Наталья Корнилова

Полет над бездной

Пролог с экзотикой

– Петр Дмитрич… Петр Дмитрич!

Мелодичный женский голосок заставил загорелого сорокалетнего атлета поднять голову от шезлонга.

– Вас к телефону, Вишневецкий, – повторила девушка.

Мужчина поднес к уху протянутую ему трубку мобильного и мелодичным баритоном неспешно проговорил:

– Да, я слушаю.

– Это Вишневецкий, Петр Дмитриевич, – раздался в трубке резковатый голос, чуть пришепетывающий на польский манер.

– А, Гриша… рад тебя слышать. Ну что, как жизнь?

– Неплохо. Систему я наладил, осталось дождаться вечера, чтобы сделать первый пробный пуск.

– Где планируешь?

– В казино.

– Хороший выбор, – одобрил Петр Дмитриевич. Он понимал, что азарт – одна из наиболее губительных и сильных человеческих страстей, и у них есть возможность проверить, как система гипертрофирует эту черту человеческого характера. – Но вот как и вообще будет ли идти процесс психотропной стимуляции? – проговорил он вслух, как бы сомневаясь.

– Вы сомневаетесь в этом, Петр Дмитриевич?

– Безусловно, нет. После тех средств, что были затрачены на разработку проекта и особенно на его вывоз, эта система просто не имеет права на прокол.

– Я рад, что вы думаете именно так, а не иначе, Петр Дмитриевич, – холодно произнес Вишневецкий.

– Ну-ну, не кипятись, Гриша, – выдерживая мягкую благожелательность тона своего бархатного голоса, улыбнулся его собеседник, – если тебя что-то не устраивает, скажи прямо, а эти эманации злобы на манер вдруг прорвавшегося гнойника мне не нужны. Тоже мне – блок НАТО.

– Какой еще блокнот? – не расслышал тот.

– С картинками, – иронично протянул Петр Дмитриевич. – Хорошо… при встрече выясним, чего ты там дуешься. Значит, так: больше ты ничего не желаешь мне сообщить?

– Сообщить? То есть вы хотите услышать, что господин Шульгин со своей помощницей, которая столько крови попортила нам в Москве, сегодня поступили на борт «Скрябина».

– Ну-ну… поступили. Прямо как о контейнере с грузом говоришь. Он один или все-таки?..

– Вы невнимательно слушаете меня, Петр Дмитриевич. Я же сказал, что с женщиной.

– Красивая?

– А вы ее не видели в Москве разве? Она еще невежливо обошлась с одним из ваших агентов, которому теперь разве что в хоре кастратов петь.

– А что там такое произошло?

– Да ничего особенного. Кажется, она выстрелила в него и отстрелила, извиняюсь за выражение, хер. А потом и вовсе едва не спровадила на тот свет. Артерию ему распорола.

– Ну это просто не женщина, а какой-то суккуб. Но ты так и не ответил. Красивая или так?..

– На вкус и цвет товарища нет, – последовал безапелляционный ответ.

– Как сказала одна минетчица широкого профиля другой, – едко дополнил Петр Дмитриевич. – Ну ты прямо как сухарь, Гриша.

– А теперь уже не Вишневецкий говорит, Петр Дмитриевич, – прорисовался в трубке второй голос, – теперь Протасов говорит. Тоже есть кое-что сообщить для вас.

– Ну, говори.

Насмешливое выражение таяло на сытом породистом лице Петра Дмитриевича по мере того, как Протасов выдавал свою информацию, так тает под яркими лучами апрельского солнца последний, уже черный и измученный снег. Дослушав, он выругался и швырнул трубку телефона в бассейн, на бортике которого, собственно, и располагался шезлонг, на котором он возлежал.

– Вот как! – процедил Петр Дмитриевич сквозь зубы и туго сцепил тонкие губы большого властного рта, словно боялся выпустить что-то жизненно важное. – Значит, все подтвердилось. Ну, Гришка, ну сукин ты сын! Таня! – крикнул он.

Высокая девушка в желтом пляжном костюмчике подошла к нему и вопросительно взглянула в упор большими безмятежными глазами. «Корова, – презрительно и раздраженно подумал Петр Дмитриевич, – безмозглая корова». Это только на фоне местных жительниц, то бишь урожденных испанок и каталонок, она выглядит королевой, потому как местную слабую половину человечества можно именовать прекрасным полом только в исключительных случаях, то есть по недоразумению.

– Позови мне Селадеса, – приказал Петр Дмитриевич. – Он должен быть здесь.

– Только что приехал из Матаро, – ответила она по-испански.

Он поморщился, а потом спросил уже более ровным голосом, гася в глазах стальную усмешку:

– А что это он делал в Матаро?

– Спросите его самого… вот он идет, – сверкнув белозубой улыбкой «от дежур», ответила она.

По краю бассейна быстро шел невысокий смуглый человек с острым небритым лицом и оливково-черными глазами. Несмотря на жару, он был одет в светлый костюм с черной рубашкой под легким пиджаком. Его внешность красноречиво свидетельствовала о том, что он является местным уроженцем, то бишь каталонцем из знаменитой Барселоны.

– Ну что, Хосе, почем нынче Испания? – весело спросил его Петр Дмитриевич по-русски.

Селадес посмотрел на него, откровенно не понимая смысла сказанного. Потом сел на шезлонг рядом с русским и поцокал языком, очевидно, намекая на то, что пора бы изъясняться более доступно для масс простого испанского народа.

– Это в России есть такая расхожая формулировка, – пояснил Петр Дмитриевич уже на каталонском, – которая очень в ходу у разного рода ура-патриотов. Это такие люди, которые всячески ратуют за национальные приоритеты державы посредством красивых слов и словосочетаний, – снисходительно пояснил он, рассматривая лицо Селадеса, отнюдь не прояснившееся пониманием смысла сказанного. – В стране, где я родился, очень любят говорить: почем нынче Россия?

Селадес кивнул.

– Ладно… что у тебя?

– Вы велели приехать мне, дон Педро, за дальнейшими распоряжениями, – ответил тот, несколько опасливо посматривая на красивое лицо русского, выразительное, породистое, с надменно полуприкрытыми веками.

– Что ты делал в Матаро? Я же ничего не приказывал.

– Навещал сестру, – не моргнув глазам, ответил каталонец.

– У тебя там сестра? Тогда ладно. Семейные отношения надо поддерживать при любых обстоятельствах. Дальнейшие распоряжения… гм, что же это, Хосе, у тебя что, новый пистолет?

Тот покосился на Петра Дмитриевича почти испуганно:

– Как это вы узнали? Я же купил его только сегодня.

– Да ты на радостях засунул его прямо во внутренний карман пиджака. Судя по тому, как он прорисовывается под тканью и опускает наплечник пиджака, это не твой прежний «ствол». Ну-ка, дай посмотреть.

Хосе покорно протянул Петру Дмитриевичу свое приобретение.

– Неплохо, неплохо. – Русский вынул обойму, посмотрел в дуло, комично прищурив при этом правый глаз, и, вставив обойму обратно, прицелился в свой лоб. – Хорошую пушку ты купил, Хосе.

Селадес протянул руку, чтобы принять пистолет обратно, но Петр Дмитриевич не спешил расставаться с игрушкой.

– А что, Селадес, «Барселона» проиграла?

Петр Дмитриевич имел в виду футбольную команду «Барселона», которая базировалась в прекрасном городе и страстным поклонником которой был Селадес.

Тот усиленно замотал головой, вне себя от возмущения при попытке подобной возмутительной инсинуации и возведения напраслины на любимый футбольный клуб:

– Нет, дон Педро, выиграла три – один! Клюйверт забил, и Ривальдо два забил.

– Правда? Забили? Ну что ж, поздравляю, – холодно заключил Петр Дмитриевич и, неуловимым для глаза движением вскинув пистолет на Селадеса, вдруг выстрелил.

По светлому костюму каталонца расплылось багровое пятно, он конвульсивно дернул руками по направлению к простреленной груди и бессвязно пробормотал что-то. Через секунду ноги его подогнулись, и он упал вниз головой в бассейн.

– Убрать эту падаль и сменить воду, – приказал Петр Дмитриевич подбежавшему негру. – Таня, – повернулся он к сидящей неподалеку за столиком девушке, не переставшей безмятежно тянуть сквозь соломинку коктейль со льдом даже при звуке выстрела, – подай мне халат.

Глава 1

Все начиналось при самых благоприятных обстоятельствах. Но, как говорится, такого не бывает, чтобы, начавшись за здравие, действо самым стремительным и естественным образом не покатилось к противоположному полюсу – то бишь не кончилось за упокой. Или едва не кончилось.

По крайней мере все вышесказанное справедливо в отношении этой великолепной парочки – моего босса Родиона и подруги Валентины, которая счастливо подвизалась в качестве его жены.

Надо сказать, Родион Потапович Шульгин всегда был очень своеобразным человеком. Так он охотно афишировал те сферы своей деятельности, которые меня совершенно не касаются и не интересуют, более того, вызывают раздражение. Родион Потапович с каким-то садизмом твердил, сколько раз Валентина меняла памперсы их малолетнему сыну, смело названному Тапиком, то есть – Потапом; с удовольствием перечислял подарки, купленные сыну, и называл астрономические цены, за которые, думаю, можно было приобрести едва ли не взрослые аналоги игрушек. Среди них – игрушечная трасса «Формулы-1» (с болидами!) и прочее в таком же духе. Не менее охотно босс подробно описывал рацион черт-те зачем заведенного пса-шарпея Счастливчика, который вот уже больше года нервировал меня своими спонтанными набегами, проявляя при этом редкостную неразборчивость во вкусах: он то поедал кактусик, стоявший на системнике моего компьютера, то на манер игривого трехмесячного котенка пытался кататься на тюлевых занавесках, в результате чего они исчезали с окна и потом в донельзя изжеванном виде находились где-нибудь под лестницей. Венцом же экспансивной политики Счастливчика стала разгрызенная и, кажется, по частям проглоченная новейшая беспроводная клавиатура за двести пятьдесят долларов, которую я из дутого тщеславия купила для своего новенького четвертого «пенька». Откровенно говоря, мне не был нужен ни «Пентиум-IV» (за глаза хватило бы и третьего), ни беспроводная клавиатура. Шарпей доказал мне это в максимально брутальной и, что характерно, наглядной форме.

Но я отвлеклась. Всех же нареканий в адрес проклятого собачьего отродья все равно не выскажешь.

Возвращаясь к боссу, я хотела сказать, что он, афишируя совершенно ненужную мне ерунду, тщательно скрывал от меня весьма нужные факты, даже очень нужные в работе. Тем более что для меня всегда оставались загадкой каналы информации, из которых он черпал столь необходимые нам при расследовании дел сведения.

Прошлое моего босса, то есть род его деятельности до того, как он организовал детективное агентство «Частный сыск» и получил на то соответствующий патент, всегда оставалось для меня прикрытым вуалью тайны. Я знала, что у него имелись обширные знакомства и завязки в спецслужбах, но стоило мне упомянуть, что он работал в той или иной госструктуре особого назначения, как Родион Потапович тут же решительно опровергал это.

Вообще босс отличался скрытностью. Ход того или иного расследования он зачастую почти полностью держал в мозгу, почти не знакомя меня с ним. Приходилось самой откапывать сокрытое, прояснять недоговоренное, заполнять собственными выводами недосказанное иной раз в условиях весьма неблагоприятных. А ведь ему бы только сказать!..

Впрочем, не только Родион Потапович Шульгин темнил насчет своего прошлого и своих возможностей. Я вела себя примерно так же. Он знал, что я способна на многое, но истинного масштаба моих возможностей оценить не мог.

Как говорил Акира, мой духовный отец и учитель, вся жизнь – это непрерывный ряд самопознаний и самооткрытий. И еще одно из Акиры: «Редко кто доныривает до дна собственной сущности».

Впрочем, я не думаю, что босс оценил бы эти слова Акиры, знай он о них. Акира был японцем, а босс старался вуалировать свое отношение к представителям этой национальности. Кажется, на недавнем чемпионате мира по футболу, за которым он напряженно следил, российская команда проиграла именно Японии, и мой босс никак не мог им этого простить. Ребячество, конечно, но в каждом мужчине всегда очень много от ребенка, даже будь он выдающимся суровым политиком или большим ученым.

Вот так мы и таились с боссом друг от друга – по-крупному, а по-мелкому демонстрировали полную откровенность и взаимную приязнь, что было совершенно искренне.

И вот в один прекрасный день на самом излете лета ему пришлось несколько приоткрыть свои карты.

Отправной точкой для этого послужил некий звонок, с которого, собственно, и начались все неприятности. Звонок этот раздался в самое неподходящее время: Родион Потапович советовался со мной, куда бы ему лучше поехать со своей женой Валентиной. Подразумевалось, что и я отправлюсь на отдых, конечно, отдельно от четы Шульгиных, потому что после такого отдыха, пожалуй, пришлось бы отдыхать повторно. Двухлетний Тапик и шарпей Счастливчик вверялись заботам тетушки Родиона, внушительных габаритов даме лет шестидесяти, громкоголосой и шумной, но, как часто бывает у подобных людей, с очень добрым сердцем.

Родион Потапович сидел за своим рабочим столом и, поигрывая зубочисткой в виде миниатюрной мушкетерской шпаги, говорил чуть нараспев:

– Сезон у нас выдался неплохой, так что, я думаю, не надо особо экономить, тем более что я сто лет не отдыхал и в кои-то веки установилось некое затишье в работе.

– Лучше отключите телефон, босс, а то, что называется, накаркаете, наклюнется какой-нибудь клиент, – остерегла я.

– А я откажусь. Скажу, что занят.

– Бывает такая клиентура, что сложно отказаться.

– Что ты имеешь в виду? – насупился Шульгин.

– Да так, знаете ли, Родион Потапович… словом – бывает. Не будем углубляться в неприятные подробности.

В этот момент в дверь осторожно постучали, и вошла Валентина. С тех пор как она вышла замуж за Родиона, она похудела, приобрела сонный меланхолический блеск в очах, а ее широковатый нос вытянулся уточкой. Дополняли портрет моей подруги бигуди в крашеных кудрях, при посредстве которых она к вечеру приобретала известное сходство с каракулевой овечкой.

– Что это вы тут секретничаете? – спросила она и чуть подвинула к переносице брови.

Удивительная женщина Валя! Когда мы с Родионом сидим рядышком ночи напролет, обмозговывая разные разности, Валентина, странное дело, не ревнует, хотя для ревнивицы материала хоть отбавляй. А вот когда мы с боссом на пятнадцать минут остались наедине в его кабинете, тут Валя позволяет себе проявлять недовольство. Как будто не знает, что ее благоверный совершенно не в моем вкусе: если уж дело дошло до пристрастий и вкусов, то мне нравятся мужчины более габаритные и с более строгой прической, нежели тот лирический беспорядок, что царит на голове босса.

Впрочем, в любом случае в мужчине главное – ум и надежность. А вот этих качеств у Родиона Потаповича не отнимешь.

– Опять, Машка, думаешь Родиона сбить с пути истинного, а? – тоном a la «сварливая баба» проговорила Валентина.

– Ты что имеешь в виду?

Та засмеялась:

– В том смысле, что подбиваешь его не брать тайм-аута в делах. Верно, опять заказ обсуждаете?

– Пока бог миловал, – сказала я. – А что касается отдыха Родион Потапыча, то тут я всегда «за». Пусть съездит куда-нибудь на юг, в Турцию или там на Кипр.

– А сейчас и в Сочи неплохо… – начал было Родион и взглянул на жену. – Бархатный сезон скоро начинается…

– Дорогой, но в Сочи я была… правда, несколько лет назад, но все равно мне хотелось бы туда, где я еще ни разу… ну, например… я даже язык стала изучать… например, в…

– Ну куда, куда?

– В Испанию.

– В Испанию? – переспросил Родион Потапович, по привычке запуская пятерню в и без того лохматую шевелюру, которая тут же превратилась в запущенный куст где-нибудь на окраинном пустыре. – Гм… ничего. Интересно.

– Я и тур один симпатичный присмотрела, – оживилась Валентина. – Хороший такой тур и недорогой. У нас ведь есть деньги?

– Да, у нас есть деньги, – натужно ответил босс.

– Чудесно! Я уже просматривала несколько рекламных проспектов, если хочешь, я принесу их сюда, и мы вместе обсудим, на чем лучше остановиться. Ты ведь договорился со своей тетушкой, что она возьмет к себе Тапика и Счастливчика?

Теперь настала моя очередь морщиться: несмотря на многомесячную привычку, имена все равно резали слух; особенно если вспомнить о том, как резали слух звуки, которые испускали жизнерадостные обладатели этих имен.

– Я договорился, Валя, договорился, – сказал Родион. – Мы тут с Марией обсуждаем, поехать ли нам всем вместе или же отдельно друг от друга?

– Конечно, вместе! – отозвалась Валентина. – Мне без Марии будет скучно. Ты, Родион, уж больно занудный. Нет, с тобой, конечно, хорошо, только ведь тебя, если мы в Испанию, никуда и не вытащишь, кроме твоего ужасного футбола. Ни на пляж, ни на аттракцион, ни в театр.

– В театры в Москве ходи, – сказал босс. – А в Испании жарко, там на свежем воздухе нужно быть. А за Марию ты не решай, она сама скажет, как ей удобнее, с нами или, конечно, без нас.

– У вас такая своеобразная постановка вопроса, Родион Потапыч, – сказала я. – После вашего чудесного «конечно, без нас» я почувствую себя очень неуютно, если стану набиваться к вам в компанию.

– Ты его не слушай, – немедленно заявила Валентина. – Он, между прочим, по-моему, сам не знает, что говорит.

– Валя, я все равно собиралась поехать отдельно от вас. Кажется, мы тут достаточно мозолим друг другу глаза. Так что лучше поехать поодиночке. То есть ты и Родион вместе в Испанию, а я в арьергарде… ну, закачусь куда-нибудь в Чехию, что ли. Там, говорят, очень прилично.

– Да, и пиво чешское, – оживился Родион Потапович. – Правда, я не любитель пива, – чуть сменил он вектор своего вмешательства под пристальным взглядом жены. – Я все больше коньяк, ну, вино хорошее, выдержанное. В самый раз в Испанию, херес с мадерой дегустировать.

– Решено, – сказала я, – вы едете в Испанию, а я, наверное, в Чехию. Хотя можно и в Голландию, там, говорят, живописно.

– Квартал «красных фонарей» в Амстердаме, – сказал Шульгин лукаво, – тюльпаны и всюду оранжевый цвет! Ты уж, Мария, сразу в Париж. Лучшего места для женщины, путешествующей в одиночку, верно, и не найти.

Глаза Валентины, до того маловыразительные и сонные, волнующе вспыхнули. Она глубоко вздохнула:

– Ну как же!.. Париж! Родион, а если?..

– Ты ведь уже решила ехать в Испанию, – сказал Родион. – Даже язык начала изучать. Неужели теперь все это пойдет насмарку?

Валентина не поняла юмора Родиона Потаповича. Она покачала головой и наконец ответила:

– Как же я выпустила это из виду? Ну, конечно же, Париж! На недельку, а, Родик? Или это дорого?

– Да не так уж это и дорого, – начал было босс. Но его фраза была скоропостижно прервана тем самым телефонным звонком, с которого, как я уже упоминала выше, начались все неприятности.

– Не поднимай! – сказала Валентина. – Тетушке ты сам должен звонить, а всех остальных… ну их!

– Говорила я, что нужно было отключить аппарат, – назидательно буркнула я. Но было уже поздно: босс снял трубку.

– Шульгин слушает.

Даже со своего места на диване, в трех метрах от стола и телефонного аппарата Родиона Потаповича, я услышала, как в трубке внушительно зарокотал незнакомый голос. Судя по всему, звонивший обладал оперным басом или по крайней мере голосовыми данными боцмана на судне большого тоннажа. По всей видимости, все эти соображения также пришли в голову боссу, более того, они не вызвали у него восторга, потому что после первых десяти секунд рокотания в трубке его брови поползли вверх, потом резко спрыгнули вниз, сходясь у переносицы, а губы сжались, образуя твердую линию, определенно выражающую недовольство.

– Но знаете… – начал было Родион, видно, улучив момент, когда в непрерывной стене рокотания образуется хоть какая-нибудь брешь. Однако же голос в трубке подпрыгнул, разродившись жирными, весомо бухающими обертонами, и Родион Потапович поспешил замолчать. Он слушал еще около минуты и проговорил:

– Но, товарищ генерал, я понимаю вас, однако же, к сожалению, вряд ли смогу вам помочь. Я занят, я крайне занят… Чем занят? Вы знаете, дело в том, что это – неважно. Товарищ генерал, мало ли хороших специалистов у вас в управлении? Почему вы хотите задействовать именно меня, хотя уже несколько лет не… – Он подозрительно оглянулся на меня и Валентину и поспешно договорил: – Несколько лет не работаю. В том-то все и дело? – переспросил он, явно машинально повторяя слова невидимого собеседника, только с вопросительной интонацией. – Но, товарищ генерал, я, конечно, рад бы помочь, однако… Что?

Родион снова оглянулся и сделал нам страшное лицо. Это было верным сигналом к тому, чтобы мы обе покинули его кабинет. Пришлось подчиниться, хотя и не с той поспешностью, с какой хотелось хозяину этого кабинета. Валентина даже задержалась на пороге, надеясь услышать что-нибудь занимательное из беседы мужа с неведомым генералом, но Родион гикнул… нет, не на жену, он ее не видел, а на пса Счастливчика, возжелавшего перегрызть телефонный провод. Родион гикнул, пес выкатился неспешно разгоняющимся ленивым шаром, однако его кинетической энергии вполне хватило, чтобы вынести Валентину из дверного проема. Хвостатая тварь с утробным рычанием скрылась под лестницей, а я едва успела подхватить Валентину, чтобы она не упала.

Дверь Родионова кабинета захлопнулась.

– Ну и псина! – недовольно выговорила я. – А эта ваша тетушка…

– Не наша, а Родиона.

– Ну хорошо, а эта тетушка Родиона не промышляет разведением собак? Может, отдать ей этого динозавра, удачно маскирующегося под пса, на вечное хранение?

– Что ты такое говоришь, Маша? – искренне изумилась Валентина. – Да для чего же мы его заводили? Для того, чтобы потом отдавать разным тетушкам?

– Вот и я о том же: не пойму, зачем вы его заводили, – вздохнула я.

– На самом деле ты не о том говоришь. Я беспокоюсь, о чем там говорит Родион с этим, который…

– С генералом.

В представлении Валентины любой генерал всегда был этаким бурбонистым, грубым, щедро коррумпированным дядькой, носящим мундир со множеством звездочек на погонах, фельдфебельские усы и привычно раздувающим щеки в грубом окрике или резкой команде. Генералами не становятся, генералами рождаются, но, конечно, рождаются только в генеральской семье – таково было мнение Валентины по генеральскому вопросу. У генерала красное жирное лицо и красная подкладка мундира.

Надо полагать, все эти клишированные представления промелькнули в голове Валентины, потому что лицо ее выражало большое беспокойство, и чем дальше, тем больше.

– Как ты думаешь, Мария, – осторожно начала она, – этот генерал, который говорит там с Родионом, он что… может поручить Родиону что-нибудь такое… и сорвать нам отпуск, да?

Я засмеялась, хотя что-то подсказывало мне, что подозрения Валентины, озвученные только что, могут быть не так уж и беспочвенны.

– Ты знаешь, Валя, Родион – он ведь не служит в армии или в милиции, он никому не подчинен, кроме самого себя. У нас частная структура, понимаешь? Никакой генерал не может отдавать Родиону приказ.

– Но ведь Родион раньше работал где-то чуть ли не в КГБ, – быстро сказала Валентина, морща носик и словно готовясь заплакать. – Быть может, это звонит его бывший начальник, и он…

– Знаешь, Валя, – перебила ее я, – я сама чаще всего принимаю звонки и могу тебе сказать: кто нам только сюда не звонит! Однажды в один день позвонило пятьдесят человек, от депутата Госдумы до бомжа, который нашел мобильник и развлекался тем, что методом подбора случайных чисел звонил всем подряд. Разве что только президент не звонил. А что касается братвы, так она вообще трубки обрывает каждый день, причем всякий раз с разными целями: то сулит дикую сумму за находку любимого питбуля со вставной золотой челюстью, то грозит подпалить нас к чертовой матери, если мы не прекратим совать нос в чужие дела. Так что генеральский звонок – это довольно обыденное явление, можешь не волноваться. Нам пару раз даже с того света звонили… то есть люди, которых считали мертвыми. А один впавший в летаргический сон вор-рецидивист, которого сочли мертвым и уже несли в крематорий для кремации, очнулся прямо на носилках, убежал и звонил с таксофона, чтобы его немедленно забрали. Потом оказалось, что зря он это сделал, потому как ему дали пятнадцать лет. Вот такие звонки бывают, Валя. А ты говоришь – генерал! Ничего особенного.

Кажется, зря я выдавала весь этот монолог. По всей видимости, Валентина в силу ее врожденной наивности, умноженной на нехватку времени вследствие ухода за ребенком и т. д., и не подозревала, что под крышей нашего мини-небоскреба, построенного на месте бывшей трансформаторной будки, раздаются подобные звонки. Она даже присела и пролепетала:

– Что же… правда, да?

Я мысленно выругала себя за болтливость и хотела уже что-то сказать в свое оправдание, но тут дверь открылась и вошел Родион.

– Ну что? – спросила Валентина.

– Да ничего. Просил об услуге, я сказал, что подумаю.

– А если ты откажешься, они что… подпалят дом?

Ну вот. Нашла кому говорить об угрозах, которые щедро расточаются в адрес нашего агентства ежедневно и, что самое неприятное, практически еженощно. Валентина уже использовала одну из упомянутых мною угроз, вставив ее в свою дрожащую фразу-предположение.

Шульгин досадливо поморщился:

– Что ты за глупости такие говоришь?

– Это не глупости, мне Мария… – начала было Валентина, как сверху донесся бравурный рев проснувшегося дитяти и практически тут же, обрадовавшись концерту, залаял пес Счастливчик. Родион качнул головой и сказал:

– Пойди поднимись к ребенку. Что-то он там раскричался. Да и собаку уйми, она, кажется, не кормлена.

Валентина ушла, что-то недовольно бурча под нос. Я посмотрела на сдержанное лицо босса и спросила коротко:

– Ну что?

– Честно говоря, пока и не знаю, что тебе сказать, – ответил он. – Собственно говоря, ты сейчас сама этого деятеля увидишь.

– При погонах?

– Вряд ли, – ответил Родион Потапович. – У них в конторе не принято афишировать свои чины. В штатском он приедет скорее всего.

– Понятно, – сказала я. – Гости из ФСБ. Мне, разумеется, не присутствовать, как обычно? Буду только рада.

Родион некоторое время словно промерял меня в глубину очень пристальным, практически нескромным взглядом и наконец удосужился ответить:

– Нет. На этот раз твое присутствие потребуется. Будем вместе открещиваться руками и ногами.

Глава 2

Ожидаемый генерал оказался довольно невзрачным типом. Серым. Да и подъехал он на невзрачной серой «Волге», забрызганной грязью. Где он сподобился забрызгаться, ума не приложу, так как последние две недели дождя не было не только в метеосводках, но даже во сне.

Мы с Родионом смотрели за ним через камеру наружнего наблюдения. Генерал что-то коротко сказал шоферу, плечистому молодцу с мясистыми ушами и массивным, гладко выбритым затылком, и раскачивающимся шагом направился к нашей двери. Не дожидаясь, пока он позвонит, я нажатием кнопки деблокировала дверь.

Через секунду он показался в дверном проеме и стал оглядываться.

– Да, это здесь, товарищ генерал, – сказал Родион. Генерал медленно приблизился к боссу и по некотором раздумье протянул ему руку, пожав кисть Шульгина одними кончиками пальцев. Потом его взгляд переместился на меня, и генерал предположил гулким бочковым басом, раскаты которого, как помнится, просачивались даже через телефонную трубку:

– А это, конечно, твоя жена, а, Шульгин? – Не дожидаясь ответа, генерал подошел ко мне и протянул руку. Машинально я коснулась его ладони. Она оказалась сухой и очень горячей. Как пляжный песок.

– Товарищ Шульгина, – с хитрой улыбкой, открывавшей маленькие серые зубы, произнес генерал, – у нас разговор с вашим мужем. Так что мы пройдем в кабинет. Давай, Родион, шевелись.

– Только это не моя жена, – настороженно сказал Родион Потапович, – моя жена наверху, с ребенком. А это – моя ассистентка, компаньонка, моя правая рука. Мария Якимова. Вы о ней, кажется, упоминали в телефонном разговоре, товарищ генерал.

Темные буравчики генеральских глаз впились в меня с кровососущим пиявочным эффектом. Откровенно говоря, я никогда не любила, когда меня так разглядывают. Особенно когда я одета по-домашнему: в шортах куда выше колена, в босоножках и легкомысленной желтой майке, которую босс шутя называл «клинической униформой». С Родионом Потаповичем мы столь плотно контактировали по работе, что я его и за мужчину-то почти не считала (в хорошем смысле этого слова). А вот в присутствии этого серого генерала я почувствовала себя неловко.

– Значит, я ошибся, – наконец сказал посетитель, – это и есть ваша Мария. Я ее представлял по-другому. На манер тех снайперш, что были в наемниках у чеченцев еще в первую войну. Этакая белобрысая монументальная дама с бицепсами и трицепсами, бегающая стометровку за одиннадцать минут и попадающая из «оптики» в спичечный коробок с пятисот метров. В общем, такая бой-баба.

– Я вас разочаровала, товарищ генерал? – почти не скрывая вызова, спросила я. – Мне нужно потолстеть и форсировать стрелковую и беговую подготовку, не говоря уже о наращивании мускулатуры?

– Отставить такое говорить, – полушутливо отозвался он. – Напротив, приятно видеть, что и красивых женщин в России можно приставить к делу, а не только пускать по подиуму и по панели.

Надо сказать, что и эта фраза была далека от того, чтобы счесть ее комплиментом. К счастью, Родион Потапович наконец-то соблаговолил вмешаться и прекратить эти, с позволения сказать, неуставные разговорчики.

– Товарищ генерал, и вы, Мария… давайте перейдем непосредственно к делу, – строго сказал он. – Пройдемте в кабинет.

В кабинете генерал оглядел интерьер, цокнул языком, последовательно ткнул пальцем в клавиатуру ноутбука на столе Родиона, в лазерный принтер и в модем, потом взвесил на руке массивную бронзовую пепельницу в виде головы царицы Нефертити, привезенную одним из знакомых босса из Каира, и, наконец, резюмировал общее впечатление от увиденного:

– Неплохо устроился, товарищ Шульгин. Компьютеры, кондиционеры… диван вон какой славный. Кожаный, надо полагать?

– Кожаный, – сухо подтвердил босс.

Генерал шустро уселся на расхваленный им диван и повернулся ко мне:

– Вы, стало быть, Мария Якимова. У вас более оптимистичное лицо, чем на фото в досье. («Ах, он еще и мое досье изучал, генеральская душа!») Ну что же, будем знакомы. Моя фамилия Азарх. Генерал Азарх. Не трудитесь копаться в памяти, вы никогда не слышали моей фамилии. Я же все-таки не бывший председатель КГБ Крючков. Или Юрий Владимирович Андропов. Я генерал ФСБ Азарх, – еще раз, наверное, для лучшего закрепления материала в моей голове повторил он. – Впрочем, о моей ведомственной принадлежности вам, думаю, сказал товарищ Шульгин. Он и сам вышел из недр нашей конторы. Кузница кадров неплохая. Да. Так вот, товарищи, дело вырисовалось досточно скверное. Речь идет о…

– Простите, товарищ генерал, – мягко прервал его Родион Потапович, – прежде чем вы сообщите нам о сути проблемы, если это вообще, конечно, потребуется… так вот, прежде я хотел бы сказать вам о своих сомнениях. По телефону вы сказали: разберемся на месте. Теперь я хотел бы говорить напрямую. Дело в том, товарищ генерал, что сейчас чрезвычайно неудачное время для моего задействования куда бы то ни было. То же касается и Марии.

– А в чем, собственно, дело? – спросил Азарх. Его глаза-буравчики сверлили босса не хуже новенькой бормашины.

– Дело в том, что я не… – Родион проглотил досаду. Он не привык ни перед кем оправдываться. – Дело в том, что в данный момент я нетрудоспособен. Мы переутомлены. Слишком много работы, нам нужен отдых.

Генерал улыбнулся. Улыбки я от него, признаться, в этом месте разговора не ожидала.

– И как же вы хотите отдохнуть, Шульгин?

– К примеру, махнуть в Испанию.

– Недурно. Погода, коррида, херес, солнышко. Это ты неплохо придумал, Родион Потапович. И на чем?..

– Простите?..

– И на чем, говорю, добираться туда думаешь?

– Самолетом.

– Или, скажем, на круизном теплоходе, – предположил генерал Азарх.

– Ну, или так.

– Тогда я не вижу никаких проблем, почему бы вам не взяться за это дело, совместить приятное с очень полезным. Для державы полезным.

– Простите?

Генерал Азарх коротко хохотнул и раскатил свой фундаментальный бас:

– Да просто я и сам хотел предложить вам один такой круиз!

Мы с Родионом переглянулись. На мгновение у меня мелькнула шальная мысль, что Федеральная служба безопасности начинает сокращение в своих рядах, и те, кто ставится под чистку, перепрофилируются по роду деятельности и начинают образовывать свои частные конторки, но уже не имеющие отношения к особенностям национальной безопасности, если заимствовать словочетание «особенности национальной…» из известной серии фильмов. Один сокращенный генерал, допустим, занялся торговлей и открыл бутик «От КГБ», где торгует шпионскими аксессуарами и амуницией, переделанными для нужд общества. Второй сокращенный генерал открыл эксклюзивный мебельный салон «Диссидент», третий подался в укротители диких животных: внушение и подавление с помощью секретного инструктажа. Генерал же Азарх, последний среди представленных якобы сокращенцев, организовал свой туристический бизнес и теперь с успехом прокатывает туры. Один из которых он и приехал нам предложить.

Вся эта несусветная ахинея промелькнула в моей голове за считанные доли секунды, а потом я призвала себя к порядку и осторожно спросила:

– Товарищ генерал, простите… но какое отношение круизные туры имеют к вашей, так сказать… деятельности?

– В данном случае – самое прямое, – сказал генерал. – Для простоты отношений скажу: можете считать меня частным лицом. Предположите, что я представляю не государственную структуру, а частную компанию. То есть я ничем не выделяюсь из ряда традиционных клиентов вашего агентства. Я знаю, что на этом диванчике сиживало много важных персон, на фоне которых я худ и бледен…

Я подумала, что худоба и бледность генерала Азарха вызывают у меня куда больше озабоченности и тревоги, нежели самые крупные габариты иных наших посетителей. Да и Родион, кажется, насупился. Видно было, что направление разговора его не устраивало.

– Итак, я излагаю? – спросил генерал.

– Но сразу скажу, что я стопроцентно не гарантирую, что мы возьмемся за это дело, – сказал Родион.

– Поглядим. Оно достаточно банально, друзья. Сначала я пройдусь вкратце, а потом, когда получу ваше согласие, изложу поподробнее. Итак. Из «почтового ящика», то есть закрытого НИИ, базирующегося у нас в Подмосковье, пропала ценная информация по секретному и очень перспективному проекту. Утечка ее обнаружена не так давно, около двух месяцев назад. Помимо самой информации пропал и главный разработчик. Это было около полугода назад. Очевидно, по подложным документам он выехал за рубеж. Следы его ведут в Испанию. Да-да, в Испанию, в эту замечательную страну, где вы хотите отдохнуть. А в Испании проживает одна весьма примечательная персона. Бывший комитетчик, из наших. Когда-то именно он курировал ряд проектов, проходящих в данном «ящике». Его зовут, – генерал Азарх выдержал внушительную паузу, – его зовут Петр Дмитриевич Платов. Бывший полковник КГБ Платов, если угодно.

Босс чуть вздрогнул и подался всем телом вперед. В его глазах вспыхнули сухие колючие искорки, верный признак пробуждающегося интереса.

– Вам, Шульгин, этот человек хорошо известен. Теперь он совершенно переменился. Получил испанское гражданство, имеет приличное состояние. Иногда приезжает в Россию. Так, в последний раз он был в Москве полгода назад. Да-да, в то самое время, когда исчез ученый из НИИ. Платова по Москве вели наши люди. Впрочем, к нему сложно было придраться: гражданин капстраны, видный бизнесмен, имел доступ практически к чему угодно с помощью особой пресс-карты МИДа. В общем, вырос Платов, поднялся. Тебе интересно, Родион Потапович?

– Да, – отрывисто бросил босс. – Дальше, товарищ генерал.

– А дальше – дальше зависит от того, согласен ли ты со своей помощницей взяться за дело, суть которого я уже вкратце набросал. По крайней мере она уже угадывается.

– Вот так, значит, – задумчиво произнес Родион. – А вы что-то говорили о круизе? Так, кажется, товарищ генерал.

– Да, верно. Круиз на средиземноморском лайнере «Александр Скрябин», находящемся на балансе туристической компании «Плато Барселона».

– Какая компания?

– «Плато Барселона», – повторил генерал Азарх. – СП, совместное предприятие, российско-испанское. Только, кажется, это номинально, на бумаге, а на самом деле и российскую и испанскую стороны представляет один человек, владелец этой компании. А что, имеет право. И русских представлять, и испанцев. Недаром он себя в названии компании обозначил.

– «Плато»? Платов, значит, – проговорил босс. – А знали вы, товарищ генерал, как побольнее…

– А что, собственно, такое? – хитро прищурился тот.

– Почему, спрашивается, вы не поручаете это дело своим сотрудникам? Там ведь и покомпетентнее меня в сто раз найдутся.

– Ну уж так и в сто, – протянул генерал, – это ты преувеличил, Шульгин. А касательно того, почему своим не даю… это ты правильно отметил. В точку. Отвечаю по существу. Текучка кадров у нас сам знаешь какая. Многие ушли, многие пришли. Старых зубров не пошлешь, тут нужны кадры посвежее. Ты, Родион, ушел от нас примерно в то же самое время, что и Платов. К тому же у вас с ним особые отношения. Ты его хорошо знаешь, все подходы к нему, все уловки. Но это не главное. А главное то, что дело об исчезновении проекта засекречено. Не хочу я, чтобы до главного начальства дошло, а то ведь рано или поздно узнают, и тогда начнется. Сто гонцов по одному и тому же поводу отошлют в Испанию, набаламутят, а толку чуть. У семи нянек дитя без глаза, что уж говорить. Хотел я сработать без привлечения внимания. Откровенно говоря, не доверяй я тебе полностью – не пришел бы. К непроверенным людям тут не сунешься. А решить вопрос надо. А тебе, Родион, я впоследствии очень даже могу быть полезен. – Лицо генерала Азарха посуровело. – Так что денег не предлагаю, но – сам знаешь – сочтемся. Вот и решай.

И генерал неспешно откинулся на спинку дивана.

Родион постучал полусогнутым пальцем по столешнице, как он обычно делал, пребывая в раздумье.

– А что это за проект? – наконец спросил он. – Что за «ящик», где он разрабатывался и как фамилия руководителя проекта?

Генерал Азарх ответил без промедления:

– Дело в том, мой дорогой, что все это я скажу тебе только после того, как ты дашь согласие на сотрудничество. Желательно, чтобы это же сделала и твоя помощница. Она, насколько я усвоил из ее досье, тоже может быть весьма полезна.

Вторичное упоминание некоего досье на мою персону зажгло во мне искры раздражения. Однако я предпочла промолчать. Говорил босс:

– Генерал Азарх, дело в том, что мы можем дать только предварительное, так сказать, принципиальное согласие. Если же по каким-то причинам решим отказаться, а это не исключено, – он многозначительно посмотрел на меня, – то ведь никогда не поздно подписать документ о неразглашении.

– Я бы хотел обойтись без документов подобного рода, – протянул генерал.

– Дело государственной важности и без документов? Интересно излагаете, товарищ генерал.

Тот некоторое время гипнотизировал босса своими цепкими глазами и, поняв, что сеанс гипноза не удается, проговорил:

– Ну что же, твоя взяла, Шульгин. Слушайте. Этот «ящик», НИИ-42, занимался разработками по акустике. Ультразвук, инфразвук, прочее. Я в этом не разбираюсь, не мастак, короче говоря. Как известно, куратором «ящика» некоторое время состоял Платов. У него были налаженные связи со многими из тамошних специалистов. Так вот, после своего увольнения из госбезопасности Платов контактов не потерял. «Ящик» барахлил, его едва не закрыли, хотели переоборудовать на выпуск магнитофонов, что ли. Чушь полная. Правда, в последние два года «ящик» снова зашевелился, ему выделили определенную сумму из бюджета, работа пошла. Многие замороженные было проекты снова пошли в разработку. Так вот, одну из разработок, ту, что нас интересует, под кодовым названием «Не верю»…

– Как-как? – переспросил босс с явным интересом.

– «Не верю».

– Хорошее название для научного проекта.

– Да если бы одно название… – махнул рукой генерал Азарх. – Одним словом, проект НВ – сокращенно от «Не верю» – велся молодым, но чрезвычайно перспективным сотрудником по фамилии Вишневецкий. Кандидатская в двадцать три года, патенты на семь изобретений, полный банзай. Голова, словом. Так вот этот Вишневецкий довел до ума проект НВ или отрапортовал, что довел… Так или иначе, но вскоре была обнаружена утечка информации, причем в полном соответствии с российскими законами халатности – через четыре месяца после ухода Вишневецкого из «ящика» и отъезда его за границу по фальшивым документам. Только вот как мог этот Вишневецкий, по сути, нищая лабораторная крыса, так ловко все провернуть – вот что было загадкой. Чувствовалось, что за ним кто-то стоит. И тут появилась кандидатура Платова, который так кстати, а именно полгода назад, появился в Москве. Было проведено короткое закрытое следствие, в ходе которого установлено, что Платов и Вишневецкий действительно вступали в контакт примерно в эти сроки. Что характерно, Платов имел представительство в фирме «Полимер-Био», которая… я думаю, вы сами помните.

– Простите, как, как… «Полимер-Био»? – переспросила я. – Насколько я помню, Родион Потапович, у нас было следствие по этой фирме, от частного заказчика, разумеется, и…

– …и фирма была закрыта и опечатана, а руководителей пересажали, – мрачно напомнил Родион. – Эти «полимерные» ребята, помню, хотели угробить Марию и на меня тоже киллера навели. Так какое, вы говорите, отношение имел Платов к этой чудесной фирме?

– Самое прямое. Фирма не только торговала полимерами, как гласит ее название, всякими там пластиковыми окнами и кабинками для биотуалетов, она использовалась Платовым, ее совладельцем, в своих целях. На этом «Полимере» орудовала когорта умельцев, компьютерщиков, типографов и просто красавцев, делающих паспорта, визы, удостоверения, грин-карты… и все это, представьте, в лучшем виде, не отличишь от подлинников. Вот там-то и отоварился паспортом Вишневецкий. Кстати, ваша контора, досточтимый «Частный сыск», ему сильно умастила. Явись в «Полимер» судебные приставы на день раньше, и нашего исследователя прихлопнули бы на корню. А так – он теперь в Испании, работает на Платова. Есть кое-какая информация о том, как именно он работает.

– И как же? – мрачно спросил Родион.

– Претворяет свое изобретение в реальность. Должен установить его в людных местах, проверить реакцию толпы.

– Так в чем же суть этого изобретения?

– Да я и сам внятно объяснить не могу. С этим вам лучше к специалистам обратиться. Впрочем, попробую рассказать, что понял. Словом, этот акустический бог Вишневецкий нашел какой-то особый способ обработки инфразвуков, потом еще каких-то мудреных звуков… черт ногу сломит. В общем, эти звуки действуют не опосредованно через барабанные перепонки, а сразу на подкорку, и от этого меняется восприятие человеком окружающего мира. Эффект как от отдельных видов наркотиков. Говоря проще, изобретение Вишневецкого – акустический аналог наркотических средств, взбодряющих или, напротив, угнетающих нервную систему. Это зависит от многих факторов. Но один из наших сотрудников испытал его действие на себе. Говорит – это нечто невообразимое. Такого кайфа не испытывал никогда. А главное, что проект дает возможность совместить новую акустическую систему с музыкальными центрами или этими… CD-плейерами. Подключаешь – и все, кайфуй.

– Не очень понял, но в целом уразумел, – кивнул Родион. – Ну и в чем же государственная значимость изобретения этого Вишневецкого?

– Как? – возмутился генерал. – Это же психотропное оружие, если посмотреть с точки зрения военных. Причем такой вариант, что его можно внедрить в массы! Вишневецкий нашел такую технологию, при которой стоимость одной единицы этого НВ будет где-то четыреста долларов! Стоимость неплохого компьютера, и только-то. А если штамповать? Это же все равно что выбросить на рынок невероятное количество наркоты, галлюциногенной, седативной и стимуляторной! Торчи – не хочу! Вот что значит наладить массовый выпуск этой вещи. И этот проект ушел в Испанию. У нас не осталось ни единого окончательного варианта.

– Ясно, – сухо сказал Родион. – В самом деле, изобретательный ум найдет, как использовать проект этого вашего акустического бога. Да и сам Вишневецкий найдет. Особенно с подачи полковника Платова, который всегда отличался изобретательностью. Товарищ генерал, вы пока что посидите здесь, а мы с Марией выйдем обсудить некоторые детали, после чего я вам доложу свое решение.

– Подумай хорошенько, Шульгин.

Вдогонку это прозвучало более чем внушительно, почти предостережением.

* * *

Когда мы остались с глазу на глаз в комнатенке, смежной с кабинетом, Родион сумрачно сказал:

– Не знаю, Мария, что обо всем этом скажешь ты, но я думаю, что придется… гм… согласиться.

– Согласиться? – переспросила я. – Согласиться работать на этого гэбэшного бурбона, который толком не может даже сформулировать, что ему от нас надо?

– Он прекрасно знает, что ему от нас надо, иначе бы не пришел. По чести сказать, Мария, я много раз получал от него ценную информацию для наших с тобой частных расследований. А если не от него самого, то с его ведома и молчаливого согласия. Понимаешь? И в его власти перекрыть этот информационный канал. Он, конечно, не единственный, но все равно – удар будет ощутимым. Да и генерал Азарх не из тех, кто забывает обиду. Если мы сейчас ему откажем, он к нам никогда уже не обратится за помощью. И мы к нему тоже не сможем соответственно.

– А что же вы тогда, Родион Потапыч, виляли, говорили: мы, мол, устали, перетрудились, мы такие-сякие-измочаленные? Непонятно.

– Я проверял, в самом ли деле он так нуждается в содействии, серьезно ли?

– Ну и что, проверили?

– Да. Серьезно нуждается.

– Никогда бы не подумала, что генерал КГБ… то есть, пардон, ФСБ, может нуждаться в помощи частных лиц, одно из которых, извините за выражение, женщина, – саркастично отозвалась я.

– О многом мы не думаем и многого не понимаем. Лично я дам свое согласие. Впрочем, вас я тянуть не буду. Не хотите – не надо.

Когда босс переходил со мной на «вы», добра это не предвещало.

– Кроме того, – продолжал он как-то нарочито сухо, – есть еще один нюанс, добавляющий мою личную заинтересованность в это дело, не лишенное интриги. Этот Платов… Он был моим начальником. Очень, очень опасный человек. И я хотел бы встретиться с ним вновь. Общение с Платовым – это такая бездна адреналина, такая гремучая смесь опасности и азарта… ты знаешь, Мария, с ним как в казино. Или на ипподроме, на скачках. Никогда не знаешь, на что уповать, на что ставить, что выпадет. Кроме того, – босс чуть подался в мою сторону, – есть у меня к нему некие личные счеты, не так чтобы серьезные – но!.. В общем, расскажу как-нибудь потом. Если, конечно, согласишься на этот чертов круиз. Хотя убей меня бог, если я понимаю, что мы будем делать дальше, оказавшись на борту этого «Скрябина». Ну так как?..

– Я-то ангел во плоти, если говорить о терпении, – нескромно сообщила я, – а вот что скажет на такую перемену планов Валентина?

Вот теперь на лице Родиона Потаповича высветилась настоящая озабоченность. Он смотрел куда-то в сторону, переплетая пальцы и, кажется, прислушиваясь к все крепнущему крику Тапика, а потом вдруг просиял и, глянув на меня, бодро проговорил:

– А ничего! Ничего мы ей не скажем. Как будто ничего и не было. Все равно же нам предстоит ехать в круиз. И ничто не мешает нам взять билеты именно на «Скрябин». Тем более что, сдается мне, два билета уже забронированы.

– А нужно три.

– Не вижу проблемы. Ну как… – Босс взял длиннейшую и не самую естественную из пауз. – Согласна, нет?

– А что остается делать… – неопределенно хмыкнула я. В самом деле, а что оставалось делать? – Бог с ним, с вашим генералом. Хотя, надо сказать, он напоминает мне тихого параноика, да и мы с вами далеко не ушли.

Надо сказать, что все последующие события полностью соответствовали моей неутешительной диагностике. Как поется в песне, «все, кто выжил в катаклизьме, пребывают в пессимизьме, их вчера в стеклянной призьме к нам в больницу привезли»…

Глава 3

– В общем, так, – объявил Родион, переводя взгляд с меня на несколько натянуто улыбающуюся (а ну как супруг исхитрился бесплатную путевку в Сибирь приготовить!) Валентину. – Оформил я три путевки. Неплохо, конечно, но…

– Читай, читай, – сказала Валентина.

– Круиз называется «Бархатный», всего восемнадцать дней. Маршрут: Новороссийск – Одесса – Пирей… это вроде как афинский порт, что ли, – пояснил Родион, – далее: Чивитавеккья, это в Риме, потом – Ницца – Барселона – Мессина – Стамбул – Одесса – Новороссийск. Вот так. Возможен половинный круиз. То есть круиз от Новороссийска в конечной точке Барселона, пять дней в Барселоне, а оттуда самолетом в Москву. Лично я предпочел второй вариант, – поспешно уточнил он. – Один мой приятель взял тут недавно путевку на океанский лайнер, думал, что отдохнет на славу, а приехал зеленый, будто всю дорогу только и делал, что питался синезелеными бактериями или водорослями. Оказалось, приятель не учел такой простой вещи, как качка и сопутствующая ей морская болезнь. Полдороги в туалете просидел головой к унитазу. Да ты же его знаешь, Мария, – повернулся Родион Потапович ко мне, – мы с ним еще расследовали вместе дело… это… Сванидзе, Альберт Эдуардович.

– Который в прокуратуре работает? – переспросила я. – Помню. Забавный человек. Ну и как он, выжил после круиза или хворает?

– Дополнительные дни к отпуску пришлось брать. Работать после такого отдыха не мог.

– Значит, мы будем пять дней жить в Барселоне? – спросила Валентина.

– Да. Отель «Амависка», четырехзвездочный. Сервис, бассейн, бар, все такое.

– Прекрасно! – сказала Валентина. – Наконец-то ты проявил здравый смысл, дорогой. А то я уже было подумала, что после визита этого генерала можно на отдыхе крест ставить. Уж больно серьезно он к нашему дому подкатил, я в окно увидала.

Я с трудом сдержала улыбку.

Честно говоря, даже если бы не было никакого генерала Азарха, то и в этом случае никакой отдых в обществе моего босса не обещал быть спокойным и расслабляющим. Потому что он, как магнит, прямо-таки притягивал к себе различные неурядицы и осложнения самого хлопотного и смехотворного свойства. Он и сам знал это за собой по богатому жизненному опыту. Да и я, грешным делом, не производила впечатления человека, не умеющего наживать, уж простите за откровенность, приключения на свою задницу. Неэстетично, но верно.

Оставалось посочувствовать Валентине, настроенной, кажется, идиллически…

Отплытие лайнера было назначено через неделю. За это время нужно было основательно подготовиться не только к какому-никакому, но все же отдыху, но и к выполнению задания, навязанного нам генералом Азархом. Босс, кажется, окончательно отошел от такой полезной привычки, как сон. Он дни и ночи просиживал у своего ноутбука и лишь однажды сделал общественно полезное дело: вместе с Валентиной отвез Тапика и Счастливчика к тетушке, проживающей то ли в Зеленограде, то ли в Подольске.

А за два дня до отплытия теплохода «Александр Скрябин» (напомню, что судно должно было отшвартоваться в Новороссийске, а мы все еще мариновались в августовской жаре в Москве) босс обозначился в своем кабинете, и выражение лица при этом имел самое серьезное. Я уже уложила вещи, потом спустилась из своей комнаты вниз, на первый этаж, увидела значительную мину на лице Родиона и поинтересовалась, в чем, собственно, дело.

– Я был в этом НИИ, – ответил тот. – В этом «ящике». Серьезное дело, скажу я тебе. Мне удалось побеседовать со специалистом, который соприкасался с исследованиями Вишневецкого. Я получил кое-какие характеристики самого Вишневецкого. Человек он замкнутый, малообщительный… впрочем, если хочешь, почитаешь на досуге, я беру с собой ноутбук.

– И что же сказал этот спец касательно изобретения Вишневецкого? Наверно, объяснил поподробнее, чем замечательный интеллектуал генерал Азарх?

– Поподробнее, конечно, поподробнее, но я понял еще меньше, чем из объяснений генерала. Этот спец оперировал такими ужасающими терминами, причем они касались, кажется, не только звуков, но и всей акустики и даже оптики. Потому что, скажем, термин «монохроматический» употребляется применительно к световым лучам. А конкретно – лазерным.

– Родион Пота-а-а!.. – почти взвыла я.

– Ну ладно, ладно. Больше не буду. Мне и самому не хочется. Я так понимаю, что эти специалисты и особенно гэбэшники сами толком не понимают сути изобретения. И, таким образом, непонятно, откуда вся эта суета.

– Значит, кто-то понимает, – предположила я. – Нет дыма без огня.

– Кто-то понимает, – машинально повторил босс. – Так-то оно так, нет дыма без огня… Хотя знаешь, Мария, после всех этих «ящиков» начинаешь сомневаться в, казалось бы, самых простых и понятных вещах. Вот, к примеру, Мария, можно проколоть надутый воздухом шарик, помещенный в другой шарик большего диаметра, так, чтобы наружный шарик не лопнул? Как ты думаешь?

– Ну… наверно, нет. Как же? Нельзя.

– А вот, оказывается, можно. Мне показывали, у них шутка такая в оптической лаборатории. Простейшая, кстати. Внутренний шарик должен быть зеленым, а внешний – бесцветным. Делается это с помощью рубинового лазера. Этот красный луч проходит через внешний шарик, а зеленый цвет внутреннего поглощает красное излучение и прожигается. Лопается. А внешний остается совершенно целым, вот так. Как оказалось – элементарно, Ватсон.

– Но что же насчет проекта с таким забавным названием – «Не верю»?

– Насколько я понял, это акустическая система, обрабатывающая звук по-особому. Да, действует на подсознание, как сказал Азарх. Проще говоря, записывает на подкорку определенные данные, воспринимаемые их носителем как изначально там имевшиеся. Это я не понимаю, это я – цитирую. Теория суха, Мария, а вот на практике, брат, судя по всему…

– Нам придется похлебать воды, – заключила я.

Я еще не знала, насколько точно попадаю в кон этим необязательным речением.

* * *

Морской лайнер «Александр Скрябин» уходил из новороссийского порта тихим и теплым августовским утром. Чета Шульгиных и я едва не опоздали на него и попали на борт уже в последний момент, волоча за собой два чемодана и сумку. Вместе с нами по трапу взбежал толстый господин в джинсовой куртке поверх красной футболки, оживленно вещающий что-то в трубку сотового. Я его не слышала, слова унес шальной порыв ветра с моря, а вот по лицу страдальчески сморщившейся Валентины стало понятно, что лексикон толстяка был далек от джентльменского.

Уже на борту «Скрябина» толстяк столкнулся с меланхолично стоящим у борта долговязым мужчиной примерно одних лет с Родионом Потаповичем, с бледным продолговатым лицом и сильно косящими глазами, благодаря чему его взгляд был совершенно неуловим, то бишь смотрел он совсем в другую сторону, чем могло казаться.

Я машинально прислушалась к их беседе.

– И чего ты тут встал? – накинулся толстяк на косоглазого, начисто игнорируя стоящего тут же моряка, чьей функцией, очевидно, была проверка билетов.

Долговязый окинул недружелюбным взглядом толстяка, причем его глаза настороженно сползлись к переносице, после чего вдруг произнес совершенно индифферентным голосом, игнорируя вопрос, только что обращенный к нему:

– Вы любите играть в казино?

Фраза произвела почти магическое действие на толстого джентльмена. Вероятно, произнесший ее сам удивился эффекту от своих слов – толстяк замер, как перед прыжком, а потом обрушил на собеседника свой вопрос.

– А че, тут есть разве? – с такой же интенсивностью завопил он, не отрывая трубки от уха. – Слышь, Колян, а ты трещал, что, типа, на этой корыте, значится, негде бабеус сбагрить!

Нам отвели соседние каюты. Одна, двухместная, была заказана для Родиона и Валентины, вторая, одноместная, для меня.

Валентина осталась в своей каюте принимать ванну, а я, расставив и разложив вещи по своим местам, пошла в бар-ресторан перекусить. В коридоре я встретила Родиона, он направлялся туда же – «промочить глотку газировочкой», как он выразился. Хотя пора уже было обедать, о чем настоятельно говорила ему Валентина, которая убеждала его повременить с посещением этого приятного во всех отношениях заведения. Тем более что она знала о пристрастии своего благоверного к хорошим коньякам.

– Интересно, Родион Потапович, что вы на этот раз от меня скрываете? – протянула я томно.

– То есть?

– То есть я не имею ни малейшего понятия о том, что нам предстоит делать на борту этого корабля помимо того, что наслаждаться отдыхом. А вы?

Он хитро улыбнулся и сказал:

– Ты знаешь, я тоже почти ничего не знаю.

– Но все-таки – «почти»?

– Все-таки «почти». Не оставит же меня генерал Азарх ну совершенно без инструкций.

И мы направились в искомое заведение, располагавшееся на третьей палубе. Одно из двух-трех подобных на корабле.

Несмотря на достаточно ранний час и неминуемые для только что взошедших на борт участников круиза хлопоты с размещением в своих каютах и распаковкой багажа, здесь было довольно многолюдно. На самом видном месте у входа восседал тот самый забавный шумный толстяк, что вместе с нами едва не опоздал на корабль. Он ожесточенно работал челюстями, время от времени что-то рявкая в зажатый между плечом и маленьким ухом сотовый телефон. Рядом с ним сидел примерно такой же амбал, только чуть поменьше, но совершенно идентичных пропорций, и синхронно двигал могучими челюстями, достойными иного питбуля.

Родион первым уселся за соседний столик рядом с великолепной парочкой, заказал себе обеденный минимум и алкогольный максимум, то есть бокал коктейля со льдом и ломтиками лимона. Максимум, разумеется, только для данного времени суток, потому как общеизвестно, что по утрам пьют исключительно аристократы и дегенераты, как говаривал незабвенный Лелик из «Бриллиантовой руки».

Я предпочла обойтись стаканом сока и порцией мороженого с фисташками. Есть пока что не хотелось.

В тот момент, когда Родион уже допивал свой коктейль, на его плечо легла тяжелая рука, и грузный здоровяк приземлился на стул рядом с ним.

Я взглянула с интересом.

– Чем обязан? – любезно спросил босс.

Тот посмотрел на него сначала справа, потом слева и с сомнением проговорил:

– Послушай, братан… конечно, я тебе, типа, мешаю… но откуда мне может быть знакомо твое лицо? Ты, случаем, не самарский?

– Нет, – с ходу ответил Родион.

– Тогда, по ходу, мы с тобой пересекались в Москве… базарили на разборке с Бампером. Ведь ты Славик?

– Ничего подобного.

– Я вспомнил, Алик, где я его видел. – Второй здоровяк, чуть поменьше калибром, плюхнулся на второй стул у нашего столика.

– Где?

– В Питере, в «Астории». Его Димон зовут. Он тогда приезжал с Круглоголовым рулить насчет там… А эта девуня с ним – она, типа, адвокатша из конторы. Юридич-чское… обес-печенне! Тебя же Аня зовут, подруга. Ну?

Глоток холодного сока помешал мне вовремя ответить. Впрочем, ребята и не стали ожидать, пока я сподоблюсь на ответную реакцию.

– Точно! – завопил монументальный Алик радостно. – Димон, как же это я тебя мог забыть-то? Ну что, как у тебя дела? Тачку себе прикупил новую?.. Тебе же тогда шлепнули «мерс» из гранатомета.

– А как Седой, Симонов и Натаха? – с ходу влез более мелкокалиберный. – Анюта, они же, в натуре, с тобой терлись, ты еще им ксивы через своих подмахивала. Чуть не спеклась через подсадных, из «козлятника».

Я отпила еще глоток. Теперь уже почему-то из бокала босса, где имелся алкоголь. Откровенно говоря, начало разговора меня позабавило. Родион Потапыч открыл было рот, чтобы отшить пришельцев. Не успел.

– А я собрался, понимаешь, прокатиться, – не дожидаясь ответа Родиона, подхватил Алик, – купил билеты на себя и на бабу… а эта Клава за день до того, как нам на самолет до Новороссийска, она, значит, шла из ресторана до тачки и по пьяни навернулась в люк… этот, как его…

– Калинизационный, в натуре, – наморщив лоб, компетентно подсказал второй.

– Во-во! Там идти-то было всего влегкую-то… метров пять или шесть… корррова! – смачно закончил Алик.

– Ну и что? – спросил Шульгин-«Димон», которого весь этот импровизированный концерт по заявкам уже начал забавлять, как и меня.

– Как это что? – прогрохотал тот. – Вот теперь вместо этой шалавы пришлось взять с собой Японца. А эта дура валяется в больнице… ногу сломала, е-мое. А мне тут паси Японца, в натуре.

Я посмотрела на второго гоблина, которого Алик назвал Японцем, и не обнаружила в его внешности ничего такого, что наталкивало хотя бы на косвенную принадлежность или даже отдаленное отношение к обитателям Страны восходящего солнца. Коктейль приятным теплом растекался по телу, с размеренной приятной ленцой бродил в голове, весьма располагая к общению, и я спросила:

– А почему Японец?

– Так он, дятел, прилип, как банный лист к заднице… возьми да возьми, – пожаловался Алик, – грит, типа, без проблем, что прокружили с телками, мы их тут и на кораблике ангажируем… типа, снимем, – расшифровал он непонятный широким массам термин. В число означенных масс, если судить по недоуменно скривившейся физиономии, входил и Японец. Оставалось только гадать, откуда сам Алик почерпнул представление о том, как нужно правильно произносить и в каких случаях вообще уместно употреблять такое мудреное слово.

– Да я не о том, – покачала головой я, – я насчет прозвища… откуда такое имя – Японец?

– А… – открыл было рот тот, но Алик предупредил его слова скоропалительной и высокоинформативной тирадой:

– А это я тебе легко, типа, втолкую. Ты, Анюта, у нас подкованная, так что быстро просечешь. Он когда еще шелупенью был… типа, в детстве… он книжку прочитал. Как она называется там, Японец?

– «Республика ШКИД», – угрюмо ответил тот.

– Во-во… и, типа, там был такой брателло, которого тоже звали Японец, и он в нулищу смахивал на нашего, значит. А наш Японец про книжного какой-то бутор гнал… ну, еще в детстве, и его и окрестили. Понятно, стало быть?

Я кивнула, Родион Потапович так и вовсе сидел, расслабленно улыбаясь.

– А ты с кем плывешь? – продолжал Алик. – Один, или с братвой, или, может, типа, с «волынкой»? С Анютой вместе или встретились уже тут?

– Тут, – коротко ответил Родион, глядя на входящую в зал ресторана Валентину в элегантном, хотя и очень просто сшитом и довольно коротком платье. – А плыву я вот с кем.

Валентина окинула зал несколько напряженным взглядом, заметила нас в компании двух колоритных братков и, мгновение поколебавшись, направилась к нашему столику.

Взгляды двух новых «старых знакомых», подкативших к нам в ресторане, скрестились на ней, потом Японец смачно прищелкнул языком, а Алик издал неопределенный звук, по эмоциональной насыщенности и тембру напоминающий гортанное «гы-гы» в исполнении самого сексуально озабоченного гиббона зоопарка.

– Молодца, Димон, – сказал Алик, – хоть и лохматый, а молодец. Плыл с одной, теперь будешь с двумя, если мы кому из них очень не приглянемся, а? – И он чрезвычайно хитро подмигнул мне.

– В самом деле, – глубокомысленно присовокупил Японец, с видом глубоко озабоченным поскребывая в канонически обритом затылке.

Босс свирепо усмехнулся.

– Не покатит, мужики, – медленно выговорил он, приложившись к широкому лицу сначала одного, а потом другого амбала далеким от восторга взглядом.

– Шучу, шучу, – поспешил вставить Алик. – Чтоб мы у своего же… Извини, коли че не так. У Японца с чувством юмора плохо, это он забурил всю тему.

Японец выбулькнул нечто, означающее полное согласие со словами своего кореша.

Подошла Валентина. В новом платье и с легким, но весьма умелым макияжем она выглядела года на двадцать два.

– Валя, это мои знакомые ребята Алик и Японец, – непринужденно представил парочку Родион Потапович, а потом повернулся к первому и сказал: – Господа, еще увидимся… например, сегодня вечером в казино. Если хотите, конечно.

– А-а-а, типа, можем рвать ласты, – ухмыльнулся Алик и махнул рукой Японцу: дескать, подымайся и не мешай человеку рулить с его дамами. – Ну че, тогда до вечера, Димон.

Парочка встала и направилась к своему столику завершать так успешно начатую трапезу. Валентина же недоуменно посмотрела им вслед, потом на меня и, переведя финальный вопрошающий взгляд на своего мужа, проговорила:

– Кто это?

– Да так… старые знакомые. По крайней мере они сами так думают, – отмахнулся босс.

– То есть как это… сами так думают? И почему они называют тебя Димоном?

– А Марию они, между прочим, называют Анютой. Если им так удобнее, пусть называют. Хорошие ребята, между прочим, – улыбнулся Родион Потапович, с явной иронией глядя на напряженное лицо Валентины с тревожно и недоверчиво сузившимися темными глазами.

Я поспешила добавить:

– Валя, они нас перепутали. Но вообще забавные, как эти… в зоопарке, приматы.

– Я надеюсь, что эти новые «старые знакомые» не причинят вам тех беспокойств, какие вы оба, великие детективы, с такой охотой наживаете на свою шею, – тихо сказала Валентина. – И если ты помнишь, Родик, что мы поехали отдохнуть, то я не хочу, чтобы ты затевал тут шерлокхолмсовские штучки… ты понял, что я имею в виду, правда?

– Ты мне не доверяешь, что ли?

– Все-таки все мужчины, даже самые умные и рассудительные, непроходимые глупцы, – улыбнувшись, проговорила она с внезапно просветлевшим лицом. – Ладно, пора обедать, Димон и Анюта.

Глава 4

Морской лайнер «Александр Скрябин» был великолепным круизным судном самого высокого класса. Белоснежный многопалубный гигант нес в своих недрах целое курортное поселение со всеми атрибутами индустрии развлечений – рестораном, двумя барами, казино, варьете, дискотекой, двумя тренажерными залами, бассейном, саунами и даже теннисным кортом. Все оборудовано по европейским стандартам и фактически безукоризненно даже на самый придирчивый взгляд. Разумеется, пользование упомянутыми евростандартами стоило не так дешево, и потому на лайнере собиралась преимущественно весьма состоятельная публика, для которой доллары, заплаченные за этот средиземноморский круиз, никогда не были последними.

О нас можно было сказать то же самое. Мы с Родионом провели достаточно удачный сезон, раскрыли несколько весьма крупных дел, самым прибыльным из которых следовало признать дело банкира Маминова, в семье и на работе которого происходили странные вещи. Наш гонорар за одно это дело мог спокойно обеспечить подобный круиз. А то и подороже. Я не хвастаюсь, нет. Деньги были честно отработаны, и именно в деле Маминова нас чуть не угрохали, так что вместо путешествия гонорар мог быть потрачен на ритуальные услуги.

Но, насколько я знала, Родион Потапович взял с собой довольно приличную сумму. Я тоже не сидела на мели, так что отдых обещал быть полноценным, если, конечно, не помешает это злополучное поручение генерала Азарха.

Я всегда знала, что мой босс не чужд азарта. Он всячески гасил в себе это чувство, справедливо полагая, что оно противоречит всякой логике и здравому смыслу, что и определяет, по сути, профессию детектива. Он практически не играл ни в какие игры, за исключением разве что нардов. Два раза я видела его играющим в бильярд, и, кажется, в этой игре Родион Потапович кое-что понимал. По крайней мере дилетант вроде меня не может даже нормально приложиться кием к шару, не говоря уже о том, чтобы загнать этот шар в лузу. Когда же босс садился играть в карты, а это было чрезвычайно редко и по настроению, тут легко можно было определить, что он – человек азартный и увлекающийся: ноздри его трепетали, карты он брал с таким видом, словно это были не мертвые куски картона или пластика, а живые разноцветные бабочки. Что характерно, играл он одинаково, вне зависимости от того, на что играл. С одинаковым выражением лица он перекидывался в «дурачка», скажем, с одним из наших внештатников-старичков и играл в бридж с уголовным авторитетом Мамаем на собственную жизнь. Был такой случай. Понятно, что босс ту игру выиграл, иначе не сидеть бы ему на борту красавца теплохода «Александр Скрябин».

Я стояла у борта и обозревала превосходный вид. Босс подошел ко мне и произнес:

– Мария… а где Валя?

– Мы с ней ходили в солярий, – сказала я. – Наверно, она там задержалась. Когда она дома с Тапиком, у нее же нет времени на все эти лакомые женские процедуры: солярий, косметические маски, визаж… ну, вы понимаете.

– А это долго?

– Что – долго? – не поняла я.

– Долго она там еще будет?

– Я думаю, что определенное время это займет. Час-полтора. А что? – лукаво прищурилась я. – Вы решили, пользуясь отсутствием жены, оказать наконец мне знаки внимания?

Родион Потапович пребывал в раздумье. Кажется, он в самом деле думал, оказывать ему знаки внимания или же нет.

– Вот что, Мария, – наконец подал он голос, – погода, верно, прекрасная?

– А вы сами не видите?

– Времени уже прилично?

– Десять вечера. А что вы спрашиваете, Родион Потапыч, у вас вот у самого на руке часы.

Он наклонился к моему уху с таким видом, словно хотел сказать мне что-то особо игривое:

– Мария, как ты смотришь на то, чтобы пойти в казино?

– Тут, на корабле?

– Ну, – раздраженно бросил он, – если ты собираешься плыть до ближайшего города, то сильно ошибаешься, что я составлю тебе компанию. Конечно же тут, на корабле!

– Инструкции генерала Азарха? – с преувеличенно таинственным видом протянула я, прищурив один глаз. Настроение было прекрасным, не хотелось думать ни о каких генералах и адмиралах, а уж тем более, упаси боже, о таинственных расхитителях капиталистической собственности, умыкнувших с НИИ-42 проект «Не верю».

Родион махнул рукой:

– Давай не об этом, а! Образно говоря… в общем, я сам буду помнить об этом генерале, черт бы его подрал! А ты не напоминай. Договорились?

– Ну да, – засмеялась я.

Родион окинул меня быстрым взглядом. Я была в коротеньких обтягивающих шортиках и коротенькой же пляжной маечке, что совершенно соответствовало установившейся погоде. Босс хитро улыбнулся и сказал:

– Как бы в нашу дружную компанию не вклеился кто-то четвертый.

– Вы имеете в виду грозного преступника? – шутливо сказала я.

– Нет, я имею в виду отдыхающего балбеса, который захочет с тобой познакомиться, в чем, собственно, нет ничего удивительного… выглядишь ты просто здорово.

Я показательно скромно потупилась: босс вообще был скуп на комплименты, а если и делал их, то они были такими же нескладными, как он сам.

– Но в таком виде тебя все равно не пустят в казино, – подытожил он, – так что иди переодевайся. Надень какое-нибудь платье, ну, или там…

– Вы знаете, Родион Потапыч, на это ваши полномочия начальника не распространяются, – улыбнулась я. – Я сама лучше разберусь, что мне надеть. А в казино я пойду. Только вы не увлекайтесь.

– С чего ты решила, что я…

– А у вас глаза горят.

Он приложил палец к губам:

– Вот только о горящих глазах – никому. Особенно Валентине. Ясно?

– Так точно! – подтянув раскрытую ладонь к козырьку воображаемой фуражки, ответила я.

* * *

В казино мы незамедлительно встретили новых «старых знакомых». Надо такому случиться, что они тоже были тут. Впрочем, кажется, босс сам упоминал, что нас можно будет найти именно здесь.

…Нет, не случайно он пошел в казино. Впрочем, не хотелось забивать голову утомительными рассуждениями о целесообразности, выверенности и пр., и я, не колеблясь, оборвала нить своих рассуждений.

– А вот и Димон с Анютой! – радостно заорал Алик, увидев, как мы с Родионом входим в прозрачные, багрово отсвечивающие двери казино. – Здоррово! Слушай, Димон, сгоняем партейку в бильярд, это там, в отдельной… а то Японец не умеет играть… полный идиот, знаешь ли.

Маячащий вблизи Японец что-то протестующе промычал, но его крупногабаритный товарищ не обратил на него никакого внимания.

– Ни хрена не рубит, – окончательно заклеймил он Японца. – А ты, Анютик, сегодня просто супер! – глянул он на меня и тотчас же облизал взглядом обтягивающее бархатное платье до середины колена, родом из парижского бутика с Фобура (привезла одна знакомая, сама я в Париже, к сожалению, не была). – Если захочешь кому подмигнуть, – продолжал Алик задушевно, – на предмет пообщаться, то лучше подмигни мне, я умею оценивать!..

– Ты ювелир, что ли? – ответила я.

– Нет, не ювелир – ценитель! Так что ты запомни, Анна.

Я уже начала привыкать к навязанному мне новому имени. Впрочем, по роду деятельности и для пользы дела мне часто приходилось именоваться разными ФИО, не имеющими ничего общего с моими собственными. Приходилось быть и Кадарбековой Гульнар Байсыевной, и Каринэ Аганбегян, и Хацеревич Софьей Моисеевной, и даже какой-то, прости господи, Хун Юнь Чуч с полной демонстрацией незнания русского языка. Так что побыть Анной для удовольствия хорошего человека из Питера мне труда не составляло.

– Так как насчет бильярда? – повторил Алик.

– Запросто, – кивнул босс и взял в руки кий. – На сколько играем?

– Давай для начала на двести баксов, – предложил Алик, – так, для разогрева, а потом поболе.

– Кстати, насчет разогрева, – произнес босс, – не желаете ли по маленькой коньячка – и в бой?

Они отвалили в смежную бильярдную, а я осталась в основном зале казино.

Зал казино был одним из самых больших помещений на корабле. Он располагался на самой верхней палубе. Задняя стена его, почти целиком застекленная, выходила на корму, откуда открывался превосходный вид на море и на серебристую пенную дорожку, которую оставлял за собой мощно рассекающий волны корабль. В казино были представлены многие виды азартных игр, но по уже устоявшейся новорусской традиции наибольшей популярностью пользовались блэк-джек и рулетка.

В полутемном зале, где свет разбрасывали лишь несколько неоновых мягких ламп и крутящийся фейерверк в самом центре казино, тем не менее не казалось сумрачно. Напротив, полумрак навевал какой-то располагающий к неспешному отдыху уют. А быть может, это настроение навевала даже не звучащая, а как-то пропитывающая прохладный кондиционированный воздух легкая музыка. Причем непонятно было, откуда она исходила, потому как эффект присутствия имелся, а никаких колонок или иных источников не было и в помине.

Конечно, это обстоятельство никого не занимало, равно как оно не занимало и меня. Я взяла бокал с подноса подошедшей девушки, обносящей легкими алкогольными коктейлями посетителей казино, и подошла к игорному столу.

Крупье глянул на меня с обезоруживающей готовностью, и я, приобретя десяток фишек, начала игру.

– Двадцать три, красное, чет, недобор, – выкрикнул крупье, загребая лопаточкой проигравшие фишки.

Мне же везло.

В то же самое время босс, как оказалось позже, обыграл Алика в бильярд и спросил:

– Как ты думаешь, если теплоход называется «Скрябин», то тут должна звучать только классическая музыка или нет?

Вопрос, очевидно, показался Алику дурацким, потому что он только фыркнул. Он интеллектуальными изысками босса явно не страдал и о существовании человека по фамилии Скрябин подозревал, видимо, только из-за названия теплохода, на котором он в данный момент находился.

Алик благополучно проиграл и вторую партию.

Стоящий рядом Японец басовито хихикнул и гулькнул здоровенный глоток из бокала, в котором был коктейль мартини с шампанским, тем не менее поглощаемый брателлой так, словно там скорбно наличествовала сивушная самопальная водка с максимальным содержанием метанола и канцерогенных добавок.

То есть пил его Японец залпом.

– Может, в рулетку? – предложил Алик, поняв, что при продолжении игры в бильярд у него если и остаются какие-то шансы, так это только на то, что он уйдет из бильярдной без гроша в кармане. Если, конечно, не поставит на кон и штаны, в которых эти карманы находятся.

Вскоре они присоединились ко мне. Настроение у меня было превосходное. Крупье смотрел на меня уже подозрительно, но старательно отгребал выигранные фишки в мою сторону. Я выпила еще коктейль и уже хотела было обналичить выигрыш, памятуя о том, что в игре главное – вовремя поймать момент, когда удача от тебя отворачивается. Но босс и наши новые знакомые заявили, что не мыслят себе игры без моего звездного (по выражению того же Алика) общества.

– Ну? – по-джентльменски осведомился у дамы матерый Алик. – Еще поставишь, Анюта?

Ну что же!.. Я кивнула, лучезарно улыбаясь. Я находилась в необычайно счастливом расположении духа, когда все за тебя и сама удача играет на твоей стороне, словно подсказывая, какой ход принесет тебе очередную победу и еще шире распахнет твои глаза лучащимся светлым довольством этой жизнью. Жестокой и часто горькой, но порой так щедро отваливающей удачу.

За соседним столом в рулетку играли еще двое: молоденькая, лет восемнадцати, девушка с надменно оттопыренной верхней губкой и высокий мужчина в черной рубашке, в котором я тут же признала косоглазого, который встретил нас у самого трапа, а потом преследовал Алика взглядом беспорядочно разбредающихся в разные стороны глаз.

Выглядел этот господин неважно, лицо какое-то бледное с прозеленью, косые глазки бегали во все стороны, словно тщась ухватить что-то жизненно важное.

Несмотря на определенно плохое самочувствие, он был охвачен азартом, потому что увлеченно ставил на что ни попадя и раз за разом проигрывал все больше и больше. Его продолговатое лицо вытягивалось от досады, а девушка, которой тоже, по всей видимости, не слишком фартило, презрительно косилась на него и кривила уголок хорошенького рта, а потом доставала из своей сумочки все новые порции финансовых вливаний и покупала фишки у стоявшего тут же представительного крупье, не забывающего улыбаться клиентке.

Косоглазого узрел и Алик.

– А, здорово, – приветствовал он его. – Ну че, катит или нет?

Тот вздрогнул и посмотрел на Алика почти испуганно, а потом горестно пожаловался:

– Да проиграл уже сто двадцать три доллара и еще пару пятицентовиков закатил под стол.

Девица пренебрежительно усмехнулась и загребла лопаточкой новую порцию фишек, которые так упорно отказывались приносить ей удачу.

Родион смотрел на косоглазого…

Я раскидала еще десять фишек по столу и тут же довольно прилично выиграла.

– Везет тебе! – ухмыльнулся Алик, который тоже успел сделать ставки и прогорел в очередной раз.

– Везет, – откликнулся почему-то Японец, который, кстати, тоже не остался внакладе. Дуракам, говорят, везет, а Японец по уровню своего интеллекта годился не то чтобы в дураки, а просто катастрофические имбецилы с небезосновательной претензией на идиотизм. По крайней мере по внешнему виду.

Стоявший возле меня босс счастливо засмеялся. Судя по выражению его лица, давно уже он не чувствовал себя так уверенно, настолько в своей тарелке. Да и я тоже. Выигрыш казался так прост и возможен, что только протяни руку и брось фишки на то число, которое тебе шепнет благосклонная фортуна, – и все, ты победила. Тебя поливают шампанским из откупоренной бутылки, как то заведено, скажем, на гонках «Формулы-1», все встают и хлопают в ладоши, а оркестр помпезно играет нетленную композицию Фредди Меркури «We are the champions»…

Лишь бы не явилась Валентина и не разрушила всю эту идиллию.

Глава 5

Около двух часов ночи меня обуял приступ непонятной, необъяснимой тревоги. Инстинкты заиграли.

Словно опомнившись и вынырнув из сумасшедшего воздуха казино, я вышла на палубу. Во рту настойчиво и невыводимо тлел горький привкус от выпитых за вечер бесчисленных коктейлей. А может, и не от коктейлей вовсе, а оттого, как все неожиданно и глупо повернулось. Любой нормальный человек должен знать, что фортуна рано или поздно должна поворачиваться к человеку тем, что наиболее соответствует ее отношению к жалким рабам безудержного азарта, – а именно задницей. Впрочем, мне еще грех жаловаться: я осталась при своих. А вот косоглазый, и та надменная девушка, и еще некоторые, включая Алика, – просадили куда больше. Вообще, надо сказать, вечер удался. Та девушка просадила бы еще, если бы не появился мужчина, который буквально оторвал ее от игорного стола, схватил в охапку и уволок из казино. Алик и даже на редкость бесстрастный Японец тоже отвязали себя на полную катушку. Никто не уходил, народ только прибывал, и все с редкостным единодушием жаждали оставить на столах свои не самые тощие финансы.

В такой обстановке несложно и голову потерять. Босс, видно, и потерял, хотя на него это непохоже.

Я зашла в каюту, где расположились Шульгины. Тут я застала Валентину. Я ожидала от нее чего угодно – жалоб, претензий на то, что ее оставили одну, даже угроз, но только не того, что она сказала:

– А, вот и ты, Машутка! Так здорово, так здорово! Как хорошо, что мы поехали!

– Ты что, на что-то удачно наткнулась? – спросила я.

– Ну, не надо быть такой пошлой, Машка! – звонко засмеялась она.

– Ты что, в прямом смысле это поняла?.. Я образно говоря. Вот. А мы…

– А где мой-то? – перебила она, не дожидаясь, пока я договорю. – Вы как запропали, так и с концами. Или у вас проклюнулась симпатия? Курортный роман?

Громы и молнии не состоялись. Я ответила:

– А он в казино. Играет.

– Ну и пусть себе играет, – заключила она. – Ладно. Я все, спать, Маша. Устала, утомилась. А хорошо мы сегодня с тобой!.. Завтра – в бассейн, там вроде какие-то каскады. Пойдем?

– Пойдем, – сказала я. – Спокойной ночи, Валь.

Хмель бродил в голове. Идти обратно в свою каюту не хотелось, и я снова вышла на палубу. Тут я столкнулась с компанией подвыпивших хлопцев и парой дивчин, судя по мове, с Западной Украины. «Хлопцi» набивались познакомиться, при этом кто-то клеймил позором и призывал «вбити всiх клятих жидiв и москалiв».

– Я сама из москалей, паньство, – ответила я. – Так что знакомьтесь с негритянками. Там хоть будет гарантия, что они не из москалей и не из жидов.

– Сурьезная барышня, – переходя почему-то на простонародный русский, сказал один из хлопцев.

Я побродила по палубе и неожиданно для себя самой улеглась в одну из шлюпок, что имелись на борту теплохода на случай непредвиденных эксцессов. Конечно, это довольно глупо, потому что было весьма прохладно и я вполне могла простудиться, а главная глупость состояла в том, что лежка в шлюпке и платье из Парижа – вещи, в общем-то, плохо совместимые.

Я лежала и смотрела в звездное небо. Мало-помалу чувство глубокого, отстраненного покоя снизошло на меня. Не хотелось ни шевелиться, ни думать. Надо мной – бездна неба, подо мной – бездна моря, молодость, ночь и рассеянные нежные звуки где-то там, на грани сознания… что еще надо?

…Голоса возникли неожиданно и как-то сразу буквально в двух метрах от меня. Я пошевельнулась и даже хотела было спросить, что такое, но тут же замерла на дне шлюпки, осознав, что именно я услышала.

– А этот хваленый Шульгин тоже раскис, – говорил голос, который мог принадлежать только одному человеку, косоглазому, – почти все баксы просадил.

– Да, Петр Дмитрич говорил, что с ним могут возникнуть проблемы.

Я тяжело сглотнула: сказавший последнюю фразу совершенно точно был Алик. Только не тот небрежно-гнусавый Алик с нарочитым пацановским базаром, несколько устаревшим уже, а другой – спокойно и собранно цедящий неторопливые тяжелые слова. Вот оно что, дорогие россияне. Значит, вы не те, за кого себя выдаете? И, быть может, босс подозревал что-то подобное, если вот так сразу, без промедления, к ним приклеился?

Я затаила дыхание и слушала дальше.

– Не лезь к нему, вот и не будет проблем, – проворчал еще один, в котором я уже без труда опознала Японца. – Откуда шеф взял, что этого Шульгина подослали, чтобы вытрясти из Вишневецкого секреты этой самой квадросистемы? Он с женой, опять же, с этой своей дамой… красивая, кстати. По всему видно, люди отдыхают.

– Если он говорит, значит, знает Шульгина, – сказал косоглазый, – и мою систему…

– Ладно, Вишневецкий, заткнись, – лениво прервал его Алик.

Вишневецкий! Этот косоглазый господин, так озабоченный проигрышем ста двадцати трех долларов и особенно судьбой закатившихся под стол двух пятицентовиков, – и есть тот самый Вишневецкий? Быстро, быстро поручение проклятого генерала Азарха испортит нам отдых!

– В общем, работай дальше и не болтай. Петр Дмитрич предупредил нас, что ты парень обстоятельный и подготовленный, так что без фокусов. Если что, сам понимаешь… Хоть КГБ давно нет, но методы работы у нас остались те же, даже на неофициальном уровне. Уяснил?

– Да я… – начал было тот, но тут же раздался глухой звук, словно от удара по мячу, и короткий сдавленный вопль: вероятно, терпение подвыпившего экс-работника КГБ Алика лопнуло.

– Мало мы тебе, сука, вложили за этого ренегата Селадеса, а? – прошипел он. – Собрался кинуть Петра Дмитрича и всех нас, а теперь еще выеживаешься? Скажи спасибо, что хоть живой остался.

– В отличие от Селадеса, между прочим, – подытожил молчаливый Японец.

– Вы меня не так поняли, – тихо заговорил Вишневецкий. – Я ничего не…

– А чего мы вообще поперлись на палубу? – прозвучал ленивый голос Алика, бесцеремонно обрывая дрожащий тенорок косоглазого. – Нечего тут!.. Пойдем. Там, в казино, еще часов до четырех веселуха будет продолжаться.

И я услышала глухо удаляющиеся шаги.

Та-а-ак! Кажется, на этот раз судьба распорядилась мною, как юнгой Джимом Хокинсом, который, сидя в бочке из-под яблок, подслушал зловещие секреты пиратов во главе с судовым поваром Джоном Сильвером. Значит, эти двое, Алик и Японец, на самом деле никакие не братки из Питера, а бывшие сотрудники КГБ, ныне работающие на… ну, конечно, на пресловутого Платова, владельца компании «Плато Барселона», которая фрахтует вот этот лайнер, «Александр Скрябин»! Что же получается? Что эти двое уже сейчас подозревают босса… да и меня тоже соответственно?..

А Вишневецкий? Почему ни я, ни босс не узнали его, ведь мы видели различные его фото и даже коротенькую видеозапись с ним? Пластические операции? Быть может. Во всяком случае, сейчас очевидно одно: то, что я по глупости залезла в эту лодку и услышала разговор, – большая удача.

Нужно немедленно выдернуть босса из казино!

Я выпрыгнула на палубу и решительно направилась к игорному залу. Впрочем, мне не пришлось заходить туда. У дверей казино я увидела босса, который с глупейшим видом вращал головой и время от времени залезал в правый карман своего пиджака. Левый и без того был выворочен и свисал, как ухо спаниэля.

– Ну что, босс?..

Он как-то по-собачьи посмотрел на меня, склонив голову к плечу, и начал глупо улыбаться. Я никогда не видела, чтобы у Родиона Потаповича было такое глупое лицо. Я была вынуждена повторить вопрос и еще прибавить, что Валентина вернулась в каюту и уже, наверное, спит.

– Это хорошо, хорошо, – сказал он, отдуваясь, хотя было совсем не жарко. – Да-с. – Он вынул из кармана платочек (по-видимому, единственное, что в этих карманах оставалось) и стал вытирать влажный лоб. – Глупость какая-то… нелепость. Пойдем отсюда.

– Что-то случилось? Вы проигрались?

– Да так, – он махнул рукой, – ничего, нормально… Я ведь с собой хорошую сумму брал, круглую, так что ничего… должно… да. Десять тысяч, да… десять.

– А сколько вы проиграли? – спросила я. – Конечно, это не мое дело, но все-таки были обстоятельства, по которым… словом, сколько вы оставили в казино, Родион Потапович?

– Десять тысяч, – машинально повторил он.

– Десять вы с собой брали, а сколько проиграли? – терпеливо переформулировала я вопрос.

– Я сказал: десять тысяч, – еще раз повторил он.

– Та-ак, – мрачно протянула я, и в памяти всплыли слова этого Вишневецкого, которого мы на пару с боссом так и не смогли узнать: «А этот хваленый Шульгин тоже раскис… почти все баксы просадил», – значит, босс, вы все деньги проиграли, так, что ли?

– Я не понимаю, как это получилось.

– Но позвольте… ведь не могли же вы взять с собой все десять тысяч наличкой, – сказала я. – Правильно?

– Ну да… наличка пока что в каюте, – пробулькал он, – пока что в каюте, но скоро…

– Так вы играли в кредит?! – заорала я.

– Да-а…

Я умолкла. А что, собственно, говорить? Такое я могла ожидать от кого угодно, в том числе от себя самой – я человек увлекающийся, – но только не от него, не от Родиона Потаповича!

Да, кажется, он и сам пока не мог понять, как это вообще могло произойти. Родион смотрел на меня спокойно и печально, и в глазах был вопрос: как?

– Глупость какая-то, – наконец сказал он. – Ладно, пойдем отсюда.

– Пойдем, – пробормотала я.

Всю дорогу до каюты я косилась на него. Он был тих и не выглядел подавленно, наверное, до сих пор не осознал, что произошло. Но как? Родион всегда умел останавливаться. Не было случая, чтобы он ставил на кон все, что у него есть – кроме тех реальных моментов в жизни, когда ставкой было самое существование его, да и меня в придачу, на этой земле. Но чтобы такое произошло в казино… так жалко и смехотворно уподобиться идиотам, просаживающим в игорном доме все свое состояние и еще делающим долги, отквитать которые при их доходах – пусть и немалых – возможно только при условии, что их век будет не короче, чем у знаменитого долгожителя Мафусаила! Да, именно – глупость.

И все-таки непонятно, как это могло произойти. Он отнюдь не пьян, но контроль над собой явно потерял. Вероятнее всего, все случилось по наезженной житейской схеме «и на старуху бывает проруха», и теперь ему, Родиону, пора несколько пересмотреть свои взгляды на отдых.

На пороге каюты он остановился. Обернулся ко мне.

– Дурак я, – спокойно резюмировал он. – Сам не понимаю, что нашло. Хотя действительно, обстановка там на редкость располагала и производила впечатление почти домашнего уюта. Очевидно, дизайнеры неплохо поработали, в том числе с психологами, давшими консультации… вж-ж-ж… (он не видел меня, и я на несколько секунд заткнула уши)…у-уп… касательно того, какая комбинация обстановки, освещения и музыки дает наибольший эффект.

– Какой вы умный, босс, – с сарказмом сказала я, вынимая ключ от своей каюты. – Ладно. С кем не бывает. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Родион задумчиво, – спокойной ночи… музыка, обстановка… А может, и не в этом вовсе дело. Не в этом.

Последние слова едва не заставили меня развернуться и рассказать ему о том, что я слышала, лежа в шлюпке. Впрочем, это было секундным порывом. Я вошла в свою прохладную каюту и захлопнула дверь.

Утро вечера мудренее.

* * *

Около полудня следующего дня я постучалась в каюту Родиона и Валентины. Дверь мне открыла последняя. Босс еще дрых, возле его изголовья стояла тележка с завтраком, доставленная из ресторана.

– Привет, Валентинка! – сказала я.

При этих словах лохматое существо на кровати, до носа закутанное в одеяло, приоткрыло один мутный глаз и недовольно уставилось одновременно на меня и на свою жену.

– Хорошо спала? – спросила я Валентину, увлекая ее за собой из каюты. Пусть Родион Потапыч продерет глазки, приведет себя в порядок и покушает.

– Да под утро проснулась от оглушительного храпа, – пожаловалась она. – Он так храпел, что я чуть с кровати не упала. Ну что, Маш, ты уже завтракала?

– Да.

– Тогда переходим к водным процедурам!

– Сначала прогуляемся по палубе, – предложила я. – Посидим в шезлонгах, выпьем прохладительного. Видишь, какая погода!

– Пойду денег возьму. У Родиона из барсетки, – сказала Валентина. – Хоть и полный пансион, а…

Момент был угрожающим. Не нужно Валентине соприкасаться с вопросами финансов. Я поспешила заверить ее в том, что брать деньги излишне, если что, то у меня с собой достаточно.

На том и порешили. Стали, как и было продекларировано, гулять по палубе. Честно говоря, меня не отпускала нервная дрожь в ногах и руках, и я знала, что так будет до тех пор, пока я не поделюсь своими сомнениями и сведениями с пусть и проколовшимся боссом.

Во время прогулки по палубе нам не замедлили встретиться два вчерашних партнера по игре, так удачно оказавшихся бывшими агентами спецслужб и теперь ломающих комедию, смысл которой пока не был мне до конца ясен. Алик и Японец тоже только что проснулись, потому как ночь им выпала бурная. После казино они отправились не спать, как их новые знакомцы «Димон» и «Анюта», то бишь мы с Родионом, а на ночную дискотеку, которая проходила палубой ниже и продолжалась до утра. Там они познакомились со столь же одинокими, как и они, прожигателями жизни противоположного пола и объединились в едином алкогольно-соительном порыве, к взаимному удовольствию. Теперь же они тупо бродили по палубе, пытаясь вспомнить, чью унылую девичью жизнь они украсили своими крупногабаритными персонами. Разнились их мнения и в отношении количества подруг-однодневок: Алик считал, что их было или две, или три, а Японец утверждал, что на все про все была одна особа женского пола. У Алика же, считал его дружок, в одном глазу двоилось, а во втором троилось.

На все эти гнусности Алик отвечал крайне односложно и незамысловато, но всякий раз чрезвычайно выразительно.

Увидев меня, Алик стал приглашать на рюмочку чая в свою каюту, на что, к ужасу Валентины, я дала согласие. Сама она, разумеется, отказала наотрез. Впрочем, от нее иного и не требовалось.

Договорившись с Аликом и Японцем о встрече у них на три часа, я вернулась в каюту Шульгиных. Босс уже пробудился и активно рассекал пространство каюты своим тощим телом, до чрезвычайности напоминая льва в клетке.

– А, добрый день, Родион Потапович, – приветствовала его я, – как почивали?

– Ч-чудесно, – ответил он сквозь зубы. – Мария, мне с тобой нужно поговорить.

– Признаться, мне тоже.

– О чем это? – вклинилась Валентина. – Надеюсь, ни слова о работе?

– Нет, не о работе, – беспечно ответила я. – Мы с Родион Потапычем будем говорить о нашей любви.

– Это сколько угодно, – сказала Валентина. – Ладно, Машуня, жду тебя в бассейне. Там эти каскады, говорят – дело ррра-аскошное!

И она ушла, оставив нас наедине.

– Ну вот, мы и с глазу на глаз, как говорил фельдмаршал Кутузов адмиралу Нельсону, – сказала я. – Пока вы, босс, мило забавлялись в казино, за что никто вас, впрочем, не осуждает… я стала свидетельницей одного весьма примечательного разговорчика. Дело в том, что эти братки Алик и Японец – вовсе не те, за кого они себя так показательно выдают. И нас они срисовали не просто так, а по самой наглой и откровенной наводке.

– То есть?

– То есть, босс, тот, кого мы вроде как должны искать, сам нашел нас, точнее – мы наткнулись на него сразу же при посадке на корабль. Этот косоглазый господин, отдаленно смахивающий на Жака Паганеля, как вы думаете, кто это?..

Родион пожал плечами:

– Если ты так говоришь, я полагаю, что Вишневецкий.

– Совершенно верно.

– Тогда он сделал пластическую операцию, потому что я его не узнал.

– И не одну, вероятно. Я ведь тоже его не узнала, хотя видела на фото и на видео, как и вы. – И я передала Родиону содержание разговора между Аликом, Японцем и Вишневецким.

По окончании моего рассказа Шульгин около минуты молчал в тяжелой задумчивости. Наконец он поднял голову и произнес чуть нараспев:

– Знаешь, Мария, и все-таки я никак не могу забыть это блаженное чувство вседозволенности и полнокровности земного существования, что захватило меня там, в казино. Ты ведь не подумала, что я был пьян? Нет. Ты сама должна была ощутить. Такое впечатление, будто в организме народилось и выплеснулось половодье эндорфинов.

– Так называемых гормонов счастья? Да… я тоже почувствовала что-то смутно похожее, – призналась я.

– Словно я принял скромную дозу какого-то не самого слабого психостимулятора, – подытожил свои ночные ощущения Родион Потапович. – Ладно, вечер воспоминаний объявляю закрытым. Перенесемся в этот день. Что предпримем, Мария?

– Хорошо, что вы со мной советуетесь. Обычно сразу следуют инструкции. Ну что предпринять? Для начала придется отдать деньги, которые вы проиграли. Это тоже важно. Нужно знать, на какую сумму рассчитывать. Во-вторых, я уже кое-что сделала. Кстати, от этого моего начинания Валентина успела прийти в ужас.

– Надеюсь, она ни о чем таком не догадывается? – тревожно спросил босс.

– Да нет, конечно. Пришла она в ужас от того, что Алик пригласил меня в гости в их с Японцем каюту и я согласилась.

Родион Потапович весь сразу подобрался, наершился.

– И что?.. – отрывисто спросил он.

– Пойду наведаюсь. В три, после бассейна. Поставлю им там «жучок». Аккуратно, чтобы не нашли, они ведь у нас бывшие гэбэшники. Думаю, вежливое обращение я себе обеспечить смогу, тут без проблем.

– Да, я знаю, знаю, – с некоторым облегчением вздохнул Родион. – А как ты полагаешь, Мария, это изобретение Вишневецкого…

– Тише, Родион Потапович, – проговорила я. – Не будем сейчас об этом. Вы же сами говорили, что не любите гадать. Впрочем, от некоторых из своих обыкновений вы уже успели отказаться.

Босс виновато развел руками.

* * *

Я постучала в дверь каюты, названной мне Аликом. Мужской бас рявкнул:

– Ну!

– Дорогой Альберт, это не «ну», а ваша знакомая Ма… Анна. Вы просили меня заглянуть на рюмочку чаю, вот я и здесь, – церемонно произнесла я тонким голоском.

За дверью возникло молчание, а потом бас Алика, сильно сбавив в густоте и мощи, зато сильно прибавив в медоточивости, отозвался:

– Ау, заходи. Открыто. Тут не банк, так что я не запираю.

Я потянула на себя дверь и тут же наткнулась на Японца, который с понимающей улыбочкой вышел из каюты, помахав мне полотенцем.

– Жарко ему, – пояснил Алик. – Вот и решил скупнуться в бассейне. К тому же надеется вспомнить, с кем он вчера так браво общался.

– Он? А ты?

– А что, типа, я? Я свою поляну твердо знаю.

– Знаешь что, Алик, – сказала я, упершись рукой в выставленное бедро, – давай условимся для начала вот о чем.

– Ну, – сказал он.

– Давай ты не будешь строить из себя питерского брателлу, дорогой Альберт, не знаю, как уж по отчеству. Ты совсем не тот, за кого себя выдаешь.

И я пристально глянула ему в глаза, наблюдая за реакцией. Но он и виду не подал, что мои слова его смутили или вообще как-то затронули.

– Не понял, – сказал он, насмешливо улыбаясь. – А кто же я, типа, – профессор?

– Дело в том, что ты, конечно, не профессор, но десять классов образования плюс институт у тебя на лбу написаны, сколько ты его ни морщил, уподобляя обезьяньему.

Алик передернул плечами и сказал:

– Ну что же, твоя взяла. Ты вообще догадливая девочка. Просто я подумал, что на отдыхе лучше представляться вымышленными именами. Один мой знакомый, доктор филологических наук, обожал ходить по пивнушкам и беседовать со всяким сбродом, выдавая себя за неотесанного деревенщину. Его это забавляло. А меня забавляет строить из себя братка. А что, непохоже изображаю?

– Похоже.

– А как же ты поняла?

– Глаз наметанный.

– Это хорошо. Мы с Японцем решили немного покуролесить по гоблинскому методу. На такой тип мужчин, какой мы изображали, многие женщины почему-то легче всего клюют. Ни к чему не обязывает. То есть я оговорился, когда сказал: женщины. Я хотел сказать…

– Я догадываюсь, что ты хотел сказать, – улыбнулась я. – Сразу разочарую, я к таким дамам не отношусь. Но это ничего не значит. Ну и где же твоя рюмочка чаю?

– Что предпочитаешь – вино, шампанское, мартини… может, вообще пиво?

– Нет, ну не до такой же степени, – отозвалась я, – а вот хорошего белого вина я бы сейчас выпила.

– Есть такое дело, – сказал Алик и открыл холодильник. – Как раз бутылочка белого вина. Это подойдет, Аннушка… или кто ты там на самом деле?

– Зови меня так, как обратился сразу. Я же не спрашиваю, как зовут тебя. Кстати, ты всегда так знакомишься – нахрапом? Подходишь, говоришь, что мы уже знакомы, обзываешь первыми попавшимися именами? И главное – подходишь к парочке? Откуда ты знал, что мы не муж и жена, а, Алик?

– Не похож он на твоего мужа, – кисло сказал тот, и его толстые щеки чуть подпрыгнули.

– Это верно. Ну, наливай, что ли.

И я, перегнувшись вперед (он не видел), осторожно прикрепила прослушивающий «жучок» к внутренней стороне кроватной ножки…

* * *

– Сразу же есть первая запись, – сказала я вечером того же дня. – Он звонил Платову. Кстати, его на самом деле зовут Алик. А фамилия Протасов.

– А ты как, благополучно от него отвязалась?

– Вполне. Очень просто смыться от мужчины, когда нахально тешишь его сладкими перспективами на ближайшее будущее.

– Ну что же. Давай послушаем, что они там наговорили.

– Да, кстати. Нам повезло. Чувствительность микрофона очень высокая, а говорил он, сидя на кровати, к которой прикреплен «жучок». Так что можно различить кое-что и из ответов полковника Платова.

– Интересно.

«– Петр Дмитриевич? Это говорит Протасов.

– А, Алик? Ну что, рассказывай, как (судя по всему, сказано: «успехи»).

– Я думаю, первая проба прошла удачно. По крайней мере я давно не видел, чтобы люди оставляли в казино столько денег. Конечно, вы можете сказать, что это не показатель, но около трети их проиграло абсолютно все свои деньги. Только что подбили кассу, так что итог впечатляющий. (В трубке отчетливо слышен свист после того, как Алик скороговоркой назвал общий итог.)

– А тот человек, которого вы нам поручили, Петр Дмитриевич, точно просадил все свои деньги. Около десяти тысяч «зеленых» и что-то около двух тысяч рублей.

(В ответных словах Платова можно было различить: «такой опрометчивости», «не чужд азарту», «рекомендации», а громче и отчетливее всего прозвучало веское слово – «впустую!»)

– А с ним очень авантажная дамочка. Корчит из себя умную. Кажется, в самом деле не дура. Прямо в лицо заявила мне, что я не тот, кого изображаю. Не думаю, что они нас заподозрили, особенно если глянуть на Епанчинцева, просто кокетничает. Опасная дама, наверное.

– Да, я тоже слышал о ней подобное. (Эта фраза была услышана полностью.)

– Инструкции, Петр Дмитриевич?

(Тут, как назло, различить удалось мало что. Из общего слипшегося потока негромких словоформ удалось выдернуть разве что «продолжайте и…», «придется быть» и наиболее членораздельное и информативное из всего – «контролируйте Вишневецкого».)

Алик некоторое время молчал, видно, переваривая услышанное, а потом не без некоторого колебания, понизив голос, произнес:

– А что в отношении Селадеса, Петр Дмитрич?

Ответ был отчетлив и громок. Удалось различить практически каждое слово:

– Селадеса? Селадес очень сильно обиделся на меня за то, что я сказал, будто его любимая «Барселона» проиграла. Ну, и не только за это… Все, отбой, Алик».

Родион проговорил:

– Серьезно ребятишки окопались. В этой полосе, где мы сейчас плывем, никакой роуминг не действует. Так что, судя по всему, звонил он по прямому спутниковому телефону. Какой-нибудь «Иридиум». Недурно.

– А где мы сейчас находимся, Родион Потапович?

Шульгин молча глядел в иллюминатор каюты. Как оказалось, лайнер уже миновал Босфор и Дарданеллы – Стамбул проскочили еще затемно – и вступил в воды Эгейского моря, приближаясь к своей первой стоянке, Пирею, входящему в состав больших Афин. Через два часа после прослушанного разговора между Аликом и полковником Платовым «Александр Скрябин» бросил якорь в афинском порту.

Глава 6

Прошло семь дней. «Скрябин» шел по своему маршруту, оставив позади запланированные в круизе Рим и Ниццу. Путь его лежал в столицу Каталонии Барселону.

Безусловно, преступно говорить об этих семи днях вот так бесстрастно-скороговорочно. Ведь в этом временном промежутке для нас уложились две колыбели мировой цивилизации, две жемчужины Средиземноморья – Рим и Афины. Весь стандартный и все равно впечатляющий туристский набор – Колизей, Пантеон, собор Святого Петра и термы Каракаллы, церковь Сан-Карло алле Куатро Фонтане, капеллы и палаццо и прочие арки Тита и Траяна и, наконец, сыр «Рикотто» под vina blanca в Риме. Великолепный комплекс Акрополя, знаменитый храм Зевса Олимпийского и Византийский музей, а на десерт для настоящего мужчины и истинного любителя спорта, нашего неповторимого и любимого Родиона Потаповича, – забитый под завязку неистово ревущий баскетбольный дворец «Олимпиакоса», кажется, лучшего баскетбольного клуба Европы. Впрочем, я в этом не разбираюсь.

Валентина, которую Родион зачем-то поволок на этот матч (я, к счастью, отказалась) после этого зрелища долго не могла прийти в чувство и сказала, что таких клинических буйнопомешанных, как греческие баскетбольные фанаты, она не видала даже в московской психиатрической больнице имени Кащенко. Короче, вариант картинки «тех, кто был особо боек, прикрутили к спинкам коек, бился в пене параноик, как ведьмак на шабаше…».

Помимо столиц Греции и Италии, была еще и мировая курортная жемчужина, центр Французской Ривьеры – Ницца. Родион был тут несколько лет назад и потому особого восторга не проявлял. Зато я и Валентина, которая все еще не могла забыть буйствующих греков на матче «Олимпиакоса», были в восторге от великолепных пляжей и мирных обитателей этого земного рая. Все-таки это Лазурный Берег, а не что-нибудь… Однако, любуясь красотами Средиземноморья и, как говорится в рекламе, «ощущая ритм жизни», я ни на секунду не забывала о наших опасных спутниках. Это давило, не отпускало, мешало расслабиться, как я того ни желала.

Прослушивание каюты Алика и Японца продолжалось, только ничего серьезного пока больше не дало. Ничего, кроме информации об алкогольной и половой жизни людей Платова, мы из «жучка» за эти семь дней не выудили.

Я видела, что Родион наблюдал за ними, но ничего подозрительного отследить не смог. Это его раздражало, но не мешало держать ухо востро, что, безусловно, серьезно портило и отравляло отдых.

Впрочем, Валентина ничего не замечала.

* * *

Вечер накануне прибытия в Барселону выдался поистине феерическим, богатым на события.

Родион Потапович, выпив коньяка и забыв даже имена Азарх, Платов, Алик, Японец, впал просто-таки в экстатическо-восторженное состояние после того, как ему по совершенно невероятному стечению обстоятельств удалось с борта теплохода забронировать три билета на матч «Барселоны» с какой-то «Майоркой». Валентина, которая, как и я, не испытывала никаких восторгов по поводу предстоящего действа, вообще наивно предположила, что эта загадочная «Майорка» – жена какого-то испанского майора. Я очень веселилась.

Перед ужином мы с Валентиной отправились в спортзал, где я покрасовалась перед подругой своей фигурой – старалась поддерживать в хорошей форме.

В этот момент в тренажерный зал заглянули Алик и Японец с какими-то очередными «подругами на час» и, явно рисуясь перед девицами, несколько сконфузили их, выразительно поиграв мускулатурой передо мной.

Девочки надули губки и, очевидно, приняв нас с Валентиной за конкуренток, здраво прикинули свои шансы и улетучились. Я приступила к занятию на тренажерах, а Алик и Японец занимались со штангой, причем не столько тренировались, сколько паясничали и вздували мышцы. Алик даже полотенце на вытянутой руке держал так, словно полотенце весило по меньшей мере два пуда.

– Ребята, ну-ка, скиньте пару блинов, – сказала я, – поставьте мне семьдесят килограммов. Не сто семьдесят, как Алик себе ставил!..

– А ты пожмешь семьдесят-то? – с сомнением спросила Валентина, для которой словосочетание «семьдесят килограммов» было величиной запредельной.

– Она пожмет! – заверил ее Алик. – Сильная женщина!

Я не замедлила оправдать его слова и справилась со штангой отлично.

– Прекрасно, – произнес кто-то иронично, и все обернулись, – кто бы мог подумать, что девушка так сильна при ее грациозности и хрупкой фигурке?

Это был Вишневецкий.

Он подкрался внезапно, тощий, жилистый, бесшумный, как кошка. На нем были тренировочные адидасовские штаны и растянутая майка, под солидный животик – до пупка. Один его глаз подозрительно, хотя и с насмешкой, смотрел на Алика с Японцем, а второй, кажется, блуждал взглядом где-то в районе потолка.

– А, Гриша, – проговорил Алик недовольно. – Чего это ты людей пугаешь?

Тот выступил вперед и, подбоченясь, горделиво выставил на всеобщее обозрение свою тощую цыплячью грудь, украшенную, с позволения сказать, удручающе дряблой кожей. Неизвестно, чего он хотел добиться этим мини-дефиле, но только Валентина хрюкнула в кулак, а я даже порозовела от усилий, стараясь быть серьезной.

– Что, тоже решил заняться бодибилдингом? – фыркнул Японец, скептически оглядывая субтильную фигурку.

Вишневецкий высокомерно посмотрел на насмешника и бросил свои кости на скамью. Потом поднял вверх широко расставленные руки и невозмутимо сказал:

– Дайте мне штангу.

А надо заметить, что на ней, то бишь на штанге, в этот момент было понавешено на пятьдесят килограммов блинов, да плюс еще двадцать кэгэ – вес грифа. То есть вес, что выжала я.

Японец глупо хихикнул и выдвинул любопытную гипотезу, что непосредственно за поднятием штанги у Вишневецкого, очень возможно, последует незапланированное выпадение прямой кишки – следствие перенапряжения.

– Не много? – спросил Алик насмешливо.

– Привесь еще по десять, – нагло потребовал Вишневецкий.

– Как хочешь, – пожал плечами Алик, – тебе и не нужно ее подавать, ты сам подвинься ближе к изголовью скамьи. – Угу… вот так.

Девяносто килограммов Вишневецкий не взял. Более того, штанга через считанные доли секунды после того, как он принял ее, подломила его задрожавшие под непосильной тяжестью руки и со всего размаху шлепнулась бы ему на грудь, если бы Японец не придержал ее у самого тела Вишневецкого. Иначе не миновать бы ему демонтажа пары-тройки ребер.

– Чуть башку не оторвал, – процедил сквозь хищный оскал улыбочки Алик.

На что Вишневецкий повернул голову и, метнув холодный взгляд на здоровяка, произнес:

– О своей голове, Альберт Алексеич, беспокойтесь. О своей голове.

…Мне еще пришлось вспомнить эти слова.

Но это потом, а сейчас Алик весело сказал:

– Ну что, Анюта-не-Анюта, пойдем на рюмочку чаю, как обычно. Хоть истории из жизни потравим, а то те дамы, которые являются ко мне на предмет общения, оказываются тотальными дурами.

– Да почему же нет, Алик? – пожала я плечами. – Только сразу предупреждаю, в шортах к тебе не пойду, знаю я твои однообразные домогательства.

Японец засмеялся. Его с некоторых пор забавляло, как я подшучиваю над его компаньоном.

Разумеется, пойти в каюту Алика и Японца я согласилась только из корыстных соображений – проверить свои «жучки» (их было уже два). Высококлассная техника зачастую очень хрупкая и капризная.

Я осталась в каюте пить сок и листать какой-то забавный журнал на английском, коих у Алика было предостаточно. Японец после гимнастических и культуристских процедур полез в душ, Алик же скромно удалился в заведение, известное под международной аббревиатурой WC.

Отсутствие обоих было мне на руку. Все оказалось нормально. «Жучки» были целы.

…Я напрасно волновалась, что Алик постарается поскорее вернуться в каюту. Он, оказывается, имел привычку многих интеллигентов скрадывать пребывание в столь тривиальном месте чтением. На пороге туалета у него лежала книга. Алик взял ее, раскрыл и увлекся текстом. Впрочем, не настолько, чтобы забыть о цели своего визита в WC.

Закончив то, за чем он сюда, собственно, пришел, Алик вложил в книгу закладку и протянул руку к белому рычажку сливного бачка. Тот отчего-то заело, и Алик потянул сильнее.

Короткая, ослепительно яркая вспышка показалась ему совершенно бесшумной. Возможно, он даже не успел понять, что его уже можно вычеркивать из списка живых…

* * *

– Что это? – заревел Японец, когда стена ванной дрогнула и сотряслась до основания, с верхней полки посыпались баночки, тюбики и флаконы, а в уши надсадно вполз, ворвался глухой рваный рев. «Грохот взрыва», – мгновенно понял Японец и пулей вылетел из ванной, даже не удосужившись накинуть на себя полотенце.

Я отодвинула сок и последовала за ним.

Дверь туалета сиротливо болталась на одной нижней петле, а когда потрясенный Японец приблизился к ней еще на треть метра, с грохотом рухнула на пол. Из обнажившегося дверного проема валил сизый дым. За его клубами не было видно ничего.

На пороге лежала почерневшая книжка, и серую страницу наискосок перечеркивала замысловатая кривая, на конце которой расплылась кровавая клякса…

«Патрик Зюскинд. «Парфюмер», – машинально прочитала я, как громом пораженная тем, что, оказывается, читал этот человек.

Японец бросился внутрь.

Алик неподвижно лежал на боку, невероятным образом заломив под себя обе руки. Его затылок был буквально размозжен мощнейшим ударом – вероятно, направленным взрывом его отбросило прямо головой о дверь.

Японец повернул к себе его голову, и серая пелена смертельной бледности пятнами проступила на его широкой лоснящейся физиономии: все лицо его друга было обезображено роковым взрывом, пламя совершенно выжгло брови и ресницы и сильно опалило кожу. Нос нелепо и жутко смотрел куда-то вбок.

Японец повернулся ко мне и пробормотал:

– Да что же это такое? А?

– Не знаю, – пробормотала я. – Не знаю…

Непонятно к чему припомнились недавние слова Вишневецкого: «О своей голове, Альберт Алексеич, беспокойтесь. О своей голове».

– Надо же… – бормотала я. – Надо же!.. Зови народ, Японец.

Он исчез. Мне стало жутко. Оставаться в одном помещении с изуродованным трупом человека, который если и работал против нас, то по крайней мере не успел сделать ничего плохого и – в отличие от многих – всегда был любезен и приятен в общении.

Честно говоря, я хотела найти Родиона. Что он думает по поводу всего этого, к чему может привести смерть Алика Протасова?

Я нашла их на носу «Скрябина», как Лео ди Каприо и Уинслет на носу пресловутого «Титаника». Парочка выглядела романтично.

Не доходя, я услышала, о чем они говорят. И замерла невольно.

– Однажды, Родик… это было, еще когда я училась в институте, – медленно говорила Валентина, – мы с друзьями-однокурсниками поехали на дачу. На Волгу. Там, кстати, и Маша была. А с дачи мы собрались на остров… у нас был катер, и мы сели в него все вместе и поехали. Как раз посреди Волги мотор заглох, и как наши мальчики ни дергали за шнур, ничего не получалось. Тогда кто-то из них предложил лучше выпить водки… конечно, это было полным безумием – пить водку в переполненной лодке с заглохшим движком, и все это посреди Волги. Тем более что дело было ночью, и к тому же подул сильный ветер, и лодку стало сильно раскачивать, того и гляди перевернет.

– И они все-таки стали пить водку? – донесся до меня голос Родиона.

– Мы стали пить, – поправила Валентина. – Только когда один из ребят извлек из завалов нашего груза сумку с бутылкой, мы увидели надпись на ней. Замечательная надпись – «Титаник».

– «Титаник»?

– Вот именно. Правда, тогда еще не было кэмероновского фильма, но все и без того знали финал и соотнесли судьбу корабля-гиганта с катерком, который болтался на волнах где-то посреди беспредельных вод, и берега не видно, и еще долго видно не будет. Мы выпили по рюмочке, а потом еще чуть-чуть и начали грести на веслах. Хорошее было время, – сказала Валентина.

Она стояла у самого носа корабля, облокотившись на перила, и мне вдруг стало мучительно стыдно беспокоить ее и Родиона своими сообщениями о взрыве в каюте Алика. Пусть хоть это время – время неведения – пройдет для них в покое и погруженности только друг в друга.

Над морем уже расползались влажные ленивые сумерки, а прямо по курсу корабля на горизонте рдело малиново-красное пятно, и выстеливавшие его облака словно загорались и остывали изнутри ровным, уныло розовеющим светом, словно огромная лампа с абажуром медленно-медленно гаснет, сковывая пустынный воздух вокруг величественной тишиной покоя и мрака. Это там, над землей Испании, вожделенной страной, где мы будем завтра, садилось солнце.

Валентина произнесла:

– Да. Просто мне вдруг почему-то стало страшно. Нет, мне вовсе не плохо, даже наоборот… слишком хорошо, чтобы за это не пришлось потом платить. Я боюсь, что… впрочем, что это я, господи?

– Вот именно, – довольно мрачно протянул Родион, – и вообще, никогда не думай о том, что будет завтра и уж тем более через много дней. Ведь еще в Нагорной проповеди сказано: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем».

Сказав это, он вдруг резко обернулся и увидел меня.

– А, ты, Мария? Ты что? Ты хотела что-то сказать или просто так?

Я кашлянула и мило соврала:

– Просто так, босс. Просто так.

* * *

Я вернулась к каюте покойного Алика. В нескольких метрах от нее увидела Японца и второго помощника капитана, который в сопровождении двух матросов направлялся по коридору, вероятно, на звук взрыва.

– Можете так не спешить, – с холодной рассудочной язвительностью проговорил Японец, – лишние десять секунд роли уже не сыграют.

Помощник капитана повернул голову, чтобы получше рассмотреть дерзкого пассажира, но, очевидно, сочтя, что не располагает временем для мало-мальски внимательного изучения наглеца, прошел мимо, зацепив того плечом, и энергично вошел в каюту.

– Кто находился в каюте в момент взрыва?

– Я, – сказал Японец. – И…

– И еще я. – С этими словами я выступила из-за широкой спины Японца. Он недобро покосился на меня и издал носом звук, напоминающий легкое поросячье повизгивание. Я глубоко втянула ноздрями воздух – по каюте расползался легкий дым вместе с устойчивым запахом гари.

Второй помощник капитана, оглядев меня с головы до ног, углубился в осмотр места происшествия. Он заглянул в туалет и, несмотря на всю трагичность ситуации, не сумел удержать нездорового истерического смешка.

– В сливном бачке было взрывное устройство направленного действия, – сказал Японец.

– Откуда вы знаете? – подозрительно спросил тот.

– Знаю, уж поверьте. Но я не знаю того, кто и каким образом заложил туда это устройство, и уж категорически рекомендую вам заняться выяснением этого обстоятельства.

Я внимательно наблюдала за своим потенциальным врагом. Японец уже успокоился, с его широкого лица сошло выражение шоковой оцепенелости, а вместе с ним без следа испарилась та тупая и бессмысленная самодовольность, служившая замечательной ширмой, за которой скрывались черты этого, без сомнения, умного и компетентного человека (теперь это было очевидно). Не осталось ничего от хари мафиози средней руки, если не хуже.

– А что это за книга? – ткнув носком ботинка в томик, который перед своей страшной и нелепой смертью читал Алик, спросил помощник капитана, в то время как матросы вытаскивали труп из помещения туалета, то и дело морщась и гмыкая.

– Разве не видите? – спросил радикально преобразившийся Японец. – Патрик Зюскинд, замечательный немецкий писатель новой формации.

– Зю-ю…скинд? – вытянул губы колечком помощник капитана, и на его лице выступили красные пятна праведного негодования, носившего, во всей видимости, антисемитский характер. – Это еще… что?

– Хорошая книжка, между прочим, – вступила я в интеллектуальный разговор. – Роман про то, что гений и злодейство – очень даже совместные вещи. Вот этот самый, «Парфюмер». Очень нашумевшая вещь.

– Угу, – кивнул тот, – понятно.

– Хоть кому-то что-то понятно, – холодно проговорил Японец.

– «Парфюмер»… очень подходящее название для чтения в сортире, – пробормотал себе под нос второй помощник капитана, но Японец услышал. В следующую секунду это уже прекрасно осознал и сам остроумец, потому что Японец сгреб его за грудки и легко поднял в воздух так, что ноги обмякшего от неожиданности и испуга моряка повисли где-то в пяти сантиметрах от пола.

И это несмотря на то, что помощник капитана был минимум на полголовы выше своего обидчика.

– Полегче на поворотах, ясно, ты, морской краб? – прошипел Японец. – Выбирай выражения и думай о смысле того, что говоришь, тогда никто не будет покушаться на твою шею и прочие части тела.

Лицо страдальца уже начало синеть, когда я схватила Японца за плечи и, уговаривая его не бузить, начала разжимать руки. Впрочем, Японец и сам понял, что несколько перегнул палку в отношении члена экипажа, и выпустил-таки его из своих железных объятий.

Тот рухнул на диван, принялся растирать помятое горло и приводить в порядок форменный китель, на котором оторвались две верхние пуговицы. И хрипел что-то непонятное:

– А… ты… кы-хрррм… пере-мать!..

Матросы двинулись было в сторону Японца, но тот принял такую угрожающую позу, наглядно проиллюстрировав ее совершенно зверским выражением лица, что они заколебались, стоит ли вступать с конфронтацию с этим буйным пассажиром.

– Все нормально, ребята, – сказала я, занимая позицию рефери. – Брейк. У него погиб друг, он во взвинченном стостоянии, это ведь легко понять. А ваш начальник и в самом деле не выбирает выражений.

– Отведите меня к капитану, – сказал Японец совершенно бесстрастным тоном. – Я расскажу, что на его корабле сливные бачки смывают не только то, что им полагается в целях гигиены, но и жизнь пассажиров.

– Капитан не сможет принять вас именно сейчас, – заикнулся было уже пришедший в себя второй помощник.

– Если вы не хотите, чтобы вас уволили тотчас же по прибытии в Барселону, немедленно отведите меня к капитану. Уверяю вас, ему есть что послушать и что сказать мне. Кстати, ты пойдешь со мной как свидетельница, – повернулся ко мне преобразившийся «браток».

Это было произнесено столь внушительно, что второму помощнику капитана, да и мне тоже, не оставалось ничего иного, как подчиниться…

* * *

Еще до посещения капитанской каюты вместе с Японцем мне удалось коротко переговорить с боссом. Он все еще стоял на носу корабля, но Валентины с ним уже не было. Я решительно направилась прямо к нему.

– Родион Потапыч, дело-то нехорошо закручивается. Только что убит Алик. Направленным взрывом заряда, заложенного в сливной бачок унитаза, – ни больше ни меньше.

– Как? – выдохнул он.

– А вот так. Профессионал работал.

– Черт побери, не нравится мне это…

Я пожала плечами:

– Да, сложно быть в восторге от убийства.

– Я не о том, – замотал головой босс. – Я в смысле, что как бы еще каких-нибудь неприятных сюрпризов не возникло.

И в этот момент, словно отвечая на его слова, палуба лайнера неистово скакнула под ногами, а в ночную тишину, нарушаемую только мерным плеском волн о борта да еле слышным глухим шумом дизелей, откуда-то из глубин трюма ворвался неистовый грохот, металлический лязг и свист.

– Что за… – начала было я, но второй толчок швырнул нас на палубу, Родион неловко ударился лицом о перила – не очень сильно, но из рассеченной брови тотчас потекла темная струйка крови.

Судорожно метнулся и, беспомощно зазвенев разбитым стеклом, погас центральный прожектор, и из всех помещений хлынули перепуганные люди – в той одежде, в какой застал их нежданный катаклизм, – от смокингов до ночных рубашек.

Глава 7

За пять минут до этого Вишневецкий вышел на пустынную ночную палубу и огляделся. На верхней палубе по правому борту, на котором он находился, не было ни души, только на самом носу теплохода виднелась какая-то маленькая темная фигура, вдоль борта в обнимку шлялась парочка, да еще почтенная толстая дама выгуливала собачку и мужа – чопорного господина крайне индифферентного вида, разговаривавшего по сотовому телефону и не обращавшего ни малейшего внимания на беспорядочную и утомительную трескотню своей благоверной.

При виде их Вишневецкий поежился и вжал голову в узкие костлявые плечи.

А по носу «Скрябина» уже начинали прорываться сквозь тьму огни столицы Каталонии Барселоны. По крайней мере маяк барселонского порта был прекрасно виден Вишневецкому, несмотря на его очевидное косоглазие.

– Прекрасно, – пробормотал он по-испански, – ну что ж, Петр Дмитриевич, свидание отменяется. Что-то мне не очень хочется играть роль разменной монеты.

На спине Вишневецкого висел объемистый рюкзак, а в левой руке он держал небольшой, но, вероятно, не самый легкий чемоданчик. После некоторых раздумий он поставил его на палубу, а потом сбросил со спины рюкзак и со вздохом начал распаковывать его. В рюкзаке оказалась надувная резиновая лодка. Вишневецкий, аккуратно расстелив ее на палубе, поманипулировал регулятором баллона, с помощью которого надувалась лодка. Потом поставил на дно ее чемоданчик и извлек оттуда небольшой двигатель с двумя винтами. Закрепив его на корме уже основательно округлившейся резиновой посудины при помощи специальных, чрезвычайно прочных пластиковых фиксаторов, он проверил, насколько надежно крепление. Затем уселся на круглый бортик лодки, уже по твердости на ощупь мало чем уступающий стальной конструкции, и задумался.

И в этот момент палубу тряхнуло.

– Круррва мать… пся крев! – выругался Вишневецкий на родном польском и взглянул на часы. – Отстают они, что ли?

В этом момент и послышался все приближающийся и нарастающий визг. Точнее, это были два наложенных друг на друга совершенно диких и несообразных звука – захлебывающийся писклявый лай и пронзительный и удивительно мерзкий по тембру визг, очевидно, исходивший из на редкость голосистой женской глотки.

Вишневецкий испуганно обернулся и отскочил к борту, закрывая руками лицо.

Прямо на него, крутя хвостом на манер пропеллера и издавая тот самый отвратительный лай, мчалась лохматая собачонка, вероятно, до чертиков напуганная внезапным и чрезвычайно основательным сотрясением палубы. За ней, выпучив глаза, со скоростью Майкла Джонсона на двухсотметровой олимпийской дистанции в Атланте мчалась та самая внушительных габаритов дама, что совсем недавно так чинно совершала вечерний моцион на сон грядущий. Именно она вопила так, как не смог бы добрый десяток самых голосистых кастратов бенедиктинского монастыря где-нибудь во Флоренции в тот момент, когда над ними производили мучительную и противоестественную богомерзкую операцию.

– В чем дело?! – проорала дама, на максимальной скорости пролетая мимо Вишневецкого и, кажется, даже толком его не заметив. – Микки, постой же! Микки!!!

– По-видимому, это «Титаник», моя дорогая пани, – пробормотал ей вслед ошеломленный такой экспрессией, напором и спринтерскими данными поляк. – По-видимому, это новый русский «Титаник»…

Он решительно швырнул за борт, в непроглядную тьму, подготовленную им лодку, предварительно прикрепив на ее носу небольшой, но достаточно яркий маячок, а потом перекрестился, вдохнул полные легкие свежего ночного воздуха и сиганул в пучину с тридцатиметровой высоты.

* * *

Японец с выражением холодного напора смотрел на капитана, чье энергичное и властное лицо было затуманено пеленой озабоченности и тревоги.

– Ну что будем делать, Михал Иваныч? – вопрошал Японец, докуривая уже четвертую сигарету методом прикуривания одной от «бычка» другой.

– А что ты предлагаешь?

– Я же сказал – посадить под арест Вишневецкого, а дальше видно будет. Тем более что завтра прибываем в Барселону. А там с ним поступят как полагается… убивал он Протасова или нет, без разницы, – зловеще прибавил он, понижая голос.

– Сегодня, – поправил капитан, взглянув на огромные настенные часы, – сегодня прибудем. Уже четыре минуты первого.

– Тем более, – сказал Японец.

– Возможно, имеет смысл согласиться с твоим предложением, но перед этим я хотел бы связаться с Петром Дмитриевичем. Что он скажет…

– Валяй, – поспешно согласился Японец.

Рука капитана протянулась было к телефону, но в этот момент раздался тот самый грохот и толчок, который труханул корабль – от киля до кончиков труб. Потом еще и еще.

Японец вскочил с дивана и смачно выругался, с уст капитана тоже сорвалось крепкое морское словцо, и он неистово заорал в микрофон:

– Машинное отделение! Отзовитесь, мать вашу! Машинное отделение… в чем дело, разъети вас в тригребаную прорубь, идиоты!

– Может, полетели дизеля? – дилетантски предположил Японец. Капитан только отмахнулся от него, как от докучливой мухи.

– Товарищ капитан, – донесся примерно через минуту чей-то хрипловатый голос, то и дело заглушаемый каким-то лязгом и хрустом, – произошел взрыв. Причины еще не выяснены. Но вероятность взрыва в результате аварии машин полностью исключена.

– Я же говорил! – рявкнул Японец, хотя оставалось непонятным, что же, собственно, он говорил внятного, кроме того, что давал настоятельные рекомендации посадить под арест несчастного Вишневецкого, не считая предположения касательно полетевших дизелей.

Он забегал по каюте, а капитан тем временем продолжал выслушивать доклад механика, и его и без того хмурое лицо все больше мрачнело.

– Плохи дела, – наконец сказал он, почему-то уперев палец в грудь Японца. – Можем потонуть.

– Что же там произошло?!

– Взорвалась правая машина и вышли из строя… – Он с сожалением взглянул на Японца. – Проще говоря, если перейти на автомобильные термины, полетел движок, в общем. Пробиты переборки четырех отсеков, и сейчас мы набираем воду, как дырявая галоша в луже.

– Тоже мне «Титаник», – пробормотал Японец, – во всяком случае, мы не посередине ледяной Атлантики, а в нескольких километрах от побережья в теплом Средиземном море.

– Все это так, только от этого, прямо скажу, не легче. Особенно мне.

В этот момент дверь отворилась, и в рубку ворвался растрепанный первый помощник. Его китель был испачкан, форменная фуражка съехала на ухо и сидела на голове в стиле a la «собака на заборе».

– Михаил Иваныч, – выпалил он с порога, – там пассажиры… требуют спускать на воду шлюпки. Дескать, до Барселоны недалеко, сами доплывут. А тонуть они не хотят. Так говорят.

– Неужели не хотят? Ну надо же! – желчно пробормотал Японец.

– Какие шлюпки? С ума посходили, что ли? – проговорил капитан. – Все хорошо, мы же не тонем. Скажите им, что у них нет повода для паники.

Тот открыл было рот, чтобы то ли возразить, то ли отрапортовать о своей готовности выполнять распоряжение капитана, но в этот момент дверь каюты дрогнула под сильнейшим ударом и, повернувшись на петлях, резко распахнулась и с грохотом врезалась в стену.

– Я же говорил! – почти с отчаянием в голосе прокричал первый помощник. – Эти пассажиры… черррт!.. уже ломятся сюда, в рубку!

* * *

– Босс, да что же это тут такое происходит? – выкрикивала я, когда мы с Родионом от носа устремились по правому борту верхней палубы. – Да что же… это…

В этот момент на меня из темноты вылетела внушительных габаритов дама с собачкой, отнюдь не в чеховских традициях подпрыгивая и матерясь. Я едва успела уклониться от столкновения с этой глыбой.

– Я так думаю, что она помчалась жаловаться корабельному начальству, – сказал Родион. – Уж больно у нее серьезный вид. Вот уж не хотел бы ссориться с такой монументальной женщиной. Впрочем, моя дорогая Мария, кажется, мы и без того неплохо попали. Теплоход, если я не ошибаюсь, начинает давать крен.

– Что давать?

– Крен. Наклоняется, хлебает воду!

– Я не заметила.

– Суда такого водоизмещения не тонут сразу, как пробитая надувная лодка, – сообщил мне босс. – А вообще, мне кажется, что все это звенья одной цепи. Убийство этого Алика, который так ловко строил из себя правоверного братка, затем вот этот переполох со взрывом. Поработал кто-то очень компетентный. Кто-то очень компетентный… н-да… А ты куда так резво, Мария?

– Я в капитанскую рубку. Туда пошел Японец. В смысле – тот самый, что…

– Я понял. А тебя он приглашает туда в качестве свидетельницы.

– Точно.

– Ну хорошо, я тоже на это взгляну. Хотя, конечно, зрелище не из приятных. Те, кто взяли с собой видеокамеры, будут иметь уникальные кадры.

Босс еще раз судорожно вздохнул, и мы направились в капитанскую рубку.

Японца мы действительно застали там. Как доверенное лицо владельца туристической компании, зафрахтовавшей судно, он что-то быстро говорил капитану, а тот, одним ухом ловя слова бывшего гэбэшника, одновременно говорил по внутренней связи то с машинным отделением, то с какими-то иными отсеками корабля. В рубку нас не пускали, но Японец крикнул, что нас следует пропустить. Точнее, он имел в виду меня, но и Родион под шумок проник туда же.

– Михаил Иванович, – сказал Японец, – вот эта женщина находилась в каюте, когда Протасова убило направленным взрывом. Это дело рук…

Неизвестно, чье имя хотел назвать Японец, но в этот момент снаружи послышались голоса нескольких матросов, ругань, а потом дверь каюты дрогнула под сильнейшим напором и, повернувшись на петлях, резко распахнулась и с грохотом врезалась в стену.

Японца даже подбросило.

– Что за черррт? – почти взвыл он.

…Родион был прав, когда предположил, что дама с собачкой направляется именно в капитанскую рубку и именно – скандалить. С шумом и грохотом, как положено дамам такого телосложения.

В помещение, отчаянно лая, ворвалась собачка, за ней внушительно громоздилась туша ее хозяйки. Вслед за почтенной дамой все с тем же каменным выражением лица следовал ее муж, который даже в связи со вселенской катастрофой не счел бы нужным прерывать телефонный разговор.

– Не обращайте внимания, Сергей Сергеич, – ровным голосом чеканил он в трубку, – это голос моей жены. Да, здесь есть роуминг… мы в прибрежной полосе. Что вы говорите? Нет, здесь вообще никого не режут…

– Только взрывают, – проворчал Японец. – Потрудитесь выйти вон из каюты, вы мешаете, – повернулся он к вошедшим.

Его начисто проигнорировали.

– Что это такое? – надвинувшись на несчастного капитана «Александра Скрябина», прогрохотала дама. – Вы тут капитан или кто? Что у вас там такое взрывается? Безобразие! Вы напугали моего Микки так, что он, бедняжка, метался по вашей грязной палубе до тех пор, пока не упал бездыханный!

– Палубу моют два раза в день, – проговорил капитан, не находя в себе сил оторвать взгляда от неистовствующего в тон своей хозяйке мини-пса, которого сложно было назвать павшим без дыхания даже человеку с очень большой фантазией.

– Я требую, чтобы мне предоставили шлюпку, в которой я могла бы добраться до города и потребовать где следует неустойку за то беспрецедентное попустительство и пренебрежение, которое вы…

Она на секунду замолкла, переводя дыхание, и в тишине нарисовался мерный голос ее мужа:

– …Я полагаю, что это самый что ни на есть террористический акт, Сергей Сергеевич, и потому…

– Парразиты! – снова заорала милая женщина. – Сами-то небось уже подготовились, а люди пусть тонут на хер, и вся недолга! Вон там уж ваш подчиненный резиновую лодку себе готовил, когда я бежала за Микки, чтобы его успокоить. Я буду жаловаться в российское и голландское посольства в Мадриде! У меня есть связи!

– Какую лодку? О чем вы говорите? – перебил ее Японец, подозрительно рассматривая багрово-красное от праведного гнева лицо дамы. – Кто готовил?

– При чем тут голландское посольство? – машинально пробормотал капитан.

– Откуда я знаю, кто готовил? Я спешила за своим бедным Микки, и мне некогда было разглядывать, кто там из ваших матросов собирался удирать с корабля, как последняя трюмовая крыса, вместо того чтобы побеспокоиться о безопасности пассажиров!

– Одну минуту, сударыня, одну минуту, – галантно остановил ее капитан, – этот человек… он подготовил лодку еще до того, как случилась эта встряска палубы, так напугавшая вашу собаку? В смысле, вы пробежали мимо него сразу же после взрыва, а у него уже была подготовлена лодка?

– Вот именно, – с готовностью подтвердила та, – он даже моторчик какой-то ей прикрепил.

Капитан посмотрел на Японца. Мы с боссом переглянулись и навострили уши.

– Я совершенно уверен, что это был Вишневецкий, – тихо сказал Японец. – Вот ублюдок…

При фамилии Вишневецкий скандальная толстая дама вздрогнула, изменилась в лице и нервно затеребила рукав платья: вероятно, ей не понравилось, что отвлекаются от разговора с ней.

А может, была и другая, более основательная причина.

– Не знаю. Олег Петрович, – обратился капитан к своему первому помощнику, – извольте немедленно найти Вишневецкого, живого или мертвого. Пошарьте по морю прожектором.

Толстая дама несколько успокоилась, хотя женщины с таким свирепым лицом успокаиваются столь же долго, сколько тонут корабли со значительным водоизмещением. Она произнесла:

– Господин капитан, но что же это, извините меня, за «Титаник» такой получается? Вот, извольте обратить внимание, мужчина себе бровь разбил.

И она указала на Родиона. Тот поблагодарил ее кивком за оказанное внимание, а капитан сказал:

– Госпожа пассажирка, я понимаю ваше огорчение, но на корабле создалась критическая ситуация, и я должен приложить все силы, чтобы нейтрализовать ее.

– Я тоже должна!..

Родион Потапович усмехнулся и вмешался в разговор.

– Не волнуйтесь, ее нейтрализуют и без вас, – успокоил он даму, – как говорится, «осьминоги и акулки, мои верные друзья, вам в подводном закоулке на обед достался я». Лучше скажите, у нас есть возможность дотянуть до Барселоны к восемнадцати ноль-ноль… хотя бы на шлюпках?

Мой босс явно не переоценивал возможностей теплохода и его команды, потому что было всего лишь около половины первого ночи.

– Да, разумеется, – несколько озадаченно пожал плечами капитан.

– Вот и прекрасно, – сказал Шульгин с удивившим меня хладнокровием, – а то из всей этой свистопляски меня больше всего беспокоит то, что моя жена опять будет ругать меня за неудачный рейс. И еще то, что я могу не попасть на матч «Барселона» – «Майорка». Но, если вы гарантируете, тогда ладно… А вы, господин Епанчинцев, похоже, допрыгались со своим Вишневецким, – небрежно сообщил он подручному Петра Дмитриевича Платова.

Японец буквально обратился в соляной столб, уж этого он никак не ожидал услышать, а Родион невозмутимо покинул рубку, а вслед за ним вышла и толстая дама, как-то сразу сникшая после того, как услышала фамилию Вишневецкого и почтительнейшие заверения в скорейшем разрешении авральной ситуации.

Я же осталась стоять в углу: по всей видимости, с меня должны были снимать показания.

– На редкость нахальные субъекты, – проворчал капитан и гаркнул в переговорное устройство:

– Машинное отделение? Что у вас? Вода прибывает? Работайте, работайте! Помпа полетела? Кретины, я же велел отрегулировать еще в Одессе!

– Этот на редкость нахальный субъект – Шульгин, – проговорил Японец, который, очевидно, не переставал размышлять о том, каким образом моему боссу стало известно то, чего он решительно не мог и не должен был знать.

– Кто? – Капитан уставился в лицо Японца раздраженными глазами уставшего и смертельно желающего наконец свалиться на кровать и выспаться человека.

– Тот, о ком тебя предупреждал Петр Дмитриевич.

– Ну да?

Только тут, кажется, Японец вспомнил о моем наличии в рубке и оборвал свою речь. Его лицо недовольно вытянулось, и он пробурчал:

– Вот что… иди пока что в свою каюту, я приду позже с помощником капитана. Сейчас, дорогая, не до тебя.

– Это понятно, – сказала я и вышла.

Глава 8

Я направлялась не в свою каюту, а к Родиону и Валентине. Я застала их бурно препирающимися. Родион говорил:

– Валя, ты так меня упрекаешь, будто я устроил этот катаклизм. Я же не виноват, что вот так все повернулось!

– У тебя никогда ничего по-человечески не выходит, – отвечала Валентина. – Если Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету. Так и ты: если ты не ищешь приключений на свою шею, они сами тебя находят. Что-то не припомню такого случая, чтобы в Средиземном море хоть один туристический лайнер потерпел катастрофу. А стоило уважаемому Родион Потапычу Шульгину ступить на палубу, как тут же прецедент и создан. Конечно, это не ты устроил все это!.. Но все дело в том, что ты упорно натыкаешься на различные препятствия, которые портят мне жизнь. Никогда не забуду, как несколько месяцев назад стреляли в окно нашей кухни и разбили новенький кофейник!

– Вообще-то должны были разбить мою черепную коробку, – спокойно возразил Родион.

Валентина даже на кровати подпрыгнула:

– Да как ты можешь такое мне говорить? Когда ты Марии говоришь – это одно, а когда мне, своей жене, – это уже совсем другое!..

– Одну минуту, – сказала я, застревая в дверях, – прошу прощения, что испортила вам семейную сцену, но знаете, дорогие друзья, там, кажется, начинают эвакуацию пассажиров. Из барселонского порта, насколько мне удалось краем уха уловить в капитанской рубке, высылают спасательные плавсредства. Да и шлюпок на корабле, кажется, немало.

– И за что мне все это… – вздохнула Валентина. Родион пристально посмотрел сначала на нее, потом на меня, затем произнес:

– Ладно… начинаем собирать вещи. Только кажется мне, что это еще не конец… продолжение следует, – пробормотал он, понизив голос, после паузы.

– Что? – вскинулась Валентина.

– Ничего, ничего, – поспешил осадить ее босс.

Вишневецкого, разумеется, не нашли. Теплоход тем временем принимал воду с угрожающей быстротой, несмотря на судорожную работу в трюме большей половины личного состава экипажа, включая первого помощника капитана. Второй помощник руководил эвакуацией пассажиров, потому как всем уже стало ясно, что к моменту прибытия спасательных судов, затребованных из Барселоны, «Скрябин» не удержится на плаву и затонет – уж слишком велики были разрушения, причиненные взрывом.

Через полчаса мы сидели в корабельной шлюпке, которая спускалась вдоль борта на талях, перекинутых через шлюп-балки. Внизу, в нескольких метрах под нами, уже плескалось ярко освещенное аварийными боковыми прожекторами море.

– Ничего… – вздохнула Валентина. – Хорошо, что мы заказали билеты на круиз только в одну сторону, а обратно полетим на самолете.

– Что? – спросил босс, погруженный в задумчивость. – А… ты об этом? Ну что же, все, что ни делается, все к лучшему. По крайней мере в моей личной биографии еще не было эвакуации с тонущего лайнера.

– В моей – тем более, – призналась я.

– Да ну вас! – фыркнула Валентина. – Нашли, чему радоваться! Экзотику нашли!

– Это тебе, Валечка, не моторная лодка посреди речки заглохла, – поддел ее Родион.

В одной шлюпке с нами по курьезному стечению обстоятельств оказалась та самая шумная дама с собачкой, и нет надобности лишний раз говорить, что ее муж все еще надиктовывал что-то на трубку мобильного телефона – четким, ясным и спокойным голосом, словно он присутствует на светском приеме, а не при крушении судна.

Сюда же сел и Японец. Угрюмый и молчаливый, он старался даже не смотреть на нас с Родионом, да мы и сами не жаждали общения.

Шлюпок и прочих плавсредств почему-то хватило на всех, а не так, как то бывает в голливудских фильмах-катастрофах с элементами высокой патетики и непременным мелодраматическим слезовыжимательным исходом. Имеется в виду не только многострадальный и многократно уже помянутый «Титаник», но и решительно все киножвачки подобного плана.

– Какой кошмар, – вздохнула толстая дама. Ее лицо было очень бледное, что было видно даже при свете кормового фонаря, и я подумала, что она принимает все происходящее чересчур близко к сердцу. – Отдохнула, называется. Правда, Микки?

Родион пристально посмотрел на нее и разродился вопросом:

– Где-то я вас уже видел, мадам… Но где?

К тому времени, как прибыли спасательные суда, «Скрябин» уже скрылся под водой, и непроглядную тьму вокруг прорезали лишь лучи карманных фонарей да кормовые огни шлюпок.

Эвакуация прошла настолько организованно, четко и грамотно, что единственной жертвой стал любимый попугай одной из пассажирок, который свалился за борт вместе с клеткой – тяжелой, дорогой, фигурной и оттого камнем пошедшей на дно вместе с несчастным пернатым. Бедная женщина заплакала, а потом поклялась, что сполна взыщет с туристической компании, устроившей такой замечательный тур по Средиземноморью. Тут же нашелся юрист, который пообещал ей в этом помочь.

Уцелел даже весь багаж пассажиров, вплоть до громоздкой и занимающей много места коллекции игрушек сына одного из пассажиров. Правда, чтобы уместить все и всех, экипажу пришлось пойти на большие жертвы и не садиться в шлюпки, а плавать вокруг в спасательных кругах. Благо вода была теплая.

Исключение составили только несколько руководящих членов экипажа, как-то: помощники капитана, главный механик и почему-то главный повар и главный крупье казино, который, вероятно, причислял себя к экипажу и на этом основании втиснул свои, прямо скажем, объемистые телеса в капитанскую шлюпку.

Зато сам капитан, как и положено по неписаному морскому закону, последним сошел со своего погружающегося в морскую пучину корабля и теперь плавал в воде прямо в белоснежном форменном кителе, положив локти на спасательный круг. В тусклом свете фонарей лицо у него было такое скорбное, что многие сердобольные пассажиры принялись утешать его, а один мужик раскупорил бутылку водки и предложил капитану выпить за упокой безвременно почившего «Скрябина».

Капитан отказался, зато плавающие неподалеку два молодых матроса приняли это своевременное предложение и тяпнули спасительного напитка прямо из горла бутылки.

– Вот народ, – сказала я Родиону и Валентине, – с ними такое вытворяют, а они еще жалеют матросов, которые плавают в воде и якобы студятся, и утешают капитана… предлагают ему водки, чтобы успокоить. Да какие-нибудь америкашки их утопили бы прямо веслами по голове, чтобы впредь никому не повадно было подвергать драгоценные американские организмы таким бесчеловечным перегрузкам.

Родион молча порылся в стоящей рядом сумке и вынул оттуда бутылку коньяку.

– Выпьем? – спросил он у Валентины. – Как тогда… когда вы с Марией застряли с друзьями в ночи посреди Волги. Там еще на сумке было написано: «Титаник». А?

– Да запросто…

Подогретые спиртным, часы ожидания потянулись быстрее. Я надеялась, что сон смежит глаза и поможет скоротать время, однако сон избегал меня, как черт ладана.

В Барселону мы попали только к утру, измученные переживаниями, тряской и бессонницей. Да, спать хотелось просто невыносимо, но никто так и не смог уснуть от нервного напряжения, у многих перешедшего в какой-то столбнячный озноб.

Мне показалось, что я всегда ловила себя на парадоксальной мысли: чем мне хуже, тем лучше. Возможно, ни один самый счастливо и спокойно проведенный круиз не доставил бы мне столько удовольствия, сколько эта катастрофа. Я подбадривала Валентину и явно захмелевшего босса. Настроение у меня было прекрасное, особенно после того, как подошли спасательные суда из барселонского порта. Испанцы были откровенно изумлены видом наших пассажиров, многие из которых непринужденно переговаривались, пили крепкие алкогольные напитки и играли в подкидного дурака при свете кормовых фонарей шлюпок. Случилась даже одна драка, потому что кто-то, воспользовавшись слабым освещением, решил мухлевать.

– Разве это можно показать хоть в одном кино? – спросил Родион, оглядываясь по сторонам. – Этого же нарочно не придумаешь! Да и не поверят.

– А ведь придумал же кто-то, – сказал Японец, неподвижно сидевший напротив нас.

– И вы этого «кого-то», по-видимому, очень хотите найти, – предположила я.

Он хмуро глянул на меня и замолчал. Босс выпил еще коньяку и замурлыкал себе под нос какой-то неимоверно фальшивый мотив…

Пассажиров «Скрябина» оперативно разместили в номерах четырехзвездного отеля «Амависка» за счет организовавшей круиз туристической компании. Не разбирая вещей, большинство повалилось спать. Я попыталась проследить за боссом, который выпил натощак полную бутылку коньяку. Он молодецки бродил по вестибюлю и прилегающим территориям, требовал немедленно отвезти его туда, где он может забрать свои чудесным образом забронированные билеты на стадион «Ноу камп», и только после того, как ему от имени руководства фирмы пообещали доставить билеты к обеду в гостиничный номер, угомонился и уснул.

Валентина попросила меня остаться с ней в номере. Кажется, у нее наступила нервная реакция, и она начала хохотать, отчего на ее глазах выступили слезы.

Мне стоило немалых усилий угомонить ее. Наконец Валентина успокоилась.

– Какие эти испанцы все-таки предупредительные, – сказала она, – не то что наши. И разобрались сразу с проблемой, наши же телились бы еще долго.

Я только пожала плечами. Наконец Валентина заснула. Я посидела у ее изголовья, послушала отчаянный храп замертво свалившегося босса и вышла в коридор. Я была сильно взвинчена. Лихорадочная активность, искрами проскакивающая в руках и ногах, не давала мне больше ни минуты находиться в покое.

Я размышляла.

Совершенно очевидно, что проигрыш босса в казино, смерть Алика Протасова, побег Вишневецкого и взрыв теплохода находились в прямой причинно-следственной связи. Я вспомнила слова Японца из подслушанного мною ночного разговора: «Откуда шеф взял, что этого Шульгина подослали, чтобы вытрясти из Вишневецкого секреты этой самой квадросистемы? Он с женой, опять же, с этой своей дамой… красивая, кстати». Ну, спасибо, Японец. Похвалил. Только не это самое главное. Какая-то квадросистема. Впрочем, название достаточно на слуху, просто-напросто навороченная акустическая система с четырьмя источниками звука, создающими особую акустическую наполненность и насыщенность. Но тут еще и что-то другое.

Впрочем, особо гадать не приходится. С большой степенью вероятности можно предположить, что упомянутая квадросистема относится к пресловутому проекту с забавным названием «Не верю», утечка информации с которого волновала генерала Азарха. Быть может, даже… от этой мысли у меня захватило дух, потому что я вспомнила, как говорил Азарх: «Проще говоря, изобретение этого Вишневецкого – это акустический аналог наркотических средств, взбодряющих или, напротив, угнетающих нервную систему. Это зависит от многих факторов. Но один из наших сотрудников испытал действие его на себе. Говорит – это нечто невообразимое…»

Значит, и непонятное, противоречащее всем обычным его принципам поведение Родиона Потаповича объясняется очень просто: несколько дней назад в казино теплохода «Скрябин» проходило одно из первых испытаний этого проекта НВ. Технологического его воплощения.

Да! Наверное, так и есть! Я зашагала по коридору и чуть не наткнулась на кадку с пальмой. Откуда-то издали послышался знакомый лай Микки, и я оперативно поспешила в номер, чтобы избежать очередного контакта с собакой и ее несносной хозяйкой.

* * *

Босс в самом деле как будто несколько тронулся умом. И уж точно помолодел лет на двадцать. Никогда еще я не видела, чтобы он просыпался около четырех часов вечера со словами:

– Интересно, а в этом отеле продается нечто вроде нашего пива?

Наверное, ему казалось, что он бормочет себе под нос, но этот хрип прозвучал на весь номер.

– Никто не… не приходил? – спросил он.

– Приходил, – ответила я. – Ко мне приходили, как их… чуть ли не альгвасилы, по-здешнему полицейские, выписали мне повестку на утреннее посещение. Дача показаний по взрыву и убийству этого Протасова. Наверное, это многоуважаемый господин Епанчинцев по прозвищу Японец уже широко распространил информацию.

– Вот как… – пробормотал Родион Потапович, и, как мне показалось, его лицо выразило полнейшее равнодушие к сообщенному мной факту. – Аль-гва… ну ладно. А больше… больше никто не приходил?

Меня даже зло взяло. Я решительно произнесла:

– Если я вас правильно поняла, босс, то вас интересует совсем другое. Так вот, вам тут в номер приносили билеты на ваш этот… футбол. Я получила вместо вас.

Родион Потапович подскочил на кровати и уставился на меня. На его лице, как масляное пятно на поверхности воды, медленно расплывалась улыбка.

– Да-а? – наконец протянул он. – Это прекрасно! Вот это хорошо! И сколько принесли билетов? Все правильно – три, как я и заказывал?

– Три. Но зачем вам столько?

– Как это – зачем? Мне, Валентине и тебе.

– А кто сказал, что мы с Машкой пойдем на твой дурацкий футбол? – спросила Валентина, открывая глаза. – Мы, может, по магазинам хотели пройтись. Прогуляться. Я же так хотела, чтобы…

– Да кто нам мешает? – возмутился Родион. – Мы запросто можем совместить приятное с полезным. В конце концов, я должен немного отойти от этого погребального круиза? Я, можно сказать, чуть было не превратился в подводную недвижимость, а меня агитируют не ходить на…

– Да никто тебя не думает агитировать, – открестилась Валентина. – Просто с меня хватит этих спортов. Я в Греции уже чуть с ума не сошла. Все орут, беснуются. Как с цепи сорвались. Или тебе жизнь слишком спокойной кажется, Родик? А?

Босс обиженно надулся и пожал плечами:

– Жаль. Каждый билет семьдесят долларов стоит, а теперь пропадет. Сдавать-то уже поздно.

По округлившимся глазам Валентины я поняла, что на футбол, который я откровенно не понимала, а жена моего босса и вовсе терпеть не могла, придется пойти втроем. Валентина была согласна терпеть даже орущих каталонских болельщиков, но только не потерю ста сорока долларов.

Одевшись и наскоро перекусив, мы вышли из отеля.

Перед тем как попасть в пределы гигантской чаши стадиона, Родион позаботился о надлежащей фанатской экипировке для себя, для меня и Валентины. Он упорно не соглашался на то, чтобы его жена шла на этот проклятый матч в платье, а я в сарафане. Спорить с ним было бесполезно, тем более что он, кажется, успел поправить здоровье чем-то вроде хереса. Все было улажено при посещении первого попавшегося футбольного магазинчика, в котором продавалось решительно все: от полных комплектов формы с номерами всех игроков этой самой «Барселоны» и мячей с автографами – до нижнего белья, носков и презервативов. Все с красно-синей символикой каталонского клуба. Было даже вино «Барселона» и портвейн «Ринальдо» (кажется, это такой бразилец).

– Это не тот портвейн, что продается в матушке-России с этикетками сомнительной полиграфии – «72», «777» и прочие монстры отечественного виноделия. Нет, настоящий portwein из Порто, который от российских аналогов отличается так же, как шестисотый «мерс» от канонического горбатого «запора», – витиевато говорил Родион Потапович, потрясая сувениром.

Меня же особенно впечатлила вставная челюсть с красно-синими зубами, а также инвалидная коляска и костыли, окрашенные в те же цвета – вероятно, для пожилых и травмированных поклонников «Барселоны». Без смеха – на моих глазах какая-то почтенная усатая старушка в сопровождении удручающе дряхлого старичка приобрела два красно-синих лохматых парика, шарф и брелок для ключей «Barcelona». При этом они уже были одеты в майки любимой команды – с надписями на спине соответственно «Rinaldo» и «Saviola», – а старушка бодро подпрыгивала в форменных бутсах, на которых красовался чей-то автограф. Вероятно, ее кумира из состава команды. Заодно она еще прикупила высокую шляпу-цилиндр соответствующих раскрасок и с размаху нахлобучила его на голову своего благоверного, чьи честные седины уже были прикрыты красно-синим париком.

– Не удивлюсь, если она сейчас купит еще и презервативы с «барсовской» символикой, – сказал босс весело, – уж больно молодецкие тут старички.

Валентина добродетельно фыркнула.

Сам же Родион по недолгом размышлении решил приобрести в магазине пару маек и плакат с надписью «Королевский клуб – говно, «Барса» круче все равно!». Королевский клуб, объяснял Родион изнемогавшей от скуки Валентине, – это «Реал», лучший клуб Европы. Перевод оскорбительной речевки сделал специально для нас лично Родион Потапович. Для меня босс расщедрился на шутовской колпак с двумя рогами – один красный, а другой, естественно, синий.

Прихватив с полки вино «Барселона», босс счел на этом закупочный моцион благополучно подошедшим к своему естественному завершению. И на самом деле – благополучно, потому как выяснилось, у Родиона не было и мысли заплатить за все это добро. Платить-то было нечем.

Заплатила я.

Мы вышли из магазина и ввинтились в толпу испанцев. Родион вдруг подпрыгнул, ругнулся и обернулся.

– Куда сейчас? – прозвучал за нашими спинами знакомый голос, от стены магазинчика отделилась плотная фигура Японца и бесшумно приблизилась к нам. В руке он держал пневматический пистолетик, стреляющий резиновыми шариками. Это из него он угодил в Шульгина, и тот подскочил от неожиданности.

– А, попутчик, – невозмутимо произнесла я, пока Родион Потапович потирал ушибленное место, – какими судьбами? Чем обязаны?

– Да так, – нараспев ответил тот, приближаясь. – На футбол собрались?

– Вот именно, – ответил наконец босс.

– Да, тут, в Испании, все, без половых различий, на футболе повернуты, все болеют, мужики и женщины. Даже старушки, – заметил тот. – Так что вам должно понравиться. Хотя у нас, в России, конечно, совсем по-другому.

– Ладно, нам пора, – произнес Родион. – Вы, дорогой попутчик, идите лучше прогуляйтесь. Мой вам совет. А то у вас нездоровый цвет лица.

Японец только отмахнулся.

– Простите, это вы подсказали местным блюстителям законности, что мне нужно посетить их контору? – вмешалась я. – Ну что ж, большое спасибо.

– А разве вы не понимаете, что вы стали свидетельницей убийства?

– До убийства мы вроде как были на «ты», – сухо заметила я. – Счастливо… брателла.

Глава 9

– Совершенный дурдом!

– Полностью с тобой согласна, Валя, – заметила я, краем глаза поглядывая на ошалевшего от счастья босса, чья команда, кажется, выиграла. – Однако, если честно, есть в этом что-то… завораживающее, что ли. Я говорю не о самом этом футболе, а о том, что на трибунах. Карнавал, полный карнавал.

– И ты туда же, Машка! – воскликнула Валентина. – Ты что-то с голоса моего муженька запела, дорогая. То-то, я смотрю, ему понравилось… он не столько на поле смотрел, сколько по сторонам головой крутил.

– Что на этот раз? – осведомился босс, прекрасно изучивший ревнивый нрав своей супруги. – Чем я на этот раз прогневил вас, уважаемая Валентина Николаевна?

– А ничего! Просто слева от нас крутились какие-то три испанские обезьянки, раздевшиеся до пояса и раскрасившиеся в красное и синее… ведь, кажется, именно таковы цвета этого твоего идиотского клуба?

– Да, – ответила я за онемевшего Родиона, снимая с головы тот самый сине-гранатовый шутовской колпак, что был приобретен в магазине перед этим злосчастным матчем. – Под обезьянками ты, Валечка, разумеется, понимаешь тех трех или четырех почти голых девушек, раскрасивших свои прелести в боевые цвета любимого клуба и исполнявших какой-то агрессивный танец? Все мужчины, насколько я заметила, были в восторге. Кстати, среди них я заметила и нашего многоуважаемого попутчика, который попался нам перед этим… м-м… матчем.

– Кто? – спросил Родион. – Я что-то не обратил внимания.

– Да ты никого не видел из-за тех, которые… – пробормотала Валентина недовольно.

– Я имею в виду Японца, сиречь господина Епанчинцева, – сказала я. – Он сидел на трибуне рядом с нами. Около этих девушек.

– Ты уверена? – усомнился Родион.

– Совершенно. Кстати, он тоже размалевал себе лицо красками и напялил красно-синий парик, отличная маскировка!.. Но я его все равно узнала.

– Осталось понять, каким манером ему удается так быстро доставать билеты… – пробормотал босс. – Насколько я понял, на футбол он идти не собирался до встречи с нами. Интересно… очень интересно.

Валентина подозрительно посмотрела на Родиона Потаповича и протянула:

– Значит, так, Родик. Мы на твой дурацкий матч сходили. Теперь твоя очередь.

– В смысле?

– В том смысле, что здесь, в Барселоне, много хороших магазинов, и мы с Марией по ним пройдемся.

– Все равно денег мало… – пробормотал босс.

– Да какая разница! Подберем, – упрямо заявила та.

Боссу не везло на женщин. Если со мной он еще как-то спорил и, в конце концов, мог давить авторитетом и логикой, то для Валентины все это было пустым звуком. Муж вообще сильно опускается в глазах жены по сравнению с тем уровнем, на котором был до свадьбы. По крайней мере так утверждает Валентина. Правда это или нет, не имею ни малейшего понятия: никогда замужем не была и потому не спорю.

Итак, бедному боссу пришлось смириться и потащиться с нами по барселонским магазинам. Следует заметить, что он всегда считал это сущим наказанием – даже в Москве, не то что в незнакомом городе, к тому же заграничном. Он терпеть не мог ходить за покупками. Исключение составляли магазины оргтехники, где он отоваривался бесчисленными комплектующими и дисками, да еще, пожалуй, отделы игрушек в универмагах. Там босс присматривал забавы для своего отпрыска.

Бутики же он ненавидел всеми фибрами своей души и двигался за нами с лицом приговоренного к смерти. У Валентины обнаружились ее личные пятьсот евро, на которые она вознамерилась отовариться дешево, но сердито. Я хорошо знала свою подругу. Прежде чем истратить хотя бы рубль, не говоря уже о евро или долларах, она мерила все, что казалось ей мало-мальски приемлемым по цене и качеству. А иногда, соблазнившись ценой, обходилось и без примерки.

В одном из бутиков она застряла надолго – примеряла какой-то сарафанчик, туфельки и солнцезащитные очки. Подруга с совершенно счастливым лицом крутилась передо мной, теребя бретельки и рюшечки. Я же давно успела купить себе несколько прелестных обновок и теперь молча наслаждалась своим счастьем. А вот босс, не выдержав, выбежал из магазина и ждал снаружи.

– Куда он пошел?! – возмутилась Валентина, не узрев рядом с собой своего благоверного. – Нет, вот куда он пошел, а? Мария, позови его, а?

– Он меня не послушает, – пробурчала я. – Есть вещи, которых мужчины не понимают.

– Что?..

– Мы почти три часа таскаем его по этим бутикам. Уже ночь почти, хотя тут, в центре, этого и не заметно.

– Ну и что? Терпели же мы с тобой почти два часа его дурацкий футбол. А что уже поздно, так еще выспимся.

Вспомнив, что завтра рано утром мне нужно идти в полицию, я подумала о том, что глагол «выспаться» едва ли имеет ко мне отношение. Валентина же, воодушевившись, продолжала:

– Маш, посмотри… Мне так хорошо? Или это мещанство? Нет, глянь! Да не туда смотришь.

– Хорошо тебе, очень хорошо. Покупай, и пойдем.

– Что же он там как столб встал?! – снова возмутилась подруга. – Скажи продавцу, что я сейчас вернусь, просто покажусь мужу и вернусь. А то он… не знаю, что подумает.

– Я не знаю испанского, – ответила я, взглянув на улыбчивого продавца, толстенького и чернявого. Он был похож на Антонио Бандераса, отраженного в зеркале, утолщающем в талии и сужающем в плечах. – А этот сеньор, мне кажется, плохо понимает по-английски.

– А по-французски? – спросила Валентина. – Парле ву франсе, месье? – сунулась она к нему.

– Уи, мадам! – просиял испанец.

– А я нет… – буркнула Валентина. – И ты, Машка, тоже. Ладно, подержи хлопца, а я к Родиону за советом сгоняю.

– Что он там тебе посоветует… – отмахнулась я. Затем повернулась к продавцу и, старательно выговаривая английские слова, сказала: – She decided to advice with her husband. Don’t worry, he is standing outdoors. She’ll be back soon & pay cash. You catch, don’t you?

Во время моей несколько корявой английской речи – все-таки немного подзабыла – продавец (я уверяла его в том, что Валентина вышла к мужу и вскоре вернется и заплатит наличными) только приторно улыбался и тревожно косился на дверь. По-моему, он не очень-то понимал, что я ему говорю. Однако же, услышав магическое слово «cash» (наличные), он закивал – дескать, пожалуйста, без проблем! Чтобы еще больше его успокоить (все-таки они нервные, эти испанцы, взять хотя бы сегодняшнее посещение ревущего стадиона), я начала рыться в сумочке, чтобы прикупить хорошенький, светлых тонов топик.

Пока я рассматривала вещь, продавец крутился вокруг меня и втягивал воздух ноздрями. Его одолевала жажда активности, что свойственно людям с испанской кровью исключительно в ночное время суток – днем слишком жарко, особенно в часы сиесты.

Решившись на покупку, я широко улыбнулась и уже собиралась заплатить, когда в бутик вошла Валентина в сопровождении Родиона и… двух полицейских.

– Глупость какая-то, – бормотал Родион Потапович. – Уф… как тут прохладно, а снаружи такая духотища…

– Что случилось, босс? – спросила я, переводя взгляд на непроницаемые лица полицейских. – Они что, предъявили вам какие-то претензии?

– Да я сам толком не пойму, что им от нас надо-то, – проговорил Родион. – Какая-то из ряда вон выходящая подозрительность… – Босс обратился к барселонским стражам порядка с длинной испанской фразой, из которой я ровным счетом ничего не поняла. Один из полицейских ему ответил, выпаливая по несколько слов в секунду, и по напрягшемуся лицу Шульгина я поняла, что он не ухватил смысла сказанного. Испанец снова заговорил – теперь уже помедленнее, и на этот раз Родион его понял. Кровь отхлынула от уже успевшего загореть лица босса, и он по-русски произнес:

– Да вы что, сдурели, что ли, ребята?

– А что такое? – встревожилась я.

– Эти перегретые каталонские товарищи утверждают, что Валентина хотела украсть платье, в котором вышла из магазина. Дескать, не заплатила и вышла – это уже веское доказательство преступного умысла.

– А они-то откуда знают? Они что, за ней наблюдали?

– Камера наблюдения. Там монитор снаружи есть, на витрине, они и смотрели.

– Может, и в женской кабинке для переодевания камера наблюдения стоит! – вскипела я. – Что это еще за издевательство? Босс, скажите этим блюстителям испанского порядка, что им надо заняться чем-нибудь более полезным. Сейчас мы расплатимся и пойдем, вот и все. Переведите им, Родион Потапович.

– Да я уже объяснял им все, но они не понимают. То есть понимать-то они понимают, но только не очень верят.

– Они считают, что все русские – воры? – вскричала Валентина. – Считают, что у нас нет денег, чтобы расплатиться?!

– Насчет воров не знаю. А вот что у русских денег нет, так они этого не думают – тут практически все побережье русскими скуплено. Куда ни ткни, везде частные владения наших нуворишей.

– Наверное, у них крупных воров не сажают, – предположила Валентина. – Поэтому они по магазинам рыскают да в мониторы подглядывают.

– Это и у нас точно так же, – сказала я.

– Вот то-то и оно… – протянула Валентина. – Я-то думала, что у них все по-другому… лучше, что ли.

Один из испанских «блюстителей», оживленно жестикулируя, что-то быстро провещал. Валентина повернулась к мужу:

– Что он сказал?

Родион мотнул головой и пробурчал:

– А сказал он, что ты должна переодеться и следовать за ними. Сказал, что они разберутся в участке. Если вышла ошибка, то, говорит, тебя отпустят.

– А если нет, то посадят, что ли? – Я снова взглянула на полицейских. – Ладно, Валька, видно, нам от них не отвязаться. Понравились. Тут, в Испании, блондинки редкость, а уж тем более натуральные и симпатичные, вот они и прилипли к тебе. Нашли повод. Ничего, сейчас разберемся. Они хоть вежливые, не то что наши.

– Лучше бы наши… – пробормотал Родион. – С теми хоть по-человечески договориться можно. А тут – совершенно ничего не понятно. Ну что, Валентина… иди скидывай свой заморский наряд. Не повезло.

* * *

Нас посадили в полицейскую машину с мигалками и медленно повезли в неизвестном направлении. Один из полицейских вяло переговаривался по внутренней связи с кем-то из коллег. Родион нахохлился – словно обиженный и плохо говорящий попугай. У Валентины же, как мне показалось, уже начал формироваться комплекс проблемности – дескать, куда она ни попадет, куда ни сунется, везде громоздятся неприятности и всевозможные препоны.

У меня появилось скверное предчувствие. Я наклонилась к уху босса и тихо, чтобы не слышала Валентина, проговорила:

– Не нравится мне это, Родион Потапович. Быть может, это и случайность, может, с нами едут настоящие каталонские полицейские…

– Я в этом убежден, – перебил босс.

– Пусть так. Но что-то слишком много случайностей. Одна случайность буквально наслаивается на другую.

– И что же ты предлагаешь? Нахамить этим ребятам? Применить силу? Сбежать, чтобы потом у нас сорвался весь отдых? Нет, Мария, сиди смирно. В авральных ситуациях я снова твой начальник, а ты – моя подчиненная.

– Сдается мне, что это еще не авральная ситуация. Авральная уже была и – кто знает? – как бы не возникла в обозримом будущем.

В этот момент полицейский, разговаривающий с кем-то из невидимых коллег, повернулся к нам и протянул Родиону обычный телефон, что-то при этом сказав. Босс в недоумении посмотрел на него.

– Что он говорит? – спросила я.

– Утверждает, что меня просят к телефону. Однако мне кажется, что я не успел свести знакомства с кем-нибудь из местных стражей порядка.

Босс все же взял телефон и приложил его к уху – так, чтобы было слышно и мне.

– Hello, – сказал он, – I listen.

– Необязательно на интуристских наречиях, – возник в трубке язвительный и, как мне показалось, знакомый голос. Босс вздрогнул. Голос же продолжал: – Родион Потапович, конечно, на корабле мы общались с вами на другом уровне, но теперь возникла необходимость поговорить несколько иначе. Вы меня узнали?

– Японец? – пробормотал Родион.

– Да, правильно. В миру меня зовут Павел Епанчинцев. А здешние аборигены именуют просто – Пабло.

– Правильно именуют, – проворчал Родион. – Так что же это за фокусы такие?

– Я все объясню вам при встрече. Дело в том, что вы действительно едете в полицейской машине с местными, так сказать, ментами. Исправные служаки. Я дал им наводку при любой возможности задержать вас троих. Использовать при этом любую зацепку. Испанцы люди импульсивные, но фантазия у них, буду откровенен, не как у наших, у русских. Плоско мыслят. Так что вы уж извините, что они вас за это платье… Если все получится, ваша жена сможет купить себе весь этот несчастный бутик, а не одно платьице.

– Что-то я тебя не понял, – проговорил босс. – Что должно выгореть-то? Теплоход «Скрябин» уже выгорел. А ты о чем?

– Изволите острить, Родион Потапович? Я думаю, это не очень уместно при вашем финансовом положении.

– При моем финансовом положении? – пробормотал Шульгин. – А что такое?

– Не секрет, что вы проиграли все свои деньги в казино на лайнере. Это мне известно. Дело это поправимое. Мой босс хочет дать вам работу. Он хорошо вас знает, а вы, уверен, знаете его.

– Наверное, вы имеете в виду многоуважаемого Петра Дмитриевича. Он окопался где-то здесь, поблизости, и имеет удовольствие владеть туристической компанией «Плато Барселона», не так ли?

– Он говорил, что вы – человек информированный. Так что же, вы не против повидать своего старого знакомого?

– Я-то не против. Но неужели нельзя было по-человечески?

– Да можно было! Но я почему-то думал, что по-человечески вы не пошли бы.

– А откуда ты говоришь?

– Из машины позади вас. Следуем в кильватере, как говорится. Это на случай, чтобы безо всяких глупостей. Понятно, Родион Потапович?

– Лучше бы ты называл меня Димон, как на теплоходе, – пробурчал босс. – Ладно, если уж вы так круто за жабры… Но только чтобы…

– Не беспокойтесь, все будет цивилизованно. Как и положено в этой цивилизованнейшей из стран, – с явной издевкой ответил Японец и тут же отсоединился.

– Что такое? – спросила Валентина.

Родион Потапович изобразил сияющую улыбку.

– Все прекрасно, Валечка! Мы едем в гости, на виллу к моему старому другу. Он, Валя, вышел в отставку и несколько лет назад уехал в Испанию. Здесь у него свой бизнес.

– А что же тогда… – Валентина кивнула на полицейских. – Почему?..

– А это у моего старого друга такая скверная манера шутить. Он и раньше не особенно блистал чувством юмора. А как обуржуазился, так и вовсе…

– Ты правду говоришь? – Валентина глянула на него подозрительно.

– Чистую правду и ничего, кроме правды! – заявил Родион Потапович. – А эти важные господа нас просто подкидывают до места.

Валентина поверила и, расслабившись, откинулась на спинку сиденья. Я всегда завидовала моей подруге – господь расщедрился, оставив ей такую долю наивности.

Глава 10

Мы ехали недолго. Уже через пятнадцать минут показались белые ворота, ярко освещенные, преграждавшие путь во двор внушительного трехэтажного особняка, тоже белого.

Ворота отворились, и человек с покрытой бронзовым каталонским загаром физиономией типичнейшего хохла махнул рукой, сигнализируя, что можно проезжать.

– Богатый человек ваш друг, – проговорила я насмешливо. – Каких раритетных привратников держит.

Машина остановилась в нескольких метрах от большого бассейна. Над бассейном висели вращавшиеся круглые лампы, разбрасывавшие вокруг снопы мягкого голубоватого света, отчего вода в бассейне словно светилась. На самом краю его стоял шезлонг, в котором лежала чрезвычайно красивая девушка – одного взгляда хватило бы понять, что испанской кровью тут и не пахнет. Она открыла глаза на звук шагов и, приспустив на нос солнечные очки и зажмурившись от все еще яркого вечернего солнца, улыбнулась нам.

«Русская», – мгновенно поняла я.

Неподалеку стоял столик, за которым в одиночестве неподвижно сидел немолодой мужчина. Была видна только его широкая спина, обтянутая тонкой белой рубашкой, да короткие с проседью волосы, выбивавшиеся из-под бейсболки.

Мужчина курил сигару. То, что именно сигару, можно было без труда определить по специфическим клубам дыма, витавшим над столиком. А если без этого шерлокхолмсовства – то он держал пальцы с сигарой чуть выше плеча, поэтому сигара была прекрасно видна.

Из подкатившей за нами «БМВ» выскочил бравый Японец. Он подошел к этому человеку и сказал:

– Петр Дмитриевич, нужные вам люди доставлены.

Тот поднялся и повернулся к нам.

Внешность Петра Дмитриевича Платова производила сильное впечатление. У него были красивые глаза, наверное, часто приобретавшие убийственный блеск, и резкие черты лица.

Родион выбрался из машины.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – проговорил он. – Я вижу, вы в полном порядке.

– Здравствуй, здравствуй, сынок, – сказал полковник Платов, медленно приближаясь к Шульгину. Дружески похлопав его по плечу, продолжал: – Вот и пришлось свидеться. Сколько лет, сколько зим. А ты, я смотрю, прямо в боевой амуниции с матча… Ну что, располагайся, рассказывай.

– Мне кажется, что рассказывать следует вам, Петр Дмитриевич.

– Ну-ну, не горячись. Есть грех. Ну так все поправим, какие наши годы.

– Надеюсь, – кивнул Родион. – Тем более что у вас тут все так здорово получается. Да и вообще, времени не теряете, Петр Дмитрич. Вон как устроились. Вилла просто – мечта поэта.

– Да отродясь поэты в таких виллах не жили, – улыбнулся Платов. – Один Мопассан на яхте плавал, да и тот, как вам известно, был прозаиком. Впрочем, не будем про яхты и вообще любые плавсредства. Больная тема, сами понимаете. Хотя сумма страховки за «Скрябина» весьма приличная, моя компания все же будет в большом убытке. Выплаты компенсаций за моральный ущерб, за утерянный багаж, а если не дай бог погиб кто… Впрочем, кажется, обошлось без этого.

– Почти, – сказала я, во все глаза глядя на полковника. Платов казался мне фигурой зловещей и таинственной.

Пристально взглянув на меня, он спросил:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что у одной из пассажирок утонул попугай и она намерена подавать на вашу компанию в суд. Это я к тому, что вы говорили о нуле смертных исходов.

– Да-да, конечно, – рассмеялся полковник. – Принимаю это как ответную шутку. После магазина. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Добрый вечер, Валентина Николаевна, – вежливо поприветствовал он жену Родиона. – Не будьте бедной родственницей. Все-таки мы с вашим мужем старые сослуживцы, друзья, можно сказать. Чего желаете? Кофе, сигары? Может быть, мадеры со льдом?

– Нет… спасибо.

– А вы, Мария Андреевна? – Он взглянул на меня.

– А я, пожалуй, выпью. Вот этого самого… э-э… мадеры со льдом.

– Мне что-то… нехорошо, – пробормотала Валентина. – Наверное, перегрелась на солнце.

– Вы просто утомились, – сказал Платов. – Таня, помоги гостье устроиться вон в том шезлонге и принеси ей чего-нибудь прохладительного, пока мы с Родионом не определимся, как быть дальше. А нам принеси мадеры.

– Поняла, Петр Дмитриевич.

Валентину устроили в шезлонге в пятнадцати метрах от нас – так, чтобы она ничего не услышала. Это обстоятельство, наверное, придало Родиону дополнительную уверенность. Взглянув на Платова, он проговорил:

– Я вижу, товарищ полковник, вы о нас насобирали информации. Чем же я обязан?..

Платов улыбнулся:

– Ты сам должен догадываться, сынок.

Признаться, такое обращение к моему боссу – «сынок» – было несколько необычным, ведь полковник Платов был едва ли намного старше. Максимум – лет на десять.

– Я думаю, не время играть в догадки, – заявил Родион. – Вы залучили нас сюда довольно своеобразным способом, так что лучше сразу говорить начистоту. Тем более что при Марии можно. Так о чем вы хотели поговорить со мной, Петр Дмитриевич? Ваш человек, плывший вместе со мной на «Скрябине», упоминал о каких-то деньгах. Я думаю, для вас не секрет, что все мои деньги я оставил в казино в первый же день плавания. Так что…

Платов снова улыбнулся:

– Ты мне нужен, Шульгин, чтобы найти одного человека. Он не очень корректно обошелся со мной, и теперь я хотел бы побеседовать с ним.

Босс глянул исподлобья и выдохнул:

– Вишневецкий?..

– Вот именно.

– Так это он взорвал теплоход?..

– …И соорудил мину направленного действия прямо в сливном бачке каютного туалета Протасова… Ты его знаешь под именем Алик. Причем ведь как хитро все проделал… Взрыв в туалете автоматически передал сигнал на взрыватель основного заряда в трюме, и началось отсчитывание какого-то временного отрезка, предположительно часа. И по истечении этого часа мы получили то, что имеем сейчас. Да ты и сам знаешь механизм этой операции. Действительно, хитрый поляк…

– Да, невежливый господин, – кивнул Родион. – Но как это вы так четко все определили, Петр Дмитриевич?

Полковник пожал плечами:

– Анализ ситуации. Нанизывание на ниточку ряда разрозненных фактов. Ну и водолазы, конечно, поработали. Я полагаю, ты и сам пришел бы к точно таким же выводам, если б не был столь ослеплен азартом и квадросистемой «Станиславский».

– Позвольте, что это за система? – вступила я в разговор. – Петр Дмитриевич, вы не могли бы…

– Все по порядку, – сказал босс. – Все по порядку, все своим чередом.

– Я вижу, вы заинтересованы, – продолжал полковник. – В самом деле, этот средиземноморский круиз не мог быть похож на все остальные. Пойдемте в дом.

Родион вопросительно взглянул на полковника:

– А квадросистема «Станиславский» – это, случа-ем, не…

– Я же сказал: пойдемте в дом, – перебил Петр Дмитриевич. – Увидите собственными глазами. Точнее, услышите собственными ушами.

– А…

– А твою жену удобно устроят в холле на время нашего разговора, можешь не беспокоиться.

Родион молча передернул атлетическими плечами. Было очевидно, что боссу очень не по себе.

* * *

Поднявшись по великолепной широкой лестнице на второй этаж, мы прошли мимо распределительного пульта и мониторов охраны, и полковник провел нас в просторную комнату, начисто лишенную какой бы то ни было мебели – исключением являлись три кресла и небольшой тумбовый столик в самом центре.

На столике стоял обыкновенный музыкальный центр без колонок, от которого разбегались в разные стороны красно-черные провода; колонки же стояли в углах комнаты, причем вид они имели совершенно иной, нежели традиционные трех– или четырехполосники. Вместо черной тканевой сеточки на динамики были натянуты металлические щиты с тонкими, почти не различимыми глазом прорезями, складывавшимися в какой-то прихотливый рисунок.

– Присаживайтесь, – сказал полковник Платов, жестом гостеприимного хозяина указывая на кресла. – Какую музыку предпочитаете, Мария Андреевна? Классическую или современную? Я очень люблю музыку, Родион Потапович может подтвердить. У меня в коллекции есть решительно все – от Баха, Генделя и Гайдна, – он многозначительно посмотрел на Родиона, – до новейших компьютерных стилей и всякого там трэш-дум-дэда и прочего грайнд-кора в исполнении самых современных музыкантов.

– Что, и «Impaled Nazarene» имеется? – усмехнулся Родион.

Боже, откуда это у него такие познания?

– А… хулиганская разудалая братия? – поморщился Платов. – Честь имею предложить вам, Мария Андреевна, очень милую композицию под названием «Vitutusken Multihuipennus» с альбома «Suomi Finland Perkele». Это группа экстремального звучания. Не хотите? Правильно. Я выслушал это безобразие только один раз и закинул подальше, чтобы не дай бог опять не попалось на глаза.

– Это и есть та самая систе… – начал было босс, но полковник поспешно прервал его.

– Ради бога, ни слова больше! – воскликнул он. – Так что вы предпочитаете, Мария Андреевна? Впрочем, я буду называть вас Мария. Прекрасное имя. Разрешите?

– Да, пожалуйста, Петр Дмитриевич, – пробормотала я в растерянности. – Думаю, вы сами поставите по своему вкусу. Только я не понимаю…

– Сейчас поймете, – сказал он. – Все очень просто. По моему вкусу, говорите? Что ж, я думаю, что не будет очень дурным тоном поставить композицию Градского «Как молоды мы были». Как вы относитесь к этому, Мария? Или вы слишком молоды, не застали?..

– Ну почему же она не застала? – вмешался Родион. – Это где: «Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд…» Ну и так далее.

– Из всего творчества Градского, которого я, кстати, знаю лично, девушки почему-то больше всего любят именно эту композицию. Я подумал, что и вы не исключение. Тем более что по вам было видно: вы приготовились назвать эту песню. По свежему человеку легко определить, хочет ли он послушать «К Элизе» Бетховена или «Рапсодию на тему Паганини» Рахманинова.

Говоря эти невероятные и, в общем-то, абсурдные вещи, полковник ни на секунду не убирал с лица любезную предупредительную улыбку, сообщавшую его словам налет будничности и простоты. Что явно шло ему на пользу. Откровенно говоря, я вспоминала слова генерала Азарха о том, что Платов – очень опасный авантюрист и отъявленный негодяй, и хотелось про себя возразить ему, что уж сам-то генерал куда больше похож на негодяя и антиобщественного типа, несмотря на погоны, чем этот улыбчивый бизнесмен из Каталонии.

– Вы очень предупредительны, Петр Дмитриевич. – Я попыталась улыбнуться. – Но я так понимаю, что это будет особенное прослушивание, в некотором роде то…

– Довольно, больше ни слова, прошу вас. – Платов взял со столика пульт дистанционного управления и нажал на кнопку.

Тотчас же раздалось какое-то шипение, и огромная панель стены начала отъезжать в сторону, открывая ниши, сплошь заставленные компакт-дисками. Я никогда не видела такого их количества. Вероятно, здесь было не меньше двух десятков тысяч компакт-дисков, а то и больше.

– Я каждый день покупаю несколько десятков компактов, – пояснил полковник. – Иногда – сразу целые коллекции. Кое-что потом выкидываю, но многое оставляю. Помимо этого я люблю менять и аппаратуру, как бы хороша она ни была. Использованную расставляю по дому или отдаю прислуге. Та, что стоит сейчас перед вами, – не самая лучшая, но в данном случае наиболее подходящая. Мне привезли ее из Лос-Анджелеса. Но дело не в ней и не в компактах.

Он выбрал нужный диск и вставил его в компакт-плейер. Потом уселся и пристально посмотрел сначала на Шульгина, потом на меня. Впрочем, обратился он не ко мне, а именно к Родиону Потаповичу.

– У тебя нет проблем с психикой? – последовал неожиданный вопрос. – По крайней мере не появилось ничего нового за истекшие пять лет, а, сынок?

– Откуда? – ухмыльнулся босс. – Все, что можно, я уже получил под вашим чутким руководством, Петр Дмитриевич. Теперь я промышляю на ниве частного сыска и особенно нервы не треплю – по крайней мере по сравнению с тем, что было раньше. Так что ничего нового.

– А… тогда все хорошо, – кивнул Платов, не обратив никакого внимания на язвительное замечание Родиона. – А вы, Мария?

– Надеюсь, что нет, – сказала я, а сама подумала о том, что этот же вопрос полковнику неплохо было бы задать самому себе. Уж больно он экстравагантен.

– Ну что ж… – в задумчивости пробормотал полковник. – Что ж, тогда слушайте музыку… Вот она, квадросистема «Psycho AMG-18» под кодовым названием «Станиславский». Проект «Не верю»… Быть может, вам уже приходилось слышать такое название.

Родион покачал головой. Платов пожал плечами и сказал:

– Ну что ж… надеюсь, что так.

И включил музыку.

Конечно же, мне много раз приходилось слышать эту песню. Наверное, с особой обнаженностью она звучит для тех, чья жизнь уже минула половинный рубеж и покатилась к закату, когда чувствуешь, что есть нечто такое, чего уже не поправишь, не вернешь, для кого справедливо: «Первый тайм мы уже отыграли…»

Я много раз слышала ее, но ни разу – как сейчас.

…Это сразу накатилось, как вал, и пронзило насквозь, словно через мое тело пустили электрический ток, но не убивающий, не гибельный, а заставляющий только корчиться от будоражившей душу дрожи. Первые слова («Оглянись, незнакомый прохожий…») тут же потонули в этой волне ощущений, словно и не было никакого смысла вслушиваться в текст, хотя, безусловно, он прекрасно воспринимался.

Я, конечно, подозревала, что музыка может быть субстанцией такого же сугубо вещественного свойства, как, скажем, дерево, палкой из которого тебя огрели по голове, или металл, который в форме ножа загнали тебе под ребра или пустили пулей в сердце. Так говорил мне Акира, мой отец и учитель. «Музыка может исцелять и убивать не хуже любого лекарства и яда соответственно», – говорил он. В свое время мне это удалось почувствовать, когдя я побывала на московском концерте одной известной экстремальной группы из Бразилии. Тогда из огромных колонок несся всесокрушающий шквал, до отказа заряженный дикой стихийной энергией, и тогда же было зафиксировано несколько смертей от инфарктов и инсультов; а еще несколько поклонников тяжелой музыки с не в меру неустойчивой психикой отправились на стационарное лечение в клинику соответствующего профиля. Звук давил, ввинчивал в землю, неистовствовал и яростно рвал в клочья все представления о времени и пространстве.

Но тогда это объяснялось лишь несоразмерной мощью и плотностью звука, то есть непревзойденными техническими характеристиками аппаратуры. Сейчас же было совсем другое…

Нельзя сказать, что из диковинных колонок, прикрытых металлическими щитами, извергался мощный и пышущий бешеной энергией звук. Нельзя сказать, что децибелы зашкаливали за все мыслимые пределы. Разумеется, это был очень качественный звук, но главное не в качестве звука.

Да, это было что-то совсем другое.

Мне почудилось, что чьи-то тонкие пальцы скользнули по моему горлу и словно стиснули его. Затем, пробежав по лицу, взъерошили волосы, ставшие вдруг необычайно чувствительными – будто в них, в моих волосах, трепетали чуткие нервные окончания, болезненно реагировавшие на каждое прикосновение. А потом эти пальцы словно проникли в мою черепную коробку… Конечно, я не могла это чувствовать – смешно говорить о каких-то ощущениях мозга, – но ощущение было именно такое. То есть казалось, что кто-то управлял моими мыслями и эмоциями.

Эта музыка, такая красивая, но такая обычная и притершаяся к моему сознанию, сто раз слышанная и сто раз пережитая, вдруг словно прониклась чем-то качественно новым, свежим и благоухающим. И чудилось, что мне – пусть на мгновение – открылась истина…

Я почти бессознательно подняла руки и почувствовала, что по моему лицу побежала теплая струйка. Я совершенно точно знала: это кровь. Потому что чем еще можно плакать в этом мире, когда в сердце рвется такая боль… и любовь?

– Вероятно, лучше было бы прослушать песенку про Антошку, которому настоятельно рекомендуют копать картошку, – раздался вдруг холодный язвительный голос. – Хотя нет. Тогда вы начали бы требовать, чтобы вам предоставили весь садово-огородный инвентарь.

И тогда я поняла, что все закончилось. Вспомнились слова Азарха: «…Но один из наших сотрудников испытал его действие на себе. Говорит, что это нечто невообразимое».

Глава 11

Я подняла голову и посмотрела на полковника. Тот с ироничной усмешкой вынимал диск из аппарата. Взглянув на босса, я невольно вздрогнула. Родион был ужасно бледен, а его глаза… Я никогда не видела у него таких глаз, даже тогда, когда нас полгода назад взяли в заложники и собирались топить нами печку.

– Босс…

Он энергично помотал головой, словно пытался стряхнуть с себя оцепенение. Немного помедлив, проговорил:

– Я вижу, Петр Дмитриевич, вам удалось убить одним выстрелом двух зайцев. Ведь у вас, насколько я помню, всегда были две мечты: мощное психотропное оружие и музыкальная аппаратура мирового класса, которую несколько лет назад сложно было достать даже вам. Вы добились того, что сбылись обе мечты.

– Я синтезировал два этих ориентира и получил совсем неплохой эффект, – с удовлетворением заметил Платов. Откинувшись на спинку кресла, он закурил сигару и спросил: – Не так ли, Мария?

– Да, – выдохнула я.

– Вы уже пришли в себя? – Подавшись вперед, полковник легонько сжал мое левое запястье – вероятно, прощупывал пульс.

Я вздрогнула, потому что у него были очень холодные руки.

– Простите, если я подверг вашу психику слишком серьезному испытанию, – проговорил Платов.

– Да, серьезному… – пробормотала я. – Никогда в жизни мне не было так прекрасно… и жутко.

Полковник взглянул на меня вопросительно:

– Вы говорите загадками. Хотя мне ясно, что вы имеете в виду. Я думаю, что только теперь можно получить представление о том, что же такое музыка в ее исконном, первородном смысле. После «Станиславского» слушать любую другую аппаратуру – это все равно что выходить из Парижской оперы, где Александра Марк пела принцессу Турандот, и брести в Латинский квартал, где обкуренные арабы горланят свои варварские песни.

– Да, это действительно было великолепно, – признался Родион. – Какой же принцип положен в основу вашей квадросистемы? Что-то вроде психотропного воздействия?.. Оружие, о котором всегда мечтали наши спецслужбы?

– Это я скажу тебе в последнюю очередь.

– Но почему «Станиславский»? – спросила я. – И почему проект «Не верю»? Кажется, это его любимая фраза?

– А разве вам непонятно? Вы, надо полагать, слышали о системе Станиславского? Не об этой, а о системе актерского мастерства Константина Сергеича Станиславского?

– Разумеется, – обиделась я.

– Не сердитесь. Просто в последнее время мне приходится общаться с людьми, у которых с нашей родиной ассоциируются только Gorbatchev, vodka и Spartak Moscow. Еще иногда – Путин и Chaikovsky.

– Понятно, – кивнул босс.

– В основу системы Станиславского, – продолжал Платов, – как известно, положен принцип непосредственного переживания тех эмоций, которые актер собирается выразить в своей роли. Непосредственность – в противоположность имитации, практиковавшейся еще со времен древнегреческого театра. То есть если ты, например, играешь Робеспьера, которого в результате переворота девятого термидора везут в повозке на Гревскую площадь, то ты должен вспомнить, скажем, своего дедушку, которого расстреляли в тридцать седьмом, и попытаться понять, что же мог испытывать родной тебе человек в последние минуты своей жизни. Правда, подлинное перевоплощение удается немногим.

– Это и исправляет ваш «Станиславский»? – спросил Родион.

– Совершенно верно. В зависимости от эмоционального содержания мелодии моя система внедряет в подсознание определенный настрой. Для наглядной иллюстрации ее возможностей скажу: сейчас я включал ее только на сорок процентов от запланированной мощности.

– Вероятно, какие-нибудь особым образом обработанные инфразвуки или, напротив, высокочастотные колебания? – предположила я, вспоминая разъяснения и инструкции генерала Азарха, а потом – лицо Вишневецкого.

Полковник кивнул:

– Вы не так далеки от истины, как это может показаться. Но эффект в самом деле потрясающий. Если бы я поставил вам «В траве сидел кузнечик…» на полную катушку, это подняло и всколыхнуло бы ваши детские ассоциации и реминесценции, и даже столь невинная песенка прозвучала бы апокалиптическим гимном о конце всего бренного. А теперь представьте, что было бы, поставь я не эту, в принципе вполне благозвучную, вещь, а, скажем, агрессивный психоделический рок и задействуй систему на полную катушку.

– Дурдом, – сказала я.

– Совершенно верно.

– В казино тоже была такая система? – неожиданно спросил Родион.

– Да, это был первый опыт на большой группе людей.

– Стимулировали азарт?

Полковник Платов отрицательно покачал головой, однако сказал, что Родион, в общем-то, и на сей раз недалек от истины.

– Я хочу рассказать с самого начала, – продолжал полковник после некоторой паузы. – А потом мы поговорим о деле, потому что ты даже не представляешь, Родион, какие деньги поставлены на карту. Если все получится так, как я задумал, то вы оба – плюс, разумеется, уважаемая Валентина Николаевна, которая в данный момент почивает в комнате для гостей, – будете с избытком обеспечены чуть ли не на всю жизнь.

Босс резко поднял голову:

– Петр Дмитриевич, все это, конечно, было очень впечатляюще, но хотелось бы поподробнее. Я так понял, что вы подозревали меня. Полагаете, что я подослан со специальной целью – добраться до вас и до вашего изобретения. Неправда. (Я вспомнила генерала Азарха и отвернулась.) Какой смысл мне тогда брать жену, если теперь от нее приходится все скрывать? Так что если вы думали, Петр Дмитриевич, что мы в теме, то это совершенно напрасно. Я хотел бы услышать все от начала и до конца.

– Нет ничего проще, – отозвался полковник. – Нет ничего проще, чем запомнить то, что я сейчас скажу. Я думаю, что ты, сынок, прекрасно помнишь, что я курировал НИИ-42, где велись секретные разработки в сфере акустики и волновых экспериментов. Грубо говоря, там, как и во всем бывшем СССР, пытались создать психотропное оружие. Впрочем, это только шарлатаны берутся за глобальные проблемы – хотят свести с ума миллиардную армию противника или устроить мировой катаклизм. Настоящие ученые работают по крупицам, по узкоспециальным проблемам. Так вот, был некто Григорий Вишневецкий, разрабатывавший проект НВ – под условным названием «Не верю». Его разработки не были воплощены в жизнь, и их подхватил я. Переложил на бренную капиталистическую почву. Вишневецкий говорил об оружии и о возможности выгодно продать его в Штаты. Мне же мыслился совершенно иной образец оружия – даже не оружие в полном смысле этого слова, а скорее прибор, который можно было бы использовать в повседневной жизни и зарабатывать на том деньги. А также получать удовольствие, потому как время чисто милитаристских проектов миновало. Я твердо стою на этом.

– Вишневецкому удалось проработать очень удачную технологию использования своих же теоретических разработок. Конечным продуктом этой технологии и явилась данная система, с функционированием которой вы только что ознакомились. Сфера ее применения очень широка. Скорее всего я и сам не знаю, где она заканчивается.

– К примеру, можно стимулировать азарт, – сказала я. – Можно использовать и в рекламных целях.

Платов засмеялся – ему ужасно понравились мои слова.

– Вот-вот, совершенно верно, – кивнул он. – В сущности, идея не нова. Тот же эффект лежит и в основе так называемого «двадцать пятого кадра», ныне благополучно запрещенного, потому что это, видите ли, плохо воздействует на психическое здоровье телезрителя. Но у меня-то качественно новый способ достижения подобного эффекта, несравненно более сильного. А что касается психического здоровья, так это еще неизвестно, кто больше его портит – реклама, рассчитанная на подсознание, или сакраментальная фраза про этот самый «Fairy», потому что…

– Эта реклама уже сошла, – перебила я. – Впрочем, неважно.

– Совершенно верно, – улыбнулся полковник.

Немного помолчав, Платов вновь заговорил. Причем он был необычайно многословен для бывшего сотрудника КГБ.

В целом проект полковника можно сформулировать одним тезисом: внушать объекту воздействия насущную необходимость чего-либо. Например, он предполагал установить свои системы в супермаркетах, где из невидимых колонок, вмонтированных в стену, неслась бы ненавязчивая мелодия, стимулирующая покупательский зуд. По мысли Петра Дмитриевича, несчастные покупатели, настроенные на соответствующий лад, должны были буквально кидаться на полки магазинов и сметать с них все подряд, сметать не задумываясь.

То же относилось и к другим общественным местам, где скапливались потенциальные покупатели.

И, наконец, самое главное: Петр Дмитриевич задумал оборудовать такими системами громадный игорный дом под названием Лас-Вегас – это была его голубая мечта.

– Да-да, именно так, – закончил он.

Родион откашлялся и нерешительно проговорил:

– У вас прямо-таки наполеоновские планы, Петр Дмитриевич. Но вы затеяли опасное дело. Технологию запросто могут свернуть, если она попадет не в те руки.

Платов помрачнел. Его лицо словно окаменело.

– Вот и я о том же, – сказал он. – Эту технологию кто-то хотел слить американцам. За огромные деньги, разумеется. Это все равно что продавать курицу, способную нести золотые яйца. Яиц еще нет, за курицу платят наличными, но больше ты никогда и ничего не увидишь.

– А вы хотите сами получить золотые яйца?

– Разумеется! Дело в том, что один из посвященных в это дело, испанец Селадес, вышел на заокеанских покупателей. Конечно, он не сам их нашел, он всего лишь подставное лицо и марионетка в чьих-то руках, это очевидно. К сожалению, Селадес мне ничего не сказал. И он скрылся в неизвестном направлении. Но это полбеды. Оказывается, не один Селадес хотел избавиться от технологии по проекту НВ. Оказывается, и сам Вишневецкий, мозг проекта, решил сбагрить технологию за рубеж и умыть руки. Попытка продать систему американцам провалилась, мне удалось пресечь ее. Но ситуация по-прежнему критическая. Исчез Вишневецкий. Без него я ничего не могу. Он умный, хитрый человек. Очень компетентный, поэтому именно ему, автору проекта, я доверил первое испытание системы не на одном человеке, а на целой аудитории. Ты, Родион, почувствовал это на себе, когда просадил все деньги в казино. Так вот, испытание можно было бы считать удачным, если бы не этот проклятый поляк. Приставив к нему двух своих людей, Епанчинцева и Протасова, я не рассчитал. Он оказался им не по зубам. И как итог – Протасов убит, а Епанчинцев хлопает глазами и спрашивает: «А что это, собственно, было?»

– Понятно, – кивнул босс. – Вы, товарищ полковник, хотите заключить со мной контракт? Или это, пардон, дружеская просьба?

В глазах Родиона Потаповича я распознала несвойственное ему тревожное выражение.

– А… перешли на деловые рельсы? – усмехнулся Платов. – Это хороший знак. Ты, Родион, всегда был очень хорошим работником. А сейчас, со своим московским детективным агентством, и вовсе развернулся по полной программе. Я же упоминал, что наводил о тебе справки? Всегда приятно слышать хорошие отзывы об одном из наиболее талантливых коллег.

– Петр Дмитриевич, я так понимаю, что отказать вам будет делом довольно-таки затруднительным… – пробормотал босс.

– Зачем же так? – улыбнулся полковник. – Я просто пригласил всех вас в гости, чтобы обменяться услугами. Я знаю, что сейчас у тебя возникли некоторые затруднения с деньгами. Я мог бы помочь, но взамен…

– Да, я понимаю.

– Вот это и прекрасно! Мне нужен Вишневецкий, тебе нужны деньги. Причем в понятие «деньги» может вкладываться не только твой гонорар, скажем, в пятьдесят тысяч долларов. (Я едва не присвистнула.) Я готов предложить тебе общее дело и процент с доходов. И готов помочь в расширении твоего собственного дела. Для этого требуется только найти Вишневецкого. Он – ключ ко всему.

Босс снова откашлялся:

– Петр Дмитриевич, ведь у вас столько опытных сотрудников… Я не понимаю, зачем вам моя помощь. Тем более что вы предлагаете в качестве гонорара то, что никогда не предложили бы своим людям.

– О моих людях я уже говорил, – с некоторым раздражением сказал Платов. – Им Вишневецкий не по зубам. За дело нужно браться немедленно, Шульгин. Дорог каждый час, каждая минута на счету. Именно поэтому я ангажировал вас непосредственно с матча, не стал ждать.

Босс глянул на меня и проговорил:

– Было бы неловко отказывать вам, Петр Дмитриевич, но вы знаете, что с некоторых пор отношения между нами не самые лучшие, и прекрасно помните почему. Вы, конечно, вольны обещать мне золотые горы, но я, посоветовавшись вот с Марией, волен вам отказать.

– Неужели? – Полковник пристально посмотрел на босса.

– Простите, но я не могу принять ваше предложение.

– Почему же?

– Мы сейчас отдыхаем, Петр Дмитриевич, мы просто отдыхаем. А если начистоту… Даже если бы я был при исполнении, то все равно не принял бы вашего предложения.

– Вы не хотите иметь со мной дела?

Босс ответил не задумываясь:

– Не хотел бы быть резким, Петр Дмитриевич, но я вам уже все объяснил.

Платов нахмурился.

– Прекрасно, – процедил он сквозь зубы. – Что ж, я думал, что ты окажешься более рассудительным, Родион.

– Мы много раз ошибались друг в друге, – с улыбкой проговорил Родион. – А теперь разрешите нам откланяться. Кстати, где моя жена?

Не дожидаясь ответа Платова, босс встал и направился к выходу. В следующее мгновение в дверном проеме возникли две массивные двухметровые фигуры – настоящие атлеты, необъятные в плечах. Лица у этих молодцов были более чем строгие, а серые глаза под белокурыми челками смотрели на Родиона без всякого выражения.

– Очень хорошо!..

Босс остановился, но тут же решил продолжить свой путь. И тотчас же один из гигантов поднял вверх руку: дескать, не стоит.

– Вы, господа, просто какие-то атланты, – проговорил Родион Потапович с усмешкой. – Потолок подпираете и…

– Не трудитесь говорить с ними по-русски, – сказал Платов, вставая. – Они хоть и понимают, но считают ниже своего достоинства на этом языке разговаривать. Ребята – бывшие члены олимпийской сборной Литвы по баскетболу, а теперь вот – мои телохранители. Сам знаешь, Шульгин, какое у них в Прибалтике отношение ко всему русскому.

– А на каком языке они разговаривают с вами, Петр Дмитриевич? – спросила я. – Вы-то, кажется, русский.

– Я русский, но я с ними не разговариваю. Я сказал, что они понимают по-русски, не более того. А беседовать с ними мне незачем. Их дело – выполнять мои приказы.

– И в данный момент ваш приказ – не выпустить нас отсюда?

– Совершенно верно. Родион, сядь-ка обратно, наш разговор еще не закончен.

Босс по-прежнему стоял у двери, в нескольких шагах от прибалтийских гигантов.

– Сядь, я сказал!! – рявкнул вдруг Платов, и я поразилась, увидев, с какой поспешностью подчинился ему Родион Потапович. – Ты, Шульгин, кажется, плохо меня понял, а твоя дама совсем ничего не поняла. Ну что ж, на этот раз буду предельно откровенен.

Я невольно поежилась. Взглянув на босса, заметила, что на лбу его выступили капельки пота.

– Я не хотел этой глупой откровенности, но тем не менее придется, – проворчал полковник. – Мне не понравилось то количество случайностей, которое сопровождало весь этот круиз, весь ваш путь до Барселоны. Меня насторожило то, что вы сели именно на тот самый теплоход, на котором должно было проходить первое апробирование изобретения Вишневецкого. Я не верю в совпадения, ты знаешь, Родион. К тому времени я уже заподозрил Вишневецкого в том, что он хочет кинуть меня. По всей видимости, Вишневецкий тоже подозревал, что я его разгадал, и потому устроил диверсию на корабле. Ума не приложу, каким манером он сумел протащить столько взрывчатки на борт. Верно, у него были сообщники…

– И вы что, думаете, что именно мы?.. Неужели…

– Нет, – перебил полковник, – не вы. Но подозреваю, что вы могли бы найти заокеанских покупателей. Американцы наверняка не заплатят денег, пока не убедятся в эффективности работы системы. Для того чтобы убедиться в этом, они должны послать на первое испытание системы своих представителей. Желательно – из числа русских.

– И вы предполагаете, что мы и есть эти представители? – спросила я.

– Если честно, то мне все равно, представители вы или нет. По большому счету мне хватает одних опасений. И я хочу подстраховаться. Кроме того, исчезновение Вишневецкого – тяжкий удар по всему проекту. Без него я даже не могу открыть сейф, где хранится информационная база проекта.

– Вы чего-то не можете, товарищ Платов? – с горькой иронией проговорил Родион. У босса были печальные телячьи глаза – таким я его никогда не видела.

– Не то чтобы не могу… Просто не рискую. Да вы сами можете полюбоваться.

С этими словами Петр Дмитриевич нажал средних размеров камею в виде змеиной головы, видневшуюся на дальней стене зала. Белая панель бесшумно отъехала, и за ней я увидела массивный сейф.

– Вот тут, собственно, и хранятся основные данные по проекту и по его технологическому воплощению, – объявил Платов. – Этот сейф открыть просто. Достаточно ввести напрямую или через компьютер цифровой код, соответствующий сегодняшней дате. Код меняется каждые сутки, например, человек, который открывал его, скажем, перед Новым годом, ни за что не откроет после Нового года, если не знает эту особенность. Помимо кода, Вишневецкий ввел сюда еще и пароль – свое имя. Григорий. Правда, он поляк, так что и имя ввел на польский манер. Вот так… – Тут полковник провел все требуемые манипуляции и медленно открыл массивную дверцу. – Но это еще ничего, – продолжал он. – Самое сложное еще впереди. Дело в том, что информация о проекте «Не верю» хранится вот в этом футлярчике, он и является главной загвоздкой.

Полковник показал нам нечто похожее на компакт-плейер, какие слушают на улицах и в транспорте подростки. Это был плоский металлический предмет со светящейся панелью, в диаметре сантиметров двадцать и толщиной около трех. Но, судя по тому, как заиграли мышцы на руке Платова, державшей на весу этот предмет, весило хранилище базы данных немало.

– Вишневецкий называл это «новым поколением коробок для хранения дисков», – сказал полковник. – Юмор у него такой. Он прибег к услугам сборочного цеха, находящегося в поселке Матаро, что под Барселоной. В Матаро находится высокотехнологичная линия по выпуску аудиопродукции, там собраны и два экземпляра квадросистемы «Станиславский». Там же Вишневецкий сделал и этот переносной сейфик. Вот тут, на этой светящейся панели, сенсорная тастатура, сюда вводится код. Кода я не знаю, а если бы и знал, то все равно не стал бы вводить. Себе дороже.

– Почему? – спросила я.

– Да потому, что не помните вы уроков «Скрябина»! Вишневецкий прекрасно работает со взрывчатыми веществами и умеет делать мины-ловушки. Типа той, что убила Протасова, а также другие образцы. Удивительно разносторонний человек этот Вишневецкий! И я не хочу стать жертвой его изобретательности. Поэтому для поимки Вишневецкого требуется очень умный и опытный человек. А Вишневецкий, конечно, хорош!

Полковник взвесил на руке устройство, внутри которого хранились диски с ценнейшей информацией, той самой информацией, что была похищена из подмосковного НИИ-42. И теперь эта информация находилась так близко, казалась такой доступной!

Но думать так – это, конечно, самообман. Ни полковник Платов, ни два его гиганта не допустят, чтобы в их собственном доме база данных перешла в руки других людей. Глупости!

Босс глухо проговорил:

– Я не понимаю, Петр Дмитриевич, зачем вы так много нам рассказываете. Мало того, что рассказываете, так ведь еще и показываете!

– А все очень просто, – ответил Платов. – Я просто сжигаю мосты. Не даю себе и вам возможностей для отступления. Или ты, Родион, и твоя помощница – в деле, или придется прибегнуть к крайним мерам. Тем более что вы в курсе… слишком в курсе! Да тут еще и мои подозрения по поводу того, что вы работаете на тех же людей, на которых работал предатель Селадес. Всего этого вполне достаточно.

– Угрожаете, что убьете?

– Нет, разумеется. – Платов мило улыбнулся. – Не угрожаю, а просто убью. У нас с тобой, Родион, еще старые счеты, и перекрыть их может или худой мир, или добрая ссора. Словом, ситуация представляется мне очень простой: твоя жена Валентина остается тут в заложницах, а ты и твоя ассистентка едете в барселонский аэропорт, где уже забронированы два билета на нужный рейс. Отлет – через три часа. Я уже, кажется, упоминал, что времени на раздумья крайне мало.

Родион Потапович вздрогнул и произнес:

– Ах, вот как? Заложники? Вам, полковник, требуются заложники? Прекрасно. Вы, кажется, многовато о себе возомнили, полковник! Так вот, я вам не позволю с нами так обращаться! Не позволял, когда еще был в вашем подчинении, а теперь и подавно!.. Где моя жена?!

Родион вскочил и бросился к двери. И тотчас же один из литовских гигантов вскинул руку и толкнул босса в грудь. Тот взвился в воздух – и рухнул на пол лицом вниз. Когда он поднял на меня глаза, я увидела, что его выпуклый лоб окровавлен; из носа же капала кровь. И в пятнах крови была новенькая майка Родиона.

– Тебя предупредили, Шульгин, – с ласковой улыбкой проговорил полковник Платов. – К сожалению, ты не понимаешь, от чего оказываешься. Такая удача, как сейчас тебе и Марии, идет в руки раз в жизни.

Босс поднялся на ноги и пробормотал:

– Что ж, товарищ полковник, будем считать приведенные вами доводы исчерпывающими.

Глава 12

Услышав слова босса, я невольно содрогнулась. По всей видимости, он и в самом деле собирался поддаться «уговорам» полковника Платова. Впрочем, что в данной ситуации еще оставалось? Возможно, я могла бы разобраться с двумя прибалтийскими громилами, что стояли у двери, но какой в этом толк?.. Тем более что Валентина находилась в заложницах. Да, все было сделано технично, ничего не скажешь.

Платов же тем временем говорил:

– Ты, Родион, не горячись. Я помню, что у нас в свое время не все складывалось в отношениях. Однако ты человек умный, опытный. К чему нам пикироваться, если сейчас у нас прекрасный шанс сработаться и разбогатеть? Ты и так, я знаю, не самый бедный человек, однако же пятьдесят тысяч долларов, которые я тебе предлагаю за то, чтобы на этом самом месте спустя несколько дней стоял Вишневецкий, – сумма очень приличная. Не так ли?

Босс шмыгнул носом. Я же вдруг вспомнила, что при переговорах с потенциальными клиентами, когда заговаривали о цене, к разговору всегда подключалась я. Причем порой весьма удачно подключалась. Поэтому не удержалась и сейчас.

– Петр Дмитриевич, – сказала я, – вы, конечно, понимаете, что просите Родиона Потаповича о серьезной услуге. – Полковник усмехнулся, а я продолжала: – Найти нужнейшего человека, от которого зависят миллионные прибыли в вашем бизнесе, найти непонятно где, – в общем, это не так-то просто. Тут дело серьезное, скупиться не следует. Так что не меньше чем шестьдесят тысяч долларов плюс аванс, скажем, десятку. А проценты боссу, я так понимаю, не нужны.

– Совершенно верно, – кивнул Родион. – Петр Дмитриевич, Мария верно говорит. Мы поставлены в такие условия, что поневоле приходится говорить о форс-мажорных ценах. Тем более что я в самом деле не понимаю, каким образом найду вам этого Вишневецкого. И почему именно я? Почему при таких обстоятельствах?..

Полковник хлопнул себя рукой по колену.

– Хорошо! Насчет денег, будем считать, договорились. Что же касается поисков, то это не потребуется. Моим людям удалось отследить, каким рейсом покинул Испанию Вишневецкий. Естественно, не под своим именем, у него давно уже есть немецкий паспорт на имя Энцо Вебера, бывшего польского иммигранта.

– Ах, да, – припомнила я, – вы говорили, что забронированы на Родиона Потаповича и на меня два билета на рейс… На какой рейс? Куда улетел Вишневецкий?

Полковник провел ладонью по подбородку и с расстановкой проговорил:

– Он полетел в Петербург. В северную российскую столицу, как сейчас любят выражаться журналисты. В Петербурге мне сложно ориентироваться, у меня нет там связей. Он там, в Питере, и никуда оттуда не денется.

– Да как же найти в пятимиллионном городе одного человека? Ведь он, наверное, не будет регистрироваться… – пробормотал Родион.

– Ба-а! А я-то полагал, что имею дело с прекрасным сыщиком, чуть ли не лучшим частным сыскарем в Москве! – насмешливо проговорил полковник Платов.

– Так оно и есть, – заявила я. – Только, Петр Дмитриевич, у вас очень своеобразная манера предлагать взаимовыгодное сотрудничество.

– Быть может. Словом, мы договорились?

Босс пристально глянул на полковника и ответил вопросом на вопрос:

– Моя жена останется здесь?

– Да.

– Тогда, если можно, пусть при ней будет и Мария. Сам все сделаю.

Я взглянула на босса:

– Но, Родион Пота…

– Я сказал, сам. Разберусь. Ты, Мария, останешься в Барселоне с Валентиной. Так будет лучше.

– Именно это я и хотел вам предложить, – сказал Платов.

– А кто же займет еще одно забронированное место на рейс Барселона – Питер?

– Все очень просто. Его займет Епанчинцев, представившийся вам как Японец. Он, кажется, и сопровождал вас до конечной точки путешествия. Через него будете держать связь со мной. Как только Вишневецкий будет доставлен сюда, Мария получит оставшиеся пятьдесят «тонн» и с твоей женой, Шульгин, вылетит в Москву. Без обмана. Тебе все понятно?

– Да, – кивнул босс.

* * *

Время, оставшееся до отъезда босса в аэропорт, стремительно таяло.

Мы находились в просторной, очень прохладной кондиционированной комнате с двумя роскошными кроватями под пологами и белой кожаной мебелью. Валентина, развалившись в одном из кресел, водила пальцем по шикарной коже, закатывала глаза, пила мадеру и с раздражающей меня беззаботностью щебетала:

– У тебя очень богатый знакомый, очень галантный! Побольше бы таких, Родиоша! Ты знаешь, может, мы у него погостим, если он, конечно, не против? Лично мне он сказал, что не прочь пригласить нас у него погостить! Как ты думаешь, а? У него, правда, довольно своеобразная манера шутить – ну так с кем же не бывает? А?..

Босс что-то бурчал в ответ. Валентина продолжала развивать тему:

– Тут поблизости пляжи, каких у нас, в России, нет даже близко!.. А Петр Иваныч, он так любезен, что…

Отдых оглупляет, это я заметила. Особенно если он сочетается с тотальной расслабухой и употреблением спиртных напитков, к которым Валентина, в общем-то, всегда дышала достаточно ровно. Поэтому, прервав очередную ее трескучую тираду, я проговорила:

– Можешь считать, что твое желание сбудется. Петр Дмитриевич – а не Иваныч, как ты сказала, – любезно приглашает нас погостить тут.

– Правда? Как чудесно! И у него такие хо-ро-шие вина!.. Чем жить в отеле, лучше воспользо-вать-ся…

Валентина определенно ударилась в риторику, чему способствовали открывавшийся из окна комнаты потрясающий ночной пейзаж и немалое количество вина, поглощенного уже моей подругой. Не слушая ее, я повернулась к Родиону Потаповичу и спросила:

– Вы в самом деле хотите один?

– А что же, по-твоему, ее можно оставить тут одну? К тому же у нас нет выбора.

– А по-моему, мы бывали еще и не в таких переделках. Тем более что и гонорар приличный. Так что не унывайте, Родион Потапыч! Предупрежден – значит вооружен, как гласит древнеримская пословица.

– Что, в самом деле есть такая пословица?

– В самом деле.

– Что ж, тогда ладно. – Родион Потапович смотрел куда-то в сторону, и я прекрасно знала, о чем он думал. Ведь соглашение, к которому его принудил Платов, шло вразрез с заказом генерала Азарха. Впрочем, нет, не совсем. Азарх тоже хотел найти Вишневецкого, но генералу нужна была главным образом информация, которая хранилась здесь, в сейфе Платова, так близко от нас! Платов даже подразнил нас, показав этот сейф и рассказав о коде. Только человек, совершенно уверенный в себе и сознающий свое превосходство над оппонентом, может так поступить.

– Ничего не поделаешь… – пробормотал босс очень тихо – так, чтобы его не услышала Валентина. – Дом напичкан охраной, сигнализациями, чертом, дьяволом!! Тем более этот Епанчинцев. Что ж, шестьдесят тысяч и в самом деле неплохие деньги, Петр Дмитриевич! – Он поднял голову к массивному дверному косяку, и я, прищурившись, разглядела там крошечную видеокамеру, через которую за нами, очевидно, наблюдал Платов. – Да, в самом деле неплохие.

– А что вы такие мрачные? – прощебетала Валентина.

– Дело в том, Валюша, что ты и Мария… Вы несколько дней погостите у Петра Дмитриевича без меня.

Валентина переменилась в лице.

– Что-о?..

– Так нужно, милая, – пытался убедить жену босс. – Я вернусь очень быстро, это нужно для дела.

– Опять дела! Ты можешь проводить время со мной хоть тут, в отпуске, на отдыхе?

В этот момент дверь отворилась, и вошел Платов в сопровождении Епанчинцева-Японца и одного из громил-литовцев.

– Петр Дмитриевич, – обратилась к нему Валентина, – как же так?

– О чем вы? – с улыбкой спросил полковник.

– Куда вы отправляете Родиона? Я ведь так долго хотела вместе с ним вырваться на отдых, а тут опять какие-то дела. Это вы его подучили? Это, наверное, связано со взрывом на пароходе, да? Страховки, подписи всякие, волокита!

Полковник едва удержался от смеха. Прищурившись, он некоторое время весело смотрел на Валентину, потом ответил:

– Да, вы правы. Это связано со взрывом. Только дело в том, что я – владелец туристической компании, к услугам которой вы прибегли. Родион в самом деле отъедет по делам, но вам причитается большая компенсация. Кроме того, все дни, которые ваш муж проведет без вас, приплюсуются к сроку вашего отдыха, так что вы не потеряете ни часа.

Родион свирепо покосился на своего бывшего начальника – тот явно обладал даром заговаривать женщинам зубы. Валентина мгновенно купилась на речь Платова и даже покосилась одобрительно на мужа – дескать, молодец, я всегда знала, что у тебя влиятельные друзья.

– Время позднее, – продолжал Платов. – Вы, Валентина Николаевна, и вы, Мария Андреевна, можете ложиться спать, если устали. Эта комната полностью в вашем распоряжении, а после возвращения Родиона Потаповича, я думаю, вы сможете найти более удобные апартаменты и отдохнуть на славу.

– Он уезжает сейчас?

– Да. Вам принести что-нибудь? Или на ночь обедать вредно? Может, что-нибудь легкое? Может, вина?

– Нет, не…

– Да-да, Петр Дмитриевич, – закивала я. – Если вам не сложно, то я не отказалась бы выпить чего-нибудь холодного и с градусами!

– Нет ничего проще, – сказал Платов. – Через пять минут вам принесут. Чувствуйте себя как дома. Мы с Родионом старые друзья, можно сказать, братья по крови, так что прошу без церемоний. Свои люди – сочтемся!

И Платов с сопровождением вышел, забрав с собой босса. Через минуту послышался гул отъезжающей машины. А вскоре миловидная Таня, верно, любовница Платова, прикатила нам тележку с несколькими бутылками вина и фруктами. Валентина блаженно закатила глаза и попыталась заговорить с Таней, но та только улыбнулась ослепительно и вышла, тщательно закрыв за собой дверь.

– Чудо! – выдохнула Валентина, оглядывая комнату. Прикоснувшись к холодной бутылке, добавила: – А я думала, что такое бывает только в фильмах! Какой приятный мужчина этот Платов.

– Приятный… – буркнула я. – Быстро же ты забыла, как он тебя из магазина вынул.

– Так это была просто шутка!

– Шутка…

– Прекрати гундеть, Машка! – Валентина нахмурилась. – Ну что ты в самом деле настроение портишь? Все же хорошо, просто отлично! Или… или ты что-то подозреваешь? Ты что, думаешь, этот Петр Дмитриевич что-то нехорошее задумал? Да нужны мы ему! Ведь он все объяснил. Нам положена компенсация. Наверное, там что-то нужно подписать и засвидетельствовать. К тому же Родион – специалист, и…

«Вот то-то и оно, что специалист, – подумала я. – Просто так таких деньжищ, как сегодня предложил этот Платов, не предлагают. Ой, не нравится мне все это, честное слово!»

– Машунь, помоги мне открыть вино. – Валентина лучезарно улыбнулась. – Жалко, без Родиона… Но ничего, еще успеем выпить и с ним. Тут пробка какая-то… Помоги!

Я помогла откупорить бутылку и подумала, что грешно отказываться от халявного угощения. Бутылки две мы, верно, уговорили – во всяком случае, обе были хороши. Валентина так и вовсе что-то нежно лепетала, по всей видимости, принимая меня за Родиона. Это еще ничего, а вот когда однажды босс в Москве, удачно закончив какое-то дело и хорошенько закрепив успех распитием коньяка, принял меня за Валентину, – вот тогда было веселее! Я еле от него увернулась – вот уж не знала, что он такой пылкий.

* * *

Пробило четыре часа утра. Верно, Родион и Японец уже на борту самолета, летящего в Петербург, и где-то к половине шестого утра они будут в Пулкове. Что-то их там ожидает? И где сейчас наш радушный хозяин – полковник Платов?

Валентина заснула прямо в кресле, в котором сидела все это время, а ко мне сон не шел. Я аккуратно переложила подругу на кровать, а сама прошлась по комнате. Хмель приятно расползался по телу, глуша тревогу и поднимая какой-то злой и озорной задор. Заперли, значит, как глупых канареек в клетке! Впрочем, едва ли этот полковник Платов ценит нас с Валентиной намного больше. Хотя, с другой стороны, если он наводил справки о Родионе, то не мог не знать и обо мне. Да, так и есть.

Ну что же…

Я повернулась к двери. Мысль моя была проста и взбалмошна – мне захотелось прогуляться по этому особнячку. В конце концов, следовало же как-то бороться с пожиравшей меня нервной энергией…

Дверь, как я и предполагала, была заперта, заперта снаружи. Пытаться выломать? Глупо, нелепо и – что самое характерное – шумно. Да и вряд ли дверь поддалась бы.

Ну что же… Я подошла к окну и попыталась открыть его. Не тут-то было. Окна были какой-то хитрой системы, и, проведя своим накладным титановым ногтем, отточенным, как бритва, по поверхности стекла, я выяснила, что оно к тому же синтетическое. Наверняка пуленепробиваемое. «Комната для гостей…» Ничего себе!

Таким образом, выбраться через окно или через дверь – невозможно. Этот вариант отпадал.

И тут мой взгляд упал на шикарный кондиционер, зависший под самым потолком, в трех метрах над моей головой. Кондиционер! Ну конечно! За ним должна быть решетка вентиляционного хода, и если постараться, то можно туда проникнуть.

Я допила остатки вина и, раскрыв свою сумочку, произвела тщательный досмотр. В моем распоряжении был уникальный набор, напоминающий спецназовский «нож выживания». Я располагала облегченной, модифицированной его разновидностью, что называется, «дамской» – нож был достаточно миниатюрен, легок, но многофункционален. В его рукояти имелось устройство, стреляющее иглами нервно-паралитического действия; кроме того, при замене рабочих плоскостей набор мог резать, колоть, заворачивать шурупы, а также пилить и цепляться не хуже альпенштока. Я приобретела этот набор на выставке новых военных разработок, в частности для частей спецназа. Купля была на выставке делом незаконным – но для чего же придумываются запреты, как не для того, чтобы их обходить?

Я вынула из сумочки серебристую ленту скотча и, встав на стул, дотянулась до глазка видеокамеры. Заклеила его. По всей видимости, других видеокамер тут нет. Да и смысл?.. Не у всех же такой острый глаз, как у меня и у босса, чтобы сразу приметить аппаратуру слежения.

После заклеивания камеры оставалось дотянуться под потолок и снять кондиционер. Для этого пришлось прибегнуть к трудоемкой процедуре передвигания дивана к стене. С последующим установлением его «на попа». Конечно, это не самая значительная нагрузка, какую мне случалось испытывать, но из всех наименее «женская», что ли. Почувствовать себя записным грузчиком в нескольких километрах от барселонского порта – весьма своеобразное ощущение.

Наконец двухметровый диван установился на ребро. Я забралась на него и почти достала затылком высоченный потолок. Кондиционер был передо мной.

Потребовалось около десяти минут, чтобы открепить его от стены и осторожно спустить вниз. Чтобы не разорвать на себе одежду, я предварительно разделась до трусиков. Впрочем, в пятом часу утра едва ли были шансы на то, что меня кто-то узреет.

Мои предположения оправдались. Я обнаружила вентиляционный ход. К сожалению, у меня не было ничего даже отдаленно напоминающего фонарик, так что пришлось положиться на собственное зрение. Всякая женщина немного кошка (а я – особенно), а всякая кошка видит в темноте. В некоторой степени эта особенность была присуща и моему зрению. В очень неплохой степени, если отбросить ложную скромность.

Я влезла в узкий проход и медленно поползла в направлении, противоположном окну моей комнаты. Если окно выходило на улицу, то направление, взятое мною, должно было привести меня в глубину громадного дома.

Откровенно говоря, я не очень представляла, зачем все это делаю. Интуиция ли, тревога, блажь или просто желание, что называется, нашкодить не очень гостеприимным хозяевам? Не знаю.

Таким образом я проползла по вентиляционному ходу около тридцати метров. При этом два раза повернула и тщательно запомнила повороты, чтобы потом не ползать вслепую.

Два раза меня клонило в сон. По проходу струились потоки воздуха, овевали мое почти обнаженное тело, и, странное дело, вместо того чтобы освежать, они усугубляли сонливость.

…Голоса возникли подо мной неожиданно. Это был разговор двоих – мужчины и женщины. Причем говорили по-русски. Женщина – напевно, с легким акцентом, как человек, давно не слышавший природной своей речи, но помнивший слова родного языка; мужчина же – с тем почти анекдотическим акцентом жителей Прибалтики, который так любят высмеивать у нас в России.

– Это было прекрасно, Юрис.

– Да, наверн-на-а.

– Мне надо идти, а то скоро приедет Педро.

– Что ты его называешь этим идио-отским именем?

– Привыкла. Я же до него лет семь жила в Испании, с пятнадцати лет. Привыкла, а теперь вот не переучиваюсь. Но ему все равно. Правда, в рабочих ситуациях, ты сам слышал, Юрис, я называю его Петр Дмитриевич, как и положено. Наверно, он уже этого московского лабуха посадил на самолет вместе с Японцем и скоро приедет.

– Да, наверн-на-а.

Речь этого Юриса явно не отличалась творческим разнообразием.

– Педро мастер покупать всех этих болванов. Впрочем, он уболтает кого угодно. А мне почему-то жаль этого Родиона с его бабами.

– Эт-то кто-о?

– Тот, с кем поехал Педро, чурбан ты финский.

– Лит-товский.

– Да какая разница. Не знаю, почему, – а вот жалко. В расход их поставят, только так. Петр Дмитриевич у нас жалостливостью не отличается.

– Эт-та верн-на.

– Конечно, верно. Зачем ему оставлять свидетелей? Тем более свидетельниц. Хотя та, пучеглазенькая, на повариху смахивает – она глуповата. А вторая, кажется, еще та штучка. С этой держи ухо востро, не спустит. Впрочем, никакой особой разницы между ними скоро не будет. Трупы-то все одинаковы.

У меня даже по коже продрало, когда я услышала эти слова. Нет, больше всего меня впечатлила не сама фраза, а тот спокойный, будничный тон, каким она была произнесена. Словно не о жизни и смерти шел разговор, а… скажем, о новой прическе или новом платье. По всей видимости, это и есть та девушка, которую мы встретили сегодня у бассейна. Жалеет нас, скотина…

Тем временем внизу речь зашла о Родионе. Заговорила о нем девушка.

– А этот, кудрявый, конечно, чует, что дело неладно. Только босс его, кажется, подозревает. Селадеса он недолго подозревал, Селадес уже на свалке гниет который день. Он его на моих глазах завалил. Спросил только, как «Барселона» сыграла, и тут же из селадесовского пистолета его и положил. А потом попросил у меня коктейль, чтобы освежиться, и халат. Спокойно, как мясник. Ну, и кудрявого так положат.

– А когда же его, кудрявого?

– А как найдет Вишневецкого, так сразу и кранты. Небось в Петербурге и грохнут. Опять же, знаешь, Юрис, – денег платить ему не надо, а Педро пообещал, кажется, прилично. Недаром Петр Дмитриевич к нему Японца приставил.

– Эт-то кто-о?

– Дурак ты, Юрис. Вроде бы и умный парень, дурака Педро бы к себе не взял, а все туда же – тормозишь. Да что тебе объяснять? Японец – это Епанчинцев, напарник убитого Алика Протасова.

У Юриса на все был один ответ, и я незамедлительно его услышала:

– Да, наверн-на-а.

– Дурик ты прибалтийский. Красивый, здоровый, а как истукан. Ну-ка… да-а!

Послышалось пыхтение, а потом – раскатистые стоны, прямо указывавшие на то, что парочка перешла от слов к делу. Впрочем, я уже почти не слышала это. То, что донеслось до моих ушей чуть ранее, обожгло слух и замкнуло его начисто для всех звуков. Петр Дмитриевич, этот деликатный, вежливый, утонченный меломан, человек, разрабатывающий планы покорения мира, оказался хладнокровным и циничным убийцей. Я и Валентина понадобились ему для того, чтобы держать в узде Родиона, да и сам Родион был расходным материалом, пусть очень высокого качества. Недаром Петр Дмитриевич так легко обещал деньги и проценты от будущих доходов – знал, что платить не придется!

Я, разумеется, кое-что у них позаимствую. Сейф с запрятанным в него таинственным футляром для хранения базовой информации по проекту НВ – вот что мне нужно! Да, по всему было видно, что Вишневецкий не доверял никому, раз не стал запрятывать информацию в компьютер даже за дюжиной кодов. Конечно же, полагал, что на каждый хитрый код найдется еще более хитрый хакер.

Но хватит лежать и перетирать предположения, пора действовать! Мне, Валентине и боссу угрожает смертельная опасность, и срок нашей жизни сейчас отмеряется компетентностью босса. Как только он найдет этого Вишневецкого… А ведь он, Родион, может найти его и за сутки, если повезет!..

Впрочем, эмоции эмоциями, а мне стало тоскливо, когда я поняла, какое расстояние пролегло между нами и боссом и сколь тяжело будет нам увидеться против воли этого проклятого Платова. Хмель практически улетучился, остались тяжелая тревога и не менее тяжелая голова. Я проползла чуть вперед, чтобы не слушать звуков возни между прибалтом-охранником и любовницей хозяина дома. Некоторое время лежала на спине в глубокой задумчивости. Что же делать? Что мне делать? Вне всякого сомнения, возвращаться бессмысленно, ведь из «гостевой» комнаты все равно нет выхода. Двери заперты снаружи, и подойти к ним стоит тоже только снаружи.

Ах, как жаль, что я не догадалась под видом осмотра дома запечатлеть у себя в памяти план особняка! Впрочем, кто бы мне позволил? Уж точно не те двое гигантов-литовцев, что так любезно не позволили Родиону выйти из аудиозала.

Впрочем, кое-что отложилось. Я припомнила, каким путем нас вели из этого зала в комнату, где сейчас спала Валентина, и начала отматывать этот путь в обратном направлении. Оказалось, что я ползла по вентиляционному ходу немного не в том направлении, но это легко можно было исправить – требовалось доползти до ближайшего из поворотов и выбрать другое ответвление.

Так я и поступила.

Вентиляционный ход довел меня до помещения, где горел неяркий свет и расположились двое охранников. Не те, которых я видела при Платове, а двое других. Да, дом действительно нашпигован охраной. Те, которых я видела сейчас, сидели перед мониторами и перекидывались короткими фразами. Не на русском и даже не на испанском, который я с грехом пополам могла понимать. Верно, они разговаривали на каталонском языке, следовательно, являлись местными уроженцами.

Я задумалась. Вентиляционный ход вел на улицу; в помещение же, где хранились диски базы, он не проникал. Я приняла решение достаточно быстро. Отползла назад метров на пять и оказалась над решеткой, под которой находился, кажется, бар. Я видела, как тускло поблескивают бутылки, заполонившие огромный, во всю стену, стенд.

Ну что же!.. Кажется, есть решение. Правда, действовать придется… бесстыдными методами, но о каком стыде может идти речь, если на кону – жизнь дорогих мне людей и моя собственная?

Ничего. Главное – неожиданность и быстрота.

Вооружившись этими бесспорными истинами, я перекинула свой выставочный инструментарий из левой руки в правую и начала разламывать и отгибать в стороны вентиляционную решетку, ведущую вниз, в комнаты.

Глава 13

Пол оказался прохладным. Я бесшумно ступала по нему босыми ногами, подбираясь к бару. Нож же убрала под кресло – он мог выдать меня раньше времени, а я надеялась обойтись и без него. Свое дело он уже сделал.

Я взяла из бара бутылку хереса, откупорила ее лежавшим тут же штопором, омочила вином губы – для запаха, – а потом вылила добрую половину бутылки на пол, создавая иллюзию того, что хорошо к хересу приложилась.

Ну что же, дело за малым. Я осмотрела себя с ног до головы – убедилась в том, что по-прежнему в одних трусиках, – и подумала: «Испанцы должны мгновенно купиться. Особенно с их-то страстью к натуральным блондинкам, да еще раздетым до предпоследней кондиции». Правда, мои белокурые волосы с легкой рыжинкой, но я не считаю, что это могло бы серьезно повлиять на реакцию охраны.

Прикрыв руками – вернее, бутылкой – грудь, я целомудренно вплыла в комнату охраны. Отсюда широкая дубовая лестница вела вверх и вниз, так что в случае неучачи пути для отступления имелись. Другое дело, что нужно было все исполнить так, чтобы отступать не пришлось.

Они не сразу заметили меня – сидели, уткнувшись в свои мониторы. Как я узнала позже, они не рассматривали входные картинки с камер, установленных по периметру дома и за его пределами, а просто-напросто резались в сетевую игру.

Я придала лицу максимально глупый и нетрезвый вид, выписала ногами какое-то замысловатое движение, напоминавшее одиночный танец маленьких лебедей, и оказалась прямо перед доблестными каталонскими церберами. Один из них поднял голову и уткнулся взглядом в бутылку. Пролопотав что-то на своем языке, он схватился за пистолет-пулемет, лежавший возле распределительного пульта сигнализации.

– Н-ну, мальчики, – сказала я по-английски, надеясь, что Платов подбирал себе спецов со знанием языка, – вы тово… не надо. Я боюсь… в-в…

Сделав два шага вперед, я ткнула пальчиком в дуло пистолета-пулемета. Каталонец, старательно подбирая слова и не менее старательно шаря по мне взглядом, проговорил по-английски:

– Вы, кажется, должны спать во второй комнате для гостей. Как вы тут очутились?

– Что? Ой, мальчики… я такая пьяная, такая пьяная… сама не понимаю, что да как… ув-в-в! Вы бы лучше помогли… подогрели, обобрали… м-м-м… обогрели, подобрали, – добавила я по-русски, заимствуя одну из коронных фраз новогоднего Ипполита.

– Don’t understand, – сказал охранник, толкая в бок своего напарника.

Ну что же, кажется, ребята клюнули. Еще бы они не клюнули!

– В-выпьем, – сказала я. – Don’t speak Russian? Не говорите по-русски? Так не беда. Я тоже счас… п-почти не говорю. Let’s drink… overdrink!

Тот охранник, что наводил на меня пистолет, опустил оружие и, улыбаясь, выдал своему напарнику длинную пулеметную фразу на каталонском, которую я, разумеется, не поняла… да и не было смысла понимать. И так все ясно. «Что, брат, эта русская, кажется, в зюзю напилась, как положено у них в этой России. Странно только, что она пришла к нам без валенок и без шапки-ушанки, а вместо водки – херес. Впрочем, и хорошо, что она без всего этого, потому как, сам видишь, товар лицом. А эти русские все прехорошенькие! Так что давай ее немного используем по прямому назначению, пока хозяин не приехал. Тем более что она и сама, как видно, не будет против», – что-то вроде этого и сказал, надо полагать, каталонец своему приятелю. Впрочем, пусть сказанное остается на его совести. Мачо!!

Я плюхнулась на колени к похотливо заблестевшему глазками испанцу и потянула из горлышка хереса. Протянула второму охраннику и пролепетала:

– А во что это вы играете, маль-чики?

Мне что-то пробурчали на жуткой помеси испанского и английского – ребятам было недосуг: один рассматривал мои прелести, приблизив в ним свои подслеповатые, что ли, глазки, а второй и вовсе водил рукой по спине и плечам, постепенно переходя к более интересным частям тела.

– Ой, что вы дела-ете? – улыбнулась я. – Ой, маль… Ну что?.. А хозяин, Платов… он скоро приедет?

– Не надо бояться Платова, – на преувеличенно правильном английском (так говорят только те, кто не является носителем языка) сказал второй. – Платов – человек хороший. Хотя вы, русские, странные люди.

– Нннно?.. – томно протянула я в нос, почувствовав на своем левом бедре одну руку каталонца, а на правой груди – вторую. – Правда? Вы знаете, мальчики… тут есть одна незадача… have a trouble.

– А что такое?

– Дело в том, – произнесла я по-русски и совершенно трезвым голосом, – что я не люблю потных ладоней.

С этими словами я вскочила, освобождаясь от назойливых объятий, и с силой ударила локтем озабоченного охранника, метя в голову. Направление удара я чувствовала спинным мозгом, так что угодила точно в цель – охранник сразу вырубился. Второй вскочил и попытался было вскинуть на меня пистолет, но я успела дотянуться ногтями до его плеча. Острые, как бритва, кромки металла пропороли одежду и вошли в тело… Охранника развернуло на сто восемьдесят градусов, он разорвал рот в крике, пока еще беззвучном, но я и не дала ему поднять шум – тотчас же костяшками пальцев нанесла удар в основание черепа. Он мгновенно рухнул на пол.

Ну что же, этих крепких ребят можно было бы убрать окончательно, но я не хотела убивать понапрасну. Откровенно говоря, эти двое не заслужили того, чтобы их убивали. Убийства – прерогатива Платова.

Тем более… Я не хотела себе в том признаваться, но мне не так уж было неприятно общество этих улыбчивых испанцев, верно, и не подозревающих, какую жуткую тайну они охраняют. И не так уж неприятны были прикосновения горячих ладоней этого молодого каталонца.

Ладно! У меня есть четверть часа! Именно столько, по моим расчетам, должно было продлиться состояние обморока, в которое я погрузила охранников.

Я захватила два пистолета, которыми они были вооружены; один взяла с собой, второй спрятала тут же, под диван. Затем вошла в помещение, из которого нас с Родионом вывели около двух с половиной часов назад. Просторная комната давила какой-то пугающей тишиной. Мне тут же показалось, что звуки великой композиции Градского до сих пор разливаются в моем мозгу, и сладкое чувство пронзило меня, и подогнулись ноги… На несколько мгновений пугающее равнодушие ко всему обуяло меня… дескать, будь что будет! К чему эта суета? Зачем? К счастью, наваждение быстро прошло, осталось только удивиться: как глубоко проник в меня эффект от работы квадросистемы с претенциозным названием «Станиславский».

Я направилась к дальней стене, оборудованной панелью, за которой находился сейф. Быстро нашла камею в виде змеиной головы, на которую нажимал полковник Платов, и нажала на нее.

Камея засветилась, и белая панель бесшумно поехала. Передо мной оказались фосфоресцирующие кнопки основного сейфа. Я припомнила, что по этому поводу говорил Платов, как подробно он расписал нам коды сейфа. Да, в самом деле, код сейфа можно сказать только людям, в молчании которых совершенно уверен.

А что может быть молчаливее трупов?

Так… что там говорил Платов? Цифровой код – дата? Я припомнила и поняла, что не знаю сегодняшней даты. Все смешалось. Число… какое же сегодня число?

Впрочем, волнение унялось, как только я сглотнула – будто выпила стакан холодной воды. Цифры всплыли в памяти. Так, сегодня уже новый день, так что код, набранный полковником, стоит изменить на единицу.

Введя первую половину кода, я занялась второй. Имя Вишневецкого Григорий. Я набрала код попеременно на кириллице и латинице: Grigory, Grigoriy, еще несколько вариантов написания. Мертво. Сейф не открывался. Я похолодела. Верно, полковник Платов был вовсе не так беспечен, когда подробно расписывал коды доступа.

Я села у стены, привалившись голой спиной к прохладной белой панели. Как же?.. Как же? Как там говорил полковник Платов? Я попыталась припомнить дословно, что говорил Петр Дмитриевич: «…Пароль – свое имя. Григорий. Правда, он поляк, так что и имя ввел на польский манер». На польский манер, вот оно!

Какое счастье, что мне приходилось бывать в Польше, иначе я никогда бы не смогла набрать имя «Григорий» согласно правилам польского языка. Я повернулась к сейфу и решительно ввела: G-r-z-e-g-o-s-z. Гжегош. Вот так.

Это решение оказалось правильным. Потянув дверцу сейфа на себя, я обнаружила, что она отворилась. Порывшись в сейфе, я нашла тот самый «футляр», в котором хранилась вожделенная базовая информация, похищенная из НИИ-42 и вывезенная за границу.

«Ее сможет открыть только сам Вишневецкий, – подумала я. – Значит, у меня один выход: найти Родиона раньше, чем он обнаружит Вишневецкого и сообщит об этом Платову или Японцу. Ну что же… попробуем».

Я направилась к выходу из комнаты. И все же я бессознательно задержала взгляд на расставленных по четырем углам комплектующих изобретения Платова. Четыре колонки, сходящиеся, как артерии и вены в сердце, в центре комнаты, где стоял простой «пионеровский» CD-плейер.

Впрочем, я быстро опомнилась. Выставила перед собой пистолет, подобрала «нож выживания», оставленный в баре под креслом, и, припоминая дорогу, направилась в «гостевую» комнату, где спала Валентина. Нам нечего делать в этом страшном доме, надо как можно быстрее оставить его.

И это желательно сделать до того, как прибудет хозяин.

* * *

Я открыла дверь отведенной нам с Валентиной комнаты. И тотчас же послышался шум моторов – к дому подъезжали несколько машин. Без сомнения, это вернулся хозяин особняка, полковник Платов. Я проклинала все на свете. Ах, если бы я была одна! Если бы Родион улетел с Валентиной, а я осталась тут одна, как просто бы все было, как намного, намного проще! Я смогла бы уйти под носом этих молодчиков, а теперь с сонной, хмельной и, главное, ни о чем не подозревающей подругой я намаюсь!

– Валя!! Валя, вставай! Вставай, я тебе сказала!

Она открыла глаза и тут же снова их закрыла. Мне пришлось легонько похлопать ее по щекам, чтобы она быстрее пришла в норму. Валентина уставилась на меня и спросила:

– Машка… ты что? Что-то случилось?

– Нам нужно немедленно уезжать отсюда, – проговорила я, натягивая на себя юбку, маечку и обувая туфли. При этом я лихорадочно размышляла, подыскивая подходящее объяснение для Валентины.

– Уезжать? П-почему?

– Валечка, сейчас не время, я тебе объясню позже. Мне так кажется, что в отсутствие Петра Дмитриевича на виллу влезли грабители. Я опасаюсь, что они могут прикончить нас как свидетелей.

Это идиотское объяснение, наверное, насмешило бы даже ребенка, но Валентина находилась в таких растрепанных чувствах, что, кажется, поверила.

– Но… как же?.. Мы… не…

– Валька, одевайся как можно быстрее… Быстрее!

Она покосилась на пистолет, который появился в моих руках, и, кажется, только тут окончательно проснулась.

– От-куда… откуда это у тебя?

– Валя, все объяснения потом. Ты готова?

– Да.

– Ну так пошли. Только обещай мне: ни слова, ни звука, ни шага без моей команды. Обещай!

– Обещаю. Обещаю, но…

– Никаких «но»! – воскликнула я. – За мной, Валька!

Я подбежала к окну и услышала глухие мужские голоса; кажется, говорили по-русски. Звуки родной речи заставили меня похолодеть – действительно приехал Платов. Я схватила Валетину за руку и, выставив перед собой пистолет-автомат, позаимствованный у охранника, потащила ее за собой. Вскоре мы добрались до главной лестницы, и тут снова послышались голоса. Они приближались, и мне стало ясно, что Платов с сопровождением уже вошел в дом. Я на несколько секунд затаилась, прислушалась…

– Ну что, скоро они будут в Питере, – говорил полковник. – Дело верное. Юрис, дубина, иди глянь на баб. Вон монитор стоит.

– Да что на них глядеть?

– Я тебе сказал, значит – гляди. Может, что интересное увидишь. Они вроде симпатичные. – Платов громко расхохотался.

Валентина вздрогнула, открыла было рот, но я тут же приложила к ее губам ладонь:

– Тихо…

Схватив Валентину за руку, я ринулась вверх по лестнице. Иного выхода не было. Жена моего босса тихонько попискивала, но возражать не решалась.

Таким манером мы достигли четвертого этажа и очутились перед арочным входом на балкон, опоясывавший угол дома. Балкон выходил на сторону, противоположную той, с которой подъехали Платов с охраной. Я надеялась обнаружить лестницу или трубу, по которой можно было бы спуститься с четвертого этажа на грешную землю, но обнаружила нечто лучшее. Этим «нечто» оказался бассейн, совершенно симметричный тому, что находился на противоположной стороне дома. Он подсвечивался из-под воды и вообще выглядел завораживающе. По всей видимости, полковник Платов был большим любителем бассейнов, если развел такое их количество.

Возле бассейна стояли несколько лежаков и шезлонгов. В одном кто-то заливисто храпел. Наверное, из числа прислуги или охраны.

– Та-ак!.. – прошипела я. – Очень хорошо. Валя, ты в детстве, случаем, не занималась прыжками с десятиметровой вышки? Или на худой конец с трамплина?

– Да ты что, Маш… – испугалась Валентина. – Ты что… И знаешь, я по голосу узнала… Вроде бы Петр Дмитриевич приехал. Куда мы драпаем-то?

– Петр Дмитриевич, говоришь? А может, там голосовая сигнализация, и они подделали голос Петра Дмитриевича или на пленку записали, а? Ты вообще, кажется, обещалась меня слушать. Я тебя предупреждала?

– Ну, предупреждала. Шага не делать. И что?

– А сейчас ты шаг сделаешь, – заявила я. Взглянув вниз, добавила: – Точнее, не шаг, а прыжок. Вот с этого балкона в бассейн.

– Что-о?.. В бассейн? – в испуге пролепетала Валентина. – Да ты что, Машка… перепила, что ли? Зачем это? Мы что, не можем выйти из дома как люди?

– Вперед ногами! – рявкнула я. – У нас мало времени!

С этими словами я, прицелившись, бросила пистолет-автомат и свою сумочку с «дамским» набором и сейфиком информационной базы на один из шезлонгов. Попала.

Не прыгать же со всем этим в бассейн.

– Валька!

– Ты что… не шутишь? – пробормотала она.

– Какие еще шутки в пять часов утра, ты что?

– Ну… если надо… Может, ты первая?

– Хорошо. Смотри, как буду делать я, и точно копируй потом. Поняла? Смотри только не шмякнись о край бассейна, а то тут метров десять, если не больше!

– Я боюсь…

– Я тоже мандражирую, Валюня! – Вскарабкавшись на витые перила балкона, я качнулась вперед и, с силой оттолкнувшись ногами, прыгнула.

Мне на секунду показалось, что я не допрыгну, что я неверно оценила расстоянию и что вот сейчас грянусь задницей оземь, и тогда точно – конец. И мне, и Валентине, и боссу.

Слава богу, я опасалась напрасно. Впрочем, зря, что ли, я тренировала подобные прыжки и многое другое в московских спорткомплексах? В воду я вошла чисто, почти без шума и без брызг. Уже через несколько секунд я всплыла на поверхность и вскарабкалась на бортик. Подобрав с шезлонга сумку и пистолет-пулемет, задрала голову. Там, наверху, на балконе, стояла бледная и всклокоченная Валентина. Возможно, у моей подруги и случались в жизни затруднительные ситуации, но за последнее время ничего экстремальнее родов Тапика и его последующего вскармливания у нее не было.

– Мария, я боюсь, – пролепетала она.

И тут из глубины дома донесся дикий рев:

– Где они, сволочи?! Да что же это?!

Валентина вздрогнула и пробормотала:

– Господи… что же это за отдых такой?..

– Прыгай! – закричала я. – Прыгай же, дура!

Тяжело вздохнув, Валентина вскарабкалась на перила и, с силой оттолкнувшись, как я ее и учила, бухнулась в бассейн. Грохоту и плеску было столько, как будто в воду упал по меньшей мере бегемот средних размеров. Но это было счастье, что вообще был плеск, потому что еще чуть-чуть, и Валентина шмякнулась бы оземь, и тогда босс мне не простил бы этих прыжковых упражнений.

Я чуть ли не за волосы выволокла оглушенную и, кажется, ушибленную ударом о воду Валентину.

– Вот они, шеф! – раздался чей-то крик.

Я подняла голову и увидела одного из тех белобрысых гигантов, что сопровождали полковника Платова ночью…

Кажется, попались.

Глава 14

Я лихорадочно озиралась. За домом Платова находились какие-то постройки, виднелся теннисный корт, а дальше шла высоченная ограда, на которой меня с легкостью подстрелили бы из окна дома.

Черт возьми, по-хорошему у нас с Валентиной был только один путь, а именно – обогнуть дом и, захватив один из автомобилей, попытаться скрыться и оторваться от погони.

– За мной, Валька! – Я махнула я рукой. – Вон за те деревья!

Тут из дома снова донесся крик полковника Платова. Правда, слов я не разобрала, но и так было понятно: он обнаружил, что двое охранников валяются без чувств-с, а из сейфа похищена важнейшая информация. Странно только, что он не обнаружил это до того, как раскрыл наш с Валентиной побег.

– Что… что он там… – пролепетала моя бедная Валя на ходу, болтаясь за мной, как Пятачок за Винни-Пухом, – я не могу так быстро…ро…о! – И Валентина застряла в зарослях винограда – я выдернула ее оттуда, словно репку из сырой земли.

Надо сказать, что для молодой матери она проявила весьма приличную беговую подготовку. Мы обогнули второй бассейн, тот, что перед домом, и вылетели на автостоянку, где было припарковано несколько машин. Из ближайшей, с приоткрытой передней дверцей, на нас вылез, сладко потягиваясь, тот самый прибалт. Наверное, его брат-близнец в отсутствие хозяина трахался с Таней, а этот литовский красавец возил хозяина в аэропорт.

Он вылез из машины, выпрямившись в свой более чем двухметровый рост. Вид двух растрепанных и запыхавшихся женщин, мокрых с ног до головы, вызвал у него ядовитую улыбку, и он произнес:

– Здра-авствуйт-те, куколки. Куда это вы так спешит-те? Вы какие-то неблаго… не-благо-дарные гост-ти!

Выговорил, слава богу. Ну ничего, у меня еще есть время для ответного реверанса. Правда, в тот момент, когда он произносил фразу, захлопали двери особняка, и из дома хлынули люди полковника Платова, причем направлялись они явно по нашу душу. Литовец крепко схватил меня за запястье и потянул к себе. Сила сжатия у него была впечатляющая: если бы он сомкнул свое кольцо на руке Валентины, то мог бы сломать ей руку.

Еще чуть-чуть, и он прихватил бы меня в жестком захвате за плечи и зафиксировал хват за горло.

Я поняла, что попадать в эти тиски не стоит. Потому не стала мудрствовать, а сделала то, чего он от меня ожидать явно не мог. Просто-напросто изо всех сил полоснула по кисти, больно сжимавшей мое запястье. Литовец, кажется, даже сразу не понял, что у него перерезаны вены. Но когда кровь брызнула фонтаном (все-таки кисть была страшно напряжена), он распустил пальцы и на мгновение позволил себе позорно бездействовать. Его блеклые глаза недоуменно остановились. Этого момента мне вполне хватило, чтобы откинуть его от машины. «Откинуть» – это я, конечно, громко выразилась, потому что сдвинуть такую тушу смог бы разве что штангист-тяжеловес, но я с силой ткнула ему распрямленными пальцами в солнечное сплетение. Для сравнения – этим ударом я на тренировке пробивала полуторасантиметровую доску. Литовец согнулся, попятился, потом упал на бок и поджал под себя ноги.

– Арвидас, держи-и!.. – заорали сзади набегающие, адресуясь, очевидно, к раненому гиганту. Но тот не смог ответить. Он только бессмысленно пучил глаза, выкаченные нечеловеческой болью. Валентина в ужасе посмотрела на мои окровавленные пальцы и рухнула без чувств. Я едва успела подхватить ее.

Этого мне еще не хватало!!!

Я распахнула заднюю дверцу джипа и впихнула в салон бесчувственную подругу, сама же прыгнула на место водителя и завела двигатель. Счастье, что ключи торчали в зажигании, благо шофер покинул машину только в последний момент. Иначе я вряд ли бы успела завести машину без ключей: это процесс, требующий определенного времени.

К машине бежали четверо: полковник Платов, его телохранитель Юрис и еще два неизвестных мне рослых мужика. Сколько, однако же, у этого Платова подручных!

Я вскинула пистолет-пулемет и дала упредительную очередь. Все четверо повалились, хотя я никого не задела. Впрочем, будь я покровожадней и пожелай скосить их всех, мне это едва ли удалось бы, поскольку по дальнейшим их действиям я поняла, что ребята – профессионалы и завалить себя, как убойный скот, не дадут.

Я сорвала машину с места так, что шины бешено взвизгнули, и направила ее к закрытым воротам. Да! Только таран мог теперь спасти нас с Валентиной, и хотелось надеяться, что он пройдет успешно.

Вслед мне грянуло несколько выстрелов, явно нацеленных по шинам, но я, учитывая такую возможность, виляла на ходу, как заяц, и ни одна из пуль не достигла цели. Зато я, просунув руку в окно, дала длинную веерную очередь в направлении стрелявших и, судя по тому, что один из них упал, попала.

Ворота надвигались на меня с угрожающей быстротой. Я чуть уменьшила скорость, надеясь, что отдача будет не столь велика, и пригнувшись в последнюю секунду, отсчитала последние мгновения до удара.

На полном ходу врезавшись в ворота, джип высадил их и, распластав по дороге, переехал. Несколько трещин избороздили лобовое стекло. Валентину скинуло с сиденья на пол – вскоре она очнулась.

– Что?.. м-м-м…

– Спокойно, Валечка! – проговорила я, распрямляясь. – Ты можешь гордиться мной, как страна Чапаевым! Только мы с тобой в отличие от него не утонули, хотя бассейн был препротивный!

– Ты… сошла с ума?

– Это так очевидно? Ну, если тебе так легче, так считай, что у меня временное помутнение.

– Что это за машина?

– Прогулочная, – с хорошо сыгранной беспечностью ответила я, – покататься взяла. Только мне почему-то кажется, что некоторым это не понравилось.

– Мне… мне тоже…

– Так что, я думаю, нам лучше избавиться от этой машины и пересесть на другую.

– Но… зачем?

– А затем, дорогая моя, что за нами гонятся бандиты.

– Но это же… но это же люди Петра Дмитриевича… я сама его видела.

– Ты не в себе, Валя. Ты, может, еще скажешь, что я кого-то убила и у меня все руки в крови.

– Да-да! – выпрямилась Валентина. – Мне показалось, что ты ударила его пальцами в живот, и я видела, как они вошли в его тело, а дальше я ничего не помню… это, наверно, бред, ведь такого не бывает…

– Совершенно верно, – бодро откликнулась я, – ты меня за кого принимаешь? За Брюса Ли? За этого… Стивена Сигала? Где ж это такое видано, чтобы пальцами пробить брюшные мышцы здоровенного мужика? К тому же после такого удара у меня руки должны быть в крови, а они, как ты видишь, чистые.

И я показала ей правую руку, совершенно чистую. Потому что била – левой.

* * *

Машину мы бросили на пустынном пляже, которых, как оказалось, немало и на средиземноморском побережье Испании. Хотя, надо отдать должное испанцам, этот пустынный берег выглядел куда лучше иного сочинского пляжа, за вход на который дерут бешеные деньги.

После этого встала проблема: что делать дальше? Впрочем, встала – это громко сказано, данная проблема не отпадала с того времени, как генерал Азарх, будь он неладен, заключил с нами этот проклятый договор о поисках проекта Вишневецкого и возвращении его на родину. Я ожидала худшего, но нам неожиданно повезло. На дороге, куда мы выбрались и затем стояли, как два столбика, тормознула ярко-оранжевая «БМВ» с французскими номерами – первый раз вижу «бэшку» такой ультрафиолетовой расцветки! – и крашеный парень поприветствовал нас гортанным звуком, похожим на боевой клич центральноафриканского дикого племени. После этого он по-французски пригласил нас садиться.

То, что он говорит по-французски, я поняла не сразу. Впрочем, мы быстро разобрались и перешли на английский; парень сказал, что его зовут Жан-Люк и что он едет через Францию в гости к своей обожаемой тетушке, которая живет в Турине.

– А вы откуда?

– Мы из России. From Russia, проще говоря.

– А! Russia! Матрещьки, водка? Если хотите, можете ехать со мной, – сказал он, жеманно улыбаясь.

– Thank you, – сказала я. – Кажется, нам повезло, – повернулась я к Валентине, – он едет в Италию через Францию, в Турин, к тетушке. Оттуда мы можем вылететь в Петербург без опаски.

– Почему в Петербург?

– Потому что там Родион!

Валентина заморгала длинными ресницами:

– Но… он в России? Как же… так?

– Теперь – в России, – сказала я.

– Ну ладно. А до Турина отсюда, наверно, очень далеко? – спросила она у меня. – Все-таки через три страны проезжать.

Я переадресовала вопрос Жан-Люку. Тот пожал плечами и рассмеялся:

– Далеко? Да километров шестьсот или семьсот, ни разу по счетчику не засекал. Часов через пять будем на месте, какие проблемы!

Валентина вздохнула, а я сказала:

– Привыкли все мерить своими российскими расстояниями, дескать, через три страны – это через полсвета. А тут страны маленькие, так что лихо проскочим.

– Какие все-таки французы галантные, – сказала Валентина, гарцуя на заднем сиденье. – Не то что эти бешеные испанцы. А уж про наших, русских…

– Кажется, про испанцев ты тоже в свое время говорила, что они очень уж хорошие.

– Когда это?

– А помнишь, когда нас спасали со «Скрябина»?

– Ну… я тогда…

– Девчонки, – сказал обласканный Валентиной француз, – хватит болтать. Как будто рты только для болтовни нужны. Давайте сделаем так, чтобы до Турина весело ехать было. Русские, говорят, веселые.

С этими словами он стал расстегивать свою ширинку, и я, не успев ничего понять, оказалась лицом к лицу с его внушительным членом, украшенным бледной замысловатой татуировкой. Француз, вежливо улыбаясь, нежно прихватил меня за шею и стал пригибать к своему достоинству, причем с таким видом, словно он предлагал скушать мороженого, а не заняться оральным сексом.

Я убрала его руку.

– Простите, Жан-Люк, но, кажется, тут какое-то недоразумение. Вы нас не за тех принимаете, наверное.

Жан-Люк невинно улыбался, не застегивая при этом штанов и нисколько не смущаясь при виде моей добродетельной физиономии.

– Да нет, за тех, – сказал он.

– Но, вы, кажется, приняли нас за проституток?

Жан-Люк даже помрачнел.

– Если бы вы были проститутками, я бы вас даже и не посадил. Я с проститутками не общаюсь.

– А за кого же вы нас приняли?

– За тех, кто вы и есть: за туристок. Вы еще и русскими оказались, и я подумал, что можно по полной программе оторваться. Я, правда, вас сначала за немок принял, но потом подумал, что для немок вы уж больно красивы. Честно говоря, я вообще с женщинами не общаюсь, – продолжал словоохотливый француз. – Я все-таки мужчин предпочитаю. Просто решил попробовать, кто лучше делает минет, мужчины или женщины. С женщиной мне только три раза привелось, подумал, может, не те попадались, может, русские девчонки меня в этом разубедят. А вы, оказывается, такие… правильные. Ну ладно, нет так нет, если обидел – простите.

Словоохотливый француз заправил свой орган обратно в штаны и весело глянул на нас. Я улыбнулась, хотя это далось мне с некоторым напряжением, а вот Валентина была явно шокирована. Впрочем, она всегда была достаточно закомплексованной.

– В женщинах я ничего не понимаю, – продолжал Жан-Люк. – Что касается женщин, то в этом понимает моя тетушка. Она председательница какого-то там общества лесбиянок, мы однажды туда ходили с моим другом Сильвеном. Ничего хорошего, толстые тетки, которые пытаются рассуждать умно и цитируют Керуака и Уильяма Берроуза.

– Ну вот, – сказала я по-русски, обращаясь к Валентине, – а ты говорила, что французы чрезвычайно галантные. Если это и так, то это очень своеобразная галантность…

Валентина молча кивнула. С нее было достаточно впечатлений.

В Турин мы приехали в самую жару. Не было еще и двенадцати часов, как мы, распрощавшись с Жан-Люком и тщетно предложив ему денег в счет уплаты за услугу – он их не взял, – вошли в здание туринского аэропорта, чтобы заказать билеты до Санкт-Петербурга. Откровенно говоря, я не на шутку мандражировала.

А что, если где-то поблизости нас поджидают люди полковника Платова? Конечно, выследить нас было непросто. Впрочем, как утверждал Родион, полковник Платов специалист высокого класса и подчиненных подбирает себе под стать, так что можно было предполагать всякое. Кстати, волновалась я не только из-за людей Платова. Я опасалась неприятностей с итальянскими таможенниками и с полицией: ведь существовала теоретическая возможность, что Платов передал наши приметы в правоохранительные органы, как это именуется у нас в России. Конечно, процент риска был невелик, поскольку Платов не из тех, кто станет выносить сор из избы и предавать огласке факт нашего с ним знакомства. Не потому, что Петр Дмитриевич столь деликатен и щепетилен, отнюдь нет, он мог опасаться, что от него уплывет в руки полиции бесценная база данных по проекту загадочного «Не верю». А именно так и произошло бы в случае моего задержания. Так что нет… Платов не будет рисковать.

Другое дело, что у меня были причины мандражировать и по поводу самой информации, засунутой в хитрый прибор-сейф, похожий на увеличенный переносной CD-плейер. Кто мог поручиться, что его не подвергнут тщательному осмотру во время посадки на борт самолета? Сейчас, наверное, у них с этим строго, после волны терроризма и особенно катастрофы одиннадцатого сентября в Нью-Йорке.

Впрочем, готовясь к худшему, я надеялась на лучшее.

Дальнейшие события показали, что мы паниковали зря. Были благополучно куплены билеты на рейс Турин – Санкт-Петербург, и, сидя в полупустом салоне лайнера рядом со взъерошенной Валентиной, я размышляла о том, что боялась, надо полагать, не того. Информация цела, нас никто и не думал задерживать. Быть может, неприятности ждут нас уже в России? Кто знает. У полковника Платова длинные руки. Вероятно, он уже успел передать Японцу, что мы с Валентиной сбежали, и дал новые инструкции. Каковы они, эти инструкции? Не попытается ли Японец тут же убрать босса во избежание всяких сложностей? Едва ли. Скорее всего он просто не доведет до сведения Родиона Потаповича, что мы сбежали, а будет пытаться вернуть нас и похищенную из-под носа базу данных до того, как босс узнает все.

Едва ли возможно угадать, что предпримет Платов. Ясно одно: я должна найти Родиона и предупредить его, а также сказать, что вывезенная из России секретная информация возвращена на родину. Задание генерала Азарха почти выполнено – пусть при сумбурных, а порой и откровенно комичных обстоятельствах, взять хотя бы того же Жан-Люка, но все-таки выполнено, базовая информация по уникальному проекту снова в России!

Я даже не заметила, как погрузилась в короткий, нездоровый, рваный сон, похожий на неглубокий обморок. Меня разбудил толчок в бок и слова Валентины:

– Вставай, приехали. Самолет через десять минут идет на посадку.

Глава 15

Валентина пыталась смеяться надо мной после того, как я объявила, что нам стоит переодеться. Ее я заставила напялить легкий летний брючный костюм светлых тонов и нацепить пошлую шляпку с очками. Сама же вырядилась в длинную юбку, надела короткий черный парик, опять же очки, но не солнечные, а с простыми стеклами, и навела чудовищный макияж. Валентина заявила, что ей надоели эти мои джеймсбондовские штучки с прыжками, врезаниями, угонами, переодеваниями и стрельбой, и потребовала прекратить идиотничать. Меня так и подмывало раскрыть ей истинное положение вещей (что она, кстати, от меня усиленно и по вполне понятным причинам требовала), но я знала, что босс мне ничего подобного не простит.

Надеюсь, что у него будет такая возможность – простить либо не простить. Для этого нужно как минимум свидеться…

Впрочем, я все-таки уломала Валентину сходить в туалет и переодеться. Потом я щедро намазала ее тональным кремом, чтобы придать лицу несвойственную Вале смуглость, и заставила нацепить черные полупрозрачные перчатки, по примеру тех, что носят жирные американские миллионерши.

– И откуда у тебя все это барахло?

– В Турине купила. По-быстрому. Ты же видела.

– А, ну да, видела, ага, – протянула она таким тоном, каким следовало бы сказать: «Да ничего я не видела, отстань!»

После смены имиджа мы переглянулись.

– Мы на себя не похожи! – сказала она, взглянув сначала на меня, а потом на свое отражение в маленьком круглом зеркальце. – Ну объясни мне, Машка, к чему вся эта клоунада? А? Ты что, перегрелась? Кто нам угрожает тут, в Питере? Ты мне так ничего толком и не объяснила.

– Объявили на выход, – сказала я, чтобы по-быстрому переменить тему, – поднимайся-ка, красавица. Мы с тобой итальянки. Приехали из Турина. Выйдем из самолета по отдельности, я первая, а ты за мной. Если будут подъезжать такси, не садись. Я сама к тебе подойду попозже.

– Но к чему все это? – недоуменно спросила Валентина. – Мне кажется, Машка, что ты глупостями какими-то занимаешься. Честное слово.

– Мне бы тоже хотелось думать, что ты окажешься права, – вздохнула я. – Надеюсь, что глупостями. Да, жуткими глупостями…

Я вышла из самолета и начала медленно спускаться по трапу. Накрапывал мелкий дождик, и больше всего я не хотела, чтобы поплыл мой макияж. Хотя косметика хорошая, но и на старуху бывает проруха.

Я прошла, глядя прямо перед собой и никуда по сторонам, через здание аэропорта и вышла наружу. Ко мне тут же подскочил какой-то мужичок и стал усиленно предлагать такси. Я даже не посмотрела в его сторону. Я остановилась и, глядя в зеркальце, стала делать вид, что поправляю макияж. Краем глаза я наблюдала за дверями здания аэропорта, откуда должна была появиться Валентина в своем туринском брючном кюстюме, очках и шляпке с прозрачными перчатками.

В этот момент я услышала над ухом голос:

– Добрый день. Простите, я не мог видеть вас раньше?

Я едва удержалась от того, чтобы не вздрогнуть. Мне необязательно было оборачиваться, чтобы узнать этот голос.

* * *

Японец!! Выследил! Но как, каким образом, как узнал, что именно этим рейсом – из не фигурировавшего до сей поры в деле Турина?

Как?

Но было не время для размышлений. Усилием воли я сдержала внутреннюю дрожь и, растянув губы в искусственной «иностранной» улыбке и показывая едва ли не все тридцать два зуба, повернула к нему голову вполоборота и произнесла тонким измененным голоском:

– Бон джорно, синьор. Таксисто?

Японец некоторое время смотрел на меня в упор. Не дай бог, если он знает итальянский, тогда мне точно кранты, вся легенда рассыплется, как песочный замок! Я еще несколько раз улыбнулась, а он сказал по-английски:

– Italian? Speak English? (Я кивнула.) I’m sorry, I am… м-м-м… перепутал, в общем, вали, цаца итальянская, – грубовато добавил он по-русски с явным расчетом на то, что я по-русски ни бум-бум. Я ослепительно улыбнулась, подтверждая его мнение, и направилась к машине. Я чувствовала, что он смотрит мне вслед пристальным, немигающим взглядом. Ближайший таксист, который слышал весь этот разговор, высунулся из окна и на скверном английском, от которого за километр пахло незаконченной средней школой, выкрикнул предложение подвезти меня по очень скромной цене. Я наклонилась к окну и громко, чтобы слышал Японец, спросила:

– How much? (Сколько?)

– Фифти долларз, – обрадовался он, – вери чип, вери чип. (Очень дешево.)

Я села в машину и наклонилась к его уху. Таксист улыбнулся и повторил свою косноязычную зазывалку:

– Вери чип.

– Вот что, – сказала я на чистом русском языке, – ты, шеф, зубы не заговаривай. Это где же видано, чтобы от Пулкова за полста баксов ехать? Это ты настоящим иностранцам мозги пудри, а мне не надо. Тут красная цена… тьфу.

– Так ты не иностранка? – вылупился он на меня. – Это… а что ж ты тому типу по-итальянски задвигала, мля, я подумал, что ты из Италии.

– Я и есть только что из Италии, – заверила я, – только я русская. И не ори ты так.

– Куда ехать-то, мля?

– Пока не знаю. Подождем. Да ты не дергайся, – сказала я, видя, как он заерзал на сиденье, – что, думаешь, у одних иностранцев деньги есть? Заплачу, обижен не будешь. Стой пока. Еще одного пассажира возьмем.

– Этого мужика, что ли?

– Окстись, шеф! Этого мне еще не хватало. Тем более он на машине, – добавила я, видя, как Японец, с лицом крайне недовольным и насупленным, садится в синюю «Ауди» метрах в пятидесяти от нас. В этот момент из здания аэропорта появилась Валентина и стала оглядываться по сторонам. Я жестом подозвала ее и, когда она бухнулась на заднее сиденье рядом со мной, выдохнула:

– А ты говорила – клоунада! Все по делу оказалось. – И, не дожидаясь, пока она начнет нудно выспрашивать, да еще в присутствии этого ушлого таксиста, нанесла превентивный удар: – Все объясню, но, разумеется, потом!

– Так куда ехать-то?

– Появилась идея, – сказала я. – Поезжай вон за той синей «Ауди».

– А, куда тот мужик сел?

– А ты наблюдательный. Езжай, два счетчика плачу, если все нормально будет.

– А если очень нормально, мля? – нагло спросил он.

– Тогда накину сотку. Не больше. Рублей, милый, рублей! – осадила я нахала.

– Лучше бы ты эта… итальянка была, – пробурчал он, но послушно завел двигатель.

Через час я уже пожалела, что пообещала таксисту два счетчика да еще бонусные: все это время мы колесили по городу, потому что Японец, наверное, задался целью разорить меня – чтобы я выплатила шоферу все имеющиеся у меня деньги, а их, откровенно говоря, было немного.

Наконец синяя «Ауди» остановилась возле трехэтажного дома на окраине Петербурга. Здесь была разрешена парковка. Японец вышел из машины и тщательно запер ее.

– В гостиницу пошел твой мужик, – сказал таксист. – Ну что, еще покатаемся или как?

– А ты знаешь эту гостиницу?

– А то! Клоповник еще тот. Тут в прошлом году проститутку черные расписали и убили. Эти… хачики, мля. Убивать их надо, уродов черножопых.

– А что это за гостиница?

– Ну уж не «Астория», мля!

– Это я вижу. А все-таки? Там что-то не написано.

– «Парус» она называется, что ли. Че-то такое… морское. «Бригантина», во! А наши мужики, из таксопарка, ее покороче называют – «Блядина».

– Мужчина, вы все-таки выбирайте выражения, – подала голос Валентина.

– Умные, мля… Ну что, расплачиваемся или дальше едем?

– А тут поблизости есть еще гостиница?

– А через квартал! Тут их две на весь район. Дальше поедем или расплачиваться будете, дамочки?

– Последнее, – сказала я. – Сколько там получается?

Оплатив грабительский счет таксиста, мы вышли на улицу. Я отправила Валентину снять двухместный номер в соседней гостинице, а сама направилась в гостиницу, куда пятью минутами ранее зашел Японец. Честно говоря, я не особо боялась столкнуться с ним лицом к лицу. Главное – найти Родиона, а я хотела быть уверенной, что он находится именно в этой занюханной гостинице, что он жив и невредим.

Я купила в мини-маркете банку какого-то «синтетика», типа, «Отвертки», выхлебала ее в два приема и направилась в вестибюль.

– Слушай, хороший, – вульгарно обратилась я к сидевшему за столом и дремавшему дежурному, – тут только что мужичок проходил, такой толстенький, с челюстями и носом пуговкой… он мне недоплатил, скотина.

– Не, не видел.

– Конечно, не видел, ты ж дрых, хороший. Ты это, скажи номер, в котором он, я тебе сотню скину. Его Павлом зовут, значит.

– Павел? Сейчас посмотрю. А я тебя что-то тут раньше не видел. Недавно, что ли, на территорию скинули? Или сутера поменяла?

– Ишь ты какой, так ему сразу и скажи. Ну если деньги водятся, то я по секрету как-нибудь, – развязно ответила я, допивая пойло из баночки.

– Ладно. Щас.

Швейцар справился по книге посетителей и сказал наконец, что никакого Павла нет. Я качала головой и повторяла, что я желаю видеть Павла, который мне недоплатил, и не понимаю, каким образом того не может быть в этой гостинице.

– А какая у него фамилия?

– Да откуда мне знать? В паспорт я ему не глядела. Он мне один документ представлял, да и тот кривой какой-то! – хохотнула я и почувствовала, что добровольно взваленная на плечи роль вызывает у меня почти физическое отвращение. – Вот… это не его фамилия?

– Сте-панов, – прочитал швейцар. – Не, я Степанова помню, он на того, что ты описала, не похож. Мелкий и усатый.

Я с ужасом поняла, что в самом деле забыла фамилию Японца. Просто провалилась куда-то.

– А может этот… Савельев?

– Не, Савельева я помню! Савельев – это такой здоровый, который тут вчера устроил жуткий дебош, витрины колол и еще начистил пачки физиономий двум нигерам из Африки, которые, кстати, тоже въехали вчера.

– Мой – сегодня.

– А, утром? Ну, тогда это Епанчинцев.

– Точно, – сказала я. – Епанчинцев. Какой номер?

– Тринадцатый.

– Счастливый… Ну, держи сотню, милый.

– Может, телефончик оставишь?

Я качнулась перед ним, поводила пальцем и заявила:

– Э, н-нет! Сказано, завтра – значит, завтра!

И с этими словами я направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. В коридоре едва не столкнулась с Японцем, который уже, видимо, побывал в своем номере и теперь спешил к выходу из гостиницы. Я едва успела шагнуть в нишу у стены, откуда проводила взглядом его удаляющуюся фигуру. А не стоило ли просто схватить его за глотку и спросить прямо, где босс? Нет, пока я предпочитала все же не прибегать к силовым методам решения проблем. Хотя, уверена, рано или поздно – придется…

Я прошла по коридору и остановилась перед дверью с цифрой 13. Постучала, прислушалась. По всей видимости, в номере никого не было. Тогда я извлекла из сумочки свои миниатюрные отмычки и легко открыла допотопный замок.

Номер был одноместный, так что все предположения о том, что Родион живет в одном с Японцем номере, были явной глупостью. Впрочем, вряд ли Епанчинцев захочет контролировать Шульгина до такой степени. Все равно в поисках Вишневецкого вся инициатива, а следовательно, свобода выбора – в руках Родиона Потаповича.

Я ограничилась тем, что поставила в номере последний сохранившийся у меня «жучок». Два его брата-близнеца погибли при взрыве и затоплении теплохода «Скрябин»…

* * *

– Ну и что же ты скажешь, Маша?

Валентина смотрела на меня, опершись кулаками в бока. Она успела смыть дурацкий, по ее выражению, макияж и уже переоделась в шорты и майку. Снятый ею двухместный номер оказался довольно примитивным жильем со всеми атрибутами «совковой» гостиницы: завывающий унитаз, подтекающий кран и чрезвычайно удачно замаскированные выключатели. Постельное белье также выглядело проблематично чистым.

– Ну а что ты хотела? – спросила Валентина, заметив мой не самый восторженный взгляд. – Если снимать в приличной гостинице, так и зубы на полку. Деньги-то все в основном у Родиона были.

Я в очередной раз подивилась легковерности моей подруги, которая до сих пор не сумела расколоть вдрызг проигравшегося в казино муженька, и сказала:

– Да ладно, сойдет, ничего страшного. Нам же тут не всю жизнь оставаться, в конце-то концов.

– А сколько?

Я пожала плечами:

– Знаешь, Валечка, ты задаешь мне риторические вопросы, на которые ответить нельзя. Я же не пророк, не сивилла, не Нострадамус. Откуда я знаю, сколько нам потребуется, чтобы найти Родиона?

– А быть может, его тут вовсе и нет?

– Ну да! А великолепный господин Епанчинцев, который должен был улетать из Барселоны вместе с Родионом, почему-то как раз здесь.

– Кто?

– Да Епанчинцев, Павел. Он же Японец.

Валентина невольно поморщилась:

– Ладно… не будем о грустном. Но и ты должна меня понять, я же не могу вот так, ничего не понимая… меня, как слепого котенка…

– Валя! – мягким голосочком перебила я ее. – Вспомни, такие ситуации уже возникали, и всякий раз было лучше, когда ты не углублялась в подробности. Поверь моему слову, все будет хорошо.

Говоря это, я отчаянно сомневалась… Кто его знает – люди Платова отличались большой изобретательностью, и будь мы с Валентиной не женщинами, а мужчинами, чьи действия подвергаются хоть какому-то логическому анализу, Японец точно бы поймал нас сегодня в аэропорту. И один бог знает, что было бы дальше.

Глава 16

С этого дня я занялась прослушиванием номера Японца. Не могу сказать, что это доставляло мне большое удовольствие. Я оказалась в курсе многих его интимных проблем. Оказалось, что он страдает желудочными коликами, остеохондрозом, частичной импотенцией, по утрам имеет обыкновение петь в туалете, пить кефир и чрезвычайно любит свою тетушку, проживающую в Твери. Упомянутая тетушка, судя по репликам Японца, была уверена в том, что ее племянничек Павел, бывший работник КГБ, теперь работает в туристической фирме экспедитором, любит искусство, подвизается в развлекательной индустрии, за что и получает прекрасные деньги.

Впрочем, тетушкины представления о занятиях Епанчинцева были не так уж и далеки от истины. Ежедневно Японец выезжал на своей синей «Ауди» (которая, кстати, оказалась взятой напрокат, как я вычислила по номеру) из гостиницы и колесил по городу, заезжая в огромное количество мест, зачастую мало сочетающихся друг с другом. Однажды в течение одного часа он заезжал в Эрмитаж, в баню на Лиговке, к кассам стадиона «Петровский», а закончил свой вояж посещением старенького двухэтажного особнячка, в первом этаже которого, как я позднее узнала, размещался обыкновенный публичный дом, прикрытый, как водится в России, невинным названием «Кудесницы. Массаж».

Но никаких, даже косвенных, признаков общения Японца с Родионом я не находила, и уверенность в том, что босс вообще тут, в Петербурге, помимо моей воли таяла с каждым днем. Всплывали вопросы: а что, если Японец, узнав о нашем побеге и о похищении информации, получил приказ о нежелательности дальнейшей работы с Шульгиным и убрал его? А если я своей неуместной резвостью приговорила одного из самых дорогих мне людей к смерти? Конечно, Родион Потапович человек не простой, с огромными связями и прикрытием, но так то ж в Москве, а тут совсем, совсем другая епархия. А что, если?..

Вопросы без ответов множились, нарастали, как снежный ком, и на исходе десятого дня я уже начала терять надежду, как вдруг короткий разговор вернул мне оптимизм и доброе расположение духа.

Разговор этот состоялся, как легко предположить, в номере Японца. Он говорил по телефону, и я могла слышать только одного участника беседы. Но реплики Японца были весьма красноречивы, и едва ли можно было не догадаться, кто же, собственно, говорил с Епанчинцевым.

– Я же тебе говорю, что все эти адреса оказались совершенно пустыми, я перепроверял, что тут!.. – горячился Японец, и в его голосе проскальзывали металлические нотки.

– …

– Эти три варианта мы проработали, ты сам сказал, что можно их прикрывать, потому что по этой линии все пусто и он там вряд ли бы засветился. Что, у тебя есть новая информация? Ну говори. Может, на этот раз в кон. Ага… что? И что?

– … (Абонент говорил с Епанчинцевым около двух минут.)

– И кто она такая? Татьяна Рудольфовна Анджеевич? Кто, еврейка? Ах, полячка? Ну да ладно. И каким боком она относится к нашему Вишневецкому?

– …

– Понятно, – мрачно сказал Японец. – Как, ты говоришь, называется это место? «Бездна»? Как у Пушкина, что ли? А… Горький, «На дне»… перепутал, да. Ладно, встретимся там, в этой самой «Бездне», – а лучше около дверей этого заведения – в девять часов вечера? Значит, он, точно?.. Ну, я надеюсь, что это так. Где он там расположен? Значит, вот так?

– …

– Нормально. А насчет этого… э-э. Звонил, конечно. Чувствуют себя как рыбы в воде. Тем более что воды там много, два бассейна и целое Средиземное море под боком. Как только, так сразу. Все, отбой, пока.

Японец положил трубку, а я поняла, что слова «чувствуют себя как рыбы в воде» и «как только, так сразу» относятся к нам с Валентиной. «Как только» Родион найдет Вишневецкого, «так сразу», по уверениям Японца, он встретится с нами. Японец говорил по телефону с Родионом, это же яснее ясного!!

Теперь у меня есть не только основание считать босса целым и невредимым, у меня есть и нечто большее: время и место. Время и место встречи Родиона и Японца сегодня, здесь, в Петербурге.

Я взглянула на часы. Было около шести вчера. Словом, у меня оставалось еще около трех часов на то, чтобы найти этот клуб с претенциозным названием «Бездна». И осмотреться там. Правда, существовало одно «но», которое было чисто материальным, но очень несносным: кончались деньги. Если эта «Бездна» окажется таковой и в смысле денежных трат, то, пожалуй, мне хватит разве что на вход и на пару коктейлей, и все. У Валентины, правда, осталось около тысячи рублей, но нужно же что-то есть и на что-то добираться до Москвы, если совсем солоно придется.

Тем более что «штука» вряд ли что-либо решит…

Оставалось надеяться, что эта «Бездна» находится хотя бы не так далеко отсюда.

Впрочем, мои надежды не оправдались: ночной клуб «Бездна» оказался почти что на выселках, у самой городской черты, по соседству с тремя заправками и кафе с феноменально неграмотным названием «Каффе Экспрес». «Бездна» стояла почти на пустыре, в низинке, и была обнесена мощным бетонным забором. Забор был щедро расписан граффити, по всей видимости, над росписями поработали целые армии местных Рафаэлей и Микеланджело, специализирующихся на фресках по железобетонному покрытию. Как оказалось впоследствии, под клуб переоборудовали военный объект, бомбоубежище с обширным подвалом, где хранились противогазы и защитные комплекты. Может быть, поэтому перед клубом торчал искусно выполненный человеческий скелет, слабо фосфоресцирующий. На череп бывшего человека был надет противогаз, стеклянные глаза ярко светились и оттого выглядели демонически.

Само здание представляло собой нечто сплошь залитое неоновым светом, с парадной лестницей, выполненной из прозрачного пластика со встроенными в него световодами. Над входом наискосок горела ярко-голубая надпись «Бездна», а под ней притулилась вторая, набранная беспорядочно разбросанными разноцветными буквами, все-таки сохраняющими слабое представление о последовательности, – «Extreme club».

Бывшее бомбоубежище оказалось перекроенным на славу.

Вокруг в художественном беспорядке были припаркованы автомобили всех чинов и возрастов – от новенького «Мерседеса» до старого, перекосившегося «Запорожца» с надписью на грязнейшем стекле: «На Берлин!»

К тому моменту, как я обнаружила данное заведение, уже давно стемнело. По-видимому, было что-то около восьми. Откровенно говоря, я не питала особого желания входить в клуб, поскольку еще от въездных ворот разглядела, какая публика там тусуется.

У входа стояла парочка, но я далеко не сразу поняла, что это парень и девушка. На девице красовалась некая эклектично составленная из обрывков пестрой ткани, лоскутов черной и коричневой кожи и даже целлофана и сетки, по всей видимости фрагмента рыболовного невода, хламида. Она отчаянно моталась вокруг тощего тела этой странной особы, вменяемость которой внушала сомнения. Пестрая рубашка и кожаные штаны парня особо не впечатляли, но прическа не поддавалась никакому описанию. Это был какой-то взрыв разноцветных клочковатых волос, кое-где выстриженных до черепа, кое-где сплетенных в бесформенные пучки и подобие косичек.

– Да уж, – протянула я, – ничего себе – место встречи двух бывших сотрудников КГБ.

Ладно… туда я пока что не попрусь, удобнее устроиться в летнем кафе при «Каффе Экспрес». Оттуда было прекрасно видно, так сказать, «парадное крыльцо» бывшего бомбоубежища, а тем более – распахнутые ворота, в которые въезжали машины. Я прекрасно помнила ту синюю «Ауди», на которой катался по Питеру Японец. Не знаю, на чем приедет Родион, но уж его я точно не упущу.

Оба оказались пунктуальны. Мое сердце радостно подпрыгнуло, когда я увидела, что из притормозившей у самого бетонного забора машины-такси выходит босс. Практически в ту же минуту подъехала и синяя «Ауди», и я увидела, как Японец и Родион здороваются. Рядом с разряженным Японцем, облачившимся в дорогой серый костюм, босс выглядел невзрачным бедным родственником.

Я расплатилась с подскочившим работничком «Каффе Экспрес» и направилась к ночному клубу «Бездна». Стоявшие на ступеньках светящейся парадной лестницы экзотичные парень с девушкой посмотрели на меня с наивным интересом, почему-то напомнив мне нашего французского знакомого Жан-Люка с его обезоруживающими ухватками молодого орангутанга.

– Какие гарран-тии?.. – вдруг сунулся ко мне молодой человек, кажется, неадекватно воспринимающий окружающую действительность, но я мягко отстранила его за плечо и вошла внутрь.

Клуб «Бездна», как и полагалось бывшему бомбоубежищу, был куда больше, чем могло показаться снаружи. Огромный залитый светом зал, стойка бара длиной едва ли не в пятьдесят метров, сцена у самой дальней стены, где под струями льющейся с потолка воды, в лучах света, сверкающих брызгами радуги, вокруг полированных металлических столбов извивались несколько почти полностью раздетых существ. К моему удивлению и вопреки тому настрою на тотальную педерастию, который я уже приобрела, существа оказались явно женского пола.

Да и у стойки бара сидели вполне приличные молодые люди, некоторые даже с девушками. Правда, в ушах кавалеров поблескивали серьги, манеры их отличались жеманством, а их кожаные штаны тесно обтягивали то, на чем они сидели. Однако кожаные брюки – это еще ничего не значит. У босса, между прочим, тоже были кожаные брюки, которые ему привезли из Милана, только не так откровенно обтягивающие, а босс тем не менее никогда не испытывал зова к перемене ориентации. Так что делать скоропалительные выводы я бы пока поостереглась.

Заплатив за вход, я вошла в надежде, что и на этот раз Японец меня не узнает, потому как я постриглась, покрасила волосы и вставила в глаза цветные линзы, меняющие цвет глаз. Но, войдя в клуб, я поняла, что не то что Японец, но и босс не узнает меня в двух шагах; более того, и я нашла их в зале только потому, что успела приметить, во что они одеты.

Они сидели за стойкой. Босс подозвал бармена и попросил мороженого. Вероятно, эта просьба носила для окружающих какой-то знаковый характер, потому что многие посмотрели на человека, заказавшего не пиво или что-либо покрепче, а именно мороженое.

Я приземлилась за стойкой рядом и попыталась подслушать, о чем они говорят. Это было нелегко, но все же обрывки фраз я улавливала.

– Его тут, вероятно, пока нет, но можно узнать, – сказал Родион. Я встала со своего места и оказалась буквально за спиной у Японца, который с удовольствием потягивал пиво. Решительно только в клубной атмосфере можно позволить себе такую роскошь: стоять за спиной подручного Платова и при этом никак не обнаруживать своего присутствия.

– Посмотрим, – сказал Епанчинцев. И действительно посмотрел туда, где находилась сцена. Там скудно экипированных девушек, под конец номера и вовсе расставшихся со всякими намеками на одежду, сменили четыре стилизованных под танцовщиц парижского «Мулен руж» или «Крэйзи хорс» трансвестита. Трансвеститы – это такие люди, в основном мужеского пола, которые упорно не желают одеваться так, как им предначертала матушка-природа, и потому облачаются в бабские тряпки, намекая на свои потайные желания.

Упомянутый квартет начал бодро отплясывать какой-то совершенно дикий танец со вскидыванием ног (но не канкан) и срыванием с себя фрагментов одежек, отчего те трещали, рвались и расходились полосами (но не стриптиз).

Выглядело это, на мой взгляд, просто отвратительно, к тому же один из четверки был безобразно заплывшим жиром негром, а еще один – на редкость безобразным карликом, то и дело задиравшим подол платья и демонстрировавшим честной публике свою отнюдь не женскую сущность. Еще один казался безобидным субтильным педерастом, но с оттопыренными ушами и совершенно бессмысленным выражением лица.

«Тоже мне клуб гомункулов, – подумала я. – Просто черт знает что!»

В этот момент Японец, не отрывая пренебрежительного, но тем не менее любопытствующего взгляда от кривляний отвратительной четверки на сцене, кивнул бармену:

– Один вопрос, эй!

Экзотичный бармен, облаченный выше пояса в строгий черный пиджак с бабочкой, а ниже – в ярко-оранжевые кожаные шорты с кружевной шелковой окантовкой, возник рядом, как по команде:

– Я вас слушаю.

– Простите, где я могу найти господина Вишневецкого?

– Вишневецкого?

– Да.

– А… ну…

– А если поконкретнее?

– Он должен подойти, – не моргнув глазом, проговорил тот. – Впрочем, возможно, он в клубе.

– В клубе? – переспросил босс.

Бармен посмотрел на него, не мигая, потом потер мизинцем накрашенный глаз и, обернувшись, сказал кому-то за полкой:

– Винсент, милый, оторвись на секунду.

Винсент оказался огромным негром, причем одетым вполне прилично для этого заведения: синие джинсы, футболка «Аякса». Единственное, что, на мой взгляд, выпадало из его прикида, – ярко-желтые волосы и увесистые прихотливой формы серьги в ушах.

– Эти господа ищут Гжегоша.

– Гжегоша? – переспросил Винсент хриплым и почти угрожающим голосом, не сулившим ничего хорошего. Он говорил практически без акцента. – А мне-то чего, что они ищут этого козла?

– Нехорошо, Винс, – прощебетал бармен, не переставая одновременно с потрясающей скоростью мешать коктейль. – Господину нужно найти Гжегоша.

Словосочетание «найти Гжегоша» прозвучало как-то особо напористо, если учесть, что до этого бармен говорил нараспев, характерно растягивая слова и жеманно картавя на французский манер.

– Пусть сначала отсосет километр черных членов, – выдал Винсент, не глядя на несколько оторопевшего Епанчинцева, а потом, кажется, добавил нечто еще похлеще, но я, к своему счастью, не расслышала. – Ладно, пошли. Отведу тебя и тебя к Гжегошу. Хотя нет, пусть лучше этот гребаный обрубок их проводит.

Тут я была вынуждена отскочить от Японца, потому что он поднялся и стал шарить глазами по сторонам. Мне пришлось поневоле наклонить голову, чтобы не показать своего лица, и в этот момент на меня сверху упало что-то тяжелое, и я на мгновение потеряла ориентацию в пространстве. Оказалось, что мне в голову угодила массивная вазочка с мороженым, брошенная в бармена кем-то из обкуренных гостей клуба.

Ко мне подскочил охранник и стал смахивать мороженое, тающее на моих щеках и висках. Кто-то сбоку тонким голоском предложил мне «облизать мордочку»…

Придя в себя, я огляделась в поисках босса и Японца – и похолодела.

Их не было на прежнем месте. Более того, этой парочки вообще не было в зале.

* * *

Забыв о собственных проблемах, я подскочила к парочке «голубых», сидевшей за стойкой рядом с боссом и Японцем, и скороговоркой спросила:

– А где тут, простите… те двое, что сидели рядом с вами?

Один из молодых людей вовсе не обратил на меня никакого внимания, а второй нехотя поднял ко мне сильно накрашенное лицо и бросил равнодушно:

– Захомутали твоего цыпу, наверное.

И снова уронил голову на плечо к своему дружку.

Я повернулась и увидела того самого негра Винсента, что проявлял склонность к изысканной речи. Я обратилась к нему с тем же вопросом, но в ответ услышала:

– А кто тебе там нужен?

– Вообще-то Вишневецкий, – ответила я.

– Повадились, – подозрительно проворчал он. – Ну ладно… Ладно, я говорю!

– Что ладно?

– Тех ищешь? Так какого ты там какофонишь с этими вонючими нарковскими козлами, мать твою? – Он выразительно посмотрел на сонную парочку. – Шагай за мной и не ступорься, а то мне некогда дожидаться, пока ты растелишься! Давай поворачивайся!

Такого образчика тотальной вежливости, как этот Винсент, я еще не встречала.

Мы направились прямо к сцене, где продолжала неистовствовать та же неутомимая четверка. Увидев негра в сопровождении девицы, карлик спрыгнул со сцены и смешно заковылял к нам, переваливаясь на кривых ножках. Платье к тому времени он с себя содрал и теперь прикрывал свое первозданное естество только неким подобием прозрачной ночной рубашки, в придачу сильно разорванной на животе.

– Хай, пупсик, – прокаркал он, глядя на Винсента в упор неподвижными черными глазами. – Чего это ты сегодня такой нетерпеливый? Еще не за полночь, а ты уже прицепил себе соску.

– Уткни хлебало, обрубок, – с присущей ему вежливостью парировал Винс, – мне нужно в клуб. К Гжегошу, – добавил он и, взяв карлика за руку, буквально выволок его из-за спины пред свои ясные очи. – Ты показал тем двум вход? И этой тупой суке покажи, она их че-то ищет.

– Эй ты, полегче на поворотах, нигер, полегче, – обиделась я.

Винсент сплюнул и, ничего не сказав, повернулся ко мне спиной.

– Винс не любит, когда его называют нигером, – предупредил карлик, между тем как сам негр угрюмо молчал, скаля неровные белоснежные зубы в нехорошей ухмылке. – Так что ты воздержись, девочка, если не хочешь попасть в скверную историю.

– Так я веду ее, слушай, ты, коротконогая жертва аборта мартышки? – рявкнул Винс, свирепо глядя на карлика. – Я знаю, ты свое словесное говно можешь месить до заворота кишок… так что кончай вонять и валяй по делу.

– Я сам провожу ее, – сказал карлик. – Ты, Винсент, пойдешь за нами. Проконтролируешь.

Негр выдал очередную нецензурную тираду, обозвав карлика отрезанным половым органом плешивого барана, вонючим геморроем дохлой кобылы, помесью козла и макаки, сифилитомной тлей на теле общества и прочими милыми эпитетами, в подборе которых он проявлял удивительную фантазию и завидное богатство лексикона, которые, как он, видимо, полагал, услаждают женский слух. Но, несмотря на все это «буйство глаз и половодье чувств», он покорно последовал вслед за карликом и за мной, время от времени безотносительно к ситуации выдавая самому себе под нос короткие, но до предела насыщенные эмоциями реплики – как по адресу карлика, так и на мой счет.

Но я уже старалась не реагировать, понимая, что это бесполезно.

Карлик открыл дверь и остановился перед ней.

– Сюда, – сказал он.

Я покорно вошла внутрь, а потом вдруг ощутила сильнейший толчок в спину, который опрокинул меня на стоявший у стены диван. Я подняла свою многострадальную голову и увидела, что нахожусь в маленькой каморке с бетонными стенами, которые не стали отделывать по примеру всех остальных помещений, а оставили в железобетонной первозданности бомбоубежища.

Негр Винсент закрыл дверь и сказал, при этом его акцент усилился:

– А теперь колись, сука, что тебе надо? На кого пашешь?

– Ты, наверное, институт имени Патриса Лумумбы заканчивал, такой любознательный-то? – выговорила я, поднимаясь.

– Умничаешь, да? – спросил негр. – Ну-ка, Карлуша, обыщи эту соску. Что-то она больно важная. Говори, сука, это ты навела ФСБ на Вишневецкого?

– ФСБ? – переспросила я, глядя на приближающегося ко мне карлика, на лице которого играла хищная улыбка. – Ты о чем это, копченый?

Винсент, наверное, понимал оскорбительность слова «копченый» по отношению к неграм, потому что он – я бы сказала «побагровел», если бы имела дело с человеком с кожей светлее на несколько тонов, – и выпятил толстые губы, а потом рявкнул на карлика:

– Обшарь эту суку, я тебе сказал, обсосок коротконогий!

Карлик шагнул ко мне и выставил вперед неожиданно толстые и мускулистые руки, явно нацеливаясь произвести этими руками плотный досмотр, но я не стала разыгрывать из себя перепуганную девочку из церковного хора имени протопопа Аввакума, а, чуть отступив назад, ударила карлика под подбородок – коротко, без замаха. Кажется, у серьезных мужчин в перчатках и на ринге это именуется сочным словом «апперкот».

Впрочем, и моего несерьезного удара хватило, чтобы он упал и, замысловато перекувыркнувшись, врезался в стену. Карлик забарахтался, а Винсент, напружинившись, вдруг бросился на меня с ревом, полным неподдельного восторга, с каким его далекие предки из людоедского племени обнаруживали консервную банку.

За последнее время количество лиц, желающих превратить меня в отбивную котлету, угрожающе увеличилось, так что я была вынуждена иногда оказывать разумное допустимое сопротивление. В этих пределах я дважды коснулась кулаком его гладко выбритой головы, а потом, когда он присел на корточки, с быстротой молнии забарабанила по его лысому черепу. Для него это оказалось полной неожиданностью, а когда он уже успел осознать, что с ним что-то не так, я ударила его коленом по уху, и он вырубился. Громоздкая туша распростерлась на полу, а я, подойдя ко все еще барахтающемуся карлику, проговорила:

– Ну что, дружок? Веди меня в свой клуб. И считай, что членский взнос я уже уплатила.

Карлик запыхтел, и пришлось немного подбодрить его коротким тычком распрямленных пальцев под ребра, отчего он оглушительно заверещал.

– Ну вот и славно! – сказала я. – Пошли.

– Ты что… тоже из органов?

– Ну, в некотором роде. Хотя в области органов ты посильнее меня будешь, – сказала я, вспомнив непристойный танец карлика. – Пошли! И только попробуй, мой милый, что-нибудь выкинуть! Только попробуй. Хотя у тебя кожа не очень нежная, она все-таки не прочнее этого ботинка.

С этими словами я коротким взмахом руки пропорола ботинок валявшегося на полу Винсента. Острые титановые накладки легко разрезали его, словно это была не грубая кожа, а туалетная бумага.

Карлик выпучил глаза и конвульсивно закивал.

Мы выбрались из злополучной комнаты и направились по коридору. Я увидела перед собой широкую лестницу, сворачивающую вправо и описывающую полуспираль вокруг отделанной белым с голубоватыми прожилками мрамором толстенной колонны, на которой располагались в ряд несколько неярких светильников, наполняющих пространство рассеянным красноватым светом.

– Это там… внизу, – пробормотал карлик. – Там нужно только проходить контроль, но я проведу тебя… проведу.

– Вот это уже лучше, – сказала я. – А что это твой вежливый приятель Винсент толковал про ФСБ? А?

– Просто те двое, которых мы провели в сам клуб, вниз, в бывшее бомбоубежище, предъявили удостоверения ФСБ.

– Ничего нового, – сказала я, – у этих ребят любых «корочек» полно.

– А ты уверена, что тебе нужно вниз? – вдруг спросил меня карлик. – Точно?

– Да, точно!

– Ну смотри… мое дело предупредить.

Под основным залом ночного клуба «Бездна» находился второй, едва ли не больших размеров, который завсегдатаи клуба, как я поняла несколько минут спустя, не без основания почитали за наиболее культовый. Здесь царил полумрак, в воздухе медленно двигались красные и зеленые лучи… На возвышении в самом центре зала под медленную и, казалось бы, негромкую музыку извивались обнаженные фигуры, и я тут же отвернулась, потому что этот танец был куда более откровенным, нежели стрип-канкан в исполнении мерзкой четверки уродов там, наверху. Да по сути дела и не танец это был…

Нет смысла красочно описывать все происходящее здесь, потому что нормальные люди без психических вывертов и болезненных фантазий, прямо скажем, этого не поймут. Все происходящее наверху по сравнению с действом, творящимся здесь, в нижнем зале, выглядело просто как невинная детская возня в песочнице с куклами, солдатиками и совочками.

Карлик провел меня через весь зал, то и дело перешагивая через неподвижные или же вяло копошащиеся на полу тела людей, то прикрытые обрывками ткани, которые и одеждой-то назвать совестно, а то и вовсе обнаженные. Потрясенно озираясь по сторонам, я почти наткнулась на столик, на котором неподвижно лежал мертвенно бледный и совершенно голый человек, в головах которого сидела девочка лет семи-восьми, броско и, вероятно, очень дорого одетая, медленно перебирая пальцами его волосы. От толчка она подняла голову, и я увидела, что у нее совершенно серое – словно спекшееся в пепле и изъеденное сетью морщин – старческое лицо.

В конце зала у пустующего углового столика стоял огромный шкаф, забитый аппаратурой. У шкафа неподвижно торчал парень, и на его сухом длинном лице никак не отразилось ни то, что к нему приблизились мы с карликом, ни обращенный к нему вопрос о Гжегоше.

– Он там, – все же неопределенно махнул рукой парень. – К нему еще двое пожаловали. Вот, ждут.

И он ткнул пальцем в сидящих и озирающихся по сторонам – в трех метрах от меня! – Епанчинцева и моего босса. Они явно были шокированы увиденным, иначе не сидели бы в таком ослепительном бездействии.

Я открыла было рот, чтобы сказать… но тут же осеклась.

Потому что именно в этот момент послышался легкий звук – словно лопнула скрипичная струна, – и вдруг вкрадчиво стала набирать силу музыка. Или даже не музыка это была, а так – гармоничное движение воздуха, словно здесь, в этом огромном, душном от немыслимой концентрации патологии и порока зале, вдруг проснулся и повеял свежий ветер. Я ясно почувствовала, как ветер коснулся моего лица, свежестью обвил и заполонил горло, и сразу стало хорошо и нелепо все, зачем вообще я спустилась сюда, мне нужен был только этот ветер.

Находящаяся рядом со шкафом массивная металлическая дверь открылась, и вышел человек. Наклонился и стал копошиться в шкафу. Я тупо смотрела в его согнутую сутулую спину. Он копошился недолго, несколько секунд. А потом разогнулся, и я увидела бледное лицо и тонкие неподвижные губы Григория Вишневецкого.

Музыка прервалась.

Глава 17

– Хей, барышня! – крикнул кто-то и толкнул меня в спину, и я, обернувшись, увидела, что карлика-проводника рядом нет, а вместо него высится фигура обрюзгшего толстяка в куцей маечке, обтягивающей отвислое брюхо. Он залопотал что-то, подражая невнятному и полубессмысленному бормотанию обезьяны. Что-то другое и не смог бы произнести этот урод-наркоман. Он махнул на меня рукой и сел на пол – прямо на грудь не менее монументальной, чем он, толстухе с лицом и плечами гренадера.

Я содрогнулась. Мне стало жутко. Показалось, что мое сознание этого не выдержит.

И вдруг музыка вновь поплыла над залом. Я почувствовала, как в обволакивающую ватную пелену тягучей, какой-то зловеще-порочной мелодии, еще недавно конвульсивно растягивающейся в жутком полутемном зале, снова врывается знакомое, необыкновенно приятное ощущение. Ощущение – полубессознательное, но необычайно явственное, и только вслед за первым дуновением ветра я поняла, что звучит другая музыка, что это «Музыкальный момент» Сергея Рахманинова. Услышать Рахманинова здесь, в этом вертепе, было так странно, словно в выгребной яме, наполненной зловонными испарениями, получить прямо в лицо шлепок молодого и свежего ветра, наполненного буйными ароматами весны.

Со мной уже бывало такое! В доме полковника Платова. Без сомнения, то, о чем я подумала, было здесь. Это – квадросистема «Станиславский». Значит, те два экземпляра, что были на «Скрябине» и в доме Платова, – не единственные. Есть и еще один.

Вот он!

Я стояла почти открыто и смотрела, как Японец подходит к Вишневецкому, а босс оставался на прежнем месте.

Вишневецкий, казалось, ничуть не удивился появлению Японца. Напротив, его бледное лицо немного порозовело, а губы тронула легкая улыбка.

– А, Паша, – сказал он без всякого выражения, так, словно они расстались десять минут назад, да и то только потому, что Японец решил сбегать за пивом, – зашел все-таки? Ну, что скажешь?

Тот на секунду онемел от такого панибратского приема опасных гостей, но потом нашел в себе силы собраться и проговорил:

– Я искал тебя. Мы… мы искали тебя.

Фраза была довольно неудачной, и это Японец понял сразу, потому что пан Гжегош выключил систему и подошел к нему вплотную.

– Я вижу, что искал, – произнес он, – прекрасно вижу. Я уже понял, что рано или поздно все равно найдете. Третьих людей подключили, а? – И он кивнул на сидящего Родиона Потаповича. – Ну, молодцы.

– Ты не так понял, – сказал Японец. – Мне нужно сообщить тебе важные новости.

– Говори.

Японец обернулся, свирепо посмотрел на Родиона, угрюмо пинающего ногой использованный пустой шприц, на снова возникшего карлика, который извлек откуда-то клюшку для гольфа, которая была явно длинней его, и теперь меланхолично колотил ею по лысому черепу миловидной девушки лет двадцати трех, не обращавшей на потуги уродца ни малейшего внимания и что-то быстро, взахлеб говорящей своей подруге напротив. Правда, та не могла ее слышать, потому что, по всей видимости, давно находилась в жестком улете, приняв в организм энную дозу галлюциногенов.

– Дурдом какой-то, – пробормотал Японец, – я же не могу при них…

– Спокойно, Павел, – холодно прервал его Вишневецкий с таким видом, словно он был хозяином положения, а не тем, кого нашли и в буквальном смысле слова прижали к стене, – они тебя все равно не понимают, не видишь, что ли? Так что можешь говорить совершенно спокойно. Кстати, а почему ты не один? Разве Платов изменил своей привычке и теперь доверяет выполнение задания не одному агенту? – И, не дождавшись ответа на свой вопрос, непринужденно продолжал: – А как поживают пассажиры нашего импровизированного «Титаника»? Я имею в виду «Скрябин», разумеется. Особенно та толстая дама, которая бегала по палубе за своей собачкой… а, ты же не можешь ее знать.

– Отчего же? – ответил Епанчинцев, мало-помалу возвращавший себе природную уверенность и начинающий более хладнокровно оценивать ситуацию. – Я эту толстую сеньору надолго запомню… в кошмарах будет сниться. А что это ты выключил систему?

– Да так, – неопределенно взмахнул в воздухе рукой Вишневецкий. – Слишком чувствителен я стал после работы с вашим полковником… Так что ты хотел мне сообщить?

Я повернулась к ним спиной и, изображая невменяемо обдолбанную наркоманку, слушала их разговор. По мере того как Японец излагал свое сообщение, я постепенно сокращала расстояние между мною и боссом.

Японец продолжал:

– Платов велел передать тебе, чтобы ты не валял дурака и возвращался подобру-поздорову и не заставлял его прибегать к крайним мерам. В этом случае он готов забыть и этот злосчастный взрыв, и даже смерть Протасова. Все останется по-прежнему, и Платов даст тебе любые гарантии твоей безопасности.

– А если я не соглашусь? – проговорил Вишневецкий, горделиво вскидывая голову.

– Тогда наш полковник будет вынужден использовать тяжелую артиллерию.

– И это все, что твой шеф велел мне передать? – спросил Гжегош, и ноздри его гневно раздулись, а глаза – в кои-то веки – согласованно взглянули прямо в лицо Японцу. – Пес… да как ты посмел прийти ко мне с такой чушью, тварь! И ты думаешь, что я…

– У тебя нет выбора, Гриша, – сказал Японец, бросив короткий взгляд за спину, – а иначе с тобой будут работать более серьезные люди, чем я.

– Уж не этот ли господин, которого я помню еще по «Скрябину»? – И он ткнул пальцем в сторону Родиона. – Небось это он меня нашел… ты бы не смог.

– Ты так полагаешь? – выпятил грудь Японец. Я не стала слушать продолжение перепалки, а приблизилась к боссу со спины и, оказавшись полностью скрытой Родионом от глаз Японца и Вишневецкого, положила руку на его локоть и негромко произнесла:

– Только не делайте резких движений и не кричите, дорогой босс.

* * *

Я всегда любила театральные эффекты. И тут я не отказала себе в удовольствии прибегнуть к одному из них. Сработало. Эффект неожиданности был еще тот. Родион Потапович вздрогнул и стал поворачиваться.

– И головой не вращайте, что называется, – быстро прибавила я.

– Мария? – тихо промычал он. Его мало что могло удивить, как я уже поняла на многочисленных примерах из собственной практики, но тут он определенно был сражен. Конечно, его легко понять: он думал, что мы с Валентиной находимся в заложницах у злодеев в Барселоне, и вдруг я возникаю за его спиной в Петербурге. – Ты откуда? Как же… так?

– А вот так, – ответила я. – Буду кратка. Босс, нам удалось сбежать. Более того, я стянула у Платова базу данных по проекту «Не верю». То, что он нам показывал, понимаете? Сейчас это у меня. Вишневецкий тут же. Так что задание вашего генерала Азарха можно считать выполненным. А от Японца… от Епанчинцева нужно избавиться.

– Но…

– Да никаких «но», босс. Они вас обманули. Я потом расскажу. Японец опасен. После того как вы найдете Вишневецкого и вот ведь нашли… он должен вас убрать. Убить.

– Откуда такая информация?

– Как говорится, из первых уст. Подслушала один разговорчик в доме Платова. Занимательный такой разговорчик. Ладно. Подробнее – после.

– Хорошо. Посмотрим, как поведет себя Японец дальше, – тихо проговорил Родион. – Но ты меня удивила. Удивила, черт побери!

…Но инициатором последующих событий оказался отнюдь не Японец.

Толстяк, который уселся на свою подругу-толстуху, приблизился к Вишневецкому и что-то забулькал, невпопад размахивая длинными негнущимися руками. Японец досадливо оглянулся на него, и в ту же секунду одним молниеносным движением Вишневецкий схватил бывшего офицера КГБ за горло и притянул к себе. Как ни хороша была реакция Японца, он не успел даже пикнуть.

– Совершенно напрасно ты сюда пришел, мой друг, – прошипел поляк, – уж не знаю, какой дьявол помог тебе найти меня, но выйти отсюда тебе вряд ли удастся. Я не знаю… вы сами не захотели оставить нас в покое. Единственное, чем могу тебя утешить, – помрешь ты по воле человека, который гораздо лучше того, кто прислал тебя сюда. Винсент! – крикнул он, хищно оскалившись.

Я не ожидала, но избитый мною негр возник рядом, как джинн из бутылки. Быстро очухался!!

– Вот это лихо… – пробормотал Родион, вставая. – Вот это номер…

И тогда – непостижимо ловким движением – Епанчинцев вывернулся из стальных пальцев поляка и оттолкнул того прямо на шкаф с аппаратурой и тут же выхватил пистолет. Но следом в воздухе мелькнуло что-то длинное и прямое, с расплющенным изогнутым концом, и мощнейший удар обрушился на правую кисть агента полковника Платова с зажатым в ней «стволом». Японец коротко вскрикнул, и следующий удар пришелся прямо по его лицу. Он упал на столик, широко раскинув руки, и на рассеченном лбу багровой полосой выступила кровь.

Винсент кинулся на моего босса с битой для бейсбола, его мощнейший удар расколол столик, за которым сидел Родион, надвое. Шульгин едва успел увернуться. Я вынырнула из-за спины босса, и глаза негра свирепо выпучились:

– Ты-ы? Опять ты, сука? Ну, теперь-то ты точна-а попа-а-ала!!

– А вот ты не попадешь, – отвечала я, уворачиваясь от второго удара Винсента, – ты промазал, мой милый копченый, и еще раз… про-ма-жешь!!

Выдыхая последнее слово, я вторично увернулась от смертоносного удара Винсентовой биты и, свято помня истину, что лучшая защита – это нападение, сама перешла в атаку. Я присела и, резко выпрямив ногу, с силой ударила в голень Винсента, там, где кость. Это очень болезненное место, и Винсент получил возможность это почувствовать. Раздался мерзкий хруст, и негр выронил биту, упал, подогнув под себя попорченную конечность, истово воя.

Лежащий на полу Епанчинцев выпучил глаза и глядел на меня с тем выражением, с каким иной шекспировский герой смотрел на тень отца Гамлета. Вишневецкий же коротко выругался и, ринувшись на меня, замахнулся клюшкой для гольфа, но тут же получил от меня такой щедрый пинок в живот, что на ногах не устоял и упал на шкаф с аппаратурой, при этом угодив локтем прямо в дисплей CD-плейера. И тут – с мерзким скрежещущим грохотом – на зал рухнула тьма.

…Я и представить себе не могла, что подобное воздействие на мозг возможно.

Нет, на весь зал бывшего бомбоубежища зазвучала всего лишь композиция когда-то очень известной металл-группы «Pantera», пусть довольно жесткая по звучанию и с замечательным лейтмотивом «Stop! Respect! What did you say?», который с учетом благожелательной интонации, с которой произносились эти слова, может быть переведен на русский примерно так: «Стоять, лошок! Ты че там, типа? Че ты там вякнул?»

Но пропущенная через систему «Станиславский», задействованную, как оказалось (что уж там зацепил локтем пан Гжегош?), почти что на полную мощность, песенка зазвучала как демонический гимн злобе, агрессии и безудержной жестокости…

Винсент, словно оглушенный и придавленный этой титанической мощью, схватился за голову и упал на пол, вездесущий же карлик подскочил к Японцу и начал неистово избивать его очередной гольф-клюшкой, метя в лицо. Танцовщики в самом центре зала, сбитые с тягучего вялого ритма своей оргии, застыли, как изваяния, а потом кто-то из них открыл рот и закричал. Безусловно, это был вопль во всю мощь голосовых связок, но в захлестнувшем зал океане темной ненависти он казался немым разеванием рта рыбой, выброшенной на песок.

Я почувствовала, как закипают мозги. Больше минуты мое сознание не перенесло бы жуткой работы системы. Я поняла, что, если я хочу сохранить жизнь и рассудок, нужно действовать, и немедленно. Я протянула руку, схватила Вишневецкого, по всей видимости, попросту потерявшего сознание от интенсивной психотропной sound-attack’и (звуковой атаки), и поволокла его через весь зал. Родион мощным пинком отшвырнул исходившего злобой карлика, продолжавшего молотить Японца, от свой жертвы.

– Не надо! – заорала я, но он меня, разумеется, не услышал. Я сама себя не услышала.

Убираться отсюда надо было немедленно, потому что в проснувшемся от наркотической спячки и медленно закипавшем зале начинало происходить нечто чудовищное в своей первородной животной жестокости. Впрочем, нет – ни одно животное, даже опьяненная запахом крови голодная гиена, не смогло бы выплеснуть такой сгусток агрессии, которая обуяла сейчас этих больных и по-своему несчастных людей. Я сама почувствовала, как во мне просыпается хищная кошка – та, которую вырастил во мне Акира.

Но самое веселое было еще впереди!

Винсент вскочил, и в руках его неизвестно откуда возник пистолет-автомат «узи». По всей видимости, он работал в службе безопасности клуба, иначе откуда у него оружие? Обезумевший чернокожий полоснул воздух очередью, метя в нас, но попал в одного из танцовщиков. Очнувшийся карлик, очевидно, мало что сознавая, ударил негра клюшкой прямо в причинное место, тот буквально согнулся пополам от боли и, не разгибаясь, с перекошенным от ненависти лицом разрядил всю обойму в лицо обидчику…

Прочь, прочь отсюда!!

А ураган звуков продолжал бушевать, и я, тщетно пытавшаяся заткнуть уши, уже чувствовала, как мое тело начинает отрываться от земли и трепетать от желания реализовать полыхнувшее в нем пламя невиданной ярости. Я легко, как котят, отшвырнула со своего пути выбежавших навстречу двух здоровенных парней, сорвала с пояса одного из них автомат «АКМ-У» и, развернувшись вполоборота, выдала целую очередь прямо в зал, поверх голов. Пули угодили прямо в тот самый шкаф с аппаратурой – источник всех бед, и он взорвался, разбрасывая снопы искр. Грохот взрыва просочился даже сквозь неистовые «пантеровские» импульсы.

Но, несмотря ни на что, квадросистема не желала смолкать, и из всех четырех углов зала несся губительный шквал хаоса, ненависти и боли…

Я промчалась по лестнице, одной рукой волоча за собой тело неожиданно полегчавшего Вишневецкого, а в другой держа отобранный у охранника автомат. Босс опередил меня, он волок за собой Японца, я помогала ему, подталкивая автоматом в широкую спину Епанчинцева.

На самом выходе из зала тот внезапно упал – головой прямо о ступеньку, – конвульсивно дернул несколько раз правой ногой и замер.

Я бросила пристальный взгляд на упавшего, и…

…мне стало совершенно ясно, что Японец фактически умер еще до того, как коснулся головой бетона ступенек. Лицо его стало белым, а полоска глазного яблока, показавшаяся под полуоткрывшимся веком, начала стеклянно мутнеть.

Я бросила автомат на пол.

Откровенно говоря, меня передернуло, но ничего похожего на жалость даже не промелькнуло в моей душе, а глаза сверкнули стальным блеском, когда я увидела выскочившего наперерез до безобразия накрашенного женоподобного молодого человека в коротких песочного цвета брюках, в такого же цвета пиджаке и с – опять же! – короткими всклокоченными желтыми волосами.

Молодой человек сорвал с себя темные солнечные очки с белой пластиковой оправой и что-то закричал тонким женским голосом.

И мы с Родионом увидели, что это вовсе никакой не женоподобный тип, а самая что ни на есть настоящая женщина.

Валентина!

– У меня там машина у входа! – пробормотала она, отводя направленное на нее дуло автомата в моей руке. – А где этот, который… как его?

– Павел?

– Да, где он?

– Кранты Павлу…

– А-а-а, – машинально проговорила Валентина и бросилась к выходу, удачно лавируя между столиками. Я выпалила ей вдогонку пару весомых слов, сводившихся к тому, что ей не следовало приезжать, не следовало увязываться за мной и т. д. Знакомство с велеречивым Винсентом не прошло для меня впустую.

А в верхнем зале, казалось, и не заметили вакханалии, набирающей обороты внизу. Звук квадросистемы был настолько качественным, что создавал замкнутый цикл, циркулируя в пределах четырех стен и не прорываясь наверх.

И лишь в тот момент, когда мы уже покидали «Бездну», пол глухо дрогнул под нашими ногами, и низкий рокот взрыва вполз в безмятежно куролесящий зал.

Впрочем, и этого многие предпочли не заметить…

Глава 18

Лишь когда мы очутились в номере гостиницы, который мы сняли на двоих с Валентиной, я смогла перевести дух.

– Черт возьми! – воскликнул Родион. – Мне кажется, нам нужно о многом поговорить.

– Мне тоже так кажется, – сказала я. – Тем более что у нас есть хороший повод для беседы. Живой повод. К счастью – живой.

И я указала пальцем на бледного, окровавленного и всклокоченного Вишневецкого, который сидел прямо на полу, уткнувшись лбом в сложенные на коленях руки.

На мои слова он никак не отреагировал.

– Но мне кажется, – сказал Родион, – что нам все-таки нужно объясниться и между собой?..

– Совершенно верно! – заявила Валентина. – А то вы меня просто за дуру какую-то держите! Я такого отдыха никогда не забуду! Как мы прыгали с четвертого этажа в бассейн, глупость какая! И этот француз с его туринской теткой!..

Мы обменялись рассказами. Я поведала боссу о наших приключениях, а он в свою очередь вкратце обрисовал, какие меры он предпринял для обнаружения Вишневецкого. Правда, как обычно, он не вдавался в подробности, а потом скромно заявил:

– Честно говоря, те несколько дней, когда я этим занимался, оказались весьма плодотворными. А могли бы искать несколько месяцев или даже год. В Питере у меня мало связей и каналов по сравнению с тем, что имеется в Москве. Но все равно – повезло. Григорий, – обратился он к Вишневецкому, – вы знаете, мы можем решить ваши проблемы. Мы действительно хотим вам добра. А вот люди Платова – напротив. Да вы и сами догадывались, иначе не стали бы взрывать «Скрябин». И многого другого делать не стали бы.

– Где Епанчинцев? – глухо спросил Вишневецкий.

– Он умер.

– Умер?!

– Я полагаю, у него был инсульт, – ответил Родион Потапович. – Впрочем, у меня не было времени установить это точно. Экспертиза покажет. Это, думаю, действие вашей адской системы.

– Она не адская, – возвысил голос Вишневецкий, – никакая не адская! Она и создана для того, чтобы успокаивать, гладить нервы, дарить покой. Лекарство тоже убивает, если принять лошадиную дозу!

– А отчего произошел взрыв? – проговорил Родион. – Тот, который прозвучал уже после нашего выхода из нижнего зала? Ведь он был, мне не послышалось. Я не думаю, что у кого-то в «Бездне» был пластит и соответствующие намерения.

– В такой неадекватной обстановке о каких-либо намерениях рассуждать просто смешно, потому что вы создали настоящее психотропное оружие, Григорий, – сказала я. – Жуткая вещь, я сама едва удержалась от желания разрядить всю обойму автомата в эту толпу. А вот что касается причин взрыва… я не хотела говорить об этом, но мне кажется, что вы должны знать об этом лучше меня.

– Что ты имеешь в виду? – буркнул Вишневецкий.

– Я имею в виду, что такой серьезный и многоопытный специалист, как вы, Вишневецкий, не смогли бы выпустить в свет свое изобретение, высоко вами ценимое, не снабдив его системой самоуничтожения, срабатывающей в определенных критических случаях. Наверное, вы хорошо понимаете во взрывном деле, если смогли устроить такое на «Скрябине» и в «Бездне». Вы вообще… много что понимаете. И не стоит смотреть на меня так пристально… не так ли, Григорий?

Тот вытер тыльной стороной ладони пот со лба и, не сводя с меня холодно мерцающих глаз, проговорил:

– Система взрывается автоматически через три минуты после включения ее без введения кода. Ведь она была включена локтем, когда я падал. Это чертовские деньги, но нужна страховка. Тем более что деньги у меня есть.

– Татьяна Рудольфовна Анджеевич, не так ли? – произнес Родион.

– И это вы знаете… Ну что ж. Я расскажу вам.

– Тем более что мы можем вам помочь.

– Как?

– Вернуть базу данных в Россию, чтобы Платов не смог наладить выпуск и не охотился за вами.

– Тем более что база уже возвращена, – сказала я.

Вишневецкий от неожиданности подпрыгнул на стуле:

– Что?!

– Да-да. Я выкрала ее из барселонского дома Платова. Она лежит в ячейке камеры хранения Финляндского вокзала.

– Вы правду говорите?

– Зачем же мне врать?

– Быть может, быть может… Хорошо, – сказал тот. – Очевидно, полковник сказал, что я хочу продать систему и предать Платова и его компанию. Вам не приходилось слышать фамилию Селадес?

– Приходилось, – сказала я. – Это тот, которого застрелили.

– Да. Он хотел продать проект американцам. За огромные деньги. А меня собирался использовать в качестве чуть ли не посредника. И одновременно – прикрытия, если Платов узнает об этом плане. Он прокололся, и Платов заподозрил, что я в компании с Селадесом хочу кинуть его. Как раз подоспело испытание квадросистемы на «Скрябине», и Платов приставил ко мне Епанчинцева и Протасова. Селадес, как вы говорите, был убит. На американцев он вышел через какую-то крупную шишку тут, в России. Договорились о цене, обо всем. Я хотел избавиться от своего изобретения, которое причиняет мне одни несчастья, получить деньги и уехать за океан. В Штаты, в Бразилию или в Мексику. Жить спокойно. Нам обещали то ли два, то ли три миллиона долларов. Так говорил Селадес, а ему – его могущественный покровитель из России. Но полковник Платов узнал обо всем, и с этого момента я был обречен.

– И тогда вы пустили в ход даму с собачкой, – сказал Родион. – Вы позвонили ей, сказали, что, мол, все – край.

– Какая дама с собачкой? – спросила я. – Та, что во время взрыва на «Скрябине» баламутила народ?

– Ее зовут Татьяна Рудольфовна Анджеевич. Это моя мать и совладелица того самого клуба, в котором вы так скоропостижно устроили погром, господа, – сказал Вишневецкий. – А мужчина с мобильным телефоном – ее третий муж. Первым был мой отец, а вторым… кто бы вы думали?

– Я знаю, полковник Платов, – сказал Родион. – А я еще вспоминал, где же я видел эту даму!! Конечно же – на даче у Платова много лет назад! Только тогда она, кажется, была не столь полна.

– И не столь богата, – уточнил Вишневецкий.

– А зачем нужна была катастрофа судна? – пробормотал босс.

– Они достали меня. Они достали… все! Но взрыв был запланирован заранее. Вы же знаете, мне удалось взять на борт «Скрябина» лодку и движок к ней. До каких пор мне терпеть эти издевательства? У меня не выдержали нервы! – выкрикнул Вишневецкий. – Мать направлялась в Барселону, чтобы встретиться с Платовым, но я предпочел решить конфликт иначе. Мать сама сильно испугалась при том взрыве на «Скрябине»… она и подумать не могла, что его устроил я. Потом – подсказали. А вот вы зря влезли в это дело, устроили разгром в нашем клубе. В чем провинились эти люди? Зачем им было портить жизнь, ведь она и так у них укорочена до предела.

Босс недоуменно взглянул на него.

– Вы что, Вишневецкий, окончательно свихнулись со своей системой? – возмутился он.

Вишневецкий посмотрел на босса каким-то беспомощным взглядом и вдруг схватил его за руку и потянул на себя.

– Поедем со мной! – выпалил он. – Вернемся в клуб, и я покажу тебе, зачем я делал все это… и как использовал мое рвение твой благодетель полковник Платов! Если ты не веришь моим словам, тогда…

– Да погоди ты, – отмахнулся Родион. – Не надо отрывать мне верхние конечности.

– Базу данных нужно уничтожить, – быстро сказал Вишневецкий. – Полковник не сказал, на чем основан принцип действия системы. Я тоже не буду подробно объяснять, скажу лишь, что я изобрел качественно новую обработку инфразвуков, а это краеугольный камень системы. Инфразвуки воздействуют на подкорковые центры страха и мало-помалу совершенно меняют сознание. Есть и другие факторы, система основана далеко не на одних инфразвуках, но… через два года постоянного слушания такой системы человек сойдет с ума. Это как LSD, только акустический вариант – и с куда более разнообразным спектром действия. Вот что хотел установить по всему миру полковник. Одна огромная психушка – вот что вышло бы из его проектов.

– Но как же вы можете осуждать его, если работали над системой вместе с ним? – спросила я.

– Да, для чего работал я? – почти торжественно произнес Вишневецкий. – Для чего работал я, вы хотя бы поинтересовались этим, вот вы, господин Шульгин!

Босс посмотрел на него в упор:

– И для чего же?

Вишневецкий засмеялся со счастливо идиотским выражением лица.

– А вот для них, тех, которых вы видели в «Бездне»! Людей, доживающих последние свои дни на этой земле. Ведь планета для них уже остывает, уже догорают последние закаты. Они все больны неизлечимыми заболеваниями в тяжелой стадии. Неужели вы, человек с профессиональной наблюдательностью, не заметили этого? И карлик, и Винс, и все те, кто был в нижнем зале. Не буду называть диагнозов. Я тоже болен, это наследственное, и мне осталось максимум три года. Вот такая, простите, романтика. Плата за гениальность, что называется. А те, кого вы видели… Это сделано на деньги матери и ее фирмы. Они пытаются сжечь остаток своей жизни в оргиях, я же хотел продлить им жизнь, заменить наркоту, которой они глушат себя, музыкой, меняющей сознание и плавно, без страданий, выносящей из этой жизни. Помогая им, я помогаю себе… неужели вы не видите?.. Я продолжил работу над системой по ее заказу, Петр Дмитриевич ничего не знал об этом. А потом он сделал мне предложение, от которого нельзя было отказаться, и я уехал из России. Бежал, и теперь мне нельзя вернуться, да и… зачем?

Вишневецкий посмотрел на нас безумными глазами и тихо сказал:

– Я не хотел убивать Протасова. Но так вышло… либо они, либо я. Если бы теплоход пришел тогда в Барселону, это был бы конец всему. Мне – в первую очередь. Впрочем, чего это я… ненадолго мне удалось оттянуть конец. Только не думайте, пожалуйста, что я какой-нибудь свихнувшийся маньяк… нет, все это не так. Я пытался, я боролся…

Откровенно говоря, после этих слов у меня на глазах выступили слезы. Валентина, хлюпая носом, ушла в ванную, и я услышала шум включенной воды. Она всегда была очень сентиментальной, моя подруга Валя…

Босс проговорил:

– Григорий, я должен сказать вам, что у вас не все так плохо. Вы можете передать информацию о проекте в НИИ, где она была изначально. Ведь до тех пор, пока база у частных лиц, Платов от вас не отстанет.

– Передать? Легко сказать.

– Легко сказать – легко и сделать. Дело в том, что вся эта история с проектом «Не верю» и этой чудо-системой «Станиславский» взята на контроль в ФСБ. И нам с Марией было поручено вернуть информацию, желательно вместе с вами, на родину. Мы это сделали. Генерал ФСБ Азарх, который поручил мне это дело, будет ждать нас в Москве. Я позвоню ему и уведомлю, что завтра мы сможем с ним встретиться уже в столице. Вы можете отказаться. Но думаю, что вам лучше лететь с нами. Хотя бы из соображений безопасности. С генералом Азархом и решим, как вам лучше помочь. Ну? Как вам?

Вишневецкий помолчал, а потом тихо ответил:

– Я согласен.

* * *

Самолет прилетал в Москву ранним утром, а Родион предварительным звонком из Петербурга уведомил генерала Азарха, что дело сделано и мы готовы встретиться с ним во второй половине дня.

Генерал поблагодарил Родиона Потаповича за отличную работу. Впрочем, босс с присущей ему тягой к справедливости заявил, что большая часть работы сделана его ассистенткой, то есть мной, Марией.

В качестве места встречи генерал избрал не свой рабочий кабинет, как ожидал Родион, а квартиру. Он продиктовал адрес, сказал, что квартира принадлежит важному оперативному работнику и сотруднику того самого НИИ. Был выбран вечерний час: двадцать один ноль-ноль – девять вечера.

Все это Родион изложил нам в самолете Санкт-Петербург – Москва, билеты на который были заказаны прямо из номера.

Во время перелета и все первые часы в Москве, сидя в кабинете Родиона, Вишневецкий был мрачен и подавлен. Он два раза звонил своей матери в Петербург и время от времени извинялся перед нами, что много наговаривает по межгороду. Его что-то мучило. Когда наконец я спросила его об этом напрямую, он коротко ответил:

– У меня хорошая интуиция. Она редко меня подводит.

– Ну и что?

– Она мне подсказывает, что сегодня что-то произойдет. Что-то недоброе.

– Вы устали, подавлены. Плохо себя чувствуете, наконец. Выпейте лучше коньяку. У босса прекрасный выбор коньяков, это его слабость. В разумных пределах, разумеется.

Вишневецкий вежливо отказался.

Наконец настало время выезда. Мы сели в машину втроем, без Валентины. Она настаивала на том, чтобы мы ее взяли с собой, ведь она принимала более чем активное участие во всех событиях. Но это было ее личное мнение, мнение стороны, оставшейся в меньшинстве, а им решено было пренебречь.

Генерал оказался в квартире один. Перед ним стоял графин с лимонной водой, и Азарх время от времени с каменным лицом наливал в стакан воду и выпивал с таким видом, словно пьет нечто чрезвычайно крепкое и ядреное. Поздоровавшись с нами, он снял трубку, набрал номер и произнес:

– Азарх беспокоит. Приехали. Выезжайте. Дело, сами понимаете, важное… груз ответственности… не мне вам объяснять. Да. Все. Жду.

Вишневецкий тревожно повел плечами.

– Сотрудник, которому принадлежит квартира, скоро приедет сюда, – сообщил нам генерал. – Я ему звонил, он что-то задерживается. Удобные эти штуки – мобильные телефоны. Жаль, в мое время не было, так бы жизнь облегчили. А пока что позвольте поблагодарить вас за прекрасно выполненную работу. За мной, сам понимаешь, Родион, не заржавеет, услуга за услугу. Отблагодарю. Если хочешь, помогу расширить твой частный бизнес…

– От кого-то я подобное предложение уже слышал, – пробормотал Родион себе под нос. Генерал, по всей видимости, этих слов не слышал. Он внимательно рассматривал Вишневецкого, а потом произнес:

– Хоть я и читал личное дело, но не думал, что вы так молодо выглядите. Впрочем, гении всегда молоды.

– Благодарю за лестные слова, товарищ генерал, – хмуро ответил Вишневецкий.

– Ну ладно, перейдем от слов к делу, – сказал Азарх, как-то весь подобравшись и заметно посуровев. – Где же данные по проекту «Не верю»?

Я осторожно извлекла из сумочки мини-сейф, смахивающий на увеличенный переносной CD-плейер. Генерал принял резервуар с драгоценной информацией осторожно, всеми пальцами, как нечто необычайно хрупкое, хотя эта «хрупкая» вещь падала с четвертого этажа и уцелела.

– Впечатляет, – сказал Азарх и закурил. – Высокая технология. Это тоже ваше изобретение, товарищ Вишневецкий?

– Можно сказать, что да.

– Впечатляет, впечатляет, – повторил генерал. – Там, внутри, диски?

– Точно так.

– Он сам, этот приборчик, наверно, стоит уйму денег.

– Не считал, – сказал Вишневецкий угрюмо.

– Тут, верно, сложный код?

– Да нет, все просто. Очень просто, – сказал Вишневецкий и сел в самое дальнее от генерала кресло.

– Ну что же, посмотрим, что там внутри. Какой код?

В этот момент раздался резкий звонок в дверь. Один, другой, третий, потом пауза секунд в пять – и еще два. Генерал Азарх поднялся с кресла и, взяв из ящика стола пистолет, положил его в карман со словами:

– Осторожность никогда еще никому не мешала.

– Это верно, – сказал Родион.

Генерал вышел в коридор крадущимися бесшумными шагами, а Вишневецкий негромко произнес:

– Вы знаете, он мне не нравится.

– Да он мне самому не нравится, – улыбаясь, сказал Родион Потапович. – Не встречал еще человека, который питал бы симпатию к генералу КГБ. Или там ФСБ, это несущественно. Но тем не менее он человек честный, с ясным умом и гигантскими служебными связями. Он вам поможет, Вишневецкий.

– А уж как мы ему помогли! – подала я голос. – Что-то он там долго. Наверное, сверяется с паролем через дверь.

– Это вовсе не так смешно, как ты думаешь, – не поддержал моей шутки босс, – совсем не смешно.

– Вот справедливые слова! – воскликнул, входя в комнату, вновь пришедший. – Вы, Родион Потапович, всегда производили на меня впечатление умного человека. Вот я, собственно, и приехал. Генерал Азарх предупреждал, что должен приехать еще человек? Так вот он!

Внешность этого человека снова произвела на меня глубокое впечатление. Более того, я даже вскочила под взглядом этих красивых глаз, часто приобретающих мягкий, бархатный, неотвратимо смертоносный и вместе с тем благожелательный блеск. У него была все та же сардоническая складка большого властного рта и парящий росчерк бровей. Как тогда, в нашу первую встречу.

Это был полковник Платов.

* * *

– Как… но вы же… никоим образом… – побледнев и часто запинаясь, выдавил из себя босс.

– Ты хочешь сказать, Шульгин, что я должен быть в Барселоне, а не в Москве. Ну, если Магомет не идет к горе, то гора сама идет к Магомету. Твоя помощница взяла не принадлежащую ей ценность, это мне не понравилось. И вот я здесь.

– Но генерал Азарх… – Я резко повернулась и увидела, как тот вынимает из кармана пистолет и спокойно поднимает его на меня. В его глазах прыгали холодные огоньки, не сулившие нам ничего хорошего.

– Не дергайтесь, Мария Андреевна, – сказал он. – Я много наслышан о ваших талантах, вот от того же товарища полковника, к примеру. Так что не вынуждайте меня идти на крайности.

– Да, без глупостей, – сказал Платов. – Я не один, со мной известный вам Юрис. Он прекрасно вооружен. К сожалению, Арвидас не смог приехать, вы его немножечко попортили. Но ничего, его заштопали, передаю от него приветы.

Босс сел обратно в кресло, из которого он минутой ранее вскочил, и, хлопнув ладонью по колену, проговорил:

– Ну хорошо. Будем считать, что вы нас обошли на последнем вираже. Такой азартный человек, как вы, Петр Дмитриевич, наверное, ходите на ипподром, так? Но объясните мне, каким образом…

– Это все просто, – перебил Платов. – Дело в том, что долгое время мы с генералом Азархом были конкурентами. Он знал о существовании проекта и держал в руках многие ниточки его. Он хотел получить дивиденды с проекта «Не верю», и я хотел. Товарищ Азарх многого вам не рассказал, да и я не буду. К чему сотрясать воздух? Упомяну только, что он действовал со свойственной ему решительностью и компетентностью и сумел заинтересовать многих людей в моем окружении. Взять того же Селадеса…

– Что-о-о? – воскликнула я.

– Да, да, Селадеса.

– Но… крупная российская шишка… посредник, договорившийся с американцами о продаже за три миллиона долларов…

– Совершенно верно. Этой шишкой, этим посредником и был товарищ генерал. А что? Разве только в кино генералам можно продавать российские секретные технологии за границу – в ЦРУ, Моссад, МИ-8? Так вот, Селадес подбил и Вишневецкого, но я проявил бдительность, и сделка лопнула, едва не состоявшись. После этого генерал перешел к угрозам. Он нарыл кое-что в моем прошлом и в телефонном разговоре упомянул, что потребует и добьется моей выдачи российским властям. Поскольку мой бизнес имеет отношение и к России, то я в этом не был заинтересован и стал обдумывать его предложение. А он не стал медлить и решил сделать ход конем. Этим конем и был ты, Родион, с твоей очаровательной, но зубастой помощницей.

– Ну в самом деле… не поручать же мне это дело собственным подчиненным? – цинично сказал генерал. – Коррупция коррупцией, но так явно светиться – глупо.

– Так вот почему вы обратились к частному лицу, а не стали действовать через структуры спецслужб!

– Ну да. Если бы вам даже ничего не удалось, Платов забил бы тревогу и стал думать о сотрудничестве. Он и стал думать. Тем более что вам все удалось. Он сам позвонил мне, предложив сделку, иначе проект мог уйти в третьи руки, не принеся выгоды ни ему, ни мне.

– А сразу же после того, как я позвонил вам вчера из Питера, вы позвонили в Барселону и пригласили уважаемого «товарища полковника» на беседу в Москву, – с горечью сказал босс. – Что же, теперь все стало на свои места и…

– Ладно, достаточно болтовни, – грубо перебил его Азарх, – какой тут код, ты, изобретатель?

Вишневецкий, который за весь этот разговор не проронил ни слова, заворочался в кресле.

– Код… простой. – Он встал и, с трудом переставляя непослушные ноги, подошел к столику, где лежал сейф с базой данных. Приложил к сенсорной панели большой палец и подождал пять секунд, затем отнял палец и сказал:

– Распознано. Мои отпечатки. А теперь набирайте на тастатуре цифровой код: три-восемь-один-ноль-ноль-четыре и…

– И?.. – бросил генерал, набирая названные цифры.

– И девять! – почти прошептал Вишневецкий, садась на прежнее место в кресло.

Его глаза вспыхнули.

Генерал потянул на себя откидную панельку сейфа, и в ту же секунду вдруг блеснул клинок пламени, распоровший мягкий полумрак комнаты, и короткий дымок взвился и растаял под потолком. Шума от взрыва особо не было, и короткий вопль генерала Азарха даже перекрыл его. Тело откинуло к стене, со страшной силой приложило к ней затылком, а потом оно сползло на подлокотник кресла. Лицо Азарха было совершенно изуродовано, оба глаза выжжены, страшно деформировался нос, и за сожженными губами обнажились зубы, искрошенные мощным точечным взрывом.

На полу у ног генерала поблескивало несколько мелких осколков: это было все, что осталось от дисков с базой данных по проекту «Не верю». Сам же дымящийся, похожий на развалину Колизея в миниатюре корпус резервуара все так же лежал на коленях генерала…

Азарх был убит мгновенно.

Мне удалось среагировать первой. Я дотянулась до пистолета Азарха, лежавшего на столике, и вскинула его на Платова. В проем двери выметнулась громадная фигура Юриса, в его руке было оружие, но мой выстрел оказался первым. Я уложила литовца на месте выстрелом поверх плеча полковника Платова.

Затем перевела пистолет на окаменевшего полковника. Он старался казаться спокойным, но был явно ошеломлен тем, как стремительно поменялись декорации.

– Ну, ну, товарищ полковник, – холодно произнесла я, – не будьте столь же легковерным, как покойный товарищ генерал. Что ж вы его не предупредили, вы ведь знали слабость Вишневецкого к минированию всего и вся? Поверили той легкости, с которой Гриша согласился ввести код. А зря. Ведь недаром почивший проект назывался «Не верю»…

Content

Наталья Корнилова
Полет над бездной

Пролог с экзотикой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18