Анна Яковлева

Жених для ящерицы

Любые совпадения с реальными людьми, компаниями, событиями случайны.

Конверт не подавал никаких признаков жизни – был без подписи, без адреса, без штемпеля – и вызывал недоумение.

Я обнаружила его в почтовом ящике вместе с газетой, повертела, принесла домой, нашла ножницы (терпеть не могу, когда конверты надрывают), аккуратно разрезала, извлекла дважды сложенный стандартный лист, развернула и уставилась на него с нарастающим беспокойством – лист оказался чистым.

– Что за ерунда? – прошептала я холодея.

Душераздирающие истории о зараженных какой-нибудь язвой, или чумой, или радиацией письмах просочились и в наше захолустье.

Уняв дрожь, я подошла к окну и обследовала лист на свету. Косой луч солнца ослепил, заиграл на бумаге и высветил разводы.

– Симпатические чернила! – хмыкнула я, испытав невыразимое облегчение – кому, интересно, делать нечего?

Следующие двадцать минут я носилась с таинственным письмом, как дурень со ступой: держала над паром, под ультрафиолетовым светом (не поленилась, достала с антресолей домашний кварцевый аппарат) – с тем же успехом могла выбросить листок: буквы не проявлялись. И только когда я сообразила подержать лист над лампой, проступили письмена (иначе не скажешь) – буквы цвета молодой листвы. Завораживающее зрелище!

Послание было написано раствором хлорида кобальта – розовые таблетки продаются в любой ветеринарной аптеке.

Я на минуточку почувствовала себя Мата Хари. Эта дама использовала для тайной переписки хлорид кобальта – исторический факт: полицейские при задержании обнаружили пузырек с водным раствором CoCl_2 в ее сумочке.

Зеленые буквы сплетались в слова, слова – в строчки…

Тут меня ждало еще одно потрясение.

«Ты – самая сексуальная из всех женщин, – читала я, – меня заводят твои колени, грудь, бедра. Не проходит дня, чтобы я не представлял нас вместе. Если бы ты только знала, что я вытворяю с тобой в своих мыслях! К. М.».

Фу, пакость какая!

Кровь бросилась в лицо, мысли завертелись, как в барабане стиральной машины, в этом хаосе проблесковым маячком вспыхнула одна: может, это не мне? Ведь имени в письме нет, если на то пошло! Или все-таки мне?

Я отшвырнула листок. Выбросить эту гадость!

Или… Нет, ну его. Хотя…

Неровные строчки сами лезли в глаза: «Меня заводят твои колени, грудь, бедра…»

Я проверила грудь, бедра, колени – все было на месте, и все было… Пф!

Что там еще? А, еще вот это место: «Если бы ты только знала, что я вытворяю с тобой в своих мыслях!» Определенно псих… Не буду больше читать!

Если письмо все-таки адресовано мне, то почему мой тайный поклонник решил отослать его? Что должно было случиться, что подтолкнуло к этому?

Как я ни старалась, понять ничего не могла, только все больше расстраивалась.

Это все Дашка – каркала, каркала, вот и накаркала.

Строчки застряли в памяти, «…колени, грудь, бедра» – каруселью кружилось в голове.

Мысль о неизвестном авторе преследовала меня весь день, я не могла сосредоточиться даже в лаборатории. Кто такой К. М.? У меня не было и нет знакомых с такими инициалами!

Вконец измучившись, сбилась в расчетах и выдала липовую справку о качестве молока – впервые за одиннадцать лет!

О магазинах шаговой доступности в нашем Заречье никто не слышал.

Ближайшая торговая точка располагается в полутора километрах от улицы Майской, где я живу в доме с синей крышей за синим забором (мама обожала синий цвет).

В магазин идти ужас как не хотелось: невозможно было оторваться от романтической истории Франчески. Возлюбленного Франчески звали Рэй, он был вдвое старше и относился к девушке как к ребенку. Франческа испытывала все муки ада, а Рэй оставался высокомерным взрослым другом.

Книжка держала не хуже рыболовного крючка, но голод не тетка.

Я шла по тихим, утопающим в размокших весенних сугробах улочкам, и размышляла о судьбах вообще и своей в частности.

Считается, что одна сторона жизни налаживается за счет другой. Я скрупулезно обследовала все стороны собственной жизни, пытаясь понять, какая из них наладилась.

Полтора километра неспешным шагом шла по мартовской (близкой к апрелю) улице и проводила ревизию своей жизни в поисках того, что же все-таки наладилось, но так и дошла до магазина, не обнаружив ничего особенно позитивного.

Выходило, что в моем случае закон сохранения энергии не работал. После маминой смерти ничего не налаживалось. Никаких выигрышей в лотерею, весомых покупок, ремонтов, никаких судьбоносных встреч, даже зарплату не повышали уже два года. Ничего, ни хорошего, ни плохого, не происходило, словно я жила в персональном бункере – так в моей жизни было тихо и пусто.

Магазин располагался на перекрестке, его постоянной соседкой была немереная лужа. Несколько раз в году яму засыпали щебнем, но он быстро разлетался под колесами тяжелого транспорта, и лужа возрождалась к жизни, с каждым разом в прежней красе. Не лужа, а непотопляемые, восстающие-из-пепла-Том-и-Джерри, честное слово!

С задумчивостью, которая уже стала моим альтер эго, я обошла озерцо, миновала припаркованное у входа черное большое авто и вошла в магазинчик. Автоматически поздоровалась с кассиршей Галкой и направилась к хлебным полкам.

Поначалу мне показалось, что в магазине нет никого, кроме Галки, но я ошибалась. Мужчина лет сорока, невысокого роста, широкий в кости, в черном полупальто и модной кепке на лысом черепе, выбирал хлеб.

Вопреки расхожему мнению о том, что сердце-вещун сжимается в предчувствии перемен, посылает какие-то сигналы, учащенно бьется или пропускает удары, мое сердце никак не просигналило и ничего мне не подсказало. Возможно потому, что я не доверяла своему сердцу. Оно меня подвело однажды, когда я на третьем курсе, как последняя дура, втрескалась в Степана Переверзева, а у него жена оказалась на сносях (как теперь принято говорить – в третьем триместре).

Из-за Степана я рассталась с достойным человеком. Достойнейшим. Возможно, лучшим из всех, с кем меня сталкивала жизнь.

К сожалению, Дима Тихомиров (говорящая фамилия) был жутко нерешительным. Дима проигрывал лихому гусару Переверзеву, который охмурял девиц на счет «раз», покоряя красотой и некоторыми признаками интеллекта в сочетании с наглостью, – убийственная, беспроигрышная комбинация.

После той истории я, как улитка, надолго втянула голову в домик и пропустила свое время. В итоге мои ровесницы уже ведут разговоры о Едином государственном экзамене, выбирают вузы для отпрысков, а я изобретаю способ забеременеть.

Незадачливый охотник за юбками, проказник Степа Переверзев сломал мне жизнь, даже не обратив на это внимания.

Но, что ни делается, – к лучшему! Собственно, с тех давних пор я и доверяю только рассудку и рациональному началу.

– Скажите, а вот этот хлеб заварной? – услышала я низкий голос.

Мне ничего не стоило рассказать мужчине, что я покупаю именно этот хлеб, потому что он заварной, потому что он с тмином и кориандром и еще потому, что с куском докторской колбасы этот хлеб… как бы поточнее сказать, дает надежду, что еще не все потеряно: я переношусь в детство и не чувствую себя такой старой.

Примерно так поступило бы поголовное большинство жителей Заречья – завязали бы беседу. Отсутствие новостей и размеренный образ жизни сказываются на нравах людей, жители отдаленных провинций легко вступают в контакт с незнакомцами, могут запросто подойти с вопросом или советом, пожаловаться или похвастаться.

Не далее как вчера на остановке какая-то тетка с саженцем спросила меня, принимаю ли я рыбий жир. Уж на что я человек привычный, но и то слегка опешила и покачала головой, отвергая подозрения.

– Наверное, рыбу едите? – не отставала тетка.

– Да, ем, – покаялась я.

Тут, к счастью, подошел автобус, и мне не пришлось пересказывать рецепт приготовления экзотической ледяной рыбы, которую предлагают населению торговые точки Заречья. Эта рыба без моркови, лука, перца, тмина, укропа и майонеза вообще на продукт не похожа.

Да! Так вот. В девяноста случаях из ста я поступила бы точно так же – рассказала бы о достоинствах черного хлеба.

Но что-то мелькнуло в глазах мужчины, похожее на интерес, и я отделалась рекомендацией:

– Спросите у кассирши.

Взяла буханку черного, батон белого и пошла к кассе. Мужчина потащился следом.

Хотя почему – потащился? У покупателя в кепке была походка вразвалочку, как у настоящего хозяина жизни.

Я заплатила за хлеб, вышла на высокое крыльцо и вдохнула хрустальный воздух.

На бело-голубое небо уже выплыл прозрачный серп, рядом с ним висела одна-единственная звезда. Есенинский мотив пробудил во мне грусть, и я, не глядя по сторонам, подалась обратно – к дому.

Неприятность ждала моего первого шага и встретила меня, едва я двинулась в ее сторону.

На перекресток вылетели «жигули» девятой модели, не дав себе труда объехать лужу, в которой плавали перламутровые пятна машинного масла, промчалась на полной скорости мимо, обдав меня с головы до ног грязью пополам с этим перламутром.

Пока я стояла, мокрая и растерянная, «девятка» скрылась с глаз.

В тот же миг за моей спиной произошло движение, хлопнула дверь черного большого авто, завизжали колодки, и машина сорвалась с места.

Я попятилась от гангстерского звука, достала из сумки носовой платок, пудреницу (в пудренице давно не было пудры, она служила зеркальцем) и попыталась стереть потеки с лица.

Вытираться наша зареченская землица, сдобренная отработанным маслом, не хотела, и мне пришлось несколько раз слюнявить платок, чтобы ликвидировать серые разводы на щеках и лбу. На пальто я старалась не смотреть – и так было ясно, что придется нести в чистку.

Едва я прошла перекресток, как мимо меня проехало, ткнулось носом в обочину и встало, отставив зад, черное авто.

Я только успела подумать, что мне уже достаточно впечатлений от похода в магазин за хлебом, как дверь авто открылась и показался тот самый покупатель в кепке.

Хозяин черной иномарки выволок из машины парня из тех, кто специализируется на создании проблем себе и окружающим.

Парень производил впечатление классического уголовника, отлично вписавшегося в психогенетическую систему Ломброзо: сплющенный нос, маленькие глазки, отечное, красное лицо, безвольный подбородок с редкой растительностью. «Ничего не понимаю… Неужели алкоголь может так обезобразить человека?» – успела подумать я, всматриваясь в нарушителя.

Но я ошибалась – алкоголь здесь был ни при чем. Это было лицо, пострадавшее от ожога, – это была маска.

Возраст субъекта не определялся, хотя, скорее всего, парень был мой ровесник.

Стоять самостоятельно юноша не мог – его водило из стороны в сторону.

Мужчина в кепке встряхнул парня и пророкотал голосом проповедника:

– Проси прощения.

От пьяного на всю улицу несло перегаром, меня передернуло не то от жалости, не то от брезгливости, профессиональным движением я разогнала спиртные пары.

– Паш-шли-ффссе-вон, – со второй попытки просипело (именно просипело, потому что голоса у парня не было) это нечто, не поднимая тяжелой головы.

– В таком состоянии сесть за руль?!

Мне стало нехорошо, когда я представила, что буквально несколько минут назад разминулась со смертью.

– Да, представляете, как ему повезло, что он никого не сбил?

Подход к проблеме несколько озадачивал, но я не стала спорить:

– Всем повезло. Как же вы его извлекли из машины?

– Обыкновенно – подошел и вытащил. «Девятка» стояла уже, – увидев на моем лице изумление, объяснил мужчина.

– И что вы с ним собираетесь делать?

– Вызвал наряд, забрал ключи от машины и документы.

С этими словами мужчина разжал кулак и выпустил парня. Парень сложился и рухнул на пористый, рыхлый снег как подкошенный.

Сказать правду, мне нисколько не было жаль этого типа.

– Арсений, – расплылся в улыбке мужчина и протянул мне руку.

Я слабо ответила на пожатие:

– Витя.

Арсений с недоверием разжал ладонь:

– Не понял?

– Витольда, – сжалилась я над своим заступником.

– А-а, – вскинул подбородок Арсений, но недоверие в глазах никуда не делось, – садитесь, Витольда, я вас доставлю. Не ходить же вам в таком виде по улицам.

– Спасибо, – с твердым намерением отказаться произнесла я, но отчего-то вдруг в последний момент передумала и подошла к машине.

– Прошу, – галантно подал Арсений руку, открыл переднюю дверь, и я изобразила на не совсем чистой физиономии благодарность, хотя и без посторонней помощи вполне способна была сесть в машину.

О себе могу сказать, что я не красавица, обычная, славянская внешность делает меня похожей на миллионы российских женщин. Светло-русые волосы, водянисто-голубые глаза, гладкая кожа, ровные зубы, приятная улыбка – что еще? Дашка Вахрушева говорит, что у меня красивые ноги, но я, честно говоря, не знаю, можно ли ей верить.

Я устроилась на сиденье, положила пакет с хлебом на колени и стала разглядывать кожаный салон. Арсений сел на хозяйское место и с немым вопросом уставился на меня.

Я продолжала осматриваться, Арсений продолжал пялиться, машина продолжала стоять на месте.

– Что? – спохватилась я.

– Куда прикажете?

– А! Майская, тринадцать.

– Покажете, где это?

– Само собой!

– Поехали, – как Гагарин, махнул рукой Арсений, и машина сорвалась с места.

Меня вдавило в сиденье, я практически всю дорогу сидела зажмурившись, а водитель, глядя на дорогу, сочувствовал:

– Да, досталось вам сегодня. Пальто испорчено, нервы потрачены, а все пьянка. Никого еще до добра не доводила. Таких козлов надо прав лишать.

– А потише нельзя? – подала я голос.

Водитель обратил ко мне недоумевающий взгляд:

– Что – потише?

– Ехать потише!

– Ха, – развеселился Арсений, – быстрой езды боитесь?

– Боюсь, – призналась я.

– Сто километров всего, – с сожалением сбросил скорость гонщик.

Оказавшись возле дома, я обрадовалась, смягчилась и даже улыбнулась, прощаясь:

– Спасибо, Арсений, что подвезли, а то мне на работу уже пора.

– Всегда пожалуйста, – великодушно заверил Арсений. В глазах вспыхнул интерес. – В такое время на работу? Где вы трудитесь, если не секрет?

– На ферме.

– Кем?

– А, доярка я.

Не знаю, что меня дернуло соврать. Наверное, защитный рефлекс сработал: на безымянном пальце правой руки Арсения блестело кольцо, и при всех его достоинствах Королем (в обиходе Принцем) Арсений не был. Так или иначе, я сказала то, что сказала.

Либо Арсений был плохим психологом, либо я действительно за одиннадцать лет работы в коллективе опростилась, растеряла былую интеллигентность, но мой новый знакомый не заподозрил меня во лжи и уличать не стал.

– Ха! Так нам по пути! Давайте я отвезу вас на работу!

Я подняла глаза на небо, наливающееся фиолетом, и кивнула:

– Хорошо, только если нам по пути.

– Честное пионерское, – поклялся Арсений.

Я быстро умылась, переоделась, закрыла дом, калитку и вернулась в машину.

Всю дорогу на ферму Арсений удовлетворял проснувшееся любопытство:

– Вы местная?

– Да.

– А фамилия?

– Петухова.

– А учились где?

Вот тут я чуть не прокололась, но потом сообразила, что Арсений интересуется школой:

– В средней школе номер три.

– И все?

– Все.

– Даже техникум не окончили?

– Нет.

– А муж, дети?

– Вообще-то я многодетная мать, но меня за пьянку лишили материнских прав, – напропалую врала я, – а родственников у меня нет. Ни одного. Так что можно сказать, я сирота. Круглая.

Это было не совсем так. Точнее – совсем не так. Детей и мужа у меня действительно не было, зато в Заречье проживало двадцать шесть человек Петуховых (родня со стороны отца), но почему-то вся эта ветвь родственников ополчилась на маму, когда отец ушел к молодухе.

Арсений потрясенно промямлил:

– Да, бывает.

– А вы где трудитесь? – переняла я эстафету у Арсения.

– Так в кочегарке.

– А в какой?

– А на масложиркомбинате.

– А разве там есть кочегарка?

– А то как же! Куда ж нам без кочегаров!

– Я думала, там отопление газовое.

– Конечно, вот я и работаю истопником.

– А как ваша машина называется?

– «Ауди» называется, – охотно сообщил истопник.

– Вам, наверное, хорошо платят, – включила я рациональное начало.

– Так это не моя машина, а директора. Я по ночам в кочегарке, а днем вожу шефа.

Я бросала на водителя косые взгляды и к концу поездки рассмотрела прямой, чуть заостренный нос, небольшие карие глаза, окруженные сетью лучистых, неглубоких морщин, упрямый подбородок и не менее упрямый рот. Как-то мне стало неуютно от благородства черт истопника, но впереди показались огни фермы, и я вздохнула, успокоенная.

Мы наконец прибыли на место, Арсений пожелал высоких надоев и уехал, а я побежала брать пробы и выдавать анализы, забыв думать об Арсении на второй минуте после прощания с ним. Истопник по определению не мог быть Королем.

Если по улице мимо ваших окон за весь день проходят три-четыре человека, значит, вы живете в Заречье. Или в Зареченске (Залучье, Заручье), или в любом другом местечке с населением пятнадцать тысяч. Во всяком случае, мимо моего окна по улице Майской в частном секторе оживленного движения не наблюдается.

Как вы уже поняли, меня зовут Витольда Петухова. Мне тридцать три года, я одинока и до недавних пор была убеждена, что это навсегда. В смысле, не возраст, а семейное положение.

Злые языки (а их здесь, поверьте, достаточно) утверждают, что я жду принца на белом коне.

Признаюсь, они не так уж не правы. Я действительно жду, только не Принца, а Короля – мне все-таки не восемнадцать.

Короли в нашем Заречье тоже явление крайне редкое, что печально, потому что последние пару лет я мечтаю родить ребеночка – сына или дочку. Вот, собственно, и все мои запросы.

Встречая беременных женщин, я мучаюсь одним вопросом: где этим счастливым дочерям Евы повезло встретиться с трезвым, здоровым, дееспособным мужчиной? По каким улицам они ходили? Или?.. О нет! Я не хочу думать, что эти женщины рискнули забеременеть от нетрезвых, нездоровых, недееспособных мужчин. Это было бы слишком печально.

Стоит ли объяснять, что я завидовала тлям и ящерицам, практикующим партеногенетическое зачатие, без оплодотворения (везет же некоторым!).

Дашка Вахрушева – моя подруга, она же первый критик и оппонент, – подкованная в вопросах полов, сказала, что напрасно я завидую ящерицам: прежде чем отложить яйцо, бедняжка подвергается нападению со стороны подруг и родственниц. У жертвы от стресса запускается механизм «непорочного зачатия», так что размножается она скорее от страха, чем от любви.

Я пожала плечами:

– Какая разница! Главное – результат.

– Ты хочешь сказать, что не против насилия, если оно ведет к беременности?

– Нет, я против насилия. И я против насильников. И еще я против пьяниц, наркоманов, имбецилов, дебилов, лентяев, геев, ВИЧ-инфицированных, еще против нечистоплотных (в нравственном отношении и в плане гигиены) мужчин, против разных неуравновешенных личностей и моральных уродов.

– Ну, не знаю, подруга, для нашего города ты слишком привередлива. Все романы читаешь! Делай хоть что-нибудь! Поезжай отдохнуть, найди там себе кого-то – не знаю! Сидя дома, ты точно ничего не изменишь в своей жизни.

– Судьба и на печи найдет, – отмахивалась я.

Но Дашка, конечно, была права. В Заречье ловить нечего.

Добившийся чего-то в жизни мужчина вряд ли будет стоять на автобусной остановке, тащиться в набитом битком транспорте с пенсионерами и такими недотепами, как я!

Может, действительно съездить отдохнуть куда-то? В санаторий? Или в дом отдыха? Ездят Короли в санатории? Где они отдыхают – сильные, умные, добившиеся карьерного роста мужчины? Нет, не Абрамович с Березовским и не Виктор Бут или Ходорковский. С этими все ясно – собственные яхты и тюремные решетки надежно защищают этих мужчин от таких охотниц за их спермой, как я. Где отдыхают другие достойные мужчины?

– Поезжай на море, – советовала Дашка.

– А то ты не знаешь, что летом надои вырастают. Кто меня отпустит? Даже если мне удастся вырвать отпуск и оказаться на море, то зачать ребенка на юге – это как полететь на дельтаплане или заняться фристайлом без инструктора.

– Это почему? – вытаращилась на меня Дашка.

Как все-таки семейная жизнь отупляет женщину!

– Потому что я плохо разбираюсь в людях, а там у меня и так будет времени в обрез, а надо еще успеть выбрать Короля и соблазнить. К тому же с первого раза беременеют только три процента женщин, значит, опыт надо будет повторить. И вообще, охотиться на побережье летом за мужчиной – это нерационально. На побережье острая конкуренция. Туда каждый приезжает за своей порцией удовольствия, мне будет не пробиться сквозь толпы веселых, красивых, молодых и одиноких девушек.

– Ну и сиди, – под напором моего рационализма Дашка быстро сдавала позиции, – тогда нечего скулить.

Дашке повезло. Она встретилась со своим Егором в торговом колледже – бывшем кооперативном техникуме. Теперь Дашка – мать двоих детей и бухгалтер (прости господи, язык сломать можно, пока выговоришь) в «Кооповощплодторг-сервисе», а Егор – ее начальник. В его подчинении находятся пять магазинов и базы. Егор заканчивает заочно институт торговли, мотается по магазинам и базам, а Дашка сидит в бухгалтерии и ревнует ко всем продавщицам, заведующим складами, уборщицам, кассиршам, декану и однокурсницам Егора.

Дашкина ревность не поддается описанию – это состояние души. Подруга изводит всех круглыми сутками, распределяя время примерно так: днем – себя, вечером меня, ночью – мужа.

– Ты своими навязчивыми идеями подталкиваешь Егора к измене. Обвинения в том, чего он не совершал, – это прямое указание к действию, – не устаю повторять я, хотя знаю, что не являюсь авторитетом для Дашки – ведь у меня все еще нет семьи.

Егор злится и советует жене обратиться к психиатру. По моему мнению, психиатрия Дашке не поможет, ей нужен экзорцист.

Мне жаль Дашку, но я ничего не могу сделать для подруги – я не экзорцист, я – химик-технолог.

Одиннадцать лет назад я окончила Московский институт пищевой промышленности и вернулась к маме, в Заречье.

«Химичу» я в маленькой лаборатории на коровнике нашего фермерского хозяйства.

Да, я не наблюдаю реакцию холодного ядерного синтеза, не приторговываю симпатическими чернилами и даже не приправляю ядом перчатки, перстни, шкатулки и книги.

Моя задача куда прозаичней: после каждой дойки сделать анализ молока на жирность, кислотность и бактерицидную обсемененность. Если я этого не сделаю, надой не примут на пищекомбинате, продукцию придется вылить на землю (что неоднократно случалось), доярки останутся без зарплаты, а доярки – это, скажу я вам, сила. Когда эта сила приходит в неудовольствие, она способна на многое.

Так вот, одиннадцать лет я встаю в четыре тридцать утра, трясусь с коллективом в стареньком ПАЗе по девственным, не тронутым асфальтоукладочным катком зареченским дорогам, чтобы отобрать пробы молока.

Открываю лабораторию, надеваю белый халат, включаю приборы (термостат, вытяжной шкаф, центрифугу) и жду, когда в коровнике молоко наполнит емкости. Иду в резиновых сапогах (иногда за меня это делает водитель Василий Митрофанович, веселый, сухонький дедок), снимаю крышку с бака, опускаю черпак на длинной ручке, зачерпываю молоко – первая проба отобрана. Емкостей несколько, и я повторяю процедуру.

Возвращаюсь в лабораторию, через два часа выдаю результат, сравниваю с нормой и пишу справку (или акт). После чего со спокойной совестью еду домой до вечерней дойки – до семнадцати ноль-ноль.

В моей лаборатории царят уют, свет, тепло и стерильная, хирургическая чистота. На полках сверкают мерные стаканы, колбы, пипетки, чашки Петри и бюретки. Блестят хромированными поверхностями приборы. Все подчинено царице наук Химии, мне и расписанию доек. Так летит мое время, тикают биологические часы.

К этому обстоятельству все годы я относилась философски, без паники. Я и сейчас бы не паниковала, если бы жива была мама.

Мама никогда ни на что не жаловалась и угасла в несколько месяцев, я даже ничего не успела понять. А когда пришла в себя, оказалось, что я одна на всем белом свете, не считая бесполезных Петуховых. Вот тогда я и захотела маленького – сына или дочку.

Человек я спокойный, уравновешенный, психика у меня стабильная, я не подвержена сильным эмоциям, как, например, Дашка. Дашка все время впадает в крайности, и когда оскорбляет, и когда извиняется. Подруга может орать как полоумная, потом разобраться, что была не права, и начать так же громко каяться и винить во всем себя.

Все потому, что в Дашке нет рационального начала, ни зернышка. Глупая Дашка никогда не могла понять главного, берегла семью, как цепной пес, – голосом, а не любовью.

– Что, кобель, явился? – сверлила она взглядом супруга, высматривала помаду на воротнике или длинный волос на пиджаке (Дашка всегда коротко стриглась), принюхивалась и строила предположения. – Где шлялся?

– Даш, я же был на встрече (конференции, сессии), – бубнил Егор.

– Хотел заночевать у нее? – исходила ядом Дашка.

Не знаю, что она хотела от мужа-начальника – чтобы дома сидел?

Зато во мне рациональных зерен было… Это не то, что вы подумали: чужую беду рукой разведу, а к своей ума не приложу. Ничего подобного.

Просто я считала, что все, чем мы недовольны, – пустяк, небольшое затруднение. Все, кроме смерти, можно исправить. Я всегда это чувствовала, а после мамы осознала как духовную истину.

Нет, нет, я – совсем другое дело. Здравый смысл – вот мое кредо.

Я контролировала себя и свою жизнь, заполняла эмоциональные дыры чтением женских романов зимой и выращиванием цветов летом.

Теряла голову я только в библиотеке при выборе книг. В последний раз мне хотелось взять «Бурную ночь», и «Жаркий поцелуй», и «Скрытую ярость». Потом, когда я уже взяла все три книжки, мне захотелось прихватить «Огненное прикосновение» и «Невинную грешницу».

Нет, вру! Было еще одно место, где я теряла контроль над собой, – весенние садовые ярмарки. Там мне хотелось скупить семена всех диких трав, кустарников и цветов, особенно луковичных.

Во всем остальном здравый смысл всегда побеждал эмоции.

Когда Дашка поняла, что я затеяла, она долго со мной не разговаривала – дня два. Через два дня Вахрушева позвонила и разразилась потоком брани:

– Я всегда знала, что ты с приветом, но ты превзошла саму себя. Это ж надо додуматься до такого! Как только в голову могло прийти? Ты посмотри на себя! Ты собираешься греховодничать, прелюбодействовать, ты собираешься разбить семью… короче, тьфу, даже не знаю, что сказать! В общем, так: если уведешь чужого мужа – ты мне больше не подруга! – закончила Дашка.

Мне стало обидно, я вспомнила, как Вахрушева подгоняла меня с беременностью.

– Витя, – каркала, как ворона, подруга, – торопись, время уходит.

– В таком деле спешить нельзя, – упрямилась я.

И вот теперь, когда я готова изменить свою жизнь, Дашка отказывается меня понимать и подозревает худшее. Зачем мне чужой муж? Но я не успела возразить, Дашка перешла к контраргументам.

– Ты знаешь, в чем твоя беда? – поинтересовалась она.

Конечно, я знала, в чем моя беда – в отсутствии выбора, но я хотела, чтобы Дашка высказалась.

– Нет, не знаю.

– Твоя беда в том, что ты слишком серьезная, не умеешь играть с мужчинами. Вот скажи, куда делся этот, из кафе «Теремок»? Славик, кажется?

– Алкаш этот? Я назначила ему свидание в церкви, во вторник, в шестнадцать ноль-ноль.

– Что за блажь?

– Никакая не блажь. По вторникам служится акафист Богородице «Неупиваемая чаша». Вот я и решила: придет – рассмотрю его кандидатуру. Не придет – не стоит с ним связываться. Он не пришел…

– Понятно, – протянула Дашка, – а начальник жилконторы?

– Борис Савельевич, что ли? Или нет, Савелий Борисович.

– Да. Он-то почему пропал?

Я уже не очень помнила, что спугнуло Савелия Борисовича или Бориса Савельевича. Кажется, я пригласила его на утренник к Вахрушеву-младшему.

– Я ему сказала, что отравлю цианидом, если он мне изменит.

– А этот, из ансамбля «Ромалы», куда девался?

– Кочует с табором, наверное.

– А все почему?

– Да, почему?

– Потому что в тебе нет искры. Понимаешь, о чем я? Учись и делай как я. – Объективность никогда не входила в число Дашкиных достоинств.

– Мне нужен охотник, а не жертва. Мне нужен Король! – Пафос моих речей смешил меня саму. – У тебя нет опыта соблазнения Короля. Твой Вахрушев – жертва, а не охотник.

– Вахрушев не прекращает охоту ни днем ни ночью, так что ты не угадала. Тебе надо читать литературу. В твоем возрасте пора знать, что возбуждают мужчину запах, походка, движения, тембр голоса и женские флюиды. А ты похожа на чуму! В этом твоем тулупе, в валенках, в павловопосадском платке ты привлечешь только маньяка!

– То-то я смотрю, ты тренируешь голосовые связки целыми днями и выглядишь как Линда Евангелиста, – огрызнулась я, но Дашке удалось пошатнуть мою уверенность.

Запах… Чего греха таить, от меня подванивало коровником.

Походка. Походка у меня сельской жительницы. Я не умею струиться, не умею парить, я загребаю ногами – сказывается привычка круглый год ходить в валенках или сапогах на улице и на работе.

Голос. Ну хоть с этим повезло.

Я была счастливой обладательницей контральто, годящегося для исполнения арии Графини из «Пиковой дамы».

Но мой великолепный голос пропадал всуе. Когда я появлялась, шаркая сапогами, окутанная ароматами коровника, слушать меня уже было некому.

Поэтому когда я почувствовала первые симптомы такой несвойственной мне паники, я поняла: пора что-то менять в своей жизни.

И пошла в библиотеку за психологической литературой.

Библиотекарша Элла Григорьевна – моя добрая знакомая, выслушав сбивчивые пожелания, показала мне на полку, где, сдвинув корешки, как солдаты армии-завоевательницы, плечом к плечу стояли книги: «Как найти мужчину своей мечты», «Как покорить мужчину», «Искусство соблазнения», «Война полов» и «Как мужчину завоевать, удержать и расстаться с ним».

Я прониклась глубокой благодарностью к авторам, потому что, прочитав их труды, поняла, чего хочу и как надо действовать.

Итак, мне предстояло:

стать Дамой, чтобы привлечь как можно большее число мужчин;

провести тщательную селекцию кандидатов;

выбрать Короля;

соблазнить Короля;

зачать ребенка;

расстаться с Королем.

Пусть простят меня лучшие из мужчин за такое безобразное, в высшей степени безнравственное и потребительское отношение, но у меня были три причины, по которым я выбрала столь циничную стратегию.

Во-первых, возраст. Я утратила первую молодость, а конкурирующие поколения женских особей разнообразно цвели и щеголяли готовностью к оплодотворению.

Во-вторых, образование.

Очень осложняет жизнь. Начинаешь критически присматриваться к окружению и скоро выясняешь, что нет ни одного интеллигентного носителя здоровых генов, зато в избытке имеются вечно пьяные скотники, трактористы и техники.

И последнее: мне хотелось застраховать себя от возможных драм и трагедий. Я помнила: «Если у вас нету дома – пожары ему не страшны, и жена не уйдет к другому, если у вас…», ну и далее по тексту.

Вы, конечно, спросите, зачем такие сложности? Можно обратиться в банк спермы, зачать ребенка в клинике под присмотром специалистов. Отвечаю: не потому, что я не ищу легких путей. Просто мне нужен умный, внешне привлекательный, здоровый и сильный донор, а не жалкий хлюпик, впадающий в столбняк от бытовых и социальных трудностей. А где гарантии, что банк не подсунет бракованный товар? Гарантий нет.

Выстроив приоритеты, я начала с походки.

Прочертила мелом прямую линию для дефиле на дорожке в саду и принялась вышагивать.

На дворе стоял март, близкий к апрелю, черная земля пробивалась к солнцу, обнажая силу и готовность рожать.

Тонкая паутина льда, которой затягивались лужи ночью, к обеду таяла, птичьи стаи атаковали старую грушу у входа во двор, под забором орали кошки, привлекая самцов.

Весенняя капель, прозрачный воздух, первые лужи и первые птицы – вечные спутники любовной лихорадки, ввергали меня в уныние. Эта атрибутика не несла в моем случае никакой смысловой нагрузки.

Зачем мне прелести весны, если у меня такая узкоспецифическая задача – найти донора спермы?

Конечно, я не отказалась бы от вечной любви, как в женских любовных романах. Но за прошедшую зиму демографическая ситуация в городке не изменилась. Как существовал дефицит непьющих, сильных, ответственных мужчин, так и остался, если не обострился. И весна с этой своей откровенностью, близкой к распущенности, с признаками настоящей жизни, немного травмировала меня.

– Пятки вместе, – повторяла я, наступая на прямую линию, – носки врозь.

С книжкой на голове, пропустив под локтями за спиной длинную линейку, какими пользуются закройщики, я напоминала себе героиню фильма «Служебный роман» – Людмилу Прокофьевну Калугину. Чувствовала я себя при этом отвратительно, но мысль, что Дашкино пророчество сбылось и я на самом деле привлекла маньяка, заставляла меня снова и снова дефилировать по линии.

Стоило представить, как маньяк идет по улице под моими окнами, собственноручно опускает письмо в мой почтовый ящик, и у меня открывалось второе дыхание. «Пятки вместе, носки врозь…» – посмотрим, что скажет подруга через месяц-другой.

Тут я почувствовала какое-то беспокойство, подняла глаза и – о, ужас! – в окне соседнего дома увидела обнаженный мужской торс!

К сожалению, мужчина исчез прежде, чем я успела его разглядеть.

Все-таки вставать в четыре утра – не полезно для здоровья. Полезно вставать, когда в окна заглядывает солнышко.

Мечтая о лете, я сбросила Триша (это мой кот-перс кремового окраса) с постели, совершила ежедневные утренние процедуры и вышла на веранду.

Окна соседнего дома были освещены. Интересно, интересно…

Соседний дом с осени пустовал – старенькую бабушку Надю похоронили незадолго до первого снега. По какой-то странной закономерности, бабушка Надя была второй старушкой, окончившей земную жизнь в этом доме. Последний приют всех старушек Заречья – так и хотелось поместить на фасаде вывеску.

Зимой нас с домом объединял страх одиночества: он скрипел и хлопал незапертой дверью на чердак, словно призывал обратить на себя внимание.

Любопытно, кто мои новые соседи?

Наполненное жизнью, мартовское, близкое к апрелю утро навевало тоску по материнству, я вспомнила про анонима, про Даму, и настроение упало.

В отвратительном состоянии духа я погрузилась в ПАЗ, в компании голосистых «операторов машинного доения» прибыла на ферму, прошла мимо доски объявлений и прочитала сообщение о собрании коллектива.

Собрание так собрание: пусть хоть что-то нарушает однообразное течение нашей жизни.

Собрание проходило в красном уголке.

Уголок был в свое время оформлен «истинными ленинцами» и отражал вкусы эпохи развитого социализма: длинный, массивный стол со стульями на возвышении у противоположной от входа стены, несколько рядов клубных кресел, тяжелые плюшевые портьеры на окнах, гипсовые бюсты К. Маркса, Ф. Энгельса и В. Ульянова-Ленина в окружении фикусов и Доска почета.

Красный уголок оберегали души вождей – иначе как объяснить, что, собираясь здесь, коллектив теряет всякую связь с реальностью, начинает сравнивать зарплаты, которые являются коммерческой тайной, между прочим, и требует делить все «поровну».

Ряды кресел постепенно заполнились доярками, скотниками и техниками. Как обычно, между ними шла перебранка и выяснение должностных обязанностей.

– Колька, чтоб тебя, гада, разорвало, ты почему не прочистил насос вовремя?

Закаленный в боях Колька лениво отбрехивался:

– Все я прочистил, технику менять пора, и не ори, я тебе не Гришка твой, юбку задеру, надаю по заднице, чтоб знала. Совсем вы, бабы, страх потеряли.

– Ты поговори еще, я вот Палычу на тебя докладную напишу!

– А ты писать-то умеешь, Клавдя?

– Напишу – тогда увидишь.

– Чего ты взъелась на ровном месте? – сменил тактику Колька. – Давно не топтал тебя твой Гришка? Или у тебя критические дни?

Диалог был пересыпан ненормативной лексикой, и я ждала, что Клавдя сейчас загнет что-нибудь из репертуара скотника Тимофея – тот вообще разговаривал только по-матерному. Однако ответ Клавди был скомкан появлением начальства.

Наш управляющий – Геннадий Павлович Рысаков, в народе Гена Рысак, был хорошим мужиком, трудягой и хозяйственником, но дела на ферме шли все хуже и хуже.

Мне иногда казалось, что весь коллектив фермы – сборище неудачников, погрязших в навозе и мате. Только благодаря здравому смыслу мне удавалось сохранять невозмутимость.

Рысак вел гостя – крепкого лысого мужчину… Что-то знакомое мелькнуло в небольших карих глазах, прямом, красивой формы носе и упрямо сжатых губах – это был вчерашний истопник! Я задушила в себе желание сползти под кресло.

А этому-то что здесь понадобилось?

У нас, конечно, была котельная с банькой, где парились труженики фермы, но они справлялись без истопника, своими силами.

Начальство с гостем направилось к столу.

Гена разложил какие-то бумаги, раскрыл свой потрепанный поминальник и оглядел присутствующих скорбный взглядом. Наверное, так смотрят приемные родители на усыновленное чадо, оказавшееся вместилищем всех пороков.

Истопник Арсений устроился рядом с Геннадием Павловичем и с интересом принялся разглядывать народ.

Я подглядывала за Арсением из-за спин доярок и напрягала слух.

В карих глазах истопника плескалось любопытство, азарт и черт знает что еще, не поддающееся прочтению. Разглядывать в красном уголке, кроме бюстов вождей, особенно было нечего, и истопник скоро погрузился в свои истопницкие думы.

Гена Рысак начал собрание с перечисления причин, по которым наше хозяйство работает в убыток: дорогая электроэнергия, корма для животных, низкие надои и низкие закупочные цены на сырье (то есть молоко) и, конечно, высокие зарплаты (вот уж никогда бы не подумала) и кредит. Зал неодобрительно загудел:

– Говори по существу!

– Палыч, что мы, не знаем, что ли?

– По существу? Хорошо! – как в омут головой бросился, с отчаянной решимостью изрек Гена. – К нам приехал товарищ из областного центра, он предлагает коллективу решить свою судьбу. Мы можем продать паи, объединиться с другими фермерскими хозяйствами и стать наемными работниками.

В зале наступила устрашающая тишина. Слышно было, как радостно забились сердца честных тружеников в ожидании скандала. «Эх, Гена, Ге на, – вздохнула я, – кто ж так руководит коллективом? Надо же подготовить людей, зачем так – в лоб?»

Видимо, те же мысли промелькнули в голове истопника Арсения, потому что в тишине раздался его баритон:

– Ой, сейчас меня бить будут!

– Легко!

– Не ты нас породил, не тебе убивать!

– Катись обратно в город!

Арсений с невозмутимым видом выслушал все выкрики, встал со своего места и поднял руку, подражая вождю мирового пролетариата.

Грозовые раскаты постепенно стихли.

Арсений обладал не только завораживающим голосом, но и даром проповедника. Говорил истопник замечательно, слушала бы и слушала. Из его складной речи выходило, что, избавившись от земельных паев, мы тут же приобретем новую технику, сможем расплатиться с кредитом и вообще соорудить из хозяйства компактный рай. Арсений оказался лихим истопником, видимо, в кочегарке у самого черта подрабатывал.

Гена Рысак наконец заглянул в свой поминальник и с опозданием представил гостя:

– Арсений Иванович Жуков – директор консалтинговой фирмы «Паритет».

– Слушай, консультант, а зачем она нужна, техника эта, если землю мы продадим? – раздался голос с рядов.

– Ха! Я сдам вам землю в аренду. За копейки, – заверил Арсений Жуков.

– Давай мы тебе сдадим землю в аренду! – предложил тот же голос.

Я оглянулась. Голос принадлежал ветеринару – молодому специалисту Мишке Загорулько.

– Сейчас никто ничего за копейки не делает. Говори, что задумал? – Коллектив не сдавался, но и Арсений был тертым калачом.

– Давайте так, – предложил консультант, – сейчас вы ничего не говорите, я даю вам день на размышление, через день, послезавтра то есть, те, кто согласны спасти хозяйство такой ценой, собираются здесь после вечерней дойки. Владелец пая получит тридцать тысяч рублей авансом и еще столько же после сделки. – Арсений выдержал эффектную паузу. – Имейте в виду, два раза я предлагать не стану. К вашему сведению: «Рассвет» согласился на мое предложение, и «Утро страны» тоже согласилось.

Это все были наши соседи – бывшие колхозы, ныне фермерские хозяйства покрепче нашего, и Арсений, ведая или не ведая, задел всех за живое.

Народ стал расходиться, обсуждая услышанное. Я пристроилась за коллективом, обдумывая предложение консультанта по слиянию и объединению.

Жуков оказался неплохим психологом: люди растеряют воинственность, дадут себе волю помечтать о лучшей жизни и через день будут тепленькими. Именно через день, а не через два и не через неделю – передержать идею нельзя. Молодец истопник, истопник в переносном смысле – кочегарит народные массы.

Я не хотела стать жертвой психоманипулятора, и настроилась ни при каких обстоятельствах не расставаться с паями Петуховых – моим и маминым, доставшимся мне по наследству. Кто его знает, какая впереди жизнь? Земля прокормит, рассудила я.

Через день после собрания наши фермеры решились и подписали соглашение с временной администрацией – подход Жукова полностью себя оправдал.

Откуда-то появился нотариус. Фермеры – участники сделки – согласились выдать Жукову доверенности на сбор документов от их лица.

Все, кроме меня.

Мне уже почти удалось улизнуть из красного уголка, когда меня настиг голос номенклатурного истопника:

– Витольда Юрьевна!

Со скучающей миной я обернулась. Арсений Жуков шел ко мне, раскинув руки и широко улыбаясь, точно мы были союзниками и встретились на Эльбе.

– Как ваши коровы?

– Так же, как ваши кочегарки.

– Ха! Значит, отлично! – развеселился Жуков и по-свойски приобнял меня за плечи: – У меня к тебе предложение, Витольда Юрьевна.

От консультанта исходила энергетика благополучия, он светился, как фейерверк. Жуков перешел на интимный шепот и прильнул к моему уху, отчего против воли я ощутила слабость в ногах.

– Витя, ты мне нужна. Могу я тебя умыкнуть?

Хоть убейте, у меня не было ни одной причины отказать руководителю консалтинговой компании. Я старательно напрягала мозги, но придумать ничего не могла.

Арсений Жуков тем временем вывел меня на улицу и подталкивал к машине – тому самому черному авто, которое якобы было собственностью его шефа.

– Подозреваю, машину ты угнал? – поддела я Арсения.

– Что, мы с ней не смотримся? – кокетничал Жуков.

– С истопником никакая машина не смотрится, да и женщина тоже.

– Кроме доярки, – беззлобно парировал Жуков. – Витя, садись в машину, мы с тобой и так привлекаем внимание любопытных, решат, что я тебя клею.

– А разве нет?

– Нет. У меня совсем другое дело к тебе.

Я уселась на место рядом с водителем, и мы рванули в сторону областного центра.

День, как и обещал, с утра оказался прекрасным, солнце обливало землю, заглядывало во все потаенные уголки.

Я покосилась на улыбающегося чему-то Арсения.

Оптимизм Жукова вызывал симпатию. И не только оптимизм.

На самом деле кольцо на безымянном пальце правой руки было сигналом: этого самца уже выбрали. Если Арсения уже выбрали, значит, он того стоил. К тому же если мужчина руководит фирмой, то он должен обладать набором таких качеств, как честолюбие, смелость, сила, находчивость, уверенность в себе, ум, способность к адаптации и выживанию. В нашу первую встречу Арсений вел себя как рыцарь. На собрании не уступил лидерство, не растерялся, наоборот – ловко переломил ситуацию. А у нас аудитория не самая лояльная к начальству, какое бы оно ни было.

– Арсений Иванович, куда мы едем? – проявила я интерес.

– Во-первых, для тебя Арсений, без Ивановича, – продолжал охмурять меня Жуков, – а во-вторых, приедем – увидишь.

Интриговал Жуков профессионально.

В голове у меня все смешалось, замелькали обрывки цитат из пособий по обольщению, пока неоновой рекламой не вспыхнул афоризм: за неимением гербовой бумаги пишут на простой. Иными словами, если нет Короля, то сгодится и Валет – эту мысль я тоже почерпнула из какого-то пособия.

Конечно, я была в начале пути, и не собиралась торопиться. Один донор – это несерьезно. Хотя бы три-четыре…

Арсений Жуков сделал предложение, от которого я не могла отказаться, – перейти на работу в объединенную химическую лабораторию, чтобы молоко на анализ мне привозили все фермерские хозяйства области.

Эту идею Жуков развил в ресторанчике грузинской кухни «Багратион», куда он привез меня по случаю нашего серьезного делового разговора.

Понятно, что к посещению ресторана я готова не была: после работы не приняла душ и не переоделась и не могла избавиться от запаха коровника.

Но решила плюнуть на все, вести себя естественно (может, это последний писк моды, такая туалетная вода «а-ля натурель»), наслаждаться хорошей кухней и довериться рациональному началу.

– А штат? – сразу заинтересовалась я.

Пока Жуков делал заказ, я продолжила наблюдение: глаза Арсения выражали готовность к спариванию, когда он разговаривал с официанткой. Девушка обладала, с моей точки зрения, единственным неоспоримым достоинством – молодостью.

Жуков заказал бутылку сухого вина (испанского, потому что в ресторане грузинской кухни не было грузинского вина), хачапури, лобио и жаренную на вертеле форель.

Девица мерзко хихикала, бросая на меня вороватые взгляды, а я призывала на помощь здравый смысл.

Арсений наконец вспомнил, что не один за столом, обратил на меня внимание и наткнулся на презрительный взгляд.

– На чем мы остановились? – кашлянув в кулак, попытался вернуться к разговору растлитель.

– О штате, – процедила я сквозь зубы.

– Да! Тебе решать. Все зависит от нагрузки, так ведь?

Я кивнула, попутно представляя, какие преимущества дает мне новая работа.

Преимущества были существенными.

Наконец-то я смогу ездить на работу к девяти часам, как белый человек, наконец-то у меня будут выходные и праздничные дни. К тому же зарплата. Похоже, закон сохранения энергии все-таки работает…

– Когда вы планируете открывать лабораторию?

– Вчера.

– В смысле?

– В смысле, она уже должна работать, но ее еще нет. Тебе, Витя, предстоит ее организовать.

– Во-от как? – недоверчиво протянула я.

– Да. Как тебе эта идея?

Организовать с нуля лабораторию – это была моя тайная мечта! Любой инженер согласится со мной: организация производства – это то, чему каждого учат в институте, но не каждому выпадает счастливый случай проделать в жизни.

Предложение было фантастическим.

– Согласна. Когда начнем?

– Завтра и начнем. Кстати, ты свои паи думаешь продавать?

Тут нам принесли заказ, и я воспользовалась появлением официантки, чтобы не отвечать на вопрос. Возвращаться к серьезной теме во время обеда Арсений не стал, а после обеда его повело совсем в другую сторону:

– Витя, смотрю на тебя и не понимаю: такая женщина, и не замужем!

– Жуков! – окоротила я консультанта.

Мне и Дарьи за глаза хватало!

– Прости, прости, – забормотал Арсений, но любопытство пересилило воспитание. – Нет, ну почему? Нет, нет, просто странно: как случилось, что ты не создала семью? Большая любовь?

– Люди говорят, у меня высокие запросы. Мне Король нужен, видишь ли.

– Король? Ты что, монархистка?

– В некотором смысле, – кивнула я, – в деле продолжения рода.

– И как же ты себе это представляешь?

И тут я, чтоб мне пропасть (не иначе как испанское вино в голову ударило), зачем-то выложила Арсению свой план. И не говорите, сама в шоке! Куда девался мой хваленый прагматизм?

Могу поклясться, Арсений смутился.

Мы сидели в полном молчании и постепенно приходили в себя.

– Да-а, – вынужден был признать Арсений, – ты редкая, необыкновенная женщина, Витя! За тебя! – Зрачки консультанта расширились от возбуждения.

Я обозвала себя дурой и попыталась отыграть:

– Неужели поверил?

– Ха! – с огромным облегчением выдохнул Арсений. – Ну у тебя и шутки! Вот это да! А я уже не знал, как себя вести с тобой!

Все встало на свои места, мир вернулся в привычные границы: я – одинокая не первой молодости девушка, Арсений Иванович – темная лошадка, засланный казачок.

Мы продолжили обед, по всем признакам деловой.

Все, что говорил Арсений, заставляло меня трепетать. Сначала Жуков рассказал о целях объединения хозяйств. Потом остановился на лаборатории и ее функциях.

В деловой разговор Жуков необычайно ловко вплетал биографические данные:

– Витя, а ты знаешь, я после школы работал лаборантом на кафедре химико-биологического факультета пединститута и даже хотел стать учителем химии. Не поступил, в армию забрали. Так что я имею представление о химлаборатории! Это я настоял на том, чтобы ты сама съездила в командировку, отобрала оборудование, посуду – в общем, все, что сочтешь нужным.

Так уж вышло: я с неподдельным вниманием следила за ходом мыслей Жукова, поддакивала, кивала, вздыхала, усмехалась – словом, демонстрировала живую заинтересованность, упустив из виду, что мое поведение как раз и является кратчайшим путем к сердцу мужчины (вопреки мифу о желудке).

Жуков удивлял эрудицией, острил и (ну, надо же!) не замечал официантку, а в конце продемонстрировал глубокие академические знания получения водки из С_2Н_5ОН и Н_2О (спирта и воды):

– Во-первых, соотношение спирта к воде должно быть 2: 3 – две части спирта на три части воды – для мужчин и 1: 2 – для женщин, – с видом знатока излагал Арсений, – во-вторых, приливают воду к спирту, а не наоборот! В-третьих, чтобы спирт и вода хорошо смешались, жидкость нужно добросовестно взболтать. В-четвертых, смесь при разведении нагревается, поэтому ее нужно охладить. Для этого емкость можно поместить в холодильник, на снег или на лед. А можно просто бросить в спирт кусочки льда вместо воды. Ну, как я тебе?

– По-тря-са-а-юще! – проворковала я с интонацией Жены Вождя из фильма «Человек с бульвара Капуцинов» и чуть не захлопала в ладоши. – Откуда дровишки?

– После факультетской кафедры меня забрали на Север, – объяснил, ничего не объяснив, Жуков.

Мы засиделись, и Арсений вынужден был после затянувшегося обеда везти меня обратно на ферму.

А вечером, когда я сидела на диване с котом Тришем, без остатка погруженная в муки Франчески, решившейся бросить родной город и уехать от Рэя, подальше от безответной любви, в калитку позвонили.

С досадой отложив книжку, я вышла на крыльцо и обнаружила за забором улыбающегося Арсения.

– Какими судьбами? – удивилась я, впуская псевдоистопника.

– Да вот, был у твоего соседа, того, помнишь, который тебя грязью обрызгал.

– Соседа? – еще больше удивилась я. – Ты хочешь сказать, что тот мерзкий тип, который облил меня грязью, теперь живет в соседнем доме?

– Ну да, – поражаясь моей бестолковости, объяснил Арсений, – я же забрал у него документы. Посмотрел адрес – Майская, одиннадцать. Оказавшись поблизости, не смог не навестить тебя. Понимаешь?

– Мог, – не согласилась я, – но раз уж ты здесь, проходи. Чай будешь?

Арсений протянул увесистый пакет:

– У меня есть вино.

– У меня нет закуски, я не ждала гостей.

– Не напрягайся, я не голодный, – порадовал Жуков, – это для создания доверительной атмосферы.

Арсений, довольный собой, подмигнул мне.

В пакете, кроме вина, оказалась коробка дорогих конфет и фрукты. Я отдала должное – Арсений продумал детали создания доверительной атмосферы. Это настораживало.

– У тебя уютно, – пройдясь по дому, сообщил Жуков, – правда, мужских рук не хватает.

Гость остановился возле двери, ведущей в спальню. Ручка двери висела на одном гвозде. Меня это не напрягало, а Арсений зачем-то взял и оторвал ручку совсем.

– Вот, так-то лучше, – протягивая мне фурнитуру советского образца, заявил гость.

Я насупилась и проворчала:

– Мешала она тебе, что ли? Висела и висела себе. – Не люблю, когда кто-то пытается навязать мне свои вкусы.

Жуков обнял меня за талию и мягко увлек в направлении кухни:

– Все, все, больше ничего ломать не буду. Если только ледяную стену между нами. Но ее не ломать нужно, а отогревать сердечным теплом.

Я послала Жукову убийственный взгляд, после которого «не каждая птица долетит до середины…», но он остался неуязвим.

Увидев мое приспособление для открывания бутылок, Арсений покачал головой, но справился, вино открыл, даже пробка не раскрошилась (у нас с Дашкой любая попытка откупорить вино оканчивалась тем, что мы просовывали плотницким инструментом остатки раскрошившейся пробки в бутылку, а потом отплевывались от крошек, плавающих в вине).

Я подала два высоких стакана из чешского стекла, пока гость наполнял их белым десертным вином, вымыла фрукты и открыла конфеты.

Мы расположились за столом друг напротив друга, Жуков поднял фужер и произнес тост:

– За самую очаровательную и непредсказуемую женщину Заречья.

Тост был так себе, я поддержала его из вежливости.

Далее Жуков очистил мандарин, разломал на дольки и протянул мне половину.

– А ты руки-то мыл? – заподозрив повышенную бактериологическую обсемененность, спросила я.

– Хочешь, при тебе вымою, чтоб ты видела?

Он подошел к мойке, выдавил средство для мытья посуды, вымыл руки, вернулся к столу и очистил следующий мандарин. Опять протянул мне половину.

Я с подозрением воззрилась на консультанта:

– Не переигрывай.

– Витя, откуда столько скепсиса?

– Если бы ты видел себя со стороны, вопросов бы не задавал.

– Неужели я неубедителен в роли влюбленного мужчины?

– Нет, неубедителен.

Масленые глазки Арсения заскользили по мне.

– А что я здесь делаю, по-твоему?

– Я догадываюсь, но хочу, чтобы ты сам сказал мне об этом.

И тут как-то случилось, что Жуков коршуном набросился на меня.

Оказавшись прижатой к стене, я почувствовала на губах его стремительный, агрессивный поцелуй.

Дальше все завертелось и едва не вышло из-под контроля. Губы мои были заняты, руки тоже, и тело, собственно, мне уже не подчинялось. Оно подчинялось этому захватчику Жукову!

Я собрала волю в кулак и оттолкнула Арсения:

– Ну ты и жук! Ты здесь совсем не ради моих прекрасных глаз, а ради земельных паев!

– Глупости! Но ты решай, пока цена подходящая, а то прощелкаешь – будешь жалеть, – усталым голосом посоветовал Арсений, не сводя с меня хищного взгляда.

– Я учту, – стараясь не смотреть на завоевателя, буркнула я.

Жуков отбыл, а я вернулась к Франческе, которая добилась потрясающих успехов в модельном бизнесе, продолжая хранить верность Рэю.

Весна перла изо всех щелей, мне повсюду мерещились младенцы (не кровавые, нет, наоборот – счастливые, кружевные) и как никогда хотелось покинуть бомбоубежище, где было тихо и пусто и не было ни одного младенца (да что там – младенца, даже эмбриона, и то не было).

Цейтнот и природная лень пробудили во мне мыслителя, и я придумала блицметод достижения цели: Дамой можно не быть, Даму можно сыграть.

То есть притворяться долго – это лицедейство, требующее профессионализма, а я не обладала и малой толикой актерского таланта, как Дашка – здравым смыслом. Но притвориться ненадолго – это под силу каждой.

Я надеялась, что долго прикидываться Дамой не придется – получу свое, и все, маски прочь.

И тут я снова немного запуталась.

Дама – она какая? Сильная, надменная, холодная пожирательница сердец? Тогда как быть с авторами, утверждающими, что сильного мужчину привлекают слабые женщины? Значит, придется притворяться:

а) слабой, милой дурочкой,

б) Дамой.

Как вам образ Дамы-дурочки?

Ясно, что образ нуждался в доработке, и я обложилась журналами.

Как теоретику, мне было известно, что в арсенале соблазнительницы обязательно присутствует короткая юбка (годятся кожаные шорты), шпильки, красная помада и декольте критических размеров. Вся моя сущность восставала против такого экстрима.

Листая журналы, я искала ответ на вопрос: как можно соблазнить мужчину, не прибегая к короткой юбке, карминной помаде, декольте критических размеров и вихлянию бедрами? Может быть, представители сильного пола реагируют еще на что-то, чему я могу научиться? Или интеллект не играет никакой роли в деле соблазнения нужного самца?

Книжки, написанные авторами-женщинами, в один голос уверяли: имеет.

Умная женщина с рациональным складом ума может получить желаемое, не прибегая к дешевым, затасканным приемам.

Нужно только смотреть в рот намеченной жертве, искренне восхищаться, не боясь переборщить, грубо льстить и во всем демонстрировать беспомощность. Всего-то!

Раз плюнуть деревенской жительнице, прожившей большую часть жизни без мужчины в собственном доме с огородом!

И, словно издеваясь надо мной, авторы-мужчины утверждали обратное: для того, чтобы заставить мужчину охотиться, надо играть с ним (как не вспомнить Дарью?), провоцировать, быть остроумной, ядовитой, стервозной – роковой женщиной.

На ум приходили Манон Леско и Шэрон Стоун – женщины, коллекционирующие разбитые сердца, кошельки и виллы с яхтами.

Дама пугала вероломством.

Следуя инструкциям, я должна была отрабатывать технику обольщения на коллегах, попутчиках в автобусе, покупателях в магазинах, прохожих и прочее, и прочее…

Последовательно: взгляд в упор, полуулыбка, смущение.

Сколько я ни тренировалась, держать взгляд не могла, трусила и прятала глаза. К слову сказать, подопытные мужчины смущались не меньше моего, нервничали и тоже прятали глаза.

Между тем все продолжалось без изменений – я ездила на работу, брала пробы, выдавала анализы, по-прежнему задавала себе вопрос: «Господи, ну почему я не ящерица?» – и, как солдат на плацу, отрабатывала походку топ-модели, все реже вспоминая об авторе послания.

Весна – лучшее время для обольщения – проходила впустую.

«Неужели все зря?» – спрашивала я себя.

С веранды, где обычно я сидела, погруженная в размышления о жизни, был виден по-зимнему голый сад, за садом как на ладони лежал двор дома номер 11.

«Через месяц-полтора соседний дом полностью закроет зелень», – без видимой связи подумала я.

Вдруг за забором наметилось движение: дверь открылась, в проеме мелькнул парень с голым торсом, на улицу вырвался лабрадор – палевый красавец.

– Тихон, гуляй, – велел хозяин пса и приступил к упражнениям на перекладине под притолокой.

Я успела несколько раз сбиться, пока считала, сколько раз подтянется этот деятель.

Затем сосед вышел на крыльцо, положил одну ногу на перила, потянул руку к носку. Поменял ногу. Я затаила дыхание: тело у парня было просто великолепным. Гойко Митич, Сильвестр Сталлоне – ни дать ни взять.

Меня прошиб озноб, кожа стала гусиной. «Вот это да-а!» – выдохнула я, решив в срочном порядке установить дипломатические отношения с приграничной территорией и выяснить, чем занимается сосед. Что у него с лицом, что с голосом? Может быть, он спасатель? Или пожарный? Или десантник?

Воображение рисовало пылающий Дом малютки, заложников в Дагестане, подорвавшуюся на противотанковой мине БМП или сбитый в Грузии украинскими инструкторами противовоздушной обороны наш самолет-разведчик.

Сосед с рельефной фигурой продолжал растяжки – теперь он садился на шпагат.

«Вряд ли он вообще помнит, что устроил кому-то грязевую ванну, – без труда убедила я себя, – сейчас пойду и посмотрю ему в правый глаз».

Я накинула цветастую шаль и по всем правилам дефиле выплыла на крыльцо.

В тот же миг брутальный сосед кинулся в дом, будто его застали за развратными действиями в голом виде!

Забытый на улице Тихон возмущенно затявкал, просясь в дом.

«Успокойся! – уговаривала я себя всю дорогу на работу. – Мало ли что ему показалось! Это ничего не значит. Он, скорее всего, не рассчитывал, что в половине пятого утра кто-то может его увидеть. И что? Ну увидел кто-то, подумаешь, нежности какие! Барышня в бане, что ли?»

В лаборатории я окунулась в работу, и анализы полностью вытеснили из головы соседа и его неадекватную реакцию.

Я уже отдала справку Василию Митрофановичу и собиралась уходить домой, когда ко мне заглянул Гена Рысак и предупредил:

– Витольда Юрьевна, ты мне нужна. Минут через пятнадцать зайди.

– Зайду, – кивнула я.

– Ты что-то решила с паями твоим и матушки? – встретил меня вопросом наш горе-управляющий.

– Ген, тебе не все равно? – закусила я удила.

– Ты понимаешь, что твое упрямство мешает нашим планам?

– Нет, не понимаю, – честно призналась я, разглядывая управляющего.

В окружении телефонных аппаратов, два из которых не работали, карты на стене (как будто Гена планировал крестовый поход на авторов земельной реформы), когда-то желтых коротких штор и офисной мебели в духе загнивающего социализма Гена являл собой странный гибрид апологета коммунизма и делового человека.

– Ну что ж тут непонятного. Клиньями никто не будет покупать землю, – пустился в объяснения Геннадий Павлович, – ваши с мамой участки вклиниваются в общую площадь – ни себе, ни людям. Значит, тебе придется выходить из состава учредителей. Собрание должно подобрать тебе подходящий по размеру другой участок, равноценный. Головняк, Витольда, ей-богу! Может, уступишь?

– А почему ты со мной об этом разговор затеял?

– А кто должен его затевать?

– Покупатель, Гена, покупатель!

Я с осуждением посмотрела на Геннадия Павловича: до чего жалкий тип! Какие-то брючата, ворот клетчатой рубашонки подхвачен узлом нелепого пестрого галстука, а ботинки – прослезиться хочется. Ну какой из него Рысак? На моей памяти Гена никогда не был рысаком, даже в молодости.

Геннадий Павлович смутился под моим откровенно оценивающим взглядом и неохотно признался:

– Меня Жуков попросил поговорить с тобой.

– Гена, ты взрослый мальчик, чего ты стесняешься послать этого жука?

– Да нет, собственно, я не стесняюсь, – пробубнил Гена, а я подумала: «Хороший ты парень, Гена, но не Король».

Может, потренировать на Гене свое умение соблазнять? Или это слишком легкая добыча?

Не понимаю, что на меня нашло? Утром сходила в душ, удобрила себя кремами, вышла на веранду с чашкой чаю. Сидела как на иголках, каждую минуту поглядывала на соседний двор: непроницаемые окна, наглухо задраенная дверь. Ожидание оказалось бесплодным, ни Тихона, ни мужественного соседа я так и не увидела. Как вымерли.

День стремительно прибывал, зацветали фруктовые деревья, сирень набрала цвет, скоро, совсем скоро соседний двор утонет в зелени, мне ни-чего-шеньки не будет видно!

Я посмотрела на Триша.

Время идет, а я все там же и с теми же. Даже бойкий консультант Жуков куда-то пропал.

Внезапно я поняла, что не могу больше ни минуты терпеть это роковое единство места, времени и действия.

Решительно поднялась со стула, прошла в ванную, вспугнув Триша с его любимого места – с кресла на веранде, распахнула подвесной шкаф и нашла косметичку.

Так, что у нас имеется в арсенале соблазнения?

Доисторический блок компактной пудры, тюбик туши «Мэйбеллин», оказавшийся непригодным к употреблению, и блеск для губ. И все. Неудивительно: ничего приличного в моей косметичке не водилось даже в институтские времена. Я подняла глаза к зеркалу. «Права Дашка, я похожа на жертву маньяка», – призналась я себе.

Арсений объявился через неделю.

Выглядел консультант настоящим щеголем: отличная кожаная куртка, как бы потертая в некоторых местах, качественные джинсы, кожаная спортивная обувь.

В лаборатории сразу изменилась температура, влажность и атмосферное давление.

– Привет! – сунулся с поцелуем Арсений.

В этот момент я разводила кислоту и приказала глазами Арсению заткнуться.

Жуков боком протиснулся мимо, не преминув прижаться к моему бедру, присел на стул в углу у окна и с интересом огляделся.

– А это что? – спросил он, когда я сняла перчатки и выключила вытяжной шкаф.

– Что?

Арсений показал на колбу с надписью «С_2Н_5ОН».

– То самое, – похвалила я консультанта, – спирт это, Арсений, ты не ошибся.

Жуков шарил по мне таким взглядом, что беременность была почти реальной.

Сегодня я собиралась на работу с особой тщательностью.

Чуть подкрасила ресницы, нанесла на веки какие-то многозначительные тени (Франция, «хамелеон»), терракотовые румяна на скулы и блеск для губ, оказавшийся весьма кстати. Волосы захватила заколкой, выпустив живописный хвост.

Никакой особой цели я не преследовала, поверьте.

Просто… Из чистого гуманизма!

Подумала: хорошо бы расшевелить Гену Рысака.

Чтобы управляющий распрямил плечи, вспомнил, что он мужчина, приоделся, приободрился, приударил и еще что-нибудь сделал, но не наполовину, а до конца, по-настоящему. Хватит паллиативов! Вся наша ферма, Заречье и жизнь в целом – сплошной паллиатив, сделка с собой.

Гена, как на грех, заглянул не вовремя, я считала кислотность молока и пустить в ход технику обольщения не могла.

– Какой ты сегодня симпатичный, Геннадий Палыч! – проворковала я, прислушиваясь к звуку собственного голоса. Готова побиться об заклад: таким голосом Ева подбивала Адама сорвать яблоко.

Гена от неожиданности забыл, зачем явился, а когда я приготовилась гипнотизировать его правый глаз, пошел пятнами и выскочил из лаборатории.

– А ты похожа на жрицу – такое у тебя загадочное лицо, – подхалимски улыбнулся Жуков.

– Ничего не выйдет, – срезала я консультанта.

– Ты о чем?

– Об алкоголе, сексе и земельных паях.

Арсений похлопал глазками.

– Не понимаю, о чем ты. Я чисто по-дружески заскочил поболтать, – стушевался под моим проницательным взглядом Арсений. – О чем задумалась?

Жуков плохо переносил неопределенность.

– Да, ерунда, – нахмурилась я, – ты что-то говорил обо мне соседу?

– Какому? Твоему?

– Ну не своему же!

– Да. Рассказал, как он уделал твое пальто и едва не переехал тебя. Посоветовал не попадаться тебе на глаза.

– Добрый мальчик. Спасибо, – проворчала я, – за заботу. То-то я смотрю, бедный шарахается от меня как от чумы.

– Ха! – воскликнул довольный Жуков. – Наверняка он женофоб! С такой-то рожей!

– Бери выше – ксенофоб!

Мне некогда было болтать – пора было выдавать анализы, время поджимало, уже несколько раз заглядывал Василий Митрофанович – не мог отвезти молоко на пищекомбинат без моей справки.

– Давай я тебя подожду, и пообедаем вместе где-нибудь, – предложил Арсений.

– Давай, – согласилась я и подумала: «Почему нет? Не поросячий хвостик этот Арсений, как-никак директор консалтинговой компании, консультант по слияниям (вот, кстати, еще один аргумент) и объединениям. Вполне годится, чтобы стать донором. К тому же он будет думать, что это он меня соблазнил…»

Обедали мы с Жуковым все в том же «Багратионе», в ресторанчике грузинской кухни.

Опять от меня несло коровником, опять у нас была на обед бутылка испанского сухого вина, опять у меня во рту горело пламя от соусов, а Арсений пытался завоевать мое доверие перспективными планами:

– Я привез для тебя «Положение о лаборатории». Мне нужны твои документы, копия диплома там, трудовой – короче, сама знаешь. Напишешь заявление, я заберу все с собой, вернусь с приказом, и приступишь.

– А где будет лаборатория?

– В областном центре.

– О-о, так далеко ездить? – огорчилась я.

От нашего городка до областного центра всего двадцать минут езды. Но дело не в расстоянии, а в сервисе: зимой придется мерзнуть на остановках, летом умирать от жары в автобусах.

– Сдай на права, машину дадим тебе, будешь ездить сама.

– На права? – У меня вытянулось лицо.

– Да. Тебя это пугает?

– Признаться, да – пугает.

– Ха! Это же не Москва! – в своей манере завопил Жуков. – Чего бояться?

Я вспомнила соседа-убийцу за рулем:

– Хватает придурков на дороге.

– Это ты о Шумахере, твоем соседе?

– Да.

– Между прочим, он парень боевой, по-моему, списан по состоянию здоровья.

Я расширенными глазами смотрела на Жукова, впитывала информацию как губка:

– Откуда знаешь?

– Военный билет держал в руках… А чего это ты порозовела?

– От вина, – лихо соврала я, а воображение опять услужливо подбросило вариации на тему героического прошлого странного соседа, – может, списан по контузии? Тогда ему пить совсем нельзя. Ни капли. Вот идиот!

– Ты не слишком близко к сердцу принимаешь прошлое этого типа? – Арсений впился в меня взглядом, от которого хотелось прикинуться ветошью.

– Неужели? Мне кажется, меня непосредственно касается его пагубная страсть к алкоголю.

Жуков усмехнулся и как-то слишком проникновенно предупредил:

– Не влюбись.

Я вскинула брови:

– По-твоему, я извращенка?

– Женщины – существа странные, чем больше жалости вызывает мужик, тем верней его шансы. Я не хочу, чтобы он разбил тебе сердце.

– Знаешь, мне иногда хочется, чтобы кто-то разбил мое сердце, но это вряд ли случится – я слишком рациональна.

Жуков как-то посерьезнел и сдавленно произнес:

– Ты мне очень нравишься, Витя.

– А по-моему, тебе нравятся мои земельные паи.

– Ну что ты заладила: паи, паи… – скривился Арсений, – я готов ради тебя на всякие безрассудства, а ты – паи!

– С тестостероном – это не ко мне.

– У меня все серьезно! – запальчиво возразил Жуков.

– Арсений Иванович, ты женатый человек, и вообще у меня другие планы.

– Витя, давай ты родишь ребенка, я тебя не брошу, буду помогать, – понес ахинею Арсений, хватая меня за руку.

– Справку о состоянии здоровья принесешь – тогда поговорим, – попыталась отшутиться я.

– Я здоров как бык, вынослив как верблюд. Ты сможешь убедиться в этом, Витя, когда пожелаешь, – перешел на интимный шепот Жуков.

Только зоопарка мне не хватало!

– Арсений, успокойся, – прошипела я, пытаясь вырвать руку, но Арсений точно с ума сошел. Он целовал мою ладонь, подносил ее то ко лбу, то опять к губам. Я беспомощно озиралась по сторонам – хоть бы официантка появилась!

– Ты чудо, Витя, – бормотал Жуков, – ты меня так заводишь!

Признание Жукова всколыхнуло в душе подозрение: что-то похожее я недавно слышала или читала…

Аноним?!

С губ уже готово было сорваться обвинение, но я обуздала эмоции: письмо я получила до знакомства с Жуковым.

Рука Арсения оказалась у меня на коленях, и я поблагодарила себя за то, что пренебрегла рекомендациями психологов носить юбки.

– Жуков, прекрати, – придушенным шепотом я пыталась остановить осатаневшего консультанта.

– Пойдем в машину. – Жуков бросил на стол купюру и потащил меня из зала.

Где-то я дала промашку, почему все так повернулось?

Кожаный салон «ауди» не казался мне подходящим местом для любви, я уперлась как ишак, не позволяя втолкнуть себя в машину. Физиономия у меня покраснела, волосы растрепались от сопротивления – Жуков обхватил меня сзади за талию и держал крепко, не выпускал, прижимаясь все сильней. Еще немного – и этот маньяк изнасилует меня прямо на подножке своей машины! «Бедные ящерицы», – не к месту вспомнила я.

– Арсений Иванович! – совсем близко раздался приятный мужской голос.

Жуков выпустил меня из своих лап и даже присел от неожиданности.

– Максим Петрович?

Я обернулась к собеседнику Жукова, хлопнула вразнобой глазами и постаралась взять себя в руки.

Вот это да!

«Смотреть в правый глаз, – как в лихорадке вспоминала я инструкцию по обольщению, – смотреть в правый глаз, правый глаз отвечает за левое полушарие, левое полушарие – это эмоции. Куда? Куда?! Не смей отводить глаза! Улыбайся! Так, посмотрела вниз. Посмотрела вниз, теперь опять в правый глаз. Что там дальше? Блин! Не помню. Кажется, надо внимательно слушать…»

Что? Что такое? Он о чем-то спросил?

– Вы меня слышите? – донесся издалека бархатный низкий голос.

– Отлично! – восхищенно хлопая глазами, улыбнулась я.

Ну вот, очевидно, ляпнула что-то не то – посмотрел на меня странным взглядом. Мелочи, главное – зацепить. Для этого годится все, в том числе и невпопад сказанное слово.

Какой экземпляр! Мм!

Все мои мечты воплотились в этом начинающем седеть статном великане с высоким лбом, густыми бровями, пронзительным взглядом карих глаз на бледном лице с порочным ртом. А руки какие!

Кольцо на безымянном пальце? Ерунда!

Я не представляю угрозу его семье – у меня другая цель.

Плевать, что на мне нет юбки с разрезом, блузки в обтяжку и туфель на шпильке. Макияж… Макияжа тоже почти нет, но будем считать, что все наоборот: юбка с разрезом, шпильки, блузка в обтяжку и прозрачный макияж присутствуют.

Он поведется.

Не зря же я перелопатила горы макулатуры по искусству соблазнения, училась быть не просто женщиной, а Дамой.

Глядя на твидовый пиджак, на расстегнутую верхнюю пуговицу белоснежной сорочки, открывающую крепкую шею, на выбритый до синевы подбородок и вишневые сумасшедшие губы, я поняла: какое счастье, что я не тля и не американская ящерица! Пусть эти твари размножаются, как задумала природа – однополым зачатием, а я буду размножаться… тоже как задумала природа!

«Смотри в правый глаз!» – умоляла я себя, забыв, что от меня несет коровником, что я только что на глазах у Максима Петровича чуть не подверглась насилию со стороны Жукова, растрепана и скорее похожа на не очень удачливую девочку по вызову, чем на Даму.

«Смотри в правый глаз», – преодолевая дурноту, заставляла я себя.

Максим Петрович, оценивая, мазнул по мне взглядом и опять обратился к Жукову:

– Познакомь с девушкой, Арсений Иванович.

– А-а, это, э-э, наш будущий начальник химлаборатории, Витольда Юрьевна, – проблеял Жуков. Уровень адреналина в крови еще зашкаливал, дышал Арсений как после восхождения по отвесному склону Казбека.

Я протянула ладонь Максиму Петровичу:

– Можно Витольда.

– Максим, – с дежурной улыбкой на устах пожал мне руку красавец-мужчина. Если в этой безупречной с виду голове окажутся мозги, то я короную его.

«Не оценивай, будь доброжелательной, мужчины боятся оценок!» – просила я себя, хватаясь как за соломинку за технику обольщения.

Как обычно, в решающий момент силы изменили мне: колени дрожали, во рту пересохло, ладони вспотели. Представлять обольщение и обольщать – не одно и то же.

– Приятно было познакомиться, мне пора, – заявила я, трусливо озираясь по сторонам.

Через дорогу находилась остановка, и я хотела только одного: юркнуть в автобус, поскорей оказаться дома и устроиться с книжкой на диване.

– Витольда Юрьевна, – окликнул Максим Петрович, – подождите!

Я оглянулась.

Мужчины, склонив головы набок, рассматривали меня, как товар в витрине.

«Не забыть сказать Жукову, что на фоне Максима Петровича он не смотрится», – сказала я себе и приободрилась.

– Да?

– Ну, если уж вы здесь, то, может, проедем в офис? Документы у вас с собой?

– А! Конечно!

На ватных ногах я двинулась назад, глянула в черные, без зрачка, глаза и провалилась. «О господи, – взмолилась я, – не могу, не могу смотреть на него! Что же делать?»

– Моя машина к вашим услугам.

Я проследила взгляд Максима Петровича, и мы направились к лимузину.

«Так тебе и надо, козел», – ныряя в салон, подумала я о Жукове и тут же испытала приступ вины:

– А Жукова мы не берем?

В конечном счете разве не я мечтала о богатом выборе доноров? К тому же мужчины – существа стадные: не будет одного – не будет и второго.

– А зачем он нам нужен? – заговорщицки подмигнул Максим Петрович, осторожно касаясь моего локтя. – Мне показалось, он не по-джентельменски с вами обошелся. Я не прав?

Ответить я не успела.

– Я за вами! – завопил Жуков, и я поняла, что зря о нем беспокоюсь.

Машина мягко тронулась с места и уже через десять минут парковалась перед трехэтажным зданием в купеческом стиле.

По широкой лестнице мы поднялись на площадку верхнего этажа, на которую выходили четыре звукоизолирующие двери из массива.

На одной я прочитала: «Француз Максим Петрович – председатель Ассоциации фермерских хозяйств».

С такой фамилией председательствовать в Дворянском клубе, а не у фермеров.

Максим Петрович отпер замок и распахнул передо мной дверь.

Ого!

Современный офис ассоциации, обставленный со сдержанным шиком, поражал воображение: стильный и дорогой, он скорее походил на штаб-квартиру правящей партии, чем на офис добровольно объединившихся нищих фермерских хозяйств. «Откуда деньги?» – успела подумать я.

– Присаживайтесь, – пригласил хозяин кабинета, и я с некоторой робостью присела к столу совещаний, оказавшись по правую руку от Максима Петровича.

События разворачивались чересчур стремительно для моего привыкшего к тихой незаметной жизни организма. В сознании не помещалось, что это воплощение мечты, темпераментный, харизматический мужчина, по предварительной оценке настоящий Король, – теперь мой начальник.

– Кофе? Чай?

– Кофе.

– Фаина Романовна, – подняв трубку, небрежно бросил Француз, – два кофе.

Мы переглядывались и улыбались друг другу: я – смущенно, Француз – покровительственно.

Когда в кабинете появилась полная дама средних лет, мы с Максимом Петровичем практически уже были близкими людьми.

– Здравствуйте, – кивнула дама, глядя поверх очков.

Максим Петрович принял поднос с чашками и с напускной суровостью распорядился:

– Оформите Витольду Юрьевну начальником лаборатории, оклад мы обсудим позже.

Я протянула документы, Фаина Романовна покинула кабинет.

Установилась вязкая тишина. Максим Петрович со значением поглядывал на меня, под этими взглядами сердце в груди било в набат, кофе не проглатывался.

– Ха! Вы уже тут кофе хлещете! – уличил нас Жуков, влетев в кабинет. – Есть еще чашка?

– С собой носить надо, – проворчал Максим Петрович.

Арсений плюхнулся с другой стороны стола, напротив меня и тут же принялся сверлить меня взглядом.

Не выдержав перекрестного огня, я поднялась с места:

– Схожу к Фаине Романовне.

К выходу я добиралась в полусознательном состоянии: мои ноги, которые, по утверждению Дашки, являются главным украшением моей фигуры, просто заплетались в косичку под беззастенчивыми взглядами мужчин.

Сирень выкинула первые метелки соцветий, в саду было полно работы, но вместо того, чтобы заняться участком, я определила Триша на постой к Дашке и уехала в командировку за оборудованием, посудой и реактивами.

Бывают в жизни моменты, когда тебя ведет судьба и все складывается почти без усилий с твоей стороны. Очевидно, это был как раз такой момент: не сделав ни одного лишнего движения и не потратив ни одной нервной клетки, я нашла все, что искала, и даже больше. Удалось уложиться в смету и сэкономить на мебели для химлаборатории.

Меня не покидало ощущение, что на моей улице перевернулся наконец грузовик с пряниками.

Даже на вокзале в кассу не было очереди, я сразу купила обратный билет и успела зайти в кафе перекусить.

Едва я устроилась за столиком, в заведении появилась девушка.

Я отметила роскошное кожаное пальто оливкового цвета, модный оттенок волос, безупречный макияж и умопомрачительные ботиночки на шпильке. Мне бы тоже пошло такое пальто… Ботиночки при всей своей умопомрачительности в Заречье вещь абсолютно бесполезная. Да и модный оттенок волос – одни расходы, никакой окупаемости. Не для сельской местности штучка, определилась я и успокоилась.

Девушка наметила столик, сняла пальто и, проходя мимо меня, замедлила шаг.

– Ну, надо же, – воскликнула она, – вот так встреча!

Первая мысль – ко мне это восклицание отношения не имеет. Я покосилась на девицу, и первая мысль сменилась другой: меня с кем-то путают.

– Какая неожиданность! – тем временем, подсаживаясь за мой столик, ликовала девица. – Витольда, неужели ты?

Я нацепила вежливую улыбку и подтвердила:

– Да, я.

– Ну только не говори, что ты меня не узнаешь! Состояние человека, который не узнает кого-то, можно сравнить только с состоянием человека, которого не узнают. Одинаково приятно.

Я смотрела на девушку и всеми силами старалась не очень глупо выглядеть.

– Людмила Масленникова! Ну, вспомнила? – подсказала моя собеседница, готовая обидеться.

Наверное, для Людмилы многое изменилось за эти одиннадцать лет, если она забыла, что девушки на нашем курсе все время соперничали за любовь Степки Переверзева и никаких нежных или просто теплых чувств друг к другу не испытывали. Не знаю, чего ждала от меня бывшая сокурсница – что я брошусь ей на шею?

Людмила прочитала на моем лице то, что не должна была прочитать.

– Да брось ты, Витя, – понизила голос однокурсница, – все быльем поросло. Степан погиб, ты слышала?

Я медленно покачала головой, не понимая, о чем это Людка говорит?

– Никто ничего о нем не знает, – быстро добавила Людка, поймав мой ошалелый взгляд, – ходили слухи, что он на военном заводе работал, что-то с химическим оружием связано, хотя у наших мальчишек кафедра была. Помнишь, как они по танку на заднем дворе ползали?

На задворках памяти всплыла залитая солнцем аудитория, распахнутые в колодец двора окна и танк на дне этого колодца. По танку действительно самозабвенно, с детским азартом ползали наши мальчики.

– Никого не призывали, а он как-то попал в армию, – продолжала Людмила, – кто-то говорил, что тесть устроил. Степа ведь женился на дочери какого-то генерала. Помнишь?

– Да, – кивнула я, прислушиваясь к сердцу – оно ныло. Не по Степану – по собственным молодым мечтам и надеждам.

– На заводе несчастный случай произошел, взрыв, пожар – в общем, нет больше Степана.

Мы помолчали, думая каждая о своем.

– А ты все такая же молчунья, – хихикнула после минуты памяти Людка, – может, закажем вина?

– Давай, – все еще переживая услышанное, кивнула я.

– Ты-то как?

Масленникова придирчиво оглядела мой брючный костюм (лучшую вещь в гардеробе) и часы – подарок мамы на тридцатилетие.

– Нормально, – я взглянула на часы – до поезда оставалось сорок минут.

Людка уже обследовала мои руки в поисках обручального кольца.

– Замужем?

Ну, вот оно, началось.

– Нет, – настроение окончательно испортилось, – не замужем. И пока не собираюсь.

– Что, небось недавно развелась? – проявила сообразительность Людка.

– Да, недавно, – подтвердила я, думая только о том, как безболезненно проскочить тему детей, – а ты?

– Я замужем, сын растет, диссертацию пишу, вот, была в командировке на заводе. А ты с кем-нибудь из наших связь поддерживаешь? Ты же, по-моему, с Ириной Супрыкиной дружила.

Ну вот не понос, так золотуха: мимо детской темы проскочили, зато вляпались в воспоминания о дружбе.

– Знаешь, мы как-то потерялись с ней, – как можно легкомысленней произнесла я.

– Могу дать телефон.

– Давай. – Я послушно достала блокнот.

Масленникова продиктовала номер бывшей институтской подруги и понеслась дальше перебирать имена и фамилии.

Потом Людка проводила меня к поезду и долго внушала:

– Не пропадай, Витольда, не рви связи. Нам нечего и некого делить, Степка для нас был как переходящее красное знамя. Звони, будешь в Москве – встретимся, посидим, познакомлю с мужем, с сыном. Поняла?

Я приняла все аргументы в пользу дружбы, пообещала не пропадать и даже чмокнула Людку в щеку.

Всю дорогу домой я с мистическим страхом думала о том, что большого любителя женщин Степана Переверзева нет в списках живых.

Как же он предстал на суд Божий без моего прощения?

В Заречье я вернулась поздно вечером, носом к носу столкнулась на станции с соседом и едва не заорала от ужаса, но, придя в себя, решила, что мне повезло.

– Здравствуйте, – окликнула я несчастного, – я ваша соседка, вы меня не узнаете?

– Узнаю, – буркнул тот.

– Вы на транспорте?

– Ну не пешком же.

Совершенно очевидно, парень был не в восторге от встречи со мной, ну и черт с ним.

– Не отвезете домой?

– Идемте, – тем самым свистяще-шипящим голосом, от которого мороз шел по коже, коротко бросил сосед.

«Ну и тип, – обозлилась я, – точно контуженый».

Сосед явно направлялся к остановке, я, недоумевая, тащилась следом. «Хорошо, что у меня почти нет багажа», – не успевая за широким шагом соседа, радовалась я.

Сосед, точно издеваясь, дошел до остановки и встал под навес хилого сооружения.

– Вы же сказали, что на транспорте, – сдерживая возмущение, упрекнула я грубияна.

– А что, автобус транспортом не считается?

– А где ваша машина?

– В ремонте.

– Какое везенье, – съязвила я, – некоторое время можно, ничего не опасаясь, ходить по улицам нашего города.

Сосед не откликнулся, и я продолжила, упиваясь возможностью испортить ему настроение:

– Вы всегда были таким нелюдимым?

– Не ваше дело, – огрызнулся этот ненормальный.

В темноте я не видела лица, но нетрудно было догадаться, что никакого намека на дружелюбие оно не выражает. Меня распирало от любопытства: откуда, почему, зачем и как он оказался в доме для обреченных старушек? Из-за контузии? Из-за травмы?

– Меня зовут Витольда, можно Витя, – не отставала от соседа я.

– Степан.

– Очень приятно, – вежливо ответила я, хотя по понятным причинам имя Степан выносила с трудом последние тринадцать лет.

Сосед не удостоил меня ответом.

Подошел автобус, я поднялась и вошла в салон, а Степан где-то потерялся.

Обнаружился сосед только на нашей остановке. Он вынырнул из другой двери и развил такую скорость, что я фыркнула: парень определенно хотел от меня избавиться.

Нелюдимый сосед свернул на Майскую раньше меня, но у калитки я его нагнала – он возился с замком. Мне не терпелось поругаться с невежей! Я стремилась к развитию конфликта, считая, что в таком состоянии, как сейчас, наши отношения оставаться не могут. Либо мы возненавидим друг друга окончательно, либо подружимся – третьего не дано.

– Где вас воспитывали, интересно? Бросить женщину одну на улице, поздно вечером – это слишком даже для такого мизантропа, как вы, – укорила я соседа.

– Ладно, – сдался Степан, когда я уже думала, что не дождусь ответа, – я действительно чувствую себя не очень… После того, что… Когда я вас обрызгал грязью.

– О-о, неужели вы помните?

Мы со Степаном уже были каждый на своем участке, нас отделяла сетка, по которой летом обычно тянутся к солнцу вьюнки и фасоль (мама с бабой Надей раз двадцать собирались посадить клематисы вдоль разграничительной полосы, но так и не сподобились).

Из дома Степана донесся возмущенный лай, разговор готов был оборваться, даже не начавшись.

– Ерунда! – дружески заверила я одиозного типа. – Вы же не специально, а так, по пьяному делу! Кстати, у вас отличный пес – Тихон, кажется?

– Да, сейчас выпущу его побегать.

Сосед устремился к дому, взбежал на крыльцо, едва открыл дверь, как наружу вырвался Тихон и принялся радостно повизгивать и облизывать хозяина.

– Гуляй, – велел Степан.

Я думала, сосед вернется к разговору со мной, но Степан исчез в доме.

Чувствуя себя полной дурой, я постояла на крыльце, придумывая неотложное дело. Сама виновата, нечего было задирать человека.

Слава богу, на кухне зазвонил телефон, спасая мое достоинство.

Это был Жуков:

– Витя, как съездила?

– Отлично, все нашла, отобрала, полный порядок. Не знаешь, когда оплатят счета?

– Не знаю, я не был на фирме. Ты ничего не решила с земельными паями?

– Арсений! – взвыла я. – Только вернулась, устала как бобик, а ты меня грузишь какими-то паями. Нет, ничего не решила! Устраивает такой ответ?

– Устраивает, – обиделся Арсений, – ладно, отдыхай, завтра поговорим.

Положив трубку, я открыла комод, подержала в руках свидетельства на землю, вернула бумаги на место, заперла комод на ключ, а ключ спрятала в шкатулке на трюмо в спальне. Успокоенная этими манипуляциями, поплелась в душ.

* * *

Вахрушева умирала от любопытства:

– Есть новости? Сформировала поток событий?

– Новости есть. Две хорошие, одна плохая. С какой начать?

– С хорошей, – подумав, решила Дашка, и в трубке повисло заинтересованное молчание.

– Знаешь, эффект от моих тренингов получился неожиданный. В моем окружении появилось двое мужчин, с половиной.

– Это как? Половина – это безногий, что ли?

– Скорее безголовый. Понимаешь, в соседнем доме поселился парень, зовут Степан, он инвалид и от меня прячется. Поэтому за единицу соседа принять нельзя, только за одну вторую. И вообще, я бы не хотела притягивать таких мужчин.

– А что с ним?

– Арсений сказал, что Степан уволен из армии по состоянию здоровья, наверное, контуженый. И с лицом что-то – ожог, кажется. Судя по его ужасному фейсу и злобному рычанию, так оно и есть.

– А Арсений – это кто?

– Аферист.

– Подожди, – попросила подруга, – аферист и контуженый – это твои хорошие новости?

– Да, это хорошие новости. Насчет афериста я не уверена, но мне показалось, что Максим Петрович не очень уважает Арсения.

Дашка обалдела от такого количества новых имен:

– А это еще кто такой?

– Максим Петрович? Это мой новый шеф.

– Просто невероятно! Всего за неделю ты обзавелась массой знакомых!

– Нас объединяют с другими фермами, я теперь буду ездить на работу в город.

– Здорово! Это хорошая новость. А плохая?

– Аферист Арсений склоняет меня продать земельные паи, мой и мамин, – сообщила я Дашке.

– А ты?

– А я не хочу продавать землю!

– А зачем тебе земля?

– Мало ли? Гектар сельхозугодий лишним не бывает. Есть не просит, пусть будет.

– Ладно, про землю неинтересно. Ты лучше скажи, кто из мужчин тебе понравился?

– Мне понравился Максим Петрович, – с мечтой в голосе призналась я, – вот это настоящий донор. Мне только надо узнать, нет ли у него каких-нибудь наследственных заболеваний, и можно действовать.

– А как ты узнаешь о его наследственности? И как собираешься действовать?

Дашка, как настоящая подруга, умела испортить настроение.

– Еще не знаю, – опечалилась я, – надо что-то придумать.

– Пригласи его в гости, чего голову ломать?

– Если другого ничего не придумаю, придется.

Тут Дашка полыхнула в трубку:

– Явился не запылился. Где можно шляться до девяти вечера?! – И я поняла, что домой пришел Егор.

– У каждого свои проблемы, – вздохнула я и взялась за книжку: Франческа вернулась в родной город, встретилась с Рэем на вечеринке, он заинтересовался девушкой, но не узнал ее.

Максим Петрович не спешил переводить лабораторию в новое место, и я по-прежнему ездила с коллективом на ферму.

Гена Рысак больше не подталкивал меня к продаже паев, но его визиты в лабораторию заметно участились, причем без всякой производственной необходимости.

– Как дела? – без затей спрашивал Гена.

Это было не все. В гардеробе Геннадия Павловича появились вещи из сундука или комиссионки: кожаный жилет с накладными карманами и водолазки времен Грушинских фестивалей конца восьмидесятых (Гена был поклонником бардов и даже сочинил пару песенок, которые из года в год исполнял под гитару в День работников сельского хозяйства) и туфли. Туфли в нашем навозе определенно наводили на мысли…

– Хорошо, Гена, дела, – фильтруя молоко (или считая кислотность), отвечала я.

– Витольда, повезет твоему мужу!

– Почему?

– Потому что у тебя всегда ровное настроение, – поделился наблюдением Геннадий Павлович.

Заречье город маленький, все друг о друге все знают. Ходили слухи, что жена Гену поколачивает. Я так и видела, как Верка Рысакова вскакивает с постели в ночной рубашке и начинает мутузить мужа со словами: «Ах ты, чертов импотент!» Известно ведь: импотент во всем импотент, хоть в работе, хоть в поисках пути, хоть в сердечной смуте…

– Хороший ты мужик, Геннадий Павлович, но не Король.

– Слышал – «не орел». Про короля впервые, – смутился Палыч.

– Не орел? Это, по-моему, в фильме «Простая история» Мордюкова Ульянову говорит, да?

– Тебе по возрасту не положено такие фильмы знать, – сделал замаскированный комплимент Рысак.

– Классику, Гена, каждому положено знать. А чего это ты нарядный такой?

И тут Гена Рысак покраснел. Впервые видела его в столь плачевном состоянии: белобрысые брови на красной физиономии сделали Гену похожим на Деда Мороза, перепутавшего явку.

Соображала я медленно, но верно: кто смотрел Гене в правый глаз? Кто улыбался доверчивой улыбкой беспомощной девочки? Вот, пришла расплата.

Не знаю, что увидел на моем лице Геннадий Павлович, но из лаборатории выскочил.

«Три с половиной», – подвела я итог.

Дамой можно не быть, Дамой можно казаться. А сколько нужно казаться, чтобы быть?

Неожиданно оказалось, что я незаметно для себя добралась до третьего пункта плана обольщения:

стала Дамой (ну почти почти стала);

провела тщательную селекцию кандидатов.

Осталось:

выбрать Короля;

соблазнить Короля;

зачать ребенка;

расстаться с Королем.

Пф! Всего-то!

В списке кандидатов значились: Жуков, Рысаков и (что скромничать) Француз. Можно было переходить к третьему, самому ответственному пункту – выбору донора.

Выбор определяла наследственность кандидата.

О Рысакове я знала все: характер (меланхолик), хобби (песни под гитару), чем и когда болел (все детские болезни плюс песок в желчном пузыре, поясничный хондроз и гастрит), знала, что сын и дочь учатся в институте, знала также супругу Рысакова – Верку, то есть в принципе могла вывести показатель IQ самого Рысакова.

О Жукове тоже собрала достаточно сведений: холерик, любит поесть, склонен к авантюрам и быстрой езде. Бабник. Несмотря на многословность, о себе говорит мало и неохотно.

Максим Петрович оставался белым пятном и будоражил воображение. Как Чапаев, я задавала себе вопрос: «Кто такой? Почему не знаю?» Но самое печальное – было непонятно, как добыть нужные сведения!

Прикинуться супругой Француза и встретиться с его участковым терапевтом?

Задать парочку вопросов о группе крови и резус-факторе, дать взятку, чтобы направил к неврологу и психиатру? А еще лучше – пусть Француз пройдет медицинскую комиссию прежде, чем я совращу его, и принесет мне выписку из заключения.

О том, где и как я совращу Француза, я старалась не думать, рассудив, что проблемы буду решать по мере поступления.

Пока я искала подходы к Французу, обнаружилось, что у моего метода (ну не совсем моего, компиляция, конечно) есть побочный эффект – Жуков.

Арсений взял за моду навещать меня чуть не каждый вечер.

Появлялся с джентльменским набором. Вино, конфеты, фрукты и букеты в доме не переводились, все вазы в моем хозяйстве уже были заняты.

Жуков садился в кресло в комнате и смотрел на меня, лишая невозмутимости и спокойствия, попутно умудрялся испортить что-нибудь из имущества.

Его стараниями вышли из строя:

защелка в туалете (1 штука),

крючок для полотенца на кухне (2 штуки),

пластмассовые плечики (1 штука),

ночник в коридоре (разобрал и не собрал).

Каждый вечер я впускала Жукова в дом, надеясь, что есть новости о лаборатории и оборудовании, но Арсений не делился никакой ценной информацией, зато как вантуз втягивал мой правый глаз, наводя на мысль, что ради своей цели продвинутый консультант, похоже, ознакомился с некоторыми приемами пикапа.

С удовольствием рассказывал об армии (давность событий делала тему безопасной) и о детях (витиевато намекал, что не сможет их никогда оставить, даже ради такой женщины, как я). Создавалось странное впечатление: чем больше о себе рассказывал Жуков, тем меньше я о нем знала. Политический истеблишмент много потерял в лице Арсения.

– Арсений, – обращалась я к гостю, когда получалось вставить слово в поток сознания, – я не хочу замуж, ты забыл?

– Так это правда?

– Что?

– Что ты хочешь ребенка?

– Все женщины хотят детей, – уклонялась я от ответа.

– Но ты не хочешь замуж, ты только хочешь родить – и больше тебе мужчина не нужен, как амазонке?

– Арсений, – стараясь не терять хладнокровия, урезонивала я Жукова, – ты не имеешь права задавать мне подобные вопросы. Моя жизнь тебя не касается. К тому же я не уверена в твоей наследственности.

– А что такое с моей наследственностью? – забеспокоился Жуков.

– Чем болел, нет ли изменений на генетическом уровне, всякое такое.

– Ничем я не болел!

– Тоже плохо.

– Почему?

– Потому что в крови не выработались антитела.

– О боже, как у тебя все сложно! Ты так никогда не решишься завести ребенка!

Дарья Вахрушева номер два!

На диване меня ждал роман, и я всеми фибрами души желала поскорей отделаться от Арсения.

– Тебе-то что? У тебя есть наследники, тебе не о чем волноваться.

– Твой сосед прав, – брякнул Жуков.

– Какой сосед?

– Контуженый, Степан.

– Что? В чем прав?

– Сказал, что ты странная.

– Кто бы говорил! И когда ты с ним успел это обсудить?

– Я с ним встретился в автосервисе на днях.

– И что еще сказал тебе сосед?

– Сказал, что ты странная и озабоченная.

– Я?!

– Других общих знакомых у нас с ним нет.

– А сам-то, а сам! – Я хватала воздух ртом, не в силах выразить возмущение. – Ходит по дому голый, подсматривает за мной! Онанист чертов! Ну и мужики, ну и сплетники!

Бутылка вина, которую принес Арсений, стояла на кухонном столе – тридцать минут назад я категорически отказалась пить, сославшись на недомогание. Теперь я ощутила потребность выпить и отправилась на кухню. «Кабаки и бабы доведут до цугундера», а до чего доводят мужчины и вино?

Арсений услышал мою возню и материализовался, когда я пыталась открыть бутылку.

– Погоди-ка. – Жуков оттеснил меня от стола, нырнул в пакет и достал коробку.

Раскрыв ее, он вынул штопор с двумя ручками, вкрутил его в пробку, штопор, как по команде, поднял «руки» вверх. Зрелище заворожило меня, я еле оторвала глаза от блестяще проведенной операции.

– Ну и ну!

– Ха! – откликнулся Арсений и швырнул в мусорное ведро мое приспособление для откупоривания бутылок. – Живешь как в колонии старообрядцев или радикальных зеленых. Цивилизация давно ушла вперед – пользуйся!

– Опять? – Я угрожающе нахмурилась, но Жуков так нравился себе, что не обратил на это обстоятельство никакого внимания.

– Что – опять?

– Ты распоряжаешься моими вещами. Тебе не дает покоя мое имущество!

Арсений с возмущенным видом уставился на меня:

– Мне? Твое имущество? За каким чертом мне твое имущество? Я человек не бедный и на сиротские пожитки не зарюсь.

– Это гектар сельхозугодий – сиротские пожитки?

– Я не о земле! – Жуков мастерски разыграл обиду. – Я о том, как ты живешь! Посмотри, у тебя все на соплях, все болтается на честном слове, а ты держишься за эту землю, как скупой рыцарь за сундук с золотом!

– Какая забота! А мне нравится, как я живу!

– Ну и живи!

Это было похоже на семейный скандал. Ну надо же! А я уже склонялась к мысли воспользоваться Арсением в качестве донора, если не выйдет с Французом! Придется отказаться от этой мысли: ребенок от такого агрессора окажется в конфликте со мной еще до рождения.

Жуков быстро остыл и напомнил:

– Мы хотели выпить.

– Давай наливай, – махнула я рукой, – если увидишь соседа, скажи ему, что он…

– Что?

– Что ему лечиться надо.

Арсений удовлетворенно хмыкнул.

* * *

У детей в школе начались весенние каникулы.

Я, конечно, не узнала бы об этом историческом событии, но Вахрушев уехал в командировку, Дарья для разнообразия собралась с детьми в город и позвонила мне, пригласила составить им компанию.

– Вить, поедешь с нами? – Голос у Дашки был грустный, говорила подруга в нос, и у меня возникло подозрение, что Дашка ревела.

– Может, и правда съездить с вами?

– Давай, и дети будут рады.

Вахрушевы-младшие были скорее детьми Егора, чем Дашки.

Четырнадцатилетняя Зойка и пятилетний Андрей в конфликтах принимали сторону отца.

– Конечно, сопли и поносы – это мне, а поцелуи и объятия – папаше, – злилась Дашка.

– Ма, ты же нас всяких любишь, – поражала недетской мудростью Зойка, – а мужчины любят чистых и красивых детей, без поносов и соплей.

После работы я заскочила домой, приняла душ, переоделась и подкрасилась.

Выглянула в окно, стараясь по тучкам на небе и по деревьям в саду определить, что надевать – куртку или плащ, и увидела во дворе Степана.

Набросив куртку, я вышла на крыльцо:

– Привет.

– Здрасте, – даже не посмотрев в мою сторону, ответил Степан и, пресекая любые попытки завязать с ним разговор, повернулся ко мне спиной.

Сосед мыл машину. Двери «жигулей» были распахнуты, коврики уютно сушились на заборе, в воздухе висел тягучий аромат полироля.

Спустившись с крыльца, я направилась к забору – у меня было несколько минут до приезда Дарьи с детьми, чтобы разделаться с соседом:

– Степан, зачем вы обо мне сплетни распускаете?

Спина соседа напряглась, он резко повернулся в мою сторону, тяжелая струя из шланга перемахнула через забор и обрушилась на меня с высоты. Я взвизгнула и зашаталась под напором воды. Сосед догадался бросить шланг на землю, но я уже была мокрой от макушки до пят. Понятно, что всю воинственность я тут же растеряла. В таком жалком виде нечего и думать сводить с кем-то счеты.

– Вы специально? – клацая зубами, проговорила я.

– Сами сплетничаете со своим кавалером, а я еще виноват.

– С кавалером? – От такого обвинения я забыла про холод и мокрую одежду.

– А кто этот хлюст, который таскается к вам? Небось женат и куча детей? Но я же не лезу к вам, не учу жить.

Я растерялась. Степану удалось не только облить меня из лужи, из шланга, но и вылить на меня ушат помоев.

– Я не уверена, что правильно вас поняла. Еще раз повторите: я лезу в вашу жизнь?

– Ну не я же!

– А зачем мне это?

– Не имею понятия. Ваш кавалер передает мне ваши нелестные отзывы обо мне и пожелания.

– И какие у меня пожелания?

– Разве не вы намекали, что по мне дурдом плачет? Что у меня фобии какие-то редкие? Женофобия, например.

– Ну, это понятно, – пробормотала я, – а что еще вам передал мой кавалер?

– Что вы не переносите таких типов, как я, – грубых и наглых. Таких… уродов.

– Грубых и наглых никто не переносит, – пожала я плечами, – а насчет уродства – так это дело вкуса.

– Вообще не понимаю, – разошелся сосед, – откуда столько внимания к моей скромной персоне? Живу тихо, никого не трогаю, а всем есть дело до меня!

– А, это просто: вам мой знакомый говорит одно, мне – другое. Он зачем-то хочет нас поссорить.

– А что он вам обо мне говорит?

У меня вырвался смешок: этому типу, оказывается, ничто человеческое не чуждо! Ему не все равно, кто и что о нем говорит!

– Сказал, что вы контужены и списаны из армии в запас. И что вы обо мне плохо отзываетесь. Считаете меня странной и… – Я замялась, не желая повторять о себе глупости.

Тут за воротами послышался шум двигателя и просигналил клаксон – приехала Дарья с детьми.

Обсудить возникшую проблему и выработать общую стратегию мы со Степаном не успели.

Я вернулась в дом, переоделась и высушила волосы.

Покидая двор, оглянулась, поймала на себе хмурый взгляд соседа и почувствовала прилив смелости.

– Знаете, Степан, а давайте проучим моего знакомого? – неожиданно предложила я, останавливаясь у калитки. – Нельзя позволять людям безнаказанно портить другим жизнь. Вы согласны?

Сосед пожал широкими плечами:

– Мне без разницы, пусть треплется, если ему в радость. Во всяком случае, моя жизнь от этого не испортится.

– Значит, мне не рассчитывать на вашу помощь?

– Нет, я не полезу, – качнул головой Степан, – это ваши дела.

Мы катались на карусели парами: Дашка с сыном Андреем, я – с Зойкой. Девочка ела мороженое и приставала ко мне с вопросами:

– Вить, а почему у тебя нет мужа?

– Потому что я не встретила свою половинку.

– Это как?

Пришлось рассказать Зойке легенду об андрогинах.

– А мама встретила?

– Безусловно!

– А тогда почему они ссорятся?

– Ну, ссора освежает их чувства, – плела я, – они все-таки давно живут.

– Так у всех?

– У большинства.

– А ты так не хочешь? – Зойка была догадливой и не в меру сообразительной девочкой.

– Не хочу. Раньше хотела, а сейчас нет.

– Почему?

– Постарела, поумнела.

– Я тоже постарела, поумнела и тоже не хочу, – поделилась младшая Вахрушева, – мне надоели их ссоры, хочу уехать далеко-далеко. В Африку.

– Гулять?

– Нет, работать. Со слонами.

– Вот как? А мама с папой знают?

– Нет. Не говори им, а то вдруг у меня ничего не получится.

– А что должно получиться?

– На биофак в универ поступить.

– Там сдают химию, могу с тобой позаниматься, – предложила я Зое.

– Ой, правда? Давай! Когда начнем?

– Давай когда я перейду на новую работу. У меня тогда будут выходные и праздничные дни. Вот и начнем.

Потом дети катались с горок, на картингах, на колесе обозрения, а мы с Дашкой сидели в кафе и обменивались впечатлениями от жизни.

– Надоело все, – как обычно, впала в крайность подруга, – махнуть бы на море, так нет, Вахрушев, видите ли, не может.

– Поезжай с детьми.

– Да? Оставить Вахрушева на вольном выпасе?

– Куда он денется?

– Не представляешь, сколько охотниц до чужого добра, – Дашка прожгла меня взглядом, – так и ждут, когда я зазеваюсь.

– Почему ты не доверяешь Егору?

– Ты выйди замуж, а потом поговорим, – уничтожила меня Дашка.

И только я собиралась достойно ответить подруге, в дверях заведения появился Максим Петрович Француз с девочкой-подростком.

Они что-то оживленно обсуждали, а я старалась удержать под контролем эмоции. Девочка держала Максима Петровича за руку. Трогательная привязанность отца и дочери повышала рейтинги Француза.

За пару секунд до того, как Максим меня увидел, девочка привстала на цыпочки и коснулась щеки отца поцелуем.

Ухоженная рука Француза, с широкой ладонью, длинными трепетными пальцами, легла девочке… на попку…

Я растерянно захлопала глазами.

Максим Петрович с похотливой улыбкой похлопал подружку по мягкому месту и оглядел столы. Тут Француз наткнулся на мой полный сожаления взгляд. Лицо председателя (о боже, неужели мы будем видеться каждый день?) дрогнуло, он кивнул мне.

Дашка, как всегда не вовремя, пристала:

– Кто это?

– Максим Петрович, – одними губами проговорила я, – мой новый шеф.

Француз и девочка (оказавшаяся при ближайшем рассмотрении девушкой лет двадцати) выбрали столик у окна за моей спиной.

Девушка что-то щебетала, Француз изредка вставлял словечко, но о чем был разговор, я не слышала.

– Еще один импотент! – Дашка сидела к парочке лицом и не сводила с Француза выразительного взгляда – слишком выразительного.

– Что за чушь?

– Если мужчину тянет на молоденьких, это говорит о половом бессилии.

Я с благодарностью посмотрела на Вахрушеву:

– Думаешь?

– Ты мне льстишь. Это не я так думаю, это психиатрия. Небось простатит мужика замучил, вот он и избавляется от комплекса с помощью нимфеток. Знаешь, у них простата напрямую связана с головой. Отказывает одно – тут же выходит из строя другое.

– Даш, у него кольцо на руке.

– Теперь ты понимаешь, что испытывает замужняя женщина, когда она не видит мужа больше десяти минут? – подхватила Дашка.

– Это не обязательно, я думаю, – неуверенно произнесла я.

– Она думает! Не смеши. Вон, – Дашка выстрелила взглядом в сторону Максима Петровича со спутницей, – наглядное подтверждение ненасытности и полигамности мужчин.

– Не правда, существуют однолюбы, – упрямо воспротивилась я действительности.

– В книжках. Или в самом конце, когда жизнь подсовывает фигу такому мачо, он вдруг делает открытие, что все живое больше трахать не может. Выбирает наконец одну и тратит остаток сил на нее.

– Видишь, не так все и плохо.

Наш содержательный разговор прервали возбужденные, радостные Андрей с Зойкой. Дашка заказала пиццу, а я подалась в туалет.

На обратном пути столкнулась с Французом в предбаннике, Максим Петрович улыбнулся мне своей особенной, заговорщицкой улыбкой и тихо, со значением, проговорил:

– Приве-ет.

Я поняла, что эта улыбка – его визитная карточка, и бросила несколько снисходительней, чем хотела:

– Привет. У вас отличный вкус, – и проплыла мимо.

Француз проводил меня взглядом.

После встречи со Степаном мне пришлось переодеться (это стало доброй традицией – после встречи с соседом моя одежда приходит в негодность), теперь вместо брюк и ботинок на мне были юбка и полусапожки.

Опустив глаза, я мысленно соединила точки узора на линолеуме прямой линией и пошла под взглядом Максима Петровича как на подиуме.

Так увлеклась, что чуть не прошла мимо нашего столика! Услышала, как Дашка фыркнула, оглянулась, подкорректировала курс и без сил упала на свое место.

– Что это было? – продолжала хихикать Дашка.

– Дефиле, – с достоинством ответила я.

– А я думала – переход Суворова через Альпы, – съехидничала подруга.

– Скажи, сколько ты хочешь за землю? – приставал Арсений, тщетно пытаясь меня споить.

– Отстань. – Я отмахивалась от Арсения как от мухи.

На самом деле я навела справки и узнала, сколько стоит один гектар сельскохозяйственной земли – ничего! Копейки. Вот если землю вывести из сельскохозяйственного оборота, то стоимость гектара многократно возрастет. Много-много-кратно!

Вывести землю из оборота было сложно, точнее сказать – невозможно. Требовался анализ плодородия почвы, куча справок и бумаг, подтверждающих, что эта земля до заката кайнозойской эры ничего не родит. Выданные по закону справки стоили денег, а выданные в обход закона – не имели цены.

– Зачем вам земля?

– Надо, – упорствовал Жуков, – Витя, я куплю у тебя эти паи по цене городской земли.

– А зачем? Зачем тебе так переплачивать? – недоумевала я.

– Моя карьера висит на волоске, – давил на жалость Арсений, – из-за твоего ослиного упрямства мои дети будут голодать.

– Жуков! Это запрещенный прием!

– Продашь землю – купишь себе дом в городе, – поменял тактику Жуков, – помогу подобрать подходящий вариант.

– Я не хочу продавать землю. Вот если ты мне предложишь альтернативный участок… Я подумаю, – первый раз за все время осады согласилась я – так достал меня консультант.

Жуков чуть не прослезился:

– Витя, я знал, ты не погубишь меня и моих детей. Завтра же выберешь участки, и мы их оформим на тебя. Кстати, Француз просил передать, чтобы ты приехала завтра утром в офис.

Сердце замерло, кровь замедлила движение по жилам.

– Правда? – жалко проблеяла я, физически и ментально ощущая, как поток событий движет меня к заветной цели.

Это означало одно: я смогу заполнить дневник наблюдений за Французом и утвердить (или отвергнуть) кандидатуру донора.

– Конечно, – без тени сомнений заверил меня Жуков и многозначительно добавил: – Давно пора.

Перед встречей с Французом я почти два часа приводила себя в порядок.

Шпильки и прозрачный макияж, юбка с разрезом и тонкая, просвечивающаяся блузка, под которой угадывалось кружевное белье, – что еще я могла предложить любителю нимфеток?

Взглянув на меня, Максим Петрович улыбнулся, встал со своего места, подошел близко-близко (я перестала дышать, чтобы не выдохнуть из себя случайно запахи коровника, которые пропитали меня насквозь) и осторожным движением направил к креслу.

Дышать одним воздухом с Максимом Петровичем было опасно – от моего нового босса веяло весной, сексом и качественным табаком.

Игра взглядами продолжилась.

Я не мигая смотрела в правый глаз Максима Петровича, Максим Петрович как загипнотизированный смотрел на меня. «Улыбнись, – с надеждой умирающего просила я себя, – если ты не окрутишь этого мужчину, будешь завидовать последней ящерице».

Как только улыбка тронула мои губы, благородное лицо Француза побледнело, он взял меня за руку и низким, срывающимся голосом спросил:

– Витольда, могу я пригласить вас на ужин?

– А как же ваша подруга?

Максим Петрович побледнел еще больше:

– Это не имеет значения.

– Пишите. – Я облизнула пересохшие от волнения губы.

Француз взял ручку и записал под мою диктовку номер домашнего телефона.

Потом мы пили кофе, и Француз с излишними, утомительными подробностями рассказывал, с каким трудом вырвал финансирование на проект, и я с нетерпением ждала момента истины.

Мой новый шеф провел меня к Фаине Романовне, словно угадав мои мысли, и шепнул перед дверью:

– До вечера!

После этих слов я практически впала в кому.

Фаина Романовна что-то печатала на компьютере, увидев меня, кивнула, показала на стул и продолжила печатать.

Француз исчез, а я пыталась унять сердцебиение: неужели правда? Вечером я ужинаю с Королем! Чем обернется этот ужин? Как себя вести, чтобы за первым разом последовал еще и второй, и третий? Или сколько там мне потребуется для оплодотворения…

Что надо делать? Ах да, вспомнила, надо быть внимательной, тонкой собеседницей, принимать зеркальные позы (сидеть, как сидит мужчина), использовать в речи слова, которые употребляет мужчина (только не матерные!), и всем своим видом давать понять, что я восхищаюсь его эрудицией и внешностью. Мне даже не придется притворяться – я действительно восхищаюсь внешностью Француза. Уверена, с эрудицией будет то же самое – приду в восхищение. Наверняка Максим Петрович при своей богемной внешности любит стихи, живопись, историю, путешествия…

Волнение отпустило, я оглядела ничем не выдающийся кабинет и принялась рассматривать Фаину Романовну.

Черные волосы с сильно отросшими седыми корнями, сухая кожа и венчик морщин вокруг рта – интересно, сколько ей лет?

Фаина Романовна наконец оторвалась от монитора, поискала на столе какие-то бумаги, нашла и протянула мне.

Я прочитала приказ о моем назначении, удовлетворенно хмыкнула, увидев цифру в строке «оклад», и поставила подпись, выражая полное согласие с приказом.

Можно было уходить, но неведомая сила удерживала меня возле Фаины.

– Фаина Романовна, – неожиданно для самой себя спросила я, – вы не знаете, Максим Петрович ничем не болеет?

Лоб Фаины собрался морщинами, рот округлился.

– Он такой бледный, – выпалила я.

Фаина вытянула губы в трубочку, венчик морщин стал отчетливым, как у обезьянки.

– Ну-у… в общем, ничего страшного, у Максима давление скачет. Наверное, сегодня неблагоприятный день.

– А то знаете, мужчины подвержены инфарктам, инсультам, а мне бы не хотелось опять искать работу, – сделала я отчаянную попытку объяснить свое любопытство.

– Ничего такого, насколько я знаю. Хотя он давно не проверялся, – доверительно сообщила Фаина, – знаете, не любит врачей.

– О, я его прекрасно понимаю. За что их любить? Сами болеют и корчат из себя бог знает что.

– Н-да, – промычала совершенно сбитая с толку Фаина.

– А на учете наш босс не состоит? – Терять мне уже было нечего. – У нарколога или психиатра?

– Насколько я знаю – нет.

– Ну, он на работе может скрывать свое заболевание, – намекнула я на ВИЧ. Репутация сумасшедшей мне была обеспечена.

– Вообще-то я его жена…

У меня хватило сил изобразить улыбку, поблагодарить Фаину и пожелать приятного вечера, который ей, между прочим, предстояло провести в одиночестве.

К концу дня мной овладело состояние крайней неуверенности.

Что, если я разочарую Француза?

Приехав домой после вечерней дойки, я прочитала боевой листок – статью о мужских предпочтениях, сравнила себя со спутницей Максима Петровича и пришла к выводу, что шансов увлечь избранника у меня 0,4 по шкале вероятности: мы с девушкой были полными противоположностями.

С этой неутешительной мыслью я встала под душ и продолжила размышления.

Максим Петрович, безусловно, отличался от других мужчин.

Начать с того, что Француз давно уже не был охотником. Судя по всему, это женщины охотились на него, а он выбирал! Вот что делает с людьми социальная лестница: с каждой ступенькой вверх желаний все меньше, а обязательств все больше.

Эта мысль подсказала тактику: надо с первой минуты свидания выбить почву из-под ног Максима, чтобы реанимировать в нем охотника.

И я занялась придумыванием фраз, позволяющих перевернуть оценочный фрейм. Что-нибудь типа:

Вы самоуверенны (произносить кокетливо).

Нон комильфо (произносить холодно, с презрением).

Не разочаровывайте меня (с грустью и нежностью).

После душа мне стало легче настолько, что я уже в состоянии была думать о наряде.

Через пару минут выяснилось, что гардероб находится в плачевном состоянии. Единственное вечернее платье с открытыми плечами, в которое я облачалась на Новый год последний раз три года назад (тогда я еще верила в Деда Мороза), не подходило к случаю, потому что выдавало меня с головой.

Сорок минут потратив на примерки, я выбрала демократичный стиль – коричневую юбку миди и светлую блузку в романтическом стиле.

В восемь вечера, минута в минуту, раздался звонок.

– Витольда? – Бархатный голос Максима Петровича прозвучал из трубки как выстрел.

– Да, Максим Петрович, я слушаю. – От волнения голос сорвался и дал «петуха».

– Я стою напротив вашего дома.

– Может, зайдете?

– Я на такси.

– Так отпустите машину.

– Думаете?

– Конечно, – удивилась я, – такси, слава богу, не проблема.

Я открыла калитку, Максим Петрович прошел за мной в дом, и мы оказались одни, не считая Триша.

– Чувствуйте себя как дома, – попросила я гостя.

Гость огляделся, обошел комнаты и вернулся на кухню, где я готовила чай.

Руки Максима Петровича обвились вокруг моей талии, обжигающие губы с нежностью касались моей шеи, я уже была готова плюнуть на отсутствие достоверных сведений о состоянии здоровья Француза (показания жены не в счет, она – лицо заинтересованное), и тут в дверь позвонили.

– Принесла нелегкая этого Жукова, – вырвалось у меня.

– Что ему надо?

– Земельные паи. Я не впущу его, не волнуйтесь, – успокоила я своего избранника.

Поспешила во двор, открыла калитку и попыталась осадить настырного Арсения:

– Арсений, ты не вовремя. Я не одна, так что извини.

Потрясенный моим видом, Жуков оглядел меня с головы до ног непочтительным взглядом (практически ощупал) и нахально поинтересовался:

– Кто у тебя?

– Жуков, что ты себе позволяешь?

Пытаясь закрыть калитку, прищемила норовившего протиснуться Жукова, но Арсений подставил ногу, и моя попытка провалилась.

– Уходи. – Я готова была разреветься.

Этот самоуверенный болван срывал мне свидание с Королем!

– Кто у тебя? – Арсений повысил голос, оттеснил меня и внедрился во двор.

– Какое твое дело? Ты мне кто?

– Я не позволю так с собой обращаться! – внезапно заорал Арсений. – Ты что думаешь, что можешь так со мной поступать? Я сейчас вышвырну твоего хахаля! Кто он? Кто?

Жуков со зверской рожей наступал, я выставила руки вперед, пытаясь остановить спятившего Арсения, но он отодвинул меня и оказался на середине дорожки, ведущей к дому.

В этот момент через ограждение со стороны соседа перескочил огромный зверь. Оскалив зубы, зверь (это был Тихон) замер между крыльцом и Арсением и предостерегающе зарычал.

– А, так ты с соседом снюхалась? Ну, ты еще пожалеешь, – прошипел Жуков, вынужденный ретироваться.

«Ревнив, подвержен приступам агрессии, – дописала я характеристику Жукова, – боится собак».

Избавившись от рехнувшегося Арсения, я с опаской двинулась к крыльцу. Тихон помахал мне хвостом и тем же манером вернулся на свою территорию.

Тут я увидела соседа и невольно вздрогнула.

Степан стоял, привалившись к двери дома, и скалился, отчего приобрел сходство с голливудским монстром.

– Развлеклись? – выдавила я.

– Давно мы с Тишкой столько удовольствия не получали, – со злорадной усмешкой ответил Степан.

– Сомнительное удовольствие – травить людей собакой. Я сразу поняла, что с вами что-то не так.

– А что, не надо было нам вмешиваться?

– Я бы справилась своими силами, – с достоинством ответила я, – впредь не лезьте в мою жизнь.

– Как скажете. – Паяц поднял обе руки, как бы признавая поражение.

Я презрительно фыркнула и вернулась домой, где застала Максима Петровича на диване за чтением женского романа. Хм!

– Это был Жуков? – проявил интерес Максим Петрович, не отрываясь от книжки. На этой странице Франческа соблазняла любимого, сохраняя инкогнито! Я почувствовала, что краснею. Не за Франческу – за Француза.

– Да, Жуков. Мы не договаривались, он пришел неожиданно, – оправдывалась я.

Француз отложил роман и поделился впечатлением:

– Интересная книжка.

– Угу, – промычала я.

– Жуков влюблен в тебя по уши.

– Вы ошибаетесь, ему не я, ему паи нужны.

– Неужели какие-то паи могут быть нужнее тебя?

Бархатный голос брал в плен, черные глаза мерцали, аромат дорогого табака и острого, как нож для колки льда, парфюма проникали в сердце. Максим Петрович опять обнял меня, притянул к себе.

Перед моим взором возник розовощекий, крепенький младенец. Я откинула голову, встречая поцелуй, обвила шею Француза, его руки легчайшими движениями расстегивали пуговки на блузке. Максим Петрович учащенно дышал, подбираясь губами к ложбинке на груди, и тут снова раздался звонок.

– Да что ж такое? – простонал Максим Петрович. – Ты можешь не открывать?

– Могу, – пролепетала я и потянулась к Максиму Петровичу всем телом – не представляю женщину, которая бы осталась равнодушна к продуманным прикосновениям искушенного в любви мужчины.

Отвратительный, требовательный звонок повторился. Судьба категорически отказывалась помогать мне. Почему? За что?

С виноватым видом я отстранилась от Максима Петровича, откинула волосы, застегнула блузку.

«Будь ты неладен», – пожелала я Арсению, который маячил за забором.

– Открывай, или подожгу твой курятник! – орал Жуков, колотя в калитку.

– Я сейчас наряд вызову и посажу тебя на пятнадцать суток за хулиганство.

– Курва! – От Жукова за версту несло самогоном.

Я отдала должное: за что бы Арсений ни взялся, он делал это профессионально. Набраться по самые брови за рекордно короткое время – умелец, ничего не скажешь!

– Ну, все, мое терпение лопнуло, – пригрозила я и подалась в дом, чтобы набрать 02.

Не потребовалось.

Сосед Степан мелькнул во дворе и оказался у моей калитки.

– Какие-то проблемы? – послышался его сиплый голос.

Я притормозила на веранде, с любопытством прислушиваясь.

– О! А я думал, ты у Витольды в гостях! – пьяно удивился консультант.

– Как видишь, я дома. Может, и ты пойдешь домой?

– Не лезь не в свое дело, – развязно предупредил Степана Жуков.

– Зря ты так, я помочь хочу.

– Помощник, – взвился Арсений, – сам небось не прочь отыметь Витьку.

Я поморщилась: «Фу, как грубо».

– Кого? – с угрозой в голосе переспросил Степан.

– Кого-кого, соседку!

– Какую? Эту, что ли?

– Нет! Старуху из дома напротив! «Каку-у-у-ю», – передразнил Жуков.

– Она не в моем вкусе!

Вот, значит, как? Не в его вкусе, оказывается!

Оказывается, у нас есть вкус!

– Так я тебе и поверил, – напирал Жуков, – небось рука устала от движений в режиме «помоги себе сам»?

Я даже охнуть не успела – послышался звук глухого удара, что-то хрустнуло, кто-то чертыхнулся, и началось!

О мою калитку бились два тела, забор издавал жалобные звуки, грозя вот-вот рухнуть. Майская, 13 превратилась в горячую точку.

Бормотания и воинственные кличи (консультант временно взял верх над чудовищем Франкенштейна) сменились ругательствами и рычаньем – теперь сосед подмял Жукова.

Я приоткрыла калитку и спросила:

– Как вы тут?

– Уйди, подлая! – взвыл Жуков, лежа лицом в землю. – Все зло от баб! Лучшие мужики гибнут из-за таких вот…

Я вернулась в дом, мечтая слиться с Королем, но рука судьбы опять порушила мои планы.

Улицу огласил вой сирены, напротив дома остановился «уазик».

Я припала к окну и увидела, как из «уазика» высыпали люди в форме.

«Соседи вызвали», – догадалась я и только теперь обратила внимание на поведение своего гостя.

Напоминая цветом молодой салатный лист, Максим Петрович подкрался к окну, едва заметным движением отодвинул штору, взглянул одним глазом на улицу и тут же отпрянул.

Жуков между тем не сдавался, буйствовал, брал калитку штурмом, пару раз попал ногой в забор.

– Всю душу вынула! – орал Арсений, когда его запихивали в «уазик». – Витя, разговор не окончен! Я вернусь!

– Мне лучше уйти, – с тревогой сообщил Француз, – есть выход на другую улицу?

– Есть, только на пустырь, – промямлила я и повела Француза через огород.

Ночь поглотила несостоявшегося донора, а вместе с ним мои надежды на зачатие в этом месяце.

Совершенно убитая неудачей, я вернулась на диван, взяла в руки роман и попыталась слиться в воображении с Франческой. Не получилось.

В дверь снова позвонили. Это был старший по наряду – Коля Колпаков, мой одноклассник.

С обреченным видом я прошла к калитке, открыла и битый час втолковывала Колпакову, что гостей не ждала, что Арсения Жукова знаю шапочно, что претензий у меня к нему нет, поэтому писать заявление я не буду, а пусть его пишет тот, у кого эти претензии есть. Добрые люди нашлись, заявление написали. Возмутителей спокойствия наконец увезли, в наступившей тишине слышен был разрывающий душу лай Тихона.

* * *

На уроке по химии мы с Зойкой пили чай с конфетами, которые передала мне Дарья, решали задачи, учили формулы и обменивались жизненным опытом.

– Мальчишки все дураки, – авторитетно заявила девочка, обнаружив зачатки шовинизма, – дураки и хвастуны. Представляешь, у нас все девчонки влюблены в Митьку Хромова, уже все с ним целовались, а я – нет. Полный придурок. Как в такого можно влюбиться? А ты в кого-нибудь влюблена?

Зойка зашелестела оберткой «Белочки», сунула в рот конфету.

– Ни в кого, – призналась я и последовала Зойкиному примеру, тоже развернула «Белочку» – сладкое меня утешало.

Ночь выдалась тяжелая, беспокойная.

Степан и Жуков какими-то неведомыми способами избежали пожизненного заключения и уже через час после задержания оказались в соседнем дворе, братались и клялись в вечной дружбе. Инопланетные существа – мужчины, сколько о них ни читай.

Подавленная бегством Француза, я легла спать и даже заснула.

Мне приснился какой-то кошмар, липкая от страха, я распахнула глаза, уставилась в темноту и услышала жуткий, потусторонний звук. Я подскочила на постели, прислушиваясь. Если сейчас выяснится, что сосед – оборотень, что я буду делать?

Но все оказалось поправимо: под моими окнами звучала ария герцога из «Риголетто» в исполнении ансамбля «Волчья стая».

– Сердце красавиц склонно к измене, – жутко фальшивя, голосил Жуков, – и к перемене, как ветер мая!

– С нежной улыбкой в страсти клянутся, плачут, смеются, – безбожно перевирая Верди, подхватил пьяный голос Жорки, соседа справа. – Нам изменяя!

– Вечно смеются, нас увлекают и изменяя-я-а-а-ют также шутя! – Голоса слились в протяжный вой.

Исполнителей легко можно было подвести под статью «подстрекательство к самоубийству».

Рука потянулась к телефонной трубке, но я подавила в себе желание вызвать милицию. Уместнее была неотложная медицинская помощь, причем мне.

Захватила подушку, перестелила постель в дальней комнате (бывшей маминой), хлопнула пустырника, закрыла окна, но заснула, конечно, не сразу.

Мысли крутились вокруг Француза.

Неужели родить ребенка от Короля мне не светит?

Отчаяние настигло меня, слезы обожгли глаза. «Ну почему, почему я не ящерица?»

* * *

На ферме царил хаос.

Коровы мычали, коллектив сбился в кучку у кабинета Гены Рысака, в воздухе разлился апокалипсис, как будто в чьей-то секретной лаборатории разбилась склянка с вирусом-убийцей и все обречены, но еще на что-то надеются.

– Нас закрывают, – упредил мой вопрос Миша Загорулько.

– Ну и что?

– Как – что? Ты не поняла? За-кры-вают!

Я не видела повода волноваться: все идет по плану. Лабораторию переносят, фермы объединяют. Коллективы сливаются или объединяются – что не так?

Но Загорулько объяснил:

– Не объединяют, а закрывают, Витя. Жуков раздал всем по тридцать тысяч рублей, обещал остальное после сделки. А сам кинул нас.

В голове помутилось.

– Как это?

– Каком кверху.

Грубость Загорулько вернула мне способность соображать:

– А где Рысак?

– Со вчерашнего дня Рысака никто не видел.

– Надо съездить к нему домой, – предложила я.

– Вот ты и поедешь.

Меня подхватили под руки, вывели из конторы, сунули в молоковозку, и мы с Василием Митрофановичем затряслись по ухабам и колдобинам.

Верка Рысакова, лохматая и злая как фурия, открыла на мой звонок.

– А-а, Петухова, входи, – кивнула она, – полюбуйся на вашего начальника.

Верка буквально втолкнула меня в спальню.

Раскинув члены, на двуспальной супружеской кровати почивал Геннадий Павлович.

Мы с Веркой затихли, рассматривая тщедушное тельце, поросшее чахлой растительностью: я – стыдливо, она – с ненавистью.

– Вот, утром с экспресс-доставкой грузов получила.

– Откуда?

– А шут его знает, – пожала плечами Верка, – сказали, в городе был.

Рысачиха хлопнула дверью спальни, а я не удержалась – двумя пальцами зажала нос управляющего. Гена перешел на храп, но веки не открыл. Поэкспериментировав с дыханием спящего, поочередно закрывая то рот, то нос Рысака, я не добилась никаких результатов, вытерла пальцы о пододеяльник и покинула спальню.

– Вер, придет в себя – позвони, а? – попросила я. – Коллектив в панике, нас рейдеры захватили.

– А-а, вот в чем дело! Хорошо, позвоню, – легко пообещала Верка.

Меня поразило хладнокровие супруги управляющего. Захватили ведь не только нас, но и Палыча! Что бы означало спокойствие Рысачихи?

Верка слыла бабой разбитной, в противовес мужу.

По логике вещей, на мои слова она должна была реагировать иначе. Например, стащить супруга с кровати, сунуть под холодный душ, вызвать медицину катастроф, МЧС, авиацию, спецназ и ОМОН. Ничего подобного.

В комнате на диване стоял чемодан с женским барахлом: Верка методично складывала вещички.

«Сбежать надумала, что ли?» – насторожилась я.

– В отпуск еду, в санаторий, – перехватив мой взгляд, объяснила Верка, – по графику моя очередь наступила. Ты же знаешь, у нас в администрации с этим строго. Хочешь не хочешь, а иди в отпуск.

Рысачиха наводила марафет, как если бы это был обычный, ничем не выдающийся день.

Муж теряет работу и впадает в запой, а жена едет в санаторий…

Семейная жизнь и раньше не привлекала меня, а теперь показалась полной бессмыслицей. Одиночество – это и есть брак, а брак – это и есть одиночество.

Не на шутку встревоженная, я вернулась на ферму, отчиталась перед коллективом о результатах рейда по вражеским тылам, вернее, об отсутствии результатов, выдала анализы и поехала в город, в Ассоциацию фермерских хозяйств.

Каково же было мое удивление, когда я не обнаружила по известному адресу ни Француза, ни вывески на его двери – вообще никаких следов присутствия председателя ассоциации и его супруги Фаины!

Расследование, которое я устроила прямо на месте, ни к чему не привело.

В соседних офисах никто из немногочисленных сотрудников (был уже конец рабочего дня) ничего не слышал и не видел. Только охранник внес некоторую ясность:

– Съехали вчера вечером.

– Вы уверены?

– Конечно, – парень показал на часы, – я заступил на смену в девять, а эти, из ассоциации, женщина и мужик, уходили в одиннадцатом часу. Я, конечно, спросил, мол, что так поздно, много дел? Мужик ответил, дескать, запарка.

– Двое? – на всякий случай переспросила я.

Жуков со Степаном в это время находились в зареченском отделении милиции, но я уже не знала, чему верить.

– Двое, – уверенно подтвердил парень.

Прямо из города я направилась домой к Гене Рысаку, и мне посчастливилось застать нашего управляющего в твердом уме и трезвой памяти. В относительно твердом уме и относительно трезвой памяти.

Гена по неосторожности открыл дверь в семейных трусах, увидел меня и сиганул в ванную.

Я думала, он одевается, но ошиблась – Гена отсиживался. Пришлось стучать:

– Геннадий Палыч, я не уйду, не надейся.

На Гену стыдно было смотреть: всклокоченный, мятый, в подскочивших от неделикатной стирки брючках, в дырявой майке (не представляю, как Палыч раздевался, например, при любовнице, если она у него есть, или у врача), в Веркиных тапках с сиреневой опушкой – именно такими я представляла пациентов психиатрической лечебницы с диагнозом «шизофрения в стадии ремиссии».

– Выпьешь? – задал вопрос Гена, и я поняла, что наши дела плохи.

– А, давай, – махнула я рукой.

Геннадий Павлович налил водки, порезал сало и хлеб. Мы, как на поминках, в полном молчании выпили, закусили.

– Кинули нас, – подтвердил мрачную истину Гена, – уплыли наши деньги, и паи, и ферма, и все, к чертям собачьим, уплыло.

Я помолчала, переваривая информацию.

– Ген, за сколько тебя купили?

– За сто тысяч, – не стал запираться Геннадий Павлович.

– Чего?

– Рублей!

– А сколько дали?

– Сказали, аванс. – Гена с видом жертвы встал, открыл навесной шкаф над разделочным столом, вытащил конверт, протянул мне.

В конверте лежали красивые, новенькие десять пятитысячных купюр.

Слишком красивые и слишком новенькие.

– Цветной принтер? – догадалась я.

– Ага, – кивнул Гена и наполнил стопки.

Спрашивать у Гены, где были его совесть и глаза, я не стала. Глаза ему залили – это было понятно без слов. Совесть, видимо, усыпили тем же простым и действенным способом.

– Палыч, ты же непьющий?

– Это был исключительный случай.

– Надо что-то делать, – высказалась я, опрокинув еще одну стопку, – искать этих проходимцев.

– Надо, – согласился Гена, разливая остатки водки, – хотя бы для очистки совести.

Мы посидели в тягостном молчании.

– Палыч, а кто купил земельные паи?

– Жуков оформил все документы на одну контору московскую, «Глобалресурс». Думаю, подставная контора.

– Слушай, а соседи, «Рассвет» и «Утро страны», – как они? Тоже попали?

По лицу Геннадия Павловича прошла судорога.

– Тоже попали.

– Как же так? Ни у кого не возникло сомнений?

– Ни у кого…

– Ген, а какие у нас, у хозяйства, я имею в виду, права?

– Не сегодня завтра нас турнут с насиженного места. Стадо придется гнать на убой.

Сокрушаться смысла не было. Жуков мастерски умел влезть в душу, я сама едва не пала жертвой этого квалифицированного, так сказать валютного, наперсточника. Вино, цветы, штопор… Забота обо мне и наших с мамой участках… Меня подбросило от догадки: работа – это тоже была развесистая клюква?

Объединенная лаборатория, командировка – все для того, чтобы я поверила в реальность происходящего? Ведь счета на оборудование, мебель и реактивы до сих пор не оплатили! Так-так-так… Если преступная группа снялась и отбыла в неизвестном направлении – что это может означать? Что они добились своего – вот что это означает! Я мешала их планам, а потом перестала мешать: дала Жукову доверенность на сбор документов, когда он предложил мне найти альтернативные участки.

Значит… значит, моя земля тоже накрылась?

– Дура я, дура, – простонала я и по примеру Гены Рысака обхватила голову руками.

– Ты-то как раз умнее всех, – утешил Гена, – а мне теперь хоть вешайся.

После вечерней дойки коллектив собрался в красном уголке.

Собрание проходило в нервной обстановке, решить ничего толком не могли. Как быть со стадом, с имуществом, с помещениями – никто не знал. Гена вообще впал в ступор. Глядя на нашего управляющего, хотелось лечь и умереть. «Не боец, ох не боец наш Гена», – сокрушалась я.

Пока все, не стесняясь, высказывались в адрес зомбированного Палыча, вдогонку мастерски и с удовольствием материли Жукова, я написала заявление в милицию, в прокуратуру и представителю президента. Хотела еще куда-нибудь написать – в ООН, в Гаагский суд, например, но адресов не знала.

– Ставьте подписи, – сунув ручку кому-то, велела я.

Поставив подписи, народ стал расходиться.

Я вручила заявления Геннадию Павловичу, изображавшему истукана:

– Завтра утром поедешь в город. Понял? Понял или нет? – Я потрясла Гену за плечо, дождалась, когда он кивнет. – Отвезешь в прокуратуру и в милицию заявления. Потом поедешь в администрацию.

Гена опять вяло кивнул, но взгляд уже был осмысленным.

Утром «пазик» не приехал, каждый добирался до фермы своим ходом.

Злые как черти, доярки быстро выяснили, что денег на заправку нашего фермерского автобуса нет.

Озверевший коллектив ринулся к бухгалтеру Нонке Спириной с классическим вопросом (по частоте употребления главным русским вопросом, как мне кажется):

– Где деньги?

– Нет денег! Банковские счета хозяйства заблокированы. Деньги за молоко со счетов хозяйства сразу снимает налоговая. Зарплаты не будет. – Нонка с невозмутимым видом оглядела обалдевших доярок.

– Сучка! – сквозь зубы процедила Клавдя. – А раньше ты сказать не могла?

– А что бы ты сделала? – с наглой ухмылкой поинтересовалась Нонка.

Я снова собрала коллектив и предложила сброситься из авансированных Жуковым денег.

Без энтузиазма мы скинулись на заправку, Василий Митрофанович обещал, что этого хватит на газ на неделю. Уже кое-что.

Выдав анализы, я закрылась в кабинете Рысака и принялась обзванивать соседние хозяйства. Через час я убедилась, что:

дураков не жнут, не сеют, они растут сами.

афера века удалась.

Чтобы рассеять по миру всех фермеров области, Жукову потребовалось чуть больше трех недель. Эх, надо было сделать его донором! Это ж какие способности у человека! Гений! Криминальный, правда, но гений.

В своих фантазиях я представляла Жукова и Фаину в наручниках в зале суда.

В этой компании Француза не было: почему-то не хотелось, чтобы Максима нашли и предъявили обвинение в мошенничестве. Красивый, роскошный мужчина – пусть живет среди нас, грешных, пусть радует глаз, пусть женщины рожают от него детей. А от кого еще рожать? Не от Палыча же!

Вернувшись из города, Гена попросил у меня спирта.

– Палыч, нам нужен трезвый управляющий, – предостерегла я Рысака, – не увлекайся.

Налила Гене наркомовские сто граммов, он молодецки махнул их и произнес исторические слова:

– Жизнь – говно!

Пока власти раскачивались, на наших наделах появились какие-то людишки. Ясно: поля «причесывают», готовят к продаже.

Все тупо сидели и ждали конца света.

Впереди у меня маячила одинокая, нищая старость. Планы на зачатие рухнули. Ничего удивительного или противоестественного в том, что их пришлось свернуть, не было: на сокращение кормовой базы животный мир отвечает сокращением потомства. Я повела себя как самка в живой природе: нет работы – нет пропитания – нет детей.

Полное дерьмо.

Может, на самом деле начать приторговывать отравленными книгами, перстнями, шкатулками и перчатками? Сведущие люди говорят, что место отравительницы при дворах королей и императоров никогда не оставалось вакантным…

Призвав на помощь здравый смысл, я расклеила на остановках объявление:

«Уроки химии на дому, подготовка к выпускным и вступительным экзаменам. Майская, 13. Витольда Юрьевна».

Через неделю у меня набралась группа из трех человек: Артур Барков, Ванечка Дубинин, дочь заведующей детским садом Маша Головко. Все ученики девятого класса. Маша и Артем еще не определились с выбором профессии, а Ванечка собирался в Суворовское училище.

Их родителям показалось, что занятия со мной принесут больше пользы их чадам, чем занятия с учителем химии.

Первые ученики потрясли меня полным отсутствием знаний и ненавистью к науке химии. Чтобы увлечь своих питомцев, после урока я выступала с шоу: ставила опыты под открытым небом.

Номер «горящий платочек» прошел на ура.

Я заранее приготовила раствор силикатного клея и ацетон. Когда ребята устроились в саду на зрительской скамье, обмакнула платок в силикатный клей, потом в ацетон. Зажала тряпицу пинцетом, поднесла зажигалку – смесь вспыхнула.

Когда пламя погасло и ребята увидели, что платок не пострадал от огня, они устроили овацию.

– Витольда Юрьевна, – услышала я сквозь листву и просто поверить не могла, что сосед имеет наглость обращаться ко мне, будто ничего не произошло, будто он не говорил Жукову, что я не привлекаю его как женщина!

Я приблизилась к изгороди, раздвинула ветви и отшатнулась.

Очки от солнца делали соседа героем мистического триллера.

– Слушаю вас, Степан… как вас по батюшке?

– Михайлович, – буркнул сосед, – вы пожар не устроите с вашими юными химиками?

Подслушивал!

– Мы соблюдаем технику безопасности, – холодно заметила я.

– Ну-ну, – оскалился Степан Михайлович, – вы бы чаще вспоминали о технике безопасности.

Таким тоном при учениках делать мне замечание – какая бестактность! Но разумеется, я не стала ничего выяснять в присутствии ребят.

В тот день брюзга больше не проявлялся, зато на следующий вечер я подловила Степана во дворе и, конечно, сразу взяла в оборот:

– Степан Михайлович, у меня к вам просьба: в следующий раз, если уж вам захочется что-то сказать, дождитесь, пожалуйста, когда дети уйдут.

– Постараюсь.

– Очень обяжете. И еще: вы на что вчера намекали, когда говорили о технике безопасности?

– Не помню, – буркнул сосед.

Я давно обратила внимание, что разговаривал Степан односложными предложениями и междометиями, и только сейчас поняла причину: чтобы не напрягать связки. Что все-таки с ним произошло? Ведь не всегда же он был таким монстром.

– Разве вы не пытались меня о чем-то предупредить? – не сдавалась я.

– Вы ошиблись, – просипел Степан Михайлович.

Я призвала на помощь все свое терпение:

– Но вы вчера намекнули, что я не всегда бываю осмотрительна.

– Конечно, – прорвало наконец соседа, – раз связались с аферистами.

«Мерзкий скунс! Откуда ты знаешь?» – хотелось выкрикнуть мне.

– Вы имеете в виду Арсения Жукова?

– Жукова и второго – Француза, или как его?

– Откуда вы знаете, что Жуков и Француз – аферисты? – с детским любопытством спросила я.

– Весь город только об этом и говорит, – ужалил змей.

– А вы всегда верите всему, что говорят?

– Не всегда, но в этом случае – верю.

– Чем же этот случай отличается от других?

– Достоверностью.

– Почему вы уверены, что эти двое – аферисты? На одной грядке с ними росли?

– Я-то? Нет, я, пожалуй, с другой грядки.

– С другой грядки, а ведете себя…

– Как я себя веду?

Ух ты! Оказывается, монстру не все равно, что я о нем думаю, – у меня есть шанс отыграться!

– Как сторож на военном объекте.

– Это почему? – опешил сосед.

– И вы еще спрашиваете? – изумилась я. – Стой, кто идет? Далее следует предупредительный выстрел.

На безобразном лице появилась улыбка, от которой стыла кровь.

– И вам это не дает покоя!

– Послушайте, я ни в чем перед вами не виновата: я не обливала вас из лужи, из шланга и грязью не обливала ни в каком смысле. Это вы постоянно покушаетесь на меня, а я только пытаюсь установить добрососедские отношения.

– С каких это коврижек?

– Просто… на всякий случай. Мы же соседи! Вдруг мне понадобится ваша помощь. Или вам – моя. В Японии, знаете…

– Мне помощь не понадобится, – перебил меня Степан, в гробу он видел японскую мудрость, предписывающую дружить с соседом.

Я проявляла чудеса рассудительности:

– Никто ничего не знает заранее. Я когда вышла из магазина, не имела понятия, что какой-то ко… нетрезвый мужчина на «жигулях» промчится мимо, окатит меня из лужи, а другой на «ауди» подвезет меня домой. И уж тем более не предполагала, что первый окажется моим соседом, а второй – аферистом! Поначалу все выглядело как раз наоборот.

– Нельзя верить первому впечатлению, – поучал меня Степан.

– Между прочим, вы так и не извинились за инцидент на дороге, так что первое впечатление меня не обмануло.

– Послушайте, я обрызгал вас не специально, в вот вы сознательно вызвали ментов и засадили нас в обезьянник – какие претензии? По-моему, мы квиты.

Соседу удалось сбить меня с толку этой убийственной логикой: «око за око, зуб за зуб». Какое-то средневековье, честное слово.

Очевидно, артикуляция монстра не была приспособлена для простого слова «извини»! Желание наладить мирный диалог пропало, я уже собралась уйти, но вспомнила об Арсении:

– Кстати, вы не знаете, где Жуков может сейчас находиться?

– Нет, откуда мне знать? Это же ваш кавалер!

– Просто вы так спелись…

– Это был временный союз. Женщины иногда не только ссорят, но и объединяют.

– Так вы, значит, объединились против меня? – Любовь к ближнему требовала от меня все больше душевных сил.

– У вас завышенная самооценка?

– А у вас какая самооценка, господин Фрейд? Слабо перед женщиной извиниться?

– Да ради бога, извините, – извинился, как плюнул, Степан Михайлович.

– Принимается, – как можно презрительней ответила я, с опозданием поняв, что поддалась на провокацию монстра.

Поначалу всем казалось, что долго это безобразие продлиться не может, неделя-другая – и все разрешится, справедливость восторжествует, аферистов поймают, паи вернут.

Неделя прошла, мы по-прежнему пребывали в полной неизвестности. Стоящих идей не было.

Гена Рысак отчитывался перед коллективом каждый день. Дни были разные, а отчеты одни и те же:

– Следствие идет. Пока ничего нового.

После этих слов семьдесят человек (шестьдесят восемь, если быть точной) желали высказаться одновременно:

– Откуда у хозяйства долги?

– Что ты нам втираешь?

– Нашу землю скоро продадут новым хозяевам! – митинговали пайщики.

– Палыч, рой носом землю, но чтоб земля осталась нашей!

Палыч что-то гундел про кредит, с которым мы не рассчитались, про налоги и пеню.

– Это ты во всем виноват, Палыч, твой грех!

– Надо перекрыть дорогу! – предложил кто-то.

– Железнодорожную ветку! – поддержал почин коллектив.

– И пикеты устроить у администрации и прокуратуры.

– Митинг провести!

– Правильно! – неслись гневные выкрики.

– Надо отправить Петухову в город, пусть выяснит, что там к чему с нашими паями, – предложил кто-то особенно кровожадный.

В прокуратуре на проходной меня долго допрашивал парнишка в погонах (ничего не понимаю в звездах): к какому я следователю, во сколько мне назначено. Предлагал передать следователю мое заявление и пожелание, смотрел очень недоверчиво (наверное, адским блеском в глазах я напоминала шахидку), звонил, уточнял, советовался, что со мной делать.

Через сорок минут я уже так хотела в туалет, что потеряла всякий интерес к земельным паям.

Наконец меня сканировали и допустили на олимп – на второй этаж учреждения.

Первое, что я сделала, – заскочила в дамскую комнату, а уж потом нашла кабинет следователя Д.С. Тихомирова, который вел наше дело. Стукнула костяшками кулака в ламинированную под орех дверь и вошла.

За столом, спиной к окну, сидел мужчина – крупный человек с широченными, как мне показалось, плечами. Яркий свет падал со спины следователя, как при контражурной съемке, лицо оказалось в затемнении, и рассмотреть черты собеседника мне не удавалось.

– Здравствуйте, – произнесла я.

Реакции не последовало.

Я замялась у дверей, ожидая приглашения, приветствия или жеста, – не дождалась.

Как вести себя в кабинете следователя, если он делает вид, что тебя нет, я не имела понятия. Подалась назад, вышла, закрыла за собой дверь и снова постучала, но уже громко.

– Войдите!

Услышав отзыв, вернулась в кабинет и повторила:

– Здравствуйте.

– Петухова Витольда Юрьевна?

– Я самая.

– Ты чего это представление устраиваешь? – огорошил меня хозяин кабинета.

Он поднялся, обошел стол и приблизился ко мне.

И тут со мной случился приступ дежавю.

Этого мужчину я определенно когда-то знала, мы где-то вот так же стояли и смотрели друг на друга так же – с удивлением и недоверием.

Где это было? Когда? Кто это, черт возьми!

– Не узнаешь?

– Дима? – с идиотской улыбкой выдавила я, начиная понимать, что следователь Д.С. Тихомиров – это и есть Дмитрий Тихомиров! Человек, которого я пятнадцать лет назад поменяла на юбочника и волокиту (к тому же женатого) Степку Переверзева.

– Да, я. А ты совсем не изменилась. Совсем. Даже странно.

Странностей в последнее время было очень много. Я хлопала глазами, борясь с подступившим волнением.

– Неужели ты?

– Я.

– Ты – и здесь?

– Давай присядь, – пришел на помощь Дима, оценив мое состояние как тяжелое.

Я упала на стул под грузом воспоминаний.

…Общагу поставили на ремонт, и до конца второго семестра нас переселили в общежитие юридического института.

Сессия выдалась нервной и веселой. В юридическом учились ребята после армии, после горячих точек, с корочками, открывающими любые двери, – парни, совершенно непохожие на наших! Но самым непохожим был Дмитрий Тихомиров – воплощение невозмутимости и спокойствия, граничащего с нирваной.

Ходили слухи, что Дима успел повоевать в Афгане, служил в каких-то элитных войсках. По отношению к войскам слово «элитный» было не вполне корректным (подразумевались, видимо, какие-то привилегированные способы умереть за Родину), но произносилось не иначе как с придыханием.

В отличие от Степана, который обворожил и влюбил в себя всех девушек курса, Дима не был завоевателем. Он был созерцателем.

Знаки внимания, которое проявлял ко мне Дмитрий, были едва различимы, как вкрапления золота в породе, их могли рассмотреть только профессионалы, а профессионалом в этой области я не была – сдержанность Тихомирова сбивала с толку. Если мужчина ведет себя так сдержанно, думала я, значит, ему не особенно нравится девушка.

Дима не навязывался, он будто бы ждал, что я сделаю первый шаг, а у меня и в мыслях не было двигаться навстречу невнятному Диме. Я двигалась навстречу Степану, разочарованиям и комплексам.

После сессии, перед самыми каникулами, в общаге накрыли стол. За столом Степан блистал остроумием, сыпал анекдотами, при первой возможности подсел ко мне, что-то шептал на ухо, то и дело как бы случайно касался, задерживал руку на моих коленях, а Тихомиров, невозмутимый, как вождь ирокезов на совете племени, наблюдал за маневром Переверзева.

Степка плел паутину, окучивал меня с таким напором, что я уже готова была уединиться с ним хоть в душе, хоть в мужском туалете – лишь бы доставить радость своему герою.

Дальше произошло непредвиденное: в общаге вспыхнул пожар. Загорелась кухня. Потом говорили, что кто-то бросил окурок мимо пепельницы – так гордо именовалась консервная банка на подоконнике. Вызвали пожарных, началась свалка, Степан исчез, не завершив начатого маневра, а Дима эвакуировал меня вместе с барахлом.

Я уезжала на следующее утро после застолья. Вещей было очень много, буквально «диван, чемодан, саквояж, корзина, картинка, картонка и маленькая собачонка», и Димка вызвал такси и отвез меня на вокзал.

На вокзале мы за пару минут обсудили ночное происшествие, погоду, экономическое положение в стране и предстоящие каникулы. Выглядело это так:

Дима: Ты не замерзла?

Я: Нет, не замерзла.

Дима: Жаль, что вчера так вышло.

Я: Да, жаль.

Пауза.

Дима: Чем заниматься будешь дома?

Я: У мамы огород. А ты?

Дима: Буду искать работу.

Я: Где?

Пауза.

Дима: Пока не знаю, но, скорее всего, в структурах.

Темы были исчерпаны, и дальше мы в полном молчании пялились на табло.

Я вообще не понимала, как себя вести с молчуном Дмитрием, и несколько минут до прихода поезда показались мне продолжением сессии. Экзамен я (а может, мы оба) провалила.

Тихомиров внес вещи в вагон, взял номер моего телефона в Заречье и стал пробираться к выходу. Навстречу Диме в вагон влетел Переверзев с букетом желтых роз.

Степка схватил меня в охапку и целовал, пока поезд не тронулся. Проводница орала на провожающего, необидно обзывала, а он кривлялся и балагурил:

– Я жену провожаю, девушка, один остаюсь, как узник замка Иф, – и, как мне показалось, успел очаровать «девушку» – даму бальзаковского возраста – по пути к выходу.

Степка рассчитал прыжок, залихватски спрыгнул на гравийную насыпь, а проводница предупредила:

– Не скоро такой остепенится, ох и намаешься ты с ним.

В одном ошиблась – маялась с Переверзевым не я.

В общем, все лето я терзалась, ждала звонка то от Переверзева, то от Тихомирова, ни тот ни другой не позвонил. Переверзев – потому что (как выяснилось) встретил судьбу, а Тихомиров – потому что не хотел мешать нам с Переверзевым. Комедия положений.

В сентябре мы вселились в свежеотремонтированную общагу, и образ молчуна-тяжеловеса Тихомирова полностью вытеснил Степан.

Перед Новым годом Дмитрий всплыл, но было поздно – я уже пала очередной жертвой паука-Переверзева.

Смутно помнила, как Дима звал меня на чью-то дачу кататься на лыжах, я ответила: не ходи, не теряй время, я люблю Степана. Идиотка!

– Здравствуй, Дима, – очнулась я, – значит, это ты ведешь дело о мошенничестве с земельными паями?

– Да, я.

Глаза Тихомирова все с тем же невозмутимым спокойствием, убивавшим всякое проявление эмоций, изучали меня.

Глаза были зелеными. Зеленые глаза, темно-русые волосы, неправильные, но гармоничные черты лица – приятный, интересный мужчина. Безусловно интересный.

«Смотреть в правый глаз! – дернулась я и тут же сникла. – Какой к лешему правый глаз, если я осталась без работы? На что кормить потомство? Была бы бурундуком, повесилась бы…»

Я усилием воли остановила близкие слезы и выдавила улыбку, но, видно, мне не удалось скрыть огорчение, потому что Дмитрий мягко спросил:

– Ты очень расстроена?

– Да уж, приятного мало. Скажи, есть шанс?

– Есть, – кивнул Дмитрий, – тут такой крючок: надо предотвратить сделку с земельными участками. Нельзя допустить, чтобы земля перешла в собственность третьему лицу – у «конечника» ее не выцарапать. Третий покупатель защищен законом.

– Так успей, предотврати! – взмолилась я, помня, как нетороплив Тихомиров в действии, и опасаясь, что эта неторопливость навредит мне сейчас, как пятнадцать лет назад.

– Пытаемся. На ваши паи уже наложен арест. Все не так страшно, не унывай, Витюша.

Музыкой небес прозвучало мое имя в таком контексте, да еще из уст следователя.

Давно я не слышала слов более своевременных и важных.

Меня снова пробрало, я отвернулась, стараясь скрыть свое состояние от Дмитрия. Нервы расшалились от всех последних событий. «От каких именно?» – услышала я голос ехидной Дарьи. «От всех! – отвечала я ей. – От того, что меня надул Жуков, от того, что Француз оказался аферистом, от того, что я, считай, безработная, не первой молодости, одинокая девушка без видов на материнство». В этом месте я шмыгнула носом.

– Витюша, ну что ты, ну что ты. – Дмитрий присел рядом, осторожным движением коснулся моей головы и погладил.

Мама моя родная! Плакала я редко, но уж если начинала – остановиться не могла.

– У-у, – рыдала я в плечо следователя.

– Витюша, – шептал Тихомиров, поглаживая меня по спине, как ребенка, – не плачь, Витюша.

Руки Тихомирова изучали мою спину, поглаживания стали другими, чувственными, наэлектризованными. Кто ж так утешает, Дима? Я затихла, прислушиваясь к ощущениям и боясь спугнуть эти чуткие руки – они были такими родными…

– Все? – Тихомиров заглянул в глаза.

– Все. Извини, прорвало вдруг. Больше не буду.

Я достала платок, от которого облаком поплыл аромат коровника, приложила к глазам и только сейчас вспомнила, что красила ресницы.

– Елки! Размазала? – обратила я взгляд к Тихомирову.

– Дай-ка. – Дима вытер разводы туши. – Все отлично. Ты обедала?

– Нет, не успела.

Состояние было непривычным – Димина забота обезоруживала, делала меня слабой и мягкой.

– Давай поедем пообедаем, – предложил Тихомиров.

– Давай поедем пообедаем, – эхом отозвалась я Заскочила в туалет, заглянула в зеркало: ужасный ужас! Это наспех не исправишь, нужна лоботомия в сочетании с пластикой.

Тихомиров ждал меня в машине – серебристом «форде».

Небо заволокло, солнце изредка проглядывало сквозь дымку, жадно набрасывалось на землю и опять пряталось. Я не любила дороги – меня укачивало, но бока «форда» тускло поблескивали, манили увлекательными приключениями.

Тихомиров, не вставая с места, распахнул дверь со стороны пассажира и не сводил с меня глаз, пока я устраивалась на соседнем сиденье. Под этим взглядом я одернула задравшуюся юбку, пристегнула ремень безопасности, устроила на коленях сумку.

Димино внимание проникало в кровь, будило во мне какие-то забытые желанья.

Машину Тихомиров вел уверенно и легко, как настоящий мужчина. Никаких замечаний в адрес участников дорожного движения себе не позволял.

Поглядывая на Диму, я принялась заполнять анкету кандидата: «Характер выдержанный, нордический, опять же – следователь прокуратуры, значит, здоров. Увлечения – спорт, рыбалка, охота. Не глуп. Что еще нужно от донора? Может, попытаться соблазнить Тихомирова? Кто о чем, а вшивый – о бане! – одернула я себя. – Успокойся, над коллективом висит грозовая туча, будущее не просматривается, а ты увлекаешься завиральными идеями».

Погруженная в бессмысленный спор с собой, я вышла из задумчивости, когда за окнами показались поля.

– Куда едем?

– Есть одно место уютное, под открытым небом, у озера. Пока еще комаров нет, там очень хорошо. Не возражаешь? – Все та же апатичная, несуетливая манера общения.

– Не поздновато спрашиваешь?

– Ты против? – Дима сбросил скорость.

– Нет, не против, – проворчала я, – если дождя не будет.

– Не будет, – заверил Дима.

Тихомиров изменился не только внешне: складки у рта стали жестче, глаза холоднее, волосы поредели. А вот доброжелательности стало больше – или мне так кажется, потому что он ведет наше (мое) дело?

Я хотела расспросить Диму о жизни, о семье, но решила – никаких вопросов. Захочет рассказать – сам расскажет. Я буду внимательным и отзывчивым слушателем, буду в нужных местах округлять глаза, кивать, вздыхать, поддакивать… Стоп! Опять? О господи, похоже, я не могу себя контролировать! Что, если навыки обольстительницы пустили во мне корни? Вот к чему ведет привычка не пропускать тренировок.

Дмитрий припарковал машину на площадке у входа в кафе.

На заднем дворе одноэтажного небольшого здания, у самой воды обнаружился навес. Под навесом приютилось несколько столиков, обнесенных стилизованным под плетень заборчиком. Вся декорация была исполнена в этническом стиле. Вид на озеро, окруженное камышами и осокой, располагал скорее к романтическому свиданию, чем к разговорам об афере с земельными паями. Жаль, что мы не…

– Что будешь пить? – спросил Дима – официант принес меню и карту вин.

– А ты?

– Я за рулем, а тебе нужно немного коньяку или виски.

– Тогда мартини с грейпфрутовым фрешем.

– А есть ты что будешь?

– Выбери сам.

Дмитрий заказал мясо с грибами, гарнир, салат и грейпфрутовый сок.

Сам разбавил мартини, бросил лед, размешал, подал мне и устремил взгляд на озеро.

– Твое любимое место? – догадалась я.

Молодая осока и камыш шумели на ветру, на поверхности озера играла зыбь, пенилась волна. Не много надо ума, чтобы увидеть: это место и Дима подходили друг другу, сочетались, как джин и тоник, как морской берег и песок, как клубника и шампанское.

– Да, – отстраненно отозвался Дима и погрузился в себя.

Наказание, а не собеседник, – никакого стремления поддержать разговор. Ладно, будем слушать природу.

Терпения мне не занимать – химическая реакция может длиться несколько часов или сотен лет. Например, цианизации или реакция ядерного синтеза. У меня возникло странное чувство, будто я ставлю опыт. Или это Дмитрий Тихомиров ставит опыт? Ну и ну!

Я улыбнулась и выпила.

– Тебе лучше? – отвлекся от созерцания водной глади Дмитрий.

– Мне отлично! Спасибо. Место на самом деле великолепное.

Мы опять замолчали.

Я вспомнила это забытое ощущение неловкости: вот почему мне было так неуютно в присутствии Димы – из-за этого вот фатального молчания. Слишком мы одинаковые…

Принесли заказ.

Я ждала, что Дима скажет что-то приличествующее случаю, поднимет свой стакан с соком за встречу, за промысел Божий, за меня, наконец.

Тихомиров молчал, как глухонемой, неуютная пауза затягивалась, и я опять присосалась к спасительному мартини – на трезвую голову мне этого не выдержать. Странный тип. Если тебе не о чем говорить с женщиной, зачем приглашать ее в ресторан?

Наконец в голове возникла приятная легкость, Дмитрий уже не смущал меня упорным молчанием.

– Ты не изменилась, – разлепил губы Дима.

– Ты тоже не изменился, – усмехнулась я.

– К сожалению.

– Почему – к сожалению?

– Потому что меня по-прежнему тянет к тебе.

Я замерла с куском во рту.

– Удивлена? – продолжал Тихомиров. – Я никогда не умел говорить о чувствах, не то что… Переверзев.

Я нахмурилась и с грустью подумала: «Уж лучше бы ты молчал».

– Давай не будем ворошить прошлое, – предложила я, – все равно ничего не изменишь – Степка погиб.

– Погиб? – вскинул брови следователь. Первая живая эмоция за все время.

– Да, недавно узнала.

– Жаль. А насчет того, что нельзя изменить, – не совсем так. Можно, если…

Тихомиров опять замолчал! Издевательство какое-то!

– Что – если? – не выдержала я и сразу пожалела. Как можно вмешиваться в химический процесс?

– Если у тебя никого нет.

– Давай начнем с тебя.

У меня хватило ума притушить взгляд, чтобы следователь не поймал меня на месте преступления: вдруг безумно, до дрожи захотелось, чтобы у Тихомирова никого не было. Никогда. Чтобы все пятнадцать лет Дима помнил и любил только меня.

Желание было столь глупым, что я растерялась. Черт возьми, что это со мной? Что происходит?

Рассказ Тихомирова о событиях тринадцати прошедших после нашей последней встречи лет не занял минуты:

– После института работал в милиции, шесть лет назад перевели в прокуратуру. Был женат, развелся. Уже два года один. А ты?

Я взяла за образец Димину краткость:

– Я жила с мамой, год назад мама умерла.

Слава богу, Дима не нацепил маску скорби и не произнес ничего типа «мне жаль, извини». Он сразу перешел к итоговой части:

– Ты одна?

– Да, одна.

– Хранишь верность Переверзеву?

Мне очень хотелось обидеться, но мартини заблокировал какие-то центры, отвечающие за обиду и уязвленное самолюбие. Я покачала одурманенной головой и вдруг негромко пропела:

– Послушай, о, как это было давно! Такое же море и то же вино, – оборвала романс так же внезапно, как начала, звук растаял над озером.

Диму проняло. Еще бы! Петуховы – чего еще ждать от такой фамилии? – славились голосами и всегда были запевалами.

– Здорово!

Я уронила голову на грудь, изобразила поклон.

Опять установилось молчание, каждый плавал в собственных мыслях, как во фритюре, покрываясь корочкой отчужденности. Первой опять не выдержала я, подняла стакан с мартини:

– За встречу.

Сказала и поморщилась – прозвучало многозначительно, вроде я питаю на эту встречу какие-то надежды.

– Теперь мы будем видеться часто, – поспешил предложить ничью Дима, – мы будем встречаться в связи с делом, которое я веду. Так ведь?

Так, так, так… Возводим стену? Не хотим подавать девушке никаких надежд? Или сами боимся надеяться? Скорее всего, так и есть – боится. Все-таки я поднаторела в психологических тренингах: Дима не уверен в себе. Несмотря на внешнее спокойствие и невозмутимость – не уверен в себе! Искушение оказалось слишком велико.

– Годы пошли тебе на пользу, Дим. Ты стал роскошным мужчиной. Сила, спокойствие и уверенность – то, что любят женщины.

Тихомиров смутился:

– Не замечал.

«Еще как замечал, прохвост», – подумала я и продолжила:

– Почему ты развелся?

Тихомиров едва заметно нахмурился:

– Со мной трудно. Я работаю много, редко бываю дома. А когда бываю, в основном молчу. Женщины любят болтливых, – с обезоруживающей улыбкой закончил Дима, – а я «скучен, как мелодия из одной ноты».

«Поезд на Юму». Конечно, какие еще герои могут нравиться Тихомирову?

Сердце у меня сжалось. Вот чем закончилась полузабытая студенческая история. «Ну почему я не ящерица?» – вот вопрос, который я задаю себе через тринадцать лет после демисезонной страсти Степана Переверзева.

Каждый выбрался из переделки с комплексом: я – вины и сексуальной ущербности, Тихомиров – неполноценности. Да и Степану не пошли на пользу амуры – он еле доучился.

Мартини расслабил узел внутри, развязал язык.

– Закон компенсаторного замещения: молчаливые любят болтливых, глупые умных. Слабые сильных.

– А ты?

Взгляд остался непроницаемым – разведчик в тылу врага, а не мужчина. Непривычное состояние открытости и незащищенности, я бы даже сказала – обнаженности перед Тихомировым, будто между нами нет и не было никаких секретов и недоговоренностей, накрыло меня как покрывалом.

– Что за детский вопрос, Дим? Была бы умной, не влюбилась бы в Переверзева.

Дима не стал углубляться в психологический анализ, и я была ему благодарна.

Мы покинули кафе, Тихомиров подвез меня к дому, и не успела я погрузиться в рефлексию на тему «приглашать на кофе или не приглашать», протянул визитку:

– Спасибо, что составила мне компанию. Мне пора.

– Тебе спасибо. Когда можно звонить, узнавать, как двигается дело?

– Через неделю. Если будут новости, я позвоню сам.

– Ты не спросил мой номер, – прозрачно намекнула я.

– У меня есть твой номер, – ошарашил Тихомиров, и я вышла из машины в легкой прострации. Неужели Димка хранил номер моего телефона тринадцать лет?

Вахрушева отправила сына с мужем на рыбалку и привезла Зойку на урок.

Четыре раза в неделю я продолжала нести науку в массы: вторник, четверг – занятие с группой, среда, суббота – Зойка. Была как раз суббота.

Зойка легко решала задачи, освоила валентность, знала наизусть формулы веществ – вообще я была спокойна за африканских слонов.

Дарья притащила с собой курицу гриль, селедку, маринованные грибы, помидоры с огурцами и еще кучу всякой снеди – пару дней можно жевать без перерыва.

Пока мы занимались, Вахрушева сервировала стол.

– Ну? Как у тебя? – едва Зойка ускакала гулять, с жадностью набросилась на меня подруга. – Где твои доноры?

– Даш, какие доноры? У нас ферму отнимают, вот-вот все на улице окажемся.

– Нашла повод! Ты просто не хочешь детей, – надулась подруга.

Дашка вела себя как несостоявшийся гений: научный эксперимент с треском провалился, а вместе с ним лопнули надежды на Нобелевскую премию. А все уже было так близко…

– Даш, – как могла терпеливо объяснила я, – у тебя есть Вахрушев, ты всегда можешь на него положиться. А я одна собираюсь растить ребенка.

– Я гордилась тобой, – заявила подруга, – думала, ты такая необыкновенная, особенная…

– Даш, что ты плетешь? – отмахнулась от Дашкиных фантазий я, – что необыкновенного в желании иметь детей?

– Я думала, ты на все готова ради маленького!

– Так и есть, – завелась я, – но нельзя же терять голову. Что мы с маленьким будем есть?

– Маленького кормят грудью вообще-то, – менторским тоном сообщила Дарья, – а тебе поначалу, кроме картошки и каши, нельзя ничего будет – дети сейчас сплошь аллергики.

– Маленькому потребуется коляска, куча вещей, кроватка, бутылки-соски-памперсы, могут понадобиться лекарства. Даже на картошку с кашей нужны деньги. А еще газ, свет, налог за землю. Короче – авантюра, – подвела я итог.

– Знаешь, дети – это всегда авантюра.

– Не всегда, – не согласилась я.

– Всегда! Потому что никогда не знаешь, кем ребенок вырастет.

– Вот! В том все и дело. Если бы у меня был настоящий, качественный донор, я бы, возможно, плюнула на все и рискнула.

– Ну, еще не все потеряно. Теперь ты можешь поехать на море, – подсказала подруга.

– Исключено, – мрачно возразила я. – Во-первых, идет следствие. Во-вторых, отпускные не выплачивают. В-третьих, малознакомый донор – авантюра в квадрате, если не в кубе. Посмотри, кем оказались Француз и Жуков.

Дашка под напором несокрушимой логики сбавила обороты, переключилась на наши фермерские неприятности:

– Как там со следствием?

– Не знаю. Следователь обещал звонить, но пока не звонил.

Я достала наливку, наполнила стопки, но выпить мы с подружкой не успели.

Шум донесся с соседнего участка справа, где жили Терентьевы – Татьяна с мужем Жоркой (конченым придурком, между прочим) и двумя детьми. Жорка работал вахтовым методом где-то на Севере, и виделись мы редко. Но встречи были запоминающимися: Жорка все время балансировал по краю УК РФ. Все спорные вопросы Жорка решал кулаками.

По моим сведениям, Татьяна в данный момент находилась с детьми в Крыму, и Жорке не о кого было почесать кулаки.

Звук был металлическим, резким, напоминал сигнал тревоги. В голове возникли ассоциации с пожаром, вражеской осадой или пандемией чумы.

– Что за черт?

Мы с Дарьей, в чем были, выскочили на улицу, рысью обежали дом, рассчитывая увидеть, что происходит у Терентьевых, но у изгороди оказались сложены дрова, и поленница закрывала узкий просвет между сараем и домом.

– Жора! – крикнула я.

Ответа не последовало.

– Жо-о-ра-а! – надрываясь, повторила я.

Отвратительный, бьющий по нервам звук прекратился.

– А-а, соседка! – пропел Жорка, высунув голову из-за дома.

– Тьфу, опять набрался, – определила я, – таким дурным становится, когда напьется, – ужас, не представляю, как Танька с ним живет. Жор, у тебя все в порядке? – обратилась я к Терентьеву.

– У меня все отлично.

Жорка исчез за домом, и сигнал бедствия возобновился.

– Надо посмотреть, что он там вытворяет.

– Да ну его к черту, пойдем ужинать. – Дашка была счастливой женой трезвенника и трудоголика Вахрушева и не видела проблемы в том, что мужчина выпил, но я знала, что Жорка и трезвый с пулей в башке, а уж пьяный – вообще социально опасен.

– А если он поранится или дом сожжет?

– Может, сразу милицию вызовем? – Подруга отдавала предпочтение превентивным мерам.

– Давай сначала посмотрим, – заупрямилась я из чувства местечкового патриотизма: слишком частые вызовы милиции роняли престиж улицы Майской.

Я вышла на улицу, дошла до калитки дома номер 9, потянула ее на себя и сразу пожалела о вмешательстве в частную жизнь Жорки.

Стоя в одних трусах, Терентьев с ожесточением дубасил бампер «жигулей».

– Жора! – позвала я, не будучи уверенной на все сто, что сосед не перенесет агрессию на меня. – Ты за что так разозлился на машину?

– Так не доставайся ты никому! – Жорка взмахнул кувалдой и нанес удар по капоту.

– Прекрати! – взвыла Дашка, просочившаяся во двор следом за мной.

Я не поняла, к кому обращалась подруга – ко мне или Жорке.

Вероятно, темноволосая, кругленькая как колобок Дарья напомнила сбрендившему Жорке жену, потому что он на мгновение замер.

– А, женщина! – отозвался на Дашкин вопль сосед. – Все из-за тебя.

Что-то замкнуло в его мозгу, Жорка отшвырнул кувалду и нетвердым шагом направился прямо к Вахрушевой.

Я уже была на крыльце дома Терентьевых, когда услышала Дашкин писк, и, обернувшись, увидела краем глаза, что подруга покинула негостеприимный двор.

Слегка струхнув, я вошла в дом и огляделась в поисках какой-нибудь одежды для пьяного идиота.

В ванной нашла шорты и спортивный костюм, выбрала костюм и направилась к выходу, но выход перекрыл Жорка. Я оказалась в ловушке, в клетке у тигра – сейчас набросится и откусит голову.

Взгляд соседа был пугающе трезвым.

Ох как мне все это не нравилось! На мне были шорты и футболка, но я вдруг почувствовала себя раздетой.

– Надень. – Я бросила костюм хозяину, поборов желание натянуть на себя это барахло.

Жорка не поймал костюм, красно-синие тряпки плавно опустились на пол у ног дебошира.

– Нет, это ты раздевайся, – велел он, и у меня по спине прошел озноб, – жарко, хочу, чтобы ты все сняла.

Жорка потянулся ко мне корявыми лапами.

Я попятилась:

– Жор, не сходи с ума, это я, Витольда Петухова, твоя соседка.

– Отлично, Витольда Петухова, раздевайся, – демонстрируя полную вменяемость, плотоядно улыбнулся сосед.

Я сделала шаг в сторону кухни, просчитывая варианты. Можно огреть Жорку чем-нибудь тяжелым, можно открыть окно и выскочить.

– Куда?

Жорка схватил меня за футболку, ткань предательски затрещала.

«Как странно, – шевельнулась вялая мысль, – у меня есть шанс забеременеть в результате насилия, почти как у ящерицы. Вот уж точно: бойтесь своих желаний…»

Я медленно тянула соседа к столу, понимая, что влипла – Жорка никогда не разочаровывал ментов.

– Спальня в другой стороне, – угрожающе предупредил сосед.

– Жора, я хочу выпить. У тебя есть выпить?

«Чем скорее Жорка наберется по самые брови, тем быстрее отключится», – соображала я.

– Выпить?

Терентьев огляделся и, как мне показалось, пришел в себя.

– Все нормально? – отступая, поинтересовалась я.

– Все о’кей!

Проклиная свой героизм, я выбрала место ближе к окну и устроилась за столом. Осмотрелась в поисках чего-нибудь, чем можно двинуть соседа по голове, ничего, кроме разделочной доски, не увидела и приняла решение воспользоваться табуреткой.

Жорка тем временем достал из холодильника бутылку самогона, на столе появились стопки, соль и хлеб. Я с сарказмом оглядела закуску:

– И все?

– Нечего превращать закуску в еду, – сострил Жорка.

– Мы с подругой собирались ужинать, накрыли стол, – намекнула я.

– Не крути динамо.

– Я и не собиралась. Зачем ты меня обижаешь?

– Ой-ой-ой, – скривился Жорка, – какие мы обидчивые!

– Объясни, чего ты взъелся?

– А ты бы не взъелась? Эта тварь отсудила у меня детей и дом и хочет упечь меня в психушку!

Давно пора!

Татьяна столько лет терпела все выходки этого пигмея, несть числа, сколько раз она спасалась с детьми, выскочив на улицу среди ночи.

И совершенно не к месту я вспомнила: Жуков слетал с катушек, когда выпивал (я все еще с содроганием вспоминала его попытку запихнуть меня в «ауди» и «Сердце красавиц…» в его исполнении), Гена Рысак, приняв на грудь, прятался от Верки.

Степан после возлияний рассекает по городу на «жигулях». Чтобы узнать мужчину, его надо напоить!

Если Дашка догадается вызвать ментов, если Тихомиров поймает преступников, если дела на ферме наладятся, если я поеду на море и присмотрю там Короля, то поступлю именно так: буду поить претендентов на донорство!

В такой, можно сказать, драматический момент я отвлеклась и не уследила, как невменяемый сосед запил самогоном какие-то синенькие таблетки…

– Дарья, ты погибели моей хочешь? Хватит меня кормить.

Просьбу я повторяла всю неделю, пока валялась с загипсованной ногой в компании Триша.

Последствием неудачного визита во двор дома номер 9 стал вывих ноги – мне пришлось практически выброситься из окна Жоркиной кухни.

Подруга не подвела. Вырвавшись за калитку, Дарья проскочила в дом, закрылась на все замки и побежала к телефону.

На глаза Вахрушевой попалась визитка следователя прокуратуры Тихомирова Дмитрия Сергеевича, которую я бросила на комод возле телефона после памятного обеда.

Что характерно, Дашка, не раздумывая, набрала номер и оглушила следователя воплем:

– Ой, скорее приезжайте, он ее уже, наверное, насилует!

Телефон у Тихомирова был с определителем номера, следователь напрягся:

– Что случилось? Внятно, пожалуйста. Что с Витольдой?

Дашка билась в истерике, но Тихомирову все же удалось добиться от нее следующих показаний:

– Ее взял в заложники пьяный сосед! Он ее изнасилует!

– Вы кто?

– Я – подруга, пришла в гости.

– Как вас зовут?

– Меня зовут Дарья Вахрушева.

Паникующие личности обычно возвращаются в себя, когда называют имя и фамилию, – только не Дашка.

– Успокойтесь, пьяный не изнасилует, – попытался вразумить подругу Тихомиров, но только подлил масла в огонь.

– Много вы знаете! – Дашка на секунду сбилась, но пересилила стыдливость и выпалила: – У него эрекция!

– Откуда известно? – Тихомирову требовалась доказательная база.

– Он, знаете ли, в трусах ходит по двору!

Дашка была человеком крайностей, нечего удивляться, что мужчину подруга представляла только с эрекцией. А уж раздетого и подавно.

– Он разделся при вас?

– Нет, он уже был раздетым, когда мы пришли.

– Зачем вы пошли к соседу?

– Он разбивал машину кувалдой, а теперь точно изнасилует Витьку, Витька залетит, как ящерица, а ей нельзя делать аборт, потому что возраст и она хочет ребенка! – без остановки несла Дарья.

Как потом утверждала сама Дашка, следователя Тихомирова подтолкнули к решительным действиям именно мои намерения, а не намерения насильника.

– Я еду, – отозвался Дмитрий.

Тихомиров немного опоздал: к его приезду я уже катапультировалась из окна.

Жорку накрыло окончательно. Он решил меня связать.

Признаюсь, довольно неприятно наблюдать, как пьяный мужчина готовит веревку для того, чтобы обездвижить тебя, как курицу или козу.

Я представляла себя именно курицей. Коз у нас дома никогда не было, а связанных кур я повидала достаточно за свою жизнь и отлично представляла, во что превращусь, если Жорка меня свяжет, – в стреноженную глупую курицу.

Жорка смотрел мерцающим взглядом, связывал мне руки, а я в очередной раз подумала: «Хорошо, что мой план обольщения сорвался! Откуда я знаю, как ведет себя Француз, когда напьется?»

Жорка стянул мне запястья, но веревки, на мое счастье, не хватило, и насильник удалился в кладовку за дополнительными подручными средствами.

Пока сосед искал, чем меня связать, я взобралась на подоконник и со связанными руками (то еще занятие!) стала дергать защелки на рамах.

Шум привлек Жорку, он припустил на кухню. Услышав его шаги, я дернула из последних сил шпингалет и выпала во двор, с небольшим опозданием обнаружив, что рамы открываются наружу, а не внутрь, как во всех нормальных домах.

Но все окончилось более или менее благополучно, не считая вывиха ступни и нескольких царапин на лице и руках.

Жорку увезли в наркологию, попутно выяснив, что водкой этот придурок запивал виагру, то есть намерения у мужчины были самые серьезные.

Тихомиров разыскал меня в дровах под окном, отрыл из-под обрушившейся поленницы и отнес домой – ради одного этого стоило оказаться в заложниках и подвергнуться насилию.

Не знаю, что тут сработало: больная нога или Дашкины откровения, но Тихомиров взялся меня опекать.

Начал он с того, что отвез меня в хирургию, где, пользуясь служебным положением (беззастенчиво размахивал корочкой), вынудил доктора наложить мне гипс, хотя это было вовсе не обязательно, достаточно было тугой повязки.

На ночь Тихомиров остался в моем доме, обнаружив незаурядные способности медбрата – дважды за ночь будил и интересовался, хочу я в туалет или нет. Очевидно, Дима собирался носить меня на горшок на руках.

Триш фыркал, вскакивал и прятался от Тихомирова под кровать, а я в ужасе отрицала потребность в мочеиспускании как таковом.

Утром, когда Дима уехал на службу, я испытала огромное облегчение оттого, что могу, сколько хочется, сидеть на унитазе, лежать в ванной (пристроив загипсованную ногу на бортик), оставаться весь день в пижаме, наконец, наплевать на свой внешний вид, улечься на диван с книжкой в руках и перечитывать сцену соблазнения Рэя.

Днем Дмитрий звонил, справлялся о здоровье, вечером припер (иначе не скажешь) три свежие пиццы, какие-то сложнонавороченные салаты из ресторана и комплекс витаминов, рекомендуемых при костных травмах.

Оглядев подношения, я включила рациональное начало:

– Дима, ты берешь взятки?

– Почему это? – растерялся Тихомиров.

Я прощупала следователя взглядом:

– Откуда деньги на все эти роскошества?

– Брось, Витюша, – Дима потряс пузырьком с витаминами, – это тебе для укрепления связок, остальное – чтобы скрасить твою жизнь.

В Дашке тоже открылась духовная потребность служения ближнему, и она принялась таскать пироги собственного производства. Правда, Дарьины пироги мне в горло не лезли, поскольку каждый кусок подруга сопровождала комплиментом Тихомирову и угрозой-оскорблением в мой адрес. Ну, еще потому, что в Дашке неожиданно обнаружилась соперница:

– Какой мужчина! М-м-м! Я возьмусь за него. Ты ящерица, ты его все равно не оценишь.

Дашка всеми правдами и неправдами задерживалась у меня, чтобы столкнуться с Тихомировым.

– Дарья, – выпроваживала я подругу, – иди корми семью.

Не тут-то было.

– Не маленькие, сами поедят. Я и так избаловала их.

– Ты в ответе за тех, кого избаловала. Как это называется? Развратила и бросила? Иди к детям. Я справлюсь сама.

– А Дима приехать обещал?

– Обещал, поезжай домой!

Дашка не брезговала примитивной ложью:

– Открою калитку, впущу человека и уеду.

Ни разу! Дарья ни разу не уехала домой, впустив Тихомирова! Наоборот.

Подруга крутила задом, открывала в улыбке все коренные зубы, загоняла Тихомирова в угол вопросом:

– Димочка, ты поможешь мне на кухне?

Одета Вахрушева была соответственно: на ней был прозрачный сарафан, под которым светилось белье секс-дивы – не Дарья, а дьяволица какая-то!

Дима растерянно хлопал глазами, краснел и беспомощно озирался в поисках защиты. А чем можно защититься от черта в юбке? Только молитвой!

«Фу, что ж это делается, – злилась я, – ну, Дашка, встану на ноги – берегись».

– Даш, – выдавливала я подругу из дома, – не надо ничего делать! Мы сами. Не порть нам с Димой удовольствие от совместного труда! Правда, Дим?

– Ничего, мне совсем не трудно, – елейным голоском заверяла Вахрушева.

В конце концов пришлось идти на крайние меры – обнародовать компрометирующие факты Дашкиной биографии:

– Поезжай домой, тебя муж и дети ждут!

Дашка готова была меня убить.

Дмитрий закрыл за подругой калитку, вернулся, пряча улыбку, и заступил на вахту у плиты.

В книжках по психологии я читала, что легкая (не роковая) болезнь может привязать мужчину к женщине. Честно говорю: я в это не верила.

Однако Тихомиров, именно как привязанный, несся после работы ко мне, кормил ужином, не давал мне шагу ступить, хотя я начиная с нашей первой встречи:

не смотрела Тихомирову в правый глаз;

не улыбалась смущенно;

не слушала открыв рот (миссия невыполнима, поскольку Тихомиров по большей части молчит);

не дефилировала на шпильках, в юбке с разрезом, в прозрачной блузке;

не пользовалась косметикой и парфюмерией (ну разве совсем чуть-чуть);

не льстила, не дразнила, не острила, не…

Не привлекалась, не участвовала, не значилась…

И наконец, делала именно то, что терпеть не могут мужчины: откровенно оценивала Тихомирова! Оценивала внешность, манеры, профессиональные способности. Короче говоря – следовала скорее инструкции по отвращению, чем по обольщению. И тем не менее Дима каждый вечер оказывался у меня дома – святой человек!

Наблюдая Тихомирова, я испытывала самые противоречивые чувства, от злости до полной растерянности. Что вообще происходит?

Через пять дней Тихомиров решил, что гипс можно снять, и отвез меня в процедурный кабинет.

Медсестрица хлопала ресницами, поднимая ветер, пилила бинты, глядя не на мою конечность, а на следователя.

– Надо массажи делать и гель втирать, – дала совет напоследок. Думаю, только для того, чтобы Тихомиров посмотрел на нее.

Дима, не откладывая, заехал в аптеку за гелем.

Сколько я ни убеждала этого волонтера, что сумею сделать массаж собственной конечности, доверить мне такое важное дело следователь Тихомиров не захотел.

После ужина усадил меня в кресло и приступил к действию.

Димины руки разминали щиколотку, пальцы давили на какие-то точки, которые, кажется, напрямую были связаны с эрогенными зонами. И чтобы хоть как-то отвлечься, я стала расспрашивать Тихомирова о ходе следствия:

– Что-нибудь известно о Жукове и Французе? – Голос дрожал, выдавая напряжение.

– Да, установлено местонахождение, – прерывисто дыша (от массажа или отчего-то еще?), сообщил Дима, – предъявлено обвинение. У них послужной список длинный, действуют быстро, схема рейдерских захватов земельных паев отработана, и только сейчас удалось их прижать.

– Их арестовали? – спросила я.

Перед глазами возникли цыганские глаза и вишневые губы Француза. Ну почему мне так не везет? Стоит наметить список дел, как рука судьбы вмешивается, разваливает планы и ставит меня в угол на горох.

– Нет, не арестовали. Взяли подписку о невыезде, – в голосе Тихомирова послышалась усталость, – надеюсь, возьмут под стражу в зале суда.

– Да? – вяло реагировала я.

– Твои коллеги должны быть тебе благодарны.

– Да? – прислушиваясь к ощущениям, как попугай повторила я.

– Ну это ведь ты написала заявление в прокуратуру?

Мне с небольшой задержкой удалось сформулировать мысль:

– В общем да, но они и сами бы догадались.

– Они собирались ждать три месяца, как указано в предварительном договоре. А ты ждать не стала.

– А этот Максим Француз – он вообще кто? – спросила я, пряча глаза.

– Финансист.

– Умные мужики, нет бы на пользу отечеству свои таланты приложить.

– Теперь это не модно.

Во время массажа кожа у меня была перманентно «гусиной», лоб следователя покрылся испариной, но никаких посягательств или даже намеков на посягательство он себе не позволил. «Неужели импотент? Или гей? Большие и сильные часто оказываются геями», – ухватилась как за соломинку я за спасительную мысль.

Дима поднял на меня взгляд, подернутый пеленой:

– Ну, как ты?

«Он еще издевается», – едва сдерживаясь, подумала я.

– Спасибо, отлично.

Тихомиров провел ладонью по лодыжке, у меня сбилось дыхание, но я заметила, как дрожат руки массажиста, и испытала мстительную радость: а если бы это была не щиколотка, а более эротичное место? Например…

Если Тихомиров ждет, что я брошусь ему на шею, – зря теряет время. Не было и не будет такого!

Из-за Тихомирова я пропустила начало лета.

Проскакала по дому пять дней с дурацким гипсом, провалялась с книжкой и не увидела, как сменилось время года. Вышла на крыльцо и ахнула: молодая зелень окружала дом, сплошь цвели незабудки, ярко-зеленым шелковым ковром стелился газон.

Тихомиров весь день, не жалея сил, ловил преступников, а вечера проводил со мной. Необходимость в дежурствах у постели больной (при известной доле воображения меня можно было считать больной) отпала, но Дмитрий, кажется, не собирался оставлять пост, продолжал ездить ко мне как на службу.

Личная охрана, старший брат и опекун.

Я молча наблюдала тихую экспансию: в ванной появилась зубная щетка, паста, бритвенный станок и кремы – для бритья и после бритья, в прихожей тапки и шорты в маминой комнате.

Не могу сказать, чтобы я была от этого в восторге, но особенного раздражения личные вещи следователя Тихомирова не вызывали, как и их владелец.

Приходил Дима поздно, иногда ночью, съедал ужин, который я оставляла для него на столе, и шел спать. Никто никого не донимал разговорами, вопросами или вредными привычками.

Ночевал Тихомиров в маминой комнате.

Я находила, что от Тихомирова больше пользы, чем вреда: соседи у меня малость не в себе, что Жорка, что Степан, а со следователем мне было спокойнее.

Ко всему у Дмитрия Сергеевича обнаружились способности к хозяйству: он купил и прибил стильную ручку к двери спальни, сделал защелку в туалете, заменил кран на кухне, устранил течь под ванной, наточил ножи так, что я тут же порезалась, и собрал светильник, демонтированный Жуковым.

В редкие выходные дни осматривал хозяйским придирчивым глазом веранду, крышу, крыльцо.

Между тем фермерское хозяйство хирело, разваливалось, как обычно бывает, в критический момент посыпалось все сразу, точно сговорившись.

Молока было много, и анализы приходилось делать с особой тщательностью: на выпасе коровы, случалось, цеплялись выменем за сучки и коряги, ранились, и молоко шло маститное.

Гена Рысак тенью отца Гамлета бродил по территории фермы – отработанный материал.

Жилетки и водолазки по-прежнему составляли гардероб нашего управляющего, вот только мне совсем не хотелось смотреть кому-либо в правый глаз.

– Ты чего такая? – допытывался Гена.

– Какая? – без выражения интересовалась я.

– Печальная.

– А чему, Гена, радоваться?

– Как чему? Посмотри, как нам повезло: дело завели, скоро суд, земля никуда от нас не денется, все будет как раньше.

– В том-то и дело, что как раньше.

От сознания, что все будет «как раньше», хотелось выть. Меня воротило с души от всего. Уехать бы куда-нибудь подальше, не видеть опостылевших соседей, коллектив, Гену, непонятного Тихомирова…

Пустота, поселившаяся на сердце, ничем не заполнялась. Дефиле, психологические тренинги, навыки обольщения – все было зря и не помогло избежать одиночества.

Как на грех, лето выдалось жаркое, дождей не было. По ощущениям, население Земли сместилось к южным морям, и только последние неудачницы вроде меня оставалась по месту прописки.

Коровы от жары мочились кровью, огрубевшие в работе доярки, дрогнув, плакали от жалости к скотине.

В церкви батюшка каждый день служил акафисты Богородице Спорительнице хлебов.

Коллектив на очередном собрании решил отстоять акафист.

Я стояла в толпе, крестилась, а две прихожанки переговаривались:

– Дождь не пойдет, если не плакать во время службы. А кто тут может заплакать? Посмотри на эти раскормленные рожи – разве они заплачут? – зло шептал старушечий голос.

Глазам стало горячо, я с удивлением обнаружила, что плачу.

Кстати, дождь пошел ночью. Видно, именно моих слез ждал Создатель, чтобы окропить землю.

Тихомиров и не съезжал, и не предпринимал никаких попыток к сближению, ставя меня в тупик. Я не знала, что думать и чего ждать от жизни, когда по вечерам слышала стук калитки. Так и хотелось спросить: ты кто? друг? медбрат? Или…

«Или» – это повар.

Следователь часто и с видимым удовольствием готовил.

За ужином мы тратили не больше двух десяткой слов, если не обсуждали следствие по делу. Тема была спасительной, если бы не она – ужин проходил бы в полном молчании, как монастырская трапеза.

– Кстати, Дим, если в ближайшее время налоговая не разблокирует расчетный счет, наше хозяйство можно будет похоронить, – как-то сообщила я следователю.

– А в чем дело? Кто вам мешает его разблокировать?

– А разве для этого не надо, чтобы прокуратура сняла арест с земель?

– А при чем тут земля?

И Дима объяснил мне, что следствие никоим образом не мешает нам работать, что все у нас будет отлично, если мы поменяем бухгалтера.

– Надо же, Генка, паршивец, никого не в состоянии контролировать! – Я имела в виду толстую, ленивую, неряшливую деваху – бухгалтершу Нонку Спирину. – Подкаблучник! И дома, и на работе импотент!

– Интересное заявление. – Тихомиров вышел из кухни, оставив меня наедине с собственными мыслями и с посудой.

Я склонилась над раковиной, когда услышала:

– Откуда это?

Я оглянулась и чуть не рухнула: я забыла спрятать письмо-признание в стол!

Дима подошел к мойке, выключил воду и взял меня за плечи.

Медбрат, милый и симпатичный, с терпением ухаживавший за мной, растиравший гелем поврежденную щиколотку, ау, где ты?

Лоб Тихомирова собрался морщинами, у рта образовались жесткие складки, на скулах перекатывались желваки – просто Нептун или Зевс-громовержец.

– Нашла в почтовом ящике, – пролепетала я, чувствуя себя беспомощным, терпящим бедствие суденышком.

– От кого?

– Аноним.

– Ты кого-нибудь подозреваешь? – Следователь на допросе в прокуратуре, и только!

Я вырвала письмо из рук Тихомирова, сложила и попыталась замять ситуацию.

– Дима, – я скривилась, – перестань. Это не стоит твоего внимания.

– Витюша, твое легкомыслие может иметь печальные последствия. Заявляю со всей ответственностью: это письмо написал маньяк!

– Маньяк? По-твоему, я не могу вызвать в мужчине сильного желания?

– О! Конечно можешь! – В голосе Тихомирова звучала плохо скрытая ирония.

Ну разумеется.

– Тогда почему маньяк?

– Потому что если нормальный мужчина хочет женщину, то он ей просто говорит об этом, а не пишет симпатическими чернилами записки!

Дима воспользовался моим замешательством и отнял листок.

– Откуда тебе знать? Ты когда-нибудь испытывал что-нибудь подобное?

Я попыталась вернуть письмо, Дима поднял руку, я униженно, как цирковая собачка на лакомство, смотрела на бумажный лист. Осталось только подпрыгнуть и вцепиться в письмо зубами.

– Глупости! Я бы не стал заниматься такой ерундой, царапать крахмалом, или лимоном, или молоком по бумаге! Согласись – это полный бред!

– А по-моему, очень романтично!

– Что в этом романтичного?

– Креативно, необычно.

– Чушь собачья!

Тихомиров исчерпал доводы и умолк. Он и так сказал больше, чем за всю наделю, которую мы провели вместе.

– А за это можно человека посадить? – поинтересовалась я.

– Нельзя, – похоже, Тихомирова это обстоятельство расстраивало, – нет состава преступления. Он не угрожает твоей жизни и здоровью.

– Дим, не мучайся, я думаю, это один из моих учеников – Артур или Ваня. Мы с ними как раз говорили о тайнописи, – соврала я, чтобы успокоить следователя.

– Да? А когда это было? Ваш разговор, я имею в виду?

О боже! Ну и кто здесь маньяк?

– Не помню точно, но как раз перед тем, как я нашла это письмо.

– Почему ты сразу не сказала?

– Не ожидала, что ты так близко воспримешь это глупое сочинение.

– Зря ты так легко относишься к этому. Надо прекратить занятия.

– Не могу. Обещала заниматься с ними до выпускных экзаменов.

Я снова попыталась вырвать из рук следователя анонимку – Дима снова отвел руку.

Остывал Тихомиров медленно.

– Не такое уж глупое письмо, – проворчал он, – парень конкретно запал на тебя.

Дима перечитал послание. Пока он читал, я не знала, куда деваться от стыда, а когда закончил читать, посмотрел на меня так, что захотелось сквозь землю провалиться.

– Могу я взять письмо с собой?

– Зачем?

– Хочу кое-что проверить.

Красная от смущения, я выдавила:

– Бери.

На ферме все оставалось без изменений, если не считать настроения. Коллектив воспрянул духом, когда следователь Тихомиров приехал на собрание и проинформировал пайщиков о ходе следствия:

– Жуков и Француз – рейдеры сельскохозяйственных земель. По имеющимся данным, обязанности в группе разделены. Жуков находит покупателя, а Француз организует фирму-прокладку. Земля оформляется на эту фирму, а потом сразу на покупателя. Ваши земли должны были стать полями для гольфа. Сейчас дело передано в суд, земля не уйдет в чужие руки. Меры приняты вовремя.

Коллектив одобрительно загудел, задал несколько вопросов и отпустил следователя.

Я не забыла сказать Нонке, что она профнепригодна, а Геннадию Павловичу – чтобы он поменял бухгалтера.

– Ой, если ты такая умная, сама писать балансы будешь! – срываясь в истерику, взвизгнула Нонка.

– Спирина, какой ты профессионал, если не можешь объяснить, откуда взялся у хозяйства долг?

– Почему это не могу? Могу! Кредит взяли и не смогли рассчитаться. И при чем здесь я?

– А кто?

– А Геннадий Палыч тогда телят купил бракованных. Кто вам доктор? Что хотите делаете, а Нонка отдувайся?

– Палыч, это что, правда? Те телята были бракованными?

Прошлой весной Миша Загорулько с ног сбился, пытаясь спасти телят, – их косила какая-то инфекция, – но спасти молодняк так и не удалось.

Страсти накалялись.

– Откуда же я знал? – Как обычно, Гена не чувствовал момента.

– А кто должен знать?

В красном уголке наступила предгрозовая тишина. «Ну, сейчас начнется», – успела подумать я.

– Твою мать, – как хлыст рассек тишину вопль одной из доярок, – Палыч, ты ж покупал через администрацию тех телят! Уж не твоя ли Верка подсуетила их?

Я покинула красный уголок, уверенная, что Гена, как честный человек, должен застрелиться.

– Витюша, давай ужинать. Я тут приготовил кое-что для тебя.

Холодец, кюветки с желе и несколько упаковок мармелада – я сняла шляпу (воображаемую, конечно!) от такого научного подхода к питанию. Даже не стала подвергать критике желе – продукт состоял только из химических элементов, ни одного живого ингредиента.

Холодец был выше всяких похвал – один цвет чего стоил: насыщенный, золотистый! От чесночного духа я чуть не захлебнулась слюной.

– Дима, откуда холодец?

– Сам варил, – с легкой обидой ответил Тихомиров, чем окончательно меня добил.

– Тихомиров, за твоими достоинствами недостатков не видно, – с тревогой призналась я.

Это была истинная правда.

Тихомиров был терпелив, заботлив, внимателен и молчалив. Ко всем своим достоинствам Дима был хорош собой, от него пахло свежестью, здоровьем и чистотой. Тогда что не так?

– Я вообще люблю готовить.

– Дима, – не выдержала я, – не понимаю, чего твоей жене не хватало?

– Я же тебе объяснял.

– Дим, а почему у вас детей не было?

Тихомиров с сомнением посмотрел на меня, будто пытаясь оценить, стою я его откровенности, можно мне доверять или нет. Взгляд зеленых глаз обратился вовнутрь.

– Я не хотел иметь детей, – приняв решение на мой счет, признался он.

– Ну, наконец-то!

– В каком смысле?

– Да я все думала: в чем подвох? Не может человек состоять из одних достоинств! Уже начала комплексовать рядом с тобой!

– Витюша, я не хотел детей с бывшей женой. Тогда я был абсолютно равнодушен к детям и был уверен, что я ущербный, что у меня не развит отцовский инстинкт.

– Как это? Откуда ты мог знать? – с подозрением уставилась я на Тихомирова.

– Не важно. Лучше скажи, не было больше писем от анонима? – уклонился от ответа Дима.

Я покраснела:

– Нет.

– Хорошо.

Вот уж не знаю, хорошо или нет! Человека корежит и плющит, он страдает в одиночку, доверяет чувства бумаге, вместо того чтобы открыть мне сердце…

Вечерело, когда я с романом в руках покачивалась в гамаке возле рокария и мечтательно рассматривала камни и растения.

Только что Рэй сделал открытие, что жизнь без Франчески – не жизнь вовсе, а недоразумение. Рэю помогла прозреть всего одна ночь с Франческой.

Где-то я читала, что если мужчина испытывает к женщине после близости нежные чувства, значит, у него с ней все серьезно.

Вот что меня напрягало в отношениях с противоположным полом – я боялась именно этого момента. Степан Переверзев слинял как раз после близости. Загадочная душа Степана так и осталась для меня загадкой: зачем было огород городить, уверять в любви до гроба, дарить сувениры, покупать билеты в цирк и в кино? Коллекционер…

Ну ее, эту любовь. Другое дело – донор.

Если ничего, кроме зачатия, не ждешь, то не важно, какие слова произнесет после близости партнер, может, вообще ничего не скажет, может, сморозит глупость или пошлость – не важно. Ты понимаешь, что это чужой человек, а к чужому какие претензии? Никаких. Другое дело – любимый… У любимого нет права на ошибку.

Печальные мысли прервал шорох в малиннике. В саду кто-то был.

– Дима? – Никто не отозвался, я прокашлялась и повторила: – Дима?

Шорох приблизился.

– Тихон! – громче позвала я. – Степан?

В ответ зашуршал гравий под чьими-то осторожными шагами.

С бьющимся сердцем я вскочила с места и увидела… Француза.

Легкая небритость, белая рубашка поло, белые джинсы, светло-коричневые мокасины и в тон обуви ремень. Ммм, мужчина с обложки глянцевого журнала.

– Всех вспомнила? – с подозрением оглядывая меня с головы до ног, надулся Француз.

– Максим Петрович? – все еще не верила я.

– Витольда, я не могу больше без тебя! – в театральном жесте подняв руки, произнес мой несостоявшийся босс, чем моментально пробудил во мне аналитические способности.

– Особенно перед судебным разбирательством, – с пониманием кивнула я, ужасаясь своему цинизму. – Как вы вошли?

– Калитка не заперта, – с обидой объяснил Француз. – Витольда, ну как ты можешь? Хотя, конечно, ты вправе подозревать меня в сговоре с этим аферистом, Жуковым, но клянусь, я понятия не имел, что он затеял! Для меня очень важно, чтобы ты узнала: я сам – жертва его махинаций.

Француз приблизился ко мне, я уловила тонкий аромат туалетной воды. В такую жару, в такой драматический момент жизни выглядеть как сэр Томас Шон Коннери? Высший пилотаж!

– Витольда, – прошептал искуситель, лишая меня воли гипнотическим взглядом.

– Максим Петрович, – отчаянно сопротивляясь демоническому обаянию, прохрипела я, – хотите выпить?

– Я за рулем.

– А разве вы не останетесь?

Цыганские глаза зажглись нестерпимым блеском, сумасшедшие губы приоткрылись в улыбке, которая не оставляла шансов на выживание.

– Пошло все к черту! Я остаюсь! – трагическим шепотом возвестил Француз. Можно подумать, я требовала отказаться от царского престола в пользу конкурирующей династической фамилии!

– Идемте в дом, – предложила я, – лучше, чтобы нас не видели.

Максим Петрович разделял мои опасения. Стараясь держаться в тени яблонь, мы перебрались в дом.

До прихода Тихомирова у нас было время, и я решила потратить его с пользой: напоить Француза, чтобы окончательно принять решение о его донорстве.

– Курицу будете?

– Какая к черту курица, иди сюда!

Я оказалась в объятиях афериста и чужого мужа.

Искусные, страстные, горячие и не очень, требовательные и дразнящие поцелуи обрушились на меня, но участвовали в этом безумии только мои губы – душа оставалась безучастной.

– Максим, – спохватилась я буквально за шаг до грехопадения, – понимаешь, я хочу тебе верить, но факты…

– Да, я понимаю. Я могу объяснить.

– Да, – горячо подхватила я, – объясни, пожалуйста.

Максим Петрович разжал объятия, я быстро, просто мгновенно, накрыла на стол, поставила бутылку коньяку, привезенного Дашкой для Тихомирова, и разогрела курицу под маринадом (тоже, кстати, приготовленную для Тихомирова).

Максим Петрович ополовинил бутылку и с аппетитом умял три куска курицы, прежде чем вспомнил, что собирался мне что-то объяснить.

– Витольда, – сыто икнув, начал гость, – прости, увлекся, все так вкусно. Что ты хотела узнать?

– Все! Про Жукова и про тебя.

С удовольствием собирая кусочком хлеба соус с тарелки, Максим Петрович облегчил душу признанием:

– Жуков – это страшный человек! Между прочим, это он придумал схему захвата земли.

Я ничего не знал, поверил ему, как себе. Вот как себе! – Француз постучал кулаком в грудь. – А Жуков использовал мою фирму для прикрытия.

– А почему ты сбежал?

– Испугался! Кто бы поверил, что я ничего не знал? Вот ты веришь?

– Не очень.

– Вот! – победоносно воскликнул Француз. – А ты женщина, существо мягкое, нежное, доверчивое. А менты? Это же звери! Они не верят ни одному слову, если это слово не обернуть в бакс. А у меня денег нет. Что было делать?

Максим Петрович разволновался, налил коньяку, выпил не закусывая.

– Но тебя все равно нашли?

– Да! Я уверен, это Жуков сдал меня!

– Почему?

– А больше некому. Никто не знал, где меня искать.

– А он знал?

– Да. Я по глупости сболтнул адрес новой квартиры.

– Давно купил? – с отвращением узнавая приемы Тихомирова, выпытывала я.

– Незадолго до этой истории.

– Неплохо дела шли?

– Неплохо. Партнеры хорошие были.

– Чем занимались?

– Туристическая фирма.

– Ты занимаешься туризмом?

– И туризмом тоже.

– Как же ты дал себя втянуть в Ассоциацию фермерских хозяйств? Ты же в этом ничего не смыслишь? – удивилась я.

– Ты права! Я доверился Жукову. Ему нужна была фирма, а регистрировать новую было некогда. Обещал хорошие деньги – и я повелся. Я слабый. Ты меня презираешь? – С застенчивостью, которая совершенно его не портила, Француз ждал моего ответа.

– Ну что ты! Конечно нет, – успокоила я Максима Петровича, – каждый может быть слабым. Это у тебя такая полоса в жизни.

– Да, да, полоса, – повеселел Француз, наливая коньяк, – полоса потому и полоса, что проходит. Особенно если рядом такая женщина.

Он потянулся ко мне с поцелуем, но у меня еще были вопросы.

– А лаборатория?

– О, это все Жуков. Это он разработал план, как тебя убедить продать паи.

– Но ты же мог помешать ему…

– Какая ты наивная!

Француз возобновил приставания, устроив эротический спектакль с моим ухом.

Странным образом усилия Француза меня не задевали. Я была возбуждена, но совсем по другому поводу – меня одолевало желание установить истинную причину визита Максима:

– И что ты от меня хочешь?

– Ты можешь в суде сказать, что мы проводили все время вместе и я физически не мог участвовать в афере.

Максим Петрович подложил себе еще один кусок курицы.

– Но ведь на документах твоя подпись? – напомнила я.

– Подпись я ставил, веря, что приношу пользу фермерам. Ты должна мне верить!

– Я же не судья! Моя вера ничего не изменит. А сколько Жуков тебе обещал за содействие? – включила я рациональное начало.

Максима Петровича огорчил мой бестактный вопрос.

– Витя, – скроив скорбную мину, прошептал он, – это уже не важно. Все было построено на обмане, все рухнуло. Теперь у меня только ты. Ты будешь меня ждать, если меня посадят?

Я с недоверием уставилась на Француза.

Ждать? Кажется, Максим уверовал, что я от него без ума! И что теперь с этим делать?

– Максим, – освежила я память Королю, – у тебя есть жена.

В глазу Максима сверкнула непрошеная слеза.

– Она меня бросила.

– Какая жалость! – вырвалось у меня.

В эту минуту я со всей отчетливостью поняла, что меня ждет.

Встречи с адвокатом, комплектация посылок согласно перечню допустимых Минюстом продуктов и вещей, очереди в следственный изолятор, свидания на зоне. Мама! Почему я не ящерица?!

– Максим Петрович… – глядя в сторону, затравленно начала я, но мою спонтанную речь перебил стук калитки.

На крыльце раздались бодрые шаги, на кухню вихрем влетел Жуков Арсений Иванович, изменив атмосферное давление, влажность и температуру воздуха!

– Ха! Так и знал, что ты дуешь Вите в уши какую-нибудь чушь! Вроде ты невинная маленькая девочка, которую заманили в сети растлители, ввергли в пучину греха или что-нибудь в этом роде. Так? – Арсений с обезоруживающей улыбкой на губах обратился ко мне.

– Примерно, – не стала отрицать я.

Максим Петрович чуть не плюнул в тарелку с курицей.

– Наглец! Какого черта тебе здесь надо? – поинтересовался он, поднимаясь во весь свой немалый рост. Взгляд Француза не предвещал ничего хорошего.

– Того же, что и тебе, – прищурился Арсений, – спорим, ты проиграешь?

– Я не собираюсь с тобой спорить. Тебе придется уйти, – мрачно предупредил Максим Петрович (воинственность придала ему еще больше шарма) и жестом драматического актера указал партнеру на дверь.

– Только вместе с тобой! – задирался Арсений.

– Не хочешь сам – я помогу тебе.

Француз толкнул Арсения, но Арсений уцепился за руку противника.

– Вот только петушиных боев не устраивайте, пожалуйста, – попросила я, но было поздно – мужчины вцепились друг в друга, как бультерьеры. Из-за чего?

Иллюзий на свой счет я не питала, оставалось одно – поля для гольфа…

– Ребята, брейк! – выкрикнула я. – Есть идея!

Тихомиров никак не ожидал такого вероломства: коллектив отозвал претензию, до суда дело не дошло.

– Этим проходимцам опять удалось вывернуться, – сообщил Дима, собирая немногочисленные вещи в ванной и спальне, – если ты в этом замешана, я вынужден буду привлечь тебя за соучастие.

– Окстись, Дима, какое соучастие? Не выдумывай.

– Я докопаюсь до истины, будь уверена.

– Флаг тебе в руки, барабан на шею.

Чего скрывать, команда у меня была ненадежной, и я, конечно, блефовала. Утечка информации грозила не только планам (а планы были – ух!), но и моей репутации.

На заработанные деньги я собиралась купить линию по производству сухого, сгущенного и пастеризованного молока. Если уж личная жизнь не задалась, то ничего не остается, как заделаться бизнесвумен и возглавить предприятие.

Гена Рысак не поддержал мой план действий.

– А ты уверена?

– Нет, Гена, не уверена, – призналась я.

– А зачем так рисковать?

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское.

– Зато живет на свободе с чистой совестью.

– Как ты?

– Ну, не все же такие неудачники, как я.

– Это ты сказал!

– Не жаль тебе следователя? Человек разочаровался в профессии, собирается подать в отставку.

– Нечего делать в прокуратуре с такими слабыми нервами, – заметила я, – что плохого, если конфликтующие стороны находят компромисс?

– А это компромисс? – с сомнением поинтересовался Геннадий Павлович.

– Конечно, Палыч. А что же еще? Ты Верку предупреди, что я вечером заеду.

– Зачем тебе Верка? – Гена смотрел с подозрением.

– Мне административный ресурс понадобится.

Тогда, на кухне, глядя на сцепившихся рейдеров, я подумала: в нашей области достаточно лугов маркиза де Карабаса. Зачем ломиться в закрытую дверь?

Второе письмо застало меня врасплох.

Сначала афера с паями, потом Тихомиров, потом мы с Веркой с азартом разрабатывали бизнес-план – за всеми этими событиями я забыла о таинственном обожателе.

Как и в первый раз, конверт был без штемпеля, листок – со следами тайнописи. Что на этот раз использовал аноним-затейник?

Неровные оранжево-желтые буквы проступили под утюгом – автор использовал лимон.

«Ты сводишь меня с ума, – со сложной смесью стыда и любопытства читала я, – я ненавижу всех мужчин, которые крутятся вокруг тебя. Они притворяются деловыми партнерами и твоими друзьями, а сами мечтают уложить тебя в постель, наслаждаться запахом твоего тела, гладкой кожей и твоей близостью. Не будь наивной, гони их от себя. К. М.».

Читать это было невозможно, но я дочитала.

С одной стороны, бесила наглость сочинителя, с другой – ударяла под дых энергетика, исходившая от листка. Неужели все-таки маньяк?

Надо отдать Тихомирову письмо, чтобы прекратить это безумие. Если страсть начнет прогрессировать и этот К. М. станет писать непотребности, то я не смогу показать письма чужому человеку!

Кто мой преследователь? Чего он добивается?

«Жорка!» – неожиданно заключила я, удивляясь, как эта простая мысль не пришла мне в голову раньше.

С решительным видом я направилась к соседу.

Мне открыла Татьяна:

– О, привет! – поразилась она моему неожиданному визиту: в случае необходимости мы переговаривались через забор.

Выглядела соседка так, как выглядят люди, вернувшиеся с курорта, – прибавив сексуальности и скинув года три-четыре. Мне стало неловко за свою бледную кожу, синяки под глазами и – самое ужасное! – за то, что я собиралась сказать.

– Тань, слушай, а где Жора?

– На заезде (так называла командировки мужа Татьяна), а что?

– Нет, ничего. Хотела попросить, чтобы он просверлил дырку под зеркало в прихожей, – нашлась я, испытывая глубокое разочарование от того, что подозрение с Жорки снято.

– Попроси соседа своего, – лукаво блестя глазами, подсказала Татьяна.

– Какого?

– Твоего соседа. – Татьяна сделала ударение на «твоего».

– Степана? – не поверила я.

– Да.

– Пф! Последний человек, которого я о чем-то попрошу.

– Что так? – На щеках Татьяны проступили красные пятна. – Ты не смотри, что у него лицо такое. Это все война. Он очень приятный молодой человек. Отвез меня с детьми в поликлинику, предлагал свою помощь – не чета нашим, деревенским.

– Мы о ком говорим? – опять засомневалась я. – О соседе из одиннадцатого дома?

– Да, о Степане. Между прочим, он спасатель.

– Откуда знаешь?

– А я как-то наряд вызвала, сдала Жорку в ментовку – надоел до смерти, урод. Посмотри, что он сделал. – Татьяна доверительно задрала футболку, повернулась ко мне спиной, я увидела на теле полосы от ремня. – Только вернулись из Евпатории, начал выступать, ну не идиот? Детей лупил, орал, что они его предали! Так и зовет: «Предатели». Полный дом, говорит, предателей. А последний раз – вообще…

– Так что со службой Степана? – потеряв терпение, перебила я Татьяну. Не потому, что была такой уж бесчувственной, а потому, что Татьяна научилась ловко спекулировать на сострадании. Не успеешь оглянуться, как выяснится, что ты ей, горемычной, уже что-то должен: если не крупы и соли, то посидеть с детьми или сходить в аптеку.

Нет, мне не трудно посидеть с детьми или сходить в аптеку, но Татьяна родом из числа пользователей. Вы оказываете ей услугу, думаете о себе как о добропорядочном христианине, а Танька, не имея ни малейшего понятия о христианских чувствах, в это же время наполняется гордостью, что сумела припахать еще одного лоха. Обидно.

– Он эмчеэсовец. Я тебе говорю – отличный парень. Сказал: обращайтесь, если что-то понадобится.

– Ну, не знаю, – с сомнением произнесла я, – как это тебе удалось. У нас не сложились отношения.

– У каждого свои тайны, – прочирикала Терентьева, и я сочла за лучшее убраться, пока соседка не начала выступления в ею любимом народном жанре страданий.

Главное я выяснила: Жорка не имел отношения к письмам. Тогда кто? Степан? Но письмо я получила до того, как Степан появился в доме по соседству.

Кто бы он ни был, этот К. М., он не прав.

Остаток вечера я прислушивалась к шорохам в саду, вздрагивала, поминутно проверяла, надежно ли задернуты шторы, и так извела себя, что не выдержала – вытащила визитку следователя Тихомирова, покрутила в руке, раздумывая, не позвонить ли специалисту. Склонилась к мысли позвонить. Пусть займется своими непосредственными обязанностями – ловит маньяка!

Боясь растерять настрой, торопливо набрала домашний номер Тихомирова.

– Алло? – услышала я женский голос.

Палец судорожно нажал на рычаг, я опустила трубку и, сраженная неприятным фактом, распласталась на диване. Письмо маньяка потеряло значение.

Еще одно поражение – пятое за лето! А.И. Жуков, М.П. Француз, сосед Степан, Г.П. Рысаков, Д.С. Тихомиров – мои неудачи поименно. Господи, ну почему я не ящерица?

Горечь утраты – вот чувство, которое я испытывала в данный момент. Будто похоронила Дмитрия!

Кто эта женщина? Как она умудрилась оказаться в доме следователя и (не стоит обманывать себя) увлечь бесстрастного, как сфинкс, Тихомирова? Чего во мне не хватает?

Телефон вывел меня из состояния тупого оцепенения.

– Да?

– Витюша, – прогудел Тихомиров, – у тебя что-то случилось?

– Нет. Да! Я получила еще одно письмо.

– Я сейчас приеду.

Трубка замолчала, я оторвала себя от дивана и подошла к зеркалу. Нет, так нельзя! Нельзя распускаться только потому, что у гея-импотента-бабника Тихомирова (отвергнутого мной почти пятнадцать лет назад) появилась женщина!

«Он тебе нравится!» – глядя себе в глаза, признала я очевидное и сунула голову под душ.

* * *

Читая письмо, Тихомиров, по-моему, смутился.

«Ты сводишь меня с ума, я ненавижу всех мужчин, которые крутятся вокруг тебя, – шевелил губами Дима. – Они притворяются деловыми партнерами и твоими друзьями, а сами мечтают уложить тебя в постель, наслаждаться запахом твоего тела, гладкой кожей и твоей близостью. Не будь наивной, гони их от себя. К. М.».

На Диме были джинсы и футболка.

Я скользнула взглядом по рельефным мышцам следователя и вынуждена была признать, что не возражала бы, если б он уложил меня в постель.

Тихомиров закончил читать, судорожно вздохнул и бросил на меня замутненный взгляд:

– Опять никаких догадок?

После ванны я облачилась в шелковый халат, который то и дело расползался на груди (приходилось все время контролировать глубину выреза).

– Нет. – Я тряхнула вымытыми волосами и поправила халат. – Я даже к Жорке ходила, ну к соседу, который меня…

– Ну? – перебил Тихомиров.

– Он в отъезде.

– Больше никаких мыслей?

– Никаких.

– Может, это с работы?

– О-о, исключено. Там нет ни одного кандидата. Просто ни одного.

– Ни одного, кто бы привлекал тебя, – догадался Тихомиров, – но это не значит, что ты никого не привлекаешь.

– Это комплимент? – криво улыбнулась я.

Тихомиров не ответил. Ну разумеется, Дима никогда не блистал способностями дарить комплименты, а теперь, когда дома его ждет женщина, наверняка считает, что не имеет морального права! Честный и порядочный до идиотизма, рыцарь Ланселот. Хотя… если бы это был мой рыцарь, я бы не считала честность и порядочность идиотизмом. Вообще, у меня этим летом заметно испортился характер. Скоро от Дашки будет не отличить.

– Больше ничего?

– Ничего, – пожала я плечами.

Тихомиров стоял близко, так, что наше дыхание смешалось, я слышала его запах – здоровья, чистоты и силы. Хорошо, что я вымылась, – можно быть уверенной, что от меня не несет коровником.

По лицу Тихомирова, как всегда, ничего нельзя было понять, но я вдруг ощутила напряжение. Меня тянуло к Дмитрию, как заряженную частицу к магниту.

Я качнулась, сопротивляясь притяжению. Стало трудно дышать.

– Витюша, – лицо Тихомирова расплылось, голос звучал как через беруши, – все в порядке?

– Ничего, ничего, сейчас, – шаря рукой в поисках опоры, успела прошептать я – в глазах потемнело.

Очнувшись, я обнаружила себя на диване, Тихомиров сидел передо мной на корточках и обмахивал меня романом о Франческе.

Силы возвращались. Только этого не хватало! Полы халата разъехались, открыв ноги до трусиков и грудь до… до неприличия. Я поспешила сесть.

– Ты как? – сунув мне стакан с водой, спросил Тихомиров и отвел взгляд.

Я зачем-то попила, хотя пить совсем не хотела, и промямлила:

– Уже хорошо. Нервы…

– Может, показаться врачу?

– Мне кажется, надо просто решиться и уехать из Заречья.

Брови Тихомирова поползли вверх, лицо приобрело глуповатое выражение.

– Ты никогда не говорила, что тебе здесь не нравится.

– А ты не спрашивал. Я не пойму, откуда вдруг такой живой интерес к моей персоне?

– Ты…

Тихомиров опять замолчал! Ну что это такое?

Как это назвать?! Может, это проявления аутизма?

– Что – я?

– Не вдруг, – изрек Дмитрий.

– Замечательно! Что – не вдруг? Ты можешь сказать по-человечески?

– Тебе придется написать заявление, – увел в сторону разговор Дмитрий.

– А в частном порядке ты не можешь заняться этим?

– Нет у меня времени на частное расследование.

– Но если я напишу заявление, этим займется кто-то другой. Этот кто-то будет читать письма… Дим! Я не хочу.

Я покраснела.

– Чтоб мне провалиться! О, женщины!

Этот взрыв эмоций и, главное, глубокомысленное замечание по поводу женщин навели меня на мысль:

– А ты не знаешь женщин-следователей?

– Знаю.

– Близко? – вырвалось у меня, и я прикусила язык.

Тихомиров препротивно ухмыльнулся:

– Не настолько. В чужом белье копаться можно только по территориальному принципу. Женщина не возьмется, потому что работает в другом районе. Давай спать, – закончил Тихомиров.

Звучало предложение заманчиво.

Я не пошевелилась, а Дима направился в ванную, но на полпути остановился:

– Полотенце дашь?

– А ты домой не поедешь?

– Ты хочешь, чтобы я уехал?

– А разве…

Я заткнулась, решив, что не имею права задавать вопросы. Захочет – объяснит все сам.

– Что? – Тихомиров застыл, ожидая продолжения. Или провоцируя?

– Так, ничего, – поджала я губы и пошла за полотенцем.

Как ты со мной, так и я с тобой, Толстокожее-Тихомирово.

– Ну, как у тебя с ним?

Вахрушева устроилась с ногами на диване.

Если кто не знает – это верный признак: подруга приготовилась вывернуть наизнанку все потайные уголки души. Своей. Я это называла санацией.

– С кем?

– Петухова, хватит придуриваться, рассказывай!

Не стоит заблуждаться – приглашение «рассказывай» ничего не значит!

Именно так Дарья начинает исповедь.

– Рассказывай! – говорит Дашка, но стоит мне открыть рот, как оказывается, что я опоздала – Дарья уже начала свою «повесть временных лет».

Обстоятельно, слово в слово она часа полтора будет пересказывать все ссоры с Егором, кто, кому, что сказал и почему. Егор в этих рассказах выглядит конченым злодеем: вероломным, хитрым, тупым, эгоистичным и, конечно, жадным. Не муж, а мировое зло.

Моя задача – уговорить слабую, беззащитную, нежную Дашку терпеть лиходея следующие пятнадцать лет.

Наработанный годами сценарий перекосило, как только я произнесла:

– Даш, у Тихомирова появилась женщина.

– Вот! Ни себе, ни людям! – всплеснула руками Дарья. – Ты безнадежна!

В носу защипало, я подняла глаза к потолку, поморгала, закусила губу, возвращая этими простыми действиями душевное равновесие. Я и так последнее время места себе не нахожу, а тут еще Дашка со своей критикой…

Вот почему я всегда утешаю подругу, стараюсь вселить надежду, а она – раскатывает меня не хуже асфальтоукладочного катка?

– Что собираешься делать? – перешла к конструктивному разговору Дашка.

– А что тут сделаешь?

– Тихомиров больше не приходит?

– Приходит. У меня появился тайный поклонник, письма пишет… Тихомиров считает, что это маньяк, и опять ночует у меня.

Действительно, после моего звонка Тихомирову в ванной комнате опять обосновались зубная щетка, паста и кремы, а спинку маминой кровати украшали мужские шорты (из грубого небеленого льна, с двумя боковыми карманами и одним накладным – сзади, который застегивался на пуговицу, и с лейблом, вшитым в боковой шов) пятьдесят второго размера. Я старалась шорты не рассматривать, чтобы не расстраиваться.

Дарья закрыла глаза, вздохнула, покачала головой – осудила меня сначала действием.

– Нет, это что-то! Мужик спит в соседней комнате, и ты, стоеросовая бестолочь, не можешь залезть к нему в постель? – перешла к вербальной оценке Дарья.

– Как ты себе это представляешь?

– Элементарно! Квашеной капустки ему на ужин, водочки – и мужик твой!

Я фыркнула:

– А утром он откроет глазки и спросит, кто я такая. Спасибо. Я однажды побывала в постели у мужчины, который наутро забыл, как меня зовут. С меня хватило.

– Давай, давай, наслаждайся неудачей, культивируй ее, холь и лелей. Обиделась она, видите ли, на всех мужчин. А дети, между прочим, без мужчин не появля-я-ются, – пропела Дарья премерзким голосом.

– Отстань, а? И так тошно. Давай наливки выпьем, – предложила я, обессиленная противоречивыми желаниями: утопиться, уйти в монастырь и родить ребеночка от Тихомирова.

Мы выпили смородиновой наливки, подруга проявила интерес к делам на ферме, не вдаваясь в подробности, я коротко рассказала, чего хочу.

– Провернем с Веркой Рысаковой одно дело, продам дом и уеду.

Дарья приуныла.

– Как грустно, – подругу немного развезло от наливки, – не представляю, как ты будешь без меня.

– Как-нибудь выдюжу. Везде люди.

Оптимизма после наливки прибавилось, я размечталась:

– Съезжу на море, найду Короля, рожу кого-нибудь.

И тут в коридоре раздалось:

– Кх-кх!

Я подпрыгнула, а Дашка взвизгнула. Оказалось, мы с подругой пропустили момент, когда со службы вернулся Тихомиров!

Ситуация была довольно паршивая: не хватало только, чтобы Дима услышал про Верку Рысакову и наше дело. Следователь Тихомиров сложит пазлы в два счета.

Пока я лихорадочно соображала, как буду выкручиваться, Дашка цвела улыбкой.

– Привет, – мяукнула подруга.

– Привет, – не очень вежливо буркнул Дима, – что обмываете?

– Витькины наполеоновские планы. – Дарья и трезвая не умела хранить секреты.

Тихомиров остановился в дверях, привалился плечом к косяку, заняв дверной проем внушительной фигурой.

Против желания я залюбовалась следователем, а уж Дарья вообще растеклась по стулу:

– Димочка, составь компанию бедным девушкам.

Щечки, глазки, зубки – все вспыхнуло, все засверкало на Дашкиной круглой физиономии.

Вот ведь интересно: голодный, полный загадок Тихомиров возбудил подругу. А появись на кухне голодный, полный загадок Егор – возбудилась бы Дарья?

– Котлеты будешь? – подала голос я, спугнув мечту с Дашкиного лица.

Что-что, а поесть Тихомиров любил.

– Ага, – бросил Дима, скрылся в ванной и, едва я успела сделать страшное лицо и показать Дашке кулак, вернулся к столу.

– Наливки выпьешь? – неестественной улыбкой встретила я Диму и неуклюже спрятала кулак.

– У нас вроде коньяк был.

– Коньяк выпили.

– Кто? – проявил нездоровое любопытство Дима. В конце концов, это был мой коньяк, с кем хочу, с тем и пью!

– Ну-у, – промычала я, – у меня гости были.

– Когда? – Тихомиров, видимо, начал следственные действия.

– Неделю назад. – Я вытащила из холодильника водку, пресекая дальнейшие попытки Тихомирова докопаться до истины, налила стопку.

Дашка обдала меня презрительным взглядом – я опять забыла подать квашеную капусту.

Мне было не до капусты: не хватало только, чтобы Дима узнал причину лояльности фермеров к аферистам. Тогда меня ждет позор и насильственное выселение из Заречья.

* * *

Встречу с покупателем Жуков устраивал в кафе «Багратион».

Выбор кафе был не случаен: покупатель оказался родом из Италии, грузинская кухня, хоть и отдаленно, должна была, по замыслу организатора, напомнить гостю родину, семью (если таковая имелась), дом. Расчет был на то, что итальянец, пребывающий в сентиментально-ностальгическом настроении, поставит подпись в договоре.

Обязанности разделили следующим образом: Француз едет в аэропорт за гостем, Жуков собирает нас с Веркой Рысаковой по адресам и везет в «Багратион».

Верка – главный финансист администрации района, она же зенитно-ракетный комплекс «Гюрза», привезла на встречу план земельного участка площадью двадцать га, снимок участка со спутника, план границ и еще какие-то бумаги, подтверждающие готовность администрации к открытому и искреннему диалогу.

По моему мнению, итальянец, взглянув на документы, должен сделать стойку и задать только один вопрос – спросить номер счета, на который он побежит переводить деньги.

После этого мы с Веркой сможем осуществить каждая свою мечту: она – развестись с Палычем, а я – найти Короля, родить и уехать на какие-нибудь острова, где среднегодовая температура воздуха колеблется около двадцати четырех градусов по Цельсию.

Не забыли мы с Веркой и земляков.

Население Заречья в результате наших усилий изменит образ жизни: часть будет обслуживать гостиницы, гольф-клубы, станет ухаживать за газонами и лунками, подносить клюшки и мячи игрокам, а в остальное время курить бамбук.

Другая часть – получать удовольствие от работы на ферме, построенной по голландскому проекту, ходить в белых халатах по коровнику, вдыхать запахи озонаторов и освежителей воздуха вместо навоза, а после работы тоже курить бамбук.

Но я ошиблась: Стефано сделал стойку не от документов и снимков с космоса, а от Верки.

Когда Максим Петрович привез гостя, мы с Жуковым как раз цапались (он не разделял нашего с Веркой стремления осчастливить земляков), навстречу гостю Василисой Прекрасной по далась Рысачиха.

Гость получил совместимую с жизнью черепно-мозговую травму, от которой так и не смог отойти до конца ужина.

Кстати сказать, Стефано оказался несимпатичным, болтливым, небрежно одетым господином около сорока.

Пока Верка окучивала Стефано, Жуков напивался, а Француз строил мне глазки и склонял к близости:

– Поедем к тебе после ужина?

– Н-н-ет, не смогу.

– Почему?

– У меня встреча.

– Позвонишь, скажешь, что у тебя изменились планы.

– Не могу.

Максим Петрович сник:

– У тебя свидание?

– К сожалению, действительно встреча.

– Тогда в чем дело?

В самом деле, в чем?

Поля колосились, стада тучнели, работа у меня была – объективных причин для отказа от близости с Французом не просто не было – отказ был противопоказан! И тем не менее я отказала Французу! Выходит, я добралась до середины плана по обольщению – выбрала Короля?

– Дело в том, что вечером я встречаюсь со следователем прокуратуры, – призналась я. Это было трудное признание – в этот момент я честно ответила себе на вопрос: кто же Король?

Француз подавился и долго кашлял.

– Откуда у тебя такие знакомые? – сморкаясь в салфетку, спросил Максим Петрович.

– Ваше дело вел. Вот, подружились. Хорошим человеком оказался.

– Так он что, в доле? – наконец-то ревнивые нотки прозвучали в голосе Француза.

С невесть откуда взявшимся мстительным удовольствием я ответила:

– А ты как думаешь?

На следующий день мы смотрели угодья, возили плохо соображающего, хмельного Стефано по полям до ряби в глазах. Верка, вешалка, была в короткой юбке, в обтягивающем топе, из которого выпирала грудь шестого размера, и на шпильках.

Пейзаж был до того однообразным, а Верка до того призывно-сексуальна (сверкала острыми коленками и довела бедного Стефано до спермотоксикоза), что макаронник спекся и сказал «Баста».

В аэропорту итальянский гость заверил Рысакову, что поля подходят для гольфа (хотя фактически это были сельские леса), что он холост и что обязательно вернется. Шварценеггер…

Третье письмо скорее озадачивало, чем пугало.

«Надень завтра синий топ – он так идет к твоим глазам и так мало прикрывает», – просил К. М.

Теперь я согласна была с мнением Тихомирова: это писал маньяк. Как можно голубой топ назвать синим?

Послание было написано раствором крахмала. Пришлось повозиться, пока я это выяснила. Буквы проступили после того, как я подержала листок над парами йода.

Неосмотрительная просьба маньяка подтолкнула меня к действиям. Прочитав послание, я решилась на партизанскую вылазку.

Вылазке предшествовал усиленный мозговой штурм: кто мог видеть меня в саду в голубом топе?

Участок выходит на пустырь, к тому же дед по материнской линии поставил в конце участка высоченный забор. В заборе имелась калитка, которой пользовались еще в те времена, когда выгоняли гусей на луг (символично, что этой самой калиткой воспользовался Француз).

Но не это главное. Главное – за яблонями и кустами смородины и малины, окружавшими участок, рассмотреть что-нибудь было нереально, если только не забраться на каланчу (водонапорная башня возвышалась в начале улицы) или на чердак. Кому это могло понадобиться?

Жорки нет, соседи, живущие напротив, – одуванчики-пенсионеры, и представить, как старик, держась за радикулит, втайне от старухи, кряхтя, лезет на чердак с биноклем, а потом пишет симпатическими чернилами любовные записки, я не могла, хоть убейте.

И я опять шла по кругу: Жорки нет…

Степан, как и Жуков, появился на горизонте после того, как я получила первое письмо, и все-таки…

Я поняла, что действовать надо методом исключения. Жорку я исключила. То же самое надо сделать со Степаном – исключить из числа подозреваемых.

В последнее время в расписании соседа появилась система: уезжал на работу вместе с Тихоном, отсутствовал «сутки через двое», иногда «сутки через трое». «Может, действительно эмчеэсовец», – понаблюдав за графиком Степана, подумала я и стала ждать очередного дежурства соседа.

Ждать долго не пришлось.

Мы с Тихомировым только отужинали, когда по соседству завелись «жигули», двор заволокло выхлопными газами, стукнули ворота и, удаляясь, затарахтел двигатель «девятки».

Уши мои поневоле ловили каждый шорох в наступившей тишине. А что, если Степан на этот раз оставил Тихона дома?

– Ты чего такая напряженная?

Из всех неудобств, которые создавал следователь, первым была потерянная свобода действий. Я все время чувствовала себя под колпаком.

– Немного болит поясница, – не придумала я ничего лучше.

– Ложись, я сам уберу, – проявил сострадание Тихомиров.

– Спасибо.

– Давай я тебе массаж сделаю, – благодушествовал Дмитрий.

Отличная мысль, но такая несвоевременная! Повторить опыт с массажем в данный момент я бы не рискнула, тем более в нижнем отделе позвоночника.

– О! Это лишнее!

– Если что-то понадобится, не стесняйся, зови.

– Да, конечно.

Я действительно ушла к себе и легла, прислушиваясь к шуму воды на кухне, к звяканью посуды и шагам Тихомирова. Вот Дмитрий принял душ, вот зашелестел документами.

Наконец, скрипнула кровать, и все стихло.

Я не спешила – выждала разумное время на случай, если Дмитрий еще не спит или если Степан вернется, и на разные другие непредвиденные случаи.

Примерно через два часа я захлопнула книжку, прихватила фонарик и выскользнула из дома.

Почти бесшумно (с десяток сломанных веток на ближайших деревьях не в счет) приставила стремянку к забору, поднялась на пять ступенек, обняла трубу, на которую опиралось ограждение, и спрыгнула во двор Степана.

О том, чтобы проникнуть в дом через дверь, я даже не помышляла. Окна – вот что занимало мое внимание.

Обойдя дом, я проверила рамы, в надежде, что хотя бы одна окажется открытой, и не ошиблась – окно в спальню было легкомысленно распахнуто.

Поборов легкий приступ паники, я влезла на завалинку, подтянулась и юркнула в окно.

Ничего не произошло: мне в глаза не ударил луч прожектора, люди в масках не скрутили меня и не надели наручники. Я ждала гласа Божьего или, на худой конец, злобного рычания Тихона, но никому не было дела до Витольды Петуховой, забравшейся в чужой дом.

Это меня вдохновило, и я включила фонарик.

Если бы в мой дом нагрянули посторонние, вряд ли они застали бы такой марафет: кровать застелена, все в образцовом порядке, вещи нигде не валяются, пол чистый. «Степан, однако, зануда с комплексами. Аккуратист», – осветив комнату, неприятно удивилась я.

Цель моего вторжения представлялась мне предельно ясной: найти в доме улики, изобличающие автора анонимных писем.

Изобличить автора могли лимон, таблетки хлорида кобальта, ватные палочки (возможно, именно их обмакивает в раствор К. М. и использует в качестве ручки) и крахмал.

Согласна, не такой эксклюзивный набор инструментов. В каждом доме могут обнаружиться лимон и ватные палочки и даже крахмал. Что касается хлорида кобальта… Степан не держит крупного рогатого скота, а если быть до конца честной, то и мелкого тоже не держит (Тихон не в счет).

В каждом ли доме присутствует крахмал? Только не у одинокого мужчины. Зачем, например, Степану картофельная мука? Варить кисели? Крахмалить белье? Вот уж вряд ли…

Размышляя подобным образом, я обследовала кухонные полки и шкафы.

Тонкий луч фонаря осветил нехитрые запасы: крупа пшенная, пакет овсянки, гречка в банке, горох, сахар, лапша быстрого приготовления, спагетти в пакетах, чай. Содержимое одного из пакетов рассыпалось – непорядок, дорогой Степан Михайлович, непорядок…

Степан не использовал крахмал в хозяйстве – это было очевидно.

На всякий случай проверила все еще раз – с тем же результатом.

Холодильник оказался самым скучным местом в доме – его полки поражали хирургической чистотой и аскетически убогим выбором продуктов.

Яйца, пиво, колбаса – и все. По всей видимости, Степан сидел на какой-то авторской диете.

В последний момент я решила заглянуть в ванную. Здесь можно было, не опасаясь случайных глаз, включить свет.

Полка под зеркалом могла конкурировать с холодильником – никакой воли воображению: пластиковый стаканчик со щеткой и помазком, два сплющенных тюбика с кремом и… ватные палочки…

Глаза не отпускали, держали в фокусе пакет с обоймой готовых к употреблению, ощетинившихся средств гигиены. Ну и что?

Взгляд заскользил дальше: пачка порошка и гель для удаления ржавчины на самодельной полке, застеленной клеенкой. Шампунь от блох и щетка с шерстью Тихона. Что ж вы так, Степан Михайлович? Щетку-то надо чистить!

Вылазка не внесла никакой ясности и душевного покоя тоже не принесла.

Я вернулась в спальню, забралась на подоконник и… попала прямо в объятия следователя Тихомирова.

– Рассказывай, – Тихомиров был по-отечески строг, – иначе я тебя привлеку.

– Куда привлечешь?

– К ответственности по статье 139, незаконное проникновение.

– Проникновение?

– Да! Слышала о таком?

Я сочла за лучшее промолчать: слова «привлеку» и «проникновение» вызывали у меня другие ассоциации. Какие все-таки эротоманы эти преступники! Или те, кто пишет законы? Хм.

– Дим, я же ничего не украла.

– Это не важно. Ты влезла в чужой дом. Зачем?

– Просто.

– У тебя тайные пороки?

– Да! – ухватилась я за подсказку. – Это со мной давно уже. С детства. Думаешь, почему со мной родня знаться не хочет? У меня же в Заречье двадцать шесть родственников – все Петуховы! Вот поэтому – потому что я по ночам проникаю. В чужое жилище… Первый раз я это сделала – ну, проникла то есть, когда мне было шесть лет. Бабушка думала, что это лунатизм, испугалась, меня показали врачу. Врач не нашел никаких отклонений, прописал витамины и режим. Витамины я любила, а режим просто ненавидела. Меня заставляли спать днем. Ненавижу спать днем. А тебя не заставляли? Это очень травмирует ребенка – насилие. Я притворялась, что сплю, а на самом деле просто лежала. Бабушка контролировала меня, замечала дрожание ресниц, брала детскую кисточку для рисования, макала ее в воду и проводила по моим глазам со словами «Заклеим Вите глазки». И я от испуга засыпала. Представляешь? А ночью мне, естественно, не спалось, и я придумывала, чем заняться. И опять проникала в это самое… в чье-нибудь жилище. Сначала меня ловили, а потом я стала хитрей и успевала вернуться в постель прежде, чем обнаруживали мое отсутствие.

Преданно, до идиотизма, глядя в глаза следователю, я несла эту чушь и диву давалась! Во-первых, сама по себе невротическая тяга к вранью была для меня новостью. Во-вторых, остановиться я не могла, хотя плела чушь несусветную. Ой-ой-ой!

– Витюша, ты меня за лоха держишь? – Дима смотрел на меня с каким-то новым выражением в глазах – как на урода из Кунсткамеры.

– Ну что ты! Не-ет! Как ты мог подумать такое? – Я постаралась придать голосу максимум убедительности.

– Ну, слава богу. Тогда скажи, зачем ты влезла к соседу?

Как же мне надоел контроль Тихомирова! Или следователя Тихомирова? «А есть разница?» – спросила я себя.

– Дим, говорю же – это была экскурсия! Просто интересно ведь, как живут люди, какая мебель в доме, какой дизайн интерьера… Я подсмотрела одно очень неплохое пространственное решение…

– Витюша, – Тихомирову не занимать было терпения, – я не привлеку тебя к ответственности, не бойся сказать мне правду.

Добрый следователь? Знаем, знаем мы эти игры!

– Поклянись!

– Клянусь.

– Честно?

– Честное прокурорское.

– Плохая клятва.

– Согласен. Тогда так. – Открытая ладонь левой руки Дмитрия повернулась ко мне, приветствуя, правая легла на сердце (спартанец, царь Леонид!). – Клянусь.

От прилива военно-патриотических чувств (или от стыда перед следователем?) у меня слезы навернулись на глаза. Сила Тихомирова в том, что он настоящий мачо. Я тяжело вздохнула и раскололась:

– Я подумала, что эти письма мог писать Степан.

– Тогда давай еще раз проверим его дом, – с обезоруживающей прямотой предложил Дима.

На Майскую, 13 прибыли двое молодых людей с аппаратурой и принялись деловито устанавливать камеру наружного наблюдения, в которую попадала калитка с почтовым ящиком.

Надо сказать, повторный рейд в тыл предполагаемого противника ничего не дал. Тихомиров сам произвел несанкционированный обыск в доме Степана, но ничего, проливающего свет на таинственные письма, не обнаружил.

– Это что? – забеспокоилась я, глядя на снующих молодых людей в униформе, шнуры и хорошенькие маленькие держатели.

– Я обратился в охранную фирму, – объяснил Тихомиров очевидное, – камера будет передавать информацию на мой телефон.

Из объяснений следователя я поняла одно: с этого момента Тихомиров будет держать под тотальным контролем мою частную жизнь. Если быть точной – полное отсутствие частной жизни.

Камера слежения нарушала мои права. Следователь и так обложил меня со всех сторон: живет у меня, звонит каждый час с работы, проверяет, где я. Следит по ночам, как выяснилось. Теперь еще и камера?

– Зачем?

– Надо понаблюдать, – напустил туману Тихомиров, – узнаем, кто бросает конверты в ящик, и снимем наблюдение.

– И так никакой личной жизни, а теперь пустыня вокруг меня образуется, – пожаловалась я неизвестно кому, – ты бы еще в спальню камеру установил!

– Витюша, – сказал, как погладил, Дмитрий, – придется какое-то время потерпеть.

– Долго?

– Этого я сказать не могу – я же не знаю, что маньяк задумал, когда он напишет и опустит в ящик следующее послание. – Тихомиров был ласков, как психиатр.

– А если письмо не он доставит?

– Ну, кто бы это ни был, он выведет нас на автора.

– Не уверена, – вредничала я, – как ты его поймаешь, если человек изменит внешность?

– Никуда он от нас не денется. – Следователь заражал своей уверенностью.

Поимка маньяка, как я и предполагала, затягивалась.

Тихомиров приезжал каждый вечер, как домой, приносил продукты, иногда – если приезжал раньше меня – готовил ужин. Братские узы крепли изо дня в день.

Дашка изводила меня вопросами:

– Ты решишься или нет, наконец?

– На что?

– Не понимаешь? – глумилась Дарья.

– Нет.

– Попей витамины для мозга.

– Что тебе не нравится?

– Тихомиров.

– То нравится, то не нравится, – ворчала я, – тебя не поймешь.

– Это тебя не поймешь. Тебе нужен ребенок?

– Нужен!

– Тогда накорми его квашеной капустой, наконец!

– Кого? Ребенка?

– Ненавижу, когда ты прикидываешься тупей, чем есть! – взорвалась Дашка. – Накорми квашеной капустой Тихомирова. Сегодня же!

– И что?

– Если он после этого не придет к тебе ночью – тогда точно импотент, к бабке не ходи!

– Будь он импотент, вряд ли у него была бы женщина, – возразила я, но Дарье, как обычно, удалось вселить в меня сомнение.

– Нимфетка какая-нибудь, – с ненавистью процедила Дашка.

– Тем более.

– А почему он у тебя ночует?

– Выполняет долг.

– А с нимфеткой долг не надо выполнять? – Дарья ставила вопрос ребром.

Что взять с замужней женщины?

– Не знаю, может, у них тоже дружба, как со мной.

– Черт знает что! Такой мужик! Такие данные, и вот тебе, пожалуйста, – сокрушалась Дашка, – неужели весь в ботву ушел? Если ты не прояснишь ситуацию, я сама это сделаю.

– А я возьму и Егору настучу.

– Господи, что ты понимаешь в семейной жизни? Егору она настучит! – Дашка пренебрежительно фыркнула. – Может, Вахрушева это возбудит.

– Извращенцы, – возмутилась я.

– Вот и поторопись, пока я не совратила твоего Тихомирова.

Беседы на семейную тему были до зевоты однообразными, но я разозлилась на себя: выбрала Короля и застряла на третьем пункте своего плана – на соблазнении! А ведь как все казалось просто!

Перед ужином достала банку с афродизиаком, выложила горкой в тарелку и подала с молодой картошкой.

Физиономия у Тихомирова несколько вытянулась.

– Квашеная капуста?

– Да, не знаю, вдруг захотелось, – промямлила я, чувствуя, что краснею. Чертова Дашка! Чертовы ящерицы! Выставляю себя полной дурой только потому, что не такая везучая, как они!

– Я люблю капусту! – поощрил меня Тихомиров, однако в его взгляде мелькнуло беспокойство. – У тебя все в порядке?

– Конечно! А что у меня может быть не в порядке?

– Ну, женщин обычно тянет на кислое и соленое только в определенные периоды жизни, – прозрачно намекнул Тихомиров, пристально всматриваясь в меня.

Кровь бросилась в лицо.

– Глупости…

– Почему же глупости? Обычное дело. Так что?

– Придумаешь тоже. Ко мне это не имеет отношения.

– Почему? Ты же женщина…

– Странно, что ты это заметил.

– Судя по письмам, не только я.

– О господи, – вздохнула я, – даже у маньяка не хватает смелости приблизиться ко мне!

– А тебе хочется, чтобы он приблизился?

– Какая разница, чего хочется мне!

– А тебе не хочется детей? – неожиданно спросил Тихомиров и как-то странно посмотрел на меня.

В организме возникло постыдное томление, ответила я не сразу:

– Не понимаю, ты о чем?

– Тебе детей не хочется? – членораздельно повторил вопрос Тихомиров, продолжая сканировать меня взглядом.

– Почему ты спрашиваешь? – прислушиваясь к звону в ушах, спросила я. Тихомиров опять доведет меня до обморока – обморочный тип!

– Ну, твоя подруга как-то сказала, что ты хочешь ребенка.

Я не знала, куда деться от глаз Дмитрия.

Если бы я была ящерицей, Дашка с Зойкой позвали бы Татьяну и еще какую-нибудь подругу, все вместе набросились бы на меня с кулаками, моя яйцеклетка от страха начала бы делиться – дело сделано! Никаких тебе унизительных расспросов, объяснений, никаких измен, расставаний и встреч.

– Нет у меня подруги, – сухо ответила я.

Чертова Дашка!

– Витюша, извини, это не мое дело. Я не хотел тебя обидеть.

Я наконец посмотрела на Диму – он с преувеличенным вниманием разглядывал капусту. Почувствовав мой взгляд, поднял глаза – я быстро, как вор, пойманный на месте преступления, уставилась в тарелку.

«Неужели он никогда не решится? Неужели Дашка права, надо брать инициативу в свои руки? Это неправильно! Женщина выбирает, а мужчина домогается. А если она домогается – то выбирает уже он! Или я что-то путаю? Женщина в любом случае выбирает, а мужчина в любом случае домогается? Ну вот, я выбрала Тихомирова, а он меня не домогается. Дальше что?»

В эту минуту мне открылась страшная истина: в решающий момент я забыла все рекомендации по соблазнению и вела себя как закомплексованная жертва коллективного бессознательного, усвоившая на уровне подкорки, что «все мужики сво…». Низкий поклон тебе, Степан Переверзев…

– Я очень хочу ребенка, – чуть слышно проговорила я, – но у меня нет мужчины, от которого я… в общем, мне не от кого родить.

«Идиотка! Какой мужчина возбудится от такого признания? Все только испортила», – обреченно думала я, ковыряя вилкой в тарелке.

Тишину нарушил писк мобильного телефона – звонили Тихомирову.

– Да? Понял, еду.

Дима быстро, не тратя слов на объяснения, покинул кухню.

Заурчал двигатель «форда», хлопнули створки ворот…

Боже, ну почему я не ящерица?

В лабораторию ввалилась делегация:

– Витольда Юрьевна, мы хотим сменить управляющего.

– Почему?

Я отложила жиромер и с недоумением оглядела доярок.

Решительные лица не предвещали ничего хорошего. Бунт?

– Как почему? Это из-за Палыча мы чуть не пошли по миру!

– Но ведь не пошли! – попыталась я образумить взбунтовавшихся баб.

Гена Рысак и так ходил как в воду опущенный, держался только благодаря работе. Если его сместить с должности, он сопьется, Верка его турнет из дома. Человек погибнет, и это будет на совести коллектива.

– Это потому, что ты подружилась со следаком! – услышала я в ответ.

– Вовсе не поэтому.

– Поэтому, не скромничай! Ты у нас девка толковая, серьезная, ответственная. Сообразила написать заявления грамотные, поэтому все хорошо закончилось.

– Допустим, и что? – не сдавалась я, боясь попасть в ловушку.

– Вот мы и хотим, чтобы управляющей стала ты.

– А кто будет вместо меня?

– Ты!

– Не пойдет. Каждый должен заниматься своим делом. У Палыча опыт, а у меня что? Думаете, это просто – руководить хозяйством? Думаете, Палыч уйдет и наступит у нас Голландия?

– Витольда Юрьевна, коллектив просит, – пискнула Клавдя.

– Девочки, у меня есть идея. Нашему Палычу нужна помощь. Давайте пригласим антикризисного менеджера. Он научит Рысака управлять по-новому.

– Дорого, наверное, – высказался появившийся Миша Загорулько, – и небезопасно. Эти умники так и норовят что-нибудь захватить.

– У Витольды есть свой следователь прокуратуры – чего бояться? – хихикнула Клавдя.

– Значит, нужно искать менеджера по сельскому хозяйству. В Интернете надо посмотреть. Миш, давай ты за это возьмешься?

– Хорошо, посмотрю, – откликнулся ветврач.

Бунт был подавлен без крови и жертв.

Все-таки чертовски приятно уметь кем-то манипулировать!

Тихомиров вел себя так, будто разговора по душам не было. Тупой служака!

Хотелось отказать ему от дома.

Как правило, по утрам мы со следователем не виделись: к тому времени, когда Дмитрий просыпался, я уже выдавала справку о качестве молока.

Возвращался Дима позже меня. Привозил продукты, ужинал со мной, после ужина работал с документами.

Лето катилось к середине, на смену пионам и незабудкам пришли сначала ирисы, потом ромашки и астильбы, в саду гудели пчелы и шмели, листья черной смородины скукожились от нашествия тли.

Я опрыскивала кусты и окидывала мысленным взором события последних месяцев.

После бури установился штиль: макаронник не возвращался, менеджера по сельскому хозяйству мы все еще не нашли, Короля я так и не соблазнила.

Даже мой тайный воздыхатель К. М. (маньяком назвать его язык не поворачивался), видимо, испытывал творческий кризис – очередное письмо задерживалось.

У меня все было как всегда, только намного хуже.

Шквал событий не коснулся моей личной жизни: как была я одинокой, немолодой девушкой без видов на материнство, так ею и осталась.

Единственная положительная новость – обнаружила на холодильнике пачку денег, перетянутых резинкой. Убрала деньги в шкаф, а вечером после ужина отдала их Тихомирову со словами:

– Дим, ты тут забыл…

– Я не забыл, – сообщил Тихомиров, – это я оставил на расходы.

– Какие расходы?

– Наши, общие. Ну, там на продукты, на порошки, не знаю, на овощи, на фрукты.

У меня закружилась голова. Это было похоже на прорыв в отношениях!

– Зачем?

– Я же у тебя фактически живу, если ты заметила.

– Главное, ты заметил!

– С тобой трудно.

– Со мной?

– Со мной тоже нелегко, – согласился Тихомиров.

Повисло привычное молчание. Сейчас Тихомиров сделает вид, что занят, я уткнусь в книжку, и все останется по-прежнему. Ну уж нет!

– Дим, а почему со мной трудно?

В ожидании ответа я сиротливо примостилась рядом с Тришем на диванчик.

Тихомиров с задумчивым видом уставился в пол. Минуты две он думал над ответом.

– Женщины обычно все выплескивают, не копят. А ты копишь, и я все жду, что тебя взорвет изнутри.

– Знаешь, мужчины тоже не все такие молчуны.

– Например, Переверзев или Жуков. Это твой идеал мужчины? – Зеленые глаза смотрели прямо в душу.

– А твой идеал женщины? Та, которая у тебя живет, – идеал?

«Кажется, мы ссоримся», – догадалась я, хотя голоса ни Дима, ни я не повысили.

– Живет у меня? – Тихомиров выглядел удивленным.

– А разве нет?

– Наверное, ты имеешь в виду мою квартирную хозяйку.

– Как ты сказал? Квартирная хозяйка?

– Ну да. Я здесь в командировке. Снимаю жилье.

Снова повисло молчание, теперь – напряженное.

– Дима, – заметила я, – все-таки странно. Ты живешь у меня уже месяц, и только сейчас я случайно узнаю, что ты в командировке.

– Да, так бывает, нас отправляют в командировки в порядке укрепления кадрами.

– У меня ты живешь тоже в порядке укрепления?

– Витюша, – Тихомиров примирительно протянул мне ладонь, – у тебя я нахожусь не по службе.

– А по дружбе, – кивнула я.

Я смотрела на ладонь Тихомирова с аккуратно остриженными ногтями и задавала себе вопрос: чего я жду от жизни? Есть Дама, есть Король. Все идет по плану! Надо сделать следующий шаг. Подойти к Тихомирову, положить голову на богатырскую грудь и… и воспользоваться мужской слабостью… Сейчас, завтра и еще несколько раз. Ну что опять не так?

Все не так!

Гипноз протянутой ладони исчез, я поднялась и направилась в комнату.

«Расставанье – маленькая смерть», – пела Жанна Агузарова в одном шлягере. Не хочу умирать второй раз.

– Дим! – вспомнила я и притормозила, чувствуя боль в груди. – Когда твоя командировка заканчивается?

– Через полгода. А что?

– Да так, интересно просто.

Заснуть я не могла. Все воевала с подушкой, взбадривала ее, разглаживала, лупила кулаком – ничего не помогало, подушка вызывала глухое раздражение.

И не только подушка. «Полгода, – все повторяла и повторяла я про себя, – всего полгода».

От этой мысли в душе поднимался протест.

Выбор Короля сделан, но этим выбором нельзя воспользоваться: нельзя безнаказанно переспать с человеком, который нравится, очень нравится. А все она, Дама.

Дама нарушила правила игры – влюбилась в Короля. Этого не должно было произойти! И если Дама решится на близость с Королем, игра сползет в трагедию, а это не предусмотрено правилами!

У Тихомирова закончится командировка, он уедет, сменит обстановку, окружение, женщину…

Тихомиров уедет, а Дама останется и будет вспоминать, как он ЭТО делает, что они могли бы сказать друг другу или сделать, но не сказали и не сделали, где побывать, куда съездить, но не съездили и не побывали, и так до бесконечности.

Дама – битая карта.

Может, есть какой-то щадящий, не унизительный выход?

В доме стояла музейная тишина, в которой изредка раздавалось мягкое цоканье когтей Триша по полу. Перс запрыгнул на постель, потерся мордой. Домашний эльф. Опять останемся одни на всю долгую зиму и на всю долгую-предолгую жизнь… Ох, почему я не ящерица?

Под окном проехала машина, осветив ночь фарами.

Я не выдержала войны с подушкой и своими мыслями, включила свет и взялась за роман.

Рэй не простил Фраческе обмана, они не разговаривали, и, казалось, не было ни малейшего шанса на примирение.

Нет, это невыносимо!

Внезапно на меня напала уверенность, что я все проспала и продолжаю спать!

Какая-то сила подняла меня с постели и выгнала из дома.

Тишина и спокойствие ночи оказались полной мистификацией: все двигалось и звучало. Стоя на крыльце, я слушала, как ночь перешептывается с деревьями и цветами, трещат сверчки, сонно возмущается воробьиха – воспитывает мужа-воробья. Или несмышленого птенца.

Я запрокинула голову и посмотрела на небо. Звезд было мало, и все какие-то незнакомые, но и они посылали друг дружке сигналы – перемигивались.

Постояв минут двадцать, я уже собиралась вернуться в дом, когда за калиткой раздались осторожные, приглушенные травой шаги, мелькнула тень.

Меня как ветром снесло с крыльца.

Рванув калитку, я охнула и приросла к месту.

Несколько секунд мы стояли столбом – я и темная фигура с пугающим черным провалом вместо лица.

Фонари не горели – в Заречье такое случается.

В обманчивом ночном свете я рассмотрела, что голову человека укрывает бейсболка, но не это испугало меня. Прошло еще несколько секунд, пока я сообразила, что нос и рот незнакомца скрывает бандана, повязанная как у скотоводов Техаса или у бедуинов в пыльную бурю.

Вопль застрял в горле. Поняв, что закричать не смогу, я вцепилась в ночного гостя и потянула во двор.

Тут случилось неожиданное: человек ловко стянул через голову джемпер, оставив вещь у меня в руках, вывернулся и растворился в ночи прежде, чем я поняла, что спугнула автора куртуазных сочинений.

Я так и влетела в спальню к следователю: в халате, за которым нужен был глаз да глаз, с чужим джемпером на вытянутых руках.

Меня сотрясала нервная дрожь.

– Дима!

Щелкнул ночник.

– Что?

Тихомиров, щурясь от света, сел в кровати.

Всклокоченные волосы делали его таким милым! Моим!

– Я почти поймала его! Вот!

Комок трикотажа жег руки, я швырнула джемпер на стул.

– Ты открыла калитку?

– Да! – мелко трясясь, подтвердила я. Только сейчас, оказавшись в спальне с Тихомировым, я поняла, что это было не самое рациональное решение в моей жизни.

– Ты с ума сошла?

– Само вышло! – Зубы выстукивали дробь, руки дрожали.

Чего я действительно не понимала – как можно сделать своей работой вот такие встречи с преступниками, маньяками и насильниками?

– Все, все, Витюша, успокойся, – прошептал Тихомиров и притянул меня к себе.

– Дима!

Я устроила нос в ямку между грудными мышцами и разревелась.

И пока я ревела, произошло что-то хорошее, фантастически, сказочно хорошее. Сначала я почувствовала ласковые Димкины ладони на своих вздрагивающих плечах, потом беспорядочные поцелуи на висках. Потом мой шелковый халат – продукт китайской легкой промышленности – повел себя в высшей степени разумно: съехал сначала с одного плеча, потом с другого. Потом безвольно соскользнул к ногам. «Русский с китайцем – братья навек», – пронеслось в голове.

«Блатья. Китайцы не могут произносить нашу букву «р», – последняя умная мысль махнула хвостом на периферии сознания, пока ноги переступали шелковый сугроб.

Я стояла под душем и с пристальным вниманием читала наклейки на бутылочках: шампунь для нормальных волос с экстрактом пшеницы, гель для душа с протеинами и минералами. Не могут же мне сниться такие подробности! Или могут?

Интересно, мужчина в спальне – это реальность или сон? Или реальный сон? А может, сонная реальность?

Значит, так: сейчас вернусь в спальню и проверю, на месте ли Дима. Если на месте, то это – реальность. Хотя в то же время – это сон. Вообще, надо признать, я плохо понимала, где реальность переходит в сон.

Как все произошло – как получилось, что мы стали целоваться?

В памяти, как слайд-шоу, замелькали кадры: ночь, незнакомец с банданой на лице, Димина спальня, мои слезы и чуткий к мужским ладоням халат… С этого места воспоминания были обрывочными: близкие горячие губы, фантастические касания и полет в астрал…

Все произошедшее можно было описать, используя названия романов: «Бурная ночь», «Жаркий поцелуй», «Скрытая ярость», «Медовые поцелуи», «Огненное прикосновение»… Только выстроить названия в хронологическом порядке. Медовые поцелуи сменялись жаркими поцелуями и мешались с огненными прикосновениями. В конечном счете получилась бурная ночь. Пожалуй, только скрытой ярости не было. Была бесконечная, безграничная нежность.

Я выключила воду, завернулась в полотенце и заглянула в зеркало.

Уши все еще пылали – неудивительно – от того, что они услышали, могли вообще отвалиться: Тихомиров-то никакой не молчун, оказывается. Скрытый темперамент вырвался наружу! Губы до сих пор горели, кожа и все внутри еще отзывалось болезненным томлением. А лицо! Никогда еще я не выглядела такой откровенной самкой!

Стараясь ступать беззвучно, как Триш, пробралась в спальню.

– Ты почему крадешься? – раздался в темноте голос Тихомирова.

– Хотела проверить.

– Что проверить?

– Ты есть? – Я по-идиотски хмыкнула.

– Странно. Пока тебя не было, я тоже спрашивал себя: «Ты есть?»

– Мистика.

– Ничего подобного – реальность. Иди ко мне.

Да здравствует квашеная капуста!

Слава Всевышнему, что я не ящерица!

Свитер был черный, крупной вязки. Размер 48–50. От вещи исходил запах костра.

Тихомиров сложил вещдок в пакет, проверил запись на камере слежения – она ничего не прояснила и не добавила к моему рассказу. Ночь хранила анонима как темную силу, родную душу.

Утро мы встретили с Тихомировым в обнимку.

– Отдам свитер криминалистам, через пару дней мы будем знать о хозяине все. Или почти все. Кстати, ты в курсе, что Жуков работал в молодости на кафедре химии в университете?

– Да, – мне показалось, я разучилась дышать, – конечно, он рассказывал. И что теперь?

– А ничего – под суд пойдет.

– Ты же говорил, что в письмах нет состава преступления?

– Не волнуйся, есть много способов упрятать человека за решетку.

– Давай ты за что-то одно посадишь Жукова. Или за аферу, или за письма, только я сомневаюсь, что это он писал мне.

– Конечно он!

– Что ты, это не в характере Жукова. Арсений бы не стал заморачиваться, царапать, как ты выразился, крахмалом или лимоном. Он вообще не романтик, если хочешь знать.

– Витюша, романтик – это хлюпик и слабак. Я уверен, что это Жуков вертелся возле дома ночью. Спрашивается, что он здесь делал? Если романтик, то понятно: мечтал увидеть тебя. Если не романтик, а настоящий мужик – ждет меня сейчас на позиции с эсвэдэшкой.

– С чем? – прислушалась к непонятному слову я.

– Со снайперской винтовкой Драгунова. – От слов Тихомирова дохнуло холодом.

Я покачнулась – будто заглянула в земной разлом:

– Ну и шутки у тебя.

– Я это к чему? К тому, что Жукова исключать нельзя.

Мы уже полчаса целовались, медленно, как в беззвучном танго, смещаясь к порогу.

– Опаздываю, – время от времени вспоминала я.

– Вот возьму и не отпущу тебя.

– Отпусти, гражданин начальник, – хохмила я, хотя на самом деле сердце сладко ныло от Диминых слов.

Дима сгреб меня в охапку:

– Я буду держать тебя, а ты – меня.

– А если я держать не буду? Сбежишь?

– Если не будешь меня держать, я подумаю, что не нужен тебе. У нас, у мужчин, куча комплексов.

– Бедные. А как же ваша хваленая уверенность?

– Мы в себе уверены, а не в вас.

– Ты уверен в себе? – рассчитывая услышать, что в ближайших Димкиных планах любить меня до конца жизни, спросила я.

– Я уверен в себе.

Мы опять поцеловались, и я наконец выскочила из дома «на крыльях любви» – так, кажется, называется это глупейшее состояние эйфории.

Всю дорогу на ферму я гордилась собой: итак, четвертый пункт плана наконец преодолен! Соблазнение Короля состоялось и прошло так естественно, что заподозрить меня в умысле даже следователь Тихомиров не сможет.

Остается: зачать ребенка и расстаться с Королем.

Последний, шестой пункт требует переосмысления. Подумаю об этом на досуге.

Интересно, попаду я в число женщин, которые беременеют с одного раза, или Тихомирову придется задержаться в моей жизни? А если придется, то насколько?

Верка Рысакова, одетая с провокационным шиком, встречала макаронника в аэропорту: брюки на бедрах, красный ремень со стразами, красные туфли на платформе, майка. В просвете между майкой и брюками – умеренная, вполне аппетитная жировая складка. Сладкий, цветочный парфюм и два кило косметики – оружие массового поражения, а не заместитель руководителя администрации по финансовым вопросам Вера Николаевна Рысакова!

«Вот почему Гена такой затюканный», – увидев чиновницу, поняла я.

Хотя, наверное, я судила предвзято, потому что у Стефано от взгляда на Верку в зобу сперло дыхание. Видимо, Рысакова напоминала Стефано родные пейзажи.

Верка провела блиц-планерку:

– Ужин в «Багратионе», – размахивала шашкой Рысакова, – в восемнадцать ноль-ноль. Не опаздывай. Будем брать клиента.

Все отдавало дешевым фарсом, я поверить не могла, что Стефано решится сесть с нами за стол переговоров, если этот стол будет находиться за пределами кафе «Багратион».

Однако после нескольких часов, проведенных наедине с Рысаковой, Стефано, видимо, окончательно спятил, потому что все пошло, как обещала Верка.

Уже на следующий день мы подали документы на регистрацию совместного предприятия с умопомрачительным названием «Стефановера».

Пошаговые действия разрабатывала Верка, она же объявляла Стефано суммы взяток и официальных платежей. Стефано прошел испытания с достоинством, которое я даже не предполагала в нем.

Сарказм мой улетучился, когда Верка вручила пухлый конверт.

– Это за что? – глупо спросила я.

– Тебе лучше не знать.

– И все-таки?

– Это разница между фактом и вымыслом.

– Ты взяла с партнера больше, чем нужно?

– Нет. Просто для своих одни тарифы, для чужих – другие. Стефано – чужой, но ему ведь не обязательно это знать, правда?

С Веркой не поспоришь – она владела тайными знаниями, как пифия из храма Аполлона или адепт высшей магии.

Тарифы на различные комбинации подписей с печатями и без, имена чиновников и агентов влияния, слабые места системы – все подчинялось Верке.

Одно правило оставалось неукоснительным: Рысакова каждый день вынуждала Стефано покупать «джентльменский набор» (икра красная, черная, бутылка коньяку, шампанское, конфеты), складывала все это в пакет и, оставив партнера томиться под дверью кабинета очередного чиновника, исчезала в кабинете вместе с пакетом.

Выходила с пустыми руками, отправляла Стефано в гостиницу, возвращалась в кабинет к чиновнику и забирала пакет.

– Как ты это делаешь? – Я до этого не сталкивалась с таким циничным надувательством.

– Витольда! Нельзя быть такой наивной! – смеялась Веерка. – Вошла к Михаилу Алексеевичу (Петру Петровичу, Ивану Ивановичу) и попросила разрешения оставить пакет, ну якобы чтоб не таскаться с ним по кабинетам. Потом зашла и забрала.

– О-о! – округляла я глаза и рот.

Ракетно-зенитный комплекс «Гюрза» оказался рядом с Веркой детской игрушкой.

Благодаря Верке и коррупционным технологиям дела наши двигались стремительно.

ОАО «Стефановера» открыло счет в банке, арендовало офис и наняло бухгалтера. Двадцать га пахотной земли, с клеймом «деградированные», легли уставным капиталом в ОАО. Оборудование для молочного завода пока тоже считалось уставным, но Верка заверила меня, что она «с полпинка выведет активы» и я стану единоличной владелицей своей мечты (Верка была не в курсе моей настоящей, Большой мечты).

– У тебя нет знакомых химиков? – Тихомиров потянулся, как зверь после сна – всем телом.

Хорошенькое начало дня.

– Есть, конечно, в санстанции, на водоканале – пожалуй, все. А почему ты спрашиваешь?

– Подозреваю, что наш маньяк – химик, – неохотно произнес Дмитрий Сергеевич и сладко зевнул.

– Подозреваешь?

– Конечно, Витюша, я же следователь. – Тихомиров обнял меня, покачал в объятиях.

Мне ни о чем не хотелось говорить и думать – Димины объятия были моей колыбелью, началом всего. Какая разница – кто пишет мне письма, почему и для чего! Примерно так я и высказалась:

– На водоканале и в санстанции работают женщины. Других химиков не знаю. Все равно ему когда-нибудь надоест писать, и он перестанет.

– А возможен другой вариант: ему станет этого мало, и он захочет большего.

– Чего – большего? – От близости Тихомирова голова кружилась и отказывалась ясно мыслить.

– От человека, который таким экзотическим способом объясняется с женщиной, можно ожидать всего. Он может перейти к действиям.

– Дим, ну к каким действиям? Не станет же он проникать, как ты выразился, в дом, хватать меня и насиловать?

– Не хочу тебя пугать, но не исключен и такой вариант развития событий. Я и так не всегда рядом, а на следующей неделе у меня командировка. Хоть бери и вези тебя с собой.

Димины руки занимались тем, что карается статьей 139 УК РФ, – проникновением.

– Я не против, – прошептала я, соображая все хуже. Поток желания утягивал меня на глубину, как река жертву.

– Обещай, что ты будешь осторожна, – услышала я.

– Не хочу быть осторожной, хочу быть безоглядной, – послушно следуя за желанием, ответила я.

Или хотела ответить, но не успела? Не помню…

Проснулась я оттого, что на кровати стало больше места. Не открывая глаз, протянула руку и убедилась, что место Тихомирова благополучно занял Триш.

Я приподнялась на локте и прислушалась – было тихо и темно, как в гробу. Такие безлунные ночи принадлежат богине ночной нечисти Гекате, вспомнила я.

Ругая себя за пессимизм, поднялась и направилась на поиски Тихомирова.

Туалет, ванная, кухня, мамина спальня, гостиная встречали меня безмолвием – Димы не было нигде.

На веранде Тихомирова тоже не оказалось, и я уже готова была позвать его, но почему-то испугалась.

Постояла на крыльце, напряженно вслушиваясь в ночные шорохи и небесные вздохи. Глаза понемногу привыкли к темноте, и я проскользнула в сад.

Меня вело какое-то шестое чувство.

Я старательно обходила гравийные дорожки, чтобы не выдать себя, ступала по газону. Добралась до забора и перестала дышать, когда услышала голос Тихомирова из окна спальни соседа:

– Мы с тобой обо всем договорились, по-моему.

– Как ты мне надоел, – прохрипел Степан, – житья от тебя нет. Что тебе от меня надо?

– Я глаз с тебя не спущу, запомни. Я буду везде. Я найду способ упрятать тебя подальше.

– Ты псих!

– Псих? А ты, значит, нормальный? – с усмешкой поинтересовался Тихомиров. Я без труда представила тяжелый взгляд зеленых глаз.

– Да в сравнении с тобой – я образец психического здоровья!

– Заткнись, совершенство. На твоем месте я бы поскорей отсюда смотался.

– Мне уже некуда бежать. Я уже прибежал, – устало произнес Степан, и у меня опять защемило сердце.

Что происходит, черт возьми?

Я попятилась от забора, беззвучно, по газону, припустила назад. Опередив Диму на пару минут, забилась под одеяло и услышала, как на веранде скрипнул пол под тяжестью Тихомирова.

– Дима, – жалобным голоском позвала я, – ты где?

– Здесь, Витюша, я пить вставал.

– Мне страшно без тебя, – продолжала я спектакль.

– Я уже ложусь.

Дима обнял меня.

– Ой, какой холодный, – притворно удивилась я, – где ты был?

– Просто постоял на крыльце. – Тихомиров был само терпение и кротость.

– Что-то случилось?

– Нет, все хорошо.

Димины губы коснулись виска, мелкими поцелуями накрыли глаза, спустились к губам.

– Дим, ты любишь меня? – Я вся звенела от напряжения.

– Витюша, девочка моя, только тебя и любил всегда. Всегда. Понимаешь? Всегда.

– Как это – всегда? – не поверила я. Сердце оборвалось.

Димины глаза блестели в темноте, как у Триша или… нет, как у дикого зверя.

– Всегда. Как только увидел. И никогда не переставал любить. – Шепот Тихомирова перешел в прерывистое, хриплое дыхание.

– А жена?

– Не думай об этом.

– Совсем?

– Совсем. Иди ко мне.

Губы Тихомирова продолжили путешествие, и я задохнулась от страха, горечи и любви.

* * *

– Представляешь, ужас? – захлебываясь, верещала Дарья в трубку так, что я отвела аппарат от уха. – Андрей подцепил в саду ветрянку!

– Ну и чего ты паникуешь? Все дети болеют ветрянкой.

– Много ты знаешь. – Дарья одним махом разрушила мои теоретические познания. – Ни я, ни Зойка, ни Егор не болели в детстве ветрянкой!

– Ну, вы стали редким исключением, – промямлила я.

– Уже нет.

– Не поняла?

– Уже все сидим в оспе. Все святое семейство! – торжественно завершила Дарья.

– Как? И Егор?

– И Егор. Весь в зеленке, с температурой под сорок. Тяжелей всех переносит. Ведь спрашивала двести раз: болел или нет? Уверял, что болел всеми детскими болезнями. Оказывается, только ветрянкой и не болел. Ходят к нам теперь участковый терапевт и детский врач.

– Даш, может, что-нибудь надо? – вяло поинтересовалась я, готовясь к тому, что придется совершить подвиг во имя дружбы.

– Конечно!

И Дашка продиктовала список продуктов и лекарств, которые закончились в их лазарете.

Отложив роман (после бурного примирения у Франчески с Рэем дело двигалось к свадьбе), я быстро собралась и покинула дом.

Проторчав на остановке минут десять, поняла, что во имя дружбы придется потратиться на частника, и стала голосовать. Через пару минут меня осчастливила светлая «девятка». Я склонилась к окну и узнала соседа – Степана.

– Ой, здравствуйте, – расстроилась я, но тут же передумала расстраиваться и вознамерилась воспользоваться случаем и узнать о таинственном соседе хоть немного больше того, что знаю. Я улыбнулась. – Отвезете?

– А вам куда?

Я невольно поежилась – нужна привычка, чтобы не вздрагивать от змеиного шипения, который заменяет Степану голос.

Все больше жалея, что это оказался именно Степан, назвала магазин недалеко от дома Вахрушевых. Сосед кивнул, и я неуклюже втиснулась в «девятку».

– Возьмите. – Я протянула Степану пятьдесят рублей.

– Не надо, – игнорируя полтинник, проворчал сосед.

Настаивать я не стала, спрятала деньги в кошелек и незаметно осмотрела салон.

В машине царил образцовый порядок (как дома), и мое мнение о соседе как о зануде окрепло. Но, несмотря на отполированную приборную панель, побывавшие в чистке чехлы и покачивающийся на зеркале озонатор в виде елки сюрреалистического лимонного цвета, в салоне стоял горьковатый запах замкнувшей проводки.

У меня к соседу было множество вопросов, но сосед не располагал к общению. Степан вез меня в полном молчании, не обменялся ни одной мыслью, даже погоду не обсудил для приличия, и вообще делал вид, что меня нет. Интервью отменялось.

На последнем перекрестке нас остановил гибэдэдэшник – чрезвычайно, исключительно редкое явление в Заречье, наверное, не хлебное место – Заречье, с точки зрения дорожной инспекции.

«Жигули» замерли у обочины.

Человек в форме козырнул и растерянно уставился на водителя.

«Ужасно, – с сочувствием подумала я о соседе, – такое лицо теперь во всех документах у него. Несчастный».

Степан потянулся к бардачку. Чужой запах, неуловимо присутствовавший в салоне машины, стал резче. Смесь табака, туалетной воды, свежего пота и оплавленных проводов.

Я вжалась в кресло, стараясь не мешать водителю, наблюдала, как Степан вынимает документы. Под ноги мне спланировала какая-то бумага.

– Выйдите, пожалуйста, из машины, – с профессиональной вежливостью предложил водителю младший лейтенант.

Степан с документами в руках выбрался из «жигулей», и мужчины отошли в сторону.

До магазина оставалось несколько минут езды – был смысл пройтись пешком и развеяться.

Выйти мешала бумажка под ногами. Я сложилась пополам и подцепила ее ногтем.

Дважды сложенный, стандартный машинописный лист смущал сходством с…

Не может быть!

Это было мое письмо… В смысле, письмо от анонима. Второе послание неизвестного отправителя. Желто-оранжевые прописные буквы.

«Ты сводишь меня с ума, – прочитала я, – я ненавижу всех мужчин, которые крутятся вокруг тебя…»

Все расплылось перед глазами – меня охватила паника.

Что это значит? Почему письмо находится в бардачке «жигулей» соседа? Откуда оно у него?

Мысли, одна нелепей другой, завихрились в голове. Ну, рационалистка, попытайся, дай этому мало-мальски логическое объяснение!

Единственное объяснение, которое напрашивалось: сосед проникал (тьфу, опять это слово) в мой дом и рылся в моих вещах. Зачем?!

Я с мистическим ужасом всматривалась в кривые строчки, бессознательно перечитывала текст. Никакой ошибки…

Машина качнулась под тяжестью Степана, а я по-прежнему барахталась в липкой паутине собственных вопросов.

– Откуда это у вас? – Трясущейся рукой я протянула монстру листок.

– Твой следак принес, – бросив беглый взгляд на бумагу, просипел Степан, – вопросы задавал, кем, где работаю, чем занимаюсь в свободное время. А письмо в машине оставил, вот оно и болтается у меня. Хотел вернуть, да никак что-то не встречу этого му… следака.

Тихомиров забыл вещдок? Показал чужому человеку это пошлое письмо?

Сунув листок в сумку, я немедленно подвергла самому придирчивому анализу слова соседа и пришла к выводу, что в них есть доля вероятности.

В конце концов, Тихомиров – только человек…

И все-таки. И все-таки все это было очень, очень странно!

Я находилась в такой глубокой задумчивости, что даже не поблагодарила Степана, когда он высадил меня у магазина.

Едва захлопнулась дверь машины и «жигули», выбросив в атмосферу сгусток сизого дыма, сорвались с места, я тут же изменила точку зрения. С чего бы это вдруг Тихомиров показывал Степану письма?

Доверчивость сменилась маниакальной подозрительностью. Каждое слово Степана мне теперь казалось насквозь фальшивым. Сосед меня примитивно надул. Зачем он соврал?

Или это Тихомиров врет?

Мама! Вокруг меня заговор…

С тупой болью в виске, как сомнамбула, я бродила по магазину, бросала какие-то продукты в корзину, начисто забыв о Дашкином списке.

* * *

– Тетя Витя!

На меня набросились одичавшие Вахрушевы, с декоративным изяществом, как чайные сервизы, расписанные бриллиантовой зеленью. Осколки древней цивилизации, потерявшейся в Андах. Особенно хорош был младшенький, Андрей, – видимо, Зойка руку приложила.

Вопли дикарей отрезвили меня.

– Привет! Даш, я, кажется, не все купила.

Вахрушевы растащили пакеты, обо мне на время забыли, и, предоставленная сама себе, я зашла в ванную, стараясь привести мысли в порядок, долго, с особой тщательностью мыла руки, будто хотела смыть сомнения.

Ох как все непросто. Степан. Кто он? Кто этот человек, поселившийся по соседству?

– Витька, ты что купила?

Дарья с зелеными ушами и зелеными точками на физиономии, смахивающая на упитанную, симпатичную кикимору, с недоумением рассматривала покупки.

Душистый перец, горчичный порошок, лимонная кислота, ванилин, пакетик желатина, молотая корица, имбирь.

– Давай посидим, винца выпьем, – примирительно предложила Дашка, перехватив мой взгляд – взгляд жертвенного ягненка.

– А тебе можно?

– Ой, – отмахнулась подруга, – мне все можно. Я озверела в изоляции, нас выпускать на волю можно только после обследования у психиатра.

Дашка еще что-то болтала, а я застыла, глядя на подругу. Психиатр?

Может, Степан – того…

А что – вполне возможно. Психика у человека нарушилась после горячей точки или техногенной катастрофы…

– Даш, я не останусь, мне нужно домой.

– Витька, прекрати, – завопила Дарья, – никуда тебя не отпущу. Ты мне хоть расскажи, что там, на воле, делается? Как Тихомиров?

– Тихомиров?

– Нет, ты точно сегодня не в себе. Тихомиров – это тот симпатичный здоровяк, который строит из себя секьюрити, – стебалась Дарья, увлекая меня на кухню, – а сам каждую ночь борется с соблазном изнасиловать тебя. Если уже не изнасиловал.

Я машинально подтвердила:

– Уже.

– Уже? Что ж ты молчишь?

Дашка закрыла кухонную дверь – еще один специалист по созданию доверительной атмосферы – и подтолкнула меня к стулу:

– Садись, я быстро.

Колбаса двух сортов, сыр, помидоры, огурцы, банка шпрот, зелень – Дашка выгребла все запасы и полезла в морозилку. Извлекла пакет пельменей, поставила воду на огонь и угнездилась наконец с ногами на диванчике.

– Я тебя слушаю, – сообщила подруга, но тут у нее зачесались уши.

Оказывается, когда при ветряной оспе чешутся уши, их следует протирать спиртовым раствором зелени бриллиантовой! Дарья при этом закатывала глаза и эротично постанывала от удовольствия.

– Все не как у людей. Высыпало бы на груди, как у Вахрушева, или на спине, как у Зойки, так нет, – жаловалась подруга, – все по ушам норовят проехаться.

Говорить о ночи с Тихомировым под Дашкины почесывания не хотелось – антураж был не тот.

Когда уши перестали зудеть, вода для пельменей вскипела, Дашка опять отвлеклась. Потом прибежали дети, подтянулся голодный Егор, и сеанс душевного стриптиза был сорван.

Особой потребности исповедоваться я не ощущала и уже надеялась, что мне удалось избежать разговора по душам, но Дашка не выпустила меня из своих когтистых лап.

Наспех покормив и выпроводив семейство из кухни, подруга с бесцеремонностью патологоанатома приступила к вскрытию:

– Он что, правда тебя изнасиловал?

– Нет, конечно, все было по обоюдному согласию.

– И как он тебе?

– В каком смысле?

– В смысле, в постели.

– Дашка!

– Витька!

– Дашка, а как у вас с Вахрушевым?

– Нечестно переводить стрелки! У нас с Вахрушевым никаких новостей с постельного фронта. Ну почему из тебя все приходится тянуть клещами? Тебе понравилось?

– Отстань, – попросила я.

– Не отстану, ты же меня знаешь.

Я знала.

– Мне понравилось, – созналась я.

– А ему?

Вопрос поставил меня в тупик. Действительно: понравилось Тихомирову предаваться со мной любви или не очень? Все же мужчины – инопланетные существа. Могут заниматься этим с кем угодно, даже с нелюбимой, даже с малознакомой женщиной. Или вообще – как вариант – с незнакомой.

Мы с Тихомировым все-таки были знакомы, и я надеялась на лучшее:

– Наверное.

– Ты не уверена?

– Как можно быть уверенной в чувствах мужчины?

На Дашку опять напал приступ зуда, она кинулась на поиски склянки с протиранием, склянку свистнул кто-то из болезных, поднялся шум, и я засобиралась.

– Разговор не окончен! Я приеду, как только смогу, – пригрозила подруга, – и ты мне все расскажешь. Все!

Я не удержалась и хихикнула: Дашка, не отдавая себе отчета, терлась ухом о встроенный шкаф.

Семечки, как я установила экспериментальным путем, являются отличным успокоительным средством. Рот и руки заняты, мысли и эмоции замедляют ход. Опять же – удовольствие (при условии, конечно, что семечки свежие, маслянистые, чуть поджаренные и подсоленные), и привыкания к полезным микроэлементам, содержащимся в семечках, не наступает. Еще семечки стимулируют умственную деятельность – утверждаю со всей ответственностью.

Еще один плюс – подсаживаясь на семечки, счастливо избегаешь других наркотиков.

В общем, я сидела в саду, грызла семечки, думала о соседе и следователе, в сотый, тысячный раз сопоставляла все факты. Вывод, к которому я пришла, был неутешительным: Тихомиров вернул письмо автору…

Я ныряла за воспоминаниями, как ловец жемчуга, на такую глубину, что рисковала не выплыть.

…Настроенный на примитивный секс Степка не представлял собой никакой тайны, а тихушник Тихомиров всегда был с двойным дном.

Может, сосед Степан – близкий знакомый Переверзева?

Штука в том, что друзей у Степки не было: этому донжуану были незнакомы моральные нормы, он тащил в постель подружек друзей, за что бывал не однажды бит.

Не было желающих соревноваться со Степаном в искусстве обольщения, не было ему равных.

Нахально-раскованная манера, сокрушительно-неотразимая внешность – девицы падали к его ногам, как переспелые плоды.

Степан Переверзев загубил много девичьих душ, исключение сделал только для дочери генерала.

По поводу этого брака ходили разные слухи, но основная версия была – расчет.

После женитьбы Степа на короткое время выпал из роли соблазнителя, потом все возобновилось. Несмотря на отдельную квартиру недалеко от «Сокола», Переверзев был частым гостем в общежитии. Ни одна вечеринка не обходилась без этого ловеласа. Мартовский Кот – иначе Степана за глаза не называли… Да и в глаза тоже… Боже! Кот Мартовский! «К. М.» – мой аноним-затейник…

Все оказалось до обидного просто.

– Это ты!

Степан обмяк и устало опустил плечи:

– Все-таки ты тормоз, Витька.

– Надо поговорить, – предложила я.

– Ты одна?

– Одна.

Я бы с радостью сделала вид, что ни о чем не догадалась, что для меня по-прежнему сосед – всего лишь малосимпатичный тип с поврежденными связками и шрамом вместо лица. Но у меня были вопросы к Степе.

«Что ищет он в краю далеком, что кинул он в краю родном?» – это было не простое бабье любопытство, это было болезненное желание понять, из-за кого я вычеркнула тринадцать лет жизни.

Степан перепрыгнул через ограждение, и теперь мы сидели в саду вместе.

В руках у Переверзева была баночка с пивом, а я продолжала грызть семечки.

– Почему ты выбрал Заречье? – прислушиваясь к гулким ударам сердца, спросила я.

– Как-то запало в голову название. А когда тебя увидел, понял – откуда знаю этот городок. Хотел уехать, а потом передумал. Ты все равно меня не узнала, опасаться было нечего.

– Помнишь Людку Масленникову?

– Помню, – не очень уверенно кивнул Степан.

– Она сказала, что ты погиб.

– А ты так не считаешь?

В душе у меня пышным цветом распускалась жалость к Переверзеву. Так и хотелось прижать страдальца к груди и защитить от всех напастей, жестокостей и несправедливостей.

– Так ты забрался в нашу глушь, потому что утратил былую красоту?

– И поэтому тоже. Но в основном потому, что утратил себя. На работу не устроиться – диплома лишили за халатность. Взрыв и пожар на заводе произошел по моей вине – это доказало следствие. Кстати, следствие вел Тихомиров. Мог посадить, да тесть отмазал. Правда, настоял на разводе. Жена, как только увидела меня в реанимации, собрала мои вещи. Мне из больницы идти фактически было некуда, но я жену не осуждаю.

Благородство было так же чуждо прежнему Степану, как жалость – садисту.

Перемены были очевидны.

– Скажи, а почему симпатические чернила?

– Что? И ты туда же? Да не писал я этих писем!

Сумерки легкой дымкой опустились на нас, размыли профиль Степана, а в модуляциях его сиплого голоса все ближе проступали знакомые интонации.

– Знаешь, что меня с толку сбило? – пропустив мимо ушей возражения Степана, продолжила я.

– Что?

– Профессиональная привычка все выстраивать в цепочку. Сначала пришло письмо, а потом я заметила, что в доме кто-то поселился.

– Еще раз повторяю: я не писал и не посылал тебе никаких писем. Сама подумай: каким идиотом надо быть, чтобы таким извращенным способом объясняться женщине в любви! Вместо того чтобы просто сказать «я тебя хочу», царапать на бумаге лимонным соком или крахмалом – полный бред!

Степка влил в горло остатки пива, метким броском послал банку в бак для мусора и вдруг резко схватил меня за локоть:

– Витька, а давай начнем все сначала!

От неожиданности я подпрыгнула.

– Фу! Напугал. Синяк оставишь, отпусти, – попросила я. В голосе не было уверенности. – Опять разыгрываешь?

До этой минуты Степан был спокоен, даже немного игрив, и я чувствовала себя в безопасности. Внезапно все изменилось. От игривости не осталось и следа, хватка стала мертвой, локоть под пальцами Степана онемел.

Внутри у меня нарастал вой сирены, как будто по неосторожности Переверзев задел вмонтированную в кожу тревожную кнопку.

– Хочешь – уедем куда-нибудь, хочешь – здесь останемся. Я готов для тебя на все! – яростно шептал Степан. – Жизнь обкатала меня, я стал другим, поверь!

Ослепительный и неповторимый миг. Катарсис!

Жизнь удалась!

Тринадцать лет я мечтала увидеть Переверзева у своих ног раскаявшимся, услышать вот это самое признание. Увидела и услышала…

– Перестань, – жалко попросила я, желая проснуться и обнаружить, что это ночной кошмар, – все давно прошло. Я тебе даже благодарна, честно.

Для убедительности погладила Степана по плечу – ничего не значащий жест сочувствия, но этот невинный жест точно сорвал резьбу.

Степан рухнул передо мной на колени, уткнулся головой в подол.

– Пожалей меня, Витя! – смогла разобрать я.

Градус моего напряжения полз вверх.

– Пожалей меня, Витя, – в отчаянии повторял Степан, – пожалей! Я думал, жалость унижает, но это все чепуха! Я согласен, чтобы ты жила со мной из жалости!

Крепкий затылок Переверзева, его плечи (размер 48–50) уже не внушали жалости. К своему стыду, я испытывала панический ужас: что, если Степа действительно тронулся умом?

Я совершенно не стремилась оказаться в объятиях Степана – не потому, что он так плохо выглядит, нет. Потому что тринадцать лет назад он меня «кодировал» и добровольного согласия на провокацию я не давала.

Даже реванш взять не хотелось, хотя сейчас, когда Степка такой жалкий, мне бы это удалось, скорее всего.

Попыталась освободиться – Степан только крепче стиснул мои колени.

Вечерние насыщенные тени загустели, расползлись и перетекли в ночные сумерки.

Вечер обещал быть…

Я в панике слушала тусклое шипение Переверзева – ни одной спасительной мысли не приходило.

– Не помешаю? – прогремел над головой голос Тихомирова.

Следователь появился из-за дома. Я не слышала стука калитки и шагов по гравию – не иначе, крался по лужайке, как по тропе войны.

– А мы тут по-соседски делимся секретами выращивания кресс-салата, – брякнула я.

– Я так и подумал. – Ручной любитель холодца и квашеной капусты Дмитрий Тихомиров раздувал ноздри и бил о землю копытом.

Я с оскорбленным видом поджала губы.

Степан нехотя разомкнул объятия, поднялся и стоял, отряхивая колени.

Я даже не успела ничего понять, как Тихомиров молниеносным ударом сбил Степку с ног.

Переверзев упал и не подавал признаков жизни.

– Дима, ты спятил? – прошептала я.

От потрясения и страха пропал голос и отказали ноги.

– Вставай, – Тихомиров встряхнул Степку, – поднимайся, любитель сладенького, иначе я тебя пришибу и закопаю прямо здесь, под яблонькой.

– Дима! – просипела я, почти как Степан.

– Иди домой. – Тихомиров сдернул меня со скамейки и подтолкнул к дому.

Я беспомощно оглянулась.

Степан открыл глаза и, как мне показалось, с интересом наблюдал за мной.

– Убери руки! – Под этим взглядом я обрела голос и бросилась к пострадавшему.

Степка морщился, потирая ушибленный локоть – задел о скамейку при падении.

– Ты решила остаться с ним? – ледяным тоном поинтересовался Тихомиров. Под враждебным взглядом Тихомирова я силилась поднять Степана, тянула его с земли, а Степка и не думал мне помогать.

– Дим, ему нужна помощь!

– Если ты сейчас же не отойдешь от него, между нами все кончено, – услышала я.

– Что ты несешь, Дима?! – Поддерживая Переверзева, я крутила головой, пытаясь поймать взгляд Тихомирова, но следователь упрямо не сводил глаз со своих туфель.

– Ты услышала меня? – Голос Дмитрия звенел металлом.

– Дим, ну зачем ты так? – выговорила я, прилагая героические усилия, чтобы не разреветься. Губы подергивались, глаза налились слезами, изображение расплылось.

– Ярославна горько плачет на стене в Путивле, – бросил Тихомиров, круто развернулся и покинул сад.

Калитка грохнула с такой силой, что окна на веранде едва не выбило ударной волной.

– Скатертью дорожка, – просипел Степан, хватая меня.

– Убери руки! – прорыдала я.

Переверзев, скалясь, вскочил, отступил к забору, перемахнул его и приземлился на своей территории – чистый кот. Мартовский.

Рысакова была великолепна: платье в стиле шестидесятых, с кокеткой под грудью шестого размера, прическа и макияж в стиле Брижит Бардо – во всем чувствовалась Веркина акулья хватка. У Стефано не было шансов. Мне показалось, макаронник начал это понимать – уж больно затравленным был его взгляд.

Официально Верка отбывала в Турин в командировку.

Жуков и Француз оставались руководить ОАО «Стефановера» на время отсутствия Рысаковой.

На будущих полях для гольфа кипела работа, шла раскорчевка, гудела техника.

– Мальчики, не ссорьтесь, – наставляла партнеров Рысакова, – вернусь – головы поотрываю, если накосячите.

– Брось, все будет о’кей, – заверил Жуков Верку.

– Смотрите у меня.

– А ты вернешься? – с подозрением глядя на Веркин багаж, спросила я.

– Не сомневайся.

Однако сомнения на Веркин счет были не только у меня.

У стойки регистрации объявился Геннадий Павлович.

Гена находился в состоянии аффекта. Пьяный до безобразия, Палыч нетвердой походкой направился к супруге, но, не дойдя пару шагов, споткнулся о собственную ногу и растянулся на мраморном полу терминала.

– Недоумок, – процедила Рысакова.

Из кармана Палыча выскользнул и поехал по мрамору складной нож. Вокруг террориста моментально образовалась пустота, в которой несчастная фигура Палыча ничего, кроме жалости, не вызывала. Палыч подтянул колени к животу и сунул ладошки под небритую щеку.

Стражи порядка, взявшиеся из ниоткуда, ловко защелкнули на Гене наручники (тренировались на трупах, должно быть), подобрали холодное оружие и утянули нашего управляющего из зоны регистрации под руки. Безжизненные ноги Палыча в сандалиях, надетых на застиранные носки, волочились по мраморным плиткам.

Стефано в оцепенении провожал взглядом фигуры в форме, пока те не исчезли из виду. Настроение было испорчено.

– Звоните, – предупредила на прощание Верка, – докладывайте обстановку. Я на связи, если что-то пойдет не так – плюну на все и сразу вернусь.

Стефано и Верка пошли на посадку, а я с Жуковым и Французом – в опорный пункт милиции, за Палычем.

* * *

Не успела Верка покинуть воздушное пространство России, как все пошло «не так».

Прокуратура в лице следователя Д.С. Тихомирова заинтересовалась совместным российско-итальянским предприятием, а конкретно – двадцатью га земли, стремительно выведенными из сельскохозяйственного оборота.

– Явился этот шакал, потребовал учредительные документы, договор продажи земли между муниципалитетом и ОАО, справку о состоянии счетов и печать. Сказал, будет проверять правомочность сделки. Тихий и ласковый, обнимает по-братски за плечи, а сам так и норовит ужалить. – На Арсении лица не было, когда он ворвался в лабораторию.

– Жуков, это же рейдерский наезд! Ты же мастер в таких делах! – вспомнила я.

– Так я и не дал ничего. Сказал, что руководство отсутствует, крутился как уж на сковородке, но ничего не дал этому твоему…

– Тихомирову? – Я внутренне подобралась.

– Ну да. Мстительным оказался, как Усама бен Ладен.

Без сомнений, Тихомиров мстил, только не за то дело, а за другое… или за оба дела сразу.

– Арсений, ты хочешь сказать, Тихомиров фанатик?

– А ты не видишь?

– Фанатик справедливости?

– Тихомиров – фанат Витольды Юрьевны Петуховой, а не справедливости!

Мы со следователем не виделись больше двух недель, с того момента, как он обозвал меня Ярославной.

И вот теперь Тихомиров взялся за ОАО «Стефановера».

Было это случайностью или Дмитрий Сергеевич копал под меня с того момента, когда коллектив отозвал иск к Жукову и Французу, – сложно сказать. Но факт оставался фактом: теперь надо было ехать к следователю и…

Ехать не хотелось.

Триш сидел на стуле, как культовое животное обернув вокруг лап хвост, не сводил с подруги зеленых, как у Тихомирова, глаз и совершенно непонятно на что-то надеялся – Дашка так полировала куриные позвонки, что после нее Тришу делать было нечего.

– Дашка, я не знаю, чего он хочет, – безостановочно повторяла я.

На самом деле этими словами я признавала собственное фиаско, полный, абсолютный крах девичьих надежд, грез и ожиданий – эти рудименты обнаружились на дне души и требовали незамедлительного и беспощадного искоренения.

– Угадай с трех раз.

Не знаю, зачем я жаловалась Дарье – она не в состоянии была относиться серьезно к моим проблемам, потому что все проблемы, в ее представлении, связаны с семьей, а раз у меня таковой не имеется, то и проблем не может быть.

– Тогда почему он ушел?

– Чего непонятного? Тихомиров решил, что у него, как пятнадцать лет назад, нет шансов.

– А спросить у меня он не мог?

– О чем спрашивать, если ты кидаешься за Степкой со слезами? «Ах, пустите меня, ах, ему, бедненькому, больно», – изобразила Дарья. – Кому не ясно: старая любовь не ржавеет и все такое…

– Тупица. Он – не ты, – поспешила я внести ясность, увидев, как выкатились Дашкины глаза.

Мы с Дарьей заседали уже два часа, у подруги истощился запас шпилек, критики и руководящих указаний в мой адрес, а мне легче не становилось.

Курица в горло не лезла. И не только курица.

Две недели я отказывалась от еды, на что у меня были объективные причины. К тому же у меня был классический повод для бессонницы – встреча с первой любовью и разрыв с последней.

С одной стороны, личная жизнь, не успев начаться, дала трещину, оставив меня все там же и все с теми же (Триш, приходящая Дашка, двадцать шесть бесполезных Петуховых, Палыч etc.). С другой стороны, бизнес грозит накрыться медным тазом, а вместе с ним и все мои надежды на молочный завод! Ну а с третьей…

– А Степан домогается тебя?

Я каждый день ждала, что Степан пойдет в лобовую атаку. Что атака будет лобовой, я не сомневалась. Степка даже с порченым фасадом оставался донжуаном и умудрялся соблазнять баб (пример соседки Татьяны, которая навещала его, тому подтверждение).

– Домогается.

– А ты?

– Оказываю сопротивление.

– Крепость ты наша, – без тени сочувствия припечатала подруга, – а по ком сердце ноет?

– По себе. Достали все. Никого видеть не хочу.

– А придется.

Вахрушева, как обычно, проявляла чудеса взаимовыручки и взаимопонимания.

Я подавила вздох:

– А я вот возьму и Верку вызвоню. Пусть возвращается, встречается с Тихомировым и решает проблему.

– А, собственно, чего ты уперлась? – Вахрушева осоловелым взглядом обвела тарелки и откинулась на спинку стула. – Не понимаю, что, так трудно позвонить, встретиться и узнать, чего он хочет?

Дашка не очень-то разбиралась в большинстве вещей, а уж сытая и подавно.

– Не трудно догадаться, – проворчала я, – допустим, он хочет аннулировать сделку по продаже земли. Подведет кучу статей под это, и получится, что мы все преступники и от него зависит судьба каждого из нас. Власть портит людей.

– Ну, тебе-то ничего не грозит, кроме замужества, – намекнула Дарья.

– Думаешь, мне от этого легче? А наше дело?

– Подожди, ты ведь можешь ему предложить долю, – сразила осведомленностью Дашка, – менты сейчас это практикуют: наезжают и просят в качестве отступного долю.

– Ничего он не получит.

– Что так?

Подруга опять взялась за куриную шейку, а я была уже близка к истерике от отвращения: к себе, курице, Тихомирову и в целом к жизни.

– Дело принципа. Следователь прокуратуры вымогает у бизнеса – да это ни в какие ворота! Мне за него уже стыдно. Так что я с ним об этом даже говорить не стану.

– Ну и дура.

Дашкины слова оказались последней каплей.

– Да, дура! – Слезы затопили глаза, горло и нос.

Я уткнулась в салфетку и издала паровозный гудок.

– Гос-споди, – всполошилась Вахрушева. Ей (да и мне тоже) еще не доводилось наблюдать меня в таком состоянии. – Вить, попей водички.

Дашка сунула мне чашку с водой. Увидев чашку, я завыла еще горше: Тихомиров всегда отпаивал меня водой в трудные минуты жизни!

– Почему я не ящерица?

– Прекрати! – выкрикнула обалдевшая Дашка. – А то я скорую вызову!

Не могу сказать, что на меня больше подействовало – Дашкин визг или угроза вызвать скорую, но я пришла в себя.

– Даш, – призналась я, – я так не рыдала даже из-за Переверзева.

– Ясен пень: климакс все ближе, надежды все призрачнее, – охотно растолковала подруга, – да не переживай ты так, уж кто-кто, а монстр никуда от тебя не денется… если что…

Еще в юности я узнала, что такое морская болезнь, и сказала себе: «Витольда, морской транспорт, как и речной, и воздушный, – это для тебя табу».

И свято чтила зарок, потому что намертво запомнила состояние хаоса в организме и еще потому, что никто не требовал от меня нарушать данное слово.

Мы с Тихомировым не виделись больше двух недель.

За это время я почти ничего не ела, плохо спала, часто плакала, подурнела и похудела и чувствовала себя как на палубе круизного корабля. Меня все время покачивало и подташнивало.

Окружающие нервировали меня тем, что они есть.

По всем признакам, я выполнила пятый, предпоследний пункт плана…

Если учесть, что мы с Тихомировым расстались, то шестой пункт я тоже выполнила и вообще с заданием справилась.

Вот почему, когда Верка с Арсением, как два лягушонка в коробчонке, с шумом подкатили к воротам, проследовали в дом и потребовали моего личного вмешательства в дела, мне захотелось выставить их за порог, закрыть калитку, двери, окна, задернуть шторы, отключить телефон, налить полную ванну воды и утопиться, лишь бы только не встречаться с Тихомировым.

– Витольда, у меня ничего не получается, – жестикуляция выдавала Веркино близкое знакомство с Италией и итальянцами, – когда не получается у профессионала – нужен герой. Он (имелся в виду Тихомиров) не идет на контакт! Если за дело возьмешься ты, он никуда не денется. Так что быть тебе героем.

– Предлагаешь взять штурмом кабинет?

Верка посмотрела на меня, как на Палыча, когда он мешком свалился к ее ногам в аэропорту.

– С ума сошла? Встреча должна быть приватной! – В зрачках Рысаковой мелькнула проницательность. – Ты чё, болеешь?

– Ага. Отравление продуктами распада любви.

– Сильная любовь, видно, была.

– Да. Последняя.

– И не мечтай! Я тоже думала, что Генка – это последняя моя победа.

– Не все такие везучие.

– Витольда, – проникновенно заговорил Жуков, – ты влюбилась не в того человека. Я предупреждал тебя, между прочим.

– Что ты сказал? – нахмурилась я.

– Я предупреждал тебя, чтобы ты не влюбилась в этого урода. – Жуков кивнул в сторону соседнего участка.

Ну как же, как же: «Женщины – существа странные, чем больше жалости вызывает мужик, тем верней его шансы», – философствовал когда-то за бокалом испанского вина специалист по слияниям и поглощениям.

– Арсений, не говори глупостей, – скривилась я, однако задумалась. Ведь не исключено, что Тихомиров думает так же, как Арсений!

– Ладно, – свернула Верка лирическое отступление, – звони следователю.

Рысакова сунула мне телефон, я покорно набрала Димин рабочий номер, от души надеясь, что не застану его в кабинете.

Мне повезло – рабочий телефон не отозвался. По мобильному Тихомиров тоже не ответил.

– Так, – резюмировала Рысакова, – прячется. Ладно, мы его достанем, где бы он ни был.

Рысакова принялась обзванивать влиятельных людей Заречья и через двадцать минут точно знала местонахождение Тихомирова:

– Витя, следак сидит дома и пьет.

– Пьет?

Тихомиров больше ста граммов водки по воскресеньям не принимал.

– У мужиков это случается, – просветила Верка, – собирайся, подруга, поедешь к Тихомирову домой.

– Исключено. – Свидание с Королем после расставания – такого пункта в моем прейскуранте не было.

– Придется, – отрубила Рысачиха.

Я цеплялась за любую возможность отвертеться:

– О чем говорить с пьяным?

– Сообразишь. – Верка порылась в сумке, выложила на стол косметические наборы сказочной красоты. – Румяна наложи, а то ты какая-то бледненькая.

Верка мне льстила.

Синяки под глазами, ввалившиеся щеки, обиженный рот и морщинка между бровями – никаким румянам было не под силу скрыть автографы судьбы, но я с восторгом девочки-подростка открывала одну коробочку за другой и удовлетворяла зуд визажиста.

Когда процесс был завершен, из зеркальной рамы на меня смотрела стареющая кокотка. Тьфу.

Если я вызову у Тихомирова отвращение – это вряд ли пойдет на пользу делу.

Может, смыть макияж, явиться к следователю бледной спирохетой и бить на жалость?

Пусть Дмитрий Сергеевич из жалости позволит людям разбогатеть…

– Отлично! – заявила Верка, увидев мою боевую маскировку. – А что у нас с оперением?

– А что с оперением?

– Есть у тебя приличное что-нибудь, провокационное, чтобы даже покойник соблазнился?

– Не поняла. Я что, еще и соблазнить должна Тихомирова?

Рысакова решила прояснить ситуацию:

– Надеюсь, ты понимаешь, что наше будущее зависит от тебя?

– Понимаю, – вздохнула я и открыла шкаф, стараясь при этом, чтобы Верке не попалось на глаза уличающее меня в пустых надеждах черное вечернее платье с открытыми плечами. Синему чулку вроде меня не пристало иметь в гардеробе подобные вещи.

Но у Верки глаз был зоркий, как у биатлонистки.

– Так-так-так, что это у нас такое?

Рысакова недрогнувшей рукой выдернула из кучи тряпья именно это платье.

– А, это не подойдет, – как можно равнодушнее проронила я.

– Отчего же, как раз отличный вариант, – не согласилась Верка, – примерь-ка.

Внезапно мне стало интересно. Действительно, что выйдет из этого визита Дамы?

«О, ваш приход – как пожарище, – споет Дима, – дымно, и трудно дышать… Ну, заходите, пожалуйста. Что ж на пороге стоять?» А потом узнает, что я, собственно, и не к нему вовсе, не к Тихомирову, а к следователю Тихомирову, да еще по такому интимному поводу – взятку предложить. Тфу, пропади все пропадом!

Но я уже стояла перед зеркалом, облаченная в платье, Верка уже щебетала что-то об исконной русской красоте и истинных русских красавицах, а Жуков издал протяжный свист, за что чуть не получил подзатыльник от Рысаковой.

– Деньги не высвистывай, – напустилась она на Арсения, – а то из твоей доли вычту.

Верка нажала на кнопку звонка и, высоко поднимая полусогнутые ноги, как цапля, стараясь не цокать каблуками, быстренько спустилась на один марш.

Оставшись один на один с дверью Тихомирова, я чувствовала себя полной, стопроцентной дурой девкой, выставленной на Ярославское шоссе за долги бойфренда. А все ради молочного завода…

За дверью было шумно: многоголосный мужской гомон прерывал чей-то гундосый басок, затягивающий «Эй, мороз, мороз…».

«Окуджава здесь не катит», – поняла я.

Верка на цыпочках поднялась обратно на площадку, вдавила кнопку и не отпускала, пока не услышала тяжелую поступь хозяина.

Тихомиров открыл дверь, упер локоть в наличник и пристроил голову к локтю. Голова не слушалась и съезжала с опоры, отнимая последние силы хозяина.

Дима, как конь, встряхнул головой и признался себе:

– Надо завязывать.

– Здравствуй, Дима, – попыталась я установить связь с объектом.

Дима пристроил голову на локоть и уставил на меня мутный глаз (один, потому что другой зарылся в рукав).

– Вы ко мне?

– К тебе. Можно войти?

– Кнешо.

Тихомиров кивнул, отступил на шаг и прижал туловище к стене.

Осторожно, стараясь не уронить туловище, я пробралась мимо и остановилась напротив кухни, в которой висел вязкий запах перегара. Желудок скрутило, и я замерла, прислушиваясь к организму.

Дима оторвался от стены и, постепенно ускоряясь, добрался до кухни.

– Парни, тут дама, – заплетающимся языком доложил он обществу.

За круглым столом сидели двое. По тарелкам с какой-то невнятной едой, остаткам блюд и, главное, по количеству порожних бутылок в углу кухни было понятно, что сидят мужики давно – дня два.

Движения у парней были вялыми и неточными.

Тошнота, с которой я весь день удачно боролась, подкатила к горлу. Зажав рот ладонью, я кинулась на поиски туалета, с первой попытки отыскала заведение и согнулась над унитазом.

– Пропади все пропадом, – откашливаясь, пробормотала я и, пошатываясь, проскользнула из туалета в ванную.

– Вот она была и нету, – перекрикивая друг друга, заорали мужики, – эй, ты где?

– Здесь я, здесь, – выйдя из ванной, успокоила я компанию.

– Ты кто? – продолжили приставать мужчины.

– Я – ваша совесть, – оповестила я гостей Тихомирова, – и я говорю вам: встали и быстро пошли отсюда!

– Э-э, так ты больная совесть России, что ли? – заподозрил один из собутыльников – некогда интеллигентный мужчина с размытыми алкоголем чертами лица.

– Встали, встали, – подталкивала я умника, – погостили, и хватит.

Интеллектуал был, ко всему прочему, патлат и худ, как диссидент или актер экспериментального молодежного театра.

– Ты прости, если что, – захныкал второй – крепкий мужик с серьгой в ухе и якорем на предплечье, – я гад, я мерзавец, я подонок, но не предатель.

Тихомиров не мог прийти на помощь собутыльникам – устроив наконец голову на локоть, он спал, сидя за столом.

Я уступила желанию, набрала в банку от огурцов воды и плеснула в рожу одному и второму.

– Эй, ты чё? – задохнулся возмущенный репрессиями интеллигент.

– Пошли вон отсюда!

– Леха, а чё, бутылку ей оставим? – затосковал молодой человек с серьгой и якорем. Откуда только у Тихомирова такие знакомые?

– Пусть подавится, – выдал патлатый.

– Не, я несогласный.

– Забирайте водку, – разрешила я с барского плеча, – и все, что хотите, берите.

Молодой человек не заставил повторять дважды, шустро смахнул со стола бутылку, и друзья потянулись к выходу.

Я осталась дежурить у тела Тихомирова, смиряя себя тем, что возвращаю долг медбрату.

Сидеть без дела было скучно, я сняла платье, облачилась в Димкину рубашку и занялась уборкой.

Выбросила бутылки, сгребла в мусорное ведро остатки еды, вымыла посуду и принялась за полы.

Дмитрий Сергеевич только что-то промычал во сне, когда я переставляла его ноги (килограммов по двадцать каждая).

Вымыв кухню, оглядела затоптанный пол в комнате и решила продолжить уборку.

Совмещенный санузел тоже выглядел запущенным, и я переместилась с тряпкой в заведение.

Под ванной обнаружились залежи пустых бутылок – пыльных, оплетенных ороговевшей паутиной. Наследие предыдущего жильца или результат коллективного труда?

Я отыскала пакеты, быстро сложила тару.

А это что такое?

Под ванной пылился ветеран – пакет с розовыми таблетками. «Хлорид кобальта», – гласила стыдливая, полустертая надпись.

Вот так находка… «…колени, грудь, бедра», – поплыли зеленые буквы перед глазами.

К моменту, когда Тихомиров ожил, я уже привела мысли в порядок, приняла душ, переоделась в свое вечернее платье и устроилась перед телевизором с чашкой крепкого, сладкого чая. По телику шел детектив по Агате Кристи.

Почти не вникая в суть детективной истории, я следила за кошачьими манерами Эркюля Пуаро и его хищными усами и силилась понять, зачем Дима устанавливал камеру наружного наблюдения у моей калитки, если сам же писал письма? И тот ночной пришелец точно не мог быть Димкой.

Версия, не успев родиться, приказала долго жить.

– Привет. – Тихомиров в крайнем удивлении уставился на меня.

Красные, воспаленные глаза, помятая физиономия – воплощение женских грез, а не мужчина. Не говоря о дыхании…

– Привет.

– Как ты здесь оказалась?

– Волею случая.

– Что это на тебе? – заметил мой провокационный наряд бравый следователь.

– Лыжный костюм.

– А ты… давно тут?

Я взглянула на часы на стене:

– Через пятнадцать минут будет пять часов, как я здесь. Между прочим, познакомилась с твоими друзьями – мелочные людишки, не хотели покидать застолье. Пришлось дать навынос им бутылку водки и кое-что из продуктов.

Тихомиров конфузливо кашлянул, потупился и разглядел идеально чистые полы:

– Ты убрала здесь, что ли?

– Ничего подобного, это твои гости сделали широкий жест, – криво усмехнулась я, – не смогла отговорить. Хотели еще шторы постирать, но я не дала.

Пора было уносить ноги, пока меня не понесло. Я щелкнула пультом и поднялась:

– Спасибо за чай. Мне пора.

– Постой, – Дима старался дышать через раз, но получалось не очень, – а ты зачем приходила?

– Общественность обратилась с просьбой. Не могла же я отказать общественности. Да и за тебя стало страшно – я ведь твоя должница.

– А кроме шуток?

– Дим, какие шутки, если у тебя запой? Посмотри в зеркало!

Я сознательно преувеличивала последствия загула – трехдневная попойка почти не отразилась на Димкиной физиономии, если бы не мое нынешнее состояние, я бы и на запах перегара не обратила внимания.

– Слушай, не уходи, я сейчас приведу себя в порядок, и поговорим.

– О чем?

– О нас.

Предложение было заманчивым, но мне требовалось время на осмысление и анализ фактов. Хлорид кобальта в квартире Тихомирова – это факт, с которым не поспоришь.

– Мне пора, я и так загостилась. Скоро на работу, а я в таком виде…

Стараясь не вдыхать пары спирта, я протиснулась мимо Тихомирова в прихожую.

– Ты стала еще красивей, – догнал меня ласковый голос, от которого похолодело в животе и ноги перестали сгибаться в коленях.

– То ли еще будет, – пообещала я, намереваясь шмыгнуть за дверь.

– Стой!

Горячая ладонь сжала локоть, в затылок ткнулись жесткие губы. Спиртные пары забили ноздри, в горле булькнул чай, я зажала рот ладонью, но было поздно…

– Фу. – Я втянула голову в плечи.

За спиной стояло трагическое молчание, я с покаянным видом оглянулась:

– Прости.

– Это ты из-за меня так? – выпустил мой локоть Димка.

– В каком-то смысле… – вынуждена была признать я.

– Я противен тебе?

– Дим, я это… ну, в общем…

– Ну, говори как есть, – жестко потребовал Тихомиров.

– Задержка у меня, – проблеяла я и юркнула в ванную за тряпкой.

– Задержка чего?

– Умственного развития, – крикнула я из ванной и постояла, ожидая хоть какой-то реакции на сообщение – Тихомиров молчал.

Я вышла, убрала за собой и снова улизнула в ванную, так и не дождавшись какой-либо реакции.

Высунулась из ванной – Дмитрий с опрокинутым лицом все так же стоял под дверью.

– Ты не знаешь, что это? – протянула я ему пакет с таблетками пресловутого хлорида кобальта.

– А что это? – Мозг Тихомирова не подавал признаков жизни.

– Чур, я первая спросила.

– Где ты это взяла?

– Под ванной, когда разгребла завалы.

Дима взял пакет, хмурясь, разобрал плохо пропечатанную надпись и уставился на меня непроницаемыми глазами:

– Что за ерунда? – Если это была игра, то игра талантливая.

– Это то, что использовал аноним, когда писал мне первое письмо.

– Подожди, – Дима погрузил пятерню в вихры, – я тут случайно разговорился с хозяйкой.

– Ты – разговорился? Ну-ну.

– Да, вчера. Мы с ребятами сидели, а она пришла показания счетчика снимать, так вот мы разговорились…

– Оказывается, ты болтливым становишься только в двух случаях: в состоянии крайне тяжелого похмелья и в постели, – разозлилась я больше на себя, чем на Димку. С какой-то стати я ревновала следователя к квартирной хозяйке!

Тихомиров мягко отстранил меня от двери в ванную:

– Эту квартиру снимал твой Переверзев, пока дом не купил. Не уходи, я умоюсь и отвезу тебя на работу, – увидев мое лицо, добавил Дима.

– Так что ты хочешь, чтобы я сделал?

Вечером Тихомиров привез мне букет роз, торт и три золотистых ананаса.

Я расценила это как акт капитуляции и перестала терзаться.

– Ты должен забыть про «Стефановера». – По-моему, моей наглости могла позавидовать даже Верка Рысакова.

Дмитрий уписывал третий кусок торта и настроен был благодушно.

– А почему я должен о ней забыть?

– Потому что, во-первых, меня попросили об этом друзья, а во-вторых, в этом предприятии есть моя доля.

– Кто бы сомневался! Хорошо, – подозрительно легко согласился следователь, – но при одном условии.

– Условии?

– А как ты думала?

– Я думала, без всяких условий, – промямлила я, сразу растеряв всю наглость.

– Условие вполне выполнимое, – обнадежил Тихомиров, – я забуду о «Стефановера» в обмен на штамп в паспорте.

– Тебе нужна прописка?

– Нет, мне нужен штамп о семейном положении.

– Это что, к прокурорским предъявляют новые квалификационные требования?

– Ага. Пообещали должность, если женюсь.

Тихомиров потянул меня со стула, пересадил к себе на колени и зарылся в мои волосы.

– Ты всегда так приятно пахнешь, – пробормотал Дима.

– Ну да, – неуверенно кивнула я.

– Ты так двигаешься, у тебя такая красивая легкая походка, ты такая пластичная, – продолжал бормотать Дима.

– Ну еще бы, – с удивлением подтвердила я.

– Ты такая загадочная, – перечислял Тихомиров.

– Точно, – поддакнула я.

– У тебя необыкновенный, завораживающий голос. – Тихомирова как прорвало.

– Что есть, то есть.

– Когда ты рядом, я перестаю соображать. Не могу поверить, что ты со мной. Я, наверное, не заслуживаю такой женщины.

– Не поняла, – испугалась я, – так ты отказываешься на мне жениться?

– А ты пойдешь за меня?

– Если ты согласен, то я тоже согласна. А если ты не согласен, то я тоже не согласна.

– Витюшка, – хрюкнул Тихомиров.

– Димка, – попросила я, – не плачь, а то я тоже реветь начну.

– Матрешкам плакать нельзя.

– Каким еще матрешкам?

– Ты теперь матрешка – два в одном.

Эпилог

Снова была весна – третья весна моего замужества. Мы с Тихомировым растили дочь и ждали второго ребенка.

В общем-то ничем не выдающееся, обычное межсезонье, с птицами, ошалевшими котами и грязью, было бы самой счастливой порой моей жизни, если бы не четвертое письмо…

«Ты стала еще красивее, желаннее и недоступнее. Если бы ты знала, как я скучаю по тебе», – письмо-жалоба, письмо-вопль.

Несмотря на обжигающие строки, послание холодным ветром пронеслось по душе, оставив за собой неясную тревогу, от которой невозможно было отмахнуться.

Я охраняла семью любовью, строила замки из кубиков с дочерью, пришивала пуговицы на белые рубашки прокурора Тихомирова и боялась: вдруг моей любви не хватит, чтобы уберечь все это?

Дашка изредка прорывала блокаду, сюсюкала с крестницей – нашей двухлетней Янкой, раздувала ноздри в сторону Дмитрия Сергеевича.

– Деспот, – ворчала подруга, – как ты его терпишь?

– Господи, ну что ты несешь? – удивлялась я. – Он любит нас. Янку обожает и меня…

Дашка мои возражения сметала ураганом, и была по-своему права.

Тихомиров хозяйничал всюду: в доме, во дворе, в спальне, на кухне. Моя жизнь – это был один сплошной Тихомиров. Только на молочном заводе я чувствовала себя собой, но Дима и туда пытался проникнуть, оправдываясь соображениями безопасности.

Вместе с тревогой письмо вызвало к жизни немыслимое, ни в какие рамки не влезающее подозрение. Подозрение строилось на фактах. Факты были таковы: нашей соседкой снова была ветхозаветная одинокая старушка – Степан Переверзев под давлением Тихомирова (в подробности я посвящена не была) продал дом и уехал.

Жуков и Француз по техническим причинам – опять не обошлось без Тихомирова – вышли из состава учредителей и покинули процветающее ОАО «Стефановера».

Возникал один, но исключительный вопрос – кто из них?! Кто автор?!

К счастью или к несчастью, времени, чтобы сконцентрироваться на мучительных мыслях, у меня не было.

Между тем конверт имел надо мной неограниченную, почти магическую власть – он неуловимо изменил мою жизнь.

После получения письма Дима стал отвозить меня на работу в своей служебной машине (с работы меня забирал водитель Димы).

В другое время я бы возразила, но теперь такая мера выглядела вполне естественной: Дмитрий всей душой стремился меня защитить от анонима, опекал, как три года назад, я не возражала, мне даже нравилось чувствовать себя опекаемой. Письмо нас еще больше связало, мы чувствовали эту связь, даже когда молчали. Словом, как-то получалось, что я все больше и больше попадала в зависимость от Димы.

Правда, сегодня мне показалось, что Тихомиров преувеличивает опасность и злоупотребляет властью надо мной.

Утром Дмитрий доставил меня в кабинет, помог снять плащ и предупредил:

– Если устанешь, как вчера, я тебя определю на сохранение, будешь лежать как фрукт в холодильнике.

Я не успела ничего соврать, чтобы усыпить бдительность Тихомирова, – в кабинет заглянула секретарь Лидочка:

– Витольда Юрьевна, к вам по объявлению.

– Потом, Лида, потом. – Я сделала страшные глаза, но Лидочка не поняла знаков, которые я ей посылала.

– Так мы же давали объявления о вакансии водителя. – Моя помощница, видимо, объяснила мою мимику гормональной забывчивостью.

– А-а! Ладно, приглашай.

Лидочка исчезла за дверью.

– Какой еще водитель? – напустился на меня Тихомиров. – Я не потерплю никаких уродов рядом с тобой.

– А что ты сделаешь, если какой-нибудь урод все-таки появится?

Димка был неоригинален:

– Посажу его.

– А как же цивилизованные формы решения проблем – круглый стол, переговоры, дипломатия? – дразнила я мужа.

– Я повторять не буду, – мрачно предупредил Тихомиров.

– Дим, у тебя служба, ты не всегда можешь возить меня, вот я и дала объявление, – оправдывалась я.

Дима пошел на уступку, что само по себе вызывало подозрение:

– Хорошо, я сам выберу тебе водителя.

Дверь открылась, впуская какого-то хмыря.

Хмырь показался знакомым, я всмотрелась в сморщенную физиономию и фыркнула. Это был Петр Петухов – брат отца, мой дядя.

– Здравствуй, Витольда Юрьевна, – дядя мял в руке потрепанного вида кепку и прижимал ее к груди, – я в газете прочитал, что тебе нужен водитель, а у меня сорок лет безаварийного стажа. Да ты, наверное, помнишь?

В этом все Петуховы – думать о себе как о самом приятном подарке в жизни других. Я не помнила, но огорчать родственника не стала.

– Дядя Петя, – проворковала я, – оставь документы у секретаря, если твоя кандидатура подойдет, тебе позвонят.

– Понял, – помрачнел дядя Петя и с видом оскорбленного достоинства сдал назад, в приемную. Наверное, уже воображал себя за рулем моего джипа.

– Нет, – заявил Димка, как только дверь за дядей Петей закрылась, – ни в коем случае. Я не могу ему доверить свою жену. У него же возраст, реакция ни к черту.

– Витольда Юрьевна. – Лидочка снова стояла на пороге.

– Да?

– Там еще двое.

– Давай их сюда, – махнула я.

– Обоих?

– Нет, по одному.

Лидочка шмыгнула за дверь, в кабинете возник парень.

Я вздохнула: это был сын дяди Пети, мой двоюродный брат Костя – мелкий, вертлявый, острый, как ерш, и задиристый, как непуганый щенок.

– Витольда, привет. – Высокий, резкий голос братца заставил меня скривиться. – Слушай, давай ты без всяких конкурсов своим дашь работу, а? Ну чё мы, не сговоримся, что ли? Не, ну правда? Это ж нормально, когда свои все в кучу собираются.

– Это мой двоюродный брат Константин, – объяснила я Тихомирову.

– Константин, – Тихомиров поднялся со стула и с высоты своего двухметрового роста посмотрел на плюгавого Петухова, – здесь имеет значение не родство, а профессионализм. Понял, о чем я?

– А это кто? – Константин повернул ко мне покрасневшую от злости физиономию.

– Это мой муж, – объяснила я, – прокурор области. Водителя для меня выбирает.

– Так это ж здорово, – быстро сориентировался Костик, – договоримся, брат!

Тихомиров пошел пятнами от предложения родственника.

– Константин, оставь документы секретарю, по результатам собеседования тебе позвонят, – вмешалась я.

– Много их у тебя? – заволновался Димка, когда второй Петухов покинул кабинет.

– Двадцать шесть. Я тебе говорила, – увидев, как побледнел следователь, зачастила я, – ты, наверное, забыл. Это родня по отцу, у них большая семья, почти все – сыновья.

– Неужели все пришли?

– Не знаю, – пожала я плечами, – выгляни, спроси.

Тихомиров покрутил головой, поправил галстук, вздохнул и пропел:

– Don’t worry, beeeee happy.

После чего с отчаянной решимостью вышел в приемную, а я осталась ждать, за кем останется победа – за двадцатишестиголовым драконом по фамилии Петуховы или за царевичем Тихомировым.

Я успела просмотреть и подписать годовой отчет, выпить кефир, а Димы все не было.

Вернулся он через час, сердитый и взлохмаченный.

– Что, – попыталась угадать я, – разогнал?

– Разогнал, как же! Они проникли на завод, захватили все места. Оккупанты. Ты хоть видела списочный состав?

– Нет, – хмыкнула я, – не видела, это кадровичка, Людмила, постаралась. Теперь не отделаешься от них – липучие, как банные листы.

– Ничего, на всех статью можно найти, – успокоил меня Тихомиров, – надоедят – только скажи.

– А других способов нет?

– Может, и есть, только я других не знаю.

Вечером я долго не могла заснуть.

Во-первых, потому что в итоге Тихомиров зарубил всех кандидатов на место водителя – девятерых Петуховых и троих чужаков.

Во-вторых, от голода.

Врачиха (вредная тетка со склонностью к гипердиагностике) держала меня в черном теле. На каждый прием я таскала за собой Тихомирова и предъявляла как наглядное пособие.

– У нас наследственность, – подхалимски намекала я, но мои намеки пропадали втуне, врачиха устраивала некрасивую сцену, орала, что я набрала веса больше нормы.

Я крутилась в кровати (Тихомиров еще не ложился) и не могла избавиться от навязчивой, почти параноидальной мысли, что в холодильнике мерзнет курица под чесночным соусом, пропадает от одиночества свиной рулет и скучают остатки салата оливье… Меня преследовали образы и виденья разнообразной вкусной еды…

– Пропади все пропадом, творога поем, – сдалась я и пошлепала на кухню.

Тихомиров что-то писал. При моем появлении странно дернулся и спрятал за спину какую-то бумагу.

На мгновение я лишилась дара речи: на деревянной столешнице перекатывался разрезанный лимон и скромно лежали две ватные палочки. От неожиданности я поперхнулась и закашлялась.

Тихомиров быстро налил и протянул мне чашку с водой.

– А почему не хлорид кобальта? – сделав несколько глотков, прохрипела я.

– А ну его, возни много, – растерянно улыбнулся Тихомиров и прижался ко мне лицом, – люблю тебя.

Content

Анна Яковлева
Жених для ящерицы

Эпилог