Наталья Корнилова

Чужая душа

Пролог о множестве третьих лишних

I

– Ксюша, что ты так на меня смотришь? Ровным счетом ничего не случилось. Я тебе правду говорю. Ну что ты меня буравишь, как рентгеном? Все нормально… просто немного прогулялся. Ветер на улице… волосы растрепались. Все нормально, Ксюша, я тебя уверяю.

– Правда? А мне кажется иначе, Алеша. Ты, знаешь ли, бледен, как вот эта стена. Ее недавно оклеили белыми обоями, видишь?

– Да не слепой. Ладно… давай ужинать.

– И ты ничего не хочешь мне рассказать? Ничего?

Секунды молчания капали, как воск с горящей свечки. Наконец он сказал:

– Я встревожен. Я сегодня видел…

– Не будем! – вдруг перебила она. – Не стоит! Я погорячилась. Я поняла, о ком ты… Не будем портить аппетит, эта тварь того не стоит.

Он поужинал в молчании. Она неотступно наблюдала за ним, и, когда он отложил вилку и та, плавно соскользнув с края стола, ткнулась в линолеум, Ксения проговорила:

– И все-таки ты не должен держать это в себе. Расскажи, что она тебе наговорила.

– Не в словах Милы дело! – выдохнул он и вдруг поднял на нее отчаянно бледное лицо с тревожными антрацитовой черноты глазами…

II

– Уже утро. Ты не боишься, Алеша?

– Еще не разобрался.

– Ты не забыл, что нам надо ехать за кольцами? В ювелирном отложили. Твоя мать…

– Да чтоб ее! – буркнул он. – Твою мать, мою мать! Нет ничего несноснее и обременительнее ее заботы! Ты еще увидишь, как ловко она будет торговаться в магазине!.. Три года «челночничества» никуда не денешь, даже если теперь мадам катается на джипаре!

– Ты, Алеша, лучше поешь, – тихо сказала она. – День у нас сегодня ответственный. Все-таки два дня до свадьбы осталось.

III

– Алешенька, дай-ка я теперь примерю тебе, сынок! Ну аккурат по пальцу! У тебя пальцы тонкие, как у пианиста! А вот Кольке, мужу моему, твоему отцу то есть… ну никак не могли подобрать кольца впору! Колька, он же когда принял бригаду на лесопилке, так у него ручищи стали, что твои… эти… клешни у краба! Во Владивостоке…

– Тише, не говори под руку! – перебил он. – Сам знаю.

– Что знаешь? Ничего ты у меня не знаешь! Ты еще совсем ребенок у меня!

– Не говори глупостей, мама… какой ребенок? Мне уже двадцать три года.

– Вот именно, вот именно! А ты говоришь, что не ребенок. Да! Двадцать три года! Да я в твои годы еще в куклы играла, вот что! Алеша, – она осторожно оглянулась, кося взглядом, – а может, не надо оно, чтоб?.. Ведь эта твоя, Ксения которая, она же… ну, на четыре года тебя старше! К тому же еврейка!

– Да откуда ты взяла? Никакая она не еврейка.

– А, не скажи! Ты вот не знаешь, а я знаю. Ты и понять не успеешь, кто она такая, как опутают! Я этих жидов знаю! Без мыла в жо…

– Ну хватит тебе! Глупости какие, чушь собачья!! Евреи! Да по мне хоть коми-пермячка или корячка, все едино!

Перед его глазами тотчас же возник сосисочный палец родительницы, озабоченно покачивающийся в режиме маятника:

– Нет, ты, сынок, так не говори все равно! Без разницы – это когда помирать пора, а сейчас ты еще молодой, зеленый совсем! Еще жареный петух тебя в задницу не клевал, а Ксюшка твоя – она тертая, она знает, что почем.

– Я тоже знаю, мама. Отнеси в кассу одиннадцать тысяч пятьсот за кольцо, кстати.

– Не доведет она тебя до добра, не доведет. Видала я ее знакомых. Пробу ставить негде, да татуировка ишшо на плече, как у… Может, перенесем, сынок?

– Да поздно уже! Пригласительные раздали, гостей пригласили, банкетный зал арендовали – все!! С концами!.. И ты, мама, не мельтеши, не суетись. Я уже не маленький, чтоб меня за ручку хватать и тащить. Взяла моду. «Маленький»! Какой я тебе маленький?

IV

– Добрый день. Гражданин Ельцов, Алексей Николаевич?

Он вздрогнул, пятнами стала проступать бледность, и ниточки бровей поползли медленно вверх:

– Да… я. Но в чем, это… простите…

– Гражданин Ельцов, проедемте с нами. Вам объяснят. Только на место приедем, и все объяснят.

– Товарищ милиционер, да как же так, да за что же моего сына?.. Он же… мухи же… даже…

– Да муха в деле и не фигурирует, тут вы абсолютно правы, гражданка. Пройдемте, Ельцов.

– Да что вы тащите его за руку! Не надо тащить, он ни в чем не виноват! У него свадьба завтра, а вы тащите! Да что же это такое в самом деле? Сынок, кто они? Это твои друзья над тобой подшутили, может? У дружка твоего, у Жорки Куценко, всегда идиотские шуточки были… помнишь, он ворону поджег и тебе в форточку пустил, когда ты к контрольной… Да что же это? Ксюшка, а ты что молчишь, дура!!

– Это недоразумение, – холодно сказала Ксения. – Это недоразумение. В чем причина задержания, товарищ старший лейтенант?

– Серьезная причина, серьезная. А остальное мы не уполномочены… не хватайте меня, гражданка! Разошлась! Костылин, подержи ее… ну чистый танк, так и прет! Садись, Ельцов! Давай!! Поехали!

– Да что же это такое? Забрали! Увезли! Это из-за тебя, стерва? Говори, говори! Почему его увезли! Твои дружки-бандюганы? Думаешь, я не знаю, с кем ты дружбу водишь, проститня подзаборная? У-у, швабра бесстыжая! Сиськи-то выпятила, думает, все без разбора к ней валиться будут! Вот и погубила!

– Вы не правы, Валентина Андреевна. Я не…

– Да что ты мне тут втираешь, жидовка пархатая? Тварь! Так просто его бы не!..

– Пошла на…, корова.

Валентина Андреевна выпучила глаза, став похожей на глубоководного краба. Развернувшись, Ксения сбежала по ступенькам ювелирного магазина и, горделиво выпрямившись, бросила свое элегантное тело в седой, клочками, холодный, влажный туман, ползущий по глухо гомонящей московской улице…

Глава 1

Проблема, вставшая передо мной, была поистине чудовищна. Только что шарпей Счастливчик, заведенный моим боссом, его супругой Валентиной и их отпрыском Потапом, сожрал несколько листов из важной документации, приложенной к только что раскрытому делу. Документы должны были отправиться в архив Родиона Потаповича Шульгина, моего непосредственного шефа, но в том виде, в каком оставили их челюсти ненасытной твари, это было решительно невозможно. И теперь мне предстояла серьезная и, что самое печальное, тягомотная миссия – восстановить все документы.

Разумеется, о мамаевом набеге Счастливчика босс еще ничего не знал. Он сидел в своем кабинете и шарил в Интернете. Я всегда удивлялась той чепухе, которую он оттуда выуживал. Удивительное дело: очень умные люди зачастую имеют глупейшие хобби. Они могут коллекционировать обертки от туалетной бумаги или с пеной у рта спорить об итогах тараканьих бегов. Интеллектуальнейшие люди остаются детьми до гробовой доски. Достаточно вспомнить Альберта Эйнштейна и его знаменитое фото с высунутым языком. Выражение лица на данном снимке не поддается описанию; наверно, даже калимантанский гориллоид в брачный период смотрелся бы гигантом мысли на фоне творца теории относительности. А ведь это один из выдающихся умов двадцатого века.

Мой босс, конечно, не Эйнштейн, но тем не менее человек, бесспорно, обладающий аналитическим умом. Но это не мешает ему зачастую вести себя как дитя малое. В данный же момент босс всецело окунулся в две проблемы глобального масштаба, полностью закрывшие от него весь остальной мир. Первая проблема была сопряжена, естественно, с его сыном Потапом, которого по-простецки именовали Тапик. Так вот, Тапик, конечно, милый ребенок, но Родион окружил его таким ореолом заботы, что нормального человека начинает тошнить. Купил ему какую-то коляску с катапультой и сонм навороченных игрушек, в инструкциях к которым даже Валентина разобраться не может, не говоря уж о малыше!

Проблема номер два, вошедшая в покрытую кудрявыми локонами мудрую голову моего босса, была еще более несносна и непостижима. Мужчины вообще странные люди. Ругая женщин за просмотр мыльных сериалов, затяжные рейды по магазинам, болтовню по телефону и общую несознательность, они тем не менее с отрешенно озабоченным видом смотрят футбольные матчи, что лично у меня ничего, кроме недоумения, не вызывает. Двадцать два здоровенных мужика, на которых впору пахать на тракторах, носятся по полю и пинают несчастный затравленный мяч, которому некуда деться, кроме как в ворота.

Начался какой-то там чемпионат мира среди этих мячененавистников, и босс прилепился к экрану. Он смотрел он-лайновские трансляции матчей и при этом обсуждал перипетии игр по двум телефонам сразу. После, по их понятиям, глобальной схватки Англия – Аргентина он попытался обсудить ее даже со мной, через слово поминая некоего Бэкхема. Но номер не прошел. Босс, не оценив моего равнодушия, спрятался в своем кабинете, а через час вышел довольный и явно под коньячными парами.

– Есть такая старинная английская мудрость, – изрек он, назидательно воздев горе указательный палец, с видом умудренным и загадочным. – Так вот, англичане говорят, что в жизни настоящего мужчины есть три радости.

– Записывать? – спросила я оглушающе серьезно.

Босс передернул щуплыми плечами:

– Конспектировать! Так вот, первая радость, и самая главная, – это футбол.

Я саркастично улыбнулась.

– Вторая, – продолжал он, – это такая английская игра, называется крикет… в этой игре даже предусмотрено время для ланча и ужина. Так вот, крикет они называют второй радостью в жизни настоящего мужчины.

Я подозрительно посмотрела на него, неизбежно ожидая подвоха. У босса довольно своеобразное чувство юмора, и основное его своеобразие состоит в том, что оно крайне редко проявляется.

– А третья радость в жизни настоящего мужчины – это пиво, – закончил он.

– Позвольте, босс, – произнесла я, – вы сказали: футбол, крикет и пиво? Ладно, оставим думы о вашем излюбленном коньяке. Но если речь идет о настоящем мужчине, то как там насчет женщин?

– А как там насчет женщин?

– Ну да.

Он улыбнулся:

– Видишь ли, Мария, англичане в ответ на вопрос: «А как же женщины?» – с милой англосаксонской невозмутимостью отвечают: «Женщины? Да, припоминаю. Это после пива».

В ответ я могла только презрительно улыбнуться, а потом как бы между делом пересказать старинную английскую мудрость Валентине. Она ее живо оценила, что я поняла из остолбенелого выражения лица босса, с коим он бессменно проходил два дня.

…Я запустила уцелевшие от зубов Счастливчика документы в сканер, и тут взревел звонок у входной двери офиса. Предыдущий, с пятнадцатью мелодиями, сломался, и босс прикупил где-то нынешний, установленный всего два дня назад. Стоило чуть тронуть кнопку этого аппарата, и он рождал звук, который, верно, не смог бы выдержать даже Бетховен, хотя он и был глухим. Ума не приложу, где босс мог выкопать подобного монстра среди россыпей новых благозвучнейших систем.

Я включила видеофон. Да, верно. К нам, в офис детективного бюро «Частный сыск», кажется, пожаловал посетитель.

Точнее, посетительница.

Впрочем, разобраться в этом сразу мне не удалось. Лицо, пожаловавшее к нам в офис, по габаритам напоминало трехкратного олимпийского чемпиона Александра Карелина, но уж никак не слабую женщину. Габариты посетительницы явно превышали нормы лица женского пола. По крайней мере если это лицо не входит в женскую лигу рестлинга, забавы которой комментирует Николай Фоменко.

На ее легкую серую ветровку пошло ткани не меньше, чем на чехол для легкого танка.

– Добрый день, – сказала я. – Вы по какому вопросу?

Дама, встав в профиль, косо уставилась в глазок видеокамеры с тем выражением, с каким дикарь мумбо-юмбо смотрит на заработавший радиоприемник. Мне пришлось вторично поинтересоваться, кого это принесло в нашу скромную контору, и лишь тогда колосс в ветровке окончательно развернулся, показав в дверном глазке свое круглое лицо, и проговорил неожиданно тонким голосом:

– Шульгина Родиона Потаповича я могу видеть? Частного детектива… Э-э-э… детективное бюро «Частный сыск», правильно у вас тут на табличке написано?

– Правильно, – сказала я.

– Так я могу войти? – трогательно улыбнувшись, поинтересовалась посетительница.

– Можете, – сказала я, прикидывая, влезет ли клиентка в дверной проем так, чтобы не сломать дверные косяки, – прошу вас, входите. – И я тронула на панели кнопку, деблокирующую замок двери.

Госпожа Ельцова проникла в двери нашего офиса с первой попытки. То, что она сделала это бочком, не считается. Увидев меня (я вежливо поднялась ей навстречу), она пискляво затарахтела что-то о крайней неотложности своего дела и о том, что время не терпит.

– Дело идет о жизни и смерти, – проговорила она, и ее толстые щеки подпрыгнули. Меж этих массивных щек длинный коршуноподобный нос казался ненужным вислым придатком.

– Вы еще не знаете, что…

– Простите, – прервала ее я, – все дело в том, что вам следует пройти в кабинет моего босса.

Госпожа Ельцова неуклюже потопталась на месте.

– Правда? – произнесла она с нотками отчаяния. – Ах, ну да… вы же не можете быть Шульгиным… это же мужчина, как я сразу не… не того.

Я связалась с боссом и, когда он, с неохотой оторвавшись от монитора, дал по селектору отмашку звать посетительницу, подошла к двери его кабинета и отворила ее, пропуская госпожу Ельцову. Она ввалилась в дверной проем с грацией тяжеловеса, отдавив мне ногу. Проникнув в кабинет, слониха неуклюже извинилась и стала осматриваться по сторонам, не замечая невзрачной фигуры босса, едва видневшейся из-за массивного стола.

– А ваш шеф… он скоро придет, да? – спросила она.

Родион смотрел, кажется, иронично. Мне же было совсем не до смеха: своим пудовым касанием посетительница разболтала мне супинатор на левой туфле, быть может, он даже лопнул. Так что, по всей видимости, новую бутиковую пару обуви предстояло отнести на свалку.

Сказать, что я была раздосадована, – это просто ничего не сказать.

После того как визитерша уселась на диван, предназначенный специально для посетителей, босс все-таки обнаружил свое присутствие в кабинете.

– Чем я могу быть вам полезен? – вежливо осведомился Родион Потапович, подозрительно косясь на издыхающий под телесами клиентки диван. В свое время этот диван выдерживал нагрузки просто-таки гигантские, к примеру, на нем сидел банкир Краснореченский по прозвищу Толян Два Центнера со всей охраной в придачу.

Но наша посетительница, верно, входила в еще более грозную весовую категорию.

– Уф… Родион Потапович?

– Совершенно верно, – учтиво подтвердил босс и даже голову склонил в знак согласия. – С кем имею честь?

– Меня зовут Валентина Андреевна. Валентина Андреевна Ельцова. Уф!..

– Очень приятно, Валентина Андреевна. С чем же вы к нам пожаловали?

– Я попала в чудовищную ситуацию, Родион Потапович, – объявила Валентина Андреевна и промокнула уголок левого глаза платочком. – Невероятную просто.

– Это я усвоил, продолжайте, – кивнул босс. – В чем суть вашей проблемы, гражданка Ельцова? Я вас очень внимательно слушаю.

Ельцова подозрительно оглянулась на меня. Ее щеки снова подпрыгнули.

– А… – начала она.

Родион поспешил ее успокоить:

– Не волнуйтесь. Это Мария, моя ассистентка и компаньон. Если у нас все сложится, то ваше дело будет вести она, а за мной – лишь информационное и аналитическое обеспечение. Так что говорите смело.

– Но… как же…

– Валентина Андреевна, я понимаю, что вы хотите открыть вашу проблему минимальному числу людей, но Мария как раз и попадает в этот необходимый минимум.

– Да, да, – кивнула она. – Хорошо.

Я уселась на диване в некотором отдалении от нее. Откровенно говоря, мне хотелось, чтобы у нас не «сложилось», пользуясь обтекаемыми формулировочками босса. Эта перекормленная Валентина Андреевна не понравилась мне с первого раза. Не люблю чрезмерно мясных людей. Они или очень добрые, или очень злые, но в любом случае от них очень много шума и треснувшей мебели.

– Родион Потапович, вы, наверное, слышали об убийстве Таннер… вдовы банкира Таннера из Немецкого банка? – проговорила Валентина Андреевна.

Родион нахмурился. За последнее время он слышал мало чего, что выходило за границы очерченных мною двух основных тем: Тапика и чемпионата мира по футболу-2002.

Я пришла к нему на помощь:

– Вы должны были слышать, босс. По телевизору и в газетах… да и весь Интернет, верно, наводнен. Это, кажется, было совсем недавно? Позавчера, не так ли?

Ельцова закивала:

– Да, да. И в этом убийстве обвинили моего сына. Теперь он находится в следственном изоляторе. Но он никого не мог убить. Он неспособен на убийство, он с детства очень мягкий и душевный человек… он…

– Валентина Андреевна, – мягко прервал босс сетования госпожи Ельцовой, стремительно и верно переходящие в обычные старушечьи причитания, – успокойтесь и излагайте все по порядку. Может, вам стакан воды? Сигарету, сигару?

– Н-нет. Спасибо. Со мной бывает… вы не обращайте внимания. Если только… коньяку? Стопочку, и…

– Это можно. – Босс, как фокусник, извлек буквально из ниоткуда бутылку «Хеннесси», ловко кувыркнул ее в руках, наливая. – Мария, будь любезна, передай Валентине Андреевне.

Ельцова выпила и продолжила:

– У него, если бы все сложилось иначе… сегодня должна быть свадьба. Понимаете? А ее, Татьяну Оттобальдовну, мою старую подругу, убили за два дня до свадьбы Алеши. И его… представляете, и его обвинили в ее смерти… в том, что он убил ее, Таннершу… Таню Оттобальдовну! Понимаете?

– Пока что нет, – терпеливо сказал босс. – Вы излагайте, Валентина Андреевна, не волнуйтесь. Все нормализуется. Коньяк хороший.

Коньяк-то, может быть, был и хороший, но он не внес ясности в тот вопиющий сумбур, что, по всей видимости, бушевал в голове нашей массивной гостьи. Гражданину Шульгину с его аналитическим складом ума и прекрасно подвешенным языком хорошо говорить: излагайте. А у Ельцовой получалось плохо. Давил жир, давил страх, на сердце лежала большая холодная жаба.

Сказать, что говорила она бестолково, – это ничего не сказать. Иногда у меня создавалось впечатление, что она говорит с нами на чужом языке. Сумбур вместо четко изложенной событийной последовательности. Впрочем, каков человек, так и построена его речь, я уже неоднократно в этом убеждалась.

Родион хмурился и стучал пальцем по столешнице.

Однако же по прошествии какого-то времени нам удалось усвоить то, что Валентина Андреевна пыталась до нас донести. При этом во время рассказа Ельцовой босс залез в Интернет и выудил оттуда, надо полагать, гораздо больше, чем из бессвязного рассказа колышущейся посетительницы.

Так вот, позавчера ночью, а именно в двадцать три тридцать, в своей квартире была обнаружена мертвой вдова известного когда-то в Москве банкира Таннера – Татьяна Оттобальдовна Таннер. Ее обнаружила горничная, пожилая женщина с трескучим именем Римма Маратовна Ищеева. К тому же – близкая подруга покойной.

Хозяйка дома была застрелена в упор из пистолета с глушителем.

Дверь и окна дома были тщательно заперты. Помимо Риммы Маратовны и Татьяны Оттобальдовны в квартире никого не было. Таким образом, вырисовывался классический случай так называемого «убийства в закрытой комнате».

Однако были свои «но».

Римма Маратовна утверждала, что в этот вечер, в вечер смерти ее хозяйки, в гости к Татьяне Оттобальдовне приходил гость. Им и был Алексей Ельцов. Ищеева утверждала, что в последние несколько месяцев этот молодой человек был частым гостем Татьяны Оттобальдовны, особы значительно старше его. Естественно, суровая горничная, наперсница покойной Татьяны Оттобальдовны, не одобряла подобных визитов. Сама же Римма Маратовна, ярая мужененавистница, полагала всех мужчин мерзавцами и негодяями, от коих порядочной женщине не приходится ожидать ничего хорошего.

Впрочем, в полном соответствии со своей фамилией Римма Маратовна Ищеева что-то постоянно рыла и подозревала и соответственно расценивала эти отношения Таннер и Ельцова как неестественные и несколько раз говорила об этом и самой Таннер, и Валентине Андреевне Ельцовой, матери Алексея.

Оказалось, что Ищеева, Таннер и Ельцова знакомы издавна. Все трое в свое время вместе учились в институте. Старые подруги, однокурсницы… но судьба – дело коварное. Одной повезло в жизни больше, другой меньше, и потому одна имела многомиллионное состояние, а вторая работала у нее прислугой, третья же выручала из СИЗО своего сына, попавшего туда из-за первых двух.

Но было и еще одно обстоятельство. Самое главное. О нем наша визитерша говорила с полузакрытыми глазами, полными слез. Ее щеки мелко дрожали.

– Почему же – его?.. Мне она – тоже кое-что… оставила… так и меня давайте… в СИЗО, а? Ну!

Одним словом, Валентина Андреевна наконец-то донесла до нас, что после смерти Таннер было, разумеется, вскрыто ее завещание и установлено, что практически все ее состояние, исчисляющееся весьма приличной суммой, завещано не куму, не свату, не брату, а – Алексею Ельцову собственной персоной.

Разумеется, после обнародования этого факта Ельцов был арестован и посажен в СИЗО по обвинению в предумышленном убийстве Татьяны Оттобальдовны Таннер. Был мотив, были показания Ищеевой, по которым Ельцов имел все возможности расправиться с Таннер, и место и время, – что же еще надо? Санкция на арест была получена молниеносно.

– Он не мог… не мог, не мог убить Татьяну, – стуча зубами, выговорила Ельцова, – она же его на руках качала. Он у нее на коленях сидел, когда мы все жили в одном подъезде. Он ее тетей Таней называл, с пеленок знал… как же – убить? Правда, почти все уверены в том, что убил именно Алеша. Все улики против него: он был у Тани Таннер в вечер ее смерти, ушел от нее приблизительно в половине десятого или около того и уже в десять часов был дома.

– А когда, Валентина Андреевна, обнаружили труп Таннер? – тут же спросила я. – Ведь вы уже упоминали, так?..

– В… в одиннадцать. То есть нет, в половине двенадцатого… да. Экспертиза установила, что Таня умерла в районе одиннадцати вечера. Но Алексей был дома уже в десять! Он не сидел у нее до ночи! Да и что ему сидеть где-то по ночам? Ему к свадьбе нужно готовиться. Сегодня… сегодня должна быть. Понимаете?

– Тут сложно не понять, – проговорила я, – а есть кто-нибудь, кто мог бы подтвердить, что Алексей в десять вечера уже был дома? Есть тот, кто мог бы обеспечить ему алиби?

– Одну минуту! – перебил меня босс. – Валентина Андреевна, скажите, а вообще Алексей часто задерживался у Таннер? Бывало?

– Да… бывало… он даже ночевал два раза. Да я и сама к ней хожу! Но это же не повод для убийства, правда? – выговорила Ельцова. – А что завещание, так я об этом ничего и не знала, и Алеша ничего не знал… наверно.

– Хорошо. Вы говорите, что ему нужно было готовиться к свадьбе? Дома его, нужно полагать, ждали вы?

– Нет… он со мной не живет.

– Давно?

– Года два или два с половиной уже.

– А с кем он живет?

– С Ксенией… на которой должен был жениться. Вот она… она может подтвердить, что он пришел в десять часов.

– Это и есть невеста?

– Д-да.

– Значит, она может подтвердить и соответственно у него есть алиби? – констатировал Родион Потапович.

– В том-то все и дело, что есть… она может подтвердить! – сказала Ельцова, комкая в пальцах платок и промокая им лоб и виски.

– Может, значит, – выговорил босс. – А кто она, эта Ксения? Если ваш сын женится на женщине, вы должны хотя бы ее знать.

– Его… его… даже не знаю, как ее назвать. Ее зовут Ксения Кристалинская.

– Красивое имя.

– Да, она… вся такая. Вот она с ним живет, – остолбенело выговорила Валентина Андреевна. – Я никогда не одобряла выбора Алеши, она ведь старше его то ли на четыре, то ли на пять лет и такая, знаете ли, Родион Потапович… прожженная, бывалая. Тертая жизнью. Такая дамочка, которая только и тянет из него наличность.

– Наличность? Алексей много получает?

– Он на нескольких работах… он вообще очень трудолюбивый… к тому же Алексей еще и подрабатывает… манекенщиком в Доме моды Алдошина, модельное агентство у которого. Ну, этот Алдошин известный, его ведь даже Пугачева знает.

Родион глянул на меня. В моде он был не силен.

– Да, – сказала я, – известный человек. Не Жан-Поль Готье и не Том Форд, конечно, но все же, все же…

Валентина Андреевна тяжело вздохнула, а потом выговорила решительно:

– Я всегда говорила, что эта Ксения… что ничего путного с ней не выйдет… не выйдет.

Родион спросил:

– Так, значит, эта Ксения Кристалинская подтвердила, что ваш сын был дома уже в двадцать два часа? Это обеспечивает ему алиби, таким образом, он никак не может являться убийцей вашей подруги, Татьяны Оттобальдовны Таннер. Я все верно изложил?

– Да… она так сказала. Правда, мне показалось… мне показалось, что следователь ей нисколько не поверил. Когда ее допрашивали, я при этом присутствовала. Она отвечала на вопросы неуверенно, как будто колебалась. Хотя обычно она очень уверенно говорит и за словом в карман не лезет! – Во взгляде Валентины Андреевны вспыхнули и неистово метнулись недобрые искорки, которые ясно дали мне понять, что госпожа Ельцова куда худшего мнения о без пяти минут жене своего сына, чем хочет показать. – А у следователя, знаете ли, она то мялась, то косилась на меня, то глазищи свои дурные на него пялила!

– На следователя?

– Да, на следователя! У меня такое подозрение, Родион Потапович, – массивное тело Ельцовой подалось вперед, в сторону босса, – у меня такое подозрение, что она хочет, чтобы Алексея засудили. Чтобы это проклятое убийство повесили на него. Вот так. А когда его арестовали, она вела себя со мной грубо и нагло, а потом и вовсе послала… – И Валентина Андреевна, понизив голос, уточнила, куда именно послала ее Ксения.

Родион растянул губы в суровой усмешке:

– То есть вы инкриминируете ей не только применение непарламентских выражений, но и…

– Простите?

– Ну вы же сказали, что она послала вас по известному адресу. Впрочем, это ничего не значит. Вы полагаете, что у нее может быть заинтересованность в худшем для Алексея исходе дела. Это уже серьезное заявление, но серьезность такого поворота дела пока что не подтверждена фактами, Валентина Андреевна. Вообще, откровенно говоря, подставлять своего суженого за два дня до свадьбы – явление экстраординарное. Хотя в нашей сумасшедшей жизни бывает и не такое. Вот что, Валентина Андреевна, – Родион Потапович неспешно раскурил сигару, – каковы мотивы заинтересованности Ксении в осуждении вашего сына? Я приношу извинения за такое скверное допущение, но предположим, что его осудят, тогда какие выгоды будут от этого Ксении?

Валентина Андреевна поджала губы:

– Как – что? У него есть своя квартира, от бабушки досталась. Есть накопления, сбережения. И это завещание Таннер к тому же!

– Мне кажется, – сухо сказал Родион Потапович, щурясь, – она и так получила бы доступ ко всему этому безо всякого криминала и подсудных дел. Ведь она не далее как сегодня, по вашим же словам, должна была выйти за Алексея замуж, не так ли?

– В принципе да, но…

– Хорошо, – осторожно прервал ее Шульгин, – вот что, уважаемая Валентина Андреевна. К сожалению, а может, и к счастью, наша работа строится не только на эмоциях и сантиментах. Наш разговор зашел несколько дальше, чем того требует первоначальное ознакомление с вашим делом. Я так понимаю, вы хотите составить договор с нашим агентством для расследования этого дела?

– Да, конечно… да, – закивала Ельцова. – Да за сына я готова отдать… все… все готова…

– Все – это излишне, – сказал Родион. – Я думаю, вам следует передать нам аванс в размере трех… хорошо, двух с половиной тысяч долларов. В зависимости от дальнейшего хода дела это составит треть или четверть от полного гонорара. Как вы это находите, Валентина Андреевна?

– Все готова, – машинально повторила Валентина Андреевна, но в ее уши уже проникли отзвуки от названной Родионом суммы, – вы… не… я… конечно. Я даже принесла с собой аванс, который… Вот. Полторы тысячи долларов. Я женщина бедная, Родион Потапович, но для спасения своего сына готова отдать все… Вот – тысяча и еще – сто, еще сто, тут, правда, уголок оторван…

– Валентина Андреевна, мы не в детском саду, – сказал Родион, и в его голосе промелькнула нотка раздражения, – если вы намерены выделить в качестве аванса тысячу пятьсот долларов, то мы имеем право с такими условиями не согласиться.

– Но у меня… нет при себе столько наличных.

– А я и не говорю, чтобы сейчас, – сдержанно улыбнулся босс. – Аванс – понятие растяжимое. Мария составит необходимый договор, мы его подпишем и не будем больше об этом. Оставим подобные разговоры.

– Я женщина… без особых стредств к существованию, практически бедная, – конвульсивно повторяла Ельцова, – но… сына ради… Я наняла адвоката, маститого… дорогого адвоката… это он посоветовал к вам, чтобы…

– Он посоветовал, позвольте? – переспросил босс. – А как, разрешите полюбопытствовать, фамилия этого достойного человека?

– К-ко-во? – прокуковала Валентина Андреевна, качнувшись вперед.

– Адвоката, – невозмутимо пояснил босс.

– Ах, адвоката, – пробормотала Ельцова. – Да, конечно… Самсонов его фамилия… Самсонов.

– Благодарю вас.

– Он сидит в машине… если хотите, я его сюда приведу. Он хороший адвокат, он сказал, что не все так…

– Нет, спасибо, на сегодня пища для размышлений у меня имеется, – сказал босс. – Вот что, Валентина Андреевна, будьте любезны, вернитесь в свою машину и подождите там Марию. Она встретится с вашим адвокатом и более подробно рассмотрит детали этого дела. В зависимости от сделанных ею выводов наше агентство предпримет те или иные шаги. Хотя нет, подождите в приемной пока. Мария, – повернулся он ко мне, – договор составлен?

– Распечатывается.

– Прекрасно. Валентина Андреевна, просмотрите, пожалуйста, и, если вы со всем согласны, поставьте вот здесь свою подпись. Да. Заранее благодарю.

Глава 2

– Замысловатая особа, – сказал Родион Потапович, когда мы остались одни, – ничего не скажешь. Наверно, имеет солидный вес в обществе.

– Да, мало какие весы потянут, – откликнулась я, – она мне супинатор сломала.

При словосочетании «супинатор сломала» лицо Шульгина осталось столь же безмятежным, как мое собственное часа три назад, когда он втолковывал мне что-то о «сбившемся прицеле, кажется, у Майкла Оуэна».

– Ладно, о клиентах либо хорошо, либо ничего, – сказал Шульгин. – Вот что, Мария, сейчас ты по полной программе сцедишь с нее информацию по всему этому делу. По всей форме. Ну, за двадцать минут уложишься. А потом съездишь к этому Ельцову в СИЗО. У меня есть кое-какие мысли, которые надо, что называется, обсосать. Одним словом, мне нужно остаться одному. А ты вооружаешься мобильным планом и пролопачиваешь… впрочем, что мне тебе объяснять? Ты сама не хуже меня знаешь. Если не лучше.

– Босс, можно вопрос?

– Хоть два.

– Босс, вы знакомы с этим адвокатом Самсоновым?

Шульгин пустил поверх очков пристальный взгляд в мою сторону:

– А почему ты так решила?

– Интуитивно. К тому же вы так спонтанно прервали ее рассуждение об адвокате, словно ничего нового для вас она о нем сказать не может.

– Совершенно верно. – Родион медленно, с видимым наслаждением откинулся на спинку кресла, отводя назад затекшие сутулые плечи. – Совершенно верно. Да, я этого Самсонова знаю. Приходилось общаться.

– И что, действительно хороший адвокат?

– Ты знаешь… наверное, нет. Да, его имя известно достаточно хорошо, но не потому, что он блестящий специалист, а вследствие ряда громких скандалов, в которых фигурировало его имя. Бандитский душок, темные пятна, ну, ты понимаешь.

Получив инструкцию, я покинула кабинет Родиона. В приемной я сказала въехавшей в кресло Ельцовой:

– Валентина Андреевна, прежде чем мы выйдем к нанятому вами адвокату Самсонову, мне хотелось бы задать вам ряд вопросов касательно личности Алексея, его связей, привычек, круга общения. Одним словом, сейчас мы сфильтруем с вас полное досье на вашего сына Алексея.

– Что значит – сфильтровать? – заморгала она.

Наверное, этот термин вызвал у нее ассоциации с рэкетом и словосочетанием «фильтровать базар». Я достала из ящика стола чистый блокнот и произнесла, пользуясь высоким штилем:

– Я вас слушаю, высокочтимая Валентина Андреевна. Мне хотелось бы поподробнее про Алексея и про Таннер. Привычки, особенности характера. Подозрительные, на ваш взгляд, знакомства.

И она утомительно затарахтела. Я тяжело вздохнула и принялась писать…

– А теперь можно дойти до вашей машины, – сказала я, преувеличенно энергично захлопывая наконец блокнотик и укладывая его в сумочку.

На языке крутилась коварная фраза «Вы ведь женщина бедная».

И машина, как я и ожидала, у «небогатой женщины» оказалась соответствующей – внедорожник «Тойота Ленд Крузер».

В салоне машины я обнаружила прекрасно одетого мужчину с сухим костистым лицом и нескромным взглядом. Он выглядел типичным судебным крючкотвором, вертящим людскими судьбами в зале суда. На его тонком запястье виднелись золотые часы. Вкупе с сотовым телефоном Samsung-Т100 (по которому этот человек с важным видом разговаривал в данный момент) они давали понять, что дела его идут весьма успешно и прибыльно.

Валентина Андреевна кивнула на него и сказала:

– Это адвокат Самсонов.

Самсонов убрал мобильник и проговорил хорошо поставленным ровным голосом:

– Добрый день, Мария. Вы меня, быть может, не помните, но, кажется, в свое время я имел возможность общаться с вашим боссом, господином Шульгиным, не так ли?

– Да, правильно. Он даже упоминал сегодня о чем-то подобном.

– Валентина Андреевна поведет машину, а мы пока спокойно побеседуем, – продолжал он, глядя на меня в упор безмятежными серыми глазами. Взгляд их был несколько более пристальным, чем диктовали правила приличия. – Дело довольно мутное. Многие мотивы неясны. Внешне оно, правда, достаточно просто. На моей памяти есть немало подобных ситуаций. По сути, преступления, выполненные по этой схеме, обычно просты и незамысловаты.

– Быть может.

– Мария, – вполголоса проговорил Самсонов, – я знаю, вы опытный детектив, а ваш босс – превосходный аналитик и имеет хорошо проработанные связи в нужных кругах. Надеюсь, что мы с вами сработаемся. Это я посоветовал Валентине Андреевне прибегнуть к вашим услугам. У вас есть логика, а это явление редкое, как говорил Шерлок Холмс. Это немаловажно.

– Господин Самсонов, давайте покороче, – сказала я. – Ваше вступление будет уместно, скажем, в мемуарах. Или вы переняли многословие у нашей общей клиентки?

Адвокат Самсонов покосился на Валентину Андреевну и сказал сухо, обращаясь, впрочем, не к ней, а ко мне:

– Я уже анализировал подходы к расследованию. Дело в том, что в последнее время Алексей оказался в очень интересной ситуации. Ее определяют отношения Алексея с несколькими женщинами. Вы просили говорить короче? Так вот, проще говоря, в свое время Алексей завязал ряд знакомств, которые в настоящий момент очень важны. Его женщины в своем роде необычны. Во-первых, Ксения Кристалинская, его подруга и почти что жена. Лишь трагические обстоятельства помешали… да, что тут говорить? Звучное имя и любопытнейший тип женщины, могу вас заверить. Сдержанна, высокомерна, кажется, решительна. Способна на значительный поступок. Из таких женщин выходят выдающиеся личности. По крайней мере, по нашим, российским меркам.

– Да ну уж… «выдающиеся личности»! – подала голос Ельцова. – Да обычная шалава! Смазливая она, конечно, мужики к ней липнут, но не больше того. А вы распелись… куда там! Выдающиеся личности на три буквы не посылают.

– Еще как посылают, – сказала я.

– Да что о ней, о Ксеньке, болтать! И так все понятно! – рыкнула Ельцова.

– Насколько я понял, Ксения не питала особой любви к Алексею, – продолжал Самсонов, не обращая внимания на эмоциональные ремарки Валентины Андреевны. – А у него были чувства к ней. Исходя из этого, отношения Алексея и Татьяны Оттобальдовны Таннер были странными. Не пойму, какие общие темы для бесед и общие интересы у них могли быть. Впрочем, можно предположить, что…

– Вот не надо предположений! – живо отозвалась Валентина Андреевна, навалившись бюстом на руль, отчего машину едва не отнесло к бордюру. – Знаю, что вы хотите… предположить. Одно на уме!

– А что? Я ничего предосудительного не сказал. Мало ли общих тем может найтись у людей, которые знакомы много лет и один, что называется, вырос на глазах другого. Кроме того, я вполне допускаю, что Татьяна Оттобальдовна принимала Алексея исключительно для деловых бесед: как известно, она была далеко не бедная женщина, – я внутренне усмехнулась, вспомнив – «я женщина небогатая» в исполнении Валентины Андреевны, – а для осуществления его творческих замыслов Алексею необходима финансовая основа, причем весьма существенная.

– С этого момента, пожалуйста, поподробнее, – проговорила я.

– А это я скажу, – оживилась Валентина Андреевна, норовя повернуть к нам голову на жирной складчатой шее. – У Алеши всегда было громадное количество замыслов. Он – человек тонкий, ранимый. Да, он такой. Если бы вы только краем глаза его увидели, Мария, то сразу же напрочь… так сказать… исключили бы всякую мысль о том, что он мог вообще кого-то убить. Тем более Татьяну Оттобальдовну, мою подругу. Она же моя старая подруга, я вам уже говорила, – с пафосом пропела она.

– Так что же это за громадное количество идей? – спросила я, вспоминая тупые разговоры из американских сериалов: «У меня есть гениальная идея!» – «Какая?» – «Я предлагаю пообедать, принять душ и переодеться!» – «Потрясающе! Ты просто мудрец!»

Валентина Андреевна промычала что-то невразумительное, словно меся языком киснущее на опаре тесто, а потом, собравшись с мыслями, выговорила:

– Например, он собирался создать музыкальную группу. И еще он хотел издать сборник своих стихов, он пишет стихи еще с детства. Один такой сборник Татьяна Оттобальдовна – по моей просьбе – издала. То есть оплатила издание. И еще… Он ездил на конкурс молодых дизайнеров в Венгрию и получил там второй приз. А еще он художник, он рисует картины. Выставлялся… один раз, да. Да и в модельном агентстве… вообще…

Речь Ельцовой в моих ушах начала сваливаться в какое-то плотное шерстяное одеяло.

Если верить словам Валентины Андреевны, то Ельцов представлял уникального универсала, некоего Леонардо да Винчи начала двадцать первого века.

Самсонов слушал с совершенно безмятежным лицом. Верно, на своем веку ему приходилось выслушивать и не такую чушь.

– Валентина Андреевна, – наконец вклинилась я в подобный лаве поток словотворчества госпожи Ельцовой, – позвольте спросить: а где учился ваш сын?

– Там же, где и я.

– А где учились вы?

– В Московском университете, филологический факультет. Ну… знаете… Серебряный век… образованность… Александр Сергеевич Пушкин, этот… Толстой еще, Блок… кронштейны разные, – бормотала Ельцова.

– Блок? «Никогда не забуду, он был или не был, этот вечер. Пожаром зари сожжено и раздвинуто бледное небо, и на фоне зари – фонари», – продекламировал Самсонов. Могу поспорить, что цитата явилась исключительно из желания перебить Ельцову.

– О да! – брякнула та. – Вы тоже читаете наизусть, как мой сын?

Самсонов сдержанно улыбнулся, а я вернула их к прозе:

– Цитаты из классики – это, конечно, прекрасно, но давайте продолжим о вашем сыне. Насколько я понимаю, господин адвокат, вы хотели рассказать еще об одном знакомстве Алексея Ельцова. Не так ли?

И я посмотрела на Самсонова, который так шустро цитировал классиков и клепал пышные синтаксические обороты. Тот согласно кивнул.

– Да, вы совершенно правы. Так вот, Алексей Ельцов у нас мужчина привлекательный, я думаю, вы, Мария, согласитесь со мной. Впрочем, это лирическое отступление. Значит, так: третья пара отношений – это у нас Алексей и племянница Татьяны Оттобальдовны, Мила Таннер. Людмила, если полным именем. Так вот, эта Людмила – совершенно не похожа на героиню пушкинской поэмы, если уж мы не чужды литературы. Веселая дама. Я хотел с ней пообщаться, но она не оказала мне чести. Я пытался ей звонить, назначать встречу, однако она не выказала по этому поводу восторга. Впрочем, я все-таки рискнул своим не казенным здоровьем и явился к ней с вполне обоснованным джентльменским визитом, но она, не открывая двери, рассказала о моей личной жизни в нецензурных выражениях. Я сдержался и сказал, что от ее показаний, быть может, зависит жизнь и репутация не одного человека, к тому же речь идет об убийстве ее родной тетушки. Это ее нисколько не проняло, доказательством чему послужил выстрел из пистолета.

– Даже так? – воскликнула я. – Ничего себе!

– На мое счастье, пистолет был все-таки газовым. Но я умчался с ее лестничной клетки с самой позорной скоростью, какую когда-либо развивал.

– Вам не откажешь в самоиронии, господин Самсонов. Ничего себе Людмила… – откликнулась я. – Какой же Руслан ей нужен, интересно? Да, примечательная особа. Вы думаете, что ее стоит взять на карандашик, не так ли?

– Эта замечательная Мила Таннер находилась в, мягко говоря, сложных отношениях со своей тетей, ныне покойной, – бодро продолжал Самсонов, – что, в сущности, само собой разумеется, особенно если учесть, что Мила, узнав о трагической гибели Татьяны Оттобальдовны… гм… одним словом, она выдала очень некорректную фразу, а при данных обстоятельствах, быть может, и – преступную.

– Что же она сказала? – полюбопытствовала Ельцова, из-за которой, по всему, адвокат Самсонов и соорудил очередной синтаксический наворот. – Я видела эту сучку Милу, так что примерно представляю, что она может сказать. Говорите смело, адвокат.

Самсонов пожал плечами и начал:

– Мила Таннер сказала, что рада смерти тетушки. Что такой сквалыге давно пора перестать обременять своей персоной белый свет. Посетовала, что старая карга не ей отписала деньги, впрочем, выразила надежду, что денежки все же достанутся именно ей. Вероятно… – Самсонов снова сделал внушительную паузу. – Она подразумевала, что Алексея посадят и деньги отойдут к ней естественным путем – как к самому близкому родственнику. Хотя юридически могут и возникнуть проблемы. Да, правильно, она надеялась, да и продолжает надеяться, на осуждение Ельцова. Так вот обстоят дела.

– То есть вы имеете в виду, что одна из этих двоих – Кристалинская и Людмила Таннер – имеет отношение к смерти Татьяны Оттобальдовны? Не так ли? – сказала я как можно спокойнее, вплетая свою речь в ровный шум двигателя.

Адвокат заинтересованно взглянул на меня и важно изрек:

– Быть может.

* * *

Через два часа я увиделась с человеком, по делу которого мне предстояло вести расследование. Правда, пришлось подождать, пока нам разрешат это сделать: шел очередной допрос подозреваемого в убийстве Таннер.

Наконец нас впустили в камеру для свиданий.

Алексей Ельцов на самом деле чрезвычайно не был похож на того, кто мог сознательно и предумышленно убить. Тем более – человека. Создавалось жалкое, замешанное на смутной приязни и даже сочувствии, но ведь все равно жалкое ощущение того, что это грязная и предумышленная ошибка, подготовленная кем-то, скрывающимся в тени, – истинным виновником смерти Таннер.

Сразу было видно, что в подобной ситуации он первый раз и совершенно этим раздавлен. Напуган. Он сидел, скорчившись, глядя себе под ноги с таким вниманием, с такой остекленелой, пугающей заторможенностью, что показалось, будто в сырой трещине грязного пола пряталась истинная разгадка, похожая на отвратительное, трусливое и не желающее являться на свет насекомое.

При моем появлении в сопровождении адвоката Самсонова Ельцов едва пошевелился, но даже не поднял белокурой головы. Самсонову пришлось окликнуть его раз и другой, после чего Алексей наконец окинул нас быстрым взглядом и отвернулся. Впрочем, выражение его глаз я успела уловить: мутное, полубессмысленное, отсутствующее.

– Алексей!

Ельцов еще раз посмотрел на Самсонова и только тут удосужился узнать его:

– А, Самсонов. – Его взгляд скользнул по мне, от аккуратно уложенной прически до туфель (их я переодела!). – А… кто это с вами?

Я принялась в свою очередь рассматривать человека, ради которого мне предстояло расследовать убийство.

Обвиняемый в убийстве Татьяны Таннер был довольно хрупкого телосложения, почти астенического, светловолосый. Черты лица тонкие, довольно красивые. Привлекали внимание и темные, глубоко посаженные глаза, аристократически тонкие запястья и точеные гибкие пальцы, длинные и подвижные, как у пианиста-виртуоза.

Ельцов не выглядел на свои годы. Скорее всего он напоминал сейчас испуганного семнадцатилетнего паренька-«ботаника», незаслуженно обвиненного в хроническом непосещении семинаров и лекций.

Застывшие черты и тотальный испуг, сковавший все тело Ельцова, не могли, однако, совершенно уничтожить признаков одухотворенности в его облике. Той особой эффектности, артистизма, благодаря чему даже некрасивый человек может быть обольстительным.

Но сейчас все это лишь угадывалось в Ельцове за блеклым равнодушием ко всему на свете. Что ж, можно понять человека, которого накануне свадьбы арестовывают по обвинению в страшном преступлении. Прямо как у графа Монте-Кристо, тогда еще Эдмона Дантеса! А что, я думаю, этот Алексей хорошо сыграл бы Дантеса.

– А вы кто? – спросил он у меня.

– Мое имя Мария.

И только когда я сказала ему о том, что я из частного детективного агентства и что его, Алексея, матушка наняла меня для расследования его дела, взгляд Алексея несколько оживился.

– Вот сколько за меня-то, – тихо проговорил он. – Мамаша расстаралась. Лучше бы она раньше так из кожи лезла, когда мне позарез нужно было, когда у меня денег ни копейки и вообще жуть…

Голос его тоже звучал блекло и невыразительно. Впрочем, какого-нибудь Брюса Уиллиса или Джека Николсона – в такие условия, посмотрела бы я…

– Значит, начнем, Алексей, – сказала я. – Я хотела бы верить, что ты невиновен. Мне сказали, что ты не способен на убийство. Все это слова, конечно. Но ты вызываешь у меня симпатию. Ты мне нравишься. Вот что, Ельцов. Я хотела бы от тебя самого услышать, что произошло в тот вечер в доме Татьяны Оттобальдовны Таннер. Спокойно, только не волнуясь, без срывов.

Линия его плеч изломилась.

– Но…

– Ну давай же, не тушуйся, – подбодрил его Самсонов. – Как мне… еще раз.

Алексей кашлянул и заговорил:

– Я пришел к ней приблизительно в шесть часов вечера. Я к ней часто после работы заходил. Мы выпили чаю с медом, у меня была простуда, а потом мы перешли в бильярдную. У нее целая комната под бильярд, она вообще любила играть, но только в «американку», правда. Русские столы казались ей слишком просторными, громоздкими.

Я кивнула, давая понять, что слушаю внимательно:

– О чем вы говорили?

– О наследстве, о «бабках», о лавэ, о нале! – горячась, быстро сказал он. – Она сама всегда говорила со мной о финансах! Банкирша, да еще немка, что ж вы хотите? Она не только говорила, но и давала мне деньги, Татьяна Оттобальдовна, зачем же мне ее убивать? Боже, боже мой! Она сама давала мне то, что сейчас мне навешивают в качестве основных улик! Она помогала мне – в отличие от моей дражайшей мамаши, которая только сейчас, когда на меня навешали все, что только можно, что-то начала делать. Ну что же, я понимаю. – Он вскинул на меня глаза, и я увидела, какие они выразительные и яркие. – Да. Все улики против меня. Я не знаю, как вы с адвокатом Самсоновым сможете меня оправдать. Не знаю. С судом хорошенько поработают, не сомневаюсь, вы уж тоже не сомневайтесь.

– Что вы имеете в виду? Кто поработает с судом?

– А найдутся… – Алексей пожал плечами. Я неотрывно смотрела, как на его лбу возникают и снова разглаживаются кожные складки.

– Кто поработает? – переспросила я.

– Откуда же мне знать, кто именно? – пробормотал Алексей. – Я ничего не знаю. Ничего не понимаю. Кто-то… ведь кто-то сделал это, кто-то ее убил! Вот они, верно, эти люди… вот они с судом и поработают. Все состояние Татьяны Оттобальдовны ведь завещано мне. Теперь его у меня отберут. Уж не знаю, откуда у нее возникла такая фантазия, ведь у нее есть родственники, которые могли бы получить деньги на более серьезных основаниях. А она проявила… да, фантазию. Только она, эта фантазия, очень дорого мне обойдется.

– Успокойся.

– Да… да спокоен я!.. – дернул он плечом.

– Алексей, тебе было известно, на кого оформлено ее завещание?

– В том-то все и дело, что мне было известно, – поспешно сказал он. – И не только я знал. Все знали, решительно все, кому надо знать и кому не надо. Татьяна Оттобальдовна вообще полагала себя меценаткой, она любила говорить о своих распоряжениях на случай кончины. Так что знал о ее завещании и деталях его не только я, но и Римма, эта ее горничная бешеная, и… и еще Мила, Мила Таннер. Ее племянница. Вот так, Мария.

– Продолжай.

– А что продолжать-то? Все. Дальше – ничего. Мы сыграли две партии с Татьяной Оттобальдовной, я обе проиграл, она очень хорошо владела кием. А потом – потом я ушел домой. Это было приблизительно в половине десятого. Еще начиналась эта… передача по ОРТ, как ее… «Русская рулетка», ее Валдис Пельш ведет, это я точно помню. Да. «Русская рулетка» она называется.

– Я не смотрю этой передачи, – сказала я. – Господин Самсонов, а вы?..

– В половине десятого она начинается, я уже проверял по программе, – ответил он.

Я кивнула и повернулась к Ельцову:

– А кто провожал вас?

– Я сам ушел. Я сам, она, кажется, задремала, Татьяна Оттобальдовна, – отозвался Алексей. – Она прилегла, я сказал, что ухожу. Она спросонку попрощалась, и я ушел домой. Захлопнул дверь, она автоматически блокируется. Вот и все.

– Где в этот момент была Римма Маратовна Ищеева? Где она была-то?

– А я не знаю. Она бешеная. Я вообще этой доблестной даме предпочитаю на глаза не попадаться. Она меня как-то раз огрела сковородой и объявила, что пока она на ногах и вообще жива еще, я не доведу Татьяну Оттобальдовну до ручки. Она вообще долбанутая, я за ней часто замечал, что она, как это говорят: ку-ку. Н-да…

– Так, значит, с Риммой Маратовной у тебя, условно говоря, не сложилось? Натянутые отношения? – произнесла я.

– Натянутые? Это у меня с мамашей натянутые. А с этой Риммой… да ну ее к бесу, натянутые! Я с ней вообще стараюсь в отношения не вступать.

Ельцов растормошился, его лицо одушевилось злостью и стало более живым. Даже скованность и страх уступили этому напору чувств. Я обошла вокруг него и, глядя на его растрепанный висок, проговорила:

– А после того как ты пришел домой… да, кстати, во сколько ты пришел? Приблизительно в двадцать два часа, не так ли?

– Да, примерно. Я подумал прогуляться, поразмяться, я ведь вообще мало двигаюсь. Хотя от дома Таннер до моей квартиры не так уж и мало. Кварталов где-то десять. Где-то около того.

– Ксения, ваша будущая жена, была дома, так?

– Да, да! И она, Ксения. – Он сжал кулаки и еще раз повторил: – И она, Ксения, может подтвердить, что я пришел в десять, именно в десять! А она умерла в одиннадцать… а я что, черный маг, что ли, чтобы убивать на расстоянии?

– Ну знаете ли, дорогие мои, – уклончиво сказал Самсонов, стоявший чуть поодаль, – в суде могут не принять в качестве доказательства ее слова. Что не сделает жена ради своего мужа.

– Она не успела стать женой! – поспешно сказал Алексей. – Но это неважно. Тем более что… в общем, она сказала, что, как же… что она ждет от меня ребенка и… вот так.

– Ждет ребенка? И ты в этом уверен?

– Она так сказала.

– Ясно. И давно ты живешь с Ксенией?

– Около двух лет.

Я сделала два шага вперед, по камере скакнуло: цок-кок.

– Она тебя любит?

Ельцов растерялся. Он собрался было отвечать, но тут же оборвался и, несколько раз натужно кашлянув, сказал что-то мало относящееся к сути вопроса:

– Я, вы знаете… тут мне как-то. Да… да. Наверно, все-таки, если…

– Да что спрашивать, – неожиданно отозвался стоявший у стены Самсонов. – Не будем об этом. Вот что, Алексей… я думаю, Мария тебя простит, если я попрошу тебя быть совершенно откровенным. Ответь пожалуйста: что у тебя было с этой сдобной вдовушкой Таннер? Да ты давай не красней, дуралей, и не смотри, что Мария Андреевна Якимова, твоя новая палочка-выручалочка, – дама. Ну, что там насчет госпожи Таннер?

Ельцов выдавил:

– Я не… и вообще, что вы такое говорите?

– А что я, собственно, говорю такого крамольного? – с хорошо разыгранным равнодушием в голосе выговорил адвокат Самсонов. – Что тут такого запретного? Ты мужчина, она женщина. Ну, разница в возрасте, ну, в общественном положении. И что? Никаких серьезных помех я не вижу.

Алексей открыл тесно посаженные белые зубы в кривой улыбке, а потом проговорил:

– И откуда вы надергали таких сведений?

– А так, – махнул рукой Самсонов. – Ниоткуда. Лирические предположения. В конце концов, сколько мужчин любят женщин в возрасте! Есть у меня один знакомый, Сережа Дементьев, так тот и вовсе по старушкам специализируется. Как говорится, пять старушек – уже рупь. А что касается Таннер, то я столько уже сплетен наслушался о ней и тебе, что впечатление составил довольно полное, что там могло быть и как могло быть.

Бледное лицо Ельцова отразило такой психологический дискомфорт, что я даже испугалась, не лишился бы чувств.

– Так что скажешь? Что скажешь насчет Таннер? – продолжал давить адвокат Самсонов.

– Насчет Таннер? – выговорил Алексей с нескрываемой злобой в голосе. – С Татьяной Оттобальдовной-то спать? Я, конечно, понимаю, что сейчас на меня можно всех собак вешать, но старушками, как этот ваш Дементьев, я не интересуюсь. Понимаете? Она и так все для меня делала, и я ей очень благодарен. Тем более у меня есть женщина, и лучше ее я еще не встречал. Я о Ксюше говорю.

– Да, конечно, – за адвоката ответила я. – Но сам-то что думаешь? Кто может быть замешан в смерти Таннер? Есть у нее враги, недоброжелатели… а?

Ельцов медленно произнес:

– Да есть, конечно. У богатых всегда найдутся недоброжелатели. Не знаю… может, кто-то рассчитывал на то, что деньги… если не мне, то ближайшим родственникам… отойдут.

– Миле Таннер?

– Да… ей. Других родственников у Татьяны Оттобальдовны я что-то не припомню. Не знаю по крайней мере.

– Ясно, – сказала я. – Вопросов пока больше не имею. Гм… значит, Мила. Людмила Таннер.

– Но это вряд ли, – выговорил Алексей Ельцов. – Она, конечно, люто ненавидела свою тетю. Однажды плеснула в нее кипятком из чайника, ноги обварила. Но одно дело – вода, а совсем другое – пуля в голову. Разные вещи, чувствуете… нет? А убить… нет, вряд ли.

– А если не сама? Если наняла киллера?

– Киллера… – пробормотал он. – Киллера, значит… нет… хотя…

– До свидания, Алексей, – сказала я, видя, что клиент выдохся, как оставшееся незакрытым шампанское, и вышла из камеры свиданий.

Было время подумать. Наверное, самое важное, что я вынесла из этого разговора, была вовсе не картина происшедшего в квартире убитой Таннер с точки зрения Алексея Ельцова. Хотя и это тоже немаловажно. Самое важное – это то, что я встретилась с обвиняемым, прощупала его. У меня тонкая интуиция. Я могу давать прогнозы виновности или невиновности того или иного человека, и часто мои прогнозы оправдываются. Я прикинула…

Да! Девять шансов из десяти, что Алексей не имеет отношения к смерти Таннер, если только невольно или косвенно.

Я набрала номер офиса и, когда трубку взял Родион Потапович, проговорила:

– Босс, я была у Ельцова.

– Ну и как?

– Пока никак. Только, похоже, словесный портрет мамаши Ельцовой был близок к истине. В самом деле – задавленный испугом интеллигент. Луч света в темном царстве СИЗО.

– А сейчас куда?..

– К Ксении Кристалинской, – ответила я.

Глава 3

Ксения смотрела на меня в упор.

– Я не понимаю, госпожа частный детектив, о чем мы могли бы с вами беседовать. У вас довольно своеобразная манера задавать вопросы, боюсь, что мне она несколько не подходит.

Ксения была высокой молодой женщиной чрезвычайно эффектной внешности, с короткими темными волосами и тонкими чертами лица. Она смутно напомнила мне Элизабет Тейлор в молодости – в роли Клеопатры.

– Знаете, Ксения, – недоуменно проговорила я, – но я как-то, со своей стороны, тоже не понимаю. Как это – не о чем говорить? Я расследую дело об убийстве Татьяны Оттобальдовны Таннер по просьбе матери Алексея. По-моему, это достаточное основание, чтобы помочь мне и в первую очередь самому Алексею, вашему будущему мужу.

– Вот именно поэтому я и не хочу с вами говорить, – сказала она.

– Простите, это почему же?

– Вас прислала эта мерзкая дура, мать Алексея. Не знаю, на какой лад она запела сейчас, но раньше она что-то не вспоминала о своем сыне и о том, что ему может потребоваться помощь матери. А вы представляете ее интересы, что мне претит. Она никогда не приносила Алексею удачи. Если вы наблюдательны, то должны были заметить, как она похожа на огромную ворону. А вороны, сами понимаете, ничего хорошего не обещают. Только каркают…

– Да, ворона… – пробормотала я. – Ворона… нет, по весовым категориям больше на гиппопотама похожа. Ничего, Ксения. Бывает и хуже. Вы хоть вообще открыли мне дверь. Адвокат Алексея, господин Самсонов, попытался таким же манером наведаться в гости к Людмиле Таннер, племяннице Татьяны Оттобальдовны, и был с позором изгнан. Так что мне, по всей видимости, еще повезло.

– Вот как? – равнодушно спросила Ксения, глубоко затягиваясь сигаретой. – Его прокатил по лестнице кто-нибудь из Милкиных ухажеров? У нее их, насколько я знаю, хоть пруд пруди.

– Быть может, быть может. Но на этот раз поклонники Людмилы не имели к происходящему никакого отношения. Она начала стрелять в него из пистолета. Правда, ее оправдывает то, что пистолет был газовый. Но Самсонову все равно мало не показалось.

– Разумеется. А вы, Мария, не замужем? Верно? И, мне думается, никогда и не были? – вдруг перевела она разговор.

– Это не имеет значения, – спокойно ответила я, машинально улыбаясь. – А вот вы, Ксения, по-видимому, не первый раз замуж собрались?

– Да, я уже была, – надменно ответила она. – По молодости сглупила, в семнадцать лет выскочила. А вот теперь в двадцать семь собралась. И опять что-то не сложилось. Не везет мне с замужеством. Как и вам. Хотя вы и ничего, мужики, наверно, смотрят в вашу сторону.

– Давайте не будем о не имеющих отношения к делу замужествах и мужиках, – проговорила я. – Поговорим о конкретном замужестве, которое должно было бы оформиться сегодня, и конкретном мужике, то бишь Алексее.

Я произнесла это с совершенно каменным лицом, но, честное слово, где-то в глубине своего существа я испытала что-то наподобие смущения. Но, что называется, – не дождетесь! Хотя эта московская Элизабет Тейлор, конечно, очень высокомерная штучка и в ее обществе не очень-то сладко, если она вздумает острословить и демонстрировать пренебрежение.

– Ксения, я не стану вас долго задерживать…

– Да чего уж там, – перебила она, – у меня теперь времени много. Ну, спрашивайте, если уж пришли. Только я могу предупредить заранее: все, что я уже говорила следователю и адвокату Самсонову, я слово в слово повторю и вам.

– Значит, вы настаиваете на алиби Алексея?

Она отвернулась и, нервно закурив, несколько секунд молчала, пуская кольца дыма. Потом ответила с легким, но явно уловимым оттенком досады:

– Я повторяю, что он не мог убить Таннер.

– Не мог, потому что в этот момент уже был дома и досматривал передачу «Русская рулетка», которую ведет Валдис Пельш?

– Я не смотрю телевизор. Но если эта передача шла в двадцать два часа или около того, Алексей мог ее видеть. Он-то телевизор смотрит. Да, он был дома. Еще вопросы, госпожа детектив?

– Я хотела спросить о Валентине Андреевне. Вы отзывались о ней нелицеприятно, не так ли? У вас есть причины?

Она ответила, стоя вполоборота ко мне:

– Причины есть. Она всю жизнь с Алексеем на ножах. Никогда ничего путного для него не делала, только каркала направо-налево, какой он у нее талантливый. Суетилась и мешала ему жить, даже когда нужно было готовиться к свадьбе. Не знаю, я удивлена, что и сейчас, в нынешней ситуации, она что-то там предпринимает. Что-то начала делать. Об Алексее она всегда вспоминала, только когда ей самой это было нужно и выгодно. Хотя у нее-то денег нормально, у торгашки. (Я еле сдержала ироническую усмешку.) Если бы не я и не Татьяна Оттобальдовна, ему бы солоно пришлось. У него деньги-то появились только в последнее время, да и то не много. А у него постоянно были планы, требующие денежных вливаний.

– Значит, с матушкой Алексея у вас отношения не сложились? – спросила я.

– Очень даже сложились! Я еще удивляюсь, как до сих пор не пальнула по ее жирной наглой морде! – бранилась Ксения с теми же царственными интонациями, с которыми изрекла холодные парламентские отповеди. – Эта барсучиха готова была на все, чтобы свадьба не состоялась. Она очень не хотела нашего с Алексеем брака. Он у нее всегда был вроде карманного пупсика, которого можно извлечь на свет божий в нужной ей ситуации, при большом стечении народа, а потом снова запихнуть в карман и забыть – до нового подходящего случая.

– Вот как?

– Да. Эта мадам использовала любой случай, чтобы очернить меня в глазах Алексея. То она обзывала меня проституткой, то упирала на мои еврейские корни, хотя у меня еврейской крови-то – четвертинка на половинку, дедушка с материнской стороны. Правда, у нее всякий раз не хватало фантазии, чтобы придумать совсем уж изощренное и убийственное обвинение, так что Алексей на нее только рукой махал. Впрочем, откуда бы ей фантазиями разжиться, этой даме с пэтэушным образованием, прыгнувшей, что называется, из грязи да в князи. Она же только рисуется, на своем джипе разъезжая, а по жизни идет все той же маланьей – швеей-мотористкой. А чего стоит ее легенда об учебе на филологическом…

– Исчерпывающе, – сказала я. – Ксения, и еще: а вы не ревновали?

Она медленно подняла на меня неподвижные синие глаза и усмехнулась. Я почувствовала себя несколько неловко, да нет, что уж темнить, откровенно не в своей тарелке ощутила себя. В самом деле, у этой Кристалинской гонор высокородной шляхтички.

– Ревновала? – недоуменно переспросила она. – К кому? К мамаше?

– Нет, к Таннер. Ведь он проводил у нее достаточно много времени.

– А разве в этом был смысл, ревновать? – медленно переспросила она, и я машинально ответила про себя на ее вопрос – не было. Смешно было предположить, что вот эта женщина с царственными манерами могла разменять себя на ревность к пожилой банкирше, которая питала полуматеринскую слабость к будущему мужу Ксении, а в итоге завещала ему все свои деньги.

– Ксения, – быстро сказала я, – мне хотелось бы посмотреть фотографии, где вы с Алексеем. Где он со своей семьей, с матерью, наконец. Это могло бы мне помочь. Если не сложно, я хотела бы позаимствовать у вас одну из фотографий, с возвратом, конечно. Вы позволите?

Она слабо передернула плечами и достала из секретера несколько фотоальбомов. Я открыла один из них и тут же наткнулась на отличный черно-белый снимок: Ксения и Алексей на фоне какого-то огромного храма, на площади. Присмотревшись, я узнала собор Святого Петра в Риме.

Фотографий было много. Судя по ним, у Алексея и Ксении была на редкость разнообразная и увлекательная жизнь.

Наконец я выбрала одну из фотографий.

– Я возьму вот это, – сказала я, вынимая из альбома снимок, где был изображен один Алексей, стоявший вполоборота в той естественной позе, какая бывает у людей, которые не знают, что их фотографируют. На обратной стороне снимка было написано бегло, от руки несколько стихотворных строк. Я опустила глаза и начала читать:

«А в оплывшем окне – словно та же весна, звонкий голос и явь твоих рук на стволе. А в израненном парке рвалась тишина, припадая от боли к холодной земле».

– Это Алексей написал, – сказала Ксения. – Позапрошлой весной, когда мы с ним только познакомились, а потом сошлись. Он тогда был нервный, весь угловатый. Вы хотите взять это фото? Берите.

– Я верну, – повторила я, укладывая фотографию в сумочку, – с вашего разрешения, где-то на неделю.

Она улыбнулась:

– Ну что же, берите. Леше этот снимок ужасно не нравится, он даже выкинуть хотел, но я оставила. Едва ли не самый лучший в коллекции.

Воцарилось молчание. Я тщетно хотела прорвать его, но в горле словно ком застрял, никак не удавалось избавиться от него. Наконец мне удалось сделать это:

– Но если она вам так дорога, то…

– Да нет, берите. Я сказала: «едва ли не», а не самый лучший. – Она взглянула на меня из-под полуопущенных век, что делало ее точеное бледное лицо еще надменнее, и добавила, видимо, чуть поколебавшись:

– А что, вы в самом деле хороший детектив?

– По крайней мере не самый плохой в Москве.

– А я почему-то думала, что женщина, расследующая преступление, – это чистой воды выдумка. Книжность, киношность. Мисс Марпл и еще эта, как ее… Каменская, что ли. И вообще – я терпеть не могу детективов, – добавила она.

– Я тоже.

– Хорошо, Мария, хоть в чем-то мы с вами совпали. У вас больше не имеется ко мне вопросов, насколько я поняла? Не так ли?

– Пока – нет.

– Ну что же. Тогда мне осталось пожелать вам удачи.

Она сказала это так спокойно и буднично, даже равнодушно, словно желала удачи не в расследовании, от которого, быть может, зависела судьба ее близкого человека – да и ее самой судьба! – а отправляла, ну, скажем, за покупкой лотерейного билета.

– Спасибо. Но, вероятно… – И тут я не удержалась: – Вероятно, вы были правы, Ксения, когда сказали, что нам в принципе не о чем беседовать.

Она пожала плечами.

– До свидания, госпожа детектив, – чуть насмешливо проговорила она. – Извините, что не провожаю вас до выхода, я себя чувствую, скажем так, не совсем… Притворите за собой дверь поплотнее, хорошо?

– Да, – ответила я и со смутным чувством тревоги вышла в прихожую.

У меня осталось сложное впечатление от Ксении Кристалинской. Она была из тех людей, которые чрезвычайно тяжело, болезненно переживают малейшее вторжение в их частную жизнь. Было видно, с каким усилием и с какой подчеркнутой надменностью общалась она со мной, давая понять, что допускает это общение только по необходимости, даже из некой безысходности. И что будь она хозяйкой положения, то ничего подобного не разрешила бы.

Я сменила хозяйские тапки на свои туфли и выпрямилась. И тут в глаза мне бросилось то, чего я не заметила при первом знакомстве с квартирой.

Это был портрет Ксении, написанный в сочной, подчеркнуто реалистичной манере. Я не самый большой знаток живописи, но оценить достоинство работы могла вполне.

Художник мастерски владел кистью. Черное бархатное платье выглядело почти материально на фоне заката багрового солнца, создавалось впечатление, что по холсту разлили свежую кровь, которая уже начала запекаться. Полотно смутно напомнило мне еще одно подобное творение: женщина на фоне красочного, знакового пейзажа. Мона Лиза, Джоконда. Нет, художнику было далеко до мастерства великого Леонардо, но и модели у них были разные.

Ксению, надо думать, рисовал не кто иной, как Алексей Ельцов. Да… в углу стояли две буквы в вензеле: А. Е.

– Портрет рассматриваете? – вдруг донесся до меня слабый, но удивительно отчетливый голос Кристалинской. – Я хочу его снять. Уж очень он зловещий. Приносит несчастье…

Я невольно вздрогнула и уронила свою сумочку.

– Королева в изгнании, – со злой иронией проговорила я, – нарочно не придумаешь. До свидания! – бросила я в мертво молчавшее пространство квартиры и, как и следовало ожидать, ответа не получила.

Я захлопнула за собой дверь. Тяжело ухнули, отзываясь, стены подъезда.

* * *

В двадцати метрах от нашего офиса я наткнулась на изматывающую своей бытовухой сцену. В ней принимали участие живущая в соседнем доме местная бабушка Ариадна Никифоровна и бродячий алкоголик дед Кирилыч без определенного места прописки, как говорится в милицейских протоколах. Не имея жилья, он тем не менее частенько захаживал в наш двор на Сретенке и безобразничал, что становилось причиной для единогласного осуждения его соседями и правоохранительными органами. Последними – преимущественно на пятнадцать суток, чему тот и был несказанно рад: хоть какая-то крыша над головой.

Дед Кирилыч был катастрофически нетрезв, кажется, он сам не мог осознать степень своей нетрезвости, поскольку она зашкаливала за все мыслимые рамки. Каждую секунду он мог повалиться на землю, из его рта, давно позабывшего о такой роскоши, как зубы, фонтанчиком брызгала слюна вперемешку с феерическими ругательствами.

Ариадна Никифоровна же из соседнего дома, известная своей принципиальностью и свирепостью особа, была разозлена не менее круто, чем дед – пьян.

– А-аннемевши в дос-ску… как ж-жену чужую, абминал берес-ску!.. – провыл дед Кирилыч, заглушая очередные назидания старухи.

Ариадна Никифоровна скорчила свирепую гримасу и замахала своей авоськой перед багровой рожей Кирилыча и имеющей место быть поблизости седенькой бабульки – божьего одуванчика из дома напротив, в буром вытертом пальтеце и с аналогичной цветовой гаммы сморщенным личиком. Старушка с ангельским выражением на физиономии выслушивала диалог и согласно кивала головой, по всей видимости, не понимая и половины сказанного.

– Чтобы ты, старый алкаш, больше тут и рыла своего пропитого не совал! – разухабисто высказывалась Ариадна Никифоровна. – Я из-за тебя, старого замудонца, сумку уронила, которую с базара несла, яиц половину поколола! Ты, что ль, мне их купишь?

И она показала сумку, из которой капало на асфальт.

– Каки таки там… в-в-в… у тебя еще яйцы?.. Какие яйцы-ы?.. – пробормотал бравый старикан, придерживаясь за деревце, которое пригибалось под его неустойчивым тельцем и вследствие рулад из есенинского творчества, которые он недавно выводил. – Ты че, по паспорту мужик, ась? Какие у тебя яйца? «Ка-а-ак ж-жену ч-чужжжую!..»

Ариадна Никифоровна шагнула ко мне, всплеснула руками и проговорила:

– Уж хоть бы вы, Машенька, как-то повлияли, а? А то ведь шляется и шляется. Недавно вот нагадил под окнами, что собака!

– Сам-ма сука… дуррра! – немедленно отозвался самолюбивый алкаш.

– Вот видите! Мало, что тут всякие эти… скинхеды ошиваются, всякие бандюганы, так еще и этот туда же. Да, Машенька… тут недавно под окнами один у вас ходил, даже на дерево пытался влезть, на второй этаж, где у вас этих… жалюзей нету. Прыщавый такой, бритый… на бульдога похож! Так тот хоть ушел, а этот старый пень ни в какую. Сколько раз сюда милиция ездила, так нет же… все равно таскается, скотина! А ну – пшел!

И она покосилась на болтающегося вокруг дерева деда Кирилыча. Тот могуче икнул и выговорил:

– А мм-мож… я тово… чувства имею!

– Чево? – накинулась на него соседка, позабыв о моем присутствии. – Какие такие чувства, что ты несешь, старый пень? К кому?

– А вот к тебе, жаба! – рявкнул дед Кирилыч и, захохотав, сел возле дерева. Смеялся он искренне, до слез, при этом икал и подвывал.

– Вот как позорит, Машенька! – истово всплеснула руками старуха. – Вот как позорит, старый!..

Я улыбнулась и перевела разговор на другую, более интересующую меня, тему:

– Простите, Ариадна Никифоровна… кого вы видели в нашем дворе? Под окнами? У нас? Какой такой – с прыщавой харей? Давно?

– Да вот, часа три… нет, часика четыре, да… четыре назад, – замысловато пояснила соседка. – Вы-от уехали на энтом на джипе. Вишневый «Тойота Ленд Крузер». – И старушка, наклонившись к моему уху, без запинки назвала номера ельцовского средства передвижения. – А этот хлыщ… прыщ, то ись с прыщавой рожей, ушел после. Наверно, не хотел, чтобы я его… того. Так шо вы передайте, значить, Родиону Потапычу-от, что я четко сработала.

Ариадна Никифоровна была одной из тех ушлых бабулек, которые были привлечены Родионом под знамена нашего агентства. На внештатной основе, разумеется. Бабульки зарабатывали себе прибавки к пенсии, ловко подвизаясь осведомительницами, шпионками, наводя «хвосты» и «срисовывая» подозрительных лиц. В их числе Ариадна Никифоровна была одной из лучших. Она совершенно оправдывала свое имя, которое, как известно, носила критская царевна, помогшая Тесею выйти из лабиринта. Наша доморощенная Ариадна дала бы сто очков и тетрадрахм вперед той, критской. Энергии в ней таилось на пять Минотавров.

– Так передайте, Машенька, – прокуковала бабулька еще раз.

Я кивнула и направилась к офису под громовое напутствие Ариадны Никифоровны. Слава богу, обращено оно было не ко мне, а к Кирилычу, ибо гласило:

– И еще раз увижу, старый козел, что ты нагадил у нас в лифте, я тебя в мусорку затолкаю вместе со всеми твоими собутыльниками! Ух, шмендрик, навязался на нашу голову, иди ж ты!..

– Да… ым-м!.. отзынь ты, ить… чев-во липнешь, карро-вва… вы-ва-вва…

* * *

Родион сидел за своим столом, зарывшись в ворох каких-то бумаг. При этом он успевал отвлекаться на монитор ноутбука и беседовать по телефону, виртуозно зажав трубку между небритой щекой и плечом.

Как всегда, в авральных ситуациях босс забывал, что у телефонного аппарата существует такая простая функция, как «спикерфон», позволяющая разговаривать, не снимая трубки.

При моем появлении Родион Потапович закончил разговор и живо повернул голову. Его глаза блестели.

– Ну что? Как они тебе?

– Вы имеете в виду несостоявшуюся семейную чету Ельцовых, Алексея и Ксению? Ну что я могу сказать – сильное впечатление. Алексей упорно напоминает напуганного интеллигентика. Затравлен, зажат. Впрочем, его можно понять. Однако же некоторые свои соображения я вам уже высказывала. А вот что касается этой Ксении, так тут, уверяю вас, много любопытного есть. Даже на первый взгляд. Это чрезвычайно интересная женщина. Сильная, высокомерная, прекрасно сохраняет контроль над собой. Чего не скажешь о ее без пяти минут муже. Ксения эта на ножах с матерью Алексея и утверждает, что та сделала бы все, чтобы не допустить брака Ксении и ее сына. Что характерно, Алексей тоже говорил, что не рвется под венец и только под влиянием Ксении решился.

– Действительно впечатляющая дама? – с интересом спросил босс.

– О да. Красивая, неприступная. Ведь, если не ошибаюсь, мужчинам нравятся именно недотроги?

– Да, не ошибаешься. Недотроги, ну… вроде тебя, Мария. Ты ведь тоже у нас как айсберг в океане.

– Спокойно, босс, – сказала я, – главное, чтобы этих ваших слов не слышала Валентина. А то ведь может и приревновать, тем более что с этим у нее – всегда пожалуйста.

– Ладно. Поговорим о работе. Мне удалось раздобыть кое-какую информацию, что называется, из первых рук. Для начала посмотри вот эту запись. Только что сделал. По телевизору показывали.

И он, дотянувшись до пульта, включил видеодвойку, чернеющую в дальнем углу кабинета.

На экране возникла бесцветно крашенная ведущая, похожая на состарившуюся Бритни Спирз, и бодро зашевелила нарисованными губами:

– «…презентация нового ночного клуба «Белый гриф». Это заведение обещает стать одним из самых популярных ночных клубов Москвы. Наш корреспондент взял короткое интервью у его владельца, кандидата в депутаты Мосгордумы Владимира Туманова».

На экране появился высокий, крепкого телосложения, видный, молодой мужчина, возле которого невзрачный, рыженький и тощий корреспондент в ветровке казался тупиковой ветвью эволюции. Репортер обнюхал микрофон и, наконец доперев, что он в эфире, сунул его под нос Туманову и заговорил быстро-быстро, перемежая поток своей неудержимой речи тормозящими «э-э», заимствованными, похоже, у знаменитого тележурналиста Евгения Киселева:

– Владимир Сергеевич, действительно ли, что ваш ночной клуб предложит избалованной московской публике… э-э… нечто новое, с изюминкой и подковыркой, так сказать, а… э-э… уровень сервиса и уровень цен в сравнении с уже известными ночными клубами вы предполагаете установить более низкий… э-э… н-не так ли?

Туманов чуть пожал плечами, из-за одного из них проворно вынырнула голова аккуратно причесанного охранника и тут же выпала из кадра, а хозяин произнес:

– Я так полагаю, что в самом деле смогу обновить меню и перечень возможностей для…

– Гля, фля, ля-ля и прочее с окончанием на «-ля», актуальное для бандитской среды, – насмешливо выговорил Родион, отключая запись. – Ты, Мария, я так полагаю, ни разу не видела преуспевающего деятеля от политики и шоу-бизнеса, которого я только что тебе показал? Как говорит этот ощипанный репортер: э-э-э… н-не так ли?

– Нет, не видела, – ответила я. – В столице этих деятелей, что собак нерезаных.

– В связи с новой лужковской программой касательно уличных животных, наверное, собак уже меньше стало, – иронически отозвался Родион. – Ты, верно, хотела сказать: как грибов после дождя.

– Ну да. Мухоморов. И кто же этот красавец, открывший ночной клуб?

– Владимир Сергеевич Туманов, удачливый предприниматель и чудесный человек, – сказал Родион. – Глава охранной фирмы «Остгот», владелец нескольких ночных клубов помимо упомянутого «Белого грифа». Хорош собой… В прошлом эта душа общества, однако, уже успела изрядно наследить. Мне дали возможность посмотреть его досье. Сама понимаешь…

Я понимала: по всей видимости, мой босс в очередной раз воспользовался своими связями с ФСБ, откуда, собственно, вышел и он сам, оставив в структуре много узелков, много друзей и просто информаторов, взаимодействия с которыми он никогда не терял. И на сей раз он, очевидно, получил доступ в одну из баз данных. Я всегда удивлялась той легкости, с которой это проделывалось, хотя в средствах массовой информации те же источники преподносились как непостижимая тайна за семью печатями.

Шульгин продолжал:

– Так вот, в прошлом Владимир Сергеевич, как и приличествует уважающему себя предпринимателю и без пяти минут законодателю, имел проблемы с законностью. Полагаю, те же журналисты, которые сейчас верноподданнически берут у него интервью, раньше живописали его подвиги в какой-нибудь программе типа «Криминальные сводки» или «Их ищут все». Впрочем, криминальная часть биографии Владимира Сергеевича нас интересует не столь существенно. Гораздо важнее его детство. Дело в том, что господин Туманов, достигший таких высот в обществе, – детдомовец. Он воспитывался в школе-интернате номер восемь города Усть-Каменогорска. Теперь это Казахстан. Вот такие дела, Мария! – воскликнул босс самым торжественным голосом и откинулся на спинку кресла.

Я недоуменно подняла брови и осторожно начала:

– Быть может, Родион Потапович, вы сочтете меня недогадливой, не скажу – тупой… но я не понимаю, какое отношение все это имеет к нашему делу.

Шульгин посмотрел на меня с откровенной досадой, а потом рассмеялся и хлопнул ладонью по столу:

– Ах, да. Это я болван. Совсем упустил из виду, что ты, Мария, еще не знаешь о существовании одного связующего звена.

– Какого же?

– Дело в том, что в той школе-интернате воспитывался и еще один человек, имеющий самое прямое отношение к делу. Правда, Туманов старше почти на четыре года, но это не сыграло роли в дальнейшем развитии их отношений.

– Кто же?

– Ксения. Жена Ельцова… то есть – почти жена Ельцова. Но это еще не все. – Босс поднял кверху палец и проговорил, чуть понизив голос: – Все дело в том, что Туманов был первым мужем Ксении Кристалинской.

Глава 4

Я даже вздрогнула, услышав это. Тут же перед глазами выплыло надменное лицо Ксении… нет, не то, настоящее, бледное, точеное, с полуприкрытыми веками, а – портрет в контрастных красных и багровых полутонах. Чуть кривоватая саркастическая усмешка, опасный изгиб губ, темные бархатные глаза.

– Да, – выговорила я, – она упоминала, что уже была замужем. Вышла по глупости в семнадцать лет.

– Она была замужем за этим Тумановым, который сам тогда едва достиг двадцати двух лет. Тогда он еще не носил погоняла Гриф, в честь которого, собственно, и назвал новый свой клуб. Богатый, опасный человек этот Туманов, ничего не скажешь. Богатый и влиятельный.

– А это охранное агентство с таким историчным названием «Остгот»… оно что из себя представляет? – осторожно осведомилась я.

– Есть информация, но в целом все чисто. Ни в чем предосудительном работники этой структуры не замечены. Хотя я посмотрел перечень штатных сотрудников, что ж, среди них есть несколько примечательных фигур. Но об этом позже. Первая задача у тебя, Мария, будет другая. Ты должна встретиться с одним человеком. Нет, не с Тумановым. Туманова попытаюсь прощупать я сам. Тебе поручается некто Георгий Куценко. Есть такая фигура в деле.

– Кто такой Куценко?

– Это друг Алексея Ельцова.

– С какой целью я должна встретиться с этим Куценко?

– Обо всем по порядку. Ты должна прийти к нему на работу и побеседовать с ним о Ельцове. В свое время этот Куценко пытался помогать Ельцову пробиваться в жизни… ну и…

– Вы, босс, чего-то не договариваете, – неодобрительно сказала я. – В чем дело?

Родион Потапович чуть поморщился и выговорил:

– Ты знаешь, Мария, все хорошо к месту. Сейчас я не хочу снабжать тебя избыточной информацией, тем более что она малосущественна. Я просто хочу, чтобы ты посетила этого Куценко и по возможности установила в его офисе, в квартире или машине прослушивающие «жучки».

– На предмет чего? «Жучки» – техника дорогая, и тратить их на разнокалиберных анонимных Куценок нерационально. Все-таки, Родион Потапович, мне кажется, что вы должны поделиться со мной своими выкладками.

Босс сложил руки лодочкой, задумчиво посмотрел куда-то в стену и наконец сказал:

– Хорошо, Мария. Я сделаю это. Но – завтра. После того как ты побываешь у этого Куценко. Да, кстати, ты давно не была в бане?

Вопрос этот, мягко говоря, поставил меня в тупик и даже слегка возмутил. Впрочем, Родион Потапович тоже, кажется, несколько смутился. Он пробормотал себе под нос что-то невразумительное, а потом поспешил внести коррективы в линию беседы:

– Ты не так поняла… все дело в том, что Куценко… знаешь ли… работает в бане. Он – банщик. В смысле – директор. Баня эта женская, два отделения, на общих основаниях и коммерческое. В общем, такое вот дело. Я так полагаю, что лучше выдернуть его… на работе, а не дома. И без предварительного телефонного звонка.

– Гм… это называется: взять тепленьким. В бане-то, верно, жара, – произнесла я, с трудом удерживаясь от глупого смешка. – И вообще, вы, босс, умеете задавать наводящие вопросы. «Давно ли ты была в бане?» Ничего не скажешь. Ладно. Оставляйте данные по этому вашему Куценко. Если вы так упорно не хотите говорить – это ваше решение. Давайте адрес квартиры и работы банного воротилы.

* * *

Наутро я отправилась на розыски Георгия Куценко, касательно которого загадочно темнил мой босс. По месту жительства я данного гражданина не обнаружила, и потому пришлось ехать к нему на работу. Если бы я только могла предполагать, чем все это закончится…

Женская баня номер тридцать оказалась неподалеку от нашего офиса, и я даже подумала, что не следовало брать автомобиль. Пешком я нашла бы нужное заведение куда быстрее.

По крайней мере не пришлось бы полтора часа стоять в грандиозной пробке.

Баня оказалась внешне достаточно страшненьким краснокирпичным, старинного образца зданием, разве что одна массивная мраморная табличка с надписью «Муниципальная помывочная баня № 30», сильно смахивающая на мемориальную доску, производила впечатление. «Помывочная баня, – усмехнулась я про себя. – Звучит исчерпывающе. Вроде «мертвого трупа» или «говорящего спикера». Да уж…»

Баня оказалась закрыта.

У входа стояли несколько агрессивного вида почтенных пенсионерок, громко распространявшихся на темы своей молодости, мол, тогда бани в положенное время были открыты, а в них было лучше и чище. Надо полагать, в середине рабочего дня только вездесущие пенсионерки могли выкроить время на то, что называется «помывкой».

Одна из старушек призывала громы и молнии на головы представителей коммунальных служб, отключивших горячую воду, работников бани, до сих пор не открывших своего заведения, и в целом на антинародный режим, который не обеспечил достойных условий для существования народа, зато способствовал размножению блох, вшей и микробов.

В этом народном трибуне я не без трепета признала нашу грозную соседку Ариадну Никифоровну, которая накануне громила асоциальные элементы общества в лице нетрезвого деда Кирилыча. Я медленно вышла из машины и, придав лицу озабоченное выражение, приблизилась к группе пенсионерок и произнесла, обращаясь к соседке:

– А что, Ариадна Никифоровна, не знаете, директор, этот Куценко, не скоро должен приехать? Я смотрю, тут все закрыто. Вы не знаете?

Бойцовая старушка повернулась и воззрилась на меня с таким видом, с каким лет шестьдесят назад, должно быть, Лаврентий Павлович Берия смотрел на врага народа, обвиненного в поклейке обоев на явочной квартире троцкистско-зиновьевского блока. Впрочем, ее лицо несколько смягчилось, когда она меня признала.

– А, Маша? А кто его знает, чего он не открывает. А вот не открывает, и хоть те кол!.. Говорят, уехал куда-то. И с концами. И все! А я сегодня пришла, как на грех. Дома-то у нас отключили, и вот тебе!

– А мне мыться сегодня, завтра у мене сын приезжает с невесткой, вот! – подпрыгивая ко мне, заорала еще одна злобная старушка. – И где он ошивается, этот Куценко? Мне еще в собес и челюсть менять у зубного!

– Да! – поддержала вторая. – Как вот, значится, когда к нему эта банкирша на «Мерседесе» приезжала, так у него всегда все открыто! А нам вот, простым, без инпортных машин, тут торчать надо невесть сколько, ждать!

– Какая еще банкирша? – спросила я.

– А которую убили. Это ж по телевизору даже показывали, вот так. А не слышали, что ли? Позавчера.

– Нет, не позавчара, Антонна! Третьево дню ее угрохали! Говорили, что любовник у нее, хахаль молодой, вот он ее и угрохал.

– Одну минуту, – выговорила я, начиная тонуть в информационных потоках, извергаемых старушками, – сюда ездила Таннер, которую недавно убили? Точно?

– А ить куды ж точнее? Ездила. Ездила! – грудью пошла на меня одна из немытых бабулек. – Сюда ж, к этому Куценке, да-а! – Она выпятила губы колечком, а ее товарка, которая первой завела разговор про покойную Таннер, подбадривающе ткнула ее локтем в бок: дескать, давай, покажи этой любопытной дамочке на иномарочке, где, собственно, ракообразные отдыхают от курортного сезона. – А вы кто такой будете, мадмазель? Ась? Мыцца пришли? Али из тепловых сетей? Из ЖСК? Может, ремонтная служба? Дак откуда?

– Нет, – произнесла я, – не из ЖСК.

Пенсионерки загалдели, и не берусь предполагать, чем бы все это закончилось, не подрули к зданию темно-зеленая «Мазда»; дверь машины распахнулась, и из нее показался низенький тридцатипятилетний мужчина, с большой, несмотря на относительную молодость, лысиной и столь же приметным пивным брюшком, и решительно направился к входу в помывочный комплекс, никак не реагируя на реплики осиного роя старух.

Я сразу же узнала этого человека: Родион Потапович показывал мне фото, это был тот самый Куценко, которого я искала и из-за которого едва не попала в плен к пенсионеркам. Я споро догнала его и бросила в спину:

– Георгий?

Куценко замедлил шаг и глянул на меня через плечо. Потом развернулся всем телом. Он окинул меня пристальным взглядом с головы до ног (стало достаточно неприятно) и только после этого проговорил:

– Да, это я. А вы?..

– Георгий, я хотела бы пройти в кабинет. У меня к вам несколько вопросов, если не возражаете. А тут, видите сами, не место.

Он сощурился на меня, кажется, слащаво, а потом хлопнул пухлой ладонью по своему толстому бедру и бросил:

– Ну что ж… извольте. Пройдем. Только не оборачивайтесь на этих мегер: порвут. Быстрее, а то они мне тут сейчас такую баню устроят! – вторично упредил он, хотя у меня и мысли не было еще раз насладиться зрелищем из серии «народ не безмолвствует».

Мы прошли в распахнутую перед нами массивную дверь прямо перед носом ринувшихся вдогонку старушек с мочалками, полотенцами, тазиками и чистыми намерениями. Всполошенный дежурный в белом халате едва успел захлопнуть дверь. За дверью послышался ропот множества голосов:

– Козел!

– Опять шалаву повел, урод!

– Осьпи-и-иди, да ка-ада ж кончитси-и!..

– Безобразие, я буду жа-ло-ва…

Голоса отсекло упругим выстрелом металлической двери. Дежурный банщик доложил:

– Не открывал никому, как и было согласно вашему распоряжению, чтобы…

– Очень хорошо, – прервал его Куценко. – Но чтобы ни одной ноги в моем кабинете, все равно не стану их слушать! – косноязычно добавил он. – Сколько можно!

Тот закивал.

– Мутная работенка, – сказал Георгий Станиславович Куценко, когда мы оказались в его маленьком, больше похожем на каморку кабинетике, большую часть пространства которого занимали большой стол, шкаф плюс маленький конторский сейф с криво выписанной на нем красной масляной краской четырехзначной цифрой. – Ломятся, как на штурм Останкинской башни в девяносто третьем. Нормальных, то бишь платежеспособных, клиентов отпугивают. Бесплатная помывка-а! – протянул он дребезжащим старушечьим голосом, явно изображая одну из своих нежеланных клиенток.

– Все это, конечно, замечательно, но у меня совсем другая проблема, – заметила я.

– Да, конечно, – сказал он. – Ну что же, все оплачено, так что можешь приступать.

– Простите?.. – не поняла я.

Куценко ухмыльнулся и, подойдя ко мне вплотную, взялся за мой подбородок. От такой развязности я остолбенела. Он тем временем отскочил, как шарик, и со словами «А что, хороша, чертовка!» стал расстегивать ширинку. Вникать в подробности интимной куценковской анатомии в мои планы не входило, и потому я оттолкнула банного короля коротким тычком в грудь. Он отлетел метра на два и ткнулся задом в край столешницы, после чего его развернуло, как черепаху с тяжелым панцирем, и он забарахтался на крышке стола кверху пузом.

– Немедленно застегнитесь, – сказала я холодным режущим голосом. – Вы меня за кого принимаете, Куценко?!

Он продолжал дрыгать ногами, как таракан-переросток, несчастливо упавший на спину и никак не могущий перевернуться. Наконец ему удалось сместить свой центр тяжести к ногам и обрести под ступнями твердый пол. Он выдохнул:

– Но как же… ты не от Гены Болотного?

– Во-первых, потрудитесь называть меня на «вы», а во-вторых, я не знаю никакого Гены Болотного.

– А… кто же вы?

– Я частный детектив Мария Якимова. Хотела бы поговорить с вами о вашем друге Алексее Ельцове и его покровительнице Татьяне Оттобальдовне Таннер.

Он неожиданно быстро обрел хладнокровие.

– Ах, вот что! – Куценко несколькими движениями привел свои брюки в порядок, хмуро посмотрел на меня, потом постучал полусогнутым пальцем по столу и наконец отреагировал по существу: – Просто вы не представились, и я принял вас за… за другую, словом.

– Судя по всему, за проститутку, которая работает под мудрым руководством вышеупомянутого гражданина Болотного, – уточнила я.

– Правильно, – сказал он, вытягивая трубочкой толстые губы. – Прошу меня извинить. Мария, вы так представились, ага?

– Да.

– Еще раз извините.

– Я тоже, кажется, обошлась с вами не вполне любезно.

Он потер ушибленную филейную часть и засмеялся. Я продолжала:

– Вы знаете, Георгий… буду называть вас без отчества, ведь вы вряд ли намного старше меня, – мой взгляд скользнул по его свежему и упитанному, как у откормленного кабанчика, лицу, – лет на пять, не больше.

Он улыбнулся, все еще потирая ушибленное место:

– Да мне всего-то… двадцать девять лет.

– Да? Тогда почти совсем ровесники.

– А что, старо выгляжу, да? Эта лысина да куцые ручки-ножки, куцые в полном соответствии с фамилией, черт бы ее драл!.. Хотя, – он саркастически усмехнулся, – там уже и драть-то особенно нечего. Я имею в виду лысину. Видите, какой я честный и самокритичный. Так что спрашивайте.

Я сказала:

– Я слышала, Георгий, что Татьяна Оттобальдовна Таннер, ныне покойная, часто ездила к вам в… гм… баню. Я еще не была у нее дома, еще предстоит, но, думаю, у такой состоятельной женщины, имеющей собственный особняк плюс собственную двухуровневую квартиру, есть и все, что душе угодно, – и собственный бассейн, и сауна, и джакузи… то есть ей незачем сюда ездить. Зачем же она, в таком случае, наведывалась сюда?

Куценко фальшиво ухмыльнулся и сказал:

– А кто вам сказал, что она приезжала часто? А ваш вопрос… зачем она ездила? Вы знаете, он в известной степени философский. Я по этому поводу всегда рассказываю одну помывочную историю, которая претендует если не на притчу, так уж на удачный анекдот – это точно. Так вот, сидят на лавке возле бани два пьянчужки, один неотесанный, второй этакий спившийся интеллигент, и вот первый спрашивает второго: «Слышь, Иваныч, а вот что такое логика?» – «Логика, брат Коля… это я щас объясню тебе на наглядном примере. Вон, видишь, идут два мужика, один чистый, а другой грязный. Известно, что один из них идет в баню. Который?» – «Ну, Иваныч, наверно, который грязный». – «Правильно. Он грязный, он и идет в баню, помыться хочет».

Первый алкаш снова спрашивает: «Слышь, Иваныч, вот ты умный, скажи, а что такое диалектика?» Второй говорит: «Объясняю на том же примере. Идут два мужика, один грязный, другой чистый. Казалось бы, в баню идет грязный, но он потому и грязный, что в баню не ходит. Значит, в баню идет чистый мужик».

«О-о! Здорово. А вот, Иваныч, растолкуй мне тогда, что такое философия?» – «Ну, Коля, объясняю на том же примере. Идут двое, один грязный, другой чистый. Известно, что кто-то из них идет в баню. Кто?» – «А черт его знает!!» – «Вот это и есть философия, Коля».

Я рассмеялась:

– Забавная история. Не о бане, о всей нашей жизни бестолковой. Где-то я уже ее слышала, только не помню. Она, наверное, популярна. Но на мой вопрос вы, Георгий, так и не ответили.

– Почему же? – осклабился Куценко. – Как раз ответил. Откуда мне знать, почему Таннер ходила в нашу баню? У богатых свои причуды. Во-первых, у нас все очень культурно. Особенно в бизнес-отделении. Есть у нас и такое, по всем понятиям. Там и джакузи имеется, и маленький бассейн, и душевые кабинки, а в предбаннике и холодильничек с пивом. Хорошее, между прочим, дело.

– В смысле – братки приезжают? Да и за девушками далеко ходить не надо? – спросила я. – Опять – разные Гены Хмыри Болотные.

– Совершенно верно. А что ж вы хотите… м-м-м… Мария… э-э-э…

– Можно просто Мария, безо всякого отчества. А то после вашего теплого приема мы, можно сказать, стали на короткую ногу.

– Не напоминайте об этом, а то совсем меня затопчете в болото презрения. Курить хотите? – И Куценко вынул из кармана пачку «Житана». – Из Парижа, – похвалился он, – такие Анни Жирардо курит. И я вот.

– Нет, спасибо. Они, кажется, очень крепкие. К тому же я не курю.

Куценко засмеялся:

– Это мне напоминает историю про Наполеона, который разгневался на коменданта одного города за то, что пушки не отсалютовали залпами в честь приезда императора. Комендант сказал: «Ваше величество, тому, что не стреляли пушки, есть двадцать две причины. Во-первых, не было пороха…»

Я посмотрела на веселого директора бани, увлекающегося проститутками и любящего рассказывать поучительные истории, и проговорила:

– Нет, спасибо, я все-таки воздержусь от вашего «Житана». Тем более что я его никогда и не пробовала.

– А я закурю. – Георгий Станиславович щелкнул зажигалкой, два раза глубоко затянулся, потом вздохнул и откинулся на спинку стула. – Сейчас время такое. Сучье время. Продажное. Все продаются, все покупаются, верно? А то мне и за то надо платить, и за это…

Я прервала его:

– Георгий, вот что я хотела спросить. Вы ведь хорошо знали Алексея Ельцова, не так ли? Того, кого сейчас обвиняют в убийстве Татьяны Оттобальдовны?

– Ельцова? Конечно, знал.

Он так и сказал: «знал». Как о покойнике.

– Откуда?

– Откуда? Откуда… да мы же с ним в одной школе учились. Я, правда, на четыре класса старше был. Ельцов, он так… ничего, забавный был парень. Лох лохом, правда, но так… ничего, веселый. Я с ним даже дружил по детству. Но чтобы вот так, что он когда-нибудь будет причастен к убийству… никогда бы не подумал. Только ведь его могут посадить за здорово живешь.

Я качнула головой:

– Почему вы так говорите? За здорово живешь посадить – значит, вы думаете, что это не он?

Куценко снова похабно заулыбался. Его ужимки и рыхлая мимика меня уже бесили.

– А я как-то не задумывался, – сказал он. – Мог Ельцов убить Таннер, не мог ли. Не задумывался, вот. Я вообще с ним никогда плотно не общался, если не считать того, что когда мне было двенадцать лет, а ему восемь – змеев вместе запускали в школе, и все.

Говоря это, он водил взглядом по полу.

Я едва не засмеялась: этот толстый Жора своей неуклюжей манерой лгать напомнил мне четвероклассника, который пытается соврать и на вопрос, почему он не выучил стихотворение Лермонтова «Белеет парус одинокий…», начинает лепить что-то невразумительное типа: «А у меня, Марь Иванна, бабушка заболела. Лежит и болеет, а я за ней ухаживал, вот и времени не было выучить».

Да, Куценко точно лжет. Откровенно, грубо, хотя и не глядя в глаза. По всей видимости, это намеренная ложь, хотя бывают и такие люди, которые, не соврав на пустом месте, перестают уважать себя.

Тем временем Георгий Станиславович, докурив «Житан», снова оседлал своего конька, заговорив о своем банном хозяйстве:

– У меня тут все в порядке содержится, так что ничего удивительного, что банкиры сюда ездят. Редко, но… А то вы уж очень подозрительно на меня смотрите, так можно придумать да мне приляпать, что это я как-то причастен к ее смерти, а я ничего того и знать не знаю. Пройдемте, пройдемте, что вы, Мария!

– Нет, спасибо, – начала было я, но директор Куценко уже схватил меня за руку с уже известной, так сказать, отрепетированной развязностью и потянул к двери. Вероятно, он намеревался показать те банные апартаменты, в которых омывала свои телеса покойная Т. О. Таннер. Я подумала, что мне не стоит отказываться, иначе он просто оторвет мне руку.

Мы дошли по коридору до внушительной деревянной двери, покрытой лаком, и, не переставая гнусить что-то об удобствах своего помывочного комплекса, Георгий Станиславович дернул на себя ручку двери, а потом повторно – со словами:

– Что за черррт?

Но тут дверь с силой распахнулась, и тут же послышался дикий вопль, а над моим ухом пролетела мокрая мочалка. Куценко подпрыгнул, бормоча: «Что за кретинизм?» – но тут же отскочил и попятился в общий коридор.

И было отчего.

Потому что из душевой кабинки, ряд которых был расположен неподалеку от входа, выскочило такое, что даже у привычного к банным перипетиям Георгия Станиславовича, кажется, перехватило дыхание. При этом он непроизвольно издал горлом неопределенный булькающий звук, с которым разбивается бутылка шампанского, и начал медленно сползать вниз по стене. На пол.

Думаю, не только я, женщина, но и какой-нибудь герой войны, привыкший смотреть в глаза смерти, испугался бы при виде выскочившей на нас свирепой пенсионерки, обмотанной мокрой простыней на тот манер, каковым иной вдребезги пьяный римский сенатор, очевидно, нацеплял на себя тогу. Подопечная пенсионного фонда воистину впечатляла. Самый отважный Рэмбо во Вьетнаме отступил бы в панике. Самый невозмутимый Терминатор не утерпел бы и позорно убежал назад в свое будущее при виде мчащей на него старухи с налитыми гневом глазами, крашенными старой хной волосами и широченной улыбкой в два зуба, благо челюсть спокойно отдыхала на полке в предбаннике.

…Неужели любая из нас, прекрасных молодых женщин, может стать такой? В том числе и я?

– Е-мое! – пробормотал за моей спиной Куценко, а ответом на это слабенькое восклицание стал целый хор голосов, из которых выделился бас старухи, замотанной в «тогу».

– Сволочи-и-и-и! Креста на вас нет!

Кажется, не только вставные челюсти, но и все очки старушек остались в гардеробе, так что меня в моем брючном костюмчике успешно приняли за мужчину. Я попятилась.

Нет, я уважаю старость, но не в таком накаленном виде. Армада старух грозила захлестнуть меня, как девятый вал, и я поспешно устремилась в коридор и, навернувшись через что-то, неловко упала на пол. Перед глазами бесновалась ожившая портретная галерея бабок-ежек, и я, машинально пошарив рукой по полу, подумала, что пора уматывать из этой горячей как в температурном, так и в эмоциональном плане точки планеты.

«Пой частушки, бабка-ежка, пой, не ррразговаривай!» – промелькнул в голове обрывок песенки из детского мультфильма. Рука попала во что-то влажное и теплое. «Шла лесною стороной, увязался черт за мной, думала – мужчина. Что за чертовщина?» Нет, моя рука попала не в воду. Я всегда прекрасно умела отличать по осязанию, по одному касанию, воду и такую примечательную жидкость, как кровь.

«…что за чертовщина?» – ухнул хоровод.

Я слабо пошевелилась на полу, а потом села. Костюм, кажется, безнадежно испорчен, но не это, не из-за этого!..

…Мой банный проводник Куценко лежал на полу, раскинув ноги и подложив под затылок левую руку, как если бы он загорал в пляжном шезлонге. Впрочем, подобные сравнения едва ли пришли бы мне в голову в ту минуту. А что касается не моей головы, а головы гражданина Куценко, то тут дело было куда печальнее: голова его была прострелена двумя выстрелами, кровь и мозги размалевали стену и фрагмент пола.

Именно в эти размывы, словно щедрой рукой художника-абстракциониста нанесенные на стену и особенно пол, я и вляпалась.

Убит?!

Глава 5

– Господи! – проговорила я, поднимаясь на ноги. «Это что же за чертовщина такая? – мелькнуло в голове. – Неужели кто-то из старушек, не удовлетворившись пенсией, перешел на современную криминальную платформу и теперь подрабатывает киллерством?»

Как бы там ни было, но, по всей видимости, кто-то из бравых пенсионерок обладал изрядным зрением (несмотря на отсутствие очков и зубов), благо пространство коридора прорезали несколько свистящих шепотков, сбившихся в глухой ропот:

– Ой, чтой-то?

– Директора убили!

– Куценку?

– Да вот он лежит! Он!!

– Да у ево… застрелили его! Зинаида Андревна… вы!..

– Как в «Улицах разбитых фонарей». Я вчера по НТВ смотрела!..

Ни на размышления, ни на осмысление сложившейся ситуации времени не оставалось. Да и что рассуждать, и без того очевидно, что Куценко был убит в промежутке между тем, как он отпрянул от двери, и мгновением, когда я оглянулась на него, вляпавшись в мокрое. Временной интервал составлял не более десяти секунд.

Решив это, я сделала несколько шагов в сторону от скопища старух, а потом направилась по коридору, спинным мозгом предчувствуя, что это еще не конец.

Я оказалась совершенно права. Пенсионерки загомонили, и кто-то бросил клич:

– Глядите, удирает!.. Этовв-ва… которая!..

– Так это ж, наверно…

– Деррржи, Степановна!!

Кажется, за мной побежали несколько наиболее мобильных старушенций.

Вот этого мне как раз недоставало для полного счастья. Проявив фантазию, я представила себе кричащие заголовки столичных таблоидов: «Подозреваемая в убийстве директора бани К. сотрудница бюро «Частный сыск» Мария Я. была обезоружена ударом мочалки и задержана коллективом пенсионерок, пришедших на помывку». Статья выйдет в рубрике «Чистота – друг киллера» и навеки заклеймит меня несмываемым даже в условиях тотальной банной чистоты позором.

Я подлетела к дежурному банщику и выдохнула, на излете фразы сорвавшись в визг:

– Из бани выходили?

– Вообще-то да.

– За последнюю минуту-другую, я имею в виду!

– Выходил, – ответил он, – кажется… да.

– Ну? Кто выходил-то? Да говори, что ты замолчал?

– Да старуха заходила. На улице жара, а она в платочке. Наверное, совсем из ума выскочила. Зашла и уже через минуту-другую вышла, – ответил банщик, пожимая плечами, а потом подозрительно покосился в конец коридора, откуда раздавался гомон неотмывшихся гражданок, и спросил: – А что там за непорядки? Старухи что-то заворошились. Воду горячую опять, что ли, вырубили?

Не вдаваясь в дальнейшие разглагольствования, я выскочила на улицу, лихорадочно озираясь.

Описанную банщиком особу я завидела почти сразу. Старуха в платочке шла быстро и молодо, она уже перешла дорогу и направлялась к ближайшему дому, желтой шестиэтажке с большой аркой. Туда-то она, верно, и направила свои псевдопенсионерские стопы.

Я стремительно бросилась вдогонку. Будь то замаскированный профессиональный киллер или же действительно какая-то отмороженная бабулька (чего в нашей матушке России не бывает!), но я должна догнать и задержать!

– Моторная старушка… ничего не скажешь! – пробормотала я на бегу и, проявив непростительную неловкость, едва не упала, еще бы чуть-чуть – и подвернула ногу не на самом высоком, но все же на каблуке.

Киллер обернулся, сверкнул очками в роговой оправе, явно бутафорными, и припустил бежать с такой скоростью, что я поняла: догнать будет делом непростым.

Оказалось, что киллер бегает лучше меня! Дистанция между нами все увеличивалась, и когда я наконец-то достигла арки, в которую десятью секундами раньше проскользнул убийца, то увидела его силуэт на выходе.

Киллер широко шагнул и пропал.

На ходу я расстегнула сумочку, стегающую меня по боку, выхватила оттуда свою «беретту» и сняла ее с предохранителя. Уже через пару секунд оказалось, что я чрезвычайно предусмотрительно сделала это, поскольку киллер вдруг показался из-за обвода арки.

Прозвучали два негромких хлопка – в моих ушах это прозвучало так, будто глухо щелкнули под ногой два сломавшихся сухих сучка.

Раньше, чем я сама успела что-либо сообразить, мои ноги пружинисто откинули меня в сторону в длинном стелящемся прыжке. Кажется, он оказался не очень удачным, потому что в лицо врезалось что-то противное и липкое, больно загоняя ресницы в глаза.

Не к месту подумалось, что это падение, верно, не изменит мою внешность в лучшую сторону.

Рефлексы пантеры уже заработали во мне даже против моей воли. Я резво вскочила и, плотно прижавшись спиной к стене, нырнула в нишу, где у меня было время собраться с духом. Затем я осторо-ожненько выглянула в арку и обнаружила, что старухоподобного киллера и след простыл. Скорее всего его ожидала во дворе машина, благо двор оказался проходным.

Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. А ведь могло бы повернуться и хуже, ведь он стрелял в меня практически в упор.

Черт возьми! Наверняка этот похотливый Куценко что-то знал. Недаром он фальшиво и сладко ухмылялся, вероятно, полагая, что к нему пожаловала полная дура, которая все равно не сумеет выдоить из него, банного повелителя, что-либо интересное для расследования убийства Таннер. Что ж, можно сказать, что вот и доулыбался. Только и мне от того никаких дивидендов не обломится.

Я ощупала сумочку и вынула телефон. Слава богу, он оказался цел. А то после тех кувырков с переворотами и подъемами, которые я вынуждена была сегодня демонстрировать, он мог и, что называется, крякнуть.

Я набрала номер Родиона Потаповича и, когда он на первом же гудке взял трубку, заговорила отрывисто и сурово:

– Босс, что же это такое? Вы за кого меня держите? Почему тычете носом, как слепого котенка, то туда, то сюда? Все-таки, кажется, я этого не заслужила.

Я была откровенно зла. Все-таки, согласитесь, все основания для этого у меня были.

– А что такое? – отозвался он. – Что-то случилось?

– Случилось! Сначала этот ваш Куценко принял меня за черт-те кого, а потом и вовсе повел себя самым дурным образом!

– Он тебе угрожал?

– Хуже! Его убили.

– Что-о?! – воскликнул Родион. – Как – убили?

– Как-как? Наповал. Двумя выстрелами в голову, очень просто. Киллер был замаскирован под старушку. А может, это и была старушка. Только уж очень прыткая старушка, с подготовкой чуть ли не мастера спорта по легкой атлетике и к тому же очень неплохо стреляющая. Меня чуть не угрохал.

– Ты пыталась его преследовать?

– А как бы вы на моем месте поступили?

– Да… понятно. Извини, что сразу не поделился с тобой своими соображениями по поводу. Я подозревал, что могло случиться нечто подобное, только не думал, что так скоро и среди бела дня.

– Да уж, – сухо проговорила я, – видно, этот ваш Куценко сильно кому-то насолил.

– Что ты собираешься делать?

– Вернусь в эту баню, что же еще. Надо же разобраться на месте.

– Верное решение. А сразу после этого – в офис. Есть о чем поговорить.

– Это точно, – буркнула я и сложила телефон. После этого я извлекла из сумочки зеркальце и посмотрела, что у меня с лицом. Оказалось не так плохо, как могло быть, но левый глаз начинал угрожающе опухать, а на виске алела длинная прихотливая царапина. Особенно меня порадовала ссадина на подбородке, переливающаяся всеми цветами радуги.

Я пробормотала короткое ругательство и направилась к месту преступления.

* * *

При моем появлении старухи загалдели и, возведя руки горе, в лучших традициях Госдумы стали тыкать в меня пальцами и приписывать все мыслимые и немыслимые грехи. Если кратко резюмировать прения: оказывается, это я убила Куценко, к тому же я – бандитка, а в придачу проститутка и даже почему-то «подстилка Жириновского». Хотя сказавшая это дама, судя по ее поведению, являлась родственницей председателя ЛДПР, и не самой далекой.

Я была зла и без их филиппик, так что заорала на них с обертонами Марии Киселевой с ОРТ, завывающей на предмет того, «кто самое сла-а-абое звено-о!!»:

– Тихо, дамы!! Тихо, я сказала! Я из милиции, так что просьба сохранять спокойствие! Не кудахчем и не мешаем следствию!

– Ми-лиция?..

– Да! Немедленно отойдите от тела потерпевшего и дайте мне осмотреть его! Немедленно. Девушка с палочкой, немедленно отойдите, я вам сказала! Кто уронил на пол вставную челюсть, немедленно подобрать, иначе используем как улику! Ну?

– А что же теперь будет?

– Что будет, что будет, – протянула я, – вызовем экспертизу, вот что. И еще раз повторяю, отойдите от тела Куценко и не заслоняйте мне…

– А документики покажите? – пискнул кто-то.

– …не заслоняйте мне свет! А кто спросил про документики, за юридическую грамотность пойдет свидетелем в суде и в случае неверных показаний может быть привлечен к ответственности в общей массе.

Уверенность, с которой все это было сказано, бессмысленность формулировок и термин «экспертиза», известный старухам из сериалов, несколько охладили пыл почтенных дам.

Я опустилась на колени у тела Куценко и быстро осмотрела его. Смерть была очевидной, не требовался никакой эксперт или патологоанатом, и я приступила к досмотру, проще говоря, к обшариванию карманов незадачливого директора помывочного комплекса.

Какая-то особо подозрительная старуха снова загородила мне обзор, и я укоризненно проткнула ее взглядом, а потом произнесла:

– Ну что стоите? Наберите пока 02! А то они опять полдня будут ехать.

И я продолжила досмотр.

Прежде всего я извлекла из внутреннего кармана пиджака Георгия мобильный телефон и залезла в записную книжку и – через меню – в десятку последних набранных номеров. Эти функции в нем оказались, а вообще мобильник был довольно примитивной модели, и много из него выжать не удалось. Но тем не менее он содержал определенную информацию. Самым важным из нее мне представлялось то, что из десяти последних набранных номеров пять были одной и той же комбинацией цифр: 529-02-07.

Номер был мне незнаком, но установить владельца в самый короткий срок трудностей не представляло.

После этого я извлекла из карманов господина Куценко записную книжку и переложила в свою сумочку, сделав это так, чтобы бабуси не заметили. Если копаться в телефоне я могла и при свидетелях, благо пенсионерки мало что понимали в мобильных аппаратах, то с записной книжкой такой номер не прошел бы.

Именно в этот момент явились менты. Быстро, однако!! Они даже в кино медленнее ездят. А тут два энергичных сержанта оказались у трупа Куценко и, наскоро засвидетельствовав «мокруху», глянули на меня.

Их взгляды были исполнены высшей степени подозрительности. Тот сержант, что потолще, спросил:

– Вы кто? Документы!

– Частный детектив Мария Якимова, – четко ответила я, – вот мои документы. Я стала свидетелем убийства Куценко и даже попыталась задержать убийцу, переодетого старухой, но мне это не удалось.

– Не удалось… – ворчливо процедил толстый сержант и почесал в затылке. – Не удалось. «Частный детектив». Работнички… Вам бы лишь лавэ загребать, а всю непруху – нам. Да, дамочка?

– Лавэ? – машинально переспросила я. – Откровенно говоря, товарищ сержант, посмотрела бы я, что сделали на моем месте вы. Это, между прочим, киллер был, а среди них попадаются ребята с очень хорошей подготовкой. А вот вы… – Я покосилась на брюшко сержанта, внушительное не по чину, и подумала, что этот работничек не пробежит ста метров и за пятнадцать секунд.

Впрочем, я не стала говорить этого вслух. Сержант и без того несколько остыл.

– Ладно, – наконец сказал он, – вы проедете с нами. Дадите подробные показания. Можете, конечно, несколько подзадержаться, но ничего… бывает.

– Хорошо, согласна. Только при условии, что вы не будете брать с собой ни одну из этих бравых пенсионерок. Они вам сейчас со своей фантазией соорудят преступление века. Хотя не видели ничего такого, чего не видела бы сегодня я. А вот дежурного банщика, я так полагаю, имеет смысл перекинуть из этого банного королевства к вам.

– Ладно, помолчи, – буркнул второй, старшина, – сама-то, знаешь ли, обделалась тоже.

Я хотела ответить, но подумала, что вступать в перепалку со стражами порядка не в моих интересах.

В участке со мной провели самую нудную и изматывающую беседу, какую только я на своем веку помню. Один бравый лейтенант даже попытался наорать на меня на предмет того, чтобы я «раскололась» и призналась в убийстве Куценко.

При этом задушевном разговоре мне еще поминутно указывали на мой пол и недвусмысленно намекали, что лучше бы я пошла в домохозяйки, чем маячить в качестве основного свидетеля «заказухи».

– Как говорил один мой подследственный, кандидат каких-то там наук, – заявил бравый лейтенантик, – женщина должна быть босая, беременная и стоять у плиты. – А то завелись, прости господи, феминистки всякие, лесбиянки… тьфу, пакость какая!

Возражать на это было бессмысленно.

Слава богу, звонок одного из знакомых Родиона в отделение положил конец этой абракадабре.

* * *

Я вернулась в офис злая, как мегера. Босс, кажется, сразу усек это, впрочем, его вклад в дело борьбы с моим хорошим настроением был несомненен. Потому он начал самым примирительным тоном:

– Мария, я сейчас объясню. Этот Куценко, судя по всему, был весьма нечистоплотной личностью.

– Нечистоплотная личность на высоком посту директора бани? Ну-ну… сапожник без сапог, – скептически протянула я, свирепо косясь на босса. Сам-то он преспокойно сидел в своем кабинете, кувыркался в Интернете и поглощал Валентинины завтраки и обеды. С такой базой ему хорошо меня утешать, ничего не скажешь.

– Я сразу заинтересовался этим человеком, когда материалы по делу об убийстве Таннер легли на мой стол, – не обращая внимания на мою последнюю сентенцию, продолжал Родион Потапович, – благо все основания для интереса были.

– Какие же?

– Во-первых, – начал босс, – я установил, что в день своей смерти Татьяна Оттобальдовна Таннер ездила в заведение к Куценко. Вернулась оттуда крайне взвинченная и расстроенная. Это, во-первых. А во-вторых, за последние два дня, истекшие с момента гибели Таннер, с домашнего телефона Ельцовых, из квартиры, где живут Алексей и Ксения, произведено пять звонков на домашний и сотовый номера Куценко. Я смотрел распечатку. Пять звонков – и это при том, что за предыдущий месяц Куценко и Ельцовы не созванивались ни разу, хотя вроде бы поговорить есть о чем – все-таки свадьба, приглашения… Конечно, сам по себе этот факт ни о чем не свидетельствует, но мне хватило, чтобы взять Куценко на карандаш. Там, где не хватает фактической информации, помогает интуиция.

– А кто сообщил вам, Родион Потапович, что в день своей смерти Татьяна Оттобальдовна ездила к Куценко и приехала от него чрезвычайно расстроенная? – спросила я.

– Ах, ну да. Шофер Таннер сказал. А вот Римма Маратовна, домработница Таннер, промолчала. А так, кстати, как бы между делом, она приходится Куценко двоюродной тетушкой. Я с ней говорил по телефону. Коротко, конечно, говорил, но все же… Так вот, самое мягкое слово, употребленное ею в отношении Ельцова, было «скотина».

– Да?

– Да. Правда, о Ксении Кристалинской она говорила еще хуже. У меня вообще создалось впечатление, что она мизантропически настроенный человек. Да, кстати, Мария: сейчас ты к ней едешь.

– К кому?

– К Римме Маратовне, разумеется. К Ищеевой. Осмотришь место преступления. Там, на месте, все же виднее. А я пока что поработаю по некоторым своим наколочкам.

– Опять темните, босс, – сказала я.

– Да ну! Темню! Чего ж тут темнить-то? Круг подозреваемых, что и говорить, подбирается просто великолепный. Убитая финансистка, ее домоправительница – подруга и родственница – со свирепым характером, потом творческий человек Ельцов, поэт, дизайнер и художник, обвиняемый в убийстве, плюс его заботливая глупая мамаша и роковая жена, а также первый муж этой демонической особы, Ксении, знатный бандит, ныне перекрасившийся в приличные бизнесмены. Да, кстати: в той распечатке звонков, которую я просматривал, есть и телефон Туманова.

– Вот что, босс, – сказала я, – мне удалось экспроприировать записную книжку Куценко. Я еще не смотрела ее. Но зато я пролистала список десяти последних номеров, по которым звонил Куценко со своего мобильного. Так вот, пять раз он звонил по номеру 529-02-07.

Босс вскинул голову:

– Как-как?

Я повторила.

– Забавно, – наконец произнес он. – Знакомый номерок. Ты знаешь, чей это? Это телефон Ельцовых.

Глава 6

Я сидела в глубоком кресле в квартире убитой Таннер и слушала.

– Да он это, он! Я уверена, что он стрелял в Татьяну Оттобальдовну.

Я посмотрела на говорившую и не могла сдержаться, чтобы не поморщиться. Честно говоря, еще недавно пенсионное воинство едва не довело меня до СИЗО. А тут снова – дама далеко даже не бальзаковского возраста.

Это может и поднадоесть! Особенно – такая особа.

Особа в самом деле еще та. Она начиналась с мерзкого парика, продолжалась длинным лошадиным лицом с обвислой нижней губой, противно подрагивающей. Из щек торчал длинный нос. Далее следовала бледная, как у вареной курицы, шея, перевитая веревочными сухожилиями, и внушительный корпус с раздавленными мужскими ручищами, которыми, верно, с большим успехом можно было пахать или пилить, чем, скажем, варить обед или вышивать гладью.

Это была Римма Маратовна Ищеева.

Ее взгляд метал громы и молнии при каждом упоминании имени Алексея Ельцова, нижняя губа танцевала, как призер по гопаку на передаче «А ну-ка, парни!», а красные пальцы сжимались в кулаки и разжимались. На руках с подвернутыми рукавами угрожающе поигрывали горные массивы бицепсов и трицепсов, удивительных у такой старой женщины.

– Римма Маратовна, – сказала я, – вы не волнуйтесь так. Но если вы будете давать волю эмоциям, то не сможете мне помочь. А я стараюсь найти убийцу и аргументированно доказать его вину… или остановиться на том, что Таннер действительно была убита Ельцовым. Да, главный подозреваемый – Алексей Ельцов. Но подозреваемый – это еще не значит виновный. Так что я хотела бы задать вам несколько вопросов. Не могли бы вы мне показать, в какой именно комнате вы обнаружили Татьяну Оттобальдовну, и вспомнить, в котором часу это было.

– А я хорошо помню, в котором часу. В двадцать три двадцать пять, – отчеканила Римма Маратовна.

– Вы так точно помните время?

– А я еще сериал смотрела, «Скорую помощь». Там какую-то толстую негритоску… операцию ей делали, аппендицит вырезали, в общем. Я всегда ужинаю под этот сериал. Вот как он кончился, так я пошла пожелать Татьяне спокойной ночи и нашла ее уже холодеющей.

Я подумала, что не всякий сможет ужинать, когда на экране удаляют аппендицит. А Римма Маратовна продолжала:

– Пойдемте, покажу, что ж. Трудно мне ходить, правда. Вы-то молодая, я тоже ка-ада-то… да-а.

И она, не без труда поднявшись из кресла, направилась к широкой деревянной лестнице, ведущей на второй уровень громадной таннеровской квартиры.

– Вот тута!

Мы вошли. Домоправительница обвела рукой большую комнату, полутемную, с тяжелыми бордовыми портьерами на окнах, с немногочисленной, но весьма дорогой итальянской мебелью, а потом показала пальцем:

– Вот здесь она лежала.

– Где? Точнее, пожалуйста.

– Вот там, у черного кожаного кресла. Наверно, она в нем сидела, а потом встала, и тут же в нее выстрелили.

Римма Маратовна произнесла это сурово, при каждом слове втыкая в меня пристальный испытывающий взгляд – все глубже и основательнее. Я делала вид, что не замечаю его, и принялась рассматривать место убийства.

Впрочем, на ковре и на кресле не оставалось никаких следов: все давно было вычищено, вылизано, подмалевано. Метода мистера Холмса с определением преступника по одному осмотру места злодеяния тут бы не прошла.

– А где бильярдная? – наконец спросила я.

– А? Что?

Я припомнила, что Римма Маратовна несколько глуховата.

– Где у вас комната, где стоит стол, на котором в вечер убийства Алексей Ельцов и Татьяна Оттобальдовна играли в бильярд? – громко и отчетливо произнесла я. Но, не дождавшись внятного ответа, добавила: – Стол с зеленым сукном должен быть. Как в рекламе, где «качество не моей мануфактуры». С лузами. Это такие отверстия с сетками. В них шарики с номерами падают, а перед этим они по столу катаются.

– Ну что вы мне, как дуре… поняла, поняла.

– Так где же?

– Щас покажу. Тут, на втором уровне, пять комнат: вот эта, где лежала Татьяна Оттобальдовна, потом еще библиотека, потом эта ваша комната с шариками и еще две спальни. И еще ванная с туалетом.

– А внизу что?

– Как? – Она приложила ладонь к уху.

Я почти прокричала:

– Внизу, на первом уровне, сколько комнат?

– И там пять. И еще кухня. Ее Татьяна за комнату не считала, хотя кухня та больше обычной квартиры однокомнатной, где я раньше жила.

– Да-да. Элитное жилье, что ж вы хотите. А где спите вы, Римма Маратовна?

Та снова отреагировала на мой вполне невинный вопрос взглядом, исполненным сурового, неодобрительного непонимания, почти недоброжелательства.

– Я где? Я известно где – в своей спальне. Спальня у меня своя, вот так. А что?

– Да разве я какие-нибудь претензии предъявляю? Я просто спросила, где она находится, ваша спальня? На первом уровне или на втором?

– Тама. Внизу. Да около кухни. Чтобы далеко не ходить. Я же стряпаю.

– Около кухни? А в тот момент, когда Алексей Ельцов был у Татьяны Оттобальдовны, где вы были?

– Да у себя и была. Я рано спать ложусь, – после некоторого раздумья пояснила Римма Маратовна и свирепо шмыгнула длинным ноздреватым носом. – Здоровье, знаете. Не то уже здоровье, милочка. Конечно, с нашей экологией… э-эх! Если нет какого сериала, то я засыпаю уже часов в десять.

– Вы же говорили, что ужинаете в одиннадцатом часу.

– И такое бывает. А что ж? Я никому не должна, чтобы ужинать в одно и то же время. А в тот день я, верно, задремала, хотя телевизор, да… был включен.

– Значит, вы хотели пожелать хозяйке спокойной ночи?

Она зыркнула на меня еще свирепее:

– Знаете что, девушка. Вы, наверно, девушка, хотите выгородить этого Ельцова, раз Валька-дура, его мать, вас наняла. И ваш этот, Шульгин, тоже хочет его выгородить. Много небось заплатили вам, а? – И, не дожидаясь моего ответа, она продолжала: – Только помяните мое слово – он, этот Ельцов, и убил. Ведь все деньги ему завещаны. Завещание на него, что же еще надо? Ему, да. Она ему и денег давала, и прыгала вокруг него на задних лапках. А он и рад стараться. Вот она и получила, Танька-то. Не надо было с молодым в постель ложиться.

– Что, простите?

– А что есть, то я и сказала.

– Вы думаете, что они были…

– Да любовники они были, я уверена! Ведь этот Леша такой же лживый и двурушный тип, как мамаша его, Валька жирная. Она и в молодости была такая… брехливая и ненастоящая. Еще когда мы в одном общежитии с ней жили, она у нас еду воровала. Танька-то не верила, а я Вальку досконально изучила.

Я кивнула и спросила:

– Когда он пришел, ему открывали дверь вы? Или у него ключи есть?

– Этого еще не хватало! Ключи ему! Связку хренов ему в жопу, а не ключи! – перешла на совсем уж непарламентские выражения старуха.

– Значит, открыли вы?

– А я уже говорила, – упрямо заявила старуха. – Милиционер и следователь меня уже спрашивали. А теперь вот вы, который раз. Одно и то же, одно и то же, а толку никакого.

– Однако…

– Да ладно уж, скажу. Я ему открывала. Я ему все высказала. Я ему сказала строго, по всей правде: «Околачиваешься тут! Наследство близкое ноздри свербит?»

– А Ельцов что?

– Да разве он мне ответит? (Я мысленно с ней согласилась: не ответит. Уж больно грозна старуха.) Припустился бегом к Татьяне наверх. Я его в тот день больше и не видела. Эта квартира – она ведь как аэродром. Можно целый день бродить, да так и не встретить никого ни разу.

Я согласно кивнула.

– Прекрасно. Если вы его в тот день больше не видели, то и не знаете, когда он уходил.

– А что мне его видеть? – Римма Маратовна осклабилась, показывая белоснежную вставную челюсть. – Что тут больно знать-то, милочка? Я и так все давно знаю. А что? Уходил, Татьяну Оттобальдовну пристрелил, да и умотал к своей этой… потаскухе.

«Решительно все не любят Ксению», – подумала я. Впрочем, надо уточнить.

– Но, быть может, помимо Алексея был еще кто-то? Время позднее, да мало ли что? У вас ведь проблемы со слухом, так что могли и не…

– Да, плохо слышу. И нечего в дверь названивать.

– Но каким образом тогда?..

– А вот сейчас покажу! – перебила меня Римма Маратовна. – Сейчас, сейчас. Бим! Биммм!

При этих басовых раскатах я было подумала, что домоправительница в силу почтенного возраста и перенесенного потрясения несколько повредилась в уме.

Но я ошибалась.

В гостиную вбежал жирный французский бульдог, перекатывающийся на кривых коротких лапах, и рыкнул, подбегая к Римме Маратовне. Я вообще не люблю собак, начиная с нашего пса Счастливчика, состоящего из одних кожных складок, зубищ и неуемного аппетита. Но на фоне появившейся скотины наш Счастливчик казался просто идеалом собаки – друга человека.

Тварь воткнулась носом в толстую ногу домоправительницы, фыркая и тяжело дыша. Такое впечатление, что псина пробежала несколько миль, а не преодолела несколько метров по роскошной квартире. При этом она порыкивала и шумно дышала. Впрочем, обитатели этой квартиры вообще издают крайне неприятные звуки.

– Вот, это Бим, – отрекомендовала бульдога домоправительница. – Наш пес, он охраняет дом на случай чего…

Бим свирепо посмотрел на меня и повалился на ковер. Мне немедленно захотелось покинуть эту квартиру.

Римма Маратовна проговорила:

– Он всегда лает, когда кто-то приходит или даже по телефону. Вообще не любит шума. («Только сам его производит», – подумала я.) Днем он спит, а ночью ходит по дому. Все подряд жрет, скотина. И ежели бы после ухода Ельцова пожаловал еще кто-то, тем более незнакомый, Бим поднял бы шум, а то и мог бы в ногу вцепиться гостю.

– Ну и что?

– А на Ельцова Бим не залаял бы. Вот так!

– Белый Бим Черное ухо, – мрачно сказала я.

– Што?

– Ничего, Римма Маратовна. Я просто спрашиваю, почему он не лает, по вашему утверждению, на Ельцова?

– Потому что знает его хорошо. Это ведь Ельцов подарил Бима Татьяне Оттобальдовне. Бим сначала жил у Ельцова, а потом только – у нас. Вот так. Я подозреваю, что наверняка с умыслом подарил. Какую-то выгоду от этого Бима ждал. А я Бима перевоспитала.

Договорив это, Римма Маратовна осуждающе уставилась на меня. В ее глазах ясно читалось: ну сколько можно донимать пожилую женщину всякими глупыми вопросами?

Откровенно говоря, я не знала, как вести беседу дальше. Инквизиторский вид Риммы Маратовны путал все мысли. Было сильное желание позвонить боссу и посоветоваться, но я не стала. Поэтому я спросила первое, что пришло в голову под этим все более давящим суровым взглядом почтенной домомучительницы:

– Скажите, Римма Маратовна, а вот фамилия Куценко вам незнакома?

– Это кто такой? Нет, не знаю.

Ее лицо искривилось. Я вздрогнула и подумала, что мне удалось определить главное: гражданка Ищеева говорит неправду. Говорит неправду совершенно определенно, как врал у себя в кабинете покойный Георгий Станиславыч, когда плел мне про Ельцова. «Не знаю такого», – сказала Ищеева. А я, между прочим, вовсе не упоминала, кто это Куценко – мужчина или женщина.

Тем более что мне уже известно о степени родства между этой суровой дамой и убитым несколько часов назад Куценко.

Почему она скрывает?

– Это директор женского помывочного комплекса номер тридцать, – быстро проговорила я, снова воздерживаясь от прямого указания на пол Куценко, зато голосом подчеркивая, что комплекс женский. – Римма Маратовна, там…

Я хотела сообщить о смерти Георгия Куценко и посмотреть, какое впечатление это произведет на старуху и не пробьет ли это брешь в ее железной обороне. Кроме того, я хотела упомянуть о поездке Татьяны Оттобальдовны Таннер на работу к Куценко. Начинания были похвальными, но я не успела развить свою мысль.

Римма Маратовна прянула на меня всем своим внушительным корпусом и проговорила:

– Я уже все сказала! Мне некогда, извольте уходить!

Я еще барахталась:

– Вы не знаете? А почему вы решили, что Куценко – он, а не она? Ведь эта фамилия не определяет пола.

– Что? Что вы такое несете, милочка? Сколько можно гнусить! И так всем честным людям ясно, что Татьяну Оттобальдовну убил Лешка Ельцов, и убил из-за денег, как последняя продажная тварь! Что вам еще от меня надо, а?

– Вы, между прочим, Римма Маратовна, прописаны в этой квартире, – еще пыталась защищаться я. А потом все-таки решила уколоть злобную домработницу через толстую кожу побольнее: – И, по всей видимости, квартира вам останется. Ее стоимость, спешу вам сообщить, около миллиона долларов. Представляете? Это составляет доход обычной российской пенсионерки за несколько веков. Так что формально вы тоже имеете приличный мотив…

Старуха взрезала воздух своим могучим телом.

– Во-о-он от-сю-да!!! – неистово заорала она, и моим первым побуждением было выхватить свою верную «беретту» и наставить на это «доброе» лицо. – Воннн, я сказала, жалкая ищейка… уродина! Вынюхиваешь? Выслеживаешь? Би-и-им, взять ее-о-о!! – взвизгнула она, и неописуемая гримаса ярости исказила сухие черты длинного лица состарившейся лошади-тяжеловоза. – Взять эту шалашовку, Би-и-и-иимм!

Бим буквально подлетел в воздух, подчиняясь приказу своей хозяйки, и припустил ко мне. Я успела откинуть его ногой, отчего собаку отбросило к стене, и тут же едва успела уклониться от брошенного в меня кувшина, запущенного уже Риммой Маратовной.

Ищеева, кажется, мгновенно и совершенно потеряла контроль над собой, ее трясло от ярости.

Увидев, что меня даже не зацепило, а собака воет у стены с переломанными ребрами, домоправительница заревела, как идущий на взлет авиалайнер «Ту-144», и я тут же слетела вниз по лестнице. Я вылетела в прихожую и рывком распахнула дверь. Мне повезло: я успела выскочить из квартиры раньше, чем меня настиг очередной метательный снаряд, на этот раз тяжеленный цветочный горшок с таким количеством земли, что ее хватило бы, чтобы похоронить меня прямо там, на лестничной клетке.

Но, слава богу, весь удар приняла на себя дверь, содрогнувшаяся под мощным таранным воздействием.

«Ненормальная! – лихорадочно промелькнуло в голове. – Опять мне попалась немного сдвинутая представительница старшего поколения. Конечно, проблема отцов и детей – дело важное, актуальное и болезненное, но зачем же горшками кидаться?»

Но ведь, в самом деле, не драться же с ней, не пускать в ход все свое умение!

Я вышла на лестничную клетку, тяжело оперлась на подоконник и, стараясь отдышаться, глянула в окно. Было очень душно. Московское лето давило не хуже взгляда Риммы Маратовны.

Надо позвонить Родиону.

Я расстегнула сумочку и потянула оттуда сотовый. При этом я опустила взгляд на подоконник и только тут увидела… окурок. Но это был не обычный окурок, не какой-нибудь там «Петр I» или «Честерфилд». Это был жадно «додерганный» почти до самого конца окурок «Житана». Культового парижского «Житана».

Я едва не выронила мобильник от внезапно накатившей мысли. Да! Это был совершенно такой же окурок, какой бросил в пепельницу Куценко. Сегодня, в своем кабинете! Точно так же жадно докуренный до самого «не могу». Окурок… сколько раз в моей практике окурки выступали в качестве важной улики, ценного указания на какое-либо обстоятельство!

Я выбежала из подъезда и укрылась от начавшегося дождя в салоне машины. Там было душно, солнце нагрело машину до чудовищного состояния, а еще на днях у меня полетел кондиционер, на починку которого упорно не выкраивалось времени. Голова кружилась от избытка впечатлений, и мне нужно было перевести дух.

* * *

Было о чем поразмыслить.

Некоторая вздорность обвинений против Алексея Ельцова казалась мне бесспорной с самого начала расследования. А в свете новых фактов, оглушающих своей очевидностью, вырисовывались куда более явные кандидатуры убийцы. К примеру, та же Римма Маратовна.

Никогда не забуду, с какими глазами она кинулась на меня. И вспышка эта произошла после того, как я начала спрашивать о Куценко, от знакомства, а уж тем более от родства с которым она упорно открещивалась. А финальный всплеск эмоций и вовсе имел место после моей, признаюсь, неосторожной и провокационной фразы в отношении наследования квартиры.

Миллион долларов в недвижимости, что еще нужно для мотива убийства, а?

Что ж, Римма Маратовна Ищеева, как человек вспыльчивый, мизантропичный и неуравновешенный, вполне могла оказаться убийцей Таннер. По крайней мере на эту роль подходит больше Леши Ельцова, оказавшегося козлом отпущения.

Да, быть может. Оформленная на наследование Ищеевой квартира, нервная болезнь, ненависть к Алексею Ельцову и болезненные подозрения в отношении Таннер, которая, по истовым уверениям домоправительницы, сожительствовала с Ельцовым, – все эти ниточки вполне могли завязаться в узел, затянувшийся на шее Татьяны Оттобальдовны.

А почему нет, простите? На юридическом языке это называется «убийство в состоянии аффекта». Ищеева вполне подходит под эту статью, по крайней мере гипотетически.

Правда, для убийства применено не вяжущееся с фигурой Ищеевой оружие – пистолет, – но ведь если бы Таннер умерла от отравления или, скажем, от удара бельемешалки, то первое подозрение пало бы именно на озлобленную и полуглухую старуху.

А так – она отделалась допросом и теперь спокойно сидит в громадной квартире, которая непонятно зачем переходит к ней, женщине преклонного возраста.

Я постучала пальцами по рулю. Ход расследования напоминал мне бестолковую погоню даже не за двумя, а за энным количеством зайцев, причем некоторые зайцы играли в красивую надменность и предпочитали не замечать погони, как Ксения Кристалинская, другие кидались на преследователя с кулаками и подручными средствами, как Ищеева, а еще одна разновидность зайцев так и вовсе помирала на бегу, и в самый неподходящий момент к тому же. Как Куценко, Георгий Станиславович, друг Ельцова.

Кстати, о Куценко. Вокруг него теперь было еще больше неясностей, чем в отношении его тетушки Риммы Маратовны. Куценко явно что-то знал об убийстве Таннер. Шальная версия зашевелилась в моей голове: а что, если Куценко был соучастником убийства, застрелил Таннер, а потом Римма Маратовна явилась в женскую баню и пристрелила племянника, проявив при этом великолепную беговую и стрелковую подготовку?

Я даже засмеялась, хотя смех гулко и болезненно отдался в голове. Нет, конечно, это ерунда. Но тем не менее и Ищеева, и особенно Куценко крепко завязаны в этом деле. Быть может, независимо друг от друга, но все же… Все же.

Во всяком случае, никто не станет идти на колоссальный риск, убивая человека среди бела дня, просто так, без веских на то причин. Не станет. Значит, причины есть, и мое дело – найти их.

Ну что ж, Ищеева Римма Маратовна… Учтем. Ничего, в скором времени я смогу подтвердить или опровергнуть свои подозрения, если злобную домохозяйку угораздит ляпнуть что-либо в пределах той гостиной, где убили Татьяну Оттобальдовну, или прихожей, через которую я бодро выскочила, ретируясь из злополучной квартиры. Потому как в данных местах я установила два «жучка». Так, на всякий случай. Теперь новая информация пойдет прямо на ноутбук Родиона Потаповича.

Итак. На сегодня с меня хватит. Пора бы немного привести себя в порядок, отлежаться, принять ванну, пустить в ход кремы и косметические маски. Нельзя же, в самом деле, молодой женщине ходить с лицом, размалеванным невзгодами во все цвета радуги.

Через полчаса я доехала до офиса. Босса не оказалось. Мобильный его лежал на столе; Шульгин всегда оставлял его дома, если не хотел, чтобы его беспокоили, – и соответственно давал понять это самым действенным методом. Валентина, покачивая на руках воющего Тапика, сказала, что Родион уехал около часа назад и скоро быть не обещал.

Ну и ладно. Я поднялась на второй этаж, в свою комнату и, наскоро перекусив и подмалевав боевые раны, рухнула спать без ванны. Обычно я ложусь часа в два ночи, а тут получилось около восьми вечера. Что ж, незабываемые впечатления иной раз тяжелее разгрузки мешков с мукой.

Несмотря на свинцовую усталость и тяжесть во всем теле, я долго не могла заснуть. Гулко стучала, пульсировала в висках боль. Я долго ворочалась, жара обволакивала тело, в ушах чудилось противное пищание комаров, хотя их отродясь не было в моей комнате.

Я сама не заметила, как заснула. Мне снились калейдоскопически сменяющие друг друга картинки, я задыхалась, я никак не могла разобраться в том, где я нахожусь, заснула ли я или этот кошмар снится наяву. Я будто бы открыла глаза и увидела, что в мои зрачки втыкается темный мрачный взгляд стоящего в углу человека. Изящные контуры фигуры ясно указывали на то, что это женщина. Она шагнула и словно вознеслась надо мной, мелькнули, разлетаясь, темные волосы и зажглись холодно и терпко глаза, бархатные глаза! Мне стало больно, я хотела отмахнуться, отвести от себя беду, я попыталась поднять руки, мокрые, с липнущей к ним тонкой простыней, но никак не могла!

Сон, ведь это только сон! Но женское лицо трогает презрительная гримаса, шевельнулись алые губы, и на том месте, где только что было бледное лицо, вздулся тугой язык пламени.

Меня затрясло, лицо женщины стремительно приблизилось и больно ударило меня лбом в переносицу.

Ксения Кристалинская? Здесь, в моей комнате? Но как же… про-кля-тая!..

…Я открыла глаза. Лоб мучительно ныл, в бедре тупо стучала боль. Я лежала на полу рядом со своей кроватью, с которой только что упала.

Я оделась и спустилась вниз, в кабинет босса. Он оказался там. Лицо Родиона было серым от усталости, но он чему-то растерянно улыбался. При моем появлении он кивнул на циферблат часов и сказал:

– Раненько ты сегодня. Половина пятого утра. Не спалось?

– Не спалось, – ответила я.

Глава 7

Я мрачно пересказала Родиону события вчерашнего дня из тех, о которых он даже не подозревал. Мою блестящую теорию о сговоре Риммы Маратовны и Куценко он выслушал со слабой улыбкой, а потом сказал:

– Вы знаете, моя милая Мария, вы всегда были человеком действия, но стоит вам начать конструировать теории, как вы тотчас же обретаете поистине женскую логику.

– Разве это так плохо?

– Нет, ничуть. Просто в моей практике был такой случай, когда я заподозрил в причастности к преступлению одну милую женщину только на том основании, что она упорно не желала, чтобы ее лицо освещалось светом лампы. Беседовали мы вечером и при одностороннем освещении. Когда же я спросил у нее, почему она не желает, чтобы я разглядел ее лицо, она устроила мне жуткий скандал. Я тоже подумал черт-те что. А позже оказалось, что она просто не успела наложить макияж и очень нервничала по этому поводу.

– Ну что ж, бывает, – сказала я.

– А что касается вашей версии насчет сообщничества домработницы Ищеевой и Куценко, то, уверяю вас, оно невозможно.

– Сейчас – конечно, раз Куценко убит.

– Да и раньше тоже. Ищеева считает его мерзавцем и паршивой овцой, так что ни за что не стала бы с ним связываться. Этот Куценко вообще был не из тех людей, кому следовало бы доверять. Так что тут копать не стоит.

Родион налил себе коньяка и выпил. Ранний час приема спиртного давал понять, что ему требуется успокоить нервы. Вероятно, он тоже пережил нервный стресс, хотя обычно на нем это отражалось в самой малой степени.

– Не желаешь? – спросил он.

– Чего?

– Коньячку.

– Нет. А как ваши дела, босс? Судя по всему, вы на что-то наткнулись?

– Да, кое-что имеется. Пока ты отрабатывала по Куценко и Ищеевой, я занялся Ксенией и ее бывшим муженьком Тумановым. Все-таки стоит отработать этот вектор расследования. По крайней мере пренебрегать им глупо. Я приставил слежку к Кристалинской. К Туманову я такого «хвоста», естественно, прицепить не мог, но, как оказалось, хватило отслеживания и одной Ксении.

Я вспомнила свой ночной кошмар. Все неясные предчувствия роем всколыхнулись в мозгу.

– И что?

– Вчера вечером Кристалинская направилась в один из филиалов «Бета-банка», расположенный неподалеку от станции метро «Фили», где пробыла около получаса. Внештатница, которая за ней наблюдала, клянется, что та получала деньги. Я решил проверить. У меня есть один канал, обладающий возможностями частичного финансового мониторинга. Проще говоря… гм…

– Проще говоря, нарушаете тайну банковских вкладов, – сказала я.

– Что-то наподобие того. Дело в том, что после прихода Путина к власти многие финансовые структуры стали более прозрачными для контроля. Капиталы в них крутились уже отмытые, так что темнить смысла не имело, себе дороже. Не буду раскрывать все детали, но мне удалось узнать, что со счета Ксении Кристалинской, открытого в «Бета-банке» в прошлом году, сняты деньги. Та же сумма переведена на ее счет не далее как вчера, и вчера же она была обналичена. Но это еще не самое интересное. Оно впереди. Дело в том, что деньги переведены со счета Владимира Туманова. Счет Туманова находится в том же банке.

– Ах ты! – выдавила я. – Добродетельная Ксения получает деньги от бывшего мужа. Ничего не скажешь!

– Ты даже не представляешь, каких трудов и какого везения стоило мне достать эту информацию, – сказал Родион. – Приехал только полчаса назад, ни секунды не вздремнул. Все документы, подтверждающие перевод, при мне. Но и это еще не все. Как ты думаешь, какую сумму перевел Туманов и соответственно сняла Кристалинская?

– Ну?

– Двадцать пять тысяч долларов.

– Четверть сотни? – присвистнула я. – Недурно. И очень смахивает на сумму, которую выплачивают киллеру за ценное убийство.

– Ты не торопись, – остановил меня Родион. – Сам по себе этот факт еще ничего не значит. Мало ли что!.. Перевод денег бесспорно может означать только одно: Туманов помогает Ксении материально. И все! Больше ничего. Конечно, все это не вяжется с идиллической картиной, по которой жениха вдруг арестовали за два дня до свадьбы, а опечаленная невеста полна решимости бороться за любимого. Хотя, с другой стороны, теоретически можно допустить, что деньги сняты Ксенией для подкупа суда.

Я скептически фыркнула. Родион покачал головой:

– Никакие версии нельзя отвергать. Что же касается твоей Ищеевой, то относительно нее также есть информация. Так вот, она больна маниакально-депрессивным психозом и в прошлом году избила в своем дворе какого-то старичка, который показался ей подозрительным. Вот такие веселые дела. Это я навел справки в одной из клиник. Тут тоже весело. Чуешь, Мария, в какое веселое расследование мы ввязались? Поэты в СИЗО, банщики в морге, старая циклофреничка да плюс еще гордая панянка на содержании у уголовника. А ведь еще есть Ельцов, которого я не сбрасываю со счетов, и его экспансивная матушка. Ну и, наконец, доблестный адвокат Самсонов, который, кажется, еще больше запутывает дело.

– Вы забыли о Миле Таннер, – напомнила я.

– Совершенно верно! Еще и Мила Таннер. Она тоже девушка с характером, достаточно вспомнить хотя бы ее выходку с Самсоновым. Так что…

– Так что работы выше крыши, – резюмировала я. – Мила Таннер, Туманов, Кристалинская. Убийца Татьяны Оттобальдовны, убийца Куценко. Который, не исключаю, ошивался в подъезде…

Я не договорила: зазвонил телефон. Родион Потапович снова глянул на часы. Было пять утра. Босс нахмурил брови и тихо произнес:

– Учти, это звонит тот, кто знает, что я сейчас не сплю и нахожусь в кабинете.

Я тут же вспомнила предостерегающие слова Ариадны Никифоровны, ушлой соседки-пенсионерки, выследившей какого-то подозрительного типа: «Да, Машенька… тут недавно под окнами один у вас ходил, даже на дерево пытался влезть, во второй этаж, где у вас этих… жалюзей нету. Прыщавый такой, бритый… на бульдога смахивает…»

– Ладно, – сказал босс, – послушаем.

И он включил на громкую связь, проговорив:

– Слушаю, Шульгин.

– Доброе утро, Родион Потапович, – произнес мелодичный мужской голос. – Рад, что вы сразу ответили.

– С кем имею честь?

– Да я не очень известный человек, моя фамилия вам ничего не скажет. Я человек маленький. А вот вы видный частный сыщик. Детектив высокого класса, так сказать. Поэтому неприятно будет такого хорошего и умного человека ставить на место. А ведь если вы, Родион Потапович, и ваша очаровательная помощница не перестанете рыться в этом скверном деле, то придется определить вам местечко, как это ни прискорбно, на кладбище.

Голос был приятный и очень вежливый, но медоточивые интонации в сочетании с наглой угрозой вызвали у меня внутри какую-то душную, ватную пустоту, начавшую оседать к ногам.

– Вы меня поняли?

– Одну минуту, – проговорил Родион, вдруг энергично показав мне на дверь и оживленно зажестикулировав. Я поняла, что он просит осмотреть пространство возле офиса. – Вы, собственно, от кого звоните, уважаемый?

– А это для вас, господин Шульгин, никакого значения иметь не должно. Так что мое дело предупредить, ваше дело – усвоить и принять решение.

– Понятно.

– Очень хорошо, что вы понятливы. На аванс вы уже наработали, так что денег Ельцовой возвращать не надо. Тем более что у нее их и так нормально.

По мере того как разматывался этот занимательный разговор, я выскользнула из кабинета и включила в приемной камеру внешнего обзора. Уже достаточно рассвело, чтобы подходы к нашему офису были в радиусе видимости. Ничего не углядев, я осторожно выглянула из-за двери. После того как я прошла несколько шагов от офиса, я увидела, как от меня быстрыми шагами удаляется человек. До него было метров пятьдесят.

Памятуя о вчерашней истории возле бани, я не стала преследовать его. Пуля в голову – вещь мало способствующая аппетиту за завтраком.

Я вернулась в кабинет босса.

Он был мрачен и снова вопросительно смотрел на коньяк.

– Неприятная вещь, Родион Потапович, – сказала я. – Что же будем делать? Продолжать расследование?

– А ты думаешь, Мария, будет лучше прогнуть коленки перед каким-то анонимным утренним негодяем? – сердито сказал он. – Конечно, будем продолжать. Тем более что есть подвижки.

– Что вы предполагаете делать сегодня? Наверно, стоит обратить более пристальное внимание на Кристалинскую?

– Да. Ты сегодня пойдешь к ней. Я дам тебе указания. Позже. Это будет проверка. Только ради бога, будь осторожна. Полагаю, звонили люди ее бывшего мужа Туманова-Грифа. Это вероятнее всего. Хотя могут быть и неизвестные фигуранты.

Он выглядел откровенно расстроенным.

– Будь осторожна, – повторил он.

И я невольно вздрогнула, когда перед глазами вдруг встало бледное лицо Ксении, оттененное темными волосами, – лицо, которое могло бы показаться наигранно киношным, с дешевым закосом под Лиз Тейлор в роли Клеопатры, если бы не неподвижные большие глаза и властный рот. Мой ночной кошмар. Да… этому Алексею Ельцову, виновен он или нет, страшно повезло с этой женщиной и одновременно страшно не повезло. Лично мне, при всех его талантах, Алексей показался каким-то незначительным и… микроскопическим, что ли, на фоне этой женщины – Ксении. Ксении, у которой определенно опасные дела с ее первым мужем. Властная и решительная, она легко может использовать Алексея в качестве разменной монеты в достижении каких-то своих целей. А он как раз подходит на роль пешки в пока что не совсем понятной мне игре…

Ведь именно ей звонил Куценко со своего мобильного целых пять раз, и именно ее, Ксении, номер стал последним, который он набрал в своей жизни.

* * *

Ксения открыла мне с таким безразличным лицом, будто я привычно зашла к ней по-соседски, скажем, попросить подсолнечное масло или спички.

– А, Мария, – произнесла она, чуть растягивая слова, – вы ко мне?

– Разве, кроме вас, есть еще кто-то?

– Не будем. Заходите, прошу.

– Я вас надолго не побеспокою. Просто я хотела задать вам несколько вопросов, опять же по делу вашего мужа. Это недолго. Простите, что не позвонила предварительно. Вы не против, что я вас отвлеку от ваших дел?

Она пожала плечами:

– Да, пожалуйста. Только, знаете ли, у меня мало времени. Через двадцать минут я должна уходить.

– Да я больше и не отниму.

Ксения прикуривала от стоящей на журнальном столике изысканной зажигалки в виде сфинкса, я украдкой взглянула на нее, вспомнила, каким демоническим существом предстала она в моем сне, и подумала, что Самсонов был прав, когда говорил, что из таких женщин выходят незаурядные личности. Даже если она виновна, даже если Ельцов ее покрывает… нет, он никогда не скажет ни слова против нее, этот мужчина-мальчик. Таких женщин, как Ксения, не выдают, ради них идут на плаху.

Я спросила, чувствуя на себе ее отсутствующий взгляд:

– Ксения, скажите, пожалуйста, о чем вы говорили с Георгием Куценко по телефону вчера? Приблизительно часов в одиннадцать или около того.

Ксения помолчала, видимо, припоминая, и наконец медленно заговорила:

– Вы что, поставили мой номер на прослушку?

– Ну что вы, я же не из ФСБ.

– Так откуда вам это известно?

– Все очень просто. Он сам мне сказал, – быстро ответила я и отвернулась. Лицо и глаза Ксении упорно навевали мне ассоциации с сегодняшним ночным кошмаром, хотя сегодня она была красива, как никогда.

Я услышала ее недоуменный голос:

– А вы не ошиблись?

– А почему я должна ошибиться?

– Куценко никогда не говорит с посторонними о своих личных делах. Тем более женщинам. Вы, Мария, все-таки должны быть откровенны. Мы ведь, кажется, преследуем одну и ту же цель, не так ли?

Я огладила кончиками пальцев свой подбородок и медленно выговорила:

– Да, конечно, вы правы. У нас одна и та же цель. Что касается Куценко, то и тут вы правы. Ничего он мне не говорил, а только темнил, сколько хватало сил и актерских данных. С последними у него туго. Но мы отвлеклись. Ведь вы не будете отрицать, что такой разговор был?

Ксения вяло повела плечами и ответила:

– Допустим. Но что с того?

– О чем был разговор? Ксения, от вашего ответа может зависеть свобода и даже жизнь Алексея. Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю.

Кристалинская затушила сигарету и ответила:

– Мы договорились увидеться. В смысле – встретиться. Хотя чем меньше я его вижу, тем лучше. Мы встретились с ним через двадцать минут после его звонка и говорили об Алексее. Еще вопросы?

– Когда это произошло? Я имею в виду – когда произошла ваша встреча с Куценко?

– Вы же сами говорили, Мария.

– Так, значит, в самом деле в одиннадцать, в начале двенадцатого?

– Где-то так.

Куценко приехал в свою гребаную баню номер тридцать примерно в одиннадцать двадцать пять, припомнила я.

– Значит, в основном речь шла об Алексее? Значит, этому Куценко есть что сказать? Я к тому, что Георгий Станиславович упорно твердил мне, что в делах Алексея Ельцова он, как говорится, мало понимает и вообще помнит его только в детстве, а с тех пор много времени прошло. Это правда?

– Я, кажется, упоминала, что Куценко человек очень недоверчивый, – холодно заметила Ксения.

– Да, он вообще забавный, – проговорила я, – наверное, специфика работы в бане наложила на него свой неизгладимый отпечаток. Я еле избавилась от его ухаживаний, мягко говоря, очень своеобразных. Да, весьма непредсказуемый тип. Особенно если учесть два момента, которые могут объяснить ситуацию, в которую попал Алексей.

– Какие же это два момента? Перечислите, если не затруднит, – снова посмотрела на меня Ксения глазами ожившего сфинкса.

– Да запросто. Момент первый, небесспорный: Куценко был в подъезде Татьяны Оттобальдовны Таннер, стоял у окна и курил «Житан». Этими сигаретами он, кстати, усиленно угощал и меня. Насколько я могу судить, найденному в подъезде окурку от силы три дня, но не менее суток. Если брать среднее арифметическое, то примерно дня два назад Куценко стоял в подъезде Таннер и курил, хотя такой шикарный подъезд с такими подоконниками для курения явно не предназначен. Два дня назад, понимаете? Совпадает, вот так. Конечно, все это голая теория, но и сквозь асфальт прорастает трава.

Ксения пожала плечами. Мои слова либо совершенно ее не тронули, либо она мастерски владела собой.

– А второй? – спросила она.

– Что?

– Вы говорили о двух моментах. Второй?

– Ах, да! Момент номер два, очевидный и невероятный. Беспощадный, я бы даже сказала, – продолжала я. – Так вот, вчера приблизительно в двенадцать часов дня Куценко был убит. На работе.

– Простите, как?! Что вы… говорите?

Ксения даже привстала. В ее глазах вспыхнуло что-то смутно похожее на смятение, но она быстро и решительно справилась с собой.

– Что вы такое говорите, Мария? – медленно повторила она. – Как это убит?

– Как убит? Обыкновенно – наповал. Мозги, извиняюсь за подробность, разлетелись в радиусе двух метров. Я сама была при этом, попыталась нагнать убийцу, но чуть не последовала за Куценко. Слишком прыткий оказался этот киллер.

Ксения села обратно в кресло и провела кончиками пальцев по гладкому лбу:

– Господи, убит Георгий. Сразу же после того, как я говорила с ним. И вы утверждаете, будто сами видели, как его застрелили. Кто же это был? Вы успели заметить лицо? Вы видели?

– Да, видела, но не лицо, да и не сам процесс, – сухо выговорила я. – Но это не суть важно. Видите ли, меня почему-то не оставляет убеждение, пока что не полностью аргументированное, но вполне вероятное, что Куценко был убит тем же – или теми же, – кто убил финансистку Таннер. Это означает, что Алексей Ельцов, ваш без двух дней муж, на мой взгляд, в самом деле не виноват. Это с большой долей допущения. Так я думаю. К сожалению, все вышесказанное нельзя предъявить в качестве доказательства или даже аргумента на суде.

Ксения откинулась на спинку кресла и замолчала. Ее губы чуть шевелились. Наконец она произнесла:

– Я так полагаю, что вы уже определили для себя имя истинного убийцы. По крайней мере – для себя. Я права, Мария?

Открыть всю подноготную человеку, который тайно получает от бандита Туманова двадцать пять тысяч долларов непонятно на что, было бы по меньшей мере глупостью. Кристалинская пристально смотрела на меня, и нельзя было различить, чего же в ее взгляде было больше: тревоги или просто любопытства?.. Волнуется ли она за Алексея в самом деле или просто искусно владеет мимикой?

Я решила проверить ее.

– Кое-что имеется, – проговорила я. – У меня есть немало данных для того, чтобы определить причину смерти Куценко. Так вот, его ликвидировали как свидетеля, могущего о чем-то – или о ком-то! – проболтаться.

Вот тут Ксения шевельнулась и побледнела. Я же спокойно продолжала:

– Полагаю, что Куценко мог знать имя настоящего убийцы. Не исключено, что он даже сам состоял с ним, или с ними, в сделке и прикрывал их, стоя на лестничной клетке, в то время как убийца делал свое дело в квартире Таннер. В это время Алексей Ельцов давно уже был дома, и Куценко мог знать и об этом, не так ли? Далее. Я полагаю, что убийца не мог сам войти в квартиру. Он или хорошо знаком с Таннер, что я вполне допускаю, или был впущен в квартиру еще одним лицом, которое вполне заинтересовано в смерти Татьяны Оттобальдовны.

Я сделала длительную паузу и наконец эффектно произнесла имя пособника убийцы:

– И я считаю, что эта наводчица – не кто иная, как домоправительница Таннер. Ищеева, Римма Маратовна, кстати, близкая подруга покойной. И, кстати же, тетушка Куценко, хотя она всегда открещивалась от этого родства.

На этот раз я наблюдала за своей собеседницей более чем внимательно.

…Кристалинская затушила сигарету и долго смотрела в стену. Ее глаза были широко раскрыты. Я подумала, что еще не довела ее до кондиции и всегда есть возможность продолжить. Ну что ж… продолжим. Всегда есть возможность не останавливаться на достигнутом.

– Я была у нее недавно и едва унесла ноги. А могла бы и вперед ногами. Она умеет метать предметы, как древнегреческий дискобол, и травит собаками, как патриции рабов. Чудесная такая собака по кличке Бим, кажется, вы с Алексеем ей эту собаку и подарили. Разумеется, Ищеева не собственноручно убрала Таннер. Скорее всего она просто впустила убийцу в квартиру. Тот сделал свое дело и ушел.

– Вы думаете, исполнителем мог быть Георгий? Я имею в виду Куценко, – произнесла Ксения. – А эта Ищеева – заказчиком? Не смешите меня, Мария. Это несерьезно. Откуда у них оружие, откуда у них такая дерзость? Да никогда. Нет, нет, – она покачала головой, – я этому не верю. Нет. Это решительно невозможно. К тому же… если бы Куценко убил Таннер, он бы выдал себя при разговоре со мной. Я таких, как он, вижу насквозь.

– Вы – экстрасенс? – с чуть прорвавшейся в голосе насмешкой выговорила я.

– Почти.

– Ну да. Вы вольны мне не верить, конечно. Особенно не верить тому, что я скажу далее. Есть версия, что к убийству Таннер и к убийству Куценко причастен некто Туманов Владимир Сергеевич, ваш старый знакомый, Ксения. Кстати, вы его упоминали в нашу первую встречу. Я говорю о вашем первом муже.

Голос Ксении не дрогнул:

– Вы полагаете, что можете заявлять такое бездоказательно, не так ли, Мария?

– Нет, доказательная база есть, но не в таком виде, чтобы я сейчас вам излагала подробности, – ответила я. – Просто я хочу доказать, что Ельцов непричастен к смерти Таннер. И вы смогли бы мне помочь. У меня к вам просьба.

– Я слушаю, – спокойно проговорила Ксения.

– Вы хорошо знакомы с Тумановым, – произнесла я. – Речь пойдет о нем. Вы могли бы свести нас для короткого разговора? Но, если вы почему-либо не можете…

Она на несколько секунд задумалась. Когда же заговорила, голос звучал чуть надтреснуто:

– Вы точно уверены, Мария, что хотите этого? Но, если это так, я могу устроить встречу. Наверно… Но хотите мое личное мнение? Или вы мне не доверяете?

Как она тонко почувствовала мое недоверие. А ведь я так старалась его не выказывать.

– Почему же не доверяю? Говорите.

– Зря вы его подозреваете, Туманова. Я не думаю, что Владимир ввязался бы в такое грязное дело. Тем более в дело, касающееся меня. Более того, скажу начистоту: время беспредела прошло, так что вряд ли он станет связываться с мокрухой. Нет… вряд ли. Но если у вас есть гипотеза, которая может помочь Алексею, то… конечно, я готова.

Она играла великолепно. Если только играла, а не говорила искренне. Если откровенно, я не знала, о чем еще спросить ее. Я даже было решилась на отчаянный шаг – заявить, что подозреваю и ее, Кристалинскую, хотела выложить сведения, полученные через пресловутый Родионовский мониторинг, о двадцати пяти тысячах долларов, но в последний момент одумалась.

Нет. Еще не пришла пора выкладывать все карты. Еще есть время, как говорил Билли Бонс за секунду до того, как умереть от злоупотребления ромом.

Я отвернулась от Кристалинской и сделала вид, что должна поправить макияж.

– Насчет Владимира договорились, – сказала Ксения, – устрою вам встречу. Правда, я не распоряжаюсь его личным графиком, как вы сами понимаете, но все-таки мы с ним, так сказать, не чужие… так что, быть может, он выкроит для вас полчаса в самое ближайшее время.

– Благодарю. Ну что же, мне пора. А вот вы, верно, уже никуда не спешите? Встреча была назначена с Куценко?

Ксения не ответила. А когда заговорила, то ее слова прозвучали совершенно неожиданно:

– Да, кстати. Мария, хотите совет?

– Я слушаю.

– Вам опасно встречаться с Тумановым. Если уж так надо, то пусть с ним встретится Родион Потапович.

– А почему не я?

– Туманов опасен для таких, как вы. Извините, если обидела. Это мое мнение, его не обязательно учитывать.

Я обернулась и посмотрела на нее. Мне показалось, что в ее холодных глазах промелькнул какой-то теплый лучик. «Да, наверное, показалось», – решила я. Ведь и имя ее в переводе с древнегреческого – чужая. Чужая душа – потемки. Какой уж там лучик…

Глава 8

– Да, если дело и дальше так пойдет, то никому мало не покажется… – пробормотала я.

Я медленно спускалась по ступенькам. Лифтом я пользоваться не стала, мало ли что… Я чувствовала себя как раненая пантера, чующая кровь. Неясные подозрения и проросшая тревога – все это не давало мне ни на секунду расслабиться, успокоиться, разжать сведенные судорогой челюсти.

Я предчувствовала недоброе.

Я остановилась и, вынув верную свою «беретту», сняла ее с предохранителя. Казалось, что я попала внутрь огромного каменного сердца какого-то мифического великана, и ободранные стенки этого сердца подергивались, то с силой вжимались внутрь, то распирались, отдаляясь от меня своими трещинками, лоскутами отстающей краски, то приближались дурацкими надписями «Света – звезда минета» или какой-то «Суворик – лох»… Подъезд как подъезд.

Что ты разнервничалась, Пантера? В чем дело? Спасовала перед этой холодной ведьмой с дьявольскими бархатными глазами? Или как? Неужели отсутствие опасности в сочетании с ее предчувствием рождает такую жуткую, такую обжигающую тревогу? Вот, наверно, так же чувствовал себя Алексей Ельцов, если у него тонкая интуиция и он почувствовал, что ждет его за два дня до собственной свадьбы…

Да! Я не могу ошибиться, я никогда не ошибаюсь на уровне подсознания, и если разум, мое логическое мышление, и дает сбои, то моя интуиция, несравненно более тонкая, чем любые логические силлогизмы, тезы и антитезы, никогда не подводила.

Дело в ней. В Ксении. Она – ключ ко всему. Не знаю отчего, но я вдруг почувствовала себя едва ли не жалкой. Я всегда замечала в себе склонность к самоедству, а эта Ксения, эта «чужая», кажется, каким-то непостижимым образом сумела затронуть во мне самые болезненные струны.

Но хватит причитать!

Я сбежала вниз по ступенькам, и не успели звуки моих шагов скатиться до дна лестничного пролета, как тут же лицом к лицу я столкнулась с плотным парнем в легком сером пиджаке. Он тупо посмотрел на меня, а потом по его лицу промелькнула короткая гримаса, он распахнул пиджак и запустил пальцы под ремень, куда был вставлен пистолет…

Но он ему не пригодился.

Я вскинула «беретту», но не надавила на курок, иначе выстрел раскатился бы на весь подъезд, а гибко извернулась и так ударила бандита по голове, что тот с ходу осел на бетон.

Не убирая пистолета, я бросилась вниз по лестнице, полагая, что давно уже моя интуиция не работала так безотказно.

Но все самое интересное было еще впереди.

Выскочив из подъезда, я тут же была вынуждена нырнуть обратно, потому что сухо прострекотала автоматная очередь и утлая деревянная дверь разлетелась вдребезги.

Со двора кто-то утробно взвыл от ужаса. Такое впечатление, что на несколько минут вернулись времена кровавого беспредела на московских улицах среди бела дня.

…О господи! Какое счастье, что я не надела туфель на высоком каблуке! Бегать на шпильках – это все равно что плыть с пудовой гирей на шее.

Возле подъезда стоял зеленый джип, захлопали дверцы, и я увидела, как оттуда выскакивают двое. Видимо, там, наверху, меня ждал их подельник.

Вот сволочи! Меня сдали со всеми потрохами, и если сейчас мне удастся спастись, это будет поистине чудо. Я припала на одно колено, нещадно пачкая свои новые джинсы в серой подъездной пыли, и выстрелила по колесу джипа, а потом два раза в его владельцев. Один рыкнул и схватился за плечо.

Зацепила!

В этот момент по двору ехал грязный «КамАЗ». При первых же звуках выстрелов шофер – я видела это! – оторвал руки от руля и, с трудом удержавшись от того, чтобы не врезаться в джип, въехал в металлический гараж.

Биммм! Как говорила Римма Маратовна Ищеева, подзывая своего пса…

Металлический скрежет смял, казалось, все притихшее пространство двора. Парни вздрогнули, шум на секунду отвлек их от моей персоны. Правда, они быстро опомнились, но мне и секундной передышки хватило, чтобы отпрыгнуть от рокового входа в подъезд и спрятаться за скамейкой, на которой традиционно кукуют дворовые старушки.

У скамьи была высокая и массивная спинка, которая могла послужить неплохим укрытием от пуль. В глаза мне безжалостно влезла выцарапанная гвоздем на обратной стороне спинки и крайне своевременная надпись «Маха, швабра, тебе кранты!» – снова дворовый фольклор, – и я вскинула руку поверх лавки и несколько раз выстрелила почти вслепую, подглядывая только в узкую щель между досками.

Кажется, снова попала, но по касательной, потому что снова раздалась злобная нечленораздельная ругань в мой адрес, из которой можно было разобрать только: «Женек, эта сука мне предплечье цепанула!..» – «Да че предплечье, бля, она мне чуть в лобешник не зарядила, тварь!»

Я быстро скользнула из-за скамейки, пригибаясь к самой земле, и достигла своей машины, которая была припаркована в пятнадцати-двадцати метрах от скамьи.

Хрипло прозвучала очередь, очередные любезности в мой адрес, из окна первого этажа выметнулся придушенный вопль: «Ленка, корррова, че уставилась… зва-ани в ми-ли-цию!!» А я уже открыла дверцу и скользнула внутрь салона. Не теряться, не теряться!!

Я бросила взгляд на бандитов, которые устроили тарарам на весь район и тем не менее никак не могли достать хотя бы одной пулей единственную женщину, – и, почти не целясь, выстрелила наугад.

Фигура провалилась, как актер из массовки, под сцену. Впрочем, как показало дальнейшее, я его не убила. Их было всего двое, не считая того, валявшегося в подъезде, и в погоне за мной принимали участие тоже два типа.

Я сорвала машину с места так, что плотная туча сухой серой пыли скрыла мою машину от глаз преследователей.

– Что, взяли, сволочи! – торжествующе завопила я, сворачивая за угол и вылетая из двора, едва не ставшего для меня последним, что я видела в жизни. – Что… взяли, дегенераты!

Я уже не могла видеть, как двое парней из джипа, выкинув шофера из «КамАЗа», ведь у джипа было продырявлено колесо и заклинило дверцу, залезли в кабину грузовика. Со скрежетом оторвав грузовик от покореженного гаража, они сели мне «на хвост», как пишут в боевиках.

Впрочем, я могла только предположить это, выцедив характерный шум из какофонии звуков за моей спиной.

Все остальное удалось разглядеть. Грузовик вывернул из-за угла на приличной скорости и, подергиваясь и поднимая вокруг себя клубы пыли, снес по пути маленькое деревце и устремился вслед за мной.

– А, поиграем в «Формулу-1»? – пробормотала я, припоминая телеувлечения Родиона Потаповича. – Ну ладно! Чур я… тот, которого недавно на миллион оштрафовали, – Михаэль Шумахер! Вот кто я!

Конечно, на прямой у бандитов не осталось бы ни малейших шансов на то, чтобы не просто догнать меня, но даже сохранить расстояние между их ловко экспроприированным грузовиком и моей иномаркой, но ехать по прямой тут было невозможно: район, где располагался дом Ксении Кристалинской, изобиловал коротенькими кривыми улочками и целым лабиринтом подворотен, поворотов и перекрестков, каких-то мусорных контейнеров, кривых детских грибков и прочей дребедени. А еще россыпи железных гаражей, один из которых, облупленный гаражик-«ракушка» окончил печально свои дни, смятый бампером «КамАЗа».

Первые пятнадцать минут я рулила именно по таким лабиринтам, пока наконец не выехала на трассу.

Я вылетела на встречную полосу и едва не нарвалась на лобовое столкновение с иномаркой. Вырулила чудом и даже успела глянуть в заднее стекло. Преследующего меня «КамАЗа» не было. Но вслед мне посыпался грохот аварии. Меня тряхануло – от макушки до пят, но машина не пострадала. Потому что не я попала в в аварию. Это встречная иномарка, из которой за несколько секунд до того меня обругали овцой, въехала в разрисованный рекламой бок троллейбуса и вмяла свой капот, как говорится, «по уши» – по самое лобовое стекло.

Броуновская круговерть догадок сбивала мысли, давила на виски. «Что? Откуда? Почему так быстро сбылись худшие предположения? Как же?.. Или – Ксения? Да… она. Больше некому… Перезвонить боссу… сказать, что я…»

Но перезвонить не было ни времени, ни физической возможности. Я угодила в обычную московскую пробку, если она меня проглотит, бандиты смогли бы достать меня и на своих двоих. Так что выбора не было – я выскочила на пешеходную полосу и, лавируя между шарахающимися от меня людьми, неслась вперед, своротив лоток с мороженым и повалив претенциозную деревянную ограду летнего кафе.

Однако все это оказалось детской игрой по сравнению с тем кошмаром, который воцарился на пешеходной полосе, когда на нее выскочил покореженный «КамАЗ» с пробитым лобовым стеклом и двумя искаженными злобой окровавленными харями на месте водителя.

Я едва успела свернуть, чтобы не врезаться в машину ДПС, возле которой стояли два мента и проверяли документы у какого-то пухлого, обиженного вида гражданина. Впрочем, один из них едва не выронил документы, когда его слух наконец-то отверзся для звуков переполоха, учиненного мною и моими преследователями. Я затормозила, машину развернуло, я боролась небезуспешно – не сбила ни одного пешехода. Попыталась еще затормозить и дать задний ход… Но этого мне уже сделать не удалось.

Машина вписалась в фигурный фонарный столб, и я даже выставила вперед правую руку, чтобы она приняла на себя основной удар. Иначе бы мне просто вмяло нос и изуродовало лицо до полной неузнаваемости.

Впрочем, мне и без того стало дурно.

Дэпээсник подскочил к машине и, рванув дверь на себя, грубо схватил меня за руку. Едва не сломав мне пальцы, он выволакивал меня из салона, злобно ругаясь. При этом он костерил меня «пьяной жабой» и грозил «пожизненным расстрелом». Оглушенная, в крови и в полуобморочном состянии, я мало понимала, что со мной происходит и куда меня тащат. Голова вяло болталась, как набитая опилками башка куклы, то валясь подбородком на грудь, то стукаясь затылком и висками практически обо все подряд.

– Ах ты, сука! – приговаривал мент. – Олег, ты глянь на эту проститутку! Вот жаба! Жаба! Ну ничего, ты у меня легко не отделаешься, коррова!

– Да че там, каэшна-а, базарить? – встрял второй. – Недаром говорится в поговорке, каэ-эшна-а: за рулем… – это не езда. Каэ-э-эшна!

В тот момент я, понятно, была не способна оценить этот замечательный образец ментовского юмора. Но зато я услышала вопль мента, который держал меня:

– Слышь, вот это наглухо!.. Да ты глянь, грузовик… а-а-а, черрт!!

Омерзительный звук пронзил воздух. Пронзительный вой тормозов мог бы поднять на дыбы целый табун бешеных лошадей. С треском рухнул сломавшийся пополам молодой тополь. Его раскидистая зеленая крона прошелестела в воздухе и рухнула прямо на крышу моей машины.

Листья и ветви больно хлестнули меня по лицу. Я взмахнула руками, отстраняясь от мента, и угодила костяшками пальцев во что-то теплое и влажное. Потный лоб дэпээсника, с отвращением поняла я.

– Да она, жаба, еще и по харе меня хлестнула!..

Тупая боль пронизала мое тело, но я не упала, напротив – я выпрямилась, мною уже овладела всепожирающая, почти животная злоба. Да что же это – я сумела оторваться от преследователей, я почти обезопасила себя, а тут меня хватают, как последнюю преступницу, только за то, что я спасала свою жизнь?!

– Вы что оборзели?! Не за ту меня… при-ня-ли… – взвизгнула я, но тут же мой затравленный взгляд засек в нескольких метрах серый корпус грузовика, врезавшегося в рухнувший ствол тополя. Грузовик был почти полностью скрыт кроной дерева. Кто-то натужно орал: «Опять ларе-ок свистнули!»

Листья тополя зашевелились, ветвь обхватила дрожащая рука, затем из кабины разбитого грузовика выпал человек с окровавленным лицом. Он попытался ползти, но тут же получил удар по ребрам от мента и застыл на земле неподвижной изогнутой горкой.

…Я еще успела заметить, что второй дэпээсник, выволокший меня из салона, поднял руку, в которой я увидела табельное оружие. Он целился в меня.

А в моей руке все еще оставалась «беретта», из которой я отстреливалась там, во дворе Ксении.

Господи, она, «беретта», была там же…

Я хотела выронить пистолет и сказать, что произошла ошибка, что меня хотели убить и я нарушила все мыслимые правила вождения только из желания спасти свою жизнь, – но вместо этого кто-то каркнул чужим голосом, мелькнули чьи-то серые, как мостовая, лица, наверное – случайных прохожих… а потом стремительно приблизились плиты мостовой. Во лбу, в переносице, в надбровных дугах закипела ослепительная боль…

За что? Сколько же можно этих приключений с нелепыми комиксными трюками? Зачем на меня кидаются эти люди с нашивкой ДПС на рукаве?

Как оказалось, со стороны все выглядело иначе. Рассказали – позже – свидетели. Они видели, как высокая стройная девушка в обтягивающих серых джинсах и тонком белом свитере, с испачканным кровью лицом, к которому липли растрепавшиеся волосы, стояла, придерживаясь за свою машину, вдруг прохрипела что-то невразумительное… и неожиданно вскинула на милиционера пистолет. Зачем, зачем она сделала это?

А из-за спины этой коварной девушки, как черт из табакерки, вынырнул второй милиционер и одним четким ударом тяжелой резиновой дубинки саданул по изящной головке – по ветру взметнулись каштановые волосы…

* * *

Все сбилось в один слипшийся ком.

Мне снились одни и те же сны, посещали одни и те же видения, словно кто-то назойливо раз за разом демонстрировал мне одну и ту же запись. В снах из серой глины пучились чьи-то глаза, падали деревья и горели искореженные груды железа. Бетонные коробки подъездов – большое треснувшее сердце полумертвого титана пульсировало и сжималось, не умирая, кто-то бешено визжал, дыбился надо мной, а над всем этим висело белое лицо, знакомое и страшное, с залегшими в углах глаз багровыми тенями.

Кто-то приходил и уходил, мелькали тени; вспомнился, привиделся вдруг отец и учитель Акира – как карты из огромной колоды, выпадали те или иные моменты моей жизни.

Я попыталась открыть глаза. Я еще не могла понять, проснулась ли, очнулась ли я или вновь накатил прихотливый заворот нового бредового видения, которое сложно отличить от действительности.

Кто-то сидел рядом, слов я не могла разобрать, но то, что мне что-то говорили, не вызывало сомнений. Голос был далеким, но вдруг он приблизился до устрашающей, непривычной отчетливости.

– Что?.. Что… я?

Сверху протекло:

– Вы в палате. В больнице, Мария. Вы уже вторую неделю в больнице. Вы не помните?

– Н-нет, а… я…

– Вы попали в серьезную аварию. Автокатастрофа, ДТП. Вас отвезли в больницу. Боролись за вашу жизнь.

– И… как?

– Вы живы.

– Это я поняла. Что гово… рят?

– Доктор сказал, что он не видел такого живучего организма, как у вас. Он сказал, что после такой тяжелой травмы, какая была у вас, многие восстанавливаются месяцами или вообще остаются калеками на всю жизнь. А вы восстанавливаетесь потрясающе.

Во рту тяжело повернулся язык.

– Вы кто? Сестра?

Мне ответили вопросом:

– Значит, Мария, вы меня не узнаете?

– Гм… а должна? Должна… узнать?

– Да вроде бы должны. Я ведь последний человек, с кем вы говорили перед случившимся с вами несчастьем. Я ждала, пока вы придете в себя. У меня есть к вам разговор.

– А-а…

Сознание осыпалось на меня, как тяжелый белый бархан в пустыне на одинокого путника. Кажется, только сейчас я по-настоящему приоткрыла глаза и влилась в реальность.

И мне удалось узнать человека, сидевшего у моей постели.

Это была Ксения Кристалинская.

– Я рада, – сказала она. – Вы наконец-то пришли в себя, Мария. Все получилось так… так глупо, так нелепо. Мне жаль, мне искренне жаль. Вы понимаете меня, Мария? Слышите меня?

– Слышу, – ответила я. – Слышу, Ксения. Вы что тут?.. Вы?..

Ксения ответила:

– Решила вас навестить. Вы, наверное, подумали… впрочем, верно, не время вам что-либо объяснять. Вы еще слабы. Я принесла вам апельсинов. И еще гранат. Там, в тумбочке, потом посмотрите. Только опять их, наверное, врачи возьмут, как в прошлые мои посещения. Им же надо чем-то спирт закусывать, правда?

Я попыталась улыбнуться. В скуле возникла тупая боль, как будто туда уперли что-то тяжелое, теплое, как отогретую в руке свинчатку.

– А вы много раз уже были? – пробормотала я. Лицо Ксении снова начало расплываться у меня перед глазами, как отражение в воде, куда бросили камень.

– Да. К вам еще заходил какой-то мужчина, очень лохматый, и с женщиной, такой бледной, словно она никогда не видела солнца.

– А, это, верно, мой босс и его жена Валентина, – уголком губ улыбнулась я, помня, что это причиняет мне боль. И вспомнила о той боли, во сне, когда мне казалось, будто бархатные глаза Ксении давят на мои глазницы.

– А как там Алексей? – выговорила я.

Ксения повернулась ко мне вполоборота.

– Алексей? – неожиданно резко проговорила она. – Да что с ним может случиться? Тут к вам, Мария, приходила мамаша Алексея и разговаривала с вами, будто вы могли ее слышать. Была в своем репертуаре, сетовала, что неудачно вложила в вас деньги. Мол, ваша контора плохо работает.

– Пло… хо?

– Вот именно. Что же касается Алексея, то у него через полторы недели суд.

– Через полторы недели? Так скоро?

– А что вы хотели? Суду, кажется, хорошо заплачено, чтобы… чтобы все произошло скоро. Суд скорый и неправый. Все та же комедия со взятками и подкупом. Только платят, кажется, не те, кто играет в пользу Алексея. Вот такие дела, Мария. Так что ничего радостного, понимаете?

Я тут же вспомнила о сумме в двадцать пять тысяч долларов, полученных Ксенией от Туманова, и во мне проснулось, заворошилось нехорошее воспоминание о том жутком дне. Накаленный асфальт, крона рухнувшего дерева, матерные вопли ментов и – мысль о том, что это она, Ксения. Что это она уничтожила, заказала меня. Что это все из-за нее…

Зачем же она теперь явилась? Виновная вряд ли бы пришла, да… Странная женщина. Странная и – опасная. Очень опасная, я это чувствую спинным мозгом и – тем не менее – мирюсь с ее присутствием в палате.

– Ксения, я чувствую себя прилично, – сказала я, бессовестно попирая истину, – и хотела бы спросить у вас кое-что. Ксения, я буду говорить прямо… ведь это вы навели на меня тех убийц? Которые стреляли в меня, гнались на машине… Ведь это вы сделали, не так ли?

Какое-то время она сидела молча, стараясь не глядеть на меня, потом заговорила:

– Я так и думала, что вы это скажете. Больше того – что я причастна к убийству Таннер и обвинению Алексея. Но вы этого не сказали. Пока не сказали. Ведь вы именно так и думаете, иначе не стали бы просить о встрече с Тумановым. Ведь вы считаете его моим подельником, не так ли?

– Быть может, – честно призналась я.

– Ну вот видите, – тихо произнесла она. – Вот что, Мария. Так вот, знайте – я тут ни при чем. Воля ваша, вы можете считать, что я вру, но это уже ваше дело. Моя совесть чиста.

Я долго лежала, не шевелясь. Она ждала, что я отвечу.

– Честно говоря, Ксения, мне хотелось бы верить вам, – наконец сказала я, – но не знаю… честно говоря, я сейчас мало что понимаю. Башка трещит. Верю – не верю… это как гадать на ромашке, а гадать я не люблю. Ксения, вы сказали, что я тут почти две недели, не так ли?

– Да. Кстати, ваш босс просил меня сообщить ему, если вы придете в себя… во время моего посещения. Позвонить немедленно.

Я вздрогнула:

– Ксения, не нужно никуда звонить. Я сама… сама. У вас есть с собой телефон?..

Быть может, это было и неосторожно, но в тот момент я подумала, что хуже уже не будет. Я резко пошевелилась, и тут же возникло чувство, будто голову набили гвоздями, а потом хорошенько тряхнули и острые концы вонзились в мозг.

Все равно – надо позвонить.

– Надо позвонить, – вслух повторила я.

Мой собственный сотовый, по всей видимости, был утерян или сломан, да и все равно – мне кажется, что он тоже прослушивается.

– Телефон? Да, конечно, – ответила она. – У меня с собой… где он? – Она встала и пошарила в сумочке. – Вот, берите. Если вы хотите, чтобы я вышла, то пожалуйста. Мне все равно нужно отлучиться минут на десять, а потом я зайду за телефоном и откланяюсь. Тем более, – она сделала паузу, – тем более что вам, верно, не очень-то приятно меня видеть.

– Зря вы так думаете, – не удержалась я, – видеть вас приятно, но – опасно. Вот такое впечатление вы производите, Ксения.

«Что это я несу? – мелькнуло в голове. – Наверно, после полуторанедельной лежки мозги никак разлипнуться не могут».

– Ну хорошо. Я пошла. – И Ксения встала.

Глава 9

Да, нужно позвонить, даже с мобильника Ксении. Я проследила траекторию ее движения до самой двери и, когда Кристалинская вышла, не без труда оторвала голову от подушки и осмотрелась по сторонам.

Я лежала в обычной шестиместной палате, какие есть во всех российских больницах. Но подслушивать меня было некому: в палате помимо меня находилась только одна женщина и храпела так, будто ей рвали голосовые связки. Прочие кровати были даже не разобраны. Нет, на соседней все же кто-то лежал, но ее хозяйка, видимо, вышла послоняться по коридорам. Чуть позже я узнала, что моя соседка, тощая старушенция с ехидной морщинистой рожицей, все равно едва ли могла бы меня услышать по случаю полной тугоухости.

Я набрала номер, чувствуя, как удары сердца больно отдаются в голове. В висках, а особенно в правой части затылка.

Трубку очень долго не брали, и я уже начала волноваться. Впрочем, на седьмом гудке я услышала знакомый голос:

– Да, Шульгин слушает.

– Босс! – едва не воскликнула я, но тут в голове вспыхнула такая оглушительная боль, что я заставила себя поудобнее уложить голову на подушку и привести в норму пульс, а потом, после длительной паузы, во время которой Родион два раза тревожно повторил «слушаю!», произнесла:

– Босс, это я, Мария.

– Мария? – переспросил он. – Откуда, из больницы?

– С того света.

– Ты так не шути, знаешь ли. Ты чуть было в самом деле на тот свет не отправилась. Ты с какого аппарата звонишь, из коридора, что ли?

– Нет, с мобильного.

– А откуда у тебя?.. Твой, насколько я знаю, все… каюк. С какой трубки ты звонишь?

– Только не испепеляйте меня, босс, – сказала я, набрав в грудь воздуху, – я взяла телефон на несколько минут у Ксении Кристалинской. Она пришла ко мне в больницу. Проведать.

– Проведать? Очень хорошо! – отозвался Родион. – Невероятная беспечность с твоей стороны! Зачем ты взяла у нее телефон? Она сама предложила?

– Нет, это я попросила.

– А тебе не приходило в голову, что такие просьбы могут закончиться плачевно? На моей памяти было несколько подобных случаев, когда пациентам оставляли на несколько минут мобильные телефоны, а потом происходил взрыв: в аппарат был заложен пластид. Понимаешь, Мария?

– Я понимаю, Родион Потапович, только прошу вас… не надо так громко кричать в трубку, я пока что не глухая и не контуженая, только в голову ваши децибелы бьют. А во-вторых, кто, как не вы, попросил Ксению Кристалинскую передать мне вашу просьбу?

В голосе Шульгина всплеснулось недоумение:

– Как-кую просьбу?!

– Вы просили ее, если я при ней приду в себя, немедленно перезвонить вам.

– Да? – пробормотал он. – Я такое говорил?

– По-видимому.

– Ладно… будем считать, что мы квиты, – отозвался он. – Но вообще, конечно, ты отличилась. Я боялся подвоха, но чтобы так круто…

– А что случилось?

– Ты еще спрашиваешь? Между прочим, у тебя, читаю по экспертизе: «…закрытая черепно-мозговая травма, создавшая возможность кровоизлияний под мягкие мозговые оболочки и мозговые желудочки, в результате чего…»

– Ой, хватит, босс! – взмолилась я. – Как отходную надо мной читаете. Я только минут двадцать как очнулась, а вы тут со своим некрологом. В общем, влипла я здорово, и…

– Да ты еще не знаешь, как ты влипла! Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы отменили приказ о переводе тебя в лечебницу при СИЗО.

Жесткие мурашки царапнули по коже.

– Вы всегда оптимистично смотрели на жизнь, Родион Потапович, – сказала я. – Вы сами-то как? Безо всяких эксцессов?

– Да я-то нормально, – буркнул он. – Я тут кое-что нарыл по тем красавцам, что устроили этот гандикап по улицам и врезались в дерево. Или в столб, я уж точно не помню. Погоди… сейчас просмотрю данные. Слушай, покушение на тебя оформила троица, которую не обвинишь в законопослушании. Во-первых, это некто Каманин Иван Иванович, семьдесят седьмого года рождения, известный в криминальных кругах под кличкой Смоки. К группе «Смоуки» и к лондонскому смогу не имеет ни малейшего отношения, а прозвище свое получил за артистические способности, он ведь в свое время учился во ВГИКе, где его, представь себе, именовали «Смоктуновский», сокращенно и англифицированно получается – Смоки.

– Артист… – пробормотала я и вдруг вспомнила ту старушку, что ловко убрала Куценко и умчалась от меня со скоростью тренированного легкоатлета.

– Да, артист. Теперь уже покойный. Умер в больнице от не совместимых с жизнью травм, перечислять которые я не буду, учитывая состояние твоего, Мария, здоровья.

– Вы просто светоч корректности… – пробормотала я.

– Это верно. Кстати, покойный Каманин в свое время работал в службе безопасности ночного клуба «Белый гриф». Хорошенькие совпадения, не правда ли?

– Да… бывает.

– Второй из «пассажиров» грузовика, который гнался за тобой, умер на месте аварии. Это некто Каладзе. Этот горячий кавказский парень тоже засветился в подконтрольных известному нам Туманову структурах. В частности, он работал в охранном агентстве со звучным названием «Остгот». Какие интересные совпадения, а?

– Да…

– Кроме того, есть еще и третий. С этим вышло больше всего геморроя. Он тоже оказался мертвым, но в том-то все и дело, что найден мужик в подъезде, где живет Ксения Кристалинская. Лежал себе смирно на площадке с пробитой головой.

– Это я его, наверное…

– Не наверно, а точно, – отозвался босс.

– Сам виноват, скотина. Он стал хвататься за пистолет. Мужчина при виде женщины обычно хватается за… – Я осеклась.

Вероятно, брови босса поползли вверх, а я с досадой уточнила:

– Не за то, о чем вы, очевидно, подумали, босс. Мужчина берется или за букет, или за сердце, или хватается за голову, в зависимости от ситуации.

– Твое обычное ехидство, – с удовлетворением заметил он. – Чувствую, что ты идешь на поправку. Значит, он сам виноват?

– Ну да!

– Что-то вроде этого я и пытался доказать чинам, которые собирались закрыть тебя в тюремную лечебницу до, что называется, восстановления сознания. Кажется, мне удалось убедить их в том, что ты оборонялась. Но эти господа в погонах еще могут помордовать тебя допросами. Значит, этого третьего звали Кукин, Олег Ильич.

– Очень приятно.

– Все трое состояли на работе в учреждениях, контролируемых Тумановым, – продолжал босс, – конечно, все они задним числом уволены. Но все равно – весьма велика вероятность того, что на тебя напали по приказу Туманова. Так что Ксения…

– Вы сами, босс, попросили ее напомнить о звонке, – быстро сказала я.

Полагаю, Родион Потапович досадливо поморщился на том конце связи.

– Ладно, не буду тебя больше загружать, – сказал он. – Тебе излишняя информация повредит. Как и любому здоровому человеку, впрочем. Мало будешь знать, лучше будешь спать. – И тут же, опровергая умную поговорку, босс добавил: – Да, кстати. Тебя, Мария, лишили на три года водительских прав. Тут уж я был бессилен.

– Э-э, как это так – лишили на три года? – запротестовала я. – Да мне мастера по автомобильному спорту надо давать за то, что я вообще уцелела, а не отправилась в «клиенты до востребования», то есть в морг! Как же так, Родион Потапович?

– Все претензии принимает ГИБДД, – напомнил он.

– Ах да, спасибо за заботу… ладно.

– Ты, Мария, наверное, еще не знаешь, что…

– И не хочу знать! – взмолилась я. – Вы только что изрекли мудрую мысль о том, при каких условиях лучше спать, а теперь все по новой!.. У меня такое ощущение, босс, словно мне под черепушку впустили рой злых ос. Ничего. Мы еще споем. Я скоро выйду, и тогда мы с вами все обсудим более подробно и… в-в-в… адекватно, что ли.

– Скоро выйдешь, Мария? – переспросил Шульгин. – Нет, ты никуда не торопись. Тебе нужно поправиться. Я веду расследование, так что не волнуйся, работа идет полным ходом.

– И вы говорите мне все это, предполагая, что нас могут прослушивать? – укорила его я.

– А что? Они и так знают все, что им надо! Так что хуже не будет. Я могу даже передать привет Туманову, если он меня сейчас слышит. Да, кстати, Мария: мне сказали, что тебя могут выписать через неделю. Врач, который ведет тебя, заявил, что не верит собственным глазам. Ты так быстро поправляешься! Невероятными темпами.

Я ничего не ответила. Верно, прошедшая автокатастрофа, перенапряжение сил и многое-многое другое – где-то в глубине моего существа – ударили по потаенным рычагам и открыли шлюзы, через которые хлещет теперь в меня сила пантеры. Сила, вложенная в меня Акирой.

* * *

Босс, как всегда, оказался прав. Честно говоря, меня его постоянная правота частенько выводила из себя, так произошло и на этот раз. Впрочем, все его прогнозы оправдались. В самом деле, меня выписали из больницы только через неделю с небольшим, при этом еще несколько дней я отлеживалась дома, не двигаясь, под присмотром заботливой Валентины, приносившей мне еду и помогавшей дойти до душа или по иным личным делам.

Ко всему прочему меня мучили постоянные головные боли, я глотала кучу таблеток и избегала длительного общения с Валентиной и Родионом, благо мне не рекомендовалось говорить и подвергать барабанные перепонки воздействию звуковых волн.

И так до тех пор, пока я не поправилась! Дескать, не надо думать о деле, пока не почувствуешь себя полностью, совершенно здоровой!

…А оно, это дело, не выходило у меня из головы.

Кстати, неожиданно для меня Родион уехал куда-то из Москвы. Валентина утверждала, что он оставил мне какие-то директивы, но строго-настрого запретил своей жене показывать их мне до тех пор, пока я не буду в норме.

Отлеживаясь в своей комнате в полном одиночестве, я размышляла о том, какая все-таки коварная и непредсказуемая штука – жизнь. Применительно к тому же Ельцову. Он получил столь много от природы и людей, одарен, красив, обаятелен, без пяти минут миллионер, без двух дней муж прекрасной, хоть и роковой женщины. Казалось бы, что еще надо для счастья, но вдруг все переворачивается, как в калейдоскопе, феерически меняются декорации, и теперь он вместо медового месяца и свадебного путешествия сидит в СИЗО и ждет суда. Который едва ли закончится благоприятно для Алексея. Если судить по отчетам, которые я просмотрела в кабинете босса, втайне от Валентины спустившись туда. Отчеты касались материалов следствия.

И создавалось впечатление, что действительно кому надо проплатили. Я совершенно не исключала, что это были те самые двадцать пять тысяч долларов, что Туманов дал Ксении Кристалинской. Кто знает, что таится в этой надменной темноволосой головке с профилем Клеопатры?..

Ксения, Ксения… эти несколько дней, валяясь в изматывающем бездействии, в изоляции от всего мира, я размышляла над ролью Ксении во всем происходящем и пришла к выводу, что она может оказаться куда более значимой и трагичной, чем кто-либо может предположить. Уж слишком неординарна эта Ксения, слишком двойственно ее отношение к событиям, неопределенно и зловеще. И бог знает, что произойдет дальше. Откровенно говоря, я ловила себя на том, что неожиданно пленена этой Ксенией. Силой ее натуры, недюжинным интеллектом. И еще чем-то, не поддающимся определению. Какие-то странно клубящиеся предчувствия, грозящие сбыться. Да, эта «чужая» – воистину роковая женщина. В ней и загадка и разгадка.

Или я под влиянием недавних событий впадаю в патетику и сентиментальность? Молодая жесткость и циничность тают, как мороженое в руках рассеянного ребенка. Алексей Ельцов, тот, кого меня призвали спасти, что он? Глядит в трещину бетонного пола, подрагивают губы, недоуменно и горько тускнеют глаза. Это страшно – один, в СИЗО, за неделю до суда! Но, быть может, лучше это, лучше ждать суда, чем знать, что ты связан незримыми нитями с такой женщиной, как Ксения. Она – чужая. Она несет гибель. Она погубила Алексея и едва не уничтожила меня.

Кто следующий?

…Потом, приходя в нормальное состояние, я ругала себя за дикие, полубредовые мысли. В самом деле, что это я?..

Мое уединение было нарушено появлением в нашем офисе Валентины Андреевны Ельцовой и адвоката Самсонова. Их визит заставил меня спуститься из своей уютной комнаты вниз, чтобы принять посетителей в кабинете босса. Откровенно говоря, я была рада даже этому – далеко не самому желанному для меня – обществу, так как за долгие дни болезни истосковалась по людям, даже по самым несносным.

Валентина хотела меня задержать, но вынуждена была смириться, тем более что я уверила ее в своем хорошем самочувствии.

Ельцова была в своем репертуаре.

– Ах, Мария, это чудовищно! – выкрикнула она с порога, а потом с треском рухнула на диван. – Эта жуткая история с тремя трупами киллеров, это просто дикость, дикость!.. Я знаю, что вы и ваш босс, Родион Потапович, уже продвинулись в расследовании кошмарного убийства Татьяны Оттобальдовны и вышли, можно сказать, на настоящих виновников… но эта катастрофа, боже мой… убийцы, киллеры, кошмар!!

И она всплеснула руками.

Я пожала плечами и с досадой одернула на коленях платье, потому как Самсонов довольно бесцеремонно разглядывал мои ноги, и произнесла:

– А Родиона Потаповича нет. Он уехал из Москвы.

– Ах, куда же это?

– Мне это неизвестно.

– Уехал, да еще в такое время? Как же так, Маша?

– Ему виднее, – ответила я.

– Ну, конечно, ну, конечно. Я так волнуюсь. Я два раза падала в обморок. Скоро начинается суд над Алешей, уже через два дня, – Ельцова демонстративно всхлипнула, отчего ее богатырская грудь колыхнулась, как морская волна, – бедный мой, бедный сыночек! Вы ведь окончательно убедились в том, что он совершенно не способен никого убить, ведь правда? Правда, Машенька? И ведь есть доказательство, кто-то же стрелял в этого Куценко, когда Алеша уже сидел в камере и ничего, ничего не мог сделать. Куценко, правда, и в детстве был еще тем прохиндеем, мне никогда не нравилось, что он дружит с Алешей. Вы думаете, Куценко убили те же самые люди, что и Татьяну Оттобальдовну? Впрочем, что я спрашиваю? Ответ напрашивается сам собой!

– Наверно, вы правы, – тихо сказала я, делая над собой усилие.

Тут заговорил Самсонов. «Давно пора! Пусть хоть перекроет эту голосистую Валентину Андреевну», – с некоторым облегчением подумала я. По крайней мере его речь отличается упорядоченностью и осмысленностью, хоть и занудна изрядно.

– Мария, – начал он торжественно, – раз уж Родион Потапович отсутствует, то я хотел бы поговорить именно с вами о тех обстоятельствах, которые не освещены в прессе. Я об этом покушении у подъезда Алексея Ельцова и Кристалинской. Вы ведь знаете, кто осуществил это нападение? По крайней мере предполагаете?

– Не предполагаю даже, а знаю. Точно знаю. Скорее всего это люди некоего Владимира Туманова. Его еще называют Гриф. Я думаю, что вам известен этот человек, он фигурировал в деле.

– Я с вами согласен. Пожалуй, что и в сауне приложили руку ребята из той же теплой компании. Как вы полагаете, Мария?

– Пожалуй… да, это может быть.

Самсонов прищурился и, кажется, даже подмигнул мне.

– Вы что-то недоговариваете, Мария. Я чувствую, что вы о чем-то умалчиваете.

– Я? Ничуть. Тем более что мне все мои тайны на лице нарисовали, чтобы ничего не утаила от хороших людей.

И я осторожно коснулась пальцем уже затянувшихся, замазанных кремами, но время от времени все еще беспокоящих меня ссадин на лице.

– Вы меня не поняли, – сказал адвокат.

– Вот как?

– Вы нас не совсем поняли, дорогая Мария! – включилась Ельцова. – Адвокат вовсе не хотел… не хотел вас обидеть. А, со своей стороны, я хотела бы просить вас присутствовать на процессе. Как свидетельницу.

– Не как свидетельницу, а даже как и потерпевшую, – сказал Самсонов. – Впрочем, если что, то ваш случай с покушением может быть выделен в отдельное производство.

– Вы, адвокат, забыли сказать…

– Валентина Андреевна! – прервал ее Самсонов. – Мне кажется, что вам не стоит присутствовать при этом разговоре. Вы только нам мешаете. Я, конечно, понимаю ваши чувства, но обилие эмоций вредит. Вам стоит посидеть в машине.

– Без проблем! – шумно согласилась та. – Пусть только Мария пообещает, что не оставит этого дела… ведь они с Родионом Потаповичем так энергично начали расследование, и если бы не это злосчастное… гм-м. Значит, Машенька, мы договорились? Вы обещаете, что будете присутствовать на судебном процессе? И в дальнейшем тоже…

– Да, хорошо, хорошо, – не дослушав, машинально отвечала я. – Я буду, Валентина Андреевна, если это полезно для дела.

– Продолжите расследование? Вот это правильно… – И тут Ельцова выдала такое, чего я не ожидала от нее услышать ни при каких раскладах: – Все ведь случается в этой жизни, и вы едва не погибли, конечно, я понимаю, что вы сильно расшиблись… но ведь это специфика работы, контрактникам в Чечне тоже платят за то, что они рискуют и даже проливают кровь.

– Вы это к чему? – спросила я, совершенно не понимая, куда она клонит.

– Да я так… Я – о деньгах. Дорогая моя Машенька, я ведь дала вам большой аванс за много дней вперед…

– Ну и что?

– …а вы отработали только два дня, а потом произошло это несчастье. – Валентина Андреевна снова соорудила на лице скорбную мину, но было очевидно, что скорбит она преимущественно о деньгах, о тех трех тысячах долларов, которые она выдала Родиону в качестве аванса. – Так что я надеюсь, Мария, что вы все-таки продолжите работу, тем более что время еще есть. И Родион Потапович, здесь отсутствующий, верно, так же скажет. Конечно, если вы не… не находите в себе сил продолжать, вы можете… м-м-м… возвратить аванс, вычтя из него, скажем, за два, хотите, за три дня работы. Хотите за три?

Я молчала.

– Вы ничего… не обижайтесь. Все стоит денег. Ведь правда? Нет… если вы будете продолжать вашу работу, то, конечно… можно ничего не отдавать…

Я снова одернула платье. На этот раз не из необходимости прикрыть колени, а скорее для того, чтобы выплеснуть нервную энергию в каком-либо жесте. Теперь я поняла Алексея, который скептически говорил о матери и ее намерениях спасти его; мне стали ясны причины презрения Ксении к одному имени Валентины Андреевны.

– Разумеется, мы намеревались продолжить работу, – сказала я. – Уже кое-что прояснилось, есть направления дальнейшего расследования. Что касается денег, то не в моей компетенции в отсутствие начальника, Родиона Потаповича, ими распоряжаться…

Я умолкла, стало противно что-то объяснять. Почувствовав мое состояние, адвокат Самсонов пришел ко мне на выручку и самым елейным голосом обратился к Ельцовой:

– Валентина Андреевна, я же просил вас сесть в машину и подождать меня там. С Марией вы еще будете иметь возможность поговорить, она продолжает заниматься нашим делом, просто временная заминка выбила ее из седла.

– Совершенно верно, – кивнула ему я.

– Так что идите, госпожа Ельцова. Ждите меня в джипе.

И с этим Самсонов бесцеремонно довел ее до входной двери, почти вытолкнув на улицу. Тут, наверное, впервые я почувствовала что-то вроде смутной симпатии к этому человеку.

* * *

После того как за тучной спиной Валентины Андреевны Ельцовой закрылись двери нашего офиса, адвокат Самсонов медленно повернулся ко мне и, улыбнувшись, сказал:

– Вы и ваш босс проявили несколько большую оперативность и меньшую рассудительность, чем мы от вас ожидали, госпожа Якимова. Что касается оперативности, то пальма первенства, бесспорно, принадлежит вам. А вот ваш босс вообще непонятно чем занимался.

– Вы полагаете? – холодно спросила я.

– Что полагаю я, никого не интересует. А все вышеизложенное – мнение Владимира Сергеевича Туманова.

Это имя заставило меня вздрогнуть. Впрочем, я справилась с собой и очень тихо спросила:

– Простите, это что – угроза?

– Да какие угрозы? – с самым невинным видом улыбнулся Самсонов. – Просто не далее как вчера я с Владимиром Сергеевичем беседовал в его клубе «Белый гриф». Буду откровенен. Вы полагаете, что это именно Владимир Сергеевич, не лично, конечно, а руками верных людей, убил банкиршу Таннер. Не так ли?

– Продолжайте.

– Так вот, это не так. У него нет никаких резонов убивать Таннер, и он не убивал ее. Но он не хочет, чтобы рылись в этом деле так, чтобы грязь летела во все стороны и марала его имя на всю Москву. Это может повредить репутации и его лично, и близких ему людей, в частности, Ксении Кристалинской. Ведь вам уже известно, что она была его первой женой. Он находит, что ничего, кроме вреда, ваше расследование не принесет. Вот так.

– Я что-то не поняла. Вы что же, представляете интересы Грифа? Или все-таки Алексея Ельцова? Или вы вообще не адвокат?

– Мария Андреевна, – произнес Самсонов очень проникновенно, в его голосе даже послышались какие-то подобострастные нотки, – Мария Андреевна, я, конечно же, адвокат. И я вас прошу, чтобы вы передали слово в слово вашему уважаемому боссу Родиону Потаповичу – не надо усердствовать в этом расследовании. Иначе все будет очень плохо. Куда бы вы ни пришли, всюду возникнут эксцессы, везде, буду откровенен, – ваш ждет смерть. Да вы и сами знаете. – Он сделал короткую паузу, а потом продолжил: – Валентина Андреевна, наша клиентка, просила вас хотя бы отработать аванс. Она скупая, жадная женщина, так что с вас с живых не слезет. Это ясно. Так вы его и отработайте, этот чертов аванс.

– То есть?

– А все очень просто, проще некуда. Ходите на заседания суда, делайте значительное лицо, звоните прямо из зала, создавайте видимость работы, одним словом, не мне вас учить. А затем, многоуважаемая Мария Андреевна…

– А затем?.. – выговорила я, чувствуя, как во мне угрожающе ворочается злость. Этот Самсонов явно заслуживал того, чтобы выйти от нас не через дверь, как все нормальные люди, а через окно.

– А затем – проще простого. Суд закончится так, как следует. Господина Ельцова засудят, улики против него весьма приличные, да и судьи подготовлены соответствующе. Так что вам все равно ничего не добиться, просто наживете себе дополнительные проблемы. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. И передайте это Родиону Потаповичу, когда он вернется. Он человек умный и все поймет правильно.

– Вы полагаете, что поймет? Ну что ж… И вообще, по-моему, как раз господин Туманов лезет не в свое дело. Сомнительно, что он ставит такие ультиматумы из-за одной Ксении. Да, сомневаюсь. Что-то тут не то, дорогие ребята. По-моему, из-за женщины создавать такие проблемы – это гнилой романтизм. А Туманов, мне думается, не похож на романтика.

– А кто его знает? – криво ухмыльнувшись, сказал Самсонов.

Я покачала головой:

– Н-да, хорошего адвоката наняла Валентина Андреевна Ельцова для своего сына. Прекрасного адвоката, достойнейшего защитника! Который заранее знает, что его подзащитный будет осужден и приговорен. Блестяще! Просто браво!

И я два раза хлопнула в ладоши.

Самсонова задела и моя реплика, и мой жест.

– А что тут такого? – с недовольным видом поднял голову адвокат. – Хорошего она наняла адвоката, действительно хорошего! Дело с самого начала представлялось мне безнадежным, но я за него взялся и сделаю все, чтобы Ельцову дали как можно меньше, признав смягчающие обстоятельства. К примеру, убийство имело место в состоянии аффекта. Несколько лет скостится. Так что не надо бросать в мой адрес всякие реплики. Я лучше вас сработал, потому что я разгребаю то, что есть, а вы еще добавляете трупы, из-за которых суд может стать особо подозрителен и возьмет, да и пришьет Ельцову организацию бандитской группировки, которая сейчас убирает свидетелей.

– Да ну?

– Между прочим, – в голосе Самсонова появилась ядовитая ирония, – вас, Мария, саму не без труда отмазал от неприятностей ваш начальник, у которого, верно, имеются некоторые связи. Так что радуйтесь и не проявляйте ненужных инициатив. Вы уже проявили с теми троими, Кукиным, Каладзе и Каманиным.

– Кукин, Каманин, Каладзе. Просто три «К». ККК – Ку-клукс-клан. Так они сами нарывались, эти ваши ККК, – спокойно сказала я. – И вообще, господин адвокат, мне кажется, что наш разговор ни к чему не привел. Я прекрасно знаю, что в свое время вы предоставляли юридическое обеспечение ряду фирм, принадлежащих Грифу. А если знаю я, то уж тем более – и куда больше! – знает мой босс. Более того, мой босс, думаю, знает многое о ваших совместных махинациях, и если вы будете слишком настойчиво на него давить, то он скинет эту информацию куда следует, и даже Туманову в таком случае мало не покажется. А за сим – попрошу вас выйти вон. Прошу, господин адвокат!

Самсонов хотел что-то сказать, но слова застыли на его искривленных сарказмом губах, и он покинул офис, высоко подняв голову.

После ухода визитеров я позвала Валентину и спросила у нее напрямик:

– Валя, где те указания, что оставлял мне Родион?

– Вообще-то, Маша, он прислал что-то на клочке бумаги, чуть ли не туалетной, с каким-то улыбчивым молодым человеком. Я никогда его прежде не видела. Тот сунул бумагу в ящик Родионова стола. Как будто сам Родион не мог… или же бумагу поприличнее, или вообще на компьютере…

– Куда же он мог уехать?

– Я сама волнуюсь! – всплеснула руками Валентина. – Правда, он сказал по телефону, чтобы я не переживала, что все будет хорошо, но чтобы я никуда пока что не выходила из дому и никому не открывала.

– Та-ак, – протянула я. – Вот, значит, как? А тот ящик, куда этот молодой человек сунул эту, с позволения сказать, туалетную бумагу? Он закрыт на ключ?

– И ключ у меня.

– Ну так открывай!

Валентина сразу же заволновалась. Сверху донесся пронзительный вопль Тапика, тут же синхронно залаял Счастливчик, и она под шумок хотела было улизнуть, но я крепко прихватила ее за локоть:

– Погоди, Валечка, от меня еще никто так легко не уходил. Открывай ящик и только потом иди к своему чаду. Ну что же ты молчишь?

– Но ты же больна и…

– Я совершенно здорова! Но если ты хочешь загнать меня в гроб, то можешь продолжать и дальше разыгрывать из себя сверхзаботливую сиделку. Ну!

Валентина оглянулась, словно кто-то мог за ней подсмотреть, потом быстро сунула мне ключ, вынутый из кармана домашнего халата, и скороговоркой выпалила:

– Ящик верхний слева.

«Конспираторы», – грустно подумала я, открывая ящик. На черной кожаной папке, положенной поверх груды разнокалиберных документов, обнаружился свернутый вдвое листок бумаги. Выглядел он и в самом деле непрезентабельно. Я развернула его, и первое, что мне бросилось в глаза, была надпись крупными буквами примерно в середине Родионова послания: «Присутствуй на всех заседаниях суда. Убийца непременно будет там».

Глава 10

Впрочем, данная рекомендация не выглядела самой удивительной, после того как я прочитала все письмо, написанное боссом. Родион Потапович вообще предпочитал ручной эпистолярный способ сообщений современной электронике.

Вот что было написано в письме: «Мария! К сожалению, дела вынуждают меня покинуть Москву. Не пробуй разыскивать меня, я сам тебе позвоню в случае надобности. Я не смог попрощаться с тобой, так как ты отдыхала, а при твоем состоянии здоровья я счел излишним беспокоить тебя. То, что ты прочитаешь ниже, Мария, не приказ, а всего лишь рекомендации, которые ты могла бы, но вовсе не обязана исполнять.

Во-первых, скоро начнется суд над Ельцовым. Присутствуй на всех заседаниях суда. Убийца непременно будет там.

Во-вторых, наблюдай за Кристалинской. Есть основания считать, что на нее может быть совершено покушение. Время и место могут быть самыми неожиданными.

Валентина передаст тебе эту записку, когда ты поправишься.

Родион».

Я прочитала записку Родиона еще раз, чтобы убедиться, что я усвоила все, что там написано, и что мой мозг не дал сбоев. Откровенно говоря, первой моей реакцией на эту эпистолу было раздражение и смутное недоумение.

«Что-то я тебя не понимаю, друг мой любезный Родионушка свет Потапыч, – подумала я. – То ты советуешь мне остерегаться Кристалинской, то теперь утверждаешь, что я сама должна чуть ли не оберегать ее от злого умысла. И вообще…»

Вообще поведение босса оставалось для меня загадкой. Дело, которое вело наше агентство, а именно – об убийстве Таннер, за две недели, истекшие с момента заказа, густо обросло событиями, домыслами, версиями, сплетнями.

С некоторых пор данное расследование, особенно после автокатастрофы с человеческими жертвами (одной из которых едва не стала я), стало раздражать меня. Поведение моего почтенного босса, Родиона Потаповича, вызывало недоумение.

Родион, по всей видимости, окончательно возомнил себя новоиспеченным Шерлоком Холмсом и потому таинственно скрылся, чтобы вести какую-то закулисную и, верно, не совсем чистую игру. Как это, впрочем, бывало и раньше. Мне же осталась роль недалекого доктора Ватсона, а то и того хуже – ведомой сыскной собачки-ищейки. Босс, как мне казалось, определенно выдавал мне далеко не всю имеющуюся у него информацию по делу, приберегая наиболее опасную и находящуюся в аналитической разработке для себя.

По крайней мере у меня было весьма устойчивое ощущение, что Шульгин натолкнулся на что-то такое, что вызвало у него огромный интерес и не менее значительную тревогу.

Иначе он не вел бы себя так.

Ну что же, мне достаточно шишек. Наверное, настала пора выполнять рекомендации босса. Тем более что, и это самое смешное, они почти совпадали с тем, что говорил мне адвокат Самсонов…

* * *

Суд над Ельцовым начался через два дня.

К этой торжественной дате я почти совершенно выздоровела и привела себя в порядок. Моя внешность не носила на себе уже ни малейшего отпечатка страшной катастрофы, в которую я попала три недели назад. Многим это покажется чем-то неправдоподобным – да! – но тем не менее я говорю чистую правду.

В зале суда я практически в дверях столкнулась с Ксенией Кристалинской. Признаюсь, я даже вздрогнула, когда увидела ее, хотя с нервами у меня все в порядке. Или – было в порядке до недавнего времени. На Кристалинской был строгий темно-серый костюм – узкий пиджак, обжимающий плечи и грудь, юбка чуть выше колена, – а черные туфли на высоком каблуке делали ее еще стройнее и выше. Она стояла, опершись на дверной косяк, и каблуком туфли с изящным высоким подъемом постукивала по полу. Волновалась.

Не знаю почему, но я снова почувствовала себя в ее присутствии неловкой дурнушкой. Хотя приветственный взгляд адвоката Самсонова, с которым беседовала Ксения, сказал мне об обратном. И не только взгляд.

– Добрый день, Мария. Вы сегодня очаровательны. Совершенно очевидно, что вы оправились от последствий… не будем лишний раз упоминать, – вполне дружелюбно высказался адвокат.

– Правда? – переспросила я и перевела взгляд на Кристалинскую: – Вам тоже так кажется, Ксения, или господин Самсонов просто льстит мне по непонятной причине?

– Видит бог, я не льстил и даже не помышлял, – торжественно заявил Самсонов. – Ксения, дорогая, подтвердите, что я не погрешил против истины и Мария в самом деле выглядит чудесно.

Та глянула на меня искоса. Мне бросилась в глаза ее мертвенная бледность. То ли такой макияж, то ли Ксению снедает тревога.

На фоне этого бледного лица пугающе ярко выделялись сочные губы и большие бархатные глаза, взгляд которых, надо сказать, я выдерживала не без труда.

– Не так ли? – весело уточнил адвокат.

– Еще бы! – тихо обронила она.

Это замечание могло касаться чего угодно…

Потом я увидела подсудимого. Алексея Ельцова ввели в зал суда двое рослых охранников, меньший из которых превосходил подсудимого ростом самое малое на полторы головы и был чуть ли не вдвое шире в плечах.

Ельцов выглядел еще более жалким и испуганным, чем в СИЗО. Он тупо смотрел себе под ноги. Отросшие волосы слиплись и упали на лоб.

Алексей поминутно облизывал губы и судорожно переплетал пальцы.

Откровенно говоря, ничего, кроме сочувствия и искренней щемящей жалости, он не вызывал. Меньше всего он напоминал человека, который совершил хладнокровное и подлое убийство пожилой женщины. Несоответствие между фигурой Ельцова и обстановкой в зале было разительным – прутья клетки и свирепые конвоиры казались возмутительным излишеством, неуместной предосторожностью, учитывая его жалкий, подавленный вид.

Я бы дала ему сейчас восемнадцать лет. Не в том смысле, в каком «дать восемнадцать лет» произносится в залах судебных заседаний, то есть в контексте приговора. Просто он выглядел очень юным и незащищенным. Когда же его втолкнули в клетку и он медленно и осторожно опустился на скамью, словно ожидал, что на нее какие-то шалуны положили кнопки или разлили чернила, то и вовсе стал похож на пятнадцатилетнего робкого подростка в компании более разбитных мальчишек.

Наверно, то же ощутили и многие из публики, потому что по залу покатилась гулкая волна шепотков, из которой вырвалось несколько фраз:

– Засудят мальчишку. Да кого он мог убить? Воробья, что ли? Вон какой маленький…

– Настоящих преступников и тех отпускают, а тут нашли, кого судить. Был бы настоящим киллером, уже пять раз бы под залог отпустили.

– А невеста его, вон та, расфуфыренная, с красными губищами, говорят, рада-радешенька, что ее Алешку посодют. Стоит, с каким-то мужиком базарит. Улыбается еще…

– А мальчишка-то явно не виноват – жалко парня, – уцепился мой слух за фразу, абсолютно созвучную моему настроению.

С неприязнью я смотрела на обвинителя, который на удивление тонким и пронзительным, особенно для человека его профессии, голосом начал читать материалы уголовного дела, а потом стал по одному вызывать свидетелей.

Мнения всех этих лиц я уже успела выучить наизусть, особенно это касалось Риммы Маратовны Ищеевой, которая одно за другим метала обвинения в Ельцова, а тот только вздрагивал и ежился, словно ему было зябко и становилось все холоднее и холоднее.

Он, видимо, потерял веру в то, что сможет выйти из зала суда свободным человеком, и чувствовал себя почти осужденным.

После выступления домоправительницы Ищеевой в заседании образовалась довольно длительная пауза, судья переворачивал листы документов, приобщенных к делу, и я, воспользовавшись удобным моментом, начала оглядывать присутствующих. Их было довольно много, человек сорок или около того. Лица были по преимуществу незнакомые. Кроме, разумеется, Ксении Кристалинской, Самсонова… ага, а вот и мать обвиняемого. Она сидела на заднем ряду, облаченная в черный, несмотря на жару, костюм, и, хотя считается, что черное сужает, она выглядела по-слоновьи огромной.

Жутковато смотрелось ее большое белое лицо, похожее на непропеченный блин. Только вокруг глаз кожа была красной, очевидно, заплаканной. Лицо опухло. В руках ее снова и снова появлялся платочек, которым она терла глаза с такой интенсивностью, что не приходилось удивляться их красноте.

Жестикуляция показалась мне какой-то фальшивой, и я раздраженно отвернулась.

Заседание возобновилось.

– Слово предоставляется защите, – объявил судья. – Господин Самсонов, прошу вас.

Самсонов говорил около пяти минут, я даже не слушала, что, собственно, он вещает. Я знала, что он сейчас вызовет свидетеля, и прекрасно понимала, что этот свидетель может сказать.

– Вызываю свидетельницу Кристалинскую, – провозгласил Самсонов.

Ксения, очень бледная, но совершенно спокойная, пугающе спокойная под взглядами пялящихся на нее зрителей, встала и прошла на свидетельское место. Кто-то осуждающе шикнул, но тут же замолк.

Адвокат Самсонов между тем говорил, оживленно жестикулируя и принимая эффектные позы:

– Суд не принимает во внимание многих фактов по той простой причине, что они еще не были представлены уважаемому суду. Как известно, Татьяна Оттобальдовна Таннер ушла из жизни в промежутке примерно между двадцатью двумя с половиной и двадцатью тремя часами. Следовательно, подсудимый Алексей Ельцов должен был находиться в это время у Таннер. Но у него есть алиби…

В зале зашумели. Публику призвали к порядку. Самсонов продолжал:

– У него есть алиби, по которому он никак не мог находиться в этот временной промежуток в доме убитой. Это алиби обеспечивается показаниями вызванной мною свидетельницы Кристалинской. Это его близкая подруга, без двух дней законная супруга, и можно бы возразить, что она заинтересована в оправдании Ельцова. Но разве она согласилась бы выйти замуж за убийцу, а ведь Ельцов был арестован уже на следующий день после смерти Таннер? Нет, эта женщина не согласилась бы связать свою жизнь с преступником. Ксения Константиновна, подойдите сюда, прошу вас.

Ксения посмотрела на судью, потом перевела взгляд на адвоката, затем быстро окинула взглядом зал, на мгновение задержавшись на моем лице. И, едва раскрыв губы, выдохнула (холодный кол пронзил мне грудь, когда я поняла, что именно она говорит):

– Я хочу отказаться от своих предыдущих показаний.

Вот этого от нее никто не ожидал: ни адвокат Самсонов, ни Валентина Андреевна Ельцова, ни обвиняемый, ни даже суд с прокурором. А сидящий за решеткой Алексей, бледный, всклокоченный, вскочил со скамьи и, вцепившись в решетку подрагивающей рукой, пробормотал невнятно:

– Что… Ксюша, что ты такое говоришь? Господи, что ты такое несешь? Кто… тебе…

– Я намерена внести изменения в мои показания, – твердо повторила Ксения, не глядя ни на кого. – На меня оказывали давление. Я должна сообщить суду правду.

– Правду?.. – изумленно поднял брови адвокат Самсонов, который, похоже, впервые в жизни был так удивлен. – Какую еще правду?

Тут послышался какой-то неясный, нарастающий шум, звучно распахнулась входная дверь, я обернулась и увидела, как в зал входят трое. Двое мужчин были мне совершенно незнакомы, а третьего я узнала. Хотя, если говорить точно, и с этим я никогда не встречалась. Но я узнала его.

Он был статен и превосходно одет. Волосы, черные и густые, были аккуратно зачесаны назад. Впечатление от облика этого великолепного самца портили разве что чуть провисшие щеки и длинноватый нос, что делало его похожим на какую-то хищную птицу. Ястреба… или нет – грифа.

Да, грифа. Потому что этот человек, приближающийся к судейской кафедре чуть раскачивающейся вальяжной походкой, был Владимир Туманов. Люди которого едва не убили меня.

«Убийца непременно будет там», – остро вспыхнуло в сознании. Там – это здесь, в суде. Так написал в своей странной записке Родион Потапович…

При появлении Туманова по залу прошелестел легкий шумок, но тут же затих. По-видимому, владелец ночного клуба «Белый гриф» и шеф охранной структуры «Остгот» был не самой подходящей фигурой для публичных пересудов.

Господин Туманов уселся на последнем ряду между своими телохранителями и без особого интереса глянул в зал. Увидел Ксению и стал постукивать ногтем об обивку стула, вроде бы пришел в театр на скучную комедию. С Ксенией в главной роли.

Впрочем, забегая чуть вперед, следовало признать, что ее роль была более трагической, чем комической… а потом действо и вовсе закрутилось в буйном трагифарсе.

Я очень внимательно наблюдала за Ксенией. Да, она обладала завидным хладнокровием. При появлении Туманова в ее лице не дрогнул ни один мускул.

Все внимание зала сосредоточилось на Ксении.

– Я хочу изменить свои показания, – продолжала она, – потому что они были лживы и продиктованы мне под давлением, – четко произнесла она. – Я утверждала, что Алексей Ельцов, здесь присутствующий, пришел домой не позже десяти вечера, когда по ОРТ шла программа «Русская рулетка». Это неправда. Он пришел домой почти в полночь в крайне возбужденном состоянии и сразу же начал пить. Водку, коньяк, вино. Обычно он не пьет на ночь. Понятно, я спросила его, в чем дело. Он не хотел говорить, но я начала настаивать, чтобы он рассказал мне правду. Он долго не хотел говорить, но потом все-таки поддался моим уговорам, потому что доверяет мне и нуждался тогда в том, чтобы выговориться.

– Выго… вориться? Да ты что?! – хрипло выкрикнул со своего места Ельцов, вставая и тут же снова тяжело падая на скамью. – Ты что такое говоришь, Ксюша? Нет… тебя, наверно… ты…

– Подсудимый!! – призвали к порядку Алексея.

– И что же вам рассказал Ельцов? – оживляясь, спросил у Ксении обвинитель. Пронзительные обертоны в голосе этого невзрачного человечка подпрыгнули, по ушам неприятно резануло.

– Он мне признался, – спокойно продолжала Ксения, вдруг вскинув глаза на зал, – что пришел в гости к Татьяне Оттобальдовне Таннер и узнал о том, что она собирается оставить наследство своей племяннице Людмиле, внеся соответствующие коррективы в текст завещания. Такая перемена в решении Таннер, приведшая к изменению завещания, была вызвана скорой женитьбой Алексея на мне. Таннер была резко против нашего брака. Она сообщила о своем решении Алексею. Он же, человек неуравновешенный, вспыльчивый и в состоянии аффекта способен на что угодно. Потому он пришел в ярость и высказал все, что он о Таннер думает. У него был с собой пистолет, и он застрелил ее. А потом ушел, оставшись никем не замеченным. Домой он пришел, как я уже упоминала, очень поздно и крайне взвинченный.

В зале поднялся шум.

– Это все ложь! – выкрикнула, вставая со своего места, Валентина Андреевна Ельцова. – Сколько ты получила баксов, шалава, чтобы возводить поклеп на Алешу?! Проститутка! Да тебе никто не поверит!

– Спокойствие! – провозгласил судья. – В свете новых показаний слово предоставляется обвинителю. У него есть вопрос.

Слово взял прокурор:

– Гражданка Кристалинская, вы утверждаете, что именно ваш муж убил Татьяну Оттобальдовну Таннер, причем в состоянии аффекта? Не так ли, я правильно понял ваши слова?

– Во-первых, наш брак не был зарегистрирован, так что он мне не муж. (Ее спокойствие было просто ужасающим.) Во-вторых, вы совершенно правильно истолковали мои слова.

– Тогда второй вопрос. Ваш… гм… сожитель Ельцов всегда носил с собой пистолет?

– Не замечала.

– То есть он не носил пистолета?

– Не могу сказать ни «да», ни «нет», но не в его характере носить пистолет. Он человек творческий, к тому же, мне кажется, у него нет лицензии на ношение оружия.

Снова прокатились волны шума, шепотки выскальзывали со всех сторон. Ельцов в своей клетке немым жестом отчаяния воздел руки к потолку. Его рот перекосился в немом крике.

Прокурор продолжал во все нарастающем темпе:

– Гражданка Кристалинская, вы утверждаете, что подсудимый Ельцов убил в состоянии аффекта и что именно так он вам и сказал?

– Да.

– В то же самое время вы утверждаете, что у него не было лицензии на ношение оружия. В этом вы совершенно правы: не было. Так что странно предположить, что творческий человек, направляясь в гости к старой приятельнице, по чистой случайности захватил с собой…

– Протестую! – вскочил со своего места Самсонов. – Это передергивание фактов, по которому…

– Ваш протест не принят, – перебил его судья. – Продолжайте, – кивнул он прокурору.

– Так вот, я говорил, что странно предположить, будто творческий человек, направляясь в гости к старой приятельнице, по чистой случайности захватил с собой пистолет, – развивал свою мысль прокурор. – Значит, у него уже были замыслы. Кроме того, едва ли Татьяна Оттобальдовна Таннер узнала о свадьбе своего, скажем так, подопечного за два дня. Едва ли, едва ли. Тогда логично, что она знала о ней раньше и своевременно приняла решение изменить завещание. Естественно, такой поворот событий Ельцова не устраивал. Он приобрел где-то пистолет, пока что не приобщенный к делу, и хладнокровно застрелил Татьяну Оттобальдовну. Квартира у Таннер была огромная, домоправительница, свидетельница Ищеева, несколько туга на ухо, так что Ельцов беспрепятственно покинул квартиру, захлопнув за собой дверь. На ручке обнаружены его отпечатки, так что фактическая база полностью соответствует моим словам. Дело облегчило то, что собака Бим, породы французский бульдог, хорошо знала Ельцова и не залаяла. Дело в том, что бульдог был подарен гражданке Таннер самим Ельцовым. Естественно, собака не стала лаять на бывшего хозяина и дала тому спокойно удалиться с места преступления. По-моему, такая картина более подходит для описания преступления, чем определение, данное свидетельницей Кристалинской: «убийство в состоянии аффекта». У меня пока все.

Судья обратился к Ксении:

– У вас, вероятно, есть что добавить. Ведь вы, кажется, не закончили дачу ваших новых показаний?

– Совершенно верно, – сказала она. – Я не знаю, действительно ли Алексей совершил это в состоянии аффекта, как он сам мне сказал, или же он солгал, и все было так, как изложил нам гражданин обвинитель. Не мое это дело – выдвигать версии. А к своим показаниям я могу добавить следующее. Мои слова, сказанные выше, мог бы подтвердить Георгий Станиславович Куценко, который видел, что Алексей выходил из квартиры Таннер около одиннадцати вечера. А не полутора часами раньше, как меня заставили говорить на следствии. К несчастью, он не может приложить своих показаний к моим.

– По какой причине?

– Куценко был убит через несколько дней после смерти Таннер. Вряд ли это совпадение. В таком случае его устранили как нежелательного свидетеля. То, что я сказала, может быть легко проверено, и уважаемый суд убедится в правоте моих слов. Куценко действительно убит, и гражданину адвокату, полагаю, прекрасно об этом известно.

И она глянула на Самсонова.

В этот момент послышался хриплый голос Ельцова, взглянувшего на свою несостоявшуюся жену:

– Так что же… по-твоему, и Жору Куценко я убил? Кого еще? Кеннеди, Линкольна… Улофа Пальме? Ты в своем уме, Ксения?!

– Что касается смерти Куценко, то об этом мне действительно известно, – вклинился Самсонов. – Однако Куценко был убит тогда, когда мой подзащитный сидел в камере и не мог совершить преступления.

– Не мог!! – заорала, вскочив, на весь зал мать обвиняемого. Ее с трудом усадили. – Ах ты курррва… жидовская морррда!!

Прокурор, он же обвинитель, посмотрел на нее с опаской. Он носил звучную фамилию Беренштейн и потому с некоторым допущением мог отнести последнее восклицание Ельцовой на свой счет. Впрочем, он справился с собой и обратился к той, кому была адресована реплика Валентины Андреевны, – то есть к Ксении:

– Свидетельница, на следующий день после ареста Ельцова вы дали показания, в которых отрицали вину обвиняемого. Вы утверждали, что он невиновен и что он пришел домой приблизительно в десять часов вечера, в то время как Таннер была убита в половине одиннадцатого. Следовательно, по вашим предыдущим показаниям, у обвиняемого было алиби. Теперь же вы дали совершенно иные показания. Какие же из двух показаний ложны? А?

– Я уже сказала.

– То есть правдивы те, что даны сначала, а сейчас на вас надавили?

– Нет.

– Почему же вы изменили показания?

– Потому что тогда я сказала неправду. Правда то, что я изложила суду сейчас, – твердо сказала Ксения, глядя куда-то поверх голов аудитории.

…Мне показалось, что она смотрит на Туманова.

– Свидетельница Кристалинская, – взял слово судья, – каким же образом вышло так, что сначала вы сказали неправду? За дачу заведомо ложных показаний тоже предусмотрена ответственность в уголовном порядке.

Ксения выпрямилась. Она напоминала натянутую скрипичную струну. Ее высокий голос прозвучал звонко, с вызовом:

– На меня оказали давление. Кажется, я уже упоминала об этом.

– Кто? Вы можете назвать этого человека?

– Мне угрожали.

– Но вы можете назвать этого человека или этих людей? Кто вам угрожал?

– Я могу… – начала Ксения, но ее слова буквально потонули в утробном реве, в котором сразу нельзя было узнать женский голос.

– Она может… она моо-о-ожет!! – Валентина Андреевна, вкатываясь в проход между рядами, начала продвигаться к Ксении с явной целью прибегнуть к силовому воздействию. Кристалинская хранила олимпийское спокойствие, а Ельцова двигалась на нее, извергая ругательства: – Ети твою налево, шалава драная, мать твою! Ах ты, сучара… курица брройлерная!

– Гражданка Ельцова, к порядку!

Но та перла, словно тяжелый танк «Климент Ворошилов-2», выстреливая брань:

– Гнида сисястая! Су-у-учка дворовая! Да я ж тебя, бля-ди-на…

– Гражданка Ельцова…

– …урррою вот этими руками! Кто тебе, падла, сунул… денег сунул, чтобы ты моего Алешу…

– Гражда…

Боевые действия были в полном разгаре. Очевидно, Ельцова не так уж и не права. Едва ли Ксения производит впечатление неподкупной. И я вновь подумала о двадцати пяти тысячах долларов, переведенных на счет Кристалинской со счета Туманова. Но ведь это было уже три недели назад или около того? Быть может, это и был подкуп? Хотя, с другой стороны, деньги у Ксении уже были, а показания изменены вот-вот.

Или неожиданный удар – самый убийственный? Ведь все ожидали от нее, что она будет защищать своего без пяти минут мужа. А она – она его похоронила.

Тем временем двое стражей порядка боролись с Валентиной Андреевной, явно не справляясь. Трещали стулья, менты охали и получали тумаки, зал выражал противоречивую гамму чувств по поводу баталии.

Валентина Андреевна продолжала переть на свидетельскую скамью и сотрясала воздух вербальными нечистотами, костеря почем зря несостоявшуюся невестку.

Честно говоря, я сама не знаю, почему решилась на то, что сделала в следующие пять секунд. Я сидела на самом ближнем к проходу стуле и вытянула ногу, загородив путь Валентине Андреевне. Какой бес меня попутал?! Тем более что нога была в новой туфле, что характерно, и в новом дорогом чулке. Не знаю, как это так получилось. Подсознательно сработала неприязнь, что ли? Но так или иначе – через мою ногу и навернулась Валентина Андреевна.

Она рухнула, увлекая за собой двух работничков МВД. При этом в полете эта туша подмяла под себя одного из несчастных ментов, белобрысого парня лет двадцати, и тот неистово взвыл, когда стокилограммовый вес гражданки Ельцовой приплющил его сверху.

Кто-то засмеялся, кто-то возмущенно призывал к порядку, несколько охранников бросились расцеплять и складировать по местам упавших. А я глянула в сторону скамьи подсудимых и увидела, что Ельцов смеется – беззвучным, раздирающим рот смехом…

А что ему еще оставалось делать после оглушительного предательства Ксении…

Я встала и поверх бушующего зала взглянула на Кристалинскую. Она продолжала стоять все на том же месте, откуда давала свои чудовищные показания, ни на кого не глядя, – очевидно, пыталась выключиться из этого кипящего ада.

Хотя, конечно, сделать это было чрезвычайно сложно, не сказать – невозможно.

Но вдруг Ксения вскинула голову и бросила холодный взгляд прямо на меня. Мурашки побежали у меня по коже: ни в одних глазах я не видела такой ледяной, такой ошеломляющей решимости. Решимости… для чего? Погубить Алексея?

Впрочем, после того что было сказано сегодня, это уже неважно.

Ксения. «Чужая». Как точно и как страшно, как метко оправдала она свое имя для своего несостоявшегося – уже теперь понятно – мужа…

Да, кстати. Валентина Андреевна снова сломала мне каблук. Просто гроза моего бюджета какая-то.

Глава 11

Заявление Ксении перевернуло весь ход процесса.

Заседание, разумеется, приостановили, а потом, посовещавшись, и вовсе перенесли на следующий день. Не последнюю роль в этом сыграло то, что Валентина Андреевна упорно не успокаивалась, скатившись на совсем уж площадную брань, поливая теперь уже всех и вся.

Великолепный и загадочный Туманов удалился – очевидно, он уже услышал все, что хотел, подумала я.

Я вышла из здания суда и, чуть прихрамывая после контакта с ногой Ельцовой, направилась к близлежащему скверу, чтобы там на лавочке привести себя в порядок.

Я присела на скамью и стала разглядывать несчастную туфлю, ругая не столько Валентину Андреевну, сколько себя, неразумную.

Черт побери! Еще пара недель такой работы, и можно будет полностью обновлять свой гардероб, по крайней мере по части обуви. Н-да! Каблук шатался, по супинатору прошла зловещая черная трещина – он лопнул, по всей видимости, и эти туфли осталось только выкинуть на свалку.

«Хорошо еще, что нет дождя и погода хорошая», – подумала я, радуясь непонятно чему.

Впрочем, несмотря на то что небо было безоблачным, на душе был холод и слякоть. Бр-р-р! Да, несомненно, на этом процессе только что произошло нечто грязное и гнусное. Эти новые показания Ксении… про-кля-тие! В их мотивах мог бы разобраться разве что мой скоропостижно запропавший куда-то босс.

Совершенно очевидно, что Ксения лжет.

Да и этот Туманов, встречи с которым я добивалась, недаром нагло заявился сегодня со своей братией.

И тут я увидела Ксению. Она вышла из здания суда и направилась к синей «десятке». Добравшись до машины, она рухнула на переднее сиденье – не на водительское! – и склонила голову чуть ли не до колен.

Я, не размышляя, встала и направилась к ней. Каблук безбожно отъезжал, а в пяти метрах от машины и вовсе отломился, и я заковыляла дальше, как подстреленная.

– Ксения!

Кристалинская подняла голову. Она сняла с лица косметику, и ее огромные глаза почему-то казались словно ввалившимися.

– А, вы, Мария, – произнесла она устало, – ну, что скажете? Забавно вышло, правда?

Я сглотнула и только после паузы выдавила:

– Что ж… опасная забава. А ведь вы так ратовали за светлое будущее Алексея. Верно, не сложилось. Да, забава еще та, – повторила я.

– Да что вы? Я сама не ожидала, – проговорила она. – Не ожидала, что у меня получится вот так… хладнокровно. Убийственно. Да… противно. Знаете, Мария, а не могли бы вы оказать мне услугу? Нет, не так, не услугу: вы могли бы мне помочь?

– Как именно?

– Мне дурно что-то. Тошнит и голова кружится…

– …и мальчики кровавые в глазах, – дополнила я, потому что Ксения говорила практически слово в слово по классической пушкинской драме.

– Ну да.

– Мне тоже, знаете ли, нехорошо. Впрочем, я вас отвезу. Надеюсь, на этот раз меня никто не будет убивать? Как вы думаете, Ксения?

Ксения ответила тут же:

– Мне кажется, что во время моего визита к вам в больницу я вам ясно дала понять, что я тут ни при чем. Вы, конечно, можете мне не верить. Дело ваше.

– Конечно, могу. И неудивительно, – холодно проговорила я, отшвыривая в сторону туфлю. – Вот, видите, ваша несостоявшая свекровь снова мне обувь исковеркала. Так что я скоро босиком буду ходить, как йог.

– Так вы меня отвезете?

Цвет ее лица правда отливал нездоровой синевой.

– Отвезу, – сказала я. – Только как же ваш первый муж, Туманов Владимир Сергеевич? Сомневаюсь, что он явился в суд безлошадным, на своих двоих. Неужто не мог отвезти вас домой?

Ксения вяло пожала плечами:

– Нет так нет, и Туманова вы зря помянули. Я не хотела с ним общаться. Вот и все. Попросила именно вас.

«Не хотела общаться»! Снова полезли в голову мысли о двадцати пяти тысячах долларов. Хм, «не хотела общаться»!

– Хорошо. Я отвезу вас. Но у меня нет прав. У меня их отобрали. Это случилось после того, как за мной погнались на «КамАЗе» ребята вашего…

– Не надо, – перебила она меня, – не надо называть имена, которые, кажется, уже сильно приелись. Употребляются к месту и не к месту. Да, кстати, мне нужно с вами поговорить, Мария. Это важно. Уф… душно!

Кристалинская дышала с заметным усилием, даже прерывисто, и сразу было видно, что она явно встревожена. Она плохо контролировала себя, по крайней мере куда хуже, чем в зале суда.

– Ну что, едем? – спросила она тихо.

– Едем.

Я завела машину и босой ногой (благодарствую, Валентина Андреевна!) нажала сцепление.

Когда мы отъехали от здания суда метров триста и Ксения, как мне показалось, немного расслабилась, откинувшись на подголовник, я спросила ее о какой-то ерунде, лишь бы разрушить тишину, но она неожиданно вздрогнула:

– Что?.. Простите, я не поняла. Мне вообще сейчас… все-таки не каждый день свидетельствуешь в суде против собственного мужа.

– В суде вы говорили, что он не ваш муж.

– Я многое что там говорила. Но все было правдой. Если не формально… вроде того, муж он мне или нет… так уж точно – фактически.

Теперь пришел мой черед бормотать.

– Так что же… он на самом деле совершил все это? Но как же так?..

Ксения долго молчала, а потом сказала:

– Я действительно боюсь. Я не знаю, что будет дальше. Я думала, что знаю, но оказалось, что я сильно заблуждалась на этот счет.

– Так он что… в самом деле застрелил Таннер, после чего явился домой в полночь и начал пить? – с сомнением спросила я, и перед глазами возникло бледное мальчишечье лицо того, кого Ксения обвинила в преступлении.

Ксения покачала головой:

– Не надо… сейчас. Мне плохо… тошнит. Остановите машину… пожалуйста.

Ее лицо, и без того бледное, исказилось и стало совсем зеленым. Губы конвульсивно подергивались.

– Остановите! – снова проговорила она, и я, плавно притормозив, чтобы ей не стало хуже от рывка, остановилась у деревянного забора, окрашенного в ядовито-желтый цвет, за ним явно находилась строительная площадка, где возводился новый дом.

Ксения вышла из машины и, чуть пошатываясь, приблизилась к забору. Ее вдруг качнуло, и она стремительно исчезла в проломе ограды. Господи, да она либо упала, либо провалилась!

Нарочно не придумаешь!

Я выскочила из машины и, уклонившись от столкновения с какой-то торчавшей из земли железной балкой, проникла в пролом – и увидела Ксению. Она лежала на дне котлована. Видимых повреждений у нее не было, о переломах и вывихах судить было нельзя. Однако, если учесть, что она свалилась почти с трех метров, но упала на полосу мягкой насыпной земли, отделалась еще дешево.

– Ксения, как вы там? – спросила я.

Ксения стояла на коленях, придерживаясь рукой за землю, и, кажется, ее выворачивало наизнанку.

Нервный стресс… отравление? Ну, конечно же, какая же я дура! Ведь что-то раньше говорилось о беременности Ксении! Похоже, что это правда!..

Я прыгнула в яму и едва не пропорола себе ногу. Я же была босая (особая благодарность гражданке Ельцовой).

– Наверно, у вас нелады с желудком, – предположила я, пока что не озвучивая свою догадку о беременности. – Пищевое отравление, нет? В этом суде в буфете такие пирожки, что недолго и ноги протянуть.

– Нет, – проговорила она, – это или нервное, или…

«Или беременность», – договорила я про себя. Ксения повернула ко мне перепачканное в земле мелово-белое лицо, из уголка ее рта сочилась струйка крови, и произнесла:

– Да ничего удивительного, если уж на то пошло. Это, наверно, меня потому выворачивает, что я теперь…

Что она «теперь», я так и не услышала, потому что запинающийся голос Кристалинской накрыл грохот оглушительного взрыва!..

Что-о-о?!

Я круто развернулась и, подхватив Ксению под мышки, рванулась в сторону, при этом порвав на ней пиджак. На то место, где мы только что находились, рухнули обломки строительного мусора и фрагмент забора. Взвился столб пыли и дыма. Но я не слышала больше ничего: взрыв оглушил нас, и на мгновение стало так тихо, будто нас окунули глубоко под воду.

– Да что же это такое, мать вашу? – похоже, беззвучно выкрикнула я и, выкарабкиваясь из котлована, увидела охваченную пламенем «десятку» Ксении. Пламя гудело, тянуло к небу тугие языки; одно из колес оторвалось и прокатилось метров пять к забору, где и чадило теперь черным дымом.

– Та-ак, – зловеще прошипела я, нырнув за массивный строительный блок. Выхватив из болтавшейся на плече сумочки пистолет, я начала оглядывать окрестности, насколько позволял огонь и дымовая завеса.

Что же это было?

Впрочем, особенно размышлять не приходилось. В машине Кристалинской была заложена взрывчатка, и кто-то явно собирался отправить Ксению вслед за Таннер, Куценко и теми тремя, которые хотели убить меня.

Я похолодела, сообразив безжалостное: что если бы Ксении не стало дурно, если бы не ее состояние при ранней беременности, то мы бы уже не сидели, перепачканные, на краю этого чертова котлована. Нет, мы бы уже покинули этот не всегда прекрасный мир.

…А ведь Родион прозорливо предупреждал, что на Ксению может быть совершено покушение. Ведь он предполагал то, о чем я даже подозревать не могла!

Что он еще скрывает от меня? Что еще припас, что бы можно было эффектно преподнести на суде изумленной аудитории? В том числе и мне, неразумной? Раньше он все-таки меньше от меня утаивал. А что же теперь? Наверно, после нелепых происшествий в бане и в квартире Таннер, где меня чуть не убила старуха-домоправительница Ищеева, Родион окончательно разочаровался во мне. А тут еще и эта проклятая автокатастрофа, так подорвавшая мое здоровье! Небось босс считает меня почти такой же беспомощной, как его несмышленый отпрыск Потап, с которого нельзя спускать глаз – нашкодит.

Но пока что следовало злиться не на проницательного Шульгина, а думать, кто эти неизвестные, которые хотели лишить судебный процесс самого важного свидетеля.

…Может, вот откуда ноги растут?

– Уматываем отсюда! Быстрее! – бросила Ксения, все еще сидя на земле. – Давать очередные показания… вот этого мне совсем не хочется. Меня тошнит…

– Опять?

– Меня тошнит… от этих прокуроров, дознавателей, следаков! – взорвалась она. – Еще успеем всласть!.. Дергаем отсюда! Дай руку, Мария. Сами доберемся до моего дома. Ты ведь меня проводишь, а? Это уже близко… помнишь, да?

Я помогла Ксении вылезти из ямы, и мы, быстро (насколько позволяло самочувствие Кристалинской и мои босые пятки) перейдя дорогу, вошли в какую-то арку и оказались в тихом, со всех сторон зажатом стенами домов дворике. Дворик был безлюдный и тенистый, поросший кривыми кленами и наполовину укрытый кроной старого, уныло раскорячившегося и покосившегося дуба с морщинистой корой.

Под дубом стояла деревянная лавочка, на которую мы и поспешили сесть.

«В самом деле беременная, что ли, – подумала я. – Интоксикация… или – отравление, а чем черт не шутит? Или все вместе? Да, опять дело нечисто».

Ксения глянула на меня и произнесла:

– Ну что? Я и думала, что так будет. Свидетелей подчищают, братцы-кролики.

– Люди Туманова?

– Да при чем тут Туманов и его люди? Ты имеешь в виду тех, кто погиб при попытке убрать тебя?

– Да.

– Так те трое, что были убиты, давно уже из тумановских структур уволились. Теперь у них какой-то другой хозяин. Или хозяйка, как знать.

Я нахмурилась:

– И кто же?

Ксения не ответила.

– Впрочем, тут можно догадаться, – заговорила я. – На того человека, на которого переоформляли завещание. Сначала должен был получить Алексей, а потом переоформили. Ну… это ты думаешь?

Она снова не ответила.

– Нет, ты скажи, – настаивала я. – Я верно говорю? На того… точнее, на ту, на кого должно быть переписано завещание Татьяны Оттобальдовны? Ты имеешь в виду ее племянницу, эту… милую Милу?

Ксения быстро взглянула на меня, но на мой вопрос не ответила.

– Пойдем отсюда. Я себя чувствую получше. Мне теперь здоровье хорошее потребуется, особенно если учесть, что пешком все время ходить придется, без машины.

– Ты не уклоняйся от темы, – сказала я.

– Поговорим не здесь, Мария, – последовал ответ. – Я тебе обещаю, что ты получишь ответы на все свои вопросы. Или – почти на все.

Мне ничего не оставалось, как только выразить свое согласие коротким кивком.

* * *

Я не знаю, зачем я подошла к ней. Ведь еще за полчаса до того я почти ненавидела Ксению, жалея невиновного Алексея, оклеветанного коварной спутницей жизни. Зачем, зачем я пошла? Только потому, что по коже бегали мурашки, будоражил азарт, с которым дикая кошка выходит на тропу охоты? Да, что-то не похожа Ксения на потенциальную жертву… Не похожа.

Наверное, я выполнила ее просьбу еще из-за оглушительного эффекта неожиданности. А домой, в гнездо несостоявшегося семейства Ельцовых, я поехала потому, что так скоро и так оглушительно – вот теперь уже в самом прямом смысле этого слова! – оправдались мрачные предостережения моего исчезнувшего босса.

Да. Наверное, именно так. Наверное, твои ноздри, Пантера, чувствовали запах крови.

И очень скоро многим из моих подозрений суждено было оправдаться.

– Ксения, ты в самом деле полагаешь, что Алексей убил Татьяну Оттобальдовну? – спросила я, усаживая все еще мертвенно белую Ксению Кристалинскую на диван в ее гостиной. – Ты действительно говорила правду? Тогда к чему же все это?

– Что – это?

– Ну, к примеру, к чему задействовано наше агентство, к чему мы пытаемся оправдать человека, который, по вашим словам, стопроцентно виновен?

– Не я нанимала вас, – отозвалась Ксения. – Если тебе неприятен этот разговор или ты опасаешься, что может повториться прошлый кошмар… тем более что сегодня мы получили подтверждение, такое подтверждение… в таком случае ты можешь идти. Спасибо за помощь.

Я проглотила ком смутной досады.

– Нет, Ксения, ты как-то… знаешь ли, мне кажется, что ты опять что-то важное скрываешь.

– И это – после того, что я рассказала сегодня в суде? – усмехнулась она. – И ты теперь говоришь, будто я что-то скрываю?

– Тогда я не знаю, Ксения… лучше я воздержусь от комментариев.

– Правильно. Скажу я. Не знаю… но ты отчего-то внушаешь мне доверие. Наверно, я все еще чувствую себя в долгу перед тобой за то, что вытащила меня… после взрыва… Но это не суть важно. Ты искренне хочешь помочь Алексею, ты поверила в его невиновность… значит, ты поверишь и мне. Поверишь и мне, – повторила она.

– Ну что же, – сказала я, – никогда еще в роли наперсницы не выступала.

– У тебя, наверно, вообще нет задушевных подруг. Я права?

– Да. А как ты определила, что?..

– После этого еще нужно разобраться, кто из нас детектив, – усмехнулась Ксения. – Хорошо. Слушай, как говорят, сюда.

Я чуть подалась вперед и приготовилась слушать.

Глава 12

– Буду с тобой совершенно откровенна. Честно говоря, Алексей человек очень сложный, очень противоречивый. Но буду честна: я всегда думала, что эти его отношения с Таннер добром не кончатся.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, знаешь ли… У Алексея очень выразительные глаза. Когда он врет и мастерски играет свою роль, то ложь можно прочесть по глазам. Так вот, когда он говорил со мной о Таннер, пел соловьем, как он ей благодарен и всегда хотел бы повторять ей, выразить эти свои чувства, я понимала, что он врет. У него были фальшивые глаза. Какие-то неживые. Словно оторвали глазки-пуговицы у плюшевой игрушки, зайца там, медведя или кролика, и пересадили живому человеку. Пустые, неподвижные такие глаза. Он даже познакомился с ней как-то неестественно, с умыслом вроде бы, через свою фальшивую насквозь мамашу, которую сам терпеть не мог. Свел знакомство, уже будучи взрослым, в детстве-то он у нее на коленях сидел. Когда я узнала, что деньги перейдут к нему, к Алексею, и сказала ему об этом, он отвел глаза и сказал: «А в чем, собственно, дело? Разве это так плохо? Ну завещала, и что же?»

– А в день убийства? – спросила я, и голос мой дрогнул. Наверное, было отчего. Чем больше деталей она мне приводила, тем гнуснее представлялась мне вся эта история. Было что-то вымученное в негромких ее словах. Словно кто-то обязал ее рассказывать мне все это.

– Так что было в день убийства? – повторила я.

– Да, да, конечно, скажу. В тот день я думала о свадьбе и о покупке обручальных колец, ждала Алексея. И именно в тот день он пришел домой около двенадцати, что для него очень поздно. Я сразу поняла – что-то случилось. Он не сразу рассказал. Я долго из него выжимала, я всегда очень тонко чувствую, когда он врет или что-либо скрывает. Он сначала говорил, что расстроен из-за встречи с Милой, с племянницей Таннер. Мила эта – редкая б… А про Таннер Алексей сказал, что, дескать, она хотела изменить завещание не в его пользу. Маразм, возмутился он. Пора было вправить ей мозги. И вправил. Потом он испугался и начал просить меня, чтобы я ненароком не проболталась. Умолял, становился на колени. Говорил, что уедем, что все продадим и уедем. В Испанию, в Англию, в Штаты. Он уговорил меня… да и нагрузил тоже, у меня нервы не такие железные, как это внешне кажется.

– И дальше?

– А дальше ничего не вышло. Потому что его арестовали на следующий же день на пороге ювелирного магазина. А потом мне позвонил Куценко и сказал, что он стоял на лестничной клетке того самого дома и видел, как Алексей выходил из квартиры Татьяны Оттобальдовны в половине двенадцатого. И лицо у Алексея при этом было такое… отнюдь не как у счастливого жениха, готовящегося к свадьбе.

– А ты?

– А я бросила трубку.

– И он перезвонил.

– Да, перезвонил. И сообщил, что Таннер убита.

– А что делал там сам банный король? – с сомнением спросила я.

Ксения усмехнулась кончиками губ.

– Так он же ее любовником был. Их Ищеева познакомила. Она же тетя Куценко. Эта Ищеева хоть и ругала Алексея за то, что он хочет прибрать к рукам состояние Таннер, сама имела на него виды и через своего непутевого племянничка хотела, думаю, провернуть нечто наподобие того, что совершил Алексей. Только не успела. Татьяна Оттобальдовна, кстати, вообще любила молодых любовников, намного моложе ее. Считала, что они продляют жизнь женщинам в возрасте.

– Ясно, – в тон ей проговорила я. – Значит, Куценко тоже что-то замышлял, быть может. Выследил Алексея, поймал его чуть ли не на месте преступления и стал шантажировать. Так, что ли?

– Да.

– Много просил?

– Двадцать пять тысяч долларов. Я сказала, что у меня нет таких денег. Он перезвонил в очередной раз и сказал, что при таком…

Она остановилась и подняла на меня глаза.

– При таком бывшем муже, как Туманов, двадцать пять тысяч долларов – не проблема, и даже квартиру продавать не обязательно, вот что сказал тебе Жора Куценко, не так ли? – договорила я за нее. – Так вот зачем тебе понадобились те двадцать пять «тонн» баксов, что перевел со своего счета на твой Гриф.

Она настороженно молчала какое-то время, потом лихорадочно облизала губы и спросила:

– Откуда у тебя такая информация?

– Да так, знаешь ли. Есть некоторые источники, – неопределенно проговорила я. – В общем, это не суть важно.

– Твой босс раскопал, понятно, – без вопросительной интонации в голосе сказала Ксения.

– А почему ты так уверена, дорогая моя Ксения, что это именно он?

– Неважно. Мое дело предположить. Знаешь что? Тяжелый разговор складывается, надо бы его немного облегчить… Ты выпить не против?..

– Я – за, – почему-то ответила я.

– Коньяк? Вино красное, белое? Или, быть может, с горя водки выпьем?..

– А вот водки! – с веселым куражом решила я.

– Вот и хорошо, – выдохнула Ксения, – ты на меня не смотри, я тебя травить не буду, если опасаешься. Сейчас я принесу графинчик, можешь сама наливать, если мне не доверяешь.

– Доверяю.

– А на закуску киви пойдет? У меня киви полхолодильника. Алексей почему-то ел на завтрак исключительно киви и запивал кефиром. Я думала, что от такого сочетания расстройство желудка запросто можно получить, однако зря опасалась.

– Сойдет и киви, – ответила я.

Она принесла из кухни графин холодной водки и штук пятнадцать киви на большом подносе. Кроме ворсистых экзотических фруктов, тут были еще два апельсина и две кисти винограда.

Мы выпили по чуть-чуть. Хотя нет – это я выпила чуть-чуть, а Ксения налила себе полфужера для шампанского и выпила залпом. И следом налила еще. Причем снова себе – полфужера и мне столько же. Я машинально проглотила все это количество, хотя раньше никогда столько не пила.

Голова закружилась, в теле появилась приятная слабость. Я даже закурила, что делала крайне редко. Ксения улыбалась длинной плавающей улыбкой, показывая свои жемчужные зубы, не тронутые «Орбитом» и кариесом.

Я вернулась к прежней теме:

– Значит, ты собиралась задобрить Куценко баксами с тем, чтобы он молчал о том, о чем ты сама сегодня рассказала. Интересное кино получается.

– Ты ведь ничего не знаешь.

– Ну так расскажи.

– Хорошо. У Алексея появились нехорошие знакомые. Друзья-бандиты из бывших тумановских, когда Володя еще занимался рэкетом и прочими нехорошими делами, – начала она. – Владимир сам хотел с ними порвать и порвал!.. Они никак не могли бросить свои опасные дела, а ему это не подходило. Вот с такими товарищами и сошелся Алексей.

– Честно говоря, плохо представляю себе, как он смог с ними контачить, заставить действовать в его интересах. Он не похож на сильного человека, – сказала я.

– Да, ты права. Он очень скрытный и жестокий человек. Это он только внешне пай-мальчик, а на самом деле… Он самодур и скотина. Я не хотела этому верить, – проговорила она. – Предполагала, но не хотела верить. Ну и получила. Вот Алексей Ельцов, мой почти что муж… он таков.

Я сочувственно кивнула и спросила:

– А когда ты окончательно в нем разочаровалась?

– Да вот смотри когда! – воскликнула Ксения и, сорвав с себя блузку, показала мне на своем теле несколько здоровенных расплывшихся кровоподтеков, а чуть повыше правого локтя темнело несколько пятнышек – синяков. Такие появляются, если сильно сжать руку.

– И часто он так? – тихо спросила я.

– Да случалось. Довольно часто. Он вообще нервный, вот и заходят шарики за ролики, – проговорила Ксения. – Как батарейки «Энерджайзер»: тихий-тихий, но мощ-щный. На него что-то временами находит… звериное. Потом клянет себя, извиняется, на колени бухается даже. Я же говорила, что он страдает сезонными депрессиями – циклами. Он и Татьяну Оттобальдовну… во время приступа… А чтобы как киллер, выверенно, все рассчитав… нет, на это он не способен. Что бы там ни говорил этот прокурор Беренштейн.

– Недавно ты… по-другому говорила, – сказала я, чувствуя, что в горле встает сухой, соленый ком, затрудняя дыхание.

Ксения вдруг выпустила из пальцев сигарету, та упала на ковер и продолжала тлеть. Я неотрывно смотрела на темное пятно, расползавшееся вокруг тлеющего огонька, и услышала:

– А хочешь правду? Правду насчет того, почему я тебе доверилась, хотя ты давно считаешь меня лгуньей и соучастницей всех этих убийств?..

– Ну, – только и могла произнести я.

– Дело в том, Мария. – Она чуть наклонилась ко мне, и ее голос стал неожиданно низким, грудным, а меня пронзило навылет чувство, что эта женщина, приносящая неудачу другим и сама несчастная, так близко от меня, и если у нее на уме что-то нехорошее, то я даже не успею… А Ксения продолжала: – Ведь я подумала, что мы с тобой похожи. Мне почему-то кажется, что когда-то тебе пришлось принести какую-то жертву. Пойти на нечто жуткое, такое, чего ты себе никак не можешь простить. Я не права?

Я вспомнила Акиру, моего учителя и отца, последнего представителя древней японской секты, мудреца, который высвободил во мне Пантеру и наделил способностью время от времени проявлять совершенно невероятные для обычного человека качества, благодаря которым я могла выживать там, где гибли даже сильнейшие. Недаром доктора удивлялись той быстроте, с какой затягивались там, в больнице, полученные в автокатастрофе раны… Я вспомнила моих братьев, которые были способны на очень многое. Я вспомнила тот страшный день, когда Акира и трое моих братьев ушли из жизни и мне пришлось подвергнуть их зловещему, но необходимому ритуалу обезглавливания. Пережиток самурайского Средневековья? Пусть так, но такова была воля Акиры, пусть жестокая, пусть варварская на взгляд человека начала двадцать первого века. Но пойти против воли учителя я не могла.

– Я права? – переспросила Ксения.

– Да.

– Я так и думала. Ты только не сочти, что я выпила и теперь несу чушь. Я никогда не пьянею, у меня врожденная трезвость, потому что мой отец был алкоголиком. – Ксения отвалилась на спинку дивана и продолжала: – А вот мне только предстоит принести жертву. Ты меня не понимаешь, да и я сама себя не понимаю. Ладно, Мария. Ты лучше пока иди. Зайди сегодня вечером, я еще много интересного тебе расскажу. А теперь иди. Знаешь анекдот, мне его любил пересказывать Алексей, причем всякий раз забывал, что он уже мне рассказывал его…

– Какой же анекдот?

– Грузин сидит на скамье подсудимых. Судья спрашивает: «Подсудимый, почему вы изнасиловали девушку?» – «Панравылась, гражданын судья». – «Ну хорошо. А зачем вы изнасиловали мальчика?» – «Панравылся, гражданын судья». – «Подсудимый, а почему вы на меня не смотрите, когда отвечаете на мои вопросы?» – «Боюс, щьто панравытэс, гражданын судья…»

Я невесело улыбнулась. Ксения вдруг резко прянула ко мне со словами:

– Нет, ты не поняла. И не смейся над этим нелепым анекдотом. Я действительно не смотрю на тебя и говорю: иди пока, Мария, боюсь, что понравишься.

Я даже поперхнулась дымом табачным. Ксения искоса глянула на меня и вновь откинулась назад на спинку дивана со словами, которые она почти пропела на высокой, звучной ноте:

– Да ты не волнуйся. Это я так. Шутка. Я на самом деле женщин больше люблю, чем мужчин. Надеюсь, что у меня родится девочка.

– Значит, все-таки – беременна, – произнесла я, решительно гася сигарету в пепельнице, хотя она не была докурена и до половины.

– Да, беременна. От него, от Лешки.

– Будешь рожать?

– Да. Всем назло – ему, этой мамаше его, дряни… Рожу. Для себя рожу, я так хотела. Хоть что-нибудь, хоть что-нибудь доброе сделать.

– Ты, Ксения, вообще мастер неожиданностей, – сердито проговорила я.

– Ну, это еще что, – заявила она, – главные неожиданности еще впереди.

И Кристалинская, встав с дивана, накинула на себя халат, решительно затягивая пояс. Ведь все это время она была только в нижнем белье: порванный костюм сняла сразу, а блузку содрала, когда показывала мне следы от побоев. Я видела: она дает мне понять, что пора уходить. Но я не могла заставить себя сделать это. Ведь она пообещала, что главные неожиданности еще впереди. Какие еще неожиданности после всего, что связано с ее именем. А ведь я еще не поняла главного: почему она решила изменить показания? Зачем ей понадобилось губить Алексея?

– Вот что, Ксения, – проговорила я, заставляя себя преодолеть легкую хмельную расслабленность и вернуться к своим обязанностям частного детектива, – мы вроде бы говорили откровенно, а ты так и не объяснила, почему так скоропалительно изменила показания? На суде ты сказала, что на тебя оказывали давление. Но мне почему-то кажется, что тебе не угрожали. Я ошиблась?

– Нет, не ошиблась, – после паузы ответила она, – и давай пока не будем об этом. Пока не будем.

Я не нашла в себе сил настаивать или просить ее быть полностью откровенной. А Ксения прошлась по комнате и вдруг, повернувшись на каблуках, сказала:

– Если честно, я подумала, что не могу оправдывать преступника. Ведь я не невинного мальчика оговорила, а рассказала правду о человеке, который способен на такое коварство – убить Таннер – свою покровительницу, а потом через третьих лиц убрать своего если не друга, то хорошего знакомого. Я имею в виду Куценко. – Такой человек не может жить рядом со мной. Даже если он отец моего будущего ребенка. Он перебрал. К тому же, – она присела на краешек дивана и положила ладонь на колено, – к тому же они решили убрать тебя, Мария, и им это почти удалось. Кукины, Каладзе, Каманины – это его люди. А ты еще решила, да и твой босс Шульгин, верно, тоже… что они работают по моей наводке, и до сих пор ты еще не отбросила эту мысль окончательно.

Мне показалось, что нельзя, невозможно так дьявольски притворяться. Голос ее звучал искренне. Да, искренне. Я встала и сказала:

– Я постараюсь, чтобы все было хорошо. Приложу все усилия, будь уверена.

Она кивнула, а потом сказала холодным мелодичным голосом, вернувшим в комнату прежнюю Ксению Кристалинскую, великолепную женщину с лицом и царственностью Клеопатры:

– Не сомневаюсь, что ты будешь стараться. Мне надо остаться одной. Я хочу подумать. Все так повернулось… интересно повернулось. Иди. Да, зайди сегодня в одиннадцать вечера. Раньше, извини, не могу. Ты, кажется, просила у меня о встрече. Я тебе ее устрою.

– С Тумановым?

– Да. Тем более надо же выяснить, кто нас едва не угробил. Он поможет.

– А ты?

– Я? А я займусь своим делом. Между прочим, Мария, я веду дневник, – сказала она. – У меня такой способ успокаиваться. Покопаешься внутри, то есть в самой себе, и легче как-то становится. Наверно, такой же способ успокоения у патологоанатомов – покопаешься в челове… ладно!

– Значит, сотрясаешь клавиатуру? – спросила я.

– Да нет. Не на компьютере. От руки. Глупо в наше время, правда, Мария? Как пылкая тургеневская девушка или пушкинская Татьяна: «…она писала на стекле заветный вензель О да Е». Ну так что, придешь? Если боишься, можешь не приходить. Но это ведь ты ведешь расследование, не я. Так что тебе решать, куда идти, а куда нет.

– Да, конечно. Я буду в двадцать три ноль-ноль, говоря военным языком. Ну, я пойду.

– Босиком? – засмеялась она. – Ты же туфли переломала о железные ноги моей несостоявшейся свекрови. У тебя какой размер?

У меня начинала болеть голова. Я мотнула ею и сказала, запинаясь:

– Тридцать… семь с… половиной.

– А у меня тридцать шесть с половиной. Вот есть тридцать седьмой. Примерь. Будет немного жать, но потерпишь. Кстати, Мария, на улице прохладно, а твоя одежда, кажется, порвалась. Взгляни-ка на рукав.

– Черт! Действительно. Это когда мы с тобой кувыркнулись в котлован.

– Я дам тебе свой пиджак, – сказала Ксения. – Фигуры у нас с тобой примерно одинаковые, так что ничего страшного. А идти налегке – простудишься.

– У меня хорошее здоровье.

– Не спорь, – перебила она меня. – Хорошее здоровье – вещь, к сожалению, не пожизненная, как пэрство в Англии. Так что не выдумывай. Вот, надевай. Если хочешь, можешь вообще не возвращать этот пиджак. Я его еще ни разу не надевала, сдуру купила.

Я поблагодарила и вышла. И только на лестничной клетке у меня окончательно уложилось: те люди, которые могли организовать взрыв Ксениной машины, – это не ККК; Кукины, Каладзе, Каманины, бывшие тумановские бойцы, – все убиты. Давно, еще три недели назад.

Так что сегодняшний взрыв – дело совсем других людей.

Сколько же их, господи?..

Глава 13

Но главные сюрпризы этого чудного вечера, плавно перешедшего в ночь, еще ожидали меня впереди.

Во-первых, объявился босс. То есть позвонил. Хотя нет, это было во-вторых. Во-первых было другое.

Когда я пришла домой и, почти не отвечая на вопросы Валентины, по-быстрому перекусила и поднялась в свою комнату, я поняла, что мне сильно не хватает босса. Казалось бы, все уже ясно, Ксения дала понять, кто преступник, кто направляет отстрел свидетелей… но что-то не давало мне покоя. Если даже Алексей убил Таннер, что в принципе я уже допускала, для меня оставалось непонятным другое: кто отдал приказ взорвать машину Ксении? Ведь не может же быть, что Ельцов распорядился об этом из СИЗО? Он же не вор в законе, в конце концов, за него никто «малявы» передавать не станет и в стены отстукивать тоже.

Ладно. Утро вечера мудренее. Я разделась и бросила Ксенин пиджак, которым она меня великодушно снабдила, на стул. Тонкое металлическое позвякивание привлекло мое внимание.

Что это? Мелочь, ключи? Но я-то точно знала, что все деньги и ключи от офиса, а также уйма отмычек лежат у меня в сумочке, и никогда я не перекладываю их в другое место. Проверим.

Я ощупала пиджак и из одного из карманов потянула… Да, в самом деле – это была связка ключей. Я осмотрела их. Этих ключей я никогда не видела.

Ну что же… Я для верности пошарила в сумочке и убедилась, что мои собственные ключи по обыкновению лежат там.

Ну, конечно! Как же такое могло вылететь из головы. Ведь на мне был пиджак Ксении. Конечно же, особо гадать не приходилось: эти ключи от ее квартиры.

Ну, разумеется.

Я набрала номер Ксении и долго ждала, пока кто-то ответит. Тем не менее трубку никто не снял, хотя вряд ли могло случиться, что ее нет дома, ведь она плохо себя чувствовала и была там совсем недавно. Впрочем, мало ли что… Я решила перезвонить еще через десять минут.

Впрочем, результат был тот же: никто не отвечал.

– М-да… – пробормотала я. – Нарочно не придумаешь. Ксения, Ксения…

И вот только после этого позвонил босс. Я даже вздрогнула, услышав в трубке его голос:

– Привет, Мария. Ну, как у тебя дела?

– Сносно. А вы, босс, играете в Джеймса Бонда? Очень занимательная игра, если ко времени.

– Ко времени, – охладил он меня.

– А вы не боитесь, что вас прослушают?

– Не боюсь. Я звоню со спецаппарата, который тотчас же зафиксировал бы факт прослушки и подал сигнал. Пока что сигнала не поступало, следовательно, на линию никто не подключался, она чиста. Вот так. Кстати, что там было на первом заседании суда?

– Очень весело, – сказала я, – очень, очень весело. Кристалинская изменила показания, обвинила Алексея в убийстве Таннер, а потом и на нее саму было оформлено покушение. Меня… чуть не убило. Мне вообще удивительно везет в этом деле с Ельцовым. Уже несколько раз обламываются разнокалиберные шишки.

– Поплакаться на судьбу еще будет время, – остановил меня Родион, – расскажи поподробнее.

– Итак, поподробнее, – сказала я, скрывая раздражение. И рассказала. Мой подробный рассказ изобиловал живописными нюансами и занимательными деталями, от которых Родион Потапович попеременно то иронически хмыкал, то мрачно ронял неизменное «так, значит».

– Значит, мое предположение относительно покушения на Кристалинскую подтвердилось?

– А как же!

– Все это весело, если бы не было так грустно, – сказал босс.

– Но это еще не все. Есть еще и чудесная история со сломанными каблуками и испорченными рукавами. Ксения дала мне свой пиджак и туфли, чтобы я дошла до дома в нормальном виде. Правда, я натерла себе мозоль, потому что ее нога чуть поменьше моей, но, кроме мозоли, обнаружилось и еще кое-что.

– Что же?

– Ключи от квартиры, где что-то лежит.

– Очень интересно, – сказал Родион, выслушав меня до конца. – Значит, сегодня в одиннадцать у тебя свидание с этой Кристалинской, плюс она пообещала устроить тебе встречу с Тумановым?

– Да.

– Чрезвычайно интересно! Тут еще и ключи от квартиры… гм… что ты собираешься делать?

– Прежде всего ждать указаний от вас, босс, – с претензией на иронию ответила я.

– Указаний? А, ну да. Мои указания будут достаточно просты: посещение квартиры Ельцовых примерно около полуночи, то есть с опозданием относительно оговоренного времени на сорок – сорок пять минут. Как говорится, без шума и пыли. Уверяю, что Кристалинская будет блистательно отсутствовать.

– Почему? Почему вы так уверены?

– По-моему, Мария, у тебя нет оснований сетовать на точность моих прогнозов.

– Ну, знаете ли, босс, – проговорила я. – Это как же понимать? Что я буду делать у Кристалинской, если ее нет дома?

– Очень просто. Установишь подслушивающую аппаратуру, произведешь тщательный досмотр квартиры. Да, кстати, не забудь надеть бронежилет, перчатки и хорошо вооружиться, Мария.

– И к чему все это? – после некоторой паузы с недоумением спросила я.

– Просто велика вероятность того, что Кристалинская замешана в убийстве Таннер и даже в ликвидации Георгия Куценко, вот так.

– Что?! – воскликнула я. – Да вы что, босс? То советуете беречь ее, то, когда убийца почти ясен, говорите, что это Ксения… что она тоже может быть причастна! Откуда вы все это берете? Где логика, босс?

– Я твердо знаю, что делаю и что говорю, – сказал он жестко. – Ты думаешь, я разговариваю с тобой по телефону, а не напрямую, тоже из дурацкого каприза?

Да, наверное, он снова окажется прав. Не зря же уехал из Москвы (или утверждает, что уехал), не зря все его прогнозы сбываются. Босс работает. Серьезно работает.

Но почему-то сказала совсем другое:

– Значит, так, босс. Будем подозревать всех подряд? И что же, вы полагаете, что Алексей… что он невиновен, а все, что было сегодня, – это не более чем трюк Ксении, так, что ли?

Босс ответил более чем уклончиво:

– Я допускаю, что Алексей причастен к убийству Таннер, но это чисто номинальный допуск. Все! Действуй, Мария.

– Когда вы появитесь?

– Когда появится возможность. Я работаю, работаю напряженно, так что пока нет возможности всплывать. Счастливо, Мария. Я позвоню, когда это будет целесообразно.

– Ничего не понимаю, – пробормотала я, – какой-то бешеный клубок навертелся вокруг всего этого. Как же… как же быть дальше? Ладно… будем следовать указаниям Родиона. Пока что из этого, правда, ничего хорошего не выходило…

Перед выходом из дома я снова позвонила Ксении. Признаться, мне было нелегко решиться на это, не знаю уж, почему. Честное слово, нажав эти семь кнопочек на телефонном аппарате, я почувствовала себя так, словно втащила на десятый этаж две тяжеленные сумки с продуктами с запасом на месяц. Капли пота выступили на лбу, потекли по вискам.

Тишина. Гудок за гудком уходил в пустоту. Что же, босс опять оказался прав, в который уже раз?

Я даже вздрогнула, когда вдруг голос Ксении произнес:

– Здравствуйте…

– Ксения, привет! – выпалила я. – Мне нужно…

– …к сожалению, сейчас никого нет дома. Перезвоните попозже или оставьте свое сообщение после сигнала.

Я швырнула трубку. Перепутать автоответчик с живой Ксенией – это надо уметь!

Стоп. А может, это просто западня? Впрочем, мои соображения не меняют дела. Если я не выполню распоряжения Родиона и что-то из-за этого случится, то виноватой окажусь я. Ну что же, если он говорит, значит, у него есть на то основания. И ничего иного мне не остается. Все равно своих идей относительно того, что делать дальше, у меня не имелось.

Придется претворять в жизнь идеи босса, отсутствующего по непонятным и не желающим проясняться в моей голове обстоятельствам.

* * *

Это был сумасшедший вечер.

С моей работой я часто готовлюсь встретить опасность. Но давно уже не приходилось готовиться так напряженно, как к этому вечернему походу. После разговора с Родионом я странным образом – чем дальше, тем больше – чувствовала, что все проросшие между нами тогда, несколько часов назад, зерна доверия и даже сочувствия… все это было вымученным. Словно кто-то диктовал ей все обвинения в адрес Алексея – в убийстве Таннер, иных злодействах. Да и Родион Потапович сумел пробудить во мне пригасшие было сомнения и подозрительность.

Я снова не верила Ксении Кристалинской. Так странно – будто стою на краю ромашкового поля с цветком в руке и, обращаясь сама к себе, один за другим выдергиваю лепестки: верю – не верю.

А что в конце?

И этот Ельцов, о котором Ксения сказала, что не сможет жить с убийцей и подлецом… Я снова не верила, что он преступник. Что, если она оговаривала его снова – только на этот раз передо мной, а не перед судом!

Перед тем как войти в квартиру Ельцовых, я надела на руки специальные перчатки, не снижающие остроты осязания (так называемые киллерские). После этого я открыла дверь и замерла на пороге, прислушиваясь. Ничего…

Обычная теплая летняя ночь, стрекотали сверчки, откуда-то сверху доносился запинающийся пьяный голос – какой-то забулдыга препирался со своей благоверной. За какой-то дверью порыкивал кран, и только из квартиры Ксении Кристалинской не доносилось ни звука. Бархатная, глубокая тишина, как глаза странной и «чужой» женщины.

Я глубоко и бесшумно вдохнула и вошла в коридор. Квартира была пуста. Я не стала зажигать света, потому что довольно неплохо видела в темноте. Откровенно говоря, я не знала, что искать. Все, что могло касаться жизни Ксении и Алексея, она мне уже сказала и показала в порыве откровенности. Сейчас мне показалось, что это было очень давно – новая для меня, откровенная Ксения…

Я вошла в комнату, где мы еще недавно беседовали. И тут же увидела то, от чего у меня побежали по коже мурашки.

Неужели босс мог рассчитать, что я найду именно это? Ведь он не посвящен во все детали нашего разговора с Ксенией!

…Короче. Мне повезло (или, напротив, не повезло, к чему я больше склонялась впоследствии). Я увидела черный прямоугольник, матово отсвечивающий в темноте, по поверхности которого шли зеленые фосфоресцирующие крупные буквы: Д-Н-Е-В-Н-И-К.

Как будто нарочно положили, чтобы я на него сразу же наткнулась, а для верности еще светящиеся буквы сверху приляпали! Вроде как Стэплтон мазал морду своей собаки фосфором, чтобы представители семейства Баскервилей получше разглядели свое семейное проклятие!

Дневник, плотный томик в черной обложке, лежал на том самом столике, на котором еще недавно стоял графинчик с водкой – наше лекарство от стресса после взрыва.

Я опустилась на колени и, расположив томик так, чтобы он попал в полосу тусклого лунного света, льющегося из окна, отвернула обложку. На второй странице было написано: «Кристалинская, Ксюша Костиковна. Продолжение дневника – с 9 июня 2002 года».

Очень интересно. Хотя хотелось бы прочесть и более ранние откровения «Ксюши Костиковны» (почему-то не Ксении и не Константиновны – неужто самоирония?).

Я прищурилась и начала читать.

Оказалось достаточным прочесть первую страницу, чтобы вызвать у меня, не самой слабой женщины, реакцию, близкую к столбняку и тихой истерике. К тому же у Ксении оказался неплохой стиль.

«9 июня. На перепутье. Не знаю, как отнесется ко всему этому замыслу Владимир, впрочем, он знает, как с деньгами обращаться, чтобы они липли к рукам, в том числе – и от крови. Он вообще всегда был романтичным парнем.

Зато мой Леша Ельцов, по всей видимости, лишился последних огарков разума, когда понял, что ему в руки, совершенно без каких-то его заслуг и усилий, плывет такая сумма денег. Причем денег абсолютно халявных, которые особенно ценятся у нас на Руси. Наверное, ему не терпится. У него даже круги под глазами отпечатались, как будто он тяговый наркоман или у него не на шутку расшалилась печень.

Но я так не могу! Он забывается, он бредит вслух. Ударил меня по плечу за то, что я, видите ли, сказала, будто он похож на взъерошенную белую мышь. Впрочем, вряд ли – мышь. Мышь – это все-таки животное масштабное, вопреки размерам, вошедшее в фольклор. Достаточно вспомнить ту белую, что в греческом зале.

Скорее он смахивает на мышонка. Маленького, недолеченного. Думает, что его недооценили, кардинально недопоняли. Что он такой «лишний человек» вроде Онегина с Печориным. Дурак.

Мне нужно избавиться от него. Смахнуть, как смахивают пушинку с ресниц, которая раздражает глаз и мешает без досадных слез смотреть вокруг…

Впрочем, с ума не один Леша сходит. Сегодня едва не попала в погром на Манежной. У Грифа, кстати, сожгли машину. Весело, очень весело. Звонила подруга, Гульнара, мы с ней еще в Усть-Каменогорске общались. Сказала, что ее приняли, кажется, за японку и чуть не убили, потому что наша сборная по футболу, кажется, проиграла как раз Японии.

11 июня. Я пока что размышляю над тем, как наиболее точно определить дату операции. Все-таки в оперативных условиях любой штрих, любой взмах имеет значение, особенно если этот штрих, этот взмах обозначается скальпелем.

Мой Леша-мышонок боится, что от него уплывут деньги, запах которых только попал в его ноздри, а на вкус распробовать еще нельзя. По агентурным сведениям, милая Т.О. преодолела климактерический застой в мозгу и решила перекинуть свои старушечьи финансы в пользу этой стервы и шала <неразборчиво> Таннер.

Ну что ж, на ловца и зверь бежит.

Сегодня у меня был разговор с Куценко. Прикидывали то и се, хотя Жора, мне кажется, больше прицеливается, как ему уложить меня в постель. У них с Ельцовым соревнование, что ли, одних и тех же баб клеить?

Хотя что это я поставила себя в один ряд с Таннершей?

Ельцов жаловался, что его подарочный пес Бим подрывает кредит доверия у Т.О. Квартира у нее просто нереальная, а эта тупая тварь, этот Бим, бесчинствует по полной программе: дерет мебель, обои, грызет решительно все подряд. Да еще и гадит, пес такой, в социально значимых местах типа бильярдной и кухни.

Я, конечно, о Биме, а не о… гм.

Ельцов пришел накрученный, трясущийся, башка разбита, причем он побоялся сказать об этом Таннерше. И все потому, что домоправительница Таннер, эта идиотка Римка по прозвищу Деревянное Ухо, зарядила ему чем-то по башке. От души так врезала. Леша, верно, перепугался, что вся его гениальность от этой сковороды, что называется, сублимируется. Заперся в туалете, что-то там долго пыхтел и страдал, а потом объявил, что я тупая сука. Это в ответ на одну мою невинную фразу: «Леша, ну что ты там в туалете рукоблудствуешь, идем, я тебе помогу». Он там стихи писал, я это самое и имела в виду, а не то, что подумал он. Хотя у него стала рожа типичного идейного онаниста.

Он и сейчас, наверное, строчит-дрочит свои эпохальные стишки. Гений нашего времени. Лучше бы футбол посмотрел, честное слово, чем бумагу терзать. А на компьютере не пишет, только играет.

Звонил Владимир.

12 июня. У России – День независимости, а у Леши – день алкогольной зависимости, что, в сущности, очень хорошо сочетается. А вообще он жалкий трясущийся болван. Чем дальше, тем больше становится похож на плюшевую игрушку. Если бы деньги были оформлены на Туманова, то <нрзб> убил… и Римку, глухую суку, на довесок.

А Лешенька снова отличился, кинул в меня сковородой. Попал. Правда, не в меня, а в колонки компа, так что они полетели. Впрочем, он подслеповат, так что с него взять нечего.

Ходила в ночной клуб с Грифом. Он открыл новый клуб, предлагал конкретную работу, ну да я отказалась.

У меня более серьезные планы: готовлю свадьбу с Лешей. Адвокат составляет брачный контракт. Лишь бы эта жирная сучара Валентина Андреевна не напаскудила в своих лучших традициях.

Впрочем, Туманов решит. Чем больше я на него смотрю, тем больше понимаю, что он состоялся. Наконец состоялся. Когда я десять лет назад по малолетству выходила за него замуж, он был сопляк. Шарил руками по телу, говорил глупые слова. Хотя в постели и тогда был мужик настоящий, с огнем, с перцем и приправами острыми, не то что <неразборчиво>. А теперь он дозрел, закрепился, как фотоснимок, теперь его не столкнуть. Впрочем, я не хочу сходиться с ним вот такой – никакой, голозадой, на откуп. У меня тоже будут деньги, и тогда поговорим с Тумановым на равных.

Хотя Вову тоже нужно держать в узде. А то он невесть что о себе подумает. Так что я спустила пар с Куценко. Жора – он тоже ничего, правду говорят, что самые лучшие жеребцы – это не Аполлоны с литыми мускулами, а именно такие, как этот банщик Куценко – маленькие, лысенькие кривоножки. Жалко только, что ручонки потные, а так ничего…

Сегодня пойду к Жоре, уже созвонилась. Впрочем, пошла. Погляжу на него, до чего он там дорешался.

В случае чего всегда есть запасной вариант, люди Володи Туманова…»

Я поднялась с колен и почувствовала, что у меня затекли ноги. Мне было душно. Да-а-а! Какая все-таки мерзавка! Сколько спекшейся злобы и цинизма залегло жирными и грязными пластами на этих аккуратно исписанных листах. Да, вот и новый лепесток ромашки оторван: «верю – не верю». Не верю! Опять ложь, опять мне кажется, что все перевернулось, как в калейдоскопе.

Опять, опять кажется!

И я продолжила чтение дневника. После записи за 12 июня, Дня независимости России, шел большой перерыв – до 19 июня.

Я сглотнула тугой ком в горле и впилась в строчки:

«19 июня. Тем не менее дождь пролился, хотя небо пучилось очень долго, и я думала, что сдохну от жары. От удушья, от немыслимой скуки бытия. Но теперь стронулось, теперь можно заходить на новый виток. Виток называется: Мила Таннер. Тут можно обойтись без мокрухи, без кровавых дождей. По крайней мере Лысенко говорил, что с его помощью и со связями и влиянием Грифа мы эту Милу раскрутим, отборонуем, как сельскохозяйственное угодье, тем бол<неразборчиво>. Глупая манда, прости господи. Наверно, она полагает, что очень крута и предусмотрительна, а на деле ведет себя как капризное дитя. А ведь деньги-то не детские…

Второй день раскалывается голова. Никогда так не болела…

Нет, сейчас уже не девятнадцатое, а двадцатое, потому что почти четыре часа утра. Ельцов превратился в недвижимость, что-то булькал и автоматически смотрел футбол, Бразилия с кем-то, и вырубился – нервы не держат, ноги тоже. Завтра его повяжут, тут никаких сомнений не <зачеркнуто>. А ведь осталось два дня до свадьбы, совершенно верно – два. Это, без сомнения, скоро даст повод Алексею сравнивать себя с каким-нибудь книжным страдальцем. Типа Эдмона Дантеса, который потом поднялся на ноги и стал Монте-Кристо. Впрочем, в наших СИЗО порой опускают так, что никогда не поднимешься выше параши.

Однако же главное событие дня не погасить никакими водками и Бразилиями. Куценко наконец решился прихлопнуть свою старую любовницу. Он даже хотел оприходовать ее в бане, но я настояла, что лучше это сделать дома, тем более Римка Деревянное Ухо – глуха, как пень.

Он сделал…»

Прочитав эти строки, я вздрогнула всем телом и судорожно вздохнула, инстинктивно схватившись за горло.

Я не могла оторвать глаз от строчек.

«Туманов пока что не в курсах. Ничего, его время еще не настало.

Пистолет Куценко не выкинул и не оставил на месте, а, как последний болван и дилетантишка, спрятал в полуразрушенном доме с большими красными буквами «Снос» на стене, что за его гребаной баней. Глупость несусветная. Дом могут снести не сегодня завтра, а он на что-то надеется.

Впрочем, это его личная половая трагедия. Жадность еще никого до добра не доводила.

Я спокойна. Спокойна. Все идет <длинная линия, похожая на прочерк>.

20 июня. Ельцова арестовали прямо на выходе из ювелирного магазина, где мы заказывали обручальные кольца. Мамаша устроила мне бурную истерику, я ее послала далеко-далеко…

Алексей, навер<недописано>.

Все улики против него. Сумасшедшая Ищеева вообще и слышать не хочет, чтобы кто-либо мог убить Таннер, кроме нашего Алеши. Это просто бахчисарайский фонтан злобы какой-то, а не старуха. Мне в какой-то момент жалко стало этого осла, но потом вспомнилось, как мне небо казалось с овчинку и как он зимой выгонял меня в подъезд, думая, что я буду возвращаться и скулить у двери… нет! За все нужно платить. Да и <неразборчиво> не рассчитаюсь. Как будто я в Усть-Каменогорске никогда не видела жизни.

Еще несколько шагов, еще несколько шагов и <далее нарисована смеющаяся женская головка, выполненная умелыми и отточенными штрихами>.

Рассказала обо всем Туманову. Он сделал все, о чем я просила. Перевел на мой счет двадцать пять штукарей. Владимир сказал, что в случае чего Куценко стоит выключить из игры. Удалить. Ну что же, Вова в детстве занимался хоккеем, а потом в юности подрабатывал зубным техником, ему виднее насчет удалений-то.

Мамаша Ельцова наняла адвоката. Самсонова. Продажная сволочь, за баксы удавится и мать родную продаст <зачеркнуто несколько слов> почки отбили, а потом выкинули в окно второго этажа, а в протоколе написали, что адвокат Самсонов выпал при попытке к бегству.

21 июня. Дела ни шатко ни валко. Многое в руках Туманова, о, как я не хотела опять быть у него в долгу, но теперь, видно, придется. Да, кстати: моя несостоявшаяся теща собиралась нанять частного детектива и, кажется, наняла. Новая головная боль…

Оказалось, что там целое агентство. Не только мужик, но есть еще и женщина. Вообще, мне кажется, в этом агентстве «Частный сыск» работают одни активные феминистки и пассивные педерасты. Из числа первых пожаловала ко мне некая Мария. (Я поднесла страницу еще ближе к глазам. Сердце ухало.) Ну что же, она усиленно демонстрировала ум, задавала какие-то раздавленные вопросы общего характера. Показалась мне вообще-то неприятной бабой. Особого ума я в ней не заметила. Хотя, впрочем, холеная и, верно, высокого мнения о себе.

Говорила об этой Марии и ее боссе Шульгине с Грифом, тот сказал, что есть у него кое-какая информация о них и что следует быть настороже. Володя обещал, что в случае чего можно прибегнуть к сильно действующим средствам <неразборчиво>. Туманов имел в виду Вано Каманина, которого у Туманова в узком кругу называют Смоки, то есть Смоктуновский. Изобразит кого угодно. Артист. Конечно, театральное училище, а то, бери выше, как бы не закончил ВГИК.

Да я и сама артистка…»

– Это точно! – пробормотала я, не в силах оторваться от жутковатого описания последних дней.

«22 июня. День нападения фашиков на СССР и самый длинный день в году. Наверное, у Жоры то же ощущение, поскольку он звонил, просил денег. Гриф сказал, что Куценко может спалиться на своей жадности и тупости и других попалить. Он отправил туда бригаду с Каманиным. Впрочем, как оказалось позже, Каманин справился в одиночку, разыграв старушку. «Старушку» чуть не оприходовали, как процентщицу, потому что эта детективша из «Частного сыска» проявила страусиную прыть и едва не поймала Каманина, даром что у него разряд по легкой атлетике.

Да, скоростная дама… Бойцовая курица Маша.

<Ниже, другой ручкой> Как бы снова не добежала до меня.

23 июня. Ну что же, из меня неплохая Кассандра бы вышла. Накаркала! Маня заявилась в полной боевой готовности. Начала задавать умные вопросы, потом сообщила о смерти Куценко. Пришлось опечалиться. Правда, сыскное дело – не женское ремесло. Этой Якимовой пришлось убедиться в этом на собственном опыте. Тумановские ублюдки устроили веселый карнавал во дворе, только я не понимаю, неужели нельзя делать все потише и почище?

Впрочем, есть один плюс: вся троица ублюдков благополучно перекинулась и теперь лежит в морге – и Каладзе, и Смоки, и Олежа Кукин.

Думаю, что Туманов обрадуется.

А Мария, наша самочка библейская, угодила в больничку и там удобно расположилась в реанимационной палате. Наверное, как очнется, если вообще очнется, начнет грешить на меня, будто я на нее навела киллеров. Так это неправда. Она сама навела.

Ельцов оказался слабым на излом. СИЗО – аббревиатура не для него, ему бы какую-нибудь ЖЗЛ или КВН. Прессовка идет серьезная, ментам нужно же закрывать дело, так что они на Лешечку еще пару «глухарей» для комплекта могут повесить. Так что скоро он признается и в убийстве Таннер, и в убийстве принцессы Дианы, и в том, что Иисуса Христа распял тоже он…»

Далее следовало все то, что она рассказывала мне о связях Алексея с бандитами. Только то, что преподносилось мне за чистую монету, тут являлось выдумкой, призванной окончательно утопить Ельцова. Дескать, якшался с бандитами и убийцами – чего, конечно, не было…

У меня кружилась голова от закипающей холодной ярости.

Какой редкий цинизм и какое наглое, преступное бессердечие! Вот уж воистину – «чужая». Как в американском ужастике примерно с тем же названием, где ходило бутафорное инопланетное чучело с кислотной слюной и прожигало все и вся. Ядовитые брызги с пера Ксении вот так же прожгли меня.

Черное страшное чучело. Коварное и беспощадное. Так, верно, выглядела бы душа Ксении Кристалинской, случись ей выпорхнуть из своего временного – прекрасного, чарующего даже меня, женщину, что уж говорить о мужчинах?! – телесного пристанища.

Я не могла читать. Мне нужна была короткая передышка перед новым изнурительным стартом.

* * *

Через несколько минут я снова приступила к чтению. Казалось, даже пробивающаяся в окно полоса лунного света помутнела, когда я читала запись о событиях, касающихся сегодняшнего дня.

«Неплохо. Первый день судебного процесса, и уже с таким закрученным сюжетом. Как в голливудском боевике – «Адвокат дьявола» какой-нибудь.

Сегодня я выступила и держалась неплохо. По крайней мере эффект был просто ошеломляющий, я видела, как мои показания вдребезги перемололи и Ельцова, и Самсонова. Суд вытянул шеи и с готовностью мне поверил. Даже смешно стало, как угодливо и как быстро проглотили ложь, а ведь упорно не хотели верить, когда я настаивала на алиби Алексея. Он умолял меня, спаси, Ксюша, спаси, родная. Если поможешь, никогда не буду тебя бить по морде. По крайней мере – ногами, так и хотелось ему врезать!

Впрочем, что удивляться суду? Им тоже не хочется долго корпеть над материалами дела, им лишь бы побыстрее закрыть кого-нибудь на «пятнашку» этак – и неважно, кого именно.

А после суда я провела блестящую театральную постановку, которая показала, что я ничуть не хуже покойного Смоки играю. Как заиграла эту лихую сыщицу Машу. Ах, Маша, Маша, радость наша…

Хотя она оказалась не такой уж дурой, надо сказать. Хотя бы потому, что я немного переиграла и чуть в самом деле не отключилась. Черт побери, надо срочно делать аборт. Угораздило же меня залететь от этой тли.

Да, о Мане. Она меня теперь жалеет. И, по-моему, не совсем ко мне равнодушна после моей втирки о «розовой» любви, на которую я якобы падка. Мне так кажется, что эта Мария насквозь фригидна, у нее просто из всех щелей прет, что она фригидна и на весь мир озлоблена и возбудиться может, только когда чей-нибудь умелый женский, а не деревянный мужской язычок полижет ей в…»

– Ах ты, скотина!! – прошипела я, захлопывая проклятый дневник. – Нет… тебе придется за все это ответить. Ты, Ксюша, еще не понимаешь, какая ты у нас… гениальная. Я знаю, что делать. Твой дневничок подошьют к уголовному делу, и я так предполагаю, что мало тебе не покажется.

Я аккуратно уложила томик в свою сумочку и направилась в прихожую, с трудом избегая столкновения с мебелью и дверными косяками. Меня качало, как пьяную…

Опоили ложью.

Я уже прошла коридор и собиралась прикрыть за собой входную дверь, как вдруг услышала какой-то подозрительный шум из комнаты, не гостиной, в которой я была, а спальни с балконом, которая едва не стала супружеской опочивальней четы Ельцовых.

Или мне показалось? Никак, после автокатастрофы и выпитой натощак водки в придачу меня стали посещать слуховые галлюцинации? Плюс еще шок от дневника…

И тут звук повторился, еще более отчетливый. Я на цыпочках прокралась по коридору и, встав у двери комнаты, прислонилась к дверной панели ухом. Глухой шорох коснулся слуха, и последние сомнения были отброшены.

В спальне находился человек.

Я выглянула из-за дверного косяка и – увидела. Человек рылся в шкафу, а по полу были разбросаны личные вещи и одежда Ксении и Алексея. Не иначе – домушник. Подобное тянет к подобному, так и квартирного вора тянет обчистить убийцу.

Ну что ж, это несложно проверить. Я вскинула свою «беретту» и вошла в комнату со словами:

– Спа-акойн-а! Что тут делаете? Заглянули на огонек?

Вор что-то глухо пробормотал и отскочил от шкафа к окну. Впрочем, в ту же секунду я определила, что это был не вор, а воровка. Эта дама была облачена в нечто странно бесформенное – подобие юбки, подобие рубахи и напоминающие обувь опорки, помесь босоножек и недоплетенных грязных лаптей. Одним словом – рвань во всех смыслах этого слова. Даже странно, что подобная кикимора промышляет квартирным воровством, а не клянчит в переходе милостыню. По виду – бомжиха из бомжих. Однако прыткая, ничего не скажешь.

Воровка, несмотря на то что верхний свет не был включен, стала прикрываться не очень мытой левой рукой, а правой, на которой красовался пластиковый пакет, чтобы не оставлять отпечатков, отмахивалась от меня, словно от комара.

– Что за дела? – шепотом спросила я. – Воруете понемногу, а?

Ее голос оказался дребезжащим, а произношение – шепелявящим, как у человека, у которого не хватает половины зубов.

– Я это… зашла… на огонек… а вы?..

Я не стала вступать с ней в дальнейшую полемику, предоставив ей полную свободу действий. Пусть Ксению ограбят, она вполне это заслужила. Сама же стремительно вышла из комнаты. Еще не хватало, чтобы меня задержали, если это чучело поднимет шум.

Вслед мне прозвучало глухо:

– А вы как… тоже… на огонек?

Я хлопнула дверью и сбежала вниз по ступенькам, едва не навернувшись через спавшего в подъезде пьяного бомжа. Мелькнула озорная мыль: уж не подельник ли той бабы, что орудует в квартире Кристалинской, и не лежит ли он на стреме?..

Впрочем, мне было не до веселья. А перед глазами, как в былом сне, стояло бледное лицо Ксении, чужое, лживое, со зловещими бархатными глазами.

Глава 14

Дома меня встретила Валентина. Она не спала. Она вообще боялась оставаться одна – еще с тех пор, когда мы жили с ней в одной комнате общежития, до знакомства с Родионом. А теперь, когда она вынуждена была оставаться наедине с вопящим и буянящим Потапом Родионовичем, количество ее фобий удвоилось, если не сказать – утроилось.

– Маша, где ты была так долго? – спросила она, спускаясь с лестницы. Тапочки ее шаркали, и это вызвало во мне жаркую волну раздражения.

Впрочем, я не позволила ей выплеснуться.

– Работа, – неопределенно отмахнулась я. – Благодари своего мужа, что он дает мне ночные задания.

– Для этого нужно его хотя бы увидеть, а его пока нет. Я беспокоюсь, я очень беспокоюсь, – заныла она.

– Я тоже, но, думаю, все будет в порядке. Он мне сегодня звонил.

– А почему ты не сказала?

Я снова поборола досаду:

– Ты знаешь, Валя… много работы. Много и – разной. Что меня, сама понимаешь, в восторг не приводит.

Я говорила на автопилоте. Мысли мои были далеко от этой комнаты, от этого дома, от Валентины с ее крошечными бытовыми проблемами. Впрочем, быть может, такие и должны быть проблемы у женщины, и уж к Валентине точно не прилепится уничижительное выражение «бойцовая курица»…

Я прошла к своему компьютеру. Сунула в сканер одну из страниц дневника и запустила новейшую графологическую программу сопоставления имеющихся у меня образцов почерка Ксении и почерка в дневнике. Это была формальность, но тем не менее формальность уничтожала последнее сомнение.

Программа определила полную идентичность почерка в двух представленных фрагментах текста.

…Да. Дневник написан рукой Ксении, это уже точно и окончательно. Окончательно.

Я прошла на кухню, где наскоро перекусила. Хотя, откровенно говоря, кусок не лез мне в горло. Поминутно вставали перед глазами куски из того жуткого дневника, что лежал сейчас в моей сумочке, и вырисовывались черты портрета, который я видела в квартире Ельцовых в самое первое свое посещение: женщина в черном платье, на лице – саркастическая улыбка, а за спиной заходит кроваво-красное солнце, истекающее жирными багровыми полутонами.

Вошла Валентина. Ее волосы были встрепаны. Глаза чуть припухли.

– Что, Валя, не спится? – спросила я.

– Да.

– Тапик заснул?

– Тс-с, – прижала она палец к бледным, давно не крашенным губам, – не поминай, а то проснется еще… уф!

– Валя, знаешь что? – сказала я. – У меня там, в шкафу, есть хорошее вино… да черт с ним, с вином!.. Есть хорошая водка. Давай выпьем, а?

Валентина посмотрела на меня, как на полоумную.

– Да ты что, Машка? – медленно произнесла она. – Ты что… что-то случилось? У тебя такое лицо, как будто ты…

– Валя, – перебила я ее, – знаешь что, я не алкоголичка, потому одна не пью, а выпить хочется. Камень такой у меня на душе, надо бы его залить немного. Не смотри на меня так дико, сама знаешь, что я употребляю раз в год, да и то в високосный.

– Но ты смотрела на часы? Знаешь, который час?..

– Право, Валентинка, твоя семейная добродетель становится на редкость занудной. По-моему, я тебя не так часто прошу. Точнее, практически никогда. С тех пор как ты вышла замуж за Родиона, мы с тобой, по сути, ни разу и не говорили как подруги. Ты стала – жена моего босса. Какая-то перманентная, но никчемная занятость, сама себя накручивающая. То хроническая беременность, то послеродовые осложнения, то кормление грудью, то памперсы менять, то Родиона Потапыча будить… всегда, всегда. Ты даже не заметила, как превратилась в этакую… клушу. Знаешь, Валентина, наверное, это и есть то, что нужно женщине, да?

Она смотрела на меня, полуоткрыв рот, а потом выдохнула:

– Ох, и злая ты сегодня, Машка! Что случилось-то?

– А ничего! Ничего.

– Ну хорошо, хорошо, – засуетилась она, – но только вот столько… немножечко.

– А ты думаешь, что я много буду? Напиваться, чтобы весь день откисать, да? У меня завтра заседание суда по делу, которые мы ведем. К тому же я пропустила несколько тренировок по стрельбе, и у меня кончается абонемент на посещение бассейна. Так что у меня тоже масса дел, – одним духом выпалила я.

– По чуть-чуть, – повторила Валентина.

Я вздохнула и пошла за спиртным.

Утром я проснулась от того, что было нечем дышать. Духота была страшная. Мне показалось, что я стала жертвой очередного жуткого сна. Дневник, воровка, ложь… Ничего не было, это все мне приснилось, привиделось, у меня была особо изощренная алкогольная галлюцинация.

Вот что проистекает из непривычки к алкоголю.

– Приснилось? – слабо спросила я у собственного отражения в зеркале и недоуменно пожала плечами. Впрочем, легко было проверить. Если все это лишь сон, в моей сумке нет никакого дневника.

Я открыла сумку и увидела, что никакого черного томика там нет. Я вытряхнула все ее содержимое, но ничего не нашла. Я вздохнула с невыразимым облегчением. Сон. Это был только сон, жуткий, необычайно правдоподобный, но, слава богу, – только сон.

Я бухнулась в кресло, и что-то твердое уперлось мне в ягодицу. Сколько раз я говорила Валентине, чтобы она не забывала в креслах посуду из-под еды, которую она приносила мне прямо в комнату в период моей болезни! Сколько твердила, что не надо быть такой рассеянной и что я вовсе не хочу садиться в перепачканную вчерашним соусом тарелку, – все впустую!

Я встала и оглянулась.

…Это была не тарелка и не кастрюля. Это был черный зловещий томик «из сна», и на его обложке стояли крупные буквы, слагавшиеся в слово «дневник».

После легкого завтрака мое самочувствие немного улучшилось, но планке настроения не суждено было подняться выше. Мне позвонили.

– Слушаю.

– Мария, это Ксения тебя беспокоит, – раздался в трубке знакомый высокий голос, почти беспечный, почти веселый, и я вздрогнула, как будто вместо стула по ошибке все-таки села на разогретую сковороду, оставленную рассеянной Валентиной. – Ты вчера приходила, нет?

– Приходила. Тебя не было.

– Да, извини. Я, к сожалению, не успела вернуться к сроку. Меня вызывали в милицию по поводу этого злосчастного взрыва машины. Промурыжили до двух ночи. Еще раз прошу извинить. Ты придешь на суд?

– Ну да.

– Тогда не опаздывай. Ты мне сегодня будешь нужна, – сказала она.

Теперь мне было не до завтрака. Я отложила бутерброды и йогурт и начала одеваться, но тут позвонили вторично. На этот раз я услышала в трубке голос босса.

День начинался занимательно и обещал быть веселым.

– Я буду краток, Мария, – сообщил он, даже не поздоровавшись. – Ты была там?

– Да.

– Есть результаты?

– Да.

– Что это?

– Документальные доказательства суду. Дневник Кристалинской.

– Ты собираешься предъявить их сегодня?

– Смотря по обстоятельствам.

– Будь осторожна. Веские улики – они как камень: могут утянуть на дно.

– Спасибо за просвещение, босс, – сказала я. – Вы-то как? Где вы нахо…

Договорить не успела: полились короткие гудки.

У, конспиратор!!!

Проверив, по-прежнему ли в моей сумочке лежит дневник Кристалинской, я решительно нахлобучила на голову шляпку, чтобы не напекло голову, и, решив наплевать на отобранные права, вознамерилась добраться до суда на своей машине. Не всякий же раз меня будут останавливать эти бравые блюстители порядка!..

* * *

Когда я приехала, в зале суда уже началось заседание. Слово взял прокурор и переливал из пустого в порожнее то, что всем уже было очевидно, приговор суда предрешен.

Затем поднялся адвокат Самсонов:

– Вызываю свидетельницу Кристалинскую.

Шепоток в зале дал знать – будет что-то новенькое. Под «новеньким», наверное, имелась в виду попытка покушения – взрыв машины.

Ксения встала и направилась к Самсонову.

Сегодня «чужая» была еще великолепнее, чем обычно. В ослепительно белом костюме в сочетании с черными волосами, бледным лицом и яркими губами и глазами она была похожа на голливудскую кинозвезду на деловом приеме.

Ксения рассказала то, что произошло с ней – то есть с нами – вчера. По мере того как она говорила, шум и ропот в зале усиливались.

После ее выступления слово взял обвинитель:

– Я не сомневаюсь в том, что таких совпадений не бывает. Разумеется, Кристалинскую хотели устранить. Кто? Да сообщники человека, которому не выгодны эти новые показания свидетельницы Кристалинской.

И обвинитель обратил в высшей степени выразительный взгляд в сторону скамьи подсудимых. Шум в зале усилился и наконец обвалился выкриками: «Совсем с ума посходили? Вы еще мальчишке припишите то, что он устроил теракты одиннадцатого сентября, и тогда будет полный комплект!», «Да при чем тут он?», «А не скажи, может, у него сообщники на свободе…»

Ельцов приободрился, зал в основном был за него. И, не сдерживаясь, он выкрикнул:

– И в этом я виноват? Таннер, Куценко, а теперь еще и Ксения?! Разве вы не видите, что это глупо, глупо, глупо!!! Убить женщину, на которой я хотел жениться!

– Подсудимый, вам еще дадут слово! У вас будет возможность высказаться.

– Протестую, – сказал адвокат. – Вы не имеете доказательств, чтобы обвинять моего подзащитного еще и в этом преступлении. Оказывается давление на подсудимого. Уважаемый суд! У нас есть еще один свидетель, который присутствовал при событиях, о которых рассказала Кристалинская. Этот свидетель подтвердит правдивость ее рассказа.

– Какое совпадение, – буркнул из зала кто-то.

Самсонов, усиленно жестикулируя, продолжал:

– Я вызову этого свидетеля. Точнее, свидетельницу. Она была в машине вместе с Ксенией. Гражданка Якимова, прошу вас.

И он повернулся ко мне.

По залу прокатился легкий шумок: очевидно, многие из присутствующих, во всяком случае, знакомые и родственники Ельцовой, знали, что я представляю агентство, в которое обратилась Валентина Андреевна для независимого расследования дела.

– Мария Андреевна, прошу вас!

Я встала и направилась на свидетельское место. Конечно, именно ради этого Ксения настаивала на моем сегодняшнем присутствии в суде. Но у меня была другая миссия…

Судья произнес, глядя на меня поверх очков:

– Вы можете подтвердить, что находились с Кристалинской в момент взрыва?

– Совершенно верно. Я действительно была в машине Ксении Кристалинской, – сказала я. – И мы только чудом избежали смерти – если бы мы не вышли из машины, то могли бы превратиться в шашлык.

– Вот видите! – воскликнул Самсонов. – Свидетельница подтверждает мои слова.

– Только в той их части, что касается факта взрыва. Но отнюдь не его мотивов.

Вот тут Самсонов, кажется, растерялся. Он взглянул на меня пустыми, как плошки, глазами и, видимо, никак не мог решить, как же ему реагировать на сказанное мною.

Зато оживился обвинитель Беренштейн. Он даже чуть подпрыгнул, а судья произнес:

– Что вы имеете в виду, Якимова?

– Адвокат Самсонов, по-видимому, говорит о том, что я должна подтвердить факт взрыва и факт покушения на жизнь Кристалинской, – произнесла я. – Мне придется немного разочаровать его.

Я поймала холодный взгляд Кристалинской, и мне показалось, что в глубине ее неподвижных бархатных глаз шевельнулась тревога.

– Я действительно могу подтвердить, что я управляла машиной Кристалинской, и я могу подтвердить, что машина была кем-то взорвана. Но что касается мотивов и целей преступления, то тут можно поспорить. Я уже сказала, что мы спаслись чудом. Но самое интересное, что это чудо было тщательно спланировано и мастерски, отточенно разыграно. Театр имени Маяковского или даже Ленком отдыхают.

И я посмотрела на Ксению, на лице которой пока ничего не отразилось, но я заметила, что ее дыхание стало чаще и глубже.

Но как играет, как играет!!

– Я подтверждаю, что взрыв машины Кристалинской – чистая правда, – продолжала я. – Я подтверждаю. Но я не за этим пришла сюда. У меня есть информация, которая может серьезно повлиять на ход процесса. Я собираюсь предъявить ее суду.

Самсонов поскреб в затылке. Губы Ксении едва заметно шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но тут же передумала, почувствовав неладное. Нет, она вряд ли уже обнаружила пропажу дневника. Любой здравомыслящий человек в подобном случае просто не явился бы в суд и вообще исчез из города. А Кристалинской в здравом уме не откажешь.

– Что же это за информация? – спросил судья. – Документы, вещественные доказательства?

– Документ. Очень примечательный, кстати. Рукописный. Я сама провела графологическую экспертизу как детектив, ведущий дело Ельцова по просьбе его матери, и признаю его подлинным. Не беда, что экспертизу проводила я сама: думаю, что официальная экспертиза придет к тем же выводам. Уверена в этом.

И я предъявила суду дневник Кристалинской.

Вот тут Ксения не выдержала, мертвенно побледнев, она подняла глаза к потолку. Да… она все поняла. Надеюсь, у нее достанет ума не пытаться бежать. Губы ее дергались, но слова гасли, не успев оформиться во что-то членораздельное.

Беренштейн повертел в руках томик, раскрыл его наугад где-то посередине, пробежал глазами несколько строк. На лице его появился легкий румянец, и я слышала, как он пробормотал: «Так-так… очень любопытно».

– А это еще не все, господин прокурор и уважаемый суд, – сказала я. – Есть еще кое-что.

– Говорите.

– В оформленном под снос двухэтажном доме, что находится за общественной баней номер 30, спрятан пистолет марки «макаров», из которого была застрелена Татьяна Оттобальдовна Таннер. Точный адрес дома: улица Кочегарная, 15.

Зал начал медленно закипать. Прокурор не отрывался от чтения черного томика. Ельцов пошевелился, и я услышала, как он сказал:

– Я не понимаю… что случилось? Как?..

На его лице было написано смятение. А вот Ксения Кристалинская уже успела овладеть собой. Поистине железная женщина. На ее точеном лице не осталось и следа волнения или растерянности.

По распоряжению судьи по указанному мною адресу послали троих милиционеров с собакой, натасканной на поиск оружия.

– Документ в самом деле важен, – сказал прокурор, передавая дневник судье. – Очень интересно. Конечно, если это не фальшивка… – И он стал что-то нашептывать ему на ухо против всех правил судопроизводства.

– Экспертиза покажет, – сказал судья. – Итак! – обратился он в зал. – Этот документ представляет собой записи свидетельницы Кристалинской, в которых она фиксирует свою точку зрения на рассматриваемые в этом зале события. В частности, тут она признает, что убийство Таннер было организовано ею в сговоре с покойным Георгием Куценко, который и застрелил Таннер. Более того, я хотел бы обратить внимание…

Ксения резко встала со своего места и громко, перекрывая размеренный басок судьи, произнесла:

– Достаточно! Достаточно, господин судья. И не стоит обращать ничье внимание, по крайней мере здесь и сейчас, на находку Якимовой. Более того, я сделаю официальное заявление. Я намерена потребовать доследования и установить, каким именно путем этот якобы дневник оказался в ее руках. Я могу отказаться от всего и требовать тщательной экспертизы. Или могу сослаться на то, что этот дневник – художественное произведение по свежим мотивам. Представьте себе, что я сценарист, а трагическая судьба моего мужа вдохновила меня на создание текста, который вы сейчас держите в руках. Но все-таки это лишнее. – Ксения медленно повернула голову, переводя взгляд с судьи и прокурора на меня, и закончила: – Но ничего этого я делать не намерена. Я признаю, что каждое слово, сказанное Якимовой три минуты назад, – чистая правда.

Воцарилась тишина. Все молчали, потрясенные слишком быстрым разворотом событий на сто восемьдесят градусов. Кто-то с шумом отодвинул стул, прорвалось тяжелое, волнообразное дыхание, и я услышала и узнала голос – голос Валентины Андреевны Ельцовой:

– Нет, читайте! Это ведь она… она? Скажите, что это она… во всем!..

– Тишина! – повысил голос судья, а обвинитель Беренштейн, видимо, удовлетворенный, сказал:

– Ну что же. Все понятно. Убийство Таннер, по этому тексту, инспирировано Кристалинской, которая крутила мужчинами, как марионетками. Все подстроено, все подставлено, чтобы улики были против Ельцова.

Ельцов, который был теперь бледнее свежевыбеленного потолка, пробормотал:

– Да что же это такое? Куценко? По твоему… по твоему наговору… заказу, Ксюша? Что это… за шутка? – Он задыхался. – Ксюша… да как же ты? Ведь мы… почти родные… как же так?

Ксения медленно подняла веки, и ее взгляд коснулся Ельцова. Ее глаза были замутнены страданием. Железное самообладание наконец отказало ей, но когда она ответила Алексею, в ее голосе не было ни робости, ни раскаяния, ни боли:

– Такая жизнь, Алеша.

– Но… почти родные… два дня до свадьбы, как же?

– Родные? Нет, Алеша, я тебе чужая, – ответила она. – Я тебе чужая.

Глава 15

Все последующее шло скорее по инерции.

Когда суду был представлен найденный в указанном месте пистолет, все стало беспощадно ясно для всех и для Ксении Кристалинской – в особенности. Быстро, слишком быстро обрушилось то, что еще недавно казалось незыблемым и недоказуемым. Ей было предъявлено обвинение в организации убийства Таннер и еще по нескольким пунктам, что, по сути, уже было и неважно.

Она молчала все это время.

Суд пошел своим ходом. Часа через три судьи удалились для вынесения приговора. Минут пятнадцать им потребовалось для вынесения «честного и беспристрастного» приговора.

Приговор был зачитан. Ксению признали обвиняемой по нескольким пунктам и выделили ее дело в отдельное производство, постановив заключить ее в СИЗО. Ельцов же был признан чистым перед законом.

Он отказался от заключительного слова и только неотрывно смотрел на Ксению, на руки которой надевали наручники. В его взгляде плескалось горестное изумление.

Я могла его понять.

В тот момент, когда его освободили, к нему ринулась толпа родственников. Его обнимали, целовали, душили в объятиях, а Валентина Андреевна будто свихнулась от радости. Я же наблюдала попеременно то за Алексеем, то за Ксенией. Ельцов как бы и не радовался своему освобождению – он пока просто не осознал этого факта, а продолжал смотреть на Ксению, та же отвечала ему молчаливым взглядом, в котором было спокойное равнодушие, мне показалось, что она успокаивает его. Между ними словно протянулась струна высокого напряжения, и я вздрагивала, чувствуя этот накал.

– Ксения… – бормотал Алексей машинально. – Ксюша… так не бывает.

«Бывает, – подумала я, – она же тебе сказала: такая жизнь. А в нашей жизни бывает все».

Алексей и Ксения продолжали смотреть друг на друга до тех пор, пока из толпы родственников не вышла невысокая хрупкая девушка с хорошо развитой грудью и длинными ногами фотомодели. Ее загорелое личико уже несло на себе печать развращенности, и по тому, как она хищно улыбалась, я поняла, что она долго ждала этого момента.

Она подошла к Алексею и обняла его. Он машинально отпрянул, а потом вдруг, прошептав грязное ругательство, отвернулся от Ксении и обнял девушку.

Нить, протянутая между несостоявшейся четой, порвалась. Мне показалось, порвалась с криком, воплем нечеловеческой боли – коротким, как сломанная на взлете жизнь птицы, вскриком. Я не поверила собственным ушам, этот крик сорвался с гордых губ Ксении, секундой позже исказившихся от гнева и презрения. Она рванулась с места, охрана цепко схватила ее и вывела из зала – но она продолжала гортанно выкрикивать что-то, пытаясь высвободиться.

«Нет, все, – сказала я себе, подавив внезапный приступ невесть откуда накатившей жалости. – К кому жалость? К этой продажной душе, злой мегере, к этой «чужой»?»

За несколько часов обвиняемый превратился в невинно оклеветанного, а свидетельница в преступницу. И все это произошло словно по мановению волшебной палочки. Но снова что-то не давало мне удовлетвориться этим исходом дела, и снова я ждала возвращения босса, чтобы окончательно поставить точку в расследовании или же крест на своих неуместных домыслах.

Интуиция. Глупая интуиция. Все это как-то вымороченно, фальшиво, выспренне. И эти публичные объятия Алексея и Милы Таннер, племянница покойной Татьяны Оттобальдовны, которые вызвали такую бурную реакцию Ксении. Алексей действительно невиновен, потому что эта Мила не стала бы обнимать убийцу. И все, забудем! Точка!!!

Я направилась к выходу из судилища, улавливая приветственные возгласы в свой адрес и даже поздравления (подвиг я совершила, что ли?), но тут меня окликнули. Алексей Ельцов.

И я увидела, как ко мне во главе череды счастливых родственников, друзей и знакомых направляется Алексей Ельцов.

– Здравствуйте, Мария, – приветствовал он меня. – Спасибо вам за все. Если бы не вы, Мария, мне каюк. Я уже считал себя похороненным в этой… тюрьме.

К взмокшему лбу Алексея прилипла прядь слипшихся волос, губы подрагивали. Я встала к нему вполоборота, и слава богу, потому что я успела спасти свои туфли. Подоспела тяжелая, очень тяжелая артиллерия в лице Валентины Андреевны.

– Да-да! – запела она. – Ясно как день – засудили бы, продажные шкуры! И эта сука, Ксенька! Вы только подумайте, Мария, эта тварь все валила на Алешу, чтобы самой выйти сухой из воды. Но откуда у вас этот дневник, а, Мария? Как вам удалось заткнуть эту скотину, жидовского ублюдка?

– У женщин – свои секреты, – отделалась я от нее общей фразой. – Особенно если женщина – частный детектив.

– Не только частный, но и – честный! – с претензией на юмор хохотнула Валентина Андреевна.

Я развила тему:

– Честный? Да, наверное. Теперь вы не будете упрекать меня относительно отработки аванса.

Заказчица смешалась, а я, сказав еще что-то относительно окончательного расчета после приезда босса, хотела отойти от них – но не тут-то было.

В разговор вмешалась Мила Таннер. Она придержала меня за плечо и, глядя мне в лицо своими нагловатыми глазами, сказала:

– Простите, Мария… ведь вы Мария, да?.. Я хотела поблагодарить вас и от себя. Приходите в гости. Вот наш адрес.

И она протянула мне бумажку.

– Что это за адрес? – Я взглянула и прочитала: «Котельническая набережная, 4, корп. 2, кв. 10». – Наш? Это ваш и…

– Алексея. Он переедет туда, а свою квартиру, где он жил с Ксенией, продаст. Ему будет тяжело появляться там после такого…

– Да, да, – поспешно подтвердила я, а в голове вертелось: «Ушлая особа, парня прямо со скамьи подсудимых увела. Да и Ельцов человек… очень тонкий… сразу же в центр Москвы переезжает!»

Впрочем, в адрес Алексея я злопыхательствовала зря: он в самом деле выглядел очень плохо, как человек, многое переживший и выстрадавший… И его разрыв с Ксенией, наверное, оправдан. Будь я мужчиной, пожалуй, поступила бы точно так же.

Но все же я не могла забыть, с каким отчаянным звуком лопнула струна, протянутая между Алексеем и Ксенией в зале суда. Эхо этого звука еще билось у меня в висках…

Я вышла на улицу и вдохнула горячий воздух. Господи, как душно.

* * *

Прошло два дня с того момента, как Ксению Кристалинскую посадили в СИЗО. Проклюнулось утро третьего. Но даже по прошествии этого времени меня не отпускало ощущение какой-то… бессмысленности, нелепости произошедшего. Акира, мой духовный отец, вырастил во мне Пантеру не только в телесном отношении. Во мне угнездилась острая, звериная интуиция, и именно она не давала мне сомкнуть глаз вот уже третью ночь подряд. То есть глаза-то я закрывала, но сон не шел, он метался и улетал, как вспугнутая сачком бабочка.

Что только не шло мне на ум в эти бессонные ночи! И мысли о боссе, который все еще не подавал признаков жизни – Валентина уже дважды билась в истерике, а я пыталась звонить некоторым из известных знакомых Родиона с просьбой пошарить по своим каналам и выяснить, где же он… Маячили перед глазами и смутные полуразмытые лица участников недавней трагедии. И вспоминались глаза, глядящие холодно и остро, без сожаления и страха. И особенно часто оживали чужие, бархатные глаза, мерцающие опасной загадкой.

Утром третьего дня я поджала под себя ноги и рывком села. Кувыркнулись в голове и, щелкнув, встали на свое место слова: «…хочешь, можешь вообще не возвращать. Я его еще ни разу не надевала, сдуру купила».

Да! Вот что не давало мне покоя! Именно!..

«Я его еще ни разу не надевала, сдуру купила». Каким же тогда, простите, образом в ни разу не надеванном пиджаке Ксении оказались ключи от ее квартиры? Или она их разбрасывает куда попало – много лишних заказала, вот и расшвыривает. Что-то не похоже.

Тогда что?!

Со мной творилось неладное. С одной стороны, меня снедала жажда деятельности. Нервная энергия будоражила каждую клеточку тела. С другой же стороны, я не знала, куда мне приложить эту самую энергию. Я чувствовала себя как новорожденный котенок, слепо тычущийся носом во все углы и не знающий, куда бы деть себя в этом большом и сложном мире.

Я ждала появления Родиона или хотя бы звонка от него. Чтобы убить время, я сходила в бассейн, потренировалась в тире, позанималась на тренажерах. Это как-то погасило нервную энергию, вибрирующую во мне.

…Но что же с ключами, почему?..

Конец моей маете был положен около девяти вечера. Я явилась в офис, и почти тут же заработал факс, из него потянулась широкая бумажная лента. Я машинально оторвала лист по пунктирной линии и, взглянув, невольно вскрикнула.

Факс представлял собой письмо, написанное рукой босса. Буквы были неразборчивыми и подпрыгивающими, как подбитые птицы, но тем не менее я достаточно хорошо знала руку Родиона Потаповича, чтобы связать прыгающие знаки в членораздельное целое.

И я начала читать.

…Бимммм!!

Я подумала, что это ударило у меня в голове. Словно глухо и басовито рявкнуло что-то жуткое. Вспомнилось вдруг, как примерно такими же звуками Римма Маратовна Ищеева подзывала собаку Бима.

Ошиблась? Отказывает зрение? Какая глупость! Я снова начала проглядывать расплывающиеся строки факса. И еще раз. И еще.

И слова русские, и написаны кириллицей, и все укладывалось в родные синтаксические нормы. Все читалось яснее ясного, но в то же самое время, в то же время… нет, этого не может быть! Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Но если это так, как черным по белому написано здесь, то все встает на место, все объясняется: и мучающие меня неясные предчувствия, и смутная жалость к Ксении, и даже то, как и почему ключи оказались в новом, ни разу не надеванном, по собственным словам Кристалинской, пиджаке.

Я метнулась к окну, выглянула из него, как будто это что-то могло объяснить, и вернулась к факсу. Как же подобное могло произойти? Или же босс окончательно рехнулся?

Впрочем, не время задавать риторические вопросы. Ибо последней строкой в факсе, присланном Родионом, стояло: «В десять вечера по адресу Котельн. наб., 4, кор. 2, кв. 10».

Это был новый адрес, по которому должен был жить Алексей Ельцов. Вместе с Милой Таннер, белокурой девицей, родной племянницей убитой Татьяны Оттобальдовны Таннер.

Глава 16

Не дыша, я стояла перед дверью, за которой находилась квартира Милы Таннер и Ельцова. Неужели за ней, за этой массивной металлической дверью, меня ждет разгадка всех этих событий, накрутившихся за последнее время в такой клубок, что поди разгадай? Неужели воссияет истина, затмить которую уже не сможет никто, потому что это будет истина в последней инстанции?

Я постояла, прислушиваясь к ударам собственного сердца, а потом надавила на звонок.

– Кто там?

Я стала против «глазка» и представилась зачем-то полным именем:

– Якимова, Мария Андреевна.

Дверь распахнулась. На пороге появилась Мила Таннер в домашнем халате, с мокрыми после душа волосами.

– Ага, Мария? Очень рада! Заходите.

– Я, быть может, не вовремя? Помешала, нет?.. Некстати?

– Вы теперь всегда кстати. – И Мила в полном соответствии со своим сокращенным именем мило улыбнулась и, впустив меня в прихожую, громко позвала: – Эй, пьянчужка! К нам дорогая гостья.

Ельцов выкатился на свет. Его немного штормило, но в принципе он выглядел куда лучше, чем три дня назад. По прихожей поплыли волны алкоголя. Легко было догадаться, что он отмечал счастливое окончание процесса. Причем, если учесть его помятую физиономию, вспрыскивал не первый день.

– О… М-маа-ша?! – запинаясь, произнес он. – З-з-з. ххади! Вввы-ы…пьем.

– Я не пью, – поспешила уверить его я. – Так что в следующий раз.

– Ну вот… Я не пью… я не… я-я, натюрлих! Ввы-пьем! Ты, Маш-ка, м-ма… ммалодчинка, что пришла! Ты ва-аще – мо-ло-дчи-нка! У целом, как ггррил… Горрбач-ч!..

– Ельцов, мать твою! – повысила на него голос Мила.

«Горбачев и почти Ельцин – забавное сочетание, – подумала я. – Интересно, как стали бы судить Алексея, если бы его фамилия оканчивалась не на – «ов», а на – «ин»?»

В ответ на реплику Милы он изобразил притворный испуг и даже спрятался за угол, выглядывая оттуда с видом нашкодившего мальца.

– Ладно, ладно. Напился, так веди себя прилично, в конце концов. Все сумму я вам, Мария, приготовила. Я знаю ваши расценки, так что…

– Это после. Я хотела с вами поговорить, Мила. И при этом разговоре нужен Алексей. Я подозреваю, что он сейчас не в форме. Как говорится, недопоймет.

– Это кто не допой… водопой…мет-т? И кто не-до… поймет? – заорал Ельцов, подпрыгивая. – Я?

– Вы сможете, Мила? – спросила я.

– Без проблем, – решительно отозвалась та. – Если так нужно, я быстро его образумлю. Сколько же можно? Первый день я и сама с ним выпила, а теперь надоело пьяную рожу созерцать!.. Одну минуту, Мария! Р-р-аз, и он как огурчик.

– Может, вам помочь, Мила? – осторожно спросила я.

– Да нет, я сама. Он легкий, особенно после СИЗО. Вы пройдите на кухню. Берите там, что приглянется, – поешьте, если желаете – выпейте! А мы сейчас тут побарахтаемся.

Я прошла на кухню, окинула взглядом стол, а потом, воспользовавшись советом хозяйки, решительно налила себе полный фужер мартини и одним духом выпила.

Меня слегка трясло.

Через несколько минут ко мне присоединились решительная Мила и почти трезвый, хотя и изрядно помятый, с темными кругами под глазами, Алексей. Не знаю уж, какие методы протрезвления она к нему применяла, но он пришел почти в норму за считанные минуты.

– Прощу прощения, – произнес он. – Сами понимаете, на радостях, что уж там… чего себе не позволишь, а? У вас ко мне дело, я так понял. Насчет денег?

– Нет.

– А что же тогда?

– Вы знаете, сейчас я сформулирую, – проговорила я, глядя на часы. Было без трех десять. Три минуты до назначенного Родионом срока.

– Конечно, конечно! Мы подождем. Я и так ждал слишком…

И тут раздался звонок в дверь. По моей спине, если быть откровенной, сползла лавина холода.

– Кого это еще? – буркнул Ельцов.

– Черрт! – воскликнула Мила. – Это, наверно, снизу. Ты воду не выключил, когда голову под кран совал. Я его, этого соседа, уже несколько раз заливала.

В дверь названивали все настойчивей.

– Ладно, – вздохнул Алексей, – иди открой этому… соседу.

Мила направилась в прихожую.

– Кто там?

– Мы из милиции, Людмила Викторовна, – ответил ей густой мужской бас. – Я вас ненадолго отвлеку. Пара минут, и все.

– Из милиции? Что вас… прорвало. Ходите и ходите!

– Извините. Работа такая. Думаете, мне доставляет большое удовольствие этот визит?

– Ну ладно уж, – смилостивилась Таннер-младшая и, щелкнув замком, потянула на себя дверь. – Сейчас… одну минуту. Погодите.

Но стоило Миле провернуть последний замочек, как дверь разверзлась, словно по ней грохнули из стенобитного оружия. Бедную Милу буквально приплющило к стене, и она, полуоглушенная, медленно, со стоном сползла на пол.

В квартиру ввалился высокий, внушительного вида мужчина со смуглым надменным лицом.

За его спиной, кажется, находился еще кто-то.

Услышав шум, я выглянула в прихожую и увидела неожиданного визитера. Разумеется, я тут же узнала пришедших.

– Добрый вечер, Владимир Сергеевич, – поздоровалась я. – Что ж вы Милу-то так неаккуратно, а?

Да, это был он, Гриф.

– А, здравствуйте, Мария, – почти дружески проговорил Туманов, закрывая за собой дверь. – Это хорошо, что вы пришли. Меня загодя предупредили, что вы здесь. Кстати, без моего на то желания предупредили, что со мной случается крайне редко.

– Кто предупредил?

– А вы не догадываетесь?

– До… догадываюсь.

– Вот и прекрасно. Родион Потапович, она в самом деле догадывается.

Я не стала анализировать, сказаны эти слова с легкой иронией или же со злой издевкой, поскольку в этот момент из-за мощной спины Туманова вынырнула знакомая фигура.

– Босс?!

– Привет, Мария. Боюсь, я тут набедокурил маленько, всем досадил. Тебе – что столько времени отсутствовал. Владимиру Сергеевичу – тем, что несколько отклонился от его первоначальных планов. А вот госпоже Таннер, – он склонил голову в сторону ошеломленной неожиданным визитом и падением Милы, – самим фактом своего появления. А хуже незваного гостя, как известно, хуже только незваный татарин, – тут же извратил он поговорку. – Да. Логически так оно и получается. Ладно. А где?..

– А я за дверью, – прозвучал высокий женский голос. Дверь приоткрылась. – Да все не решусь зайти.

И вслед за голосом в прихожей показалась женщина, завернутая в легкую ветровку – явно не по плечу.

Это была Ксения.

– Но ты же… в СИЗО… – пробормотал Ельцов.

– Ты что, думал, я там всю жизнь гнить буду, Леша? Меня выпустили под подписку о невыезде. Да я никуда и не денусь, вот так.

– Ксения! – прервал ее Туманов, разглядывая Ельцова. – Впервые вижу его так близко, – наконец проговорил он. – Так из-за этого зяблика ты всех нас поставила на уши? Да как-то и не верится… как-то и не верится, что я согласился.

– А пройдем в комнату, если хозяева не возражают, – проговорил Родион.

Туманов пожал плечами:

– Ну хорошо. Тем более что есть о чем поговорить. Правда, Ксения?

Та промолчала.

Все присутствующие: и гости, желанные и нежеланные, и хозяева – все прошли в гостиную и расселись в креслах и на диване. Один Ельцов сел прямо на пол, на ковер. Его щеки и подбородок дрожали, лицо посерело, на лбу выступили крупные капли пота.

– Ты не ожидал видеть меня здесь, правильно, Алеша? – спросила Ксения.

– Но… Ксюша…

– Я тебе больше не Ксюша!!!

– Разрешите, господа, я скажу, – произнес Родион Потапович, – все же именно я, в некоторой степени, явился инициатором этого неприятного общего рандеву. И я должен пояснить.

– Ну, говори, Родион Потапыч, говори, – махнул рукой Туманов.

– Да не надо нам ничего говорить! – наконец проклюнулась Мила Таннер. – Что вы можете нам сказать, вломились в дом, как последние ублюдки… я вот ментов вызову!

– Не надо ментов.

– Ну так охрану!

– И это лишнее. Тем более что охрану в подъезде я временно заменил, – сказал Туманов.

Мила повернула к Ксении искаженное злобой лицо и медленно, внятно, с паузами произнесла:

– Что ты сюда приперлась, сука? Завидуешь мне? Бесишься, что Алексей не попал в ловушку? Что моргаешь? Правда глаза колет? Ну как? Убийца!

– Убийца? Знала бы ты, кто убийца… – проговорила Ксения. Таннер-младшая в ярости вскочила, но мой щуплый босс с неожиданной силой удержал ее и усадил в кресло:

– Я вот знаю, кто убийца. И Ксения знает, и Владимир Сергеевич. А вот Мария. – Он повернулся ко мне. – Ты, Мария, не знаешь кто.

– Но я как бы… прочитала.

– Мой факс? Это хорошо. Владимир Сергеевич, разрешите?..

– Да уж рассказывайте, чего уж там.

– Так вот, Мария, – обратился он ко мне. – Ты помнишь тот звонок, когда нас великодушно предупреждали о том, чтобы мы не лезли в это дело? Конечно же, помнишь.

– Ну да.

– Прекрасно. Ведь с этого все началось. Точнее, продолжалось. В один прекрасный день, когда я входил к тебе в здание больницы, меня схватили чуть ли не с крыльца отделения, где ты лежала, и запихнули в джип. А вскоре я предстал пред ясны очи присутствующего здесь Владимира Сергеевича.

– А как же письмо? – пробормотала я. – Это… «вынужден оставить Москву по причинам…».

– А письмо доставили уже задним числом. Чтобы не волновалась Валентина, да и ты… Эх, да ладно, что уж. Когда письмо легло в мой ящик, я уже усиленно работал. На Туманова.

– Да, я уже поняла…

– Владимир Сергеевич дал мне сперва понять, что я скорее всего труп. Однако же Ксения оказалась не столь кровожадна. Она прониклась ко мне чем-то вроде симпатии и сказала, что я бы мог помочь. Правда, после этой помощи меня скорее всего собирались завалить, чтобы опять же – не проболтался. То, что она мне рассказала, поразило меня. И я решил помочь, что бы мне потом ни грозило. Дело в том, что ситуация сложилась в самом деле неслыханная.

– Да уж… наверное, – пробормотала я. – Наверное…

– Извини, Мария, но ты оказалась пешкой в игре, которую мне навязали. Правда, саму игру придумывал я. Самое ужасное, что Ксения на нее согласилась.

– Что вы такое несете? – раздраженно встряла Мила. – Раз вломились, хоть бы говорили по делу тогда, что ли. Я все-таки тоже имею отношение к Алексею, если вы собрались говорить о нем.

– И это замечательно, – сказал Родион, и его голос, до того сравнительно ровный, предательски дрогнул. – Наверно, вы тут для того, чтобы узнать правду о своем красавце мужчине, которого вы, кажется, избрали в спутники жизни, Людмила. Его оправдали, да вы и с самого начала думали, что он невиновен. На самом деле это не так.

– Простите? – пробормотала Мила. – То есть как это – не так? Потрудитесь… потрудитесь объяснить.

– Да объяснять тут особо нечего. Татьяну Оттобальдовну Таннер, вашу тетушку, на самом деле убил Алексей Ельцов, которого так блистательно оправдали.

Вот тут всех накрыла тишина. Мне показалось даже, что под ее гнетом хрустнули чьи-то кости. Давление этой жуткой тишины попыталась преодолеть Мила Таннер:

– Да что… да что вы такое говорите? Это… это абсурд, бессмыслица!

– А вы взгляните на Алексея, – холодно сказал Родион, показывая на трясущегося Ельцова.

– Но… этого не может быть…

– И тем не менее это так. Татьяну Оттобальдовну убил Ельцов. У него давно зрел замысл, но он никак не мог решиться. Да и зачем? Таннер, дескать, умрет, и все принадлежит ему. Но когда Таннер узнала, что Алексей женится на Ксении, и встала на дыбы – тут все и повернулось на сто восемьдесят градусов. Узнав о намерениях Таннер, он занялся непривычным для себя делом – начал действовать, а не трепать языком. А с Милой он давно сошелся, жил с двумя женщинами сразу, и никто, никто об этом не знал… быть может, только Татьяна Оттобальдовна догадывалась. Я прав? – повернулся босс к дрожащему Ельцову. – А потом события развивались стремительно, я бы даже сказал – галопирующе. Вы купили пистолет. Явились к Таннер поговорить о вашей свадьбе с Ксенией и уломать ее. Та не соглашалась. Тут между вами состоялся резкий разговор, в пылу которого вы выхватили пистолет и застрелили свою благодетельницу. Квартиру вы оставили в половине двенадцатого или около того, домработница вас не слышала, потому что смотрела свой сериал, а собака вас знала и лаять не стала. Вы ненавидели себя за содеянное, втайне надеясь, что вам это сойдет с рук. Но, как человек по натуре трусливый, вы не находили себе места, дергались, проклинали себя. Вы пришли к Ксении, мялись, заикались, а потом рассказали ей все, а она пообещала, что не выдаст вас. Она сдержала свое слово.

Но на следующий день вас арестовали. Арестовали прямо у порога ювелирного магазина, где вы покупали обручальные кольца. Еще бы, столько улик! Вы – дилетант, и вас не могли не арестовать! Надо было более умело заметать следы!

Зубы Ельцова выстукивали барабанную дробь, он смотрел на босса, не в силах оторваться; смотрел на шевелящиеся губы Родиона, произносящие приговор ему, уже оправданному судом человеку.

Босс продолжал:

– Но самой страшной уликой было то, что на выходе из квартиры вы наткнулись на бывшего любовника Таннер, вашего знакомого Куценко. Тот, верно, тоже не просто так пришел, может, у него были сходные планы, но вы опередили его. Вы поговорили с ним и убежали, а когда он узнал о смерти Таннер, то легко сообразил, кто именно убил ее. Вы, Ельцов!

– Но… – жалко бормотал тот, пытаясь хоть что-то вставить в этот обличительный поток слов.

– Куценко не стал заявлять на вас, он принялся за шантаж, но не преуспел в этом. Его убили. По своей натуре он был мелким жуликом, но умер, как жулик крупный, – от выстрела в голову. Он хотел позвонить вашей матери, но подумал, что та слишком скупа, чтобы дать достаточную сумму даже ради спасения сына. И тогда он связался с Ксенией. Он ей названивал раз пять. Да – пять раз. Ксения согласилась на его условия, но он потребовал много, слишком много. У Ксении таких денег не было, но она была полна решимости спасти своего будущего мужа, пусть даже преступника. И она попросила денег у вас, Владимир Сергеевич, и вы дали ей требуемую сумму. Вот эту операцию мне удалось отследить.

Туманов кивнул в знак согласия. Родион, войдя в раж, продолжал:

– Но, дав деньги, вы все равно поступили так, как посчитали нужным, просто поставили Куценко в расход. У вас свои приемы обращения с негодяями, и я должен признать, что во многом вам завидую, Владимир Сергеевич. К сожалению, я не могу решать свои проблемы так просто, да этого в принципе и не должно быть. Так вот, продолжим. У вас был киллер по прозвищу Смоки, именно он отработал Куценко, именно его чуть не поймала ты, Мария.

– Да, – сказал Гриф. – Это правда.

– Потом Владимир Сергеевич занялся нашим агентством, – продолжал Родион, – которое, на его взгляд, могло все испортить. Они едва не убили тебя, Мария, и удачно похитили меня. Я не жалуюсь, нет. Хорошо еще, что сразу не убили. После этого все пошло по следующему руслу, – продолжал босс, видимо, захваченный собственной речью, – Ксения подтвердила алиби Алексея, но ее мнение никому не было интересно, слишком уж лакомый кусочек в качестве подозреваемого был этот Ельцов. И тогда… – Босс сделал паузу. – Была разработана феерическая комбинация. Редкое дело, высший класс.

– Сам себя перехвалишь, – сказала Ксения сумрачно.

– Подобные случаи, если мне не изменяет память, – пел соловьем босс, не замечая реплики Кристалинской, – имели место в Англии лет десять назад и года четыре – в Калининграде. Я разрабатывал комбинацию, и я решил скопировать ее из анналов криминалистики. Суть в следующем. Ксения обнародовала часть правды об этом деле, объявила своего мужа убийцей Таннер. Это было правдой. Но помимо правды давалась прослойка лжи, Ксения объявила о причастности Алексея к смерти Куценко и ко взрыву этого злосчастного автомобиля, который был устроен Владимиром Сергеевичем для правдоподобия.

– Черт побери!! – вырвалось у меня.

– После этого, – стал подходить к завершению своего рассказа Родион, – я стал давать указания тебе, Мария, и консультировать Ксению. Было подстроено так, чтобы ты попала в квартиру Ельцовых. Этот дневник, который Ксения писала специально для суда, можно сказать, сочиняла… он был положен так, чтобы его увидели. Еще и светящиеся буквы приклеили. С пистолетом, из которого действительно застрелили Таннер – и все это время он лежал у Ксении, – тоже все было подстроено.

– Один момент, – проговорила я. – Был нюанс, который мог обрушить всю конструкцию. Когда я посетила квартиру, в ней была какая-то мерзкая воровка-нищенка, которая…

– А вы тоже… на огонек? – вдруг прошамкала изменившимся голосом Ксения, и я невольно вздрогнула, узнавая этот хрипловатый неприятный голос.

– Это была ты, Ксения?! – почти вскрикнула я.

Она кивнула:

– Ну да. Это была я. Я хотела лично убедиться, что ты поймаешь наживку, возьмешь этот проклятый фальшивый дневник. Хотя там многое и правда. Я сделала это на свой страх и риск, и мне удалось.

Я тряхнула головой:

– Ну хорошо. Допустим, меня использовали как пешку… вот и босс сказал. Но зачем, зачем это все нужно было? Зачем выгораживать убийцу, подставляя при этом себя… Ксюша? Зачем, зачем?

– А ты сама не можешь догадаться, нет? Хорошо. Я скажу. – Она выпрямилась, надменно поднялись веки на бледном лице Клеопатры, и она, повернувшись ко мне своим точеным профилем, верно, для того, чтобы не показаться чрезмерно чувствительной, сказала: – Все очень просто. Я любила его, как никого никогда не любила. Как вообще невозможно любить. Я прощала ему все, я не позволяла никому, даже Володе, и сотой доли того, что он вытворял надо мной. Я не знаю, у меня под ногами расступался и плыл пол, когда он уходил, и мне хотелось бросаться с балкона, когда он пересекал залитый солнцем двор, ступая по сизым накаленным плитам, чтобы уйти на час. А я провожала его, как если бы он уходил навсегда, и бесилась, и не могла простить себе это унижение. Такое бывает, Мария, бывает. И дай бог, чтобы тебе не довелось испытать такой страшной любви, из-за которой я растоптала себя, дала обвинить в убийстве, готова была перевернуть весь свет, чтобы только вернуть его, и что же? Когда я добилась того, что его освободят, добилась страшной ценой, он даже сам не понимал, как я смогла пойти на такое… в этот момент я увидела, как он обнимает другую. Ты, Мила, – глянула она на притихшую Таннер, – хорошая девушка, взбалмошная и глупая, но это пройдет. Но ты никогда не поймешь, что испытала я в тот день, когда ты коснулась своей рукой плеча… плеча моего проклятого любимого.

Она с трудом владела собой. По бледному лицу текли слезы, ногти кроваво впивались в ладони.

Но это была Ксения Кристалинская, она – и никто другой. Она сумела взять себя в руки. И добавила ровным, почти равнодушным голосом:

– И все же я благодарна вам всем, что произошло так, как произошло. Ну, вышла бы я за него, ну, унаследовал бы он эти деньги Таннер… А дальше? Что дальше? Ничего. У нас с ним все равно не было будущего, но я слепо не хотела в это верить. Теперь прозрела.

– Так… – протянула я.

Ксения, полузакрыв глаза и ни на кого не глядя, говорила:

– Я хотела рожать от него ребенка, замуж собралась, дура! А у него была другая. Моложе, возможно, и лучше. Стоит ли помнить о какой-то чужой дурехе Ксюше, которая будет сидеть в СИЗО, у которой к тому же еще и дедушка… еврей?

– Прости меня… – выдавил Алексей.

– Молчи! За свою шкурку мышиную можешь не трястись. Ни я, ни Володя не станем марать руки. Мы уезжаем из России навсегда. Но это такая мелочь, такая мелочь. Я просто не могу понять, как я могла любить такого… та-ко… – Из ее груди вырвалось сухое рыдание, и она быстро закрыла лицо руками. Все молчали, кто с трепетом, кто со смятением глядя на эту удивительную женщину.

Все молчали. Наконец Ксения отняла руки от лица – надменной маски Клеопатры. Она встала.

– Нам пора, – сказала она. – Прощайте. А ты, Мила, теперь все знаешь, сама прими решение. Вот так, Алеша. То, что я сказала тебе на суде, неожиданно оказалось правдой. Я… в самом деле чужая тебе. Никто и ничто.

– А что касается меня, – сказал Родион, – то я накорябал письмецо и чудом отослал его по факсу тебе, Мария. Я хотел обезопасить себя на случай, если Владимир Сергеевич все-таки вздумает отправить меня в расход. Вот, собственно, и все, что я имел сказать.

– Родион, – обратился к нему Туманов, – ты нормальный мужик. У тебя светлая башка, ты действительно старался нам помочь, пусть даже из желания выжить. Но не дай бог эта история выплывет наружу – я клянусь, я приеду из-за семи морей и, как ни прискорбно, вышибу и тебе и ей, – он показал на меня, – мозги. Но я думаю, вы поведете себя умно. Ты ловко извернулся с этим факсом, конечно. Что же касается тебя, Ельцов, – глянул он на Алексея, – то скажу: что ни делается, все к лучшему. Хорошо, что ты не женился на Ксении. Она не заслужила такой подлянки. Жаль, что я не могу закатать тебя в асфальт, и жаль, что ты не попадешь на зону. Там тебя мигом бы использовали по прямому назначению, понял… – сорвался он и, побагровев, умолк.

– Может, еще и попадет, – сказал босс. – Сейчас все во руцех вот этой милой гражданки.

И он показал на Милу Таннер.

– Поразительно, – бормотала я. – Просто поразительно…

* * *

Через несколько дней мы сидели с боссом в его кабинете и пили кофе. Он с коньяком, я – без. Напряжение последних дней схлынуло. Босс несколько захмелел, настороженные морщины на лбу разгладились.

– Надо сказать, Владимир Сергеевич оказался весьма любезным человеком, – промолвил он. – Он сразу поставил меня перед фактом, что чрезмерное любопытство никогда не приводит к добру. «Вас же предупреждали, – учтиво сказал гражданин Туманов, – ведь так, предупреждали?» Я согласился, мол, да, предупреждали. И если бы не Ксения, то, ты, Мария, боюсь, не имела бы счастья созерцать меня здесь. Не знаю, почему она мне поверила. Почему все это рассказала. Быть может, действительно как-то почувствовала, что я могу помочь. Вообще вы, женщины, удивительные существа. У меня до сих пор не укладывается в голове, как она, Ксения, пошла на такой колоссальный риск. Я-то разработал все в теории, расписал. Но ведь осуществлять-то все не мне. А что творилось у нее в душе, когда она увидела, что мужчина, ради которого она пошла на такое… как этот слюнтяй под рукоплескания счастливых родственничков снюхивается с другой.

– Мила ему тоже не простит, – сказала я. – Не похожа она на ту, что может простить.

– Я тоже так думаю. Кстати, Мария, а где факсимиле письма, которое я прислал тебе?

– У меня в сумочке.

– Уничтожь его. Даже не стоит подшивать к архиву. Я оригинал письма уже сжег.

Я вынула факс. Прежде чем запустить лист в утилизатор и превратить в тонкую бумажную лапшу, я последний раз перечитала содержание…

«Мария. Я пишу тебе и передаю привет от уважаемого г-на Туманова. У него я гощу вот уже который день. Надеюсь, что гастроль не затянется. Но для этого ты должна мне помочь. Несколько штрихов к истине:

– Ельцов действительно убил Таннер;

– Ксения оговорила и подставила себя сознательно, дневник фальшивка, она писала его специально для того, чтобы ты подобрала и предъявила суду;

– пистолет именно тот, из которого застрелили Таннер, только с него стерли отпечатки пальцев Ельцова;

– Ксения подложила тебе ключи, а я позвонил тебе, уже зная о том, что ключи и дневник у тебя.

(Почерк становится более поспешным, срывающимся.)

Не пугайся. Я в здравом уме и готов подтвердить каждое слово, написанное выше. Я знаю, что произошло в суде. Будь добра, приди сегодня в десять вечера по адресу Котельн. наб., 4, кор. 2, кв. 10. Очень нужно.

Родион».

Я некоторое время молча наблюдала за тем, как утилизатор перемалывает факс-лист… К жизни меня вернул возглас босса, уткнувшегося в экран своего ноутбука:

– Мария! Ты только послушай, что пишут в Интернете!

– А что там пишут? Бразилия – чемпион?

– Да нет, чемпионат мира уже кончился, отгремело, что называется. А пишут тут о нашем недавнем клиенте, расследование по которому, я считаю, наше агентство блистательно провалило.

– Согласна, – процедила я. – И что же там пишут об этом Ельцове?

– «Фигурант недавнего следствия по делу об убийстве Т.О. Таннер, обладательницы большого состояния, Алексей Ельцов, был найден мертвым. Его труп выловили в Москве-реке, причем очевидно, что Ельцов был брошен в воду уже мертвым. Он был застрелен выстрелом в голову. Это происшествие сопрягается с другим происшествием: исчезла выпущенная под подписку о невыезде Ксения Кристалинская, проходившая по тому же делу». – Дальше босс просматривал веб-страницу молча, лишь изредка мыча «это не то», «это ни к чему», «воду льет журналюга», и наконец произнес: – А вот – интересное! «Мать покойного уверена, что все нити этого преступления тянутся к Кристалинской и ее любовнику В. Туманову, известному в криминальных кругах под кличкой Гриф. Известно, что Туманов продал всю принадлежащую ему в Москве недвижимость. Судя по всему, в данный момент в столице нет ни Кристалинской, ни Туманова…» Вот так-то! Нет их, значит.

– Зато есть Мила Таннер, – сказала я.

Босс подлил себе еще коньяку в кофе и задумчиво произнес, запустив пальцы свободной руки в свою пышную шевелюру:

– Вот и я почему-то подумал о том же.

Content

Наталья Корнилова
Чужая душа

Пролог о множестве третьих лишних

I

II

III

IV

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16