Наталья Корнилова

Быстрее пули

– Глупость какая-то, – сказал щуплый остролицый мужчина с длинным носом и проницательными светлыми глазами. – У меня сын как-то раз тоже так подшутил. Нарисовал мне какую-то жуть на бумажке – череп со скрещенными костями – и подложил в машину. Оказывается, он насмотрелся мультика… этого, про пиратов. Да, «Остров сокровищ». И решил послать мне «черную метку» за то, что я отобрал у него мобильник.

– А что ты у мальчишки игрушку-то отобрал, Борис Ефимыч? – усмехнулся его собеседник, широкоплечий здоровяк с открытым улыбчивым лицом и высоким, с залысинами, лбом.

– А как не отобрать, если он, паразит, позвонил с этого мобильника куда-то в Таиланд… и уж я не знаю, на каком языке и с кем он там разговаривал, но только пришел мне счет со множеством нулей. Жена после этого хотела сына к бабушке отправить, но я сказал – что мы, звери, что ли? Ну нашалил ребенок, но зачем же ему сразу высшую меру наказания? – Борис Ефимыч выпил немного сока. – Так мне эта самая доброта потом боком вышла.

– Доброта всегда боком выходит.

– Это верно. Прислал он мне эту черную метку, а начальник охраны, дурак, взбаламутил всех и на уши поставил. Мину, значит, мне в авто впарили якобы. Он мне это с пеной у рта доказывал: дескать, безопасность прежде всего. Вот такие дела, Витя. А теперь… тоже глупость какая-то, черт побери. Да…

И он покрутил в руках листок бумаги, на котором мастерски, коготок к коготочку, подушечка к подушечке, шерстинка к шерстинке – была нарисована растопыренная, с агрессивно выпущенными когтями, кошачья лапа.

– На спину кто-то приляпал, – раздосадованно сказал Борис Ефимыч. – Да еще так аккуратно булавкой прицепил. Прямо на пиджак. Охраннички-то мои божатся, что, когда из дома выходил, не было у меня ничего. Да наверняка на спину не смотрели… здоррровые, сволочи, а толку?!

– Что, думаешь, опять сынок подшутил?

– А кто его знает? Только нервируют меня такие шутки, сам знаешь. – Борис Ефимыч отпил еще соку, а его собеседник Виктор решительно отодвинул бокал с красным вином и произнес:

– Ну что, мне пора. Володьку увидишь, передавай привет. Хотя Володька что-то в последнее время… ну да ладно. Не буду. Меня ждут.

– Где, в сауне? – улыбнулся Борис.

– А что такое, Борька? Ты стал противником водных процедур?

– По-моему, у тебя там процедуры не столько водные, сколько вводные. Ну… ты меня понял.

Виктор улыбнулся и поднялся из-за столика.

– Разве можно без женского полу? Как поет брателло в этой… в опере… «без женщин жить нельзя на свете, нет!» – довольно верно пропел он мягким, неплохо поставленным баритоном, и явно было, что фраза про «брателлу» была сказана не потому, что у Виктора не было иных языковых средств для выражения своих мыслей, а – из рисовки. Вроде бы как «новым русским», к завидному сословию которых он относился, так положено изъясняться.

Борис Ефимович улыбнулся и протянул руку:

– Ну, счастливо, Виктор Иваныч. Удачи.

* * *

Виктор Иванович Семин, преуспевающий бизнесмен, был всецело доволен жизнью. Он был молод, богат и имел прекрасные жизненные перспективы. К тому же он полагал себя счастливым вдвойне, потому что не был связан семейными узами и мог пользоваться всеми возможностями, каковые дают свобода и деньги. В этом плане он совершенно не понимал своего старого друга, бывшего однокурсника и делового партнера Бориса Ефимовича Рейна, который рано женился, обзавелся детьми и теперь вел чудовищно однообразную жизнь примерного семьянина.

Куда ближе – на этой почве – Виктору Семину был другой его приятель по МГУ и тоже деловой партнер Володя Каллиник. Тот точно так же, как Рейн, был женат, но при этом не обременял себя утомительной верностью жене, бывшей фотомодели, и гулял на полную катушку, как Семин. Да та и сама была не прочь наставить рога благоверному, так что на измены мужа смотрела сквозь пальцы.

Семин уселся на заднее сиденье своего «Мерседеса» и сказал шоферу:

– Ну что, Данила… как обычно.

– Понятно, Виктор Иваныч. Значит, двигаем в Петровскую сауну?

– Вот-вот. Ее сегодня наши ребята на весь вечер абонировали. На весь вечер – это, проще говоря, до утра. Так что звони своей мымре, Данила, и скажи, что у меня важная выездная встреча и что дома ночевать ты не будешь. Ясно?

И лукавая улыбка промелькнула на широком лице Семина, когда он, сказав эти слова, откинулся назад и удовлетворенно вздохнул.

Его взгляд переместился чуть вправо, и Виктор невольно вздрогнул, когда увидел…

– Данила, а это что такое?

– Вы о чем, Виктор Иваныч?

– Да вот!

И Семин, протянув руку, сорвал с подголовника переднего сиденья маленькую белую бумажку. Она была прицеплена к кожаному чехлу сиденья маленькой булавкой.

– Вот это!

Шофер Данила снизил скорость и взял из рук босса бумажку. Глянул и недоуменно произнес:

– Это что за художества, Виктор Иваныч?

– Художества – от слова «худо»! Откуда это в моей машине? Ты все время тут сидел?

– Да… хотя нет. Выходил. Но я, когда выходил, на сигнализацию ставил. Сами знаете, что сигнализация…

– Да знаю! – прервал его Семин и выхватил из руки шофера бумажку. – Не нравится мне это. Борису – на спину, мне – в машину. Нехорошие шутки.

Нет надобности говорить, что на бумажке был рисунок растопыренной кошачьей лапы. Коготок к коготочку, подушечка к подушечке, шерстинка к шерстинке.

* * *

Борис Ефимович Рейн посмотрел на часы, которые подарил ему его швейцарский партнер. Сам Борис Ефимыч, хотя и был весьма состоятельным человеком, никогда не пошел бы на такое безумство – платить за часы пять тысяч долларов, когда есть более неотложные статьи расходов. Время. Да, пора уже и уходить из клуба.

Борису Ефимовичу даже не хотелось играть в бильярд, хотя он никогда не уходил из своей излюбленной «Пирамиды», не сгоняв партейку с проверенными партнерами и бывшими однокурсниками – Витей Семиным, только что ушедшим, или Володей Каллиником, которого сегодня в «Пирамиде» не было.

Рейн отдернул портьеру и подозвал к себе телохранителя, которому он передал свой мобильный телефон, чтобы во время разговора с Семиным его никто не беспокоил.

– Жена не звонила? – быстро спросил он.

– Нет, Борис Ефимович. Звонил только ваш сын. Я сказал, что вы ему перезвоните.

Борис Ефимович поморщился, допил сок и сказал:

– Ладно. Пойдем отсюда. Только перед этим не помешало бы посетить WC.

– Что? – не понял охранник.

Борис Ефимович досадливо окинул взглядом мощную фигуру телохранителя, склонившуюся к нему, потому как Рейн был маленького роста, и сказал:

– Ты где учился, Леня?

– В вертолетном училище, – после паузы удивленно ответил тот. – А потом…

– Что потом, я знаю, – перебил его Рейн. – А вертолетное ты закончил?

– За-кончил, – выговорил охранник Леня, упорно не понимая причины такого интереса шефа к образованию своей охраны.

– Значит, – откомментировал Рейн, – что такое вертолет, тебе объяснили, а что такое «Дабл ю си», то бишь ватерклозет, – нет.

– А, – обрадовался охранник. – Понял. Так бы сразу и говорили, Борис Ефимыч.

Туалет с позолоченным мужским силуэтом на девственно-белой двери и изящной надписью «Gentleman» под ним ожидал банкира Рейна в конце ярко освещенного коридора, забранного ковровым покрытием от пола до потолка и начисто проглатывающего всяческие звуки. Борис Ефимович прошел по нему стремительными шагами, придерживая рукой разлетающиеся полы длинного пиджака.

За ним громадной неотлучной тенью следовал телохранитель.

Борис Ефимович прошел мимо светильников, коими щедро были увешаны стены, Леня едва не задел головой внушительных размеров вычурную люстру, блистающую хрусталем и позолотой, – и они оказались перед дверью туалета. Рейн хотел было войти туда, но Леня мягко придержал босса за плечо и сказал:

– Борис Ефимыч…

Тот досадливо тряхнул головой и затоптался на месте, показывая, что ему не до этих бодигардских перестраховочных штучек, но Леня вежливо, но твердо добавил:

– Борис Ефимыч, Елена Константиновна меня тотчас же уволит, если узнает, что я не…

– Да иди, осматривай сортир на предмет обнаружения чеченских террористов, пластиковой взрывчатки и восемнадцати озлобленных киллеров! – раздраженно буркнул Рейн, по всей видимости, переживавший не самые лучшие ощущения в своей жизни.

Леня тотчас же потянул на себя дверь «Gentleman» и исчез за ней. Борис Ефимыч переступил с одной ноги на другую, несколько раз дернул коленом, а потом, очевидно, не зная, куда девать пожиравшее его напряжение – да еще по такому смехотворному и оскорбительному для крупного банковского деятеля поводу! – вынул из кармана бумажку с рисунком кошачьей лапы.

Нет. Это не сын. Сын так не нарисует. Это профессиональный художник делал, не иначе. На лапе выписан каждый штрих, каждая деталь. Что бы это могло значить? Чья-то глупая шутка?

Тогда, надо признать, шутил человек очень ловкий, если он сумел прицепить эту бумажку на спину Бориса Ефимовича, невзирая на то что вокруг торчали телохранители. В том числе и этот болван Леня.

Ну что он там так долго?

И вся эта катавасия – из-за жены: она каждый день читает нотации телохранителям, как лучше и основательнее охранять ее бесценного муженька. Бесценного… да уж конечно, не самого дешевого. Все-таки банкир… управляющий крупным и надежным банком… банком… а-а-аа-а, да где же он там?!

Скорбные размышления несчастного Бориса Ефимовича прервал долгожданный Леня. Он высунулся из-за двери и сказал:

– Все нормально, шеф.

– Дармоеды… – простонал банкир и быстрыми семенящими шагами ворвался в туалет. Влетел в ближнюю ко входу кабинку и, выронив из скрюченных пальцев скомканную бумажку с нарисованной кошачьей лапой, начал лихорадочно расстегивать «молнию».

Неправду говорят, что самое большое удовольствие – это оргазм или кокаиновый кайф. Самое большое удовольствие – это вот так попрыгать перед дверью туалета на полусогнутых, а потом ворваться в кабинку и далее – действовать по известному всем правилу.

Борис Ефимович полуприкрыл глаза и, застегнув «молнию» на брюках, вздохнул. Вот теперь можно и домой. Он опустил глаза и увидел валяющуюся на кафельном полу бумажку. Она была скомкана, и потому нарисованная лапа съежилась и почему-то приобрела угрожающий вид.

Рейн ухмыльнулся и поддел ее туфлей.

Шутнички.

В тот же самый момент над ухом Бориса Ефимовича что-то глухо ударило, он нервно дернулся – и тотчас же почувствовал, как чьи-то мощные жесткие пальцы ухватили его за горло.

Борис Ефимович выпучил глаза, захрипел и метнул мутнеющий взгляд туда, откуда выпростались эти пальцы и…

Он увидел белую пластиковую переборку, отделяющую одну кабинку от другой. Переборка была пробита, и из пробоя торчала чья-то голая рука, перевитая выпуклыми напружиненными мускулами. Пальцы этой руки держали банкира Рейна за горло, и Борису Ефимовичу хватило двух секунд, чтобы понять, что это – конец и никто его не спасет.

Рейн вцепился было слабеющей рукой в запястье своего убийцы и попытался надавить пальцами на болевую точку, которую ему показывал недавно Леня… но ему почудилось, что он сжимает пальцами камень.

А потом ватная тишина и покой впорхнули в светлеющую голову Бориса Ефимовича, и он уже не ощущал, как его ноги скользнули по кафелю и он мягко сполз по пробитой переборке на пол. Его перекошенные губы посинели, дернулись последний раз – и замерли.

Закатились стекленеющие глаза…

Леня стоял в двух метрах и слышал, как сначала что-то грохнуло – очевидно, Борис Ефимыч так спешил справить нужду, что угодил локтем в пластиковую переборку, – а потом послышалось сопение, нисходящее на нет. Леня ухмыльнулся: это еще ничего. Вот его прежний хозяин, авторитет Маметкул, страдавший запорами, – вот у того было звуковое сопровождение покруче!

Однако Борис Ефимыч что-то не спешил выходить. Леня кашлянул, потом начал переминаться с ноги на ногу. Зазвонил мобильник.

– Я слушаю, – сказал телохранитель.

– Леонид, – послышался визгливый голос Елены Константиновны, почтенной супруги Бориса Ефимовича, – где там твой босс? Почему он до сих пор не дома? Марта давно уже приготовила ужин, только Бориса Ефимыча и ждем.

– Сейчас, – сказал Леня и, потеряв терпение, распахнул дверь кабинки, – сейчас, Елена Кон…

– Леонид, почему вы молчите? Где Борис Ефимыч? Леонид, это безобразие! Я вас уволю, Леонид! Лео…

Леонид стоял с отвисшей челюстью. Мобильник вывалился из разжавшихся пальцев и упал на пол.

Борис Ефимович Рейн лежал на полу. Одна его рука растопыренными пальцами упиралась в пластиковую переборку, словно желая процарапать ее, вторая была откинута в сторону и обнимала унитаз, как родное и близкое существо. Ноги были поджаты под себя, лицо…

Вот лица Бориса Ефимовича телохранитель Леня рассмотреть не успел. Потому что он услышал за спиной еле уловимое движение, хотел было повернуться, рука привычно скользнула по боку, ища пистолет, – в этот момент Леня совсем забыл, что все оружие сдается при входе в клуб, и правило это обязательно для всех, – но ничего более Леонид сделать не успел.

Страшный удар в голову заставил перевернуться белоснежный потолок, кафельные стены метнулись перед глазами Леонида, а потом в лицо одним прыжком, как хищная кошка, бросился пол, остро и холодно вонзился в лоб, в нос, в надбровные дуги. Стало очень больно, но боль тут же забилась куда-то далеко – в самый тихий и незаметный уголок обрушившейся на Леонида сверху тьмы.

И он уже не слышал, как заработал кран, выливая теплую воду на руки, только что легко и непринужденно лишившие жизни двоих человек. Убийца вымыл руки, а потом в пространство туалета скользнул мелодичный смешок и тихий голос произнес:

– Наверно, вот это и называется – мочить в сортире…

* * *

Виктор Иванович Семин очень удачно провел время. Надо сказать, что он и раньше не жаловался на недостаток досуга, но сегодня ему понравилось особенно: его парни подтянули отличных девочек, которые никого не утомляли кокетством и отказами, а делали все, что от них требовалось. Виктор Иванович в очередной раз с сожалением припомнил Рейна, который сам себе портил жизнь, завязнув в «вечных семейных ценностях».

Какие такие вечные ценности? Стерва-жена, пилящая Борьку вне зависимости от того, есть ли у нее для того основания или нет? Два сопляка-сына, которые окончательно избаловались и отбились от рук? Или, быть может, Рейн не такой уж тюфяк, раз завел горничную Марту, сдобную хохлушку польского происхождения? Да нет… вряд ли. Такой удачливый, рисковый и смелый в финансовых делах, Борис Ефимыч всегда был возмутительным рохлей, болваном и лохом в плане женщин. Еще с университета. Нашел себе одну клушу, женился на ней – и доволен.

Впрочем, каждому свое…

Виктор оттолкнул от себя голую девицу, которая, кажется, окончательно возомнила, что его, Семина, мужское достоинство – это карамелька и ее можно держать во рту сколь угодно долго. Начал одеваться. Из брюк вывалилась та самая бумажка с кошачьей лапой.

Семин поморщился, но подобрал ее и снова положил в карман. Он сам не знал, что заставляло его не выкидывать этот рисунок. Он уже говорил по этому поводу со своим другом Владимиром Каллиником, делился тревогами, которые, как утверждал Владимир, выстроены на пустом месте. Ерунда. Дескать, все это – чей-то дурацкий розыгрыш. Розыгрыш… Не знаю, не знаю, думал Семин. Неизвестно, что сказал бы Каллиник, если бы ему самому прислали эту лапу, от которой – хотя Семин и не был особо чувствительным человеком – мороз драл по коже.

Каллиник… да что он об этом? Каллиник в последнее время снова связался с этим своим… родственничком. Не успел Рейн с ним развязаться, как Володя Каллиник родственничка опять взял в оборот. Нехорошо это.

«Но хватит о грустном, – подумал Семин. – Пора ехать домой. Три часа утра все-таки».

Через десять минут Виктор Иваныч уже садился в свою машину. Шофер Данила и личный телохранитель Семина смерили красноречивыми взглядами массивную фигуру шефа и переглянулись: судя по масленому блеску в их глазах, им тоже перепало от щедрот Семина.

Вопреки ожиданию его людей, он был мрачен, и это оказалось явным сюрпризом для Данилы и телохранителя Николая.

– Ну что, поехали! – прикрикнул он на Данилу, а потом, засунув руки в карманы брюк, уставился прямо перед собой неподвижным взглядом. – Включи что-нибудь послушать, чтобы тишина не висела, как топор, – добавил он. – Только не музыку.

Данила включил радио. Шли какие-то сводки новостей, сообщали курс доллара, погоду, результаты матчей чемпионата России по футболу, которые и без того были прекрасно известны всем присутствующим в салоне «Мерседеса». Потом началась криминальная хроника. Жирный бас снисходительно вещал:

«Как мы уже сообщали, вчера вечером в клубе «Пирамида» был найден мертвым известный бизнесмен, управляющий «Торо-банком» Борис Рейн…»

Челюсть Семина медленно отпала.

«…по предварительным данным, смерть наступила от асфиксии, то есть удушения. Был также убит телохранитель Рейна Леонид Кораблев…»

Виктор Иванович выругался и ударил кулаком по дверце машины так, что на той образовалась заметная вмятина. На разбитом суставе Семина выступила кровь, но он, казалось, этого и не заметил.

«…версия о заказном убийстве не отвергается. Более того, это основная гипотеза, которая…»

– Выруби! – заорал Семин и снова ударил кулаком по двери. На этот раз на ней остался кровавый след. – Выруби, мать твою!

Данила испуганно выключил радио и довольно резко повернул направо – к арке, за которой находился дом Виктора Ивановича.

Но до арки машина Семина не доехала.

По встречной полосе на приличной скорости мчалась вишневая «девятка». Казалось бы, она мало чем отличалась от обычной машины, но это была только видимость: придерживаясь за открытую дверцу рукой, параллельно «девятке» ехал человек на скейте.

Судя по тому, что он проделывал такой жуткий трюк и мчался с большой скоростью, он в совершенстве владел своим телом и чувствовал роликовую доску, как если бы она была естественным продолжением его тела.

Примерно в пятидесяти-шестидесяти метрах от семинского «Мерседеса» «девятка» начала снижать скорость. Данила, который был шокирован известием о гибели Рейна и тем впечатлением, какое произвело это известие на Виктора Иваныча, широко раскрыл глаза и выговорил:

– Ты глянь, что вытворяет!

«Девятка» не доехала до «мерса» метров тридцати; она повернула в сторону, противоположную арке, в которую собирался ехать Данила, и скейтбордист, отпустив дверцу машины, вылетел на полосу движения как камень, выпущенный из пращи.

Сидящие в салоне «Мерседеса» и глазом моргнуть не успели, как человек на роликовой доске поравнялся с ними и в его руках сверкнуло что-то металлическое.

В следующую секунду длинная очередь прошила навылет салон семинской машины. Виктор Иваныч гортанно вскрикнул, когда несколько пуль угодили ему в плечо и шею, но потом сразу две пули попали в голову, и Семина отшвырнуло к левой дверце.

Он ударился затылком о прошитое пулями стекло и сполз вниз.

Завизжали тормоза: это Данила, раненный в руку и в бок, пытался остановить машину. Ему это почти удалось, но как раз в этот момент убийца, описав круг радиусом никак не менее полусотни метров, оказался со стороны водителя и дал еще одну очередь.

«Мерседес» завизжал лакированным боком по бордюру и плавно въехал в стену дома, отклонившись от арки на какие-то полтора метра.

1

Утро выдалось откровенно неудачным.

Отсчет несчастьям следует вести от того момента, как пес Счастливчик, неизвестно зачем заведенный столь же счастливой, как имя четвероногого отродья, семейной парой Родион – Валентина, съел только что купленную мной губную помаду и тушь – между прочим, дорогущую!

При этом у подлой хвостатой твари не появилось даже и намека на расстройство желудка, он только облизывался, а потом стянул со стола у Родиона Потапыча огромную отбивную, молниеносно сожрал ее и отполз в угол, где и мирно уснул.

При этом гадкий пес отвратительно храпел и повизгивал во сне.

Надо сказать, что восполнить утрату было нечем: жена Родиона – Валентина – вместе с сыном уехала гостить к подруге, а так как она исполняла в офисе, он же ПМЖ – постоянное место жительства, – обязанности поварихи, то с трудоемкими блюдами была напряженка.

Трагическая судьба вышеозначенной отбивной подвигла босса на рефлексию и философские метания. Причем последние следует понимать буквально: Родион Потапович метался по своему кабинету из угла в угол и философствовал следующим замечательным образом:

– По-моему, мне не следовало идти на поводу у Валентины и заводить пса. Кажется, у этого Счастливчика не совсем ровный характер, и… гм… соответственно его хозяина счастливчиком никак не назовешь. И еще он растерзал любимого плюшевого медведя моего сына, из чего следует, что у него аллергия не только на живых котов, но и на разнородную териоморфную бутафорию… на рукотворные имитации живых существ, так сказать.

– Чего-чего, босс? – недоуменно переспросила я. – Терио… как?

– Териоморфный, – отозвался Родион Потапович, – что означает «звероподобный». Точно так же, как «антропоморфный» означает – «человекоподобный».

– На этого пса глядючи, сам станешь этим самым «териоморфным», – сказала я. – И вот еще что, босс: по-моему, этому другу человека по кличке Счастливчик не нравится имя вашего сына.

– Что-что? – тут же встрепенулся Родион.

– Я говорю, что ему не нравится имя вашего сына.

В чем нет ничего удивительного, добавила про себя я. Это надо же назвать ребенка таким замечательным именем: Потап! То, что покойного родителя моего босса Родиона Потаповича звали Потапом Андреевичем, – это еще ничего не значит. Раньше вообще были очень распространены чудовищные имена: Агафон, Дормидонт, Федора, Прокоп и так далее. Но мода прошлых времен – это не повод, чтобы приляпать ребенку, родившемуся в третьем тысячелетии, имечко, с которым ни тебе с девушкой познакомиться, ни в институт поступить, ни – боже упаси! – жениться.

Конечно, до всего этого крошке Потапу еще далеко, но я уже сейчас призывала счастливых родителей – Родиона, моего босса, и Валентину, мою подругу, – одуматься и сходить в загс. Подать там заявление на переименование, а потом назвать первенца как-нибудь поблагозвучнее, можно даже на ту же букву алфавита: Павел, например. Или Петр.

А пока даже мерзкий пес Счастливчик при имени «Потап» начинает скалить зубы и тут же просится гулять.

– Значит, ему не нравится имя моего Тапика? – соображал Родион. – Странно.

И он сделал глоток коньяка из посеребренной фляги, кстати, превосходного, к которому в последнее время пристрастился, мотивируя это тем, что коньяк хорошо воздействует на его нервную систему.

Конечно, все это чистой воды отговорки, особенно с тех пор, как Родион Потапыч, да и все наше детективное агентство «Частный сыск» сидело без заказов, и босс получил уникальную возможность не тратить времени на какую-то там глупую работу и всецело сосредоточиться на сыне.

Впрочем, уже через неделю после того, как последний клиент вышел из нашего офиса, счастливый от того, что все его проблемы разрешились наилучшим образом, – уже через неделю Родион Потапович начал нервничать. И вот тут коньяк оказался весьма кстати: он хоть как-то помогал убивать время. Родион сидел за своим столом, прихлебывал из фляги, и даже сведение баланса – в нашу пользу, и со значительным дебетом! – не утешало его.

Выражение его лица и состояние его всклокоченной шевелюры, в которой он постоянно шарил обеими пятернями, можно было охарактеризовать словами величайшего представителя нашей профессии, мистера Шерлока Холмса: «Мой мозг бунтует против безделья. Дайте мне дело! Дайте мне сложнейшую проблему, неразрешимую задачу, запутаннейший случай – и я забуду про искусственные стимуляторы. Я ненавижу унылое, однообразное течение жизни. Ум мой требует напряженной деятельности…»

Хорошо еще, что в статусе вышеупомянутого «искусственного стимулятора» жизнедеятельности у Родиона Потапыча выступал коньяк в его заветной фляге. А не семипроцентный кокаин внутривенно, как у высокочтимого мистера Холмса. Да-да! Кто не верит, что Шерлок Холмс развеивал скуку такими актуальными, модными и современными методами, может заглянуть в начало повести Конан Дойла «Знак четырех».

Вероятно, от скуки Родион и завел Счастливчика, который стал еще одной причиной наших с боссом разногласий.

Но съеденная косметика, упомянутые философские метания босса, изрядно тянувшие на болезненный бред, пес Счастливчик и просто плохая погода – это были далеко не все неприятности сегодняшнего утра.

Главная неприятность еще таилась где-то за горизонтом, чтобы в самый неподходящий момент – когда я уже собралась пойти в кафе позавтракать по-человечески – проявиться во всей своей красе.

* * *

Едва я взяла сумочку и открыла было рот, чтобы сказать боссу, что ухожу завтракать, как в этот самый момент во входную дверь кто-то позвонил, и Родион Потапыч ожесточенно потер ладони, глядя на монитор видеофона.

Я тяжело вздохнула и, положив сумочку на стол, взглянула туда же.

На экране маячила подозрительная физиономия, и она была тем более подозрительна, что принадлежала старушке. Старушка озиралась по сторонам, очевидно, отслеживая все мыслимые и немыслимые «хвосты», которые могли увязаться за столь важной персоной, как она.

– Клиент, – иронично сказала я. – Хотя, быть может, она перепутала наш офис с собесом, а, Родион Потапыч?

Тот нетерпеливо тряхнул головой.

– Ну хорошо, хорошо, – отозвалась я в ответ на его безмолвное распоряжение, – сейчас мы ее впустим.

Через минуту потенциальная клиентка уже входила в офис. Впрочем, нельзя сказать, что я заблуждалась на ее счет: чтобы позволить себе услуги нашего агентства, прямо скажем, не самого плохого и, соответственно, не самого дешевого в столице, нужно выглядеть как-то иначе, чем престарелой серой крыской в сером же демисезонном пальто, хотя на улице было довольно тепло, и стоптанных сапогах с разошедшейся «молнией». Все это могло бы вызвать только сочувствие к незавидной доле и соответственно – незавидному гардеробу пенсионеров в нашей стране, если бы посетительница не оглядывалась с таким нахальным и агрессивным видом, как будто она представляла по меньшей мере прокуратуру, призванную опечатать наше несчастное агентство.

– Доброе утро. Чем могу служить? – тем не менее вежливо спросила я.

Старушка зыркнула на меня подозрительными бесцветными глазками, потом вздернула верхнюю губу, над которой топорщились неаккуратные гитлеровские усики, и проговорила неожиданно басом:

– Вы в самом деле те, за кого себя выдаете?

Я недоуменно переглянулась с Родионом и произнесла:

– Простите, а вам кто, собственно, нужен?

Почтенная дама с видом, с каковым, вероятно, сталинский генпрокурор Андрей Януарьевич Вышинский смотрел на врагов народа, поглядела на тисненную золотом металлическую табличку «Детектив Родион» на двери кабинета моего шефа – и, потерев морщинистой рукой усики, сказала:

– Мне нужен детектив Родион. Вот как на этой табличке. Но почему вас двое и где этот детектив Родион? Кроме того, я не понимаю, почему так коротко?

– Что – коротко? – пролепетала я, сраженная наповал этим потоком красноречия.

– Коротко – я имею в виду то, что не стоит солидному человеку именоваться только по имени, как какому-нибудь эстрадному попрыгунчику. Данко там какое-то, Оскар… Шура еще. Я на них на всех собираю сведения, чтобы, когда придет время, всех…

– Простите, – перебила я старуху, проявившую удивительные познания касательно персоналий поп-эстрады, – вы, кажется, немного ошиблись дверью и временем. С такой речью вам нужно было прийти на Лубянку лет этак тридцать назад. А лучше – шестьдесят четыре.

– А то что ж, – ничуть не смутившись моей отповедью, сказала она и так бухнулась своим толстым задом на диван для посетителей, что тот заскрипел и взвизгнул, благо что выдерживал весьма приличную нагрузку и однажды устоял под весом авторитета Гиви Самосвала и четырех его телохранителей, каждый из которых своим весом мог обеспечить годовое сытое существование многодетной семье каннибалов. – А то что ж, – повторила старушка, – и пошла бы. Да у меня там, если хотите, Виктор Кузьмич работал. На Лубянке. Да.

– Кто, простите? – машинально спросил Родион Потапович и растерянно взглянул на меня.

– Виктор Кузьмич, – укоризненно повторила старушка и, словно сетуя на такую тотальную непонятливость Родиона, добавила: – Мой покойный муж. Он в НКВД работал. Если бы он был жив, так я к вам бы не обратилась. Он сам бы все разрешил. Он всегда все сам…

– Очень рад за вашего покойного мужа, – сказал Родион, не улавливая в своих словах оскорбительного каламбура. – Вы представьтесь и изложите, по какому вопросу вам понадобились услуги нашего агентства.

– Меня зовут Екатерина Измайловна Адамова, – важно заявила та. – А вот как зовут вас? Я же не могу называть вас просто по имени. Ведь, я так понимаю, вы и есть детектив Родион, да?

– Да, – сказал босс. – Моя фамилия Шульгин. Родион Потапович Шульгин. Я директор этого детективного агентства. Это моя секретарша и первый заместитель Мария. Мария Андреевна Якимова, – поспешно уточнил он. – Слушаем вас, Екатерина Измайловна.

Старуха подозрительно посмотрела на меня, но степень этой самой многократно упомянутой подозрительности несколько уменьшилась; она пожевала губами и произнесла:

– Вообще-то я вас хорошо знаю. Мне рассказывала Марина Борисовна, которая работает у вас внештатным сотрудником. Она говорила, что вы помогли ей решить очень серьезную проблему… эту, про заброшенную дачу, в которой варили наркотики. Я проанализировала это дело и пришла к выводу, что вы действовали правильно.

Ну не бабка, а мисс Марпл! Да еще вдова сотрудника НКВД.

Что же касается упомянутой Марины Борисовны, то это была одна из наших внештатных… нет, даже не сотрудниц, а осведомителей, которые зачастую лучше профессиональных сыщиков вели слежку. Тем более что, несмотря на многочисленные жалобы на здоровье, пенсионеры куда энергичнее представителей молодого поколения.

Родион учитывал качества пенсионеров и время от времени прибегал к их услугам. Как говорил он, две старушки-пенсионерки, которым пообещали прибавку к пенсии, стоят чемпиона мира по кикбоксингу в тяжелом весе.

Тем временем Екатерина Измайловна поерзала на диване, метнула в Родиона прицельный, как молния Перуна, взгляд и заговорила – сразу перешла к сущности проблемы:

– У меня есть очень серьезные основания полагать, что моя внучка Лилия имеет какое-то отношение к убийству банкира Бориса Рейна и бизнесмена Виктора Семина. Я думаю, вы слышали об этом? – добавила она после нескольких секунд молчания в тишине, установившейся непосредственно после ее заявления.

Я недоуменно взглянула на Родиона Потаповича и выговорила:

– Бориса Рейна? Управляющего «Торо-банком»? Это тот, что был задушен в мужском туалете клуба «Пирамида»?

– Вот именно, – сказала старуха.

– А Виктор Семин – это депутат Государственной думы, владелец сети автосалонов, который был расстрелян из автомата у собственного дома вместе со своими охранником и шофером?

– Вот-вот.

– И вы говорите, что ваша внучка имеет какое-то отношение к этим, без сомнения, заказным убийствам? – Я вновь взглянула на босса.

Тот поправил на переносице очки и спросил:

– Екатерина Измайловна, простите… а кто, собственно, ваша внучка?

– Моя внучка, Лилия Адамова, мастер спорта по альпинизму и кандидат в мастера спорта по художественной гимнастике, в данный момент работает фитнес-инструктором в частном спорткомплексе «Черномор», – отчеканила старушка.

– А на каком же основании, позвольте вас спросить, Екатерина Измайловна, вы заподозрили собственную внучку в таком чудовищном деянии? – проговорил босс.

Старушка оглянулась по сторонам, а потом спросила:

– Я так полагаю, со звукоизоляцией у вас все в порядке? Нас никто не подслушает?

Я уже устала удивляться нашей эксцентричной посетительнице. А потому ответила просто:

– Да, разумеется.

– Надеюсь, что все мною сказанное останется между нами, – свирепо добавила Екатерина Измайловна. – Потому как дело важное и очень личное.

– Каждому из наших клиентов гарантируется абсолютная конфиденциальность, – сказал Родион Потапыч.

По всей видимости, первоначальное околостолбнячное состояние, потом перешедшее в недоумение, теперь сменилось заинтересованностью, босса забавляла наша странная клиентка.

– Это хорошо, – произнесла Адамова. – Я следила за расследованием по делу Рейна и по делу Семина и должна сказать, что следственная работа поставлена безобразно. Вот если бы был жив мой муж, Виктор Кузьмич, и если бы ему были поручены эти дела, то он повел бы их совершенно иначе.

– Если вы так категорично утверждаете, значит, у вас есть возможность доступа к следственным документам? – доброжелательно осведомился Родион.

– Нет, но ничто не мешает мне делать собственные выводы. Так, например, по телевизору сообщили интересную особенность, общую для этих двух убийств.

– Какую же?

– А то, что и при Рейне, и при Семине нашли два одинаковых рисунка. Рисунка кошачьей лапы.

– Да, я знаю, – сказал Родион.

– Так вот, для комплекта им недостает вот этого рисунка, – сказала Екатерина Измайловна и выложила на стол босса лист бумаги.

Это была, очевидно, ксерокопия, но чрезвычайно качественная. Изображение растопыренной кошачьей лапы.

При виде этой лапы я почувствовала, как промозглый холодок пробежал по моей спине и вызвал мгновенную мелкую дрожь – приступами, как кашель или чиханье.

– Точно такие же рисунки были обнаружены возле задушенного банкира Рейна и в брюках расстрелянного в собственном «Мерседесе» Семина, – сказала Екатерина Измайловна и снова потерла усики.

– А где вы обнаружили это?

– В столе у моей внучки. Я время от времени просматриваю ее личные вещи, несмотря на то что она запирает от меня стол, секретер и шкаф. Но это, разумеется, не проблема, – бодро заключила старуха.

Я невольно содрогнулась. Не завидую я этой внучке, раз у нее такая оперативно-следственная бабушка, да еще вдова энкавэдэшника.

– И вот не далее как вчера я увидела этот рисунок. По всей видимости, он представляет собой точную копию тех, что нашли у Семина и Рейна, – воодушевившись, продолжала свирепая старуха. – Я немедленно сделала ксерокопию этого рисунка, а потом подумала, что за Лилией надо последить, и поставила «жучок» на телефон, который стоит в ее комнате. Там у нас блокиратор, и я не могу слышать, о чем она говорит, – пояснила Екатерина Измайловна.

Я содрогнулась вторично, а Родион воскликнул:

– О господи… а «жучок»-то у вас откуда?

– Позаимствовала у Марины Борисовны, – сказала мисс Марпл московского розлива. – А она получила его от вас, когда ей нужно было прослушивать какого-то…

– Понятно, – произнес Родион Потапович, пристально рассматривая ксерокопию. – А вот здесь что за завиток? Вот этот, над коготочком. Там так и было, или это вы карандашом задели и черточку поставили?

– Никаких черточек! Вы меня что, за идиотку считаете?

– Все понятно, – констатировал Родион, и осталось невыясненным, что именно ему понятно: то ли то, что на оригинале рисунка была точно такая же неаккуратная черточка, или же то, что говорилось об идиотизме нашей долгожданной посетительницы.

– Да ничего вам не понятно! – фыркнула старуха. – Вы еще не знаете, что я услышала.

– И что же вы услышали, Екатерина Измайловна?

– А то, что говорила она с каким-то Лешей. Сказала ему, что сегодня вечером она идет в ресторан «Клеопатра» и будет ждать его там. Вам это ничего не говорит, Роман Прокопович?

– Родион Потапович. Если честно, то ничего.

Старушка скептически хмыкнула, и в ее глазах, острых и светлых, появилось презрительное выражение. Дескать, тоже мне сыщики, ничего толком понять не могут, все им преподноси да разжевывай!

– А вы знаете, кому принадлежит ресторан «Клеопатра»? Нет, не знаете? А принадлежит он некоему Владимиру Андреичу Каллинику, который являлся деловым партнером и старым другом и Рейна, и Семина. А также бандитом и дармоедом. Вот такие дела, Родион Борисович.

– Потапович, – снова поправил босс. – Но тем не менее я не понимаю, что именно вы инкриминируете вашей внучке? То, что у нее в столе лежит рисунок кошачьей лапы, похожий на тот, что нашли у Рейна и Семина? Вы знаете, у меня в детстве мама нашла нарисованную на бумажке фашистскую свастику. Я тогда читал энциклопедию про мировые религии. Меня выпороли, и мне пришлось долго объяснять, что свастика – это один из религиозных знаков древнеиндийского культа. Выпороть-то выпороли, но мама не стала же обвинять меня в фашизме!

Старуха свирепо шмыгнула носом, встала с дивана и сказала с выражением оскорбленной в лучших чувствах британской леди:

– Мне кажется, вы мне не верите, товарищ Шульгин. – Как фамилию-то с первого раза запомнила? – Ну и прекрасно! Я и так вижу, что мне стоит самой провести расследование! Вы, наверно, еще и денег бы с меня потребовали за свою работу, да?

Вот тут Родиона прорвало. Он захохотал. Я едва удержалась от того, чтобы присоединиться к нему, и пояснила набычившейся старухе:

– Конечно, Екатерина Измайловна. Берем деньги. Что тут странного, если за работу мы берем деньги?

– Вот мой покойный муж, Виктор Кузьмич… он вас всех вывел бы на чистую воду! – воскликнула та. – Распустились совсем, дармоеды!

Все последующее воспроизводить не стану. Скажу лишь, что если первые две фразы прозвучали забавно, то все остальное было откровенно утомительным. Старушка пообещала натравить на нас налоговую инспекцию, санэпидстанцию, пожарную службу и еще какого-то отставного майора Дениса Прокофьевича.

К счастью, от воплей старой стервы проснулся Счастливчик и, услышав, что кто-то может гавкать, брехать и выть не хуже его, набросился на опасную конкурентку с бешеным лаем, норовя укусить за ногу.

Мегера осыпала нас и собаку финальной бранью и хлопнула дверью.

2

Я бросилась перед Счастливчиком на колени и поцеловала шарпея в морщинистую морду.

Тот перестал лаять, завилял хвостом и лизнул в лицо так, что размазал макияж. Но я не способна была обидеться на него в такой момент.

– Ну хоть чем-то пригодился! – воскликнула я. – А то я уж думала, неотложку нужно вызывать. Молодец, песик, выгнал эту старую грымзу!

Родион поскреб в затылке, а потом произнес:

– Если поразмыслить, то старушка, быть может, в чем-то и права. Хотя манера изложения своей информации у нее, откровенно говоря, не очень…

– А что ж вы хотите, босс, – вставила я, – муж-то в НКВД работал.

Босс прошелся по кабинету и сказал:

– А рисуночек-то в самом деле интересный. Сама знаешь, Мария, какая у меня зрительная память. Так вот, он в самом деле соответствует тем рисункам, что нашли у Рейна и Семина, до мельчайших подробностей. Конечно, для полного документального сличения не мешало бы затребовать копии тех рисунков, но мне кажется, что я и так с уверенностью могу сказать: оно.

Я тут же остыла. Значит, босс вовсе не принял слова старухи за болезненный бред маниакально подозрительной персоны? Или он так хочет поработать, что может взяться за что угодно, даже бесплатно? Ведь от злобной бабки не следует ожидать денег.

– Дело в том, что я знаком с этой Лилией Адамовой, внучкой такой боевой бабушки, – продолжал Родион. – Та действительно работает фитнес-инструктором в «Черноморе» и является мастером спорта по альпинизму и кандидатом в мастера по «художке». Разноплановые виды спорта, не правда ли?

Я оттолкнула Счастливчика, который что-то уж слишком усердно взялся вылизывать мою туфлю, и спросила:

– Значит, вы не исключаете, что сказанное этой полоумной старухой может быть правдой?

– А кто его знает, – отозвался Родион. – Единственное, что я могу добавить к словам бабушки о своей внучке, так это то, что Лиля, бесспорно, любит общество богатых мужчин и часто проводит с ними время. Так что ее вечернее посещение «Клеопатры» еще ничего не значит. Даже несмотря на то, что ресторан принадлежит Каллинику.

– Ну ладно, – сказала я, – я все-таки, с вашего позволения, пойду завтракать в кафе.

– Да, конечно. Вот что, Мария, – вдруг остановил меня Родион Потапович на самом пороге, – а касательно ужина у вас есть какие-то планы?

Я улыбнулась и тоном, не лишенным известной доли ехидства, проговорила:

– Что, Родион Потапович, не успела законная супруга уехать на некоторое время, вы уже интересуетесь распорядком дня других женщин?

Босс пожал плечами и сказал:

– Тогда я хочу пригласить тебя на ужин в ресторан. Жрать-то надо. Можешь расценивать это как рабочую вылазку. Тем более что ужинать мы будем в ресторане «Клеопатра».

* * *

Когда я, плотно позавтракав и даже выпив немного мартини, вернулась в офис, я застала здесь вторую старушку. Эта выглядела куда менее свирепо, нежели ее предшественница, и, главное, я ее знала: это была Марина Борисовна, пенсионерка, одна из внештатных сотрудниц нашего агентства. Раньше она работала в прокуратуре, сначала следователем, потом, по выслуге лет и отправке на пенсию, уборщицей. А затем, когда нашла более приемлемый способ приработка к пенсии, то есть выполнение тех или иных заданий Родиона – преимущественно собирание сведений по инстанциям, она окончательно рассталась и с прокуратурой, и с тряпкой с ведром.

– Я же не знала, Родион Потапович, что она прямо от меня пойдет к вам, – говорила она, виновато потупив глаза. – Она вообще какая-то не того… недавно на соседа Гришку из двадцать первой квартиры заявление накатала. Гришка в квартире не живет, он у брата в основном кантуется, так он сдал свою квартиру двум ребятам-студентам. А эта грымза тут же пошла с заявлением: дескать, нарушение паспортно-визового режима.

– А что там за жуткая история с внучкой? – спросил Родион.

– Да что с внучкой! Внучка ее – великомученица, как она эту старуху терпит – непонятно. Живет только потому, что нельзя Измайловну одну оставлять: старая, мало ли что… Да и квартира, не дай бог, пропадет. Вот и мается Лиля.

Марина Борисовна наклонилась к Родиону поближе и, таинственно понизив голос, проговорила:

– Я боюсь ее, Измайловну-то. Она немного не в себе… и, говорят, запросто сглаз навести может. А что? Это уже научно доказано – бывает и сглаз, и порча.

Бывшая работница прокуратуры всегда хотела выглядеть современно.

– А что Лиля с богатыми мужиками водится – видела я, как за ней подкатывали на «мерсах», – так это ж разве плохо? Вон у моей подруги, Аньки Кавардаевой, внучка вышла замуж за болвана, голь перекатную, да еще двух детей родила непонятно зачем – так теперь одни расстройства. Причем все больше кишечные, – непонятно к чему добавила пенсионерка. – У Аньки вся пенсия на одни памперсы уходит, а куда деваться? Болван тот, внучкин муж, не работает, сократили его, внучка с младшеньким сидит в декрете. Вот и говори после этого, что с богатыми зазорно!..

Родион с умным видом покачал головой, а потом проговорил:

– Ну а «жучок»-то вы ей зачем дали, Марина Борисовна?

– Что? Ах это… Да куда ж мне деваться, когда она своими глазищами как уставилась – хлоп-хлоп. Говорит, есть у тебя такая штучка. Подавай.

– М-да, – скептически произнесла я.

Пенсионерка взглянула на меня, поднялась с дивана и поспешила откланяться.

* * *

Ресторан «Клеопатра» находился недалеко от нас.

Это заведение, в свое время бывшее заурядной точкой общепита под удручающе скучной вывеской «Столовая», а теперь переделанное согласно веяниям нового времени, было отнюдь не самым дешевым.

Но тот факт, что наше агентство уже больше недели сидело без работы, не могло расстроить относительного финансового благополучия. Посидеть в заведении господина Каллиника мы пока вполне могли себе позволить.

Откровенно говоря, я не до конца поняла, зачем боссу, собственно, понадобилось туда идти: то ли для того, чтобы разнообразить свою жизнь, то ли потому, что он усмотрел в рассказе свирепой старухи какое-то рациональное зерно и теперь ожидал, что в «Клеопатре» может произойти что-то наподобие трагического происшествия в клубе «Пирамида» или расстрела у дома бизнесмена Семина.

А может, он просто воспользовался отсутствием своей жены и решил выбраться со мной в свет. Ведь, если отбросить ложную скромность, я куда красивее Валентины, и ему приятно видеть в моем лице не только компаньона и сотрудницу его агентства, но и просто очаровательную женщину.

Родиона Потаповича даже не смущало то, что я никогда не воспринимала его как мужчину.

В этом плане я предпочитала иной тип представителей так называемого сильного пола: высоких, аккуратно выбритых и причесанных и с хорошими манерами.

А Родион – Родиона я едва заставила причесаться и побриться. Босс, будучи не особо высоким, к тому же довольно тощим и с тонкой шеей, которая удерживала слишком большую и тяжелую голову, был полной противоположностью моему идеалу мужчины.

Надев вечерние туфли, я выяснила, что на полголовы выше босса, который намылился надеть в ресторан чуть ли не какие-то тапочки.

После пяти минут нервотрепки Родион все-таки надел туфли.

Нацепив стильные очки в дорогой оправе, которые он неизвестно зачем держал в нижнем ящике стола, а носил такую раскоряку, какую Маяковский метко поименовал «очки-велосипед», и надев легкий темный костюм, Родион стал похож на Стивена Спилберга.

– Вот это уже совсем другое дело, – с удовлетворением сказала я.

«Клеопатру» мы пришли приблизительно в восемь часов вечера. В это время ресторан был еще не полон, однако тут оказалось существенно больше людей, чем я ожидала. И в основном зале, и на широкой белокаменной балюстраде, обводящей ресторан по периметру.

Вот на последнюю-то мы и отправились.

Мы уселись за столик как раз по соседству со скульптурой Клеопатры со светящимися змеями в руках. По всей видимости, последние были сделаны из пластика под мрамор и содержали фосфоресцирующие световоды. На фигуру египетской царицы какой-то шутник приклеил счет с итоговой цифрой в пять тысяч рублей.

Нам подали меню, и мы немедленно углубились в него. Определившись с выбором блюд, я начала рассматривать помещение ресторана. Тем временем Родион сделал заказ официанту, и тот удалился.

– Надо полагать, господин Каллиник не принадлежит к числу самых бедных сограждан, если владеет таким рестораном, – заметила я.

– Да, – отозвался Родион, – я сегодня просматривал его файл в базе данных ФСБ.

– Опять попросили доступ к ней у Саши-чекиста? – насмешливо спросила я.

– Разумеется. Так вот, господин Каллиник весьма преуспевающий бизнесмен. Имеет обширные связи в различных влиятельных кругах. Например, прямой выход на банки – к кредитам и выгодным договоренностям обеспечивал ему господин Рейн, управляющий «Торо-банком». В политических кругах Каллиник имел представительство в лице второго своего близкого друга, господина Семина. Господин Семин, как известно, являлся членом Госдумы. Туда он попал по спискам партии, которая так не любит буржуев. А Виктор Иваныч Семин и есть самый что ни на есть ортодоксальный буржуй – владелец сети крупных автосалонов и авторемонтных мастерских.

– Позвольте, Родион Потапович, но член Госдумы не может иметь свой бизнес, – сказала я.

Босс улыбнулся:

– По закону – да. Но, как известно, строгость российских законов смягчается тем, что их никто не выполняет. Закон легко обойти, Мария. Весь его бизнес был оформлен на подставных лиц. Кстати, говорят, Семин потому и в Думу попал, что удачно подарил кому надо на день рождения замечательную буржуйскую машину «Мерседес». Широким народным массам эта демократическая модель известна под именем «шестисотого». Анекдотично, правда?

– Вы так рьяно взялись за это дело, босс, как будто вам его уже заказали, – отозвалась я.

Родион Потапович сразу скис. Пыл пропал, огонь в глазах угас, и он без особого энтузиазма оглянулся и произнес вялым голосом:

– И где там наш ужин?

* * *

Уже через полчаса все было кончено.

Нет, я не придаю этой фразе трагического звучания, как это время от времени бывало в моей бурной биографии. Просто иначе сложно поименовать мизансцену: мой босс Родион Потапович Шульгин с потерянным видом смотрит на тарелку с бренными останками оприходованного цыпленка, который наверняка влетит боссу в копеечку. Но самый трагический взгляд, бесспорно, был брошен в сторону совершенно опустевшей бутылки белого вина.

Я не выдержала:

– Да что вы, в самом деле, как маленький, Родион Потапович? Закажите бутылочку приличного коньяка. Дело хорошее… я тоже немного выпью.

– А ведь это мысль, – сказал он с таким видом, словно это я навела его на подобную идею, а не крутилась она, злополучная эта идея, все полчаса в голове моего начальничка, так смахивающей на голову Стивена Спилберга.

Уже через пять минут на лице Родиона Потаповича сияла самая что ни на есть жизнерадостная усмешка: ему принесли превосходный армянский коньяк в пузатой матовой бутылочке.

– По всей видимости, о поводе, который привел вас сюда, босс, вы уже скоропостижно запамятовали, – полушутя-полусерьезно сказала я. – Во всяком случае, никаких оперативно-следственных потуг на предмет обнаружения коварной Лили Адамовой, внучки столь замечательной бабушки, вы что-то не предпринимаете.

– А… не порти аппетит, – легкомысленно отозвался шеф, – давай лучше выпьем за то, чтобы всегда был повод выпить…

– Что-о?

– Ты меня не дослушала. Выпьем за то, чтобы всегда был повод выпить за удачно раскрытое и щедро оплаченное дело. Чтобы не сидеть нам без работы.

– Вот это совсем другой разговор, – сказала я.

Мы чокнулись, и тут же, как по заказу, а может, оно и было по заказу, верхний свет потух, просторный зал ресторана осветился настенными светильниками, а внизу, под балюстрадой, засверкал фейерверк и полилась оркестровая музыка.

– Баха играют, – с некоторым недоумением сказала я. – Это с каких же пор в московских ресторанах играют классику, да еще под фейерверк?

– Какая тебе разница? Может, у них предусмотрена культурная программа? – беспечно произнес Родион.

К тому времени как мы с боссом более чем наполовину осушили бутылку, болтая о том о сем, оркестр успел переиграть несколько наиболее известных произведений Моцарта, Баха, Глинки и Чайковского.

Родион снова налил, и в этот момент заиграли «К Элизе» Бетховена.

Я очень любила эту вещь и потому даже прекратила разговор и начала слушать; надо сказать, что играли хорошо, да и сложно предположить, что в приличном ресторане будут играть плохие музыканты. Все-таки большую часть ресторанных оркестров составляют профессиональные музыканты, игравшие ранее в филармониях и театрах, а ныне по финансовым обстоятельствам поменявшие работу.

Но как раз в тот момент, когда я совершенно перестала слушать, что мне говорит Родион, и погрузилась в музыку, оркестр вдруг сбился: пронзительно взвизгнула, как поросенок на мясохладобойне, труба, захрипела скрипка…

Я перегнулась через перила балюстрады, и моим глазам предстало в высшей степени занимательное зрелище.

3

В гущу музыкантов затесался какой-то господин в сползшем на плечо пиджаке, взъерошенный и, судя по всему, находящийся в последнем градусе алкогольной горячки. Он напал на скрипача, обнял его, поцеловал, потом начал целовать скрипку в руках оторопевшего музыканта с таким видом, как будто он был ценителем музыкальных инструментальных раритетов, а скрипку делал сам Антонио Страдивари. После этого жертвой подвыпившего господина стал трубач, у которого господин стал отнимать инструмент.

Родион проследил направление моего взгляда, поднялся из-за столика и, перегнувшись через перила, стал наблюдать и комментировать все происходящее следующим доброжелательным образом:

– Ну, мужичок явно перебрал с алкоголем. По всей видимости, сейчас его ожидает позорный остракизм.

Немного выпив, босс начинал изъясняться мудреными словами, чрезмерную концентрацию которых в своей хмельной речи сам он объяснял тем, что в юности его любимой настольной книгой был «Словарь иностранных слов».

– Что-то не заметно, чтобы его собирались этому подвергнуть, – сказала я. – По крайней мере, решение об изгнании… остракизме… – я невольно содрогнулась, – древние греки писали на глиняных черепках, а их-то я пока и не вижу.

– Ничего, разобьют что-нибудь, вот тебе и черепки, – бодро спрогнозировал босс.

Тем временем обсуждаемый нами господин добрался до микрофона, щелкнул пальцем по нему и проговорил:

– Ик!.. дорогие посетители ресторана. Я хочу сказать, что за все это бе-зо-бразие, учиненное здесь и сейчас на ваших… почтенных глазах, будет отвечать… ха-ха-ха!.. правильно: ха-азяин этого ресторана. То ись…

– Во дает, – сказал Родион, – только я одного не пойму: почему охрана его не выводит? Или они таким образом экономят на клоуне – дескать, нашелся бесплатный виртуоз эксцентрического жанра?

– А мне кажется, – начала было я, – мне кажется…

Но как раз в этот момент господин, на котором были скрещены любопытствующие взгляды всех присутствующих, заорал особенно вдохновенно, и я осеклась:

– То ись за все отвечаю – я! Вы не глядите, что Володя фсе-о-о киваит… он сабражаит… он все панимаи-и-ит! Володя – это, стало быть, я. Вообще-то я – не алгоко… ал-ко-голик! Нее-еет! Отлезь, гнида! – совершенно по-шариковски рявкнул он на дирижера оркестра, который попытался мягко взять разошедшегося господина за талию и оттащить в сторону от микрофона.

Усатый дирижер, в своем блестящем смокинге похожий на жука, отпрянул.

– Честь имею представиться, – продолжал пьяный господин, – меня зовут Вы-ладимир Каллиник. Я – я хозяин этого… рресторана. Да вы сидите-сидите! Вы не смотрите, что я вот так… я кон-пен… копенси…рую. Вот. А ну, Гена, – га-а-ани к этому узкоглазому Сянь Хунь… шеф-повар у меня китаец, – пояснил он под уже откровенный хохот ближайших столиков.

К провозгласившему на весь зал свое имя и статус хозяину ресторана приблизился рослый молодой человек, по всей видимости, сотрудник местной секьюрити и, склонившись к уху босса, начал что-то быстро говорить.

Но Каллиник не стал слушать – он просто оттолкнул охранника и заорал в микрофон:

– Я не договорил, твою мать! Не люблю, когда меня пере-бивают!

– Перебьешь его, – сказал Родион, – вон какой голосина, да еще через микрофон. Значит, это и есть Каллиник. А я его представлял немного другим – солидным представительным бизнесменом.

– Все до поры до времени солидные и представительные, – отозвалась я. – А этот Каллиник недавно потерял двух друзей и одновременно очень важных деловых партнеров. Может, поэтому он так?..

Тем временем владелец ресторана, пресекший все контрмеры в отношении своей разбушевавшейся персоны и окончательно застолбивший за собой пятачок у микрофона, вещал:

– Си-вод-ни у меня особый день. Можно сказать, день рождения, только наоборот. Вот. И по этому поводу я… я решил, что сегодня все могут не оплачивать счетов и…

– Это я удачно зашел! – тонко подметил Родион.

– …и еще каждый столик получит от меня бутылку марочного французского коньяка! В-в-вот. Гена… иди, распорядись! – рявкнул он на того самого секьюрити, что пытался отвести хозяина от микрофона, а теперь стоял в пяти метрах с самым унылым и подавленным видом.

– Бутылку марочного коньяку? – переспросил Родион. – А еще говорят, что чудес не бывает. Особенно в Москве – и чтобы бесплатных чудес. Неужели дадут всем по бутылке? Так ведь это он целое состояние раздает!

– Судя по всему, ему это до лампочки.

– Мне… мне просто хочется сделать людям… чтобы хорошо, – снова проклюнулся заплетающийся голос Каллиника. – Если честно… если честно, то в последний раз я так выпил… вот как сейчас – пятнадцать лет назад. Это когда мы с моими старыми друзьями Борькой Рейном и Витьком Семиным закончили универ и обмывали это дело… вот так.

Имена убитых бизнесменов, которые были у всех на слуху, благо оба убийства связывали общей нитью и таким образом получали самую громкую «заказуху» текущего года, – имена Семина и Рейна мгновенно угомонили всех смеющихся и оживленно обсуждающих происходящее. По всей видимости, до многих сразу дошло, что в пьяной, заикающейся, заплетающейся речи владельца «Клеопатры» нет ничего смешного. И когда он говорил, что у него сегодня день рождения, только наоборот, – это совсем не забавно.

– Ваш коньяк, – сказал подошедший официант заметно более тихим голосом, чем тогда, когда он подходил с меню – и уж тем более тогда, когда он рано или поздно подошел бы со словами: «Пожалуйста, вот ваш счет».

– Благодарю, – сказала я, – а ведь коньяк в самом деле марочный, босс. Посмотрите.

– Да-а-а, – протянул Родион, как только взглянул на бутылку, – не слабо…

Тем временем Каллиник куда-то исчез, оркестр снова заиграл какую-то мелодию, оживившиеся посетители ресторана начали бодро открывать халявные бутылки, содержимое которых, как известно из популярной поговорки, было бы сладко даже в том случае, если бы там оказался уксус.

За столиком четырьмя метрами ниже нас кто-то затянул «Боже, царя храни».

Но идиллия продолжалась недолго.

Оркестр снова хрипнул и развалился, как карточный домик. Одна скрипка некоторое время балансировала на тонком раскатистом поющем звуке, но тоже вскоре замерла. Зато щелкнул микрофон, и все опять увидели господина Каллиника.

На этот раз он был уже без пиджака. На белой рубашке был прикреплен бумажный кружок с четко отпечатанной на нем стрелковой мишенью и жирной точкой «десятки» как раз в районе солнечного сплетения.

Каллиник крутанулся перед микрофоном, и все увидели, что на спине находится точно такой же кружочек мишени.

– Что это такое? – пробормотал Родион. – У него ум за разум зашел, что ли?

Я помолчала и, коснувшись прохладной поверхности бутылки марочного коньяка, произнесла:

– А может, он просто получил точно такую же метку с кошачьей лапой, а? Как его друзья Рейн и Семин?

– Да ты что? – воскликнул Родион. – Таких случайностей не бывает, значит, эта старая мымра Екатерина Измайловна говорила истинную правду!

– Может, и так…

И я снова перегнулась через перила.

Каллиник тем временем помялся у микрофона, а потом заговорил:

– Не обращайте на меня… вни-мания. Я просто хотел, чтобы вы выпили за моих друзей. Для того и конь…як. Хотя, конечно, русские пьют за упокой водку… Вот – как я.

С этими словами он взял из рук стоящего рядом телохранителя стакан водки, наполненный до краев, и выпил его буквально за три секунды. Проглотил.

– А говорил, пить не умеет, – сказал Родион. – Ну что, Мария, уважим хозяина ресторана?

– Уважим, – отозвалась я.

И мы выпили по пятьдесят граммов превосходного, отличнейшего коньяка, который Родион не стал бы заказывать даже в пик нашего финансового процветания: дорого. А тут – как с неба свалилось.

– Я не хочу портить вам вечер, – продолжал Каллиник, как ни странно, куда более трезвым голосом, чем был у него до принятия стакана водки. – Мне… это… вот. – Владимир дернул рукой, запрокинулся назад и едва не упал, но счастливо устоял на ногах. И вдруг – чего я не ожидала, как не ожидала от ресторанного оркестра исполнения классической музыки – в микрофоне хрипнуло, и Каллиник отчетливо произнес:

– Гул затих, я вышел на подмостки, при-слонясь… к дверному косяку…

– Да нет, к косяку ему лучше не прислоняться – не выдержит косяк-то, – саркастически заметил Родион.

– Я ловлю в далеком отголоске, что случится на моем в-веку…

– Владимир Андреевич! – крикнул дирижер.

– На м-меня… наставлен сумрак ночи… тысячью биноклей на оси…

– Владимир Андреевич!

– …если только можно, Авва Отче…

– Владимир Анд…

– …чашу эту мимо пронеси!

И вот тут мне показалось, что сейчас – по всем канонам то ли драмы, то ли фарса, разворачивающегося в стенах «Клеопатры», – должен хлопнуть выстрел. Хлопнуть, как небрежно открытое шампанское, дрогнуть в сморщившемся, скомканном нездоровым весельем воздухе, прозвенеть в зеркалах – и угаснуть. А по белой рубашке Каллиника, там, где он прицепил мишень с жирным черным кружком «десятки», должно разойтись, как круги по воде, в которую бросили камешек, кровавое пятно, разрастающееся, вбирающее в себя и белую ткань рубашки, и белую с концентрическими кругами бумагу мишени. И тело, и жизнь Владимира Каллиника.

Наверно, я просто прилично выпила. По сравнению со своей обычной мерой употребления алкогольных напитков, конечно. Но ничего из того, что я столь нервно и опрометчиво предположила, не произошло. Каллиник откинулся на руки своих телохранителей, а оркестр снова заиграл.

Такой вот вечер классики и халявы. За упокой грешной души еще живого раба божьего Владимира.

– Теперь и мне кажется, что Каллиник получил бумажечку с кошачьей лапой, – вдруг сказал Родион. – И не исключено, что эта милая вдовушка сотрудника НКВД говорила не такую уж чушь.

– Да, по-моему, Родион Потапыч, вы сразу восприняли ее слова не как чушь, о чем тут же мне и сказали, – не выдержала я. – Собственно, поэтому вы и предложили пойти сюда. По крайней мере, номинальная причина была такова.

– Для того чтобы быть Шерлоком Холмсом, надо меньше пить, – глубокомысленно заметил Родион, и я подумала, что он снова вступил в полемику с самим собой, как это все чаще было в последнее время. Я подняла на него глаза, но в этот момент за спиной босса возникла чья-то массивная фигура, неверно пошатывающаяся и явно намеревающаяся обогнуть наш столик. Непосредственно за ним начиналась лестница на второй этаж – то, где находились мы, считалось бельэтажем, – и господин, по всей видимости, собирался попасть именно туда. Если он хочет выспаться, то это самое верное решение.

Впрочем, преодолеть препятствие в виде нашего столика господину не было суждено: он неловко ткнул Родиона локтем куда-то в шею и с полной отдачей и ответственностью свалился на столик.

Родион едва успел выхватить из-под головы этого субъекта драгоценную бутылку с марочным французским коньяком.

К субъекту тотчас же бросились двое парней, которые его сопровождали, и один из них воскликнул:

– Осторожнее, Владимир Андреевич! Я же предлагал вас довести.

– Довести… до ррручки! – рявкнул тот, и только сейчас я узнала в этой всклокоченной темной личности владельца ресторана – Владимира Каллиника. – А ну… пшли отсюда! Э-э-э… спасибо, – сказал он Родиону, который помог ему подняться и сесть на стул.

– Переведите дух, Владимир Андреевич, – сказал Родион и поправил на хозяине «Клеопатры» пиджак, который какие-то добрые люди на него уже надели, сняв мишени. – Вы немного не в себе. Вам прислали метку с кошачьей лапой?

Я уверена, что будь босс трезв, он не сказал бы этого. А так – так ему пришлось пережить последствия этого неосторожно заданного вопроса. И они были весьма впечатляющими.

Каллиник резко выпрямился и, глянув в лицо Родиона Потаповича бешено сверкнувшими темными глазами, схватил босса за воротник рубашки и, рванув на себя, прошипел:

– Что? Что ты сказал, сучара?

– Э-э… вы не так поняли, господин Каллиник, – начал было босс, но было уже поздно: хозяин «Клеопатры» уже не слышал ничего, кроме тех неосторожных слов, которые, наверное, бились в его пьяном мозгу, как зажатое в горном ущелье эхо бьется о скалы:

– Ты кто такой? Ребята… а ну-ка возьмите этого! Гена… Леха!

Двое амбалов подскочили к Шульгину, ляпнувшему фразу невпопад и теперь обреченному пройти через целый ряд неприятностей, с этим сопряженных. Босс подлетел в их мощных руках, как куль с навозом, и попытался было сопротивляться, но тут же получил такой тычок в шею, что обмяк, как полупридушенный петушок, которого собираются отправить в суп.

– Да вы что, ребята! – вскочила я, но меня не слышали. Каллиник тряхнул головой, вырвал из руки Родиона Потаповича бутылку коньяка, которую тот все еще продолжал держать, и молодецки хлебнул добрый глоток, между тем как охранники Леха и Гена тащили Родиона по лестнице.

– Владимир Андреевич, вы все не так поняли, – начала я, тронув Каллиника за плечо, но он стряхнул мою руку и, приблизив ко мне свое пьяное лицо, выговорил:

– Вы не можете знать, каково это – быть м-мишенью. Э-э-э… не-е-ет! Ты ничего не понимаешь… мишень – это звучит гордо. Давай выпьем, все равно… все равно я не буду похмеляться…

– Так, – сказала я и, шагнув к Каллинику, зацепилась ногой за стул Родиона и едва не упала. Хозяин «Клеопатры» меня поймал, но сам чуть не загремел с балюстрады вниз головой на столики, уставленные – от собственных его щедрот! – бутылками с халявными напитками. Под ногами у меня что-то хрустнуло, и в следующий момент я поняла, что сломала каблук своих любимых туфель.

Каллиник, подняв брови, мутно смотрел на меня. Кажется, в его мозгу что-то утрясалось и понемногу становилось на свои места.

– Вы забыли дочитать стихотворение Пастернака, – жалко улыбнувшись, сказала я. Да, я тоже изрядно захмелела. – «Если только можно, Авва Отче, эту чашу мимо пронеси». Но там есть и дальше.

– Дальше – не будет! – упрямо сказал Каллиник и ударил кулаком по перилам балюстрады. – Ничего… понимаете, ничего! Рейна и Семина убили, а теперь все, кранты! Все-о-о… – Он шагнул ко мне и взялся обеими руками за мои плечи. – Ты понимаешь, что это как день рождения, только наоборот?

– Вы уже это говорили.

– А-а-а! Вот как? Значит, запомнили? – Он тряхнул головой и добавил: – Да… а ты кто?

– Я – Мария, – сказала я. – А еще со мной был мой босс Родион, которого ваши милые хлопцы уволокли вот по этой лестнице. Может, не надо?

Он оскалил белые зубы в бессмысленной усмешке и поводил перед моими глазами пальцем, а потом произнес:

– И я говорю – не надо. А они все сделали наоборот.

– Кто?

– Се…мин. И Боря. Рейн – это ведь такая река есть, да? Ты географ? Нет? Посетительница хореографических курсов имени Леонардо да Винчи?

В голове его все перепуталось: слова в память о погибших друзьях, разрозненные литературные цитаты и просто бред, конструируемый его мозговыми клетками.

Я взяла его за руку и хотела что-то сказать, правда еще не сформулировав, что именно, но в этот момент к Владимиру подлетел Гена и, подхватив его под локоть и синхронно отталкивая меня, быстро проговорил:

– Владимир Андреич, мы доставили того мужика в ваши апартаменты. Владимир Андреич, вы…

– Да слышу… не слепой, – икнув, отозвался тот, а потом, взглянув на меня, спросил: – Вы хотите выпить за мой упокой?

– У вас навязчивая идея, – мягко проговорила я. – За ваш упокой я пить не буду, а вот за ваше здоровье – с удовольствием. Вам нужно, Владимир Андреевич, отдохнуть. Я понимаю, что вы потеряли близких людей, но… но вы же мужчина, в конце концов. И нельзя так… нельзя так искушать господа бога, которого вы тут упоминали, господин Каллиник. Нельзя цеплять на грудь мишень.

Он буквально выстрелил в меня темными глазами, а потом подхватил под локоть, как его самого полминуты назад подхватил телохранитель, и быстро выговорил:

– А ну пойдем!

Я подпрыгнула на одной ноге, приволакивая туфлю со сломанным каблуком, и он в сердцах воскликнул:

– Да брось ты их… я тебе новые куплю! Пойдем, говорю… выпьем.

* * *

В апартаментах Каллиника, куда пришли я, Гена и сам Владимир Андреич, сидел Родион на низком кожаном диване под присмотром второго каллиниковского охранника и с потерянным видом озирался по сторонам. Очки сползли с переносицы, прическа растрепалась – одним словом, Родион Потапович перестал быть похож на кинорежиссера Стивена Спилберга.

Каллиник грузно бухнулся в кресло и бросил телохранителю Гене:

– Ну-ка, крокодил… принеси-ка из бара бутылочку хорошего винца. И фрукты. Давай-давай. Поживее.

– Владимир Андреевич, может, вам перейти на сок? – робко спросил тот.

– Сок. Сок? Гена, ты что… чебурашек объелся? Может, мне тогда с баб перейти на онанизм? А вместо венков с черными лентами и… золотыми надписями «Дорогому другу от солнцевской братвы»… вместо них ты мне две ромашки на могилку положишь?

Владимира Андреевича Каллиника явно снова понесло не в ту степь.

Я оглянулась на насупившихся телохранителей, на растрепанного Родиона Потаповича, потом посмотрела на свои босые ноги и весело проговорила:

– Ну что, Гена, – выполняй распоряжение хозяина!

4

Через час все переменилось.

Владимир, несмотря на предупреждения, все-таки выпил бокал вина, и через минуту издавал характерные трубные звуки в ванной комнате, зато вышел оттуда изрядно протрезвевший и белый, как стена. Он сидел в кресле напротив меня и говорил потухшим, тихим и ровным голосом, так не похожим на его недавний громовой баритон:

– Мне кажется, что это не случайно. С некоторых пор я стал фаталистом. Точнее – с некоторых пор меня заставили быть фаталистом.

– Что вы имеете с виду? – спросил Родион.

– А тут все просто. Вы, конечно, читали Лермонтова? «Фаталист»… если уж написано ему на роду быть зарубленным, так от пули он точно не умрет. Вот и я… напился, подумал, что если суждено мне умереть заказанным, то от этого никуда не уйдешь, и не подохну я ни от перепоя, ни от того, что свалюсь с балюстрады.

– Плохая философия, – сказал Родион.

– Я понимаю. Я вообще человек сдержанный. То, что я позволил себе этим вечером вытворять – это невозможно. Невозможно, – повторил Каллиник и отпил из бокала немного сока. – Я уже смутно помню, что вы сказали мне про эту кошачью лапу, Родион… но я испугался. Я был испуган и до того, но когда вы мне сказали, получил ли я эту метку, в мозгу у меня что-то заклинило… вот.

Он посмотрел на меня, грустно улыбнулся и продолжал:

– Дело в том, что Виктор… Виктор Семин, звонил мне из сауны. Его что-то мучило. И Борису, и ему пришли эти дурацкие «кошачьи лапки», и он не мог понять, каким образом бумажки эти попали… одна – на спину Рейну, вторая – на подголовник в «мерсе», поставленном на сигнализацию. Если это шутка, то шутник определенно шел на риск. К тому же, судя по всему, шутничок этот, позже оказавшийся убийцей или из числа убийц, – специалист высокой квалификации. Проникнуть в семинский «мерс», стоявший на стоянке у сауны, да так, чтобы этого никто не заметил, – это многого стоит!

– Я знаю, – сказала я. – У Семина была прекрасная сигнализация. Я бы не преодолела такую защиту и за пятнадцать минут.

Каллиник, который уже знал, что мы представляем частное детективное бюро, только передернул плечами.

– И еще, – сказал он, – я ведь пытался убедить Витьку в том, что все это – чепуха. Что у Рейна и у него, у Витьки, прекрасная охрана. Что эти бумажки – ерунда, фанфаронство, показуха… из числа тех дешевых трюков, когда киллеры еще в перестроечные времена писали на стене подъезда кровью убитого слово «месть», а потом их находили по почерку. А вот же тебе, – Владимир тяжело сглотнул и снова потянулся за соком, – а вот же тебе – оказалось, что не ерунда.

– Что же вы предполагаете делать, Владимир? – спросила я. – Только не говорите о фатализме, и, надеюсь, вы понимаете, что нельзя цеплять на себя мишени?

Каллиник засмеялся и перевел взгляд на Родиона. Но последующие слова его, несомненно, в большей степени адресовались мне – почему-то я была уверена в этом:

– Спокойно мне с вами, ребята. И знакомы-то всего ничего, а – все равно. А вот что вы посоветуете мне делать? А, Родион?

– Не паниковать, – спокойно сказал тот. – Усилить охрану. Все. Да ваши люди не хуже меня знают, что делать… да и вы сами.

– А вы, Маша?

У меня почему-то перехватило дыхание. Я вообще была склонна к сентиментальности после употребления алкоголя, но сейчас-то я была уже трезва. По всей видимости, на меня просто произвело сильное впечатление обращенное ко мне тонкое бледное лицо с темными глазами и нездоровыми кругами под ними: неподвижный тревожный взгляд, сжатые губы, четко очерченный подбородок…

– Я думаю, что вам стоит обратиться к нам, – машинально произнесла я, даже не обдумав, что же, собственно, ему лучше посоветовать.

Родион поднял брови и посмотрел на меня. Вероятно, босс не ожидал от меня такой конкретности, тем более что он сам, будучи нетрезвым, никогда не прибегал к конкретике и оперировал только туманными фразами и ни к чему не обязывающими определениями. Серьезные решения следует принимать на трезвую голову, полагал он.

– К вам? – переспросил Каллиник. – То есть вы, Маша, думаете, что если у вас есть информация от какой-то свирепой старухи, то через нее вы сумеете распутать весь этот клубок… кровавый клубок?

– Я думаю, что это нам по силам.

– Конечно, если вы примете такое решение, – проговорил Родион, который, почувствовав, что может получить к расследованию это «жареное» дело, заметно оживился.

– Вы же сами говорили, что вам с нами спокойно, – добавила я.

Владимир снова улыбнулся и пожал плечами.

– То, что я говорил – это мое личное мнение. Вещь субъективная. А пуля, согласитесь, – это такая штука, которой сложно отказать в предельной вещественности и объективности. Уж кто-кто, а я это хорошо знаю: все-таки закончил физфак МГУ, мне динамику четыре раза пришлось сдавать, – даже пошутил он напоследок.

– Вы спросили наше мнение, мы ответили, – сказала я.

– Хорошо, я подумаю. Ладно… – Он поднялся с кресла, машинально взглянул на окно, которое мало того, что было закрыто жалюзи, так еще и задернуто тяжелыми портьерами. – Пора и расходиться. Прошу извинить меня за все имевшие место недоразумения…

– Недоразумения? – весело переспросил Родион Потапович. – Вы имеете в виду концерт классической музыки, бесплатный обед с марочным коньяком и чтение стихов Пастернака? Да, в традиционных ресторанах это – недоразумение.

– Да нет, вы понимаете, о чем я, – проговорил Каллиник и отвернулся.

В этот момент в апартаменты вошел охранник Геннадий и протянул Владимиру какой-то листок.

– Это что такое? – нахмурился хозяин.

– А это шеф-повар, этот… Хун Чан Вэй, что ли. Он составил счет. В общем, подсчитал убытки от…

– От моих роскошеств, – договорил Каллиник. – Ну-ка дай сюда, Гена. Н-да… – Он почесал в затылке и произнес почти весело: – Ну что, будем считать, что я купил себе новый джип и разбил его о дерево. Ремонту не подлежит. Ладно… ничего страшного.

«Тем более что ты помирать собрался, а на том свете деньги не нужны», – щелкнуло в моем мозгу. Но вслух я, естественно, этого не сказала.

– Да, – добавил Каллиник, весело взглянув на мои босые ноги, – кстати, Мария, я обещал купить вам туфли. Вам же даже выйти отсюда не в чем. Ладно, поступим проще: Гена, подкати к выходу мою машину, и скатаем в какой-нибудь круглосуточный магазин – купим Маше туфли взамен тех, которые она сломала по моей неуклюжести.

«Сломала по моей неуклюжести» – это была любезность со стороны Владимира, которая не соответствовала истине. Но спорить с таким предложением как-то не принято, да и попросту глупо – особенно когда предложение это сопровождается несколько блеклой и усталой, но в целом доброжелательной улыбкой.

– Да, Владимир… – вдруг произнес Родион, – прежде чем мы уйдем отсюда, не могли бы вы показать нам листок с рисунком кошачьей лапы?

Каллиник помрачнел. Его узкие ноздри дрогнули, но он ничего не сказал, а просто подошел к стоящему в углу сейфу и вынул оттуда роковой рисунок.

– Я обнаружил его приклеенным к этикетке бутылки, которую мне подали, – сумрачно сказал он.

– Да, – отозвался Родион Потапович, рассматривая рисунок сначала так, а потом вооружившись сильной двояковыпуклой лупой. – Интересно, как эти, извиняюсь за выражение, шутники умудрились это сделать?

– Как? А вот так же, как они прицепили бумажку на спину Рейна и закинули такую же в салон семинского авто. Молча.

– Благодарю вас, Владимир Андреевич, – официально сказал Родион, отдавая роковой листок обратно Каллинику, тот было протянул руку, но тут же и отдернул, как будто Родион Потапович подпалил бумагу зажигалкой и владелец ресторана обжегся.

– Оставьте ее у себя, – сказал Каллиник, а потом потер лоб и пробормотал: – Странно… вроде бы нажрался по самое не могу, как говорится, дурняка нарезал на кругленькую сумму… а спать неохота. Ни в одном глазу.

– У меня почему-то тоже, – проговорила я. – Наверное, потому, что босые ноги.

Родион взглянул на меня, кажется, укоризненно, а Владимир махнул рукой и невесело засмеялся:

– Намек понятен, Мария. Такой непринужденный способ вымогательства…

– У вас превосходный ликер, – заметил босс совершенно безотносительно к моим и каллиниковским словам. По крайней мере, так наивно полагал он сам, но прозвучало это совершенно по-иному.

– Что?

– Я говорю, превосходный ликер у вас, Владимир Андреевич.

– Еще один способ вымогательства! – трагическим голосом произнесла я.

Каллиник улыбнулся и, пожав плечами, сказал:

– Гена, принеси Родиону бутылочку вот этого ликера. Да… пока я добрый.

* * *

– Я думала, что у бизнесменов вашего профиля язык подвешен значительно хуже. К тому же чтобы владельцы ресторанов читали Пастернака – это в России как-то… не принято, что ли.

Мы уже покинули помещение ресторана «Клеопатра» и ехали в направлении ближайшего открытого в этот час магазина. Куда именно – я сказать не могла, потому что, во-первых, не смотрела в окно, полагая, что шофер Каллиника Андрей, кроме коего в машине из секьюрити был еще и Гена, лучше знает, куда ему ехать; ну а во-вторых, мне было все равно.

Надо сказать, что Каллиника вели из ресторана в машину по всем правилам телохранительского искусства – прикрывая так, что не то чтобы мышь, но даже пуля, пущенная членом олимпийской сборной России по стрельбе из крупнокалиберной винтовки, не прошмыгнет. При этом он поминутно хватался за локоть Гены, по всему было видно, что с оставлением ресторана его прежние страхи начали возвращаться.

Да и в ресторане он вел себя диковато: как только вышел из апартаментов, начал озираться, рявкнул на попавшегося ему на глаза дирижера оркестра; потом Владимир Андреевич выбил поднос из рук повара и велел Гене заглянуть, что же, собственно, виртуоз соусов и подливок нес под крышкой столового прибора.

Конечно же, там не оказалось ни бомбы, ни пистолета. Просто повар работал в ресторане второй день, и Каллиник не знал его в лицо.

И только сев в машину между мной и Геннадием, Владимир немного успокоился. По всему было видно, что ему нужно было элементарно лечь спать, отдохнуть, принять успокоительное, а не мотаться по ночам в поисках всяческих туфель. Я трижды сказала об этом Каллинику, но он только неопределенно улыбался и махал на меня рукой… дескать, молчи, женщина.

Вот тогда-то я вздохнула и завела глупый разговор о том, что современные бизнесмены куда как некультурны в сравнении с Каллиником, и Пастернака не знают, и халявного коньяка с туфлями не обеспечивают…

Родион же Потапович сидел и клевал носом, его банально укачало. Я тоже попыталась было замолчать и задремать, но Владимир осторожно толкнул меня в бок и попросил, чтобы я продолжала что-нибудь говорить… все, что угодно, хоть анекдоты рассказывать или пошлые частушки петь, все едино! – но чтобы не стояла в салоне эта изнуряющая своей недосказанностью тишина.

Вскоре каллиниковский «мерс» подкатил к самым дверям какого-то магазина, и мы с Каллиником и увязавшимся за нами Геной – как-никак телохранитель – пошли покупать туфли. Родион остался похрапывать в салоне «Мерседеса», шофер Андрей сидел за рулем и мурлыкал под нос какую-то блатную песенку.

Туфли купили быстро и особенно не выбирая. Я ткнула пальцем в первые попавшиеся – позже выяснилось, что именно они оказались самыми дорогими, – Гена по распоряжению шефа заплатил в кассу, и на этом дело можно было считать оконченным.

Мы вышли из магазина. Каллиник поднял было глаза на свою машину, но тут же хрипло вскрикнул и попятился.

И было отчего.

Потому что в этот самый момент дверь «Мерседеса» распахнулась, и из нее вывалился труп шофера Андрея с простреленной головой.

Каллиник мертвенно побледнел, и тотчас же из-за корпуса его автомобиля показалась невысокая фигура. В руке человека был пистолет-пулемет.

Гена вскинул пистолет, но неизвестный опередил его. Хлестнула очередь, я упала на асфальт, увлекая за собой Каллиника.

За спиной брызнула осколками витрина магазина, в котором мы только что приобрели туфли… громадная полоса стекла рухнула на нас, и ведь живого места бы на нас не осталось – если бы не упавший прямо на нас уже мертвый Гена.

Основной удар вдребезги разбитой витрины пришелся как раз на него.

Я схватила Каллиника за талию и буквально швырнула его в пробой витрины, в сразу погасшее пространство между разбитыми витринными стеклами. Владимир глухо всхлипнул и провалился за витрину – то бишь прополз ее насквозь и упал на пол магазина.

Я увидела, что киллер, вскинув автомат, бежит прямо на меня.

«…на меня наставлен сумрак ночи тысячью биноклей на оси», – вспыхнуло в мозгу, и, невероятно изогнувшись, как дикая кошка, я прыгнула в витрину, стелясь в длинном прыжке.

Я упала на холодный пол, и тут же ко мне подлетел охранник. Вот только его и не хватало для полного счастья.

Второй охранник магазина, рослый светловолосый парень в камуфляже, уже заломил руки Каллинику и теперь тыкал его головой в стену.

– Не его, идиоты! – простонала я и тут же почувствовала, как руки охранника вцепились в мои волосы и грубо поволокли наверх.

Ах, вот как!

Дикая кошка, пантера, проснулась во мне мгновенно. Я всегда поражалась, что можно вот так, без предварительной подготовки, мобилизовать все силы, высвободить весь свой потенциал. Ведь повелительные импульсы шли откуда-то из подсознания, где, как учил мой покойный учитель Акира, заложена первородная энергия, более могущественная, чем обычные человеческие возможности.

Не глядя, я выпрямила пальцы с острыми, как бритва, титановыми накладками на ногтях и ткнула ими в запястье охранника магазина. Он вскрикнул от боли – и тут же получил в грудь автоматную очередь от уже появившегося в проломе разгромленной витрины киллера.

Одним движением руки я перерезала ремень, закреплявший автомат «АКМ-У» на груди охранника и, перекатившись – пол на том месте, где я только что лежала, взвизгнул под пулями! – дала ответную очередь: наверняка.

Но нет. Киллер оказался проворнее, чем я ожидала. Он переместился с молниеносностью дикого зверя, вышедшего на охоту. Бросился в сторону длинным прыжком, перекувырнулся через голову, коротким ударом вслепую отшвырнув попавшуюся под руку визжащую продавщицу – и выстрелил. Такой легкости и отточенности движений мне давно не приходилось видеть…

И стрелял киллер вовсе не в меня.

В Каллиника.

И я не смогла бы уже на этот раз спасти Владимира, не прояви он сам заботу о себе. Он вывернулся из тисков охранника и ударил того так, что охранник отлетел на застекленные полки и с грохотом сокрушил их своей запакованной в камуфляж тушей.

Каллиник шагнул за колонну, и тотчас же брызнули осколки и белая мраморная крошка, поскольку в колонну угодила автоматная очередь.

А дальше киллер повел себя как-то странно. Нормальный рядовой убийца, увидев, что попытка покушения в принципе провалилась, скрылся бы с места преступления – как-никак уже три трупа! – но этот…

Этот поступил так, как никто от него не ожидал. Никто – включая меня.

Он скользнул за стеклянную будочку кассы, в которой, скорчившись от ужаса, сидела толстогубая крашеная брюнетка, и вытащил из кармана что-то продолговатое. Молодец… нашел за что спрятаться!

Касса-то – из бронестекла.

В руке киллера щелкнула зажигалка, и в следующую секунду продолговатый предмет полетел на пол. Хрястнуло так, будто перервали надвое тонкий картон, а потом из точки падения предмета вырвались клубы черного дыма, разрастающиеся упруго и стремительно, и в несколько секунд захлестнули помещение.

– А, черт! – пробормотала я, подумав, что в этой тьме невозможно увидеть даже кончика собственного носа.

В магазине воцарилась полнейшая, чудовищнейшая черная – во всех смыслах этого слова – тишина. Стало слышно, как тяжело дышит, стараясь затаить дыхание, но всякий раз с клекотом засасывая воздух, как от удушья, – Каллиник. От стены ползли уже затихающие стоны продавщицы, которая так неудачно попалась под руку киллеру.

В разбитую витрину ворвался прохладный ночной ветер, уже начинавший шматок за шматком съедать эту черную дымовую завесу.

Я насторожила слух и задержала дыхание – не стоит обильно вдыхать этот дым, потому как он не способствует улучшению работы дыхательных путей, да и всего организма.

А вот Каллиник, судя по его хрипам, этого не понял…

Но вот хрипы оборвались, как будто булькающую ванну заткнули пробкой.

Хрипы!

Как же я сразу не сообразила!

Я вскочила с пола и, уже не стараясь двигаться бесшумно, бросилась в сторону Каллиника. Из черной дымовой завесы рвануло прерывистое, хриплое дыхание, оно просочилось сквозь полог давящей на барабанные перепонки тишины как-то сразу, вдруг.

Я шагнула вперед, и тут же машинально мои колени подогнулись, и я тяжело упала на пол. И хорошо сделала, потому что черноту над моей головой прошили пули.

Я показательно вскрикнула и застонала, бесшумно поднялась и снова упала, но уже с максимальным шумом.

Пусть думает, что уложил меня.

Но какая тварь! Знает, что я в любом случае не смогу и не буду стрелять в ответ, чтобы случайно не угодить в Каллиника!

Я приподнялась с пола и поползла в ту сторону, откуда была пущена едва не угробившая меня автоматная очередь.

Дымовая завеса понемногу рассеивалась. Я напрягла зрение и уже смогла различить смутный силуэт Владимира. Да, несомненно, это был именно он, а не его до сих пор не состоявшийся убийца.

Киллер был меньше ростом и поуже в плечах, чем Каллиник.

Владимир стоял в примерочной кабинке, прислонившись к ее деревянной стенке плечом, и не двигался.

Киллера же не было видно. Неужели скрылся? Пора бы уже… скоро и менты явятся.

А киллер, надо сказать, подготовленный хлопец. Не иначе экс-спецназовец или что-то наподобие.

Я уже открыла было рот, чтобы сказать Каллинику, что пора идти – но тут же сжала губы и даже прикрыла их рукой, как будто не была уверена, что без такой меры что-нибудь – звук ли, слово или же целая фраза – не просочится наружу…

А замешательство мое объяснялось просто.

Киллер никуда не уходил. Он был здесь. Киллер стоял по другую сторону перегородки, приложив к ней обе ладони. По всей видимости, он затаил дыхание, иначе Каллиник, который с перепугу различил бы, как паук плетет свою паутину, наверняка услышал бы его.

Я перевела взгляд на свою левую руку и только сейчас увидела, что в ней зажат… нет, не автомат, а массивный мужской ботинок. Вероятно, из числа тех, что свалились с разбитой охранником стеклянной полки.

Я медленно отвела руку назад, зажмурила один глаз, целясь прямо в голову киллеру. Думаю, что при удачном попадании мужик секунд на пять-шесть забудет, как его и звали. А за пять секунд… за пять секунд можно многое предпринять.

Но я не успела этого сделать, потому что как раз в это мгновение киллер оторвал правую ладонь от поверхности перегородки, сжал кулак – и, отведя этот кулак не более чем на полметра от перегородки, ударил в нее.

И снова – уже во второй раз за эти минуты – я не ожидала от него этого.

Кулак пробил переборку, которая была никак не тоньше семи миллиметров, как лом пробивает и скалывает лед, намерзший у дороги. Рука убийцы вынырнула на уровне шеи оцепеневшего от неожиданности и страха Каллиника и впилась ему в горло. Владимир вцепился в эту руку, которая была тоньше его собственной, обеими пятернями, но с таким же успехом он мог хватать мраморную статую.

Его лицо побагровело, глаза закатились – и тут я швырнула в голову киллера ботинок.

Не понимаю, как ему удалось уклониться, – это, знаете ли, просто-таки кошачья реакция.

Кошачья? Это слово проскользнуло в мозгу, и тут же перед глазами на мгновение возник рисунок той самой угрожающе растопыренной лапы… метки.

Киллер отпустил горло Каллиника и, выдернув руку из пролома, вскинул на меня автомат и нажал на курок. Автомат издал сухой треск и захлебнулся: кончились патроны в обойме.

Киллер коротко размахнулся и швырнул в меня автомат. Я без труда уклонилась, но в это время в другой руке убийцы появилась вторая дымовая шашка, наверно, точно такая же, как и первая.

И через секунду она полетела мне в лицо.

Пыхнули черные клубы, и я, припав к земле, вытянула ногу с таким расчетом, что киллер как раз навернется через нее. Но ничего подобного не произошло, наверное, я плохо рассчитала, а еще через две секунды затрещали осколки витрины, и я поняла, что по ним киллер уходит и что догнать его нет никакой возможности.

Да и сил – тоже, пожалуй, нет.

Я вслепую нашла Каллиника. Он сидел в примерочной кабинке и что-то бормотал. Я приблизила свое ухо к его губам и в теплом, то и дело перехватываемом дыхании Владимира уловила то, что я уже слышала сегодня:

– Если только можно, Авва Отче… эту чашу мимо пронеси.

Кажется, Каллиника заклинило от потрясения.

Ничего. Главное, чашу пронесли мимо.

5

Черный дым выдуло из развороченного помещения, пошевелилась порезанная осколками витрины продавщица, а кассирша, которая звонила в милицию да так и не положила трубку, только теперь бросила ее на базу телефонного аппарата, и до меня донесся ее полувздох-полубормотание:

– Господи, и чего я не пошла преподавать в школе географию? Ведь предлагали же мне, дуре, после университета… предлагали.

Я помогла подняться скорчившемуся в примерочной кабинке Каллинику, растирающему шею, на которой остались следы сильных пальцев чуть не убившего его человека. Лицо Владимира было пепельно-серым, губы побелели и мелко дрожали, но сейчас он вовсе не выглядел перепуганным – просто обрушившееся на него новое потрясение до предела натянуло нервы, и без того накрученные постоянным напряжением, недавней истерией и избытком алкоголя.

– Где эта сволочь? – пробормотал он, потирая горло. – Ты представляешь, Маша, ведь он хотел задушить меня дважды. В первый раз, когда он бросил эту штуку с черным дымом… Он напал на меня сзади и свернул бы мне шею, как куренку, если бы я в этот момент не держал руки возле головы. Я успел перехватить его руки, но силища, Машенька, силища-то какая! Наверное, Боря Рейн, которого точно таким же манером… наверное, Боря Рейн даже и пискнуть не успел. Я же всегда был не самым слабым физически, в свое время даже в десанте служил, хотя толку от этого, оказалось, никакого. Но тут, Маша, тут такая силища!

Он посмотрел на пробитую переборку и невольно вздрогнул всем телом.

– А во второй раз, когда грохнуло у самого уха и его рука – через фанерку – ко мне просунулась, тут уж я, грешным делом, подумал – все, кранты. Спасибо тебе, – он покачал головой, а потом отвернулся. – Спасибо.

Странные эти мужчины. Спасла ему жизнь, а он отворачивается и, вероятно, чувствует себя ничуть не лучше, чем если бы его прикончили. Не любят, когда их спасает от гибели женщина.

– Сейчас менты приедут, – сказала я. – Так что нам еще предстоит веселое разбирательство. А ты, Володя, сядь пока в свой «Мерседес», от греха подальше. Мало ли что. И не смотри на меня так, скажи спасибо, что выжил.

– Я уже сказал.

– Гену твоего убили, и шофера тоже. И…

И только тут меня прожгла чудовищная мысль, которая ранее, непонятно почему, не приходила мне в голову. Да как же я могла забыть?!

Я отстранилась от Каллиника и, едва не сбив с ног поднимающуюся с пола продавщицу с распоротой стеклом ногой, выскочила сквозь разбитую витрину.

Каллиниковский «Мерседес» все так же стоял у входа в магазин. А куда он денется, если на земле рядом с приоткрытой дверцей валяется застреленный шофер, а в метре от него, прикрытый длинными полосами стекла, лежит с раскроенной грудью телохранитель Гена, который на этот раз наелся не «чебурашек», как зло сказал еще в «Клеопатре» Каллиник, а самого что ни на есть банального свинца. В количествах, не совместимых с жизнью.

Я подскочила к дверце авто и решительно распахнула ее.

Сердце ухнуло и упало – и сразу стало холодно.

Родион Потапович Шульгин, мой босс, неподвижно сидел, уткнувшись лицом в спинку сиденья. С его правой руки капало что-то темное.

Не оставалось ни малейших сомнений, что именно.

Я тихо застонала, и тут за моей спиной возник Каллиник. Он мягко обнял меня за плечи и произнес с горькой иронией, которая в данных обстоятельствах прозвучала совсем иначе, чем в известном фильме:

– На его месте должен быть я.

– Напьешься – будешь, – как паролем, машинально откликнулась я, толком не сознавая, что я говорю, и как еще находится место для иронии в этом воздухе, перенасыщенном смертью и тьмой.

Каллиник поднял голову и, прислушавшись, сказал:

– А вот и менты едут.

Он был прав. Из-за угла массивного пятиэтажного дома, в котором, собственно, и располагался разгромленный магазин, выехали две милицейские машины, с обычной для наших родимых правоохранительных органов оперативностью, а именно чуть ли не через полчаса, прибывшие на место преступления. Из первой выскочил толстый краснолицый майор и бодро зашагал к каллиниковскому «мерсу», по пути оглядывая развороченную витрину и почему-то присвистывая.

За ним вышли еще двое, а из второй машины, которая и вовсе непонятно что тут делала, благо носила на своем боку гордую аббревиатуру ППС, вывалился старший лейтенант с наглой мордой и старшина, морда которого была еще наглее.

Для непосвященных поясню: дело бравых служителей ППС, то бишь патрульно-постовой службы, – отлавливать считающих столбы синеморов, «стричь» бабки с подвыпивших граждан более приличного статуса, нежели упомянутые синеморы, и распугивать бомжей, возмутительно оскверняющих и загрязняющих своим присутствием аккуратно подстриженные газоны и девственно-чистые канализационно-коммуникационные подземные помещения славного города Москвы. Но вот перестрелки с уголовщиной в компетенцию работника ППС не входят. Пуля – не подвыпивший гражданин, может и зацепить.

– Та-а-ак, – первым протянул именно старлей из ППС, подходя к Каллинику. – Все понятно. – Он как будто и не заметил трупы на земле. – Попахивает от вас, гражданин. Как ваше драгоценное здоровье?

– Пошел ты, – односложно ответил Владимир и отвернулся.

– Та-а-ак. Значит, сел за руль пьяным, да еще и оскорбляешь при исполнении. Влеплю тебе пятнадцать суток, будешь знать.

Майор же не обращал внимания на трещание пэпээсника: он молча осмотрел трупы Гены и водителя, заглянул в салон, где неподвижно сидел Родион, и только тут произнес:

– Майор Ткачев, уголовный розыск. Что здесь произошло? Кто стрелял?

– Товарищ майор, обратите внимание, он пьян, – снова влез лейтенант, а наглый старшина хотел было и вовсе обыскать Каллиника, но Владимир оттолкнул его, и старшина, споткнувшись о тело Геннадия, упал на асфальт.

– Майор, уберите этих, – негромко сказал Владимир Андреевич. – Я Каллиник. Владимир Каллиник, предприниматель. На меня совершено покушение… убиты мой шофер и телохранитель. В точности как у Вити Семина, моего друга, – добавил он, не глядя на майора.

– То-то я смотрю, что ваше лицо мне знакомо, – сумрачно сказал Ткачев. – Вы выступали по телевидению насчет убийств Рейна и Семина. Это ваши друзья, да?

– Однокурсники и деловые партнеры. Но это все в прошлом. Я сам чуть было не остался в прошлом.

– Понятно. Кто еще погиб?

– В перестрелке, кажется, погиб один из охранников этого магазина, – проговорила я. – А еще… еще погиб Родион Шульгин. Директор детективного бюро «Частный сыск». Мой босс.

Майор Ткачев бросил быстрый взгляд на мое бледное лицо и расширенные глаза и отвернулся.

– Будем проводить дознание, – тихо сказал он.

– Проводите, – в тон ему проговорила я и посмотрела в сторону старшины, которого толкнул Владимир. Тот поднимался с асфальта, грязно при этом ругаясь, а лейтенант быстро произнес:

– Ладно, Димок, рвем отсюда когти. Не видишь, тут убойный отдел тусуется…

* * *

Я не подозревала, что мне предстоит перенести еще одно немалое потрясение. Уж не знаю, какое по счету за эту бурную ночь.

Майор Ткачев по осколкам витрины направился в магазин, где его уже ожидали продавщица, кассирша и уцелевший охранник, тот самый, что отлетел на застекленные полки.

Работники магазина начали наперебой излагать майору свои версии случившегося, Ткачев морщился, но слушал, а потом прервал всех и велел говорить по порядку.

Один из людей Ткачева велел нам с Каллиником встать у стены, за массивный выступ, и пока не сходить с места, а второй осмотрел трупы Гены и шофера Андрея и заглянул в салон, где лежал мой бедный босс.

Как же такое могло произойти, господи?

Я смотрела на каллиниковский «мерс» и видела спину парня из уголовного розыска. Вероятно, он осматривал тело Родиона Потаповича.

– Что за черт? – вдруг произнес он. – Что это такое? Вы, – он повернулся ко мне, – вот вы, да, идите сюда.

– Что такое?

– А вот то! Вы, кажется, говорили, что убит ваш босс, Шульгин вроде его фамилия, да?

– Да.

– Взгляните, в салоне машины он?

– Да, он.

– Нет, вы взгляните, – решительно проговорил тот. – Потому что если вы говорите, что в салоне убитый Шульгин, то кто-то из нас – явный идиот.

Я подошла к машине, чувствуя на своем затылке тревожный взгляд Каллиника, и заглянула в салон.

Несомненно, передо мной был мой босс. Несомненно, с его неподвижной руки капала густая темная жидкость. Но… но…

В горле Родиона Потаповича что-то булькнуло, он дернул носом, потом пошевелил плечом и медленно повернул свою всклокоченную голову. Когда его глаза встретились с моими, я увидела, что его лицо, сонное и помятое, вытягивается.

– Родион Потапович, что у вас с рукой? – деревянным голосом произнесла я. Кажется, такую фразу я уже где-то слышала. В кино, наверное.

– С рукой… рукой. А что такое? Да… а купили туфли-то? – И, не дожидаясь моего ответа, он поднял руку, с кончиков пальцев которой капала темная жидкость, облизнул ее – я невольно содрогнулась! – и, сморщив нос, проговорил:

– Ну что ты будешь делать! Так и знал, что не довезу. Разззбил! Разбил, ежкин крендель!

– Что – разбили? Какой – крендель? – с расстановкой спросила я неживым голосом. Это было уже слишком.

– Ликер разбил! Каллиник… он подарил мне ликер! А я то ли во сне его раздавил, то ли… мне такой кошмар приснился. А где все?

– Это не вам приснился кошмар, босс, – холодно сказала я. – Это нам приснился кошмар. Хоть мы и не спали в отличие от вас.

* * *

Я сидела перед окном в своей комнате и рассматривала рисунок растопыренной кошачьей лапы, тот, что прислали Каллинику и который как две капли воды был похож на метки, найденные у покойных Рейна и Виктора Семина.

Странное действие производил на меня этот рисунок.

Я еще не могла понять, что такого есть в этих линиях, штрихах и обозначенных мягким карандашом полутонах, что заставляет меня так неадекватно – и независимо от волевых усилий – реагировать на этот рисунок. Всякий раз, когда взгляд задерживался на «лапе» больше минуты, я ощущала, как легкий озноб разливается по спине, в горле образуется сухой ком и что-то холодное и властное, разрастаясь, как плесневый грибок-паразит, тянуло от желудка к голове, проталкивалось в каждую клеточку организма, застывая в кончиках пальцев и шевеля волосы.

Это было странно.

И еще я была уверена в том, что этот рисунок и есть тот самый оригинал, копию с которого принесла нам старуха Адамова. К моему мнению склонялся и чудесным образом «воскресший» босс, который еще в ресторане «Клеопатра» рассматривал рисунок с помощью лупы.

Кстати, о Родионе.

Он в самом деле заснул и ничего не слышал, когда началась та вакханалия с перестрелкой, битьем витрин и дымовой завесой. И неудивительно, что мы приняли его за мертвого, потому как на общем кровавом фоне неподвижное тело с капающей с руки темной жидкостью не могло быть воспринято иначе, чем труп.

Долго жить будет.

В отделе нас продержали несколько часов, допросили, предложили подписать протокол и временно воздержаться от поездок за пределы Москвы.

Родион хотел было возмутиться, но я удержала его от этого, красноречиво дернув за рукав.

Сразу после этого мы поехали к нам в офис. Домой Каллиник решил не заезжать – не хотел быть в одиночестве в такое время. Оказалось, что его супруга в данный момент отдыхает на Лазурном берегу, в Ницце.

– Тем лучше, – сказал по этому поводу сам Каллиник. – Тем лучше.

Я сидела перед окном и внимательно рассматривала эту проклятую бумажку, которая несла людям смерть. Странно. Обычно киллеры не идут на такие непрофессиональные трюки, не оставляют подобных автографов.

А тот человек – что-то не похож он на любителя.

Зачем же тогда эта «кошачья» метка?

Почему-то вспомнилось прошлое. То прошлое, о котором я предпочитала не вспоминать. Но оно упорно всплывало со дна памяти.

Вспомнился Акира. Мне вообще казалось, что моя память начинается именно с того момента, как меня, семилетнюю девочку, забрали из детдома. Давно это было, почти двадцать лет назад, но я с живостью и без малейшего напряжения могу вспомнить, как он, невысокий, по-азиатски сухощавый и подтянутый, вошел в грязный вестибюль и глянул на меня своими раскосыми темными глазами. Мне тогда не понравился его взгляд, я отвернулась и уставилась в окно. За окном накрапывал дождь, лип к стеклу. Деревья хватали промозглый воздух голыми ветвями, а черные комья грязи, зависшие на этих ветках, неожиданно распускали крылья и вдруг оказывались раскатисто каркающими воронами.

Мне всегда казалось, что моя память начиналась именно с этого.

С того момента, когда нас, пятерых детдомовцев, четырех мальчиков и одну девочку, меня, Марию, – взял на воспитание японец Акира, последний представитель запрещенной в Японии секты. В нашей стране всегда все было наоборот – то, что разрешено во всем мире, запрещено у нас, а то, что в других странах, мягко говоря, не приветствуется, у нас встречают если не с распростертыми объятиями, то по крайней мере смотрят на это сквозь пальцы.

Акира воспитывал нас много лет. Откровенно говоря, я не понимаю, почему его секту запретили в Японии. Это же не «Аум сенрикё», которая распыляла нервно-паралитический газ в токийском метро.

Акира учил нас искусству выживания. Возможно, та методика, которую он использовал, чем-то возвращала нас к истокам человечества, в первобытное состояние, но мы не стали питекантропами и не изъяснялись между собой ударами дубины. Напротив, мы стали всесторонне развитыми и очень сильными духовно и физически людьми.

Впрочем, как говорил Акира, мы были такими с самого начала, недаром из многих он выбрал именно нас и сказал нам, что у нас высочайшая степень выживаемости. Только это следовало поднять на поверхность, проявить, как фотографию.

Ну еще бы: детдомовцы в нашей стране, тогда еще – Советском Союзе. Кому же и иметь высокую степень выживаемости, как не им?

Методика Акиры будила такие подкорковые зоны мозга и сигнальные системы, которые имеются у зверей, но отмерли у современного человека. Его учение основывалось на психологическом погружении в образ того или иного животного. Какого именно – определял Акира по ему одному ведомым критериям.

Во мне он увидел пантеру. В моих братьях – а Акира нарек нас, чужих по крови, братьями и сестрой – он определил медведя, тигра, ягуара и волка.

Ни одного травоядного. Все – хищники.

И мы стали ими. Хотя сидящий внутри каждого из нас зверь не подчинялся воле и сознанию. У зверя нет сознания, его лучшие качества проявляются только тогда, когда он стоит на грани, и тогда инстинкт и первородные импульсы дают команду выжить и отпускают на волю истинный потенциал. Истинную мощь, таившуюся в каждом из нас.

Словосочетание «истинная мощь» каждый из нас понимал по-разному. И когда медведь научился ударом кулака проламывать кладку в полкирпича, Акира положил руку на его плечо – маленький и щупленький на фоне своего названого сына – и сказал:

– Это только видимость. Истинная сила не в этом.

Трагические обстоятельства привели к тому, что он и трое моих братьев ушли из жизни, и мне пришлось подвергнуть их зловещему, но необходимому ритуалу обезглавливания. Пережиток самурайского средневековья, скажете вы? Пусть так. Но это была воля Акиры, пусть жестокая и на взгляд человека двадцать первого века – нелепая. И я ее выполнила.

Четвертый брат, ягуар, умер в больнице. Именно с того, что он попал туда, весь израненный, с переломанными ребрами и подозрением на серьезное повреждение позвоночника, и начались несчастья моей семьи. Несчастья, приведшие к итогу, о котором я сказала выше, и нет никакого смысла повторять еще раз.

С тех пор прошло несколько лет. Я осталась одна, я стала во многом другой, и никогда больше я не чувствовала того озноба, того необъяснимого волнения, какое я ощущала всякий раз, когда слушала, что говорит мне Акира.

И вот теперь, взяв в руки этот мастерски исполненный рисунок приготовившейся к удару кошачьей лапы, которая примерно одинакова по контурам и у тигра, и у ягуара, и у пантеры, – я ощутила тот самый озноб. Судороги и ком в горле…

Я всегда боялась таких моментов. Потому что именно тогда я была ближе всего к дикому зверю, сидящему во мне, – пантере.

6

В комнату постучали.

– Да, – ответила я.

Вошел Родион и уселся на диван. Вслед за ним в комнату прошмыгнул назойливый Счастливчик, перед которым босс просто не успел захлопнуть дверь.

– Ну, как он? – спросила я.

– Кто, Каллиник?

– Ну не Счастливчик же!

– Да, Каллиника сложно назвать счастливчиком, – глубокомысленно заметил Родион. – Спит Владимир Андреевич. Думаю, что еще несколько часов проспит. А потом проснется и оформит с нами контракт.

– Почему вы так уверены? – спросила я, хотя сама думала совершенно так же, как Родион Потапович.

– Да хотя бы потому, что деваться ему, Каллинику, некуда. То есть деваться ему есть куда, но сам он загнал себя в психологический тупик и не видит из него выхода без нашей помощи. Его что-то гнетет…

– Как вы догадались, босс? – насмешливо вставила я.

– Не перебивай, Мария. Его что-то гнетет сверх того, что уже известно нам. Возможно, он подозревает мотивы, по которым отстреливают его друзей и чуть не угробили его самого, и они, эти мотивы, так же ужасны, как факт «заказухи».

– Беспочвенное теоретизирование никому еще не шло на пользу, – сказала я. Я с утра еще ничего не ела и потому была склонна к морализированию.

Родион Потапович поправил очки, почесал в затылке, отчего его волнистые волосы еще больше взъерошились, и задумчиво проговорил:

– Я совершенно уверен в том, что мы будем расследовать это дело. Прокуратура, угрозыск и ФСБ – все это, конечно, замечательные конторы, но они – официальные структуры, а мы – частные сыщики и потому имеем несколько большую свободу и простор для маневра. Главное – доступ к информации, а он у меня есть. Что касается рисунка, присланного нашему общему другу Каллинику и вызвавшего у него совершенно понятную реакцию, – это оригинал, с которого была снята копия, представленная Екатериной Измайловной Адамовой. Надо сказать, именно ей в конечном счете Каллиник обязан жизнью. Если бы не Адамова, мы не пошли бы в «Клеопатру» и не протянулась бы цепочка случайностей: пьяный дебош – сломанный каблук – нежданная признательность Владимира Андреича – поездка в магазин – счастливое спасение Каллиника.

– Ну, со «счастливым спасением» вы явно погорячились, Родион Потапович, – хмуро произнесла я. – Вы ведь не забыли, что при этом «счастливом спасении» погибли трое не самых плохих парней.

Шульгин вздохнул и кивнул головой: да-да, все так и есть…

– И если бы не было этой поездки в магазин, быть может, никакого покушения и не было бы, – продолжала я. – Хотя вот тут есть сомнения.

– У меня тоже, – заявил Родион Потапыч. – Пристрелили бы его в другом месте…

– Я немного перекушу и могу приниматься за работу, – сказала я. – Нет смысла ждать, пока господин Каллиник проснется.

– Откуда ты знаешь? Владимир Андреич во хмелю буен и на обещания щедр, и обещания он даже выполняет, но откуда ты знаешь, каков он, когда трезв. Мы же его еще в этом состоянии ни разу не видели.

– Звучит впечатляюще, – скептически отозвалась я. – «Ни разу не видели трезвым». По-моему, уж кому-кому, а вам, босс, следует помолчать касательно вчерашних событий. Влипли, как кур в ощип, попали в ласковые объятия каллиниковской охраны, а потом и вовсе сделали мастерский финт ушами, заснув во время перестрелки.

На этом разговор завершился.

Каллиник проснулся через полтора часа. К тому времени я успела плотно позавтракать и даже, по совету Родиона, выпить немного белого столового вина. С приходом сытости мое многословие сошло фактически на нет. Я же не Родион Потапович, чтобы разглагольствовать по любому поводу и в любом состоянии. Хотя, повторяю, некоторая болтливость моего босса имела не врожденный, а благоприобретенный характер.

По пробуждении Владимир Андреевич был мрачен. К тому же лицо его имело синеватый оттенок, а угол рта дергался.

При виде этого нового для него человека Счастливчик залаял, но потом встретился с Каллиником взглядом и благоразумно отполз под лестницу, к своей миске.

– Не хотите ли позавтракать… э-э-э… – Родион посмотрел на часы и уточнил вопрос: – Не хотите ли пообедать, Владимир Андреевич? Вчера угощали вы, сегодня – я. Так как с обедом?

– Не помешало бы, – прохрипел Каллиник. – Где у вас ванная комната? У меня во рту словно табун лошадей ночевал…

Через полчаса Владимир, умытый и несколько оживившийся, сидел за столом и поедал обед из трех блюд, хотя при этом на его лице было выражение, будто его пичкают сушеными сморчками и компотом из сухофруктов. И только когда Родион достал из бара бутылку коллекционного коньяка, мало чем уступающего тому, что перепал нам вчера на халяву в «Клеопатре», Владимир Андреевич немного порозовел и даже выдавил на бледном, с тонкими чертами, еще больше подчеркивающими эту бледность, лице нечто вроде улыбки.

После первой Владимир оттаял. Он даже начал смотреть в мою сторону, хотя в первую половину обеда этого не делал. По всей видимости, воспоминания о том, что не далее как несколько часов назад жизнь тебе спасла женщина, не лучшим образом отражаются на мужской психике. Впрочем, о чем это я… у меня у самой от всего этого, кажется, ум за разум помаленьку заходит.

– Владимир Андреич, – деловым тоном начал Родион, – я хотел бы поговорить с вами…

– Да чего уж там, Родион, – перебил его Каллиник, – я все понимаю. Не стоит мне теперь на улицу высовываться, так, Родион Потапович?

– Да, пожалуй. Вы, конечно, на меня обидитесь, Владимир, но я уже привесил на ваш «Мерседес» фальшивые номера, питерские, кстати, и отогнал на стоянку. Тут, недалеко. Вон из того окна можно увидеть.

– То есть я теперь некоторым образом под домашним арестом, – полушутя-полусерьезно заметил бизнесмен. – Причем не у себя дома. Что, впрочем, меня нисколько не удручает. Я так понимаю, Родион Потапович, вы серьезно решили заняться моим делом?

– Уже занялись, – тихо произнесла я. – Разве вы не заметили, Владимир Андреевич?

– Заметил. Только вчера вы, Мария, меня по имени называли и бессовестно «тыкали»… когда из магазина меня выволокли и в салон «мерса» сажали, – грустно сказал он. – Но в любом случае – спасибо. Мне нужно ехать. Сами понимаете – работа.

– Работа? – уже горячась, произнесла я. – Значит, работа? Вы постоянно должны себя поддерживать в рабочем тонусе, так? А потом обеспечить работой веселую команду могильщиков и похоронное агентство, так?

Родион смотрел на меня с изумлением…

– Неужели тебе сложно взять отпуск и свалить куда-нибудь из Москвы? На время? К дражайшей супруге – на Лазурный берег! Чем плохо? Неужели ты не можешь перепоручить все своим замам и помощникам и умотать отсюда, чтобы не повторить судьбы твоих друзей? Ведь, в самом же деле, не могу я быть все время рядом, чтобы… кидаться ботинками в твоих убийц!

Родион Потапович с недоуменным видом взял со стола сигарету, закурил – и все это не отрывая от меня самого пристального любопытствующего взгляда.

Каллиник коснулся пальцами лба, а потом, когда я закончила свою пламенную речь, произнес:

– Ты забыла упомянуть, что нельзя искушать господа бога и цеплять на грудь мишень. Как ты говорила это вчера. Родион Потапыч, дайте-ка мне сигаретку.

При отчестве «Потапыч» Счастливчик сделал стойку на дичь и залаял.

Каллиник не спеша прикурил, выпустил струю дыма и неторопливо произнес – так, как будто речь шла об обсуждении условий рядовой сделки:

– Ну что ж, я думаю, вы правы. Мне действительно стоит на время залечь на дно. Я хочу, чтобы вы расследовали это дело. Согласен платить любые деньги. Сколько вы обычно берете?

– Вообще я беру прилично, – ответил Родион Потапович. – Но с таких, как вы, – по усмотрению клиента. То есть по вашему же и усмотрению. Хотя, конечно, меньше чем за пять тысяч долларов я редко берусь за расследование. Проклятая меркантильность, но куда без нее в наше время?

– Я дам десять тысяч, – сказал Каллиник, – и в случае успешного раскрытия дела добавлю бонусную сумму. Пока не скажу сколько. Но уж будьте уверены, не поскуплюсь. Понимаете, – он выпил стопку коньяку, закурил, потом перевел взгляд с босса на меня и продолжил: – Понимаете, как-то сложно давать цену крови своих друзей.

* * *

– Она живет вот здесь, – сказала Марина Борисовна, указывая мне на коричневую дверь с табличкой «18» на ней. – Только подождите, Машенька, не звоните. Я спущусь к себе, тогда звоните. Честно говоря, не хочу лишний раз попадаться ей на глаза.

– Да, суровая бабушка, – согласилась я. – Это точно. А она всегда дома, да?

– По крайней мере, я знакома с ней десять лет, но еще ни разу не было так, чтобы я не застала ее дома, – сказала Марина Борисовна. – Успехов вам, Машенька. Ну ладно, я пошла.

Она скользнула вниз по лестнице с удивительной для ее возраста легкостью, и мне подумалось, что идея Родиона – нанимать внештатниками пенсионеров, – которая показалась мне сначала на редкость абсурдной, на самом деле является очень удачной. Главное – подобрать подходящие кадры.

Я вспомнила далеко не самое милостивое выражение лица Екатерины Измайловны Адамовой, невольно поморщилась, но, поколебавшись, решительно нажала на кнопку звонка.

Открыли не сразу. Я позвонила еще два или три раза, прежде чем за дверью послышался кашель, шарканье ног по полу и сиплый бас спросил:

– Кто?

Я даже как-то сразу не сообразила, что этот трубный глас принадлежит Екатерине Измайловне.

Конечно, в пору визита в наше агентство она тоже говорила далеко не фальцетом и даже не контральто, но то, что я услышала за дверью, скорее могло соответствовать голосу здоровенного грубого мужика, чем бабушке.

– Я к Екатерине Измайловне, – отозвалась я.

– Понятно, что не к Василию Петровичу из соседнего подъезда, – сообщил бас. – Я спрашиваю, не к кому вы, а кто вы?

– Екатерина Измайловна, это вы?

Угрюмое молчание.

– Екатерина Измайловна, это Мария из агентства…

– Какое еще агентство? – недовольно спросил голос. – Блядское агентство, в котором Лильке работать предлагали, что ли? Тогда иди отсюда, не будет она там работать!

Ничего себе…

– Я не из блядского агентства, – поспешно проговорила я. – Я Мария Якимова из детективного агентства «Частный сыск». Вы к нам приходили вчера утром, Екатерина Измайловна.

Загрохотал замок, один, второй; щелкнул блокиратор; зашумел отодвигаемый засов – один, другой; звякнула откидываемая цепочка, и дверь распахнулась.

Екатерина Измайловна, в темно-зеленом халате и белых тапочках – привыкает, что ли? – мрачно посмотрела на меня и произнесла все тем же поразившим меня сиплым басом:

– Проходите. Мне нельзя на сквозняке стоять. Простудилась.

– Спасибо, – сказала я. – Жарко как у вас.

– Разувайтесь, – сказала дотошная бабка. – Не пачкайте пол – только что мыла. Вот тапочки. Надевайте. Ну что, сообразили наконец, что к чему?

– Сообразили, Екатерина Измайловна, – сказала я. – Вы были правы, а мы нет. Я хотела бы поговорить с вами о вашей внучке, Лилии.

– Да, я уже знаю, – сказала старуха. – Я внимательно слежу за криминальной хроникой. Я позвонила своему старому другу, Ивану Алексеевичу, и узнала кое-какие подробности, не вынесенные в криминальные сводки.

– Вот как? Что же вы узнали?

– Хотя бы то, что вы, Мария, спасли жизнь Каллинику. Иван Алексеевич, правда, не мог узнать все, потому как он в отставке, хоть и генерал.

– Мне только одно непонятно, Екатерина Измайловна, – проговорила я. – Вы пришли с компроматом на собственную внучку, и пришли не куда-нибудь, а к нам. Не в милицию, где у вас знакомые, а именно к нам пришли. Но это не суть важно. Вероятно, вам говорили, что мы солидная фирма и умеем хранить тайну. Насколько я могла понять, вы давно о нас знаете.

– Да, я хотела пойти к вам внештатником, – призналась старуха. – Но потом подумала и решила: а зачем мне это надо, если я из дома почти не выхожу?

– Екатерина Измайловна, а какие у вас отношения с вашей внучкой? Насколько я понимаю, не очень?..

– А что тут много говорить? – отозвалась Измайловна. – С внучкой у меня не очень. Натянутые у нас отношения. Конечно, помогает она и денег подбрасывает, и никогда я не знала такого, чтоб копейки до пенсии считать. Но… не нравится мне, с кем она знакомство водит. Не нравится. И вообще – мне ничего не нравится. Особенно после того, как я нашла эту самую бумажку.

– Неужели вы в самом деле верите, что она причастна к одному из этих убийств? А? – тихо произнесла я. – Одно дело – мы, наше агентство. Мы чужие люди. Но вы – вы же ее родная бабушка. Вам…

– Да знаю я! – сурово перебила меня Екатерина Измайловна. – Но пойдемте в ее комнату. Я вам покажу кое-что похлеще этой кошачьей лапы.

– Похлеще? – переспросила я. – Что же может быть… похлеще?

– Пойдемте, пойдемте, – повторила Екатерина Измайловна. – Убедитесь сами.

Она встала с табуретки и, не дожидаясь, когда я последую ее примеру, большими и твердыми шагами, так не похожими на семенящую старческую походку, прошла в комнаты.

Я пожала плечами и последовала за ней. По всей видимости, свирепая бабуля ничего не говорит просто так, на пустом месте. В этом я уже убедилась.

…И не дай бог еще кому-нибудь убеждаться в чьей-то правоте такой ценой.

Когда я вошла в комнату Лилии, Екатерина Измайловна стояла перед ее столом и мрачно смотрела на прекрасно нарисованный портрет красивой черноволосой женщины, висящий на стене.

Большие, чуть раскосые глаза, уверенные четкие линии носа, рта и бровей. В каждом штрихе, в каждой черточке, в игре полутонов чувствовалась рука мастера.

…И еще: мне показалось, что это рисовал тот самый человек, кому принадлежит авторство зловещей «кошачьей лапы».

Конечно, это чисто субъективное впечатление, но тем не менее я много раз убеждалась в том, что первое впечатление, не мотивированное никакими логическими объяснениями, самое верное.

– Это она? – спросила я и, подойдя ближе, увидела под портретом коротенькую надпись. Судя по всему, это была не подпись художника, а имя изображенной на рисунке молодой женщины.

Лилит.

– Лилит? – спросила я. – Ее же зовут Лилия, да, Екатерина Измайловна?

– Лилия, – отозвалась старуха, морща и без того изборожденный глубокими складками лоб. – А Лилит и Лилия – совсем разные имена. И я не понимаю, зачем она написала под своим портретом… под своим изображением… зачем она написала это дьявольское имя!

– Дьявольское? – переспросила я. – Почему – дьявольское?

– А вы не знаете, кто такая Лилит?

– Вы же сами говорили…

– Значит, вы не знаете? – перебила меня старуха. – Не знаете, кто такая Лилит. И очень хорошо. И я тоже не знала. А недавно – как бес попутал – взяла с полки словарь и посмотрела. Так вот, Лилит – это демон. Примерно то же самое, что Люцифер. Сатана. Только в женском варианте. Лилит – это суккуб.

– Ага, – протянула я, – понятно. Суккуб, насколько я помню, – это демон-женщина. А мужчина – соответственно инкуб. Стало быть, имя «Лилит» под женским портретом – примерно то же самое, как если бы какой мальчик подписал под своим изображением – «Люцифер». А ведь так невинно звучит – Лилит. Хотя имя Люцифер тоже переводится куда как мило – «носитель света».

– Носитель света! – пробормотала Адамова. – А ничего, что моя внучка с некоторых пор приходит домой вся изодранная, как… бродячая кошка?!

Я невольно оторопела от того, с каким остервенением были сказаны эти слова. И совершенно безотносительно к содержанию предыдущего разговора.

– В каком смысле – изодранная? – проронила я.

– А в прямом! В самом что ни на есть прямом. Я как-то раз случайно в ванну зашла… она там мылась. Ну да. Так вот, у нее вся спина была расписана вот такими кровавыми полосами. Словно ее тигры рвали. Продольные полосы… поперечные. Свежие, еще кровоточили. А она мыла спину мочалкой, даже натирала, – Екатерина Измайловна невольно содрогнулась, – с таким видом, будто там ничего и не было! Не больно ей было, понимаешь?

– Полосы? Как будто когтями драли?

– Не нравится мне все это! Не нравится! – вырвалось у старухи. – Я не пугливая, но… страшно мне! Тут участковый заходил, милиционер, так он мне в лицо рассмеялся, когда я ему сказала про Лилю и портрет показала – Лилит. Сказал, что у него таких Лилит – по пять пачек в день в «обезьяннике» сидит. И начал рассказывать мне историю про то, что у него, у Васьки-участкового, стало быть, «глухарь» висит, про то, как бомжа переехал асфальтоукладочный каток. «Глухарь»…

Екатерина Измайловна открыла было рот, чтобы еще что-то сказать, но в этот момент хлопнула входная дверь, и я поняла, что пришла Лиля Адамова.

Вот она-то мне и нужна.

7

Лилия Адамова оказалась до крайности похожа на женщину, изображенную на рисунке, только… как бы это помягче сказать?.. без налета демоничности, что ли. Обыкновенная девушка. Симпатичная, темноволосая, миниатюрная. Сильно смахивает на девушку из рекламы «Орбита», где говорится про «самую озорную улыбку на свете». Она посмотрела на меня, и в ее глазах даже не появилось ни малейшего удивления, что в квартире ее бабушки находится незнакомая женщина. Хотя наверняка Лиля знала, что мало кто рискует появляться в зоне досягаемости свирепой пожилой дамы.

– Здравствуйте, – тихо сказала она. – А что это ты, бабушка, пригласила гостью в мою комнату?

– Да вот, портрет показывала, – шмыгнув носом, ответила старуха.

– Отличный портрет, – самым непринужденным тоном произнесла я, – знаете что, Лиля, вы не могли бы свести меня с человеком, который его рисовал? Классная рука.

Лиля перевела взгляд с меня на Екатерину Измайловну, и в ее взгляде теперь уже вполне определенно выкристаллизовалось: к чему все эти вопросы по поводу портрета?

– Нет, не могу, – наконец сказала она. – Тот человек, который это рисовал, не рисует для незнакомых.

– Так ведь и познакомиться недолго! – бодро произнесла я. – Не вижу в этом никакой проблемы. Да, Лиля… мне все-таки стоит представиться. Меня зовут Мария. Я из детективного агентства «Частный сыск». Мне нужно с вами поговорить.

Вот тут мне показалось, что в глазах Лили сверкнули искры. Как у кошки.

– Детектив? Агентство? А при чем тут портрет? – произнесла она, бросая свою сумочку на кресло и садясь на диван.

– Вот портрет-то как раз и при чем. Я вообще, Лиля, хотела поговорить с вами об изобразительном искусстве. Помимо прочего, и…

– Ну что ж, давайте поговорим, Мария, – прервала меня Лиля.

По всей видимости, в этом милом семействе все имеют замечательную привычку перебивать на полуслове.

– Пойду поставлю чай, – сказала Екатерина Измайловна и, красноречиво взглянув на меня, вышла в кухню. У меня на языке так и вертелось: и за компанию вызовите милицию и «Скорую помощь».

Но, разумеется, ничего подобного я говорить не стала.

– Лиля, – начала я самым нежным голоском, – дело в том, что мне запала в душу художественная манера вашего знакомого. Он очень хорошо рисует портреты, которые позже подписывает именем «Лилит». Доброе и звучное мифологическое имя. А еще лучше у него получаются изображения кошачьих лапок. Вот, например.

И я вынула из кармана и показала Лиле тот самый рисунок, что прикрепили к этикетке поданной Володе Каллинику бутылки вина.

– Не узнаете?

Как она ни старалась сохранить самообладание, все равно – предательская бледность пятнами проступила на ее лице, а из глубины темных глаз поднялась тревога.

– Я не понимаю, – тем не менее холодно произнесла она, – какое отношение имеют ко мне ваши слова и вообще… что это за листок?

– А этот листок, дорогая Лилия, передали не далее как вчера вечером некоему Владимиру Каллинику, и в ту же ночь его пытались убить. И что характерно, точно такие же листки нашли у убитых на днях бизнесменов Бориса Рейна и Виктора Семина. Одного из них задушили, а второго расстреляли из автомата.

– Какое отношение ко всему этому имею я? – холодным, режущим голосом спросила Лиля. – Если вы детектив, то извольте объяснить.

– Да так, – неопределенно сказала я, – просто у меня есть информация, что вот этот листочек лежал у вас в столе, а потом по совершенно невероятному стечению обстоятельств оказался у Владимира Андреевича Каллиника. Есть и еще одно невероятное совпадение: в этот самый день вы договаривались идти в ресторан с неким Алексеем. И меня посетило смутное подозрение, что этот Алексей и является тем самым гениальным живописцем, который нарисовал и ваш замечательный портрет, и вот этот рисуночек, и два других, найденных при Рейне и Семине.

И я покрутила перед носом Лили листочком.

Это произвело совершенно неожиданный эффект.

Лиля поднялась с дивана и расхохоталась мне в лицо. Негромким, чуть хриплым смехом, но он прозвучал куда более зловеще, чем, скажем, если бы это был наглый и громозвучный мужской бас.

– Отдай рисунок, сука, – выговорила она. – Отдай, если не хочешь, чтобы твой труп нашли в канализации, да еще потом долго опознавали. Знаешь, в московских подземных коммуникациях очень много крыс, и все они хотят кушать.

– А вот это уже ближе к телу, – сказала я, – кстати, о теле. Откуда это у тебя, моя дорогая, на спинке царапины, а? Что, Леше приспичило и он так на тебя набросился, что разделал под орех? Да, мужская страсть – это тебе не шейпинг в клубе «Черномор».

Лиля вытянула вперед руку и произнесла:

– Я последний раз тебе говорю: отдай. Иначе…

– Что – иначе?

– Иначе ты пожалеешь, что вообще увидела эти рисунки. Хочешь, я немного подпорчу тебе глазки? Будешь как слепой Пью.

– Я не пью, – сообщила я.

– Ерничаешь? – прошипела она. – Зря.

– Ага, в Лиле начинает пробуждаться Лилит, – спокойно отозвалась я, в свою очередь, на полметра приближаясь к разъяренной молодой женщине, – только учти, моя дорогая, суккубы могут вредить только мужчинам. Против женщин…

– Ну ладно, – сказала та, – ты сама напросилась… Мария из детективного агентства «Частный сыск».

И она прыгнула на меня.

…Кто бы мог ожидать, что в хрупкой миниатюрной девушке, которая так скромно и спокойно вошла в квартиру десять минут назад и посмотрела на меня совершенно безмятежными глазами, прячется даже не кошка, нет! – тигрица. С грозным именем Лилит к тому же.

Скорость и отточенность ее движений были поразительными. Будь я чуть менее проворна, мне бы несдобровать.

Ее кисть с растопыренными пальцами была перехвачена и остановлена мной буквально в трех сантиметрах от моего горла. Тонкие пальцы Лили конвульсивно хватанули воздух, ногти прошлись по нежной коже моей шеи и процарапали ее довольно глубоко. Метнулась мысль, что ведь так и порвала бы мне сонную артерию, и был бы в квартире суровой бабушки Екатерины Измайловны филиал мясохладобойни: кровь на стене, на полу, на потолке…

Впрочем, я быстро дала понять Лиле, что не на ту она напала. Я сжала пальцами ее запястье, а второй рукой – титановыми накладками на ногтях – полоснула по плечу Адамовой-младшей. Лиля вскрикнула, а я, все еще сжимая Лилино запястье, вывернула и заломила ей руку. Лиля развернулась на сто восемьдесят градусов и, напутствуемая моим сильным тычком, упала носом в пол; я навалилась сверху и, не отпуская заломленной руки и перехватывая шею, рванула на Лиле блузку и обнажила спину.

На спине в самом деле значились следы порезов, совсем свежих. И, по всей видимости – нанесенные рукой с растопыренными пальцами.

– «На цепь нацарапаю имя Лилино, и цепь исцелую во мраке каторги», – процитировала я. – Да-с. А вот твой любимый выцарапал тебе всю спину. Чего стесняться. Надо сказать, ногти у него довольно длинные. Особенно для мужчины.

– Что ты… несешь, падла? – прохрипела она, извиваясь и тщетно пытаясь высвободиться.

– Несет не падла, а Красная Шапочка. Пирожки для больной бабушки, – скороговоркой выпалила я. – А я не несу, а цитирую. Ваша несостоявшаяся жертва, Владимир Андреич Каллиник, цитировал Пастернака, я цитирую Маяковского. Вы общаетесь с образованными и культурными людьми, дорогая моя Лилечка. Так что уж будьте так любезны ответить на пару моих вопросов. Только не надо рыпаться, – предупредила я, потому как Лиля снова попыталась вырваться, а когда она не угомонилась, я вонзила свои титановые «ногти» в ее запястье.

Брызнула кровь, Лиля скрежетнула зубами от боли, но не издала ни звука.

Стойкая девушка: уж я-то хорошо знаю, что такое – ощутить на своей коже пять-семь миллиметров острой, как бритва, титановой накладки.

– Хотелось бы услышать вот что, Лилечка: кто такой этот ваш замечательный хлопчик, с которым, по всей видимости, мы схлестнулись сегодня ночью? На кого он работает? И почему, собственно, ему и его хозяевам или заказчикам так не приглянулись эти несчастные бизнесмены?

– С-сука…

– Это не ответ, – сказала я. – А бабушка, кажется, ставит чай. У нее со слухом плохо? – И тут же сама ответила на вопрос: – Нет, не плохо. Просто наша дорогая бабушка заподозрила, что с внучкой что-то не так, и поспешила образумить ее. Так что колись, Лиля. Ты, я вижу, упорная, но только я вида крови не боюсь.

…Вот теперь Лиле стало по-настоящему больно. Ногти вошли очень глубоко, и с рассеченного запястья стекал уже целый ручеек.

– Я ничего не… – начала она. – Не… ты не понимаешь, о чем спрашиваешь. Он…

– Кто – он? Кто – он? Этот… Алексей?

– Тень…

– Чего-чего?

– Тень… – прохрипела она.

– Ну что? – вдруг прозвучал надо мной басистый голос Екатерины Измайловны. – Она хотела вас это…

– Ну не то чтобы «хотела» и «это», но в целом да – серьезная девочка, – сказала я, поднимая голову на Екатерину Измайловну. – Вы это самое… ничего, что я вот так вашу внучку прессую, как любят выражаться в «уголовке»?

Екатерина Измайловна не ответила. Она просто повернулась ко мне спиной и вышла из комнаты. Все понятно: старушка дала мне карт-бланш. Суровая вдовушка сотрудника НКВД в очередной раз проявила свой железобетонный характер и сталинскую закалку.

Я сокрушенно вздохнула ей вслед и уже вознамерилась было возвратиться к выполнению своей неблагодарной палаческой миссии, но тут произошло непредвиденное.

Лиля рванулась из-под меня так, что я отшатнулась назад и едва не опрокинулась на спину. Ногти, запущенные в запястье Адамовой-младшей, распороли его окончательно, но Лиля все-таки добилась своего: высвободила руку. Из Лилиных вен кровь хлынула, заливая ковер.

Лилия подлетела, как ошпаренная кошка, и, прежде чем я успела сообразить, что она, собственно, хочет сделать…

…она уже сделала это.

Разлетелось во все стороны разбитое оконное стекло, хрястнула рама – это Лилит одним длинным прыжком бросилась в окно…

Я тут же кинулась к разбитому окну и, судорожно глотнув ворвавшийся в комнату свежий уличный воздух, глянула вниз.

…Лиля еще летела.

Но уже через секунду она ударилась о крышу стоящей под окном машины, крыша смялась, и ухнули разбитые стекла салона.

Все-таки шестой этаж.

Девушка, именовавшая себя опасным демонским именем Лилит, лежала на спине, раскинув руки, оскалив зубы и подмяв под себя собственные ноги, и из угла рта вытекала тонкая струйка крови…

* * *

– О черрт! – пробормотала я и оглянулась.

В дверях стояла Екатерина Измайловна и смотрела застывшим взглядом на меня, ошеломленную, свесившую руки; на разбитое окно; на балконы соседнего дома, проглядывающие в окне, на одном из которых женщина развешивала белье, а рядом с ней стоял мужчина и смотрел в нашу сторону.

– Она выбросилась в окно? – тихо спросила Екатерина Измайловна, и при этом у нее не обнаружилось никакого сиплого баса. – Да?

– Да.

Старуха с суровым видом качнула седой головой, ее бесцветные глаза сузились и выразили не скорбь, не потрясение, нет! – они выразили осуждение, густо замешанное на тяжелом, укоризненном презрении. Дескать, сдала тебе внучку на блюдечке с голубой каемочкой, сдала, так сказать, с гарантированным клеймом врага народа и опасной преступницы, имеющей отношение к ряду громких убийств, а ты, дорогая Мария Андревна Якимова, прошляпила человека, который мог рассказать о них все. Или многое.

Прошляпила. Упустила. Позорно слила в канализацию истории.

– Ну что я могу сказать вам, Мария, – холодно произнесла она. – Плохо. Плохо работаете. Вот Виктор Кузьмич, мой покойный супруг, никогда не позволил бы себе такого прокола. А теперь – теперь все. Оборвалась такая ниточка, какую уже не восстановить.

Меня поразили ее слова. Эта старуха отнеслась к смерти собственной внучки не как к гибели человека, пусть не самого, мягко говоря, хорошего, но тем не менее – живого человека. Екатерина Измайловна отнеслась к смерти внучки как к обрыву какой-то ниточки, которая могла помочь распутать клубок, уже слипшийся от крови.

Да, она не зря так часто вспоминала своего покойного мужа, Виктора Кузьмича, – она с блеском усвоила его принципы и его отношение к людям.

А что касается Лили, то она, по всей видимости, в самом деле попала в руки серьезных людей, если предпочла умереть, но не сказать ни слова о них. О нем. Ни слова… хотя почему – ни слова? Она что-то говорила про «тень». При чем тут тень? Причислить это к бреду едва ли возможно. Она была вполне вменяема, если не считать этого вулканического приступа ярости.

Я повернулась к Екатерине Измайловне и произнесла:

– Я могу осмотреть ее вещи, пока не приехала милиция?

– Смотрите, – холодно сказала старуха. – А я сейчас позвоню куда следует.

– Только вот что, Екатерина Измайловна…

Та развернулась на самом пороге комнаты и молча уставилась на меня.

– Что вы намерены сказать ментам?

– А что я могу им сказать? Правду.

– О какой правде идет речь? – настороженно выговорила я. – Ситуация такая неординарная, что за правду можно принять все, что угодно. Например, то, что Лилию убила я. При определенных оговорках это тоже может быть принято как правда. Или то, что Лилия хотела убить меня. Или даже…

– Не надо мне говорить всего этого, – сказала Адамова. – Моя внучка покончила с собой. Это очевидно. Это видели и вы. Вот это мы и скажем дорогой милиции. Тем более что если нас обвинят в причастности к этому несчастному случаю, всегда можно возразить: а зачем убивать таким неудобным способом – выбрасывать в окно, да еще среди бела дня?

Железная логика и самообладание старухи выбивали меня из колеи.

Было тяжело и от сознания того, что я имела в руках свидетеля и упустила его – навсегда, и от того, как и каким тоном излагала все это Екатерина Измайловна.

– Вся комната в крови, – сказала она. – У Лили рассечено запястье, да? Идите вымойте руки, – добавила она без всякого тонального перехода. – Я вовсе не заинтересована в том, чтобы вас посадили в СИЗО. Нет, вы не думайте, что я покрываю вас и выгораживаю. Просто я полагаю, что милиции нечего копаться в этом деле. Дело грязное и кровавое. Я не верю нашей милиции и не хочу, чтобы она лезла в него. В вас я пока что верю, но, сами понимаете, доверия моего поубавилось. Так что работайте. Я должна знать, кто втянул мою внучку во все это. Я думаю, помимо меня, в этом заинтересован еще один человек – тот, кто оплачивает расследование этого дела?

– Да.

– Тогда работайте, – сказала Екатерина Измайловна и направилась в прихожую – туда, где стоял телефонный аппарат.

После того как я ополоснула руки от еще совсем свежей Лилиной крови, я подошла к разбитому окну и взглянула вниз.

Там, у машины с продавленной крышей, на которой лежало тело Лили, уже собирались люди. Смотрели наверх, крутили головами и оживленно жестикулировали. Вокруг машины, заломив руки, бегал какой-то лысый мужик в джинсе. По всей видимости, хозяин автомобиля. Да, ему сейчас не позавидуешь – ремонт машины встанет в копеечку.

Впрочем, в этой истории никому не позавидуешь. А мне, кстати, в первую очередь.

Я вошла в Лилину комнату и начала один за другим выдвигать ящики стола. Надо сказать, содержимое их не баловало большим разнообразием. И ничего из того, что могло бы заинтересовать меня – фотографии, записные книжки, блокноты, – здесь почему-то не было.

Наверное, гражданка Адамова предпочитает хранить все это в ином месте. Или просто – не хранить вовсе.

И тут я вспомнила, что Лиля положила на кресло свою сумочку и что сумочка эта все так же в кресле и лежит.

…Сумочка. Дорогущая безделушка. Прихотливый замочек, который, наверное, перед тем как быть установленным на Лилину сумочку, был содран с дверцы швейцарского сейфа. Даже мое отточенное практикой искусство обращения с разнообразными замками не помогло.

Я раздраженно дернула головой, и в эту секунду сквозняк приоткрыл дверь, и я услышала мерный голос Екатерины Измайловны:

– Моя внучка покончила жизнь самоубийством. Да. Нет, не знаю. Что вы такое мне говорите, молодой человек? Мой покойный муж, Виктор Кузьмич, такого непрофессионализма себе не позволял и столь глупых вопросов не задавал…

Я полоснула ногтями по боку сумочки. Распорола ее и просунула туда пальцы. Так. Косметичка. Мобильный телефон. Расческа. Сигареты. Ага! А вот то, что мне больше всего нужно – записная книжка!

Я раскрыла ее и начала быстро пролистывать. В основном записи типа «Алиска, мобил. тел. такой-то» и «Наташа Башкова, дом. тел. такой-то». Среди мужских имен и фамилий, кстати, не было ни одного Алексея. Зато было несколько телефонов, никак не обозначенных; или под номером стояли инициалы или одна буква.

Я наскоро переписала все телефоны и обозначения их владельцев, полистала книжку дальше. Кроме адресов, в ней ничего не было.

Я взяла мобильный телефон и заглянула в перечень телефонов, находящихся в его памяти. Их было раза в два меньше, чем в записной книжке, и, кажется, не было ни одного номера, чтобы он не дублировался в книжке.

Непонятно, зачем носить с собой записную книжку, если куда удобнее занести телефоны в память мобильной трубки. Наверное, сначала Лиля, как все малоимущие российские граждане, не могла позволить себе мобильника, а потом, немного поправив свое финансовое положение, носила книжку с записанными в ней телефонами уже по привычке.

Я посмотрела, по какому телефону Лиля звонила в последний раз. Так. В записной книжке он есть. А в памяти мобильника… в памяти мобильника, кажется, нет.

Я положила телефон и записную книжку обратно в сумку, и в этот момент в комнату вошла Екатерина Измайловна.

– Сейчас приедут, – холодно проговорила она. – А ты что, моя дорогая, сумку распорола, что ли?

– Тут кодовый замок. Иначе нельзя. Если уж вы меня до конца покрываете, то скажете, что это вы распороли. Да, вот что… заберите у меня вот этот рисунок, с которого вы делали копию, и спрячьте подальше. Мне он больше не нужен, а лишний раз смотреть на него…

В этот момент в дверь позвонили. Потом еще и еще. Настойчивыми, длинными звонками.

– Быстро они приехали что-то, – сказала Екатерина Измайловна. – Обычно копаются, а тут – поди ж ты…

8

– Вот такие дела.

Закончив свой доклад боссу такой короткой фразой, я посмотрела на Родиона. Тот буравил глазами поверхность стола и поигрывал клавишей ноутбука.

В углу щерился Счастливчик.

– Плохо, – наконец сказал Родион Потапович. – Очень плохо. Эта Екатерина Измайловна была права, когда обвинила тебя в непрофессионализме. По крайней мере – в этом отдельно взятом случае.

– Я не ожидала, что у такой маленькой и хрупкой девушки такая силища, – сказала я.

– Ты должна была ожидать всего! – повысил голос Родион и начал выстукивать на столе дробь полусогнутыми пальцами. Впрочем, он тут же сбавил обороты и бросил: – Конечно, Лиля Адамова и в самом деле не простая дама, если она кандидат в мастера спорта по художественной гимнастике и мастер по этому… альпинизму. Но ты-то об этом знала… Лилит… да, имечко еще то. Демон женского пола. Весело.

– Да в ней и в самом деле есть что-то демоническое! – произнесла я. – Не говоря уж о том милом гражданине, который сегодня ночью чуть не отправил всех нас в преисподнюю. И еще…

– Что – еще?

– Мне почему-то никак не дает покоя ее изодранная спина, – призналась я. – Мне кажется, что в этом может заключаться ключ ко всей этой чертовщине.

– Ободранная спина? Ну что ж, возможно. Иногда в самых незначительных деталях заключается истина, – заявил босс. – Я тут кое-что нарыл по Рейну и Семину. Вот что, – Родион Потапович пробежался пальцами по клавиатуре ноутбука, прищелкнул языком и продолжил: – Оказывается, Виктор Иванович Семин не далее как год назад был освобожден из следственного изолятора. Сидел он там не за что-нибудь, а за незаконное хранение оружия – любимая статья всех бандитов. Освобожден за недоказанностью обвинения. Проще говоря – скинули кому надо «бабки». И освободили. А если бы посадили в тюрьму, был бы уже рецидив. Он же сидел пять лет тому назад – по экономической статье, кстати. Да, вот еще что: в твое отсутствие, Мария, я долго беседовал по персоналиям Семина и Рейна с Владимиром Андреичем, так он о такой примечательной вещи, как судимость Семина, не упоминал. Поскромничал, наверное.

– А где он?

– Кто, Каллиник? А он наелся, коньячком побаловался и спит. Что ему еще делать-то?

– Угу…

– Теперь по Рейну. Борис Ефимыч у нас тоже не без греха. Хотя, как говаривал один известный религиозный деятель, кто без греха, первый брось камень. В свое время в начальниках охраны его банка ходил некто Григорий Фокеев, более известный в соответствующих кругах под погонялом Факир. Один из корифеев вольного бандитизма и беспредела первой половины девяностых. Пережил целую династию воров в законе и авторитетов федерального значения, под которыми прежде ходил. Так вот, год назад – в одно время с освобождением Семина – Факира из банка уволили. Так что сейчас почтенный Григорий Анатольевич процветает на ниве свободного предпринимательства. Охраняет объекты от субъектов.

– Чего-чего, босс? – недовольно отозвалась я. – Острословие – это, конечно, замечательно, но…

Родион Потапович невесело ухмыльнулся:

– Я имею в виду, что он охраняет заказанные объекты – магазины, учреждения, офисы – от субъектов с бандитским статусом. От подобных себе, кстати. Охранное агентство у него. «Аргус» называется. Он там за главного. И, что интересно, Аргус-то у нас, мифологическая эта образина, – стоглазый. А глава охранного агентства «Аргус» – Григорий Анатольевич – органов зрения имеет ровно в сто раз меньше. Левый глаз ему выбили еще во времена его боевой юности. Так что ходит со стекляшкой.

Родион Потапович перевел взгляд на бумажку, которую он держал в руке. На ней были телефоны, переписанные мною из записной книжки Лилии Адамовой.

– Значит, демоническая девица, говоришь? – произнес он. – Ну что ж, сейчас по телефонам проверим, с какими такими чертями она водила знакомство. Это все номера, какие были в книжке?

– Да.

– Странно. Она слыла девушкой общительной. Я навел справки. А тут, если не ошибаюсь, и полсотни телефонов не наберется. Ладно. Сейчас пробью эти номера по персоналиям и адресам. Думаю, стоит начать с анонимных.

– Начните с того, по которому она звонила в последний раз, – посоветовала я.

– Вот этот? Ага. В записной книжке он тоже есть, и стоит тут под этим номером какая-то закорючка, то ли Р, то ли Ф, то ли А… Так… ну-ка, проверим.

Родион Потапович пробежал пальцами по клавиатуре, взглянул на экран, и тут его лицо начало вытягиваться. Он вскинул на меня глаза и скорее растерянно, чем обрадованно, проговорил:

– Это надо же – с первого раза, и в точку. По крайней мере случайным совпадением это назвать сложно… чтобы первый же «пробитый» номер оказался знаешь чьим?

– Догадываюсь, если вы так говорите, – угрюмо произнесла я.

– Вот именно: телефоном Фокеева, Григория Анатольича.

* * *

– Значит, телефон принадлежит Фокееву? – полуутвердительно-полувопросительно проговорила я. – Вот этому самому… бывшему начальнику охраны банка Рейна?

Родион Потапович открыл было рот, чтобы ответить, но тут на лестнице послышались шаги, потом в кабинет босса постучали, и вошел Каллиник. Он выглядел довольно помято со сна.

– Вы очень кстати, Владимир Андреевич, – сказал мой босс, – я как раз хотел бы выслушать ваше мнение по одному интересному вопросу.

– Какому же?

– Что вы знаете о некоем Григории Фокееве, он же – Факир?

Каллиник помрачнел.

Брови Владимира дрогнули, угол рта искривился, когда он ответил:

– Откровенно говоря, об этом бандите я не желаю ничего и знать-то. Одноглазый урод и отморозок. Он в свое время работал на Борю Рейна, а потом Борис его уволил. И совершенно правильно поступил. Потому как этот самый Факир, мне кажется, только и думал, как бы обчистить депозитарий рейновского банка. Начальничек охраны…

– Почему вы так думаете? – резко спросил Родион.

– А вы сами на него взгляните, мой дорогой Родион Потапович. И подумайте, место ли такому человеку в службе безопасности банка.

– Смотрю, – отозвался босс, буравя взглядом экран ноутбука.

Каллиник переглянулся со мной, а потом подошел к Родиону Потаповичу и посмотрел тому через плечо:

– Да у вас тут целое досье на этого Фокеева! Это что же… у вас есть доступ к каким-то серьезным базам данных?

– Я думаю, вы понимаете, Владимир, – мягко начал Шульгин, – что в нашей конторе есть свои профессиональные секреты, которые не подлежат обсуждению при посторонних людях, будь это даже самые задушевные друзья или даже того хлеще – ценные клиенты. Я гарантирую вам конфиденциальность, но контракт между нами имеет взаимопереходящий характер, так что вы должны учитывать наличие у меня неких приватных моментов ведения работы… ибо…

– Одним словом, у женщин свои секреты, как сказано в какой-то рекламе, – вступила в разговор я, почувствовав, что босс снова начинает заговариваться. – А скажите, Володя, какие отношения были у Фокеева и Рейна? Как так вышло, что бандит Фокеев попал на такое важное место при Рейне? Ведь малознакомого человека начальником секьюрити не назначают, не так ли?

Каллиник недовольно взглянул на меня и отвел глаза. Было совершенно очевидно, что ему неприятно говорить на эту тяжелую для него тему.

Но он, конечно, ответил. И ответил вот что:

– Мне не хотелось говорить об этом. Конечно, я сознаю, что поступил… что поступил не так, как следовало бы. Поступил дурно.

– Что вы имеете в виду, Володя? – В моем голосе проскользнули тревожные нотки.

– Все дело в том, что этот самый Фокеев, Гриша Фокеев – не только бывший начальник охраны «Торо-банка», но и нынешний…

– Нынешний – что?

– Нынешний мой родственник. Кровные родственники, к сожалению, не бывают бывшими. Фокеев – мой двоюродный брат. Моя мать и его отец – родные сестра и брат. У мамы девичья фамилия – Фокеева.

– Та-а-ак, – протянул Родион. – Дальше?

– А дальше… дальше особо нечего. Не хотелось говорить такое о близком по крови человеке, я колебался, не хотел верить, но теперь… теперь, после всего происшедшего…

– Вы что, слышали, о чем мы тут говорили в моем кабинете? – перебил его Родион. – О том, что произошло в квартире Екатерины Измайловны Адамовой и о самоубийстве Лили, ее внучки?

– И о том, что в ее записной книжке нашли телефон Фокеева. И что именно ему она звонила в самый последний раз. Я подслушал, – признался Каллиник. – Откровенно говоря, я пытался заснуть, но не смог. Не спится, знаете ли. У меня все время… все время какое-то предчувствие, что убийцы – или убийца – ходят рядом. Где-то тут, близко, вокруг вашего офиса. Сужающимися кругами.

– Значит, вы подозреваете вашего двоюродного брата Фокеева в том, что он является заказчиком всех этих преступлений? – произнесла я.

Каллиник опустил голову. Вжал ее в широкие плечи, переплел пальцы рук, молчал. Потом сделал какое-то неопределенное движение левой рукой и произнес:

– Мне не хотелось так думать. И сейчас не хочется. В свое время все мы – и я, и Боря Рейн, и Семин – были в хороших, дружеских отношениях с Григорием. Он тоже учился с нами на факультете, но его быстро выгнали… а потом он занялся фарцой, грянула перестройка, ну и…

– Дальше понятно, – сказал Родион. – Обычный путь от фарцовщика к беспредельщику, потом трансформация в цивилизованного бандита, затем в «нового русского» – и на легальные рельсы культурного и вполне открытого бизнеса. Значит, вы смутно предполагали, что у Фокеева есть мотивы убрать Рейна и Семина?

– Да. Возможно.

– Но какие? Попробуйте изложить конкретнее, Владимир Андреевич.

– Я не знаю… но у меня были подозрения, что, несмотря на то что Рейн уволил Григория, у них остались какие-то общие дела. И отнюдь не такие легальные, как банковский бизнес Бориса и охранная деятельность Фокеева.

– Какие же?

– А какие сейчас могут быть дела с банковскими структурами? Отмывание грязных денег, конечно. А Семин… откровенно говоря, Виктор тоже мог быть к этому причастен. Он никогда особо не ладил с законом.

– Да, я уже знаю. А вот вы мне этого сразу не сказали. Конечно, я могу вас понять, но тем не менее вы же не девица в страстной четверг на первой исповеди, – довольно сурово проговорил Родион. – То есть вы подозреваете, что ваши друзья Рейн и Семин и ваш родственник Фокеев не поделили какой-то жирный кус грязных денег, и произошло то, что произошло: Факир нанял этого экзотичного киллера, предрасположенного к живописи, и натравил сначала на них, а потом и на вас. Из чего следует – заметьте, я использую вашу же логику! – что вы тоже каким-то образом причастны к упомянутым вами же предположительным махинациям с отмыванием этих самых грязных денег.

– Ну, знаете! – резко проговорил Каллиник. – Это уже слишком! Я никого и ни в чем не обвиняю. Я просто подозреваю, что Фокеев мог быть причастен к убийствам моих друзей и покушению на меня! Я только предполагаю и считаю, что для этого есть некоторые основания. Если хотите, я даю вам еще одну рабочую версию, – добавил он, несколько сбавляя обороты. – Просто я нахожу, что такое количество совпадений не может быть случайным.

– Такое количество? По-моему, тут только одно совпадение: то, что в записной книжке Лили Адамовой обнаружен телефон вашего родственника и что по нему она звонила в самый последний раз, – проговорил Родион Потапович, ничуть не смущаясь довольно резким тоном Владимира.

– А вам этого мало?

– Нет. Не мало. Более того, Фокеева будем отрабатывать, и очень тщательно. Мария займется этим завтра, а сегодня мне нужно съездить и навести кое-какие справки об этом честном гражданине.

– У вас же доступ к замечательной базе данных, – уже примирительным тоном сказал Каллиник. – Зачем же ехать?

– Не всю информацию можно выудить из базы данных, – назидательно произнес Родион. – Ладно, – он взглянул на часы: – половина восьмого. Думаю, что до двенадцати, ну, максимум, до часу ночи я управлюсь. Мария, вот что: закажи ужин из какого-нибудь заведения общепита.

– Зачем какого-нибудь? – спросил Каллиник, улыбаясь. – Можно заказать из моего ресторана.

– Из «Клеопатры»?

– Честно говоря, у меня других ресторанов нет. Не обессудьте.

– Ладно, – уже в который раз за вечер сказал Родион, – оставляю нашего драгоценного клиента, Мария, на полное твое попечение. Чтобы он не объелся и не умер от заворота кишок или, паче чаяния, на него этот псище не напал. Счастливчик. Он, этот самый Счастливчик, у нас по некоторым пунктам сто очков вперед даст проклятию рода Баскервилей. Тот по крайней мере косметику не ел и тапочки не пожирал.

Сказав это, Родион Потапович Шульгин благополучно ретировался по своим таинственным делам.

9

Каллиник настороженно слушал, как хлопает за Родионом входная дверь и как проворачивается на несколько оборотов закрываемый замок. Потом повернулся ко мне и произнес:

– Странно, правда?

– Что именно, Володя? – не поняла я.

– Странно: когда вокруг меня были стены собственного ресторана и несколько верзил с пушками, способных без особого труда положить взвод десантников, я чувствовал себя на пороховой бочке. Отовсюду на меня щерилась смерть. Ничего, что я так выспренно выражаюсь? Да что там – вы сами видели, как я вел себя в «Клеопатре». Мишени на грудь и на спину прицепил, смеялся и плакал вперемешку.

– «Если только можно, Авва Отче, эту чашу мимо пронеси…» – припоминая, негромко произнесла я.

– Вот именно. А вот здесь, в вашем офисе, который с точки зрения безопасности, позволю себе заметить, никуда не годится, – так вот, тут мне хорошо и спокойно.

– Вы же говорили десять минут назад, что вам было тревожно и что вы не могли заснуть, – с лукавой улыбкой произнесла я. – Между прочим, находились вы тоже здесь.

– Я не договорил. Когда я пытался заснуть, вас, Маша, рядом не было. Нет, не буду называть вас Маша. Какая-то… деревенская форма. Как называет вас Родион Потапович? Мария, да? Полным именем?

– Полным. А разве плохое имя?

Он улыбнулся и продолжал:

– Вот возле вас мне спокойно. Честно говоря, когда я смотрю на вас, то не верю, что тогда, в магазине, – все это было на самом деле. И вот что, – поспешно добавил Владимир, и по лицу его снова скользнула лукавая улыбка, – мне надоело говорить «вы». Я уже «тыкал», но то было в крайне непрезентабельном состоянии. Так что нужно выпить на брудершафт. У вас здесь, я так понимаю, со спиртным проблем нет, так?

– Никаких. В баре у Родиона Потаповича есть все, что угодно. Начиная от легких сухих вин и заканчивая коньяком, виски и водкой.

– А что будете вы? – спросил он и опять улыбнулся. В этот момент он напомнил мне вальяжного, сытого и довольного жизнью домашнего кота. Холеного, пушистого, немного нахального. И как будто не было за спиной ни этого кота, ни смерти друзей, ни кошмара прошлой ночи с трупами телохранителя и шофера на окровавленном и засыпанном осколками витринного стекла асфальте. И это не выглядело вызывающе и оскорбительно по отношению к погибшим, не смотрелось как попрание их памяти.

Просто, кажется, ему, этому коту, – в самом деле безопасно и комфортно со мной.

…Коту?

– Что вы предпочитаете, миледи?

– Пожалуй, я бы выпила бокал вина, – в тон ему отозвалась я. – И, пожалуй…

* * *

– …Что же… можно еще немного коньячку – и все!

Сказав эти слова, Каллиник разлил коньяк и удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Его не смутил даже тот факт, что разлил он коньяк не по бокалам, а по столу.

Было одиннадцать часов вечера. С того времени, как мы с Владимиром Андреевичем решили выпить на брудершафт по бокалу вина, прошло уже почти два с половиной часа. Каллиник открыл сначала бутылочку токайского, а потом, ничуть не смущаясь, извлек из бара Родиона Потаповича коньяк, треть бутылки которого он только что разлил по столу.

Я не злоупотребляю алкоголем. Более того, можно сказать – я не употребляю алкоголь вообще. Но в последние два дня в моем жизненном распорядке что-то изменилось. Глядя сначала на босса – в «Клеопатре», а потом на Каллиника – уже здесь, в офисе, – я нарушала все режимы и диеты. Правда, последними я себя отнюдь не истязала, но всегда держала себя в форме, и прием алкогольных напитков под обильную закуску отнюдь не способствовал поддержанию этой самой формы.

Наверное, дело не в принципе, а в человеке, который предлагает немного расслабиться – особенно учитывая, что за спиной напряженнейшие сутки, а впереди, не исключено, предстоит еще худшее.

– Ты, Машенька, все-таки какая-то странная, – сказал Владимир. – Мне кажется, в тебе сочетаются сразу две натуры, одна противостоящая другой…

Я невольно вздрогнула.

– …первая: очаровательная, знающая себе цену современная женщина, – продолжал Владимир, кажется, не заметив моего мгновенного смятения, – которая умеет постоять за себя, да и не только за себя.

– А вторая?

– Вторая… ты только не обижайся, но мне почему-то кажется, что в душе ты чувствуешь себя беззащитной. Это так же, как самые знаменитые юмористы на деле являются мрачнейшими пессимистами и скептиками, так и ты, прекрасная и неприступная, можешь оказаться… ну, совершеннейшим ребенком.

– Это как в какой-то песне, – произнесла я, чувствуя, как внутри меня все дрожит и переворачивается от волнения, и алкоголь тут вовсе ни при чем, – «и не замечают, как плачет ночами та, что идет по жизни смеясь».

Каллиник выпустил из пальцев бокал и произнес медленно, с расстановкой:

– Ну вот… сама сказала.

– Но я же не говорю, что я такая, – возразила я.

– А зачем говорить? – спросил он серьезно. – О таком и не говорят. Такое чувствуют. Вот и мне кажется: ты спасла мне жизнь и при этом чувствуешь себя беззащитной.

– Вы много на себя берете, сэр, – уже не без труда удерживая на лице ироническую улыбку, сказала я.

…Да, клиентик попался.

Он подался ко мне и неожиданно обнял за плечи и притянул к себе. Конечно, я легко могла вырваться, но вместо этого я позволила ему прижать меня к себе и сначала нежно коснуться моих губ своими, а потом впиться в меня возмутительным и сводящим с ума, будоражащим кровь поцелуем.

Господи, как он был прав! Он со мной обращался так, что сейчас я в самом деле чувствовала себя совершенно беззащитной маленькой девочкой, попавшей в объятия жадного самца, которому невозможно сказать «нет».

В теле что-то полыхнуло, мне показалось, что огненная струя прошла по моим жилам и изогнула мое тело в опасной, невыразимо приятной гибкой истоме, грозящей разразиться вспышкой бешеной страсти…

…И тут я испугалась.

Испугалась по-настоящему.

Потому что я почувствовала, что могу потерять контроль над своим телом. Господи… ведь это происходило только тогда, когда во мне пробуждалась пантера – пробуждалась для того, чтобы поражать и крушить, а не любить и отдаваться страсти так же полнокровно и всеобъемлюще, как до того вверять себя во власть ненависти.

Я оттолкнула от себя Владимира, и перед моим мутнеющим взглядом метнулось его бледное лицо, кажется, изумленное и озадаченное.

– Нет, не надо! – пробормотала я. – Ты сам ничего не понимаешь… не надо!

– Да что такое? – после тяжелой паузы произнес он, снова подаваясь ко мне всем своим телом – разгоряченным, испускающим будоражащие флюиды. Таким опасным – и таким желанным.

…Нет, не надо было пить. Не надо было позволять ему касаться меня. Ведь теперь каждая клеточка тела шепчет: ну что же ты, Машенька… ведь это глупо, глупо так противоестественно вести себя с мужчиной. Хочется впиться в него губами, утолить мучительную жажду. Раствориться в нем и почувствовать, как запрокидывается потолок, превращаясь в звездное небо, как клокочет кровь, словно разбуженная магма.

Ведь это глупо. Невероятно в наше время. Но это так – я еще ни разу не позволила себе быть с мужчиной. Боялась. Боялась, что проснется эта жуткая самка, кошка, чующая живую плоть и кровь.

Идиотизм. Клиника.

…Неужели? Мысль буравила, обжигала, мучительно корчилась в мозгу. Она приходила ко мне и раньше – раз за разом, когда одна за другой шелестели по стенам и стелились серым бархатом в окне одинокие ночи.

Эта мысль: неужели Акира сделал из нас уродов?

Сильных, почти неуязвимых, всесторонне развитых и способных на столь многое – но все-таки уродов, которые не могут позволить себе любить? Это же бред… он должен был знать, когда долго и упорно будил в нас первородные инстинкты…

Наверное, все эти мысли отразились на моем лице, потому что Каллиник покачал головой и выговорил:

– Машенька, что с тобой? Тебе плохо? У тебя такое лицо, как будто… как будто ты самого дьявола увидела.

Усилием воли я взяла себя в руки и повернула к Владимиру мертвенно-бледное лицо.

– Нет, ничего. Просто я выпила немного лишнего. Так на чем мы остановились?

Бесспорно, это была самая глупая, самая необдуманная и скоропалительно выговоренная фраза за весь вечер. Каллиник встал, взял меня за руку и медленно потянул на себя, вытаскивая из глубокого кресла. Я запрокинула голову, полуоткрыла губы, чтобы что-то сказать, но у меня перехватило дыхание – потому что он одним рывком поднял меня на руки и, скользнув губами по моей шее, начал целовать мое плечо, с которого уже непонятно почему сползло платье.

Черт с ним. Будь что будет. Ведь в самом деле, нельзя же так издеваться над организмом, как говорил какой-то древний китаец.

Каллиник меж тем уже нес меня по лестнице на третий этаж, вошел в спальню и задыхающимся голосом сказал: «Сам сломал, сам починю», – и с треском содрал с меня платье.

Я распрямилась в его руках, как выстрелившая пружина, и, по всей видимости, это было так неожиданно для него, что мы оба упали. Но упали очень удачно.

Прямо на огромную кровать, в которой я – до этого момента – спала одна.

* * *

Я разлепила глаза.

Прямо передо мной в студенистом мареве плыл громадный занавес, вероятно, размерами не меньше того, что на позапрошлой неделе я видела в Большом театре. Складки занавеса конвульсивно колыхнулись, и я поняла, что это просто-напросто занавески на моем собственном окне.

Я выдохнула и, чуть приподнявшись на подушке, осмотрелась.

Слева от меня под скомканным одеялом, на котором виднелись какие-то подозрительные бурые пятна и полосы, лежал Володя Каллиник. Чуть далее, на прикроватной тумбочке, стояла наполовину опорожненная бутылка водки, и, судя по всему, она была ополовинена без моего участия.

Вот алкоголик!

Каллиник лежал на спине, и как раз в тот момент, когда я перевела взгляд с бутылки на него, он глубоко вздохнул, пробормотал что-то во сне и повернулся на левый бок.

Ко мне спиной.

Повернулся так, что одеяло с него сползло и открыло плечи и спину.

О господи!

Вся спина Каллиника была испещрена подсыхающими кровавыми полосами и глубокими коротенькими царапинами, некоторые из них до сих пор кровоточили. Шея была не лучше. На ней виднелись кровоподтеки и синяки, а под лопаткой шел самый глубокий порез. Такое впечатление, что на несчастного Каллиника, которому в последнее время и так досталось, напала целая орава диких кошек и драла его когтями и зубами до полного изнеможения.

Кошек!

Нет – кошка. Одна. Я.

Как же это вышло и почему я ничего не помню? Выпитое вино, а потом коньяк не могли вырубить мою память абсолютно. Значит – значит, тут другая причина.

Я приподняла одеяло и окинула себя взглядом. Разумеется, я была голая, но это меня вовсе не озаботило. А озаботило другое: то, что мои пальцы были перепачканы кровью. Кровью Каллиника.

И тут же перед глазами встала спина Лили Адамовой. Лилит. Кровоподтеки, порезы, царапины, некоторые поджили, некоторые – совсем свежие. Наверное, свежие она вынесла из самой последней ночи любви. С кем… с кем она провела эту ночь? Кто был тот человек, оставляющий точно такие же следы, как и я? Ведь не так уж много людей, которые проявляют свой темперамент и свою страсть так свирепо – можно сказать, кроваво, по-звериному. И не так уж много людей из числа этих последних, которые рисуют кошачьи лапы, да так, что у меня бежит по спине холодок.

Всему этому может быть только одно объяснение.

* * *

Нет ничего хуже загнанной, как хищный зверь, мечущийся по поляне, оцепленной красными флажками, памяти. Она все равно рано или поздно поднимется на задние лапы, оскалит пасть и махнет через эти флажки. И встанет перед тобой, опасная, дикая, кровавая.

…Акира, мой названый отец, однажды сказал нам пятерым – мне и моим четверым братьям, для чего он нас готовит. Слова его показались нам странными и оторванными от жизни, но никто не высказал своего мнения вслух. Акира сказал, что нам предсказано спасти его родину, Японию, от какой-то чудовищной опасности. И это будет тогда, когда нам – мне, медведю, тигру, ягуару и волку – исполнится по сто лет. То есть – в 2074 году.

Мне почему-то стало смешно, но я не показала этого, потому что могла обидеть Акиру.

А он сказал, что если один из нас погибнет раньше этого срока, то пророчество не сбудется, а четверым оставшимся и ему самому, Акире, следует уйти из жизни. Звучит дико, средневеково, особенно сейчас, когда началось третье тысячелетие, но Акира верил.

А потом мой брат ягуар умер в больнице – и началась черная полоса в жизни моей семьи.

И эту полосу не суждено было преодолеть.

С того времени минуло уже несколько лет, но все вставало перед глазами так же ясно, как если бы было только вчера.

В тот день я ездила к ягуару в больницу. Привезла ему продуктов, свежего сока, сыра, потому как всем известен больничный рацион в нашей стране. Ягуар был в тяжелом состоянии, но пришел в себя как раз за несколько минут до моего прихода.

– Мне недавно приснился сон, – сказал он. – Как будто надо мной стоит Акира с длинным самурайским мечом, точно таким же, какой он показывал нам в музее холодного оружия. И рубит голову… только не мне, а маленькому тигренку. Надуманный сон, да? Но я вижу все это, как вот сейчас тебя. Потом пошла муть, и больше ничего не помню. Медсестра сказала, что я бредил и выкрикивал какие-то бессвязные слова. Она даже записала их, потому что слова повторялись раз за разом. Она назвала мне их… оказывается, я считал по-японски до пяти.

Я начала успокаивать брата, в ответ он только кривил губы и качал головой, и мне казалось, что не в осенней Москве конца двадцатого века я нахожусь, а где-то в темном подземелье вместе с обреченными на смерть. Как будто роятся по белым стенам палаты призраки и шепчут о чем-то… а это просто был октябрь – он всегда обострял мою чувствительность до предела. Как тогда, когда Акира забрал меня хмурым осенним вечером из детдома.

На следующий день в больницу к ягуару пошел тигр. А когда он вернулся, то сказал, что мой брат умер. Это известие ошеломило всех нас. Акира был так мрачен, что я даже испугалась за него, хотя нет ничего смешнее и бессмысленнее, чем бояться за человека, который во много раз сильнее тебя и морально, и физически.

Прошла неделя. Всю эту неделю мне казалось, что Акира и братья что-то скрывают от меня. Какая-то тревожная настороженность читалась в их взглядах. А потом в одном из выставочных павильонов в Сокольниках открыли выставку икебаны, и Акира послал меня купить билеты на нее. Я не хотела идти, глаза Акиры жгли меня, но он, конечно, заставил.

…Когда я вернулась, весь наш уютный домик в пригороде Москвы был разворочен – по всей видимости, по нему произвели несколько гранатометных выстрелов. Окна разбиты. Горела пристройка, мансарда была полностью снесена.

Из дома валил густейший дым.

Я схватилась рукой за горло и рванулась к дому.

Я нашла Акиру сидевшим в нескольких метрах от горящей пристройки. Перед ним лежали тела моих братьев. Я сразу поняла, что те, кто пытался уничтожить Акиру и моих братьев вместе с домом, просто опоздали. Мои братья сделали себе харакири, как повелевает беспощадный обряд.

– Они едва не помешали совершить нам священный обряд, – сказал Акира. – Ничтожества. Но они опоздали: мои сыновья уже ушли, а эти наглые убийцы завизжали, как щенята, когда набежали сюда после выстрела из своего жалкого гранатомета. Их… их как ветром сдуло. Ничтожества, – повторил он.

– Значит, вы решились? – простонала я. – Вы и братья?

– Это уже неважно. Слышишь? Мы все мертвы. А ты должна уйти отсюда, забыть все это и начать жить с нуля. Ты выбрала для себя жизнь, неприкаянное скитание по земле. Твой выбор свят для меня. И пусть то, чему я научил тебя, поможет тебе. Ведь пантеры – самые живучие кошки. Сейчас сюда приедут из службы безопасности. Они не должны тебя видеть. Уходи. Но прежде – прежде ты должна выполнить свой долг.

– Какой долг? – пролепетала я.

Акира поднял правую руку, и я увидела в ней меч.

– Я должен обезглавить их, – сказал он. – Так гласит древний обычай, и не мне отступать от него. Но я не могу обезглавить сам себя. Ты меня понимаешь, пантера?

– Я? Обезглавить тебя? Но… но как же…

– Это моя воля, – прервал он меня. – Неужели ты ее нарушишь?

Я молчала.

– Не смей! – проговорил он по-японски. – Слушай меня! Ты сделаешь, что я тебе сказал?

– Да…

– Хорошо. Возьми своего брата тигра. Приподними его. Переверни. Вот так. Держи.

Он встал на колени и, подняв меч, бросил взгляд на небо – и я вспомнила, как ягуар говорил мне об Акире с мечом, отрубающем голову маленькому тигренку.

Сказать, что мне стало жутко, – ничего не сказать.

Вжжик! – и голова моего старшего брата упала на землю, на которой еще дымились угли, выброшенные из горящей пристройки, и трепетал под ветром какой-то тлеющий лоскут…

– Приподними волка!

Вжжжик.

– Медведя.

Последнего гибельного взмаха меча я уже не слышала: в ушах стоял жуткий грохот, словно гремели и рокотали где-то гигантские жернова мельницы.

– Пантера!

Когда я услышала, что Акира зовет меня, мне почудилось, что вот сейчас, пока не умолк последний отзвук в ушах: «пантера…тера…ра», – холодной молнией падет на мою шею спасительное лезвие.

Нет. Конечно, этого не было. Ведь Акира уже высказал свою волю.

Он все так же стоял на коленях, склонившись вперед и вытянув шею. Меча у него уже не было. Меч был в моей руке, и я не поняла, как он у меня оказался.

– Пантера, – повторил Акира, поворачиваясь ко мне вполоборота, и я увидела, что он тоже сделал себе харакири и все это время разговаривал со мной с распоротым животом. – Я жду. Сделай то, что должна. И живи. Я тебе повелеваю – живи и не старайся искать тех, кто это сделал. Поклянись, что ты не будешь мстить.

– Почему? – глухо спросила я, поднимая меч.

– Потому что месть – самая бесплодная из всех страстей, и она иссушает человека и делает его мумией. Пусть мстят мертвые. А ты живи. Клянись мне в этом.

– Клянусь, отец.

Он чуть повернул ко мне голову и произнес:

– Ну что ж, я доволен. А теперь исполняй.

Я запрокинула голову к небу и увидела, что облака расходятся, а из-под них проглядывает темнеющее вечернее небо.

И я ударила.

10

Я открыла глаза и увидела, что Каллиник уже не спит. Он сидел на кровати и смотрел на меня с какой-то странной смесью опаски и нежного восхищения. Кстати, водка на прикроватной тумбочке была опустошена уже не на половину, а на три четверти.

Владимир Андреевич похмелился. Хочется верить, что удачно.

На его груди – правда, не с такой интенсивностью, как на спине, – виднелись царапины, но не глубокие, ярко-красные, а розовые и вполне невинные.

– Доброе утро, – приветствовал он меня. – Как самочувствие?

– Да так… средне, – пробормотала я. – Володя, это… это я тебя так разделала?

– Ага, – сказал он, – ты темпераментная леди. Н-да. Не был бы пьян, так ты меня, наверное, просто разорвала бы.

«Еще спасибо скажи, что я на ночь снимаю с пальцев титановые накладки, а то кожу со спины можно было бы на ремни продавать».

– Извини, – сказала я. – Погорячилась.

– Ничего, мне очень даже понравилось! – с живостью воскликнул он. – Куда уж больше… все женщины, которые мне попадались, по сравнению с тобой просто амебы. Хотя, конечно, с маленькими и хиленькими мужиками тебе лучше не связываться: загоняешь, сломаешь и убьешь.

– Что ты такое несешь, Каллиник? – строго произнесла я. – Лучше дай мне чего-нибудь попить.

– Сию минуту, – сказал он, поднимаясь с кровати и даже не потрудившись чем-нибудь прикрыться. – Водку ты, конечно, не будешь. И это правильно. Нет ничего хуже, чем похмеляться водкой. К тому же тебе еще работать сегодня. Да и мне больше достанется. Тут где-то кофе был… так его варить надо. А… вот сок. Натуральный сок очень полезен для здоровья. Я в свое время купил оптовый склад, там в основном соками и торговали. Но теперь я…

Пока Каллиник, у которого абстинентный синдром, то есть похмелье, по-видимому, выражался в повышенной болтливости, произносил монологи и наливал сок, я рассматривала его спину и размышляла.

В сущности, размышлять тут было нечего. По всему выходило, что тот человек, что присылал Каллинику и его убитым друзьям рисунки кошачьей лапы, был… один из моих мертвых братьев.

Если допустить такое, то все сразу объяснялось: и тот трепет и странное чувство, которые пронизывали меня при рассматривании того рисунка, и невероятные боевые качества киллера в магазине, и кровавые полосы на спине Лили Адамовой, которая сама себя называла Лилит.

Потому что в ее Леше (или как там она его звала) пробуждался зверь точно так же, как этой ночью во мне пробудилась пантера.

Но как же киллер может быть одним из моих братьев, если Акира на моих глазах обезглавил троих из них, а четвертый, ягуар, умер в больнице.

Умер ли?..

– Алле, леди!

Я вскинула глаза на Каллиника: он стоял передо мной с бокалом сока и смеялся.

– Извольте одеться, Владимир Андреич, – сказала я. – Что это за нудистские демонстрации?

– Ты тоже не в шубу закутана, – сказал он и, передав мне сок, начал по всей комнате искать одежду, а это было занятием нелегким, поскольку все в комнате было перевернуто вверх дном.

К тому времени, как Каллиник нашел свои брюки под кроватью, рубашку под тумбочкой, – к тому времени я уже успела посетить ванную комнату, надеть чистое белье и облачиться в недавно купленный костюм. И еще – собрать в один тюк мою вчерашнюю одежду, разорванную на клочки, и выкинуть в мусорное ведро.

Я оставила Каллиника приводить себя в порядок и спустилась в кабинет босса.

Родион Потапович был уже там. Но не за столом, а на диване, который совсем недавно чуть не сломала своей массивной тушей Екатерина Измайловна Адамова. Он свернулся на диване в клубочек и спал, подложив под щеку ладонь.

Да, по всему видать, что вернулся он поздно. Точнее, рано – рано утром. И не дошел до своей спальни, а заснул прямо у себя в кабинете.

Это хорошо. В этом случае, надо полагать, он не имеет представления о том, что происходило в моей спальне, и не услышал жуткого звукового сопровождения.

Босс всегда спал очень чутко. Не успела я сделать и двух шагов по его кабинету, как он открыл глаза и посмотрел на меня вполне осмысленным, а не мутным и сонным, как большинство людей при пробуждении, взглядом.

– Доброе утро, Мария.

– Доброе утро, Родион Потапович. Как ваши успехи?

– Да так… – поднимаясь с дивана, проговорил босс, и по неопределенности, звучащей в его голосе, я поняла, что ему удалось нарыть что-то если и не существенное, то по крайней мере проливающее свет на это дело. – Мария, у нас есть кофе? Я имею в виду нормальный кофе. Молотый.

– Сейчас сделаем, Родион Потапыч. Что, тяжко без Валентины? Отвыкли от холостяцкой жизни, теперь снова надо привыкать?

– Ничего, она скоро возвращается с Потапом, – сказал Родион.

Пес Счастливчик, только что выползший из своего излюбленного места ночевки – пятачка под лестницей, застеленного половичком из плотного драпа, прогретого близко расположенной батареей, – подпрыгнул на задних лапах и тявкнул, услышав излюбленное имя «Потап».

Я подозрительно покосилась на друга человека, который, очевидно, был голоден и потому представлял угрозу для любого предмета в доме, независимо от съедобности этого предмета, и сказала:

– У меня тоже все в норме. Клиент отдыхает. Он вчера, кажется, снова переусердствовал в употреблении алкогольных напитков. Так что, наверное, будет отсыпаться.

Счастливчик опять тявкнул, почуяв близость съестного, и тут это самое съестное – под центнер весом! – вошло в кабинет босса и сказало:

– Будет отсыпаться? Не тут-то было. На том свете отосплюсь.

– А это еще что за реминесценции «клеопатровского» шоу, а? – грозно спросил Родион Потапыч. – «На меня наставлен сумрак ночи…» Вы лучше вот что скажите, Владимир Андреевич: есть хотите? От плотного завтрака не отказались бы, нет? Верно?

– Да уж куда вернее, – смеясь, ответил Каллиник.

– Вот и прекрасно. Я заказал завтрак как раз в вашем ресторане. В десять часов нам должны его принести. Ага, звонят. Так это, наверное, они.

С лица Каллиника сбежала улыбка, он схватил Шульгина за руку и произнес отрывисто и чуть хрипловато:

– А почему вы убеждены, что это именно те, кого вы ждете? Повара из моего ресторана?

– Разве заказы у вас разносят повара, а не курьеры? – удивленно произнес Родион. – Владимир Андреевич, вы можете сами взглянуть на монитор видеофона и выяснить, кто это такие. Вы же знаете в лицо персонал вашего ресторана, так?

Каллиник отнял свою руку от локтя Родиона, сел на диван, вытер вспотевший лоб и пробормотал:

– Поваров – да. Охрану… еще пару музыкантов из оркестра и дирижера, Леню Блюмберга.

– Да, нервы у вас не в порядке, Владимир Андреевич, – сказал Родион. – Но это и неудивительно. К тому же вы в последнее время позволяете себе злоупотреблять алкоголем и, – он выразительно посмотрел на меня, – Марию вовлекаете. Она, понятно, не против. Еще бы. Если бы я был женщиной, я тоже был бы не против.

Сомнительный этот комплимент не произвел на Каллиника никакого впечатления. Он продолжал неподвижно сидеть на диване, свесив руки, и, верно, думал, что такая жалкая жизнь – дергаться на каждый звук – не может продолжаться долго. Надо менять ее, эту жизнь.

Мне стало жалко его, этого большого, красивого, властного, но такого подавленного человека. Я поспешно отвернулась, чтобы Родион Потапович не заметил выражения моего лица.

Не люблю жалеть мужчин.

* * *

– Превосходно готовят у вас в «Клеопатре», Владимир Андреевич, – сказал босс, кладя вилку на стол и принимаясь за кофе.

Каллиник кивнул. Сам он больше налегал на сухое вино и, несмотря на то что вино было слабоалкогольным, заметно охмелел и осоловел.

Зато, по всей видимости, несколько спало снедающее его нервное напряжение.

– Вы только не подумайте, что я много пью, – проговорил он. – Я до всей этой катавасии вообще один сок пил, да бокал шампанского на презентациях иногда себе позволял. А чтобы водку, коньяк, виски – это я только сейчас пристрастился. Со страху глушу. Если позволите, я еще бокальчик… Мария, тебе налить?

– Нет, спасибо.

– А я выпью, – Каллиник двумя глотками одолел вино и повернулся к боссу: – Ну, как результаты ваших… гм… поисков?

В голосе его, как он ни старался, все-таки прозвучала тревога.

– Не поисков, – поправил Шульгин. – Никаких поисков. Я просто навел кое-какие справки – и кое-какие мосты. Интересная особа этот ваш родственник. Н-да. Но прежде чем я занялся непосредственно господином Фокеевым и его ближайшим окружением, я побывал там, где совершились два убийства. То есть в клубе «Пирамида», и конкретно в туалете оного, и близ дома Виктора Семина. Кстати, и самую машину, в которой его расстреляли, мне удалось увидеть. Признаться, это было непросто.

– Непросто?

– Ну да. Даже со связями в нужных инстанциях мне трудно получить доступ к этому самому… следствию. Ведется следствие безобразно, если оно будет продолжаться в таком же духе, нет ни малейших шансов на то, что дело раскроют. Нет шансов, разумеется, у следственных органов, а отнюдь не у меня, – не без самодовольства заметил он. – Так вот, при осмотре этой машины у меня создалось впечатление, что в нее стреляли со всех сторон. А экспертиза показала, что все пули выпущены из одного и того же автомата. Его, кстати, и нашли вчера вечером в одном из канализационных люков близ места происшествия. И мне решительно непонятно: то ли машина Семина стояла, когда приехал этот автоматчик и потом объехал вокруг нее… то ли он двигался с настолько высокой скоростью, что скорость семинской машины можно было не учитывать.

– Босс, – предостерегающе произнесла я: Родион Потапович снова стал увлекаться и полез в дебри.

– Ну да, – спохватился он. – При осмотре туалета «Пирамиды» я сделал ряд наблюдений и получил некоторое представление о внешности убийцы. Он среднего роста, примерно метр семьдесят семь, с меня то есть, левша… о том, что у него чудовищная физическая сила, думаю, упоминать не стоит. Все это можно рассчитать по характеру пробоя в переборке туалета и высоте этого отверстия над уровнем пола. Для расчетов достаточно знать рост Рейна, а он мне известен: метр шестьдесят пять. Потом я побывал в магазине, где вы, Владимир Андреевич, героически покупали Марии новые туфли, а я позорно заснул. Там мои предположения подтвердились: рост убийцы – сто семьдесят семь – сто семьдесят восемь сантиметров, он скорее хрупкого, чем атлетического сложения, необычайно прыгуч, толчковая нога – правая, феноменальная сила… э-э-э…

– Босс, – укоризненно проговорила я, – кажется, вы забыли, что я видела этого человека почти так же ясно, как вот сейчас вижу вас. И Владимир Андреевич тоже видел. Да, киллер именно таков, как вы говорите. Вот только насчет толчковой ноги ничего не скажу, а все остальное – верно. Вас можно поздравить, Родион Потапыч.

– Да? – пробормотал тот, рассеянно цепляя на вилку салфетку. – Ну да, конечно… я же спал, а потом вы мне рассказали. Конечно. Ну ладно. Да, кстати – я познакомился с шофером Фокеева. Отличный парень.

Впрочем, это минутное замешательство босс преодолел. Периоды рассеянности не мешали ему быть прекрасным специалистом в своей области.

– С шофером Фокеева? – переспросил Каллиник. – Вот как… и что же шофер? Где вы с ним встретились?

– А он сидел в машине у клуба «Пирамида». Клуб же снова открыли, и Фокеев там играл в бильярд.

– И как вы с ним знакомились?

– А элементарно, – хитро сказал босс. – Он сидел, скучал, а я подошел и предложил ему девочку.

– Какую еще девочку? – недоуменно буркнул Каллиник.

– Обычную. Проститутку. У меня есть один знакомый сутенер, Олег Гитин, по прозвищу Гитлер, я с ним вместе учился, а потом его выгнали за моральную неустойчивость. Ну, он мне и доставил.

– Я постоянно узнаю о вас что-то новое, Родион Потапыч, – отозвалась я.

– Точно так же, как и я о тебе, – парировал Шульгин. – Ну вот, я подошел… и предложил шоферу девочку. Тот был мрачен, однако же быстро согласился, но сказал, чтобы я, стало быть, поживее эту дамочку доставил, потому что его босс в любой момент может вернуться. Дескать, если у него игра в бильярд не пойдет, то он велит подогнать машину к выходу из клуба и встречать его.

– С вами как в детективе, Родион Потапович, – сказал Каллиник.

Я пристально посмотрела на Владимира и отметила, что его нижняя губа дрожит, а пальцы нервно комкают краешек скатерти.

– И что же дальше? – спросила я.

– А что дальше? Дальше девочка пошла к этому самому шоферу, Богданов его фамилия, кстати, а я удачно впарил в салон факировской машины пеленгующий маячок со встроенным в него микрофоном, когда он со мной расплачивался. Отличная вещь, между прочим, этот приборчик: пеленги подает, звук отличный, а сам маячок хрен найдешь. Разве что при помощи спецаппаратуры, да и то искать надо, когда маячок активирован. Да и поисковая аппаратура должна быть очень высокого качества.

– Ну да, – машинально проговорил Каллиник. – А что, Родион Потапыч… удалось вам что-либо подслушать? Ведь с того момента, когда вы, по вашему же выражению, «впарили» в салон этот маячок, прошло уже много часов.

– Ничего существенного, – уклончиво ответил Родион Потапович. – Но лично я хотел бы переговорить обо всем с самим Фокеевым. В таком месте, где бы нам никто не помешал. Думаю, что разговор был бы интересным.

– Никто не помешал? – отозвался Владимир. – Да Фокеев всегда держит при себе минимум трех-четырех «быков»!

– Не скажите, Владимир Андреевич, не скажите, – перебил его Родион. – В тот раз, судя по всему, Факира сопровождал только один телохранитель да шофер. Кроме того…

Родион сделал паузу. Рука Каллиника, наливавшего себе вино, дрогнула, и вино пролилось на скатерть.

– Что – кроме того? – произнесла я.

– Кроме того, мне удалось узнать, что не далее как сегодня вечером Факир отправляется на свою загородную виллу, судя по всему – все с тем же сопровождением плюс, быть может, пара баб, пардон! – особ женского пола. Но это больше для проформы. Едет же он туда совсем-совсем за другим.

Вилка выпала из рук Каллиника. Он заморгал и перевел взгляд с Родиона на меня – словно ища поддержки: «Зачем, зачем Факир едет на дачу?»

– Да что же вы так нервничаете, Владимир Андреевич, – доброжелательно произнес босс. – Ничего страшного. Оказывается, Григорий Анатольевич – большой любитель рыбалки: встать этак в четыре утра, наготовить снастей, погрузиться в лодку и выехать на ловлю рыбы. Дача у господина Фокеева, насколько я понял, чуть ли не под Рязанью. Он говорит, что на Оке хорошо подлещик идет и этот, как его… длинный такой.

– Это вы все… по «жучку» прослушали? – спросил Каллиник.

– Ну не интервью же мне у него брать. На тему «Ваше хобби – уж не рыбалка ли?», – сказал Шульгин с легкой иронией. – Так что вам, Владимир Андреевич, представляется редкая возможность: задать все интересующие вас вопросы самому Фокееву. Безопасность мы обеспечим. Мария с вас глаз не спустит.

– Но, босс… – недоуменно начала я. Родион Потапович тут же перебил меня:

– Да, я сам говорил, что Владимиру Андреевичу не стоит светиться на людях. Но сейчас – совсем другое дело. Помнится, Шерлок Холмс, приказывая сэру Генри отпустить конный экипаж и самому идти пешком по болотам, говорил: «Да, я предупреждал вас остерегаться. Но сегодня – можете идти совершенно спокойно». Вот и я говорю вам, Владимир: сегодня можете идти совершенно спокойно.

Каллиник провел ладонью по вспотевшему лбу и наконец отозвался:

– Но вы хоть дадите мне оружие? На всякий случай.

– Какой разговор, – отозвался хозяин кабинета, – без проблем.

– А когда… когда вы планируете?..

– Тогда же, когда и господин Фокеев, – ответил Родион. – Я же не могу наведаться на его дачу без него. Тем более что я и не знаю, где его дача. Примерно где – узнал, а вот точно…

– Тогда я, с вашего позволения, поднимусь наверх, – сказал Каллиник, поднимаясь из-за стола.

– Только не вздумайте надевать на грудь и на спину мишени, – напутствовал его Родион Потапович.

Каллиник ретировался, а я тотчас же наклонилась к боссу и негромко произнесла:

– Что вы такое говорите, босс? Зачем нам нужен Каллиник, если можно обойтись без показательного марш-броска с его участием на фокеевскую дачу? А если Фокеев поедет на другой машине, с другим шофером и вообще…

– Не поедет он на другой машине, – сказал Родион. – Он со своим «Хаммером» ни за что не расстанется. Он его в спальню к себе загонял бы, если бы тот мог туда пролезть.

– И все-таки, Родион Потапович, я вас не понимаю.

– Ты, кажется, забыла, Мария, кто тут главный, – доброжелательно отозвался босс, но в его спокойной, властной уравновешенности прозвучали нетерпеливые повелительные нотки. – Я знаю, что делаю. Каллиник поедет с нами. Так надо, Мария.

Я подумала, что Шульгин чего-то явно недоговаривает. Нет, он все-таки докопался до чего-то, но предпочитает, чтобы я и Каллиник думали иначе. Я предприняла последнюю попытку выбить из Родиона что-то конкретное:

– Но…

– Так надо, Мария, – повторил он и отвернулся.

11

Григорий Анатольевич Фокеев, носивший также кличку Факир, сидел в кресле и смотрел порнографический фильм.

Надо сказать, Григорий Анатольевич ничем не оправдывал своей клички. Он получил ее только за то, что она была созвучна его фамилии. А, как известно, факир – это странствующий мусульманский монах, то есть дервиш. Второе значение – бродячий фокусник – более известно. Григорий же Анатольевич монахом не был, тем более мусульманским, а к религии имел только то отношение, что на Пасху, Рождество и Крещение ходил в церковь, где благополучно жертвовал «на храм» и истово осенял себя мобильным телефоном. А в прошлом году, отмечая Рождество, скинул с теплохода пьяного протоиерея одного из столичных соборов отца Иеронима за то, что святой отец порывался было исповедовать подружку Фокеева фотомодель Изабеллу в самом неподходящем для того месте. А именно – в солярии, где девица загорала в голом виде.

Рождество Фокеев отмечал на Средиземноморском побережье, так что не надо удивляться, что зимой он катался на теплоходе.

Фокусником Григорий Анатольевич тоже не был. Тем более – бродячим. И все-таки один фокус ему удался: однажды зацементировали его ноги коварные конкуренты и скинули с моста через Москву-реку, а Фокеев свалился на проходящий мимо катер, пробил его днище, сломал себе обе ноги и насмерть задавил владельца катера, но сумел-таки дотянуть до берега, где его уже поджидали менты из угро. Факир встретил их радостными криками и был немедленно водворен в тюремную больницу.

– Просто Гарри Гудини какой-то, – сказал по этому поводу главврач больницы, как раз читавший в этот момент биографию знаменитого американского иллюзиониста.

Внешность Григория Фокеева была весьма примечательна. Высокий, обманчиво тяжеловатый, но на деле необычайно ловкий и верткий. Голова была всегда коротко острижена, и из-под морщинистого лба и густых бровей на мир смотрели два разных глаза: один – пронзительный, наглый, чуть навыкате, ярко-голубой; второй – тусклый, безжизненный, стеклянно-серый. «Мутный, как прокисшая сперма», как любил самокритично выражаться по этому поводу сам Фокеев.

– Ну что, Леха, – сказал он сидящему чуть поодаль от него человеку, – что там у нас с этим родственничком, Вованом Каллиником? Нашел ты его?

– Нет, – хмуро сказал тот. – Его нигде нет. Как сквозь землю провалился. Но есть у меня одна мысль.

– Какая? – нетерпеливо спросил Факир.

– Что он у той бабы, которая была с ним в магазине. Продвинутая, ничего не скажешь. Вот только где ее, эту бабу, искать?

– Ну и Каллиник, мать его! – воскликнул Фокеев. – Ну что за трусливая сука! Сначала крутил со мной свои грязные делишки с этими ворованными машинами на заказ… потом подумал, что Рейн и Семин, которые в деле, могут почуять недоброе и быстро сдадут самого Каллиника, как отработанный шлак. Сориентировался, бляха-муха! Конечно, тут или они нас, или мы их, третьего не дано, но все-таки – так ссучиться, так слить своих старых корефанов! Ну и падла! Да еще думал, что сам увильнет. Не-е-ет – как говорится, доносчику первый кнут, а Семин и Рейн уже заподозрили, что Володя нечист на руку, и прошляпили его… Так, Леха?

Киллер молчал.

– Жалко, я сам не видел, как он там в ресторане стишки читал! – продолжал Фокеев. – Говорят, напился, как скотина, со страху и еще оттого, что понял: тем, что Борьку с Семиным сдал, себя все равно не спас. Мне Лилька рассказывала, что он мишени себе на грудь прицепил… чуть не плакал. Дерьмо! Ты что молчишь, а?

– Да так, – отозвался тот. – Горе у меня.

– Горе? – встрепенулся Фокеев. – Горе? А что, я твоему горю никак пособить не могу?

– Нет. Лильку убили. Или сама.

– Что-о-о-о?! – взревел Факир. – Убили? Как – убили? Кто убил?

– А кто его знает? Бабка ее сказала, что Лилька сама из окна выкинулась. Только не верю я ей, бабке, что-то.

– Но ведь я только вчера с ней по телефону говорил, – сказал Фокеев. – Нет, ну это надо же! Да-а-а. Ладно, – он протянул руку и массивной ладонью, более похожей на ласт моржа, хлопнул Алексея по плечу, – ничего, братан. Хорошая девка была, ничего не скажешь. Но все мы там будем – рано или поздно. Я уже вот раз пять одной ногой туда заступал, но пока что всякий раз удавалось выкарабкиваться.

– Я тоже, – угрюмо сказал тот.

Факир пристально покосился на Алексея своим единственным глазом и проговорил:

– Странный ты парень, братец. Вроде бы мужик, каких поискать, а иногда такая сентиментальная дребедень в голову тебе лезет. Ну зачем, скажи мне, ты посылал эти рисунки с кошачьими лапками Рейну, Витьке Семину и Вовану? А? Ведь на них же и запалиться недолго, если экспертиза. Сейчас некоторые спецслужбисты насобачились работать: ты чихнешь, а тебя по этому чоху вычислят, выловят и за жопу схватят, мало не покажется.

– Не вычислят, – сказал Алексей. – Я – не Лиля.

– Так ты что, думаешь, на нее как-то вышли?

– Может быть.

– А если она тебя сдала? И меня тоже?

– Тогда бы мы сидели не здесь, в теплых креслах, а в СИЗО.

Факир поскреб в затылке и задумчиво произнес:

– Ну… это смотря кому сдавать. Может, оно было бы и лучшим вариантом, если бы в СИЗО сидели. Ладно, – сказал он, вставая, – объявляем антракт. Пора на день-другой свалить из этого гадюшника. Передохнуть. Рыбку половить. «На недельку до второва-а-а я уеду в Комарова-а-а». Рыбалка благотворно воздействует на нервную систему, – изрек он и рассмеялся – наверное, от сознания того, что произнес такую мудреную фразу.

– Кого берем-то? – равнодушно спросил Алексей.

– Как обычно! Да… и пару блядей не забудь там подтянуть. А то рыба рыбой, но некоторые, как говорится, любят и погорячее…

* * *

– Я же говорил, что он поедет на своем «Хаммере», – сказал Родион, глядя на экран ноутбука на своих коленях. – К тому же на него другой машины и не зарегистрировано. Вот, пожалуйста, карта Подмосковья, а вот зеленый значок пеленгов с маячка. Никуда он не денется… все-таки через спутник ловим!

«А, это ты организовал через того мужика из ФСБ, которому сунул пару штук баксов за доступ к одному из спутников, так, босс?» – подумала я, поворачивая руль. Подумать-то подумала, но вслух не сказала. Зачем распространяться об этом, если рядом сидит угрюмый Каллиник и то и дело щупает под мышкой пистолет, выданный ему Родионом Потаповичем.

– Дальше чем на три-четыре километра его отпускать не будем, – проговорил с заднего сиденья босс. – Мало ли что…

Каллиник снова правой рукой потискал злополучный пистолет.

– Можно даже послушать, о чем они там говорят, – сказал Родион. – Сейчас… подключу… уф… готово!

– Вы как будто пятипудовые кули таскаете, а не два тощеньких проводка подсоединяете, – сказала я.

Вместо Родиона Потаповича мне ответил чей-то незнакомый голос – сочный, хрипловатый, хорошо поставленный и такой отчетливый, словно его обладатель, без сомнения, крупный и солидный мужчина, сидел на заднем сиденье рядом с Родионом Потаповичем:

– Вообще, конечно, Борька Рейн был не таким уж и уродом, но все-таки мой гребаный родственничек ему сто очков вперед даст…

Каллиник начал медленно сползать вниз по креслу, кажется, сам этого не замечая. Лицо его покрылось сероватыми пятнами, ноздри раздулись.

– …Но мочить в сортире, – раскатывался голос Фокеева, – это Леша повеселил публи…

Голос оборвался. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только легким гудением двигателя.

– Так, – буркнул Родион, – что-то полетело. Ну конечно… меня же предупреждали, что микрофон от сильной вибрации может крякнуть. Американская штучка. К российским условиям не больно-то приспособлена. Наверное, подкинуло этот «Хаммер» на каком-нибудь мозгодробительном ухабе – и микрофончик сдох.

– Что же, мы их потеряли? – спросила я, косясь на бледного Владимира.

– Нет, почему же, – отозвался босс, – маячок вполне функционирует. Жалко, что слышать их не можем. Ну, да это и не так страшно. К тому же – меньше шансов, что они засекут «жучок».

– Вряд ли засекут, если до сих пор не засекли.

– Это точно, – согласился босс. – Ладно, не сидеть же в тишине. Владимир Андреич, включи-ка радио.

– Кстати, – неожиданно отозвался тот, – мы не потеряем их, даже если вырубится хитромудрый «жучок» Родиона Потаповича. Дело в том, что я припоминаю: кажется, я был на этой даче. Года два назад. Правда, я думал, что она не Григория, а одного его подельника. Наверное, тогда так оно и было, а потом Григорий дачу просто купил, и все. Помню, ему рыбалка там очень понравилась. Он через пять минут после начала ловли поймал огромного леща…

И с этими словами Каллиник протянул чуть подрагивающую руку и коснулся пальцем сенсорной панели магнитолы, и салон наполнили звуки попсовой песенки, уж куда более приятной и мелодичной, чем голос Фокеева: «Три огонька у созвездия Овна-а мерцают вдалеке…»

* * *

Темнело. На западе солнце оседало за горизонт.

С того времени, как мы выехали из офиса нашего детективного бюро, прошло два часа. Мы проехали уже приличное расстояние. Родион не беспокоился: маячок, установленный в салоне факировского джипа, четко пеленговал его местонахождение и отображал координаты на экране ноутбука, на котором высветилась карта местности.

Да и Каллиник подтвердил: да, несомненно, два года назад он был именно в этой местности.

Дача Фокеева располагалась в дачном поселке возле Оки. В нем, как утверждал Каллиник, застраивалось мало москвичей, в основном – жители Рязанской области, в которой мы, собственно, и находились.

– Кажется, они приехали, – сказал Родион, не отрывая взгляда от ноутбука и что-то регулируя в подключенном к нему приемном устройстве для цифровой обработки пеленгов. – Или движутся с низкой скоростью. На мониторе это углядеть невозможно, зафиксировать же реально можно по прошествии минут пяти-семи.

– Это и не требуется, – нервно сказал Каллиник. – Я могу совершенно точно показать дорогу и без всяких там пеленгов и спутниковых сигналов.

Я снова покосилась на Владимира Андреевича, но ничего не сказала…

Вскоре, согласно указаниям Каллиника, машина свернула в лесополосу и поехала по грунтовой дороге меж молодых дубов и попадающихся у обочины кривых пыльных груш, уже начинающих желтеть. По пути я едва не въехала в стадо коров, которое гнал паренек в холщовых штанах и грязной серой рубахе, с кнутом и в каких-то драных опорках. Паренек обложил меня отборным матом.

– Живописные аборигены, – сказал Родион, захлопывая ноутбук. – Сермяжная Русь, конец девятнадцатого, восемнадцатого или начало двадцать первого века – тут один черт!

…Не один. Уверена, что в конце девятнадцатого века, когда сермяжный подпасок гнал коров в деревню, на склоне Оки не было такой дачи, какая предстала нашим глазам, едва наша «Ауди» выехала из леса на спуск к реке.

– Да вот она, дача Факира, – сказал Каллиник, и его зубы ощутимо скрипнули. – Приехали они уже. Вон свет горит в трех окнах.

Нет надобности описывать, что это была за дача. Обычная «новорусская» краснокирпичная халупа в псевдоготическом стиле.

– Я думаю, нам стоит проехать вот туда, – сказал Каллиник, указывая рукой налево, – там есть укромное местечко у самой реки, лужайка, где можно поставить машину. Там в прошлый раз какое-то семейство палатку ставило.

– А может, там и сейчас какое-нибудь семейство?

– Какая разница, – вмешался Родион, – тем более что мы тоже можем выдать себя за семейство. Я – муж, Мария – жена…

– А я приемный сын, – закончил Каллиник и неестественно засмеялся. Видимо, ему совсем не хотелось смеяться, еще бы – ему предстояло вскоре увидеться со своим свирепым двоюродным братцем, и вряд ли эту встречу можно будет назвать теплой и родственной.

Что же, его можно понять.

После того как мы поставили машину на указанной Каллиником полянке, в самом деле чрезвычайно укрытой от посторонних глаз деревьями и высоким прибрежным камышом, Родион посоветовался с Владимиром и решил, что вылазку надо делать ближе к ночи.

– Пусть Гриша немного выпьет и расслабится, – сказал по этому поводу Каллиник. – Не так тяжело будет ему принимать незваных гостей.

– Как говорил мой отец, хуже незваных гостей может быть только татарин, – сказал Родион. – Кстати, о татарах: мой дед был татарин. Стало быть, и я на четверть. А ты, Мария… ты тоже с примесями?

– Может быть, – мрачно произнесла я и подумала, что ничего о своем происхождении не знаю. Мало ли что может быть во мне намешано. И – вспомнился Акира. Акира… Правда ли то, что ягуар умер в больнице, или вот сейчас, на этой бандитской даче, мне предстоит столкнуться с тем, кого я много лет считала мертвым, как и всех остальных моих братьев?

– А пока не мешало бы закусить, – сказал босс, вынимая из машины какие-то свертки, банки и судки. – Валентина всегда говорила, что я безобразно много ем. Правда, ем-ем, а на мне это никак не отражается: все такой же тощий.

В голосе Шульгина звучал печальный сарказм, и мне показалось, что за этим сарказмом стоит что-то зловещее: такие нотки в голосе босса появлялись только перед серьезным и опасным делом. Как затишье перед бурей.

Внезапно мне стало страшно. Я смотрела поверх лица Каллиника, на которое легли отсветы не выключенных Родионом фар… бледные тени, казалось, мелькали меж замерших деревьев, таились за каждым стволом, ожидая своего часа, своего последнего, рокового прыжка. Лишь время от времени вечер издавал сдавленное бормотание, легкий вздох или быстрый тихий всплеск.

Затишье перед бурей.

12

– Вот, стало быть, и поужинали, – сказал Родион и, сложив все, что осталось от нашей вечерней трапезы, в большой целлофановый пакет, забросил в багажник. – Пора.

– Да, пора, – машинально отозвался Каллиник, снова ощупывая пистолет.

– Тебе не страшно? – проговорила я.

– А что мне должно быть страшно, – бодрячком отозвался он. – Родион Потапович Холмс сказал, что я могу идти через болота совершенно спокойно и что никакой пес на меня не нападет. Включая вашего Счастливчика, который сейчас, слава те господи, в Москве.

Руки его ощутимо подрагивали, в голосе слышались фальшивые нотки, и я ясно видела, что Каллинику страшно. И тем более страшно, что он до конца не знал, чем обусловлено такое решение Шульгина – взять его, Каллиника, с собой на дачу Фокеева.

…Или из-за чего-то еще?

– Я пойду первым, – сказал Родион и, подняв на уровень своих глаз пистолет-автомат «узи», вставил обойму. – Владимир, вы – вторым. Ты, Мария, будешь замыкающей. Все понятно? И чтобы тихо!

Вот только сейчас, в этот момент, я поняла, что Родион совершенно уверен в виновности Фокеева. Что он обладает неоспоримыми доказательствами причастности Григория к убийствам Рейна и Семина. И именно поэтому Родион чувствует и ведет себя как на боевой операции.

Я вспомнила слова Факира, которые «жучок» ретранслировал на принимающее устройство в салоне нашей «Ауди»: «…мочить в сортире – это Леша повеселил публику».

Кажется, и Каллиник не сомневается в виновности своего родственника. Ну что ж…

Я напряженно уставилась в маячившую передо мной широкую спину Владимира и ускорила шаг.

* * *

Мы еще не перелезли через ограду, как до нас донеслись звуки блатного «Владимирского централа», чей-то визг, который был тут же перекрыт мощным басом Фокеева:

– Ай, курррва, что ж так пьешь-то? Мне ж завтра вставать рано! На рыбалку.

Ему что-то отвечал заплетающийся женский голос.

– А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала… – пробормотал Родион, легко перемахивая через ограду. – Быстро же они наклюкались.

– Сейчас в гостиной отвисают, а потом в сауну пойдут, – выговорил Каллиник сквозь зубы. – Это сценарий известный. Гриша у нас всегда по нему отдыхает.

Оставшись незамеченными, мы достигли длинной веранды, сквозь рифленую поверхность стекла мутнели контуры распахнутой двери, ведущей внутрь дома.

– Надо открыть дверь веранды, и все – вход для инвалидов Третьей мировой бесплатный, – пробормотал Родион. – Мария, отмычки при тебе?

– Сейчас, босс.

С замком я возилась недолго – секунд пять или шесть. Вопреки ожиданию, он оказался типовым, без цифрового кода, и был снят с сигнализации. А зачем она, эта сигнализация, если хозяин здесь!

– Можно, я пойду первым? – неожиданно спросил Каллиник. – А, Родион Потапыч?

Шульгин посмотрел на Владимира и ответил:

– Вы же сами просили меня не подставлять вас. Я гарантировал вам безопасность. А как я могу гарантировать эту безопасность, если вы лезете первым? Нет, Владимир Андреевич, так не пойдет.

– Значит, не пойдет? – запальчиво прошипел Каллиник, стараясь не повышать голоса, но в то же самое время желая выказать все снедавшее его нервное напряжение. – Не пойдет? Значит, буду прятаться за Машину спину и думать, как бы меня этак не подстрелили, как Рейна и Семина.

Глаза босса вспыхнули, он хотел что-то сказать, но сдержался и после некоторой паузы махнул рукой: иди.

– Вы что делаете? – вмешалась я. – Володя, погоди, куда ты лезешь?

Но Каллиник уже скрылся в дверном проеме. Я хотела было скользнуть за ним, но босс придержал меня за плечо и с неожиданной силой развернул к себе.

– Да ты что, Родион? – пробормотала я. – Они же его убьют!

– Скорее наоборот, – горько сказал босс.

И тут прозвучал выстрел. Одиночный. Он вырвался из приоткрытой двери, как глухая пощечина, и лег на мои вспыхнувшие лихорадочным румянцем щеки.

– Есть, – с каким-то кошмарным удовлетворением сказал босс. – Один – ноль в вашу пользу, господин…

Я выругалась и, сбросив с плеча цепкую пятерню Родиона, бросилась в дом.

…В гостиной находились пять человек: трое мужчин и две женщины.

Первым мне бросился в глаза Каллиник: он стоял, подняв пистолет, и целился в сидящего в кресле Фокеева. По майке последнего расплывалось кровавое пятно – вот куда был направлен этот единственный выстрел.

Фокеев таращился на Владимира выпученными глазами, а потом живой глаз стал точно таким же стеклянным и мутным, как вставной, и Григорий безжизненно уронил голову на грудь под тонкий вой сидящей у его ног девицы.

Каллиник оглянулся на меня и перевел пистолет на второго мужчину, стоящего в глубине комнаты.

Это был среднего роста молодой светловолосый парень; впрочем, светловолосый – это сильно сказано, потому как волос на его голове было мало, да и те, что имелись, были крашеными. Лицо его, спокойное, я бы даже сказала безмятежное, нисколько не переменилось при виде направленного на него пистолета в руке Каллиника. Смерть Фокеева тоже не произвела на него впечатления. Это выразилось в первых же его словах:

– Ну что ж, кажется, ты его застрелил. Тем лучше.

Голос этого человека, который был мне совершенно незнаком, всколыхнул во мне кровь, она бросилась в лицо, затуманила взгляд, я хотела что-то сказать, но язык стал ватным… мне стало жутко.

А где же Родион? Почему он не входит в дом?

– Мне хорошо описали твои приметы, – сказал Каллиник, медленно приближаясь к парню. – Очень хорошо. Да я и сам тебя запомнил. Тогда, в магазине. А теперь припоминаю, что видел тебя и в ресторане, и у Фокеева. Раза два. Ты ведь его шофер, Алексей Богданов, так?

– Для тебя я не Алексей Богданов, – холодно ответил тот. – Для тебя я – Тень.

– Тень? Да ты, Тень, хороший рисовальщик, – сказал Владимир Андреич, – я видел твои рисунки. Нагоняют жуть. Но это очень плохо. Сдается мне, что больше ты ничего не нарисуешь.

– Володя, что ты делаешь… – подала я голос, и парень в углу комнаты резко поднял голову и посмотрел на меня.

– Молчи! – перебил меня Каллиник. – Ничего не говори, Мария! Я должен… я должен это сделать! Ты что, не узнала этого пса? Это же тот самый… тот самый пес, что едва не перервал мне глотку там, в магазине! Который прислал мне свою дьявольскую метку!

– Володя… – проговорила я. – Не надо.

И я шагнула к нему.

Каллиник обернулся и направил на меня пистолет.

– Стой, Машенька, – сказал он. – Я должен его убить. Должен.

Кажется, он уже не контролировал себя. Он не отдавал себе отчета в том, что делает: ненависть переполняла этого человека, сегодняшней ночью бывшего таким нежным. Я не узнавала Володю Каллиника.

Полуголая девица у ног застреленного Фокеева продолжала тихо выть.

Каллиник повернулся к Алексею, все так же стоявшему у стены и смотревшему… нет, не на Владимира. На меня.

– Конец тебе, пес! – прохрипел Каллиник, и его палец дрогнул на курке…

…Но как раз в этот момент я прыгнула. Прыгнула на Каллиника, руки его метнулись вверх, пистолет щелкнул – выстрела не последовало.

– Не смей, – крикнула я Каллинику, отталкивая его так, что он не устоял на ногах и, навернувшись через стул, свалился на торшер и разбил его. – Не смей! Он не пес! Он… он – ягуар, мой брат!

Алексей Богданов, киллер по прозвищу Тень, смотрел на меня широко раскрытыми – такими знакомыми – серыми глазами. Потом сделал ко мне один шаг и сказал так просто и буднично, как будто мы расстались только вчера:

– Пантера. Но ты же умерла.

– Это ты умер. Тигр сказал всем нам, что ты умер в больнице.

Ягуар покачал головой:

– Ты видишь, я жив. Но обо всем этом позже. Сейчас я должен доделать свое дело: выполнить то, о чем просил меня Акира.

– О чем он просил тебя?

– Я скажу тебе потом. Но сейчас я доделаю начатое.

Он взял со стола вилку с насаженной на нее котлетой, откусил, медленно прожевал мясо, проглотил и шагнул к Каллинику, который, отчаянно матерясь, поднимался с пола.

– Пес!.. – прохрипел Владимир Андреевич.

Богданов покачал головой, а потом произнес:

– Моя сестра сказала тебе, что я не пес, а ягуар. И если ты не можешь этого ни уразуметь, ни увидеть, значит, незачем тебе и мозг, и глаза!..

Я не успела даже понять, что же, собственно, он собирается сделать, как Алексей совершенно неуловимым движением вонзил вилку с надкусанной котлетой прямо в левый глаз Каллиника. Вилка вошла глубоко, на всю свою длину, котлета сорвалась и мягко шлепнулась на пол.

Каллиник не издал ни звука – вилка вошла в мозг, и смерть наступила мгновенно. Он шатнулся назад и упал головой о стену. И замер.

По лицу стекала кровь и глазное яблоко.

– Стоять! – рявкнул, раскатываясь под высокими лепными потолками, повелительный голос. – К стене!

И в гостиную вошел Родион с «узи» и двинулся прямо на ягуара.

– Спокойно! – крикнул он, видя, что Алексей поднимает правую руку. – Поднимешь ее еще на сантиметр, я тебе ее отстрелю!

– Родион, я должна тебе кое-что объяснить… – начала было я, но босс перебил меня:

– Нет, это я должен тебе кое-что объяснить! Даже не кое-что, а многое. Я специально не входил в дом, наблюдал через окно, дожидался нужного момента. И вот этот момент настал. Где охранник твоего хозяина? – обратился он к Алексею. Тот только презрительно скривился, а потом бросил:

– Там же, где и Каллиник с Факиром. В аду. А еще точнее – в сарае около забора. Кукует с наполовину снесенным черепом.

– Это ты убил его?

– А кто же еще? – отозвался Богданов. – Я.

– Понятно, – сказал Родион. – В общем, Мария, должен тебя огорчить: заказчиком убийства Рейна и Семина был Каллиник. Фокеев – посредник и организатор, а исполнитель – вот этот молодой человек, который чудесным образом все еще жив. Каллиник был нечист на руку. Я узнал, что не далее как три месяца назад Владимир Андреевич попал в эпицентр крупного скандала: несколько машин, которые были приобретены в его автосалонах, среди них – даже один «шестисотый», оказались угнанными. Конечно, их перебирали и перелопачивали, но все равно – удалось установить, что эти машины числятся в розыске. Каллиник тогда замял дело, но Рейн и Семин, которые были его деловыми партнерами, были сильно недовольны: это подрывало и их репутацию. Потом Рейн и Семин, очевидно, поняли, что зарвавшегося Каллиника не остановить, и решили от него избавиться. А избавиться от него можно было только одним путем: сдать его с потрохами органам. Так ли оно было на самом деле или нет, мы уже не узнаем. Но Каллиник подумал, что против него готовится заговор. Не будем вникать в хитросплетения большого бизнеса. Скажу лишь только, что Каллиник решил убрать своих друзей. Для этого он воспользовался услугами своего двоюродного брата Григория Фокеева и его штата наемных убийц. То, что Каллиник имеет какое-то отношение к убийствам, я заподозрил сразу: Каллиник не появился в «Пирамиде» в день убийства Рейна, хотя ходил туда каждый день. Каллиник не появился и в бане, где был Семин, а, по словам супруги Владимира Андреевича, которой я не поленился позвонить в Ниццу, баня, Семин и Каллиник – это такая же неразлучная троица… Последующее поведение Каллиника только укрепило меня в моих подозрениях. А в ситуации с покушением на Владимира Андреевича все просто: вор у вора дубинку украл. Фокеев убрал Рейна и Семина и подумал: а зачем оставлять в живых заказчика, да еще собственного трусливого кузена? И велел Богданову убить его. Все дальнейшее было фарсом: когда мы вышли на Фокеева, Каллиник испугался, что от Факира мы узнаем, что заказчик – он. Ему нужно было избавиться от Факира раньше. Или подстроить так, чтобы мы сами убрали Факира. Поэтому я решил сыграть в контригру: предложил Каллинику съездить с нами к Фокееву. Что, думаю, он будет делать. Когда мы слушали разговоры Фокеева с «жучка», мне ничего нового не открылось бы: я уже услышал все, что мне надо. «Испорченный микрофон» я организовал, банально отключив внешнее воспроизведение. В пистолет Каллиника я положил только один патрон. Он предназначался Факиру. Так я рассчитал. Я дал Каллинику возможность опровергнуть все мои измышления: в конце концов, Фокеев мог и клеветать на него, говоря, что он заказчик. Но Каллиник только все подтвердил, застрелив своего двоюродного брата. Уф!

Родион Потапович перевел дыхание после этой длинной речи. Я и ягуар стояли молча, не глядя ни на Шульгина, ни друг на друга.

– И только одного я не мог вычислить, – сказал наконец босс, – что киллер сам имеет зуб на Фокеева и Каллиника.

– А также на Рейна и Семина, – добавил ягуар. – Тут все просто: эти люди, я имею в виду Каллиника, Фокеева, Рейна и Семина, убили всю мою семью. Эти четверо, ныне покойные, несколько лет назад работали в одной и той же фирме. Бандитской фирме. Я не знаю, что произошло у них с Акирой, но только эти отморозки поймали меня и так отделали, что я попал в больницу. Били, кстати, люди Фокеева, сам Фокеев и Каллиник. Семин пару раз врезал. А Рейн стоял в стороне и хихикал. Впрочем, Рейн недолго хихикал, – у него пропала такая охота, когда я начал сопротивляться по-настоящему.

Он посмотрел на Родиона, стоявшего в глубокой задумчивости, и продолжал:

– Я уже мало что понимал, когда они велели, чтобы я передал Акире: это последнее предупреждение. Они ни за что со мной не справились бы, даже вчетвером, несмотря на то что мне было едва двадцать, а они уже здоровые мужики. Не справились, если бы не ударили меня сзади по голове.

– Господи… – пробормотала я.

– В тот день, когда Акира пришел ко мне в больницу, он сказал, чтобы я умер. Умер для всех. И только после этого там, в больнице, побывал Тигр и ему сказали, что я умер. Но на самом деле я был жив. Не знаю, почему меня сочли мертвым, но в тот момент, когда все думали, что видят мой труп, я говорил с Акирой. Я видел свое тело как бы со стороны, я поднялся из него и отбросил его, как одежду. Там, в моем видении, Акира сказал мне, что если умер я, то должны умереть и все остальные. Позже я узнал, что они сделали себе харакири. Те убийцы, которые угрожали Акире, просто не успели. Да они и не смогли бы убить моих братьев, если бы те сами того не захотели.

Ягуар вздохнул, покачал головой и продолжил свой жуткий рассказ:

– Я очнулся в морге. Не помню, как мне удалось оттуда выбраться. Я исчез из столицы. В Москву я вернулся через несколько лет. С наполовину потерянной памятью, с новым лицом – я сделал себе ряд пластических операций, потому что мое лицо было сильно изуродовано.

– Да, я помню, – пробормотала я.

– А я вот мало что помнил. Тебя по крайней мере в ресторане «Клеопатра» – а я там был! – и в том магазине я не узнал, хотя должен был. Так вот, я приехал в Москву. Я узнал, что Акира и его ученики умерли много лет назад. Я узнал, что в больнице, когда я там лежал, крутились люди из службы безопасности и очень интересовались моим бредом об Акире. Своей мнимой смертью я, сам того не желая, обманул всех. Те ублюдки, Семин, Рейн и Каллиник, даже не знали, кого они поехали убивать. Если бы знали – наверное, никуда не поехали бы. А дальше нечего рассказывать. Я не хотел убивать их всех сразу. Я решил убить их по одному. Я хотел, чтобы они испытали страх. Я поступил на работу к Фокееву и вскоре убил Рейна и Семина по заказу моего нового… хозяина. Рисунки кошачьей лапы – это моя личная инициатива. Такая татуировка была на плече Акиры.

– Ну конечно! – вскричала я. – Как же я могла забыть это!

– О смерти я не думал, – продолжал ягуар. – Я думал только о том, чтобы меня не остановили раньше, чем я разделаюсь со всеми. И тут – по жуткому стечению обстоятельств – на моем пути оказалась моя собственная сестра.

– А больше ты ни о чем не думал? – с расстановкой спросила я.

– О чем? – На его лице появилось легкое удивление.

– Точнее, о ком. О Лиле ты не думал? Ведь она выбросилась с шестого этажа, лишь бы не сказать мне о тебе, не предать тебя.

С жутким стоном ягуар сел прямо на труп Каллиника и схватился за голову:

– Господи… Господи! Значит, там, у этой полоумной старухи… значит, там была ты? Ты, пантера?

Я хотела выговорить «да», но не смогла: это жестокое «да», это утверждение того, что я стала виновницей смерти любимой собственного брата, застряло в горле, как кусок непрожеванного черствого хлеба.

– Она… она была любовницей Факира… – пробормотал Алексей, – он посадил ее на наркоту. А я – я убил ее.

У входа в комнату встрепенулся Родион. Он поднял на нас осоловевшие глаза, в которых чуть ли не в первый раз за все время работы с ним я увидела настоящее удивление, и выдохнул:

– Кровная месть… Акира… татуировка кошачьей лапы на плече. Черт его знает… Средневековье какое-то!

Эпилог

Я позвонила в дверь квартиры номер восемнадцать. Как и недавно, долго не открывали, а потом сильный бас рявкнул:

– Кто там?

Я машинально ответила:

– Я к Екатерине Измайловне.

– Понятно, что не к Василию Петровичу из соседнего подъезда, – точно так же, как в прошлый раз, сообщил бас. – Кстати, его вчера выселили за пьянство. Я спрашиваю, не к кому вы, а кто вы?

– Я Мария Якимова из бюро «Частный сыск».

Дверь распахнулась. На пороге стояла Екатерина Измайловна. Ее морщинистое лицо было суровым, глаза – красные. Она перевела взгляд на стоявшего рядом со мной Алексея и произнесла:

– А это еще кто?

– Мы нашли тех, из-за кого погибла Лиля, – сказала я. – Нашли, Екатерина Измайловна. А это единственный настоящий человек возле вашей Лили. Она любила его.

– Где все те люди? В тюрьме? – сурово спросила старуха, хмурясь и почему-то раскачиваясь взад-вперед.

– Нет, Екатерина Измайловна, – за меня решительно ответил ягуар. – Они не в тюрьме. Они убиты.

Старуха долго смотрела на нас, потом кивнула и тихо сказала, касаясь пальцем уголка глаза, – причем обнаружилось, что нет у нее никакого баса:

– Вот и муж мой, Виктор Кузьмич, говорил, что тюрьма – это не так надежно, как земля.

Я развернулась и отчаянно скатилась с лестницы…

Content

Наталья Корнилова
Быстрее пули

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог