мент поднял на меня глаза и насторожился.

– Вам послышалось, – как могла спокойно ответила я. – Я представилась Викой. Виктория Сергеевна Полищук.

Милиционер окинул косым взглядом Амалию и посоветовал ей обратиться к невропатологу по месту жительства, после аварии, дескать, неплохо бы голову проверить. Потом он записал мои данные, задал несколько дежурных вопросов и прошел дальше, к следующим пассажирам.

Я решила, что могу считать себя свободной, и направилась было к станции метро. Больше всего мне сейчас хотелось оказаться дома и встать под горячий душ…

Однако несчастная Амалия Львовна вцепилась в мою руку и взмолилась:

– Вика, дорогая, вы же не бросите меня так? Я совершенно ничего не вижу! Помогите мне добраться до дома!

При виде ее лица, покрытого синяками и ссадинами, в моей душе шевельнулось сочувствие. Я решила, что нужно помочь несчастной зануде. Кроме того, должна признаться, что у меня имелись и свои шкурные интересы: денег-то у меня не было, а без них в наше время никакой транспорт тебя не повезет.

– Амалия Львовна, вам на метро ехать нельзя, нужно машину поймать! У вас деньги есть? – прямо заявила я.

– Вот, Викуля, здесь должны быть! – Она вытащила потертый кошелек.

Денег там было негусто, но на машину хватило бы.

Жила Амалия Львовна на Петроградской стороне.

Я взяла ее под руку, отвела подальше от места аварии и подняла руку.

«Извозчики», заметив расцарапанное лицо Амалии, проезжали мимо.

Наконец, остановился какой-то сердобольный старичок на ржавых «Жигулях», однако заломил он несусветную цену.

– Дядя, возьми себя в руки! – воззвала я к его совести. – Мы бедные женщины, а не жены олигархов, да к тому же только что в аварию попали!

В конце концов мы достигли консенсуса и поехали.

Узнав, что мы пострадали по вине маршруточника, водитель завел разговор на популярную тему «понаехали тут». Мы с Амалией его не поддержали, он обиделся и замолчал.

Наконец мы добрались до дома Амалии Львовны.

Она уговорила меня подняться вместе с ней. Выглядела она так плохо, что я не стала спорить, а то еще свалится тетка на лестнице да так и пролежит, пока кто-нибудь из соседей ее не подберет. Что-то мне подсказывало, что это случится не скоро: знакомые Амалии явно ее сторонятся, а незнакомые и вовсе помогать не станут – какой им интерес, сразу видно, что ни красоты у тетки, ни денег нету.

Жила Амалия в коммунальной квартире на третьем этаже.

Честно говоря, я и не знала, что в нашем городе еще остались коммуналки. Все мои знакомые живут в нормальных отдельных квартирах с евроремонтом, а тут мы оказались перед дверью, обитой продранным дерматином, из которого тут и там торчали клочья грязной ваты. Поверх него красовалось несколько табличек:

«Б. Б. Пудель» – 1 звонок»

«Виктор Мышечкин – 2 звонка»

«А. Л. Фогель» – 3 звонка»

«К. Полукопченый – 4 звонка»

«Ляле Шутиковой – стучать»

На стене рядом с дверью было написано красным фломастером: «Лялька – сука!»

Амалия Львовна порылась в сумочке, достала связку ключей и отперла дверь. Мы вошли в полутемный коридор. Прямо напротив входа стоял громадный шкаф, на котором сбоку было привешено корыто.

Подняв глаза, я невольно попятилась: со шкафа на меня смотрели два ярко-зеленых глаза.

– Не пугайтесь, Вика! – проговорила Амалия, закрывая за собой дверь. – Это Ромуальд, наш кот, он вообще-то безобидный… хотя иногда может спрыгнуть на плечи… проходите вперед, моя дверь вторая по коридору…

Я поскорее прошла мимо шкафа, чтобы избежать столкновения с Ромуальдом, но нечаянно задела корыто. Оно издало глубокий гулкий звук, похожий на гонг, каким начинают боксерские поединки.

Из соседней комнаты донесся раздраженный голос:

– Смотрите, куда претесь, заразы! Не мешайте людям культурно отдыхать!

– Как же вы неосторожны, Вика! – прошептала Амалия Львовна, догнав меня и взяв за локоть. – Это страшный человек, его фамилия Полукопченый!

Я кое-как пробралась к ее двери, по дороге споткнувшись о чугунную пудовую гирю, чуть не разбив колено об огромный кованый сундук и уронив прислоненные к стене лыжи. Наконец Амалия отперла дверь своей комнаты, и мы вошли внутрь.

Я словно оказалась в другом мире и даже в другом времени.

Комната у Амалии была большой, светлой, с высоким потолком, покрытым лепниной, обставленной красивой старинной мебелью. Единственное, что портило впечатление, – всюду, где только можно, были расстелены вышитые болгарским крестом салфеточки и скатерки. Маленькие салфеточки украшали изголовья кресел, салфетка побольше покрывала резной комод. Посреди комнаты красовался круглый стол на львиных лапах, покрытый большой белой скатертью, на которой была вышита целая картина – цветущий розовый куст и стайка разноцветных птиц. В этом обилии вышивок было что-то безнадежно унылое, старушечье, отдающее прошлым или даже позапрошлым веком.

Едва войдя в свою комнату, Амалия Львовна бросилась к комоду, выдвинула верхний ящик, достала оттуда очки и водрузила их на нос.

Очки были точно такие же, как и разбившиеся в автобусе, – громоздкие, неудобные и безнадежно старомодные. Однако, надев их, Амалия засияла:

– Боже мой, какое счастье! Я наконец-то прозрела! Викуля, вы просто не представляете, как я вам благодарна! Сейчас мы с вами будем пить чай, потом я покажу вам свой фотоальбом… мои детские фотографии… вам будет очень, очень интересно! Вообще, мы с вами будем дружить…

Я пришла в ужас от такой перспективы, в особенности от альбома с детскими фотографиями Амалии, и сказала, что очень спешу.

– Но без чая я вас не отпущу! – воскликнула Амалия и схватила чайник.

Я действительно хотела пить, а еще вспомнила, что нет денег. Хорошо бы попросить у Амалии хоть полтинник на дорогу… значит, придется немного потерпеть.

Взглянув на скатерть с птицами, я вдруг вспомнила человека, запертого в подземелье. Он просил меня позвонить своим знакомым… может быть, от этого звонка зависит его жизнь и свобода!

– А где у вас телефон? – спросила я Амалию, которая уже стояла в дверях.

– В коридоре, – ответила она почему-то вполголоса. – Около сундука… вы его заметили… только очень прошу вас, Викочка – не конфликтуйте с Полукопченым!

Сундук я действительно заметила: колено до сих пор болело, напоминая об этой знаменательной встрече. Поэтому, выйдя в коридор следом за Амалией, я без труда нашла квартирный телефон.

Такой телефонный аппарат наверняка можно было за большие деньги продать какому-нибудь любителю старины: на стене над сундуком висело громоздкое страшилище из черной пластмассы с огромной тяжеленной трубкой на рычаге.

Телефонный номер я вспомнила моментально: у меня такая особенность памяти, что я отлично запоминаю разные цифры – телефонные номера, pin-коды мобильников и банковских кредитных карточек, дни рождения друзей и знакомых. Слон как-то сказал, что из меня вышел бы хороший бухгалтер. Вообще-то я в этом не уверена, боюсь, что бухгалтеру, кроме памяти на цифры, требуется еще усидчивость и трудолюбие. Во всяком случае, ему нужно каждый день ходить на работу, а для меня это – настоящая пытка.

Итак, я набрала номер, дождалась, когда мне ответят… и растерялась.

Что же просил сказать тот смешной человечек?

Память на цифры у меня хорошая, а вот на все остальное – не очень.

Я помнила, что узник пещеры произнес фразу, при помощи которой запоминают цвета радуги – но что-то в ней изменил…

– Слушаю вас! – проговорил мужской голос в трубке.

Тут, в самый неподходящий момент, в коридоре появилась размалеванная девица в розовых тапочках с пушистыми помпонами, в коротеньком халатике, едва прикрывавшем попу и с трудом сходившемся на бюсте впечатляющих размеров. Увидев меня, девица вылупила глаза и раздраженно воскликнула:

– Ты еще кто такая? А ну, освободи телефон! Мне позвонить надо!

– Подожди секунду! – попросила я вполне миролюбиво, прикрыв трубку ладонью.

– Вот еще! – фыркнула девица, надвигаясь на меня силиконовым бюстом. – Почему это я должна ждать? Я тебя ваще первый раз вижу! Ты здесь никто, и звать тебя никак!

– Я вас слушаю! – повторил мужчина на другом конце провода.

– Я от Леонида Борисовича, – заторопилась я, – он просил передать…

Он произнес считалку про цвета радуги, так их дети запоминают!

– Каждый охотник желает знать, – начала я, – желает знать, где сидит…

Я точно помнила, что тот смешной дядька назвал в конце строки не фазана, а какую-то другую птицу. Но вот какую? Я и так-то не могла вспомнить, а тут еще девица в порнографическом халатике действовала мне на нервы.

– А ну, швабра помойная! – наступала она. – Освободи срочно телефон!

При этом она попыталась схватить меня за волосы. Я отмахнулась свободной рукой и случайно попала ей в ухо. Ударила я совсем не сильно, но девица отскочила и завопила как резаная:

– Кодя! Кодя! Она меня ударила! Кодя, на помощь!

– Отстань, сама разбирайся! – донеслось из-за двери.

Тем не менее у меня появилось несколько секунд свободного времени, и я принялась лихорадочно вспоминать, какую именно птицу назвал в конце фразы пещерный человек.

Птица была водоплавающая… я напрягла память. Какие бывают водоплавающие птицы?

Ничего, кроме утки, в голову не приходило.

– Каждый охотник желает знать, где сидит утка! – выпалила я торопливо и швырнула трубку на рычаг, решив, что выполнила свой долг перед маленьким смешным незнакомцем из колодца.

– Ну все, чего ты вопишь? – проговорила я, отступая от телефона и оставляя его в распоряжении агрессивной девицы из колодца.

Она что-то прошипела мне вслед и схватила трубку.

Я вернулась в комнату Амалии, умудрившись на этот раз ничего не уронить и ни обо что не удариться.

Амалия уже приготовила на круглом столе все для чаепития – две большие чашки тонкого старинного фарфора, тарелочку с печеньем, серебряную сахарницу.

Больше всего меня умилили серебряные щипчики и крошечная вилочка для лимона.

Однако сама Амалия была чрезвычайно встревожена.

– Викуля! – прошептала она, косясь на дверь. – Я же просила вас не раздражать Полукопченого…

– А я и не видела никакого Копченого… там была только такая девица… в мини-бикини…

– Это его подруга, Карина! – Амалия посмотрела на меня испуганно. – Ну, ничего… может быть, все обойдется! Давайте пить чай!

Чай у нее был очень жидкий, и не чай вовсе, а отвар ромашки, а печенье покупное, хотя и очень вкусное, с лимоном. Как видно, после всего пережитого у меня наступило сильное обезвоживание организма, пить хотелось невыносимо, так что и ромашка подошла, я выпила две чашки.

Но за все приходится расплачиваться: Амалия приволокла огромный альбом в бархатной обложке, распахнула его и предъявила мне свою собственную фотографию в грудном возрасте, с круглыми бессмысленными глазами и голым черепом.

– Правда, в детстве я была хорошенькая? – проворковала она и перевернула страницу.

Здесь она была уже в школьной форме, с кожаным ранцем и огромным букетом гладиолусов. И уже в очках – примерно таких же, какие сейчас украшали ее переносицу. Чтобы не смотреть на это безобразие, я перелистнула страницы назад.

В самом начале альбома едва помещались в прорезях твердые плотные фотографии с надписью внизу «В. М. Фогель», и я сообразила, что это имя фотографа. На снимках были изображены мужчины в котелках, дамы в шелковых платьях и дети в матросских костюмчиках – в общем, весь этот паноптикум меня мало интересовал.

– Вот это – моя прабабушка, ее тоже звали Амалия Львовна, – оживилась Амалия. – Правда, ведь я на нее похожа?

Да ни капельки! В чертах дамы, сидевшей в кресле с младенцем на руках, красоты особой не наблюдалось, однако были заметны величественность и благородство. А может, так казалось из-за ее одежды? Твердый подбородок упирался в высокий воротник блузки, длинная юбка спадала красивыми складками. Однако фотограф – мастер своего дела!

– Она держит на коленях моего дедушку! – заливалась Амалия.

«Ври, да не завирайся», – подумала я, поскольку младенец был одет в длинное кружевное платьице.

– Вы разве не знаете, что раньше младенцев одевали в платьица независимо от пола? – Как видно, Амалия почувствовала мое недоверие и обиделась.

Господи, да откуда мне это знать! Я же не в позапрошлом веке родилась! Я не выдержала, посмотрела на часы и сообщила, что очень тороплюсь.

Напоследок я попросила у Амалии пятьдесят рублей на дорогу, объяснив, что потеряла кошелек в автобусе.

Амалия огорчилась, захлопнула альбом, дала мне денег и пошла провожать.

Мы открыли дверь комнаты и хотели было выйти в коридор… но я замерла на пороге.

Девица в мини-халатике по-прежнему болтала по телефону.

Но вовсе не это заставило меня насторожиться.

Входная дверь квартиры беззвучно приоткрылась, и в коридор проскользнули два очень подозрительных человека.

Они были одеты в одинаковые короткие пальто черного цвета, в одинаковые черные кепки. И в лицах их тоже было что-то общее, скорее всего, общее выражение подозрительности и настороженности. Кроме того, несмотря на плохое освещение, оба были в одинаковых черных очках. Отличались они только фасоном растительности на лице – у одного были усы, у другого – бакенбарды.

Я попятилась, сделав Амалии предостерегающий жест, и немного прикрыла дверь, так, чтобы можно было наблюдать за коридором, оставаясь при этом не слишком заметной.

– Что там? – испуганно спросила Амалия, пытаясь выглянуть через мое плечо. – Кто там – Полукопченый?

– Нет, – отмахнулась я, следя за развитием событий.

Один из подозрительных незнакомцев – с усами – остановился в дверях, второй двинулся к Карине.

Она, не замечая его, продолжала щебетать в трубку:

– Представляешь – она притащилась в клуб в прошлогодних джинсах! Нет, ну ты представляешь?..

В это время тип с бакенбардами подошел к ней вплотную и проговорил низким тягучим голосом:

– Это ты сейчас по телефону звонила?

– А чего надо? Чего надо? – заверещала девица, подняв глаза на незнакомца. – Кто ты ваще такой?

– Надо поговорить, – ответил тот, поправив бакенбарды.

– На хрена ты мне сдался! О чем мне с тобой разговаривать? Отвали от меня срочно, а то в рыло получишь! Это я не тебе, – добавила она в трубку. – Это здесь какой-то козел притащился…

– Ну зачем же так? – отозвался тот и попытался отобрать у Карины телефонную трубку.

Она дико взвизгнула, ударила мужчину трубкой в лоб и заорала во весь голос:

– Кодя! Кондратий! Тут какие-то козлы ко мне вяжутся, а тебе хоть бы что!

На этот раз ее вопль был услышан. Дверь одной из комнат широко распахнулась, и на пороге возник невысокий кривоногий мужчина с длинными, как у гориллы, руками и низким плешивым лбом.

– Ну, че тут творится? – прогремел его голос. – Какие тут козлы в моей квартире хозяйничают?

– Ну, что там? – пискнула за моим плечом Амалия.

– Вот теперь появился этот ваш… Малосольный! – сообщила я. – То есть Полупотрошеный…

– Полукопченый, – поправила меня Амалия со священным ужасом в голосе.

Незнакомец с бакенбардами не воспринял появление Полукопченого так серьезно, как Амалия Львовна. Повернувшись к нему, он довольно миролюбиво проговорил:

– Скройся с моих глаз, мужик! Мы только поговорим с твоей мочалкой о нашем общем знакомом и уйдем по своим делам. И дверь за собой закроем, чтобы тебе лысину не продуло.

Эти слова стали его большой ошибкой.

– Прикалываешься, да? – проговорил Полукопченый с тихой угрозой. – Над Кондратием Полукопченым прикалываешься? Ну, козлина, тебе это даром не пройдет!

Он в два шага пересек коридор, подскочил к незнакомцу и ударил его в живот. Тот утробно хрюкнул, согнулся, но быстро взял себя в руки, отскочил в сторону и встал в боевую стойку.

– Дай ему, Кодя! – заверещала Карина. – Дай ему как следует, Коденька! Этот козел ко мне вязался! Он ваще извращенец! Представляешь – он со мной поговорить хотел!

– Ну, гад! – Полукопченый скрипнул зубами, замахал длинными руками, как мельничными крыльями, и двинулся на противника. – Я ж тебя, шкуру позорную, на мелкие фантики порву!

Человек в бакенбардах сделал выпад рукой, потом подпрыгнул, взмахнул ногой, попытавшись ударить Полукопченого в лицо, но промахнулся. Зато Полукопченый без лишних затей врезал ему кулаком в глаз. Черные очки слетели на пол, под ними оказались маленькие бесцветные глазки, начисто лишенные ресниц. Под левым глазом молниеносно налился яркий синяк.

– Мало тебе, волчина позорный? – рычал Полукопченый, продолжая планомерное наступление. – Мало?! Ну, так я щас тебя ваще по стенке размажу!

В это время на помощь приятелю подоспел усатый напарник. Он подскочил к Полукопченому сзади и попытался провести профессиональный захват, заведя руку Кондратия за спину. Но не тут-то было. К нему подскочила Карина и с диким визгом вцепилась в его волосы.

Вся компания срослась в один воющий и вопящий клубок, из которого время от времени высовывалась то голая Каринкина нога, то чей-то кулак.

Я подумала, что наступило самое время сбежать, пока подозрительные незнакомцы не заинтересовались моей скромной особой. Потому что причиной их появления в квартире, несомненно, был мой телефонный звонок, сделанный по просьбе пещерного узника…

Короче, воспользовавшись тем, что участникам потасовки было явно не до меня, я выскользнула из комнаты, помахала Амалии ручкой и, прижимаясь к стенке, двинулась к выходу.

Однако в тот самый момент, когда я протискивалась мимо дерущихся, из кучи-малы высунулся усатый и уставился на меня с явным подозрением. Действовать надо было быстро, пока его подозрение не переросло в уверенность и он не перешел к активным действиям.

Я схватила висевшее на шкафу оцинкованное корыто и нахлобучила его на голову усатого типа. Из-под корыта донесся возмущенный вопль, усиленный корытом, как мегафоном. Усатый пытался вырваться на свободу, но проклятое корыто не хотело слезать.

Благодаря моему вмешательству в коридорной битве наметился перелом – Кондратий Полукопченый и его пассия явно брали верх над наглыми пришельцами. Однако в этот переломный момент к потасовке неожиданно присоединился новый участник – со шкафа спрыгнул кот Ромуальд и всеми четырьмя когтистыми лапами вцепился в плешивую голову Полукопченого.

Кондратий истошно завопил и бросился наутек, размахивая руками и пытаясь сбросить озверевшего кота. Кот же дико мяукал и только глубже вонзал в голову жертвы длинные острые когти.

Я не стала дожидаться развития событий, выскользнула за дверь и кубарем скатилась по лестнице.

Только пробежав по улице несколько кварталов, я перешла на шаг и перевела дыхание. Да будет ли когда-нибудь конец моим опасным приключениям?! Хочу домой, в свою бедную квартирку в пятиэтажке, хочу плюхнуться на диван, накрыться одеялом с головой и выспаться наконец. Да еще телефон отключить!

И тут в голове моей возникла совершенно здравая мысль. Каким образом я попаду в свою квартиру? Ведь сумочка с ключами, кошельком и мобильным телефоном осталась у Генки Мельникова. И моя верхняя одежда, кстати, тоже. Ну, с одеждой-то ладно, хоть и поистрепалась немного курточка Виктории, а все же: приличная фирма, на улице люди от меня не шарахаются. Деньги на проезд тоже есть, и, если бы не ключи, ни за что не потащилась бы я к Геше – мне противно будет смотреть на их рожи. А придется, как говорилось в одном анекдоте.

Некоторые люди держат запасной комплект ключей у соседей. В моем случае такой вариант совершенно неприемлем. Сами посудите: живет в пятиэтажках народ всякий. Либо одинокие старухи, либо случайные люди, которые вселились ненадолго, в надежде поскорее подкопить денег и съехать из этого муравейника с картонными стенами и вечно неисправной канализацией.

На моей площадке четыре квартиры, рядом живет Варвара Ивановна, которой восемьдесят семь лет. Она в неглубоком маразме и вечно все забывает, свои-то ключи не помнит, куда положила, не то что чужие. Напротив, в двухкомнатной, – Рая с сыном. Рая приличная женщина, ей можно доверить ключи, я так и делала, пока однажды, вернувшись домой в неурочное время, не застала на собственном диване ее сына Вовку с девчонкой. Как вам это понравится, а? Оказывается, предприимчивый тинейджер таким образом решал вопросы интимного общения со своей подружкой. Только почему за мой счет?

А в квартире наискосок проживает сильно пьющий дядя Вася, которому, понятное дело, ключи доверить никак нельзя – моментально все из квартиры вынесет и пропьет тут же, потом и концов не найдешь…

Конечно, есть запасной комплект ключей у матери, но только представив себе, что придется объяснять ей: мол, ключи у меня украли или я их потеряла, и выслушивать все, что она скажет в ответ, я тут же сжала заболевшие от глухой тоски челюсти.

Итак, я махнула рукой маршрутке и через полчаса была возле Гешиного дома.

Дверь мне открыла давешняя приблудная блондинка. На ней был кокетливый фартучек в розовых цветочках, надо полагать, Гешиной мамы, светлые кудри заколоты, косметики не было совсем.

– Я Ира, – сказала она, заметив у меня в глазах вопрос. – Проходи.

Я вошла и огляделась. В прихожей был относительный порядок, моя сумочка стояла на виду под вешалкой, куртка висела тут же. Я перебрала сумку, все на месте: ключи, телефон, косметика, денег в кошельке, сколько и было.

Ира смотрела на меня с любопытством, но ни о чем не спросила. Я собралась уже уходить, как вдруг из комнаты послышался стон, и слабый голос позвал:

– Эй! Кто-нибудь!

– Ты не уходи! – Ира встрепенулась и бросилась в кухню.

Я решила, что невредно будет немножко привести себе в порядок, а потом уже двигать домой. В ванной я кое-как разгребла волосы расческой, смыла с лица остатки вчерашней «трупной» косметики и чуть подкрасила губы. Лицо оставляло желать лучшего – это мягко выражаясь, а если называть вещи своими именами, то, пожалуй, сегодня я могла бы изобразить покойницу без всякого дополнительного макияжа.

В коридоре я наткнулась на Иру. Она несла в одной руке стакан горячего чая с лимоном, а в другой – прозрачный пакет, набитый льдом. Я удивилась такому набору, и тогда она, доверительно понизив голос, сообщила мне, что Гену какие-то двое с утра сильно побили, он притащился еле живой.

– Где побили-то? – заинтересовалась я.

– Возле морга, когда они со Слоном тебя встречать поехали! – отрапортовала Ира.

– Ну-ка, ну-ка… – Я взяла у нее из рук пакет со льдом и вошла в комнату.

Геша лежал на кровати и вдохновенно стонал, глядя в потолок.

– Что, совсем помираешь? – недоверчиво спросила я.

Услышав мой голос, Геша дернулся и приподнялся на подушках:

– Ты?!

– Угу, – сообщила я, – не пугайся, живая я. Кто тебя так?

– А я знаю? – уныло сказал Геша. – Налетели у морга какие-то двое, спрашивают, куда ты делась. А я знаю? В морге шухер ночью был, тетку тамошнюю чуть не убили…

– А эти двое – какие из себя? – холодея, спросила я.

Геша неудачно повернулся и взвыл, прижав руку к животу. Тут же подлетела Ира, положила ему на живот лед и принялась с ложечки поить Гешу чаем. Поминутно охая и умоляя, чтобы его оставили в покое и дали умереть, Геша сообщил, как выглядели те двое, и даже вспомнил, что одного из них звали Костяном. Я поняла, что дело мое плохо, потому что Костян с Лимоном ищут меня явно не для того, чтобы пожать руку и поцеловать в лобик. В этом опасном и запутанном деле им не нужны лишние свидетели. Дело у них сорвалось, меня не сожгли в машине, а я ведь многое знаю! То есть на самом-то деле я ни черта не знаю: кто такая Виктория, отчего она так боится неведомого Сургуча и за каким чертом ей понадобилось устраивать себе самой фиктивную смерть? Но кое-что я могла бы сообщить милиции: об аварии, к примеру, или описать того же Костяна, наверняка у него с милицией сложные отношения. Вот почему эти два урода охотятся за мной и, отыскав, пришьют уже без всяких инсценировок: у них времени мало.

Я ужасно огорчилась тому, что нельзя ехать домой. И тут Геша, ласково понукаемый Ирой, поднатужился и сообщил, что братки искали Лизу Веселову, к ней и поехали, выяснив адрес.

Я встревожилась: как ни плохо я отношусь к Лизке, все же не желаю ей самого плохого, а чего еще можно ждать от визита отмороженных бандюганов?

Ира уже протягивала мне трубку переносного телефона. У Лизки долго были длинные гудки, потом послышался сдавленный хриплый голос.

– Лизка! – заорала я. – Это Дуся! Ты жива там?

В ответ раздался такой отборный мат, что даже Геша с кровати услышал. Лизка визжала и наградила меня такими прозвищами и проклятиями, что стало ясно: с бандитами она уже познакомилась. Я бросила трубку.

Ясно как день: раз Лизка жива и относительно невредима, следовательно, она выдала меня Костяну с потрохами. И теперь эти двое поджидают меня дома. Что делать?

– Хочешь, кофе выпьем? – Ира робко тронула меня за руку.

– Давай! – вздохнула я в тщетной надежде, что найду на дне кофейной чашки решение моих проблем.

В кухне было чисто. Посуда вымыта, стол протерт, даже плита блестела. А ведь вчера, я помню, и в кухне, да и вообще во всей Гешиной квартире был форменный свинарник.

– Это ты тут надрывалась? – спросила я.

– Да мне нетрудно… – Ира отвела глаза.

Чтобы человек по собственной воле занимался хозяйством? Да еще в чужой квартире… По-моему, это клинический случай.

Однако я тут же вспомнила, что меня это совершенно не касается, и вообще, у меня сейчас совсем другие заботы. Что делать? Как избавиться от двух бандюганов? Или хотя бы сделать так, чтобы они и дорогу забыли к моей квартире…

– Говоришь, Слон поехал ко мне? – крикнула я Геше в комнату.

Ответ был неразборчив. Ира подала мне чашку крепкого кофе с сахаром и сливками и рассказала в лицах, как Слон буквально вытолкал Гешу утром из квартиры – ехать за мной. Тогда я заволновалась за Слона, как бы не накостыляли ему те двое! Хотела ему позвонить, но выяснилось, что ни я, ни Геша понятия не имеем, где он живет, чем занимается, даже номера его мобильного у нас нет.

Ладно, пока оставим Слона в покое. Ну, позвонит он в мою дверь, никто ему не откроет, он и пойдет себе, а на лестнице эти двое драться не станут – люди мимо ходят, да и Слон – парень крепкий, не то что Гешка-размазня, избить себя не позволит.

Я вдруг вспомнила о драке в квартире Амалии Львовны, коей была свидетельницей совсем недавно. Совершенно неожиданная и плодотворная идея возникла в моей голове…

– Слушай, позвони мне домой! – попросила я Иру. – Вдруг кто-то из этих уродов трубку возьмет?

Она тотчас послушно принялась набирать мой номер, не тратя времени на расспросы и пустые разговоры. Определенно, мне эта блондиночка начинала нравиться. И можете себе представить – там отозвались! Голос был тонкий, вроде бы женский, но какой-то ненатуральный, и я тут же узнала своего старого знакомца Лимона.

– Але, это Дуся? – заверещала Ира. – Нет? А вы кто? Ах, подруга… Надька, что ли? Булкина? Не узнала тебя, богатой будешь! А ты что там у Дуськи делаешь – от хахаля, что ли, прячешься? Опять он тебя с другим застал? Ну надо же! Да ладно, я с Дуськой сговорилась, она скоро прийти должна, я еще позвоню!

– Слушай, ты молодец! – восхитилась я. – Теперь они будут сидеть и ждать меня в квартире, никуда не денутся. А мы вот что сделаем…

Я потянулась к телефону, но тут же вспомнила, что звонить с городского нельзя: тотчас вычислят квартиру, как было в случае с Амалией Львовной. Ира мигом смоталась к Генке и принесла его мобильник, своим я решила не рисковать.

Я набрала тот номер, что дал мне несчастный Леонид Борисович, томящийся в Саблинской пещере, и заговорила нарочито нервно:

– Слушайте, что это вы себе позволяете? Я к вам по-хорошему, человек просил ему помочь, а вы…

– Повторите еще раз, что сказал Леонид! – потребовал настороженный мужской голос.

– Обойдетесь! – рассердилась я. – Леонид Борисович находится в квартире по адресу Рижская улица, дом восемнадцать, квартира пять. Езжайте туда и сами все у него спросите!.. Ух! – Я откинулась на спинку стула. – Если все пойдет как надо, Костяну с Лимоном очень скоро мало не покажется!

Мы с Ирой выпили еще по чашечке кофе, доели пачку печенья, покурили, потом она предложила «набросать» мне кое-что из косметики на лицо, чтобы было не так страшно. Я согласилась – вчера ночью у меня была возможность оценить ее способности. Она усадила меня поближе к свету и включила маленький телевизор, стоявший у Геши на холодильнике. Шло ток-шоу – что-то по поводу семьи и брака: надо выходить замуж или не надо выходить замуж, а если выйти, то один раз или лучше много? И должна ли замужняя женщина жить на средства мужа, или это ее унижает… Им бы мою мамочку пригласить – вот кто все сразу разъяснил бы!

Ира авторитетно заметила, что у меня усталая кожа. Не только кожа, а и все тело, согласилась я, моему организму не нравится не спать больше суток, проводить время в морге и в сырой пещере. Дойдя до пещеры, я прикусила язык, решив на всякий случай поменьше болтать.

Ток-шоу закончилось, причем участники так и не пришли к единому мнению. Пошли новости, и я отвела взгляд от экрана.

В окне был виден темно-зеленый «Пежо», пытавшийся втиснуться на парковку, надо сказать, весьма умело. Машина была знакомая, водитель действовал довольно ловко. Вот он вышел, и я узнала Слона. Как это говорил один симпатичный гном в сказке? «Кажется, наши собираются!» Скоро заново прибудет вся компания.

– Ой, Родя! – Ира перехватила мой взгляд.

– Ты откуда знаешь, что он Родя? – непритворно удивилась я.

– Он мне сказал…

Вот интересно, он ее вчера впервые увидел – и сразу сказал, а мы вроде бы несколько месяцев знакомы, а я и понятия не имела, что он – Родя. Родион, что ли?

И в это время все посторонние мысли выветрились у меня из головы, потому что на экране телевизора я увидела знакомый обрыв, а внизу – остатки сгоревшей машины. Оператор повел камерой, и я узнала кусты, сквозь которые летела в машине, оглушенная и умирающая от страха. Вот и сломанные ветви, и примятая трава…

Я отвела от лица Ирины руки и сделала звук погромче.

– Сегодня утром сотрудниками дорожно-патрульной службы обнаружена сгоревшая машина в районе реки Саблинки, примерно на тридцать седьмом километре Московского шоссе. Судя по всему, водитель не справился с управлением, и машина упала с обрыва. Жертва только одна – водитель, судя по документам – хозяйка машины.

Камера развернулась, и мелькнуло что-то донельзя обгоревшее, валявшееся рядом с машиной. Такие страшные подробности в новостях обычно не показывают, однако врать они тоже не станут – труп имеется в наличии. Тело с документами хозяйки машины – Виктории Сергеевны Полищук.

Но как же так? Не может там быть никакого тела, ведь тело – это я, это меня готовили на роль Виктории в аварии, меня посадили в ее машину и сбросили с обрыва, это я должна была сгореть там… Но я ведь жива, вот она я, сижу здесь и смотрю телевизор…

– Дуся, тебе плохо? – встревожилась Ира. – Ты такой бледной вдруг стала, наверное, давление понизилось…

У покойников давление низкое, это точно. Может, я уже давно померла? Может, это все-таки я сгорела в машине? Но кто же тогда сидит тут, в Гешиной кухне, и смотрит телевизор?

Я сорвалась с места и полетела в прихожую. Вот же висит на вешалке куртка, а в ней права на имя Виктории Сергеевны Полищук! Я тупо глядела на пластиковый квадратик, чувствуя, что всего этого слишком много для одного человека, что меня затягивает вязкая темнота, откуда нет возврата – наверное, так и сходят с ума.

Из состояния транса меня вывел звонок в дверь – пришел Слон Родион. Увидев меня, он отшатнулся и переменился в лице.

– Привет с того света! – буркнула я.

Он уставился на меня, потом с видимым усилием отвел глаза и прошел в прихожую. Повесил свою куртку на вешалку и, не удержавшись, снова покосился на меня с испугом.

– Не трусь! – со злостью бросила я. – Я живая!

– Да я ничего, – промямлил он, – только вот это… – он указал на мое лицо.

– Что, сильно на покойницу смахиваю? Цвета побежалости по лицу пошли? – отчего-то мне хотелось ему нагрубить.

Я повернулась к зеркалу и увидела, что Ира успела накрасить мне только один глаз. Эффект, надо сказать, был потрясающий, вот Слона и зацепило.

Ира появилась в прихожей, улыбнулась Слону и увела меня в кухню.

– Как ты? – спросил Слон, топая следом. – Мы волновались…

Волновались они, вот врет-то! Да они меня буквально впихнули в этот чертов морг! Тут я вспомнила, что Слон-то как раз пытался нас всех остановить, но я сама послала его подальше.

– Куда ты из морга делась? – зудел Слон. – Там такой шум был…

– Слушай, отстань, а? – попросила я. – Рассказывать неохота…

Они с Ирой обменялись взглядами понимающих друг друга людей – мол, не надо ее трогать, она нервная сейчас, капризная…

– Тише-тише, – приговаривала Ира, ловко управляясь с моим лицом, – успокойся, ты и так сегодня перенервничала… Родя, возьми там кофе, если не остыл!

По прошествии некоторого времени мне немного полегчало. В кухне было чисто и уютно, лицо мое Ира привела в порядок, Слон пил кофе и, как обычно, молчал.

– Хм… – я решила нарушить эту игру в молчанку, – мне бы нужно домой.

– У нее там те двое, из морга, – тут же заговорила Ира, – а мы еще туда двоих вызвали! Родя, ты отвези ее, а то она одна боится!

Я хотела сказать, что вовсе я не боюсь, сама справлюсь, но вместо этого жалобно поглядела на Слона и закивала головой. Наверное, от усталости.

В этот день Лиза Веселова вполне оправдывала свою фамилию.

Сияя от предвкушения поездки на Мальдивы в компании Димыча, она носилась по квартире, делая одновременно три дела: напевала что-то не очень музыкальное, сушила вымытые волосы и подбирала тряпки для многообещающей поездки.

Лиза выложила из шкафа на не убранную со вчерашнего утра кровать четыре крошечных купальника и задумчиво рассматривала их, когда в дверь позвонили.

Счастье делает человека глупым и неосторожным.

Лиза вообразила, что к ней заявился Димыч, не вынеся кратковременной разлуки, и бросилась открывать. Правда, по дороге она успела подумать, что находится не в самой лучшей форме – с недосушенными волосами и в скромном домашнем халатике, – но это ее не остановило, и она, сияя, открыла дверь.

Улыбка на ее лице тут же погасла.

Вместо обаятельного Димыча на пороге ее квартиры стояли двое ужасно неприятных мужчин. Один – здоровенный бугай с маленькой, выбритой наголо головой на короткой толстой шее, охваченной золотой цепью, второй – небольшого роста, сутулый и тощий, с пронзительными глазами неопределенного цвета. Почему-то всякому, кто видел этих двоих, сразу становилось ясно, что главный в паре – сутулый и тощий.

– Вам кого? – запоздало поинтересовалась Лиза, испуганно разглядывая незваных гостей.

– Нам бы, девушка, Лизу Веселову, – ответил тощий, сверля ее колючим взглядом.

– Я… я Веселова… – ответила Лиза чуть раньше, чем сообразила, что не надо ни в чем признаваться.

– Это разве она? – пробасил бритый бугай, неуверенно покосившись на своего напарника.

Воспользовавшись секундным замешательством гостей, Лиза попыталась захлопнуть дверь, однако тощий тип успел всунуть в дверной проем носок ботинка, не дав двери захлопнуться. Затем он легонько нажал на дверь плечом, отчего Лиза отлетела в глубь прихожей. Тощий бандит тут же вошел внутрь, втянул за собой здоровяка и захлопнул за ним входную дверь. Только после этого он ответил:

– Само собой, не она!

Лиза истошно завопила. Тощий тип легонько, без замаха, ударил ее кулаком в живот. Лиза охнула, согнулась пополам и подумала, что на животе будет синяк и придется брать на Мальдивы закрытые купальники. Хотя, возможно, поездка вообще не состоится.

Так или иначе, тощий достиг своей цели: Лиза замолчала.

– А где она? – непонятно спросил здоровяк.

– А вот это мы сейчас у нее и узнаем!

– Вы… вы кто? – дрожащим голосом проговорила Лиза, оправившись от удара. – Вы грабители? Но у меня ничего нет!

– Мы не грабители, девушка! – осклабившись, произнес тощий тип. – Лично я – Дед Мороз, а вот это толстое бритое чучело – Снегурочка…

– Ну, ты, Костян, ты того… не обзывайся! – недовольно промямлил здоровяк.

Тощий, однако, никак не отреагировал на его слова.

Подойдя вплотную к дрожавшей, как овечий хвост, Лизе, он вполголоса проговорил:

– Ты нам сейчас кое-что расскажешь, и мы уйдем!

– Где Лиза Веселова? – рявкнул здоровяк, высунувшись из-за плеча напарника.

Лиза побледнела и затряслась еще сильнее. Все происходящее напоминало дурной сон или пьесу абсурда. Хотя Лиза никогда не видела пьес абсурда и не знала, что это такое.

– Лимон, ты все-таки иногда меня удивляешь, – процедил тощий, скосив взгляд на своего спутника. – Девушка же нам ясно сказала: Лиза Веселова – это она! Ты не догоняешь?

– Не догоняю, – честно признался здоровяк.

– Ну, сядь на мотоцикл, – посоветовал ему тощий и снова повернулся к Лизе.

– Понимаешь, сестренка, мы с другом этой ночью познакомились с одной очень симпатичной девушкой. Мой друг в нее просто влюбился. Он думает, что встретил главную девушку своей жизни. Вплоть до намерения жениться.

– Ну, Костян, ты того… не перегибай! – вновь встрял здоровяк.

Тощий бросил на него пренебрежительный взгляд и продолжил:

– И вот теперь мы эту девушку разыскиваем. Но дело в том, что она назвалась твоим именем. Сказала нам, что ее зовут Лиза Веселова… наверное, она решила пошутить.

– Пошутить? – повторил здоровяк, и его лицо вытянулось, выражая непосильную работу мысли. – Так она, типа, наврала?

– Я… я ничего не знаю! – проблеяла Лиза, глядя на тощего бандита с тем непередаваемым выражением лица, о котором почему-то говорят – как кролик на удава.

– А я почему-то думаю, что знаешь! – Тощий осклабился и легонько ударил Лизу кулаком в скулу. – Чтобы облегчить тебе воспоминания, намекну: незабываемая встреча с той девушкой, твоей однофамилицей, произошла в морге.

Лиза машинально бросила взгляд на свое отражение в зеркале. Скула на глазах распухала, на ней выступал здоровенный синяк. В таком виде о Мальдивах нечего было и мечтать.

– Ну что – не надумала? – Тощий придвинулся к ней и сверлил своими холодными глазками.

Лиза выпучила глаза. Она хотела что-то сказать, но слова застряли у нее в глотке. Тощий бандит снова ударил ее в солнечное сплетение, и этим ударом он как бы вытолкнул из Лизы поток слов.

– Сволочь, Дуська! – завопила она, ибо поняла, кому обязана посещением незваных гостей. – Кошка драная! Сучка облезлая! Дешевка поношенная!

– Кажется, сестренка, ты догадалась, о ком идет речь, – проговорил тощий бандит, криво ухмыляясь. – Думаю, вас не связывают узы крепкой девичьей дружбы!

Лиза продолжала ругаться, перейдя к таким выражениям, что даже на детском личике здоровяка Лимона выступил румянец.

– Полностью присоединяюсь к твоим словам! – хмыкнул Костян. – Только мы с другом пришли сюда не выслушивать всю эту музыку, а узнать имя и адрес нашей ночной знакомой. Думаю, сестренка, ты нам все это с удовольствием сообщишь!

– Само собой! – Лиза прекратила ругаться. – Записывайте: Авдотья Синицына… живет в какой-то заднице, кажется, на Малой Охте. Улица то ли Рижская, то ли Таллинская…

– А поточнее нельзя?

– Точно, Рижская, я вспомнила! – поспешно проговорила Лиза, покосившись на его кулак.

– Вот видишь, сестренка, стоило нам поговорить по душам, и ты сразу же все вспомнила! – Тощий тип ухмыльнулся и двинулся к выходу. – Если захочешь еще раз увидеться – звони!

Дверь захлопнулась за бандитами.

Лиза подошла к зеркалу, увидела свое отражение и горько разрыдалась: Мальдивы накрылись медным тазом.

В теплую летнюю пору скамейка перед подъездом хрущевской пятиэтажки на Малой Охте играла роль клуба по интересам и с трудом вмещала жаждущих общения пенсионерок. Осенью бо́льшая их часть расползалась по квартирам и впадала в зимнюю спячку. Только две особо стойкие особы – Анна и Зинаида – безотлучно держались на боевом посту, несмотря на прохладную погоду. Анна и Зинаида были женщинами с активной жизненной позицией, они хотели держать руку на пульсе общественной жизни, хотели знать, кто чем живет в их подъезде (в особенности – кто с кем живет), от их недреманного ока ничто не ускользало, мимо них не могла пролететь ни одна неучтенная муха, не могла пробежать ни одна кошка без законной регистрации.

– К Вальке с третьего этажа опять тот лысый приходил, – проговорила Анна, понизив голос и откупорив пакетик с чипсами. – Ходит и ходит… она говорит – врач, а я так думаю – не иначе полюбовник! Угощайся, Зинаида Михална!

– У некоторых совсем совести нет, – поддержала подругу Зинаида, запустив руку в пакетик. – И это при живом-то муже!

– Надо мужу сигнализировать, – предложила Анна.

– Непременно надо, – согласилась Зинаида.

– А Веронику Палну из десятой квартиры вчера из магазина на машине привезли. С чего это она так разбогатела?

– Это внук ее, Василий! Не иначе олигарх…

– Само собой… надо в налоговую инспекцию сообщить…

– Непременно надо!

– А это кто же такие приехали?

Возле подъезда остановилась черная машина с тонированными стеклами, из нее выбрались двое мужчин, удивительно похожих друг на друга: одинаковые короткие пальто черного цвета, одинаковые черные кепки, одинаковое выражение постоянной настороженности и одинаковые, не по сезону, черные очки. Только растительность на лице у них была разная – у одного над верхней губой топорщились кошачьи усы, у другого – щетинились на щеках короткие наглые бакенбарды. Кроме того, у первого была расцарапана правая щека, а у второго – левая. Это были следы, оставленные встречей с темпераментной Кариной, подругой Кондратия Полукопченого.

Двое незнакомцев подошли к подъезду и как-то необыкновенно ловко открыли оснащенную домофоном дверь.

– Не иначе грабители! – всполошилась Анна. – Надо в милицию сигнализировать!

– Ага, чтобы нас потом по судам затаскали! Хуже нет, чем в свидетели попасть!

– Это ты верно говоришь, Зинаида Михална! В свидетели попасть – это такая морока! А только вдруг они к тебе залезут или ко мне?

– А у меня и брать-то нечего! И у тебя тоже… Это они не иначе к Веронике Палне из десятой намылились. Это ее из магазина на машине возят, это у нее внук олигарх…

– А и то верно, – успокоилась Анна. – Нечего от коллектива отрываться… А вот обрати внимание, Зинаида Михална, как они легко этот самый домофон открыли. Правильно мы с тобой денег не сдали, когда на него собирали… никакого от него прока, одни расходы! Угощайся, Зинаида Михална!

Двое незнакомцев в черном поднялись на третий этаж, сверились с записью и подошли к двери нужной квартиры. Один из них – тот, что с усами, – вытащил изо рта изжеванную резинку и залепил ею дверной глазок. После этого он прижался к двери ухом и прислушался.

Изнутри донесся едва слышный шорох.

Таинственные незнакомцы переглянулись, и второй – тот, что с бакенбардами, – нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались осторожные шаги, и высокий ненатуральный голос, изо всех сил прикидывающийся женским, спросил:

– Кто здесь?

– Соседка снизу! – пропищал человек с бакенбардами, тоже пытаясь подражать женскому голосу. – Вы меня заливаете!

– Ничего не знаю! – отозвались из-за двери. – У нас все сухо!

– Открывай, тетка, а то милицию вызову! – включился в разговор усатый. – У нас с потолка прямо хлещет!

– Вот и хорошо, можно душ принимать! – издевались за дверью.

Люди в черном переглянулись. Видимо, между ними был установлен такой давний и прочный контакт, что они уже понимали друг друга без слов. Усатый отошел на другой конец площадки, разбежался и плечом ударил в дверь квартиры. Хлипкая дверь сорвалась с петель и с грохотом рухнула внутрь. При этом она упала на ногу здоровяка с маленькой, как у ребенка, выбритой наголо головой. Тот взвыл дурным голосом и запрыгал на одной ноге.

Человек с бакенбардами издал душераздирающий вопль, ворвался в дверной проем, подпрыгнул и ударил воющего здоровяка ногой в челюсть. Тот прекратил выть, обмяк и растянулся на полу, утратив всякий интерес к происходящему.

Однако в ту же секунду из кухни выскочил невысокий сутулый человек с пистолетом в руке. Пистолет дважды негромко выстрелил. Человек с бакенбардами, которому предназначались пули, ловко перекувырнулся через голову и ушел от выстрелов, но одна из пуль случайно попала в батарею отопления. Из простреленной батареи хлынула горячая вода, и тесное помещение моментально наполнилось паром, как парная русской бани. Сутулый человек с пистолетом крутился на одном месте, пытаясь разглядеть в пару своих противников и время от времени стреляя. Но вдруг из клубов пара вынырнул человек с усами, подскочил и ловким ударом ноги выбил пистолет из руки сутулого. В ту же секунду рядом материализовался напарник с бакенбардами (правда, в процессе общей суматохи одна бакенбарда отклеилась, но кепка и черные очки остались на месте), набросился на сутулого и ловко провел знаменитый японский прием «яма-канава», в результате которого он потерял вторую бакенбарду, но зато повалил противника на пол и уселся на него сверху.

Не дав сутулому отдышаться, он спросил суровым, не терпящим возражений тоном:

– Где Леонид?

– Какой еще Леонид? – пропыхтел прижатый к полу сутулый.

– Ответ неправильный! – Тип с бакенбардами надавил большим пальцем на болевую точку за ухом противника и повторил вопрос: – Где вы держите Леонида?

Сутулый тип дернулся, попытался вырваться, понял, что это не выйдет, и прохрипел:

– Не знаю я никакого Леонида! Ваще, кто вы такие?

Человек с бакенбардами хотел было повторить грубое физическое воздействие, но в это время произошло следующее.

Лежавший на полу бритый громила пришел в себя, застонал и приподнялся. Усатый тип решил повторно отключить его, для чего подскочил и пнул здоровяка ногой в бок. Тот снова повалился на пол, но при этом нечаянно задел стоявшую рядом вешалку для одежды. Старая вешалка потеряла равновесие, покачнулась и упала, ударив по голове человека с бакенбардами. Тот охнул от неожиданности и отключился.

Ситуация в квартире полностью переменилась.

Тощий сутулый тип необычайно проворно вскочил на ноги, пригнулся, бросился на усатого противника и ударил его головой в лицо.

Тот беззвучно повалился на пол. Тощий тип развернулся, прыгнул на человека с бакенбардами и оседлал его, заломив руку за спину.

Человек с бакенбардами пришел в себя и попытался освободиться. Но теперь сила была не на его стороне.

Тощий тип провел болевой прием и, когда противник тоненько заскулил, задал ему вопрос:

– Где Евдокия?

– Ка… какая Евдокия? – пропыхтел поверженный.

– Ответ неправильный! – И сутулый тип еще сильнее заломил его руку. – Спрашиваю еще раз, для непонятливых: где Евдокия?

В это время на лестнице послышались тяжелые шаги, хриплое дыхание и негромкое повизгивание.

Это возвращалась с прогулки Марья Тихоновна с четвертого этажа со своей собачкой Тошей.

Поравнявшись с распахнутой, точнее отсутствующей, дверью квартиры, из которой валили густые клубы пара, Марья Тихоновна ахнула, заглянула внутрь и спросила:

– Что это у вас случилось? У вас батарею прорвало? Может, аварийку вызвать надо?

– Уже вызвали, – отозвался тощий тип, – проходи, бабка, сами разберемся!

Эта интонация не понравилась Марье Тихоновне, но еще больше она не понравилась Тоше.

Тоша был невелик ростом, внешность у него была самая заурядная и совершенно не героическая. Дворняжка, она и есть дворняжка. Однако под его невзрачной внешностью скрывалось мужественное сердце. Тоша очень не любил, когда кто-то обижал его хозяйку, и спешил встать на ее защиту.

Может быть, среди его многочисленных и разнообразных предков был фокстерьер, а представители этой породы стремятся ввязаться в любую потасовку.

Короче, по одной из этих причин Тоша ворвался в открытую квартиру, подскочил к сутулому типу и вцепился в его левую ляжку. Костян взвыл от боли и попытался сбросить собаку.

Но не тут-то было!

Наверное, среди многочисленных Тошиных предков был еще и бультерьер, во всяком случае, Тоша намертво сжал зубы и не отпускал противника.

Анна с сожалением потрясла пустой пакет из-под чипсов, смяла его, выбросила в урну и прислушалась к доносившимся из подъезда звукам.

– Что это там так шумят, Зинаида Михална? – обратилась она к подруге.

– Может, это Вальку с третьего этажа муж застукал? – оживилась Зинаида.

– Да что ты, Зинаида Михална, он раньше семи с работы не приходит, и потом, как бы он мимо нас проскочил?

– И то верно, – согласилась Зинаида с явным сожалением. – Дай-ка я в подъезд загляну…

Нельзя сказать, что Зинаида была такой уж бесстрашной. Она была скорее особой трусоватой, но любопытство в ней было развито сильнее всех других чувств и эмоций. Она зашла в подъезд, прислушалась к явно творившемуся наверху нарушению общественного порядка и осторожно заглянула в лестничный пролет.

Сверху доносился истеричный собачий лай, приглушенные выкрики и еще какие-то подозрительные звуки, напоминающие стрельбу. В первый момент Зинаида вообразила, что кто-то из соседей смотрит милицейский боевик по телевизору, но потом она увидела заволакивающие лестничный пролет клубы пара, услышала знакомый голос Марьи Тихоновны с четвертого этажа и поняла, что до такого уровня реализма отечественное телевидение еще не доросло.

После этого она стремительно выскочила из подъезда и заявила на безмолвный вопрос приятельницы:

– Непременно надо милицию вызывать! А еще – пожарных и аварийку! Иначе дом наш по камешку разнесут!

Мобильного телефона ни у Анны, ни у Зинаиды не было. Они считали этот непременный атрибут каждого продвинутого человека не столько средством связи, сколько предметом недопустимой роскоши и вопиющего социального неравенства. Входить в подъезд подруги побоялись. Они бросились в близлежащий круглосуточный продовольственный магазин, где работала их давняя знакомая Маргарита. Узнав, что происходит, Маргарита переполошилась и позволила Зинаиде воспользоваться своим телефоном.

Набрав известный каждому номер милиции, Зинаида торопливо сообщила:

– По адресу такому-то происходит разбойное нападение на квартиру! С применением огнестрельного оружия, отравляющих газов, взрывчатых веществ и специально обученных боевых собак!

Сообщение произвело на дежурного сильное впечатление, и он отправил на вызов усиленный наряд.

После этого Зинаида вызвала пожарных и аварийку.

Правда, в аварийной службе к ее вызову отнеслись с прохладцей и не обещали ничего раньше понедельника.

Первыми, через пять минут, появились пожарные.

Огромная красная машина подкатила, завывая сиреной, остановилась перед подъездом, из нее вышли несколько рослых мужчин в жаропрочных доспехах и размотали длинный брезентовый шланг. Затем двое из них – самые рослые и жаропрочные – отправились на разведку.

Еще через минуту подъехали две скромные машины с милицейскими мигалками. Из них высыпали бравые парни в бронежилетах и тоже втянулись в подъезд.

Тем временем вернулись пожарные и сказали, что квартира и так залита водой, так что их помощь не требуется. Весь дружный коллектив пожарного расчета, смотав шланг, погрузился в красную машину, но пока никуда не уезжал, ожидая распоряжений от своего непосредственного начальства.

Тут подъехала машина аварийной службы, которую никто не ждал. Двое мрачных мужиков в засаленных комбинезонах сообщили, ни к кому не обращаясь, что у них девяносто вызовов и приехали они сюда только по доброте душевной. Не обращая ни малейшего внимания на пожарных и милицию, они вошли в подъезд, спустились в подвал, отключили во всем доме воду и отопление и уехали, пообещав вернуться на следующей неделе.

Пока возле подъезда происходили все эти волнующие события, усиленный наряд милиции в составе восьми человек медленно и планомерно поднимался по лестнице, скрытно перебегая с площадки на площадку и принимая все необходимые меры предосторожности.

Когда первый из милиционеров поднялся до третьего этажа и увидел поле боя, ситуация там выглядела следующим образом.

Тощий сутулый тип явно криминального вида подпрыгивал на одной ноге, безуспешно пытаясь оторвать от другой маленькую злобную собачонку. Собачонка намертво сжала челюсти и висела на ноге бандита, как озабоченный пассажир висит на поручне переполненного пригородного автобуса.

Подозрительный человек в коротком черном пальто, без бакенбард и в треснувших черных очках, пытался увернуться от полной приземистой тетки с малиновыми волосами, лупившей его хозяйственной сумкой. На полу боролись еще два персонажа – один здоровенный, толстый, с маленькой бритой головой, и один в таком же черном пальто и таких же черных очках, как и тип, отбивавшийся от малинововолосой тетки. Только вместо отсутствующих бакенбард у него был один полуотклеившийся ус.

Оценив обстановку и сообразив, что серьезного сопротивления никто им сейчас не окажет, передовой милиционер подал знак своим коллегам и бросился вперед с грозным криком:

– Всем стоять! Лечь на пол! Руки вверх! Руки за голову!

Хотя это звучало несколько противоречиво, большинство участников потасовки замерло. Большинство, но не все.

Дворняжка Тоша, не испытывая никакого почтения перед правоохранительными органами, продолжала грызть ногу сутулого бандита. И Тошина хозяйка, бравая пенсионерка Марья Тихоновна, в пылу сражения, не раздумывая, обернулась и приложила ближайшего милиционера по голове своей сумкой.

В сумке у нее было полтора килограмма свеклы, кило морковки и шесть килограммов картофеля. Поэтому милиционер, получив такой удар, беззвучно рухнул на лестничную площадку.

Его коллеги подтянулись к месту происшествия и первым делом, естественно, скрутили агрессивную Марью Тихоновну, как личность, напавшую на милиционера при исполнении. Песик Тоша, увидев угрожающую хозяйке опасность, выплюнул ногу сутулого бандита и вцепился в конечность ближайшего милиционера.

Через несколько минут ситуация стабилизировалась.

На Марью Тихоновну, как на самого опасного из правонарушителей, надели наручники. Тошу завернули в байковое одеяло, из свертка доносился его приглушенный яростный лай. Все остальные участники побоища стояли с поднятыми руками.

Впрочем, человек с потерянными бакенбардами что-то шепнул на ухо старшему наряда, капитану Сверчкову. Капитан залез во внутренний карман черного пальто, достал оттуда какое-то удостоверение, почесал в затылке и отпустил обоих людей в черном.

– А кто это такие? – вполголоса спросил Сверчкова лейтенант Огуречный.

– Черт их знает, – отмахнулся капитан. – Какая-то серьезная контора… я решил, от греха, не связываться…

После этого бравый капитан оглядел задержанных, остановился перед тощим сутулым бандитом и радостно проговорил, словно встретив старого школьного друга:

– Кого я вижу! Это же Константин Заслонов! Он же у нас второй год в розыске! Здорово, Костян!

Костян пробурчал что-то невразумительное и покосился на остервенело гавкающее байковое одеяло.

– А это кто у нас? – капитан повернулся к Марье Тихоновне.

– Соседка я! – всхлипнула та. – Это вы меня по ошибке задержали! Я с Тошенькой из магазина шла, а тут, значит, эти дерутся…

– Из магазина, значит? – капитан насупился, как будто что-то припоминая. – Соседка, значит? А что-то мне ваша личность смутно знакома…

Он обошел Марью Тихоновну сбоку, посмотрел на нее в профиль и радостно воскликнул:

– Опаньки! Это мы хорошо сегодня поработали! Это ведь знаменитая мошенница и аферистка Глафира Оконечная, она же – Машка Костяная Нога, она же – Рыжая Сонька, она же – Люська Клофелинщица, она же – Варька Чемодан, она же…

– Бог с вами, гражданин начальник! – взвыла Марья Тихоновна. – Вы меня с кем-то путаете! Я этих никого не знаю! Ни Соньки этой, ни Глафиры! Только Люську знаю, с пятого этажа… Вы кого угодно спросите! Я всю жизнь в районной поликлинике процедурной сестрой… от начальства четыре благодарности…

– Разберемся! – сурово произнес капитан. – И с поликлиникой, и с благодарностями от начальства! Всех – в отделение!

Через несколько минут из подъезда вывели двух бандитов и Марью Тихоновну в наручниках. Один из бандитов сильно хромал на левую ногу, Марья Тихоновна всхлипывала.

– Это ошибка! – взвыла несчастная пенсионерка, увидев Анну с Зинаидой. – Меня с кем-то перепутали! Это недоразумение! Все непременно разъяснится!

– Ага, ага! – сочувственно закивали подруги. – Непременно разъяснится!

Проводив соседку взглядом, они переглянулись.

– Дыма без огня не бывает, – проговорила Зинаида.

– Твоя правда, Зинаида Михална! – поддержала ее Анна. – Зря у нас никого не арестовывают! Вот так живешь рядом с человеком, каждый, можно сказать, день встречаешься, о погоде говоришь или, допустим, о ценах на сметану и прочие мясопродукты, и в голову не приходит, что это, к примеру, маньяк-убийца. Или, допустим, воровка-домушница с большим стажем.

– Ох, с большим! – вздохнула Зинаида – и тут же спохватилась: – А ведь я ее как-то раз в квартиру к себе впустила! Надо бы вещички проверить – не пропало ли что!

– Проверь, Зинаида Михална, проверь!

– А ведь я ее и раньше подозревала! – проговорила Зинаида со значением. – Я к ней как-то зашла, когда по телевизору «Аншлаг» показывали, а она раз – и на канал «Культура» переключила!

– Да что ты говоришь?! – ужаснулась Анна. – Быть не может!

– Вот чесслово! Потом она, конечно, оправдывалась: мол, там старый фильм показывали, с Раневской…

В машине я клевала носом: ничего не могла с собой поделать, несмотря на две чашки крепкого кофе. Слон припарковался чуть в стороне от моего подъезда, поскольку там наблюдалась невиданная раньше в нашем захолустье активность.

Прямо перед подъездом стояла небольшая толпа соседей и две милицейские машины. Вот из дверей вывели в наручниках какую-то тетку, в которой я с изумлением узнала соседку сверху. Следом здоровенный милиционер тащил завернутую в одеяло собачку – симпатичную дворняжку Тошу, наверное, как свидетеля или как вещественное доказательство? Я высунула голову из окна, хотя Слон настоятельно советовал мне этого не делать, и увидела своих знакомцев – Лимона и Костяна, которых как раз запихивали в машину. И старший мент что-то такое им говорил. Я рассмотрела его довольное лицо и поняла, что Костян с Лимоном с этого времени в надежных руках и свободу они теперь увидят не скоро.

Настроение сразу улучшилось – можно считать, от двоих из четырех я избавилась! Тех двух типов в черном тоже не было видно – то ли успели удрать, то ли сговориться с милицией.

Машины уехали, соседи разошлись, остались только две кумушки, что вечно торчат на лавочке у подъезда.

– Надо идти, – тяжело вздохнув, сказала я, – хоть узнать, что там случилось…

– Я с тобой! – строго сказал Слон. – И не вздумай мне противоречить!

Да у меня и в мыслях не было!

Слон запер машину и взял меня под руку. Я сделала беззаботное лицо, и мы двинулись к дому, делая вид, что заняты приятной беседой. Когда мы свернули к дверям подъезда, краем глаза я заметила, что две тетки сидят, поддерживая друг друга и вылупив глаза, причем одна очень похожа на весеннюю лягушку, а вторая – на сову. Точнее, пожалуй, на чучело совы, какое в моей школе стояло на шкафу в кабинете биологии.

– Ду… ик! Евдокия! – наконец очухалась «лягушка». – Это, никак, ты?

– Здрассте, Зинаида Михална! – бодро вскричала я. – И вам, Анна Лукинична, тоже здрассте!

– День добрый! – расплылся в улыбке Слон. – С хорошей погодой вас!

Тетки очухались, отлепились от скамейки и быстренько в два голоса ввели меня в курс дела. Заварушка получилась что надо, однако вызов аварийки и пожарных – пожалуй, уже лишнее. Но я не стала журить вездесущих соседок – они ведь хотели как лучше.

Но действительность превзошла все мои ожидания! Дверь моей квартиры на третьем этаже стояла, аккуратно прислоненная к стене, а пустой проем был затянут полосатой милицейской ленточкой. Из квартиры на площадку натекла лужа грязной воды и теперь потихоньку сочилась по ступенькам вниз.

– Дверь – это имя существительное или прилагательное? – задумчиво спросил Слон. – По классификации Митрофанушки, твоя дверь теперь точно существительная: она сама по себе существует. А вот та, соседская, – прилагательная, поскольку к стенке прилагается.

– Какой еще Митрофанушка? – В голосе моем, помимо воли, прозвучали слезы. – Мне жить негде, а он тут классику цитирует!

Я рванула полосатую ленту и вошла в квартиру. Лучше бы я этого не делала!

Прихожая напоминала пейзаж после битвы. С той только разницей, что пейзажа не было – лишь были какие-то мелкие клочки, обломки и осколки, не поддающиеся определению. Комнате тоже досталось – прихожая у меня два с половиной метра, где уж тут поместиться четырем здоровым мужикам! Один Лимон небось все место занял, и то голова наружу торчала!

В ванную я решила не заходить. После того как отключили воду, там теперь нечего делать. В комнате диван был продран, у стола подломилась ножка, из шкафа была вывалена зачем-то вся одежда, ее истоптали и помяли. Я расстроилась только из-за одежды, поскольку мебель у меня была немудреная и завалящая.

– Не расстраивайся, – Слон погладил меня по плечу, – все уберем, почистим…

– А дверь? – спросила я голосом капризной плаксы. Отчего-то со Слоном мне хотелось разговаривать именно таким тоном.

Слон неторопливо вышел в прихожую, которая теперь совместилась с лестничной площадкой.

– Слушай, а дверь можно на место поставить! – донеслось оттуда. – Но вообще-то, Евдокия, дверь нужно ставить железную, в наше время только так можно быть спокойным за свое имущество!

Какое там имущество, мне бы жизнь свою спасти! Отчего-то стало себя ужасно жалко, и я посидела немножко на диване, пальцами размазывая слезы по щекам. Когда же я явилась в прихожую, оказалось, что Слон уже все там убрал и подтер лужу на лестнице.

По лестнице ползли дорогие соседки. Толстая Зинаида, пыхтя, остановилась на нашей площадке.

– Это кто ж тебя так не любит? – не утерпела Анна. – Кому ты так насолить успела?

– Понятия не имею! – соврала я на голубом глазу. – Наверное, квартирой ошиблись!

– Дуся, у тебя молоток есть? – выглянул Слон. – А отвертка?

Узнав, что ничего у меня нет, он покачал головой и обратился к соседкам с таким же вопросом. И можете себе представить, что две выжиги не поджали губы и не бросились тотчас наутек, а просияли. Тут же выяснилось, что у покойного мужа Анны была куча инструментов, есть там и молоток, и отвертки разные, и гвоздодер, и стамеска, и винтики-шпунтики. Они с Анной ушли наверх, а Зинаида сказала мне весьма одобрительно:

– Хороший парень, хозяйственный! От такого в доме одна польза!

– Угу, – пробурчала я.

– Где он работает-то? – не отставала Зинаида.

– Он-то? – Тут я осознала, что понятия не имею, где Слон работает, где живет и с кем, и вообще, имя-то его я узнала только недавно, и то случайно, а фамилию до сих пор не знаю.

Но Зинаида ожидала ответа.

– Он… на мясокомбинате работает, разделочником! – ляпнула я. – Работа сменная, зато получает прилично!

– Да уж наверно, – оживилась Зинаида, – опять же, при продуктах. Случись что – всегда сыта будешь! Держись за него, девонька, не пропадешь!

Я замешкалась с ответом, потому что говорить вообще-то было нечего. Тут спустился Слон с ящиком инструментов, а приободрившаяся Зинаида заковыляла наверх, сообщить приятельнице волнующую новость про мясокомбинат.

Под стук молотка я тоскливо оглядела руины своей квартиры.

Тут и прежде-то был не рай и не номер пятизвездочного отеля, но хотя бы относительный уют и возможность на несколько часов отгородиться от внешнего мира. Теперь же, после разыгравшегося здесь мамаева побоища, моя квартирка напоминала что-то среднее между филиалом городской свалки и палатой для буйнопомешанных.

Дом, милый дом…

Нет, оставаться здесь нельзя! Тем более что аварийщики отключили воду, и я не могу сделать то, о чем больше всего мечтала со вчерашнего вечера: принять горячий душ…

Я тяжело вздохнула. Оставался один-единственный выход.

Как ни противно было это делать, я достала мобильник и набрала номер своей милой мамочки.

В конце концов, для чего существует мать, если не для того, чтобы дочь могла обратиться к ней в трудную минуту?

Сначала я услышала длинные гудки.

Они длились и длились, и я уже решила, что мамочка отправилась в многочасовой поход по магазинам, забыв телефон дома, и хотела нажать кнопку отбоя, но тут гудки прекратились, и мне ответил до боли знакомый раздраженный голос:

– Ты очень не вовремя! Я в парикмахерской…

Ну да. Я всегда все делаю не вовремя. Не вовремя звоню, не вовремя прихожу… сильно подозреваю: когда я появилась на свет божий, моя мамочка тоже поморщилась и раздраженно проговорила: «Ну как же ты не вовремя!»

И это вполне может быть правдой, поскольку, как я уже говорила, побывав в браке пять раз (или шесть), мамочка упустила возможность немного побыть замужем за моим отцом. Как-то в порыве откровенности она проговорилась, что я была ошибкой ее молодости. Но тут же поправилась, что на ошибках учатся. После моего рождения она больше никогда не совершала подобных ошибок, уж это точно.

Моя милая мамочка находит время для парикмахеров, массажистов, маникюрш, косметологов, тренеров по фитнесу и, разумеется, для мужчин – для многочисленных мужчин, которые могут представлять для нее интерес в настоящем и будущем. Только для единственной дочери времени у нее никогда не хватает.

Такое славное начало разговора разом лишило меня последних остатков оптимизма. Я почувствовала, как голова наливается свинцом. Язык с трудом слушался меня, когда я проговорила:

– Мама, у меня неприятности…

– Что – опять деньги? Но ведь я дала тебе денег только на прошлой неделе! Сколько можно? В конце концов, ты должна как-то устроить свою жизнь! Неужели вокруг тебя совершенно нет приличных мужчин? Я ведь уже научила тебя всему, что требуется, чтобы преуспеть в этой жизни! Что-то ты должна сделать и сама!

Интересно, чему это она меня научила? И когда она успела это сделать, если почти никогда не проводила со мной больше часа! Разве что на собственном блестящем примере показала, как женщина должна устраиваться при помощи мужчин…

– Нет, мама, дело не в деньгах! – прервала я ее «воспитательный» монолог. – Дело в том… можно мне немножко пожить у тебя?

– Что?! – Моя просьба настолько потрясла мамочку, что она на целую минуту лишилась дара речи. Я даже подумала, что нас разъединили. Но наконец она очухалась от моей наглости и снова заговорила: – Знаешь ли, дорогая, всему есть предел! У тебя своя жизнь, и я в нее не вмешиваюсь. Но и у меня может быть своя собственная жизнь, не правда ли? Или ты считаешь, что я уже не имею право на свою жизнь? Ты считаешь, что я свое отжила и мне пора на кладбище?

На такие провокационные заявления я не поддаюсь, поэтому отвечать не стала. Да, впрочем, мамочка, похоже, и не ждала от меня ответа. Ей вполне хватало в качестве собеседника себя самой.

– Так вот, дорогая, – продолжила она после тщательно выверенной паузы, за время которой я должна была полностью оценить всю безграничную наглость своей просьбы. – Так вот, дорогая, я обеспечила тебя жилой площадью и надеялась, что этот вопрос закрыт раз и навсегда…

Как вам это понравится? Она обеспечила меня жилой площадью! Да эта жалкая квартирка, жить в которой может только индийский йог, забывший все земные интересы, привыкший спать на гвоздях и питаться воздухом, эта квартирка с картонными стенами, дырявыми трубами и сквозняками, которые дуют отовсюду, включая сливное отверстие ванны и газовую духовку, так вот, даже эта совершенно непригодная для жизни площадь досталась мне по наследству от какой-то троюродной тетки, которую я в жизни не видела, так что мамочка к этому счастью не имеет никакого отношения.

– Но, мама, обстоятельства… – попыталась я объяснить.

– Каждый человек своими собственными руками создает свою жизнь! – воскликнула она с наигранным пафосом. – Ссылки на обстоятельства – это оправдания для слабых, никчемных личностей! Для слюнтяев и размазней… размазень…

Запутавшись в дебрях русского языка, она ненадолго замолчала.

Я могла бы воспользоваться этим, чтобы напомнить, что она создала свою жизнь не совсем руками, скорее – гм! – несколько другой частью тела. Но окончательно ссориться с матерью я не планировала. Как говорят, не пей из колодца, может, плюнуть придется.

– Значит, нельзя? – проговорила я тусклым голосом.

– Сама подумай. – Она немного сбавила обороты. – Ты ведь знаешь, у нас не такая уж большая квартира. Тебе будет… было бы у нас… не очень удобно. Кроме того, Валерий Степанович очень устает на работе, ему нужен покой…

– Слушай, при чем тут твой Валерий Степанович? – не выдержала я. – Уж с ним-то мы почти не пересекались…

– Еще бы не хватало! – взвизгнула она. – Еще не хватало, чтобы ты мелькала у него перед глазами по утрам и вечерам! Мало мне… – Тут она спохватилась и замолчала на полуслове.

А, ну ясно. Ее Валерочка завел себе какую-нибудь секретаршу, да не простую, а активную. Либо же мамаша засекла его в стриптиз-баре, или приятели в подарок на день рождения прислали ему девушку по вызову. Но на таких, как известно, не женятся, так что, скорее всего, это предприимчивая секретарша. Поэтому мамочка на взводе, да тут еще я со своей несвоевременной просьбой…

В конце концов, это можно понять. Мамочке уже прилично за сорок, хотя ей столько никто не даст и сама она не выдаст этой тайны даже под самой страшной пыткой. Но уж я-то знаю, сколько лет мне самой и в каком возрасте она меня родила, и сложить эти две цифры мне вполне под силу… так вот, ей прилично за сорок, и она держится за своего последнего мужа руками и ногами. Однако при мысли, что Валера может мамочку бросить, я почувствовала необъяснимое злорадство.

Короче, спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

– Значит, нет? – спросила я в последний раз.

– Только не надо давить мне на психику! – снова взорвалась она. – Не надо делать из меня изверга! Я все тебе объяснила в доступной форме… и вообще, извини – мне некогда, у меня краска передержится…

И из трубки понеслись короткие гудки.

Я стояла, тупо глядя на мобильник.

– Эй! – окликнул меня Слон. – Какие проблемы?

Оказывается, пока я разговаривала с матерью, он успел починить дверь и теперь стоял рядом, сочувственно глядя на меня.

– Проблемы традиционные – отцы и дети! – ответила я со вздохом. – Хотела к матери напроситься пожить и получила отлуп. А здесь, ты сам понимаешь…

– Да, не фонтан! – Он выразительно оглядел мое картонное жилище. – Так в чем дело? Поехали ко мне!

Я посмотрела на него подозрительно.

Но Слон спокойно выдержал мой взгляд, и я поняла удивительную вещь: у него не было никакой задней мысли. Он предложил мне гостеприимство не для того, чтобы удобнее было ко мне клеиться, и не по какой-нибудь еще тайной и гнусной причине, а просто по-дружески, по-человечески. Просто потому, что мне плохо, а человеку, которому плохо, нужно помогать.

Я никогда не верила, что бывают на свете простые, искренние человеческие отношения. Разговоры про порядочных, добрых людей я привыкла считать отрыжкой художественной литературы, пережитками девятнадцатого века. Может, когда-то и были такие люди, но сейчас все блюдут только собственные интересы, а «добро и порядочность» проповедуют исключительно для того, чтобы легче было развести на деньги доверчивых дураков.

Ну или подобные разговоры о «добре и духовности» ведут такие зачуханные типы в замызганных курточках из секонд-хэнда и кроличьих ушанках типа «плевок меховой» с кривоногими тетками в шапочках домашней вязки – а что им еще остается?

Такие представления о жизни исповедовала моя милая мамочка, и она таки сумела исподволь внушить их мне.

Но время от времени мне все же встречались нормальные отношения между близкими, между родителями и детьми, встречались люди, которые делали что-то хорошее вовсе не потому, что им это было выгодно. И не для саморекламы. А просто по велению сердца.

В нашей школе была одна учительница, которая спасала публичную библиотеку. Был пожар, книги пострадали не от огня, а от воды. И вот горстка ненормальных вроде нашей Веры Павловны каждый вечер допоздна копались в грязном болоте, выуживали оттуда размокшие книги. Они приносили их домой и просушивали каким-то ужасно трудоемким способом – прокладывая специальную бумагу между каждыми двумя страницами и гладя ее утюгом.

Или родители одной девочки из нашего класса, Галки Тимофеевой, отдыхали где-то на Алтае и в одной тамошней семье увидели глухонемого мальчишку. Чем-то он болел в младенчестве и оглох. Тамошние врачи говорили, что нужно делать операцию, очень сложную, тогда слух восстановится. Так эти люди притащили мальчишку с собой, поселили у себя чуть ли не на год, истратили кучу времени, чтобы пробиться в нужную больницу. Я помню, как Галка жаловалась, что мальчишка прилип к ней как банный лист – ни пойти куда-то без него, ни к себе не пригласить. Вроде бы операция помогла, так Галкин папаша за свои деньги мальчишку обратно на Алтай повез…

Моя мамочка, слушая про такое, только пожимала плечами и выразительно крутила пальцем у виска, что, мол, тут сделаешь…

Честно говоря, я тоже считала таких людей дураками, законченными лохами. Но, может быть, я ошибалась? Может быть, как раз те, кто делает все только для своей выгоды, и есть настоящие дураки, потому что жизнь у человека одна, и ее не обманешь, и она в конце так повернет свои расчеты, что хорошим людям воздастся сторицей, а плохим… ну, с плохими она тоже разберется.

Например, вот Слон… он явно не дурак, не лох, наоборот, толковый, сильный, решительный парень, да и выглядит неплохо, а при этом возится со мной, не имея никакого личного интереса. Или та девчонка, Ира, нянчится с Гешей… можно подумать, это так увлекательно!

Короче, я отбросила все эти бесполезные философствования и с благодарностью согласилась на предложение Слона.

То есть какой он Слон? Его, кажется, зовут Родя… Родион… вот ведь что интересно: я знаю Слона давно, а мне и в голову не приходило поинтересоваться его именем, а Ира только появилась в нашей компании – а уже все выяснила…

Может быть, у хороших людей есть своя тайная организация, есть какой-то свой тайный знак, по которому они узнают друг друга?

В нашей же компании главное – это выделиться среди других. Любым способом обратить на себя внимание, перетянуть одеяло на себя. Иначе тебя посчитают скучной и неинтересной. Обычные разговоры про жизнь у нас не приветствуются. На самом деле, никого из нас нисколько не интересует, как кто живет, кто родители, главный вопрос – есть ли у него деньги? Девицы гоняются за богатенькими перцами, в борьбе за них все средства хороши, пример тому Лизка Веселова – не моргнув глазом, сдала меня бандитам. Подозреваю, что она не расстроилась бы ни капли, если бы я утром вообще не вернулась.

Я отбросила сложный вопрос, как бы я сама действовала в подобной ситуации. Это сейчас в голове появились какие-то мысли, а до вчерашнего вечера все поглощала одна цель: окучить Димыча. Что ж, надо признать, что этой цели я не достигла, но отчего-то сей факт в данный момент меня совершенно не волновал.

Я собрала с пола кое-какую одежду и белье, Слон сказал, что в его квартире есть стиральная машина. Мы заперли дверь, вышли из подъезда, сели в его машину. Приличная, кстати, тачка, «Пежо».

Он выехал на дорогу, а я вспомнила, как только сегодня утром меня столкнули в машине с обрыва. Тоже, кстати, неплохая была машина, вечная ей память…

Я вспомнила обгорелый остов машины, который показали в новостях, вспомнила обугленный труп рядом с ней… ведь этот труп вполне мог быть моим! Только чудом мне удалось спастись…

Стоп! Что-то здесь не увязывается.

Меня посадили в машину Виктории в четверть седьмого утра. Я тогда еще посмотрела на ее часики.

Но я выскочила из машины на ходу, сбежала от бандитов Виктории. А в новостях показали обгорелый труп. Значит, где-то они этот труп раздобыли…

Но! Но в восемь утра Костян с Лимоном уже крутились возле морга Третьей городской больницы, там они наехали на Гешу.

Когда же они успели раздобыть новый труп, придать ему такой вид, чтобы он сошел за жертву аварии (то есть просто-напросто сожгли его, как пережаренную отбивную), и доставить на место аварии?

Что-то здесь не так…

Может быть, это сделали не Костян с Лимоном, а какие-то другие люди? Однако, насколько я поняла, других людей у Виктории Сергеевны не было. Даже убедившись, что эта сладкая парочка никуда не годится и делает глупость за глупостью, она поручает им самую главную часть операции. Если бы у нее был выбор, она вызвала бы других людей.

И уж точно она не успела бы найти других, более толковых и профессиональных исполнителей, за те час-полтора, что прошли с момента моего побега до того, как на дороге нашли обгоревший остов машины и мертвую пассажирку…

С другой стороны, я-то что переживаю? Костян с Лимоном теперь долго будут отдыхать на нарах, им не до меня. Виктории с ее муженьком тоже – не зря они так торопились. А больше обо мне никто и не знает. Так что я могу выбросить все случившееся этой ночью из головы и заняться более насущными проблемами.

Я вздохнула с облегчением и перехватила искоса брошенный взгляд Слона – никак не могу привыкнуть именовать его Родионом!

– Еще долго ехать? – спросила я, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Недолго, – коротко ответил Слон, – следующий поворот направо, и там совсем чуть-чуть.

Я вдруг забеспокоилась непонятно почему, вроде бы Слон сегодня давал мне много доказательств своих честных намерений, да и постоять за себя я могу. Немного подумав, я с удивлением сообразила, что мне неудобно, что я боюсь его стеснить. И вообще непонятно, с кем он живет, может, там куча родственников, и я сяду им всем на голову?

Вот интересно, раньше меня никогда не посещали подобные мысли! Наверное, это от усталости.

– У тебя там квартира? – продолжила я расспросы.

– Комната, – все так же коротко ответил он, и я расстроилась – точно, с родителями живет, вот они обрадуются!

– Наверное, родители будут недовольны… – протянула я.

Мы свернули на проспект и попали в здоровенную пробку. Слон затормозил и повернулся ко мне.

– У меня нет родителей, – спокойно сказал он, – они погибли тринадцать лет назад при аварии вертолета. Мы жили в Уфе, они были врачами, там в дальние поселки без вертолета не добраться. Ну вот, однажды и случилась авария.

– А как же ты? – тупо спросила я.

– Сначала меня в детдом отдали, потом я жил с теткой в Омске, в прошлом году она умерла, я продал квартиру и приехал сюда. Там, в Омске, цены другие, мне хватило только на комнату, – улыбнулся Слон. – Но ты не беспокойся. У меня сосед сейчас к матери уехал, можешь в его комнате расположиться, он мужик невредный, против не будет. А там что-нибудь придумаем. И вообще, я ночами работаю, так что можешь спать на моем диване.

– Сторожишь, что ли? – Я тут же прикусила язык – сторожа не ездят на хороших машинах и не одеваются в приличных магазинах.

– Я программист, мне удобнее дома работать, в офис хожу раза два в неделю, – пояснил Слон. – Еще о чем-то хочешь спросить? Давай, пока мы в пробке стоим.

– Хочу, – решилась я, – скажи… Родион, вот ты совсем другой, не такой, как мы… я же чувствую. Ты самостоятельный, зарабатываешь неплохо, можешь жить как хочешь. Зачем тебе наша компания, а? Ну что ты к нам прилип?

– Хочешь сказать, что я вам не подхожу? – Он помрачнел и отвернулся. – Рылом не вышел? Чурка из глубинки и все такое…

– Это мы тебе не подходим! – Я схватила его за плечи и развернула к себе. – Ну кто мы такие? Компания придурков и бездельников, вот кто!

– Однако… – усмехнулся Слон, – впервые от тебя такое слышу. Еще вчера…

– Это потому, что со вчерашнего вечера много чего произошло! – отмахнулась я. – И вообще, не перебивай, а то я собьюсь! Действительно, ну кто мы? Геша – балбес великовозрастный, институт бросил, живет на деньги родителей, пьет и кокс нюхает. Димыч, конечно, не такой дурак, вроде бы он что-то закончил и, кажется, где-то числится, но…

– Значит, Димыч тебя больше не интересует?

Ого, а Слон, оказывается, умеет ехидничать!

– А ты как думаешь? – Я прямо взглянула ему в глаза, отчего он притушил усмешку и спросил серьезно, что же такое со мной случилось прошлой ночью.

– Сначала ты расскажи, – сказала я, чтобы потянуть время, – я первая спросила.

Только я решила забыть обо всем, как о страшном сне, и вот, снова нужно копаться во всей этой сомнительной истории! С другой стороны, может, и неплохо выговориться соображающему человеку, авось что-то умное посоветует.

– Ну-у… – Он внезапно покраснел весь, даже уши стали малиновыми. – Ты не поймешь. Это – личное. С парнями мне и правда говорить вроде не о чем, да они меня и не интересуют.

– И на том спасибо! – оживилась я. – Стало быть, сексуальная ориентация у тебя нормальная. Это радует.

– Будешь вредничать, ничего не скажу! – насупился Слон.

– Ну, Родиончик, ну миленький! – Я погладила его по щеке. – Ну пожалуйста, а то я немедленно умру от любопытства! Чем мы тебя привлекаем? Тамарка – напивается каждый раз в зюзю, Лизка – зараза, каких мало, я…

– А ты что? – прищурился Слон.

– Да я тоже не подарок, – честно ответила я, – у меня характер плохой, это все знают.

– Зато вы все красивые, – вздохнул он, – а я красивых девчонок люблю.

– А там, где ты работаешь, красивых нету? – Какой-то чертик заставлял меня подначивать Слона.

– Да куда там! – махнул он рукой. – Сидят все нечесаные, в очках каких-то несуразных, косметики никакой, одна вообще ногти постоянно грызет! Так, говорит, думается легче! А мне нравится, чтобы в женщине все было красиво и ухоженно – маникюр там, прическа, духи хорошие… У нас в детдоме директриса была – поперек себя шире, что поставь, что положи! Морда бульдожья, глазки маленькие, рот откроет и орет полчаса, как сирена милицейская. И воспиталок подобрала себе под стать – все на нее похожие! Нагляделся я, понимаешь, на таких баб – на всю жизнь хватило!

– Ну, орать-то та же Лизка, к примеру, тоже неплохо умеет… – заметила я.

– А я не про Лизку говорю, непонятно, что ли?

Так ясно выразился Слон, куда уж тут не понять, не полная же я дура! Только еще не решила, что со всем этим делать. Не до того мне.

Машины впереди тронулись с места, Слону уже сигналили сзади. Я заметила, что руки его дрожат.

– Ты не нервничай, – как могла мягко, сказала я, – конечно, тяжело было в детдоме, я же понимаю…

– Откуда тебе понять? – процедил он. – И главное, ведь вертолет был один, а смен – четыре! Им просто надо было в разные смены работать, чтобы не вместе летать. Так нет же – обязательно надо было вдвоем, на несколько часов расстаться не могли!

Я подумала, как же тяжко ему было в детдоме, если погибших родителей он вспоминает чуть ли не с ненавистью.

Машины снова остановились. Слон опомнился и взял себя в руки.

– Ну так все-таки, что с тобой приключилось? – спросил он спокойно.

И только было я собралась облегчить душу, как пробка рассосалась, и мы поехали к нему.

Слон вставил ключ в дверь, повернул, и брови его удивленно поднялись.

– Что за дела? Я ведь точно помню, что запирал на два оборота…

Я напряглась: за последние сутки со мной столько всего стряслось, что всякие мелкие неожиданности воспринимались с испугом – как предвестие крупных неприятностей.

Слон, однако, открыл дверь и решительно вошел в прихожую.

Там горел свет.

– Кирюха, ты вернулся, что ли? – крикнул он в глубину квартиры.

В ответ донеслось что-то нечленораздельное.

Слон толкнул ближайшую дверь, и я увидела небольшую типовую кухоньку, довольно аккуратную, но безликую, как бывает там, где не чувствуется присутствие женской руки – все вроде лежит на своих местах, ничего не разбросано, но нет никаких милых мелочей, которые делают помещение человеческим жильем, – ярких прихваток, салфеточек и прочей необязательной ерунды.

Впрочем, все это я заметила во вторую очередь.

В первую очередь невозможно было не заметить огромного мужика, который сидел за столом ссутулясь, – широченные плечи, обтянутые серым свитером грубой домашней вязки, бычья красная шея, выглядывающая из ворота, нечесаные буйные рыжеватые волосы…

Перед этим мужиком стоял граненый стакан и две бутылки водки – одна пустая, другая только что начатая.

«Ну вот, – подумала я обреченно, – только этого алкаша мне не хватало для полного счастья…»

Кирилл поднял голову, и я увидела его лицо.

Это лицо напоминало разрушенный дом, из которого давно выехали жильцы, – такая на нем была написана пустота и безнадежность.

– Родька, садись, выпей со мной… – прорычал здоровяк низким, рокочущим голосом. – Ох, ты с девушкой… девушка тоже пускай выпьет… ребят помянуть…

– Каких ребят?! – переспросил Слон. – Объясни толком, что случилось? Ты когда вернулся? Что с матерью?

– С матерью порядок… – выдохнул Кирилл и плеснул в свой стакан водки. – С матерью полный порядок… – Он провел по глазам тыльной стороной руки и уронил на стол огромный кулак, густо поросший короткими рыжими волосками. – Спасла она меня, Родька… а ребята… – и он хрипло застонал.

– Да объясни, наконец, в чем дело!

– Сядьте, выпейте со мной! – потребовал Кирилл.

Слон взглянул на меня выразительно – мол, так надо, – достал из шкафчика два таких же граненых стакана, налил один до половины, во второй плеснул на палец и пододвинул ко мне. Потом он протянул руку к холодильнику, поставил на стол открытую банку крупных маринованных огурцов.

Я опустилась на простой деревянный стул и вздохнула.

Слон поднял свой стакан, вопросительно взглянул на Кирилла.

Тот хрипло выдохнул:

– Не чокаясь! Пусть море будет им могилой…

Он опрокинул в свою глотку полный стакан, не поморщившись и не закусывая. Слон, то есть Родион, тоже выпил, умело, но без удовольствия. Я сделала вид, что пью, но отставила стакан, не пригубив водку, – только не хватало сейчас напиться!

Еще я успела подумать: где, интересно, они в наше время достают такие граненые стаканы?

– Ну скажи, наконец, что стряслось? – настойчиво повторил Слон, достав из банки огурец и захрустев им.

– Ну, ты знаешь – три дня назад телеграмма мне пришла, что с матерью плохо. Я все бросил, ребят оставил на лоханке, а сам полетел в Ангарск… к нам, ты знаешь, прямого самолета нет, пока добрался – уж не думал ее в живых застать… Однако, когда добрался до дома, гляжу – она меня встречает, ничего, живая, только глаза прячет… Я – так и так, что случилось, почему телеграмма?.. А она только вздыхает, говорит – сердце, мол, прихватило, дышать невозможно, а как ты приехал, так сразу же и полегчало… Ну, я денек с ней побыл, достал билет и обратно полетел. Добрался до Лебяжьего, а лоханка наша накануне вечером затонула, никто не спасся… все ребята погибли – и Леха, и Димка Козырь, и Степаныч, и Петруха Горелый… а ведь я с ними сколько вместе кантовался!.. – Кирилл застонал, как раненый зверь, и налил себе еще водки. – Вот и выходит, что мать меня своей телеграммой от верной смерти спасла! – проговорил он, выпив водку, как воду.

– На то она и мать!.. – сочувственно отозвался Слон.

– На то она и мать… – повторил Кирилл, как эхо. – Но мне-то каково? Ребята на дне морском, а я здесь… как я им в глаза посмотрю?!

– Ну, в глаза-то ты им уже не посмотришь! – ляпнул Слон.

– Вот именно! – прохрипел Кирилл. – Глаза им рыбы балтийские выели! А я тут водку пью… а если доведется на том свете свидеться? Если он есть, тот свет?

– Значит, такая судьба…

– Судьба? – Кирилл поднял голову, уставился в стену за холодильником. – Судьба-то она судьба, да только не нравится мне все это… я бичей тамошних расспрашивал, они говорят – море было спокойное, не больше двух баллов, с чего бы нашей лоханке затонуть? А еще, говорят, там, в Лебяжьем, какие-то чужие накануне крутились, из этих, новых, которые с пальцами враскорячку. И Димка Козырь аккурат накануне в «Васильке» гулял, все говорил, что теперь непременно разбогатеет, Нинку рыжую замуж звал…

– В Васильке? – переспросил Слон, чтобы показать, что слушает соседа. Мне эта пьяная болтовня, честно говоря, поднадоела.

– Ну да, «Василек» – это шалман так называется, там, в Лебяжьем… а Нинка рыжая в нем буфетчицей…

– Ну, и при чем тут эта Нинка?

– Нинка-то ни при чем. – Кирилл вдруг понизил голос. – А только Леонид Борисыч не отзывается… вот я и думаю, не нашли ли они тот корабль?..

Я насторожилась при имени «Леонид Борисович». Оно напомнило мне о человеке в пещерах… впрочем, мало ли на свете людей с одинаковыми именами?

– Какой корабль? – переспросил Слон.

– А, ну да, я ж тебе не рассказывал… – Кирилл положил огромные кулаки на стол и обвел нас взглядом. – Ну, ты же знаешь – я раньше на торговых кораблях ходил, помощником механика. Только два года тому назад на «Академике Рабиновиче» авария случилась, машину запороли, судовладелец большие деньги потерял. Главный механик, сволочь, на меня все свалил, будто это я по пьяному делу лажанулся. А ты же, Родька, знаешь – я могу сколько угодно выпить, и даже рука не дрогнет! – Кирилл в доказательство своих слов предъявил нам свою огромную лапу, которая действительно нисколько не дрожала. – А самое главное, что я на лоханке, на корабле то есть, вообще никогда не употребляю. Я себе не враг! Но только механику поверили и списали меня на берег без права работать по специальности…

Кирилл тяжело вздохнул, заново переживая свой жизненный крах.

– В общем, ты же знаешь – перешел я на всякую береговую работу… подай-принеси, погрузи-разгрузи, в общем, бичевал. Ну а тут, месяца полтора тому назад, встретился я с Димкой Козырем. Мы с ним раньше на одной лоханке кантовались, на сухогрузе «Инженер Любегин». Но Димка, он и правда зашибал, а главное, как выпьет – непременно в драку лезет. Как-то, помню, в одиночку с четырьмя бразильцами поцапался… – Кирилл на мгновение замолчал, вспоминая славное прошлое. – В общем, по этой причине списали его на берег еще четыре года тому назад. С тех пор он и бичевал. А тут повстречал он мужика одного, из сухопутной братии, которому срочно нужна была небольшая лоханка с командой. Этого самого Леонида Борисовича. Ну, мы с Димкой хоть к черту на службу рады, лишь бы в море выйти! Я ведь, ты знаешь, на берегу себя как-то не так чувствую… как будто я – это не я… – Он вздохнул, не в силах выразить свои эмоции, но Слон поощрительно кивнул, показав, что все понимает.

– Короче, набрали мы команду из бичей – мы с Димкой, Леха Солидол, Степаныч, Петруха Горелый… этот Леонид Борисыч лоханку арендовал в Шлиссельбурге, перегнали ее в Лебяжье. Он нам до поры до времени и не говорил, что делать надо, только сказал, что нужны люди, которые на подводных работах опыт имеют. Ну, Димка-то на легководолазных немного поработал, да и мне приходилось раз десять погружаться, когда с винтами заморочки случались. Петруха, опять же, он не сказать что опытный водолаз, но если приспичит, то может пару раз нырнуть… в общем, привез нам на лоханку этот Леонид Борисыч три акваланга и объявил, какая будет наша задача.

Кирилл сделал паузу, чтобы привлечь наше внимание, и продолжил, понизив голос:

– Вроде как нашел этот Леонид Борисыч какие-то старые документы, по которым выходило, что неподалеку от Лебяжьего триста лет назад, еще при Петре Первом, корабль затонул, который огромные деньги перевозил! Так вот Леонид Борисыч хотел тот корабль найти.

– Ничего себе! – присвистнул Слон. – Прямо «Остров сокровищ»!

– Острова там никакого нету, – возразил Кирилл. – И насчет сокровищ мы с мужиками тоже сильно сомневались. Однако Леонид Борисыч за работу платил, а самое главное – в море выйти можно было, не на берегу ошиваться… а что нам еще нужно?

Он немного помолчал, налил себе еще водки, выпил, не поморщившись, и продолжил:

– Вот, значит, без малого месяц мы каждый день выходили в море, ныряли по очереди и искали этот чертов корабль…

Сначала погода стояла хорошая, не штормило. Лоханка, то есть мотобот «Олеся», переделанный из списанного за ненадобностью малого рыболовного сейнера, каждый день выходила из бухты возле поселка Лебяжье, направляясь к месту предполагаемого затопления старинного корабля. Леонид Борисович строго-настрого наказал Диме Казееву по кличке Козырь, выполнявшему на «Олесе» обязанности капитана и штурмана, каждый раз идти к месту погружения кружным путем, по возможности не повторяя маршрут, чтобы не рассекретить координаты. Козырь относился к этой конспирации с насмешкой, считал, что заказчик мается дурью, но, как известно, кто платит – тот и заказывает музыку, и он более-менее аккуратно выполнял приказ хозяина.

Придя на место работ, трое водолазов по очереди погружались на дно, остальные члены команды ловили рыбу, варили на камбузе уху и резались в карты. Выпивка на борту категорически запрещалась: Козырь знал, как он дуреет от алкоголя, и не хотел подвергаться соблазну.

Обследовав очередной участок дна, водолазы аккуратно отмечали его на карте. Постепенно обследованная территория расширялась, но никаких следов петровского парусника им так и не попадалось.

Вместо этого нашли они затянутую илом немецкую шлюпку времен последней войны, несколько неразорвавшихся глубинных бомб, снарядный ящик и даже невесть каким чудом попавший на дно Финского залива бытовой холодильник марки «Саратов».

С каждым днем энтузиазм водолазов неуклонно падал. Однако Леонид Борисович исправно платил им деньги и настаивал на продолжении поисков, и списанные на берег моряки держались за временную работу руками и ногами: она возвращала им чувство собственной значимости, а главное – возвращала море, ни с чем не сравнимый запах мокрых снастей, шум воды в кильватере и удивительное чувство свободы, незнакомое сухопутным крысам.

К середине сентября погода начала портиться. Настоящих штормов не было, но волнение с каждым днем усиливалось, а на месте работ под водой прятались огромные камни, словно клыки в волчьей пасти, так что работа становилась опасной. Как-то из-за серьезного волнения Козырь отвел «Олесю» в сторону от места поисков. Они встали на якорь, и Петруха по прозвищу Горелый, наименее опытный из трех водолазов, спросонья выбрался на палубу и, решив, что корабль пришел на место работ, натянул акваланг и ушел под воду. Козырь, который в это время в рубке сверялся с приборами, услышал плеск аквалангиста, выглянул в иллюминатор, но увидел только расходившиеся по воде круги. Он махнул рукой – пусть Горелый лишний раз поплавает под водой, авось остынет, а заодно опыта наберется.

Через пятнадцать минут Петруха вылез на борт, размахивая какой-то находкой. Вся команда сбежалась к нему, рассматривая бесформенную вещицу, которую Горелый сжимал в руке.

Это оказался кусок деревянного штурвала, к которому была привинчена позеленевшая медная пластинка. Козырь поскреб медь широким рыбацким ножом, с которым никогда не расставался, и сумел разглядеть три буквы – «Веп».

Корабль, затонувший на этом месте триста лет назад, назывался «Вепрь».

Слова Леонида Борисовича, которым моряки до сих пор не очень-то верили, неожиданно получили подтверждение.

Правда, обломок штурвала обнаружили немного в стороне от зоны поисков, но это как раз никого не удивило: за триста лет течения и штормы могли далеко сдвинуть и сам корабль, а не только его обломки.

Козырь отметил место находки на карте и тем же вечером позвонил Леониду Борисовичу. Тот чрезвычайно взволновался, тут же примчался в Лебяжье, забрал кусок штурвала и велел на следующий день тщательно обследовать дно в том же месте.

Однако ни завтра, ни через день ничего найти не удалось. Зато в Лебяжьем появились какие-то подозрительные типы – здоровенные парни на двух огромных черных машинах, увешанные толстыми золотыми цепями и украшенные художественными наколками. Приезжие толклись в единственном местном заведении под названием «Василек», ставили выпивку местным забулдыгам и задавали вопросы – по большей части насчет «Олеси» и ее экипажа.

И в этот самый неподходящий момент Кирилл получил телеграмму от матери, где она сообщала, что тяжело больна, и просила его срочно прилететь, если он хочет застать ее в живых и проститься.

Кирилл показал телеграмму приятелям.

– Ну че, езжай, конечно! – заявил Димка Козырь, положив на плечо другу тяжелую руку. – Мать, брат, это такое дело… мать – это святое, это не трожь! Если бы моя мамаша жива была и сказала: «Приезжай, сынок!» – я бы тут же все бросил и помчался… а мы тут без тебя нормально перекантуемся, не сомневайся!

Кирилл тяжело вздохнул – его мучили-таки смутные сомнения, но материнская телеграмма жгла душу и стучала в сердце, и он помчался за билетом на самолет.

Застав же мать в неплохом состоянии, он еще больше забеспокоился насчет своих брошенных друзей и экипажа «Олеси». Кошки скребли у него на душе, и, едва долетев до Питера, он кинулся в Лебяжье.

Дело было поздно вечером, и Кирилл направился в «Василек», где обычно в это время ошивались незадачливые кладоискатели.

Никого из экипажа «Олеси» в шалмане не было. Толклась там обычная разношерстная публика: местные бичи, поселковые алкаши и прочие «сливки общества».

При появлении Кирилла в шалмане неожиданно наступила тишина.

Все присутствующие прятали глаза, сторонились его, вокруг Кирилла словно образовался вакуум. Такое затишье бывает, говорят, на море перед началом жестокого шторма.

Оглядевшись, он подошел к знакомому бичу, отзывавшемуся на кличку Геша Купорос.

– Слышь, Купорос! – прохрипел Кирилл, схватив знакомца за ворот поношенного бушлата. – Где все наши? Где Козырь? Где Степаныч? Где Горелый?

– Ты, это, Кирюха, не шуми, – пробормотал бич, осторожно высвобождаясь. – Ты на меня, это, не наезжай… Я сам-то ничего толком не знаю… ты, это, вот его спроси… – и он указал на хлипкого, тщедушного мужичка с некрасивым и обидным прозвищем Обмылок.

– Че, Обмылка, что ли? – недоуменно переспросил Кирилл.

– Во-во, его самого! – подтвердил Купорос, радуясь, что может на кого-то перевести стрелку. – Он, это, все знает…

– Да что он знает-то? – тоскливо выдохнул Кирилл, чувствуя недоброе.

Но вопрос его повис в воздухе, а Геша Купорос, вырвав воротник, затерялся в толпе завсегдатаев шалмана.

Кирилл шагнул к Обмылку и уставился на него тяжелым взглядом.

– Ну, говори!

– А че я-то? Че я? – заквохтал тот, пряча руки за спину и отступая. – Как что, так сразу я!

– Говори, Обмылок, не то я сейчас до конца тебя смылю! – прохрипел Кирилл, нависая над несчастным бичом.

Тот тяжело вздохнул и приступил к рассказу.

Для начала он поведал о том, что в тот самый вечер, когда Кирилл улетел в Ангарск, в «Васильке» случилась стычка между экипажем «Олеси» и приезжими – той смутной компанией в цепях и наколках, которая появилась в Лебяжьем после находки Петрухи Горелого.

Кто-то из пришлых начал, по обыкновению, задавать местным скользкие вопросы, и тут к нему подошел Димка Козырь – девяносто килограммов морского темперамента.

– Ты че тут вынюхиваешь? – проревел капитан «Олеси» своим медвежьим голосом, которым он легко перекрывал грохот девятибалльного шторма. – Ты че тут высматриваешь? Ты че тут выспрашиваешь, шкура сухопутная? Ежели ты чего спросить желаешь, ты, хомяк ангорский, у меня спрашивай! А я уж тебе отвечу! Я тебе так отвечу, что ты отсюда прямиком до Нарьян-Мара покатишься!

– Какого еще Мара? – окрысился приезжий. – Отвянь, бичара! Я не таких, как ты, видел!

– Это где ж ты таких видел? – пророкотал Козырь. – Думаешь, наколками разукрасился, так за серьезного человека сойдешь? Да у меня наколки почище твоих имеются! – И он рванул бушлат на груди, предъявив противнику выколотых на мощном торсе в три краски морских чудовищ, обвивших щупальцами корпус старинного парусника. – Мне эти наколки в Нагасаки японский мастер делал, перед тем вместо наркоза накачав сырым опиумом! А вот эти – прокаженный филиппинец в сянганском притоне! Да я в Вальпараисо один против целой команды сенегальского сухогруза выстоял! А уж бойцы были – не тебе чета! Да я, когда пятнадцать лет назад проходил на «Академике Рабиновиче» через Каттегат и Скагеррак…

Последние слова переполнили чашу терпения пришлого бандюгана: он принял их за какие-то особенно изощренные ругательства, отскочил от разбушевавшегося моряка и вытащил из-за пазухи пистолет.

– Ты меня достал, бичара! – выкрикнул он визгливым истеричным голосом. – Ты меня окончательно достал! А ну, молись своим морским богам и готовься к собственным похоронам!

– Ой, испугал! – захохотал Козырь. – Поджилки трясутся!

Он нагнулся, подскочил к пришлому и, прежде чем тот успел опомниться, ударил его головой в лицо. Тот вскрикнул и грохнулся на пол, обливаясь кровью. Пистолет выпал из его руки и покатился по дощатому полу шалмана.

Его дружки бросились к месту событий, на ходу вытаскивая оружие. Но экипаж «Олеси» сгрудился вокруг своего героического капитана, вытаскивая широкие рыбацкие ножи.

– Городские наших бьют! – выкрикнул кто-то из завсегдатаев «Василька». В воздухе уже замелькали горлышки разбитых бутылок, куски ржавой арматуры, велосипедные цепи… но тут, перекрывая шум назревающей драки, прозвучал голос Нинки, буфетчицы шалмана и главной здешней хозяйки:

– А ну, шпана, ша! Сей момент утихнуть! Если кто-то не угомонится на счет «три» – будет иметь дело лично со мной, а вы меня знаете!

Эта угроза подействовала на буйную публику, как ледяной душ на разодравшихся котов. Нинку действительно все знали и понимали, что слов на ветер она не бросает.

Правда, пришлые еще пытались кипятиться, но их быстро утихомирил мрачный тип лет сорока, который, судя по всему, был у них за старшего.

Пришлые дружной компанией покинули шалман, местные и команда «Олеси» еще немного выпили за свою победу – если, конечно, это была победа – и вскоре тоже разошлись.

– А на другое утро, – продолжал Обмылок свой рассказ. – На другое, значит, утро… то есть, в общем, не совсем уже утро было, пока я, это, проснулся… может, уже и к вечеру дело шло…

– Ладно, ты не отвлекайся! – рявкнул на него Кирилл. – Ты дело говори!

– Ну, а я что? Я говорю… пошел я, значит, на берег, возле Черных Камней… поглядеть, не выбросило ли море чего полезного… знаешь, иногда бутылку выкинет, которую сдать можно, иногда еще что…

– Говорю – не отвлекайся!

– Да ладно, ладно… в общем, набрал я кой-какого барахлишка, развел костерчик, чтобы, значит, погреться, вдруг слышу: никак, мотор постукивает… Ну, я, значит, на горку поднялся, гляжу – ваши идут, на «Олесе», в бухту возвращаются. Я, грешным делом, обрадовался – у вас в команде мужики душевные, понимающие, всегда старому да больному человеку рюмочку-другую поднесут…

При этих словах Обмылок с тайной надеждой покосился на стойку, за которой царила Нинка.

– Ладно, старый-больной, ты не отвлекайся, ты дело говори!

– Да я же и говорю. – Обмылок сглотнул, опасливо покосился на огромные кулаки Кирилла и продолжил: – Значит, вижу – идет «Олеся» малым ходом, маневрирует осторожненько, поскольку там возле берега камни под водой, место опасное. И вдруг – другой мотор заработал, не наш… и гляжу – из малой бухточки, которая там, возле Черных Камней, катер выскакивает! Шустрый такой катер, из новых, с двумя сильными моторами… этими, японскими. «Я – Машка», что ли, называется…

– «Ямаха», – догадался Кирилл.

– Во-во! И на этом катере – те хмыри городские, которые накануне вечером с вашими в «Васильке» поцапались… и идет этот ихний катер аккурат наперерез «Олесе»… и так это быстро идет… я уж думаю – щас он об камень брюхо пропорет! Но нет, повезло гадам, проскочили, видно, очень уж у этого катера осадка мелкая…

Обмылок снова замолчал и умильно уставился на стойку.

– Ну, давай, говори, что дальше было! – пришпорил его Кирилл.

– Чтой-то у меня в горле пересохло… – заканючил Обмылок. – Прямо язык не ворочается…

– Щас я тебе по шее дам как следует – сразу все заворочается! – припугнул его Кирилл. Но бомж так жалостно заморгал, втянув голову в плечи, что Кирилл пожалел его и заказал у Нинки два по сто пятьдесят водки – себе и старому бомжу.

Обмылок выпил водку маленькими глотками, с нежностью поглядывая на стакан, вытер рукавом выступившую на глазах слезу и продолжил:

– Значит, идет тот катер наперерез «Олесе», а на носу его стоит тот мужичок, что у них за главного, с матюгальником в руке, и в энтот самый матюгальник орет:

– Эй, на «Олесе»! Стоп машина!

Да только не на таких напал! Козырь ваш тоже на палубу вышел и без всякого матюгальника как гаркнет – небось и в Питере его слышно было:

– А вот хрена тебе лысого!

И еще такого прибавил – уж на что я много на своем веку мата слышал, так и то заслушался! Прямо концерт для этого… фортепьяно с целым оркестром!

Ну, этот, что на катере, видно, сильно разозлился – еще велел скорости прибавить, его посудинка прямо запрыгала по волнам! Я думаю, что же дальше будет? У «Олеси» против этих двух японских «Машек» движок, конечно, слабоват… но только Козырь ваш – не дурак, не вчера на свет родился. Он свой мотор слегка пристопорил, а когда «Олеся» скорость сбросила, повернул ее поперек волны и пошел прямиком к скалам. Я думаю, что такое? Что у него на уме? Не хочет же он об камни свою лоханку расколошматить!

Обмылок замолчал и снова мечтательно уставился на стойку. Поскольку Кирилл никак не реагировал на его красноречивые взгляды, бомж жалобно проговорил:

– Что-то, парень, опять у меня в горле пересохло… промочить бы не мешало… а то, сам понимаешь…

– Хватит с тебя! – рявкнул Кирилл. – Ты от второго стакана разом отключишься!

– Да ты что, паря, я себя знаю, мне эти сто пятьдесят – что слону дробина… – забормотал бомж.

– Рассказывай, что дальше было! – прикрикнул на него Кирилл. – Когда все расскажешь – тогда я тебе целую бутылку куплю, хоть до зеленых чертей упейся!

– Зачем до чертей?! – обиделся Обмылок. – Я не такой! Я никаких таких чертей в жизни не видывал! Я свою меру знаю! У меня, паря, этот… организм закаленный…

– Рассказывай!

– Щас-щас… ты, паря, только не горячись… значится, «Олеся» к скалам повернула, а катерок этот бандитский на двух своих японских моторах мимо проскочил. Пока они затормозили да развернулись, время потеряли. «Олеся» в проход между скалами прошла и начала отрываться. Ну, бандюганы, само собой, за ней на всех парах рванули. Они-то думали, что у «Олеси» осадка глубже, раз она прошла, их катер тем более проскочит. Но я-то понял, что Козырь задумал: там между этими скалами фарватер очень опасный, камни под водой острые, кто знает – может обойти, а кто не знает – непременно напорется. Вот он и рассчитал, что бандюганы за ним непременно сунутся и на этих подводных камнях брюхо пропорют. Почти так оно и вышло…

Бомж тяжело вздохнул и понизил голос:

– Почти… да не совсем! Катер так разогнался – чуть не летел, весь из воды поднялся, как лошадь на дыбы встает, когда ее пришпорят. Вошел он в проход между скалами и, видать, мотором-то по камням и зацепил. Только не разбился и не перевернулся, а на воду шлепнулся, так днищем грохнул – будто из пушки выстрелили! И оба мотора враз заглохли. Стоит на месте, как цветок в проруби, покачивается. Бандюганы-то от удара попадали, один и вовсе за борт вылетел. А «Олеся» ходко так от них удаляется. И тут, значит, Петруха Горелый на корму выбежал и бандюганам задницу показал – вот, мол, видали?!

Обмылок довольно хихикнул, вспомнив этот увлекательный момент, но тут же поскучнел:

– Только зря он это сделал… тот бандюган, что накануне вечером в «Васильке» с Козырем схлестнулся, не выдержал такого плевка в свою бандитскую душу, вытащил какую-то здоровенную пушку да как шмальнул по «Олесе»…

Бомж жалостно вздохнул и замолчал.

– Говори! – прохрипел Кирилл, схватив его за отвороты бушлата. – Говори, ветошь старая!

– Не могу… – просипел Обмылок. – Каждый раз на этом месте голоса лишаюсь…

– Каждый раз?! – переспросил Кирилл. – Сколько же раз ты это рассказывал, и кому?

– А что ж ты, паря, думаешь? – бомж оглядел притихшую публику «Василька». – Люди все интересуются…

– Ладно, черт с тобой… досказывай, что осталось!

– Значится, шмальнул этот бандюган по «Олесе» и попал, должно, прямо в бак с горючкой… так рвануло – у меня прямо уши заложило, на пару минут вовсе оглох. Только видел, как «Олесю» на куски разнесло вместе со всем экипажем…

– Никто не выплыл?! – хмуро переспросил Кирилл.

– Какое! – Обмылок безнадежно махнул рукой. – Одни щепки по волнам плавали! Еще я видел, что главный над этими бандитами того, который по «Олесе» шарахнул, за грудки тряс… вот прямо как ты меня. Зачем, мол, стрелял, когда они нам живые нужны были… да только поздно, поезд ушел в голубую даль… Потом они один мотор починили и маленько на нем по месту взрыва покружили – тоже думали, не выплывет ли кто из ваших. Только все впустую, никого не нашли. В общем, я тут среди камушков схоронился, чтобы они меня не заметили – им ведь, поди, свидетели-то без надобности… а потом уж, когда они прочь уплыли, я тихонько выбрался и сюда прибег, в «Василек»…

– Ну да, и устроил тут… «Аншлаг» с «Кривым зеркалом» в одном флаконе… – хмуро проговорил Кирилл.

– Не знаю никакого такого зеркала, – пробормотал бомж. – А только люди, само собой, интересуются… ты, паря, часом не забыл ли, что мне бутылку обещал?

– Не забыл! – отмахнулся Кирилл и швырнул на стойку деньги.

– Вот так и потерял я и корабль, и экипаж… – закончил он свой рассказ и снова потянулся к бутылке.

– Может, кто-то из ваших уцелел? – сочувственно спросил Слон.

– Какое там! – вздохнул Кирилл. – Если бы кто уцелел – местные бичи непременно бы узнали… в «Васильке» все знают, где что случается. А так – ни слуху ни духу… и бандюганы больше в Лебяжьем не появлялись. И этот пропал, заказчик наш, Леонид Борисыч… Я ведь потом попробовал ему звонить – хотел спросить, знает ли он, что с ребятами случилось и что мне теперь делать…

– Ну, и что? – заинтересованно переспросил Слон.

– А ничего! Ни по одному телефону он не отвечает – ни по домашнему, ни по мобиле… не иначе прознал про ту историю и сбежал куда-нибудь от греха подальше… В общем, давайте еще ребят помянем…

Под строгим взглядом Кирилла мне пришлось выпить водку, плескавшуюся в стакане. Я закусила хрустким огурцом и почувствовала, что перед глазами все плывет. Я ухватилась за стол, чтобы не свалиться со стула. Пожалуй, водка оказалась последней каплей. В самом что ни на есть буквальном смысле.

– Дусь, ты что? – донесся как сквозь вату озабоченный голос Родиона.

Сильные руки подхватили меня и подняли в воздух, после чего сознание окончательно покинуло мой измученный организм.

Очнулась я от жары. Было такое впечатление, что я нахожусь в Африке, где-нибудь на Берегу Слоновой Кости. Или в пустыне Сахаре. Нет, наверное, все-таки на морском побережье, потому что вдалеке слышался ровный гул прибоя. На мне лежало что-то душное и тяжелое, что при более внимательной идентификации оказалось ватным одеялом. Я пошевелилась, чтобы его сбросить, ожидая, что сейчас пружины на моем продавленном диване зайдутся астматическим хрипом. Но нет, диван и не подумал скрипеть. И вообще, это был не мой диван, мой по старинке раскладывается на две половинки, так что посредине образовывалась глубокая неудобная щель. Подо мной же было ровное спальное место, в меру мягкое, и пылью нисколько не пахло. Я села, отбросив одеяло окончательно, и поняла, отчего так жарко. Я спала полностью одетой, в джинсах и свитере. Тогда я вспомнила, как позорно отключилась на кухне у Слона, словно выпила не два глотка, а две бутылки водки. Очевидно, Слон, уложив меня на диван, постеснялся раздеть. Очень благородно с его стороны! Но все тело зудело от того, что я спала одетой. К тому же в комнате было ужасно душно.

Глаза привыкли к темноте, и я угадала очертания окна и письменного стола, на котором слабо светился зеленый огонек монитора. Ах да, Слон ведь программист, работает по ночам. Но сейчас компьютер был выключен, из-под стола торчала раскладушка, а на ней кто-то лежал, неудобно скорчившись. Кому еще там лежать-то, как не Слону? Рокот прибоя за стенкой перешел в низкий регистр и стал более ритмичным, как будто волны накатывали одна за другой.

Однако надо что-то делать, в том смысле, что если я немедленно не вдохну свежего воздуха и не глотну водички, то умру от обезвоживания. Я слезла с дивана и крадучись направилась к двери. И, конечно, в темноте не рассчитала и налетела на раскладушку, да мало того, еще и плюхнулась прямо на Слона.

– А? Что? – всполошился он. – Ты кто?

– Конь в пальто! – невежливо ответила я. – Ты что придуриваешься?

Разумеется, когда я попыталась встать, у проклятой раскладушки подломились ноги, и мы свалились на пол.

– Ну ты даешь! – громко сказал Слон. – Почему это ты на меня свалилась?

– Тише ты! – прошипела я. – Еще соседа разбудишь, он припрется…

– Кто – Кирюха? – рассмеялся Слон. – Да его теперь пушками не разбудишь! Слышишь рокот за стенкой? Так это его храп!

– Как-то по-морскому он храпит, – удивилась я. – А ванная у вас есть?

– Санузел прямо по коридору, – сухо сказал Слон, собирая раскладушку.

Я обрадованно потрусила по коридору, посетила и кухню, где напилась воды прямо из чайника. Горло больше не походило на русло пересохшего в прошлом году ручья, зато ужасно захотелось есть. В самом деле, когда я ела в последний раз? Дай бог памяти, это было… это было больше суток тому назад, позапрошлым вечером, да и то, это была не еда, а так, закусочки в баре. Еще, правда, перепало мне супчика от симпатичного пещерного старичка, но это тоже было давно.

На кухне висели допотопные деревенские ходики с маятником, показывали они без пяти два. Поздновато для ужина и рановато для завтрака. Однако в животе урчало так, что иногда даже заглушало храп Кирилла за стенкой.

– Слушай, что ты тут шастаешь? – недовольно спросил Слон. – Третий час ночи, а она гуляет…

– И не третий, а всего только два! – запальчиво возразила я, указывая на ходики.

– А, они отстают на двадцать минут! – Слон махнул рукой и вдруг просиял. – Ты есть, что ли, хочешь? Так бы прямо и сказала! Мы-то поужинали…

– Не надо было девушку спаивать, – ворчливо заметила я, – сами-то вон какие здоровые, а я сутки не спавши…

– Вот, кстати, давай-ка рассказывай, что ты делала эти сутки!

Но я так выразительно уставилась на холодильник, что Слон понял свою задачу.

– И есть-то нечего, – сказал он, произведя ревизию холодильника и буфета. – Кирюха, когда выпьет, ужасно прожорливым становится… Вот, пельмени холодные остались…

– Давай уж! – вздохнула я.

Если вы думаете, что он выдал мне кастрюлю с холодными пельменями, то глубоко ошибаетесь. Этот эстет поставил пельмени греться, сам в это время протер стол, хотя он и так был чистым, расстелил на нем салфетку в мышках и зайчиках и положил приборы – вилку и нож. Видя мои недоуменно поднятые брови – кто же пельмени ест вилкой и ножом? – Слон положил рядом еще и ложку. Прямо как в ресторане, честное слово!

И только потом он вывалил варево в глубокую тарелку с синей каемочкой. Вилка, естественно, не понадобилась, поскольку пельмени слиплись в кашу, но я была рада и такой пище.

– Сметана кончилась, – с сожалением сообщил Слон, – ты маслица положи…

Он подперся рукой и жалостливо глядел, как я ем. Точь-в-точь картина какого-нибудь передвижника, которые любили изображать голодающих бедняков!

Мне захотелось положить последний пельмень на ложку, а потом стукнуть по ее кончику, чтобы пельмешек попал этому типу в глаз или в нос, Мы так делали классе в пятом в школьной столовой, только там подавали в основном картофельное пюре на воде. Но я тут же отогнала несвоевременное желание. Ну, сами посудите, какая реакция будет у нормального человека после такого моего поступка? Выгнать меня вон, причем немедленно. И куда я пойду среди ночи? Некуда мне идти. И утром, кстати, тоже. Потому что, даже если с помощью все того же Слона я сумею привести в относительный порядок свою халупу, то, как только я там появлюсь, меня тут же накроют типы в черном. Ведь я же их подставила! Они-то думали найти в моей квартире Леонида Борисовича, а вместо этого пришлось им ввязаться в драку с бандитами, да еще и с милицией объясняться. Они обязательно мне отомстят, а кроме того, им ведь нужно знать, куда делся этот самый Леонид Борисович…

Стоп! Я медленно положила ложку, потому что вспомнила вчерашние слова Кирилла о том, что Леонид Борисович куда-то пропал. Вчера я плохо соображала и подумала, что это – простое совпадение. А теперь я поспала немножко, и в голове прояснилось. Правду говорят, что человек во сне соображает даже лучше, чем наяву. Некоторые стихи пишут, некоторые – математические задачи решают. Менделееву, вон, аж периодическая таблица элементов приснилась!

Леонид Борисович, несомненно, тот самый! Все сходится: лоханку с экипажем случайно потопили, а нанимателя Леонида Борисовича похитили. Зачем он им был нужен? Да говорил же Кирилл, что искали они затонувший корабль, а на нем – куча золота. Моряки-то нанимателю не очень верили. А бандиты, значит, поверили, они до дармового золота жадные. Но люди они глупые и недисциплинированные, вот и потопили лоханку со всей командой. И остался у них только один человек, осведомленный о координатах затонувшего судна – Леонид Борисович. Потому что Кирилла они как-то выпустили из виду, сначала думали, что он погиб вместе с командой, а потом поскорее ноги из Лебяжьего унесли, поскольку милиция все же это дело расследовать будет, шуму-то много… И если никто из бичей о Кирилле не расскажет, то о нем все забудут.

А бандиты поместили Леонида Борисовича в самое укромное место, в Саблинские пещеры, и держат его там, кормят даже изредка, чтобы не окочурился раньше времени. Отчего они сразу не вытрясли из него координаты? Может, ждут, пока шум утихнет, может, еще что-то задумали, над этим я свою голову ломать не стану.

– Дуся, что с тобой? – Моих ушей внезапно достиг встревоженный голос Родиона. – Ты уже минут сорок сидишь над пустой тарелкой и ни на что не реагируешь… На тебя так повлияло пребывание в морге? Может, валерианочки тебе налить?

– Морг? Какой морг? – очнулась я. – Ты о чем?

– Ты только не волнуйся, – участливо сказал Слон, – провалы в памяти, это бывает, организм так реагирует на стресс…

– Прекрати! – рассердилась я. – Прекрати разговаривать со мной таким тоном, как будто ты – доктор, а я – пациент психушки! Я что, похожа на ненормальную?

– Ну, если честно… – протянул он, – то есть чуть-чуть. Сидишь молча, уставившись в одну точку, все забываешь… Да если на то пошло, то какой нормальный человек по собственной воле согласится провести ночь в морге?

Мне пришлось срочно напомнить себе, что этот человек мне здорово помог и уступил свою постель, иначе Слон имел бы пустую тарелку на голове вместо шляпы. Он, со своей стороны, усовестился и даже предложил заварить чаю.

– Ты только, пожалуйста, не предлагай мне выпить лекарство и не смотри такими глазами, – начала я, осторожно подбирая слова, – а я обещаю не обливать тебя горячим чаем… Дело в том, что я, кажется, знаю, куда делся Леонид Борисович.

Я помолчала, обдумывая предстоящий разговор. Если рассказать ему про пещеру, то он спросит, как я там оказалась. Я отхлебнула горячего чаю, закашлялась, после чего отставила чашку и рассказала Родиону по прозвищу Слон обо всех своих вчерашних приключениях: о том, как меня украли из морга в виде тела, как потом решили окончательно сделать трупом, как мне буквально чудом удалось спастись, провалившись в пещеры, как я увидела там Леонида Борисовича, как потом встретила местного доброго самаритянина, который вывел меня наверх, об Амалии Львовне и об аварии, о звонке людям в черном и о драке их с Полукопченым, о том, как мы с Ирой навели их на мою квартиру, чтобы избавиться от Костяна с Лимоном.

Слон слушал не перебивая, перекатывая в руках стакан с остывшим чаем. Кое-что он и сам уже знал от Геши, так что время от времени согласно кивал головой.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спросила я осипшим голосом. – Ты мне не веришь?

– Да верю я… – с досадой ответил он. – Вот что: завтра с утра мне на работу надо, а ты сиди тихо, носу из квартиры не высовывай. Кириллу обо всем этом – ни слова, а то он помчится искать Леонида, чтобы все выяснить. Ты ведь в пещере то место не найдешь?

– Разумеется, нет! – Я пожала плечами. – Да я туда вообще больше ни ногой!

– Вот и умница, – он неожиданно погладил меня по голове, – а теперь давай спать, завтра все решим.

Выяснилось, что раскладушку мы сломали, так что я предложила Слону спать вместе на диване. Он не стал спорить, лег к стеночке и заснул. Мне же хотелось поговорить, но будить Слона было неудобно – еще подумает, что я к нему пристаю.

Я повертелась немного, а потом заснула, да так крепко, что не слышала, как он ушел.

Разбудило меня солнце, которое нахально заглядывало в окно и светило так, словно сейчас не конец сентября, а какой-нибудь апрель, и все хорошее еще впереди. Я со вкусом потянулась и ощутила, что прекрасно выспалась и замечательно себя чувствую. В комнате у Слона был относительный порядок, если не считать обломков раскладушки, аккуратно сложенных в углу. Было чисто, небось ремонт сам сделал, когда сюда въехал. И вообще, какой-то он положительный, что ли: к жизни относится слишком серьезно.

Тут я вспомнила, что жизнь ему убедительно доказала, что с ней нельзя шутить, причем рановато, когда он в юном возрасте круглым сиротой остался.

Да уж, вчерашние приключения плохо на меня повлияли – в том смысле, что я стала слишком много задумываться о всяких серьезных вещах.

На кухне хозяйничал Кирилл, выглядевший очень впечатляюще в старых тренировочных штанах с вытянутыми коленями и в тельняшке с оторванными рукавами.

– Привет! – удивился он. – Дак ты дома?

– А где мне быть-то? – не слишком любезно ответила я. – Теперь вот у вас жить буду!

– Да я не против! – Он пожал плечами. – Тебе сколько яиц жарить – два или три?

Из того, что Кирилл так спокойно примирился с моим присутствием в квартире, я сделала вывод, что дело это для него привычное, надо думать, у Слона часто ночуют какие-нибудь девицы. А что, парень симпатичный, опять же, хата своя, без родителей…

Стало как-то неприятно. Не то чтобы я стеснялась Кирилла, на него-то мне, в общем, плевать, может, больше никогда и не увидимся, но какой-то червячок точил душу.

Мы съели яичницу, а к чаю Кирилл разрезал буханку хлеба вдоль и положил на огромный кусок едва ли не полбанки варенья.

– От матери привез, – объяснил он, – малиновое… Возьми, говорит, от простуды хорошо…

Варенье и правда было отменное – душистое, ароматное, ягоды так и таяли во рту.

Кирилл обтер пот, выступивший на лице после чая с малиной, и тяжело вздохнул.

– Похмельем маешься? – полюбопытствовала я.

– Да ты что? – Он искренне удивился. – Разве ж от водки похмелье бывает? Дело не в этом… Я все про ребят думаю. Ведь ясно же, что дело нечисто! Узнать бы, во что Леонид Борисыч этот нас втравил, будь он неладен!

– Так он же пропал, – быстро сказала я, но Кирилл не заметил фальши в моем голосе.

– Не уверен я. – Кирилл упрямо наклонил голову. – Может, это он только от меня прячется? И вот что надумал я: нужно к нему на работу сходить!

– А ты знаешь, где он работает? В какой организации?

– Ну, конкретно организацию я тебе, конечно, не назову, знаю, что по морской связи, раз прокладкой кабеля они занимаются. А где эта контора размещается, я случайно выяснил. Послал меня один раз Димка Козырь встретиться с Леонидом, чтобы бумаги у него кое-какие насчет лоханки забрать – доверенность там, еще что-то. Ну, встретились мы возле «Медного всадника», я еще подумал, почему Леонид такое место назначил – туристов полно, не протолкнешься. Передал он мне все и пошел. А в меня как бес вселился – дай, думаю, прослежу, куда он направляется! Ну и проследил – такое здание большое, серое, прямо на площади, он туда и зашел. Потому и встречу возле «Всадника» назначил, чтобы быстренько выскочить в рабочее время. И вот я думаю, – Кирилл искательно поглядел мне в глаза, – если я туда пойду, то ничего хорошего не выйдет. Рост у меня, понимаешь, и комплекция впечатляющая, и вообще, рожа страшная, еще не пустят. Или Леониду сообщат, и он скроется. А вот если ты… Про тебя никто ничего не подумает – мало ли, идет женщина по делу или просто так…

– Доверяешь, значит… – усмехнулась я.

– А как же? – Он простодушно улыбнулся. – Ты ведь Родькина девушка, а он с дурой какой-нибудь или с заразой любовь крутить не станет. Он хороший мужик, Родька-то…

Вот так! Я, оказывается, Родькина девушка. И, стало быть, этому романтическому бугаю почти что родня. И посему обязана ему помогать. Но, с другой стороны, я по уши увязла в этом деле. И совесть призывает меня помочь несчастному Леониду Борисовичу, который томится в темной сырой пещере и надеется на меня, потому что больше ему надеяться не на кого.

Да, но Слон велел мне сидеть дома и носу не высовывать, потому что меня, возможно, ищут! А с чего это я стану его слушаться? С какого перепуга? Он мне никто и приказывать не имеет права!

– Ладно, – решительно сказала я Кириллу, – сейчас приведу себя в порядок и пойду. А ты пока нарисуй на бумажке, где это здание находится. И кстати… фамилия у этого типа есть? А то буду там орать, как в лесу: Леонид Борисыч!..

– Фамилия, само собой, имеется: Варшавский Леонид Борисович, – сказал Кирилл, подавая мне аккуратно разглаженную бумажку. – Вот я все тут написал.

Я слегка накрасилась, гладко заколола волосы и надела коротенькое драповое пальтишко, которое мать в свое время заставила меня купить, когда пыталась пристроить меня на работу, – дескать, в нем у меня относительно приличный и скромный вид. Во всяком случае, вид был малозаметный, а это неплохо для нынешней ситуации.

Кирюха оказался настолько предусмотрителен, что даже сунул мне немного денег – на всякий случай, сказал он, машину, к примеру, взять или еще что…

…Я подошла к огромному серому зданию на Исаакиевской площади и остановилась перед парадным входом.

Слева от высоченной двери с ярко начищенной медной ручкой имелись две таблички: одна – большая, внушительная, сверкающая черным мрамором и позолотой – с представительным названием «Омега-банк», и вторая, куда менее заметная, старая, замызганная – с труднопроизносимым сокращением «Морсвязьпроект».

Судя по всему, именно этот институт мне и был нужен.

Я толкнула огромную дверь, которая неожиданно легко распахнулась, пропустив меня в просторный светлый холл, оформленный в современном стиле и явно с участием хорошего дизайнера: светлый мозаичный пол, стены в яркой росписи, но самое заметное – свисающий с потолка необыкновенный светильник, напоминавший то ли гроздь сверкающих янтарных ягод, то ли какой-то инопланетный летательный аппарат.

Я так засмотрелась на это чудо современного дизайна, что не сразу заметила приближавшегося ко мне молодого человека в безупречном черном костюме и галстуке такого же удивительного янтарного цвета, как и плафоны светильника. Приблизившись ко мне, этот молодой человек вежливо, но твердо проговорил:

– Извините, вы к кому?

Оторвавшись от созерцания светильника, я повернулась к нему и спросила:

– Это «Морсвязьпроект»?

– Нет, – довольно сухо отозвался молодой человек, заметно утратив свои безукоризненные манеры. – Вам нужно зайти со двора.

Он оттеснил меня к двери и разве что пинками не выгнал из роскошного холла. Я обошла здание, вошла в темную арку и оказалась во дворе, где стояли помойные баки, ржавел доисторический горбатый «Запорожец» и куда выходило еще несколько дверей.

Над одной из них была криво приколочена самодельная вывеска с уже знакомой мне надписью «Морсвязьприбор».

Я толкнула эту дверь и не без труда проникла внутрь.

Здесь не было ни просторного банковского холла, ни дизайнерских изысков. Стены были когда-то давно выкрашены неприхотливой зеленой масляной краской, причем она здорово выцвела, так что ее былой цвет угадывался с трудом. Прямо от двери вела наверх узкая лестница, у основания которой сидела на шаткой табуретке сухонькая старушка в круглых очках и толстой вязаной кофте. В руках она держала спицы с недовязанным носком.

– Дверь закрывай, дочка! – проговорила старушка, зябко поежившись. – Дует же!

– Извините, – пробормотала я, поплотнее захлопывая дверь. – «Морсвязьприбор» – это здесь?

– Теперь здесь, – вздохнула старушка, опустив глаза к вязанью, и принялась вполголоса отсчитывать петли. Потом она взглянула на меня: – Раньше-то с площади вход был, как положено, светло, просторно, и для меня будка стояла, теплая, все честь по чести! А потом ту сторону всю банку продали, а институт тут, со двора приютился… а меня на самый сквозняк посадили, так что все время болею… то кашель, то поясницу прихватит…

Вахтерша в доказательство своих слов потерла поясницу, потом внезапно уставилась на меня строгим начальственным взглядом и сурово потребовала:

– Пропуск предъяви! В развернутом виде!

– У меня нет пропуска, – честно призналась я. – Мне бы вашего сотрудника одного найти…

– А кого? – живо заинтересовалась старушка, снова утратив служебную суровость. – Я тут сорок лет работаю, всех знаю… все передо мной каждый день проходят… в развернутом виде!

– Варшавского Леонида Борисовича, – проговорила я, сделав вид, что сверилась с запиской.

– Четыре изнаночных, одна лицевая… – задумчиво произнесла вахтерша, двигая спицами, и снова взглянула на меня. – Леонида, значит, Борисовича? Так ведь нету его… уже третий день нету… или четвертый? – Она задумчиво пожевала губами. – Болеет, наверно… и то – такие у нас сейчас сквозняки! То кашель, то поясница… – Она опять зябко передернула плечами.

– Что же, выходит, я зря к нему через весь город ехала? – проговорила я со вздохом. – Меня начальник к нему послал, бумажку одну получить… как же я ни с чем вернусь?

Отсутствие Леонида Борисовича вроде бы подтверждало мою версию: наверняка это именно тот человек, которого я видела в пещерах… но проверить все же не мешало.

– Предписание! – воскликнула вахтерша с прежней строгостью.

Я хотела было что-то ответить, но в это время дверь за моей спиной шумно распахнулась, и в помещение торопливо вошли три тетки предпенсионного возраста. Вид у них был какой-то безнадежно выцветший и устарелый.

– Опаздываете, девчонки! – проговорила вахтерша с напускной строгостью, мгновенно забыв обо мне. – Что так поздно-то?

– Ой, Марья Никитична, а мы вам шерсть принесли! – защебетала одна из «девчонок» с преувеличенным энтузиазмом. – Хорошая такая шерсть, один раз всего распущена… и цвет такой приятный, немаркий…

Вахтерша чрезвычайно оживилась.

Я же, воспользовавшись удобным моментом, взбежала по лестнице на второй этаж и юркнула в полуоткрытую дверь.

И оказалась в длинном полутемном коридоре, уходившем в бесконечную даль. В нем имелись многочисленные белые двери. Некоторые из них время от времени открывались, выпуская бледных сутулых сотрудников с папками или тубусами в руках. Пробежав несколько шагов по коридору, сотрудники скрывались за другой дверью.

Увидев, как из ближайшей двери выскочил очередной бледный человек, прижимая к груди свернутый в рулон чертеж, я схватила его за локоть и спросила:

– Где я могу найти Леонида Борисовича Варшавского?

Сотрудник института испуганно взглянул на меня и едва слышно пробормотал:

– В техническом архиве…

– А где это?

– Комната четыреста двенадцать. – И в ту же секунду он неожиданно ловко выдернул у меня руку и юркнул в ближайшую дверь.

Я снова огляделась.

На каждой из дверей в бесконечном коридоре имелась эмалированная табличка с трехзначным номером – по одной стороне коридора шли четные номера, по другой – нечетные. Напротив меня находилась комната под номером двести сорок шесть, так что до нужного помещения предстояло миновать без малого двести дверей. Я вздохнула и двинулась в нужном направлении.

Вдруг одна из дверей на нечетной стороне коридора распахнулась, и в коридор выкатилась тележка, которую толкала круглая улыбчивая тетка в грязно-белом халате и таком же колпаке.

Тележка распространяла довольно аппетитный запах свежей сдобной выпечки.

– Пи-рож-ки! – нараспев выкрикнула тетка, двигаясь по коридору в одном со мной направлении. – С капустой! С картошкой! С творогом! С курагом!.. тьфу… с курагой! С творогой!..

Разом распахнулись все двери, и коридор наполнился толпами голодных сотрудников, которые устремились к вожделенной тележке, размахивая мятыми десятками. Я отступила к стене, чтобы они ненароком меня не затоптали.

– Три с курагой! – доносилось из толпы. – Четыре с картошкой! А с творогом что, уже кончились?

Вдруг среди этой возбужденной толпы мелькнуло знакомое лицо. Квадратные доисторические очки, бесцветные волосы, собранные на затылке в жидкий пучок…

Я попыталась приглядеться… но лицо уже скрылось среди десятков таких же бледных невыразительных физиономий.

Вроде бы это была Амалия Львовна, унылая дама, с которой я познакомилась возле Саблинских пещер… впрочем, ни в чем нельзя быть уверенной – здешние сотрудники все на одно лицо, словно их изготовили по одному трафарету… И к тому же, откуда бы ей тут взяться? Нет, мне показалось – мало ли на свете таких мымр… Хотя таких, как моя случайная знакомая, как раз мало – уж очень она допотопная, просто раритет, как пишущая машинка «Ундервуд»!

Я осторожно, вдоль стеночки, протиснулась мимо голодных сотрудников, облепивших тележку с пирожками, и продолжила свое путешествие по коридору.

Неожиданно одна из дверей распахнулась, и мне навстречу выскочил низенький лысый человечек с возбужденно выпученными глазами.

– Почему вы не на собрании? – воскликнул он, ткнув в меня пальцем. – Вот из-за таких, как вы, из-за людей, лишенных твердой, принципиальной позиции…

– Вы меня с кем-то перепутали, – пробормотала я, осторожно обходя этого странного человека.

– Именно из-за таких, как вы… – закричал нервный тип мне в спину.

Я прибавила шагу и так и не узнала, в чем же заключалась моя вина.

Номера на дверях росли, они уже перевалили за триста. При этом в коридоре становилось все более темно, пыльно и безлюдно. Если в начале пути то и дело попадались спешившие куда-то сотрудники, то теперь они встречались все реже, да и те, кто случайно выглядывал из дверей, казались какими-то испуганными и поскорее прятались обратно, едва завидев меня.

Наконец, я прошла мимо комнаты под номером четыреста и почувствовала, что мое путешествие по коридору подходит к концу. Вдруг передо мной появилась полусогнутая фигура со шваброй в руках.

Взглянув из-под насупленных бровей, уборщица пробубнила:

– Ходют и ходют, а чего ходют, сами не знают… ты на меня так не смотри, я тебя не боюсь! Я тут никого не боюсь!

– А почему меня кто-то должен бояться? – спросила я, заинтригованная боязливым поведением здешних обитателей.

– Так известно почему: в этом конце те работают, кому уже на пенсию пора. А на эту пенсию, как на нее проживешь? Вот они и сидят тихонько, чтоб никто не заметил, и всяких проверок пугаются… а ты не эта… не с проверкой сюда пришла?

– Да нет, мне в четыреста двенадцатую комнату надо, бумаги кое-какие посмотреть…

– А, ну так это ты почти дошла. Вот она, четыреста двенадцатая!

Действительно, в нескольких шагах от меня виднелась дверь с долгожданным номером. Кроме этого номера, на двери красовалась выцветшая от времени табличка: «Архив технической документации».

Я огляделась по сторонам и открыла дверь архива.

Передо мной оказалась очень большая комната, плотно заставленная бесконечными стеллажами с самыми разными папками. Папки были средних размеров, большие и просто огромные, папки были картонные, с матерчатыми завязками вроде ботиночных шнурков, более современные пластиковые и вовсе допотопные – с хитрыми металлическими застежками. Были папки толстые, распухшие от обилия бумаг, и совсем тоненькие.

Найти что-нибудь в этом безбрежном море бумаг было бы явно невозможно, да я и не ставила перед собой такой задачи, хотела только узнать, здесь ли работал загадочный Леонид Борисович.

Я наугад вытащила с полки одну из этих папок, открыла ее и тут же громко чихнула от многолетней пыли. Видно, эту папку до меня лет двадцать никто не открывал.

– Кто здесь? – донесся из-за стеллажа тонкий испуганный голос. – Амалия, это вы?

Опять Амалия! Да она меня просто преследует!

Я осторожно поставила папку обратно на полку и двинулась на голос.

Обойдя стеллаж, я увидела кое-как втиснутый за ним обшарпанный канцелярский стол (назвать его офисным не поворачивался язык, до того он был старый и нелепый). За этим столом сидела бледная особа лет шестидесяти с перекошенным от страха лицом. Особа эта идеально подходила под популярное определение «канцелярская крыса» – серенькие жидкие волосики, остренький крысиный носик, детский костюмчик мышиного цвета… правда, крысы обычно бывают наглыми и агрессивными, а эта выглядела робкой и забитой. Глядя на меня снизу вверх, она испуганно перекладывала на своем столе какие-то бумажки.

Вспомнив слова разговорчивой уборщицы, я придала себе грозный и решительный вид и проговорила убедительным начальственным тоном:

– Контрольно-ревизионное управление. Инспектор Грызунова. Плановая проверка!

Канцелярская крыса побледнела еще сильнее (если, конечно, это было возможно), затряслась и принялась перекладывать свои бумажки с удвоенной скоростью. Видимо, она хотела этим доказать свое служебное рвение или просто таким способом успокаивала нервы.

– Я ни… ничего не знаю! – пискнула несчастная женщина.

Даже стало ее немножко жалко, но нужно было играть свою роль, и я строго осведомилась:

– А где ваш начальник?

– Леонида Борисовича нет уже четвертый день… наверное, он заболел… домашний телефон тоже не отвечает…

– Очень своевременно он заболел! – произнесла я тоном сурового следователя из милицейского сериала. – Как раз перед проверкой! Очень подозрительно!..

Неожиданно на щеках канцелярской крысы выступили неровные красные пятна. Она приподнялась из-за своего стола и горячо, взволнованно выпалила:

– Как вы можете так говорить?! Леонид Борисович – замечательный, кристально честный человек! И прекрасный руководитель! Под его чутким руководством наш отдел достиг необыкновенных результатов! У нас не пропала и не пострадала ни одна единица хранения! Мы своевременно проводим плановые инвентаризации!

Так-так, похоже, этого Леонида Борисовича здесь просто на руках носят… Я сосредоточилась, вспомнила подходящие к случаю выражения и сурово произнесла голосом своей мамочки, когда она в очередной раз принимается читать мне нотацию:

– Не надо меня агитировать! Я сама разберусь, кто прав и кто виноват! А как у вас с использованием подотчетных средств?

Я даже сама удивилась, откуда я знаю такие выражения. Пожалуй, последняя фраза была лишней: какие тут, в архиве, могли быть средства? Однако моя несчастная собеседница при этих словах еще больше разволновалась, снова побледнела, схватилась за сердце и дрожащим голосом воскликнула:

– Клевета! Это все бессовестная клевета его недоброжелателей! С этими командировками все было в полном порядке! Я их сама оформляла, вы можете убедиться – каждая бумажка на месте! – И с этими словами она протянула мне какую-то книгу в картонном переплете, на обложке которой было аккуратно выведено округлым школьным почерком: «Журнал учета командировок».

Крыска развернула передо мной журнал учета и ткнула сухим тонким пальчиком в какую-то страницу:

– Вот, видите? Все в полном порядке!

Я ничего не понимаю ни в командировках, ни в журналах учета, но, чтобы не выйти из роли, сделала вид, что внимательно разглядываю развернутую передо мной тетрадь. И действительно разглядела какие-то билеты, квитанции… в глаза мне бросилась фамилия командированного – Варшавский, и знакомое название – Лебяжье.

Я насторожилась.

– Это что – командировка в Лебяжье? – проговорила я прежним строгим голосом. – Это поселок на берегу Финского залива? Что там делал Леонид Борисович? Какое отношение этот поселок имеет к архивным документам?

– Он проверял на месте наличие инженерных коммуникаций, упомянутых в архивных документах, – с готовностью сообщила мне собеседница. – Леонид Борисович необыкновенно ответственный человек… он крайне щепетильно относится к своим обязанностям! Другой на его месте не стал бы проверять каждый документ, но он не таков, он лично вдается в каждую деталь…

– Ясно, – пробормотала я. – Позвольте-ка… я ознакомлюсь с этими документами… где у вас можно расположиться?

– Пожалуйста, вон там… – Женщина крайне неохотно выпустила из рук журнал учета командировок и показала мне в закуток за следующим стеллажом. Заглянув туда, я увидела еще один обшарпанный стол. Вообще этот архив представлял собой самый настоящий лабиринт, где можно было бы при желании спрятать все, что угодно… или кого угодно. Наверное, здесь хорошо играть в прятки. Правда, трудно представить здешних сотрудников за этой игрой… Я едва сдержала улыбку, напустила на себя еще бо́льшую суровость и направилась к свободному столу, сжимая под мышкой журнал командировок.

Собственно, я не знала, что хотела там найти. Стоило, конечно, проверить, в какие дни Леонид Борисович ездил в Лебяжье, и сравнить эти даты с рассказом Кирилла, Родиного соседа. Кроме того, меня чрезвычайно заинтересовало то, что здешняя запуганная сотрудница, услышав посторонний чих, назвала меня Амалией. Неужели в этом техническом архиве все же работает моя знакомая – Амалия Львовна? Значит, мне не померещилось ее лицо в толпе сотрудников института… Если это действительно она, то не многовато ли в этом странном деле совпадений?

Я уселась за стол, раскрыла перед собой журнал учета командировок и только хотела приступить к его изучению, как громко хлопнула входная дверь архива.

Я осторожно раздвинула папки на ближнем стеллаже и выглянула в образовавшийся просвет, как в амбразуру. В дверях архива действительно стояла та самая тетка в доисторических очках и с большими странностями, дома у которой я пила чай с печеньем. Вот еще не хватало встречи!

– Амалия Львовна, где вы постоянно ходите? – подала голос канцелярская крыска. Но на этот раз голос ее был не робким и запуганным, а неприязненным и враждебным. – Пока вы пропадаете неизвестно где… между прочим, в рабочее время… другим приходится за вас отдуваться! Между прочим, пока вас не было…

Так и есть, бедную Амалию и здесь притесняют. Говорила же она мне, что ее обижают сослуживцы, начальник ею пренебрегает и дает самую сложную работу. Хотя что тут сложного, в этом архиве? Пыль с папок ее заставляют вытирать, что ли? Пылесос бы купили…

Видимо, крыска хотела сообщить Амалии о моем появлении, но та совершенно не хотела ее слушать.

– Кто вы такая, чтобы читать мне нотации?! – выпалила Амалия. – Вы, Анна Ивановна, мне не начальник! В отсутствие Леонида Борисовича…

– Вот-вот! – вскинулась крыска. – Вы считаете, что в отсутствие Леонида Борисовича можно забыть о трудовой дисциплине? Так вот, имейте в виду – ее никто не отменял, и, если меня спросят, я не стану молчать! Так и знайте!

– Да кто вас спросит?! – огрызнулась Амалия Львовна. – Кому вы нужны?!

– Да уж спросят! – воскликнула крыска и украдкой покосилась в сторону моего убежища, как бы приглашая меня в свидетели. – И если спросят, я отвечу!

– Да отвечайте, что хотите! – отмахнулась от нее Амалия, явно теряя интерес к предмету ссоры. – А лучше пойдите купите пирожков, пока они не закончились!..

– Что – пирожки развозят? – всполошилась крыска. – Что же вы сразу не сказали? И с курагой есть?

– Пока есть, – хмыкнула Амалия.

– Они же кончатся!.. – И с этими словами, забыв о недавней ссоре и о моем присутствии, канцелярская крыска пулей вылетела из архива.

Амалия Львовна, едва за ее сослуживицей захлопнулась дверь, пошла к одному из стеллажей, как на беду – к тому самому, за которым пряталась я. Я как можно быстрее задвинула свою амбразуру: не хотелось попадаться ей на глаза, после нашей встречи в пещерах и долгого разговора Амалия вряд ли поверит в «инспектора Грызунову»… И вообще, сегодня Амалия напоминала забитую тетку с тараканами в голове только внешне. Эта Амалия не болтала ерунду, не жаловалась на сослуживцев – ишь, как отбрила крысу Анну Ивановну! А говорила, что та ее всячески обижает. Да кто эту Амалию обидит, тот трех дней не проживет! Что-то мне подсказывает, что и соседей по коммуналке она вовсе не так уж сильно боится! Как-то все это странно, зачем же ей понадобилось притворяться такой дурой? Впрочем, во всем этом деле вообще много странного…

Не успела Амалия Львовна подойти к стеллажу, как зазвонил ее мобильный. Точнее, конечно, не зазвонил, а выдал первые такты сороковой симфонии Моцарта. Говорят, по мелодии мобильного можно многое сказать о характере хозяина, но мне было не до подобных глубокомысленных рассуждений. Я сидела тихо, как мышка, и даже затаила дыхание, чтобы остаться незамеченной.

Амалия поднесла телефон к уху и проговорила едва слышным, полным сдержанного страдания голосом:

– Да… да, это я… да… я чувствую себя ужасно… сердцебиение, одышка, постоянная слабость… да, она говорила про астенический синдром и тахикардию… да, я сдала кровь на биохимию… уколы? Нет, пока не сделала… хорошо, если я смогу дойти до поликлиники… хорошо, непременно перезвоню…

Отключившись, она взяла с полки какой-то документ, некоторое время шелестела страницами, положила документ на прежнее место, затем снова достала телефон, набрала какой-то номер и, едва дождавшись ответа, снова заговорила.

Я даже вздрогнула – настолько изменился ее голос. Казалось, она превратилась в совершенно другого человека. Никаких страданий, никакого астенического синдрома, никакой одышки! Амалия говорила резким, решительным голосом.

– Да, это я! Если я звоню – значит, для этого имеются достаточно веские причины! Да, достаточно веские! И незачем так со мной разговаривать! И нечего повышать на меня голос! Вы теряете время, а оно очень дорого! Да, именно поэтому я и звоню… там планируются срочные работы, прокладка инженерных коммуникаций! Да, именно там, в том самом месте! Возле Лебяжьего! Пока я еще могу употребить свое влияние, могу немного притормозить начало работ, но мои возможности небезграничны! Еще несколько дней – и время будет упущено! Имейте в виду – все может сорваться из-за вашей медлительности! Да, это все! – и она отключила телефон.

Я только глазами хлопала.

Ну и Амалия! Вот уж от кого не ожидала такой прыти! Выходит, эта старая дева, эта бесцветная особа с целым букетом болезней вовсе не так невинна и безобидна, как это кажется с первого взгляда! Она прекрасно осведомлена о темных делишках, творящихся возле поселка Лебяжье, и связана с какими-то темными личностями, которые этими делами заправляют… А если прибавить к этому то, что накануне она вертелась возле Саблинских пещер, где томится в заключении Леонид Борисович…

Удивительное превращение Амалии так меня заинтересовало, что я снова немного раздвинула папки, чтобы приглядеться к ней свежим взглядом. И сделала я это очень своевременно.

Закончив разговор, Амалия Львовна снова меня удивила: она достала из ящика стола косметичку, вынула из нее тюбик помады, тени, небольшое зеркальце и долгим внимательным взглядом изучила свое лицо. Вот уж от кого я не ожидала интереса к собственной внешности! Правда, интерес этот был довольно странный, весьма специфический. Вместо того чтобы поправить жидкие волосы, нанести немного яркой помады на свои бесцветные губы и оживить тоном бледные щеки, Амалия провела по губам помадой мертвенного сизо-серого цвета, отчего ее губы приобрели совсем уж покойницкий вид. Затем она мазнула под глазами тусклым тоном, усилив впечатление вконец изможденного лица. В общем, она навела макияж вроде того, какой делали мне перед отправкой в морг. В итоге она стала еще страшнее, чем была.

Оглядев себя еще раз в зеркале и, видимо, удовлетворившись достигнутым эффектом, она убрала косметичку в стол, облачилась в длинную бесформенную вязаную хламиду – не то кофту, не то пальто – и направилась к выходу из архива, нарочито сутулясь и шаркая стоптанными туфлями.

Окончательно заинтригованная, я немного выждала и двинулась следом за ней.

Выскользнув в коридор, я увидела вдалеке ее удаляющуюся фигуру.

Я шла, держась в тени и стараясь не потерять из виду жидкий хвост бесцветных волос и сутулую спину в бурой, вытянутой на локтях кофте. Сначала это было нетрудно, поскольку коридор был совершенно пуст, но по мере приближения ко входу в контору вокруг замелькали озабоченные сотрудники, так что мне пришлось утроить внимание, чтобы не упустить свой «объект».

Судя по всему, Амалия шла к выходу.

Действительно, через десять минут она спустилась по лестнице и подошла к посту вахтерши, которая привычно двигала спицами, считая лицевые и изнаночные петли.

Выскользнув на лестницу следом за Амалией, я почувствовала себя чересчур заметной, несмотря на скромное пальтецо. Ведь я уже выяснила, что с этой Амалией нужно держать ухо востро, она явно не та, за которую пытается себя выдать. Если она сейчас увидит меня – вся слежка пропадет впустую, к тому же Амалия, безусловно, вспомнит нашу вчерашнюю встречу, и к чему это приведет, можно только догадываться… Я никак не сумею объяснить свое присутствие здесь.

Очень мне не понравился ее тон в разговоре по телефону. Нагло так разговаривала, с напором! Хотя, несомненно, она блефовала, поскольку даже мне ясно, что она – такая же архивная крыса, как и Анна Ивановна, и ровным счетом ничего не решает. Больше того, и работы никакие в Лебяжьем никто проводить не собирается, это Амалия врет, чтобы придать вес своей персоне. Однако как-то она сумела заинтересовать бандитов, раз они прислушиваются к ее словам. Пока прислушиваются. На что она рассчитывает, интересно знать?

В общем, мне надо быть очень осторожной.

Короче, я поспешно огляделась в поисках временного укрытия и не нашла поблизости ничего, кроме прислоненного к стене выцветшего деревянного стенда.

Юркнув за этот стенд, я замерла, прислушиваясь к происходящему внизу.

С той стороны, где я спряталась, на стенд были наклеены крупные цветные фотографии под общим заголовком «Лучшие люди нашего института». Я поняла, что это «доска почета» советских времен. Прямо напротив моего лица красовалась фотография, которая показалась мне знакомой. Приглядевшись к ней, я поняла, что это снимок человека, которого я накануне видела в Саблинских пещерах, Леонид Борисович Варшавский. Только на этой фотографии он был лет на пятнадцать моложе, заметно худее и волос на голове росло побольше. Что и требовалось доказать. Впрочем, я и не сомневалась.

В это время снизу донесся строгий голос вахтерши:

– Пропуск! В развернутом виде!

Я выглянула в дырочку и увидела Амалию, остановившуюся перед старушкой со спицами. Она пошарила по карманам кофты и ничего не нашла, видно, забыла пропуск в архиве. Только было я расстроилась, что придется тащиться обратно, как Амалия снова меня удивила. Уставившись на вахтершу пристальным немигающим взглядом, Амалия Львовна странным тягучим голосом проговорила:

– Девяносто восемь, девяносто девять, сто! Венесуэла!

Старушка отвернулась, словно совершенно утратила интерес к своей работе, и замелькала спицами, озабоченно приговаривая:

– Четыре изнаночных, одна лицевая…

Амалия Львовна спокойно прошла мимо нее и скрылась за входной дверью.

Я торопливо выскочила из-за доски почета, сбежала по ступенькам и подошла к вахтерше.

– Пропуск! – сурово проговорила та, отложив свое вязание. – В развернутом виде!

– У меня нету… – забормотала я. – Я из другой организации… к вашему сотруднику Варшавскому приходила…

– Тогда должен быть временный пропуск! – не сдавалась старуха. – А если нету, как ты сюда вошла? – И она потянулась к трубке телефона, явно собираясь вызвать свое охранное начальство.

Время неумолимо убегало, Амалия Львовна могла скрыться в неизвестном направлении. Вспомнив о ней, я от безысходности решилась на совершенно бессмысленный поступок: уставилась на вахтершу пристальным взглядом, проговорила таким же тягучим бесцветным голосом, каким до этого говорила Амалия:

– Девяносто восемь, девяносто девять, сто… Аргентина!

– Чего?! – изумленно переспросила вахтерша, глядя на меня поверх очков. – Что с тобой, девонька? Ты, никак, припадочная?

Ну, конечно, как и следовало ожидать, эта ерунда не подействовала… сейчас бабка вызовет своего начальника, мне устроят головомойку… ничего страшного, конечно, но Амалия скроется с концами…

И тут у меня в голове что-то щелкнуло, и я вспомнила ее тусклый голос. Не Аргентина! Не Аргентина, а Венесуэла! Черт! Все моя дурацкая память! Вечно я все путаю! Цифры хорошо запоминаю, а вот слова…

Я вновь вытаращила глаза на вахтершу и протянула:

– Девяносто восемь, девяносто девять, сто! Венесуэла!

И тут с вахтершей произошло что-то удивительное.

Она словно бы разом забыла о моем существовании, как будто вообще перестала меня видеть. Уставившись в свое вязание, она замелькала спицами, приговаривая:

– Четыре лицевых, две изнаночных… опять четыре лицевых…

Я облегченно вздохнула и выскочила на площадь.

В самый нужный момент, чтобы успеть увидеть, как Амалия садится в подъехавший к остановке автобус.

Я бросилась следом, но двери автобуса захлопнулись, и он отъехал прочь.

Тут мне очень пригодились деньги Кирилла.

Я подскочила к краю тротуара, замахала руками, и почти сразу рядом затормозила чистенькая бежевая «пятерка». За рулем сидел усатый толстяк кавказского типа.

Обычно я к кавказцам не сажусь, опасаюсь, но тут времени на раздумья не было, и я плюхнулась на переднее сиденье.

– За тем автобусом! – бросила я, повернувшись к водителю.

– Муж? – спросил толстяк, выжимая сцепление. – Гуляет?

Затем он скользнул взглядом по моей руке, не увидел кольца и взглянул вопросительно.

– Жених! – отозвалась я неохотно, всем лицом выразив страдания ревности.

– Нэхорошо! – удовлетворился кавказец и прибавил газу.

Через минуту он снова скосил на меня глаза и спросил:

– У тэбя брат есть? Отэц есть? Брат, отэц должны за твою честь вступиться! Ты нэ должна сама за ним ходить!

– Нет, брата нет, – честно призналась я и добавила для полноты картины: – А отец – инвалид…

– Нэхорошо! – сочувственно вздохнул кавказец и снова сосредоточился на дороге.

Следом за автобусом мы проехали по Вознесенскому проспекту, пересекли Фонтанку, выехали на Измайловский. На каждой остановке кто-то входил в автобус, кто-то выходил, но Амалии Львовны не было видно. Наконец, неподалеку от Обводного канала я увидела, как из автобуса появилась знакомая сутулая фигура. Оглядевшись по сторонам, Амалия свернула в одну из Красноармейских улиц.

– Стой, дяденька! – выпалила я, протягивая водителю деньги. – Приехали!

– Как приехали?! – удивленно переспросил тот. – А гдэ же твой жэних?

– Вон! – необдуманно ответила я, показав на Амалию.

– Тьфу, шайтан! – лицо кавказца неприязненно скривилось. – Я думал, ты хороший дэвушка, а ты… тьфу!

Моя репутация в глазах труженика Востока окончательно рухнула, но было не до того. Я выскочила из машины, перебежала свободное пространство и скрылась за газетным ларьком, следя из этого укрытия за Амалией Львовной.

И сделала это очень своевременно, потому что Амалия неожиданно остановилась, обернулась и внимательно оглядела улицу. То ли она почувствовала спиной мой взгляд, то ли просто принимала обычные меры предосторожности, но лишь после этой короткой разведки она двинулась дальше.

Я последовала за ней перебежками – от ларька к ларьку, от дерева к дереву.

Амалия миновала огороженный забором ремонтирующийся дом, станцию техобслуживания, размещенную, судя по всему, в бывшем дровяном сарае, круглосуточный магазин и, наконец, свернула под арку и вошла в какой-то двор.

Я заглянула в арку как раз вовремя, чтобы увидеть, как за ней со скрипом захлопнулась входная дверь в дальнем углу двора. Выждав несколько секунд, я вошла во двор и пересекла его по диагонали, не успев испугаться двух лохматых бродячих псов, которые пытались делить кость, найденную на пятачке возле помойного бака.

Подойдя к разбухшей, покрытой облупившейся краской двери, я на мгновение задержалась: дверь была очень скрипучая, и, открыв ее, я выдала бы себя Амалии… Зрение у нее и правда плохое, без очков она ничего не видит, в этом у меня был случай убедиться, а вот со слухом, да и со всеми остальными органами чувств – все в порядке. И голова работает – ишь, какую авантюру удумала!

Но тут мне снова повезло: злополучная дверь со страшным скрипом распахнулась, выпустив тщедушного мужичка в старом тренировочном костюме, с помойным ведром в руке и с унынием во взоре. Судя по этому унылому выражению лица, суровая супруга впрягла его в домашнее хозяйство.

Увидев меня, мужичок оживился, придержал дверь и хотел было завести разговор:

– А вы, девушка, к кому? Вы не в десятую квартиру?

Я проскользнула мимо него, уклонившись от беседы, и устремилась вверх по лестнице.

Это был самый настоящий черный ход, каких еще немало осталось в старых районах Питера, – крутая грязная лестница, основательно обжитая кошками, жильцы используют подобные лестницы в основном для различных хозяйственных целей. Запах на ней стоял такой, что я постаралась задержать дыхание и пожалела, что вместо сумочки не ношу с собой противогаз.

Восхождение по этой лестнице вполне можно было отнести к разряду экстремального спорта, не хуже альпинизма или занятий спелеологией. Кроме учета крутизны ступеней и стараний уклониться от вдыхания мерзкого запаха, приходилось идти совершенно бесшумно, с соблюдением всех принципов конспирации, чтобы не выдать себя Амалии.

В очередной раз я подивилась силе и выносливости этой женщины: я поднялась только до пятого этажа и уже еле волочила ноги, она же, судя по долетавшим до меня звукам, бодро топала где-то значительно выше. А с виду – бледная немочь, ходячая покойница, неизвестно, в чем душа держится…

Я немного передохнула и с новыми силами продолжила трудное восхождение.

На уровне шестого этажа мне пришлось перешагнуть через пеструю кошку, которая вольготно расположилась на ступеньках, умывая четырех котят. Кошка взглянула на меня с возмущением – мол, ходят здесь всякие! – но, к счастью, не подняла шума.

Как раз в это время где-то на самом верху заскрипели ступеньки и хлопнула дверь.

Я на секунду задержалась и снова бросилась вперед.

Поднявшись на площадку седьмого этажа, я увидела узенькую деревянную лестницу, поднимавшуюся к чердачной двери. Судя по услышанным мною звукам, именно за ней только что скрылась Амалия Львовна. Я полезла по лестнице наверх, понимая, что сильно рискую: Амалия может услышать скрип деревянных ступенек и подкараулить меня за дверью чердака. Судя по ее удивительным превращениям, она вовсе не такая хлипкая особа, какой кажется на первый взгляд, и если она столкнет меня с чердака, то лететь мне до самого низа – потом костей не соберешь…

С другой стороны, очень хотелось довести начатое дело до конца, и еще, честно говоря, меня разбирало любопытство: хотелось выяснить, что же такое прячет Амалия на этом чердаке?.. Опять же, Кирюше нужно что-то рассказать – он-то ждет меня с надеждой! И еще перед Слоном хочется показаться не взбалмошной идиоткой, а решительной и смелой девушкой. Меня не оставляет мысль, что Слон Родион мне не поверил. Или поверил, но не придал большого значения моему рассказу. А спорить не стал, потому что ему спать хотелось. Так что мы сами во всем разберемся и поднесем ему разгадку на блюдечке! А если понадобится грубая мужская сила, то Кирюха – в моем полном распоряжении, ему только повод дай кому-нибудь морду набить.

Короче говоря, я вскарабкалась по лесенке, стараясь по возможности не скрипеть, и уставилась на чердачную дверь.

Как и следовало ожидать, дверь эта была заперта, причем на самый обычный висячий замок. Кажется, раньше такие замки называли амбарными. Он был старым и ржавым. Но как бы его ни называли и каким бы старым он ни выглядел, мне такой замок не открыть. Опыта нет и квалификации взломщика – тоже.

Я вздохнула и хотела было уже спуститься обратно, как вдруг в голове шевельнулась довольно простая мысль.

Ведь Амалия Львовна только что проникла на чердак через эту самую дверь. А если так – то кто же запер ее за ней? Ведь висячий замок, в отличие от обычного квартирного, сам собой не захлопывается и на дверь не вешается!

А если так, то в чем же секрет?

Я еще несколько секунд тупо смотрела на загадочную дверь, надеясь, что она, так или иначе, выдаст мне свою тайну.

И это действительно произошло.

Приглядевшись к двери, я заметила, что в отличие от замка, который выглядел таким ржавым и заскорузлым, словно провисел здесь лет пятьдесят без употребления, петли с другой стороны двери, а особенно шурупы, которыми эти петли крепились, были новенькими и блестящими, будто только что из магазина.

Еще толком не разобравшись, в чем дело, я осторожно потрогала одну из петель… и она легко отошла от дверного косяка. Петли не были к нему привинчены, а только прижимались для вида!

То есть передо мной была видимость запертой двери, которая должна была отпугивать посторонних. А тому, кто знал секрет, открыть ее ничего не стоило.

Я тихонько отогнула петли и, стараясь не скрипеть, потянула дверь на себя. Дверь легко подалась, и я опасливо заглянула в проем, ожидая любой неожиданности.

Однако мне повезло: там никто меня не подкарауливал.

Я увидела просторное полутемное помещение, уходившее куда-то вдаль.

Тут и там с потолочных балок свисали какие-то веревки и полотнища. Пол был завален многолетним мусором и покрыт таким толстым слоем пыли, что нога в нем утонула бы по щиколотку.

И в этом слое пыли была протоптана дорожка, ведущая в дальний конец чердака.

Я пробралась внутрь, осторожно притворила за собой дверь и прислушалась.

Издалека, с той стороны, куда вела протоптанная в пыли тропинка, доносились какие-то невнятные звуки – что-то вроде приглушенных голосов, и еще какой-то глухой рокот, отдаленно напоминающий шум морского прибоя. Но не такой, как храп Кирилла.

Выбора у меня не было, и я тихонько двинулась в направлении этих звуков по протоптанной дорожке.

Свет на чердак поступал очень скупо, через маленькие слуховые окошки, к тому же стекла их были до того запыленными, что через них практически ничего не было видно. Поэтому мне приходилось пробираться вперед буквально ощупью. Я рисковала провалиться в какую-нибудь дыру и в лучшем случае сломать себе ногу.

Тем не менее я постепенно приближалась к источнику звуков, хотя все еще не могла определить их природу.

Наконец, когда я почти дошла до противоположного конца чердака, мне удалось разглядеть впереди знакомый женский силуэт в бурой вязаной кофте.

Амалия Львовна стояла перед очередным слуховым окном.

Но это было не совсем окно, скорее маленькая дверка, выходившая на крышу. Поскольку эта дверка была широко открыта, сквозь нее свободно проникал свет. По этой причине Амалия была хорошо видна, но сама она щурилась, привыкая к яркому свету после полутьмы чердака.

И еще: именно через эту открытую дверку проникал на чердак тот странный рокот, который я услышала от самой входной двери.

Засмотревшись на Амалию, я неловко ступила, и под моей ногой с громким треском подломилась полусгнившая доска. Тут же, испуганный этим треском, с наклонной балки, громко хлопая крыльями, сорвался голубь и полетел к свету.

– Кто здесь? – встрепенулась Амалия, повернувшись в мою сторону. Определенно, со слухом у нее все в порядке.

Я едва успела спрятаться за поддерживающий кровлю столб.

Амалия, увидев голубя, очевидно, успокоилась, раздраженно пробормотав:

– Всюду эти птицы…

Она повернулась ко мне спиной и выбралась через открытую дверцу на крышу.

Я не рискнула подойти к ней чересчур близко. К моему счастью, рядом оказалось слуховое окошко, выходившее в ту же сторону. Его стекла были, как и все остальные, покрыты толстым слоем пыли, но я осторожно приоткрыла одну створку и выглянула в щелку.

Там была ровная, практически горизонтальная часть крыши, куда вела соседняя дверка. На крыше был выстроен легкий дощатый домик на подпорках. Я никогда не видела такого, но, вспомнив какие-то старые фильмы, поняла, что это голубятня.

Впрочем, понять это было не слишком трудно, потому что и в домике, и вокруг него теснилось множество голубей. Я поняла, что именно голуби издавали тот странный, похожий на прибой шум – они громко ворковали и хлопали крыльями.

Голуби были не простые, уличные, а какие-то особенные, удивительно красивые – белоснежные и темно-синие, сизые с красными переливами и почти черные… они кружили над голубятней и сидели на ее крыше, некоторые находились внутри домика, а несколько птиц сидели на руках и плечах большого неуклюжего человека.

Приглядевшись к этому человеку, я поняла, что уже видела его.

Широкие плечи, длинные, как у обезьяны, руки, низкий лоб и сросшиеся на переносице косматые брови…

Именно он приносил еду спрятанному в Саблинских пещерах Леониду Борисовичу Варшавскому! Я вспомнила, что Варшавский называл его Малютой, и это прозвище очень подходила немому громиле.

Но если тогда, в пещере, его лицо было мрачным и угрюмым, то теперь по нему блуждала тупая счастливая улыбка. Глухим утробным басом он вто́рил воркующим голубям.

И тут, перебравшись через невысокий барьер, на площадку перед голубятней выбралась Амалия Львовна. Малюта увидел ее, и радостное выражение сползло с его широкого тупого лица. Он глухо заворчал, нагнул массивную косматую голову и сделал угрожающее движение навстречу женщине.

Амалия чуть отступила, уставилась на немого пристальным немигающим взглядом и быстро проговорила:

– Девяносто восемь, девяносто девять, сто! Монтевидео!

Малюта тут же замер на месте, словно наткнулся на стену, неуклюже сгорбился и уставился на Амалию, как послушная собака, ожидающая приказаний.

– То-то! – удовлетворенно произнесла Амалия Львовна и подошла немного ближе к немому. – Помнишь свою хозяйку! Хороший мальчик, послушный!..

Малюта удовлетворенно замычал. Я же застыла на месте, пораженная. Вот кто, оказывается, держит в плену несчастного Леонида Борисовича! Вот из-за кого он мучается неизвестностью в темноте и сырости, вот из-за кого наживает кучу болезней, хотя, по словам местного старичка, в пещере климат здоровый. Все равно там очень страшно. Да от одного вида Малютиной рожи можно ласты склеить!

Но зачем, зачем Амалии это надо? Ясное дело – она тоже захотела золота. Просто даже удивительна такая жадность! На преступление тетка пошла, лишь бы денежки заполучить! Однако до денег, я так понимаю, еще далеко. Они уже триста лет лежат на дне Финского залива и еще полежат – кушать-то не просят. Даже я понимаю, что достать их непросто, у Амалии таких возможностей нет и не будет. Вот она и столковалась с какой-то криминальной структурой, запудрила им мозги, что она в этом «Мор… Гор… Связь… как его там – проекте» чуть ли не главная и от нее многое зависит. Но бандитам нужны доказательства, а самое главное – координаты места, где находится затонувшее судно. А их-то Амалия и не знает! Леонид Борисович тоже не дурак, понимает небось, что, как только он разговорится, тут его и пристукнут прямо в пещере – очень удобно, с телом хлопот не будет, оно уже и так в склепе. Так что он пока молчит, держится из последних сил. А пытать его Амалия не может: тогда ей нужно будет ему показаться, а она боится. Опять-таки, пытать тоже не всякий человек способен, а Амалия умеет только чужими руками жар загребать. В самом деле, присвоила чужое открытие, у самой небось ни мозгов, ни терпения не хватило в архивных бумагах копаться, потом этого полоумного загипнотизировала, он и рад стараться. Но он может только простые поручения выполнять – поесть там принести или записку передать. Вот Амалия и нервничает – время-то уходит, как бы бандиты ее не раскрыли.

Голуби, почувствовав перемену в настроении Малюты, вспорхнули с рук и плеч хозяина и закружили над голубятней. Амалия раздраженно покосилась на них и пробормотала вполголоса:

– Ох уж эти мне птицы! Терпеть не могу… одна грязь от них…

Затем она снова уставилась на немого пристальным немигающим взглядом и насмешливо произнесла:

– Ну, спрашивать у тебя, как Леонид себя чувствует, какое у него настроение и созрел ли он для плодотворного сотрудничества, я не стану. Все равно от тебя не добьешься ничего, кроме мычания. Но записку мою ты ему передал?

Малюта радостно замычал и протянул женщине скомканную бумажку.

– О, никак и ответ пришел! – оживилась Амалия.

Она развернула записку, поправила очки и усмехнулась:

– Буквы корявые… рука дрожит… это хорошо, значит, он уже дозрел! Скоро все выложит как миленький… что же он тут пишет?

Она приблизила записку к глазам и вслух прочитала:

– «Я готов к переговорам…» Готов он! Как будто от него что-то зависит! «…только хотел бы видеть лицо своего собеседника… только, когда я увижу своего собеседника, я сообщу все, что вам нужно…» Ишь, чего захотел! Я же написала ему, что он увидит свет только после того, как напишет, где спрятал доказательства! И сообщит координаты корабля! Ишь чего – лицо собеседника! – Она раздраженно скомкала записку и хотела уже бросить ее вниз, на тротуар, но передумала и спрятала в карман своей кофты – видимо, решила избавиться от нее по всем правилам: сжечь или съесть вместо завтрака.

Затем Амалия снова повернулась к своему немому подручному и проговорила, растягивая слова:

– Сегодня не ходи в пещеру! Пусть он помучается от голода и жажды, посидит в темноте и подумает, что о нем забыли… глядишь, станет разговорчивее! Поймет, что в его положении не приходится выбирать, ставить условия… я его заставлю пожалеть о том, как он со мной обращался! Заставлю пожалеть о том, как он притеснял меня! Как не обращал на меня внимания! Как посмеивался тихонько над моими очками! И называл меня занудой – я знаю!

Я невольно вздрогнула от злобы, звеневшей в ее голосе.

Сейчас Амалия была уверена, что ее никто не слышит – ведь Малюту она не принимала в расчет, не считала за человека, – и она позволила себе снять маску унылой и безобидной конторской крысы, открыла свое истинное лицо.

Я где-то читала, что нет врага страшнее оскорбленной женщины… видимо, у Амалии накопился большой счет к Леониду Борисовичу!

Я вспомнила его и почувствовала свою вину. Ведь Леонид Борисович ждет помощи, надеется, что я свяжусь с его знакомыми и они вызволят его из пещеры… но я действительно позвонила по тому телефону, и не моя вина, что люди в черном, вместо того чтобы спасти Леонида, бросились разыскивать меня…

Да, но ведь я не сказала им, где его искать… А потом и вовсе подставила их в своей квартире…

В общем, я здорово запуталась во всех этих враждующих группировках и их противоречивых интересах и решила, что нужно самой попытаться вызволить несчастного пленника.

Но как? Только Малюта точно знает то место в пещере, где спрятан Варшавский, а Амалия приказала ему сутки туда не ходить… Да я и так не отважилась бы следить за Малютой, этот тип, если поймает меня, рассуждать не станет, он просто не умеет, а придушит и бросит в пещере. Вон, ручищи-то какие сильные!

Тем временем Амалия, по-видимому, закончила разговор с Малютой и двинулась в обратный путь. Я едва успела спрятаться за выступ стены.

Амалия уверенно пересекла чердак – чувствовалось, что она здесь далеко не первый раз. Немного не доходя до двери, она вдруг застыла и завертела головой, словно почувствовала мое присутствие. Я замерла в углу за балкой и даже задержала дыхание.

Амалия потянула носом. Неужели она унюхала в этом затхлом воздухе запах моих духов? В это время под потолком послышался какой-то шорох, и оттуда, хлопая крыльями, вылетел голубь.

– Эти птицы! – раздраженно бросила Амалия и, махнув рукой, покинула чердак.

Я снова перебралась к слуховому окошку и выглянула на крышу.

Малюта, освободившись от гипнотического влияния Амалии, словно сбросил гору с плеч. Он возился с голубями, кормил их, подливал воду в кормушки, подражал их воркованию и выглядел совершенно счастливым. Однако я нисколько не сомневалась, что он, не задумываясь, убьет человека, если это прикажет его хозяйка. Или если это просто придет в его тупую голову.

Бросив на него последний взгляд, я покинула свое убежище и пробралась к выходу с чердака. Амалия уже должна уйти достаточно далеко, так что я могу не бояться случайной встречи…

Дверь я открыла без проблем, так же без проблем спустилась по скрипучей деревянной лестнице. На площадке верхнего этажа я немного постояла, прислушиваясь… снизу не доносилось ни звука, и я приступила к спуску.

Альпинисты говорят, что спуск с горы труднее и опаснее восхождения. Именно на спуске происходит больше всего трагических несчастных случаев: расслабившись после покорения вершины, спортсмены теряют бдительность, за что и расплачиваются.

В моем случае было не так. Я в считаные минуты сбежала вниз по крутой лестнице и наконец выбралась на свежий воздух.

После пыльной, затхлой атмосферы чердака и вонючего черного хода я вдохнула воздух улицы с настоящим наслаждением.

Амалии поблизости не было видно, и я этому, честно говоря, обрадовалась: мне до смерти надоело следить за этой отвратительной двуличной особой, лазать по крутым лестницам, подслушивать и подглядывать… И ведь какая зараза – сумела всех обмануть! И я, идиотка этакая, еще возилась с ней после аварии, домой ее провожала, альбомчик с фотографиями рассматривала!

Я неторопливо прошлась по улице, вышла на Измайловский проспект, глядя по сторонам, рассматривая витрины магазинов и афиши… Делать было решительно нечего, возвращаться с пустыми руками к Кириллу очень не хотелось.

И вдруг около одной афиши я замерла, как вкопанная.

«Чайка. Пьеса А. П. Чехова. Постановка…»

Фамилии режиссера и исполнителей главных ролей ничего мне не говорили. Так отчего же у меня так забилось сердце?

Я еще раз перечитала афишу.

Пьесу ставили на малой сцене театра «Собеседник».

И вдруг в голове моей словно что-то щелкнуло и загорелся яркий свет.

Я вспомнила ту фразу, которую Леонид Борисович просил передать его знакомым!

«Каждый охотник мечтает знать, где сидит чайка».

Чайка, а вовсе не утка, как я передала по телефону!

И еще… театр «Собеседник»… а в записке, которую Малюта принес из пещеры, Леонид Борисович дважды повторил слово «собеседник»… случайность ли это? Может, у него мысли путаются от голода и темноты, вот в голове и застрял «Собеседник»?

Я уже начинала понимать, что ничего случайного в этой жизни не бывает, что все в этом мире взаимосвязано.

И тут же голос Слона – такой разумный, такой рассудительный, такой до отвращения рациональный – прозвучал в моей голове и посоветовал мне держаться от всего этого подальше, пройти мимо этой афиши и поскорее о ней забыть.

Я пошла дальше, но через десять шагов увидела точно такую же афишу. Обстоятельства были сильнее меня.

Я прочитала внизу афиши адрес театра «Собеседник».

Это было совсем рядом, на Десятой Красноармейской…

Решение пришло мгновенно.

Я не буду делать никаких рискованных шагов. Я просто дойду до этого театра и взгляну на него. Это меня ровным счетом ни к чему не обязывает. В конце концов, имею я право сходить в театр?

Слон Родион, невесть как просочившийся в мою бедовую голову, кричал, возмущался, бил тревогу, но я затолкала его голос поглубже, раз он сам не хотел уходить, и свернула на Десятую Красноармейскую, зная уже, что сделаю все, чтобы разузнать подробнее, какое отношение этот театр имеет к пропавшему Леониду Борисовичу. По всему выходило, что именно там он успел спрятать доказательства существования затонувшего корабля с золотом. Именно это пытается выяснить Амалия, именно это Леонид Борисович хотел передать с моей помощью по телефону людям в одинаковых черных пальто. И если я сейчас позвоню им и начну все это путано излагать, они мне не поверят, потому что пару раз – с моей помощью – они уже попадали во всякие передряги. Но поймают и если не побьют, то очень круто побеседуют со мной. И неизвестно еще, какие у них возможности: может, они сдадут меня милиции, а может, сами разберутся. И то и другое – нежелательно. А вот если я самостоятельно найду спрятанные доказательства и явлюсь к ним во всеоружии, тогда мне поверят, простят проколы и согласятся помочь в спасении Леонида Борисовича.

Убедив себя, что мне просто необходимо найти эти доказательства, я убыстрила шаг.

Театр «Собеседник» располагался в симпатичном розовом особнячке с колоннами. Я подошла к главному входу, увидела точно такую же афишу пьесы Чехова «Чайка». Ну, и что это дает?

Постояв пару минут перед входом, я обошла особняк. С торца здания имелась еще одна дверь, наверное, служебный вход. Я задержалась там буквально на секунду, и вдруг дверь распахнулась, из нее выскочила невысокая коротко стриженная и очень загорелая женщина лет сорока. Она колобком подкатилась ко мне, схватила за руку и потащила внутрь, возмущенно приговаривая:

– Ну, разве можно так опаздывать? Павел Петрович просто места себе не находит! Я понимаю, вы творческая натура, но это не оправдание! Он уже два раза пил валерьянку!

– Вы меня… – Я хотела сказать, что она с кем-то меня перепутала, но тетка не позволила мне вставить ни слова.

– Не нужно оправданий! Я все понимаю, но поймите и вы! Павел Петрович – большой художник, и его нервы нужно беречь!

Она вдруг приостановилась, взглянула на меня и ахнула:

– Вам же еще нужно гримироваться! Ведь не можете вы в таком виде… эти брови – это какой-то кошмар!

Я обиделась за свои брови и снова попыталась что-то сказать в свое оправдание, но моя провожатая, которая тащила меня по коридору, как маленький верткий буксир тащит тяжелую неповоротливую баржу, опять не дала мне ничего ответить.

– Вы не представляете, как он волнуется! Этот человек… этот, я не побоюсь этого слова, святой человек и великий мастер – он сегодня с самого утра не в своей тарелке! Поэтому вы должны все сделать, чтобы не разочаровать его!

Я подумала, что мне будет довольно трудно не разочаровать этого неизвестного мне святого человека, поскольку я совершенно не представляю, чего же он от меня хочет.

Тут моя провожатая затормозила перед высокой белой дверью с табличкой «Главный режиссер», приложила палец к губам, округлила глаза и прошептала мне страшным шепотом:

– Подождите несколько секунд, я только узнаю, в каком он настроении! – И она исчезла за дверью.

Я опомнилась: что я здесь делаю? Ведь меня явно с кем-то спутали! Надо уходить отсюда, пока не разразился настоящий скандал!

Однако любопытство делало свое дело, и, прежде чем уйти, я огляделась по сторонам.

На стене передо мной висели фотографии актеров и сотрудников театра. Пару лиц я как-то видела по телевизору – в рекламе или в сериалах. Но здесь были не только артисты, но также режиссеры, театральные художники, даже гримеры и рабочие сцены…

Вдруг я увидела портрет, который показался мне знакомым. Круглое лицо, пухлые детские щечки… ну да – человек на фотографии был здорово похож на Леонида Борисовича! Только значительно моложе, и вместо круглой лысины на голове его была густая вьющаяся шевелюра.

Подпись под фотографией гласила, что я вижу главного осветителя театра М. Б. Варшавского.

Вот оно! Это – брат Леонида Борисовича! Он работает в этом театре! Так что все было не случайно – и слово «Собеседник» в записке, и чайка… ни о каком совпадении и речи быть не может!

Я воровато оглянулась на дверь главного режиссера и припустила прочь по коридору. Через десяток метров мне попалась дверь, выходящая на лестницу. Что-то говорило мне, что хозяйство осветителя должно располагаться наверху, и я устремилась вверх по лестнице со всей возможной прытью.

Поднявшись на два лестничных марша, я уткнулась в неприметную дверь. Другого пути все равно не было, и я, толкнув эту дверь, вошла в полутемный коридор.

Коридор этот был совсем не таким, как внизу, – он был узким, захламленным. Сразу чувствовалось, что я попала в мир, расположенный за кулисами, куда не допускают посторонних, не имеющих прямого отношения к театру.

Я шла вперед, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Коридор сделал поворот, и я увидела слева по курсу настоящую пропасть. Над ней нависал легкий узенький балкончик, на котором стоял, наклонившись, высокий длинноволосый человек в заляпанной краской блузе. Перегнувшись через перила балкончика, он кричал куда-то вниз:

– Четвертый сегмент левее! Вот так! А на втором нужно красного подбавить!

Я с любопытством взглянула через его плечо.

Внизу, прямо под нами, на полу огромного помещения были разложены большие куски раскрашенного холста. Приглядевшись, я поняла, что это части будущей декорации, которые передвигают рабочие сцены, а человек в перепачканной блузе – художник, который отсюда, со специального балкончика, руководит этим сложным творческим процессом.

Почувствовав мое присутствие, художник обернулся и недовольно проговорил:

– Почему посторонние на площадке? Девушка, вы что тут делаете?

– Извините… – пробормотала я. – Я осветителя ищу…

– Мишина будка дальше по коридору и направо!.. – буркнул художник и снова закричал, перегнувшись через перила: – Куда ты задник тащишь? Я тебе сказал: четвертый сегмент основного полотна!

Я тихонько извинилась и двинулась вперед.

Значит, брата Леонида Борисовича зовут Михаил… ну, хоть этот-то человек наверняка захочет помочь несчастному узнику! Родственные узы крепче всяких других…

Коридор разделился на два. Вспомнив слова художника, я повернула направо. Буквально через несколько шагов передо мной оказалась хлипкая дверка с табличкой «Осветители».

Я вежливо постучала, но никто не ответил, и тогда я толкнула дверь.

Она была не заперта, и я оказалась в довольно просторной, но чудовищно захламленной комнате.

Точнее, это была не комната, а что-то вроде скворечника или скорее птичьей кормушки, подвешенной под потолком театра.

Одна стена, напротив двери, отсутствовала, вернее, она была заменена решетчатой металлической конструкцией, на которой были закреплены прожектора, светильники, какие-то цветные стекла и другие предметы непонятного предназначения. Все остальное место в помещении занимали разные приборы и пучки разноцветных проводов.

В самом центре комнаты, как алтарь в церкви, располагался большой пульт, похожий то ли на панель управления самолета, то ли на клавиатуру органа. Перед пультом стояло удобное вращающееся кресло – вроде того, в котором сидит за своим компьютером Слон. То есть Родя.

Само собой, это – рабочее место главного осветителя, место, откуда он во время спектакля управляет всеми этими фонарями и прожекторами… Самого осветителя в комнате не было. Наверное, дневного спектакля сегодня нет, а для вечернего еще слишком рано.

Я села в рабочее кресло, думая, что же мне дальше предпринять.

Может быть, написать Михаилу записку: мол, ваш брат находится в Саблинских пещерах, помогите ему выбраться на волю…

Бред, конечно! Какой нормальный человек поверит в такую ахинею? Тем более если он просто найдет эту записку на своем рабочем месте, то наверняка подумает, что кто-нибудь из сослуживцев решил так над ним подшутить.

Нет, я должна увидеть Михаила, поговорить с ним лично, найти убедительные слова…

Я машинально взглянула на пульт.

Кнопки, клавиши… на некоторых из них стояли номера, на других – какие-то непонятные значки. В части клавиатуры в ряд были расположены несколько тумблеров, каждый из которых был подписан какой-то буквой. Я пробежала по ним взглядом.

К, О, Ж, З, Г, С, Ф…

Дальше были еще тумблеры, еще буквы, но именно эти семь привлекли мое внимание.

К, О, Ж, З, Г, С, Ф… да это же школьная считалка, строчка для запоминания семи цветов радуги – каждый охотник желает знать, где сидит фазан! Здесь, на этом пульте, при помощи тумблеров осветитель может включать разные цветные прожекторы, когда это нужно по ходу спектакля. И он, естественно, обозначил цвета первыми буквами слов из считалки. Но цветов у него в палитре больше, чем в радуге – поэтому больше тумблеров и соответственно больше букв. Дальше, после буквы «Ф», то есть после фиолетового цвета, шли еще несколько – Б, Р, Л, П, М… что эти буквы обозначают? Допустим, Б – это просто белый, Р – розовый, Л – лимонно-желтый…

Я вспомнила фразу, которую продиктовал мне Леонид Борисович, – «Каждый охотник мечтает знать, где сидит чайка»…

Так, может быть, все дело в этом пульте?

Руки сами потянулись к тумблерам.

Я нажала букву «К» – что-то громко щелкнуло, и за стеной будки ярко вспыхнул красный прожектор. Следом я нажала «О» – и загорелся оранжевый, затем вместо «Ж» я включила тумблер, обозначенный буквой «М»… пространство передо мной засияло густым малиновым светом.

Я сама не знала, чего ждала от своего эксперимента, не представляла, что должно произойти, когда я нажму на все клавиши.

– Эй, осветители! – донесся снизу чей-то недовольный голос. – Что вы там делаете? Вы нам мешаете декорации монтировать! Всю цветопередачу к чертовой матери сбиваете!

– У нас тоже плановая работа! – отозвалась я и торопливо щелкнула следующими тумблерами, по очереди включив зеленый, голубой и синий прожектора.

Осталось последнее слово ключевой фразы – «чайка».

Мне нужен был тумблер с буквой «Ч», но такого на этом пульте не было. Да и какой цвет начинается на букву «Ч»? Черепаховый, что ли? Нет такого цвета…

И тут меня осенило.

Есть цвет на букву «Ч» – черный! Так же, как на букву «Б» – белый. Но если белый свет в палитре осветителя, конечно, есть, и используется он чаще других, то черного нет и быть не может. Трудно представить себе прожектор, заливающий сцену… темнотой!

Так что же тогда мне делать с последним словом ключевой фразы, с этой злополучной чайкой?

Я еще раз, без всякой надежды на успех, оглядела пульт осветителя.

Конечно, нигде не встретилось нужной мне буквы. Чудес на свете не бывает.

И тут мне на глаза попалась крупная красная клавиша, которая была подписана четырьмя буквами – «Выкл».

Понятно, это тумблер общего выключения, который гасит всю стойку осветителя… после чего сцена погружается в темноту. В темноту? Так, значит, это и есть тот самый «черный» прожектор!

Я секунду помедлила и наконец нажала на красную клавишу.

И тут же на меня обрушился непроглядный мрак. Тьма поглотила и будку осветителя, и сцену внизу. Я не видела своих собственных рук.

– Эй, вы что там – с ума посходили?! – донесся снизу, оттуда, где монтировали декорации, возмущенный голос. – Включите свет сию секунду!

– Сейчас, – отозвалась я. – У нас КЗ…

– Поувольнять вас всех к чертовой матери!.. – невидимый человек продолжал ругаться, но я его не слушала: я прислушивалась к странному звуку, который раздавался в темноте совсем рядом со мной. Это был негромкий скрип, словно кто-то выдвигал ящик из старого скрипучего комода.

Я зашарила перед собой руками и случайно нажала на какую-то кнопку. Передо мной зажглась настольная лампа, осветившая пульт и рассеявшая тьму в будке осветителей. Я взволнованно уставилась в ту сторону, откуда слышала скрип.

Из стены справа от пульта действительно выдвинулся потайной ящик.

Вот оно! Я ничего не перепутала, все сделала правильно и нашла тайник братьев Варшавских!

Я вскочила со своего места и заглянула в тайник.

Там лежала потемневшая от времени деревяшка, прозрачный полиэтиленовый пакетик с двумя какими-то тяжелыми кругляшами и листок фотобумаги.

Я выложила свои находки на пульт, под яркий свет лампы, и на всякий случай тщательно обшарила опустошенный ящик. Больше в нем ничего не было.

– Эй, вы, осветители хреновы, вы наконец свет включите когда-нибудь? – донесся снизу разъяренный голос. – Или мы щас к вам поднимемся и наизнанку всех вас вывернем!

Я усовестилась и включила красную клавишу.

Театр осветился ровным ярким светом, а я приступила к изучению своих находок.

Первым делом я осмотрела темную деревяшку. Это был кусок старого, источенного червями дерева, к которому была привинчена пластинка из позеленевшего металла. Вглядевшись в пластинку, я разглядела три буквы, смутно проступающие на ее поверхности, – «Веп».

Все ясно, это тот самый кусок от штурвала корабля «Вепрь», найденный одним из водолазов с «Олеси»! Неопровержимое доказательство того, что затонувший корабль действительно существует и покоится он на дне Финского залива неподалеку от поселка Лебяжье…

Отложив деревяшку в сторону, я вытряхнула из пакетика два кругляша.

Они оказались неожиданно тяжелыми для своих небольших размеров. Поверхность их была покрыта каким-то неровным буроватым налетом, словно коростой. Но в одном месте эта короста была аккуратно отчищена, и я увидела проглядывающую под ней гладкую темно-желтую поверхность.

Неужели это монеты? Золотые монеты петровского времени, которые перевозил злополучный «Вепрь»?!

Я поднесла одну из монет к самому свету. Бурый налет на ней скрыл рисунок на аверсе монеты, но в ярком свете лампы можно было с трудом разглядеть проступающий сквозь патину мужской профиль. Должно быть, это профиль государя императора Петра Алексеевича…

Руки у меня слегка задрожали.

Похоже на то, что я нахожусь на пороге замечательной находки, больше того – держу в руках ключ к ней!

Нехотя отложив в сторону монеты, я приступила к последнему найденному в тайнике предмету.

Это, как я уже сказала, был листок фотобумаги. Точнее – фотокопия какого-то документа.

Документ был старинный, судя по непривычному написанию букв и словам, давно вышедшим из употребления.

Я попыталась разобрать текст, продираясь сквозь все эти яти и фиты, которыми он был густо оснащен.

Разобрала я примерно следующее:

«Покорнейше доношу до сведения Вашего Высокопревосходительства о чрезвычайном событии во вверенном моему попечению участке. Как именно септембря четвертого дня мещанин Иванов сын Мазеев, занимаясь на берегу рыбною ловлей, нашед на камнях отрока, всяких чувств лишенного, из моря выброшенного по причине утопления. На что взомнил мещанин Мазеев, что тот отрок есть лазутчик от шведских людей, злейших врагов Государя Императора. Посему того отрока мещанин Мазеев в чувства привел, до поселения дотащил и передал на попечение дьяку Быстрову. Тот дьяк учинил отроку пристрастный допрос, на коем отрок показал, что есть он человек христианского исповедания, из немцев, фамилией Фогель, юнга с двухмачтовой шнявы «Вепрь», какая шнява шла из Кроншлота к Нарве, к ставке господина фельдмаршала Шереметева со специальным поручением, и накануне, в злейшую непогоду попав, обеих мачт лишившись, на камни попала и утопла. И что, кроме того юнги Фогеля, все, кто был на шняве, лишились жизни через жестокое утопление. Когда же дьяк Быстров приступил к тому юнге Фогелю со строгим вопросом, каково было то поручение, юнга отвечать отказался по причине, что то есть государев секрет. Однако, быв вздернут на дыбу, все же сказал, что шнява «Вепрь» везла к войску господина фельдмаршала Шереметева жалованье, а именно двести тысяч золотых ефимков. Узнав про то, дьяк Быстров донес о сем мне грешному, почему аз с тем дьяком и прочими чинами отправился на место, где найден был юнга Фогель. Никаких следов разбитой шнявы мы не усмотрели, но оный юнга, быв мореходному делу обучен, указал того места, где шнява погибла, точное местоположение…»

Дальше шли какие-то непонятные мне цифры и значки, после чего запись обрывалась.

Я прочитала это письмо с огромным интересом. Из него явствовало, что корабль под названием «Вепрь» действительно затонул в петровские времена с огромным грузом золотых монет, и в документе даже были указаны координаты места аварии. Наверное, с находки этого письма и начал Леонид Борисович свои поиски.

На всякий случай я перевернула листок с фотокопией.

На обратной его стороне красным фломастером было написано:

«Пересчет в современные координаты».

Под этой фразой опять шла цепочка цифр и знаков, которые ничего мне не говорили: в школе я к географии относилась без интереса и только смутно помнила, что существуют такие понятия, как широта и долгота.

В общем, я понимала, что нашла нечто очень важное, из-за чего борются друг с другом какие-то криминальные группировки и спецслужбы, а также отдельные лица вроде моей странной знакомой – Амалии Львовны.

Еще я понимала, что нужно поскорее отсюда уходить, пока кто-нибудь не застал меня в будке осветителя за явно неподобающим занятием.

Вопрос был только в том, как поступить с моими бесценными находками.

Первой моей мыслью было спрятать их на прежнее место, в тайник. Но когда я попыталась этот потайной ящик закрыть, получилось, что это не так-то просто сделать. Сам по себе он на прежнее место никак не задвигался, а когда я попыталась снова набрать код на пульте осветителя – это ни к чему не привело, кроме града проклятий, донесшихся снизу, когда я снова выключила общий свет.

Видимо, этот световой код годился только для того, чтобы открыть тайник, закрывался же он каким-то другим, неизвестным мне способом.

В итоге у меня остался единственный выход: положить все находки в свою сумку и унести их из театра.

Пока я раздумывала, как поступить, настольная лампа неожиданно погасла, и в темноте за моей спиной послышались шаги. Несомненно, это возвращается хозяин будки, он мне поможет разобраться с проклятым тайником.

– Михаил Борисович! – обрадованно позвала я. – Как у вас свет включается?

Дверь скрипнула тихо-тихо, но, несомненно, кто-то вошел в осветительскую будку. Мне стало слегка не по себе. И тут кто-то набросился на меня в темноте, тяжело сопя.

Все-таки, должно быть, я – девушка везучая, потому что, не раздумывая долго, я метнулась в сторону широкого проема, забранного решеткой. Очевидно, нападавший думал, что я подамся к двери, потому что я услышала жуткий грохот, словно по чему-то железному ударили молотком. Если б меня с такой силой приложили по голове – дело дохлое, на этот раз мне не пришлось бы разыгрывать покойницу.

– Эй, урод, тебе чего надо? – слабо позвала я. – Я у тебя ничего не украла…

– Не украла, говоришь? – прошипел чужой голос.

Глаза понемногу привыкли к темноте, так что я успела заметить, как бесформенная фигура стремительно метнулась ко мне, выставив вперед руки. К счастью, пустые. Нападавший хотел схватить меня за шею, но я увернулась, под руки мне попало что-то явно шерстяное, и я поняла, похолодев, кто передо мной.

– Амалия Львовна! – вскричала я в ужасе. – Что вы делаете? Зачем вы хотите меня убить?

– С-стерва, – прошипела она, хватая меня за плечи, – ты за мной следила! Думаешь, Амалия слепая, ничего не видит и не понимает? Ошиблась, милочка!

Она вонзила в мои плечи длинные ногти и затрясла меня, как будто я была не живой человек, а тряпичная кукла.

– Отдай мне это, отдай немедленно!

– Так это вы за мной следили! – пропыхтела я, безуспешно пытаясь освободиться. Из этого ничего не выходило, Амалия держала меня с нечеловеческой силой. – Вы невинного человека в пещере держите! Может, он уже умер там…

– И поделом ему! – Амалия повысила голос. – Он не имел права отбирать у меня эти документы! Это все мое! – Амалия от возмущения ослабила хватку.

Точно, тетка рехнулась на почве одиночества и сексуальной неудовлетворенности. Я воспользовалась удобным случаем и ударила ее под коленку. Прокатило бы, если бы на мне были тяжеленные ботинки на толстой подошве, желательно с шипами. А что сделаешь обычными туфлями, да еще без каблуков? Амалия только перехватила меня поудобнее, ее руки неуклонно подбирались к моей шее. Я всерьез забеспокоилась – сила у нее откуда-то взялась немереная, кричать я скоро уже не смогу, да и все равно никто не услышит. И куда все провалились? Театр, называется, человека убивают, а никому и дела нету!

– Ага, твое, сейчас! – Я извернулась и изо всех сил дернула ее за воротник кофты, потом попыталась закрутить его, однако пуговицы отлетели, и Амалия вырвалась. Вдобавок ко всему пояс от моего пальто зацепился за металлическую сетку, к которой меня прижимала Амалия, так что я оказалась пришпилена к ней, как бабочка в коллекции. Я здорово разозлилась и боднула заразу головой, но она ловко увернулась. Тогда я пнула ее коленом в живот, но этот прием действует безотказно лишь на мужчин, Амалии же он не причинил особого вреда. Руки ее неуклонно приближались к моему горлу, так что, стремясь отвлечь ненормальную, я заговорила:

– Да что ты все врешь, старая галоша? С чего это вдруг золото должно быть твоим? Да если на то пошло, оно принадлежит государству! И Леонид Борисович…

– Этот Леонид – полный кретин! – завизжала Амалия. – Носился со своей идиотской идеей как дурак с писаной торбой! Все хотел сделать сам! А того не понимал, что никто ему не даст распоряжаться таким сокровищем! Его просто сметут!

– Зато тебе бандиты дадут распоряжаться, – не удержалась я, – догонят и еще дадут! Да как только ты им передашь доказательства существования затонувшего золота и координаты места кораблекрушения, они тебя в капусту нашинкуют!

– Это мы еще посмотрим! – зловеще усмехнулась Амалия, угрожающе наклонившись к самому моему лицу. – Это мы еще поглядим, кто кого… в капусту!

– У тебя мания величия, – сказала я, умудрившись дотянуться до ее жиденького хвостика волос, сколотого на этот раз дешевой пластмассовой заколкой. Я выдернула эту заколку и ткнула ею Амалии в глаз, забыв в суматохе о ее очках. И можете себе представить, очки выдержали, не разбились, только свалились с ее носа. Амалия вскрикнула и отпустила меня, чтобы отыскать очки.

Я бешено завертелась, стараясь отцепить пояс от решетки. Но не тут-то было! Тогда я стала судорожно рвать пуговицы пальто, чтобы выскочить из него, как бабочка из кокона, и получить наконец свободу. Тем временем Амалия отыскала свои очки и все поняла. Не вставая с пола, она вдруг заговорила медленным деревянным голосом:

– Девяносто один, девяносто два…

– Черт тебя забери! – заорала я. – Не слушаю, я не слушаю… не собираюсь поддаваться!

– Девяносто три, девяносто четыре…

Руки мои налились свинцом и еле шевелились, ноги ослабели и с трудом удерживали свое тело в вертикальном положении.

– Девяносто пять, девяносто шесть…

Голова моя понемногу заполнялась вязкой тягучей массой, словно кастрюля, кипевшая на медленном огне. Масса дошла уже до ушей:

– Девяносто семь, девяносто восемь…

Осталось совсем чуть-чуть, тягучая масса была уже на уровне висков. Когда голова заполнится, я засну или окаменею, потеряю контроль над собой, и Амалия спокойно заберет вещи и уйдет.

– Девяносто девять, сто… Тананариве!

Газ под кастрюлей выключили и захлопнули крышку. Однако впасть в окончательный ступор мне помешал внезапно вспыхнувший яркий свет.

– Всем стоять! – раздался негромкий, но властный голос. – Руки за голову!

Ослепление от яркого света прошло, я и увидела, что Амалию держат под руки два человека в одинаковых черных полупальто, а она яростно вырывается. Приглядевшись, я отметила, что двое в черном – мои старые знакомые: один – с усами, а другой – с бакенбардами. Можете себе представить, усы и бакенбарды были другие! То есть и раньше было ясно, что все это накладное, но вот отчего каждый раз они пользуются теми же атрибутами, я в толк не возьму. Может, такой у них в организации порядок? Как оперативный псевдоним, допустим: закрепили за тобой усы – так будь любезен, всегда ходи на задание с усами! И боже тебя сохрани нацепить бороду, большие неприятности могут быть по служебной линии! То же самое и с бакенбардами.

Властный голос принадлежал третьему – среднего роста коренастому мужчине с седыми висками. Одет он был обычно – в темные брюки и серую куртку, глядел строго, так что я сразу поняла – серьезный человек, начальство.

– Подойдите сюда, – сказал он мне.

– Не могу, – выдавила я из себя, с трудом преодолевая оцепенение, – уж вы лучше сами…

Он не стал чиниться, а подошел ближе, однако, заметив мои проблемы с зацепившимся пальто, не сделал попытки мне помочь.

– Вы кто? – спросил он, глядя мне прямо в душу пронизывающим взглядом. – Представьтесь, пожалуйста…

– А вы кто? – разозлилась я – нашел время знакомиться!

– Я – майор Белугин из спецподразделения ВМФ.

Вязкая густая масса понемногу рассасывалась в голове, так что я смогла сообразить, что ВМФ – это Военно-морской флот.

– Если ВМФ, – сказала я с явно выраженным недоверием, – то вы должны быть капитаном какого-нибудь ранга, это-то я знаю…

– У нас, береговой службы, звания сухопутные, – он улыбнулся уголками губ, – вы уж поверьте… А вы, я так понимаю…

Внезапно Амалия прекратила сопротивляться и спросила спокойным голосом:

– На каком основании вы меня схватили? Я не сделала ничего плохого…

– Только не отпускайте ее, – испугалась я, – она хотела меня убить!

– Девушка путает… – Голос Амалии слабел на глазах. – Ей показалось… Я случайно налетела на нее в темноте, я очень плохо вижу…

– Не слушайте ее! – вскричала я. – Она притворяется!

Двое в черном глянули на меня с недоверием, а один, тот, что с усами, – с откровенной злобой. Ведь это я нахлобучила ему на голову корыто в квартире Амалии при нашей первой встрече!

Этот дурак ослабил хватку – назло мне, за что и поплатился. Амалия врезала ему между ног и бешено завертелась, пытаясь вырваться из рук второго, с бакенбардами.

– Ах ты… – прошипел он, – ну…

– Дроздов! Голубев! – рявкнул майор. – К порядку!

Те сразу взяли себя в руки и скрутили Амалию.

– Амалия Львовна Фогель, – официально сказал майор, – вы задержаны до выяснения обстоятельств.

– Фогель! – ахнула я. – Ее фамилия – Фогель?! Так вот оно что… – Я вспомнила альбом со старыми фотографиями, который рассматривала у Амалии дома. – Стало быть, тот юнга, Фогель – это ваш… прапрапра… кто он там есть…

– Да! – крикнула Амалия с такой страстью, что двое, державшие ее, вздрогнули. – Да, именно так! Это благодаря ему удалось узнать, где затонул «Вепрь»! И вместо того чтобы отблагодарить, его сослали на Белое море!

– Ну, это уж не к нам, – протянул майор, – это уж вы Петру Первому претензии предъявляйте.

Я наконец расстегнула пуговицы и освободилась от пальто. Оно порвалось о проволочную сетку, да и наплевать, оно мне никогда не нравилось. Майор в это время с интересом рассматривал вещи, вынутые мной из тайника.

– Надо же… – вздохнул он, – все-таки нашел Леонид доказательства… Я, признаться, не верил…

– А как же вы тогда здесь очутились?

Двое в черном надели на Амалию наручники и по моему совету замотали ей рот косынкой. А то как бы не начала она тут сеанс гипноза!

– Мы с Леонидом старые знакомые… были, – неохотно сказал майор Белугин. – Обратился он ко мне с месяц назад: так, мол, и так, вот какое дело. Письмо это показал. Но что письмо? Бумажка, да и то копия, тайком он его переснял в морском архиве. Рассказал, как долго документы искал, целую исследовательскую работу провел. Человек он образованный, дотошный, но увлекающийся. И с чем я к начальству должен был идти? Вроде бы был корабль, вроде бы вез он золото. То есть, что корабль такой был – это точно, нашел Леонид его где-то в перечне судов. А вот куда он ходил и с каким грузом? И где затонул? Известно это только со слов юнги. А может, мальчишка все наврал с перепугу? В общем, к начальству с этим и соваться не стоило – в лучшем случае засмеяли бы меня. Я так Леониду и сказал: нужны, мол, конкретные доказательства, что корабль на дне Финского залива лежит. Ну, он ушел, а сам, видно, эту мысль не бросил.

– Он команду нанял из бичей, мотобот арендовал, они и нашли вот это… – я кивнула на монеты. – А Амалия за ним следила, она только с виду такая тихоня, а на самом деле – сволочь первостатейная! Когда нашлись доказательства, она Леонида бандитам сдала, те по глупости мотобот утопили вместе с командой…

– А вы-то откуда все это знаете? – удивился майор.

– Да уж знаю… Я Леонида Борисовича случайно встретила, она его похитила и в пещере спрятала…

– Черт знает что! – рассердился майор. – Когда вы позвонили, я подумал: что за чертовщина? Рехнулся Леонид, что ли? Стал его разыскивать – получается, что действительно пропал человек. Стали мы всех жильцов той квартирки сумасшедшей проверять – вышли на Амалию. Сначала думали, это она звонила, а потом вы совсем моих ребят запутали. Для чего вам нужно было их с какими-то отморозками стравливать?

– Уж извините… – Я потупилась. – Это мои проблемы были…

– Ну что, упустили вас мои орлы, велел я им за Амалией присматривать, сюда, конечно, они наведались, об этом тайнике у Михаила я знал с давних времен. Однако…

– Простите… – Я снова потупилась. – Память у меня никуда не годится, я все перепутала, не ту птичку вам назвала…

– Ох, темните вы что-то, Евдокия Андреевна, – сказал майор, – надо бы нам с вами более откровенно побеседовать…

– Слушайте, что мы тут лясы точим! – очень кстати вспомнила я. – Там же Леонид Борисович в пещере пропадает! От голода и холода! Его же спасать надо! Только я то место не найду, там лабиринты такие… Она знает!

Я с ненавистью ткнула пальцем в Амалию.

– Да я понятия не имею! – скрипуче рассмеялась та сквозь тряпку. – Я там никогда не была! Это Малюта его туда оттащил.

– Точно, Малюта! – вспомнила я. – Он туда ходит. Только он немой…

– Это голубятник ненормальный? – осведомился майор.

– Она над ним власть имеет! – сказала я. – Она гипнотизер! Где только научилась?

– Это у нас семейное, – сообщила Амалия с гордостью, немного сдвинув тряпку движением подбородка, – мой прадедушка был крупным врачом-психиатром, лечил гипнозом.

– Опять врете! Ваш прадедушка был фотографом!

– Мой прадедушка был врачом, это его брат был фотографом! – обиженно сказала Амалия. – И вы правы: без меня Малюта ничего не скажет, он просто вас не поймет!

Я поглядела на нее с подозрением – уж больно покладистой стала тетка. В памяти моей жили яркие воспоминания о ее сильных руках на моем горле и о тягучей массе, заполнявшей голову. Надо быть с этот Амалией очень осторожной…

Подумав, майор решил снять с Амалии наручники, чтобы не привлекать внимания. Я была против, но меня не послушали.

Второй раз за сегодняшний день мне пришлось карабкаться по крутой и грязной лестнице. Единственное, что меня примиряло с этой печальной необходимостью, – это тот несомненный факт, что в результате я сделаю доброе дело, вызволю Леонида Борисовича из подземного заключения… да еще, пожалуй, то, что Амалии тоже пришлось взбираться на эту верхотуру, а она вдвое старше меня.

Хотя как раз она-то держалась отлично и, судя по ее бодрому виду, нисколько не устала от этого альпинизма. Интересно, как ей удается поддерживать такую форму, может, она ежедневно ходит в спортзал? Или правду говорят, что ненависть придает сил?

Короче, она поднималась без передышек под конвоем «двоих из ларца», а мы с майором замыкали шествие.

На шестом этаже по-прежнему пестрая тощая кошка умывала своих котят. Увидев такую тьму народу, она возмущенно зашипела и поднялась – наверное, решила перетащить свое потомство в более спокойное место.

Наконец вся наша компания поднялась на верхнюю площадку, к основанию чердачной лесенки.

Один из «людей в черном», тот, что с бакенбардами, вскарабкался по ней, оглядел висячий замок и достал пистолет.

– Ты что это собрался делать, Дроздов? – окликнул его майор.

– Сбить замок, Василий Васильевич! – бодро рапортовал тот.

– А без шума нельзя? – поморщился майор.

– Никак нет! У нас нет ни ключа, ни отмычки!

Амалия Львовна криво усмехнулась.

– Постойте! – вмешалась я. – Там с другой стороны петли фальшивые, дверь можно открыть без шума!

Тип с бакенбардами, отзывавшийся на птичью фамилию Дроздов, недоверчиво покосился на меня, но все же проверил петли и действительно без труда открыл дверь чердака. Майор взглянул на меня с явным уважением.

Мы по очереди вскарабкались по лесенке и проникли на чердак.

– Не шуметь! – прошептал майор, оглядевшись. – Не спугните этого человека! Ну, и куда теперь? – осведомился он, повернувшись к Амалии. Та молчала, набивая себе цену, и тогда я показала следы в слежавшейся пыли, ведущие в дальний конец помещения. Майор кивнул и решительными жестами послал вперед своих орлов.

В прежнем порядке мы пересекли чердак и приблизились к выходу на крышу. Как и в прошлый раз, оттуда доносилось громкое воркование голубей и плеск их крыльев. Выглянув в полуоткрытую дверку, майор увидел Малюту, возившегося возле голубятни, и, оценив его мощную фигуру, повернулся к своим подчиненным:

– Имейте в виду – мужик здоровый, а мне он нужен живым. Так что смотрите у меня, чтобы без проколов!

– Амалия Львовна умеет командовать им, как дрессированной собачкой! – напомнила я.

Майор взглянул на Амалию с некоторым недоверием и наконец кивнул:

– Ну ладно, попробуйте… и смотрите у меня – ваша судьба в ваших собственных руках! Если вы будете с нами добровольно сотрудничать, это будет смягчающим обстоятельством на суде! Суд это непременно учтет!

– На суде?! – раздраженно переспросила Амалия. – Значит, все-таки будет суд?

– А как вы думали? Вы надеялись, что все содеянное сойдет вам с рук?

– Я ничего плохого не сделала! – взвизгнула Амалия. – Я всего лишь пыталась восстановить историческую справедливость! Хотела вернуть то, что принадлежало нашей семье!

– Не думаю, что суд посмотрит на это так же, как вы! – перебил ее майор. – Одно только похищение человека тянет на приличный срок! Оно относится к разряду особо тяжких преступлений. Но если вы будете вести себя разумно…

– Ладно, ладно, поняла! – проворчала Амалия, неожиданно успокоившись, и выбралась на крышу.

– Приглядите за ней! – негромко проговорил майор, и люди в черном устремились вслед за Амалией.

Мы с майором остались в тылу и следили за происходящим.

Почувствовав шевеление, Малюта повернулся к двери.

Я снова увидела его низкий лоб, густые сросшиеся брови и почувствовала невольный страх: от такого громилы можно было ждать любого сюрприза… впрочем, на этот раз я была не одна.

Люди в черном с выжидающим видом стояли за спиной Амалии.

Увидев Амалию, Малюта негромко заворчал, как собака, у которой отнимают кость. Амалия остановилась, уставилась на немого немигающим взглядом и громко произнесла:

– Девяносто восемь, девяносто девять, сто!.. Акапулько!

Я недоуменно нахмурилась: кажется, прошлый раз Амалия говорила что-то другое… произносила какое-то другое ключевое слово… но может быть, я ошибаюсь? На цифры у меня память замечательная, но на всякие мудреные слова…

– Она что-то задумала! – прошептала я, схватив майора за руку.

Реакция Малюты была совсем не такой, как прошлый раз: тогда, услышав кодовое слово, он послушно замер, ожидая приказаний, на этот же раз он еще больше вызверился, низко опустил косматую голову и вдруг устремился в атаку на непрошеных гостей. Амалия с неожиданной прытью отскочила в сторону, и на пути немого оказались двое людей в черном.

Усатый встал в боевую стойку, а второй, с бакенбардами, торопливо вытащил пистолет.

– Дроздов, я же сказал – не стрелять! – выкрикнул майор. – Он нужен мне живым!

Однако его приказ запоздал: торопливый Дроздов уже выстрелил… но его выстрел не достиг цели: в какую-то долю секунды Малюта преодолел расстояние, отделявшее его от подчиненных майора, схватил усатого за плечо и, как полено, поднял его в воздух и отшвырнул в сторону. Тот попытался сопротивляться, размахивая руками и ногами, и при этом ударил по руке своего напарника. Из-за этого пуля полетела в сторону, сбив в полете одного из голубей.

От этого Малюта еще больше разъярился, обхватил Дроздова поперек туловища и потащил его к краю крыши. Усатый тип (кажется, майор называл его Голубевым), пытаясь спасти напарника, подставил ему ногу. Малюта споткнулся, выронил свою ношу и развернулся на месте. Голубев успел вскочить, снова принял боевую стойку и с резким криком ударил Малюту ногой в грудь.

Однако это было то же самое, что бить скалу или столетний дуб. Малюта даже не покачнулся. Он снова налетел на упорного противника, оторвал от земли и швырнул в Дроздова, который стоял на четвереньках, пытаясь собраться с силами.

Оба «орла» повалились на крышу, гулко загремевшую под ударом.

Крыша в этом месте была наклонной, и бойцы, потеряв равновесие, покатились к ее краю. Голубев, оказавшийся впереди, перелетел через узкое ограждение и, едва успев ухватиться за него рукой, повис над семиэтажной пропастью. Дроздов сумел затормозить на самом краю крыши и схватил напарника за запястье. Они замерли в этом неустойчивом положении: один, едва дыша, висел над смертельной бездной, второй изо всех сил удерживал его, боясь пошевелиться и нарушить неустойчивое равновесие.

Теперь перед Малютой стояла только Амалия Львовна. Покосившись на беспомощно застывших на краю крыши бойцов, она криво усмехнулась и повернулась к немому.

Тот, все еще переполненный злобой, двигался на нее, мрачно сверкая глазами.

Амалия попятилась и торопливо проговорила:

– Девяносто восемь, девяносто девять, сто…

И тут я высунула голову в дверь у нее за спиной и выпалила:

– Пномпень!

– При чем тут Пномпень… – раздраженно пробормотала Амалия, тряся головой и собираясь с мыслями. – Не Пномпень, а…

– Куала-Лумпур! – крикнула я, пытаясь сбить ее с толку.

Расстояние между Малютой и ее хозяйкой неумолимо сокращалось. Амалия пятилась, тряся головой, как после купания, и пытаясь сосредоточиться.

– Аддис-Абеба! – выкрикнула я, судорожно вспоминая школьный учебник географии. – Браззавиль!

Я пыталась запутать Амалию, помешать ей вспомнить настоящее ключевое слово, и, кажется, это мне пока что удавалось.

Между Амалией и Малютой оставалось не больше двух шагов.

– Акапулько! – выкрикнула я.

Это было то самое слово, после которого Малюта озверел и набросился на подчиненных майора. Наверное, это слово включало в его голове вместо беспрекословного подчинения хозяйке приступ неуправляемой ярости. Вот и сейчас, услышав его, немой взревел, как раненый зверь, в один прыжок подскочил к Амалии, обхватил ее длинными руками и легко, как перышко, оторвал от крыши. Амалия закричала от ужаса, принялась бить Малюту маленькими сухими кулачками по лицу, по голове…

Наверное, для него эти удары были не опаснее щекотки, но под их градом Малюта инстинктивно зажмурился. Не разбирая дороги, он сделал несколько шагов вперед, неловко повернулся и вдруг оказался на самом краю крыши.

– Стой! – крикнула я в ужасе и бросилась за ним, пытаясь удержать.

Конечно, такая задача была бы мне не по силам. Легче, наверное, было бы удержать руками разогнавшийся грузовик или товарный состав. Но в любом случае я опоздала: Малюта сделал еще один шаг вперед, его нога ощутила пустоту…

На какое-то мгновение немой гигант завис над пропастью, как бы раздумывая: подчиниться закону всемирного тяготения или взмыть в небо, как птица?

И только его любимые голуби, словно пытаясь помочь хозяину, кружили над ним, тревожно хлопая крыльями.

И в эту долю секунды Амалия вспомнила ключевое слово:

– Монтевидео! – выпалила она, уставившись в мрачное лицо Малюты.

Слепая ярость мгновенно сползла с этого лица, уступив такой же слепой покорности… но было уже слишком поздно: сжимая хозяйку мощными руками, немой рухнул в бездонный проем двора.

Через секунду снизу донесся глухой удар.

Я стояла, скованная ужасом.

Все происшедшее казалось мне чудовищным сном.

Вдруг мимо меня, тяжело топая по гулко грохочущей крыше, пробежал майор. Он подбежал к своим подчиненным, барахтавшимся на краю крыши, опустился на колени рядом с Дроздовым и протянул Голубеву ремень:

– Хватай, Толик!

Тот, уже теряя надежду на спасение, из последних сил цепляясь за руку напарника, ухватил ремень свободной рукой и намотал его на запястье. Майор напрягся, потянул ремень на себя, Дроздов, со своей стороны, тоже поднатужился, и совместными усилиями они втащили Голубева на крышу.

Двое в черном сидели на крыше, отдуваясь и виновато переглядываясь.

– В спортзал! – недовольно проговорил майор, оглядев свое воинство. – Немедленно подтянуть физическую подготовку! С каким-то голубятником справиться не смогли!

– Ничего себе – голубятник! – обиженно отозвался Дроздов. – Да он один целого взвода спецназа стоит!.. Стоил… – поправился он, взглянув в провал двора.

– Это не человек – это живой бульдозер… был! – поддержал напарника Голубев.

– Что же теперь делать? – вмешалась я в их разговор. – Что будет с Леонидом Борисовичем? Ведь, кроме Малюты, никто не знал, где его держат… а теперь, выходит, и вовсе никто не знает!

В это время в кармане у майора зазвучала старая мелодия «Уходим в далекое море». Это зазвонил его мобильный.

– Начальство! – бросил он мне, достал мобильный и вытянулся по стойке смирно. – Слушаю! Так точно! Есть! Приступаю к исполнению! – Выпалив все это, он снова убрал телефон в карман и повернулся к своим расстроенным подчиненным: – Адмирал звонил. Лично. Очень срочное поручение…

Дроздов с Голубевым вскочили, и вся троица двинулась к выходу с крыши.

– Эй! – окликнула я их. – А как же Леонид Борисович?

– Вы слышали – нас вызывают по срочному делу! – бросил через плечо майор. – Кстати, никуда не уезжайте из города: вы можете нам понадобиться!

– Отлично! – раздраженно проговорила я. – А Леонид Борисович, значит, будет сидеть в пещере, в темноте и сырости, пока не умрет от голода и жажды?

Майор ничего мне не ответил, даже не повернулся, но его спина ясно выразила, что он думает о всяких штатских, которые ничего не понимают в субординации и только и умеют вставлять палки в колеса и всеми способами мешать исполнению приказов.

…Дверь мне открыл страшно рассерженный Родион.

– Явилась, наконец! – прошипел он. – Не прошло и года!

– В чем дело? – Из последних сил я сделала неприступное выражение лица. – Ты мне не рад? Тогда я, пожалуй, пойду в другое место…

– Куда ты пойдешь? – Слон схватил меня за руку и втянул в квартиру. – Ты теперь вообще из этой квартиры не выйдешь! Будешь сидеть под замком!

Робко скрипнула дверь, и из своей комнаты выглянул запуганный Кирилл.

– Дуся! – обрадовался он. – А мы уж волновались…

– Ты молчи! – гаркнул Слон. – С тобой отдельный будет разговор! Ишь чего выдумал – девчонку в самое пекло посылать!

– Что ты так разорался? – поморщилась я. – Вот я пришла, живая и здоровая. Все у меня на месте, никто меня не тронул…

– На месте? – загремел Слон, словно и вправду хоботное животное, не зря мы его так прозвали. – Да ты на себя посмотри! Где ты была?

– Ходила в этот самый… «Морсвязьпроект», – самым невинным тоном ответила я.

– Ага, так я и поверил! Пальто все драное – тебя там побили, что ли?

– Кирилл, он всегда такой или только со мной? – разозлилась я.

Но Кирилл счел за лучшее не вмешиваться в семейную сцену и прикрыл свою дверь. Я молча повесила порванное пальто на вешалку и прошла в комнату. Действительно, отношения надо выяснять наедине, незачем вмешивать в этот интимный процесс посторонних. И хоть мне было совершенно непонятно, какие у нас с Родионом могут быть отношения, ведь, как говорится в известном анекдоте, совместная ночевка в общей постели – это вовсе не повод для знакомства, однако мужчины обожают эти самые отношения выяснять. Это мне еще мамочка говорила, она, регулярно разводясь со своими многочисленными мужьями, нахлебалась этих выяснений по полной программе. Все-то им надо обговорить, все-то надо разжевать до конца, разложить по полочкам! Не терпят мужики никакой недосказанности.

«Может, Слон меня ревнует? – с надеждой подумала я. – Тогда можно расплакаться, оскорбиться этими подозрениями и повернуть ситуацию против него…»

Как ни крути, а я все же дочь своей матери, так что сумею устроить сцену. Но нет, с Родионом этот номер не пройдет, его просто так с мысли не собьешь, не зря Слоном прозвали!

– Послушай, – сказала я как могла весомее, – что ты от меня хочешь? Чтобы я спокойно сидела в этой комнате и ждала тебя? И долго ли мы так протянем? Я, конечно, тебе очень благодарна за приют, за крышу над головой и все такое, но если ты этого хочешь, то давай простимся прямо сейчас. Обстоятельства мои улучшились, меня никто больше не преследует, так что я спокойно могу возвращаться к себе. Скоро воду включат, а там я как-нибудь устроюсь…

Иногда очень полезно бывает поработать на контрасте, это, опять-таки, ценное жизненное наблюдение моей матери, такой вывод она сделала из многочисленных семейных сцен. Мужчина и сам на взводе, и от тебя соответственно ждет упреков, ссор и скандала, переходящего в истерику. Ты же вместо этого разговариваешь спокойно, негромким убедительным голосом. Главное – это не делать резких движений, как при дрессировке бойцовых собак.

Моя серьезная речь помогла. Слон не то чтобы успокоился и перестал злиться, но взял себя в руки. Он сложил их на груди, как Наполеон, и замолчал.

Я ходила по комнате, демонстративно собирая вещи. Собственно, вещей у меня почти никаких с собой не было, так что этот процесс не затянулся надолго. Из верхней одежды осталась лишь легкая курточка, многострадальное пальто я решила выбросить, оно больше ни на что не годилось.

Первым не выдержал Родион.

– Куда это ты собралась? – Он спросил строго, но на меня его строгость не произвела особого впечатления.

Однако ни в коем случае не следовало это показывать. В семейной сцене, говорила мать, главное – это не перегнуть палку. Если мужчина поймет, что ты способна рассуждать здраво и логично, стало быть, ты сама прекрасно сможешь о себе позаботиться. А вот этого ему внушать ни в коем случае не следует! Тогда совесть его при разводе будет чиста, и он с легкостью выбросит тебя из головы и из своей жизни. А он должен вспоминать тебя с болью в сердце и мучиться совестью до конца своих дней.

Тут я сообразила, что у нас с Родионом не то что развода, сближения-то никакого пока что не было! И какая может быть семейная сцена, если нет семьи?

Оказывается, может, потому что мамочкины умозаключения работали безукоризненно. Она советовала после серьезного спокойного разговора подпустить легкую слезу. Не орать, не кататься по полу в истерике, а достойно и благородно заплакать.

– Так куда ты собралась? – повторил Слон уже не так грозно.

– Домой… – Голос мой очень удачно дрогнул. – Раз ты так сердишься, раз я тебе мешаю…

Я часто-часто заморгала, стремясь вызвать на глаза хоть одну слезинку. Не получилось. Да и не потребовалось, потому что бедный наивный Слон Родион тут же подскочил и обнял меня. Я доверчиво спрятала лицо у него на груди и успокоилась: можно было не стараться, не выжимать из себя слезы.

Просто удивительно, как легко Слон поддается на провокации! Совершенно не подходит ему эта кличка. Слон – это что-то толстокожее, непробиваемое, а Родион на него совсем не похож. Я прижалась к нему покрепче, и Слон тут же взволнованно засопел мне в ухо:

– Ты прости, что я так себя вел, я просто так боялся тебя потерять…

Наверное, я все же не совсем бесчувственная. И не такая законченная стерва, какой кажусь иногда. В данном случае я сразу же поняла, что, когда Родион произносит слово «терять», он слишком хорошо знает, что это такое. И как прикажете обращаться с таким типом? Он боится меня потерять! Да он меня еще и не получил!

Но высказать ему все это откровенно у меня язык не повернулся. Слон – хороший парень, я не хочу его обижать, и в планы мои не входит сейчас со скандалом покидать его дом.

– Дорогой! – с чувством сказала я. – Ты мне так нужен!

И это была чистая правда, потому что с их помощью – его и соседа Кирюхи – я собиралась идти в пещеры, чтобы освободить из заточения несчастного, всеми забытого Леонида Борисовича.

Слон же, услышав такие мои слова, необычайно оживился, оторвал мое лицо от собственной груди и заглянул мне в глаза. Нет, точно, ему не подходит его кличка, потому что в глазах моих он сумел разглядеть что-то такое, что ему не понравилось. Он даже сделал попытку вырваться из моих объятий, так что пришлось обвить руками его шею, как показывают в старых фильмах, и легонько поцеловать в губы. Тут, разумеется, он растерял все свое недоверие и, как пишут в романах, впился в мои губы жарким поцелуем.

Леонид Борисович должен быть благодарен не мне, а Кириллу, потому что именно он вломился к нам в комнату в самый неподходящий момент. То есть это Слон думал, что в неподходящий, а я даже обрадовалась. Ну, не время сейчас для поцелуев и всего остального!

– Ребята! – воззвал Кирилл. – Ох, извините… вы есть будете? Все готово!

– Будем! – радостно завопила я. – Родя только с работы, и я тоже утомилась, с утра не евши!

Слон поморщился и неохотно выпустил меня из объятий.

Кормил нас Кирилл просто и незамысловато: в кастрюлю с вареной картошкой он вывалил две банки тушенки. Во время еды Слон маленько опомнился, пелена страсти упала с его глаз, тем более что Кирилл смотрел на нас выжидательно – жаждал узнать, что мне удалось выяснить. Я же, не торопясь, утолила первый голод – картошка с тушенкой оказалась удивительно вкусной, потом отложила вилку и честно рассказала двум здоровым мужикам, как много одна слабая женщина может успеть сделать за полдня. Причем мне приходилось следить за собой, чтобы не наболтать лишнего Кириллу. Он и так надулся, когда узнал, что я, если можно так выразиться, была знакома с Леонидом Борисовичем, но не сказала ему об этом вчера. Но Слон, который был далеко не дурак, все понял правильно, сопоставил новые данные с моим ночным рассказом и пришел мне на помощь:

– Не пыли, Кирюха, она же не была ни в чем уверена! Короче, твой Леонид Борисович чист как стеклышко и виноват лишь в том, что не углядел рядом с собой такую сволочь, как эта Амалия.

– Она очень удачно маскировалась под безобидную идиотку, – вставила я, – я ведь тоже попалась. Встретила ее в пещерах, наверное, она Малюту проверяла, так она наговорила мне с три короба – трилобитов она коллекционирует или еще что-то такое…

– Одного я не пойму, – заговорил Кирилл, упрямо склонив голову, – вот ты говоришь, ребята из-за нее погибли, Леонид ни при чем, он сам – пострадавший. То есть получается, это она тех бандюков навела, которые лоханку утопили. Но откуда она их взяла? Ведь это же не мелкая шпана, которую в каждой подворотне найти можно! Сама говорила, что Амалия эта – приличная женщина, всю жизнь в архиве проработала, откуда у нее такие знакомства?

И тут меня осенило.

– Ребята, я, кажется, знаю! Это все Полукопченый! Сосед у нее в квартире живет – жуткий тип, у него кличка такая! А может, фамилия, что еще хуже! Он, конечно, не уголовный авторитет, но вполне может связи нужные иметь! Точно, через него все и пошло! Уж очень старательно Амалия мне лапшу вешала, что боится его до смерти! Как уж она его уговорила с криминальными личностями ее свести… может, гипноз применила, а только почему-то поверили они ей. Но лопухнулись с лоханкой, и Леонида она вовремя спрятала. В общем, я лично собираюсь вытащить Леонида Борисовича из пещеры, поскольку эти, из спецподразделения ВМФ, помогать ему явно не собираются, им, видите ли, некогда, они важное поручение адмирала выполняют! А потом я мечтаю забыть обо всей этой истории, пусть Леонид сам разбирается, раз сам эту кашу и заварил!

– А ребята… – с тоской пробормотал Кирилл. – Кто за них отомстит?..

– Может быть, Леонид Борисович договорится с майором Белугиным, – неуверенно ответила я, – тот выяснит по своим каналам, кто такие эти бандиты…

Кирилл посмотрел на меня весьма печально, да я и сама не очень-то верила своим словам. Если уж майор не спешит спасать своего близкого знакомого, то что ему какие-то бичи? Может быть, я чего-то не понимаю и приказ адмирала важнее всего на свете, однако Кириллу-то от этого не легче!

– Вот что, ребята, давайте решать задачи по мере их поступления! – бодро воскликнул Слон, сообразив, что ему нас с Кириллом не отговорить от опасной экспедиции в пещеры. – Сначала выясним, что там с Леонидом, а уж потом…

Мы наскоро выпили чаю и приступили к сборам. У парней оказались в наличии крепкие ботинки на толстой подошве, в которых так удобно ходить по камням, и веревки. Кирилл прихватил еще широкий морской нож и термос с горячим чаем. Я была экипирована гораздо хуже. Под легкую курточку Родион выдал мне толстый свитер домашней вязки, ботинки пришлось надеть многострадальные, замшевые, те, что я получила от Виктории. Я посчитала, что если уж они выдержали долгую дорогу в пещерах один раз, то выдержат и другой. Напоследок хозяйственный Слон прихватил фонарь в водонепроницаемом корпусе, несколько свечей и коробок спичек.

Мы подъехали к маленькому зеленому домику конторы, расположенному возле главного входа в пещеры. Как раз в это время на поляне перед конторой большая группа туристов забиралась в яркий экскурсионный автобус. Групповод, лохматый парень в сером свитере с продранными локтями и с красным рюкзаком за спиной, пересчитывал свое послушное стадо.

– Шестьдесят два… – проговорил он. – Еще двоих не хватает! Никто их не видел?

– Да это те студенты, – подала голос бдительная тетка в сиреневом берете. – Опять отстали…

– Вон они! – отозвался коренастый дядечка с окладистой бородой.

Действительно, к автобусу, обнявшись, шли парень и девушка в одинаковых джинсах и куртках с капюшонами.

– Что же вы?.. – беззлобно укорил их групповод. – Ладно, все на местах… едем!

Автобус тронулся с места.

Слон поставил машину возле конторы. Мы вышли и направились к лестнице, которая вела к пещере.

– А вы это куда? – вдруг из кустов появился строгий мужчина лет сорока в милицейской форме. – Вы это зачем?

– В пещеру… – ляпнул не слишком сообразительный Кирилл.

– Ах, в пещеру! – взвился бдительный милиционер. – А вы знаете, что самостоятельное посещение Саблинских пещер строго запрещается? Пещеры можно посещать только в сопровождении этого… как его… лицензионного… то есть лицензированного проводника! Вы там заблудитесь, а мне отвечать!

– Да не, мы не заблудимся! – попытался возразить Кирилл. – У нас компас есть!

– Компас! – передразнил его милиционер. – Да тут попадались уже такие… с компасом! Потом их по трое суток искать приходилось! С привлечением собак и спецтехники!

– Извини, шеф! – вмешался в разговор Слон, выразительно подмигнув Кириллу. – Нельзя так нельзя. Мы не знали. Раз нельзя – в пещеру не пойдем, просто погуляем, водопады посмотрим… это можно? Или тоже только с лицензированным проводником?

– Не возражаю, – милостиво разрешил милиционер. – Водопады – можно, и местную природу тоже можно осматривать. Для этого лицензия не требуется…

– А как же нам Леонида вызволить, если в пещеру не пускают? – проговорил Кирилл, как только мы отошли от милиционера на безопасное расстояние.

– Да не волнуйся, сейчас мы кого-нибудь найдем, кто нас проведет в пещеры… – успокоил его Слон.

– Вряд ли, – протянула я упавшим голосом, – в этот вход мы не пройдем, а других не знаем. Вот если бы дедушку моего знакомого найти… да где ж его взять-то?

Мое плохое настроение объяснялось просто: сердце чуяло, что придется искать ту дыру, в которую я провалилась, когда выскочила из машины Виктории. При этом воспоминании меня передернуло. Было это прошлой ночью, вернее, рано утром, а кажется, что уже очень давно. Я вновь ощутила на своем лице дыхание душного бензинового огня и воочию услышала тяжелые шаги Лимона, искавшего меня среди кустов.

Кирилл выругался и отошел в сторону. Я молчала под впечатлением своих воспоминаний. Неужели у меня хватит сил пережить все это снова? Но, с другой стороны, я же и подбила ребят на экспедицию в пещеры – надо ведь спасти Леонида Борисовича от мучительной смерти!

Ужасно вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь другой взвалил на себя ответственность за происходящее. Если бы Родион взял меня за руку и твердо заявил, что мы возвращаемся домой, я бы не сопротивлялась. Но вместо этого отвратительный толстокожий тип взял меня за плечи и заглянул в мои глаза со словами:

– Придется тебе вспомнить, где находится та дыра, в которую ты провалилась, иначе как мы попадем в пещеру?

– Это невозможно, – глухо сказала я, отвернувшись, чтобы он не видел, как я разозлилась.

В самом деле, то устроил скандал на пустом месте из-за того, видите ли, что я задержалась, а то собирается тащить меня в темную опасную пещеру! Там он меня потерять не боится! Впрочем, я тут же поняла: этот самодовольный тип уверен, что, пока я возле него, со мной ничего не может случиться плохого, он сумеет защитить меня от любой опасности. Мои же нервные клетки вообще никого не волнуют.

– Это невозможно, – повторила я, – меня везли не отсюда, я дороги не найду, у меня вообще топографический кретинизм.

– Напряги извилины! – посоветовал Слон. – Да побыстрее, скоро стемнеет. Зря мы, что ли, сюда тащились?

От злости в моей голове что-то прояснилось, и я вспомнила, как в телевизионных новостях говорили, что авария произошла в районе тридцать седьмого километра Московского шоссе. На цифры-то у меня память хорошая…

Стало быть, шоссе проходит почти рядом с тем оврагом. И это вполне логично, потому что не стала бы Виктория устраивать собственную смерть где-нибудь в глуши. Ей-то нужно было, чтобы сгоревшую машину нашли поскорее, а в ней – труп. Так что движение-то должно быть на дороге. А так никто и не хватился бы. Или приехали бы через месяц.

– Едем на тридцать седьмой километр, – скомандовала я, – оттуда будем танцевать…

– Ну что, эта, что ли, дорога? – спросил Слон с безнадежностью в голосе.

– Вроде эта… – с сомнением сказала я, – только елок мало…

– Дорога какая была – асфальтированная? – деловито осведомился Кирилл.

– Да нет, гравий, кажется, там был, – протянула я, вспомнив, как что-то било в днище кузова, – а может, это был проселок. Слушай, меня на смерть везли, только мне и дела было – дорогу запоминать!

– Ну, хоть машина какая была, ты помнишь? – Кажется, Слон потерял терпение.

– Помню, – спокойно ответила я. – «Ауди».

– По этой дороге «Ауди» не пройдет, – встрял Кирилл.

– Сам знаю! – Слон круто затормозил и стал разворачивать машину, чтобы выехать на шоссе и снова свернуть.

По обеим сторонам этой дороги тянулся бесконечный мрачный ельник.

– Ну, и где это твое место? – спросил Слон, скосив на меня глаза.

– Где-то здесь… – проговорила я неуверенно.

Он хмыкнул, и я неожиданно разозлилась:

– А ты что думаешь, я спокойно глядела по сторонам и запоминала дорогу? Я, между прочим, ждала смерти и думала, как ее избежать!.. Вот, вот оно!

– Что?! – подскочил Кирилл на заднем сиденье.

– Вот оно, то место!

Дорога сделала поворот, ельник с правой стороны расступился, уступив место оврагу с крутым, заросшим колючим кустарником склоном.

– Точно? – переспросил Слон, притормаживая. – Мы уже столько дорог обследовали…

– На этот раз точно! – отозвалась я, вглядываясь в обочину. – Ну или почти точно… кажется, это здесь…

Я уже ни в чем не была уверена: все ельники и все овраги вдоль этого шоссе были похожи один на другой, как дети в большой дружной семье.

– Ну, смотри! – Слон выключил зажигание и поставил машину на ручник. Я распахнула дверцу, вышла на обочину. И тут меня охватило такое неприятное чувство, что захотелось немедленно вернуться в машину и уехать отсюда как можно дальше. Ну да, наверняка это то самое место, где меня хотели убить, поэтому мне и стало так худо…

Я прошла немного вдоль склона, вглядываясь в густой кустарник.

В одном месте этот кустарник был изломан, склон пересекала глубокая колея, уходившая в глубину оврага. И там, на самом дне, возле огромного замшелого валуна, чернела большая круглая проплешина. Место недавнего пожара. Сгоревшей машины на этом месте не было, наверное, ее увезли для каких-то следственных действий.

Меня невольно передернуло: ведь это место чуть не стало моей могилой…

– Ну что? – спросил Слон. Оказывается, он стоял прямо у меня за спиной.

– Точно, вон оно, то место! – проговорила я неожиданно охрипшим голосом.

Кажется, он понял, что я чувствую. Во всяком случае, Слон придвинулся ближе и заботливо обнял меня за плечи. Я благодарно улыбнулась ему. На душе сразу стало легче. Самую малость. Затем я осторожно высвободилась и медленно двинулась вниз по склону, разглядывая землю слева от оставленной машиной колеи. Где-то здесь я выскочила из нее и спряталась в кустах…

Слон и Кирилл шли за мной, вполголоса переговариваясь.

Я спустилась уже почти на самое дно оврага, почти дошла до валуна, о который разбилась машина Виктории, но все никак не могла найти вход в пещеру.

– Наверное, этот вход завалило землей! – проговорил Слон, догоняя меня. – Иначе его нашли бы или бандиты, или милиция…

– Может быть, – проговорила я, вертя головой. – Слушай, а куда делся Кирилл?

Действительно, Кирилл, который только что плелся по склону рядом со Слоном, как сквозь землю провалился.

Сквозь землю?

Я бросилась к тому месту, где только что видела массивную фигуру неудачливого моряка.

Обежав колючий куст можжевельника, который попытался остановить меня для задушевного разговора, я споткнулась о торчавший из земли корень, потеряла равновесие, попыталась ухватиться за корявый ствол маленького кривого деревца…

И земля ушла у меня из-под ног.

На этот раз я не потеряла сознание.

Пролетев несколько метров по крутой норе, задевая спиной и плечами за корни и выступы стен, я наконец упала на плотный земляной пол и торопливо отползла в сторону.

Сделала я это очень своевременно, потому что буквально через секунду сверху посыпались комья земли, и в темноте рядом со мной, на то самое место, где я только что находилась, плюхнулось что-то тяжелое.

– Ты тут? – послышался в темноте до боли знакомый голос Слона.

– Нет, я провалилась сквозь землю и выскочила на поверхность в Австралии! – отозвалась я.

– Ну, раз шутишь – значит, ты в порядке! – удовлетворенно проговорил Слон. – А где Кирюха?

Из темноты в стороне от нас донеслось негромкое восклицание. Достаточно грубое, чтобы мы могли не сомневаться – это он, Кирилл.

– Зараза чертова! – процедил он сквозь зубы и добавил несколько непечатных выражений.

– О ком это ты так ласково? – поинтересовался Слон.

– Да о зажигалке, мать ее! – прошипел Кирилл. – Не зажигается, сволочь…

В ту же секунду в темноте вспыхнул маленький оранжевый огонек, осветивший довольную физиономию Кирилла:

– Фу, зажглась наконец! – проговорил он удовлетворенно и зажег припасенную заранее свечу.

В ее неровном колеблющемся свете мы встали, отряхнулись и огляделись.

Мы стояли в длинном подземном коридоре с низким сводчатым потолком, так что даже мне, не говоря уже про Слона с Кириллом, приходилось нагибаться. Несомненно, это было то самое подземелье.

Конечно, на этот раз я чувствовала себя гораздо увереннее: сейчас никто за мной не гнался, я находилась не в полной темноте, а самое главное – я была не одна, а в сопровождении двоих крепких и решительных мужчин.

– Ну, и в какую сторону нам нужно идти? – спросил Слон, нарушив гнетущую тишину подземелья.

– Н-не помню… – протянула я неуверенно. – Кажется, налево…

Слон искал что-то в своем рюкзаке. Наконец он достал фонарик, включил его и направил в избранном мною направлении сноп яркого голубоватого света.

Кирилл погасил свечу. Мы двинулись вперед – довольно бойко, несмотря на то, что все время приходилось нагибаться.

Однако с каждым шагом потолок нависал все ниже и ниже, так что скоро Кириллу, а потом и Слону пришлось опуститься на колени и двигаться вперед почти ползком.

– Нет, – решительно остановилась я. – Наверное, я ошиблась… в прошлый раз потолок повышался.

– Ладно, – Слон охотно развернулся и двинулся в обратную сторону. – Хорошо, что у нас всего два варианта.

В этом направлении дело пошло лучше. Да и воздух стал заметно свежее. Кирилл прибавил шагу.

– Не спеши! – окликнула я его.

Я вспомнила подземное святилище, страшный ритуал, свидетельницей которого случайно оказалась…

– Да что там! – отмахнулся моряк.

Коридор повернул направо, Кирилл скрылся за поворотом…

И тут же оттуда донесся глухой вскрик, звуки борьбы.

– Назад! – выкрикнул Слон, схватив меня за руку. Мы бросились прочь, но не успели сделать и нескольких шагов, как вдруг откуда-то сверху нам на головы накинули мешки.

Я пыталась бороться, порвать жесткую ткань, сбросить с головы мешок, пахнувший могильной затхлостью, но все это было бесполезно. Чьи-то сильные руки схватили меня, мои запястья скрутили веревкой. Меня куда-то повели.

Рядом раздавались глухие ругательства, звуки борьбы. Потом послышался крик боли, громкий удар, злобные окрики, и кто-то побежал.

Я попыталась по звукам понять, что происходит, но резкий толчок в спину заставил меня идти дальше.

Я брела, спотыкаясь, не видя дороги. И так-то в этой пещере темнотища, а тут еще мешок на голове! Кто-то невидимый подталкивал меня, направлял в нужную сторону. Наконец, это путешествие вслепую завершилось, меня куда-то втолкнули, я потеряла равновесие и упала, к счастью, на что-то мягкое.

Мешок сдернули, и я смогла оглядеться.

Я лежала на груде тряпок в маленькой круглой пещере. Ее отделяла от подземного коридора ограда из толстых кольев, в которой имелась дверь. Дверь эту как раз сейчас запирали снаружи двое людей в черных балахонах с длинными рукавами, с уродливыми звериными масками на лицах. Один из них был в маске медведя, другой – в маске старого бородатого козла с огромными, угрожающе наклоненными рогами.

За оградой пылал вставленный в железное кольцо коптящий факел, освещавший всю эту нереальную, фантастическую сцену дымным багровым светом.

– Что за хрень? – раздался рядом со мной удивленный голос. – К каким это придуркам мы попали?

Я обернулась и увидела рядом на груде тряпья Кирилла.

Как и у меня, у него были связаны руки. Под глазом красовался синяк, видимо, он не задаром отдал свою свободу.

– Козлы! – выкрикнул моряк вслед нашим тюремщикам. – Я до вас еще доберусь!

– Неправильно говоришь, – отозвался один из них. – Я и правда брат Козел, а он – брат Медведь. А кто до кого доберется – того тебе не дано знать, то ведомо только Рогатой Госпоже и Старцу!

– Вот придурки! – пробормотал Кирилл. – Ну ничего, мы здесь долго не задержимся! А где Слон?

– Кажется, ему удалось сбежать, – прошептала я. – Но точно не знаю, у меня на голове был мешок…

«Медведь» и «Козел» заперли нас и ушли, негромко переговариваясь.

Кирилл, неловко повернувшись, встал на ноги и подошел к ограде.

– Можно колья расшатать… – проговорил он неуверенно. – Только сперва нужно освободить руки…

Он напрягся, пытаясь разорвать перетянувшую его запястья веревку. На лбу вздулись жилы, лицо побагровело. Веревка глубоко врезалась в руки, но не порвалась.

Кирилл отдышался, повернулся ко мне и неуверенно проговорил:

– Может, ты попробуешь?

Он подошел ко мне, повернулся спиной, так что передо мной оказались его связанные руки.

Я вздохнула, собралась с силами и вцепилась в чертову веревку зубами.

Это было удовольствие ниже среднего: рот сразу же наполнился колючими волокнами и комками пеньки, зубы заболели от напряжения. Самое же отвратительное – это вкус пеньковой веревки, который, наверное, мне уже никогда не забыть. Но, несмотря ни на что, я не сдавалась и что было сил работала челюстями.

– Ну, как там? – озабоченно спросил Кирилл.

– Уаэиаея! – промычала я, не разжимая зубов. Потом выпустила веревку, выплюнула пеньковые лохмотья вместе с горькой слюной и прошипела: – Лучше не мешай мне! Думаешь, приятно зубами перегрызать веревку?

Кирилл что-то виновато пробурчал, а я снова вгрызлась в пеньку.

Через несколько минут героических усилий мне показалось, что веревка ослабела. Я снова разжала челюсти, сплюнула, как в кабинете у стоматолога, и проговорила:

– Ну-ка, попробуй!

Кирилл снова напрягся – и, к моей неописуемой радости, веревка лопнула, и его руки освободились.

Честно признаюсь, что в тот момент я больше радовалась не тому, что мы сделали шаг к свободе, а тому, что мне больше не придется грызть эту мерзкую веревку.

Освободив руки, Кирилл в несколько секунд развязал меня. Я растерла онемевшие запястья, восстанавливая кровообращение. Кирилл подошел к ограде и взялся за один из кольев.

В это время в коридоре послышались приближающиеся шаги.

Мы переглянулись. Кирилл вернулся к груде тряпья и прилег на нее, убрав руки за спину, чтобы никто не увидел, что они свободны. Я поступила так же.

Шаги приблизились, и перед оградой появились три человека.

Впереди шел тип в маске козла, он нес большой факел, освещая дорогу своим спутникам. Завершал шествие второй наш стражник, в медвежьей маске. Между ними шел невысокий человек в золотистой накидке и в маске, усыпанной разноцветными камнями и стразами и изображающей человеческое лицо, лицо злобного старика.

Я вспомнила – именно он в прошлый раз руководил страшным ритуалом.

– Вот они, Старец! – проговорил «Козел», угодливо повернувшись к жрецу и указывая на нас пылающим факелом. – Вот их мы застали в обходном коридоре!

– Шпионы? – В голосе жреца звучало странное сочувствие. – Лазутчики? Доносчики? Подсматриваете, вынюхиваете? Хотите донести на верных царю Ироду?

– Мы ничего не высматривали! – отозвалась я. – Мы попали сюда случайно! Отбились от группы туристов…

– Не надо меня обманывать! – обиженно перебил меня жрец. – Все равно это невозможно! Я узнаю правду…

Он повелительным жестом протянул руку «Козлу», и тот, послушно поклонившись, открыл дверь нашего карцера большим железным ключом. Жрец вошел за ограду, приблизился к нам. «Козел» и «Медведь» сопровождали его, преданно ловя каждый его взгляд, каждое слово.

Мы с Кириллом обменялись быстрыми взглядами: наступил самый удобный момент для нападения.

– Факел! – проговорил жрец тоном человека, привыкшего повелевать.

«Брат Козел» приблизил к нему пылающий факел. Жрец опустил руку в складку своей одежды и неуловимым жестом бросил в пламя горсть какого-то порошка. Пламя факела из багрового сделалось зеленым, пещера наполнилась странным сладковатым запахом. Мне вдруг все сделалось безразлично – зачем куда-то убегать? Зачем что-то предпринимать? Все и так удивительно хорошо… и этот жрец – такой славный дядька… он знает, что нужно делать…

Пытаясь справиться с этими пораженческими настроениями, я скосила глаза на Кирилла.

Моряк тоже выглядел не самым лучшим образом. По его лицу блуждала странная мечтательная улыбка, и не было похоже, что он собирается бороться за нашу общую свободу… да и надо ли, в самом деле, за нее бороться?

В этот критический момент неожиданно раздался какой-то треск.

Я удивленно раскрыла глаза.

Из подземного коридора прямо в нашу сторону катилась тележка. Она была чем-то тяжело нагружена и сверху прикрыта мешковиной. Видимо, коридор шел под уклон, потому что тележка ехала все быстрее и быстрее. Подкатившись к ограде нашего изолятора, она с треском выломала пару кольев и налетела на «Брата Медведя», ударив его под колени. Стражник вскрикнул и, как бревно, повалился на тележку. В ту же секунду мешковина слетела с тележки, и из-под нее выскочил Слон. Громко вскрикнув, видимо, для устрашения противника, он ударил «Брата Козла» по голове здоровенной суковатой дубиной, соскочил с тележки и схватил меня за руку:

– Бежим скорее отсюда!

– Ага… – сонно проговорила я, вяло переступая ногами.

Слон потащил меня к выходу, удивленно оглядываясь на Кирилла.

Тот стоял, тупо оглядываясь по сторонам, и не спешил покинуть свою тюрьму.

– Кирюха, ты что? – выкрикнул Слон. – Бежим скорее! Сейчас они очухаются…

– Никуда вы не убежите! – ехидно, как мне показалось, проговорил старый жрец. – Никуда вы не денетесь от моей власти!

Какая-то часть моего сознания еще пыталась сопротивляться, пыталась бороться с этой вязкой, удушливой властью.

– Он нас обкурил каким-то наркотиком… – проговорила я, с трудом ворочая языком.

Слон, кажется, тоже начинал поддаваться тому же дурманящему влиянию. Рука его, сжимавшая мое плечо, слабела, блеск в глазах медленно угасал.

Та часть моей натуры, которая еще пыталась бороться, взяла на какое-то время верх. Я схватила кусок мешковины, подскочила к кувшину с водой, плеснула на тряпку и обвязала ею лицо. Потом сделала второй такой же «противогаз» и обмотала им лицо Слона. В голове немного прояснилось, вязкая слабость отступила. Слон тоже встряхнул головой, оживился. Вдвоем мы взяли за руки Кирилла и потащили его к выходу.

Старик-жрец, неприязненно наблюдавший за нами, попытался встать на нашем пути, но Слон, недолго думая, приложил его кулаком.

Жрец упал на земляной пол, маска откатилась в сторону.

Я увидела его лицо.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Может быть, какое-то немыслимое уродство, лицо, обезображенное страшными шрамами или изъеденное какой-нибудь экзотической болезнью.

Или, наоборот, выразительное и яркое лицо великого артиста, властителя дум, с горящими глазами и медальным профилем. Во всяком случае, что-то впечатляющее, демоническое, незаурядное. Но только не то, что представилось сейчас моему взгляду.

Опьянение наркотиком прошло, но все мои чувства обострились: я видела глазами внутреннюю сущность этого человека.

Лицо жреца было каким-то жалким, некрасивым и невыразительным. Маленькие, бесцветные, близко посаженные глазки, низкий детский лоб, нездоровая сероватая кожа, вылинявшие бровки, безвольный рот с некрасиво оттопыренной нижней губой.

Лицо прирожденного неудачника.

Перехватив мой взгляд, жрец поспешно нашарил свою маску и нацепил ее, спрятав свое подлинное лицо.

Но было уже поздно, я открыла его самую страшную тайну, поняла его глубинную суть.

Этот жрец был всего лишь мелким, жалким, незначительным человечком, который влачил унылую, ничтожную, безрадостную жизнь, которого не ставили ни во что окружающие, притесняли на работе, которого обходили и унижали при каждом удобном случае.

Так продолжалось до тех пор, пока он каким-то чудом не надел маску властителя душ, жреца тайного запретного культа. И, надев эту маску, он постарался выместить на окружающих все свои бесчисленные неудачи, всю свою бесцветную жизнь, состоявшую из одних нескончаемых понедельников.

Я успела разглядеть это за те секунды, пока жрец был без маски. Я его поняла, и он больше не представлял для меня опасности: если бы он попробовал снова подчинить меня своей власти, я просто расхохоталась бы ему в лицо. А тот, кто смешон, не может властвовать.

Похоже, жрец тоже все понял: понял, что я разгадала его маленький постыдный секрет, понял, что больше он не имеет надо мной никакой власти. Он поднялся на ноги, поправил свою тяжелую маску и отвернулся от меня, безвольно сгорбившись.

Мы со Слоном переглянулись, вышли за ограду и захлопнули за собой дверь. Слон защелкнул замок и проговорил:

– Посидите теперь вместо нас! Ваша очередь…

Мы повернулись спиной к своим бывшим тюремщикам и припустили прочь по длинному темному коридору.

Несколько минут мы шли как можно быстрее, чтобы оторваться от возможной погони. Но вскоре коридор разделился на два рукава, и мы остановились.

– И куда теперь идти? – пробормотал Слон, почесав в затылке. – Монетку, что ли, бросить?

– Направо, – неожиданно ответил Кирилл, который до этого только безвольно перебирал ногами.

– Почему направо? – удивился Слон.

– Так мне кажется.

– Ну, ты вроде очухался! – Слон обрадовался и выпустил плечо приятеля. – А все-таки почему направо?

– По-моему, Кирилл прав, – поддержала я моряка. – Мне тоже правый коридор как-то больше нравится. Сама не знаю почему. Наверное, женская интуиция.

– Ну, два – один… – неохотно согласился Слон, и мы повернули направо.

И очень скоро я поняла, почему моя интуиция проголосовала за правый туннель.

Откуда-то издалека до меня донеслось еле слышное пение.

– Эй, вы слышали? – опасливо проговорил Слон, замедлив шаги.

– Слышали, слышали! – подтвердила я. – Идем!

– А это не они? Не те придурки в балахонах, которые держали вас в клетке?

– Нет, не они, не бойся!

Я, кажется, узнала доносившийся из темноты голос.

Мы прибавили шагу и вскоре уже начали различать слова.

– …и снится нам не рокот космодрома… – старательно выводил надтреснутый голос. – Не эта ледяная синева… а снится нам трава, трава у дома…

– Эй! Дедушка! – окликнула я.

– Кто это? – проговорил невидимый любитель советских песен.

Впереди мелькнул неяркий свет, и мы наконец увидели довольно странную фигуру.

– Это еще что за чучело? – удивленно воскликнул Слон.

– Тише ты! – шикнула я на него. – Считай, что нам здорово повезло!

Перед нами был дедок в потертом ватнике, кирзовых сапогах и шапке-ушанке, одно ухо которой лихо задралось к небу.

– Что, ребятки, никак, заблудились? – проговорил дедок, разглядывая нашу троицу. – Пещера наша, она сурьезная, она шутить не любит! Но вы не сумлевайтесь, я вас отсюда в два счета выведу, я ее, родимую, хорошо знаю! Все входы-выходы…

Тут он заметил меня и оживился:

– Так это ты, дочка?! Ты же тут уже была давеча! Или так наша пещера понравилась, что снова приехала? Да, пещера у нас знатная, всем пещерам пещера! Сейчас-то она поменьше стала, а до войны километров сто была… и покойный дед мой всю ее досконально знал! Самого Владимира Ильича по ней водил…

– Кого? – удивленно переспросил Слон.

– Ленина, Владимира Ильича! Когда тот от жандармов, значит, скрывался! Дед мой его через всю пещеру провел и в тайном месте вывел, прямиком к станции! Даже на поезд поспели!

– Это, дедушка, ты мне уже об этом говорил! – прервала я его, боясь, что вечер воспоминаний может затянуться. – Ты мне лучше скажи – есть здесь такое место, где человека можно спрятать?

– Да здесь не то что человека – цельную армию спрятать можно, и никто не найдет! – ответил старик с гордостью. – Это же всем пещерам пещера!

Вдруг старик замолчал и к чему-то прислушался.

– Что такое, дедушка? – спросила я, увидев его озабоченное лицо.

– Вы этих-то не встречали? – осведомился дедок. – Ну, которые рогатой жабе молятся?

– Было дело! – признался Слон. – Еле сбежали от них! Накостыляли им напоследок как следует!

– Да еще не совсем сбежали, – проговорил старичок, на глазах мрачнея. – Они за вами вдогонку бегут… беда, однако! Если, говоришь, накостыляли… они люди вредные, так этого вам не спустят!

Я не стала сообщать ребятам, что у главного жреца есть еще один повод для мести – то, что я разглядела его настоящее лицо.

– Да где им в темноте нас отыскать! – легкомысленно возразил Слон.

– Это тебе темнота, а они в этой темноте видят как при свете! Да еще у них такие есть, которые след человеческий носом чуют, прямо как собаки… ну, да ничего, я тут каждую лазейку знаю, как-нибудь уйдем…

Он развернулся и зашагал куда-то в темноту. Мы послушно двинулись следом.

Вскоре я действительно услышала далеко позади звуки погони.

– Дедушка, – окликнула я нашего проводника. – Они, никак, нас догоняют! Что делать будем?

– Ничего! – спокойно отозвался старик и посветил на стену. – Кажись, скоро…

– Что скоро? – переспросила я, но он ничего не ответил.

Я тоже посветила на стену, пытаясь понять, что так успокоило старика, но не увидела ничего, кроме пятен сырости и струек сбегавшей со сводов воды.

– Не отставайте! – проговорил старик и тут же куда-то исчез.

Я подбежала к тому месту, где он только что стоял, посветила фонариком и увидела в стене темный круглый лаз.

– Ты здесь, дедушка? – окликнула я, заглянув в круглое отверстие.

– Здесь, здесь! – глухо донеслось из темноты. – Полезайте и вы, да поскорее!

Я нырнула в лаз. Здесь можно было продвигаться только на четвереньках. Особенно тяжело пришлось крупному, неповоротливому Кириллу, замыкавшему нашу маленькую группу. За моей спиной слышалось его недовольное пыхтение. Кроме того, в этом коридоре было очень сыро, мне за шиворот то и дело капала вода.

К счастью, ползти пришлось недолго, я почувствовала впереди движение воздуха и тут же буквально выпала из узкого лаза.

И чуть не свалилась в воду – передо мной темным стеклом тускло отсвечивало подземное озеро. Дальний его край пропадал в непроглядной темноте.

– Осторожно, дочка, не оступись! – раздался рядом со мной бодрый голос старика.

Мы находились на крошечном пятачке возле воды. Идти дальше было некуда – разве что двигаться вплавь. Позади раздалось напряженное сопение, и из лаза выскочил Слон.

– Ну, и куда теперь? – проговорили мы с ним буквально в один голос.

– На другой берег! – бодро отозвался старик и юркнул за скалу, куда-то вбок от лаза. Я хотела было последовать за ним, но он опять как сквозь землю провалился.

Из норы, тяжело пыхтя, вывалился Кирилл.

– Где дед? – проговорил он, поднимаясь на ноги.

– Черт его знает, подевался куда-то! – ответил Слон, вертя головой.

– А мне этот дед сразу не понравился… – проворчал Кирилл. – Завел нас куда-то и бросил…

– Успокойтесь, – проговорила я бодро. – Этот дедушка – отличный человек, он нас не бросит…

Хотелось бы мне самой верить своим словам!

Бесконечные минуты тянулись одна за другой, но ровным счетом ничего не происходило.

– А может, он сговорился с теми… рогатыми? – не унимался Кирилл. – Сдаст нас за милую душу…

Я хотела возразить ему, но в это время из темноты донесся негромкий плеск воды и знакомый голос, который старательно выводил:

– Я Земля… я своих провожаю питомцев, сыновей, дочерей… долетайте до самого солнца и домой возвращайтесь скорей…

– Дедушка! – радостно окликнула я. – Ты где?

– Аюшки?! – донеслось со стороны озера, и из темноты показалась небольшая плоскодонная лодка, на носу которой стоял наш старичок с длинным шестом в руках.

Отталкиваясь этим шестом, он ловко подогнал свой челнок к берегу и озабоченно проговорил:

– Давайте, ребятки, полезайте скорее в лодку, а то эти-то уже близко…

Я первой забралась в челнок, Слон последовал за мной. Последним опасливо поднялся на борт Кирилл.

– Не утонет корыто-то? – проговорил он, перебираясь на корму плоскодонки.

Под его весом лодка действительно здорово осела, едва не черпая бортами воду. К счастью, подземное озеро было ровным, как стекло.

– Не потонем, мил человек, ежели ты челночок раскачивать не будешь! – отозвался старик.

Он осторожно оттолкнулся шестом, и челнок беззвучно заскользил прочь от берега.

Ощущение было поразительное.

В полной тишине наш челнок скользил по ровной глади темной воды. Берег скоро пропал в темноте, и казалось, что озеро простирается во все стороны на огромное расстояние. Нас окружал только крошечный круг освещенного пространства, окруженный коконом темноты. Скоро мне стало казаться, что мы не плывем по озеру, а беззвучно летим по ночному беззвездному небу.

– Ну что, дедушка, – прошептала я через некоторое время, – оторвались мы от этих… рогатых?

– Да вроде как оторвались… главное дело, их вода со следу собьет, так что, дочка, не опасайся. И вообще, они дальше озера никогда не ходят, вроде как правило у них такое.

– А как вы с ними вообще-то… не сталкиваетесь?

– А как в одном лесу живут, к примеру, волки и лисы? Им друг до дружки дела нету, делить нечего… вот они и не сталкиваются!

Старичок замолчал, потом вдруг набрал в грудь воздуха и тихонько затянул:

– А без меня, а без меня здесь ничего бы не стояло… здесь ничего бы не стояло, когда бы не было меня!

Он не успел допеть, потому что из темноты перед челноком выступили очертания берега, и лодка ткнулась носом в песок.

– Ну вот, ребятки, мы и приехали! – проговорил старик, выбираясь на берег. – Ежели вам к выходу надо, так я покажу дорогу…

– Дедушка, – напомнила я ему. – Нам к выходу еще рановато. Мы же сюда пришли, чтобы человека вызволить, которого здесь в плену держат. Мы вот думали, что ты здесь все знаешь и скажешь нам, где его могут прятать?

– Всего здесь никто не знает! – ответил старик строго. – Дед мой, покойный, конечно, хорошо пещеру знал, так и то не на все сто процентов!

– Только про Ленина не надо! – взмолилась я. – Я о нем уже два раза слушала…

– Не хочешь – не буду, – покладисто согласился дед. – А только как вашего знакомого найти, ума не приложу… тут ведь, в пещере, столько тайников да укромных местечек – все и в год не обойдешь!..

– Его кормить приходил один такой тип, – попыталась я помочь. – Немой, здоровенный, как горилла… с косматыми бровями…

– Немой, говоришь? – старик задумался. – Немого я как-то возле Красной горки видел… тогда, кажись, я знаю, где он может того человека прятать…

– Какой горки? – переспросила я.

– Сейчас увидишь! – Дед вытащил челнок на берег и уверенно зашагал в темноту.

Мы еле поспевали за ним. Коридор, по которому мы двигались, то и дело поворачивал, разделялся, но дед выбирал дорогу, не задумываясь, словно в голове у него была подробная карта пещеры.

Впрочем, может быть, так и было.

Мы быстро шли минут двадцать, как вдруг очередной коридор резко пошел вверх. Стены его раздались, впереди оказалась просторная пещера. Слон направил вперед луч фонаря, и в этом свете мы увидели посреди пещеры крутую горку темно-красного цвета.

– Вот она, Красная горка! – довольным голосом сообщил дед. – Теперь, значит, по второму справа лазу…

Мы обошли горку, свернули вслед за дедом в очередной туннель, на мой взгляд, ничем не отличавшийся от всех остальных, и шли по нему еще несколько минут.

– Вроде вот тут я этого немого видал! – озабоченно проговорил старик, снова сворачивая налево.

Мы оказались в довольно большой круглой пещере с высоким покатым потолком. Слон посветил на пол своим фонарем, и мы увидели вделанную в пол ржавую металлическую решетку.

– Это оно, то самое место! – радостно воскликнула я. – Леонид Борисович, вы живы?

Мне никто не ответил.

Неужели кто-то опередил нас и его перевезли в другой тайник?

Я торопливо подошла к решетке, наклонилась над ней и осветила яму.

Пленник был здесь. Он лежал возле стены, не подавая признаков жизни. Неужели он не выдержал и умер от темноты, голода и одиночества?!

– Леонид Борисович! – снова позвала я его.

И опять он не ответил.

– Может быть, потерял сознание? – проговорил Слон, беззвучно подходя ко мне. – Ну что, Кирюха, это он – твой знакомый?

– Он, – подтвердил Кирилл, заглянув в яму. – Надо же, а я на него всех собак вешал, думал, он кинул нас с ребятами!

Кирилл со Слоном взялись за замок и довольно скоро сумели открыть его и откинуть решетку. Слон вытащил из рюкзака моток веревки, закрепил конец за решетку и спустился в яму.

– Ну, как он там? – спросила я, наклонившись над краем.

– Да жив! – отозвался снизу Слон. – Просто сознание потерял! Сейчас мы его поднимем, и все будет в порядке!

Он обвязал Леонида Борисовича веревкой, выбрался из ямы, и они вдвоем с Кириллом, вытащив бесчувственного Варшавского, уложили его на земляном полу.

Леонид Борисович был бледен и не подавал признаков жизни, но пульс у него отчетливо прощупывался. Слон наклонился над ним и несколько раз резко хлопнул по щекам. Варшавский вздрогнул, пошевелился и открыл глаза.

– Это ты, Малюта?.. – проговорил он слабым, едва слышным голосом. – Ты вернулся?.. – Тут он разглядел склонившегося над ним человека и удивленно заморгал глазами: – Кто это? Кто вы такой?

– Потом, потом! – прервал его Слон. – Все вопросы и ответы – все это потом, а сначала выпейте-ка вот это… – и он поднес к его губам кружку с горячим кофе из термоса.

В кофе была добавлена щедрая порция коньяку, и Леонид Борисович, сделав несколько больших глотков, на глазах порозовел и попробовал приподняться.

– Ну что – полегчало? – осведомился Слон, придерживая кружку. – Еще подлить?

– Да, если есть… спасибо… но все-таки – кто вы?

Тут он увидел Кирилла, выглядывавшего из-за спины Слона.

– Кирилл, и ты здесь?! – оживился Леонид Борисович. – Ну, что творится в Лебяжьем?

– В Лебяжьем? – переспросил Кирилл, мрачнея. – Ох, блин! Так вы ничего не знаете?

И Кирилл вкратце рассказал Варшавскому о трагической гибели экипажа «Олеси».

– Чего-то подобного я и опасался! – проговорил Леонид Борисович, выслушав рассказ моряка. – Хорошо, что я успел спрятать находки!

– Ребятам-то от этого нисколько не легче! – возразил Кирилл, мрачно глядя в пол и шевеля желваками.

– Вы, конечно, правы! – согласился Леонид Борисович. – Но их уже не вернешь…

– Кстати, вы меня узнаете? – спросила я, выдвигаясь из-за спины Кирилла.

Варшавский удивленно уставился на меня и вдруг засиял:

– Так это вы были здесь, в пещере! Ну как, вам не удалось связаться с моими знакомыми, судя по тому, что они здесь не появились?

– Связаться с ними мне удалось и передать им все, что вы сказали, но они, вместо того чтобы выручать вас, отправились выполнять срочный приказ своего адмирала!

– Да? – Леонид Борисович погрустнел. – Ну, они же люди военные, подневольные…

– Да если бы не Дуся, – перебил его Слон. – Вы бы так и лежали здесь, в темноте и одиночестве, пока не умерли бы! Это она уговорила нас отправиться вам на помощь!

– Да что вы! – Варшавский устыдился. – Дуся, большое вам спасибо! Я не хотел вас обидеть…

– Да ладно, – отмахнулась я. – Вы встать-то сможете? А то идти обратно очень далеко, и я не уверена, что мы сможем вас донести…

– Идти-то, дочка, не так чтобы и далеко, – подал голос дедок, до сих пор скромно молчавший в сторонке. – Я ведь кое-какие входы-выходы тут знаю, один совсем даже недалеко отсюда. Однако надо бы вашему другу-приятелю ноги растереть, тогда он сам сможет идти, и всем будет не в пример сподручнее!

Дед сам чрезвычайно ловко растер Леониду Борисовичу ноги и руки, и тот действительно смог идти самостоятельно.

– Конечно, я бы хотела кое о чем вас расспросить, – заявила я, прежде чем мы тронулись в путь. – Но, думаю, мы продолжим этот разговор в более благоприятной обстановке. А то мне и то уже эта пещера осточертела, представляю, каково вам…

– Зря ты, дочка, так про пещеру говоришь! – обиделся дедок. – Пещера – она очень даже для здоровья полезная. И тихо тут, тихо и спокойно!

– В гробу тоже тихо, – проворчал Кирилл. – А насчет того, что здесь спокойно… одни эти чего стоят, которые жабе молятся!

Я мигнула Кириллу, чтобы он не спорил с пещерным жителем: тот уже очень нам помог, и сейчас мы тоже от него зависели. Так что дискуссия о пользе пещер была прекращена, и мы двинулись к выходу.

Дедок не обманул: минут через двадцать мы почувствовали дуновение свежего воздуха и вскоре выбрались из пещеры через круглый лаз на склоне неглубокого оврага.

Леонид Борисович долго стоял возле выхода, вдыхая прохладный лесной воздух и жмурясь на заходящее осеннее солнышко. Я и то чувствовала волнение, хотя не так уж давно и на сей раз по собственной воле зашла в подземное царство.

Мы описали деду то место, где оставили свою машину, и он объяснил, как туда добраться самым коротким путем.

– Сам-то я с вами не пойду, у меня еще под землей кое-какие дела имеются! – проговорил он и торопливо уполз обратно в пещеру.

Судя по всему, его нисколько не радовали солнце и свежий воздух, под землей он чувствовал себя куда более уверенно.

Он нырнул в лаз, а я спохватилась, что не поблагодарила как следует старика, даже имени его не спросила. Ну да ладно, может, еще встретимся, хотя лучше не надо.

Я вспомнила мрачную темноту, жуткое ощущение, что на тебя давят тонны грунта, ненормальных поклонников рогатой жабы… Вот уж история! Взрослые люди – и занимаются такой ерундой. Этот Старец так задурил им голову, что они спокойно могли бы нас убить…

Наверху, на ветерке, при виде елочек, совершенно не верилось, что под землей могут твориться подобные вещи.

Леонид Борисович шел, поддерживаемый Родионом. Кирилл мрачно тащился сзади. Мне помощь не требовалась, хотя ботинки оказались не на высоте, один просил каши, а от другого отвалился задник, так что я ковыляла с трудом. Кирилл не разговаривал с Леонидом Борисовичем, демонстративно отворачивался и смотрел в сторону.

Последние метры мы еле ползли, потому что Леонид стал сдавать: он тяжело дышал и спотыкался, держась за сердце.

– Кирилл, поди сюда! – грозно сказал Родион.

Они обменялись такими взглядами, что я даже забеспокоилась, как бы не разодрались парни прямо здесь. Однако Кирилл подчинился, перестал дурить и подхватил Леонида Борисовича с другой стороны. Дело пошло быстрее, и мы наконец залезли в машину. Леонид Борисович был слаб, и я вполголоса рассказала ему на ухо, кому же он обязан своим заточением в пещеру. Он так удивился, что едва не потерял сознание, пришлось снова отпаивать его коньяком. Эта сволочь Амалия и ему умудрилась заморочить голову и отвести глаза, такой уж умела она делать безобидный и беспомощный вид.

– Куда вас отвезти? – спросил Слон, когда мы выехали на Московский проспект.

– Домой… – пробормотал Леонид.

– Домой вам нельзя, – решительно сказала я, – кто знает, может, там бандиты караулят?

– Придется Белугину звонить, – вздохнул Леонид.

Он набрал номер.

– Иван? – заговорил он, услышав голос Белугина. Кстати, тот так громко орал, что и мы все слышали. – Что у тебя там за шум? Ага… – стало чуть потише, видно, майор прикрыл дверь или сам отошел в сторону, – да вот, звоню. Не из пещеры, там связь не работает… Да не сам я вышел, нашлись люди добрые, спасли, вытащили меня… Девушка тут у них главная… Да не извиняйся, верю, что приказ адмирала… Угу, собирался ты утром… Там, знаешь, каждый час за год идет… Домой не поеду, потому и звоню. Мне бы пересидеть где-нибудь, пока ситуация не разъяснится… Угу… буду… Евдокии Андреевне велено привет передать и полное восхищение, – сообщил он, отдавая Слону мобильник.

– Нужно мне его восхищение, – пробурчала я, видя, что Слон и так уже обиделся, что не его, а меня назвали главной, – из восхищения шубу не сошьешь, лучше бы помог материально…

Выяснилось, что Леониду Борисовичу велели ехать на конспиративную квартиру и сидеть там тихо, пока ему не скажут, что все в порядке. Квартира находится неподалеку, на Заозерной улице, его там уже ждут.

Кирилл мрачно хрюкнул, уставившись в окно.

– Зря вы, Кирилл, на меня волком смотрите, – сказал Леонид более твердым тоном, – я ведь и сам едва спасся. И если бы знал, что так получится, не стал бы эту кашу заваривать. А ребята погибли случайно, вы же сами рассказывали.

– Да, а вы-то спаслись…

– А сам-то? – не выдержала я. – Или тебе легче было бы, если бы и он там, в пещере, умер? Теперь еще мать свою упрекать будешь, что она тебя спасла? Дурак какой!

– Высади меня здесь, я дальше не поеду! – буркнул Кирилл.

Родион молча притормозил, Кирилл вышел не попрощавшись.

Дом был самый обычный, пятиэтажный, сталинский, в меру запущенный, домофон отсутствовал. Дверь нужной квартиры открыли не спрашивая, видимо, нас ждали. На пороге стоял мой старый знакомый усатый Дроздов. Или Голубев. Только сейчас он был совсем без усов, очевидно, усы ему полагалось носить только на задании.

– Привет! – оживилась я. – Как там майор? Приказ адмирала выполнили?

Он поглядел сердито и пробурчал что-то типа: «Не твоего ума дело…»

Потом он провел нас по квартире. Там было пусто, темновато и неопрятно, чувствовалось, что никто в этой квартире не живет и не занимается ею. Впрочем, не мне бы говорить, у меня самой в квартире полный кавардак.

Спальни не было, в одной комнате имелся продавленный диван, которому Леонид Борисович чрезвычайно обрадовался: поспишь, мол, на голой земле – и раскладушке рад будешь!

От ванны с отбитыми краями он пришел в полный восторг, и тут я его вполне понимала. И, наконец, в кухне поджидали нас простой эмалированный чайник и газовая плита. Холодильника не было.

– Вот, – Дроздов скрипнул дверцей доисторического буфета, – чай цейлонский в пакетиках, сахар пиленый растворимый, баранки…

– Баранки? – возмутилась я. – Человек три дня толком не ел, а они ему баранки пихают! Нормальных продуктов не могли закупить?

– Не положено! – вызверился Дроздов. – Тут тебе не гостиница, а конспиративная квартира!

– Не волнуйтесь, Дуся, – Леонид Борисович погладил меня по руке, – мне сейчас, кроме чаю, ничего не нужно. Пить хочу – умираю!

Я поняла намек и занялась приготовлением чая. Чашки были самые простые, белые, без ручек, с казенной фиолетовой печатью «Хозотдел ВМФ», а внизу был нарисован трехмачтовый кораблик. Тоже мне конспиративная квартира!

Сообщив нам последние инструкции, Дроздов с облегчением направился в прихожую.

– Евдокия Андреевна! – официальным голосом позвал он. – На минуточку…

Ты извини, что я с тобой так по-хамски разговаривал, – тихим голосом сказал он в полутемной прихожей, – ты молодец, классная девчонка, ничего не боишься!

Неожиданная похвала была приятна.

– Ты тоже извини меня, Дроздов, – растрогалась я, – я не хотела тогда с корытом… это случайно вышло…

Он вдруг обнял меня и приник к моей щеке. Я удивленно отстранилась – это уже лишнее!

У Леонида Борисовича вид был очень усталый. Мало сказать – усталый, просто измученный. Но я, тем не менее, не оставила его в покое. Дождавшись, когда он выпьет вторую чашку чая, я уставилась на него в упор и заявила:

– Как хотите, Леонид Борисович, но я не успокоюсь, пока вы не расскажете целиком всю эту историю, которая привела вас в пещеру. Всю историю о затонувшем корабле, о золоте, о его поисках. Я – женщина, а женское любопытство – это страшная сила. Пока я не узнаю все в подробностях, я не смогу ни спать, ни есть.

– Ладно, – вздохнул Варшавский, пододвигая мне чашку. – Подлейте еще чаю… я вам очень признателен, Дуся, если бы не вы – не видать бы мне дневного света… а учитывая то, что Малюта с Амалией погибли, а, кроме них, никто не знал, где я нахожусь, – меня вообще ждала мучительная смерть. Так что я ваш вечный должник, и ваша просьба для меня – приказ. Итак, слушайте…

Для Леонида Борисовича Варшавского эта история началась с того дня, когда, занимаясь подготовкой архивных документов, связанных с участком акватории Финского залива, где планировалось начать работы по прокладке подводного кабеля, он среди старых бумаг случайно обнаружил доклад мелкого чиновника вышестоящему начальству. Доклад этот относился к самому началу восемнадцатого века, и Варшавский с большим трудом сумел его разобрать. Устаревшие буквы, незнакомые слова, выцветшие чернила – все это усложняло понимание документа. Однако, когда он преодолел все эти трудности и осознал суть доклада, руки его затряслись от волнения. Леонид Борисович понял, что он обнаружил ключ к сокровищу.

Скромный служащий, незаметный сотрудник проектного института, тихий архивный работник в одну минуту превратился в авантюриста и кладоискателя. Он почувствовал запах приключения, волнующий аромат моря, услышал грозный рев шторма, треск ломающихся мачт, крики гибнущих людей.

В детстве, как и все его сверстники, он зачитывался «Островом сокровищ», «Графом Монте-Кристо», «Копями царя Соломона» и другими книгами о кровожадных пиратах и несметных сокровищах, и теперь все эти приключения словно разом ожили в его душе.

Варшавский начал собственное расследование обстоятельств кораблекрушения трехсотлетней давности. Все свободное время он посвящал поискам в архивах и библиотеках. Благо семьи у него не было, а свободного времени хватало с избытком.

И его упорные поиски понемногу начали приносить свои результаты.

Первое открытие Леонид Борисович сделал в публичной библиотеке. Среди старинных томов он нашел хорошо сохранившуюся книгу, изданную в Санкт-Петербурге в 1772 году под заглавием: «Журнал, или Поденная записка государя императора Петра Великого с 1698 года до заключения Нейштадтского мира». В этой книге, среди подробного описания событий Северной войны и осады Нарвы, имелось краткое упоминание о том, что армии на несколько месяцев задержали жалованье.

«Даже и самому господину фельдмаршалу графу Шереметеву не плачено жалованье за целый год, и все по причине прискорбного того крушения».

Зацепившись за слова о «прискорбном крушении», Варшавский продолжил поиски в архиве Адмиралтейства. Сюда он получил доступ благодаря своей службе в проектном институте, занятом разработками в балтийской акватории, а также благодаря своим знакомствам среди архивных работников.

Поиски в Адмиралтействе были долгими и упорными, но в результате он нашел среди архивных документов упоминание о двухмачтовой шняве «Вепрь» и о том, что этот корабль погиб во время шторма в Финском заливе.

Однако ему нигде не удавалось найти подтверждение того, что «Вепрь» действительно перевозил золото для размещенной под Нарвой армии.

Тогда, заручившись нужным письмом в своем институте, он отправился в Главный исторический архив, где запросил документы Государственного казначейства, касающиеся начала восемнадцатого века.

И здесь его ждала огромная удача.

Он нашел официальную бумагу, в которой некоему поручику Карлу Гарменсу с солдатами поручалось доставить на шняву «Вепрь» двести тысяч ефимков золотом «для уплаты жалованья господину фельдмаршалу Шереметеву и его подчиненным». Здесь же был подшит подлинный рапорт поручика Гарменса о надлежащем исполнении приказа и расписка корабельного чиновника, под свою ответственность принявшего деньги на борт шнявы.

Таким образом, имелось документальное подтверждение, что на шняве «Вепрь» действительно перевозили огромную сумму золотом и что корабль с драгоценным грузом потерпел крушение по пути к месту назначения в Финском заливе.

Теперь необходимо было установить точное место кораблекрушения.

В записке чиновника, с которой и начались поиски, это место было указано, однако, когда Варшавский попробовал найти обозначенные координаты на подробной карте Финского залива (благо такие карты у него по долгу службы имелись), он с удивлением обнаружил, что координаты места кораблекрушения находятся… на суше, в трех километрах к югу от поселка Лебяжье, и что в точности на этом месте в наше время расположен коровник, принадлежащий совхозу «Светлый путь».

Казалось бы, расследование зашло в тупик.

Но Варшавский не сдался, не сложил руки.

Он поговорил с сотрудником другого отдела, занимавшимся вопросами исторической картографии.

– В начале восемнадцатого века моряки пользовались другими картами, – начал тот объяснять Леониду Борисовичу. – Тогда уже были в ходу карты, построенные по проекции Меркатора… то есть по цилиндрической равноугольной проекции.

– Нельзя ли попроще! – взмолился Варшавский.

– Можно, – кивнул картограф. – Если совсем просто – тебе нужно найти поправку, которая позволит определить нужное место на современной морской карте. Для карт того периода эта поправка составляет примерно четыре минуты широты и две с половиной минуты долготы, причем каждая минута широты равняется одной морской миле, то есть 1852 метрам…

– Спасибо, это я знаю! – Варшавский поблагодарил картографа и вернулся к своим вычислениям.

На этот раз верные координаты удалось установить более-менее точно: в двух километрах от берега, неподалеку от того же поселка Лебяжье.

Теперь перед Варшавским встала гораздо более сложная задача: найти погибший корабль и поднять со дна залива петровское золото.

Он не переоценивал свои силы и понимал, что это ему уже не по плечу. Во всяком случае, без посторонней помощи. Подъем затонувшего корабля – это сложная инженерная задача, требующая применения специальной техники.

Такая техника, конечно, имеется в инженерных подразделениях Военно-морского флота…

И тогда Леонид Борисович вспомнил о своем старинном знакомом, Иване Белугине, который служил в закрытой конторе при командовании ВМФ.

Майор Белугин выслушал его с интересом, однако несколько остудил энтузиазм Варшавского.

– С чем я к своему руководству пойду? С этими бумажками? У нас, знаешь, бумажкам не очень-то верят. Вот если бы можно было предъявить какое-то материальное доказательство… допустим, фрагмент корпуса затонувшего корабля, а лучше всего – хотя бы одну-две монеты из груза… А бумажки эти плюс твоя уверенность… извини, Леонид, они ничего не стоят…

Варшавский расстроился, но не сдался.

Он решил во что бы то ни стало довести дело до конца.

У него требуют материальных доказательств существования корабля с золотом? Он их получит!

Варшавский снял со счетов все свои накопления, продал несколько антикварных вещиц, многие поколения хранившихся в его семье, – старинную итальянскую бронзовую статуэтку, две эмалевые табакерки восемнадцатого века.

На собранные деньги ему удалось арендовать в Шлиссельбурге мотобот «Олеся» и нанять экипаж из списанных, пропадающих без работы моряков с опытом водолазных работ, и начались упорные поиски затонувшего корабля.

Занимаясь поисками сокровища, Леонид Борисович не замечал ничего, что происходило вокруг него. Он был так увлечен своей задачей, что не обратил внимания на Амалию Львовну, которая следила за ним, как самый настоящий частный детектив.

Леонид Борисович метался между институтом, архивами и поселком Лебяжье – а Амалия, как тень, следовала за ним. Она постепенно поняла, какую такую «внеплановую» работу на свой страх и риск ведет ее непосредственный начальник.

– Да уж, с Амалией вы здорово лопухнулись, – поддакнула я, – и даже когда ту же фамилию в документах увидели, ни о чем не догадались…

– До того ли мне было? – Леонид Борисович отвернулся, а я заметила, что Слон строит мне страшные морды – мол, человек от усталости падает, а ты вцепилась в него, как бультерьер, не даешь покоя.

Я усовестилась и стала собираться. Леонид Борисович проводил нас до порога и на прощание поцеловал мне руку.

– Ты куда повернул? – встрепенулась я, очнувшись от дремы. – Мне домой…

– Да? – разочарованно протянул Слон. – А я думал – ко мне… У тебя же квартира в аварийном состоянии, там совершенно невозможно существовать! – тут же поправился он, заметив, надо полагать, что я нахмурилась.

Какой-то он слишком внимательный, приметливый, реагирует на малейшее раздражение, как лягушачья лапка! Утомительно с таким!

– Слушай, ну куда я к тебе? У тебя там Кирилл за стенкой! – раздраженно заговорила я и тут же прикусила язык, чтобы Слон не понял меня превратно. То есть опасаться Кирилла нужно было бы только в том случае, если бы мы собирались ночью возиться и шуметь. А если тихо ляжем и проспим до утра, то Кирилл не помеха. С другой стороны, зачем мне тогда к Слону вообще ехать?

Я совсем запуталась, и Слон, кажется, тоже. Нет, с ним точно непросто. Как у меня бывало раньше? Ну, познакомились, поглядели друг на друга, поговорили. Иногда бывает, что сразу понимаешь: этот парень тебе не подходит. Будь он хоть раскрасавец или упакован по полной и при деньгах. Надо сказать, что такой случай был со мной один раз – уж больно наглый попался тип, мы познакомились в ресторане, он был здорово пьян и сразу же предложил мне лечь с ним в койку. Я послала его подальше, а Лизка Веселова, с которой мы тогда находились в приятельских отношениях, жутко меня отругала: мол, я упускаю свой шанс. Сама она на такую ерунду, как нравится – не нравится, внимания не обращает, лишь бы у мужика деньги были и тачка приличная.

Со Слоном весь мой опыт никуда не годился. Если бы даже он сказал прямо, что хочет быть со мной, я, наверное, отказалась бы. Сам виноват, уж слишком все с ним сложно! С другой стороны, мог бы быть и понастойчивее, а то ни мычит, ни телится, сам не поймет, чего хочет!

Я представила свою разоренную квартиру, пустой холодильник и неработающие краны и совсем пала духом.

– Слушай, может, заедем в магазин, а то есть очень хочется? – просительно заговорил Родион.

– А ты что – собираешься у меня ужинать? – ляпнула я по инерции.

Разумеется, он обиделся, а я усовестилась, что само по себе странно, потому что обычно я на такие мелочи не обращаю внимания.

– Что, так и расстанемся, как будто ничего не случилось? – спросил Слон, мрачно глядя на дорогу.

– А что такого случилось? – На сей раз я задала вопрос вполне обдуманно. – То есть со мной-то случилось много всего, за эти два дня меня несколько раз пытались убить, а также причинили множество мелких неприятностей, я кое-что поняла и, несомненно, буду стараться переделать свою жизнь, потому что… потому что…

Тут я осознала, что говорю пафосно и занудно, как наша школьная учительница по литературе. Все эти выражения типа «жизнь надо прожить так, чтобы потом не было мучительно больно…» и так далее… Ох, как же она нас доставала!

Беседа наша со Слоном прервалась, поскольку он припарковался у супермаркета.

Я жутко устала и вообще чувствовала себя не в своей тарелке. Поразмыслив, я решила, что это от вредного образа жизни. Что я делаю последние два дня? Мало сплю, ем что придется, да и то исключительно ночью, мало бываю на свежем воздухе, торчу в какой-то жуткой пещере, а там нет солнца. А без солнца не вырабатывается витамин D, это все знают! И вообще, давно пора заняться собой и почистить перышки. К мамочке обратиться, что ли? Она мне не поможет, потому что, как я уже говорила, заниматься своей собственной особой – это ее излюбленное занятие.

В общем, я дала себе слово перейти на здоровый образ жизни. Причем начать прямо сейчас! С этой целью я положила в тележку пакет сока, упаковку обезжиренного йогурта и диетические сухие хлебцы.

Слон поглядел на эти продукты очень неодобрительно и внес свой вклад в виде солидного куска ветчины, приличной упаковки свиных сарделек, двух банок рыбных консервов и целого мешка теплых булочек для гамбургеров.

– Не много ли натощак? – полюбопытствовала я. – Тебе не поплохеет?

– Не-а! – ответил он и добавил к покупкам пластмассовую коробочку с шестью пончиками.

Ого, да его легче убить, чем прокормить! Но право мужчин на полноценное питание признает даже моя дорогая мамочка. Тут даже ей ничего не удалось сделать: всех мужей она кормила хорошо, а последнему, Валерию Степановичу, даже собственноручно готовит разные сложные блюда по поваренной книге.

На лавочке возле моего дома расселись Анна с Зинаидой. Времени – десятый час, а они все расстаться не могут, пост покинуть. Завидев свежего человека, они наперебой стали сообщать мне новости.

Воду включили, но только холодную, с горячей возникли проблемы – из-за моей поврежденной трубы.

Соседку сверху, Марью Тихоновну, выпустили еще вчера к вечеру, хотя Зинаида считает, что они поспешили, надо было как следует разобраться, проверить ее на предмет криминальных связей. И Анна с ней полностью согласна. Собачку Тошу тоже выпустили, да еще колбасой накормили в милиции.

Дверь моя стоит, хорошо ее сделали.

– Нынче мясо брала в угловом магазине, – начала Зинаида. – Танька-продавщица говорит – вырезка, а там-то одни жилы!

– Не говори! – поддержала подругу Анна. – Теперь мяса хорошего и не достать! – они выжидающе уставились на Родиона.

– Да-да, – невпопад ответил он и потянул меня к подъезду.

Я пребывала в полном недоумении, пока не вспомнила между первым и вторым этажами, что сама же наврала кумушкам, что Слон работает на мясокомбинате. Только ему об этом говорить нельзя, а то он меня просто убьет.

Однако на меня вдруг напал такой смех, что я хрюкала всю дорогу до двери, а потом рассмеялась в голос.

– Ты это о чем? – спросил Слон с подозрением.

– Ты им так нравишься! Они велят мне за тебя замуж идти! – ляпнула я с ходу.

– А что? Я не против…

И вот никогда не поймешь, всерьез он или шутит!

Я сама не понимала, что со мной творится. На сердце было как-то неспокойно, хотя вроде бы все теперь в порядке, и даже Леонида Борисовича удалось спасти. Поесть, что ли, может, полегчает?

Слон уже готовил что-то в кухне, правильно сообразив, что от меня он этого подвига не дождется. Мы жевали в полном молчании, стесняясь говорить о том, что нас сейчас волновало. Я искоса взглянула на него и заметила, как он аккуратно корочкой хлеба подобрал соус с тарелки.

И вдруг я представила себе двенадцатилетнего мальчишку, испуганного, оглушенного горем. Он еще не осознал, что остался один на свете, еще не свыкся с потерей родителей, а его всунули в детский дом, где голодно и холодно и каждый – за себя, дети – злые, как волчата, а воспитатели – жуткие бабы с мерзкими голосами, всей душой ненавидящие этих детей. Сердце мое перехватило от жалости.

Своим поступком я уже перестала удивляться в последнее время. Но Слон перехватил мой взгляд и сразу же все понял.

– Прекрати меня жалеть! – вспыхнул он и отодвинул тарелку так, что она чуть со стола не упала. – Я взрослый человек, сам себе хозяин, всего добьюсь и все добуду!

– Какой же ты взрослый… – еле слышно проговорила я, – ты еще маленький, ничего не понимаешь…

И тогда до него наконец дошло. Нет, все-таки правильно мы его Слоном окрестили!

Он поднял меня в воздух, руки у него были сильные-сильные, и я вдруг почувствовала себя невесомой, словно поплыла по небу на облаке. Тело закололо сладкими иголочками, в голове заиграла незнакомая красивая музыка.

Со мной никогда такого раньше не бывало. Захотелось отдать ему всю себя, полностью раствориться в нем и так провести всю оставшуюся жизнь. Кажется, я его люблю… Я не успела удивиться этой мысли, потому что Слон споткнулся, и мы с размаху грохнулись на диван. Попробуйте рассмеяться, когда вам затыкают рот поцелуем!

И только очень не скоро, по прошествии нескольких месяцев, Родион признался мне, что последнюю фразу я произнесла вслух. Стало быть, я первая в него влюбилась и вообще повисла на его шее и не давала ему проходу. Вот так вот!

Спала я очень долго и проснулась от звонков в дверь. Рядом никого не было, и в кухне тоже никто не хозяйничал. Вслушиваясь в звонки, я догадалась, что Родион с утра пораньше решил сделать мне сюрприз и смотаться, к примеру, за теплыми булочками в кондитерскую на углу. А потом он принесет мне кофе в постель…

Звонки продолжались, в дверь даже стукнули ногой, после чего на площадке раздались голоса. Я завернулась в простыню и пошла открывать, нацепив на лицо счастливую улыбку.

– Это ты, милый? – пропела я, но дальнейшие слова застряли в горле, потому что на площадке стоял Кирилл.

– Здрассте! – радостно сказал он и повернулся к наскакивающей на него сзади Анне. – Как же ты, тетка, говорила, что мне не сюда, когда мне как раз сюда, в эту квартиру, к Евдокии!

– Э-эх! – с презрением в голосе сказала Анна. – Ну что за молодежь пошла? Никакого стыда нету! Такого парня променяла на какого-то орангутанга!

– Тебе чего? – не слишком любезно спросила я, не то чтобы меня тронули Аннины слова, просто я рассердилась на Слона – куда он подевался?

Кирилл отодвинул меня от двери и вошел в квартиру. Выяснилось, что его прислал Родион, чтобы Кира починил мою несчастную трубу и закрепил батарею. Сам же Слон вовсе не думал о горячих булочках, а с утра пораньше умотал на работу.

– Ну, где тут поле деятельности? – деловито поинтересовался Кирилл, вынимая из матерчатой сумки какие-то ключи и гайки.

– А ты что – умеешь? – хмуро спросила я.

– А то как же! – усмехнулся он. – Я ведь кто? Механик! Так что мне твою трубу завинтить – раз плюнуть!

Однако провозился он довольно долго, все ворчал, что трубы прогнили и по-настоящему надо всю систему менять. Потом осталось самое трудное – включить горячую воду. Я к тому времени успела натянуть одежду, причесаться и даже выпить кофе, не дожидаясь, что кто-то принесет его мне в постель.

Так что я выглянула на лестницу и позвала негромко:

– Анна Лукинична!

Я рассчитала совершенно верно, поскольку Анна никуда не делась, а подслушивала с верхней площадки. Она быстренько просветила нас, что найти сантехников можно во дворе, в подсобке, что их двое – Сашка и Мишка, так вот лучше привлечь Мишку, потому что Сашка – совсем дурак, и руки у него дырявые, недавно он на управдома Галину Петровну батарею чугунную уронил.

Сашка и Мишка в подсобке в рабочее время оттягивались по полной – попивали пивко и резались в карты. На мое появление они никак не отреагировали – даже головы не повернули. Я понаблюдала за игрой и, выяснив, который из них Мишка, помахала перед его носом двумя сотенными бумажками. Не помогло, Мишка молча отвел мою руку и продолжал заниматься своим делом.

– Мужики! – Кирилл решительно отодвинул меня в сторону и протиснулся в крошечную подсобку. – Мне ждать некогда, у меня время не казенное.

– Зато у нас казенное! – хохотнул Сашка.

Кирилл примерился и дал ему легонько в ухо, отчего Сашка ткнулся носом в рассыпанные карты и затих.

– Ты чего, ты чего?! – заверещал Мишка. – Не видишь – люди на работе!

– Вижу, – охотно согласился Кирилл, сгреб его за шиворот и потащил к нашему подъезду. По дороге Мишка пытался апеллировать к обществу старух на скамейке, возглавляемому Анной и Зинаидой, но понимания у них не нашел.

Толстая Зинаида любезно согласилась постоять в дверях подвала: если бы Мишка захотел сбежать, обойти ее не было никакой возможности.

Кирилл все сделал отлично: вода забила из крана тугой струей, я крикнула вниз, чтобы старухи выпустили Мишку.

– И как же тебя благодарить! – вскричала я. – Какой ты молодец!

Я хотела его поцеловать, но заметила, что в дверь заглядывает Анна, успевшая подняться раньше Зинаиды, и передумала.

– И правда спасибо вам! – запела Анна. – А то этих-то охламонов мы неделю ждали бы!

Пока мы пили чай с вчерашними пончиками, Кирилл молчал так выразительно, что я сразу догадалась – что-то у него на уме.

– Ну, говори уж, – вздохнула я, – чего тебе от меня надо?

– Я вот все про ребят думаю, – насупился Кирилл. – Получается, что зря они погибли, никому до них дела нету, никто виноватых искать не будет…

– И что ты надумал? – с подозрением спросила я. – Сам будешь мстить? Только кому?

– Вот в этом-то все и дело! – оживился он и придвинулся ближе. – Ты же сама говорила про этого… Полукопченого, что Амалия могла только через него на бандитов выйти? Вот бы его порасспросить!

– Так он тебе и скажет! – Я замахала руками. – Это такой тип страшный…

Я тут же подумала, что не так страшен черт, как его малюют: Амалия боялась его слишком уж преувеличенно, а если обо всем остальном она врала, то, может, и о соседе тоже?

Кирилл уловил малую толику неуверенности в моем голосе и нажал посильнее.

– Слушай, ты мне его только покажи, я сам разберусь! Мне бы только узнать, кто за всем этим стоит.

– И что ты будешь делать, если узнаешь? – спросила я. – Тоже мне нашелся Неуловимый мститель! Да они тебя в бетон закатают!

– Что я – совсем дурак по-твоему? – обиделся Кирилл. – Знамо дело – на рожон не полезу. Прикину, что тут предпринять, кому сказать. Помоги, а?

И я сдалась – во-первых, из благодарности, а во-вторых, самой было ужасно любопытно, как же Амалия сумела выйти на бандитов?

Можете не верить, но дом, в котором жила Амалия, я нашла без труда. Наверное, в последнее время обострились мои умственные способности, потому что, как я уже говорила, с топографией у меня не очень. Дом я узнала по фигурным окнам, подъезд – самый угловой.

– И что делать? – Мы с Кириллом потоптались немного возле подъезда. Дом Амалии стоял в тихом переулке, сейчас, в дневное время, там было безлюдно, так что рано или поздно кто-то выглянет из окна и нас заметит. Рядом не было ни магазинчика, ни кафе. У подъезда скучал чей-то черный джип.

И в это время подъехала машина, старая «БМВ». Водитель очень неаккуратно припарковал ее чуть в стороне от подъезда и вышел. Я тут же спряталась за Кирилла, потому что водителем оказался Кондратий Полукопченый собственной персоной. Он был одет в неприметную куртку и вязаную шапочку, надвинутую на лоб. Вид у него был усталый и невыспавшийся, впрочем, это только мое предположение, может, Кондратий всегда такой. Он злобно пнул стоявший у самого подъезда джип, из чего я сделала вывод, что тот занял его законное парковочное место, потом еще сильнее ссутулился и вошел было в подъезд, но тут навстречу ему выскочила девица в коротеньких брючках и блестящей курточке, в которой невозможно было не узнать колоритную пассию Полукопченого Карину.

– Кодя! – заверещала она на весь район. – Ты куда это собрался? Забыл, что обещал меня в салон отвезти?

– Какой еще салон? – отшатнулся Кондратий. – Не видишь – человек только с работы! Полночи одного козла караулили, ни пожрать, ни поспать… иди ты со своим салоном!

– Ты сам козел! – мгновенно озверела Карина. – Тебе бы только нажраться и дрыхнуть полдня! Что же мне – пешком идти?

– Иди ты… – Кондратий вошел в подъезд и оттуда выкрикнул, куда и зачем должна идти Карина.

Она не осталась в долгу и тут же послала его ответно. Он ее слов, надо полагать, не услышал, но дверь снова открылась и вышел здоровый такой, квадратный тип, хозяин джипа.

– Лешенька! – Карина теперь была сама любезность. – Не подвезешь ли девушку хоть до метро?

– Садись, что ли… – буркнул тот, а мы с Кириллом в это время проскочили в подъезд.

Бросив взгляд из маленького окошка, я увидела, что Карина вовсю обхаживает хозяина джипа, и подумала, что на плешивой голове Кондратия Полукопченого очень скоро могут вырасти большие ветвистые рога.

Квартира Амалии была на третьем этаже, я узнала ее по многочисленным табличкам – по всем этим Пуделям и Мышечкиным. Полукопченому нужно было звонить четыре раза. Мы с Кириллом переглянулись, и я нажала на кнопку.

Очевидно, Кондратий еще не успел завалиться на диван, потому что через некоторое время послышались шаги, и он возник на пороге с ворчаньем:

– Ну че ты трезвонишь, че ты рвешься? Вечно все забываешь, не голова, а мяч дырявый…

Как видно, он думал, что это вернулась Карина, и очень удивился, увидев на пороге меня. Я тоже едва смогла совладать с собственным лицом, потому что Кондратий успел снять шапочку, и взорам нашим открылась лысина, располосованная когтями коммунального кота Ромуальда. Мне даже стало на минуту жалко пострадавшего.

– Здрассте! – Я заулыбалась и даже попыталась сделать реверанс. – А Амалия Львовна дома? Я вообще-то к ней…

Было странно искать Амалию дома, учитывая тот факт, что я собственными глазами видела ее полет с седьмого этажа в объятиях Малюты, но я рассчитывала на неосведомленность Полукопченого и неоперативность сотрудников органов милиции. Прошли ведь всего сутки с ее гибели, сообщить они вряд ли успели…

Так и оказалось.

– Этой старой грымзе три звонка! – рявкнул Полукопченый и пошел по коридору к себе, не позаботившись закрыть дверь.

Очень кстати, потому что я впустила Кирилла, и мы тихонько двинулись следом. Никто не выглянул в коридор – ни Пудель, ни Ляля Шутикова. Да и живут ли они тут вообще? Может, таблички остались от старого режима?

Кондратий сидел за столом, уставленным грязной посудой, и ел прямо из сковородки остывшую яичницу, а вместо хлеба он орудовал батоном докторской колбасы, откусывая от него большие кусищи. Я невольно подумала, что за подобное бытовое обслуживание он должен лупить свою Каринку каждый день, как сидорову козу. Я сама не образец домовитости, но мамочка кое-что успела вбить мне в голову: если уж живешь за счет мужика, то минимум комфорта ты должна ему предоставить, то есть никаких горелых сковородок и холодных яичниц на обед! Иначе рано или поздно получишь по полной программе.

Именно это и удерживало меня от преждевременного замужества: готовить и убираться мне как-то не хотелось, а получать в морду – тем более.

Нам помогло то, что, увидев Кирилла, Полукопченый от неожиданности подавился колбасой и надолго закашлялся. Кирилл подскочил к нему, двинул его по многострадальной исцарапанной лысине и связал руки грязным полотенцем, валявшимся рядом на стуле.

В комнате был жуткий беспорядок – пылища, всюду валялись Каринкины тряпки и обувь. Я нашла поясок от халата, и Кирилл связал Кондратию еще и ноги, а после того сжалился и врезал ему по спине, чтобы тот перестал кашлять.

– О! – удовлетворенно сказал он, увидев, что выпученные глаза Полукопченого встали на место. – Проскочило!

– Вам чего?! – ошеломленно спросил Кондратий. – Вы с какого дуба рухнули, а?

Он подвигал руками и ногами и убедился, что они связаны на совесть.

– Привет тебе, Кодя, от Амалии Львовны, – усмехнувшись, сказала я. – Знаешь, где она сейчас?

– Да мне на нее… – Кондратий выразился непечатно.

– Может, это и верно, – согласилась я, – только Амалию вчера сбросили с седьмого этажа.

– А я тут при чем? – Полукопченый пожал плечами.

– Тоже верно, тут ты ни при чем, – согласилась я, – но если бы ты не свел ее с бандитами, то ничего бы не случилось.

– А ну, говори быстро, с кем ты ее познакомил! – приказал Кирилл.

– Да ты чего?! – заорал Кондратий. – Да я знать ничего не знаю! Да я вообще ни с кем ничего.

– Угу, ты белый и пушистый, работаешь нянечкой в детском саду, так? – рассердилась я, потому что из коридора послышались подозрительные звуки.

– Берта Брониславовна! – заорал вдруг Кондратий. – Милицию вызывайте, в квартире криминал!

Вот тебе и здрассте! Оказывается, Пудель существует, и он женского рода – Берта Брониславовна Пудель! Подумав, я мигом оторвала розовый помпон от Карининой тапочки и засунула его Полукопченому в рот. Он перестал орать, но замычал.

– Дай-ка! – Кирилл без видимых усилий поднял Кондратия со стула. – Окно открой!

Я распахнула большое, красивой формы окно. Между рамами была многолетняя слежавшаяся пыль. Кирилл положил свою ношу на широкий подоконник и сказал:

– Решай быстро: либо ты говоришь мне имя, либо я тебя отпускаю.

– Хочешь с Амалией на том свете повидаться? – добавила я. – Тут не седьмой этаж, а третий, может, и не убьешься, но кресло инвалидное можешь заказывать уже сейчас!

С этими словами я вытащила помпон.

– Пошли вы все… – высказался Кондратий, отплевавшись.

Но Кирилл был настроен серьезно. Он перевалил Кондратия через подоконник и стал осторожно его опускать.

– Слушай, еще немного, и я тебя не удержу! – сказал он с натугой. – Я ведь не железный… Ты пойми, ребята погибли, четверо человек, друзья мои…

Глаза Полукопченого совсем вылупились от страха. Кажется, он понял, что с ним не шутят.

– Как раз момент удобный, – хладнокровно сказала я, высунувшись в окно, – никого внизу нет. А то еще прибьет невинного человека – вон какая туша…

Я сама не знала, откуда у меня взялось такое самообладание, нервы укрепились, что ли, во время моих приключений. Вот как сталь закаляется!

– Не надо! – заорал Полукопченый. – Все скажу, только не отпускайте! Я высоты боюсь!

– Ну и хорошо, – обрадовался Кирилл, – а то у меня руки устали – сил нет!

– Это все Сургуч, – выдохнул Кондратий. – Я свел Амалию с людьми Сургуча! А больше ничего не знаю, они без меня договаривались. А она мне обещала заплатить, но ни фига не дала.

– Теперь с нее не спросишь… – пробормотала я.

Сургуч! Я уже слышала это имя. Это Сургуча так боялись Виктория и ее обходительный муженек! Виктория даже собиралась меня пытать, думая, что я работаю на Сургуча…

– Уходим отсюда! – Я дернула Кирилла за руку.

– Эй, а развязать… – безнадежно воззвал Полукопченый.

– Обойдешься! Каринка придет – развяжет! – бросила я.

В коридоре по-прежнему никого не было.

– Вот что, дорогой мой! – твердо сказала я внизу. – Сейчас мы простимся, и боже тебя упаси рассказывать обо всем этом Родиону! Сургуч – это что-то очень опасное, так что не советую тебе с ним связываться.

Кирилл упрямо наклонил голову, а я подумала, что свои мозги человеку ведь не вставишь в голову, в конце концов, он не маленький, а я – не нянька.

Распрощавшись с Кириллом, я отправилась к себе домой.

Для меня вся эта история наконец закончилась. Единственное, чего я сейчас хотела, – это привести себя в порядок, посетить парикмахерскую, сделать маникюр, наведаться к косметологу. Хорошо бы еще в сауну или в СПА-клуб, но это уж как получится.

Я ехала в вагоне метро и перебирала в памяти события последних дней, так сказать, занималась разбором полетов.

Ну что ж, кажется, я вышла из этой передряги без больших потерь, а может быть, даже кое-что приобрела. Недаром говорят: то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Я действительно стала сильнее, что-то поняла о себе самой и о других людях, а главное – я гораздо лучше узнала Слона… То есть какой он Слон? Он Родион, Родя, и он, пожалуй, самое большое из моих приобретений…

Мужчина напротив как-то странно на меня посмотрел, и я осознала, что говорю вслух, больше того – широко улыбаюсь…

К счастью, поезд остановился на моей станции, я встала и направилась к выходу.

Нет, срочно на расслабляющий массаж, а то так недолго и свихнуться, сейчас позвоню из дома и запишусь – хоть и на сегодня!

На асфальтовой площадке перед универсамом расхаживал человек в костюме огромного петуха – видимо, проходила какая-то рекламная акция. Желтые штаны в обтяжку, огромный яркий матерчатый хвост, красный гребень, клюв… окорочка, что ли, рекламируют?

Я поравнялась с этой живой рекламой.

Петух протянул мне желтую листовку, я ее машинально взяла, попыталась пройти мимо, но он загородил мне дорогу. Я шагнула влево, он – туда же, я вправо – и он вправо…

Вот дурак! Скучно ему раздавать целый день листовки, решил развлечься! Только я-то при чем?

Я огляделась по сторонам. Как назло, кроме нас двоих, никого поблизости не было.

– Слушай, парень, мне сейчас не до этих игр… – проворчала я недовольно, снова попытавшись обойти его. – Заигрывай лучше с курицами…

И тут этот придурок наклонился, словно хотел что-то доверительно мне сообщить, и неожиданно приложил к моему лицу платок.

Я почувствовала острый неприятный запах, попыталась оттолкнуть руку с платком… и потеряла сознание.

Пришла я в себя от холода.

Я пошевелилась, открыла глаза и огляделась.

Я находилась в большом бетонном подвале… или скорее полуподвале – под потолком помещения имелись маленькие окошки, забранные снаружи металлическими решетками. Чуть в стороне от меня были составлены к стене грабли, лейки, корзины, лопаты и прочий садовый инвентарь. Еще там стояли какие-то ящики и коробки. И я, кажется, знала, что в них находится!

Я зажмурила глаза и взмолилась: пусть это окажется просто сном! Пусть сейчас я проснусь в собственной квартире, на своем неудобном продавленном диване…

Я открыла глаза.

Чуда не произошло.

Я была в том же самом подвале.

В кладовке садовника.

В том подвале, куда приволокли меня из морга бестолковые бандюганы Лимон с Костяном!

Это было совсем недавно, а кажется, целую жизнь назад.

Так бывает в компьютерных играх, сделав неправильный ход, ты вдруг проваливаешься на предыдущий уровень, и приходится все начинать с самого начала. Проходить заново все круги ада.

Я застонала.

Неужели придется заново пережить все эти кошмарные передряги: выскакивать на ходу из машины, блуждать по темной пещере, бороться с безумной Амалией и ее немым прислужником, убегать от поклонников рогатой жабы?

Да нет, в жизни так не бывает. Ничто в ней не повторяется дважды. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, нельзя дважды попасть в один и тот же капкан… хотя мне самой не раз случалось наступать на одни и те же грабли…

Я попыталась встать и снова застонала, на этот раз от боли в туго связанных руках и ногах. Я с трудом приподняла голову, оглядела себя и увидела, что полулежу в глубоком складном кресле, мои руки привязаны к его подлокотникам, а ноги – к ножкам.

– Очухалась? – прозвучал совсем рядом удивительно знакомый голос, и перед глазами оказался человек.

Человек? На первый взгляд он был больше похож на египетскую мумию. Все его лицо было забинтовано, только глаза с интересом поглядывали на меня сквозь круглые отверстия в белой маске.

– Знакомое место, не правда ли? – проговорил он с чуть заметной насмешкой. – Не думала, что попадешь сюда еще раз?

– Кто вы? – спросила я, сглотнув. – Чего вы от меня хотите?

– Не узнала? – Он снова усмехнулся, я заметила это даже сквозь жуткую белую маску. – Это хорошо… богатым буду. С твоей помощью, между прочим!

И тут я узнала его голос.

Вальяжный, бархатистый голос уверенного в себе человека, хозяина жизни. Голос, который я слышала бесконечно давно, целую жизнь тому назад в этом же подвале, а потом – в гараже, где решалась моя судьба…

– Евгений Павлович? – проговорила я удивленно. – Муж Виктории Сергеевны?

– Скорее счастливый вдовец! – отозвался он, и на этот раз его голос показался мне раздраженным. – Честно говоря, мне уже надоело, что меня упоминают исключительно в качестве ее мужа. Но теперь с этим покончено. Теперь наконец я заживу своей собственной жизнью!

И тут до меня дошло.

– Так вы ее на самом деле убили?! – воскликнула я, пораженная собственной догадкой. – Труп, который нашли на месте аварии, – это действительно труп Виктории?

– А ты догадливая девочка, – проговорил Евгений, приглядевшись ко мне повнимательнее. – И удивительно везучая! Надо же… из таких испытаний выйти невредимой! Но с этим тоже покончено…

Он несколько секунд помолчал, а потом желчно выпалил, казалось, злые, раздраженные слова сами рвались из него:

– Виктория сама виновата! Она задумала эту операцию, чтобы перехитрить Сургуча, украсть его деньги… и перехитрила саму себя! Она достала меня! Злобная стерва, сука… она не ставила меня ни в грош, и когда мне представилась возможность одним выстрелом убить двух зайцев… – Он перевел дыхание, взял себя в руки и проговорил уже более спокойным, мягким голосом: – Но это все больше не должно нас интересовать. Виктория мертва, а с покойников какой спрос?

– Но вы-то живы! – проговорила я, пытаясь сквозь белую маску уловить его реакцию на свои слова.

Но эта реакция меня удивила: он расхохотался.

– В том-то и дело! – проговорил он, отсмеявшись. – Виктория сама разработала операцию так, чтобы у нас обоих было безупречное алиби! Она должна была умереть – и действительно умерла, а я… я сейчас нахожусь в известной швейцарской клинике пластической хирургии. Это могут подтвердить врачи, медсестры, обслуживающий персонал…

– Как это? – переспросила я. – Вот же вы, здесь…

– Это тебе только кажется! – хихикнул человек в маске. – Должен признать, покойная Виктория была действительно гениальной женщиной! Она разработала всю операцию так, что комар носа не подточит! Мы нашли безнадежно больного человека, приблизительно моего возраста и телосложения. Ему так и так оставалось жить всего несколько месяцев, и он, чтобы оставить своей семье хорошие деньги, согласился сыграть мою роль. Сейчас он, с забинтованным лицом, лежит вместо меня в клинике, обеспечивая мое алиби, а через несколько дней он умрет от сердечного приступа – легкая, хорошая смерть. Ни у кого не возникнет подозрений, и его похоронят под моим именем, а я… я сниму бинты и стану совершенно другим человеком! С новым лицом и новыми документами!

Он помолчал несколько секунд и затем продолжил другим голосом, спокойным и деловитым:

– Осталась только одна маленькая деталь. Ты должна отдать мне ключ.

– Ключ? – переспросила я недоуменно. – Какой ключ?

– Ключ от денег! – отозвался он. – От денег, из-за которых все это было задумано!

– Но я не знаю, о чем вы…

– Я немного поспешил, – проговорил Евгений негромко. – Я убил Викторию, не удостоверившись, что ключ на месте. Очень уж удачно сложились обстоятельства. Мы были с ней вдвоем, без свидетелей, на месте, где только что сгорела машина. Мне нужно было только ударить ее по голове, плеснуть немного бензина из канистры и чиркнуть зажигалкой… она сказала, что ключ – в ее комнате, и я поверил. А вернувшись в дом, я обшарил ее комнату вдоль и поперек, но ключа нигде не было. Тогда я проанализировал события того утра и понял, что, кроме тебя, никто не мог его украсть. Кроме того, я увидел на полу следы босых ног и землю из этого подвала… так что, золотко, кончай придуриваться и отдавай ключ!

И тут я вспомнила, как тем утром, блуждая по дому, случайно забрела в спальню Виктории и взяла там кожаный футлярчик с ключом. Я приняла его за кошелек и хотела позаимствовать у хозяйки дома немного денег, а потом, поняв, что денег там нет, сунула бесполезный футляр в ящик с клубнями георгинов…

Так что этот ключ сейчас совсем рядом, буквально в трех шагах от меня.

И тут же я поняла, что говорить об этом Евгению ни в коем случае нельзя! Что я жива только до тех пор, пока не отдала ему этот чертов ключ. Ведь он только что очень живо и красочно расписал мне, как создал себе безупречное алиби. Так что теперь я – единственный человек, который это алиби может разрушить, не оставив от него камня на камне. Единственный человек, который знает, что он вовсе не лежит сейчас в дорогой швейцарской клинике, а проворачивает свои темные делишки на российских просторах. Единственный человек, который знает, что он убил собственную жену и присвоил деньги таинственного и могущественного Сургуча. Кстати, этого типа то и дело поминают при мне.

И еще – как раз Сургуча Евгений боится больше всего на свете! Гораздо больше, чем милиции и прокуратуры. Потому что Сургуч не станет разбираться в уликах и доказательствах, а живьем сожрет того, кто посмел его обокрасть.

Так что Евгений Павлович ни за что не выпустит меня живой.

– Как вы меня нашли? – спросила я, чтобы потянуть время.

– Ничего не было проще! – охотно отозвался Евгений. – Уж на что бестолковы люди Виктории, Лимон с Костяном, но уж настолько-то их ума хватило. Они выяснили, что ты вовсе не Лиза Веселова, а эта самая Лиза охотно назвала им твое имя… видно, вы с ней не самые близкие подруги…

– Уж это точно! – призналась я.

– Ну а все остальное – дело техники! – закончил Евгений. – Правда, Лимон с Костяном чуть не провалили все дело, но я вспомнил золотое правило бизнеса: если хочешь, чтобы дело было сделано, делай его сам…

Я слушала его слова, и мое сердце мучительно сжималось от ощущения полнейшей безнадежности. Для него это – только бизнес. В отличие от покойной Виктории, он не поддается эмоциям, не впадает в ярость. Он действует спокойно и целесообразно, и это значит, что у меня нет шансов выбраться живой из этой переделки. Я могу только тянуть время, делать вид, что вспоминаю, куда дела ключ, искать его…

Тут мне пришел в голову довольно простой выход.

– Евгений Павлович… – проговорила я, заикаясь. – Действительно, я взяла тогда этот ключ. А потом, когда сбежала от ваших людей, я спрятала его в укромном месте в Саблинских пещерах. Но я запомнила это место и найду ключ…

Затаив дыхание, я ждала его ответа.

Если он поверит, если повезет меня в пещеры, у меня появится шанс на спасение, шанс на жизнь. Перед главным входом в пещеру есть милицейский пост, и я могу попытаться привлечь к себе внимание. А если даже это не получится, то в пещерах можно попытаться сбежать от него. Там бродит по коридорам старичок, который уже дважды приходил мне на помощь. Опять же, поклонники рогатой жабы. Они, конечно, люди опасные, но если приходится выбирать из двух зол…

Лицо в белой маске склонилось надо мной, карие глаза уставились сквозь прорези в бинтах, и бархатный голос проговорил с неторопливой растяжкой:

– Похоже, ты держишь меня за идиота? Нет, дорогая, я не так легковерен, как ты думаешь! Ты спрятала ключ не в пещере и не у себя дома. Ты спрятала его где-то здесь! Перед тем как тебя увезли отсюда, тебя ведь переодели в вещи Виктории и при этом обыскали. Ключ – не такая уж маленькая вещь, его обязательно нашли бы. Кроме того, дорогая, я чувствую, когда ты врешь, а когда говоришь правду! Так вот, сейчас ты врешь. Даю тебе еще одну попытку, а потом…

И он достал плоский металлический чемоданчик, откинул его крышку. Я увидела множество сверкающих хирургических инструментов – скальпелей, ножей, щипчиков… я представила, как эти инструменты впиваются в мое тело, и содрогнулась.

– Мне самому не хочется заниматься этим неприятным делом, – признался Евгений Павлович, закрывая чемоданчик. – Но бизнес есть бизнес. Я должен получить ключ – и я его получу!

И я нисколько не усомнилась в его словах. Он человек рассудительный, спокойный, если уж что-то решил, будет этого добиваться с бульдожьим упорством. Так что передо мной только две возможности: или я сразу говорю, где спрятала ключ, и он меня убивает, получив свое, или то же самое происходит после страшных пыток.

В популярном старом фильме «Белое солнце пустыни» герой, оказавшись перед таким же выбором, сказал, что предпочитает помучиться. Меня этот вариант как-то не вдохновлял.

Все эти мысли пронеслись в моей голове за какие-то доли секунды. И никакого выхода не было, кроме попыток потянуть время. Но и эти попытки были обречены на провал, судя по серьезному настроению Евгения Павловича.

Я хотела что-то ему сказать, попытаться заговорить зубы, как вдруг за моей спиной раздался совершенно неожиданный звук: кто-то громко и отчетливо захлопал в ладоши.

– Браво! – раздался низкий, скрипучий голос. – Я получил огромное удовольствие от этого спектакля!

Думаю, если бы лицо Евгения Петровича не было забинтовано, оно стало бы белее этих бинтов. Он покачнулся, как от удара, метнулся назад, но понял, что с той стороны из подвала нет выхода, и замер на месте.

– Сургуч!.. – проговорил он дрожащим от страха голосом. – Как ты здесь оказался?!

– А ты разве не знал, паршивец, что я всегда оказываюсь там, где меня не ждут? – проскрипел голос у меня за спиной.

Я попыталась извернуться в кресле, чтобы разглядеть этого человека, о котором так много слышала за два последних дня.

С огромным трудом, едва не свернув себе шею, я развернулась и разглядела на ступенях подвала крупного полного мужчину лет шестидесяти, с желтоватым отечным лицом и тяжелым квадратным подбородком. Одет он был в мятый дорогой костюм с бордовым шелковым галстуком, словно приехал сюда прямо со званого обеда, и вообще он очень напоминал старого гангстера из голливудских фильмов.

Рядом с этим старым мафиози стояли еще двое – высокий плечистый парень с выбритой наголо головой и молодая женщина в полосатом брючном костюме, с короткими прилизанными волосами и узкими губами в кроваво-красной помаде.

– Да, спектакль был хороший, – повторил Сургуч, медленно спускаясь по ступеням и не сводя с Евгения Павловича тяжелого пристального взгляда. – Только финал будет не таким, какой ты планировал! Ты что же, крыса помойная, думал, что меня можно так легко обставить?

– Сургуч, это все она, Виктория! – пролепетал Евгений заплетающимся от страха языком. – Это она задумала…

– Виктория умерла, – холодно прервал его Сургуч. – Поэтому ты можешь валить на нее все, что угодно. Я проверил: мой человек сверил ее ДНК с образцом. В сгоревшей машине была действительно она. Я, конечно, слишком доверился ей. Она была хорошим бухгалтером… и я нарушил одно из собственных правил: менять бухгалтера раз в три года. До нее я каждые три года отправлял бухгалтеров на пенсию, чтобы не зарывались… – Он плотоядно усмехнулся. – На Северном кладбище у меня имеется большой участок для пенсионеров! Но она уж очень хорошо работала, и я решил дать ей лишний год. Вот и просчитался. Когда через твои руки постоянно проходят большие деньги, рано или поздно появится соблазн кое-что положить в собственный карман. А тут эта американская компания, «Посейдон», перевела за участие в операции по подъему корабля такой лакомый кусочек, что вы с Викторией не устояли…

«Подъем корабля! – подумала я. – Да ведь речь идет о той самой шняве «Вепрь», которую искал Леонид Борисович! Как, однако, все вокруг моей скромной персоны тесно переплелось!»

– Это все она, Виктория! – взвизгнул Евгений.

– Слушай, ты мне уже надоел!.. – поморщился мафиози. – Честно говоря, мне все равно, кто был автором идеи, ты или она. Разница между вами очень простая – она уже мертва, а ты пока нет. У тебя это удовольствие еще впереди. Значит, ты и ответишь за все. Но для начала вернешь мне мои деньги…

– Ключ от них у нее! – выкрикнул Евгений, показав на меня.

– Как интересно! – Сургуч повернулся ко мне и внимательно оглядел меня с ног до головы, как вещь, которую собрался купить. – Ты все время переводишь стрелку на женщин. Как-то это не по-мужски! А она-то кто такая? Судя по тому, что она связана, она – не твоя сообщница. Тогда что она здесь делает?

– Они с Викторией хотели сжечь меня в той машине, – прояснила я ситуацию, – чтобы все, и в первую очередь вы, подумали, что Виктория погибла в автокатастрофе. Но мне удалось сбежать, и тогда он убил собственную жену…

– Везучая девочка, – одобрил Сургуч. – А ключ-то как к тебе попал?

– Случайно… – честно призналась я.

– Ну ладно, – проговорил Сургуч невозмутимо. – На этом случайности заканчиваются. Стасик, развяжи ее!

Бритый парень подскочил ко мне. В его руке, словно бы из воздуха, возник узкий нож, он молниеносными движениями разрезал веревки, и я с наслаждением растерла руки.

– Ключ! – произнес Сургуч не терпящим возражений голосом и протянул ко мне руку.

За два последних дня я научилась безошибочно чувствовать, когда можно потянуть время и попытаться переиграть противника, а когда нужно стремглав мчаться куда-то по первому его приказу. Сургуч был не из тех, кого можно было заставлять ждать.

Я вскочила на ноги, едва не упала – ноги онемели от тугих веревок и плохо держали меня, но, тем не менее, я поспешно направилась к ящикам с посадочным материалом.

Остановившись возле ящика с клубнями георгинов, я запустила в него руку и попыталась нашарить ключ.

Бритый Стасик, безмолвно стоявший рядом со мной, сунул в мою руку нож, чтобы удобнее было рыться в земле. Я взглядом поблагодарила его и подумала: как это он доверяет мне оружие? Но тут же взглянула на его литые мускулы, рельефно проступавшие сквозь ткань пиджака, и поняла, что такой человек может не опасаться меня, с оружием ли я или без оружия.

Воспользовавшись ножом, как саперной лопаткой, я перерыла содержимое ящика… и ничего там не нашла. Ничего, если не считать тяжелых бесформенных клубней.

Холодный пот выступил у меня на лбу. Если ключ пропал, Сургуч не поверит, что я здесь ни при чем. Он нарежет меня на мелкие куски, чтобы узнать правду, а поскольку я ничего не знаю – смерть моя будет ужасной!..

– Ну, что там? – раздался за моей спиной скрипучий голос старого гангстера. – Что ты копаешься?

– Сейчас, одну минуту… – проговорила я, выпрямившись и пристально разглядывая ящики и коробки.

Черт… я ведь помню, что сунула этот проклятый ключ именно в этот ящик, самый близкий к стене!

И тут я заметила на полу темный след – похоже, здесь тащили что-то тяжелое…

Меня обожгло догадкой: ведь этот подвал – кладовка садовника, так вот, садовник, наводя порядок, передвинул пару ящиков, чтобы освободить проход к своим инструментам. То-то мне показалось, что здесь не все стоит на прежних местах!

Я шагнула ко второму ящику, стоявшему чуть в стороне, и воткнула нож в землю. И почти сразу же лезвие, прорезав замшу, звякнуло обо что-то металлическое.

– Вот он! – победно произнесла я, протягивая Сургучу небольшой плоский ключ.

Гангстер совершенно равнодушно взял ключ из моей руки и тут же утратил всякий интерес к моей персоне. Повернувшись к Евгению, он проскрипел:

– Ну, ключ есть, а где тот замок, который этим ключом нужно открыть?

Евгений отступил под тяжелым взглядом старого бандита, прижался спиной к стене, но не ответил ни слова.

– Я что, неясно выразился? – прорычал Сургуч, и его лицо нахмурилось, как море перед бурей. – Я не люблю повторять свои вопросы! Где деньги?!

– За кого ты меня принимаешь? – проговорил Евгений дрожащим голосом. – От моего ответа зависит продолжительность моей жизни. Если я отвечу тебе, мне больше не жить. Так что, Сургуч, тебе придется со мной поторговаться. Баш на баш! Я скажу тебе, где спрятаны деньги, в обмен на жизнь! По-моему, это выгодные для тебя условия. Ты отпустишь меня, и только когда я буду в безопасном месте…

– Что?! – проревел Сургуч, на глазах багровея. – Ты считаешь, мозгляк, что твоя жизнь стоит пять миллионов зеленых? Да она пятака стертого не стоит! Торговаться с тобой? Да не дождешься! Ха-ха-ха! Отпустить тебя? Ты один раз уже попробовал меня обмануть! Я этого не прощаю! Да каким же дураком надо быть, чтобы дать тебе еще один шанс?!

– Тогда ты ничего не узнаешь! – прошипел Евгений, закусив губу.

– Да? – Сургуч неожиданно быстро успокоился и потер руки. – Ты мне все скажешь, мозгляк! И не таким язык развязывали! Знаешь, как моя Маруся хорошо управляется с такими неразговорчивыми? – Он подмигнул своей спутнице в полосатом костюме. Та хищно улыбнулась, облизав кровавые губы, и сделала шаг к Евгению. – Тем более что ты и инструменты с собой прихватил… – добавил Сургуч, подняв с пола чемоданчик с хирургическим оборудованием. – Это что, для тебя? – Он с интересом взглянул в мою сторону.

– Да, – подтвердила я. – Так что я с удовольствием помогу вашей приятельнице развязать ему язык…

– Я всегда считал, что женщины в таких делах лучше мужчин, – усмехнулся Сургуч. – У них воображение богаче. Так что, голубь мой сизокрылый, считаю до двух – или ты говоришь, где деньги, или я отдаю тебя этим подружкам…

Маруся прищурила узкие змеиные глаза, сладко потянулась и поправила волосы.

– Не надо! – проблеял Евгений, в ужасе глядя на нее. – Я скажу… я все скажу… деньги у Серафима!

– Опаньки! – на лице Сургуча появилось смешанное выражение удивления и недовольства. – Как это Виктория к Серафиму ход нашла?

– Через какого-то знакомого уголовника, – протянул Евгений.

– Ну, сейчас это уже неважно, – подвел черту Сургуч. – Серафим так Серафим. Едем к нему. Вы тоже поедете, – взглянул он на меня и на Евгения. – На всякий случай. Мало ли, вдруг вы все это разыграли для меня?

Нас вывели из дома, усадили на заднее сиденье огромного черного джипа, припаркованного у крыльца, и машина тут же сорвалась с места.

Через полчаса автомобиль остановился в одном из переулков Петроградской стороны. Переулок был плотно забит дорогими машинами. «Ягуары» и «Лексусы», «Инфинити» и «Порше» стояли впритирку друг к другу, так что водитель Сургуча еле нашел место для парковки.

Нас с Евгением высадили из джипа и подвели к скромной двери с неприметной табличкой: «Спортивный клуб «Витязь».

Бритоголовый Стасик нажал на кнопку звонка. Над дверью что-то зажужжало, и строгий голос в динамике проговорил:

– Кто?

– Конь в пальто! – отозвался Стасик. – Сам не видишь, что ли?

– Я-то вижу, а ты не зарывайся! – ответил голос из динамика. – Не к теще на блины приехал!

– Сургуч к Серафиму, по делу! – нехотя протянул Стасик.

– То-то! – И дверь открылась.

Под вывеской спортивного клуба «Витязь» вот уже десять лет существовало весьма необычное заведение. В зале «Витязя» два-три раза в месяц проходили серьезные боксерские поединки, или схватки мастеров восточных единоборств, или бои без правил. Об этих «состязаниях» не писали газеты, на них не приглашали журналистов или рядовых зрителей. Приходили сюда только серьезные, мрачные люди с вычурными наколками криминальных авторитетов, с немногочисленной охраной и свитой из проверенных людей. На этих боях делались огромные ставки, бой велся до победного конца, и частенько после схватки проигравшего участника увозили на Северное кладбище, где и хоронили в так называемой «закладке» – в чужой могиле, вторым ярусом.

Владел «Витязем» старый и очень уважаемый авторитет по имени Серафим. Репутация его в уголовном мире была безупречной, слово его имело силу закона, поэтому все, присутствующие на боях, могли не беспокоиться за свою безопасность и за честность игры.

Кроме организации боев, Серафим занимался еще одним важным делом: в сложных случаях он разбирал споры между авторитетами, решая все «по понятиям». И еще он принимал на хранение кое-какие важные и ценные предметы, которые по тем или иным причинам их владельцы не могли доверить никакому банку или хранилищу. У Серафима же любая ценность пребывала в полной безопасности, потому что его влияние в криминальной среде бывало куда крепче и надежнее замков самого лучшего сейфа. Конечно, услуги старика стоили недешево и далеко не всякий мог ими воспользоваться.

У входа в спортивный клуб нас встретил коренастый черноволосый парень со сломанным носом и шрамом, пересекающим левую бровь.

– К Серафиму! – проговорил на этот раз сам Сургуч.

Я заметила, что здесь он держался скромнее, без прежней самоуверенности.

– Договаривались? – коротко осведомился привратник.

– Нет, но дело есть! – и Сургуч показал парню ключ.

– Дело так дело. – Привратник достал мобильник, с кем-то едва слышно переговорил и кивнул: – Пошли, примет!

Мы прошли вслед за ним по узкому извилистому коридору. Здесь не было никакого евроремонта: рассохшийся паркет, выкрашенные бежевой масляной краской стены, светильники в сетчатых колпаках, словно мы находились в какой-нибудь давно не ремонтированной школе. В коридоре стоял неприятный устойчивый запах пота, хлорки и еще чего-то неприятного, сладковатого и страшного. Я вспомнила, что чем-то похожим пахло в морге.

Коридор сделал очередной поворот, и мы оказались возле длинной стеклянной стены, через которую прекрасно просматривался большой спортивный зал.

В центре зала, на татами, двое окровавленных мужчин лупили друг друга руками и ногами. Вокруг сидели десятка три зрителей, наблюдавших за поединком – кто мрачно и неподвижно, кто подскакивая и размахивая руками. Стекло не пропускало звуков, и поединок казался совершенно безмолвным, словно он происходил под водой. От этого становилось еще страшнее.

Один из бойцов подскочил, ударил соперника ногой. Тот покачнулся, упал на четвереньки, попытался встать…

– Идем! – толкнул меня Стасик. – Серафим не любит ждать!

Я оторвалась от дикого зрелища за стеклом. Оно было одновременно отвратительным и завораживающим.

Мы вошли в приоткрытую дверь и оказались в тесном маленьком кабинете. За простым письменным столом сидел огромный человек неопределенного возраста с круглой и лысой, как мяч, головой и косматыми, как у скотчтерьера, бровями. Одет он был в синий тренировочный костюм, в каком ходил, помнится, второй мамочкин муж, дальнобойщик, когда он не был в рейсе.

– Здравствуй, Серафим! – проговорил Сургуч с самого порога.

– Ну, здорово, – отозвался хозяин кабинета, выложив на стол как убедительный аргумент огромные кулаки в перстнях-наколках. – С чем пожаловал? Если на бой – так опоздал, дело уже к концу идет…

– Нет, я по другому делу. – Сургуч положил на стол плоский ключ. – Вещички кое-какие я у тебя оставлял…

– Не ты оставлял, – процедил Серафим, сверля Сургуча маленькими глазками из-под косматых бровей.

– Не я, – согласился Сургуч, – но то, что там лежит, – мое. У меня украли…

– Ну, это меня не касается. – Серафим медленно, тяжело поднялся из-за стола. – Ключ есть – значит, получишь свои вещи!

Он встал из-за стола и вышел из кабинета через другую дверь. Нам он не сказал ни слова, но все послушно двинулись вслед за авторитетом. Мы прошли еще одним коридором и оказались в самой обычной спортивной раздевалке, все стены которой были заставлены металлическими шкафчиками. Серафим подошел к одному из них, вставил ключ в замочную скважину. Дверца распахнулась, и мы увидели большую, битком набитую спортивную сумку.

– Твоя? – спросил Серафим, повернувшись к Сургучу.

– Вроде, моя! – отозвался тот и дернул «молнию».

Сумка открылась, как усмехающийся рот, и все присутствующие увидели, что она полна плотными банковскими пачками.

– Моя! – оживленно проговорил Сургуч, застегивая «молнию».

– Такие деньги хранились в обычной раздевалке?! – изумленно прошептала я.

– Это не обычная раздевалка, – вполголоса отозвался Стасик. – У Серафима надежнее, чем в государственном казначействе!

Сургуч взглядом отдал приказ, и Стасик подхватил сумку с деньгами.

В прежнем порядке мы двинулись к выходу из клуба.

Выйдя на улицу, Евгений Павлович на мгновение задержался.

– Ты что это задумал? – прошипела Маруся, не сводившая с него глаз. – В машину!

– А мне? – спросила я, с надеждой взглянув на Стасика, в котором просматривалось что-то человеческое. Он пожал плечами, показав взглядом на своего шефа.

– Все в машину! – отчеканил Сургуч. – Там разберемся!

Этот ответ мне очень не понравился, но выбора не было. Я подошла к огромному черному джипу. Стасик взялся одной рукой за ручку двери…

И тут же, откуда ни возьмись, на улицу высыпали человек десять в черных комбинезонах, с короткими десантными автоматами.

– Руки за голову! Ноги в стороны! – рявкнул один из них, наведя ствол на Сургуча. – Любое движение расцениваем как сопротивление, стреляем на поражение!

Стасик, закинув руки за голову, вполголоса ругался, пока человек в комбинезоне профессионально обшаривал его одежду. Сургуч держался более сдержанно.

– Кто такие? – сквозь зубы процедил он, скосив глаза на обыскивавших его людей. – Свяжитесь с полковником Сергачевым из управления МВД, он вам разъяснит…

– Боевые пловцы Военно-морского флота никакому твоему Сергачеву не подчиняются! – отозвался человек, стоявший чуть в стороне. Я взглянула на него… и узнала майора Белугина!

– Здрассте! – проговорила я, удивленно моргая.

– Здравствуйте, Дуся! – ответил майор. – Руки можете опустить!

Этот приказ я выполнила с большим удовольствием.

Опустив руки, я покачнулась, похоже, последние силы оставили меня.

Ко мне тут же подскочил один из моих старых знакомых, одинаковых, как близнецы, людей в черном. Сейчас у него не было ни усов, ни бакенбард, поэтому я не узнала, кто он – Дроздов или Голубев. Да мне, честно говоря, это было без разницы. Важно было, что он заботливо подхватил меня под руку, довел до черной «БМВ» и усадил на заднее сиденье. Я только было хотела поблагодарить его за такую неожиданную заботу, как он поднял воротник моей куртки и что-то от него осторожно отцепил. Скосив глаза, я увидела какую-то маленькую темную горошину на его ладони.

– Дроздов, что это вы делаете? Что это за штучка?

– Во-первых, я Голубев. Дроздов на задании в Африке. Во-вторых, я возвращаю СВЧПДД…

– Чего-о?! – обалдев, переспросила я, широко открывая глаза. – Какое еще ПДД?

– Скрытный высокочастотный передатчик дальнего действия, по-простому – «жучок». Казенное устройство, стоит дорого, я за него отвечаю. Должен сегодня же сдать его в техотдел…

– Это вы его мне тогда, на конспиративной квартире, прицепили?!

– Ну, допустим…

Вот почему он тогда полез ко мне обниматься! А я-то удивлялась…

– Так, выходит, все это время вы меня слышали?

– Ну да. А как вы думали, почему мы так своевременно подоспели?

– Значит, вы слышали, как муж Виктории собирался меня пытать?

– Ну да…

– И пальцем не пошевелили, чтобы меня спасти?! – И с этими словами я вцепилась в его волосы. В отличие от усов (или бакенбард?) волосы оказались родными, натуральными.

– Мы бы вмешались! – возопил он, безуспешно пытаясь заслониться локтем. – Если бы возникла непосредственная угроза…

– Ага, значит, пытка – это еще не угроза? – прошипела я и с новыми силами набросилась на него.

– Ну, я смотрю, вы уже подружились? – проговорил, подойдя к нам, майор Белугин.

– Подружились?! – переспросила я, пыхтя от ярости. – Ну уж нет!

– Так точно! – с трудом выговорил Голубев (или Дроздов), пытаясь встать по стойке смирно.

Я выдохлась и опустила руки. А также глаза. И увидела у ног майора ту самую спортивную сумку с миллионами.

– О! – воскликнула я с интересом. – Так эти денежки теперь у вас?

– А ты как думала? – Белугин бережно поставил сумку на сиденье, сел рядом и проговорил: – Ты, Дуся, к этому делу имеешь прямое отношение и уже достаточно много знаешь, так что можешь узнать и остальное. Эти деньги американская фирма «Посейдон», специализирующаяся на подъеме затонувших ценностей, перевела Сургучу за право провести работы по подъему «Вепря». Сургуч сумел убедить американцев в том, что он является весьма влиятельным лицом и обеспечит изыскателям административные ресурсы и полную поддержку властей. А также, что он имеет на руках точные координаты корабля и доказательства того, что ценный груз на месте. Как ты понимаешь, по всем позициям он их надул. Никакого административного ресурса за ним нет, и доказательств получить он тоже не смог. Так что мы взяли дело в свои руки. Как раз по этому вопросу меня и вызывал адмирал. Деньги американцам мы вернем, но от их участия в работе не откажемся: у них большой опыт подобных работ и специальная техника имеется. Конечно, условия теперь будут совсем другими, гораздо более выгодными для нас. В настоящий момент мое начальство обсуждает детали договора с руководством «Посейдона», так что эти деньги появились очень своевременно.

– А как же Леонид Борисович?

– За него не беспокойтесь. Леонид фактически отыскал корабль, провел предварительную разведку, так что его интересы будут учтены. Кроме того, он настоял, чтобы приличные деньги заплатили семьям погибших моряков. Тем, у кого они имелись. Там такие деньги лежат – всем хватит! В общем, можно сказать, дело выходит на финишную прямую. А тебя-то куда подвезти?

– Домой!!!

Леонид Борисович позвонил мне вскоре, как-то утром, и был очень мил. Сказал, что он совершенно закрутился с делами, но обо мне все время помнит и хочет отблагодарить меня за свое спасение. И вообще надо бы побеседовать в спокойной обстановке, так что не соглашусь ли я поужинать с ним сегодня в ресторане? И назвал очень приличный ресторан, куда понимающие люди ходят именно ужинать и проводить время за приятной неторопливой беседой. Я немного помедлила с ответом, и умница Леонид Борисович тут же присовокупил, что, разумеется, он приглашает нас вместе с Родионом – он тоже много сделал для его спасения и вообще очень приятный молодой человек. Очень кстати он это сказал, а то я уж начала думать, что старикан возомнил о себе невесть что – раз он теперь будет обеспеченным человеком, то может возыметь на меня какие-то виды.

Условились на семь вечера, и я занялась приятным делом: стала перебирать свои шмотки. Однако платяной шкаф как-то ничем меня не порадовал. Все, что раньше я выбирала и покупала, руководствуясь собственными вкусами, теперь мне совершенно не нравилось. Очевидно, после всей этой истории я стала совершенно другим человеком. Слон, кстати, утверждает, что все случившееся пошло мне на пользу, я стала гораздо серьезнее и приятнее в общении: меньше хамлю, почти не ругаюсь, бросила курить, не говоря уж о коксе. Этим я, правда, и раньше не слишком-то увлекалась. Если так дальше пойдет, продолжает Слон, отойдя на всякий случай от меня подальше, я научусь готовить грибной суп и картофельные котлеты, стану по утрам делать зарядку и запишусь на курсы макраме при нашем ЖЭКе.

То был такой положительный и молчаливый, а теперь совершенно распоясался и научился говорить гадости!

Я мучительно раздумывала, сидя над ворохом одежды, и тут позвонила Ира, чтобы сообщить мне последние новости.

Димыч улетел на Мальдивы – один. Эта новость, надо сказать, меня нисколько не потрясла. Лизка Веселова примирилась с потерей и уже окучивает какого-то типа из Нефтеюганска, где уж она его подцепила – не говорит. И вообще в нашей бывшей компании никому кавалера не показывает, боится, что отобьют. А кому отбивать-то? Тамарку родители показали наркологу, и он забил тревогу: дескать, у вашей дочери алкоголизм, и уже не в начальной стадии, раз она так круто реагирует на спиртное. Родители всполошились и определили Тамарку в клинику. Надька Булкина доигралась-таки: ревнивый хахаль поймал ее с другим и крепко побил, руку сломал и глаз едва не выбил. Хахаля загребла милиция, а тот, другой, под шумок ускользнул. Надька сама виновата – хахаль ее честно предупреждал: поймает – изувечит, так что еще радоваться надо, что она легко отделалась, все жизненно важные органы в целости остались.

А у нее, Иры, все просто замечательно, потому что приехали Генкины родители, и его мама пришла в полный восторг от порядка в квартире и от Генкиного цветущего вида. Она подарила Ире очень миленький джемперочек и еще много всего, и дала понять, что именно ее хотела бы видеть рядом со своим сыном, потому что все другие девушки неряхи, разгильдяйки и ни на что не годятся.

– А Генка-то к тебе как? – не утерпела я.

– И Генка хорошо, пить бросил и даже – можешь себе представить? – собирается устроиться на работу!

Последнему я не поверила, очевидно, Ира выдает желаемое за действительное. Тем не менее я вполне искренне пожелала ей счастья. Мы отключились, дав друг другу слово непременно встретиться в ближайшее время и поболтать.

Я снова взглянула на кучу одежды и решила пойти в душ, авось в ванной комнате придет в голову что-нибудь дельное.

В ванной я провела достаточно времени, а когда вернулась, в комнате надрывался мобильник.

– О, мам! – Я даже обрадовалась, увидев, кто обо мне вспомнил. – Как поживаешь? Что-то ты давно не звонила…

– Дуся… – раздался на том конце незнакомый хриплый голос. – Дусечка…

– Господи, мама! – До меня с трудом дошло, что голос принадлежит моей матери. – Что случилось?! Ты заболела?!

– Доченька, мне так плохо… – На том конце раздались булькающие звуки, в которых я опознала рыдания.

Телефон едва не выпал у меня из рук, ибо плачущей свою мать я не видела ни разу в жизни.

– Что у тебя болит, мама?! – вскричала я. – Сердце?

– Ох, Дуся, милая, приезжай скорее! – прошептал снова незнакомый, хриплый, не ее голос.

Телефон замолчал. Трясущимися руками я потыкала в кнопки, потом опомнилась – что я делаю? Тяну время? Надо срочно ехать к матери, она же просила – скорее! Может, сразу вызвать «Скорую»?

Я схватилась за телефон, потом отбросила его и кинулась одеваться. Мое собственное сердце билось где-то у горла, когда я пыталась застегнуть куртку.

На площадке отдыхала Зинаида, она вечно таскается по лестнице туда-сюда.

– Что с тобой, Евдокия? – непритворно испугалась она.

– Маме плохо, – помертвевшими губами ответила я, – сейчас туда еду…

Зинаида неожиданно резвой бегемотицей скакнула к лестничному окну, высунулась чуть ли не по пояс и заорала:

– Виталик! Виталик!

Оказалось, ее сын, привезя мать из магазина, еще не успел отъехать и теперь согласился довезти меня до места – Зинаида ему приказала.

В машине я молчала, бросилась к знакомому подъезду, даже не поблагодарив Виталика. Мать долго не открывала, так что я прикидывала уже, кто из соседей дома, чтобы попросить их помочь с дверью. Наконец раздались шаркающие шаги, и дверь распахнулась.

Я окаменела на пороге, потому что в жизни не представляла, что когда-нибудь увижу свою мать в таком виде. На ней был халат – это в два часа дня! Мало того, халат был старым, застиранным и без пуговиц. Сколько себя помню, мать в жизни не ходила в халате, были у нее какие-то полупрозрачные пеньюарчики, либо купальный халатик, белый, с капюшоном. Мать была бледна, не накрашена, что тоже дело немыслимое, неубранные волосы висели безжизненными прядями, но меня поразили ее глаза. В них плескалось самое настоящее страдание. Увидев меня, она заплакала – не напоказ, а тихо и горько. Видно было, что плачет она давно и не получает от слез никакого облегчения.

– Мама! – Я бросилась к ней. – Что у тебя болит? Пойдем, я тебя уложу, вызовем врача!

– Какого врача? – Она отвела мою руку и рассмеялась желчно. – Мне, Дуська, уже никакой врач не поможет!

– Что, все так плохо? – В голове всплыло самое страшное – у нее обнаружили опухоль или какую-нибудь другую неизлечимую болезнь.

Однако рука у матери оказалась достаточно твердой и нисколько не дрожала, так что я не то чтобы успокоилась, но поняла, что в данную минуту срочная медицинская помощь ей не требуется. Я сбросила куртку и потащила мать в спальню. Там был жуткий беспорядок, дико воняло валерианкой, но меня уже ничто не удивляло. Зеркальные дверцы шкафа были распахнуты, вещи вывалены на пол. Я вдохнула спертый воздух и выволокла мать в гостиную.

Там было поприличнее и форточка приоткрыта. Мать внезапно опустилась на диван, словно ноги ее не держали. Я примостилась рядом и обняла ее.

– Что, мама, что? Скажи же, наконец, тебе будет легче!

– Он меня бросил! – ответила она, глядя в угол.

– Кто? – Я сначала не поняла, о чем речь.

– Муж мой, Валерий Степанович, – покорно объяснила она. – Он пришел сегодня под утро и заявил с порога, что уходит к другой, представляешь?

– Что? – До меня наконец дошло, из-за чего сыр-бор. – Ты хочешь сказать, что у тебя нет никакой неизлечимой болезни и что ты в таком виде из-за этого урода, твоего муженька?! Мама, я тебя не узнаю! Ты ли это – женщина, умеющая устроиться в жизни, та, у которой было пять мужей (или шесть)…

– Ох, Дуся, ты не представляешь, что он мне наговорил… – Губы ее задрожали. – Что я – не женщина.

– Ты? – удивилась я. – А кто же ты?

– Старуха. – Мать горько усмехнулась. – Потому что в его представлении женщины после двадцати пяти вообще никто. Что у меня морщины тут и тут…

– Да нет у тебя никаких морщин!

– Что у меня дряблая кожа, от которой его тошнит, и что я никого не могу обмануть своими подтяжками и искусственными зубами! Как будто сам только что не вставлял зубы, я же его и пристроила к Модесту Семеновичу, по знакомству! И еще много всего, уж такие гадости, что и повторить стыдно! – Мать всхлипнула и приникла ко мне.

– Да он просто придурок, твой Валерий Степанович! – возмутилась я. – Назвать тебя старухой! Да ты выглядишь моложе меня!.. Конечно, когда приведешь себя в порядок…

– Да я и старше его всего на три года, – продолжала мать, скорбно опустив уголки губ, – ему сорок, а мне – сорок три… Ну, сорок пять, – поправилась она, поглядев на меня.

«Сорок шесть», – вспомнила я, но решила не уточнять.

– И главное, я сама сколько раз разводилась! – вздыхала мать. – Но мы всегда расставались, как разумные люди, зачем же так-то? Я же его не держала!

– Скотина он! Выбрось его из головы! – Я еще крепче обняла мать.

– Да нет, – она мягко отстранилась, не глядя на меня, – то есть он, конечно, скотина. Но, наверное, он прав и у меня нет больше шансов. Все, поезд ушел…

Мне было ее так жалко – оскорбленную, несчастную, в этом халате без пуговиц.

– Мам, ну хочешь, у меня один знакомый есть, очень здоровый, – я вспомнила про Кирилла, – он твоего Валерия Степановича так отметелит – мало не покажется!

– Что ты! – испугалась мать. – У него там охрана, да и вообще – что толку? Ой, Дуська! – Она неожиданно прижалась ко мне. – Хорошо, что ты у меня есть! Один разумный поступок я в своей жизни совершила – тебя родила! Вот теперь хоть будет мне опора… в старости…

– Глупости! – Я вскочила с дивана. – При чем тут старость? Тебе до нее еще далеко! А хочешь, – меня неожиданно осенило, – я познакомлю тебя с приличным мужчиной? Умный, интеллигентный и старше тебя, так что старухой не назовет никогда!

– Да что ты! – Она слабо махнула рукой. – Куда мне!

– Мам, пойдем! – Я загорелась этой идеей. – Сегодня как раз он в ресторан нас позвал!

– Но не могу же я… без приглашения… – Я-то видела, что мамочка уже дала слабину. – Это неприлично…

– Сейчас все устроим! – Я ринулась к телефону. – А ты пока начинай наводить красоту!

Она взглянула на себя в зеркало и схватилась за голову.

– Нет, с таким лицом мне нечего и делать в ресторане, рядом с приличным мужчиной! Он примет меня за твою прабабушку!

– Слушай, давай поспорим, что ты сможешь его увлечь примерно минут за сорок! – азартно предложила я. – И если я выиграю, ты подаришь мне свое серое вечернее платье!

– Да я же покупала его в Милане! – ахнула мать. – Ну… ну ладно…

– А пока дай надеть его на вечер, – заканючила я. – Хочется же произвести впечатление…

Я намеренно не сказала мамочке, что Леонид Борисович после окончания операции по подъему судна будет очень обеспеченным человеком: пусть она обольщает его без задней мысли!

– Леонид Борисович? – начала я умильным голосом, услышав, как ответили на звонок. – Тут вот какое дело…

– Вы не сможете прийти в ресторан? – огорчился он.

– Нет, что вы, мы, конечно, придем! Но у меня к вам будет одна просьба…

– Для вас, Дусечка, все, что угодно! – опрометчиво пообещал он.

– Дело в том, что моя мама… она очень хочет познакомиться с Родионом. А он – ни в какую! – вдохновенно врала я. – Говорит – незачем смотрины устраивать. А мама волнуется – я же у нее одна! Так вот, нельзя ли, чтобы они вроде как бы случайно встретились в ресторане?

– Разумеется, дорогая, приглашаю вас и вашу матушку! – рассыпался мелким бесом Леонид Борисович. – Счастлив буду познакомиться!

– Евдокия! – Мать стояла в дверях при полном параде и выглядела сногсшибательно – Что это за молодой человек? Тот самый драчун? Тогда я против!

– Да нет, мама, не тот. Этот – очень серьезный, программистом работает.

– А почему я ничего не знаю? Вы женитесь?

– Пока нет, но ты с ним помягче, – попросила я, – он хороший… И еще: это… сбавь обороты. Леонид Борисович – мужчина скромный, как бы он не умер сразу от твоей эффектной внешности.

– Ничего, привыкнет! – отрезала мать.

И мы поехали – каждая навстречу своей судьбе.

Content

Наталья Александрова
Шалаш в Эдеме